Ралф Иззард

По следам снежного человека

(Сокр. пер. с англ. В. И. Ровинского)

Сергей Обручев

От редакции

За последние годы в связи с оживлением интереса к Гималаям за рубежом опубликовано много работ об этой горной стране. Большая часть вышедших книг посвящена описанию восхождений на Эверест (Джомолунгму) и другие восьмитысячники, и лишь в немногих затрагиваются вопросы физической географии Непала и этнографии населяющих его народов.

Из изданий, содержащих большой материал о Гималаях, значительный интерес представляет книга Иззарда, в которой, кроме основной проблемы, много внимания уделено описанию природы Гималаев и местного населения.

В этой книге изложены результаты экспедиции 1954 г., организованной английской газетой «Дейли мейл» для поисков «снежного человека» (йети).

Хотя о следах этого загадочного существа европейские путешественники сообщали уже начиная с конца XIX в., но эта проблема привлекла серьезное внимание только в последнее время.

Иззард, сотрудник газеты «Дейли мейл», побывавший в 1953 г. в Индии и Непале в качестве корреспондента, заинтересовался вопросом о снежном человеке и решил организовать экспедицию для его поисков. Ему удалось обеспечить финансовую поддержку своей газеты и привлечь к участию в экспедиции специалистов-зоологов и антропологов.

Как и всякое газетное предприятие в капиталистических странах, эта экспедиция сопровождалась шумной саморекламой, но тем не менее она носила научный характер и были проведены разносторонние, комплексные исследования.

Экспедиция Иззарда в сущности не достигла своей основной цели — участникам ее не удалось увидеть снежного человека. Но в результате их работы были собраны серьезные материалы для решения вопроса о его существовании.

При маршрутах по долинам в верховьях рек южного склона Гималаев были обнаружены на снегу в ряде мест следы нескольких йети. По этим следам исследователи прошли десятки километров и могли изучить повадки животного и установить места его обитания.

Сотрудники экспедиции записали рассказы очевидцев, главным образом шерпов, лично встречавших йети или слышавших его крики. Все эти показания, заслуживающие доверия, позволяют дать описание внешнего вида йети.

Наконец, экспедиции удалось найти хранившиеся в двух монастырях в числе священных реликвий скальпы, снятые с головы йети, до этого времени не известные европейцам. Скальпы эти разрешено было сфотографировать, измерить и взять с них образцы шерсти; в третьем монастыре получен был небольшой кусок кожи йети. Участники экспедиции и некоторые английские ученые считают, что эти скальпы действительно представляют кожный покров верхней части головы йети, но некоторые специалисты, исследовавшие в Англии шерсть со скальпа, пришли к выводу, что она принадлежит какому-то неизвестному животному, а скальп снят, может быть, не с головы, а с плеча его. Как сообщает в своей недавно вышедшей книге «В высокогорном Непале» Норман Харди (участник экспедиции 1955 г. на Канченджангу), в монастыре Ронгбук (на подходе к Эвересту с севера, из Тибета) хранится будто бы третий скальп.

В приложении к книге Иззарда помещена статья английского антрополога В. Чернецкого, в которой автор пытается по следам и скальпу дать реконструкцию внешнего вида и черепа йети и определить его систематическое положение среди приматов. Конечно, при неполноте имеющихся данных в этой реконструкции многое остается спорным, но все же эта первая более или менее обоснованная попытка представляет значительный интерес.

В статье Чернецкого заслуживает внимания также сравнение следа йети со следом гориллы и человека каменного века, открытого в одной пещере в Лигурии (Италия) и описанного А. К. Бланком в 1952 г. Следы людей неолита и позднего палеолита известны из пещер Одобер, Кабрере, Монтеспан и Пех-мерл во Франции; в 1948 г. в пещере Альден на северо-западном берегу Лионского залива исследователем Д. Катала в грязи на дне пещеры были обнаружены следы, оставленные мужчиной, женщиной и тремя детьми; удалось датировать их как относящиеся к мадленской или ориньякской эпохе (т. е. более 15 000 лет до нашей эры). По форме они очень близки к следам современного человека.

Но, конечно, наиболее замечательны следы из пещеры Тана делла Базуа (пещеры ведьм) в Лигурии, о которых пишет Чернецкий. В этой давно известной и посещаемой туристами пещере 28 мая 1950 г. была взорвана сталактитовая перемычка, и за ней открылась большая неизвестная галерея длиной более 300 м. Здесь были обнаружены следы человека и пещерных медведей. На стенах найдены царапины, сделанные когтями медведей, и отпечаток вымазанной углем руки человека. В пещере много костей медведей, но костей человека и остатков его стоянок не найдено — очевидно, люди здесь не жили, а приходили сюда лишь для охоты на медведя. Из-за отсутствия предметов материальной культуры датировка следов трудна, но по аналогии с другими пещерами Италии Бланк считает, что следы принадлежат неандертальцам, жившим, по расчетам итальянских антропологов, около 70 000–190 000 лет до нашей эры. Подробное научное описание пещеры и следов еще не опубликовано. В Кенсингтонском музее в Лондоне экспонируются слепки с этих следов.

Хотя следы снежного человека и обнаруживают большее сходство со следами человека палеолита из пещеры Тана делла Базуа, чем со следами гориллы, тем не менее между ними есть и серьезные различия.

Чернецкий указывает также на возможное сходство йети с гигантопитеком, три зуба которого были куплены голландским ученым Кенигсвальдом в китайских аптеках в 1935–1939 гг. Но Чернецкому в 1954 г. не были еще известны новые данные о синантопитеках. Китайским палеонтологам удалось найти в аптеках и у крестьян в южных областях Китая в течение последних восьми лет больше 70 зубов гигантопитека; из этих зубов некоторые значительно превышают по размерам описанные Кенигсвальдом.

В конце 1956 г. один крестьянин из района Льонченг (провинция Квангси) доставил коллекцию костей ископаемых животных, среди которых оказалась нижняя челюсть гигантопитека. Кости эти были найдены им при добыче фосфористой почвы в пещере, находящейся в изолированной скале, на высоте 88 м над равниной. Раскопки, произведенные в 1956 г. в этой пещере китайскими учеными, обнаружили еще другие кости четвертичных животных; в 1957 г. в пещере была найдена вторая челюсть гигантопитека. Эти массивные челюсти с крупными зубами соединяют признаки как человека, так и антропоидных обезьян, но, по мнению китайских ученых, гигантопитека все же надо относить к обезьянам, а не к примитивным людям. Фауна, найденная вместе с челюстями гигантопитека, как сообщает китайский палеонтолог Воо Ю-канг, — обычна для среднеплейстоценовых (средний отдел четвертичной системы) отложений Южного Китая. Но Минчек М. Чоу, другой китайский палеонтолог, предполагает, что фауну эту следует относить скорее к нижнему плейстоцену, так как и в Льонченге и в других пещерах найдены отдельные зубы мастодонта, который в Европе характерен для отложений вилла-франкского яруса — нижнего яруса четвертичной системы. Если принять выводы Воо Ю-канга, эпоха существования гигантопитека датируется приблизительно от 400 до 600 тысяч лет до нашей эры. Если же гигантопитек вымер уже в нижнечетвертичное время, то эпоха его существования отодвигается еще на сотни тысяч лет.

По вопросу об остатках гигантопитека китайскими учеными опубликовано несколько интересных статей. Исследования китайских ученых выясняют положение гигантопитека: по их мнению это гигантская человекообразная обезьяна, более близкая к человеку, чем современные антропоиды. Но немецкий антрополог Г. Геберер считает, что гигантопитека — насколько можно судить по имеющимся челюстям и зубам — надо относить не к антропоидным обезьянам, а к гоминидам, к подсемейству австралопитеков. Последние также имели большую массивную челюсть — но, как видно по скелету, не были гигантами. Отношение этих обезьян к сохранившимся до настоящего времени йети не может быть установлено впредь до изучения скелета последних.

В 1957 и 1958 г. под руководством Джералда Рассела, участника экспедиции Иззарда, были организованы на средства американского миллионера-нефтяника Т. Слика две экспедиции для поисков снежного человека. Экспедиции работали в Непале на южном склоне Гималаев, но хотя при выслеживании применялись собаки-ищейки, обнаружить йети не удалось. Были только сфотографированы следы на снегу и с лучших из них сделаны гипсовые слепки.

* * *

Наблюдения сотрудников экспедиции Иззарда дают достаточно объективные данные для выяснения вопроса о существовании снежного человека в Гималаях. Можно считать установленным, что в альпийской зоне этой горной страны между границей леса и вечными снегами обитает какой-то крупный примат, по-видимому более высоко организованный, чем живущие ныне человекообразные обезьяны. Все тело этого существа, кроме лица, покрыто рыжеватой или красноватой шерстью. Характерными его чертами являются отсутствие хвоста и заостренная кверху голова. Что касается его размеров, то большинство шерпов, видевших йети, указывают, что он не выше 14-летнего мальчика, и лишь очень немногие очевидцы говорят о более высоком росте. С другой стороны, по величине и характеру наиболее отчетливых следов и по расстоянию между ними Чернецкий, Висс-Дюнант и некоторые другие исследователи считают, что йети — довольно крупное и тяжелое существо ростом до 2 м и весом до 100 кг; это хорошо выражено на реконструкции Чернецкого.

Возможно, что несходные показания очевидцев и следы разной величины относятся к животным разного возраста и пола. Судя по следам, йети иногда держатся семьями от двух до четырех особей вместе, хотя чаще встречаются одиночные следы.

Интересную особенность реконструкции внешнего вида йети, сделанной Чернецким, составляют сравнительно короткие и мощные руки, в то время как большая близость йети к антропоидам, чем к гоминидам, заставляет предполагать, что он должен обладать более длинными руками.

Следы йети позволяют заключить, что он почти всегда ходит на двух ногах.

Пищей йети служат корни и плоды растений и мелкие животные — от насекомых до млекопитающих.

Точное систематическое положение йети и его отношение к гоминидам и антропоидам можно будет установить, конечно, только в том случае, если будет изучено само животное или хотя бы его скелет.

Сведения о следах йети и о встречах с ним относятся главным образом к району Гималаев от Эвереста до Дарджилинга, но отдельные указания имеются для различных пунктов всей горной страны от Сиккима на востоке до Каракорума на западе. В районе Эверест — Дарджилинг йети обитает почти исключительно на южном склоне хребта, изредка заходя в верховья долин северного склона. Сообщения тибетцев о встречах на северных склонах с другим крупным животным — «дзуте», как установил Стонор, относятся к крупному медведю.

Распространение йети на запад вдоль высокогорной зоны Гималаев вплоть до Каракорума позволяет предполагать, что йети мог мигрировать и далее на северо-запад, в Памир и прилегающие с востока хребты в пределах Китая. И действительно, у жителей Памира, Тянь-Шаня и Северо-западного Китая бытуют рассказы о встречах с «диким человеком» (на Памире его называют галуб-яван).

К сожалению, из этих рассказов нет ни одного, полученного из первых рук, от очевидцев. Пока единственное точно зафиксированное наблюдение относится к 1938 г., когда на перевале через Ванчский хребет геолог А. Шалимов видел на снегу пять следов, похожих на человеческие, но с оттопыренным большим пальцем. Хотя след был уже обтаявший и не вполне ясный, но проводники-таджики утверждали, что он принадлежит галуб-явану. Зарисовок или фотографий этого следа нет.

Сообщения, появившиеся в печати в 1958 г. о том, что гидролог А. Пронин, видел галуб-явана вблизи ледника Федченко, недостоверны: проверка показала, что А. Пронин находился на таком большом расстоянии от склона, где появилось животное, что не мог бы отличить медведя от человека.

Исследования, произведенные в 1958 г. в самых недоступных районах Памира, не обнаружили никаких следов снежного человека. Сведения о встречах со снежным человеком на Мустаг-Ата (горная вершина в пределах Китая к востоку от Памира) пока еще не проверены.

Кроме книги Иззарда, работам экспедиции 1954 г. посвящена другая книга, написанная зоологом экспедиции Стопором и уже появившаяся на русском языке в 1958 г. В этой книге главное внимание уделено этнографии племени «шерпа» и лишь на втором месте стоит проблема снежного человека. Стонор излагает почти исключительно свои наблюдения, и поэтому книга Иззарда, в которой обобщены наблюдения всех сотрудников экспедиции, гораздо интереснее и содержит более полное описание не только поисков снежного человека и итогов этих исследований, но и других научных работ экспедиции. Появление перевода книги Иззарда даст советскому читателю, уже имеющему книгу Стонора, много новых интересных сведений как о снежном человеке, так и о природе и жителях малодоступной области Гималаев.

Книга Иззарда издается с некоторыми сокращениями. Нами исключены:

1. Часть писем, полученных Иззардом перед снаряжением экспедиции, и часть приведенных у него выдержек из разных статей с совершенно фантастическими сведениями о йети.

2. Газетные статьи Иззарда и других авторов, вкрапленные местами в повествование и повторяющие содержание основного текста.

3. Описание некоторых дополнительных маршрутов, не имеющих отношения к поискам йети, и сведения о других гималайских экспедициях, а также неинтересные подробности об организации и ликвидации экспедиции Иззарда.

Из семи приложений в настоящем переводе оставлена только статья английского антрополога Чернецкого, содержащая очень ценные данные о снежном человеке. Остальные приложения заключают: 1) сведения об альпинистических достижениях экспедиции; 2) выводы о медико-санитарных условиях работы экспедиции; 3) список собранных птиц; 4) сообщение о лишайниках, привезенных Иззардом; 5) сведения о гималайских растениях, акклиматизированных в садах Англии; 6) список фирм, снабжавших экспедицию.

При редактировании книги Иззарда нам пришлось пользоваться для установления некоторых терминов советами специалистов. В особенности мы признательны орнитологу, доктору зоологических наук Л. А. Портенко, просмотревшему названия птиц, упомянутых в тексте.

С. Обручев

Часть первая

Следы

Журналист не становится хуже, если всеми силами старается быть не только журналистом.

Морис Хьюлетт[1]

Глава 1

Рождение экспедиции

Широко распространено мнение, что идея принадлежала мне. Это не совсем верно. В начале 1953 г. я так же мало помышлял заняться поисками «снежного человека», как и о том, чтобы стать архиепископом Кентерберийским. Время от времени я читал сообщения о снежном человеке, проявляя к ним интерес обычного читателя. В начале 1952 г. в какой-то, насколько мне помнится, египетской газете я увидел довольно плохое воспроизведение фотографий следов «снежного человека», или, как его называют шерпы, «йети»; снимки были сделаны Эриком Шиптоном на леднике Менлунг во время рекогносцировочной Эверестской экспедиции 1951 г. Если бы тогда спросили мое мнение об изображенных следах, то я, вероятно, ответил бы словами Г. У. Тилмена: «Часто бывает, что отпечатки пальцев рук приводят человека на виселицу; почему не предположить, что и отпечатки ног могут послужить для опознания?» И это было бы все, что я мог сказать.

Моей специальностью являлся Средний Восток. Индию я покинул в 1948 г. и не предполагал, чтобы меня снова туда послали; и уж, конечно, не рассчитывал очутиться в независимом королевстве Непал, где недолго пробыл в 1947 г. в качестве очень привилегированного гостя, так как в те дни попасть в Непал было почти невозможно. Правда, во время отпуска, который мне предоставили, когда я работал в Индии, я совершил три путешествия в Гималаи. То были просто экскурсии в горы, а не альпинистские восхождения. Так как я не завзятый альпинист, то предпочитаю смотреть снизу на гору, а не с вершин вниз. Не помню ни одного случая, чтобы мне пришлось разговаривать о снежном человеке с товарищами по этим трем экскурсиям. Но скоро наступило время, когда целыми неделями подряд я не мог говорить и думать ни о чем другом.

В феврале 1953 г. в Лондонской конторе моей газеты кто-то вспомнил, что я путешествовал в Гималаях, и вот я неожиданно получил предписание давать корреспонденции о ходе английской экспедиции на Эверест. В то время я находился в Каире. Какие чувства я испытал, узнав об этом задании, мной описано в книге «Простак на Эвересте»[2].Здесь необходимо лишь повторить, что я очень сильно сомневался в целесообразности всяких попыток собрать информацию. Как я знал, участникам экспедиции было дано указание ничего не рассказывать сотрудникам любой другой газеты, кроме лондонского «Таймса», который приобрел исключительное право на печатание материалов о восхождении на Эверест. Однако ни один мало-мальски приличный иностранный корреспондент не обсуждает приказов; я упаковал чемоданы и скрепя сердце приготовился к тому, что потерплю поражение.

В конце февраля я прибыл в Дели, где согласно инструкции должен был получить визу на въезд в Непал. 3 марта я сидел в самолете, совершавшем рейс Дели — Катманду. Со мною летели участники Эверестской экспедиции: полковник (ныне бригадный генерал), сэр Джон Хант и Том Бурдиллон. Это произошло совершенно случайно, так как самолет, доставивший их из Лондона, опоздал на сутки, иначе они покинули бы Дели накануне. Таково было первое из двух случайных совпадений.

В Дели меня внезапно охватил панический страх при мысли о том, что я недостаточно знаком с альпинизмом и альпинистской терминологией, а в частности с историей борьбы за Эверест, и я купил все книги по этому вопросу, какие только смог найти. Среди них оказалась «Гора Эверест, 1938» Тилмена; в ней имелось «знаменитое» «Приложение Б»: «Антропологический и зоологический раздел, в частности проблема снежного человека». Строгие критики могли бы упрекнуть Тилмена в чересчур легкомысленном отношении к вопросу, но нельзя отрицать, что упомянутое приложение было для своего времени (1947 г.) самым исчерпывающим обзором фактов, относящихся к данной теме, и сохранило свое значение до наших дней. Почти все писавшие впоследствии о снежном человеке, за исключением специалистов ученых, без стеснения заимствовали из «Приложения Б», либо цитируя отдельные неподражаемые фразы Тилмена, либо приводя содержавшиеся в приложении доказательства существования снежного человека. Многие добросовестно воспроизвели и некоторые ошибки; думаю, это очень позабавило Тилмена, особенно в тех случаях, когда не делалось ссылок на источники.

Сидя в самолете Дели — Катманду, я погрузился в чтение «Приложения Б», и тут произошло второе совпадение. Я дошел до того места, где рассказывается, что капитан Джон Хант в 1937 г. обнаружил на перевале Зему (5875 м) на восточном склоне Канченджанги следы снежного человека. Не требовалось особой сообразительности, чтобы догадаться, что капитан Джон Хант 1937 г. и полковник Джон Хант 1953 г. — одно и то же лицо: поэтому во время остановки в Лакхнау я с ним заговорил на эту тему. Меня сразу же поразило искреннее убеждение Ханта в том, что снежный человек действительно существует, и я впервые отнесся к вопросу с полной серьезностью. В конце беседы полковник сказал:

— По моему мнению, настало время организовать экспедицию, единственная задача которой должна состоять в изучении проблемы йети на подлинно научной основе.

Фактически с этого и началось то, что затем превратилось в Гималайскую экспедицию 1954 г. «Дейли мейл». Мысль об организации научной экспедиции внушил мне Хант, и при первом удобном случае я сообщил о нашем разговоре в Лондон. Если такой человек, как Хант, считает экспедицию для поисков йети целесообразной, то рано или поздно найдется кто-нибудь, кто возьмет на себя финансирование этого предприятия. Возможно, Лондонская контора моей газеты не заинтересуется этой идеей, но я считал, что начальство во всяком случае будет довольно, если я поставлю его в известность.

Я написал в Лондон, но сразу ответа не получил и на время забыл о снежном человеке. С меня было достаточно других забот. В Катманду поддерживать контакт с членами Эверестской экспедиции оказалось, как я и предполагал, очень трудно. Через неделю они двинулись в далекий путь к Эвересту.

В отчаянии от того, что источник информации от меня ускользает, я набрал с бору да с сосенки собственную партию и последовал за ними. Как ни спешил я, все приготовления были закончены только 26 марта. 13 апреля, пройдя весь путь от Катманду без всяких остановок для акклиматизации, я прибыл к тому месту в верхней части ледника Кхумбу, непосредственно у подножия, ведущего в Западный цирк страшного ледопада, где впоследствии находился базовый лагерь… Когда я появился, в лагере только что разместилась передовая рекогносцировочная группа во главе с Эдмундом Хиллари. Полдень недавно миновал, и Хиллари с Джорджем Бендом и Майклом Уэстмекоттом находились высоко над нами, изучая путь через ледопад. В лагере оставались Джордж Лоу, доктор Гриффит Паф и Том Стобарт. Я смог провести с ними только час, так как до наступления ночи должен был возвратиться на свою стоянку, расположенную на середине склона ледника Кхумбу.

Я не помню теперь, как это случилось, но когда мы сидели в одной из палаток и пили чай, разговор зашел о снежном человеке. Джон Хант заразил товарищей своим энтузиазмом, хотя всем было совершенно ясно: ничто не должно отвлекать внимание участников данной экспедиции от основной задачи — восхождения на Эверест. Однако Том Стобарт (имевший ученую степень Шеффилдского университета по зоологии) во всеуслышание заявил об исключительном интересе, с каким он относится к проблеме йети; по его словам, он и еще некоторые из его товарищей уже подумывали об организации следующей экспедиции для изучения снежного человека, если только удастся раздобыть средства. Тут я заметил, боюсь, почти без всяких оснований, что у меня имеются кое-какие перспективы достать деньги. Мы договорились, если все пойдет хорошо, объединиться. По правде говоря, мы предавались грезам курильщиков опиума или, пожалуй, точнее — грезам, навеваемым пребыванием на большой высоте, что в сущности одно другого стоит.

Должен добавить, что Джон Хант обнаружил крупнейшего специалиста по части йети в Тенцинге Норкее, который вызвал как-то всеобщий интерес рассказом об изумительном случае, происшедшем с его отцом. Привожу здесь эту историю, хотя во всех — подробностях я ее услышал лишь много месяцев спустя.

Однажды отец Тенцинга пережил несколько тревожных минут, встретившись с йети у пастушьей деревни Мачерма [3].

Тенцинг-старший перегнал своих яков и коз в Мачерму на летние пастбища. Как-то раз он по обыкновению погнал скот вниз в долину, но вдруг увидел, что испуганные животные жмутся друг к другу. Он схватил свою палку, опасаясь нападения волка или барса, но, оглядевшись, с изумлением увидел, что причиной тревоги был, как ему показалось, маленький человек, который спускался по склону горы к протекавшему посреди долины потоку. Это существо ростом около полутора метров было покрыто рыжевато-бурой шерстью. Череп имел конусообразную форму, волосы на голове отличались исключительной длиной и свисали на глаза животного. Черты лица напоминали обезьяну, но рот с выступающими вперед зубами был очень большой. Существо шло на двух ногах, подобно человеку. Теперь Тенцинг-старший сам страшно испугался; он не сомневался, что перед ним йети, и, погнав обратно вверх своих яков, не нуждавшихся в понукании, забрался вместе с ними в одну из каменных хижин и запер на засов дверь. Это не остановило йети, который прыгнул на крышу и принялся ее разбирать (дело нетрудное, так как крыши в Мачерме из дранки, укрепленной камнями). Тогда Тенцинг-старший в надежде прогнать йети развел костер из сырых сучьев карликового можжевельника и, чтобы дым был более едким, подбросил в огонь добрую пригоршню сухого красного перца. Это произвело желаемое действие, так как, сбросив часть крыши на несчастных яков, йети соскочил на землю и стал бегать вокруг хижины, дрожа от бешенства, вырывая мелкие кусты и выворачивая камни из земли. Наконец, йети ушел вверх по склону горы, оставив на снегу широкие следы. Вскоре после этой встречи Тенцинг серьезно заболел, что шерпы естественно приписали «напущенной йети порче».

Чтобы покончить с рассказом Тенцинга, следует добавить, что он сам человек не суеверный, иначе он никогда не решился бы проникнуть в «цитадель богов», взобравшись на вершину Эвереста.

Спускаясь 13 апреля 1953 г. по леднику Кхумбу, я без труда убедил себя, что независимо от того, состоится ли когда-нибудь экспедиция за йети или нет, я обязан собрать все доказательства существования снежного человека, какие только удастся. Но меня ждало сильное разочарование. С встречавшимися шерпами я не мог объясниться без переводчика, а прибыв в Намче-Базар, который, по моему мнению, должен был являться главным источником сведений о йети, я узнал, что единственный человек, видевший, как он готов был поклясться, йети на близком расстоянии, уехал в другую деревню. Местный учитель, недавно переселившийся из Дарджилинга и потому, вероятно, не слишком хорошо осведомленный, утверждал, что существуют две разновидности йети — более крупная и более мелкая. Более крупная живет «там», сказал он, указывая в направлении Эвереста, а менее крупная «там», — также неопределенно махнув рукой в сторону низовьев долины Дуд-Коси. И это было все, что я узнал в Намче-Базаре.

Вернувшись в конце месяца в Катманду, я спросил миссис Прауд, жену первого секретаря английского посольства, каково ее мнение относительно снежного человека. Миссис Прауд, по специальности орнитолог, высказала свою точку зрения, сводившуюся к тому, что таинственные следы, виденные на снегу в высокогорных районах Гималаев, по всей вероятности, принадлежат медведю (этот взгляд не лишен основания, так как несомненно некоторые европейские путешественники, плохо разбиравшиеся в звериных следах, по ошибке принимали медвежьи следы за следы йети и сообщали, что видели отпечатки ног снежного человека). Во всяком случае она была ближе к истине, чем некоторые специалисты из Британского музея, которые придерживались, а может быть, еще и теперь придерживаются того мнения, что следы йети принадлежат обезьянам лангурам. Единственно, что экспедиция «Дейли мейл» доказала с полной несомненностью, это то, что животные, оставляющие приписываемые йети следы, безусловно не лангуры.

Из Катманду я отправился в Калькутту для медицинского обследования. За пятинедельное путешествие к Эвересту я сильно потерял в весе, и меня жестоко трепала лихорадка. Обследование потребовало ряда анализов, и их результаты должны были выясниться через неделю. Пока в ожидании результатов (показавших, что я абсолютно здоров и нуждаюсь лишь в питании и сне) я жил в отеле Спенса, мне пришла в голову блестящая мысль по поводу йети. Всеиндийское главное управление по изучению и охране животных находилось в Калькутте, и я подумал, что в нем должны иметься систематизированные материалы о снежном человеке или какой-нибудь чиновник, обладающий достойными внимания сведениями о нем. Итак, я отправился к директору доктору С. Л. Хору, но узнал, что тот находится в отъезде. Меня, однако, очень любезно принял исполнявший обязанности директора доктор К. С. Мисра. Удерживаясь из вежливости от смеха, когда я сообщил о цели моего посещения, доктор Мисра признался, что он не специалист по снежному человеку, и посоветовал обратиться к доктору Бисуамою Бисуасу, хранителю отдела млекопитающих Калькуттского музея.

Я застал доктора Бисуаса среди бесчисленных бутылок (с химикалиями), банок, образцов, справочников и оттисков всякого рода статей — неизменных атрибутов занятого практической работой зоолога.

Я не могу вспомнить все подробности нашего разговора; он начался и протекал очень непринужденно. Я вскоре узнал, что доктор Бисуас, которому было всего тридцать лет, много путешествовал. Он занимался и в Британском музее, и в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке и, что с моей точки зрения важнее всего, принимал участие в ряде зоологических экспедиций в Индии, Сиккиме и Непале. Оказалось, он лишь недавно вернулся после того, как целую зиму провел в Сиккиме. В прошлом оттуда поступало не меньше сведений, подтверждавших существование йети, чем из Непала, и именно к Сиккиму относится большинство сообщений о виденных европейцами следах снежного человека. В Сиккиме доктор Бисуас слышал много рассказов о йети, но не имел определенного мнения о том, кем может быть это существо.

Я спросил, предполагало ли Управление по изучению и охране животных направить экспедицию, чтобы попытаться выяснить эту тайну. Он ответил, что все имеющиеся средства необходимы для завершения уже начатых работ, а потому Управление не может выделить никаких сумм на столь сомнительное предприятие. Тогда я задал следующий вопрос: если удастся раздобыть деньги из какого-нибудь другого источника, согласится ли Управление назначить своего сотрудника — если возможно, самого доктора Бисуаса, так как я сразу же почувствовал к нему симпатию, — для участия в экспедиции на поиски йети. Характерный огонек, свойственный настоящим любителям приключений, загорелся в глазах доктора, и он выразил полную готовность принять участие в экспедиции, если ему удастся получить разрешение. Конечно, наш разговор носил сугубо предположительный характер, но я не мог не порадоваться, что в том случае, если экспедиции для поисков йети суждено осуществиться и я буду иметь к ней какое-либо отношение, у нас есть уже крепкое ядро в лице Тома Стобарта и Бисуамоя Бисуаса, двух специалистов зоологов, людей действия и опытных путешественников по Гималаям.

Прежде чем мы расстались, «Бис», как мы его впоследствии называли, внес хорошее предложение (которое я сразу же принял) — попытаться привлечь к участию в экспедиции еще одного специалиста по млекопитающим из Британского музея. Если нам удастся совершить исключительно важное для науки открытие, то хорошо, чтобы при окончательном решении вопроса о природе снежного человека мог высказать свое мнение еще один авторитетный зоолог.

В начале июля я прибыл в Лондон. До самого моего приезда я не получил от Лондонской конторы никакого ответа на проект организации экспедиции для поисков йети. Я стал уже думать, что мои предложения прочли и отклонили, признав их слишком фантастическими даже для того, чтобы на них стоило ответить. Я нисколько не удивился бы, если бы дело обстояло именно так. В действительности, как вскоре выяснилось, все обстояло иначе.

Глава 2

Сбор материалов о йети начат

Когда я вошел в Нортклифф-Хаузе в кабинет Леонарда Картиса, заведующего иностранным отделом «Дейли мейл», чуть ли не первые обращенные ко мне слова были:

— Если вы все еще увлечены вашей идеей об экспедиции за снежным человеком, я думаю, «они» отнесутся к ней благожелательно («они» означало начальство).

Следует упомянуть, что именно Картису первому пришло в голову отправить меня на Эверест. Эту поездку признали успешной, и, обладая авантюристическим складом ума, Картис уже был не прочь отважиться на другое рискованное предприятие. Удастся ли нам продвинуть новый проект, зависело, по его словам, от того, сумею ли я как следует преподнести материал.

В тот же день я получил возможность изложить свой план руководству газеты и на первый план выступили вопросы финансирования, состава проектируемой экспедиции и т. д.

Прошло несколько дней, в течение которых я был занят другой работой, как вдруг мне предложили написать докладную записку с изложением наиболее бесспорных доказательств существования снежного человека. Если бы такое требование предъявили ученому, тот несомненно скромно ответил бы, что, скажем, месяца через три он, пожалуй, смог бы представить краткую статью по интересующему вопросу. Но газетные редакции работают под высоким давлением и с головокружительной скоростью; я должен был представить докладную записку на следующий день к двенадцати часам. В некотором замешательстве я прибег к изрядно мною замусоленному «Приложению Б» Тилмена, позаимствовал из него все что мог, добавил один-два отрывка из его же книги «Непальские Гималаи», абзац из «Рекогносцировочной экспедиции на Эверест 1951» Эрика Шиптона, несколько собственных наблюдений, затем все закруглил и представил свой труд на несколько часов раньше срока.

Я далеко не был удовлетворен выполненной работой, и, пока она ходила по рукам и изучалась, мне пришло в голову, что на тот случай, если экспедиция на поиски йети когда-либо осуществится, необходимо было бы иметь по возможности исчерпывающий свод всех материалов, относящихся к данному вопросу.

Давным-давно, в те времена, о которых большинству из нас не приходится задумываться, в эпоху миоцена в Гималаях жили крупные обезьяны, и их окаменелые остатки были обнаружены к северу от Симлы. Привожу цитату из книги Дороти Девисон «Первобытные люди»:

«Эпоха миоцена представляет исключительный интерес. Это была эра образования материков и гор, когда возникли Гималаи и Альпы. Климат был холоднее, чем в предшествующую эпоху, но теплее, чем теперь. К этому времени человекообразные обезьяны достигли широчайшего распространения. Их родиной являлись, по-видимому, Сиваликские горы в Северной Индии, и оттуда они в большом количестве перебрались в Африку и даже далеко на запад, в Европу. Среди тогдашних обезьян существовало несколько универсальных типов, например дриопитеки, впоследствии вымершие, и другие, которые позже эволюционировали в шимпанзе, орангутангов и горилл. У этих ископаемых обезьян лицевая часть черепа короче, сам череп имеет более округлую форму и зубы больше напоминают человеческие, чем у современных человекообразных обезьян. Взрослые особи очень походили на теперешних молодых обезьян, которые в своем развитии проходят стадии предков, прежде чем достигают более специализированных взрослых форм».

Думается, я прав, предполагая, что в сравнительно недавнее время орангутанги, живущие теперь только в Юго-Восточной Азии, были распространены гораздо шире и встречались значительно севернее, вплоть до территории Китая. Обращаясь к новейшей истории, следует отметить распространенное, но совершенно неправильное мнение, что самое раннее сообщение о виденных на большой высоте следах, напоминавших «следы похожего на человека существа», относится к первой рекогносцировочной экспедиции на Эверест 1921 г., когда полковник Говард-Бери видел их на высоте около 6600 метров вблизи Лхакпала. В действительности первое сообщение, которое мне удалось обнаружить, о следах и о самом йети, «ми-го», «канг-ми», «шукпа» (их называли по-разному, так как ставший теперь излюбленным термин «снежный человек» тогда еще не был придуман) относится к столь далекой дате, как 1887 г., когда полковник У. А. Уэддел упомянул о них в своей книге «Приключения в Гималаях».

Мне сообщили, что первым белым человеком, видевшим йети, был известный гималайский исследователь Генри Элуис, совершивший большую часть своих путешествий в начале XX в.

Г. Дж. Элуис встретил йети в Тибете в 1906 г. Он имел обыкновение обстоятельно записывать и тщательно зарисовывать все виденное; он сообщил подробные сведения относительно внешнего вида этого существа, мест, где оно водится, следов, оставляемых им на снегу, и указал те районы, где его можно обнаружить. Подлинные рукописные заметки видели незадолго до первой мировой войны сотрудники Королевского ботанического сада. Их видели также члены Королевского географического общества, к числу которых Элуис принадлежал, и его близкие родственники, теперь уже (за исключением одного) умершие. К величайшему сожалению, эти заметки затеряны, но предполагают, что они, возможно, сохранились среди тысяч книг и отчетов в огромной библиотеке или же конторе старинного родового поместья.

Имя Элуиса упоминается в связи с историей снежного человека еще раз. В «Протоколах заседаний Зоологического общества за 1915 г.» сообщается, что 27 апреля того года состоялось научное заседание, на котором он прочел следующую выдержку из письма Дж. Р. О. Гента, лесничего Дарджилинского округа, о предполагаемом существовании в Сиккиме крупной человекообразной обезьяны, не известной науке:

«Я обнаружил еще одно животное, но не могу установить, какое именно: то ли большую низшую обезьяну, то ли, быть может, человекообразную обезьяну — если только последние водятся в Индии. Это животное высокогорное и спускается в Пхалут только в холодное время года. Оно покрыто довольно длинной бурой шерстью, лицо также волосатое, обычного желтовато-бурого цвета бенгальских обезьян. Рост животного около ста двадцати сантиметров, передвигается оно главным образом по земле, но может, как я думаю, и лазить по деревьям.

Характерная особенность состоит в том, что следы имеют в длину сорок пять — шестьдесят сантиметров, и пальцы обращены в сторону, противоположную той, в которую животное двигается. Ширина следа около пятнадцати сантиметров. По моим предположениям, оно передвигается, опираясь на колени и голени, а не ступая на подошвы ступни. Эти существа известны под названием „джунгли адми“ или „сонгпа“. Одно из них причинило много беспокойства группе кули, работавших в декабре в лесу ниже Пхалута; они очень испугались и отказались идти туда работать. Я поспешил к месту происшествия, чтобы изловить зверя, но до моего прибытия лесник выстрелил по нему из ружья и спугнул его, так что я никого не нашел. Один старый чоукидар (сторож) из Пхалута рассказал мне, что часто видел там такие следы на снегу, и подтвердил их внешний вид и размеры.

Ни один англичанин никогда не слышал об этом животном, но все местное население расположенных в горах деревень о нем знает. Одно я могу сказать с уверенностью: это не непальский лангур. Я настоятельно просил здешних жителей известить меня, как только зверь снова появится где-нибудь поблизости».

Никаких дальнейших сообщений о непрошеном посетителе не поступало.

Можно, однако, привести еще ряд, относящихся к периоду до 1921 г., указаний о существах, сходных с человекообразными обезьянами; сообщение полковника Говард-Бери о следах на Эвересте, напоминающих человеческие, не имело бы почти никакого значения, если бы за ним не последовало открытие, что название «Abominable snowman» — «Отвратительный снежный человек» относится именно к владельцу ног, отпечатки которых он видел. Это выражение принадлежит Генри Ньюмену из Дарджилинга; тот перевел с тибетского языка слова метч канг-ми: канг-ми означает снежный человек, а метч [4] — мерзкий или отвратительный.

В течение двадцатых и тридцатых годов не раз поступали сведения о том, что видели следы и даже самих животных в разных районах Гималаев, от границы Бирмы до Каракорума. Наиболее интересные данные приведены А. Н. Томбаци в его «Отчете о фотограмметрической съемке массива Канченджанга». В 1925 г. Томбаци, бывший тогда сотрудником индийской фирмы «Братья Ралли», расположился лагерем в Сиккиме вблизи от перевала Зему. Вдруг шерпы вызвали его из палатки и в большом волнении заявили, что видели йети. «Вначале из-за яркого света было трудно что-либо разглядеть, но вскоре на расстоянии 250 или 350 шагов вниз по долине я увидел какое-то существо. Его очертания несомненно напоминали человека; оно шло на двух ногах, время от времени наклоняясь, — чтобы сорвать засохший рододендрон. На фоне снега оно казалось темным, и на нем, по-видимому, не было никакой одежды. Примерно через минуту оно вошло в густой кустарник и исчезло. Я осмотрел следы, напоминавшие человеческие, хотя в длину они имели всего пятнадцать-восемнадцать сантиметров. Можно было ясно различить пять пальцев и выемку ступни, но пятка отпечаталась очень слабо. Следы безусловно принадлежали двуногому существу. Из расспросов я узнал, что ни один человек не бывал в этом районе с начала года. Кули, конечно, вспомнили кучу фантастических легенд о демонах и снежных людях. Я нисколько не поверил всем этим увлекательным небылицам, хотя рассказы местных жителей и звучали довольно правдоподобно, но прийти к какому-нибудь определенному заключению не в состоянии. Могу только с уверенностью повторить, что силуэт таинственного существа ничем не отличался от очертаний человеческой фигуры».

Я привел это сообщение, так как оно является в своем роде классическим и пренебречь им было бы неправильно. Впоследствии Тилмен писал в «Эврибодис Мегезин»: «Томбаци с его „фантастическими легендами“ и „увлекательными небылицами“ является, совершенно очевидно, свидетелем, настроенным враждебно, и поэтому его показания имеют особенно большую ценность. Приходится только пожалеть, что Томбаци не пошел дальше по следам; возможно, заросли рододендронов были слишком густы, или носильщики-шерпы слишком напуганы».

Что касается сообщений о виденных следах или о встречах с самим животным, относящихся к последним годам, то несколько дальше я приведу подлинные слова сэра Джона Ханта и Эрика Шиптона.

В статье, напечатанной в «Аргози» (февраль 1954 г.), участник Второй швейцарской экспедиции на Эверест 1952 г. Норман Г. Диренфурт утверждает, что 4 ноября 1952 г. йети совершил набег на его палатку, которая была установлена в лагере V на высоте около 7000 метров. Это произошло, по его словам, в час ночи. Он проснулся, чувствуя, что задыхается, и услышал скрип снега под чьими-то ногами, звяканье металлических бидонов и чье-то тяжелое дыхание. Ощущение удушья он приписывает невыносимому мускусному запаху, стоявшему в воздухе, несмотря на дувший снаружи ураганный ветер скоростью сто шестьдесят километров в час. Не в силах дольше выносить неизвестность, Диренфурт отстегнул полу палатки и вышел из нее, захватив ледоруб. Он ничего не обнаружил и наутро не увидел никаких следов на снегу — из-за ветра очень плотном. Однако шерпы настаивали, что в лагере побывал йети.

Диренфурт добавляет, что весной того же года участники первой швейцарской экспедиции на Эверест не только находили следы между Лобудже и их базовым лагерем, но и наткнулись на какое-то логово, по-видимому, являвшееся местом ночлега нескольких йети. Далее он сообщает: «Во время Второй швейцарской экспедиции, происходившей осенью, снежный человек напал на одного из носильщиков. На его отчаянные крики о помощи прибежали остальные шерпы. Они прогнали йети, прежде чем кто-либо из нас смог увидеть или сфотографировать это существо». Чтобы быть честным по отношению к йети и избежать обвинения в тенденциозном подборе фактов, должен указать, что ни один из шерпов, принимавших участие в швейцарской экспедиции, когда я их впоследствии расспрашивал, не мог вспомнить этот случай.

Объективности ради, привожу также следующий отрывок из статьи в «Джиогрефикал Джорнал», т. CXIX (ч. 3):

«Первая экспедиция на Эверест 1952 г.» доктора Эдуарда Висс-Дюнанта, руководителя швейцарской экспедиции.

Снежный человек

«18 апреля снег все еще покрывал морены ледника Кхумбу, выше 4500 метров. Густой туман висел плотной завесой, и разведочная группа, посланная на поиски места для базового лагеря, вернулась, не зная, что она невольно спугнула таинственное существо, обитающее в Гималаях. Я обнаружил его следы, пересекавшие ледяную поверхность замерзшего озерка, а вечером того же дня в базовый лагерь прибыл профессор Ломбард, сообщивший, что он долго двигался по следам йети. Все эти следы шли от Западной седловины, окрещенной нами „Седловиной йети“ и соединявшей долину Лобудже с Западной долиной.

Мы начали с изучения следов на замерзшем озере. Они несколько расплылись и были значительно меньше тех, по которым мы позже шли в долине, ведущей к седловине. Затем я нашел несколько следов, сохранившихся лучше; три из них оказались в превосходном состоянии, и мы их измерили. Подошва имела в длину от двадцати пяти до тридцати сантиметров (в зависимости от возраста животного) и от двенадцати до пятнадцати сантиметров в ширину, что совпадает с размерами, приводимыми Шиптоном. Следы на озере не превышали в длину двадцати сантиметров. Расстояние между следами равнялось тридцати пяти сантиметрам, и они шли совершенно прямо. Судя по глубине отпечатков, животное было крупное, но не огромное, и вес его мы примерно определили в восемьдесят — сто килограммов. При тщательном исследовании следов, хотя ветер и снег, выпавший между 18 и 23 апреля, их несколько исказили, можно было различить пять пальцев, из которых только на трех имелись когти. Большой палец обычно бывал обращен назад и отпечатывался глубже; на двух следах я заметил в задней части пятки два треугольных отпечатка, по-видимому от пучков волос. Наконец, мы остановились перед препятствием, ставшим на пути животного, — каменной глыбой, за которой виднелись глубокие следы трех лап, вплотную друг к другу; четвертая, очевидно, находилась на весу для следующего прыжка через другой камень. За ним снова обнаружились такие же следы трех лап вместе, между тем как отпечаток четвертой отметил первый шаг. Последующие следы представляли прямую линию. Затем я заметил три линии следов: одна из них шла от морен, две другие из долины; они встретились и дальше шли вместе, причем создавалось такое впечатление, будто двигалось одно животное. Наши йети были настоящими альпинистами, ступавшими в след друг другу.

Выводы из всего этого, по-моему, следующие:

а) мы имели дело с четвероногим, что доказывает прыжок через камень;

б) йети живут не в одиночку, а семьями; это подтверждается скрещивающимися следами, различными размерами отпечатков, а также следом на озере, принадлежавшим, очевидно, молодому животному;

в) вес йети можно считать равным примерно ста килограммам;

г) следы принадлежат стопоходящему животному с пятью пальцами;

д) позади следов некоторых, по-видимому, взрослых животных виднелся двойной треугольный отпечаток пучков волос. Этот отпечаток, имеющий немаловажное значение, отсутствует на прекрасной фотографии свежего следа, снятой Смайтом, так же как и на фотографии Шиптона.

Я не смог обнаружить никаких остатков пищи и никаких экскрементов; это подтверждает гипотезу, что животные только проходят здесь и не часто забираются на такую высоту; если бы йети жил и охотился поблизости, мы должны были бы наткнуться на логово или хотя бы на какое-нибудь временное убежище. Я склонен думать, что он взбирается на перевалы только тогда, когда, обойдя в поисках пищи, одну долину, перебирается в другую. Этот медведь является бродягой; он избегает населенных людьми районов и заходит высоко в горы, в излюбленные места пантер — хищных животных, которых йети, по всей вероятности, не боится. Не думаю, чтобы к сказанному можно было что-нибудь добавить. Сведения, сообщаемые местными жителями, всегда противоречивы, и в них трудно отделить легенды от действительности. Итак, нам остается лишь терпеливо ждать того дня, когда исследователи вернутся с фотографиями самого животного или, может быть, даже со шкурой медведя Ursus arctis Isabellinus — согласно заключению покойного П. Покока из Британского музея».

Последний случай, о котором я намерен упомянуть в данной главе, — это единственная известная нам встреча европейца с самим йети (существует много рассказов о том, что шерпы были искалечены или убиты йети, и один рассказ о йети, вступившем в борьбу с силачом шерпом и оказавшемся побежденным).

Профессор Г. О. Диренфурт, отец Нормана Г. Диренфурта, в своей книге «Zum dritten Pob» («К третьему полюсу») приводит изумительную историю схватки между двумя норвежцами-проспекторами и двумя йети, происшедшей в 1948 г. Норвежцы Ааге Торберг и Жан Фростис по поручению индийского правительства занимались поисками радиоактивных руд в Сиккиме; 11 июня их шерпы увидели вблизи от ущелья Зему следы йети. Два проспектора, вооруженные автоматическими ружьями, в сопровождении двух помощников индийцев и двух шерпов пошли по следам. Несколько часов спустя Торберг увидел над своим отрядом две фигуры и в бинокль рассмотрел, что то были «высшие обезьяны»; их спины покрывала бурая шерсть, головы по форме напоминали человеческие. Разбившись на две группы, маленький отряд предпринял обходное движение; Фростис и один из шерпов, приблизившись к животным и взобравшись по скрытой тропинке выше их, стали быстро спускаться к ним на лыжах.

Позже, пересказывая эту историю в «Аргози», Норман Диренфурт добавляет: «Захваченные врасплох, обе обезьяны остановились и стали на задние ноги. Длинная лохматая шерсть покрывала все их тело, за исключением лица. Густые брови наполовину скрывали глаза. Животные были ростом со среднего человека и имели длинный поросший шерстью хвост».

Фростису и подошедшему к нему Торбергу удалось приблизиться к животным. Не обнаруживая никаких признаков страха, «обезьяны» стали отступать, глухо рыча и скаля желтоватые клыки. Дав знак товарищу не стрелять, Торберг схватил альпинистскую веревку, сделал скользящую петлю и накинул ее на одно из животных. Оно сразу же сбросило с себя петлю, и в то же мгновение его спутник прыгнул на Фростиса, сбил с ног и сильно повредил ему плечо. Тогда Торберг выпустил из рук веревку и, схватив ружье, выстрелил, ранив нападавшее на Фростиса животное. Грохот выстрела так напугал «обезьян», что они прекратили сражение и убежали через соседний перевал. Фростис оказался серьезно ранен, и это заставило отказаться от мысли о немедленной погоне; когда на следующий день возобновили преследование, сильная метель уничтожила следы, и дальнейшие поиски пришлось прекратить.

Единственное замечание, которое я должен сделать по поводу приведенного случая, заключается в том, что по всем другим описаниям йети, с какими мне удалось ознакомиться, у них нет длинного, поросшего шерстью хвоста, так же как его нет и у обезьян [5].

* * *

В этой главе я не собираюсь приводить другие рассказы относительно йети или же подытоживать наши выводы о том, что он собой представляет; мне кажется, читателю будет интересней составить собственное мнение после того, как перед ним развернутся события в той последовательности, в какой они развертывались перед нами.

Глава 3

Экспедиция начинает становиться реальностью. — Новые подробности

В конце июля я получил радостное известие, что руководство «Дейли мейл» согласно организовать экспедицию на поиски йети. Оно выставило два условия. Во-первых, общая сумма расходов не должна превышать определенного лимита; во-вторых, все намечаемые участники экспедиции должны быть опытными людьми, занимающими известное положение и пользующимися авторитетом в научном мире. Другими словами, ни в коем случае не следовало допустить, чтобы экспедиция превратилась просто в прогулку по Гималаям группы энтузиастов-альпинистов. Выражалась также надежда, что ряд участников успешной Эверестской экспедиции отправится с нами и что мы заручимся одобрением и поддержкой Британского музея.

Том Стобарт уже возвратился в Англию и, как я с удовлетворением узнал, с прежним энтузиазмом готов был принять участие в поисках йети. Надо сказать, что в Эверестской партии Том занимал совершенно особое положение. Последние годы он специализировался на киносъемках экспедиций в различные части света. Когда одна экспедиция заканчивалась, вопрос о дальнейшей работе для него сводился попросту к тому, какую из многочисленных следующих экспедиций он пожелает выбрать. Остальные «эверестцы» имели постоянную работу и не так свободно могли располагать собой; трудно было предположить, чтобы большинство из них сумело получить длительный отпуск два года подряд. Именно так обстояло дело, конечно, с Джоном Хантом, которого мы с удовольствием избрали бы руководителем. Сэр Джон не смог принять наше предложение, но и в период подготовки, и в течение всей экспедиции он вселял в нас мужество своей постоянной поддержкой.

Том и я провели много часов, обсуждая проблему личного состава экспедиции. В конце концов мы пришли к выводу, что приглашения должны быть не персональными, а прежде всего надо точно установить, какие специалисты нам необходимы. Несомненно, если мы хотим сообщить всему миру бесспорные, проверенные и перепроверенные факты, нам потребуется по меньшей мере два, а то и три зоолога. Если ни один из них не будет обладать опытом в выслеживании и ловле зверей, то нам понадобится еще и охотник. А вдруг йети окажется не человекоподобной обезьяной, а обезьяноподобным человеком? Нужен еще и антрополог. Если предстоят трудные восхождения, необходим также еще один альпинист. Я никогда в жизни не ходил в связке, а Том, хотя и имел опыт восхождений по скалам и по льду в Англии, Альпах и Гималаях, вовсе не желал взять на себя ответственную роль единственного лидера группы новичков в районе Эвереста.

Без сомнения, нам нужен будет врач. Мы не имели представления, насколько агрессивно может вести себя йети, но совершенно ясно понимали, что, исследуя в поисках йети пещеры и расселины, легко можем потревожить медведя, волка, барса или других опасных животных. Нам нисколько не улыбалась перспектива быть покалеченными высоко в горах, не имея под рукой врачебной помощи. Том настаивал также на необходимости захватить с собой переносные радиотелефонные аппараты. Он был убежден, что быстрая связь между отдельными группами может определить успех всего предприятия. Это требовало приглашения радиотехника. Лично я придавал очень большое значение тому, чтобы экспедиция протекала в обстановке полного политического согласия как с Непалом, на территории которого мы будем действовать, так и с Индией, питающей интерес «старшего брата» к маленькому соседу у своей северной границы. Поэтому я решительно стоял за включение в состав экспедиции не только индийского ученого, но и непальского ученого или наблюдателя. Наконец, Том, будучи на Эвересте единственным кинооператором, оказался настолько перегруженным, что жаждал иметь на этот раз помощника (фактически мы взяли в конце концов двух). Если никто не будет помогать ему при съемках, он не сможет посвятить достаточно времени наиболее важной работе — зоологическим исследованиям. Итак, считая Тома и меня, мы намечали экспедицию в составе примерно двенадцати человек, между тем как смета вынуждала нас ограничиться пятью или шестью.

Единственный выход состоял в том, чтобы подыскать людей, обладающих двумя, а еще лучше — тремя специальностями; примером мог служить Том — зоолог, альпинист и кинооператор. Необходимым условием при отборе являлось безукоризненное здоровье, желательным — проверенная способность к восхождению на большую высоту.

Один из участников эверестской партии, доктор Чарлз Эванс, не вернулся вместе с остальными в Англию, решив посвятить конец года исследованиям окрестностей Эвереста. В качестве альпиниста-врача он сопровождал многие гималайские экспедиции, а во время штурма Эвереста достиг с Томом Бурдиллоном Южной вершины. По предположениям Тома Стобарта, Эванс мог заинтересоваться поисками йети, и мы оба сошлись на том, что, в случае если бы нам удалось убедить его принять участие в экспедиции, он был бы превосходным руководителем нашей группы. Думаю, доктор Эванс простит нам самонадеянность; для нас он образец высокого класса. Ближайшей нашей задачей было с ним связаться. Он не оставил никаких сведений относительно своих планов, а послать из Катманду нарочного гоняться за ним по горам представлялось нам делом бессмысленным и связанным с большими расходами. Поэтому мы решили обождать, пока доктор Эванс вернется в цивилизованный мир. Лишь много месяцев спустя мы смогли списаться с ним; когда это нам удалось, мы узнали, что по личным — сентиментальным или романтическим — причинам он предпочитает оставить йети в покое и не пытаться раскрыть тайну. К тому же на 1954 г. у него были другие планы.

Том уехал отдыхать, и с ним трудно было поддерживать связь, поэтому дальнейшие заботы по подбору участников выпали на мою долю. Мне пришлось когда-то встретиться с двумя людьми, которые произвели на меня впечатление как бы созданных для охотничьих экспедиций. Вопрос заключался в том, удастся ли их разыскать?

Первым был Чарлз Стонор (теперь ему шел 42-й год); с ним я поддерживал связь с тех пор, как в 1948 г. мы вместе участвовали в путешествии по предгорьям Гималаев в Северном Ассаме [6]. Мы проникли в неисследованную область, разыскивая неизвестное первобытное животное из отряда крокодилов. Я тогда убедился в исключительных физических данных Чарлза и в его способностях как ученого. Чарлз учился в университете Сент-Эндрьюз, где получил степень бакалавра наук и специализировался в биологии и антропологии. Некоторое время он занимал должность младшего научного сотрудника в Лондонском зоологическом саду, а во время войны служил пехотным офицером и был прикомандирован к индийской армии. Позже в течение нескольких лет он был правительственным уполномоченным в прилегающих к Гималаям районах Ассама, населенных племенами, сохранившими родовой строй; год он прослужил в Папуасской администрации на Новой Гвинее. Он написал ряд научных статей о племенах Ассама и Новой Гвинеи, а также по вопросам зоологии. Чтобы подчеркнуть его многогранность, следует упомянуть о ценных коллекциях птиц, животных, растений и о материалах по антропологии, присланных им в Англию. Итак, для наших целей Чарлз Стонор являлся идеально разносторонним ученым. Кроме того, он бегло говорит на языке хинди, который понимают и жители Катманду, и более культурные шерпы в деревнях, расположенных в районе Эвереста. Вторым намеченным мной участником был Джералд Рассел, американский естествоиспытатель 43 лет, мой близкий друг по Кембриджскому университету в 1928–1931 гг. Я помнил Джералда студентом, когда он был прекрасно сложенным юношей, грозным боксером-легковесом и специалистом по дзюдо[7]. Покинув Кембридж, мы потеряли друг друга из виду, и лишь в 1945 г., оба в морской форме, случайно встретились в гостиной гамбургского отеля. Там я узнал, что произошло с Джералдом за истекшие годы.

В 1932 г. он участвовал вместе с Иваном Сандерсеном, еще одним из наших сокурсников по университету, в экспедиции Перси Сладна в Британский Камерун, которой удалось собрать огромную коллекцию птиц и животных. После этого он принимал участие в двух азиатских экспедициях Харкнесс в 1933–1934 гг. и 1936–1937 гг., исследовавших отдаленные районы китайско-тибетской границы. Во время второй из этих экспедиций он и покойная миссис Рут Харкнесс поймали первую живую гигантскую панду[8]. Когда началась война, Джералд находился в Нью-Йорке, но, являясь постоянным жителем Франции и получив образование в Англии, он оказался в числе первых американцев, добровольно вступивших в Британский флот. Это произошло еще в то время, когда война оставалась чисто европейским делом. Будучи матросом, он был ранен в первом же сражении между английскими морскими силами и «Шарнгорстом»; после производства в офицеры он принимал участие в десантных операциях в Средиземном море и Нормандии.

В следующем году я ненадолго встретился с Джералдом в Англии. Затем я снова потерял с ним связь, пока мы опять случайно не столкнулись в Каире в 1951 г. После демобилизации он еще раз отправился в Китай в надежде поймать живьем золотистого такина[9], одно из редчайших в мире животных.

Когда он находился в Индии, победы китайской красной армии расстроили его планы и заставили прервать экспедицию. В Каир он приехал поиграть в поло и немного отдохнуть после съемки серии фильмов о местных методах ловли диких зверей в Европе и Азии.

Зимой 1952/53 г. мы снова встретились с Джералдом в Каире, а в августе 1953 г., когда я намечал состав экспедиции для поисков йети, мне по чистейшей случайности попалась его фамилия в списках команд, участвовавших в состязаниях по игре в поло в Довиле[10]. Джералд бесспорно мог принести огромную пользу нашей экспедиции. Он обладал большим опытом в выслеживании и ловле диких зверей и, хотя ему никогда не приходилось работать в высокогорных условиях, провел долгие месяцы, если не годы, в тяжелых скитаниях по самым недоступным в мире местам. Я знал также, что он первоклассный стрелок и знаток огнестрельного оружия.

И Джералда Рассела, и Чарлза Стонора разыскать оказалось нетрудно; оба, к моему величайшему облегчению, сразу согласились участвовать в экспедиции, хотя им пришлось поставить крест на своих планах на более или менее отдаленное будущее. Джералд должен был почти сразу уехать в Америку, а затем вернуться в Европу и без промедления направиться в Индию. Таким образом, на время столь важного периода подготовки он для нас был потерян; в сущности не приходилось рассчитывать, чтобы он мог присоединиться к экспедиции до того, как она уже будет находиться в пути к Катманду. По нашим предположениям, это могло произойти в конце декабря или в начале января. Джералд, однако, великодушно предложил взять на себя ответственность за снабжение экспедиции всем необходимым огнестрельным оружием, твердо надеясь позаимствовать его на время у своих индийских друзей.

Бедный Джералд! В наше время огнестрельное оружие меньше всего относится к тем вещам, которые можно без труда перевозить из одной части Индии в другую, а тем более через границу Непала и обратно. Декабрь застал его мужественно пробивавшимся сквозь совершенно непредвиденные рогатки канцелярской волокиты, связанной с необходимостью получения целой кучи разрешений на временную передачу права собственности на оружие, перевозку его из штата в штат, на экспорт, импорт, реэкспорт и реимпорт. Менее энергичный человек давно отступился бы от такой задачи.

Не теряя времени, я написал также доктору Бисуасу, запросив его, во-первых, склонен ли он по-прежнему отправиться с нами и, во-вторых, какие винтики мы должны привести в движение, чтобы его временно освободили от работы. Бис очень быстро ответил: он с восторгом примет участие в экспедиции и советует нам написать директору Управления по изучению и охране животных и министру иностранных дел в Дели. Бис поднял еще один важный вопрос. Кроме поисков йети, мы намеревались составить коллекцию птиц и млекопитающих, и нам понадобится специалист по выделке шкур. Он предлагал, чтобы мы пригласили Ахкея Бхутиу из Гангтока, которого он знал как очень опытного в этом деле человека. Ахкей в 1937–1938 гг. провел много месяцев с Шеффером во внутренних районах Сиккима и Тибета, побывал с Кингдон-Уордом в Ассамских Гималаях, а прошлой зимой — с самим Бисом в Сиккиме. Бис убедился, что Ахкей полезен не только как специалист по выделке шкур, но и как превосходный повар.

Верховный лама монастыря Кхумджунг показывает хранящийся там скальп йети

Ралф Иззард, инициатор экспедиции на поиски снежного человека

Долина Мачерма, где отец Тенцинга Норгея отсиживался в пастушьей хижине от йети.

Скальп йети из монастыря Пангбоче

Лучшая из фотографий следов йети, снятая Э. Шиптоном в 1951 г.

Полдень в Пхатгаоне

Бог Мщения (Катманду)

У нас еще не было руководителя, доктора и альпиниста, но имелось уже ядро солидной научной партии: Том Стобарт, Чарлз Стонор, Джералд Рассел и Бисуамой Бисуас. Все обладали большим экспедиционным опытом. Что касается меня, то, кроме роли официального летописца, я мог взять на себя оказание помощи Чарлзу Стонору в его работах по ботанике, так как в течение трех лет изучал в Кембридже земледелие и лесоводство. К тому же это будет мое пятое путешествие в Гималаи, и я мог считаться до некоторой степени стреляным воробьем. С самого начала экспедиции руководство «Дейли мейл» выразило определенное пожелание, чтобы, помимо поисков йети, производилось возможно больше дополнительной научной работы, что явилось бы наилучшим использованием затраченных средств.

После того как Том вернулся в сентябре в Англию, он, Чарлз Стонор и я составили рабочий комитет экспедиции. Было послано письмо непальскому министру иностранных дел с просьбой разрешить нам прибыть в страну и в течение шести месяцев вести исследования в районе Эвереста. В ожидании ответа мы занимались тщательной разработкой программы действий, Чарлз облекал ее в письменную форму. В программу входило «несколько недель серьезной подготовки, включавшей многочисленные встречи с исследователями, альпинистами, бывшими чиновниками и миссионерами, которые по личному опыту знали интересовавший нас район; мы должны были досконально ознакомиться с ним — с его населением, климатом, растительным и животным миром и т. д. Это необходимо, если мы хотим добиться максимальных результатов».

Основная часть работы пала на Чарлза и Тома. Одно место в партии мы все еще сохраняли для ученого из Британского музея, но здесь нас ждал небольшой афронт. Может быть, мы недостаточно хорошо изложили суть дела. Руководство музея указало, что зоологами мы уже обеспечены, а ему самому нужны все имеющиеся у него специалисты, так как в ближайшее время предстоит перенос экспонируемой коллекции млекопитающих в новое помещение. Нам предложили ботаника или энтомолога, но мы были вынуждены отказаться, так как считали необходимым ограничить состав партии только самыми необходимыми людьми. Возможно, слегка прохладное отношение объяснялось тем, что, после того как Эрик Шиптон во время своей рекогносцировочной экспедиции на Эверест в 1951 г. получил данные, свидетельствовавшие о существовании йети, Британский музей организовал специальную выставку, посвященную снежному человеку и имевшую своей целью доказать, что йети является лангуром.

На бумаге в пользу этой теории можно кое-что сказать, но она совершенно неприемлема для людей, знакомых по опыту как с лангурами, так и с суровыми, открытыми ураганным ветрам снежными полями на высоте около 6000 метров, где обычно встречаются следы йети. Можно также с уверенностью добавить, что Шиптон совершенно явно не ретушировал своих фотографий следов йети, и надо обладать некоторой долей воображения, чтобы утверждать о сходстве между ними и следами лангура. Погоня за знаниями привела нас и в Лондонский зоологический сад, где нам с такой же уверенностью заявили, что обнаруженные Шиптоном следы принадлежали, несомненно, медведю. В общем эти посещения нас несколько приободрили. Если два ученых общества придерживаются столь диаметрально противоположных взглядов при отождествлении следов, то владелец ног вполне может быть ни тем и ни другим животным; и это, пожалуй, увеличивало шансы третьего кандидата — животного «икс».

После еще нескольких бесед Чарлз Стонор засел за составление первого документа, формулировавшего цели экспедиции и гласившего:

Доказательства за и против существования снежного человека, или йети

«Подводя итоги доводам в пользу и против его существования, совершенно необходимо иметь в виду, что отрицательное мнение музейных специалистов покоилось на шатких основаниях, главным образом на априорной невероятности того, чтобы какие-либо крупные человекообразные обезьяны или сходные с ними животные могли выжить в этом районе. И вот, окопавшись со всех сторон, специалисты естественно полны решимости держаться своих взглядов. Так как все восходители, побывавшие в интересующих нас местах, были озадачены следами и рассказами шерпов, то попытка окончательного разрешения вопроса представляется весьма целесообразной. По-видимому, не придавалось также значения тому обстоятельству, что ни одна экспедиция в сущности не была заинтересована в доказательстве или опровержении существования снежного человека; все они были полностью поглощены проблемами восхождения, и это не давало возможности отвлекаться для решения других задач.

Какой интерес представляет район для этнографов

Район Гималаев является одним из наименее известных уголков Земного шара с точки зрения этнографии и материальной культуры населяющих его народов. В самой восточной части горной страны, на территории Бутана и до границ Бирмы, живут племена, до сих пор никогда не посещавшиеся европейцами, и другие, известные только по названию. То же самое относится и к отдаленным районам Непала, в которых нам предстоит побывать; в сущности Непал в целом изучен еще далеко не удовлетворительно; сомнительно, чтобы имелась достаточно подробная карта его пограничной северной части. Поэтому всякие сведения, какие удастся собрать за несколько месяцев, будут иметь бесспорную ценность.

Научные учреждения и музеи крайне заинтересованы в получения образцов непальского искусства, как, например, резьбы по дереву, а также всякого рода тканей и других предметов местной материальной культуры.

С несколько иной точки зрения было бы крайне интересно прожить некоторое время в одном из самых больших буддийских монастырей, чтобы изучить и описать их уклад и попытаться заснять подробный фильм. Если это окажется технически осуществимым, следовало бы записать на пленку буддийское богослужение. Весьма вероятно, тибетский буддизм находится на грани исчезновения, и через несколько лет изучать уже будет нечего.

Для зоологов

Помимо увлекательных поисков йети, там найдется богатый материал для сбора коллекций, в частности птиц и мелких млекопитающих, так как более высокие зоны Гималаев недостаточно хорошо изучены. В этом районе имеются животные, еще никогда не попадавшие в неволю; другие, например мускусная кабарга и индийская пищуха, привозились в Англию очень редко. Следует подчеркнуть, что открытие воздушного сообщения с Катманду облегчает по сравнению с прошлым доставку из Гималаев живых зверей.

Для ботаников

Около года назад в Западном Непале побывала ботаническая экспедиция, возвратившаяся с новыми и очень ценными видами растений. Экспедиция работала на более низких высотах по сравнению с теми, какие предстоит достичь нам, и наши перспективы в области ботанических исследований не уступают перспективам в области зоологии или даже превосходят их. Крупные специалисты из Кью-Гарденс[11] полностью с этим согласны.

Общие замечания

Все экспедиции, посещавшие за последнее время Гималаи, ставили перед собой какую-нибудь одну цель: восхождение, сбор растений, топографическую съемку и исключали все другие. Таким образом, ни одна партия не давала комплексного или всестороннего описания района в его различных аспектах как с точки зрения населения, так и всего остального. Предполагаемый состав нашей экспедиции сделал бы возможным составление интереснейшего всеобъемлющего отчета об отдаленных областях Гималаев, об образе жизни крестьян-шерпов и укладе буддийских монастырей, о растительном и животном мире; из такого отчета были бы видны взаимосвязь и взаимозависимость — подобные тем, что наблюдаются в совершенно иной форме в сельских районах Англии. Мы могли бы заснять очень увлекательный и ценный цветной фильм, особенно если иметь в виду такие единственные в своем роде красочные картины Гималаев, как леса рододендронов и живописные сцены из жизни населения».

Следует отметить, что в своем изложении целей экспедиции Чарлз совершенно не упоминает, как мы предполагаем поступить с йети, если его обнаружим, Оглядываясь назад, я сомневаюсь, чтобы на той ранней стадии у нас имелось какое-нибудь определенное мнение по данному вопросу, если не считать, что никому из нас не улыбалась мысль об убийстве снежного человека. Огнестрельное оружие мы должны были взять с собой, чтобы защитить и себя, и наших шерпов от возможных нападений не только йети, но и других диких зверей; но никто из нас не имел желания взять на себя ответственность за уничтожение одного из редчайших в мире существ, которое могло даже оказаться приматом. Джералд, находившийся тогда в Америке, по всей вероятности, много размышлял на эту тему. В одном из писем ко мне он писал:

«Способ поимки более или менее редких дики животных хорошо разработан. Застрелите, если необходимо, одного из родителей и хватайте детеныша. В нашем случае об этом, по-видимому, не может быть и речи. В первую очередь мы должны стремиться к идеальному решению. Поймать самца и самку, доставить их в Англию и сделать все возможное, чтобы у них появился детеныш. Предположение, что нашей экспедиции это удастся, в особенности при первой же попытке, означало бы надежду на чудо, на целую серию чудес. Достаточно было бы поймать одного из родителей. Можно было в конце концов примириться и с детенышем, предпочтительно со „снежной девочкой“, если только для этого не пришлось бы убить мать или отца. Могу сказать по опыту, что воспоминание о том, как вы застрелили или видели, как кто-то другой застрелил крупную человекообразную обезьяну, никогда не изглаживается из памяти. Как только детеныш пойман, его можно использовать в качестве приманки для одного из родителей. Но как изловить детеныша без предварительного кровопролития или совершенно невероятного везения?

Можно попытаться назначить большое вознаграждение первому местному жителю, который доставит снежного человека. Подобная тактика иногда бывает успешной; но обычно происходит следующее: несмотря на то что вы показываете хорошие фотографии (если такие существуют), вам доставляют любое крупное животное в надежде, что вы, может быть, все же ошиблись и на самом деле хотели именно то, какое вам принесли, или же, что вы соблазнитесь и купите. Примерно через месяц вся эта лавочка прекращается, так как людям надоедает, и тогда вы начинаете уповать на местных охотников.

Я никогда не бывал в Гималаях, где к убийству животных относятся так неодобрительно из-за глубоко укоренившихся религиозных верований, но во время моих путешествий мне не попадалось ни одной деревни, населенной земледельцами или пастухами (все равно), где не имелось бы некоторого, пусть очень незначительного, количества мужчин, которые по мере возможности не охотились бы — либо в силу атавизма, либо вследствие скрытой в них склонности к бродяжничеству». (Как показали события, в этом утверждении Джералд был абсолютно прав. Даже в чисто буддийской общине в Намче-Базаре мы обнаружили двух непальцев, жителей долин, прозванных нами Розенкранц и Гильденстерн, которые зарабатывали себе на жизнь ловлей животных и птиц, продавая их индийским торговцам. О том, чтобы поймать йети, они и не помышляли.)

«Эти люди (охотники), выросшие в данной местности, прекрасно знают свой край. По одному-единственному следу такой парень скажет вам, как давно животное прошло, довольно точно определит его возраст и установит, самец это или самка; если это была самка, он сможет сообщить, беременна она или нет, и если беременна, то через сколько месяцев родит детеныша. Он будет иметь точное представление о том, куда шло животное, зачем и откуда. Затем через некоторое время и при удаче — возможно, спустя несколько недель — вы сможете увидеть это животное. Но это все, на что способен местный охотник. Перед задачей поймать крупного зверя живьем он пасует, если только ему раньше не приходилось ловить их по просьбе и указаниям европейцев. Его ловушки всегда устроены так, чтобы убивать, а не захватывать живьем. Западни принятых у нас типов непригодны, так как механизм замерзает — вот в чем основная трудность поимки животных в высокогорных условиях.

Мы должны также попытаться сыграть на любопытстве снежного человека. Любопытство приводило к гибели так много косолапых мишек, леопардов, а иногда и обезьян. Возможность того, чтобы животные, особенно упомянутые выше, подвергли себя опасности из-за чистого любопытства, кажется невероятной с точки зрения нашей более высокоразвитой психики, хотя большинство животных наделено умом, вполне достаточным для борьбы за существование и для приспособления к окружающей обстановке. Итак, колокольчики, подвешенные к веткам деревьев на высоте человеческого роста и звенящие на ветру. Маленькие зеркала, свисающие с кустов и сверкающие на солнце. Яркие флажки. Блестящие предметы. Все, что может выманить животное на заранее тщательно подготовленное место к объективу вашего киноаппарата, к клетке, к сети. Сети! Они всегда с вами, эти сети, но как трудно ими пользоваться. Падающая сеть, обертывающаяся вокруг клетки. Мелкоячеистая сеть, набрасываемая на йети, за которой быстро следует другая с более крупными ячейками. Лассо, если йети от вас убегает, „бола“[12], опутывающая ему ноги, если он идет на вас. Продолжая список старинных классических приманок, упомянем мед, анис, куски соли.

Может быть, настало время осуществить охотничью мечту; винтовка или духовое ружье, которые стреляют короткими стрелами, смазанными наркотическими или анестезирующими средствами.

При всем присущем мне бодром оптимизме, я считаю, оставляя в стороне случай необыкновенной удачи, что нет другого пути к успеху, кроме тяжелого, длительного, терпеливого труда, связанного с многими лишениями и разочарованиями».

Как я впоследствии узнал, Джералд написал это письмо после встречи в Нью-Йорке с нашим старым другом Иваном Сандерсоном, который в настоящее время пользуется репутацией выдающегося биолога. Иван особенно заинтересовался идеей стрелы с наркозом; по его мнению, только таким способом можно было бы поймать снежного человека, не причинив ему никакого вреда. Утверждают, будто такие стрелы применялись во время войны, чтобы выводить из строя немецких часовых. Известно, что ими пользовались некоторые охотники, когда приходилось иметь дело с чересчур осторожными или опасными животными, хотя техника этого способа все еще может считаться «профессиональной тайной».

Трудность заключается в том, что необходимо точно знать размеры животного, которое вы хотите изловить. Слишком сильный наркотик может умертвить йети буквально на ходу. Слишком слабая концентрация если и окажет действие, то лишь замедленное — существенное обстоятельство, когда выстрел должен быть произведен с близкого расстояния. В конце концов мы решили не применять никаких стрел. Не разглашая нашего секрета, мы изучили также возможность приобрести западню, работающую с помощью фотоэлемента. От этой мысли мы отказались, когда узнали, что необходимое вспомогательное оборудование будет слишком обременительным для носильщиков. Из более общепринятых способов мы обсуждали использование охотничьих собак. Гончих пришлось исключить, так как они производят слишком много шума; к тому же мы сомневались, чтобы чутье могло принести им пользу в тех местах, где нам предстояло действовать. Нам предлагали взять с собой немецких полицейских ищеек, но для этого было необходимо, чтобы кто-нибудь из нас поехал на три месяца в Западную Германию для тренировки с отобранными животными. К сожалению, никто не располагал свободным временем, и интереснейший, на мой взгляд, опыт не мог состояться.

Иван относился с большим энтузиазмом к основной цели нашей экспедиции. В течение нескольких лет он сам собирал факты, относящиеся к снежному человеку и к другим, вероятно родственным ему существам, обнаруженным в разных частях света. Он рассказал Джералду, что недавно проникли в одну пещеру в Северной Италии, на протяжении 70 миллионов лет остававшейся недоступной. В ней нашли следы медведя, первобытного человека и еще чьи-то, очень сходные с отпечатками ног снежного человека; все следы шли более или менее рядом, хотя и были отделены друг от друга, возможно, периодами в несколько миллионов лет. В другом письме Джералд изложил мне теорию Ивана о том, что снежный человек следовал за отступлением льдов, двигаясь к северу, и постепенно исчез на равнинах Германии и на Скандинавских возвышенностях, но смог выжить до наших дней в более холодном климате высоких Гималайских гор.

Через две или три недели пришло еще одно письмо от Джералда с сообщением, что он предполагает — поскольку необходимость в координировании наших планов становится все более настоятельной — вылететь из Нью-Йорка в Лондон и провести с нами два дня, прежде чем пуститься в путь во Францию, а затем в Индию. 21 октября Джералд прибыл.

Это была во многих отношениях знаменательная для нас дата. В тот день в присутствии королевы и герцога Эдинбургского состоялся первый просмотр фильма Тома Стобарта «Завоевание Эвереста». Ради такого случая в Лондоне собралось множество специалистов по Гималаям и ветеранов эверестских экспедиций. Мы сразу же сообразили, что нам представляется исключительная возможность для сбора информаций. Руководство «Дейли мейл» считало необходимым сопроводить сообщение о нашей экспедиции (когда настанет время его напечатать) таким количеством высказываний авторитетных очевидцев, какое нам только удастся заполучить. Вечером 20 октября мы проследили Эрика Шиптона до его отеля. Он любезно сообщил нам по телефону, что с удовольствием изложит свои взгляды для опубликования в газете. Но на 21-е у него очень много дел, и он может принять нас только рано утром. Я не мог вовремя попасть в Лондон, и встреча, к сожалению, состоялась без меня. Пошел Чарлз Стонор в сопровождении сотрудника «Дейли мейл» Роналда Даунинга. Они захватили с собой шиптоновские фотографии следов снежного человека, увеличенные до натуральной величины.

«Эта фотография особенно удачна, — сказал Шиптон, — так как след отпечатался на тонком слое кристаллического снега, лежавшего поверх твердого льда. Поэтому, когда существо передвинуло ногу вперед, след почти не исказился.

Следы, совсем свежие, были оставлены, вероятно, всего за несколько часов до того, как мы их обнаружили, и во всяком случае в тот же день.

Они отстояли один от другого на 75 сантиметров и шли по направлению к трещине.

В том месте, где мы натолкнулись на следы, по всей вероятности, двигались вместе два существа. Это было на высоте около 5500 метров, значительно выше границы лесов. Следы шли на некотором расстоянии рядом, а затем пересекались.

Я не упоминал до сих пор о том, что обратил особое внимание на то место, где одно из существ перепрыгнуло через трещину шириной около 90 сантиметров. Там виднелся след толчка, а по другую сторону ясный отпечаток пальцев, зарывшихся при приземлении в снег. Я жалею, что не сфотографировал этого следа по ту сторону трещины.

Я был поражен и заинтригован следами. Но мои шерпы, взглянув на них, не сомневались. Сонам Тенсинг, очень толковый парень, которого я знал много лет, сказал: „Это йети“.

Я совершенно объективен. У меня нет определенного мнения. Следует, однако, иметь в виду, что шерпы прекрасно знают следы медведя и обезьяны. Они без всяких колебаний назвали это существо „йети“, что значит по-нашему — снежный человек.

На приеме в английском посольстве в Катманду Сонама Тенсинга осаждали люди, хотевшие поговорить с ним о йети. Он твердо уверял всех, что мы обнаружили следы именно этого существа.

Он один из очень немногих, видевших йети. По его словам, он встретил йети вблизи монастыря Тхьянгбоче в 1949 г.

По его описанию, это существо ростом с человека, около 165 сантиметров, покрытое рыжевато-бурой шерстью, с безволосым лицом и без хвоста. Голова высокая и заостренная.

Оно передвигается большей частью на двух ногах, но, когда торопится, опускается на все четыре. Сонам Тенсинг и его спутники били в барабаны и устроили страшный шум, чтобы напугать и прогнать йети, но тот оказался не слишком боязливым и некоторое время оставался поблизости.

Что касается следов, то я видел и изучал их в пяти разных местах. Однажды в Гарвале, в Центральных Гималаях, мы шли по ним вверх по склону значительное расстояние. Существо, которому они принадлежали, делало зигзаги, чтобы преодолеть довольно крутой подъем.

Беда в том, что наши сведения очень неопределенны и скудны. Но и их оказалось достаточно, чтобы ко мне обращались с просьбами отправиться на поиски снежного человека.

Такое предложение я получил и от одного американского университета.

Люди, подобно мне, видевшие следы, всегда бывали в это время заняты другим срочным делом и не могли отвлекаться на их изучение.

На следы натыкаются случайно, но мне кажется, что их появление носит сезонный характер; поиски, предпринятые в соответствующее время года и в тех местах, где видели следы раньше, возможно, окажутся успешными».

После интервью Чарлз возвратился в свой отель, где уже была заказана комната для Джералда. Джералд приехал, а позже утром явился и я. Мы сразу же стали совещаться. Насколько мне помнится, Джералд первый предложил, не откладывая, теперь же решить, как мы поступим с йети, если нам посчастливится его поймать. Он считал, что кем бы это существо ни было — обезьяноподобным человеком или человекоподобной обезьяной — мы несомненно вызовем общественный протест, если увезем его в Англию. Существо вряд ли долго проживет; «Дейли мейл» могут обвинить в погоне за сенсацией под вывеской серьезной научной экспедиции; на нас со всех сторон посыплются, конечно, упреки в жестокости.

Итак, мы составили генеральный план. Мы попытаемся изловить снежного человека живьем, но будем держать его для изучения и фотографирования в привычной для него обстановке. Если наше открытие окажется действительно имеющим первостепенное значение, мы постараемся задержать йети до тех пор, пока из Европы не прилетит какой-нибудь крупный специалист. Но в конце концов мы отпустим йети. Могу добавить, что издатель «Дейли мейл» сразу согласился с этим планом действий, как только мы ему его изложили. Лично я очень приветствовал бы подобное донкихотское окончание нашего предприятия. Дверь клетки открывается; снежный человек бросает последний взгляд на свое временное жилище и затем, волоча ноги, исчезает вдали, подражая заключительному кадру из фильма Чарли Чаплина.

На основании услышанных в Америке предположений Джералд в это время склонялся к тому взгляду, что йети может все-таки оказаться крайне примитивной разновидностью человека. Поэтому назначенный на вечер обед в обществе Дж. П. Миллса, известного антрополога, несколько лет работавшего с Чарлзом Стонором в Ассаме, был для нас очень кстати. Миллс помог мне при писании первой книги «Охота на буру» и теперь с удовольствием согласился дать статью об антропологической стороне будущей экспедиции. Тилмен принял нас и ответил на ряд вопросов, возникших у нас при чтении его прежних работ; но так как он уже неоднократно излагал на бумаге все, что ему было известно о йети, еще одна статья, по его мнению, оказалась бы чистейшим повторением и не содержала бы ничего нового. Впрочем, несколько дней спустя Тилмен крайне любезно прислал мне свою последнюю работу о снежном человеке — статью, которая была напечатана в 1952 г. в журнале «Эврибодис Уикли» и которой я раньше не читал.

Теперь мы создали «тайный» штаб экспедиции на верхнем этаже здания, принадлежавшего «Дейли мейл» и находившегося на Куин-Виктория-стрит; из окна открывался прекрасный вид на Темзу.

Я употребляю слово «тайный», так как мы еще не были готовы предать гласности проект нашей экспедиции и хотели по возможности избежать преждевременного просачивания информации. Поэтому в течение некоторого времени мы были загадочными личностями, появлявшимися в здании редакции и выходившими из него по каким-то секретным делам. Проницательные люди могли бы, конечно, догадаться, что происходит нечто необычное. Работникам редакции я был хорошо известен, а в Томе, чье лицо постоянно появлялось на фотографиях в газетах и на экранах телевизоров, вскоре узнали одного из «эверестцев».

За пределами Куин-Виктория-стрит хранить «тайну» стало больше невозможно. При сборе сведений нам приходилось вступать в сношения с людьми различных специальностей. Секрет ничего не стоило раскрыть, если бы кто-нибудь им заинтересовался. Впрочем, до того как наступило время опубликовать наши планы, в других изданиях были помещены всего две заметки о нашей экспедиции. Одну напечатал «Спектейтор», приветствовавший перспективу появления снежного человека в «черной маске» в высшем лондонском свете. Вторая появилась в «Уолде пресс ньюс», редакция которого в следующем номере призналась, что с трудом поверила полученным ею сведениям.

22 октября во второй половине дня мы заперлись в своем штабе, чтобы обсудить списки одежды, снаряжения и продовольствия, уже составленные Томом, позаимствовавшим опыт английской экспедиции на Эверест. Мы также связались с Хантом и условились встретиться с ним на следующее утро. Это свидание произошло в помещении Королевского географического общества; присутствовали Джералд, Чарлз и я. Сэр Джон оказал нам самый сердечный прием и проявил живейший интерес к нашей затее. Он вручил мне для последующего опубликования приводимое ниже изложение его взглядов.

«В общем я считаю, что это интересная проблема, достойная того, чтобы ею занялась группа предприимчивых людей. Я не зоолог, а потому предпочитаю уклониться от высказывания своего мнения о том, существует ли действительно какое-то неизвестное животное.

Лично я впервые заинтересовался проблемой снежного человека, или „йети“, после того как в 1937 г. в северо-восточном Сиккиме во время восхождений на перевал Зему увидел ряды следов. Два животных пересекли перевал за некоторое время до меня. Отпечатки на снегу походили на следы человека; сходство было настолько большим, что я принял их за следы участников немецкой экспедиции, находившейся тогда в этом районе, и, по моим предположениям, на несколько часов опередившей меня. Первым моим чувством, вероятно понятным, была досада, но после более тщательной проверки я убедился, что меня не обогнали. В действительности ни один из участников немецкой экспедиции не поднимался по этому ущелью.

Взвешивая все обстоятельства, я не склонен думать, что эти следы принадлежали человеку, так как там имелось два ряда следов. Иногда они шли параллельно, иногда перекрещивались. Если бы то были люди, они, бесспорно, двигались бы гуськом и ступали бы в след друг другу.

Впоследствии я расспрашивал о йети шерпов; их рассказы полностью совпадали и давали основание предполагать существование какого-то крупного животного, не являющегося ни медведем, ни обезьяной лангуром. Когда Эверестская экспедиция посетила монастырь Тхьянгбоче, я присутствовал при том, как о йети расспрашивали помощника настоятеля. Сопровождая свои слова выразительными жестами, он рассказал, что год или два назад одно из этих животных появилось из зарослей рододендрона возле самого монастыря и бродило по снегу на расстоянии не больше двухсот метров от окна его кельи. Это было довольно крупное животное ростом в полтора метра или несколько больше, покрытое серовато-бурой шерстью. Оно ходило большей частью на задних ногах, но иногда опускалось на все четыре; оно чесалось, подобно обезьяне. Появление зверя вызвало большой переполох; монахи вскочили с постелей и принялись дуть в раковины и трубы, чтобы его прогнать. В конце концов зверь скрылся в кустах».

Начиная с этого времени сэр Джон всячески подбадривал нас, и мы все с чувством горячей благодарности вспоминаем о многочисленных открытках, письмах и телеграммах с пожеланиями успеха и советами, которые он нам посылал и до нашего отъезда, и тогда, когда мы были уже на месте.

Вечером 23 октября Джералд и я поехали ко мне в Кент, а на следующий день я доставил его на машине в Фолкстон, где он сел на пароход, направлявшийся во Францию — первый этап на его пути в Индию.

Глава 4

Задержки. — Дополнительные сведения. — Дальнейшие приготовления

Примерно на этой стадии подготовки мы начали слегка беспокоиться, не получая ответа от непальского правительства. Так как в настоящее время непальцы придерживаются политики поощрения экспедиций, мы не предвидели каких-либо особых затруднений. Мы не собирались совершить восхождение, а потому были уверены, что не столкнемся с другой экспедицией на какой-то определенной горе.

До нас доходили слухи, будто бы швейцарцы планируют на 1954 г. новую экспедицию, но мы предполагали, что они опять попытаются взойти на Эверест или на другую подобную вершину. Прошел, однако, месяц с тех пор, как мы послали свою просьбу, но ответа не было.

У «Дейли мейл» имелся в Катманду корреспондент Н. К. Саксена, оказавший мне большую помощь во время путешествия к Эвересту и обратно в прошлом году. Итак, мы послали Саксене телеграмму с поручением выяснить, получена ли наша просьба и когда можно ожидать ответа на нее. 25 октября от Саксены пришла загадочная, но от этого не менее тревожная телеграмма. Он извещал, что нам предложено не обращать внимания на письмо министра иностранных дел Непала; оно до нас еще не дошло, но, по-видимому, министр выражал в нем свое сожаление, что в 1954 г. экспедиция не может состояться. Премьер-министр М. П. Койрала распорядился пересмотреть весь вопрос.

Из-за осложнений, возникших в связи с конкуренцией швейцарцев, и затяжек в Катманду, вызванных реорганизацией непальского правительства, только 14 ноября мы получили известие, давшее нам возможность развернуть подготовку к экспедиции. Это была телеграмма премьер-министра с ответными пожеланиями успеха и заверением, что мы можем приступить к приготовлениям, не ожидая официального письма правительства о разрешении на въезд в страну.

До 14 ноября произошли два важных события. 4 ноября наша лондонская редакция получила сообщение агентства Рейтер из Бомбея о том, что индийская альпинистская партия обнаружила скальп йети в монастыре Пангбоче, находящемся в долине реки Имджа-Кхола между Тхьянгбоче и Эверестом. Привожу телеграмму:

«Бомбей, 4 ноября, Рейтер.

Буддийские ламы в гималайском храме показали индийским альпинистам скальп, по их уверениям являющийся скальпом „снежного человека“, таинственного существа, якобы обитающего в этом районе. Участники экспедиции, вернувшиеся теперь в Бомбей после неудачной попытки штурма горы Пумори (7135 м), утверждают, что скальп „очень толстый“ и сплошь покрыт рыжевато-бурыми волосами. Ламы, храм которых расположен в горах на высоте 4200 метров, отказались продать экспедиции скальп, но с него, по сообщению Русси Ганди, руководителя экспедиции, были сняты фотографии. Удалось также привезти несколько волосков. Ганди рассказал, что 9 октября вместе с его партией храм посетил один из участников английской Эверестской экспедиции нынешнего года доктор Эванс, на которого скальп произвел большое впечатление».

Это сообщение представляло достаточный интерес, чтобы привлечь внимание всех газет, но от нас оно, конечно, требовало немедленных действий. Было бы поистине чертовски неприятно, если бы, еще прежде чем наша экспедиция приступила к работе, нас опередили бы в вопросе о скальпе. Немедленно полетели инструкции Р. Мальхотре, бомбейскому корреспонденту «Дейли мейл», и Джералду Расселу, находившемуся уже в Индии, предлагавшие связаться с Русси Ганди и получить более подробную информацию, фотографии и, если возможно, несколько волосков. Сообщение дало нам также важное указание относительно местопребывания Чарлза Эванса, и Н. К. Саксене было предложено усилить старания для того, чтобы установить с ним связь. Мальхотра ответил почти сразу:

«Рад сообщить, что вчера поздно вечером мне удалось поймать Ганди. Вот его собственные слова об интересующем вас эпизоде: „Наша чисто любительская партия состояла из пяти человек. 22 сентября мы покинули Катманду и через две недели достигли Намче-Базара. Мы рассчитали носильщиков из Катманду и наняли шесть шерпов — высокогорных проводников и шесть шерпов-кули. В течение пяти дней мы поднимались по тяжелой дороге, пока не достигли ледника Кхумбу, спускающегося с Эвереста. Разбив базовый лагерь, мы затем начали восхождение на западный гребень Пумори. На пути от Намче до Кхумбу мы остановились в монастыре Пангбоче. Монахи нам сообщили, что у них имеется скальп йети, или снежного человека. Они не хотели показать нам скальп, так как существует поверие, что тот, кто его увидит, падает замертво. Наконец, после долгих, уговоров монахи разыскали его в каком-то закоулке монастыря, но расстаться с ним не согласились. Доктор Эванс, участник английской экспедиции на Эверест, также был там (он возвращался после разведки в районе Тавече) и присутствовал при переговорах относительно скальпа. Я заснял скальп на цветную кинопленку, а Эванс сделал много черно-белых снимков. Моя кинопленка проявляется и будет готова примерно через неделю. Я предлагал за скальп до пятисот рупий, но монахи отказались, так как, по их мнению, всякого, кто его отдаст, ожидает несчастье. Никто не знает, каким образом скальп попал в монастырь. Кожа скальпа толстая и жесткая, и он покрыт густыми рыжевато-бурыми волосами. Удивительно, что он конической формы. Я привез с собой несколько волосков со скальпа“».

К этому сообщению Джералд, также повидавший Русси Ганди, смог добавить, что при осмотре скальпа присутствовал Кристоф фон Фурер-Гаймендорф, известный австрийский антрополог, которого хорошо знали и Дж. П. Миллс и Чарлз Стонор и которого я также встречал. Насколько мог понять Джералд, австрийский ученый должен был вернуться в Катманду в первых числах декабря. В пятницу 13 ноября пришла телеграмма от Саксены с несколько опечалившим нас известием, что Чарлз Эванс, вернувшийся накануне в Катманду, к своему величайшему сожалению, не может возглавить нашу экспедицию. Он также предпочел воздержаться от каких-либо суждений о скальпе. Как бы там ни было, отказ Эванса положил конец еще одной неопределенности. Теперь мы вплотную стали перед необходимостью подыскать другого врача и другого альпиниста.

Альпинист скоро нашелся. То был Джон-Анджело Джексон (32 лет) — один из лучших современных английских восходителей и первый запасной победоносной английской эверестской партии. У него большой опыт восхождений на Британских островах, в особенности в Шотландии, на острове Скай, в Уэльсе и в Озерном крае; он совершал восхождения также в Швейцарских и Итальянских Альпах. В 1945 г. он несколько месяцев работал главным инструктором Альпинистского центра летного состава Британских военно-воздушных сил в Кашмире. Он принимал участие в английской экспедиции 1952 г. в Гарвалские Гималаи, совершившей первое восхождение на «Лавинный пик». Преподаватель естествознания в средней школе, Джон с полным сочувствием относился к основным задачам экспедиции. Ему очень хотелось отправиться с нами, и мы были крайне довольны, когда Министерство просвещения сообщило, что охотно предоставит ему отпуск на время нашего путешествия.

Не так легко разрешился вопрос относительно врача. Если бы мы могли поместить объявление, конечно, нашлось бы много охотников, как это вскоре подтвердилось, когда 3 декабря в «Дейли мейл» было опубликовано первое сообщение об экспедиции. В течение суток по меньшей мере десяток врачей предложил свои услуги. В ноябре, однако, подготовительные работы держались еще в секрете, и нам пришлось подыскивать частным образом. Среди наших знакомых было мало врачей, а те, кого мы знали, либо не обладали склонностью к альпинизму, либо не могли получить отпуск. По счастью, нам еще раз повезло, и мы, наконец, напали путем исключения на доктора Уильяма Эдгара, бакалавра медицины и хирургии, только что закончившего свой стаж в качестве младшего ординатора Вестминстерской больницы. Билл Эдгар, тридцати лет от роду, никогда прежде не бывал в Гималаях, но он страстно любит совершать пешие прогулки и наблюдать за жизнью птиц, а раньше состоял членом Альпийского клуба Кембриджского университета. Во время войны он служил в медицинских частях армии в Восточной Африке и совершил восхождение на Килиманджаро (6010 м). Несколько дней, пока Билл решал, сможет ли он выкроить время, чтобы отправиться с нами, мы находились в состоянии напряженного ожидания, но 4 декабря получили возможность сообщить о его согласии.

Вторая половина ноября была для всех периодом лихорадочной деятельности. Чарлз, которому предстояло выехать раньше, спешно заканчивал приготовления, в то же время продолжая сбор всякого рода материалов. После мелких неприятностей, выпавших на нашу долю по милости Британского музея и Лондонского зоологического сада, большим утешением для всех нас явилось то обстоятельство, что Чарлзу удалось заручиться поддержкой доктора Ф. Вуд-Джонса, члена Королевского общества и Королевского хирургического общества, доктора естественных наук. Профессор Вуд-Джонс очень любезно предложил определять любые образцы, какие нам удастся раздобыть, и высказывать свое мнение о каждом сообщении, присылаемом экспедицией. Мы условились, что все собранные нами материалы будут передаваться ему для критического анализа. После того как в Пангбоче обнаружили скальп йети, мы имели основания рассчитывать, что сможем послать ему что-либо действительно ценное.

Том Стобарт взял на себя колоссальный труд по заказу и сбору снаряжения и продовольствия. Всякий другой, не обладавший его огромным опытом экспедиционной работы, наверно, отказался бы от такой задачи, признав ее невыполнимой. Нам пришлось отсрочить дату отплытия основной группы до 30 декабря (на это число мы заказали билеты, но фирма из Уопинга[13], которой были поручены упаковка и отправка нашего багажа, известила, что в виду рождественских праздников мы должны доставить все на их склады самое позднее к 12 декабря).

Таким образом, мы имели всего три недели на сбор шести или семи тонн самых разнообразных грузов. Палатки нужно было не только заказать, но и изготовить. То же самое относилось к альпинистской обуви и высокогорной одежде. Невозможно перечислить тысячу и один предмет, о которых следовало подумать. К числу «метизов» относились боеприпасы, сигнальные патроны Вери и сигнальные пистолеты, западни всех размеров, проволока и проволочная сетка, а также скромные штопальные иглы. Среди «текстильных товаров» фигурировали москитные сетки, охотничьи сети, легкие брезенты и полиэтиленовые мешки разной величины, в том числе один огромный с надписью «снежный человек» — на случай, если мы наткнемся на его труп.

Том обращал особое внимание на продовольствие. Сам великолепный повар, он держался совершенно определенных взглядов на то, чем должны питаться участники экспедиции во время напряженной работы на большой высоте; с помощью доктора Гриффита Пафа, физиолога, участника эверестской партии сэра Джона Ханта, он разработал для нас специальную диету. Я думаю, можно с уверенностью утверждать, что ни одна гималайская экспедиция не питалась лучше нас, и этому обстоятельству мы в основном обязаны почти полным отсутствием случаев заболеваний среди участников нашей партии.

Лично у меня время уходило на бесконечные совещания в главной редакции, ответы на поток телеграмм из Непала и Индии, подготовку первой статьи, излагавшей проект экспедиции, и на сбор предназначенных для опубликования высказываний специалистов по Гималаям, поддерживающих нашу идею. Раньше других прислал нам свою статью Дж. П. Миллс. Ниже я ее привожу.

«Дж. П. Миллс, бывший президент Королевского антропологического общества.

Все интересующиеся наукой о человеке с радостью узнали, что группа ученых предполагает посетить страну шерпов в Гималаях. Эверестские экспедиции проходили по ней, но не имели возможности останавливаться и отклоняться в сторону; этот район, за исключением местности, лежащей вдоль основных путей, остается наименее изученным в мире. Сами шерпы прославились в качестве носильщиков, но об их образе жизни мы знаем мало. Их буддизм близок к тибетскому и сильно отличается от того, что распространен в Бирме и на Цейлоне. Пышные государственные церемонии Лхасы, в которых центральной фигурой является далай-лама, были описаны много раз, но о жизни простого тибетского крестьянина известно очень мало. И теперь, когда границы Тибета закрыты, изучение буддийских общин, еще доступных для наших ученых, приобретает важное значение. Мы с уверенностью можем рассчитывать, что будет собран большой и ценный материал об образе жизни и верованиях шерпов.

Особое внимание предполагается обратить на имеющее глубокие корни убеждение в существовании йети, или, как мы его прозвали, снежного человека, хотя по всем данным он является обитателем высокогорных лесов и пересекает снежные пространства Лишь в тех Случаях, когда переходит с одного места кормежки на другое. О йети можно услышать на всем обширном пространстве — от хребта Каракорум на западе до верхнего течения Салуэна на востоке, но нигде не имеется столько данных, как в стране шерпов. Кто решится отрицать, что почти недоступная лесная страна, расположенная на отвесных склонах гор и простирающаяся на 13 000 квадратных километров, может скрывать тайны? В Естественно-историческом музее хранятся шкуры и черепа новых видов цибетовой виверры[14] и разновидности медоеда[15], обнаруженных мною в изолированной лесной полосе Ассамских предгорий, занимающей площадь меньше 50 квадратных километров. Ни один непредубежденный этнограф не решится опрометчиво объявить вымыслом глубоко укоренившееся верование народа, для которого лес является открытой книгой. Рассказы о пигмеях Центральной Африки дошли до древних греков; через две тысячи лет европейские путешественники встретили пигмеев в Конго.

Впрочем, мы располагаем более конкретными данными относительно йети, чем рассказы местных жителей. Еще в 1915 г. на заседании зоологического общества было сделано сообщение о фактах, подтверждающих существование в Сиккиме неизвестной крупной человекообразной обезьяны. Следы, по заверениям шерпов, являвшиеся следами йети, находили неоднократно, измеряли и фотографировали. Томбаци видел йети и буквально отказался поверить собственным глазам. Наконец, было получено сообщение, что недавно в одном монастыре видели и сфотографировали скальп, являющийся, как утверждают, скальпом йети. Мы с нетерпением ждем присылки фотографий и нескольких раздобытых волосков; участники проектируемой экспедиции несомненно смогут сами осмотреть этот скальп.

Доказательства в пользу существования йети очень вески и, по-видимому, говорят за то, что мы имеем дело с обезьяной, более близкой к человеку, чем все до сих пор известные, или даже с очень примитивной формой человека. То что в Центральной Азии в доисторические времена жили первобытные формы человека, доказано многочисленными находками остатков так называемого пекинского человека (синантропа); возможно, какая-нибудь очень примитивная разновидность сохранилась до наших дней в виде карликовой расы рабов, обнаруженной путешественниками на тибетских склонах Восточных Гималаев, но никем научно не изученной. Поэтому нет ничего невероятного, что человекообразные обезьяны или обезьяноподобные люди когда-то жили в Гималаях. Вопрос, не являются ли йети остатками этого вида, уцелевшими благодаря отсутствию естественных врагов и недоступности области их распространения, требует еще дальнейших доказательств. Если экспедиции удастся привезти такое доказательство, это окажется замечательным вкладом в науку о человеке и его предках, важность которого трудно себе даже представить».

Находившийся в Индии Джералд Рассел все еще склонялся к идее «первобытного человека» и засыпал меня вопросами; на них, думается мне, даже Миллс не смог бы дать исчерпывающие ответы. Выдержки из одного письма Джералда, приводимые ниже, должны во всяком случае показать, как тщательно мы старались предварительно ознакомиться с вопросом;

«Было ли соотношение между длиной рук и ростом первобытного человека — в дальнейшем я буду называть его „он“ — такое же, как у нас, или нет? Был ли он покрыт длинной шерстью? Короткой шерстью? Подвергался ли он сезонной линьке? Менялся ли цвет его шерсти в зависимости от времени года или возраста? Были ли его ладони волосатыми? Имелись ли у него хорошо развитые и крепкие когти, которыми он мог бы рыть землю? Были ли у него волосы на голове гуще, чем на туловище? Обязательно ли должен был он иметь хорошо развитые когти на ногах? Ходил ли он наклонившись вперед, или совершенно прямо? Большие или маленькие груди были у самок? Какого цвета были у него глаза — светло-карие, темно-карие, серые или голубые? Прикрывал ли он свой помет? Если да, то каким образом и чем? Как он переносил дождь, снег? Впадал ли он в зимнюю спячку? Если он спал не в пещерах, то где? Спал ли он лежа, как современные люди, или сидя, как гориллы-самцы? Потягивался ли он и зевал, просыпаясь, или же сразу принимался за свои дела?

Изгоняли ли старых самцов? Болел ли он ревматизмом? Имелись ли у него жировые отложения на ягодицах? Был ли у него зачаточный хвост? Чем отличались его умственные способности от наших (по возможности подробнее)? Изучение развившихся и еще не развившихся участков мозга должно дать нам ключ. Ел ли самец один, или первым, или вместе с самкой? Подтягивал он листья и ягоды к себе, чтобы есть их, или срывал, или же делал все при помощи зубов? Сколько раз в день он ел? Сколько килограммов съедал? Что он ел? Над вопросом о пище следует подумать. Почти наверняка, подобно медведю и лангуру, он, к несчастью, ест все — ягоды, листья, корни, траву, личинки, насекомых и т. д. Впрочем, это может оказаться нам на руку. У снежного человека должны быть любимые кушанья. Сезон поспевания некоторых ягод растягивается надолго, другие быстро исчезают. На какой высоте они растут?

Обратите внимание на то, что недостаток витамина Д, как предполагают, является причиной, породившей в прошлом легенды об оборотнях. Симптомы: лицо искаженное, с выдающимися челюстями; голова и плечи покрыты густыми волосами; страсть к сырому мясу и свежей крови граничит с безумием.

У меня есть серьезные причины к тому, чтобы задать большую часть этих вопросов, но я думаю, что ответы на все могут впоследствии нам пригодиться. Мы должны попытаться воссоздать 24 часа из жизни снежного человека — справочник, которым мы будем постоянно пользоваться на месте. Некоторые наши предположения, возможно, окажутся неправильными, но многие неожиданно могут быть вполне верными. Мы должны стать „зоосыщиками“».

Джералд не только размышлял над всеми этими проблемами, но и занимался множеством практических дел. Между прочим он вел переписку с начальником Парижского «Бюро опознавания» Министерства юстиции относительно нового французского метода снимания слепков с отпечатков ног преступников, убегающих по снегу. Тот посоветовал нам брать по крайней мере пять следов подряд. (Большой мешок обожженного гипса, в конце концов захваченный нами с собой, стал некоторой угрозой для наших трапез, так как шерпы-повара постоянно принимали гипс за муку или концентрат для приготовления теста).

Глава 5

Мы объявляем о своих планах

1 декабря Чарлз Стонор вылетел на Восток. Приготовления в Англии вступили в стадию лихорадочной спешки, но нужно было заняться важными делами и в Индии. В Дарджилинге следовало подобрать крепкое ядро шерпов; доктор Бисуас жаждал посоветоваться с кем-нибудь о том, какие приспособления для сбора коллекций нам понадобятся; необходимо было связаться с таможенными властями, чтобы обеспечить беспрепятственную доставку всех наших грузов из Бомбея в Катманду. В экспедиционном штабе на Куин-Виктория-стрит в помощь Тому и мне появились Перси Роуден из иностранного отдела «Дейли мейл» в качестве консультанта и снабженца, два секретаря (в том числе мисс Риа Джонкерс, выполнявшая свои обязанности безвозмездно) и рассыльный Уильям. Наше помещение заполнилось теперь самыми разнообразными предметами, начиная от новейших образцов альпинистского технического снаряжения, кончая детскими бутылочками и патентованными продуктами детского питания для юного «снежного человека». Отсутствие Чарлза вскоре должен был компенсировать приезд с севера Джона Джексона.

3 декабря мы смогли опубликовать первое официальное сообщение о нашей экспедиции. То была сенсационная передовица на два полных столбца с огромными «шапками» подзаголовков и портретами всех приглашенных к этому времени участников. Сообщение начиналось кратким рассказом о том, как возникла мысль об экспедиции. Затем шли немногословные биографии участников, а в заключение излагалось, чего мы надеемся достигнуть в отношении как йети, так и других научных исследований. На второй странице были полностью напечатаны интервью, данные нам сэром Джоном Хантом и Эриком Шиптоном.

На следующее утро по двум нашим телефонам беспрерывно звонили люди, жаждавшие принять участие в экспедиции. Многие из них обладали высокой квалификацией и оказались бы чрезвычайно полезными, если бы только мы имели возможность их включить; другие откровенно признавались, что могут предложить лишь безграничный энтузиазм. Звонило также множество людей, выражавших готовность снабдить нас советами или нигде прежде не опубликованными сведениями о йети. С особой радостью мы приветствовали посещение редакции Ч. Р. Куком, членом Альпинистского клуба и бывшим спутником сэра Джона Ханта по восхождениям в Сиккиме. Кук, вероятно, является единственным человеком, видевшим и сфотографировавшим следы йети не только на снегу, но и на мягкой грязи.

Та же история, что и с телефонными звонками, повторилась, когда нас стали засыпать телеграммами и письмами. К счастью, в этот день мы имели возможность сообщить, что с присоединением доктора Уильяма Эдгара партия полностью укомплектована. Это сократило поток запросов от обуреваемых надеждами претендентов, хотя полностью он прекратился лишь через несколько дней. Нелегко было разочаровывать стольких родственных нам по духу любителей приключений, но при всем желании мы не имели возможности переступить установленные границы. Правда, нам предстояло заполнить еще две вакансии, но они предназначались для кинооператоров в помощь Тому, квалифицированных кинотехников, которых Том хотел подобрать сам. Редакция «Дейли мейл» выразила нашу благодарность за проявленный интерес в специальной передовой статье, напечатанной 5 декабря и озаглавленной «Обаяние неизвестного».

Среди полученных телеграмм была одна, гласившая: «Ваше сообщение нетерпимое вмешательство. Передаю вопрос в ООН. Снежный человек.» За ней вскоре последовала другая: «Приезжайте и навестите меня. Снежная женщина.»

Один из крупнейших цирков предложил нам поистине баснословную сумму за исключительное право демонстрации снежного человека, если мы привезем его живым в Европу.

Мы, конечно, сразу отказались от такой сделки, ибо решили, что если нам удастся поймать йети, мы лишь недолго продержим его для изучения в привычной для него обстановке. Подлинно научное исследование нельзя совместить с цирковым балаганом. Мы получили еще одно письмо, значительно более соответствовавшее духу нашей экспедиции, и его следует привести. Оно принадлежало преподобному А. С. Букету, преподавателю сравнительной истории религий Кембриджского университета, бывшему вице-президенту Антропологического общества того же университета, и гласило следующее:

«Милостивый государь,

В качестве постоянного читателя „Дейли мейл“ на протяжении очень многих лет я хочу выразить мое восхищение по поводу организации экспедиции, направляющейся на поиски йети.

Однако как ученый я чувствую себя обязанным сделать предупреждение; возможно, оно совершенно излишне, но все же я беру на себя смелость направить его вам.

Во вчерашнем номере вашей газеты я прочел заявление премьер-министра Непала, в котором выражается надежда, что кем бы ни оказался йети, он, если его удастся обнаружить, не будет убит, а взят живым. Пока все обстоит хорошо.

Но я осмелюсь утверждать, что дело не должно ограничиться этим и что возможные последствия очень серьезны.

1. Мы не знаем, кого вы найдете. Допустим, это окажется новый вид млекопитающего из семейства обезьян или из какого-нибудь другого. Почти наверняка обнаруженное животное будет исключительно редким и, весьма вероятно, столь же важным для зоологов, как недавно найденный целакантус [16]. Поэтому он потребует самого бережного отношения, так как вызванный погоней шок может послужить причиной потери способности к размножению и бесплодия или же повести к бегству в неприступные горные районы и последующему вымиранию. Чрезвычайно важно, чтобы не повторилась история с птицей „Додо“[17]. Очевидно, непальскому правительству необходимо сразу же посоветовать заранее запретить всякий вывоз этих существ. Если какая-нибудь страна сумеет его заполучить, несомненно, возникнет соперничество. Другие страны также пожелают иметь экземпляр, и редко встречающихся животных начнут ловить, пока ни одного не останется. Это существо должно быть изучено на месте и по возможности на свободе с величайшей заботой и осторожностью.

2. Если существо окажется антропоидом или низшей формой человека, то все сказанное выше тем более применимо, но следует привести и дополнительные соображения. Английские антропологи со времен знаменитого доктора Хадна, моего старинного друга, заложившего основы полевой работы, всегда придерживались убеждения, что, имея дело с очень примитивным человеческим существом, необходимо прежде всего обращаться с ним вежливо, с уважением и пытаться установить дружеские отношения, каким бы жалким и тупым оно ни было. Если ваша экспедиция обнаружит сохранившегося предка человека, типа шелльского[18] или неандертальского[19], или хотя бы даже питекантропа[20], указанные выше принципы тем более следует соблюдать.

Повторяю, это существо, кто бы оно ни было, должно быть изучено в привычной для него обстановке, а не увезено в Европу. Если одна группа людей так поступит, то пожелают и другие, и дело может дойти до того, что мы увидим ужасное и прискорбное зрелище первобытного родственника homo erectus[21], выставленного напоказ в цирке или в паноптикуме, подобно каким-нибудь уродам. Такую возможность надо любой ценой предотвратить.

Я беру на себя смелость внести предложение о том, чтобы перед непальским правительством как можно решительней был поставлен вопрос о безоговорочном запрещении вывозить или эксплуатировать йети, если таковые существуют, и кем бы они ни оказались. Возможно, вам удастся сделать это собственными силами; но, если понадобится поддержка, я уверен, что она охотно будет вам оказана антропологами всего мира и в первую очередь как Королевским антропологическим обществом, так и главой моего колледжа, председателем Королевского общества[22]».

Примерно в это время нас известили о пребывании непальского двора в Цюрихе, куда король Трибхуван прибыл для лечения. Среди сопровождавших короля государственных деятелей был генерал Сир Кайзер Шамшере Джунг Бахадур Рана, который исключительно сердечно отнесся ко мне во время моего прошлогоднего посещения Катманду. Генерал Кайзер выдающийся знаток животного и растительного мира своей страны. Мне пришло в голову, что интересно было бы выслушать его мнение относительно йети. Я позвонил ему в Цюрих по телефону, и он сразу согласился дать нам интервью. Сам я не имел возможности отлучиться из Лондона, и вместо меня послали Рональда Даунинга из иностранной редакции «Дейли мейл». Даунинг сообщил в письме:

«Когда я сидел с генералом Кайзером в Цюрихском отеле, он стал вспоминать, при каких обстоятельствах впервые услышал легенду о йети.

„Это произошло в 1904 г., мне было тогда двенадцать лет, — начал он. — Я сломал руку, упав с лошади, и меня лечил массажем заведующий айюрведиком (государственным медицинским складом). Он разговаривал со мной о непальских преданиях, о необходимости добиваться и отстаивать нашу независимость.

Рассказывая мне древние легенды, он как-то заявил, что не сомневается в истинности утверждения наших священных книг о существовании восьми бессмертных, так как ему самому пришлось наткнуться на следы одного из них — гораздо большего размера, чем следы теперешнего человека.

По его словам, он обнаружил эти следы сверхчеловека в высохшем русле реки и выкопал песок с одним из отпечатков.

Он унес песок с собой, так как считал его священным, и хранил на счастье. Он думал, что бессмертные существа ходили по ночам“.

Его описание следов совпадает с более поздними, принадлежавшими многим западным исследователям. Я прочел все отчеты, опубликованные с тех пор, начиная с сообщения Г. Дж. Элуиса, напечатанного в 1915 г., а затем все чаще и чаще появлявшиеся в газетах вплоть до настоящего времени.

Я был в английском посольстве в Катманду на том приеме, упомянутом Эриком Шиптоном, исследователем Эвереста, когда Сонама Тенсинга, одного из шерпов, сопровождавших английскую экспедицию 1951 г., подробно расспрашивали о следах и о том, при каких обстоятельствах он как-то раньше видел самого йети. Описание Тенсинга соответствует общераспространенным рассказам об этом существе».

Генерал Кайзер вполне ясно выразил, чего он ждет от экспедиции «Дейли мейл».

«Я с волнением ожидаю, — заявил он, — раскрытия тайны этих следов. Я склонен предполагать, что следы принадлежат обезьяноподобному человеку и что он будет найден.

Есть же какое-то существо, оставляющее эти следы, и оно должно где-либо жить. Какое-либо жилище, пещера или другого рода убежище должно быть найдено.

По следам можно добраться до того, кому они принадлежат. Можно с успехом выследить тигра, можно выследить и эти существа. Надеюсь только, что, обнаружив йети, участники экспедиции не станут его убивать. Я думаю, они запаслись сетями и лассо, и его удастся взять живым».

Имеется достаточно причин, добавил генерал, почему непальцы не идут по следам. Уроженцы Гималайских предгорий либо панически боятся этого существа, либо наделяют его священным ореолом, и английские исследователи, пожалуй, столкнутся с трудностями при попытках заручиться помощью местных жителей. Никто всерьез не решался идти по следам из страха перед тем, кого он встретит, когда они кончатся.

О выслеживании генерал Кайзер говорит с авторитетом, на какой ему дают право его достижения в охоте на крупного зверя. У него дома хранилась шкура тигра, убитого им в 1917 г. — вероятно, самого большого из всех, когда-либо попадавшихся охотникам. Шкура имела в длину от головы до хвоста почти 3,5 метра.

Вскоре после появления статьи в «Дейли мейл» со всех концов света посыпались газетные заметки и сообщения телеграфных агентств, посвященные снежному человеку. Это было обычное для газетного мира явление. Материал, который могли бы «положить под сукно», если бы он был единичным и ничем не подкрепленным, сразу же становится достойным опубликования, как только для этого появится злободневный повод. Я привожу на выборку несколько таких корреспонденций [23].

Три сообщения касались гималайского снежного человека. «Окленд (дата) (Бритиш юнайтед-пресс).

Хемиш Мак-Иннес, молодой шотландский альпинист, сегодня прибывший в Новую Зеландию, убежден, что „снежный человек“ проходил мимо его палатки в базовом лагере в Гималаях на высоте 5500 метров.

Мак-Иннес и Джон Каннингхем путешествовали в Гималаях без носильщиков, питаясь местными продуктами. Они побывали в том же районе, что и последняя английская Эверестская экспедиция, и совершили восхождение на Пингеро, опасную скальную вершину в двадцати километрах от Эвереста.

Мак-Иннес рассказал, как однажды рано утром они услышали тяжелые шаги вблизи от палатки. Шаги были очень медленные и осторожные. Оба альпиниста не сомневались, что их посетил „снежный человек“. Они не решились выйти из палатки, пока существо не удалилось, и не смогли его выследить из-за каменистого характера местности.

Мак-Иннес говорит, что по описанию шерпов снежный человек примерно в 165 сантиметров, у него рыжевато-бурая шерсть и белое лицо. Они утверждают, что он ходит на двух ногах и не имеет хвоста».

«Калимпонг, 30 декабря 1953 г. (Рейтер).

По словам одного тибетского ламы, „снежный человек“ является человекоподобной обезьяной ростом в 2,5 метра, которая живет не только в Гималаях, но и в джунглях на северо-восточной границе Индии и в горах Чари в Ассаме.

Лама Чемед Ригдзин утверждает, что видел два сохранившихся трупа „снежного человека“ в „Божьем зоологическом саду“ в монастырях Рибоче и Сакья, где хранятся трупы всех существ от человека до мухи, служащие предметом мистического поклонения.

Как говорит лама, „йети представляет собой могучую человекоподобную обезьяну ростом в 1,5 метра; у нее толстый плоский череп, темно-бурое лицо, туловище, покрытое шерстью длиною в 4 сантиметра, и короткий хвост“. Он утверждает также, что это животное ведет себя не агрессивно и нападает только в том случае, если его спровоцируют. Доказательством тому служит его учитель, лама Тсултунг Зангбу, один из величайших современных монахов в Тибете, который однажды встретился с йети лицом к лицу, когда молился в горах Чари, йети, тащивший под мышками два больших камня, прошел, не причинив учителю никакого вреда».

«Калькутта (дата) (Бритиш юнайтед-пресс).

Тибетский лама Чемед Рагджиу Дордже Лопу сообщил калькуттской газете „Зугантар“, что лама их монастыря провел некоторое время в благочестивых размышлениях у вершины одного гималайского пика в обществе снежного человека ростом 2,5 метра.

По словам Чемед Рагджиу, лама их монастыря Тсултун Замбо, один из величайших тибетских ученых монахов, рассказал ему, что встретил снежного человека во время паломничества в горы у восточной границы Тибета. Миргу (тибетское слово, означающее „снежный человек“) прошел в то время, когда Тсултунг Зангбу предавался размышлениям; Чемед Рагджиу приводит сказанные им слова:

„Он не только не причинил мне вреда, но определенно помог в моих размышлениях. Он не умел разговаривать, но отличался большим умом“.

Сообщается также, что, по его описанию, „снежный человек является обезьяноподобным существом с туловищем, покрытым шерстью длиной в 4 сантиметра, и смуглым лицом“».

Внимание от Гималаев было отвлечено, когда таинственные существа, очень похожие на снежных людей, неожиданно вынырнули в Малайе.

«Куала-Лумпур, 31 декабря 1953 г.

Как сообщило сегодня вечером малайское радио, волосатые существа с клыками, по-видимому, являющиеся полулюдьми и полуобезьянами, появились из густых джунглей в северной Малайе и напугали деревенских жителей.

Мистер Тони Бимиш, заместитель директора Радиослужбы, который вел передачу, сказал, что эти существа не известны малайским ученым и, по его мнению, „одно из самых ценных антропологических открытий за последние годы“. Неизвестные существа рылись в земле в поисках пиши на краю огромного Тролакского лесного заповедника в Пераке. Одна из самок обняла сборщика каучука, и ее спутники смеялись при виде того, как тот в ужасе вырывался.

Мистер Бимиш связался по радио с двумя сборщиками каучука, ребенком-малайцем и капралом малайской милиции.

Все они подтвердили, что видели эти существа. По их словам, они были высокие, могучего телосложения, покрыты лохматыми волосами, свисавшими с головы до пояса. У всех были длинные, как у собак, клыки, выступавшие наружу даже при закрытом рте. И у самцов, и у самок имелись усы, от тех и других исходил „звериный запах“. Описания свидетелей полностью совпадали, за исключением одежды, по утверждениям одних, состоявшей из шкур, а других — из набедренной повязки.

Впервые „обезьян-людей“ увидели на рождестве. Они испугали девочку-китаянку на краю каучуковой плантации; та с истерическим плачем убежала к себе в деревню. Капрал малайской милиции Уашиб отправился выяснить в чем дело и обнаружил на берегу реки трех „обезьян-людей“ выкапывавших руками клубни маниока. Таинственные существа нырнули в реку и спрятались в кустах.

На следующий день малайская девочка, игравшая у реки, прибежала к себе в деревню, плача от страха. Она сказала, что видела плававших „обезьян-людей“.

В воскресенье один тамил (южный индиец), рабочий плантации, нагнулся над пнем каучукового дерева, как вдруг „почувствовал, что его обхватили женские руки“. Он обернулся и увидел отвратительное лицо „обезьяны-женщины“, от которого пахло, как от зверя. Рабочий с трудом высвободился, при этом его рубашка разорвалась, а он сам свалился в воду. Когда он убегал, ему казалось, что „обезьяны-люди“ смеются над ним.

Местные жители и европейские поселенцы здешнего района уверены, что сообщения об „обезьянах-людях“ соответствуют действительности. По их мнению, в почти непроходимых джунглях могут существовать целые колонии этих созданий.

В сегодняшней вечерней передаче мистер Бимиш высказал предположение, что колония таинственных существ была вынуждена покинуть джунгли из-за наводнений, вызванных недавно прошедшими в Пераке сильными ливнями.

„Не думаю, чтобы эти существа могли представлять опасность, и их следует объявить под охраной закона, — добавил он. — В настоящее время в Малайе имеется слишком много быстрых на расправу людей. Необходимо что-то сделать для спасения неизвестных созданий“.

Кем они являются, пока никто из авторитетных специалистов в Куала-Лумпуре и Сингапуре определить не в состоянии. В Малайе существуют, впрочем, старинные предания, в которых рассказывается о таинственных волосатых аборигенах, когда-то населявших джунгли в горах».

Это сообщение заставило сотрудников калькуттских газет обратиться к доктору Бисуасу и задать ему вопрос, как бы он поступил, если бы его неожиданно обняла снежная женщина. Бис дал типичный для него шутливый ответ: «Я был бы в Восторге».

Затем снежный человек покинул Малайю, чтобы столь же внезапно появиться на далеком западе Канады.

Ванкувер (дата), «Дейли мейл».

«В то время как экспедиция „Дейли мейл“ отправляется на поиски снежного человека в Гималаи, мной получены сведения, что такого же крупного зверя видели в высоких покрытых снегом горах каньона Фрейзер-Валли, а также за Китиматом на побережье в северной части Британской Колумбии.

В тех местах алюминиевая компания заканчивает строительство плавильного завода, который будет обслуживаться гидроэлектрической станцией мощностью в 2000 л. с.

Прежде Китимат был индейской деревней; ее жители утверждали, что старики их племени давно знали о существовании каких-то известных под названием саскаче создании вышиной в 2,5 метра, по виду напоминавших людей, но по крытых лохматой шерстью и издававших отвратительный запах.

Служащие алюминиевой компании сообщили мне, что более молодые индейцы племени хайсла неохотно разговаривают на эту тему, но пожилые люди утверждают, будто упомянутые первобытные человеческие существа принадлежат к расе, которая была вынуждена искать убежища высоко в горах еще в те времена, когда 300 лет назад испанцы вторглись в Центральную Америку.

Индейское название заокеанских йети — каракавас.

Приведенные сведения я получил в день моего отъезда в Китимат, но администрация алюминиевой компании считает мало вероятным, чтобы мне удалось увидеть эти таинственные существа».

В Голландии доктор К. Виссер, бывший нидерландский посол в Индии, высказал мнение, что предметом наших поисков, возможно, является «летающий снежный человек», иначе говоря, что загадочные следы на снегу вполне могут принадлежать гигантскому орлу. Ветеран пяти научных экспедиций в Гималаи, совершенных в период между 1925 г. и 1935 г., доктор Виссер сообщил о следующем происшествии: «Как-то утром в 1925 г., когда мы собирались сняться с лагеря на леднике Батура в Каракоруме после того как уже прошли Гималаи, мы все с изумлением увидели на снегу шедшие от лагеря огромные следы как бы человеческих ног. Убедившись, что следы не могли принадлежать ни одному из участников нашей партии, мы пошли по ним. Они привели нас к трещине, достаточно узкой, чтобы мы смогли через нее перепрыгнуть, и продолжались по ту сторону ее на большое расстояние. Пройдя километра три, мы внезапно увидели какое-то темное существо, припавшее к земле как раз там, где следы кончались. Оно не делало никаких попыток убежать; только тогда, когда мы приблизились почти вплотную, отковыляло в сторону, но осталось так близко от нас, что мы могли бы дотронуться до него ледорубами. Это был большой гималайский орел, самая крупная из всех известных птиц, оставляющая следы, которые мы сначала приняли за человеческие».

Люди, проведшие много лет в Гималаях, писали о страхе перед йети, несомненно, распространенном среди местных жителей. Один вспоминал, как проводник уговаривал его не рисковать и не отходить по ночам от лагеря из-за опасности встречи с «громадным животным».

Мы благодарны авторам всех этих писем, ибо, как это обычно бывает, разрозненные факты, взятые по отдельности, не представляющие никакого интереса, в своей совокупности начинают приобретать существенное значение. Приятно было также узнать, что столько здравомыслящих и опытных людей не сомневалось в существовании в Гималаях каких-то таинственных существ, которых стоит попытаться отыскать.

Но вернемся к нашим приготовлениям. Прошло немного времени, и Том нашел двух человек, которые должны были ему помогать при киносъемках. Один из них, Стенли Дживс, специально изучал фотографирование животных и обладал еще тем преимуществом, что сопровождал Джона Джексона при многих восхождениях в Англии и Шотландии.

Вторым был Чарлз Лагус (в дальнейшем мы будем его называть данным ему прозвищем «Чанк» [24], чтобы отличить от Чарлза Стонора). Чанк являлся не только первоклассным кинооператором, но и универсальным техником, прекрасно справлявшимся с нашими сложными переносными радиотелефонными аппаратами. Чанк раньше никогда не бывал в Гималаях, но в Европе он когда-то завоевал звание чемпиона по лыжам среди юношей. Стен не только никогда не бывал в Гималаях, но даже не покидал Англии. Путешествие, которое ему предстояло проделать на «Стратерде», было его первым морским плаванием; перелет через предгорья к Катманду должен был стать его первым знакомством с самолетом. Его юмористические безыскусственные комментарии к собственным переживаниям, как и замечания по поводу всего виденного им впоследствии, высказывавшиеся на сочном ланкаширском диалекте, были для всех нас постоянным источником развлечения. Я редко встречал более добродушного человека.

10 декабря Чарлз Стонор выехал в Катманду. Остальная часть авангарда экспедиции начала уже приобретать определенные очертания. Джералд Рассел встретился в Калькутте с Бисуасом, и вдвоем они взялись за дела, незаконченные Чарлзом.

В Катманду Чарлз застал все в порядке. Своего решения приехать в декабре швейцарцы не осуществили. Насколько удалось узнать Чарлзу, наши соперники вернулись к первоначальному плану — начать свою экспедицию в середине февраля.

Поэтому Чарлз телеграфировал нам о намерении двинуться в Намче-Базар в качестве «передовой партии» из одного человека. Для такого шага были очень веские причины. Мы не имели данных о тех условиях, какие могут встретиться нам во время двухсотсемидесятикилометрового перехода к Намче в середине зимы. Нам предстояло перебраться по меньшей мере через один перевал высотой в 4000 метров — Ламджуру. Возможно, он окажется занесенным снегом; я знавал более низкие перевалы, которые были занесены снегом уже в конце сентября.

Если через Ламджуру нельзя будет пройти, то лучше, чтобы это заранее установил Чарлз с небольшой группой шерпов, и тогда главным силам экспедиции с ее огромным обозом из трехсот носильщиков не пришлось бы неожиданно застрять в диких горах. Если Чарлзу удастся добраться до Намче, он сможет сэкономить ценное для нас время, произведя рекогносцировку района и наметив те долины, где имеется больше всего шансов обнаружить йети. Из-за вынужденных задержек основная партия сможет прибыть в Намче с опозданием недели на три. Мы смогли бы наверстать потерянное время, если бы к моменту нашего прибытия вся предварительная работа была уже проделана. Итак, мы ответили Чарлзу, чтобы он действовал.

Чарлз блестяще выполнил свою задачу. Как читатель увидит из трех отчетов, помещенных в конце первой части нашей книги, трудно было переоценить значение проделанной им работы. Благодаря изощренному уму ученого, он смог уяснить себе то, о чем люди, думавшие исключительно о восхождениях, лишь смутно догадывались.

До прибытия Чарлза в Намче-Базар многочисленные данные, имевшиеся у шерпов относительно, йети, оставались почти неизвестными. Когда основная группа участников добралась до места, для нас уже был готов подробный план действий. Мы не только в точности знали, кого мы ищем; мы имели совершенно ясное представление о внешнем виде животного, о его привычках и о том, где его вероятней всего можно обнаружить.

Глава 6

Мы двигаемся в Непал

Так как Чарлз отправился вперед, то мы сочли необходимым возможно скорей послать в Катманду другого участника экспедиции. Его задача должна была состоять в том, чтобы завершить приготовления, в частности нанять отряд носильщиков и организовать вспомогательную партию, на случай если Чарлз попадет в затруднительное положение. Я живо помнил, как в прошлом году на обратном пути с Эвереста мне пришлось одному, тяжело больному преодолевать возникшие передо мной препятствия. Такого испытания я никому не пожелал бы.

Кроме меня, никто не мог выехать немедленно, и было решено, что поеду я. Мне предстояло увязать концы с концами в Дели и в Калькутте, а затем сразу двинуться в столицу Непала. Билет был заказан на 20 декабря. Преждевременный отъезд явился для меня большим огорчением, так как раньше я надеялся провести рождество с женой и нашими четырьмя малышами, но при создавшихся обстоятельствах другого выхода не оставалось. Мое настроение не улучшилось, когда в воскресенье вечером наш самолет покинул площадку перед ангаром и стал подруливать к взлетной дорожке. Едва мы заняли место на старте, как пелена густого тумана заволокла аэродром. В течение часа мы безуспешно ждали, не рассеется ли туман: вылет был отложен на завтра; первую ночь своего путешествия мне пришлось провести в холодном номере гостиницы в Ричмонде. В Дели я прибыл вечером 22 декабря — единственный «сухой» день недели.

Всего двое суток оставалось до рождественских праздников; они совпали с концом недели, и это означало, что следующие три дня окажутся полностью потерянными. А работы было по горло. Предстояло оформить в непальском посольстве визы, в частности для тех, кто прибудет позже; выяснить возможности транспортировки наших грузов по Индии и освобождения их от таможенных пошлин; получить от министра почты и телеграфа разрешение пользоваться системой связи индийского посольства в Катманду для отправки корреспонденций в газету с оплатой на месте получения. Следовало сделать множество покупок, в том числе ряда научных справочных изданий, которые в другом месте достать было не так просто. Во всей этой работе мне оказал очень ценную помощь Прем Бхатия, сотрудник журнала «Стейтсмен»; ему предстояло быть нашим «связным» в Дели, подобно тому, как Саксена являлся нашим «связным» в Катманду.

Итак, покончить с делами до рождества мы не могли. Это означало, что мне не удастся выехать в Калькутту раньше вторника 29 декабря. С одной стороны, задержка оказалась к лучшему, так как Тенцинг находился тогда в столице в качестве гостя премьер-министра Неру. Нам надо было еще обсудить с Тенцингом вопросы, касавшиеся оплаты шерпов, их питания, выдачи денег на дорогу и т. д., и, таким образом, я избавился от дополнительной поездки в Дарджилинг. В доме премьер-министра — последний раз я был в нем, когда там находилась резиденция генерала сэра Клода Окинлека, занимавшего должность главнокомандующего индийской армией, — Тенцинг встретил меня со своей характерной сияющей улыбкой. Я нашел его очень сильно похудевшим со времени нашей последней встречи; он сообщил мне, что все еще не восстановил веса после тяжелых испытаний на Эвересте, и ему не хватает десяти килограммов до нормы. Быстро покончив с деловой частью, мы затем долго и с удовольствием беседовали о людях и горах. Тенцинг с энтузиазмом относился к поискам йети, и одно время мне даже казалось, что он искренне готов отказаться от многочисленных скучных дел, которыми собирался заняться, и принять участие в нашей экспедиции.

Прилетев в следующий вторник на Калькуттский аэродром, я снова встретился с Тенцингом. На этот раз с ним была и его супруга, остальные члены семьи и все обычное окружение. Теперь он уже знал, что не сможет отправиться с нами, но в знак дружбы обещал прислать к нам своего зятя Неми, мужа Пем Пем. Неми оказался великолепным приобретением. Он был одним из немногих шерпов, служивших в армии. Он вступил в первый полк гурков, а затем по собственному желанию был переведен в парашютные части и совершил восемнадцать прыжков с парашютом. После демобилизации он служил в Калькуттской военизированной полиции. На него полностью можно было положиться, и мы без малейших колебаний оставляли на его попечение базовый лагерь с мешками, набитыми серебряной монетой, а сами отправлялись в окрестные горы.

С калькуттского аэродрома я проехал в отель Спенса, куда вскоре прибыли Джералд и Бисуас. Следующим явился из Катманду Саксена. Чарлз и он советовали нам купить подержанный «джип»; это дало бы нам возможность легче справиться с делами в Катманду и в Большой Непальской долине. Предполагалось, что нарочные, которые будут курсировать между Катманду и Намче-Базаром, смогут на пути туда и обратно экономить по меньшей мере три дня, если вначале там, где дорога пригодна для автомобиля, их будут подвозить. Экономия времени часто имеет очень важное значение в случаях, когда дело идет о газетных корреспонденциях. Поэтому Саксене поручили купить в Калькутте машину. Лично я был против того, чтобы покупать в Калькутте подержанную машину с сомнительным прошлым, в особенности потому, что Саксена намеревался перегнать ее в Катманду своим ходом по горной дороге, недавно проложенной саперными частями индийской армии. В Индии редко продают автомобили, пока они окончательно не выбывают из строя, и несколько машин, осмотренных нами, все, по-видимому, были собраны из кое-как пригнанных запасных частей, приобретенных, вероятно, по дешевке на армейских складах излишнего оборудования.

В конце концов владелец гаражей Джон Дьюар великодушно предложил новехонький «лендровер» на весьма выгодных условиях.

Рано утром 7 января я и Саксена пустились в путь. В тот же вечер мы прибыли в Патну, покрыв за день 600 километров. Это было чрезвычайно приятное путешествие; мы сменяли друг друга у руля каждые полтораста километров. Часть трассы проходила по создававшемуся тогда в штате Бихар новому обширному индустриальному району, предприятия которого вступят в строй по окончании плотины в Дамодарской долине. Следующий участок пересекал часть огромного охотничьего заповедника, представлявшего собой непроходимые джунгли и прекрасные, на взгляд нас обоих, тигровые места. Там мы заглянули мимоходом в Индию прошлого — громадный охотничий слон с бивнями, обвитыми серебряными полосами, тяжело шагал по дороге, повинуясь своему махауту. Фиолетовые сумерки медленно сгустились задолго до того, как мы достигли Патны, и когда мы проезжали одну деревню за другой, до нашего слуха из крошечных домиков доносился оживленный гул голосов, а розовато-лиловый дым от костров из коровьего навоза, подобно завесе тумана, окутывал дорогу.

Начиная от Патны, наше путешествие стало само по себе чем-то вроде экспедиции. «Лендровер» был совершенно новый, и поэтому мы договорились, что в Патне будут подтянуты все крепления и произведена полная профилактика, так как в дальнейшем никто больше не сможет обслуживать нашу машину. Эта работа была закончена на следующий день слишком поздно, и мы не захотели начать переправу через Ганг. Ганг грандиозная река, а моста через него близ Патны не существует. Переправа на обычном пароме — длительное дело, требовавшее двух дней. Поэтому назавтра мы решили воспользоваться более опасным, но зато более быстрым средством сообщения и перевезти автомобиль через реку на местной лодке. Эти лодки едва ли превосходят по величине спасательный бот, но ни в коей мере не обладают его устойчивостью.

Вверху (слева направо) Билл Эдгар; Чарлз Стонор; Том Стобарт; д-р Бисуамой Бисуас; Джералд Рассел; Джои Анджело Джексон Внизу (слева направо) шерп-сирдар Анг Тсеринг. Он начал работу на Эвересте в 1924 г.; шерп Дану; шерп Неми муж сестры «эверестского» Тенцинга; шерп Анг Дава; шерп Норбу; шерп Да Темба

Экспедиция в базовом лагере. Сидят впереди (слева направо): Джексон, Стобарт, автор, Стонор, Эдгар, Дживс. Во втором ряду Бисуас держит талисман, справа от него Рассел. Позади Рассела стоит Ахкей Бхутиа. Лагус снимал.

Носильщики переходят мост через реку Бхоте близ Чарикота.

Низовья реки Дуд-Коси.

Носильщики в низовьях реки Дуд-Коси.

Большая позолоченная ступа перед монастырем Тхьянгбоче. На заднем плане Кангтега.

Базовый лагерь ниже монастыря Тхьянгбоче.

Около получаса ушло на то, чтобы установить «лендровер» в не слишком надежном равновесии поперек лодки. Наконец, мы оттолкнулись от берега. Машина выступала за оба борта. Возможное присутствие в реке крокодилов несколько усиливало трепет, который мы испытывали, но вскоре выяснилось, что наши полуголые гребцы привыкли к такого рода работе и чувствовали себя хозяевами положения. Как только страх прошел, мы уселись и стали наслаждаться переправой, оказавшейся очень приятной. Некоторое представление о ширине Ганга в этом месте можно себе составить по тому факту, что мы потратили на переезд три часа, высадившись в конце концов на противоположном берегу в двадцати пяти километрах ниже по течению. Затем, проехав пятнадцать километров по глубокому песку, мы достигли Хаджипура, откуда по хорошему шоссе добрались до Муззаффарпура. Там мы позавтракали на железнодорожном вокзале.

Вечером мы прибыли в Раксаул на границе Непала, задержавшись до темноты из-за последнего отвратительного участка дороги с многочисленными бродами, которые в дождливое время года, вероятно, непроходимы. Из-за небольшого упущения со стороны Саксены мы явились в гостиницу индийского посольства без всякого предупреждения, но сторож сжалился над нами и поместил нас в переполненном бунгало. На следующий день мы выехали в Бхимпеди, городок, расположенный высоко в предгорьях Гималаев, всего в пятидесяти пяти километрах по прямой от Катманду. От Бхимпеди начинается новая автомобильная дорога, построенная индийскими саперными войсками. Она — замечательное достижение техники, но из-за множества извилин, обусловленных тяжелым профилем дороги, по ней до Катманду свыше ста десяти километров расстояния.

Первый двадцатипятикилометровый участок дороги от Раксаула неописуемо ужасен, и часто, желая избежать переправ через более глубокие потоки, мы сворачивали на однопутную узкоколейную железную дорогу и тряслись по шпалам, горячо моля бога, чтобы нам не попался навстречу или не догнал нас поезд, идущий один раз в день. Этот отрезок пути привел нас к тераям[25], полосе джунглей, опоясывающей предгорья Гималаев на всем их протяжении и знаменитой тем, что в летние месяцы исключительно вирулентная форма церебральной малярии[26] повсюду грозит вам смертью. В зимнее время, когда мы путешествовали, эти джунгли, вероятно, представляют наилучшее в мире место для охоты на тигров. Дорога через тераи ненамного улучшилась с тех дней, когда по ней двигались только на слонах, но «лендровер» преодолел ее очень легко, и я с удовольствием отмечаю этот факт. Тигров мы не видели, хотя следы на песке указывали, что по меньшей мере один пробежал прошлой ночью по нашей дороге. Как-то великолепный индийский лось-самец невозмутимо пересек нам путь. Часто мы проезжали мимо резвившихся под высокими деревьями стай обезьян лангуров с плоскими черными лицами, обрамленными бакенбардами в боцманском стиле. В Бхимпеди мы приехали к пяти часам дня, и в столовой индийской саперной части нас приветствовал ее командир полковник Грант. Теперь мы столкнулись с серьезным препятствием; Новая автомобильная трасса, торжественное открытие которой состоялось месяц назад, оказалась снова закрытой. В этом не было никаких сомнений; в ряде мест ее намеренно разрыли, чтобы подвергнуть реконструкции и сделать совершенно «безопасной от муссонов». Полковник Грант очень любезно предложил нам удобное помещение для ночлега. Он указал также, что перед нами имеются два выхода. Мы можем вернуться на аэродром Симра в тераи и переправить «лендровер» на самолете через горы в Катманду или же можно разобрать машину и с помощью носильщиков перетащить ее в Большую Непальскую долину. Так как мы торопились, то решили воспользоваться воздушным сообщением. Следует также отметить, что носильщики, как это ни парадоксально, представляют самый дорогой вид транспорта. Чтобы перенести «лендровер», нам понадобилось бы до ста человек; так как каждому из них в день по крайней мере в течение двух недель пришлось бы платить по 3 шиллинга 6 пенсов или по полдоллара, то было бы дешевле доставить машину самолетом прямо из Калькутты.

Итак, назавтра рано утром Саксена и я повернули вспять и двинулись к Симре в тераи. Когда мы прибыли туда, аэродром оказался окутанным густым туманом, и только под вечер видимость настолько улучшилась, что стала возможна посадка самолетов. Тут Саксена допустил второе упущение, хотя, пожалуй, его и не следует за это ругать. Было бы слишком лестным называть почти недействующую телефонную линию связью между Симрой и Катманду. После того как несчастный Саксена в течение получаса орал в трубку допотопного образца, линия совершенно умолкла — вероятно, по той причине, что какие-нибудь лангуры принялись раскачиваться на проводах. Еле слышный шепот, достигший аэродрома в Катманду, был неправильно истолкован двумя местными конкурирующими компаниями воздушных сообщений. Каждая из них посчитала нашу просьбу адресованной ей. Дело было выгодное, и два самолета выстроились у начала взлетной дорожки, ожидая прояснения погоды. Как только с контрольной вышки раздалась команда «Вперед!», они одновременно поднялись в воздух и крыло к крылу приземлились в Симре. Хотя я не желал зла ни одной из компаний, все же, когда во время возникшей суматохи один из самолетов повредил руль, я счел это большой удачей, избавившей меня от необходимости уплатить за два воздушных рейса. Однако надежды добраться до Катманду в тот же вечер рухнули, так как конкурирующей компании не удалось при помощи находившегося в ее распоряжении оборудования погрузить наш «лендровер» в свою «дакоту». Нам предложили приехать завтра, и, не желая проводить ночь в плетеной хижине, представлявшей одновременно контору аэродрома, зал ожидания и склад, мы вернулись в Раксаул.

На этот раз мы устроились в значительно менее изысканном помещении, чем то, которое было предоставлено нам индийским посольством. Вместе с другими мы ночевали в маленькой хижине с зияющей дырой в потолке, вызывавшей неприятные воспоминания о рассказах путешественников насчет кобр, иногда ютящихся среди стропил. Впрочем, когда наступило утро, мы оказались искусанными лишь бесчисленными москитами. В 8 часов мы опять отправились в Симру. Нас уже хорошо знали вдоль всей дороги, но это не объясняет, почему нас постоянно останавливали и требовали платы за проезд до следующей деревни. Решение этой загадки нашел Саксена. В гараже Дьюара в Бомбее на радиаторе и по бокам «лендровера» написали «Дейли мейл». Мы носили имя, на которое в сущности не имели права.

В кузов машины мы посадили множество бесплатных пассажиров, что оказалось весьма кстати, так как, переправляясь через один из потоков, мы отклонились в сторону и прочно завязли. Пассажиры бодро выгрузились, подтянули набедренные повязки и, поднатужившись, вывели нас из затруднительного положения. Персонал компании, уверявший, что сможет погрузить «лендровер» в «дакоту», провозился весь день, но так ничего и не сделал. Представители конкурирующей компании, от услуг которой мы отказались (а только у нее имелось необходимое для погрузки оборудование), стояли, ничего не делая, и на их лицах было написано: «Мы же вам говорили». Мне было необходимо как можно скорее добраться до Катманду, и мы решили полететь вдвоем на «дакоте», предоставив конкурирующей компании попытаться на следующий день что-либо предпринять с «лендровером». Как только мы поднялись над зелеными лесами тераев, перед нами показались во всем своем блистательном великолепии вечные снега Гималайских вершин; на западе виднелась Аннапурна, а далеко на востоке возвышался мрачный Эверест. При мысли об ожидавших нас приключениях мы не могли сдержать волнения.

Прибыв в Катманду, мы нашли его великолепно разукрашенным в честь благополучного возвращения короля Трибху-вана из Швейцарии, где он проделал курс лечения. С триумфальных арок свисали приношения из фруктов и свежих овощей, которые, как я с удовольствием отметил, имелись уже в изобилии. Жизнь на узких улицах среди причудливых многоярусных пагод и храмов, украшенных изображениями драконов-хранителей, гриффонов и, других мифических животных, осталась в общем такой, какой она сохранилась у меня в памяти. Впрочем, теперь город казался еще более оживленным, так как множество тибетцев, спасаясь от зимних холодов, толпами спустилось с гор и занималось торговлей. Я обратил внимание, что двуспальное одеяло из чистой ячьей шерсти отдавали всего за 15 шиллингов.

Благодаря любезности непальских властей, правительственная гостиница № 2 была предоставлена в распоряжение экспедиции до тех пор, пока та не будет готова к выходу в Намче-Базар. Там, я, к величайшему удовольствию, застал Нараяна, моего верного повара, побывавшего со мною в прошлом году у Эвереста и теперь встретившего меня со слезами радости на глазах и с огромным букетом цветов.

Гостиница № 2, где Нараян занимает должность правительственного повара, размещается в очень удобном двухэтажном здании с современной обстановкой, горячей водой и такой роскошью, как электрический камин в спальне. Саксена, поселившийся в гостинице № 3, расположенной рядом, за оградой сада, вскоре вернулся с известиями, что за время нашего отсутствия Чарлз Стонор послал из страны шерпов первую корреспонденцию и кинопленки. Корреспонденцию передали в Лондон, не вскрывая, и мы не знали ее содержания, однако для последовательного изложения привожу ее ниже.

Случайная встреча на пути из Катманду в Намче-Базар, писал Чарлз, снабдила его, вероятно, самыми точными из всех имевшихся пока сведений относительно йети.

Я достиг конца длинного и крутого подъема, где встретился с несколькими шерпами, спускавшимися из горных долин для торговли. Они спросили меня, на какую вершину я собираюсь совершить восхождение, и я ответил, что прибыл сюда для поисков йети. Это заинтересовало одного из шерпов Пасанг Ньиму, человека лет тридцати, живущего в деревне невдалеке от Намче-Базара, и тот сообщил мне, что месяца три назад, в сентябре или октябре, он отправился с односельчанами на религиозное празднество в священном месте отдаленного района. Туда же пришли какие-то люди и рассказали, что видели йети.

Пасанг с несколькими товарищами отправился посмотреть в чем дело. Местность была ровная, покрытая редким кустарником, и они заметили йети на расстоянии 200–300 шагов. По описанию Пасанга, впервые видевшего йети, тот ростом и сложением напоминал маленького человека. Голову, среднюю часть туловища и бедра покрывала очень длинная шерсть. Лицо и грудь казались не такими волосатыми, а на ногах ниже колен длинной шерсти Пасанг не видел. Цвет шерсти был «одновременно и темный и светлый», на груди рыжеватый. Йети шел на двух ногах, держась почти так же прямо, как человек, и, нагибаясь, выкапывал из земли корни.

Пасанг наблюдал за ним некоторое время и утверждает, что тот никогда не опускался на все четыре ноги. Немного спустя йети заметил людей и побежал к лесу также на двух ногах, но двигаясь боком, чуть ли не пятясь задом. На бегу он испускал громкий, довольно пронзительный крик, который слышали все спутники Пасанга.

Я спрашивал местных жителей, присутствовавших при разговоре, а также своих носильщиков и пришельцев из Тибета, что они думают о рассказе Пасанга; по их единодушному мнению, он говорил правду. Тогда я спросил Пасанга, был ли йети существом из плоти и крови или духом, и тот несколько иронически ответил: «Как же мог он быть духом, если мы видели его следы после того, как он убежал».

На следующее утро мне пришлось нанести ряд официальных визитов. Прежде всего я отправился к британскому послу Кристоферу Саммерхейсу. В прошлом году он относился ко мне, выражаясь мягко, с холодком. Возможно, такое поведение оправдывалось тем, что я прибыл тогда в Непал в качестве «постороннего», и Саммерхейс, имея на то основания или нет, мог ожидать от меня каких-нибудь неприятностей для эверестской партии сэра Джона Ханта. Спешу добавить, что в этом году, когда я был полноправным участником специально организованной экспедиции, посол оказал мне самый сердечный прием. Все участники экспедиции «Дейли мейл» крайне обязаны ему и его жене за постоянную помощь, поддержку и проявленную любезность. В посольстве я с радостью встретился со старинным другом Девидом Хей-Нивом, все еще работавшим вторым секретарем. Мне надо было обсудить ряд вопросов с непальским министром иностранных дел Р. П. Менандхаром и с министром финансов, а потому из посольства я сразу направился в здание правительства. В огромном дворце с оштукатуренным фасадом, не испортившем бы архитектурного ансамбля в Монте-Карло и раньше являвшемся резиденцией непальского магараджи, меня приняли чрезвычайно вежливо. Сложная проблема беспошлинного ввоза всех наших запасов, оружия и «лендровера» была разрешена в несколько минут, и я ушел, сопровождаемый самыми теплыми пожеланиями успеха.

Вечером мы присутствовали при прибытии на аэродром нашего «лендровера», который в Симре в конце концов втиснули в «дакоту»; он отделался несколькими поверхностными царапинами. Следующий день был также заполнен обычными делами и посещением зоологического сада с целью удостовериться, найдутся ли там пустые клетки, которые пригодились бы на тот случай, если бы мы вернулись с какими-либо живыми зверями — не обязательно с йети.

Этой же ночью Том Стобарт и Билл Эдгар вылетели на «Комете»[27] из далекого Лондона в Бомбей, куда вскоре должен был прибыть «Стратерд» с Джоном Джексоном и Стенли Дживсом, сопровождавшими наш основной груз. В Калькутте Бис и Джералд, к которым присоединился Чанк Лагус, готовились двинуться в Катманду. На дальних подступах экспедиция принимала уже определенные очертания.

Через три дня я отправил первую корреспонденцию из Катманду. Начав с описания наших передвижений до настоящего времени и порученной каждому участнику экспедиции работы, я продолжал: «Задачу, поставленную нами перед собой, следует считать столь же трудной и — едва решаюсь употребить это слово — опасной, как попытка восхождения на какую-нибудь из высочайших вершин, за исключением гигантов, подобных Эвересту.

Чисто альпинистская партия может до известной степени выбрать маршрут к той вершине, на которую она собирается взойти. Нам предстоит идти по следам неведомого зверя, обладающего, как мы думаем, значительно большим проворством, чем мы, и двигающегося своим собственным путем по своей собственной стране. Основной гарантией для нас является то обстоятельство, что горные животные обычно обладают более развитым, чем у людей, инстинктом, который предохраняет от таких опасностей, как лавины или предательские снежные мосты. Решение вопроса о пределах оправданного риска будет предоставлено нашему первоклассному восходителю Джону Джексону…»

Задача восходителей сводится к тому, чтобы доставить специалистам-зоологам, доктору Бисуасу, Джералду Раселлу, Чарлзу Стонору и Тому Стобарту, все сведения, какие удастся собрать, и таким образом дать им возможность пополнить пока что весьма тощее «дело о животном „икс“. Неспециалист, пожалуй, удивится картине, которую такой человек, как Рассел, — я беру того из нас, кто отдал значительную часть своей жизни изучению диких животных в естественной обстановке, — сможет воссоздать на основании отдельных скудных данных, как, например, один-два следа, несколько волосков, клочок шерсти и помет. Рассел смог бы, вероятно, определить более или менее точно вес и размеры животного, установить, самец это или самка, откуда и куда оно идет, какова цель его путешествия и чем оно питается. Отсюда он смог бы сделать вывод, где скорей всего это животное можно встретить и подвергнуть тщательному наблюдению.

Что касается наших собственных взглядов, то те из нас, кто изучил фотографии следов йети, привезенные Эриком Шиптоном из рекогносцировочной экспедиции на Эверест в 1951 г., считают, что эти следы вряд ли могут принадлежать, как утверждают некоторые, медведю или обезьяне лангуру, ибо многие из нас, в том числе и я, хорошо знают и то и другое животное. Все мы в какой-то степени убеждены, что нам предстоит совершить новое открытие, которое, вероятно, представит чрезвычайно большой интерес для зоологов или антропологов. Несомненно, существует какая-то тайна, и ее разрешение будет иметь крайне важное значение, хотя оно, возможно, потребует от нас исключительной изобретательности, а также предельного напряжения физических сил и всех умственных способностей. Было бы самонадеянностью рассчитывать на полный успех, в особенности при первой попытке, но все же наша экспедиция не может окончиться полной неудачей, так как мы во всяком случае впишем первую главу в достоверную историю снежного человека, хотя, возможно, нам придется предоставить другим завершить начатое дело и закончить книгу».

В воскресенье 17 января, отправив эту корреспонденцию, я позавтракал с Девидом Хей-Нивом, а затем мы вместе поехали к большой ступе[28] в Боднате, где происходило ежегодное религиозное празднество. Множество тибетцев разгуливало по священной тропинке вокруг большого белого величественного сооружения, от позолоченной зонтообразной верхушки которого к крышам окружающих домов протянулись разноцветные ленты, придававшие ему вид гигантского майского дерева[29]. Зрелище было очень веселое, и когда мы степенно совершали круг, за нами следовал квартет музыкантов, аккомпанировавших своему пению бренчанием на скрипках из кожи яка. Позже нам удалось записать на пленку некоторые из их песен, представлявших собой то панегирик в стиле нимфы Калипсо[30], посвященный восхождению Тенсинга на Эверест, то местный вариант Коммунистического Интернационала, аранжированного на восточный лад.

Когда я вернулся, меня ждала длинная телеграмма от Тома, прибывшего в Бомбей; он просил подготовить для него в Раксауле на вторник 19-го две грузовые машины. Они должны будут довезти наше снаряжение до Дхурсинга, южного конечного пункта Непальской канатной дороги, по которой грузы доставят в Большую долину.

На следующий день меня принял премьер-министр непальского правительства М. П. Койрала, пожелавший нам всяческих успехов в поисках йети. Премьер с увлечением рассказывал о маленьких, почти неизвестных племенах, населяющих наряду со значительно более многочисленными шерпами тот район, где нам предстояло действовать. К таким племенам относятся: кушунды, у которых существует запрет трогать, есть и пить что-либо, имеющее отношение к корове, и которые носят «одежду каменного века»; хаджусы, тибетского происхождения, но сильно отличающиеся от шерпов; банджханкри, живущие в чаще лесов, немногочисленные и очень робкие и потому очень редко попадающиеся кому-нибудь на глаза. Последние отращивают длинные волосы и бороду, и их считают наделенными даром исцеления — откуда происходит их название, означающее «лесные колдуны.»

Все это представляет, вероятно, чрезвычайно интересный материал для этнографов, но Койрала совершенно убежден, что ни одно из этих племен нельзя спутать с йети. Однако во время пребывания в стране шерпов никто из нас не встретил ни одного представителя этих племен; по-видимому, они обитают в менее высоких местах, в лесном районе ниже Намче-Базара.

Утром 19 января пришла телеграмма от Тома Стобарта, в которой сообщалось, что караван с грузами задерживается на сутки из-за перегрузки железной дороги в районе Аллахабада, так как была в полном разгаре церемония омовения в Ганге (Кхум-Мела): самое грандиозное в мире празднество купания с участием до двух миллионов пилигримов со всех концов Индии. Наши приготовления пришлось отложить, но, как бы в компенсацию, на сутки раньше пришли все дарджилингские шерпы. Палатки еще не прибыли, и нам оставалось снять для шерпов комнаты в «Гималайском отеле».

Теперь у меня было полно хлопот, так как неожиданно мы получили сообщение о прибытии на аэродром Чанка Лагуса, одновременно до нас дошли слухи, что носильщики, доставившие грузы Чарлза, вернулись в Катманду и имеют для нас письмо. Поэтому я распорядился, чтобы сирдар наших шерпов Анг Тсеринг отложил приход ко мне с отчетом до следующего утра. Захватив Чанка Лагуса, мы стали рыскать по городу в поисках носильщиков Чарлза и, обнаружив их, получили, наконец, письмо и пять катушек кинопленки. Известия от Чарлза дразнили нас, обнадеживали, а в некоторых отношениях ставили в тупик. Он писал:

«Дорогой Ралф! Постарайтесь заранее дать мне знать, когда ждать вас и всех остальных, чтобы я смог рассчитать свои дела и быть к этому времени здесь.

Было бы хорошо, если бы вы попытались нанять в Катманду носильщиков-шерпов. Когда вы доберетесь до гор, снежный покров будет самым глубоким, и непальцы-носильщики, весьма вероятно, откажутся сопровождать вас дальше Джунбеси (четыре дня пути от Намче-Базара). Они не забыли о несчастных случаях, сопровождавших швейцарскую экспедицию (два носильщика умерли от обморожений осенью 1952 г.).

Переходя к главному, могу сообщить, что я собрал множество слухов о йети. Более крупный тип почти несомненно является ни кем иным, как красным медведем, животным, редко встречающимся в стране шерпов, а более мелкий — тот, за кем мы охотимся. Что это за зверь, пока непонятно; по всем описаниям, скорее всего человекообразная обезьяна. Но я был бы рад, если бы их видели чаще и не по одному за раз.

Свои усилия мы должны будем направить к тому, чтобы выследить его, а все остальное — ботанические и этнографические исследования, сбор коллекции млекопитающих и даже киносъемки — должны отступить на второй план, пока в результате наблюдений на месте мы не придем к определенному выводу. Разработка точного маршрута, подобно тому, как это было сделано при восхождении на Эверест, является единственно надежным планом. Я бросаю все свои дела, чтобы совершить ряд рекогносцировок; отдохнув день-два и приведя себя в порядок, отправлюсь до конца месяца в неизведанные просторы. Поэтому не огорчайтесь, если к вашему прибытию я еще не вернусь.

Важно иметь в виду, что здесь широко распространено мнение о недопустимости убивать йети, и я дал от имени всех нас слово ни при каких обстоятельствах, за исключением бесспорного случая самозащиты, не уничтожать его. Кроме того, шерпы испытывают подлинный ужас перед встречей с йети, и многие придерживаются того убеждения, что с ним не следует связываться. С нетерпением жду того момента, когда увижу вас и узнаю все новости. Я не посылаю никакого общего отчета в Лондон, так как думаю, что вы уже в Катманду».

Я испытал большое облегчение, услышав от носильщиков Чарлза, что путешествие зимой они нашли вполне терпимым. Они сразу же изъявили желание присоединиться к нашей главной партии, когда через несколько дней мы пустимся в путь. Несмотря на задержку с грузом, я не терял надежды покинуть Катманду в воскресенье 24 января. Это было бы самым подходящим днем, так как он совпадал с непальским праздником Мин-Пачас, что в переводе означает «Конец пятидесятидневного периода, когда даже рыбам холодно». Выражаясь более прозаически, этот день знаменует конец непальской зимы и является первым весенним днем. Я считал, что такое стечение обстоятельств оказало бы благоприятный психологический эффект на нашу армию носильщиков, так как, по крайней мере согласно местному поверью, после праздника с каждым днем будет становиться теплее. Впрочем, психологический эффект продлится, вероятно, не больше двух-трех дней после того как мы покинем Большую долину, ибо высоко в горах зима вряд ли ослабит свою железную хватку раньше, чем через два месяца.

На следующее утро я, наконец, имел возможность обстоятельно поговорить с сирдаром Ангом Тсерингом. Прежде всего Анг Тсеринг вручил мне очень милое письмо от Тенцинга, желавшего нам «от всего сердца» удачи и успеха. Тенцинг писал: «Если бы я был в данное время свободен, поверьте, я был бы счастлив отправиться с вами».

Мне больше чем повезло с партией из четырнадцати шерпов, подобранной Тенцингом, Хотя мы не давали заявки специально на «тигров»-шерпов, добиравшихся с грузом до высоты в 7900 метров, — так как не хотели лишать их услуг альпинистские партии, которые, возможно, собирались достичь гораздо большей высоты, чем мы, — все же в нашей группе имелось четыре «тигра». К ним относился Анг Ньима, стройный юноша в яркой клетчатой ковбойке; несмотря на свою несколько хрупкую внешность, он во время прошлогодней экспедиции на Эверест поднялся с грузом до 8500 метров. Среди них был также Анг Дава, проявивший себя с наилучшей стороны в швейцарской и японской экспедициях; он обладает сильно развитым чувством ответственности, что должно сделать его естественным преемником таких людей, как знаменитый Тенцинг и храбрый Анг Тхарке, когда те уже будут не в состоянии совершать восхождения.

Анг Тсеринг — это был знаменитый Анг Тсеринг — заслуживает особого упоминания, и если напишут историю шерпов, исключить его из нее будет невозможно. Ему теперь, вероятно, около пятидесяти лет, но на вид он гораздо моложе, поистине очень молод, и с трудом верится, что он был одним из шерпов, еще в 1924 г. сопровождавших генерала Брюса на Эверест. Во время этой злосчастной экспедиции Меллори и Эрвайн погибли при попытке достичь вершины. Анг Тсеринг, которому тогда не исполнилось еще и двадцати лет, находился в распоряжении кинооператора.

В 1929 г. он участвовал в другой большой экспедиции, сопровождая немецкую партию Пауля Бауэра в безуспешной попытке взойти на Канченгджангу.

Следующие три года он работал с менее крупными экспедициями, но в 1933 г. вернулся на Эверест с Хью Раттледжом. Если бы Анг Тсеринг не имел даже других заслуг, о нем всегда будут помнить, как о единственном оставшемся в живых участнике высотной группы, которая погибла в 1934 г. на Нанга-Парбат. Ангу Тсерингу пришлось одному совершить спуск, во время которого шансы на спасение не превышали одного на тысячу. Анг Тсеринг добрался до лагеря IV, почти ничего не видя из-за снежной слепоты, совершенно измученный и сильно обмороженный. Он оставался без пищи по меньшей мере неделю, по его утверждениям — десять дней. Едва ли приходится удивляться, что после такого испытания Анг Тсеринг провел девять месяцев в больнице и потерял вкус к работе на больших высотах. В качестве компенсации он получил медаль и 22 фунта стерлингов.

Прошло пять лет прежде чем Анг Тсеринг отправился в 1939 г. на пики, расположенные в верховьях долины Кулу. Во время войны он служил в Ассамской стрелковой части, а затем открыл в Дарджилинге предприятие по обслуживанию туристов и прокату пони. В 1951 и 1952 гг. он сопровождал генерала Вильямса на Камет и в том же 1952 г. работал поваром швейцарской осенней экспедиция на Эверест. В 1953 г. снова был со швейцарцами у Дхаулагири и с Т. Дж. Фаулом на пиках Кулу.

О степени ущерба, причиняемого здоровью шерпов высокогорными восхождениями, можно судить по тому, что, не считая ветерана Гьялгена, Анг Тсеринг единственный, оставшийся в живых шерп, участвовавший в Эверестской экспедиции 1924 г. Кроме Давы Танду, он единственный оставшийся в живых шерп, принимавший участие в Эверестской экспедиции 1933 г. и в экспедиции 1934 г. на Нанга-Парбат, причем Танду работал тогда на небольшой высоте.

Некоторый интерес для читателей могут представить еще двое из наших шерпов, Дану и Норбу, сопровождавшие Тилмена и Хоустона на Эверест в 1950 г., когда впервые к массиву приблизились с юга. На страницах книги Тилмена «Непальские Гималаи» Дану фигурирует под именем «Дану-Прометея», так как вместо скромного лагерного костра он устраивал бушующее море огня. Зиму 1952/53 г. Дану провел с Бисуасом в Сиккиме, а в ноябре 4953 г. сопровождал Фаула в Кулу. Характерный для шерпов юмор проявился в том, что Норбу приставили ко мне в качестве личного шерпа: я был самым высоким сахибом (190 см), а он самым маленьким шерпом. Однако Норбу вскоре доказал, что при маленьком росте он имел большое сердце. Он проявил себя прекрасным носильщиком, всегда был впереди в опасных положениях, а в лагере отличался опрятностью и энергией. Он обладал приятным обыкновением оказывать множество мелких услуг, создавая для меня дополнительный комфорт.

Когда я закончил разговор с Ангом Тсерингом, пришла телеграмма из Раксаула с сообщением, что наш груз прибыл туда и отправлен на автомашине в Дхурсинг. Вечером состоялась самая радостная встреча с Томом, Джоном, Стеной и Биллом, прилетевшими из Симры. Отряд индийских военных саперов, расквартированный поблизости от Дхур-синга, чрезвычайно любезно вызвался присмотреть за погрузкой нашего снаряжения и продовольствия на канатную дорогу. У прибывшей партии Тома был такой вид, словно она явилась с Эвереста, а не из Англии. Все они заросли многодневной щетиной и были покрыты с головы до ног грязью и пылью. Путешествуя самолетом, а затем поездом, Том и Билл целую неделю не спали в постели.

Для нас наступил период лихорадочной деятельности. Следовало уложить груз в двадцатисемикилограммовые тюки и отделить, что потребуется немедленно и для перехода до Намче-Базара, от того, что нам понадобится впоследствии, когда начнутся поиски.

После путешествия в несколько тысяч километров пароходом, трех перегрузок на железной дороге, перевозки на грузовике и по канатной дороге и, наконец, после переноски на спине носильщиков из всего нашего снаряжения недоставало только мешка гвоздей. Впрочем, 70 тюков груза, в основном радиооборудования и добавлений к личному багажу, о которых вспомнили в последнюю минуту, должны были доставить из Лондона в Калькутту самолетом, и они еще не прошли таможен.

Во второй половине дня прибыли на самолете Джералд и Бис, а Акхей Бхутиа, специалист по выделке шкур, который должен был сопровождать Биса, пришел пешком. Теперь все участники собрались в Непале. В этот период Акхей, обладавший внешностью воинского старшины и обильно нафабренными усами, оказался для нас надежным помощником. Он был тут, там, повсюду, выполняя работу за троих. Выяснилось, что он говорит на большей части гималайских наречий, равно как по-английски и немецки. Он прочно завоевал репутацию лагерного весельчака, хотя справедливости ради надо сказать, что вообще все шерпы редко бывают не на высоте в этом отношении.

Теперь в гостинице нам стало слишком тесно, и мы с благодарностью приняли предложение Саммерхейса приютить у себя Тома и Билла; Джералд воспользовался гостеприимством Девида Хей-Нива.

В субботу 23 января стало очевидно, что мы не сможем назавтра тронуться в путь — не прибыл дневной самолет, который должен был доставить радиооборудование. Выход отложили до понедельника. Мы не хотели разбиваться на две партии во время пути в горах и считали, что перенесенные радиотелефонные аппараты могут оказать неоценимую услугу во время перехода в зимних условиях. Нам предстояло пройти по меньшей мере один перевал на высоте 4000 метров, и мы предполагали, если снег окажется глубоким, отправить вперед рекогносцировочную группу; она смогла бы выяснить обстановку, прежде чем мы попытаемся двинуть через перевал нашу армию почти в триста кули, из которых многим предстояло проделать весь путь босиком.

Завербовать носильщиков оказалось неожиданно легко, и, после того как наша потребность была удовлетворена, остались еще сотни желающих, которых в случае необходимости смогли бы нанять швейцарцы. Впрочем, в Катманду еще не было никаких подтверждений, что швейцарцы намерены прибыть в ближайшее время.

Я очень забавлялся, пытаясь расшифровать документ, торжественно врученный мне посредником при найме носильщиков. Один из пунктов гласил:

«Если какой-нибудь кули убудет, убежав и бросив свой груз или заболев по дороге, наш сирдар заменит его другим кули и оплатит в случае необходимости издержки».

В понедельник ни один из самолетов, прибывших из Калькутты, не имел нашего груза. Теперь не оставалось другого выхода, как подготовить вторую группу кули из 70 человек, которая должна будет выступать вслед за главной партией. Нанятые нами 300 носильщиков ушли накануне в Банепу на восточном краю Большой Непальской долины и ждали, когда им доставят грузы. Каждый получил авансом плату за шесть дней для покупки продуктов. Если они на неопределенное время застрянут без всякого дела в Банепе, большая часть из них несомненно вернется назад в город с полученными деньгами; мы их больше не увидим и, таким образом, потерпим значительный убыток. Во вторую половину дня мы отправили грузовики с имуществом экспедиции в Банепу, где предполагали провести первую ночь. Неми остался в Катманду, чтобы организовать транспортировку радиооборудования. Нам предстояло попытаться как-нибудь пройти через высокие перевалы без помощи радио.

Мы послали в Банепу Джона Джексона — начальником транспорта и Акхея — руководителем носильщиков. Том и я остались в гостинице, чтобы закончить дела. Вечером Саксена должен был отвезти нас в Банепу. Мы собирались тронуться в путь, когда прибыл еще один нарочный от Чарлза Стонора, доставивший нам в качестве прелюдии к поискам йети прекрасные вести.

Во время шестидневной рекогносцировки в районе Намче-Базара, в пустынной местности на высоте свыше 4500 метров, Чарлз дважды наткнулся на следы, которые, по его мнению, бесспорно принадлежали йети, и сфотографировал их. В сопроводительной записке к своему донесению он писал: «Я уверен, скажем, на 95 % в том, что снежный человек существует, и на 20 % — что мы его увидим. Против нас два фактора: во-первых, чтобы достигнуть чего-нибудь к концу мая, времени у нас будет в обрез; во-вторых, — погода. В ближайшие два месяца снег и туман, возможно, будут приковывать нас к месту много дней подряд».

Глава 7

Первые достижения

Привожу полностью донесение Стонора с добавлением двух других, вскоре последовавших за первым. Все вместе они дают полное представление о проблеме йети, или, вернее, исчерпывающее изложение данных, которыми располагала наша экспедиция, когда мы готовились вступить в бой. Трудно представить, как эти три донесения подняли наше настроение. В Англии, я уверен, большинство из нас считало, что нам посчастливится, если мы хоть один раз за время экспедиции наткнемся на следы. Теперь мы получили сведения о крупном успехе еще до того, как вся наша партия приступила к действиям. Когда я встретился вечером в Банепе с остальными участниками главной партии и рассказал о полученных известиях, мы все пришли в большое возбуждение. Некоторые из нас, к ним я причисляю и себя, завидовали удаче Стонора, очутившегося на месте первым. Нам не терпелось пуститься в путь, и мы опасались, что представление окончится и тайна будет полностью раскрыта, прежде чем мы приступим к делу.

В трех донесениях Стонора сообщалось:

«До отъезда из Англии меня со всех сторон осаждали зоологи, ученые — путешественники и „специалисты“ всех сортов. „Этого не может быть“. „Такие же сказки рассказывают про Тибет“. „Следы видели на всем протяжении Гималаев“ и так далее. Несмотря на все старания вселить сомнения в успехе нашей экспедиции, я вот уже две недели нахожусь в центре страны снежного человека и потратил много времени на то, чтобы подружиться с шерпами, жил вместе с ними как равный и постепенно накопил множество рассказов очевидцев о Йе-Те, в существование которого шерпы так твердо верят, Вскоре я обнаружил, что никто до сих пор не предпринимал серьезных попыток установить истинность или ложность этих рассказов. Несколько любителей сенсации подхватило неясные толки, переданные через третьи руки, и на их основании создали фантастическую версию животного из музыкальной комедии. С самого начала должен заметить, что эти россказни кажутся шерпам, живущим на месте, столь же странными, как и всем здравомыслящим людям в Англии.

Из общения с шерпами я убедился, что они являются исключительно уравновешенными, мало эмоциональными, прямодушными и искренними людьми с высоко развитыми умственными способностями. Если бы это было не так, разве могли бы они завоевать репутацию верных помощников экспедиций, совершающих восхождения на самые трудные горные вершины? Я многих из них расспрашивал о Йе-Те и слышал много рассказов, но ни разу у меня не возникло ни малейшего подозрения, что мои собеседники говорят то, что я хотел бы услышать, или же выдумывают интересную историю мне в угоду. Те, кто утверждает, будто видели или слышали Йе-Те, рассказывают о виденном и слышанном и больше ни о чем, а те, кто не сталкивался с ним, сразу же так и говорят.

Все шерпы, живущие в более высокой, более холодной части Непала и в прилегающих районах Тибета, верят в существование Йе-Те, в то, что это животное из плоти и крови, а не дух или демон. Среди тибетцев здешних мест он известен под именем Те (произносится Тей), и отсюда произошло употребляемое шерпами название. Йе означает каменистая местность. Таким образом, Йе-Те значит разновидность Те, обитающая среди камней. И шерпы, и тибетцы считают, что существует два вида:

1) Дзу-Те, более крупный и очень редко встречающийся в стране шерпов; говорят, будто бы в Тибете он распространен значительно больше. Дзу означает (в приближенном переводе) „домашний скот“; следовательно „Дзу-Те“ — это Те, представляющий опасность для домашнего скота, например для яков и коров.

Это крупное животное, передвигающееся на четырех ногах и покрытое длинной лохматой шерстью рыжеватого цвета. Оно нападает на домашний скот. Я разговаривал и с видевшими его шерпами, и с тибетцами и почти не сомневаюсь, что Дзу-Те и гималайский красный медведь одно и то же, это тем более вероятно, что, по рассказам, его часто видели в Тибете в неволе.

2) Ми-Те. Ми означает „человек“; стало быть, это Те, имеющий отношение к человеку либо потому, что он представляет для него опасность, либо потому, что он по виду его напоминает — какое из двух предположений правильно, сказать затрудняюсь. Я слышал несколько рассказов, в том числе людей, лично видевших его, и должен сразу же отметить, что в существенных подробностях они все сходятся между собой. Ми-Те — вид Те, присущий стране шерпов, и говоря о Йе-Те, они обычно имеют в виду именно это животное (я уже упоминал о том, что Дзу-Те встречается здесь редко и им не слишком интересуются); таким образом, эти два названия практически совершенно однозначны. Йе-Те живет исключительно на огромных просторах горной страны, где слишком высоко, чтобы могли расти деревья, но ниже снеговой линии. Время от времени он спускается в долины, где расположены деревни. Говорят, что он ростом с четырнадцатилетнего мальчика, обладает телосложением человека, покрыт светлой рыжеватой шерстью, более светлой на груди, и волосы у него длиннее всего на голове и пояснице. Голова сильно заостренная. Он издает громкий пронзительный вой, а когда находятся от него на близком расстоянии, нередко слышат какой-то дребезжащий шум. Его крик часто раздается по ночам. В самые холодные зимние месяцы, когда повсюду лежит снег, Йе-Те спускается довольно низко, и его крики подчас доносятся до деревень. Обычно он ходит на двух ногах, как человек, но когда торопится или идет по глубокому снегу, опускается на все четыре. Чем он питается, точно неизвестно, но многие думают, что пищей ему служат пищухи и другие мелкие животные, в изобилии водящиеся там, где он обитает. Считают, что по отношению к человеку он ведет себя не слишком агрессивно, напротив, очень робок, но и очень сообразителен.

Описание Йе-Те, виденного у буддийского монастыря в здешнем районе, было уже опубликовано Хантом и Шиптоном; оно полностью совпадает с приведенным выше. Я также уже сообщал сведения об одном Йе-Те, которого наблюдал Пасанг Ньима осенью прошлого года. Кроме того, я слышал и другие рассказы, все из первых рук, т. е. от лиц, непосредственно принимавших участие в событиях.

Примерно четыре года назад человек по имени Лакхпа Тенсинг взобрался высоко по склону горы над своей деревней, чтобы загнать несколько яков, отбившихся от стада. Он заблудился среди камней и, бродя в поисках пути, услышал какой-то звук, напоминавший визг щенка. Двигаясь в направлении, откуда доносился звук, он наткнулся на изуродованный труп недавно убитой пищухи, а, взглянув вперед, увидел всего в каких-нибудь тридцати шагах примостившегося на камне Йе-Те. Тот сидел к нему спиной, и он мог лишь разглядеть, что существо было ростом с мальчика, покрыто светлой рыжеватой шерстью и имело сильно заостренную голову. Лакхпа Тенсинг очень испугался и, крадучись, ушел подальше, не замеченный животным. Он увидел его днем в апреле, когда вокруг уже не было снега. Я старался узнать от Лакхпы еще какие-нибудь подробности, но он решительно утверждал, что ничего, кроме сказанного, не видел.

Несколько лет назад человек по имени Нима возвращался из Тибета к себе в деревню близ Намче-Базара. Он и его три спутника закупили в Тибете соль. Путешествие их подходило уже к концу, но оказалось, что они не смогут добраться до своей деревни засветло, и им пришлось заночевать в покинутой деревушке. Когда они собирали топливо и готовились к ночлегу (наступили сумерки), они услышали на некотором расстоянии шум и сначала подумали, что кто-то идет к ним и издали их окликает. Когда крики приблизились, они узнали в них вопли Йе-Те и так испугались, что сразу бросились в полуразрушенную хижину, где и пробыли до утра, не решаясь пошевелиться.

Йе-Те подошел ближе, и они совершенно отчетливо услышали хорошо им знакомые дребезжащие звуки. Нима и его товарищи все еще не были убеждены в том, что слышат действительно животное, а не духа; однако, выйдя утром из хижины, они обнаружили на снегу двойной ряд следов, которые вели от деревушки вверх в горы. Следы принадлежали животному, ходящему на двух ногах. Отпечатки имели, как он мне показал, около двадцати сантиметров в длину, и ясно можно было различить пальцы. Следы очень походили на след босой человеческой ноги, если не считать одинаковой, по-видимому, длины пальцев.

Мне сообщали и о других случаях встреч с Йе-Те, но так как я слышал о них не от очевидцев, то не буду пересказывать. Впрочем, ни один из этих рассказов не противоречит приведенным выше или ранее опубликованным. На основании своего бесспорно небольшого опыта я прихожу к заключению, что в отдаленных деревнях найдется мало людей, которые не слышали бы довольно часто в зимние месяцы криков Йе-Те, и что многие жители, по их утверждениям, в то или иное время видели само животное.

Зловещий вой, раздающийся по ночам, наводит на мысль о волке. Я высказал такое предположение нескольким шерпам. Те ответили, что прекрасно знают волков по своим частым торговым путешествиям в Тибет; изредка волки спускаются к ним; но их вой совсем другой.

Обосновавшись в стране шерпов, я решил побывать на более высоких склонах над границей лесов, где, по рассказам, можно встретить Йе-Те. Итак, с проводником и — переводчиком, слугой и тремя носильщиками я шесть дней бродил по лабиринту усеянных камнями долин, скал и узких гребней. Летом этот район является раем горечавок, карликовых рододендронов и других альпийских цветов, но теперь там невообразимо холодно, уныло и неприютно. Густой туман и разыгрывавшиеся подчас метели задерживали нас, но все же нам удалось покрыть порядочное пространство. За первые три дня мы ничего не обнаружили, кроме многочисленных следов мускусных оленей, диких козлов и мелких грызунов; следы свидетельствовали о том, что страна Йе-Те основательно населена. Я собрал несколько интересных образцов семян для Кью-Гарденс.

Ландшафт был великолепным; прямо впереди ясно виднелся весь Эверестский массив, а сама вершина четко вырисовывалась перед нами. На четвертый день я шел на высоте примерно 4300 метров по ровной местности, покрытой пятнами неглубокого снега, выпавшего около трех недель назад и сохранившегося лишь местами. На одном из таких пятен я наткнулся на небольшое скопление запутанных следов, каждый из которых по размеру и форме напоминал отпечаток маленькой человеческой ноги. На следах давностью, по-видимому, в несколько дней пальцы были неразличимы, но контуры сохранились совершенно отчетливо и полностью соответствовали небольшой короткопалой человеческой ноге в чулке. Средняя длина следов равнялась двадцати пяти сантиметрам, а максимальная ширина — двенадцати с половиной сантиметрам при ширине пятки в семь с половиной сантиметров. Все измерения я произвел на месте. Рядом тянулись многочисленные следы дикого козла с совершенно отчетливым отпечатком копыт почти такой же, насколько я мог судить, давности. Путем сравнения с ними я установил, что следы неизвестного существа увеличились от таяния, вероятно, на одну треть первоначального размера (за последние дни солнце показывалось очень ненадолго). Они были обращены в разные стороны, словно одно или несколько животных „топталось на месте“. Являлись ли эти существа двуногими, я определить не мог. В ста шагах дальше я наткнулся на одно такое же пятно, но очертания следов оказались менее отчетливыми. Мои шерпы недоумевали, но затем единодушно решили, что следы принадлежат скорее всего Йе-Те. Ни один шерп ни в коем случае не мог бродить зимой по этим унылым местам высоко в горах на расстоянии суток пути от ближайшей деревни. К тому же это явно были следы голой ноги, слишком резко очерченные, чтобы их могла оставить всегда бесформенная обувь шерпов, сшитая из овального куска мягкой кожи.

Остальная часть путешествия не ознаменовалась никакими событиями, если не считать того, что в последний день я отправил носильщиков напрямик подготовить стоянку, между тем как сам пошел более кружным путем; придя к месту встречи, я застал шерпов в сильном возбуждении, так как они пересекли линию свежих следов, по их мнению, бесспорно принадлежавших Йе-Те. К сожалению, как раз в тот момент, когда они принялись объяснять мне, где это произошло, поднялся порывистый ветер, и к тому времени, когда я добрался туда, следы были заметены и превратились в простые пятна на снегу.

По возвращении домой я узнал, что несколько дней назад группа людей слышала крики Йе-Те всего в десяти километрах от деревни, где я сейчас нахожусь; проверить правильность этих сведений я еще не успел. В тот же вечер я сидел в доме одного шерпа, когда туда зашли два тибетца, недавно прибывшие из мест, лежащих по ту сторону границы. Как выяснилось, они пришли из того же района, где прошлой осенью Пасанг Ньима и его товарищи видели Йе-Те. Не упоминая об этом, я спросил тибетцев, слышали ли они что-нибудь о таком животном. У обоих нашлось что сообщить. Их деревня расположена всего в нескольких днях пути к северо-западу от Эвереста, и оба настойчиво утверждали, что в холодное время года Mu-Те можно видеть довольно часто. Они по собственной инициативе рассказали, что Mu-Те питается мелкими животными и крупными насекомыми, скрывающимися под камнями. По их словам, он живет высоко в горах; их описание внешнего вида полностью совпадает с тем, что я слышал от шерпов. Совсем недавно в их краях несколько мальчиков, вышедших проведать яков, видели Mu-Те на близком расстоянии и вначале приняли его за маленького человека, но, присмотревшись внимательнее, заметили, что тот покрыт рыжеватой шерстью. Кроме того, несколько лет назад горное озеро неподалеку от их деревни выступило из берегов, и после этого был найден труп утонувшего Mu-Те, который видели многие. Голова была очень большая и заостренная. Труп не сохранили, так как считали, что это принесло бы большое несчастье. Оба тибетца добавили, что Mu-Те часто видят в окрестностях Ронгбукского монастыря в холодную или снежную погоду (Ронгбук находится к северу от Эвереста).

Вот что удалось мне пока узнать о Йе-Те. Лично я считаю, что дело идет о каком-то совершенно неизвестном животном, представляющем исключительный интерес. Другой вопрос, удастся ли нам с ним столкнуться. Местные жители категорически утверждают, что Йе-Те встречаются очень редко и неуловимы, так как избегают всякого общения с людьми. То обстоятельство, что их не так часто видят, легко объяснить. Выше границы лесов на тысячи квадратных километров тянется обширное каменистое пространство с многочисленными скалами и ложбинами.

Зимой шерпы ни при каких обстоятельствах туда не забираются: идти им туда совершенно незачем, разве лишь для того, чтобы схватить воспаление легких. Весной и летом они поднимаются довольно высоко и постоянно пасут в этом районе свои стада яков. Говорят, пастухи видят Йе-Те довольно часто; во всяком случае, в теплое время года снеговая линия отступает так высоко, что для сообразительного животного имеется вполне достаточно простора, и оно может избежать встреч с людьми. В том, что пищи (в виде млекопитающих и птиц) там достаточно, я убедился на месте. По-видимому, не было случаев, чтобы Mu-Те нападал на домашний скот.

Серьезным возражением является то обстоятельство, что никто никогда не видел больше одного Йе-Те. Шерпы, с которыми я разговаривал, полностью подтверждают это, но не могут привести никакого объяснения. Впрочем, они высказывают такое предположение: самки и молодые животные, возможно, живут в отдаленных пещерах и убежищах среди скал и камней, а взрослые самцы склонны бродить в одиночку. Я беседовал, однако, с людьми, утверждавшими, будто им приходилось видеть следы нескольких Йе-Те, пересекавшие один и тот же район.

Я обсуждал с шерпами также взгляды некоторых ученых, считающих, что словами Йе-Те обозначают либо красного медведя, либо гималайскую обезьяну лангура, либо того и другого. По мнению шерпов, большой Дзу-Те, о котором я уже упоминал, весьма вероятно, является не кем иным, как красным медведем, но они настаивали на том, что менее крупный Ми-Те совсем другое животное. Так как большой Дзу-Те очень мало известен шерпам, я склонен думать, что более общее название Йе-Те применяется к нему скорее лишь теми, кто его сам не видел; во всяком случае, для шерпов название Ми-Те и Йе-Те равнозначащи. Здешние жители решительно утверждают, что большую обезьяну лангура ни в коем случае нельзя спутать с Йе-Те; лангур в основном живет на деревьях, а Йе-Те — среди камней. Весной и летом лангуры регулярно переходят в леса более высоких долин, но зимой они спускаются в теплые долины, и я еще не встречал ни одного шерпа, который видел бы их в стране Йе-Те в холодное время года (я уверен, в других районах Гималаев, где высокогорные леса гуще, чем здесь, лангуры остаются в них и в зимнее время года). Во время путешествия в горы я наблюдал обезьян лангуров в лесу, а также на полях, где они поедали зерно. Их вид даже на расстоянии трехсот-четырехсот шагов резко отличался от описаний Йе-Те. Большая голова с серебристым мехом, обрамляющим темное лицо; длинный хвост, на ходу загнутый кверху, кошачья походка всегда на четырех лапах. Вероятно, это самое характерное животное в здешних горах, и я не могу себе представить, чтобы даже десятилетний ребенок мог бы спутать его с каким-нибудь другим зверем.

Как я уже писал, шерпы очень резко разграничивают два вида Йе-Те: Дзу-Те, представляющего опасность для домашнего скота, и Ми-Те, имеющего какое-то отношение к человеку.

Со времени отправки предыдущего письма я разговаривал с несколькими шерпами и тибетцами, видевшими Дзу-Те. Их описания полностью подтверждают мое прежнее впечатление, что это животное несомненно тождественно с гималайским красным медведем. Его редко видят в стране шерпов, но он распространен почти по всему Тибету. В остальной части этого сообщения речь будет идти исключительно о Ми-Те, о том звере, за которым мы „охотимся“.

Я расспрашивал повсюду в стране шерпов, а также тибетцев из соседнего района и чем больше слышал описаний, тем больше убеждался в их единообразии и изумительном совпадении мнений относительно того, что собой представляет это животное. В отдельных рассказах обстановка могла быть различной, но когда дело доходило до характеристики животного, она бывала совершенно одинаковой.

Приводимые ниже „показания“ все (если нет оговорки) были получены мной из первых рук от людей, присутствовавших при излагаемых событиях:

1) Примерно в 1947 г. человек по имени Дакху из деревни Пангбоче пас в горах яков. Одно из животных отбилось от стада, и он отправился разыскивать его на каменистых склонах выше пастбища. За несколькими большими камнями он увидел спину какого-то покрытого шерстью животного, которое принял за пропавшего яка, и стал звать его по имени. После того как он окликнул несколько раз, животное выпрямилось во весь рост, и Дакху увидел метрах в пятидесяти перед собой не яка, а Йе-Те. Тот сделал несколько шагов в его сторону, идя на двух ногах, остановился и принялся, словно в волнении, вырывать руками пучки травы. Дакху очень испугался и побежал вниз по склону. Он мог сообщить мне лишь, что существо было рыжевато-бурого цвета, ростом с небольшого человека, коренастое и покрытое шерстью. Больше он никогда Йе-Те не видел, но несколько раз слышал его крик. Встреча с ним произошла днем.

2) В 1949 г. человек по имени Мингма, также из деревни Пангбоче, ушел со своими яками километра за два. Когда он пас их на склонах гор, со скал, находившихся на некотором расстоянии над ним, послышался громкий крик, напоминавший „зов человека“. Думая, что это какой-то приятель, Мингма прокричал в ответ: „Ни один из твоих яков здесь не проходил!“ Крики не прекращались, и он услышал, как кто-то спускается к нему среди камней. Когда неизвестное существо показалось, он узнал Йе-Те. Он страшно перепугался и бросился бежать в находившуюся поблизости каменную пастушью хижину, в которой жил. Мингма заперся изнутри, но слышал, как животное бродило вокруг, испуская крики. Он взглянул сквозь широкую щель в стене у двери и увидел Йе-Те, стоявшего всего в нескольких шагах. Животное было ростом с десятилетнего мальчика, очень коренастое и по общему облику походило на человека. Оно было покрыто довольно короткой рыжевато-бурой шерстью, на вид казавшейся жесткой, так как волосы на верхней части тела все торчали вверх, а на нижней свисали книзу. На нижней части груди шерсть была более светлой. Особенно волосатыми казались ступни ног; кисти рук напоминали человеческие. Голова была сильно заостренной, и недлинные волосы с обеих сторон падали назад, как у человека. На лбу и через макушку шла узкая, похожая на гребень, полоска коротких, на вид очень жестких волос. Лицо темно-бурого цвета было голое, более плоское, чем у человека, но не такое плоское, как у обезьяны лангура. Йе-Те заметил смотревшего на него человека и зарычал, оскалив зубы. Мингма поразился величине зубов. Йе-Те передвигался на двух ногах, делая крупные шаги и слегка сутулясь; руки свисали по бокам. Мингма подошел к очагу и, взяв тлевшую головешку, бросил ее сквозь щель, после чего Йе-Те удалился. Встреча произошла в марте под вечер.

3) В октябре 1952 г. человек по имени Ансееринг из деревни Тхамму отправился с женой в горы по соседству с домом для сбора лекарственных корней. Они вышли рано утром и, добравшись до границы лесов, вспугнули Йе-Те в его убежище среди камней. Тот удрал, карабкаясь на четвереньках по скалам, и они успели лишь разглядеть, что животное было темно-бурого цвета, меньше человека и коренастое. Возвращаясь под вечер домой, оба они услышали громкий крик Йе-Те, доносившийся из тех же мест. Ансееринг сказал мне, что несколько раз слышал крики в этих местах, когда собирал там бамбук и корни.

4) Зимой 1952 г., когда лежал довольно глубокий снег, пять человек из деревни Пхорче погнали своих яков пастись на маленьком непокрытом снегом участке, до которого было меньше километра. По дороге они заметили свежие следы Йе-Те. Их размер примерно соответствовал ноге мальчика; пальцы отпечатались довольно ясно. Шерпы пошли по следам и вскоре очутились на том месте, где животное сидело на камне. Отпечаток туловища был совершенно отчетливый, а следы ног на земле находились вплотную один к другому, как будто сидел человек. С каждой стороны отпечатка имелась ямка в снегу там, где Йе-Те уперся руками, чтобы подняться. Кое-где, перебираясь через камни, он двигался на четвереньках, но во всех остальных случаях шел на двух ногах. Дальше они заметили, что Йе-Те угодил ногой в щель между занесенными снегом камнями, оставив там небольшой клок шерсти. Она была длиной в несколько сантиметров, рыжевато-бурого цвета, и все поразились исключительной жесткости волос, напоминавших щетину. Несколькими днями раньше другие жители Пхорче слышали крики Йе-Те. Я разговаривал с одним из очевидцев.

Пища Йе-Те

Я расспрашивал об этом повсюду; ответ всегда один и тот же. Он питается небольшими животными (сурками, пищухами), живущими среди камней, а также крупными насекомыми. Существует распространенное мнение, что Йе-Те, поймав добычу, умерщвляет ее ударом о камень, затем потрошит и съедает, оставляя внутренности. Два пастуха яков рассказали мне, как они нашли среди камней совершенно свежие внутренности сурка, а рядом видели два больших отпечатка ног. 27 января я находился в стране Йе-Те к западу от Намче-Базара и в одном глухом месте наткнулся на свежие внутренности сурка. Поблизости лежали остатки шкурки. Очевидно, кто-то убил сурка. Тибетские лисицы здесь широко распространены и питаются такого рода животными; но я никогда не слышал, чтобы лисица потрошила свою жертву, а затем утаскивала ее, оставляя внутренности. То же самое относится к хищным птицам, которые или разрывают свою добычу на куски там, где они ее убивают, и оставляют множество улик, или же сразу же улетают с трупом. Говорят, будто Йе-Те глотают глинистую землю — то ли для заполнения желудка, то ли из-за каких-то полезных минеральных веществ. Некоторые убеждены, что иногда они утаскивают телят яков, молодых таров и мускусных оленей, а также (возможно) птиц и их яйца. В здешних горах, как я видел собственными глазами, пища имеется в изобилии. Я два раза находил испражнения какого-то крупного животного, содержавшие мех и кости грызунов, а также небольшое количество земли. Они могли принадлежать (из представителей местной фауны) только леопарду или Йе-Те. Все кому я их показывал, не сомневались, что это был помет последнего, так как в испражнениях леопарда, наверно, имелись бы „остатки“ тара или оленя.

Крик

Множество шерпов слышало крик Йе-Те обычно после наступления темноты, но нередко и днем, а особенно под вечер; в сущности найдется, по-видимому, мало людей, которые его не слышали бы. Я уже упоминал, что об этом крике всегда рассказывают, как о громком (или очень громком) „визге“, напоминающем, пожалуй, резкие крики чайки; вблизи Йе-Те издает дребезжащие звуки.

Всего шесть недель назад (в декабре 1953 г.) двое юношей пасли в горах яков и в конце дня услышали в глухом месте крики Йе-Те. Они как будто приближались; юноши испугались и, собрав свое стадо, заперлись в каменной пастушьей хижине. Вскоре после наступления темноты звуки приблизились вплотную, и пастухи услышали шаги бродившего снаружи животного. На следующее утро на мягкой земле небольшого возделанного участка, находившегося рядом, они обнаружили следы, напоминавшие отпечатки человеческих ног.

Излюбленные места и логова Йе-Те

В дополнение к прежде посланным сведениям могу сообщить следующее. Считается общепризнанным, что Йе-Те живет исключительно в обширном районе сильно пересеченной каменистой местности, расположенной между границей лесов и вечным снегом, примерно на высоте от 4000 до 5200 метров. Предполагают, что его убежища находятся в укромных уголках и могут быть обнаружены по очень сильному неприятному запаху. Как говорят, один из жителей деревни Пхорче, ныне умерший, много лет назад наткнулся на „жилье“ Йе-Те. Два года назад лама из монастыря Тхьянгбоче отправился один на скалы, возвышавшиеся над его домом (я был в этом месте), и на высоте примерно 4200 метров наткнулся на грубое „гнездо“, сделанное из недавно наломанных и переплетенных между собой веток карликового можжевельника; по размеру и форме оно походило на примитивный шалаш, какой мог бы, построить для себя заблудившийся ночью человек. Лама не стал заниматься подробным осмотром. Дело происходило в апреле; лама разыскивал плоский камень для ремонта своего дома.

Образ жизни

О нем уже много говорилось. Некоторых пояснений требует, однако, приписываемое Йе-Те бродячее существование. Почти каждый шерп скажет вам, что зимой, когда обычно несколько недель идет снег, следы часто видят на невысоких склонах над деревнями; в эти периоды выше в горах снег лежит, конечно, более толстым слоем, и Йе-Те, как предполагают, спускается ниже и бродит в поисках пищи, чаше всего по ночам. В летние месяцы его видят очень редко, но весной и осенью довольно часто.

Шерпы и Йе-Те

Я с удовлетворением убедился, что шерпы абсолютно не сомневаются в существовании Йе-Те, видя в нем животное, обитающее в их стране. Когда я настойчиво расспрашивал об этом, мне не раз отвечали: „Мы ведь не выдумываем других животных или птиц; зачем стали бы мы выдумывать Йе-Те?“ Увидеть Йе-Те или услышать его крик считается очень плохим предзнаменованием, и обычно вскоре после такого происшествия совершается небольшая церемония, чтобы отвратить грозящее несчастье. В остальном Йе-Те как будто не приписывают никаких особых свойств, по сравнению с известными животными, за исключением разве довольно туманных россказней о том, что ступня ног у него обращена назад. Ни от одного очевидца я не слышал подтверждения этому, и многие смеются над таким предположением. Шерпы относятся к Йе-Те с вполне понятным уважением и считают опасным хоть чем-нибудь его затрагивать. По-видимому, он избегает встреч с людьми. Насколько известно, никаких рассказов или преданий об убийстве им людей не существует. Все шерпы скажут вам, что человек, увидевший Йе-Те, бывает охвачен ужасом. Их отношение к нему во многом напоминает отношение индийских крестьян к тигру. Откуда произошло название Ми (человек) — Те, никому не ясно; фантазия их не простирается, впрочем, на то, чтобы считать его человеком — он животное и только. Так как шерпы имеют от него лишь неприятности, то предпочли бы, чтобы его вовсе не существовало. Они живут в долинах и подымаются в более высокие места пасти яков; Йе-Те живут в более высоких местах и спускаются к долинам из-за снега или в поисках пищи. Только поэтому и происходят встречи между человеком и Йе-Те. В остальном обе стороны как бы придерживаются принципа „сам живи и другим не мешай“. Страна населена относительно редко, и у шерпов нет никакого оружия; вообще они не занимаются охотой и никого не убивают. Я убедился в том, что на их свидетельства можно так же положиться, как на сведения, сообщаемые, скажем, сусекским пастухом или лесником, охраняющим дичь на севере Шотландии. Шерпы в основном пастушеский народ, имеющий дело с яками, крупным рогатым скотом и овцами, и обладают мирным спокойным характером, обычным для подобных племен. Из всех народов, среди которых мне приходилось бывать, вряд ли найдется более неподходящий для того, чтобы придумать историю о Йе-Те. Шерпы смышленые люди, при самой пылкой фантазии их нельзя назвать „дикарями“; как я убедился, они прекрасно знают растительный и животный мир своей страны.

О скальпе Йе-Те

В небольшом буддийском храме в деревне Пангбоче хранится скальп Йе-Те. Шерпы категорически утверждают, что он принадлежит Ми-Те, а не Дзу-Те, является подлинным, а не имитацией, и что он местного происхождения.

В начале февраля я побывал в этой деревне и довольно тщательно изучил скальп. Он, несомненно, представляет собой кожу с верхней части головы какого-то животного, симметрично срезанную выше ушей (никаких следов ушных раковин не имеется). Внутренняя поверхность совершенно чистая и абсолютно цельная, вследствие чего исключается всякая возможность того, что он сшит из кусков или что ему искусственно придана такая форма. Я решительно не мог определить, какому из известных науке животных он мог бы принадлежать. Скальп имеет форму шлема, приостренного к верхушке. Размеры таковы:

Общая высота…… 19 см

Общая длина………. 25

Ширина (у основания)…. 17

Общее расстояние от затылка до лба через макушку……. 44

Обхват у основания…….. 66,5

Длина (от затылка до лба по линии, проходящей на 7,5 см ниже верхушки)….. 16

Строение такое же, как у ломкой кожи, повсюду совершенно однообразное, цвет скальпа черноватый. Кожа отличается изумительной толщиной, везде одинаковой и равняющейся 0,32 сантиметра; она значительно толще, чем кожа (местной выделки) дикого тара и даже домашнего яка. У основания скальп имеет форму широкого овала; возможно, он слегка видоизменился от времени и употребления (см. ниже), но, принимая во внимание большую плотность, я не думаю, чтобы это было так.

Наружная поверхность теперь почти голая, и кожа очень гладкая; однако совершенно очевидно, что первоначально она была покрыта шерстью и все еще повсюду густо испещрена остатками волос. Некоторая часть шерсти сохранилась. По общему тону она рыжеватая, местами черновато-бурая. Отдельные волоски, длиной всего в несколько сантиметров, очень жесткие и напоминают щетину. Имелись ли раньше более длинные волоски, определить невозможно. На той части скальпа, которая, по-видимому, соответствует лбу, волосы отклонены назад и по бокам слегка свисают, совсем как у человека, между тем как на затылке они падают назад почти отвесно. Этот признак выражен довольно резко и является, как мне думается, естественным.

Имеется одна замечательная особенность — гребень, или „киль“, идущий от основания лба прямо вверх через макушку и вниз по затылку. Гребень одинаковой ширины — почти 2,5 сантиметра. Он покрыт щетинообразными волосами того же цвета, что и остальная часть скальпа; их длина не превышает 3 сантиметров, и с каждой стороны они наклонены внутрь, встречаясь посередине и образуя гребень, в поперечном сечении представляющий собой, таким образом, треугольник. Подобно остальным волосам, значительная часть гребня исчезла, но он отчетливо выделяется в виде слегка выступающего валика на коже.

Волосы очень прочно сидят в коже, и даже теперь требуется некоторое усилие, чтобы их вырвать.

История

Храм, или гомпа, в Пангбоче построен в глубокой древности. Его история хорошо известна монахам соседнего монастыря Тхьянгбоче и подробно описана в книгах старинного тибетского монастыря в Ронгбуке. Храм был основан либо в честь одного местного ламы, либо им самим. Этот лама по имени Сан-Дордже отличался, по преданию, большой святостью; наследственный лама монастыря является его перевоплощением. Теперешнее перевоплощение — двенадцатое по счету после Сан-Дордже; все подробности о каждом ламе записаны и хорошо известны. По имеющимся записям, голова Йе-Те была впервые получена во времена пятого перевоплощения. Как и повсюду в здешних местах, ламу выбирают в детском возрасте, и он остается в своей должности до конца жизни. Период пребывания ламы в своей должности можно принять равным пятидесяти годам; таким образом, возраст скальпа равняется примерно тремстам пятидесяти годам. Подтверждением этому служит тот общеизвестный факт, что правление первых семи далай-лам в Лхасе охватывало период в триста восемьдесят два года.

Скальп хорошо сохранился, если не считать отсутствия волос. Это вполне естественно даже по истечении столь большого промежутка времени. На такой высоте и в здешнем климате вредных насекомых очень мало. Кроме того, скальп тщательно хранится в шкафу внутри прочно построенного и сухого храма.

Я расспрашивал шерпов относительно того, какую роль играет этот скальп, и пришел к выводу, что сам по себе (т. е. как скальп Йе-Те) он вовсе не является чем-то священным; однако, поскольку он хранится в храме среди священных предметов, то косвенно приобрел некоторую святость — подобно тому, как это происходит с алтарной утварью в христианской церкви. Во время некоторых празднеств, когда разодетые танцоры в масках исполняют полурелигиозные пляски, тот или иной участник надевает скальп. Весьма вероятно, он хранится попросту для этого. Нет никаких оснований предполагать, что он является предметом поклонения окрестных жителей, и многие шерпы, возможно даже большинство из них, вряд ли знают о его существовании.

Скальп очень охотно показывают и разрешают брать в руки; но расстаться с ним из-за его косвенной связи с культом не хотят.

В заключение скажу следующее: я совершенно убежден, что это скальп какого-то неизвестного животного; по его остроконечной шлемоподобной форме следует считать по меньшей мере вероятным, что он принадлежит животному, которое обычно ходит на двух ногах».

Меня особенно заинтересовало третье сообщение, так как я только что получил открытку от сэра Джона Ханта, гласившую:

«Дорогой Ралф,

боюсь, что моя открытка уже не застанет Вас, но если застанет, я очень советую заполучить скальп йети, который показывали в Пангбоче Чарлзу Эвансу. Он несомненно является очень важным ключом. Впрочем, Вы, конечно, подумали об этом сами! Шлю Вам наилучшие пожелания. Да сопутствует Вам удача.

Джон Хант».

Часть вторая

Преследование

Игра и охота хороши для развлечения, но опасны как постоянное занятие.

ТЕЙЛОР[31].

Глава 8

Мы двигаемся вперед и совершаем первую вылазку

Я остановлюсь лишь на основных этапах нашего путешествия с тремя сотнями носильщиков до Намче-Базара. К величайшему удовольствию, оно не ознаменовалось почти никакими событиями. Зимние условия, которых мы опасались, оказались на удивление нетрудными: даже на самых высоких перевалах снега было мало, и, хотя большая часть кули шла босиком, с голыми до колен ногами и для защиты от холода имела только одеяло, никто не обморозился. Выйдя на пять дней позже, Неми шел по нашим следам во главе семидесяти носильщиков, тащивших радиооборудование.

Том, Саксена и я прибыли в Банепу в ночь на 25 января. В лагере на поросшем дерном плато над самым городом мы застали хаос, в котором никого нельзя было винить. Джон Джексон сообщил, что радиаторы четырех сильно изношенных машин, которые везли наши грузы, закипали на каждом повороте дороги, и так как пришлось переправляться по четырем или пяти поистине опасным мостам, то караван добрался лишь затемно. При разгрузке машин пришлось очень спешить, и все снаряжение свалили в огромную кучу. Прежде чем приступить к сортировке, надо было разыскать ящик с электрическими фонарями. Таких ящиков, на вид совершенно одинаковых, имелось двести шестьдесят, и нужный мог оказаться в самом низу или на самом верху кучи. После этого возникла проблема отыскать что-нибудь из еды, что-нибудь, в чем можно спать, и что-нибудь, чем можно покрыться. В конце концов мы удовлетворились одной из больших палаток, предназначенных для шерпов, и все девятеро кое-как устроились в ней.

На ужин было жареное мясо, пудинг из почек и спагетти — довольно тяжелая еда при всех обстоятельствах, но наиболее съедобная комбинация, оказавшаяся под рукой. Нельзя сказать, что наша экспедиция отличалась особенно плохой организацией; подобные неполадки при первой ночевке дело обычное. Неизменно требуется два-три дня, чтобы все утряслось, для всего нашлось место и все распределилось по местам.

Ночь была очень холодная с сильным утренним заморозком на почве, но это нас не тревожило, так как мы имели достаточно запасной одежды и постельных принадлежностей и могли обеспечить себе в будущем полный комфорт для ночевок. Наша армия кули прибыла перед рассветом, но возня с составлением реестра размещения грузов и с неизбежными для первого дня мелочами привела к тому, что мы смогли двинуться в путь лишь незадолго до полудня.

Порекомендовать Банепу в качестве хорошей лагерной стоянки я не могу. Жители деревни более чем назойливы, и хотя у нас имелось достаточно шерпов, которым можно было доверить охрану грузов, соблазнительные предметы снаряжения исчезали, как только какое-нибудь неожиданное событие отвлекало общее внимание.

Для описания остальной части путешествия до Намче-Базара я приведу выдержки из корреспонденций с дороги, написанных мной во время остановок.

«Чьябус, 28 января.

На третий день мы достигли этой горной деревушки, расположенной на высоте 2250 метров над уровнем моря. До „страны снежного человека“ остается еще по крайней мере две недели пути, но мы намеренно двигаемся медленно в надежде, что шерп Неми, зять Тенсинга, догонит нас. Ему поручена доставка грузов и снаряжения, не прибывших в Катманду до нашего отъезда. Пока что условия передвижения совершенно не соответствовали нашим ожиданиям. Конечно, ночи очень холодные, но днем тепло и солнечно. Прекрасно возделанная страна, по, которой мы проходили, даже в это время года изобиловала апельсинами, лимонами, ананасами (по 4 пенса за штуку) и свежими овощами. Трудно себе представить, что впереди нас скоро, быть может, ожидают долгие недели суровой зимы.

После первого перехода мы остановились чуть пониже деревни хуксов, а утро принесло нам первую из тех хозяйственных неувязок, которые неизменно случаются в начале почти каждой экспедиции. Мы отправили повара Нараяна вперед приготовить завтрак, но тот продолжал все идти и идти, и лишь далеко за полдень мы, наконец, догнали яичницу с беконом. Для второй ночевки мы разбили лагерь на полосе каменистого берега в поросшем лесом ущелье около Долалг-хата, где Сун-Коси встречается еще с двумя реками. Там мы смогли умыться, а я даже выкупался. Представление продолжалось ровно одну секунду, и никто не последовал моему примеру. Усевшись в кружок, мы отдыхали, наблюдали за множеством разнообразных птиц и вообще наслаждались жизнью, как вдруг случилось мрачное происшествие. Протяжные унылые звуки, извлекавшиеся из раковины, возвестили о прибытии траурной процессии. Обнаженные до пояса мужчины несли труп, завернутый в рваную развевавшуюся простыню и подвешенный к шесту. Пройдя через наш лагерь с криками „Сторонитесь, оспа!“, они остановились примерно в пятидесяти шагах, где с соответствующими церемониями ужасная ноша была брошена в быстро мчащийся поток для последнего путешествия. Труп дважды подпрыгнул, прежде чем исчез, унесенный рекой. Затем участники траурной процессии окунулись с головой, снова появились на поверхности и, как бы смыв с себя всякую печаль, принялись смеяться и обрызгивать друг друга водой, после чего пустились в обратный путь вверх по склону.

Это событие вызвало у нас большое беспокойство, так как умерший человек жил в той самой деревне, куда спустился наш караван, чтобы купить продукты и остановиться на дневку. Перспектива эпидемии оспы среди наших кули, из которых вряд ли кто-нибудь делал себе предохранительную прививку, отнюдь не радовала нас.

Сегодня мы поднялись от реки на 1250 метров и достигли того места, где теперь находимся. Подъем в самом начале маршрута оказался для нас тяжелым испытанием. Однако мы все прибыли в полном порядке, хотя и шли в разном темпе. Наши восходители Джон Джексон и Стекли Дживс, привычные к такого рода упражнениям и жаждавшие поскорее войти в форму, мчались впереди.

Билл Эдгар, врач экспедиции, держался наравне с ними. Для Джералда Рассела и для меня лучше всего подходило определение „честные труженики“; Джералд придумал интересное новшество — он опирался при ходьбе на прочную дубинку из стебля сахарного тростника. Она служила ему одновременно в качестве опоры и для освежения; когда он чувствовал желание подкрепиться, ему достаточно было отрезать несколько сантиметров от верхушки стебля. Том Стобарт, который мог соревноваться в ходьбе с кем угодно, то и дело задерживался для сбора семян и растений; я ему помогал, а доктор Бисуас останавливался, чтобы определять птиц и делать записи об окружавшей их среде. Место, выбранное нами для третьего лагеря, поистине великолепно. С высоты к югу открывается вид на тянущиеся одна за другой цепи коричневых, синих и пурпурных гор. С вершины небольшой возвышенности, расположенной позади, виднеется растянувшаяся во всю ширь горизонта линия покрытых снегом и льдом Гималаев, напоминающая волну с пенящимся гребнем.

Было решено, не вполне с моего одобрения, что наша экспедиция будет бородатой. В прошлом году во время путешествия на Эверест я брился каждый день, а бородатые эверестцы, когда я встречался с ними, приветствовали меня обвинениями в желании пофорсить. Подоплека этого заключается в следующем: три года назад в Корее я обнаружил, что моя борода, которая во время войны была известна на нижней палубе под почтительным названием „Черная Бесс“, теперь сильно поседела и подходила больше для „Старого моряка“[32], чем для относительно молодого человека, каким я себя еще чувствую. Впрочем, после того как я высказал свое несогласие с общим решением о бородах, я через некоторое время обнаружил исчезновение моего запаса лезвий для бритья, и теперь у меня нет никакого выбора. Вскоре наши бороды представят собой любопытное сочетание красок от золотого руна белокурого Тома Стобарта и до завидной черноты доктора Бисуаса, с огненно-рыжим Расселом в качестве промежуточного звена».

«Тарса, 1 февраля.

Завтра, на восьмой день пути, мы должны дойти до Тхосе, довольно большой деревни, расположенной примерно на половине дороги к Намче-Базару.

Самое большое через два-три дня мы вступим в страну шерпов. В своем движении с запада на восток мы пересекаем отроги Гималаев, и наш путь представлял ряд казавшихся бесконечными подъемов, за которыми следовали такие же длинные спуски, дававшие всем нам полную возможность сокрушаться по поводу того, как легко теряется с таким трудом набранная высота.

Два перевала высотой в 2400 метров лежат уже позади, а сегодня мы остановились на ночь в лесистой горной лощине, расположенной примерно на 500 метров ниже нашего первого перевала в 2700 метров. С высшей точки каждой горной седловины я тщательно осматривал горизонт в обоих направлениях: позади не появилась ли арьергардная партия во главе с шерпом Неми, и впереди — в надежде не приближается ли еще один нарочный от Чарлза Стонора, находящегося в Намче-Базаре и на прошлой неделе сообщившего нам радостные и волнующие известия.

Не знаю, является ли установившаяся погода нормальной для этого времени года или же нам особенно повезло, но пока нет никаких оснований жаловаться. Днем бывало так тепло, что мы имели возможность три раза купаться, в последний раз в горном озерке на высоте 1500 метров, где солнце жгло очень сильно и выстиранное в реке белье за час совершенно высохло. Конечно, иногда по ночам стоял жестокий холод, но мы могли обезопасить себя от обеих крайностей, наполняя перед сном грелки кипящим лимонадом. Всю ночь от грелок нам в спальных мешках было тепло, а затем на следующий день мы пили прохладное питье.

Больше всего нас заботило благополучие нашего каравана; многие кули, по-видимому, не имели теплых одеял. Поэтому нам приходилось приноравливать переходы так, чтобы всякий раз к наступлению ночи находиться вблизи от какой-нибудь деревни, где наши люди могли бы найти для себя подходящую пищу и пристанище.

На каждые пятьдесят носильщиков был назначен сирдар, а всем караваном ведал главный сирдар, внушительная личность с татарскими усами, каштановой окладистой бородой, в синей саржевой куртке, бриджах, светло-красном кашне и с зонтиком в качестве знака своего достоинства. Мы отправили двух человек вперед, чтобы предупреждать окрестных жителей о нашем прибытии. Этот метод оказался настолько удачным, что крестьяне толпами спускались к дороге и выносили на продажу лотки апельсинов, лимонов, бананов, чесноку и других свежих овощей, рис и мясо, сигареты для кули и прежде всего чанг, род пива из риса и проса. Вернее, его можно определить как алкогольную кашу, которую, мешая увесистой палкой, приводят во взвешенное состояние. Вкус к этому напитку вырабатывается привычкой, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из уроженцев Запада пожелал развить его в себе.

Верховье долины Мачерма, которое, как рассказывают, часто посещал йети

У озера Дуд-Покхари: Анг Тсеринг указывает на следы йети, идущие параллельно его собственным; следы йети длиной 20–23 см и шириной 10–13 см. Обратите внимание, что след моих ботинок 11-го размера двойной и не может служить для сравнения. Шаг йети здесь короче, так как тот взбирался на крутой травянистый берег

Следы йети в верховье долины Дуд-Коси за Мачермой. Они идут слева. Путаные следы справа принадлежат нам, так как мы ходим взад и вперед, изучая следы йети. На ровной местности шаг йети повсюду равнялся 68 см. В этот критический период погода все время не благоприятствовала съемкам. Почти всегда стоял густой туман

Сирдар Анг Тсеринг указывает в сторону верховья долины истоков Дуд-Коси. Позади гигантского барьера простирается Тибет. Чо-Ойю виднеется в левом углу фотографии. Гьячунг Канг — в правом углу; вид по долине Мачерма к востоку. Передовой базовый лагерь едва различим под черной скалой в левом нижнем углу фотографии.

В центре гора Тавече

Тавече; на переднем плане шерпы Норбу, Анг Тсеринг и Анг Тилай. За Тавече находится долина Чола-Кхолы, где партия Джексона шла по следам йети в то время, когда был сделан этот снимок

Ледяная пещера в леднике ниже Чангула (Волчьего перевала); на нем побывали Джексон, Эдгар и Иззард

Конечный подъем к перевалу, ведущему из верховья долины истоков Дуд-Коси в Долину Бхоте-Коси (вышина приблизительно 5700 м)

Вид на Эверест с верхней точки 5700-метрового перевала в верховье долины истоков Дуд-Коси. Эверест слева; только с этого места можно увидеть в профиль и старый северный путь к вершине, и южный путь сэра Джона Ханта. Южный путь спускается к Южной седловине, вновь повышается к вершине Лхоцзе. Вершина Нупцзе чуть впереди Лхоцзе

До сих пор никто из кули не сбежал, и не было никаких несчастных случаев, хотя один человек и его груз чуть не попали в беду на знаменитом мосту ниже Чарикота. Этот мост представляет собой две цепи из звеньев местной ковки со свисающими проволочными петлями, которые, служат опорами для пешеходной дорожки из кое-как скрепленных между собой досок шириной в 15 сантиметров. Все сооружение раскачивается на высоте около 20 метров над рекой Чарнакола. После того как половина носильщиков благополучно перешла мост там, где одна из досок стала еще более неустойчивой, чем обычно, появилось опасное место. За мгновение до того как кули должен был ступить на него, доска взмыла вверх, и незадачливый парень с грузом на спине повис, держась за одну из цепей. К счастью, в критическом пункте мы поставили „регулировщика“, и тот благополучно вытащил кули за головную повязку. После этого происшествия остальных носильщиков направили вброд, и против такого обхода никто не возражал».

«Джунбеси, 6 февраля.

Мы прибыли сюда сегодня, преодолев утром перевал Ламджура-Бханджьянг. Этот перевал порядка от 3600 до 3900 метров — самый высокий из всех, лежащих на пути от Катманду до цели нашего назначения, Намче-Базара. Подъем на него мог оказаться жестоким испытанием, в особенности для кули, большая часть которых шла босиком.

На самом деле, с ясного неба ослепительно, даже немилосердно, сияло солнце, и многие из нас сняли с себя все, кроме рубашки и брюк-тиролек. Снег лежал лишь отдельными пятнами в тени, и глубина его не превышала каких-нибудь 2,5 сантиметра. Некоторые рододендроны уже покрылись малиново-красными цветами. Мы находили кустики голубых и лиловато-розовых примул, а на половине подъема на перевал Джералд Рассел наткнулся на совершенно спелую землянику. Пока что (а теперь до Намче оставалось всего четыре дня пути), по общему мнению, нам очень везет.

Пройдя перевал Ламджура, мы очутились в совершенно иной стране. Мы поднялись над расположенными террасами склонами предгорий непальцев-земледельцев и вступили в глубокие ущелья, поросшие великолепными соснами, елями и кедрами. Изменился и вид домов; соломенные крыши остались позади; здесь крыши из дранки, прижатой камнями, похожие на те, какие можно увидеть в альпийских деревнях Швейцарии. Теперь мы уже несомненно в стране шерпов.

По окончании дневных переходов тяжелее всего из участников экспедиции приходится нашему врачу Биллу Эдгару; каждый вечер к нему обращаются до двадцати человек с самыми различными болезнями.

Так как до сих пор из-за зимних условий во время перехода был потерян всего один день, мы сочли целесообразным дать носильщикам суточный отдых в деревне Тхосе, расположенной на полпути. На этой стоянке Том смог продемонстрировать свое искусство. Хотя он прошел в Лондоне специально для экспедиции курс хлебопечения, большинство из нас сомневалось в исходе эксперимента. Но результат оказался блестящим. На следующий день впервые испробовали свои силы оба наши восходителя — Джон Джексон и Стенли Дживс. Высоко на склоне утеса заметили гнездо беркута, и наша пара спустилась туда на веревке; склон противоположного утеса послужил великолепной естественной трибуной для зрителей, не скупившихся на громкое подбадривание и советы. Результатом длившихся почти два часа головоломных упражнений явилось одно-единственное яйцо темно-золотистого цвета, обильно испещренное бурыми крапинками. Группа тибетцев, присоединившаяся к зрителям, стала настойчиво просить, чтобы им разрешили прикоснуться лбом к яйцу, так как этот почтительный жест по отношению к редкому и ценному предмету обеспечит им на некоторое время удачу».

Как раз вблизи от гнезда беркута произошло событие, которого Джералд и я не видели, уйдя вперед, чтобы присмотреть за разбивкой следующего лагеря. Привожу рассказ Тома Стобарта о случившемся:

«Под выступом утеса, метрах в тридцати над нашими головами, висело несколько огромных пчелиных гнезд, имевших около двух метров в поперечнике и кишмя кишевших пчелами. Дикие пчелы часто нападают и жалят до смерти, а поэтому очень опасны, но в Индии я добывал такие гнезда, и при мысли о меде у меня потекли слюнки. Я предложил попытаться сбить одно из гнезд выстрелом. Затем, как следует завернувшись, я влез бы в него и собрал мед.

Мы спрятались за кустами шагах в семидесяти, и Чанк Лагус трижды выстрелил по гнездам. Пчелы сильно взволновались, но этим дело и ограничилось. Билл Эдгар вооружился полевым биноклем. „Они как будто не обращают никакого внимания“, — сказал он.

В это мгновение на нас обрушился ад. Лагус первым бросился бежать по тропинке, колотя себя по голове. Пху Дордже, стойкий шерп, побывавший на Эвересте, последовал за ним. Стенли Дживс спокойно сидел до тех пор, пока туча пчел не облепила его зонтик. Тут началось беспорядочное бегство. Кули побросали грузы и пустились наутек. Один человек свалился с моста в реку, и все участники экспедиции как бы посходили с ума, пытаясь удрать, причем половина из нас вопила от боли, а вторая половина корчилась от смеха. Только через полчаса мы смогли, крадучись, пройти это место, но даже еще тогда кое-кто подвергся преследованию. Пчелы нанесли нам поражение».

На второй день, после того как мы покинули Джунбеси, мы спустились в ущелье реки Дуд-Коси («Молочной реки»), названной так потому, что многочисленные водопады, тянущиеся непрерывно один за другим на много километров, превращают ее воды в белую пену.

После двух дней пути вверх по реке вдоль левого (по течению) берега мы подошли к деревне, оставив назавтра легкий переход до Намче-Базара. Последняя ночевка оказалась очень неприятной для носильщиков. Мы расположились лагерем под открытым небом на расстоянии нескольких километров от ближайшей деревни. Шел снег, и ночь была очень холодная. Бесчисленные костры, зажженные вокруг лагеря, служили для носильщиков единственным средством согреться, и мы радовались тому, что наш путь уже почти окончен, так как долго выдержать в таких условиях было бы невозможно.

На следующий день в полдень мы очутились у начала шестисотметрового подъема по скалистому склону к Намче-Базару. Мы не прошли и трети пути, как столкнулись с первой группой шерпов из Намче, предупрежденных Чарлзом и поспешно спускавшихся нам навстречу. Они принесли с собой большие деревянные бутыли чанга, и мы остановились выпить поднесенную в знак приветствия чашу, а затем все вместе двинулись дальше. У следующего поворота нас ждала еще одна небольшая группа друзей, опять с чангом, затем третья. Вскоре мы все стали очень веселыми.

Миновав поворот, примерно на полпути по склону, мы увидели Чарлза Стонора: бронзового от загара, очень поздоровевшего, с длинной палкой, в красных тибетских сапогах. Теперь наше движение превратилось в праздничное шествие и так продолжалось до тех пор, пока мы не достигли места, предназначенного для лагеря на седловине над столицей шерпов. Ночью облака рассеялись и ледяные вершины гор громоздились со всех сторон, мерцая в лунном свете. Мы сидели в общей палатке, с увлечением слушая рассказ Чарлза о предпринятых им в одиночку поисках йети.

Мы должны были пробыть в Намче-Базаре два дня, чтобы расплатиться с носильщиками из Катманду и нанять шерпов для доставки нашего снаряжения в горы до базового лагеря. У Тома и у меня в деревне имелось много друзей, и нам было интересно снова повидаться с ними и послушать их рассказы. Здесь произошла радостная встреча с Киркиа, шерпом, сопровождавшим меня в прошлом году до ледопада на Эвересте. Между прочим, он сообщил мне, что Гьялсен, бывший тогда сирдаром и вышедший из строя у подножия ледника Кхумбу, умер этой зимой по дороге к каким-то горячим источникам в Тибете. Умер также шерп-гонец, доставивший весть о подъеме на Эверест в Катманду за невероятно короткий срок в шесть с половиной дней. В прошлом году мне понадобилось тринадцать дней, чтобы добраться от Намче-Базара до Катманду, что, пожалуй, являлось рекордом для европейца, а этот первоклассный гонец трижды попался мне тогда на пути, успев два раза подняться и один раз спуститься. Следовавшие один за другим исключительные по быстроте переходы, очевидно, подорвали его здоровье, так как несколько месяцев спустя он заболел и умер от паралича сердца.

Другой наш приятель, Судхир Чандра Мукхерджее, был представителем индийского правительства в Намче-Базаре. В ближайшие месяцы Мукхерджее предстояло оказать нам огромную помощь; в частности, он взял на себя передачу на коротких волнах со своей радиостанции наших донесений в Катманду. Мы были рады, что смогли оказать ему некоторую услугу, снабдив лекарствами и другими мелочами.

От Мукхерджее я узнал, что учитель из Намче-Базара Тширинг Дордже, который принес мне большую пользу во время моего прошлогоднего посещения, закрыл свою маленькую школу во дворе храма и покинул город. Состоятельные жители Намче-Базара, вероятно одного из самых процветающих поселений в Непале, жаждали, чтобы их дети получили образование, но пришли в ужас, когда узнали, что им придется платить небольшой налог на содержание школы; итак, малыши из Намче снова должны были довольствоваться обрывками английских фраз, которые они слышали от участников экспедиций, не всегда выражавшихся наиболее изысканным образом.

В субботу 13 февраля мы устроили первый большой военный совет. Мы решили организовать базовый лагерь в окрестностях монастыря Тхьянгбоче, а затем разбиться на три группы по три человека каждая и совершить первую вылазку. Руководителями этих групп были выбраны: Джон Джексон, Том Стобарт и Чарлз Стонор. Вопрос, кто будет сопровождать каждого руководителя, в значительной мере решался сам собой в виду необходимости иметь в каждой партии квалифицированного зоолога и опытного фотографа-кинооператора. В результате мы договорились о следующих составах:

группа № 1 — Джон, Стен и Бис;

группа № 2 — Том, Билл и Джералд;

группа № 3 — Чарлз, Чанк и я.

Теперь следовало распределить районы деятельности. В конце концов мы решили, что партия Джона направится вверх по ущелью Имджа-Кхолы мимо монастыря Тхьянгбоче и деревни Пангбоче до слияния рек Имджа-Кхола и Чола-Кхола. Затем она свернет налево вверх по долине Чола-Кхолы и организует передовой базовый лагерь на летнем пастбище яков у деревушки Пхалонг-Карпа, которая расположена как раз под языком ледника Кхумбу, стекающего у Эвереста. По сообщениям опрошенных Чарлзом шерпов, крики йети слышали на склонах над деревней Пхалонг-Карпа всего шесть недель назад. Следует также напомнить, что швейцарская экспедиция 1952 г. видела многочисленные следы йети на самом леднике Кхумбу, хотя впоследствии руководитель швейцарцев доктор Висс-Дюнан высказал мнение, что они могли принадлежать медведю.

Партия Тома пойдет с партией Джона до слияния Имджа-Кхолы с Чола-Кхолой. Затем Том предполагал подняться вверх по долине Имджа-Кхолы, чтобы организовать передовой лагерь у летней пастушьей деревни Дингбоче. Оттуда он собирался совершить рекогносцировку вверх по маленькой долине, приютившейся под сенью горы Ама-Даблам, к нескольким хижинам, представляющим собой деревушку Мингбо. Как уже сообщал Чарлз, именно здесь в 1949 г. отсиживался в хижине, спасаясь от йети, шерп Мингма из деревни Пангбоче. Прибытие в этот день самого Мингмы придало нашим поискам некоторую реальность. Хотя он явно был застенчивым и лишенным фантазии человеком, нам в конце концов удалось убедить его пройтись взад и вперед, подражая неуклюжей походке йети и испуская характерные для того мяукающие визгливые крики.

Партия Чарлза должна была взобраться по склону ущелья в верхнем течении Дуд-Коси до Мачермы, а может быть, и дальше до Дуд-Покхари («Молочного озера»). Чарлз сказал нам, что в этом районе часто слышали крики йети, а осенью местные пастухи нередко встречали его следы.

За последние шесть месяцев вблизи от Мачермы были задраны два теленка яка, и их гибель приписывали йети, хотя с одинаковым вероятием можно предположить, что виновниками были волки или барсы (дальнейший опыт дал почти бесспорные доказательства того, что телят умертвили волки).

Никто из нас не ожидал сенсационного успеха от первой попытки. Мы вполне примирились с перспективой, что пройдет много недель, нам придется совершить бесчисленное количество вылазок и лишь после этого мы сможем сообщить какие-нибудь определенные факты. Из сведений, собранных Чарлзом путем расспросов, мы достаточно знали об отличительных свойствах и образе жизни йети: тонком обонянии; остром слухе; о том, что внезапное появление необычных предметов немедленно обращает его в бегство. Поэтому мы намеревались возможно реже пользоваться палатками и спать, как это уже делал Чарлз, в неглубоких пещерах, трещинах, под защитой скал. Мы решили ограничить срок первого маршрута семью-восемью днями, чтобы освоиться с местностью и окончательно акклиматизироваться, прежде чем приняться за работу на более внушительной высоте.

Ложась спать, мы испытывали возбуждение при мысли о том, что, наконец, приступим к поискам. То был субботний вечер, который Том предложил каждую неделю отмечать праздничным обедом из продуктов, содержавшихся в «ящиках-люкс». У нас был поджаренный хлеб с сардинами, луковый суп, курица по-венгерски, и печеные яблоки с кремом: все это сопровождалось двумя большими рюмками джина на человека. Когда расхваливали повара за превосходный обед, Стен также подал голос: «Да, но он был бы еще лучше, если бы его завернуть в спальный мешок!»

Утром в воскресенье 14 февраля мы выступили из Намче-Базара; наше снаряжение и грузы теперь несли двести пятьдесят шерпов: мужчин, женщин и детей. Мы шли по тропе вверх по течению Дуд-Коси, вдоль правого берега на высоте примерно 300 метров над рекой к монастырю Тхьянгбоче. Чарлз считал, что на лугах вблизи берега реки ниже деревни Пхорче мы сможем подыскать идеальное место для базового лагеря. Пройдя около двух третей пути, мы увидели внизу на противоположном берегу еще более подходящее место близ подножия большого, поросшего лесом горного отрога, на котором и стоит монастырь. Оно представляло собой узкий уступ на склоне горы, частично возделанный в прошлом году, частично оставшийся под пастбищем для яков. Мы спустились обследовать местность и чем больше присматривались, тем больше она нам нравилась. Это был исключительно красивый уголок, окруженный соснами, елями и кедрами, по обоим краям уступа по склону стекали два ручья с прекрасной водой. Наверху возвышалась, казавшаяся бесконечно далекой, огромная ледяная вершина Кангтеги.

До сих пор погода в районе Намче-Базара стояла преимущественно туманная с неприятными сырыми холодами, пронизывающими до костей. По ночам мороз доходил до 29°. Теперь, когда мы собирались в первые маршруты, начались сильные снегопады. Все мы проектировали пуститься в путь во вторник, но пришлось отложить выход до среды. Этот день начался с известия о том, что Да Тенсинг, один из дарджилингских шерпов, заболел и у него повышается температура. Билл Эдгар не решился оставить его, и нам пришлось поэтому реорганизовать наши группы. Джералд, которому не терпелось отправиться на поиски, поменялся местом с Чанком Лагусом и в группу «3» теперь входили Чарлз, Джералд и я. Такое изменение оказалось кстати, ибо в то утро прибыл Неми с арьергардной партией, доставившей радиооборудование. Задержка на два-три дня в связи с болезнью Да Тенсинга дала возможность Чанку, нашему специалисту по радио, распаковать оборудование и установить передатчик.

До полудня было еще далеко, когда Чарлз, Джералд и я вышли из лагеря и вступили в долину верхнего течения Дуд-Коси. Сначала мы поднимались некоторое расстояние по Тхьянгбочскому отрогу, затем оставили тропу и после тяжелого траверса леса спустились к реке Имджа-Кхола и перебрались через нее по дощатому мосту. Теперь мы очутились у подножия второго отрога, за которым находится деревня Пхорче. На склоне паслось большое стадо таров (диких козлов), настолько непуганых, что мы смогли приблизиться к ним на расстояние ста шагов. Мы назвали этот склон «Отрогом таров». Джералду и мне, не успевшим акклиматизироваться, нелегко дался тяжелый подъем.

Пхорче, вероятно, самая высокогорная постоянная деревня шерпов, население которой занимается разведением яков. Она расположена на маленьком плато над Дуд-Коси. По сравнению с Намче-Базаром и Кхумджунгом это поселение нельзя назвать зажиточным. Мы там не остановились и поспешили дальше: пройдя еще один лесистый участок и двигаясь вдоль тянувшихся на большое расстояние каменных стен, испещренных мани[33], мы, наконец, очутились на большой открытой поляне, поросшей вереском. Сгущались сумерки, и мы устроили привал рядом с одинокой, заброшенной хижиной пастухов, где в это время жила какая-то, по-видимому, очень бедная чета, обремененная множеством ребят. У всех были одинаковые круглые плоские веселые лица; в своей домотканой одежде они поразительно напоминали крестьян с картин Питера Брейгеля[34]. За ничтожную плату «брейгелевское» семейство с радостью покинуло свой дом, чтобы освободить для нас место на ночь. Восхищенные неожиданно привалившим счастьем, они весело зашагали по тропинке, которая вела к Пхорче. Внутри хижина оказалась действительно очень маленькой; среди груд картофеля и больших куч кизяка едва хватило места для трех спальных мешков; но помещение оказалось теплым, и мы великолепно провели ночь.

На следующее утро мы продолжали путь среди камней под огромными скалами восточного берега Дуд-Коси, пока тропа не привела нас в конце концов к берегу реки. Мы перешли ее вброд и начали ужасно тяжелый, примерно полукилометровый подъем вверх по крутому западному склону ущелья. Вскоре Чарлз перегнал всех, предоставив Джералду и мне плестись позади. Никогда не забуду этого подъема; мне пришлось его преодолевать еще дважды, и каждый раз я находил его одинаково неприятным. Дерн был скользкий, покрытый свежим снегом; Джералд и я, пожалуй, не добрались бы до вершины, если бы не Дану, оставшийся с нами и вырубавший для нас ступени своим ледорубом. Этот подъем привел нас в конце концов к другой тропе, давшей нам возможность совершить длинный восходящий траверс вверх по течению реки. Снег лежал толстым слоем, и рядом с тропой мы увидели первые волчьи следы.

В середине дня мы добрались до покинутой деревни Нюб, откуда нам оставалось, вероятно, больше трех, километров до Мачермы. Все время позади нас скапливались густые тучи, и на последнем этапе пути до Мачермы нашу партию, растянувшуюся теперь километров, на пять, неожиданно застиг густой туман. Когда на исходе одного из самых утомительных дней, сохранившихся у меня в памяти, мы достигли, наконец, Мачермы, снова начался сильный снегопад. Мачерма также оказалась покинутой, и мы заняли под свою штаб-квартиру одну из самых больших хижин.

Наутро мы смогли осмотреться. Мачерма, состоящая всего из десятка хижин, расположена у устья небольшой долины, сообщающейся с ущельем Дуд-Коси. В верховье долины по обеим сторонам стоят на страже два пика-шеститысячника, между ними почти идеальным полукругом тянется отвесный обрыв вышиной в несколько сот метров. В направлении левого пика обрыв представлял огромную каменистую осыпь с глыбами льда, образовавшую естественную, хотя и крутую «лестницу», которая вела к лежавшим выше снежным полям. Чарлз надеялся, что наша группа сможет подняться по этой «лестнице» и разбить лагерь наверху среди снежных полей. Но тут запротестовали шерпы. Повар Пемба с мрачным видом осмотрел подъем и заявил, что «он не пойдет». Носильщики, их было у нас человек двенадцать, поддержали Пембу. В конце концов мы приняли компромиссное решение, и партия двинулась прямо к верховью долины, где мы и разбили лагерь на узком карнизе под широким выступом как раз напротив правого пика. Джералд и я поместились в единственной пирамидальной палатке, а Чарлз улегся под открытым небом. Мы легли спать, полные надежд на завтрашний день. Однако утром шел густой снег; видимости не было и, не имея возможности пошевелиться, мы оставались на каршзе. Некоторое время мы находились почти в полной безопасности под прикрытием выступа, хотя со всех сторон мимо нас с грохотом проносились небольшие лавины. Шесть часов мы поодиночке сидели на скале, спасаясь от едкого дыма костра из сырых сучьев карликового можжевельника. В 2.30 дня погода ухудшилась, и мы легли спать. Больше ничего не оставалось делать. Не имело смысла переводить топливо, если с тем же успехом мы могли греться в спальных мешках.

На следующий день несколько прояснилось, и, пока я с Джералдом исследовал пещеры и лощины среди скал, обнаруживая многочисленные признаки мелкой дичи, лисиц и волков, Чарлз, к этому времени вполне акклиматизировавшийся и находившийся в наилучшей форме, попытался взобраться по каменистой осыпи; но у самой вершины ему пришлось повернуть назад из-за сухого пылевидного снега, лежавшего глубоким слоем.

Пробираясь вдоль склона обрыва, Джералд и я увидели крутой кулуар[35], который вел вверх и тянулся, вероятно, до самой вершины. Он был забит обломками скал и валунами и покрыт снегом; казалось, что двигаться по нему очень трудно, хотя, возможно, это было и не так. Впоследствии я узнал, что летом по нему проходили яки. С помощью Джералда я вскарабкался примерно на две трети подъема, но камни оказались настолько неустойчивыми, что я стал беспокоиться, как бы вся масса не пришла вдруг в движение и не скатилась вниз в виде снежно-каменной лавины. Мы решили вернуться. На обратном пути к лагерю мы наткнулись на две маленькие пещеры, которые Джералд исследовал, влезая в них головой вперед и с трудом протискиваясь сквозь узкий вход, слишком тесный для меня. Внутри никаких признаков животных не оказалось — по всей вероятности, к счастью для Джералда.

По возвращении Чарлза мы тщательно рассмотрели в бинокль каменистую осыпь. При более благоприятных снежных условиях кулуар несколько левее того пути, каким он поднимался, можно пройти и достичь снежных полей и расположенной за ними седловины. На следующий день погода была хорошая, и мы с Чарлзом вдвоем предприняли штурм каменистой осыпи; после изнурительной трехчасовой борьбы со снегом нам удалось добраться до вершины.

Но там снег оказался глубиной по пояс и прикрывал острые камни, среди которых мы шли, спотыкаясь и подвергаясь опасности сломать голень или бедро. В результате еще одного часа усилий мы продвинулись всего на каких-нибудь 200 шагов, затем, совершенно измученные, отказались от дальнейшей борьбы и повернули назад. Мы видели, что над обрывом ниже ледопада и ледника, спускающегося с левого пика, имеется естественная впадина. Чарлз считал эти места очень подходящими для йети. Солнце ослепительно сияло, и оба мы сильно обожглись. Оглядываясь назад на долину Мачерма, мы видели величественно выступавшую из-за горной цепи Тавече вершину Эвереста, почти бесснежную и на этот раз не увенчанную развевающимся султаном.

На следующий (седьмой) день снег снова шел так упорно, словно собирался идти целую неделю; ограниченный запас продовольствия заставил нас вернуться. Это была лишь пробная вылазка, и мы не считали ее входящей в программу настоящих поисков. Но мы не могли отделаться от мысли, не будет ли она прообразом многих таких же маршрутов? Из восьми дней, проведенных в поле, только два можно было использовать для поисков.

23-го мы покинули лагерь под выступом и совершили обратный траверс к Мачерме. Чарлз опять шел на большей высоте, чем мы, и ему посчастливилось увидеть, как мимо пронесся орел и ловко схватил снежную куропатку со скалы. Я обследовал ряд кулуаров, которые вели вверх между скалами, но ни один из них, по-видимому, не мог вывести к вершине. На пути нам попались две пещеры, одна над другой; взбираясь к верхней, я поскользнулся и пролетел вниз около шести метров, к счастью, ничего себе не повредив, но основательно испугав Джералда. Во второй половине дня опять начался сильный снегопад, и мы были рады снова очутиться в пастушьей хижине. Перед самым входом в деревню два волка перебежали дорогу перед нами и помчались вприпрыжку в северном направлении к таинственному озеру, известному под названием Дуд-Покхари.

На следующее утро снег прекратился. Продуктов осталось так мало, что на завтрак пришлось удовольствоваться рисовой кашей. Мы решили, не теряя времени, вернуться в базовый лагерь. Мы медленно спускались по глубокому снегу; Джералд шел с трудом и вскоре сильно отстал. Позже утром условия улучшились, я и Чарлз, совершив ряд головоломных акробатических номеров на последнем крутом и обледенелом спуске к реке Дуд-Коси, а затем взобравшись по длинному подъему противоположного берега, к полудню добрались до деревни Пхорче. Пемба привел нас в один из наиболее зажиточных на вид домов, и мы уселись вокруг очага в ожидании еды.

Прошло два часа, но никаких признаков Джералда не было видно; поэтому мы решили оставить в доме Пембу, а самим продолжать путь к базовому лагерю. Пемба должен был подождать Джералда и переночевать вместе с ним. Мы оставались до тех пор, пока вдали не появился Джералд, а затем с трудом спустились с «Отрога таров», перебрались через Имджа-Кхолу и, обогнув Тхьянгбочский отрог, к вечеру в полном порядке добрались до базового лагеря. Там выяснилось, что партия Тома, задержавшаяся из-за болезни Да Тенсинга — теперь он уже поправился, — не смогла выйти из базового лагеря.

Сам Том проделал один маршрут с целью испытать радиооборудование. Чанк занялся установкой радиомачты и приведением в порядок лагеря. Вооружившись двадцатидвухкалиберным охотничьим ружьем, он убил тара и мускусного оленя, чтобы снабдить мясом шерпов. Как мы с радостью убедились, выстрелы не вызвали никаких разговоров в округе. Главной новостью была записка, присланная Джоном, Стеном и Бисом, в которой сообщалось, что, пройдя три четверти пути по леднику Кхумбу, они обнаружили следы йети. Они рассчитывали вернуться в лагерь на следующий день.

Утром пришел Джералд и рассказал о главной причине задержки: на высшей точке очень крутого подъема на западный берег Дуд-Коси у Долле к нему подбежал крайне взволнованный пастух, всего пять дней назад обнаруживший свежие следы йети неподалеку от своей хижины. К нашему огорчению, разминувшись с йети на несколько часов, мы упустили возможность его встретить.

Во вторую половину дня прибыла партия Джона. Она покинула базовый лагерь утром 18 февраля и пробыла несколько часов в монастыре Пангбоче, осматривая «скальп» йети. По словам Биса, он мог убедиться в правильности мнения Стонора; скальп ни в коем случае не является подделкой. Обладавший большим музейным опытом Бис тоже никогда не видел прежде ничего похожего на этот «скальп».

Затем партия перевалила в долину Чола-Кхолы и провела ночь в деревне Пхариче, расположенной на летнем пастбище яков. На следующий день она прошла вверх по леднику Кхумбу, добравшись до лагеря Лобудже на высоте примерно 5000 метров. Английская Эверестская экспедиция использовала Лобудже в качестве лагеря отдыха.

До вечера еще было далеко, Джон и Стен решили совершить небольшую экскурсию вверх по леднику. В 16.30, когда они приближались к Озерному лагерю, служившему в 1952 г. базой швейцарцам, Дживс неожиданно наткнулся на следы. Как рассказывал Джексон, «мы шли по следам до береговой морены ледника Кхумбу, и там они исчезли. Два следа были отчетливее остальных с ясно различимыми пальцами. Пятка и наружный контур ступни отпечатались глубже. Следы определенно имели от 25 до 28 сантиметров в длину и от 12 до 15 сантиметров в ширину. Я не сомневался, что следы не принадлежат животным из семейства кошек, собак, оленей, но на основании опыта, приобретенного во время пребывания в горах Кашмира и Ладакха, готов допустить, что следы, возможно, принадлежали крупному медведю или какому-нибудь другому большому животному, передвигающемуся на двух ногах».

Стен Дживс, никогда прежде не имевший дела с гималайскими следами, сразу же отметил их сходство с теми следами, какие сфотографировал в 1951 г. Эрик Шиптон. В разговор вмешался Чарлз Стонор и указал, что следы вряд ли могли принадлежать черному медведю, а следы красного медведя были бы значительно крупнее. Во всяком случае медведя, по-видимому, приходилось исключить, Джон и Стен твердо стояли на том, что следы принадлежали двуногому. Следы шли на расстоянии семидесяти метров, причем животное целеустремленно двигалось по прямой линии, не обнаруживая никаких признаков «шатания», а в одном месте оно остановилось, придав ногам положение «носки внутрь». Если предположить, что это было четвероногое, ставившее задние ноги точно в следы передних, создавая таким образом впечатление двуногого, то проделать такой «фокус» оно, конечно, не могло бы. Хотя следы, по всей вероятности, имели двух- или трехдневную давность. Джон и Стен некоторое время осторожно двигались вверх по леднику в надежде на случайную встречу. Наступавшая темнота заставила отказаться от дальнейших поисков, наутро выпал свежий снег и от следов ничего не осталось. Это оказалось особенно некстати, так как Бис, все еще испытывавший некоторые затруднения с акклиматизацией, решил в тот день, когда Джон и Стен сделали свое открытие, не выходить за пределы лагеря Лобудже и, таким образом, лишился навсегда возможности высказать свое суждение о виденных ими следах.

Факты, сообщенные партией Джона, дали дополнительные доказательства в пользу мнения, которое прежде многими не разделялось, но теперь стало бесспорным: значительное количество видов животных может вынести зиму на высотах порядка 5500 метров. По словам Джона и его товарищей, в районе ледника Кхумбу они наткнулись на бесчисленные следы диких козлов, волков, лисиц, сурков, пищух и даже обыкновенных мышей-полевок.

Глава 9

Побежденные снегом

Сидя в тот вечер вокруг разведенного Дану несуразно большого лагерного костра, мы испытывали небывалый подъем. По этому случаю было выпито две бутылки рому — довольно опрометчивое излишество, так как до тех пор мы ограничивались нормой в одну бутылку спирту в неделю на девять человек. Считая и открытие Стонора, мы уже обнаружили следы йети в двух различных пунктах того района, который собирались обследовать. Эти пункты отстояли один от другого на много километров и были разделены непроходимыми горными кряжами. Возможно, йети в здешних местах не так малочисленны, как мы предполагали. Вечер закончился концертом на балалайках с Джералдом в роли главного исполнителя. Был ли тому виной ром, или опасный рельеф базового лагеря — все утверждали, что ром, — но этой ночью я свалился со скалы, почти отвесный склон которой вел от лагеря к Дуд-Коси. К счастью, я приземлился в кусте десятью метрами ниже и был извлечен оттуда в целости и невредимости Бисом.

Следующий день выдался хлопотливый. Я засел за пять «боевых» очерков для «Дейли мейл» с описанием работы, проделанной партией Джона и нами самими под руководством Чарлза. Том, обладающий кое-какими художественными талантами, любезно нарисовал портрет йети; он делал его, руководствуясь указаниями множества строжайших критиков-шерпов, которые не хотели признать портрет похожим до тех пор, пока не были приняты во внимание внесенные ими изменения и добавления. Джон составил схематическую карту района с множеством поправок к тем картам, что мы привезли. Весь этот материал вместе с несколькими катушками кинопленки составил прекрасную почту. Днем, надев свои штормовые костюмы самых различных цветов, мы позировали для групповой съемки. Мы выбрали такие яркие костюмы не только потому, что они производили приятное впечатление на кинокадрах, они помогали нам узнавать друг друга на большом расстоянии. Впрочем, после первого же маршрута у нас появились сомнения в целесообразности яркой одежды, так как на обширных голых снежных склонах мы покажемся йети достаточно подозрительными, если даже не будем разгуливать в костюмах, подходящих скорей для арлекина. В дальнейшем мы большей частью работали в коричневой одежде или цвета хаки, если только необходимость не заставляла нас надевать для защиты от непогоды штормовые костюмы.

Вечером мы собрались на второй военный совет и решили реорганизовать наши партии. Беглого взгляда на карту достаточно, чтобы увидеть, что долины трех рек, Бхоте-Коси, Дуд-Коси и Чола-Кхола, идут примерно параллельно и разделены горными хребтами, нигде не опускающимися ниже 5500 метров и увенчанными такими пиками, как Тавече, достигающим больше 6400 метров. Три долины оканчиваются на севере у подножия еще более высокого поперечного хребта, который тянется вдоль тибетской границы и вздымается такими гигантами, как Чо-Ойю и Гьячунг-Канг.

Насколько мы знали, хребты были пересечены только один раз от верховья долины Бхоте-Коси до верховья долины Дуд-Коси и только один раз от Чала-Кхолы до Дуд-Коси. Последний переход совершили Хиллари, Нойс, Уорд и Уайли во время английской экспедиции на Эверест 1953 г. Чарлз Стонор считал, что можно переваливать из долины Дуд-Коси в долину Бхоте-Коси, двигаясь через седловину у верховья боковой долины Мачерма, где он и я пытались пройти, пока не увязли в глубоком сухом пылевидном снегу чуть не по шею. Теперь ему не терпелось вернуться к Бхоте-Коси и попробовать взойти на седловину с противоположной стороны. Я хотел проникнуть за Мачерму вверх, по течению Дуд-Коси и добраться до Дуд-Покхари: по моим расчетам, от базового лагеря на это ушло бы четыре дня.

В своих первых корреспонденциях я писал, что такое решение было подсказано «предчувствием». Впрочем, я всегда убеждался на опыте в том, что расположенное особняком озеро, замерзшее или не замерзшее, непреодолимо привлекает к себе всякого рода животных. Итак, Чарлз и я решили разделиться, хотя мне и не очень хотелось, так как мы провели вместе много месяцев в других районах Гималаев. Впрочем, он многому меня уже научил, и это служило гарантией, что я смогу с успехом действовать один. Джону Джексону и Стенли Дживсу не терпелось поскорее вернуться в долину Чола-Кхолы и к леднику Кхумбу, где они видели следы. Том Стобарт с Биллом Эдгаром и Чанком Лагусом также были готовы принять участие в поисках, и мы решили, что сперва они пойдут с Джексоном и Дживсом, а затем отделятся и исследуют более низкий восточный склон горы Тавече, где, по словам шерпов, наблюдались многочисленные признаки недавнего пребывания йети.

Бис хотел провести несколько дней в базовом лагере, чтобы заняться сортировкой своего снаряжения для коллекции птиц и млекопитающих, которую он надеялся составить. Было решено, что как только он будет готов к выходу, то присоединится к Чарлзу Стонору в верховье Бхоте-Коси. Джералд Рассел отправлялся со мной. Таким образом, вторая вылазка приобретала форму наступления тремя колоннами по трем параллельным долинам, причем не исключалась возможность охватывающего движения из средней долины к востоку, либо к западу.

На этот раз все мы должны были захватить радиотелефонные аппараты в надежде, что нам удастся поддерживать связь между собой. Если какая-нибудь партия обнаружит следы йети, то ей предоставлялось самой решать, должна ли она крикнуть «Ату!» и созвать всех в одну долину. Важно было помнить о бесполезности созыва всех участников к следам трех- или четырехдневной давности. В таком случае могла возникнуть опасность, что некоторые из нас оказались бы оттянутыми от того района, где находился йети, и направлены туда, где он был некоторое время назад.

Мы положили начало нашей коллекции диких животных, поймав каменную куницу и пищуху, в точности напоминающую обыкновенного зайца в миниатюре; последняя была бы идеальным комнатным зверьком для детей, если бы могла акклиматизироваться в более низких местах. Сразу же после поимки пищуха сделалась настолько ручной, что, казалось, вскоре ее можно будет выпускать на свободу в лагере. Каменная куница, очень красивый зверек с густым серовато-бурым мехом и голубыми глазами, оставалась воплощением свирепости со дня пленения и до тех пор, пока не убежала. Ее поймал Бахадур, шестнадцатилетний кули из Катманду, оставшийся в лагере подручным повара. Юноша заметил куницу среди камней около кухни и схватил ее голыми руками. Обманутый этим единственным случаем ее покорности, Ахкей Бхутиа попробовал как-то взять ее в руки и был сильно укушен в палец.

Следующий день — субботу — мы провели за разборкой продуктов и снаряжения. Вечером должен был состояться еженедельный торжественный обед, так как нам предстояло некоторое время не собираться вместе. Том принял на себя обязанности повара и превзошел самого себя; он приготовил закуски и омаров по-ньюбургски в дополнение к нашему небольшому запасу крабов, использовав консервы из лосося. Затем последовал великолепный шоколадный торт, испеченный Нараяном в принадлежавшей Бису жестяной коробке для коллекций и украшенный двухсантиметровым слоем взбитых сливок.

Следующее утро началось криками ссорившихся между собой Нараяна и Ахкея; дело кончилось тем, что Нараян залился слезами. Такое проявление слабости привело в восторг надменного Ахкея, но вызвало в нас большое беспокойство, так как лично я знал, что у Нараяна хватит духа пырнуть Ахкея кухонным ножом, если тот его слишком сильно разозлит. Поэтому мы решили разъединить их: Ахкей должен был остаться с Бисом, а Нараян отправиться со мной. Моя партия теперь состояла из меня, Джералда, сирдара Анга Тсеринга, Нараяна, Кармы — еще одного подручного повара, которого Джералд упорно именовал «Маленький Генри», — Дану, Норбу и девяти кули, в том числе по моему особому настоянию Гьялгена, известного под прозвищем «шерп Джунгли» (он был местным уроженцем и сопровождал нас от Катманду), и его столь же неопрятного товарища Анга Тилая.

Анг Тилай был, пожалуй, самым неотесанным шерпом, какого я когда-либо встречал. Оборванный, невероятно грязный, довольно неуклюжий на вид, он имел обыкновение мотать своей лохматой головой на тощей шее, украшенной огромным зобом. Он был кроткий, добрый, великодушный человек; моя привязанность и уважение к нему превосходили, если это возможно, мое уважение и привязанность к «шерпу Джунгли». Анг Тилай отличался неутомимостью при поисках и мчался вприпрыжку по горам, подобно первоклассной гончей, проделывая за день втрое большее расстояние, чем любой из нас. Несмотря на свою жалкую внешность, он обладал некоторым достатком и был владельцем по меньшей мере трех домов, в том числе одного в деревне Нах, примерно на полпути вверх по долине верхнего течения Дуд-Коси. Этим домом он пользовался летом в период, когда яков выгоняли на подножный корм, и в нем нашей партии в дальнейшем нередко приходилось устраивать свою передовую базу. Анг Тилай в совершенстве знал район верхнего течения Дуд-Коси; он утверждал, что дважды видел йети, часто слышал его крик, а на следы наталкивался столько раз, что даже не запомнит. Таким образом, он был неоценимым приобретением.

В качестве приводящей в дрожь прелюдии к нашей экскурсии я разделся на снегу догола и вымылся с головы до ног в бадье с горячей водой. Купание даже в таких спартанских условиях является истинной роскошью, если на ближайшие три недели не предвидится другого. Так как Джералд двигался медленнее, то он решил пойти вперед, и мы договорились провести ночь в домике дровосека за деревней Пхорче, принадлежавшем упоминавшемуся выше «брейгелевскому» семейству.

Всю неделю то и дело шел снег. Когда после второго завтрака я покидал базовый лагерь, Анг Тсеринг уже выстроил ломаной линией носильщиков и громко спорил с Нараяном, по обыкновению хотевшим нагрузить их по меньшей мере четырьмя тюками горшков, сковород и личных пожитков. Следы Джералда уже замело. Сначала мы скользили вниз по тропинке от базового лагеря к Дуд-Коси, а затем начали длинный подъем по Тхьянгбочскому отрогу к монастырю. Там, где тропа на Пхорче ответвляется от монастырской тропы, снег лежал таким глубоким слоем, что я с трудом отыскал начало крутого траверса вдоль высокого берега реки Имджа-Кхола. Когда мы пробирались сквозь чащу, с потревоженных ветвей крупные комья влажного снега падали на голову и за шиворот.

Маленький шерп, тащивший очень большой груз, поскользнулся на тропе и прокатился метров пятнадцать по обрыву, пока не уткнулся в березу. Было счастьем, что она росла там; пролетев дальше, он сорвался бы с обрыва и упал бы с высоты сотни метров в Имджа-Кхолу. Пока маленький кули скользил, его груз развалился, и коринка, кишмиш, изюм рассыпались по снегу. Все что можно, тщательно подобрали и положили обратно в ящик. Утрата «кисмиса» повергла в отчаяние Нараяна, и прошло несколько дней, прежде чем он смог простить злополучного шерпа. Надо пояснить, что слово «кисмис» Нараян употребляет для коринки, изюма и всех сухих фруктов, входящих в состав рождественского пудинга.

Моя партия без дальнейших приключений перешла обледенелый мост через Имджа-Кхолу и взобралась до половины подъема по «Отрогу таров» по направлению к Пхорче, как вдруг я с изумлением услышал какой-то крик далеко позади. Это оказался Джералд, который, по моим соображениям, давно уже должен был миновать Пхорче. Он нечаянно пропустил поворот и взобрался почти до самого монастыря. К счастью, ему встретился Сонам Тенсинг, возвращавшийся в свою родную деревню Пхорче. Итак, Джералд не только не был впереди, но, как всегда, отстал километра на два и к тому же проделал дополнительный подъем в 300 метров. Мы продолжали идти вместе. По-прежнему валил густой снег.

Время от времени мы по обыкновению останавливались ради чанга и ракши, крепкой рисовой водки. Анг Тсеринг, никогда не упускавший случая выпить со старыми друзьями, попросил разрешения провести несколько часов в доме Сонама Тенсинга, который был его спутником по многим гималайским экспедициям. Разудалое пение, нарушавшее тишину звездной ночи, когда Анг Тсеринг, шатаясь, шел по тропе, достаточно ясно дало нам понять, что дружеская встреча прошла очень удачно.

Джералд и я провели в Пхорче всего двадцать минут и сразу же начали высокий траверс вдоль левого берега Дуд-Коси. Маналы[36], по красоте не уступающие павлинам, сновали среди заснеженных кустов. До того как мы достигли домика, где должны были провести ночь, мы несколько раз вспугивали также стаи сермунов[37].

Снова «брейгелевское» семейство с величайшей радостью очистило свой дом и ушло ночевать в Пхорче, взяв с нас один шиллинг за квартиру и по три шиллинга за яйца и топливо. Шерпы разместились в занимавшем нижний этаж хлеве, обычно предназначенном для яков, предоставив Джералду и мне жилую комнату во втором этаже. Это оказалось не очень удачной комбинацией, так как едкий дым от кизяка и сырых веток можжевельника, из которых шерпы развели костер внизу, проникал к нам сквозь щели в полу и чуть не удушил нас, заставив в конце концов выйти на свежий воздух.

Снегопад кончился, и мы решили поужинать у костра, разведенного на небольшой утрамбованной площадке возле дома. Было шесть часов, я достал радиоаппарат и с восторгом убедился, что связь с базовым лагерем великолепная. Голоса Чанка и Тома доносились громко и отчетливо, и они тоже ясно слышали меня. Когда я разговаривал, вокруг собралась толпа мальчишек и взрослых шерпов, таращивших глаза и хихикавших. После еды Джералд и я сидели у костра, попивая из кружек чай с ромом и благодаря счастливый жребий, приведший нас туда, где мы находились. Это была наша собственная затея, и с такими людьми в партии, как Анг Тсеринг, Анг Тилай, Дану, Норбу и Нараян, она обещала оказаться удачной. Возможно, мы предчувствовали изумительные события, которым предстояло произойти два дня спустя. Конечно, мы оба были настроены очень радостно и оптимистически.

Облака разошлись, и высоко над темными силуэтами сосен холодно сверкали в лунном свете окружавшие нас пики. Огромный костер, разведенный Дану под спальней, погас, густой дым рассеялся, и мы легли спать; но позже, как я уже упоминал, нас разбудил рев Анга Тсеринга.

Наутро мы встали пораньше и после короткого разговора по радио с базовым лагерем продолжали подъем по левому берегу реки Дуд-Коси. Вслед за нами шла группа дровосеков из Пхорче; некоторые были не старше восьми лет, и корзины, которые они несли, по величине почти не уступали им самим. На протяжении первых двух километров тропу почти совершенно занесло снегом, и нанятые нами в Намче-Базаре носилыцики-шерпы, мужчины и женщины, обутые в местные меховые сапоги тибетского образца, с трудом удерживались на ногах. Две женщины, поскользнувшись, слетели с тропы, подняв вихрь юбок и снега; их галантно выручил Анг Тсеринг, взявший после этого на себя привычную ему обязанность прокладывать дорогу. Мы опять вспугнули сермунов, а также стаи гималайских горных индеек. Несмотря на ухудшившиеся условия, Джералд и я шли гораздо лучше, чем в то время, когда, не успев еще акклиматизироваться, впервые проделали тот же путь и показали теперь значительно лучшее время на ужасающе крутом подъеме к пастушьим хижинам в Долле по правому берегу Дуд-Коси.

Мы надеялись расспросить пастуха яков, обнаружившего на прошлой неделе свежие следы. Хижина оказалась пустой, от неизвестно откуда появившегося соседа мы узнали, что хозяин не вернется до четырех часов дня. Траверс вдоль правого берега Дуд-Коси до Мачермы даже у акклиматизировавшегося человека отнимает целый день, и мы решили двигаться дальше. След был слишком давним, и не стоило заниматься его изучением. По сравнению с ранним утром погода улучшилась, и мы с удивлением отметили, как быстро таял снег по мере того, как поднималось солнце.

В Нюбе Джералд и я уселись позавтракать под огромным каменистым выступом, откуда открывался изумительный вид на возвышавшуюся в другом конце долины вершину Кангтеги, склон которой представлял собой мощные ледяные выступы, напоминавшие органные трубы. Менее приятным зрелищем были валы тумана, наползавшие на долину позади нас и уже слегка закрывшие деревья над базовым лагерем, еще недавно ясно различимые. Поэтому, не теряя времени, мы двинулись дальше; в спешке Джералд оставил на камне, служившем обеденным столом, наш единственный нож для консервных банок. До пастушьей хижины в Мачерме мы добрались, чуть-чуть опередив клубящийся туман. Топлива было вполне достаточно, и мы уютно провели вечер у приятно горевшего костра из веток карликового можжевельника. В шесть часов я опять связался по радио с лагерем. Но на этот раз, хотя я слышал лагерный передатчик, меня уже не слышали, что вызывало некоторую тревогу. Говорил со мной Бис, из этого я сделал вывод, что остальные партии уже покинули лагерь. Несмотря на костер, который мы все время поддерживали, ночью нам было очень холодно.

На следующее утро мы снова встали рано, преисполненные радостных надежд, так как впервые вступали в неисследованные области. Я рассчитывал даже за день добраться до Дуд-Покхари, но вскоре выяснилось, что такая задача непосильна. Рано утром туман оставался очень густым, а когда взошло солнце, он полностью не рассеялся. Теперь мы находились значительно выше, чем накануне, и русло Дуд-Коси лежало по меньшей мере на триста метров ниже нас. Мы были на высоте примерно 5000 метров. Снег, выпавший за последние недели, совершенно растаял, как и в низовьях долины, но сейчас снова начался снегопад.

Перед тем как пуститься в путь, я позвал Анга Тсеринга и велел ему объявить всем, что заплачу премию в 100 непальских рупий (5 ф. ст.) первому, кто обнаружит подлинный след йети. Возможно, это был опрометчивый шаг, ибо мне пришлось платить уже через двадцать минут. За деревушкой мы обогнули невспаханный край поля и при почти полном отсутствии видимости начали крутой траверс, продолжая идти вверх по правому берегу реки, как вдруг Анг Тсеринг, снова взявший нелегкую обязанность прокладывать путь, замер на месте. К этому времени мы наполовину пересекли склон, лежавший в тени и потому покрытый глубоким снегом. Метрах в двух ниже тропы и параллельно ей виднелась линия следов, которые вели к низовью долины. Они выделялись совершенно отчетливо, несмотря на покрывавший их снег. Насколько мы могли судить, следы были примерно трехдневной давности. Ничего похожего на них мне прежде никогда не приходилось видеть. На следах все еще сохранился ясный отпечаток одного большого пальца и по меньшей мере, трех маленьких. Приняв во внимание, что следы расплылись, мы определили их длину в 22–23 сантиметра, а ширину, вероятно, в 10–13 сантиметров. Длину шага можно было точно измерить, и она повсюду оказалась равной 68 сантиметрам. Общее впечатление было такое, что следы, хотя они и были меньше по размерам, в остальном полностью соответствовали тем, которые сфотографировал в 1951 г. Шиптон.

И Джералд, и я не сомневались в их принадлежности двуногому. Анг Тсеринг, вероятно самый пожилой и опытный из всех шерпов-сирдаров, сразу же признал в них следы йети, и его мнение немедленно подтвердили Анг Тилай, единственный из наших людей, видевший того, кого мы искали, а также Дану и Норбу, которые, как они утверждали, видели следы йети раньше. Вознаграждение должно было достаться Ангу Тсерингу, наиболее богатому из сопровождавших нас шерпов. Но самый факт, что никто из них не выразил сомнения по поводу находки Анга Тсеринга и решительно все подтверждали ее подлинность, не рассчитывая на вознаграждение для себя, доказывал, думается мне, бесспорность следов.

Это событие вызвало большое волнение и смятение среди шерпов. На несколько мгновений возникла суматоха; находившиеся сзади кричали «Вперед!», а стоявшие спереди кричали «Назад!». Зрелище было жуткое: призрачные клочья тумана клубились вокруг нас; он то рассеивался, и мы начинали видеть вокруг себя на сто шагов, то снова настолько сгущался, что мы едва различали друг друга. Пройдя некоторое расстояние назад по пройденному пути, мы достигли места, где йети или какое-то другое существо направился прямо вниз по склону к руслу реки. Следы были старые и, спускаясь по ним, мы неизбежно потеряли бы их, так как ниже снег сошел. Поэтому мы вернулись туда, откуда начинались следы.

Мы продолжали прежний траверс, а двумя метрами ниже, строго параллельно нашей тропе, тянулись отпечатки. Шагов через триста тропа привела нас к небольшому плато, которое уверенно пересекло животное; однако несколько ниже дальнего края плато мы увидели какую-то путаницу следов, причем часть была прежнего размера, часть меньшего. Сначала мы сделали было вывод, что дело идет о взрослом животном и детеныше, но затем пришли к следующему убеждению: животное, приблизившись к плато, подобно любому осторожному человекоподобному существу, оказавшемуся в аналогичном положении, опустилось на все четыре конечности (меньшие отпечатки были от кистей рук или от суставов пальцев) и предусмотрительно высунуло голову, чтобы заглянуть за край плато и убедиться в безопасности дальнейшего пути, прежде чем снова двинуться на задних ногах.

Животное приблизилось к плато, поднявшись прямо от реки, и это означало, что нам предстоит трудный спуск; так как туман снова сгустился, то мы сочли на этот раз неблагоразумным идти дальше по следам. Наша собственная тропа вскоре привела нас к другой ненаселенной деревне, а еще примерно через километр мы, к нашей радости, снова наткнулись на следы и ясные отпечатки тела животного, сидевшего там в разных позах на выступе; очевидно, оно внимательно рассматривало деревню, прежде чем решилось совершить глубокий спуск для обхода.

Загадочное существо явно направилось вниз по тропе, на которую мы теперь вступили, но приводило в недоумение то, что длина шагов заметно сократилась, и отпечатков было гораздо больше, чем мы ожидали. К нашему огорчению, мы начали склоняться к выводу, что шли по следам какого-то четвероногого, как вдруг с радостью и облегчением увидели, как следы неожиданно разделились, огибая камень, и нам стало ясно, что они принадлежали двум двуногим, которые шли метрах в четырех друг от друга. Характер следа оставался таким же на протяжении полутора километров: чаще всего он шел в одну линию, но иногда разделялся, чтобы обойти с двух сторон препятствие. В одном месте волк пересек след под прямым углом, остановился в нерешительности, затем вернулся к следам, шел по ним метров восемьдесят и, лишь удовлетворив свое любопытство, снова свернул в сторону и отправился по своим делам. В конце концов, воспользовавшись сухим руслом, животные взобрались по обрыву слева от нас, и там их следы исчезли; в этом кулуаре было мало снегу, а туман настолько сгустился, что продолжать путь стало опасно, мы прекратили преследование, перебрались на левый берег реки и разбили лагерь около дома Анга Тилая в пустовавшей теперь деревне Нах.

Оглядываясь назад, я думаю, что решающим фактором неудачи дальнейших поисков был, вероятно, туман, который приковал нас к месту на весь остаток дня и первые часы следующего утра. Он-то и лишил нас возможности исследовать окружающую местность и выработать наиболее целесообразный план действий. Сами того не зная, так как видимость была ограничена несколькими метрами, мы достигли конечной морены ледника Дуд-Коси. Впоследствии мы установили, что долина в этом месте делится на две, и восточное ее ответвление представляло еще один путь, по которому мог скрыться йети. Мы же предполагали, что там имеется только одна долина, тянувшаяся к западу, та самая, по которой спустился йети. Верхняя часть западной долины ведет к Дуд-Покхари.

Наутро, вскоре после того как мы покинули стоянку, туман рассеялся, и мы обнаружили, что следы, по-видимому, начинались от обширного цирка, расположенного высоко на склоне горы и усеянного обломками скал и ледниковыми остатками. Разочарованные, мы были готовы прийти к выводу, что это почти недоступное убежище и является, вероятно, постоянным местожительством йети, когда раздавшийся впереди крик оповестил нас о следах.

Дану, я и один из шерпов помоложе, прыгая с камня на камень, перебрались через реку и сразу же у нас не осталось никаких сомнений в том, что мы опять напали на правильный след. Возможно, животные сделали еще один крюк, чтобы миновать деревню Нах, но, как теперь выяснилось, они придерживались общего направления вниз по течению реки, пользуясь излюбленными яками узкими выступами в нижней части обрыва, которые тянутся вдоль русла по берегу, противоположному тому, где проходит главная тропа. Разделяясь у камней и снова соединяясь там, где не было никаких препятствий, следы шли вверх до тех пор, пока у подножия крутого водопада, где обрыв становился почти вертикальным, животные не переправились Via левый берег по примитивному мосту из бревен. Ужасающе крутой подъем привел нас затем к озеру Ланг-Бома, где, сверкая золотистым оперением, плавали три красные утки. У озера мы увидели настоящий лабиринт следов йети, а также лисиц, волков и других зверей (на всех виденных мной картах этого района в верховье реки Дуд-Коси показано одно озеро, на самом деле их семь, и каждое имеет название на языке шерпов).

Когда Джералд и я добрались до Ланг-Бомы, мы были очень утомлены и некоторое время могли, сидя на камне, лишь изумленно созерцать бесчисленные следы. Мы все еще не акклиматизировались, и последний крутой подъем тяжело достался нам обоим. Ведь начиная от Наха, мы все время двигались вверх. Мы шли по глубокому снегу, земля под ним была покрыта неустойчивыми камнями, что сильно затрудняло ходьбу. Под конец Джералд был способен только упорно держаться следа. Я оказался более выносливым из нас двоих, но, прослеживая разветвления отпечатков, совершил столько обходов, карабкаясь на скалы, что совершенно выбился из сил.

Анг Тсеринг, чувствовавший себя еще относительно бодрым, шнырял вокруг, пытаясь разобраться в путанице следов. Вскоре он обнаружил один отчетливый след с востока. Это открытие так взволновало его, что я почувствовал себя вынужденным принять участие в поисках, а тяжело дышавший Джералд остался на камне. Я и Тсеринг взобрались по крутому снежному склону, который вел к краю ледника Дуд-Коси, и оттуда нам удалось разглядеть в бинокль, что следы шли на расстоянии примерно двух километров по леднику к пику Тавече и большому скально-ледяному хребту, отделявшему дальний конец нашей долины от долины Чола-Кхолы. Йети не двигался напрямик, а, подобно опытному лыжнику, тщательно придерживался края снежных склонов. В конце склона, по которому мы взбирались, имелась ложбинка — почти невидимое препятствие, достаточное для того, чтобы на нем опрокинулся любой лыжник, и хотя я шел пешком, но оступился и полетел головой в сугроб. Выбравшись, я немало порадовался тому, что такая же судьба постигла йети. Угодив головой в сугроб, он уселся на зад и, отталкиваясь с двух сторон кулаками, скатился до подножия склона, оставив глубокую борозду в снегу (впоследствии крупнейшие специалисты говорили мне, что, спускаясь с крутых берегов, гориллы имеют обыкновение садиться на ягодицы). Соскользнув, йети снова встал и двинулся дальше своей неуклюжей походкой.

Джералд, к этому времени достаточно отдохнувший, также принял участие в поисках, и ему-то и удалось обнаружить следы второго йети, тянувшиеся с севера вниз по течению реки. Эти следы безусловно были более свежими, чем принадлежавшие йети — «любителю зимнего спорта», и так как они шли оттуда, куда мы направлялись, то решено было идти по ним. Это оказалось легко (снежный покров помогал прослеживанию, хотя и замедлял наше собственное движение). Следы привели нас к следующему озеру — Тау-Джум, расположенному километрах в полутора вверх по долине; животное нередко выбирало более удобную дорогу, чем мы; отчасти это объяснялось моим стремлением, чтобы никто, в том числе и кули, не ступали на его следы и не искажали их очертаний. Было уже далеко за полдень, и участники нашей партии, все более или менее уставшие, растянулись почти на три километра.

Погода явно менялась. Туман расходился, небо стало свинцовым, и пронизывающий ветер дул с расположенных к северо-западу вершин. Экономя силы, многие из нас покинули теперь тяжелую тропу скалистого берега и шли по замерзшему озеру. Над противоположным краем озера круто поднимались зубчатые утесы, покрытые снежными полями, напоминавшими сахарную глазурь. Внезапно порыв ветра взметнул над снежными полями пенообразные облака ледяных крупинок. Через несколько мгновений ветер, со свистом мчавшийся над озером, обдал нас этой пеной, заставив согнуться пополам; ледяные иглы так хлестали по лицу, словно на нас обрушилась песчаная буря. От Тау-Джума нам пришлось пройти еще три километра по каменистой местности, прежде чем мы, наконец, достигли Дуд-Покхари. К этому времени мне уже приходилось присаживаться отдохнуть каждые двести шагов, а Джералд, сопровождаемый Ангом Тсерингом и Дану, отстал на целый час.

Рядом с Молочным озером стоит куча каменных пастушьих хижин, и я издали видел, как опередившие нас шерпы устраивались там на ночевку. Следы йети все еще были совершенно отчетливыми; тут «он» спустился на лед и двигался вдоль берега. Я сел на камень примерно в ста метрах от хижин и добрых полчаса набирался сил для дальнейшего пути. Пока я отдыхал, мне бросилось в глаза, что у самых хижин в чистой от льда воде плавало множество уток. Я с интересом отметил, что йети попытался было приблизиться по льду к воде, возможно, для того, чтобы схватить безмятежно плававшую утку, но, дойдя до того места, где лед становился тонким, позорно ретировался почти у цели и остался без ужина.

В бинокль я увидел, что первоначально йети подошел к озеру с северо-запада. Ни Джералд — чью медленно двигавшуюся фигуру я мог теперь различить, — ни я не имели сил двигаться. Норбу взломал дверь маленькой хижины, которая весьма кстати оказалась на три четверти заполненной кизяком… У дальнего конца по сторонам очага нашлось место для двух матрацев. В двух других хижинах приютились мужчины и женщины шерпы; в каморке не больше собачьей будки поместился Нараян.

Вечером в нашей засыпанной снегом хижине близ замерзшего озера, лежа у очага, в котором горел кизяк, и прислушиваясь к ветру, завывавшему, как десять тысяч чертей, мы попытались шаг за шагом восстановить странное поведение двух йети. Какое-то событие, коснувшееся обоих, по всей вероятности, заставило их почти одновременно покинуть свои постоянные места охоты, находившиеся на расстоянии многих километров одно от другого. Мы считали, что таким событием скорее всего мог быть сильный снегопад в ночь на 27 февраля. Встреча у озера Ланг-Бома, по-видимому, произошла случайно на скрещении обычных путей йети. Судя по путанице следов у озера, йети некоторое время топтались друг подле друга, пока не решились пуститься вместе на поиски пропитания.

Снежные условия вынудили их направиться вниз по долине; это было сопряжено с некоторым риском, что не слишком нравилось одному из них, и тот, очевидно, бросил своего спутника во время обхода первой деревни, к которой мы подошли на пути вверх после того, как заметили следы. По нашим догадкам, «трусливый» йети пришел со стороны Тавече, так как от нижней точки предпринятого им обхода перед ним лежал легкий путь к себе домой, на восток. Если бы первым вернулся йети с Дуд-Покхари, мы неизбежно должны были бы наткнуться на его обратные следы, но ничего подобного мы не видели. Теоретически могло показаться, что теперь мы занимаем превосходную стратегическую позицию, ибо этот йети, чтобы попасть домой, должен был пройти мимо нас, но, поскольку ему благоприятствовали условия местности и погоды, мы прекрасно понимали, с какой легкостью он мог бы избежать встречи. Все же мы решили задержаться в этом районе по крайней мере на две недели, надеясь найти ключ к решению загадки. Если нам здорово повезет, то мы, возможно, сумеем проследить животное до его убежища.

В этот вечер я записал в дневнике: «Никто из нас никогда не ожидал подобной удачи. Джералд и я можем оказаться первыми из участников нашей экспедиции, кому удастся увидеть йети».

На следующее утро наступила реакция после перенапряжения предыдущего дня; и Джералд, и я, несмотря на волнующую стадию, в которую вступили поиски, были не в состоянии пройти больше нескольких сот шагов. Тем не менее я велел Ангу Тсерингу прочесать окружающий район и собрать все данные, какие только удастся. Он, Анг Тилай, Дану и Норбу разошлись в разные стороны.

Дану шел по следу йети № 2, совершившему путь вдоль северного берега озера у подножия горы; ее округлая вершина достигала, вероятно, 5800 метров, и взобраться на нее, казалось ничего не стоило. Между этой горой и западным хребтом, отделявшим Дуд-Коси от Бхоте-Коси, тянется седловина, возвышающаяся на несколько сот метров над озером. Нам представлялось вероятным, что йети пришел именно оттуда. По ту сторону западного хребта, издали имевшего неприступный вид, Чарлз Стопор, как я вспомнил, должен был достичь в долине Бхоте-Коси точки, расположенной почти напротив той, где мы находились.

После раннего второго завтрака я почувствовал себя достаточно отдохнувшим, чтобы взобраться на вершину холмов, заслонявших от нас ледник Дуд-Коси. Как только я достиг края ледника, моему взору открылась изумительная панорама; передо мной прямо вверх к поперечному хребту, который образует тибетскую границу, тянулся ледник. Справа возвышался Гьячунг Канг, слева — Чо-Ойю. На склонах хребта темнели чудовищные скалы, местами зазубренные и черные; в промежутках между ними спускались огромные ледопады. Самый ледник я могу описать лишь как величайшее в мире хаотическое нагромождение. Это обширное пространство, покрытое колоссальными грудами обломков скал, разделенных впадинами со стенами из чистого льда. В воздухе стоял непрерывный грохот скатывавшихся камней и треск ледяных глыб, которые откалывались под собственной тяжестью и падали на дно впадин. Современный край ледника представлял обрыв высотой примерно в 25 метров; от него то и дело, словно взорванные, снизу отрывались, вздымая облака пыли, крупные глыбы.

С противоположной стороны ледник примыкал к грандиозному хребту, разделяющему долины Дуд-Коси и Чола-Кхолы. К верховью последней и должна была продвигаться в это время партия Джона Джексона. К северу от пика Тавече, по-видимому, имелись одна или две седловины; казалось, что до них можно добраться со стороны Дуд-Коси. Можно ли было перевалить через них, зависело от обстановки в долине Чола-Кхолы. Мне хотелось знать, предпримет ли Джон эту попытку или нет?

Больше часа любовался я чарующим видом ледника, пока не почувствовал, что промерз на резком ветру. Делая крюк на обратном пути, я неожиданно наткнулся на огромные следы в том месте, где какое-то существо сошло с камней на снег. Отпечатки были свежие, примерно часовой давности. Если они принадлежали йети, то это был поистине громадный экземпляр, значительно превосходящий мои прежние представления. Признаюсь, я сильно испугался. Я немного прошел по следам вдоль склона около края ледника, затем мужество мне изменило и, остановившись, чтобы сделать несколько снимков, я повернул обратно к лагерю за подкреплением. После того как я сделал несколько десятков шагов, меня осенила горькая догадка. Я снова приблизился к следам и на этот раз, изучив их более тщательно, установил, что они шли непосредственно из лагеря. Вскоре под оглушительный хохот шерпов я узнал, что следы принадлежали не кому иному, как самому Ангу Тсерингу!

В этот вечер мы улеглись рано, а на следующее утро Джералд с Дану отправились занять наблюдательный пост в холмах, посещенных мной накануне. Относительно седловины, на которую Дану вчера взбирался, он мог сообщить лишь, что потерял следы йети № 2 после того, как прошел по ним несколько километров и достиг места, где тот сошел со снега и вскарабкался на голую скалу.

Поэтому я отправился в сопровождении Анга Тсеринга в путь, чтобы обследовать абляционную долину [38], ведущую к северу от озера рядом с ледником. Снег был очень глубокий, и, все время оступаясь в сугробах, мы подвигались чрезвычайно медленно. К нашему удивлению, мы вскоре наткнулись на следы третьего йети. Этот, несомненно, спустился по абляционной долине с севера. Следовательно, его логово было отделено хребтом вышиной в 5800 метров от логова йети № 2, явившегося к озеру с северо-запада. Следы ясно указывали на то, что йети № 3 был трусливее, чем № 2. Вместо того чтобы спуститься на лед, № 3 приблизился к озеру по холмам, далеко обойдя несколько каменных хижин на берегу. Следы йети № 3 были примерно той же давности, что и следы № 2. Анг Тсеринг и я направились за № 3 к северу к вершине вышиной, вероятно, около 5500 метров; из-за тяжелых снежных условий это явилось пределом, на который я был способен, если хотел вернуться в лагерь и не свалиться с ног от изнурения. Идя по следу, мы обнаружили явные доказательства, что йети, будучи существом двуногим, испытывал те же трудности, как и человек, когда двигался по насту или снежным надувам. Такое животное, как волк, у которого тяжесть тела равномерно распределена на четыре ноги, без труда бежит по насту, но йети наст иногда выдерживает — тогда он оставляет мало следов или вовсе не оставляет; иногда же не выдерживает, и на снегу остается длинный ряд больших глубоких отпечатков.

Йети № 3 однажды очутился в положении, показавшемся мне особенно интересным. Он перебирался через камни или прыгал с одного на другой, как вдруг перед ним неожиданно вырос высокий крутой сугроб. Обойти его было трудно, поэтому йети прыгнул в средину сугроба и, отпихиваясь руками и ногами, «плавая», выбрался наверх. В снегу осталось большое углубление, похожее очертаниями на широкий наконечник стрелы. Видимо, йети обладает способностью производить одновременно движения вбок обеими руками, как при плавании брассом; не думаю, чтобы на такой высоте существовало другое животное, которое могло бы совершать подобные движения.

Темнело, когда Анг Тсеринг и я покинули следы в том месте, где животное выбралось с ледника на скалу. Там, среди камней, жила колония пищух. Анг Тсеринг сразу же заявил, что пищухи — пища йети, это было его первое высказывание по поводу того, чем питаются йети.

По возвращении в лагерь я чувствовал себя более изнуренным, чем когда-либо прежде во время всего путешествия. Джералд находился не в лучшем состоянии, так как слишком долго оставался в своей засаде, открытой холодным ветрам. У нас не хватало даже энергии посочувствовать друг другу. Мы легли с кружками разбавленного ромом чая, слишком усталые, чтобы поесть. Все же мы решили сначала ненадолго отправиться вместе на поиски по следам йети № 2 с целью убедиться в его исчезновении за пределы досягаемости, а затем двинуться за йети № 3 и организовать еще один передовой лагерь к северу выше по долине.

Прибытие на следующее утро нарочного из Катманду нарушило наши планы. Получение почты (раз в месяц) бывало приятным событием, но в данном случае оно означало отсрочку дальнейших действий по меньшей мере на два дня. У меня скопилось много материала для очерка, и оба мы получили большое количество важных писем, на которые надо было ответить, прежде чем отпустить нарочного. Во вторую половину дня погода, однако, оказалась слишком хорошей, чтобы не воспользоваться этим, и поэтому мы решили заняться йети № 2.

На этот раз Джералд и я отправились вместе в сопровождении Анга Тсеринга, Дану и Нараяна. Мы поднялись по склону горы, расположенной к северу от озера, и совершили длинный косой траверс, который привел нас к седловине. На востоке перед нами открылась величественная вершина Эвереста с его снежным плюмажем, похожим на пар, выбивающийся из кипящего чайника. Что же касается йети № 2, то мы могли лишь согласиться с Дану, что невозможно обнаружить дальнейшие следы после того, как животное достигло ряда скалистых уступов на северной стороне седловины. Одно было совершенно ясно — с севера, где тянулись недоступные скалы, оно не могло спуститься. Возможно, убежище йети и находилось поблизости, но казалось более вероятным, что ему удалось перебраться из долины Бхоте-Коси. Если это было так, то о дальнейших поисках не могло быть и речи, ибо мы имели в своем распоряжении каких-нибудь полдня.

Вернувшись в хижину, мы приятно провели вечер, перечитывая письма и кипы газет и наслаждаясь неожиданным даром судьбы в виде добавочной бутылки рому, прибывшей с почтой из Катманду.

Все воскресенье 7 марта мы провели за писанием отчетов, разборкой катушек кинопленки и подготовкой корреспонденции. На следующий день рано утром нарочный, получив почту, отправился в Катманду. Погода, несколько улучшившаяся, за последние два дня теперь обнаруживала прискорбные признаки нового ухудшения. В верховье долины, где, по-видимому, сталкивались ветры с двух противоположных сторон, быстро сгущались облака. Хотя нам приходилось уже с опаской посматривать на запасы продуктов, мы все же решили двинуться на север и разбить временный лагерь у Танака, следующего озера на пути вверх. В этот маршрут мы взяли с собой Анга Тсеринга, Анга Тилая, Дану, Норбу и семь кули, которые должны были доставить грузы, а затем вернуться в лагерь у Дуд-Покхари. Значительная часть снега растаяла, и идти было гораздо легче, чем в тот раз, когда Анг Тсеринг и я проделали тот же путь три дня назад.

Следы йети № 3 оказались еще вполне различимыми, хотя и значительно увеличились от таяния. Большая высота, самая большая, на какой пришлось побывать Джералду, сказывалась на нас обоих, и мы добрались до озера Танак только в 2.30 дня. Цепь холмов отделяла ледник от озера. Вид озера Танак напоминал Дуд-Покхари: большой водоем, окаймленный крутыми скалами на севере и на юге и отграниченный отрогами западного хребта. Около Танака нет хижин, но пастухи построили для защиты от ветра ряд круглых убежищ из камней.

Взобравшись на последний подъем и взглянув вниз, мы с изумлением увидели на снегу лабиринт следов йети. Казалось невозможным, чтобы столько следов могло оставить одно животное, и мы были вынуждены прийти к заключению, что имеется йети № 4. Однако день кончался и у нас оставалось очень мало времени для дальнейших исследований. Погода решительно испортилась, и снова густые валы тумана ползли с юга вверх по долине. Я велел поэтому кули сбросить грузы, в их числе было много дров, так как теперь не приходилось рассчитывать на местное топливо, и без промедления вернуться к Дуд-Покхари.

Мы захватили с собой две палатки, Джералдову типа «хиллари», которую мы предоставили четырем шерпам, и мою пирамидальную, где поместились Джералд и я. К этому времени стало очень холодно, и пошел легкий снег. Так как нам не хотелось тратить дрова, мы уже в четыре часа дня забрались в спальные мешки и пообедали в постели.

Наутро Анг Тсеринг и я отправились к северу, продолжая подъем по абляционной долине, где лежал толстый слой снега. Мы все еще шли за йети № 3, хотя местами на протяжении сотни метров следы совершенно деформировались. Когда перед нами показалось следующее озеро — Масумба, — мы начали проваливаться в снег выше колен. По предложению Анга Тсеринга мы свернули к востоку и взобрались на береговую морену. Легче всего оказалось идти вдоль обрыва, образованного краем ледника, хотя мы испытывали более чем неприятное чувство, когда то позади, то впереди целые участки стены исчезали в облаках пыли под грохот падающих камней.

Чем дальше мы продвигались к северу, тем ровней становилась местность к востоку, так как мы миновали горный хребет, образующий верхнюю часть долины Чола-Кхолы. Напротив озера Масумба, куда мы добрались часам к одиннадцати, перед нами открылся величественный вид на Эверест. Были ясно видны старый северный путь к вершине, которым пользовались довоенные экспедиции, перевал Лxo-ла, Западный цирк, вершины Лхоцзе и Нупцзе, стена Лхоцзе, Южная седловина, новый путь к Южному пику и вершине; никогда ни с какого другого пункта не приходилось мне любоваться такой широкой панорамой группы Эвереста.

Вдоль северного берега озера Масумба ответвление нашей тропы вело на запад. Анг Тсеринг уверял меня — хотя, как я знал, он никогда прежде не бывал в этом районе, — что это ответвление тянется через перевал в долину Бхоте-Коси и соединяется там с главной дорогой на Тибет через Нангпала. За Масумбой камни под снегом были крайне неустойчивы, и мы прошли очень небольшое расстояние по направлению к озеру Киджа-Сумба, когда снова начался снегопад. Это заставило нас повернуть обратно. Я шел гораздо лучше, чем обычно, а по возвращении узнал, что Джералд также чувствовал себя хорошо. Он нашел удобное укрытие на склоне горы над озером Танак, и один раз ему даже показалось, будто он видит йети. Впрочем, бинокль помог выяснить, что новый «йети» был шерп Норбу.

Норбу внес в нашу обычную деятельность нечто новое, набрав в окрестностях озера большой мешок помета йети. Джералд пришел в большое волнение, когда обнаружил вблизи от палатки место, где йети трижды перекувырнулся, чтобы выбраться из сугроба. Мы вернулись вдвоем к этим следам и сфотографировали отпечатки на снегу. Это был последний вечер, проведенный нами у Танака.

Проснувшись утром, мы увидели, что наша палатка засыпана и снегопад продолжается. Топлива здесь было слишком мало, и мы не могли подвергнуть себя риску оказаться отрезанными, оставалось спешно вернуться к Дуд-Покхари. Мы поступили правильно, ибо ближайшие два дня непрерывно шел снег. Укрывшись в пастушьей хижине у Дуд-Покхари, мы очутились буквально в плену, занесенные снегом. При создавшихся условиях дальнейшие поиски были не только невозможны, но и бесполезны, ибо все старые следы покрылись толстым слоем свежего снега. Казалось, кто-то дал йети чистый лист бумаги, чтобы он мог нарисовать на нем схему своих дальнейших передвижений. Пока он этого не сделает, у нас не было больше никакой надежды вступить с ним в соприкосновение. Скучные часы, проведенные в хижине в ожидании лучшей погоды, Джералд частично посвятил исследованию помета и представил следующий отчет:

«Найдено 10 марта, приблизительно в одиннадцать часов утра на торной тропе, ведущей от озера Танак к Дуд-Покхари. Кучки кала лежали двумя параллельными рядами, причем в одной из них он был примерно двенадцатидневной давности, в другом — шестидневной. Испражнения первого ряда содержали некоторое количество меха пищух, некоторое количество (штук 20) их же костей, одно перо, вероятно птенца куропатки, немного травы или другого растительного вещества, одну колючку, одну лапку какого-то крупного насекомого и усы трех пищух».

11 марта снег все еще шел, но уже не такой густой, как раньше. Вскоре после завтрака Анг Тсеринг, Норбу, Дану и Нараян отправились на поиски следов, но все их старания оказались безуспешными. Джералд и я задержались в лагере из-за чрезвычайно радостного события — прихода гонца от Тома Стобарта. По-видимому, нарочный, возвращавшийся от нас в Катманду, проходя через базовый лагерь, кое-что рассказал о нашей находке следов йети. Эти новости были переданы Тому в долину Чола-Кхолы. Том писал:

«Дорогой Ралф, мы слышали, что вы обнаружили следы и, возможно, к настоящему времени ваши новости куда важнее наших; однако, думается, вам следует быть в курсе наших дел. Мы расположились лагерем у Тхулы между деревнями Пхалонг-Карпа и Лобудже. На пути сюда не произошло никаких особых событий, если не считать того, что мы снова осмотрели скальп в Пангбоче. Лично я не поручусь за то, что он не является „данью моде“. Если вспомнить высушенные головы[39], изготовляемые в Южной Америке, то в этом нет ничего невозможного. По моему мнению, сырьем мог снабдить дикий кабан.

В нашем базовом лагере Джон в сопровождении дока Эдгара совершил рекогносцировку вверх по долине Чола-Кхолы и побывал на седловине, откуда открывается панорама Эвереста. Он видел следы медведя и других обычных животных, но не заметил ничего, достойного особого упоминания. Что это был за медведь — красный медведь?

Стен, Чанк и я занимались в основном местной фауной. Пищухи питаются преимущественно лишайниками, объедая их с камней. Они активны главным образом по утрам и под вечер, что совпадает с часами кормежки йети.

Мы не поймали еще ни одной пищухи, хотя были уже близки к этому, но без сомнения поймаем, так как теперь техника нами разработана.

Мы поставили западню для птиц, но попалось лишь какое-то крупное животное, которое ее сломало. Наши мелкие ловушки действовали успешно, и мы поймали трех очень симпатичных полевок — изумительно забавных зверьков: короткохвостых, рыжеватого цвета, с белым брюшком. Это животное настолько кроткое, что сразу после поимки с ним можно обращаться, как с ручной мышью. В сущности здесь в горах все мелкие животные, по-видимому, совершенно ручные.

Мы построили ловушку для волков и барсов, и сегодня вечером установили ее (с козленком в качестве приманки) в отдельном помещении. За последние несколько дней как раз под нами волки задрали трех яков, так что, возможно, нам кто-нибудь и попадется. Пастухи яков обещают угостить нас чангом, если мы поймаем одного из этих злодеев! В каменистом кулуаре над самой ловушкой имеются следы волка или барса.

Сегодня утром (8-го) Джон и док отправились в путь, чтобы перевалить седловину и навестить вас, как было условлено. Однако вечером они сообщили по радио о многочисленных следах йети на леднике, а потому планы меняются.

Следы свежие, суточной давности, и не исключена возможность, что йети уже пойман в долине Чола-Кхолы. Я посоветовал Джону перенести свой лагерь на наблюдательный пункт над седловиной. Завтра мы все отправляемся вверх, оставив заслон в узком выходе из долины (как раз под нашим лагерем). Я надеюсь встретить Джона и установить несколько НП по всей долине, организовав радиосвязь, а затем будем держаться начеку. Йети должен выйти на поиски пищи и воды.

По моему личному мнению, наша тактика разделения на группы чревата опасностями. Во всяком случае теперь мы должны объединить наши силы. Что если вы попытаетесь добраться до нас через перевал? Если вы можете подняться к нему, то мы пошлем кого-нибудь к вам, как только кончится эта первая суматоха с йети. Если он появился из долины Чола-Кхолы, то должен был уйти вверх по леднику Кхумбу, обогнув Тавече, или же свернуть где-нибудь вблизи от нас к холмам, тянущимся позади пика Чукхунг ниже Лхоцзе. Жаль, у нас не хватает людей, чтобы расставить наблюдательные пункты и блокировать все выходы; при теперешнем положении мы вынуждены снять мой заслон у подножия ледника Кхумбу.

Должен признаться, я было упал уже духом, но сохранил слабую надежду, что более подвижные участники, занимаясь установкой ловушек на других животных, смогут дать нам какую-нибудь нить. Теперь, когда нить имеется и известен район, который мы должны блокировать и обследовать, я настроен более оптимистически.

Мне кажется также, что Джералд принес бы неоценимую помощь по части ловушек, так как с ними много хлопот и кому-то приходится оставаться в лагере. Я сделал кучу снимков „пушистой умной мышки“, которые понравятся ребятам, и сфотографировал Чанка, пытающегося извлечь из-за пазухи Стена только что пробежавшую у того по рукаву мышь; по-моему, стоило бы за компанию снять и свирепого тибетского волка, привязанного к палке, — если мы сумеем его поймать. Надеюсь, Вы и Джералд наслаждаетесь жизнью. Ваш Том».

В связи с известиями, полученными от Тома, а также и с тем, что теперь, когда мы потеряли все следы йети, не было особого смысла оставаться на месте, мы решили спуститься вниз по долине и вернуться в дом Анга Тилая в деревне Нах. Несмотря на свежевыпавший снег, мы проделали путь в полном порядке. Никаких новых следов йети мы не видели, но следов бенгальской кошки, лисицы и волка было множество. Ради практики Нараян и я немного прошли вниз по долине по следам двух волков, и я с интересом отметил, что они двигались тем же путем, что и два йети, за которыми мы гонялись, направляясь к северу. На этот раз, когда мы добрались до Наха, видимость была прекрасная, и мы впервые заметили вторую долину, тянувшуюся к северо-востоку вверх по склону ледника и начинавшуюся от его конечной морены. Когда мы поняли значение нашего открытия, у нас оборвалось сердце. Это был еще один превосходный путь, по которому по меньшей мере два из наших йети могли обойти нас, если пожелали вернуться на север. Возможно также, что где-то в верховье абляционной долины имелся перевал в долину Чола-Кхолы, как, по-видимому, предполагал Том. Не исключена даже вероятность, что именно один из наших йети привлек теперь к себе внимание Тома и Джона в долине Чола-Кхолы. Вечером я нарисовал схематическую карту наших маршрутов и отправил следующий ответ:

«Дорогой Том, большое спасибо за Ваше письмо от 8-го с радостными известиями. Я получил его вчера. Для экономии времени вкладываю копии двух очерков, отправленных в Лондон, и грубую схематическую карту, из которых Вы узнаете о наших делах. Мы были заняты тремя, а, скорее всего, даже четырьмя йети. Вначале мы обнаружили следы, тянувшиеся вниз по долине над самой Мачермой, примерно на теперешней границе снега. Они были, вероятно, четырехдневной давности, иначе я подал бы вам всем сигнал „ату его!“ Я этого не сделал из опасения отвлечь вас от более свежих находок. Двигаться за следами по траве было нецелесообразно, а потому мы пошли вверх по долине, чтобы попытаться обнаружить место, откуда они начинались (должен сказать, что все следы были обращены в сторону низовья долины — т. е. на юг — и при солнечном свете оказалось трудно сделать хорошие снимки, в особенности таких деталей, как отчетливые очертания пальцев). Пока мы поднимались, снег оставался в хорошем состоянии, и следы раскрывали перед нами изумительную картину. Три йети одновременно вышли с разных сторон; по нашему мнению, сильный снегопад ночью 26 февраля заставил их направиться вниз на поиски пищи. Кроме того, четвертый йети, по-видимому, околачивался вместе с йети № 3 около озера Танак. На высоте озера Масумба никаких следов йети не было, и, хотя я не имею достаточных доказательств, готов держать пари, что № 3 и № 4 поднялись в абляционную долину справа, примерно на полпути между двумя упомянутыми озерами. Вы, конечно, обратите внимание на расхождения между моей схематической картой и имеющейся у нас фотокопией; последняя во многих частностях неверна: вместо одного озера — Дуд-Покхари — на самом деле существует семь! На четырех из них я побывал. Три местами свободны от льда, а на двух — Ланг-Бома и Дуд-Покхари — мы видели несколько уток — золотистое оперение, ярко-желтая голова, крылья снизу черно-белые (красная утка).

Рододендроны

Короткохвостые мыши-полевки. Эти совершенно ручные маленькие животные обычно живут в пастушьих хижинах до высоты примерно в 4800 м

Вид на север вверх по леднику, ведущему к Нангпала (5790 м)

Лама Сангхи из монастыря Тхьянгбоче — большой друг нашей экспедиции. Лама Сангхи рассказал о втором „скальпе“ йети, хранящемся в деревне Кхумджунг, а впоследствии подарил нам принадлежавший ему кусок кожи йети

Танцы монахов во дворе монастыря Тхьянгбоче

Гьялген, известный под прозвищем „шерп Джунгли“

Взобравшись выше йети, иначе говоря между ними и их логовами, мы оказались в тактически удобной позиции, так как они могли лишь: а) попытаться проскользнуть мимо нас; б) податься в долины по ту или другую сторону, где, по нашим предположениям, их поджидали Вы и Чарлз. Кажется, в отношении Вас мы не ошиблись. К несчастью, мы просмотрели имеющее громадное значение правое ответвление долины Дуд-Коси (начинающееся у Наха, где мы сейчас находимся). Когда мы на пути вверх добрались до Наха, стоял густой туман, что служит некоторым оправданием; по моему мнению, йети воспользовались этим ответвлением, идущим вдоль подножия Тавече, и вернулись по нему домой.

Я пришел бы к вам через горы, но с этой стороны, насколько можно судить, нет никакого перевала, т. е. такого, который не требовал бы мастерства более или менее опытного альпиниста, а так как я новичок, то считаю безрассудным ставить перед шерпами заведомо тяжелую задачу.

Я знаю, все мы пристрастны и т. д., но для меня нет никакого сомнения, что пока эта долина дает наилучшие шансы… Вы меня извините, но к сообщению о следах одного йети мы относимся теперь довольно равнодушно. Если суматоха у вас уляжется, я склонен был бы предложить сконцентрировать все силы здесь, зажать йети в клещи, поднявшись по двум ответвлениям долины Дуд-Коси и встретившись у подножия Гьячунг-Канга. Таким образом, мы отрезали бы все дополнительные пути к отступлению.

Мы намерены прощупать правое ответвление долины Дуд-Коси и вернемся в базовый лагерь в среду или четверг (17–18 марта); едим мы два раза в день, да и то не досыта, так как две банки рыбных консервов исчезли. Постарайтесь, пожалуйста, встретиться там с нами, чтобы обсудить дальнейшие планы. Я категорически возражаю против вашей идеи засадить Джералда в базовый лагерь и поручить ему кормление животных. Он принял участие в экспедиции, чтобы искать йети, и ничего другого делать не желает. По-моему, прочие животные должны занимать второстепенное место и не мешать основным задачам. Наши „охотничьи силы“ из тех, кто желает заниматься только ловлей йети, и без того невелики; а изъятие Джералда означало бы выведение из строя Дану, одного из наших лучших охотников-шерпов. Кого нам действительно не хватает — это по меньшей мере еще одного сахиба-альпиниста.

Волков здесь много — обычно они охотятся вдвоем — и иногда они проходят небольшое расстояние по следам йети, вероятно из любопытства. Немало также всякой мелюзги. Насколько я понимаю, пути через огромный поперечный хребет в верхней части долины здесь нет, и, если бы мы смогли прижать йети к нему, возможно мы его где-нибудь и изловили бы. По-видимому, по каменистой местности он передвигается не очень проворно и как будто не любит ходить по глубокому снегу.

Если вы не можете успеть к среде или четвергу, постарайтесь дать нам об этом знать. Сообщите мне, пожалуйста, также, за какой именно седловиной или перевалом необходимо следить: имейте в виду, что хорошей карты у нас здесь нет. Возможно, мне тем временем удастся отыскать перевал, и я сделаю все, что окажется в моих силах. Оба мы чувствуем себя очень хорошо и настроены все еще довольно оптимистически. Желаю успеха и удачной охоты всем вам. Ваш Ралф».

Гонец, отправленный с этим посланием, обнаружил удивительную прыть, так как через три дня снова явился и принес второе письмо от Тома:

«Дорогой Ралф! Вам действительно повезло больше, чем нам, потому что мы здесь Обнаружили следы всего одного йети, в лучшем случае, — да и то под большим сомнением — двух. Пока мы не склонны думать, что йети мог перебраться через хребет, отделяющий вас от нас. По-видимому, йети встречаются вовсе не так редко, ибо наш совсем иной. Ваш шаг — 68 см — в точности соответствует моим измерениям, но в отношении следов, которые мы измеряли, у Билла Эдгара, у меня и у Джона создалось впечатление, что животное шло на четырех ногах.

Сегодня я посылаю Джона, Стена и дока на другую седловину выяснить, можно ли оттуда увидеть вас. Если можно, то я проберусь к вам. Если нет, встретимся в базовом лагере в среду или в четверг.

В отношении Джералда Вы поняли меня неправильно. Я вовсе не имел в виду предложить, чтобы он оставался в базовом лагере. Но здесь у нас великолепная ловушка для барсов и живая приманка; за ловушкой мог бы присматривать кто-нибудь, менее приспособленный для лазанья по горам — иначе у нас нет никаких шансов поймать другое животное.

Я прихожу к определенному мнению в отношении поисков йети. Думаю, нам вряд ли удастся увидеть его, если мы будем ходить кругом да около. Мы можем либо:

а) рассчитывать наткнуться на следы, ведущие к его логову, и в этом случае мы, может быть, поймаем его. Непременным условием является снег в долинах. Или же:

б) мы вместе с шерпами должны вступить на его территорию, а затем уйти, оставив двух человек за каким-нибудь камнем. Эти люди должны притаиться и вести себя абсолютно тихо, вроде того, как прячутся в укрытие для фотографирования птиц, чтобы йети подумал, будто путь свободен.

Можно поместить людей для наблюдения у верхнего конца Дуд-Покхари над перевалом отсюда, а не у более открытой дороги вверх по долине.

Как Вы думаете?

По возвращении мне хотелось бы спуститься, если это будет возможно, на несколько дней к деревне Гхат посмотреть цветы. Пока для меня это немного затруднительно, так как я до некоторой степени связан фильмом о нашей экспедиции. К сожалению, для фильма нужны снимки. Я не могу показать волков или кадры йети, скользящего вниз на своем заду, не засняв этих проклятых созданий.

Впрочем, будем надеяться, что вскоре мы схватимся с йети, и после этого у нас останется больше времени на другие дела.

Скоро увидимся. Всех благ. Том».

Дни до получения ответа были посвящены утомительным разведкам. В субботу 13 марта я с Ангом Тсерингом, Ангом Тилаем и Норбу отправился вверх по восточному ответвлению долины Дуд-Коси. Сначала мы взобрались на конечную морену одноименного ледника. Подобно всем гималайским ледникам, он отступил, и освободившееся пространство превратилось в скудное пастбище для яков. Собственно ледник теперь начинается несколько севернее. Прежде всего мы поднялись на вершину морены, еще покрытую снегом, и провели два-три часа в бесплодных поисках следов. Затем мне пришло в голову, что, пожалуй, было бы лучше обследовать восточный хребет, отделяющий нас от долины Чола-Кхолы, и попытаться отыскать перевал, по которому Джексон собирался в случае возможности добраться до нас и которым, как я все еще думал, воспользовался йети, уходя на восток.

Преодолевать ледник крайне утомительно, так как его поверхность в нижнем конце обычно покрыта свободной лежащей галькой и обломками сланца, и к тому времени, когда мы спустились в восточную абляционную долину, у меня было такое ощущение, словно мы уже выполнили нормальное дневное задание. Мы очутились в том месте, где стояли три-четыре пастушьи хижины, укрывшиеся под огромной черной скалой и известные под названием Такнак — «Черная скала». За ними очень круто извивается вверх по направлению к Тавече замерзший водопад, его следует отличать от ледопада, так как летом он, несомненно, оттаивает и превращается в поток. Мы решили идти по водопаду. Подъем казался бесконечным, пока мы взбирались по гладкой поверхности пузыристого голубого льда, имея влево от себя черную скалу.

Нам потребовалось два часа на то, чтобы добраться до вершины; на этот раз я отстал от остальных на добрые пятьсот метров. На вершине тропа разветвляется; мы выбрали правое ответвление, которое завело нас в тупик к покрытому висячими ледниками склону, представляющему собою основную преграду на подступах к Тавече. Если бы мы свернули по левому ответвлению, ведущему севернее, то вышли бы к подножию седловины, которую собирался пересечь Джон. Анг Тилай этой седловины не знал, хотя от его дома до нее всего несколько километров. Возможно, если бы мы случайно не пошли в другую сторону, то увидели бы партию Джона, расположившуюся лагерем у высшей точки перевала.

Избранный нами путь привел к вершине крутого отрога; за ним между Тавече и руслом Дуд-Коси расстилалось обширное пространство волнистого нагорья. Этот «пастушеский уголок», который снизу был невидим, казался мне идеальной страной йети, но там мы не обнаружили ни одного следа. Затем мы повернули к югу вдоль отрога; он и сам по себе был достаточно высок и заслуживал каменной пирамиды, поставленной на нем шерпами. Перед нами открылся почти весь склон массива Тавече, но вблизи все ущелья в нем представлялись непроходимыми даже для хорошо снаряженной партии альпинистов. Расположенная к северу второстепенная вершина скрывала от взора седловину Джона. После длительного спуска к югу мы добрались окольным путем до места, находящегося напротив Наха, который лежал метров на шестьсот ниже. Спуск был тяжелый, устали даже шерпы. Я же был так измучен, что с трудом перешел по камням через реку и чуть не свалился на коротком крутом подъеме к дому Анга Тилая. Весь день ярко сияло солнце, и я сильно страдал от ледникового ожога.

На следующий день мы вернулись в западное ответвление долины Дуд-Коси, чтобы обследовать обширный цирк, загроможденный валунами и обломками скал; как мы раньше установили, его посетили первые два йети, чьи следы нам попались на пути вверх. Мы поднимались по цирку, пока на высоте примерно 5500 метров, под выступом, послужившим защитой от недавнего снегопада, снова не наткнулись на следы йети, вероятно десятидневной давности.

Рядом лежало много помета, тождественного тому, который мы исследовали раньше. Взобравшись на такую высоту, мы с Джералдом убедились, что дальше идти не можем; сопровождавшие нас три шерпа поднялись еще метров на двести пятьдесят, но не обнаружили никаких новых признаков йети.

Весь день опять немилосердно палило солнце, и к вечеру, когда мы возвратились в дом Анга Тилая, лицо у меня было сильно обожжено. Несмотря на глетчерную мазь (впоследствии мне сказали, что я, вероятно, невосприимчив к первой употребленной мной мази), раздражение было очень сильным, и я всю ночь провел без сна. Это побудило нас перенести лагерь обратно в Мачерму, так как я некоторое время не мог продолжать работу на большой высоте среди снега; к тому же подходило к концу продовольствие. За последние два солнечных дня снег в долине быстро исчез. Путь, казавшийся нам очень длинным, когда мы шли вверх по течению реки и туман затруднял продвижение, теперь при спуске мы проделали быстро и легко. Мы добрались до Мачермы задолго до полудня. В маленькой боковой долине близ Мачермы снегу было значительно меньше, чем тогда, когда Чарлз и я пытались взобраться по обрыву у ее верховья. Так как лицо у меня еще болело, я решил провести остаток дня в хижине.

Но Ангу Тсерингу, Ангу Тилаю, Норбу и Дану, подстрекаемым тем, что теперь, когда большая часть старых следов была уничтожена, я посулил новую премию, не терпелось попытать свои силы на обрыве. По словам Анга Тилая, выше имелся еще один уступ, который вел к небольшому плато, служившему летним пастбищем, где стояло несколько покинутых хижин, известных под названием Ланг-Сома. Четыре шерпа начали взбираться по кулуару к северу от обрыва, оказавшемуся прежде не под силу Джералду и мне, и, совершив замечательный высокогорный траверс к югу, около пяти часов дня вернулись в лагерь. Они утверждали, что видели следы шестидневной давности, принадлежавшие «маленькому йети», но сами же заявили, что это открытие не заслуживает премии.

Утром, проверив оставшиеся продукты, мы были вынуждены прийти к выводу, что наши запасы недостаточны, чтобы совершить еще одну плодотворную вылазку. Поэтому мы решили вернуться в базовый лагерь. Когда мы достигли Долле, пастух, который рассказал о следах возвращавшемуся из нашего первого маршрута Джералду, на этот раз оказался у себя в хижине. Он подтвердил свое прежнее сообщение о том, что следы были им обнаружены высоко в верховье маленькой боковой долины близ Долле, и, пройдя со мной по ней, указал это место. Местность соответствовала сложившемуся у нас представлению о «хорошей стране для йети».

Едва мы вернулись в Долле, как явился нарочный. Он принес известие, что Том Стобарт, Джон и Билл Эдгар перевалили в долину Дуд-Коси и переночевали около Чурчунга высоко над Нахом, у подножия пика Тавече. В короткой записке Тома говорилось, что Джон и Билл Эдгар вышли в обратный путь через седловину, которую они накануне преодолели, а он сам направится вслед за нами в базовый лагерь. Том действительно нагнал нас несколько ниже Пхорче.

В тот вечер мы проговорили много часов, сидя у лагерного костра, рассказывая о наших приключениях за последние дни и обсуждая планы на будущее.

Том сообщил:

«Вечером 8 марта мы услышали по радио слабый голос Джона Джексона, сообщавшего из верховья долины Чола-Кхолы: „Следы в точности такие, как шиптоновские, и давностью не больше суток“.

Так как долина Чола-Кхолы узкая, мы подумали, что, пожалуй, наконец удастся запереть в ней йети, если только мы сумеем проявить достаточно хитрости. Я предложил Джону Джексону и Биллу Эдгару перенести свой лагерь в другое место — выше седловины, ведущей к вершине; оттуда они могли бы наблюдать, оставаясь сами невидимыми.

Назавтра мы спешно упаковали запас продовольствия на несколько дней и двинулись вверх по долине Чола-Кхолы к нашим засадам. Чанка Лагуса мы оставили внизу в узкой части долины, ниже озера и напротив морены ледника, спускающегося с Тавече. По дороге я заметил следы, возможно, принадлежавшие йети; они шли вниз по морене, и одна из задач Чанка состояла в том, чтобы разобраться в них. Впоследствии он сообщил, что, по его мнению, это были следы скатившегося камня.

Стен Дживс и я с шерпами Тсовангом, На Тсерингом и другими продолжали путь вверх по долине. Около второй пастушьей хижины я оставил Стена, который должен был подыскать себе место для ночлега под защитой какого-нибудь валуна. Мы хотели, чтобы На Тсеринг переночевал в пастушьей хижине, но он побоялся спать в ней один и нам пришлось изменить план.

Вскоре после того как мы расстались со Стеном, я увидел по ту сторону реки какие-то огромные следы. Охваченный волнением, я несколько минут двигался по ним, пока не понял, что то были старые следы, оставленные Джексоном и Эдгаром. В результате сделанного мной крюка шерпы ушли вперед; они расположились в пастушьей хижине в Дзонг-Ха. Надвигался вечер, и я не успел отыскать какую-нибудь нависшую скалу и устроить убежище, которое было бы весьма кстати, так как холодный ветер уже поднимал поземку.

Перед наступлением ночи я вышел немного прогуляться в надежде увидеть йети. Когда я огибал кучу камней, меня вдруг обуял леденящий страх: мне показалось, будто с груды камней по ту сторону кулуара за мной следит йети. Впрочем, в бинокль я вскоре различил, что это косматое неподвижное существо было буроватой расселиной в скале. А если бы на моем месте оказался какой-нибудь шерп без всякого бинокля?.. Я вернулся в хижину в темноте, встретившись с шерпами, вышедшими меня искать.

На следующий день от партии Чанка было получено сообщение, что ночью ее потревожили какие-то крики, по словам шерпов, то был йети, но Чанк приписывал их волку или лисице. Появился Джон Джексон; он не смог найти на седловине подходящее место для лагеря и ночевал на морене над нами. Я связался по радио со Стеном и попросил его отправиться вместе со мной к Джону, где мы сможем устроить военный совет. Мы встретились на вершине морены и еще раз осмотрели следы; то были несомненно следы йети и в тех местах, где лежал плотный снег, отпечатки ног виднелись совершенно отчетливо. Однако проследить их на большом расстоянии нам помешало множество камней и бесснежные участки.

Вскоре после полудня погода снова испортилась, и пошел снег. Мы все направились вниз к очень большой пещере, где предполагал обосноваться Джон. Напившись чаю, Стен и я спустились к пастушьей хижине в Дзонг-Ха.

Всю ночь шел снег, и наутро погода все еще была плохая. Чанк вызвал нас по радио и сообщил, что его совершенно замело, и так как запас продовольствия у нас кончался — нам пришлось снабдить из своих запасов партию Джона, — я попросил его организовать доставку продуктов из базового лагеря и прийти к нам в пастушью хижину.

Так он и сделал. Снова шел снег. На следующее утро с нами связался Джон, у которого не произошло никаких событий, не считая того, что ночами их навещал волк, оставивший следы у входа в пещеру. По словам Джона, пещера была очень ненадежной, так как, насколько он мог судить, единственной опорой для нее был замерзший в трещинах лед; к тому же там оказалось очень холодно. Он собирался прийти к нам вниз, в пастушью хижину.

В этот вечер, когда мы сидели за ужином вокруг разведенного Стеном Дживсом по его способу костра из кизяка, от которого чуть не загорелась вся хижина, Мингма Гьялген, исполнявший обязанности повара, неожиданно замер на месте, объятый ужасом. Мы спросили его в чем дело, и он ответил: „Йети… я слышал крик йети“. Мы все вышли из хижины и, прислушиваясь, стояли при лунном свете до тех пор, пока нас не пробрала дрожь, но так ничего и не услышали.

На следующий день Джон, Билл и Стен отправились обследовать третий перевал, по которому нам казалось можно было перебраться в долину Дуд-Коси. Чанк и я собирались выйти на поиски следов. Перед уходом я взобрался на бугор около хижины и осмотрел в бинокль окружающие склоны. Я едва поверил своим глазам. Отчетливые правильные следы вырисовывались в дальнем конце долины (откуда доносились слышанные Мингмой крики йети) и уходили зигзагами вверх по кулуару, как поднимался бы человек. Запыхавшись, я примчался обратно в хижину и громко выпалил Чанку новость. Мы лихорадочно готовились приступить к подробному исследованию, но наши сборы прервало появление нескольких шерпов с медвежонком в корзине. Тот был не слишком доволен совершенным им путешествием и не проявлял обычного для медведей дружелюбия: рычал и пытался всех укусить. Для нас он представлял большой интерес, так как его поимка свидетельствовала о том, что медведи встречаются в это время года выше Намче, хотя шерпы утверждали противное[40].

Добравшись до следов, шерпы признали их за следы йети, но, хотя некоторые из них напоминали шиптоновские, „шаг“ был значительно меньше (короче на 30 сантиметров) и на твердом снегу они походили на волчьи. Вероятно, то были волчьи следы давностью в несколько дней.

Вечером вернулась партия Джона с сообщением, что перевал легко проходим, и мы начали обсуждать план, как попасть к вам, в долину Дуд-Коси».

Назавтра, когда я кончил купаться и надел чистое белье, из Мачермы неожиданно пришел взволнованный шерп-пастух по имени Арджеаб и рассказал, что прошлой ночью он слышал несколько раз крики йети поблизости от хижин. Когда мы спросили, на что были похожи крики, он принялся шагать взад и вперед по лагерю, издавая странный мяукающий звук, напоминавший нам крик чайки, но несколько более громкий. Может показаться удивительным, что мы не направились сразу же в Мачерму. По правде говоря, никто из нас не ощущал в себе достаточно энергии. В этом заключается трудность высокогорных маршрутов. Нельзя бесконечно выдерживать напряжение, и лично для меня почти три недели усиленной работы являлись пределом того, на что я был способен без нескольких дней отдыха. Я не сомневался, что Арджеаб всерьез верил, будто слышал йети. Покинув наш лагерь, он отправился прямо в монастырь Тхьянгбоче, чтобы подвергнуться «очистительной церемонии» и тем отвратить от себя несчастье, которое могло произойти с ним после того, как он слышал крик. Вряд ли он стал бы затруднять себя, если бы его рассказ был простой выдумкой.

Мы спокойно провели два дня в лагере. Наступила суббота 20 марта, когда вернулась вся партия Джона Джексона с медвежонком, несколькими желтобрюхими ласками и короткохвостыми полевками. С двумя норками, купленными нами на месте за гроши, они составили вполне приличный зверинец. В субботу прибыл также еще один нарочный из Катманду.

После того как Джон расстался с Томом близ Чурчунга в долине Дуд-Коси, на его долю выпало немало приключений. Вместе с Биллом Эдгаром он поднялся по долине Дуд-Коси до деревни Такнак, где увидел оставленные мной на снегу следы. Затем он прошел несколько километров вверх по восточной абляционной долине ледника Дуд-Коси и обнаружил там на снегу неотчетливые отпечатки ног йети. К вечеру он вернулся в Такнак. Назавтра он пошел по моим следам вверх по замерзшему водопаду, но, достигнув его конца, повернул не в правое ответвление, а налево, и это привело к той седловине, по которой он прошел с Томом. На высшей точке перевала, над седловиной с севера, названного им Канг-Чо — по пику Канг-Чо (6200 м), к нему и Биллу Эдгару присоединились Стенли Дживс и Чанк Лагус.

На следующий день Джон вместе со Стенли Дживсом и Биллом Эдгаром взошел с седловины на пик Канг-Чо. Впервые на него поднялись участники английской Эверестской экспедиции, и Джон с удивлением обнаружил, что следы, оставленные ими на снегу, были все еще ясно видны. Джон рассказал об «очень опасной неустойчивой скале вблизи вершины и очень красивом снеговом гребне, венчающем пик». Целью этого восхождения отнюдь не являлось простое стремление показать свою удаль.

Как и меня, Джона смущала поразительная неточность карт, делавшая почти невозможными согласованные движения групп. Он считал, что поднявшись достаточно высоко, сможет исправить ряд явных ошибок. Партия Джона провела еще одну ночь на седловине, а затем направилась к базовому лагерю, оставив двух шерпов и запас продовольствия в пастушьей хижине в Тхуле, откуда просматривался как вход в верховье долины Чола-Кхолы, так и подступы к леднику Кхумбу.

Появление медвежонка вызвало в лагере изрядное смятение. Ему было около трех месяцев, и он оказался надоедливым животным; мы подозревали, что сразу после поимки с ним плохо обращались. Кормление его не было проблемой, так как он ел все. Он постоянно вызывал суматоху в кухне, где переворачивал горшки и сковороды и пытался проломить ящики с продовольствием. Из всех шерпов только Анг Нима согласился возиться с ним и за свои заботы дважды поплатился штормовыми штанами. Когда мы сидели у костра, медвежонок имел дьявольское обыкновение подползать к вам сзади и хватать зубами за икры. Особенно ему нравилось мучить козла, которого мы держали в качестве живой приманки для волков и барсов. Не приходилось скучать, когда по лагерю бродил медвежонок; надо было следить, чтобы он не порвал какую-нибудь из палаток, то спасать его, когда он срывался с утеса и летел к Дуд-Коси.

В конце концов мы были вынуждены надеть ему собачий ошейник и посадить на цепь, прикрепленную к дереву около кухни. Мы дали ему кличку «Бенджи», так как собирались подарить его детской организации, известной под названием «Лига Бенджи», рассчитывая, что дети в свою очередь подарят его Калькуттскому зоосаду. К несчастью, это не осуществилось. Любопытство погубило мишку. Как-то вечером, когда все мы ушли на очередную рекогносцировку, Бенджи, оборвав цепь, отправился мародерствовать. Он прошел всего несколько метров и стал карабкаться вдоль края обрыва, как вдруг его цепь, зацепилась за камень. От неожиданного толчка Бенджи, вероятно, потерял равновесие, так как он свалился с обрыва и кончил свою жизнь позорной смертью, повесившись на собачьем ошейнике. Это обстоятельство поставило нас в довольно трудное положение, так как нам не хотелось обмануть ожидания «Лиги Бенджи». Находчивость Биса помогла разрешить проблему. Он велел Ахкею Бхутии снять с медвежонка шкуру, из которой впоследствии сделали чучело. Теперь Бенджи занимает почетное место в специальном детском отделе Индийского музея.

Глава 10

К Нангпала 1

Воскресенье 21 марта было посвящено главным образом обсуждению ближайшего плана действий. Мы все еще не имели никаких известий от Чарлза Стонора и Бисуаса, до сих пор находившихся, насколько мы знали, в верховье долины Бхоте-Коси. В базовом лагере, расположенном на меньшей высоте, стало совершенно очевидным, что зима миновала. На рододендронах появились почки, и шерпы, приходившие с юга, рассказывали, что ниже по долине Дуд-Коси рододендроны, магнолии и другие цветущие деревья и кусты покрыты распускающимися бутонами. Тому Стобарту очень хотелось заснять их на цветную пленку, а также раздобыть красную панду (гималайского енота) и других животных. Было решено, что Том с Чанком и Стеном спустятся по долине до Гхата и посвятят несколько дней съемке.

От шерпов, оставшихся в долине Чола-Кхолы, не поступило никаких сообщений, и мы решили, что Джон Джексон и Билл Эдгар пойдут с Джералдом и со мной еще в один маршрут вверх по Дуд-Коси; мы все считали этот район наиболее многообещающим, но теперь собирались направиться прямо в верховья долины, поднявшись по крайней мере на расстояние двух дневных переходов за Танак — самую дальнюю точку, достигнутую Джералдом и мной. Из расспросов мы убедились, что имеется проход к западу вдоль граничащего с Тибетом конечного горного хребта; эта тропа огибает Чо-Ойю, спускается затем к Бхоте-Коси и соединяется с главной дорогой, которая ведет через перевал Нангпала в Тибет. Наша группа должна была блокировать подход к тропе со стороны долины Дуд-Коси. Партии Тома по возвращении предстояло подняться по долине Бхоте-Коси, а затем, повернув на восток, перевалить через горы и тоже выйти на тропу. Чарлзу и Бису мы не могли назначить определенного района, так как пока не знали их маршрута, но предполагалось, что после отдыха они смогут двинуться на помощь Тому. При этом плане перевал в долину Чола-Кхолы оставался, конечно, открытым, но в случае необходимости его смог бы заблокировать Джералд.

На следующее утро в лагерь прибыла группа монахов из Тхьянгбоче во главе с ламой Сангхи, который впоследствии стал одним из наших лучших друзей. После длительного обряда чаепития мы попросили Анга Тембу, научившегося в Дарджилинге довольно свободно объясняться по-английски, выяснить у монаха возможность получить на время пангбочский скальп. К некоторому нашему удивлению, лама Сангхи, казалось, не сомневался, что это удастся и даже заявил о своей готовности полететь со скальпом в Англию. Было решено в качестве первого шага попытаться созвать заседание комитета из монахов монастыря Пангбоче и старейшин деревни Пхорче, являющихся совладельцами скальпа. Чарлз Стонор уже некоторое время назад начал переговоры об этом, а потому мы сочли необходимым послать ему записку с просьбой немедленно вернуться и выступить в качестве нашего представителя на заседании комитета.

Назавтра произошло еще два события, которые отвлекли наше внимание. Шерп Дану, неумело обращаясь с ружьем, выстрелил по палатке Джералда; пуля пролетела в каком-нибудь метре от моей головы и пробила надувной матрац Джералда, который он положил на камень для просушки.

Днем, закончив изготовление проволочного вольера, мы стали впускать в него по очереди некоторых животных, чтобы их сфотографировать. Когда каменную куницу освободили из клетки, она совершенно обезумела и начала бросаться на проволоку с такой яростью, что мы испугались, как бы она не сломала себе шеи или не нанесла себе каких-нибудь тяжелых увечий. Нам пришлось пожертвовать одной полевкой, превратив ее в приманку, чтобы завлечь куницу обратно в клетку. Другая полевка в вольере исчезла и впоследствии была обнаружена под камнем раздавленная насмерть. Только пищуха и ласки проявили некоторый талант в качестве кинозвезд.

Проснувшись в среду, мы увидели, что идет проливной дождь. Это был первый дождь после того, как мы покинули Катманду, и он являлся еще одним признаком весны. Когда мы сидели за завтраком в общей палатке, Неми принес известие о новой неприятности — ночью подохла наша единственная пищуха. Позже утром дождь перешел в густой мокрый снег, совершенно непохожий на тот, который так часто докучал нам предыдущие недели. Мы неизбежно промокли бы насквозь, а потому Джон, Билл и я в надежде на улучшение погоды решили обождать с выходом до полудня. Джералд, боявшийся, что не выдержит наших темпов, ушел вперед с 27 кули. Мы условились встретиться у «брейгелевской» хижины за Пхорче. Во время второго завтрака у нас происходило настоящее столпотворение, так как Бенджи, который тогда еще был в живых, совершенно залепило снегом, и его пришлось взять в общую палатку.

Мы кончали еду, как вдруг неожиданно прибыл Чарлз, за утро проделавший переход из Тхаме. Бис остался позади, но Гьялген явился вместе с Чарлзом, чтобы помочь ему при переговорах о скальпе. Мы долго ломали голову, как нам поступить, если удастся на время получить скальп, но теперь все сошлись на том, что Неми, самый надежный и положительный из шерпов, доставит его в Катманду. Он передаст его Саксене, тот на самолете отвезет в Калькутту, проследит, чтобы его не задержали на таможне, а затем вручит летчику отправляющегося в Лондон рейсового самолета. Никто не задумывался о возможных последствиях пропажи скальпа в пути или задержки с возвратом. Вероятно, никому из нас не разрешили бы покинуть здешний район до того, как скальп будет доставлен обратно.

На этот раз у Чарлза не оказалось никаких новостей, подтверждавших присутствие йети в долине Бхоте-Коси, которая сулила так много во время его первого маршрута. Зато, когда он находился близ Тхаме, два тибетских снежных волка напали на стадо овец и за двадцать минут загрызли семерых.

Снег продолжал падать тяжелыми мокрыми хлопьями, когда мы решили двигаться, не обращая на него внимания; из низовья долины явился охотник, который принес шкуры панды, ящера, бенгальской кошки, гималайской куницы и еще одного мелкого млекопитающего, никому из нас не известного и оказавшегося, как мы впоследствии установили, разновидностью гигантской мангусты.

Мы вышли в три часа в жестокую метель, прячась каждый под своим зонтом. Весенний снег лежит недолго, но он совершенно скрывал от глаз тропу. Так как все кули отправились с Джералдом, то Джон, Билл и я шли одни, и это оказалось к лучшему, ибо, обогнув Тхьянгбочский отрог, мы совершенно сбились с тропы и должны были протаптывать новую на самом краю пропасти, круто обрывающейся в долину Имджа-Кхолы. После того как мы перешли через мост внизу ущелья, Джои пошел впереди и стал прокладывать для нас дорогу вверх по «отрогу таров». По-прежнему валил густой снег. Он залеплял защитные очки, проникал, несмотря на зонты, за шиворот и был настолько влажным, что наши штормовые костюмы совершенно промокли, а свитеры и рубахи отсырели. Подъем был тяжелый, и когда мы добрались до Пхорче, то с облегчением увидели, что Джералд и шерпы благоразумно решили остановиться там на ночь. О том чтобы занять целый дом, не могло быть и речи, так как в Пхорче очень большое население и никто не собирался покинуть в такое ненастье свое жилище ради нашего удобства; впрочем, нас очень тепло приняли в доме, принадлежавшем одному из кули, и поместили в общей комнате второго этажа; наша группа из тридцати одного человека занимала ее вместе с почти столь же многочисленной компанией родственников и друзей всех возрастов, начиная от месячных младенцев, кончая почти девяностолетними прабабушками и прадедушками. Это была уютная картина, когда мы все теснились вокруг очага среди горшков и сковород, пытаясь просушить свою одежду, от которой валил пар. Большие окованные медью деревянные бутыли чанга были пущены вкруговую, а за ними последовали чашечки ракши, слегка подкрашенной марганцовкой. Я ни разу не видел, чтобы это дезинфицирующее средство употреблялось здесь для какой-нибудь иной цели. В воздухе стоял едкий дым можжевельника; он вызывал у нас слезы, и, чтобы спастись от него, мы легли на пол. В одном углу вели хоровод, две-три группы пели, а несколько женщин стояло на коленях, раскатывая скалкой картофельные лепешки. Анг Тилай и «шерп Джунгли», привязав себе за спину деревянные люльки, укачивали оравших грудных детей — дети развлекались тем, что тянули их за косички, — и над всем царила атмосфера величайшей сердечности и добродушия. Даже блохи отличались кротким характером. Проснувшись среди ночи, я под храп в шестидесяти разных тональностях выглянул в окно и увидел серебряные звезды, холодно сиявшие на абсолютно чистом небе.

Следующий этап от Пхорче до Мачермы был нам уже хорошо знаком, но на этот раз глубокий снег делал его на первых порах неузнаваемым. Мы все время сбивались с тропы, и кули то и дело падали вместе со своим грузом и катились вниз по склону. Как только солнце стало пригревать, снег начал таять с изумительной быстротой, и к тому времени когда, переправившись через вздувшуюся Дуд-Коси, мы взобрались на первый подъем, от снега почти ничего не осталось. В этот день Джералд и я шли плохо, и Джон с Биллом нас сильно опередили.

Было 25 марта, и мы часто проходили мимо пастухов, гнавших яков вверх по долине на весенние пастбища. Расположенная чуть ниже Мачермы деревня Нюб, пустовавшая во время наших двух предыдущих путешествий, теперь оказалась полностью заселенной. Анг Тсеринг и Нараян нашли в ней старых знакомых и задержались ради длительной беседы, сопровождавшейся возлиянием чанга. Даже в Мачерме половина хижин была теперь занята, в том числе та, в которой мы прежде помещались, — «отель Рид». Все что нам удалось подыскать, это была соседняя хижина без двери и почти без крыши. Там расположилось четверо европейцев, Нараян с его подручным поваром, маленьким Генри, и с гордостью и радостью маленького Генри — его собственным еще более молодым помощником, известным под прозвищем Чокра.

Назавтра мы решили не идти дальше Наха, хотя при улучшавшейся погоде до него оставалось всего два часа пути. По дороге не произошло никаких событий, если не считать того, что еще два кули соскользнули с тропинки и прокатились метров пятнадцать вниз. Причиной столь короткого дневного перехода явился раздавшийся рано утром скорбный вопль Нараяна, возвестивший об отсутствии бекона, который мы забыли. Мы обнаружили также, что у нас нет запасных лампочек для электрических фонарей, а потому отправили нарочного обратно в базовый лагерь за лампочками и беконом. Пока я писал письма, Билл и Джон проделали маршрут до озера Ланг-Бома, где все еще плавали красные утки, но никаких следов йети не обнаружили, зато видели множество следов яков, которые несомненно затруднят нашу задачу, уничтожив все признаки присутствия йети, если бы они и имелись.

К следующему утру снег вокруг Наха полностью сошел, и мы с удовольствием совершили очень приятный переход до лагеря Дуд-Покхари; мы шли несколько выше, чем в прошлый раз, и дорога в общем оказалась более легкой. Небо было не таким облачным, как в предыдущие дни. Прочный лед еще сковывал озеро Тау-Джум и прибрежную полосу Дуд-Покхари, но Биллу, рискнувшему слишком далеко зайти на Тау-Джум, пришлось поспешно вернуться, когда раздался напоминавший пистолетный выстрел треск льда. В два часа дня мы добрались до Дуд-Покхари. Джон, Билл и я чувствовали себя еще вполне бодрыми и поднялись на холмы вдоль ледника Дуд-Коси. В верхней части долины скопились облака, закрывавшие вершины Чо-Ойю и Гьячунг-Канга, но мы не без удовольствия провели полчаса, слушая Джона, с полным знанием дела показывавшего нам ряд более низких пиков, которые, по его мнению, должны были «пойти». Джон восторгался ландшафтом вокруг Дуд-Покхари и считал его самым красивым из всех, когда-либо, виденных им. Вечером я записал в моем дневнике: «все здоровы и довольны».

Назавтра Джон, Билл и я отправились на разведку к озеру Танак и, обнаружив чрезвычайно благоприятные снеговые условия, прошли дальше до Масумбы. Я рассчитывал показать остальным изумительную панораму Эвереста с верхнего озера, но, задолго до того как мы его достигли, густое облако заволокло гору. Впрочем, день не пропал даром, так как Джон смог изучить подступы к перевалу, ведущему на северо-запад к долине Бхоте-Коси. Он был убежден, что перевал проходим. Мы не нашли никаких новых следов йети, но свежий снег почти весь растаял и отпечатки тела йети на старом снегу у озера Танак снова стали различимы. Мы вернулись в лагерь Дуд-Покхари одновременно с Джералдом, который в этот день снова побывал в котловине к северо-западу от озера, докуда мы проследили йети № 2 во время нашего последнего маршрута. Мы все еще недоумевали, каким путем этот йети достиг котловины, прежде чем спустился к Дуд-Покхари. Джералд не смог предложить никакого нового решения загадки.

Вечером прибыл гонец из базового лагеря с запиской от Чарлза, сообщавшего, что он настроен довольно оптимистически в отношении скальпа.

Джералд решил спуститься по долине к озеру Тау-Джум, а Джон, Билл и я направились к верхней котловине, где накануне побывал Джералд. Как всегда, мы обогнули гору по северному берегу озера, совершив восходящий траверс, но в котловине ничего не обнаружили. При ясном небе вид на Эверест снова был великолепный, и я предложил подняться на гору. После полуторачасовой упорной ходьбы это нам удалось, причем никаких особых технических трудностей при восхождении преодолевать не пришлось. Мы втроем построили на вершине тур, и так как это была первая в моей жизни гора, на которую я взобрался, ее назвали «Пиком Ралф». Я чувствовал себя не слишком польщенным, ибо эта вершина, по высоте примерно равная Килиманджаро, по сравнению с другими гималайскими пиками казалась пигмеем — была такой маленькой, что ни один гималайский ветеран вообще не побеспокоился бы дать ей название.

Мы наполовину спустились с вершины, как вдруг с изумлением заметили два ряда свеженьких следов спускающихся с горного хребта, который отделял нас от долины Бхоте-Коси. Следы пересекали котловину, затем шли дальше вниз к озеру по направлению к нашему лагерю. Теперь спуск превратился в скачку с препятствиями, пока мы не приблизились к следам настолько, что смогли их тщательно изучить. Один из них отличался такими большими размерами, что сначала я принял его за медвежий; второй был несколько меньше. Вскоре, однако, мне пришлось удовольствоваться предположением, что следы принадлежали волку и волчице. Волк, очевидно, был огромный. По возвращении в лагерь мы застали шерпов в сильном волнении: животные действительно оказались волками; они пересекли озеро в два часа, т. е. среди бела дня, и очень близко подошли к лагерю. У обоих мех был почти белый. Самец по величине превосходил всех волков, когда-либо виденных нашими шерпами. У волчицы, менее крупной, на правой задней ноге имелось черное пятно. Заметив, что хижины заняты людьми, волчья чета отправилась дальше вниз по долине к озеру Тау-Джум, где Джералд также обнаружил следы, но самих животных не видел. В дальнейшем мы слишком хорошо познакомились с этой парой, чье появление обычно совпадало с очередной гибелью овец и яков. В конце концов мы заполучили двух волчат этой волчицы и привезли их в Англию, где подарили Лондонскому зоосаду.

Вечером мы занимались тем, что пытались разрешить загадку, в каком месте волки перешли западный хребет. На всем пространстве, видимом от Дуд-Покхари, эта горная цепь казалась совершенно неприступной. Но все же волки как-то перевалили из долины Бхоте-Коси или же их логово находилось где-то у крайнего отрога. Теперь перед нами были ясные следы, и мы решили попытаться на следующий день разрешить загадку, так как не исключалась возможность того, что волки приведут нас к йети.

Рано утром Джон, Билл и я по знакомой дороге отправились к верхней котловине. Волчьи следы спускались к ней прямо с запада по крутому склону каменистой осыпи метров в полтораста высотой. Прежде мы не пытались здесь взобраться, так как нам казалось, что осыпь никуда не может привести. Даже под снегом видно было, что она состояла из выветрившихся обломков, и представлялось вполне вероятным, что вся масса может рухнуть, как только мы на нее ступим.

После некоторого размышления Джон решил рискнуть, и мы начали длинный подъем, то и дело скользя и падая на снегу и обломках сланцев, но не подвергаясь большой опасности. Над каменистой осыпью имеется широкое полого поднимающееся снежное поле, образованное ледником, который спускается с вершины к югу. Чтобы избежать опасных трещин, мы держались края ледника, карабкаясь вдоль каменистого гребня на северной стороне, представлявшего собой примерно тот путь, каким шли волки. После часа медленного подъема мы обогнули скалистый выступ на гребне и очутились около огромной ледяной пещеры; с ее свода свисали ледяные сосульки, придавая ей сходство с разверстой пастью гигантской акулы. От этого места волки пересекли ледник прямо на запад, и это показывало, что они пришли от гряды крайних утесов, отделявшей нас от долины Бхоте-Коси.

Оттуда, где мы находились, за 800 метров от утесов все еще казалось, что перевала на запад не существует. Джону не понравилась идея идти за волками по леднику к западу, и поэтому мы двинулись кругом на север около скал и камней, тянувшихся вдоль его края. Следуя изгибу ледника, наш маршрут постепенно отклонился от севера к западу, а затем к югу, пока мы снова не наткнулись на волчьи следы в том месте, где животные перешли с конечного гребня на ледник.

Этот гребень начинается крутой каменистой осыпью, которая и привела нас к скале. Лишь очутившись среди скал, оказавшихся теперь вовсе не такими труднопроходимыми, как нам представлялось издали, мы нашли ключ к разгадке «тайны гребня». У его подножия имеется узкая тропа, извивающаяся сначала к югу, затем к северу, потом опять к югу и в конце концов приводящая на вершину водораздела между бассейнами Дуд-Коси и Бхоте-Коси. Из-за извилистости этого перехода его совершенно невозможно заметить даже тогда, когда находишься прямо против него. Теперь мы стояли втроем на вершине западного гребня на высоте около 5800 метров над уровнем моря и смотрели вниз на долину Бхоте-Коси. Не оставалось сомнения, что перевал, к которому нас привели волки, с таким же успехом можно было преодолеть со стороны Бхоте-Коси. Мы назвали его Чангула — Волчий перевал. Им без труда могли пользоваться и йети. Во всяком случае казалось совершенно несомненным, что им воспользовался йети № 2, чьи следы видели Джералд и я. Итак, имелся еще один пункт, за которым необходимо было наблюдать, если мы хотели закрыть йети все выходы из долины Дуд-Коси.

Мы провели некоторое время, сидя на камнях в верхней точке перевала, завтракая и снова любуясь великолепным видом. Ослепительно сияло солнце, опять наградившее меня сильным ледниковым ожогом; на этот раз из окружающих гор мы видели только Эверест. При спуске, пройдя ледник, где было нестерпимо жарко, мы остановились, чтобы приготовить себе лимонад, взяв воду из потока, который вымыл во льду гигантскую, пещеру.

Добравшись до озера, я чувствовал себя настолько усталым от непосильного напряжения, что предпочел идти вдоль льда и, таким образом, избежать изобилующей подъемами и спусками тропинки, шедшей параллельно. Это было неблагоразумно. Со склонов гор на лед постоянно скатываются камни, со временем они погружаются в лед и над ними остается лишь тонкая пленка. Когда все покрыто снегом, ее нельзя заметить. Я трижды провалился. Из-за ледникового ожога я провел еще одну невеселую ночь, часами прислушиваясь к шороху полевок, сновавших около наших продуктов. Ничто не могло их отпугнуть, и когда я неожиданно направлял на них свет фонаря, они стремительно бросались прямо к лампочке посмотреть, что это за диковина. Болезненное состояние кожи лица заставило меня провести следующий день в хижине. Днем прибыл нарочный из Катманду. Мы получили радостные известия о том интересе, с каким следили на родине за нашими похождениями, но новости относительно волос с пангбочского скальпа, посланных нами в Англию профессору Вуд-Джонсу для анализа, оказались неутешительными. В «Дейли мейл» 19 марта было опубликовано следующее сообщение:

«Редакция „Дейли мейл“ передала для научного исследования фотографии и образцы волос так называемого скальпа йети, находящегося в Пангбочском монастыре, посещенном в феврале участниками Гималайской экспедиции „Дейли мейл“.

Подробное описание „скальпа“ и несколько волос, отрезанных от него, были доставлены на самолете в Англию и представляли наряду с фотографиями подвергнутый изучению материал.

Анализ производил профессор Ф. Вуд-Джонс, доктор биологических наук, специалист по анатомии человека и сравнительной анатомии.

Результаты его исследований, включавших получение микрофотографий волос и сравнение их с волосами таких животных, как медведь и орангутанг, оказались неопределенными.

По мнению профессора, фотографии и характер волос говорят о том, что на самом деле это вовсе не скальп. В качестве довода приводится следующее соображение: хотя некоторые животные имеют волосяной гребень, начинающийся на макушке и идущий между плечами к спине, вряд ли возможно, чтобы у какого-нибудь животного был такой гребень, какой показан на фотографиях пангбочской реликвии — от основания лба через макушку до низа затылка.

Исследованные волосы при слабом освещении имеют черный или темно-бурый цвет, а на солнце — рыжевато-красный. Ни один из них не был окрашен, и, вероятно, они являются чрезвычайно старыми (Чарлз Стонор, участник экспедиции „Дейли мейл“ в статье, напечатанной в нашей газете 3 марта, определяет возраст так называемого скальпа примерно в триста пятьдесят лет).

Волосы были отбелены, и их срезы под микроскопом сравнивались с волосами орангутанга и черного медведя. Профессор Вуд-Джонс не может высказать никаких определенных предположений по поводу того, от какого животного взяты доставленные из Пангбоче волосы. Однако он убежден, что это волосы не человекообразной обезьяны и не медведя. Он предполагает, что они, возможно, принадлежат какому-то копытному животному с грубой шерстью, но взяты не с головы, а скорее с плеча».

В ответ на дополнительный запрос «Дейли мейл» Вуд-Джонс высказал предположение, что упомянутым в последнем абзаце статьи «копытным животным с грубой шерстью», быть может, является як.

Чарлз Стонор, находившийся в базовом лагере, когда через него проходил нарочный, получил вторую вырезку со статьей и прислал мне свои замечания по ее поводу.

«В утверждении, что пангбочский скальп сделан из кожи спины какого-то неизвестного животного, имеется несколько сомнительных пунктов.

Не думаю, чтобы он мог быть сделан из кожи яка. Шерсть яка никак нельзя назвать рыжевато-красной и черной; не соответствует также щетинистый характер волос. Шерпы решительно утверждают, что никогда не слышали о таком яке.

Больше сходства со свиньей (включая толщину кожи); в здешних местах свиней не держат, но их держат кое-где в Тибете, и раздобыть шкуру не представило бы труда. Но где вы найдете свиней с рыжевато-красной щетиной?

Мнение местных жителей непоколебимо — скальп принадлежит йети. Если предположить, что такое животное действительно существует, то не мог ли скальп быть выкроен из его плеча и кожи спины? Все, кто утверждает, будто они лично встречали йети и видели его вблизи, настаивают на том, что у него жесткая щетинистая шерсть рыжеватого и черного цвета. Во всех случаях шерпы сами говорили об этом, и не было примера, чтобы их спрашивали: „У виденного вами йети была щетина?“ или задавали какие-либо другие наводящие вопросы. Имеется также разительный случай, о котором уже сообщалось, когда группа людей обнаружила рядом со следами на снегу пучок такой щетины в том месте, где нога животного застряла в щели между камнями. Не может быть и речи, чтобы шерпы заранее сговаривались рассказывать тождественные истории. Несколько раз мне приходилось слышать описания йети от людей, которые до того времени, когда я их встретил, не знали, зачем мы сюда прибыли. Такое же описание мне дали тибетцы, только что пришедшие из-за рубежа.

Важно уяснить себе то обстоятельство, что в стране шерпов скальп не является предметом поклонения. Сомнительно, чтобы, кроме жителей ближайших деревень, его видело много народу, и участники экспедиции встречали немало людей, которые не знали о его существовании. Как уже сообщалось, скальп связывают с ритуалом перевоплощения ламы Пангбоче. Его надевают раз в году во время летнего празднества в честь основателя монастыря. Жители окружающих деревень решительно отказываются даже на время отдать скальп на любых условиях. По их мнению, он находился в своем теперешнем хранилище на протяжении стольких поколений и связан с таким священным местом, что расстаться с ним значило бы накликать большое несчастье и возмездие со стороны основателя монастыря и духов. Местные шерпы совершенно ясно дали понять, что скальп нельзя купить ни за какие деньги.

Так как скальп имеет чисто местное значение, вряд ли может возникнуть предположение, что рассказы о йети возникли в связи с ним и на нем основаны. Как указывалось, тибетцы дают точно такое же описание, хотя никогда не слышали о Пангбоче.

Я не могу согласиться с утверждением, будто бы шерпы всегда рассказывают белому человеку то, что тому хотелось бы услышать. Это люди очень толковые, частично приобщившиеся к цивилизации, и они не видят в нас каких-то высших или непохожих на них существ. К тому же, когда наша экспедиция прибыла на место, мы сами не имели ни малейшего представления о том, что хотели бы услышать. Весь материал был собран на основании данных, по собственной инициативе сообщавшихся нам в течение трех месяцев отдельными шерпами, причем мы тщательнейшим образом избегали наводящих вопросов. И все же описания йети изумительно совпадают во всех существенных чертах, хотя рассказчики видели или слышали его в самых различных горных районах при крайне разнообразных условиях, и события, о которых они говорили, происходили от двух до двенадцати лет назад.

Никто не мог ничего выиграть, вводя нас в заблуждение.

Шерпы чрезвычайно точны при описании других животных своей страны. Я не раз говорил шерпам, что большинство людей за пределами их родины не верит в существование йети. На это они отвечали просто: „К чему нам выдумывать такое животное?“ Вспомним, кстати, о том, что йети в сущности не играют никакой роли в жизни шерпов; при таких обстоятельствах выдумывание какого-нибудь животного представляется почти невероятным. Расспрашивая людей, утверждавших, будто они видели йети, я всегда настаивал на тех или иных подробностях, и мне часто говорили: „Я не мог разглядеть: йети был слишком далеко“, или что-нибудь в этом роде. Нам прислали сюда реконструированное изображение йети. Мы показали рисунок здешним шерпам и сказали, что это их йети. Нисколько не стараясь угодить нам, они немедленно стали указывать на ошибки.

Возвращаюсь к скальпу. По моему личному мнению, он вполне мог бы быть сделан из шкуры йети и ему была придана форма головы. Не думаю, чтобы это был сосуд для воды, как предполагают некоторые. Катманду является одним из древнейших в Азии центров производства изделий из металла, и с незапамятных времен по всей стране шерпов шла торговля металлическими сосудами. Их собственные сосуды для воды сделаны из дерева и имеют крайне простую форму, свойственную, вероятно, очень древним образцам. Гончарное производство в соседнем Тибете также восходит к доисторическим временам.

Почему участникам экспедиции не удалось самим встретить йети? По всем данным он, по-видимому, ведет бродячий образ жизни, водится в небольшом количестве в районе, занимающем по меньшей мере двадцать пять тысяч квадратных километров и представляющем сильно пересеченную местность с почти неприступными горными хребтами. Если йети существует, то встреча с ним в течение немногих недель была бы почти чудом.

Чем больше я приглядываюсь к шерпам и узнаю их, тем труднее становится рассматривать их последовательное описание йети как вымысел».

Прибытие нарочного означало, что теперь, прежде чем отпустить его обратно в Катманду, мне необходимо написать новую корреспонденцию. Задача была нелегкая, так как этот маршрут в отличие от предыдущего, в котором участвовали Джералд и я, не принес ничего сенсационного. Наутро я проснулся с ознобом и большую часть дня пролежал в спальном мешке у очага, где горел кизяк. Было 1 апреля, но наши шерпы ничем не отметили эту дату. Никто не получает большего удовольствия от шутки, чем шерпы. Я точно не знаю, какой весельчак-европеец из участников прежних экспедиций рассказал шерпам об обычае первоапрельских обманов. Впоследствии я узнал, что в Гхате группе Тома подали на завтрак вареные яйца. Когда они принялись их очищать, оказалось, что все содержимое было из них полностью извлечено.

К утру следующего дня я поправился. Снова ослепительно сияло солнце, и когда я в отчаянии спросил Джона, Билла и Джералда, о чем же мне в конце концов писать, они единодушно предложили избрать темой приближение весны. Я отправил следующую корреспонденцию:

«Дуд-Покхари, 31 марта.

Наша экспедиция работает на месте вот уже два месяца — половину срока, официально разрешенного нам непальским правительством, — и, пожалуй, пора подвести некоторые итоги.

Мы еще не видели йети, но все наши группы, занимавшиеся поисками, видели следы, которые, как мы теперь знаем, не могли принадлежать никакому другому животному. Не меньше чем в двух случаях мы и йети прошли одним и тем же путем с промежутком в несколько часов, и, хотя трудности, стоящие перед нами, как мы и предполагали, очень велики, мы по-прежнему настроены довольно оптимистически в отношении конечных результатов наших поисков.

Во всяком случае мы опровергли взгляд, что йети вообще не существует, ибо зимой высоко в горах никакая жизнь невозможна. В действительности, как мы убедились, на той высоте, какой нам удалось достичь (несомненно равной 6000 м), дикие животные водятся в изобилии.

Всего четыре дня назад Джон Джексон, Билл Эдгар и я взобрались на пик (5800 м), возвышающийся близ нефритово-зеленого озера Дуд-Покхари, и с удивлением увидели на самой вершине следы бенгальской кошки и пищухи, представляющих точные миниатюрные копии леопарда и обыкновенного зайца.

Здесь на высоте 5200 метров среди бела дня появились волки, рыщущие в поисках добычи; они подошли к пастушьей хижине, служащей нам передовым лагерем, и их следы привели нас к перевалу, о котором мы до тех пор не подозревали и который соединяет долину Дуд-Коси, где мы находимся, с долиной Бхоте-Коси, ближайшей реки к западу.

Ночью нам в хижине не давали спать полевки, бегавшие по спальным мешкам, стремясь подобраться к нашим продуктам.

На склонах гор ниже нас мы видели много следов барса, тибетской лисицы, диких козлов и мускусных оленей, а в нашем маленьком зверинце в базовом лагере имеются теперь медвежонок (мы не советуем заводить себе такого комнатного зверька тому, кто ценит тишину и покой в доме), две сибирские норки, одна каменная куница, пищуха и полевки; раньше в нем были бенгальская кошка и летучая белка, ныне, увы, покойники (я не упоминал о них до сих пор, так как они издохли в самом конце своего путешествия к нам).

Все перечисленные выше животные были пойманы на высоте 4000 метров и больше. Должен признаться, что присутствие черного медведя зимой так высоко в горах удивило нас; как бы там ни было, следы нашего медвежонка Бенджи помогли нам избежать путаницы и не смешивать отпечатки ног медведей и йети.

Теперь наступил переходный период от зимы к весне, и хотя во второй половине дня постоянно идет снег, он быстро тает под лучами ослепительного утреннего солнца. Появляются первые примулы и горечавки, а на несколько сот метров ниже по долине, как нам сообщают, цветут великолепные рододендроны.

Природа пробуждается к жизни, и вокруг нашего озера мы насчитали не меньше семнадцати различных видов птиц — беркутов, красных уток, индийских гусей, воронов, трясогузок и крапивников.

Мы пережили унылую пору зимних холодов, и скоро у нас не будет недостатка в обществе, так как получены сообщения, что и американская, и новозеландская альпинистские партии находятся в пути к здешним местам, причем новозеландцев возглавляют сэр Эдмунд Хиллари и Джордж Лоу.

Стада яков двигаются теперь вверх по долинам к своим весенним и ранним летним пастбищам, и мы должны их опередить, чтобы не упустить разыскиваемую нами добычу…»

Примерно неделей позже Чарлз Стонор, находившийся на меньшей высоте, чем мы, развил ту же тему:

«Путешествие по стране шерпов — цветущей стране чудес.

Самой унылой особенностью затяжной зимы в высоких Гималаях является, пожалуй, ее безжизненность; в общем она ненамного холодней, чем у нас в Англии; но огромные серые и коричневые горные цепи с покрытыми снегом вершинами, метели и морозные туманы, сползающие по долинам и нередко много дней подряд скрывающие от взора окружающую местность, — все это, сочетаясь между собой, создает впечатление безграничной пустынности, словно люди, животные, вся страна впали в зимнюю спячку.

Яки и овцы теснятся в нижних этажах каменных хижин, а их хозяева большую часть дня проводят у очага и занимаются случайными работами, прядут и ткут или же отправляются по торговым делам в долины Непала.

Но когда наступает апрель, все меняется как бы в мгновение ока; во всей стране начинает пульсировать новая жизнь, и этот процесс протекает нагляднее и интенсивнее, чем в любом другом уголке на земле, где мне приходилось бывать. Снег тает и постепенно отступает вверх к своей летней границе, проходящей на больших высотах, вода низвергается вниз водопадами и превращает полузамерзшие, усеянные камнями горные речки в ревущие потоки.

Значительная или даже большая часть жизни шерпов связана с яками; для скотоводов теперь начинается страдная пора. Семьи упаковывают свои немногочисленные пожитки (у шерпов жизненные потребности действительно невелики) — кухонную утварь, продукты, одеяла — и пускаются в путь к высокогорным деревням, расположенным среди пастбищ, обычно на крутых склонах и небольших плато высотой подчас свыше 5000 метров, где стада могут добывать скудное пропитание.

Зимой эти весенние и летние деревни пустуют, и никто не живет на высоте свыше 3600–4000 метров, но у каждого владельца яков имеется прочно построенная каменная хижина по меньшей мере в одной, а то и в двух или трех летних деревнях, находящихся на расстоянии до трех дней пешего пути от его постоянного дома; как только появляются первые признаки весны, его семья туда переселяется и живет там столько, сколько понадобится.

Эта характерная особенность жизни шерпов имеет большое значение для возникновения связей между ними: жители трех или четырех (постоянных) деревень могут владеть летними хижинами в одном и том же пастбищном районе, и, таким образом, в разные времена года у них оказываются совершенно разные соседи.

В первых числах апреля начинается также посадка картофеля — одного из основных продуктов питания шерпов. Картофель у них растет на маленьких полях рядом с жилыми домами, и для предохранения от мороза его складывают в глубокие ямы. После того как женщины взрыхлят мотыгами быстро оттаивающую землю, в нее садят семенной картофель. Как это очень часто бывает у населяющих Гималаи племен, уход за посевами почти целиком лежит на обязанности женщин.

Весна приносит с собой длинные ослепительно солнечные дни и побуждает шерпов покидать закопченные мрачные помещения, чтобы посидеть в компании на свежем воздухе, где они ткут, прядут, сушат прошлогодний картофель (предварительно нарезав его ломтиками) и болтают.

На дорогах встречается непрерывный поток тибетцев, возвращающихся к себе домой; многие из них зимой приходят сюда на случайную работу к шерпам и, таким образом, разрешают проблему пропитания, расставаясь на время с обладающей менее благоприятным климатом родиной, а на летние месяцы идут назад через высочайшие перевалы.

На ранней стадии нашей экспедиции самое унылое впечатление при бесконечном лазанье по усеянным валунами горным хребтам производило, пожалуй, чрезвычайное однообразие красок; не на чем было отдохнуть глазу, и ничто не радовало сердце; мрачные серые и бурые тона, смягченные лишь тусклыми вечно зелеными кустами и узором лишайников на камнях, и повсюду ослепительная белизна снега.

Все это быстро меняется, и вскоре мы будем жить в сказочной стране альпийских цветов. Множество рододендронов уже в полном цвету, и здесь в самом центре своей родины эти чудесные кустарники поражают красотой; в естественном окружении они совершенно затмевают даже самые лучшие экземпляры, какие можно увидеть в ботанических или частных садах.

Более низкие горные склоны, примерно до высоты 4000 метров, испещрены алыми, ярко-розовыми, пурпурными, вишнево-красными, малиновыми пятнами, и что ни день распускаются все новые разновидности рододендронов.

Некоторые растут, прилепившись на склонах холмов в виде высоких кустов, достигающих иногда величины дерева, другие образуют густые заросли, занимающие сотни квадратных метров, и все гармонично сочетаются, один вид перемежается другим, создавая дополнительную игру красок.

Столь же живописны поляны лиловато-розовых примул, находящихся теперь в полном цвету и почти сплошь покрывающих более сырые ячьи пастбища. Это та самая лиловато-розовая Primula denticulata, которую маленькими куртинами выращивает в Англии на скалистом грунте каждый садовод, но как меняется она, когда ее видишь тысячами.

Однажды в очень памятный мне день я разбил лагерь на пастбище яков — открытом пространстве, сплошь лиловато-розовом и окруженном со всех сторон яркими рододендронами по меньшей мере восьми различных видов с цветами стольких же оттенков.

Но самыми очаровательными цветами, виденными мною, были следующие два: чудесная желто-красная калина, растущая в виде маленького дерева с шарами цветов, буквально покрывающими его целиком, и кусты ароматного лиловато-розового волчеягодника, прячущегося в тени березового леса. Если бы мы могли привезти их на родину для наших садов!

Теперь, когда с потеплением здесь начинают выводиться насекомые, самые разнообразные птицы прилетают в горы из холмистых районов и даже равнин Индии. Каждый день участники экспедиции наблюдают за городскими ласточками и стрижами, описывающими круги над лагерем, и часто перед самым наступлением темноты появляются, перепархивая с дерева на дерево, вальдшнепы. Мы с удивлением обнаружили, что множество птиц совершает перелет из Индии к местам своих гнездовий в Тибет через высочайшие цепи Гималаев: черные коршуны, гуси, красные утки, журавли — все проносятся над нами в период весенней миграции.

Самое неожиданное зрелище, которое не изгладится из памяти в течение многих лет, представляла собой маленькая стая экзотических желтых и ярко-голубых нектарниц — характерных для тропиков, исключительно хрупких на вид созданий, какие только можно себе вообразить, и вдруг наслаждающихся соком цветов рододендрона высоко в горах близ снеговой линии».

Глава 11

К Нангпала 2

Для нас приближение весны и отступание снеговой линии, по мере того как становилось теплее, означало, что нам придется вести работу на большей высоте, а это в свою очередь означало удлинение всех наших маршрутов. Для теперешней вылазки потепление не имело почти никакого значения, так как мы все равно двигались к северу. Днем 2 апреля мы покинули Дуд-Покхари, чтобы занять прежнюю позицию у озера Танак. Было решено, что там останется Джералд, а Билл, Джон и я на следующий день направимся в верховье долины и организуем передовой лагерь на высшей точке перевала, который ведет на северо-запад к проходу в Тибет через Нангпала.

То была пустынная местность, где топлива очень мало; каждому из нас следовало захватить максимальный груз, чтобы кули могли нести достаточный запас дров. Наутро Анг Тсеринг отказался тащить поклажу, и мы назначили вместо него сирдаром Анга Даву. Анг Дава пользовался особой любовью Джона и по заслугам, так как, если он проживет достаточно долго — теперь ему немногим больше двадцати лет, — то несомненно сравняется с Тенсингом и Ангом Тхарке и станет одним из самых знаменитых шерпов всех времен. До сих пор он еще мало имел дела с английскими экспедициями, но в прошлом году отличился на Манаслу с японцами. Он бодр, энергичен, обладает огромной физической силой и отличается полным бесстрашием в опасных положениях. С ним пошли его брат, Анг Темба, симпатичный юноша, склонный, однако, к беспечности, мой Норбу, а из числа кули — неразлучные Анг Тилай и «Джунгли». К моему удивлению, Нараян настоял на том, что также пойдет и будет сам нести свои постельные принадлежности. Дану, к сожалению, пришлось оставить с Джералдом. Покидая Танак, мы еще не знали, что нам удастся добраться до Нангпала.

Читатели книги Тилмена «Непальские Гималаи», конечно, помнят, что именно Дану рассказал о том, как пять лет назад на его близкого друга Лагхпу Тенсинга во время перехода через Нангпала напал йети и так его покалечил, что он впоследствии умер.

«При бегстве вниз, а только вниз и можно убегать на такой высоте, — писал Тилмен, — человек обычно в состоянии спастись от этих созданий, так как спадающие на глаза длинные волосы, мешают им видеть; но несчастный Лагхпа Тенсинг, очевидно, споткнулся и полуоглушенный падением стал легкой добычей». Дану часто повторял нам этот рассказ и, по-видимому, точно знал место, где произошло описываемое событие.

Считая нас троих, вся партия состояла из четырнадцати человек. Путь снова шел вверх по абляционной долине влево от ледника Дуд-Коси, пока мы не достигли озера Масумба. Там партия разделилась на три группы; самые храбрые двинулись прямо по угрожающе трещавшему льду, а более робкие, в том числе и я, пустились в обход, одни справа, другие слева. С того места на противоположной стороне, где мы снова благополучно собрались, мы увидели в трехстах метрах над собой нашу ближайшую цель — каменистую седловину на хребте, разделяющем долины Дуд-Коси и Бхоте-Коси и расположенную в нескольких километрах к северу от перевала Чангула. Под седловиной находился недоступный на вид ледник. В начале подъема нам пришлось преодолеть крутой участок огромных бурых камней, усеянных приятными на взгляд алыми, шафрановыми и желтовато-зелеными пятнами лишайников. Прыганье с камня на камень не доставляет удовольствия, в особенности когда каждый второй катится из-под ног, но мы показали хорошие темпы, и камни, наконец, сменились осыпью. Делая два шага вверх, мы неизменно скатывались на шаг назад, часто засыпая идущих ниже мелкими и крупными камнями.

Мы обратили внимание, что Нараян с трудом взбирается по осыпи, когда же достигли ледника и начали подниматься между ним и отвесным обрывом, он чувствовал себя не лучше. Мы отбросили всякую мысль о том, чтобы добраться к вечеру до высшей точки седловины, и вырубили на краю ледника несколько площадок для наших маленьких палаток. Вероятно, мы были метров на сто ниже седловины, но по своему самочувствию я определил бы, что высота, на какой мы находились, превосходила 5800 метров. Наскоро посовещавшись, мы решили завтра же отослать назад Нараяна, так как у него были явные признаки острого приступа горной болезни. Несмотря на тесноту, пришлось задержать для его сопровождения двух кули, которых предполагали отправить обратно в этот же день. Вечером Джон, Билл и я втиснулись вместе с нашими спальными мешками и довольно громоздкой керосиновой печкой в палатку на двоих. Джон занялся стряпней, Билл и я, вытянувшись в струнку в спальных мешках, в ужасе наблюдали, как языки буйного пламени жадно лизали легкую ткань палатки. Ночь была очень холодная и наутро мы обнаружили между внутренним спальным мешком и водонепроницаемым чехлом слой льда, образовавшегося в результате конденсации.

Утром выяснилось, что Нараяну еще хуже. Он ничего не мог делать, сидел на камне и его беспрерывно рвало. Два шерпа, выделенные для сопровождения Нараяна к озеру Танак, стоя рядом, презрительно смотрели на него. Опасаясь, как бы они его не бросили и ему не пришлось идти одному, Билл настаивал на том, чтобы ему отправиться с ними, хотя это означало, что пройдет по меньшей мере два дня, прежде чем он сможет догнать Джона и меня. Джон, которого в горах, когда он видел перед собой достойную цель, всегда охватывала лихорадка нетерпения, доказывал, как выяснилось, вполне правильно, что задержка партии Тома Стобарта означает какие-то изменения в ее планах. Джон предложил, чтобы он, я и оставшиеся шерпы продолжали путь к седловине, перевалили через нее на ледник Бхоте-Коси и двинулись дальше к Нангпала. Джералд, оставшийся у озера Танак, сможет повидать Тома, когда тот будет проходить через седловину. Я не вполне одобрял этот проект, но перспектива побывать на Нангпала казалась мне очень соблазнительной. Перевал Нангпала находится на высоте 5790 метров, и по нему круглый год поддерживается торговля между Тибетом и Непалом (на картах неправильно указывалось, будто он доступен лишь между маем и августом). Он был также не слишком надежным временным путем, связывающим монастыри Тхьянгбоче на юге и Ронгбук на севере, которые предназначены для созерцания спокойного величия Эверестского массива, расположенного между ними и называемого монахами «обителью богини — матери ветров». Кроме торговцев, Нангпала посетило, вероятно, всего с полдюжины альпинистов — люди такого масштаба, как Эдмунд Хиллари и Эрик Шиптон.

Было решено, что Джон и я будем подниматься по седловине очень медленно, чтобы дать возможность Биллу догнать нас. Когда уводили Нараяна, он горько плакал. Тяжелое бремя легло на плечи Джона, потому что Билл Эдгар обладал большим альпинистским опытом, а я всегда признавал себя на снегу и на льду новичком, к тому же не подающим особых надежд. От стометрового подъема по выветрившейся скале к тонкому, словно лезвие ножа, гребню у меня осталось в памяти лишь то, что я думал: «Это, наверно, напоминает лазанье по крыше собора, на которой еле держатся все черепицы». Сидя верхом на гребне окончательно выдохшийся новичок обычно задает себе вопрос: «Чего ради я полез сюда?» Оглядываясь назад, я чувствовал некоторое утешение, ибо панорама Эвереста была прекраснее, чем когда-либо, но впереди и внизу вид производил, мягко выражаясь, гнетущее впечатление.

Уступ каменистой осыпи, покрытый снегом ровно настолько, чтобы он служил помехой, спускался гораздо круче, чем мы предполагали, а через каких-нибудь сто метров заканчивался отвесно обрывавшейся пропастью, дно которой дальше повышалось и соединялось с ледником Бхоте-Коси. Нам предстоял примерно трехсотметровый траверс к скалистому контрфорсу, а характер местности за ним оставался для нас сплошным вопросительным знаком.

Анг Дава, твердый на ногах, как горный козел, был послан первым и благополучно добрался до контрфорса. За ним двинулся Джон; достигнув контрфорса, он сбросил груз и медленно пошел назад, на ходу подправляя ледорубом дорогу. Затем отправился Норбу, за ним, не желая оставаться последним, и я.

Я миновал Джона на полпути и осторожно прошел еще шагов пятьдесят, как вдруг неожиданный крик позади заставил меня ухватиться за довольно неустойчивый камень. Когда я набрался достаточно мужества, чтобы обернуться — тяжелый рюкзак за плечами не помогает сохранению равновесия, — то увидел, что один из кули, поскользнувшись, сорвался и с тридцатикилограммовым грузом на спине повис буквально на кончиках пальцев шестью метрами ниже края тропы. К счастью, Джон с его всегдашним умением в нужное время находиться на нужном месте, оказался рядом, и я наблюдал, как он медленно спустился, схватил носильщика за косу и вытащил его обратно на тропу. Это происшествие, как все подобного рода события, сильно позабавило шерпов, и они громко смеялись; но должен сознаться, что, очутившись в безопасности на первом контрфорсе, я обливался холодным потом.

Дальше вид опять казался мало обнадеживающим. Правда, снег на следующем склоне был глубже, чем на предыдущем, но несколько ниже весь кулуар, подобно каналам дымохода, резко загибался влево и исчезал за чудовищной скалой — «жандармом». Что же было дальше — оставалось неизвестным. Первый участок в 36 метров — точно по длине имевшейся у нас веревки — был чрезвычайно крутым. Затем склон стал более пологим и давал возможность совершить еще один траверс ко второму контрфорсу. Анга Даву, опять шедшего первым, спустили на веревке, после чего он начал невозмутимо пробивать путь. За ним спустился по веревке, вырубая по пути ледорубом ступени, его брат Анг Темба.

Вырубание ступеней на спуске представляет одну из самых трудных и утомительных работ при лазанье по горам, так как человек то и дело теряет равновесие. Это и может послужить объяснением тому, что произошло. Анг Темба достиг конца своей ледяной лестницы, находился уже на половине траверса и должен был вот-вот разминуться с Ангом Давой, пытавшимся подправить пробитый им след, как вдруг он потерял равновесие и сорвался. Анг Дава подхватил его, сам потерял равновесие, и оба со все возраставшей скоростью покатились вниз по склону и исчезли за поворотом. Невозможно описать то чувство, какое испытывали Джон и я, беспомощно стоя у верхнего конца веревки и видя, что оба брата обнявшись неслись вниз, словно на горных санях, к неминуемой, казалось, смерти. Трудно передать словами охватившее нас чувство облегчения, когда мы снова услышали, как от души смеялся Норбу, спустившийся вслед за Ангом Тембой по веревке и также начавший траверс. Братья катились с такой скоростью, что на повороте описали широкий полукруг, пролетели вдоль самого края обрыва и благополучно остановились на каменистой осыпи на склоне второго скалистого контрфорса. Правда, Анг Темба потерял свой груз, но так как он состоял из скатанных палаток, то продолжал без всяких повреждений, подскакивая, мчаться дальше, пока не остановился, наконец, у ледника. Ни Анг Дава, ни Анг Темба, по-видимому, ничуть не пострадали от этого происшествия и смеялись громче всех.

Впрочем, некоторые из участников нашей партии, в конце концов собравшейся на втором контрфорсе, пали духом; то были нанятые на месте кули, которые в отличие от наших носивших ботинки шерпов взбирались в тибетской обуви с мягкой подошвой из ячьей кожи. К счастью, предстоявший нам спуск, хотя и довольно крутой, не оканчивался обрывом; для тех, кто пожелал, снова пустили в ход веревку, но большинство предпочло двигаться вниз самостоятельно. Кое-кто спускался, отнюдь не придерживаясь ортодоксальных правил, например наш друг Гьялген — «Джунгли». Его продвижение можно описать как ряд тире и точек; тире были те места, где он дико несся вниз, подчас на одной ноге, а точками те, где он неожиданно садился. Очутившись в сидячем положении, он неизменно медлил с ним расстаться, утирал косой пот со лба и с все возраставшим раздражением бормотал молитвы. Весь спуск, который у альпиниста, идущего налегке, продолжался бы, вероятно, с полчаса, отнял у нас с нашими нагруженными кули почти пять часов. После всех усилий и волнений мы решили дальше не идти и расположились на ночь у восточного ответвления ледника Бхоте-Коси. Мы находились еще в двух днях пути от места, ставшего теперь главной нашей целью — верхней точки перевала Нангпала, где надеялись найти новые следы очередного йети.

Чтобы добраться до Нангпала, Джону и мне предстояло теперь пересечь ледник, у которого мы разбили лагерь, взобраться на расположенную за ним гору, скромную, поросшую травой, высотой примерно в 5200 метров, и спуститься к главной ветви того же ледника на противоположной стороне. Когда мы пустились наутро в путь, это было первое мое знакомство с подобными ледниками. На языке английских альпинистов они носят название «ледники с каменистой тропой» (Stony road glaciers): могу теперь поручиться, что нет ничего хуже на свете для ходьбы.

Слой льда может достигать толщины 60 и больше метров, но поверхность его усеяна камнями и свободно лежащими кусками сланца, так что на каждые сто шагов редко приходится один шаг с твердой точкой опоры. Весь ледник изрыт соприкасающимися между собой трещинами, имеющими подчас глубину до 30 метров. Как и на Дуд-Коси, в воздухе здесь стоит непрерывный рев и грохот падающих ледяных глыб и камней. Для таких неповоротливых людей, как я, каждые двадцать ярдов лазанья по гребням между трещинами могут легко привести к катастрофе.

Для перехода через ответвление ледника ширимой не больше 1200 м, нам понадобилось свыше часа; мы отдыхали под теплыми лучами солнца на покрытом дерном склоне противоположной стороны и смотрели на пройденный нами путь, как вдруг с изумлением увидели две крошечные фигурки, спускавшиеся с седловины. Они оказались Биллом и его шерпом Нимом Тенсингом; выйдя до зари от Танака, они пытались догнать нас. Не подозревая о трудностях спуска, они не захватили с собой веревки, но благополучно добрались до низа опасного участка. Тогда мы несколько раз выстрелили сигнальными патронами Вери, чтобы они знали, где мы находимся, и после полудня группа снова была в полном составе.

Путь по возвышавшейся над нами горе оказался легким, и под вечер нашим взорам открылось внизу глубокое ущелье, по которому и проходит нижняя часть торгового пути из Непала в Тибет, несомненно, одного из самых романтичных в мире. Вечером, когда мы расположились лагерем у тропы в месте, удостоенном на карте названия «деревня Лунак» (два каменных домика без крыш), нам удалось пополнить у бродячих торговцев скудные запасы спичек и керосина. Завтрашний переход, на который неутомимый Анг Дава легкомысленно положил каких-нибудь четыре часа, должен был, по его словам, привести нас к деревне Джасумба, расположенной как раз под ледопадом Нангпала. На самом деле этот путь отнял у меня почти девять часов и под конец я мог по крайней мере считать себя специалистом по ледникам с каменистой тропой.

Вначале мы шли вдоль нижнего края большого обрыва, где потратили несколько минут на попытку поймать пищух.

Дальше оба склона почти сошлись над нами, и нам угрожала бомбардировка глыбами льда величиной с дом, выступавшими над краями висячих ледников по обеим сторонам, и предосторожности ради мы стали двигаться по самой середине ледника. Вскоре я уже едва брел позади всех. Растительность исчезла, и мы находились в ледяном царстве, принимавшем все более устрашающий вид по мере того, как мы приближались к цели. Сераки[41], в более низких местах достигавшие высоты около полуметра, теперь возвышались над нами на пятнадцать метров и выше и были самых различных цветов, от темно-голубого до бледно-зеленого. Я испытывал смертельный страх поскользнуться и напороться на острые, как кинжал, ледяные иглы, выступавшие на тридцать сантиметров над поверхностью. Один раз я упал и поранил себе руку ледорубом. С чувством облегчения добрался я, наконец, до нашего лагеря, примостившегося на маленькой, грубо высеченной площадке под главным ледопадом. Там посредине ледника мы находились в достаточной безопасности, но провели беспокойную ночь, так как вокруг нас с грохотом мчались вниз лавины, напоминая курьерский поезд, а время от времени раздавался как бы пушечный выстрел, когда две огромные ледяные глыбы сталкивались на лету и разбивались.

На следующее утро, когда мы пытались согреть пальцы, обхватив кружки с горячим чаем, Анг Дава заявил, что дает нам на подъем к перевалу два часа, затем, секунду подумав, добавил, кивнув в мою сторону: «Высокому сахибу — три». Как бы для того, чтобы рассеять наши сомнения в том, что на шерпов в этих вопросах можно положиться, мы закончили восхождение за час сорок минут. Оставив шерпов упаковываться и снимать лагерь, мы двинулись по едва различимой тропе вверх по каменистой осыпи под правым обрывом, в это время года представлявшей собой довольно безопасный участок, но, вероятно, вполне заслуживающий названия «лавинного угла» в конце лета, когда осыпь угрожает путникам смертельной опасностью. Затем тропа извивается вверх среди сераков и трещин самого ледопада. Там часто попадались ледяные пещеры с похожими на оскаленные зубы сосульками, снова неприятно напоминавшими нам о разверстой пасти акулы. Наконец, пройдя по гладкому бледно-голубому льду, мы вышли на огромное снежное поле с неровной поверхностью. Мы не переставали удивляться, что пастухи часто гонят своих яков по этой дороге. Конечно, некоторые животные погибают, но не так уж часто.

Очутившись на снежном поле, мы поняли, что перевал взят. Теперь нас от него отделяли лишь долгие часы медленного мерного продвижения развернутым строем по снегу. Правда, мы приближались к высоте в 5800 метров, но все трое чувствовали себя еще бодрыми и шли в меру своих возможностей хорошо; шеститысячники по обеим сторонам снежного поля, издали производившие впечатление совершенно недоступных, уже не казались теперь такими даже мне. Постепенно линия горизонта впереди стала опускаться, и вдруг перед нами неожиданно открылось зрелище необычайной красоты. Мы предполагали, что с высшей точки перевала нашему взору снова предстанет один из тех горных ландшафтов, которыми, несмотря на все их великолепие, мы уже начинали пресыщаться. — И вот теперь нас осенило: мы прошли Гималаи. Далеко внизу под нами расстилалась широчайшая панорама Тибета — конусообразные голубые холмы, зеленые долины и красивое волнистое плоскогорье; они производили чарующее впечатление на наши уставшие от снега глаза.

Верхняя точка перевала была отмечена двумя изогнутыми палками с молитвенными флагами, привязанными благочестивыми путниками. Около этих обветшалых эмблем остановилась позавтракать семья тибетского торговца, состоявшая из представителей четырех поколений. Начиная от еще не умевших ходить детей и до сморщенной старухи, все отнеслись к нам исключительно дружелюбно, хотя и осаждали просьбами угостить конфетами и сигаретами. Такая семья проводит всю жизнь в путешествиях взад и вперед через перевал; на этот раз тибетцы, возвращаясь на родину, несли спички и войлочные шапки военного образца, первоначально предназначавшиеся для полков гурков. Легкость, с которой даже самые слабые члены этой семьи переносили все трудности, и их, по-видимому, прекрасное самочувствие в разреженной атмосфере, заставили нас устыдиться тех усилий, каких нам стоил подъем. Впрочем, кроме семьи тибетцев, единственными живыми существами, виденными нами на Нангпала, были два ворона, суетливо разгуливавшие по снегу. Интересной иллюстрацией к нарушению перспективы на большой высоте может служить тот факт, что, впервые увидев этих птиц издали, я принял их за двух животных вышиной чуть не в два метра. Возможно, пока мы шли через снежное поле, делая по полтора километра в час, какой-нибудь йети и наблюдал за нами из-за камней. Если так, то он, наверно, с презрением отнесся к скорости нашего продвижения и нисколько не сомневался в том, что сможет от нас ускользнуть. Конечно, мы его и не видели.

К полудню мы вернулись в Джасумбу, пережив по дороге большое потрясение, когда я поскользнулся и чуть не свалился в трещину. Невдалеке от Джасумбы мы остановились у потока, чтобы приготовить лимонад. Тяжелый переход через ледник опять привел нас к черному каменистому обрыву; Ним Тенсинг, спустившийся туда с остальными шерпами и разбивший лагерь на том же месте, где мы останавливались прошлый раз, встретил нас кружками горячего чая.

Авария при попытке партии Джексона при попытке обойти вокруг Ама-Даблама

Вид на Эверест с высоты 6000 м на горе Пумори. Большой ледопад в форме полумесяца ведет к Западному цирку. Над цирком видна стена Лхоцзе. Южная седловина и конечный гребень, идущий к вершине, закрыты облаком. К несчастью, на такой высоте нельзя ждать, пока облака разойдутся.

Базовый лагерь Эверестской экспедиции, занятый нашей экспедицией.

Мы застали нарочного из базового лагеря с письмами от Чарзла, Джералда и Тома. Чарлз сообщал нам, что потерял всякую надежду получить хотя бы на время пангбочский скальп. Он писал также о смерти медвежонка Бенджи. Известия or Джералда были довольно неприятные. Он заснул над книгой в своей крошечной, наглухо закрытой палатке. Штормовой фонарь продолжал гореть и он отравился угарным газом. Самые интересные новости сообщал Том. К нашему величайшему удивлению, он наткнулся на признаки йети в совершенно неожиданном месте близ Гхата, в нижней части долины Дуд-Коси.

«Чаланга, 2 апреля.

Дорогой Ралф, мы задержались здесь внизу из-за плохой погоды — небо пасмурное — и из-за обилия работы по фотографированию цветов. Мы послали также одного человека за пандами, и если ему удастся поймать нескольких, нам захочется закончить серию съемок. Мы уже отстаем от графика, но предполагали завтра двинуться отсюда.

Однако вечером поступило сообщение о том, что у пастушьей хижины над нами всю ночь (два дня назад) слышали крик йети. И тот, кто рассказал нам об этом, и его брат утверждали, что крик раздавался очень близко. Они сильно испугались. Этот человек (я его не видел) пришел к нашим шерпам и спросил: „Сахибы нашли уже йети?“ Шерпы ответили: „Нет“. — „Ну, — сказал он, — им нужно поискать здесь на склонах, так как йети ушел вниз“.

Я решил, что должен во всяком случае подняться к хижине, чтобы поговорить с братом этого человека, так как стоило заняться поисками йети, если его крики слышали так недавно. Наши планы, стало быть, меняются, и мы идем отсюда в горы, а это означает, что мы, вероятно, не встретимся с вами, как было условлено. Мы пошлем записку, если увидим или услышим что-нибудь волнующее.

Интересная подробность: крики йети слышались всю ночь. Это, по-видимому, подтверждает мое мнение, что он является в основном ночным животным.

У нас все в порядке. Для цветов лучшее время уже кончается, но они все еще прекрасны.

От Чарлза плохие вести… Печально, что медведь умер. Хотя Чарлз потерпел неудачу со скальпом, мне кажется, мы должны сделать еще одну попытку, и я предлагаю, когда мы вернемся, послать Да Тембу. Он знаком с живущим в Кхум-джунге землевладельцем из Пхорче и Пангбоче и надеется с его помощью устроить это дело. Попытаться стоило бы, и я сказал Да Тембе, что в случае успеха он получит хороший подарок. Итак, завтра мы снова отправляемся на поиски йети. — Том.

P. S. Мы находимся на расстоянии дня пути ниже Гхата в лагере между ним и Карасиолой. Йети на том же склоне, где произошла известная встреча Монго».

Позже Том прислал мне отчет о похождениях его партии:

«Последние несколько дней киногруппа (я, Дживс и Лагус) отвлеклась от главной задачи — поисков йети в долине Дуд-Коси — и спустилась в ее низовье, чтобы заснять рододендроны и магнолии в цвету. Это изумительное зрелище: такого чудесного обилия и разнообразия цветов, вероятно, нигде больше на свете нельзя увидеть.

Третьего дня нам сообщили, что в горах над нами появился йети, и, расспросив шерпа по имени Анг Нури, решили отправиться туда для проверки. Склоны над нами действительно очень круты и, возможно, местность там более подходящая, чем ровные участки долины Дуд-Коси, так как йети будет вынужден пройти мимо нас, если вздумает пересечь эти склоны.

Анг Нури — лесной шерп, постоянно живущий в очень лесистом районе. Для пополнения доходов он обычно занимается ловлей панд и в гораздо большей степени может считаться охотником, чем шерпы из Намче и других поселений, находящихся выше в горах. Он думает, что знает повадки местных йети и, по рассказам, как-то пытался поймать одного из них.

Год назад в апреле он был близ лагеря, откуда я пишу. Около шести часов вечера, когда только начало смеркаться, было холодно и шел снег, он принялся устраивать на ночь своих тридцать трех яков, как вдруг услышал крик йети среди камней, метрах в двухстах от хижины.

Он испугался, забаррикадировался в хижине и зажег большой костер. Некоторое время йети продолжал кричать, затем, по мере того как он удалялся за гребень, крики доносились все тише. Наутро по соседству были обнаружены обычные следы.

По словам Анга Нури, в октябре прошлого года он нашел под камнем несколько волосков йети. В этом месте, утверждал он, йети провел ночь. Волосы имели в длину десять сантиметров и были очень жесткие. Их сразу же расхватали на счастье, и у Анга Нури ничего не осталось, но он надеется достать для нас несколько волосков.

Как рассказывает Анг Нури, три месяца назад он переходил гребень, направляясь из Карасиолы (первой стоянки на берегу Дуд-Коси на пути сюда) к пастушьей хижине у Шам-Теха; внезапно послышался крик йети и, взглянув наверх, Анг Нури увидел его идущим по снегу. Он походил на маленького человека. Когда мы спросили, откуда он узнал, что это не был человек, он ответил, что в это время года, т. е. в январе, сюда забирались только он и его брат.

Анг Нури говорит, что часто видел следы йети и указал нам место, по его мнению, „владения“ животного — между двумя пиками по обе стороны ответвляющегося от долины Дуд-Коси ущелья, которое находится сейчас под нами.

Три дня назад десять женщин и мальчик были в пастушьей хижине в Сукпа-Карка — на другом конце „владений“ йети — и распевали песни, сидя после ужина вокруг горящего очага. В перерыве между песнями они услышали крик йети, страшно испугались, заперли дверь и подбросили в очаг топлива. Йети продолжал кричать до утра, а они сидели, сбившись в кучу и не решаясь заснуть.

Участники моей партии вышли в путь сильно взволнованные; нас повел Анг Нури, очень спокойный парень, внушающий доверие. Он несомненно прекрасно знал животных своего района.

Анг Нури ходит по горам с такой быстротой, какой мне никогда не приходилось видеть. В то время как мы с трудом карабкались среди деревьев вверх по склону под нестерпимо горячими лучами солнца, он поднимался с такой легкостью, словно совершал предобеденную прогулку в парке. Обливаясь потом, мы добрались до пастушьей хижины, выше границы леса, и там встретили несколько девушек, которые слышали йети. Все они рассказали нам одно и то же и стали подражать крику йети, издавая звуки, ставшие теперь привычными для нас. Мы разбили здесь лагерь и через некоторое время увидели, как один из яков, потеряв равновесие, полетел кувырком вниз по склону, не причинив себе никакого вреда, подобно мальчишке, скатывающемуся с горы.

На следующее утро мы двинулись дальше и проделали косой траверс вверх по очень крутому участку. Как и утверждал Анг Нури, йети, пересекая скалистый гребень, несомненно вынужден был бы часто выходить на ячью тропу, которая нередко представляла единственный путь, дававший возможность избежать трудных переходов по камням.

В одном месте наш проводник показал отметку на камне, где он несколькими неделями раньше нашел клочок шерсти, принадлежавший, по его словам, йети. К несчастью, от шерсти ничего не осталось, но отметка на камне, по-видимому, указывала на то, что эта история не была придумана ради нашего удовольствия. Наконец, мы достигли поросшего травой менее пересеченного участка на склоне долины, где стояло несколько пастушьих хижин. Я спросил Анга Нури, не из этих ли хижин слышали крик йети. Он ответил: „Нет!“ и указал на противоположный край тянувшейся подковой горной цепи. Услышав, что нас привели не туда, я громко выругался, но Анг Нури объяснил, что йети покинул прежнее место и, вероятно, двигается к нам. Он раньше часто видел следы, и здешние пастушьи хижины, по его глубокому убеждению, находятся в центре „владений“ йети. Я немедленно послал трех шерпов вниз в ущелье, чтобы они в течение трех дней прочесали его, надеясь, авось им удастся выгнать йети на нас. Назавтра разведка склонов над нами не обнаружила никаких следов йети, и поэтому мы рассчитывали, что он может появиться в нашем районе. Захватив спальный мешок и банку рыбных консервов, я совершил примерно часовой переход в горы над лагерем и, выровняв в укромном месте площадку, отослал остальных вниз, а сам приготовился провести ночь под открытым небом. Конечно, шел снег, но так как одновременно подмораживало, то я провел ночь неплохо и утром проснулся под обледеневшим снаружи холмиком мелкого снега.

Я пишу, что ночь провел неплохо, но на самом деле просыпался при малейшем шуме и все время думал о том, как поступит йети, если споткнется о спящего человека, о том, сколько сердечных приступов будет у меня, если, проснувшись, я обнаружу стоящего рядом и смотрящего на меня йети.

Я встал очень рано и направился вверх к седловине. Сразу же за ложбиной, в которой я ночевал, мне бросились в глаза свежие следы барса. Выпавший ночью снег, очевидно, заставил животное спуститься, и оно прошло совсем близко от того места, где я лежал, но не заметило меня, так как следы вели прямо вниз. Это были первые свежие следы барса, виденные мной, и я с интересом изучал их. Очень старые следы барса, думалось мне, легко можно спутать со следами йети, но теперь мы стали уже хорошо разбираться в отпечатках на снегу — такого важного фактора при поисках йети. На седловине я был вознагражден за труды великолепным зрелищем Чо-Ойю и Гьячунг-Канга, где как раз в это время совершали рекогносцировку Иззард и Джексон. На следующий день вернулись шерпы, завершившие свой полукруг, никаких следов йети они не обнаружили. Итак, йети ушел другой дорогой. Стенли Дживс и я поднялись еще на одну седловину, с которой открывался вид на восток, куда, по всей вероятности, и отправился йети, но не увидели никаких признаков его присутствия — нашему взору открылись лишь новые цепи прорезанных ущельями гор, тянувшиеся вдаль к Сиккиму.

Так как у нас кончался запас продовольствия, мы вызвали к себе шерпов и прошли по седловине к северу. Вниз вели очень крутые, покрытые снегом склоны, и мы скатились с них сидя, далеко опередив кули; сопровождавший нас шерп Пхоо Дордже с киноаппаратурой чуть не погиб из-за своей чрезмерной смелости в том месте, где один из желобов внезапно закончился ледяным обрывом. Когда стемнело, носильщиков еще не было видно, и мы очень беспокоились, пока они не явились целые и невредимые, но горько жаловавшиеся на плохую тропинку для спуска, по которой их повели сахибы».

Нарочный принес еще одну новость: Пасанг Пхутар, один из лучших завербованных на месте шерпов, заболел в Намче-Базаре и просил Билла Эдгара навестить его. В связи с этим Билл решил на следующее утро спуститься прямо в долину Бхоте-Коси, откуда он сможет добраться до столицы шерпов, вероятно, за два дня. Джону не терпелось сделать попытку подняться на Чангула. С меня лазанья по горам было достаточно. Мне следовало написать корреспонденции, отправить кинопленки, и я решил сопровождать Билла.

От Лунака мы шли вниз по долине очень быстро; вскоре очутились за пределами ледника и двигались книзу по упругому дерну. Тут и там виднелись бурые пятна вереска, придававшие долине большое сходство с вересковыми пустошами Шотландии. Мы остановились близ озерка у деревни Чуле, где Джон, Анг Дава, Анг Темба и Анг Тилай отделились от нас и направились к Чангула. Два дня спустя, когда я вернулся в базовый лагерь, была получена записка от Джона. После длительного подъема он заночевал у группы пастушьих хижин, известной под названием Лангден. Из Лангдена он вышел на следующее утро в 7.20 — причиной столь позднего выхода явилось, как он выразился, «необычайное происшествие». «Мы были готовы пуститься в путь в 6.30 утра, как вдруг на соседнем лугу волк напал на яка. У яка была сильно искусана задняя нога, но наше прибытие, конечно, спугнуло волка. Он был кремового цвета, очень большой. Мы гнались за ним в сторону Ханджо (на пути к Чангула), а затем поджидали пастуха, который прошел с нами большое расстояние по направлению к Чангула. Он нес с собой корзинку и направлялся на поиски волчат, так как местные жители считают, что одна из волчиц должна вот-вот ощениться или уже ощенилась. Здесь все, по-видимому, думают, что в районе бродит только одна волчья пара. Непосредственно у самого перевала Чангула со стороны Бхоте-Коси имеются участки гладкого льда, по которым можно пройти в ботинках и с ледорубом, но они совершенно недоступны для кули с их обувью. Хорошо, что никто из них не пошел с нами, так как поскользнуться здесь означало бы гибель».

Джон достиг высшей точки перевала Чангула около часа дня и спустя час с небольшим добрался до лагеря у Дуд-Покхари. Оттуда он двинулся к Танаку, где застал Джералда, уже почти оправившегося от отравления. Однако полностью отделаться от его последствий Джералду, к несчастью, так и не удалось. На высоте свыше 5000 метров он испытывал изнеможение, доводившее его чуть не до обморока.

Расставшись у Чуле с Джоном, Билл и я продолжали путь вниз по долине. Мы перешли по мосту на правый берег и на ночь разбили лагерь около Тарангана. В 9 часов утра мы отправились дальше и двигались довольно быстро, хотя жара на меньшей высоте казалась нам почти невыносимой. Мы миновали Ланг-Моче, затем Тхаме, очаровательную деревушку, окруженную пихтами и расположенную в ложбине на склоне горы. В деревне шли приготовления к свадьбе, и ламы в желтых халатах лазали по крышам, вывешивая флаги. Покинув Тхаме, мы вскоре увидели следы ботинок европейского образца, тянувшиеся в том же направлении, в каком двигались мы, и справедливо решили, что они принадлежали Чарлзу Стопору и Гьялгену-I. В этой восхитительной долине, окаймленной ледяными сераками, весна была в полном разгаре, и мы шли по ковру лиловато-розовых примул, местами перемежавшихся пурпурными и бледно-голубыми карликовыми ирисами. Рододендровые кусты и деревья пламенели цветами, и здесь я впервые увидел так восхитившую Чарлза розовую калину в цвету. Я отдыхал, сидя на берегу бурной реки, вода в которой сильно прибыла из-за таяния снегов, как вдруг передо мной остановился очень маленький мальчик, погонявший очень большого яка. Я предложил мальчугану кусок шоколада, но он не брал его до тех пор, пока я в свою очередь не взял половину весьма грязной вареной картошки, торжественно извлеченной им из кармана домотканных штанов.

Солнце жгло немилосердно, и мы чувствовали себя страшно усталыми к тому времени, когда добрались до Намче-Базара. Там выяснилось, что Пасанг Пхутар поправился и вернулся в базовый лагерь, однако его миловидная жена настойчиво уговаривала нас отдохнуть в доме и освежиться чангом. Появился индийский правительственный агент Мукхерджее и повел нас к себе; снова началось угощение чангом и ракши. Мы проводили время очень приятно, когда в комнату вошел какой-то шерп, крайне испуганный на вид. Он что-то тихо сказал Мукхерджее, чье лицо сразу стало чрезвычайно серьезным. Принесенное известие заключалось в том, что среди членов семьи, жившей в доме примерно в ста шагах выше по склону холма, по всей вероятности, имелись больные оспой. Мы все время опасались этого с тех пор, как покинули Катманду. Все наши шерпы весьма часто посещали Намче-Базар. Очень немногие из них делали себе прививку, и то несколько лет назад, и вполне могло случиться, что болезнь будет занесена в базовый лагерь.

Билл и я, сопровождаемые Мукхерджее в качестве переводчика, отправились в этот дом. Как выяснилось, он принадлежал человеку, часто работавшему у нас носильщиком. То был простодушный шерп, все еще носивший косу, тихий, скромный, всегда добросовестно выполнявший свои обязанности. В тускло освещенной общей комнате второго этажа у окна сидела его жена, плача и кормя грудью ребенка, а другой ребенок лет четырех стоял рядом. Оба были больны. Билл долго размышлял над диагнозом, но в конце концов смог лишь подтвердить, что у обоих оспа.

В таких поселениях, как Намче-Базар, существует твердое правило, продиктованное необходимостью, — изгнание из деревни до тех пор, пока больные не умрут или не выздоровеют. Староста уже объявил семье, что она не позже чем через два часа должна покинуть деревню. Подобное правило может показаться жестоким, но следует помнить, что у каждой семьи имеется по меньшей мере два, а то и три дома в окружающих горах, построенные вблизи от пастбищ яков. Таким образом, достигается какая-то, пусть примитивная, но изоляция. Если один из членов семьи не заразится и сможет ухаживать за больными, кое-кто имеет шансы выжить. В том случае, когда заболевают все члены семьи, она оказывается обреченной на неизбежную смерть в жалком одиночестве. В данном случае один ребенок умер, а второй обязан, вероятно, своим спасением лекарствам, которые нашлись под рукой у Билла.

Все это привело Билла и меня в большое уныние. Нас нисколько не ободряло соображение о том, что причиной заболевания явились деньги, уплаченные нами главе семьи за переноску наших грузов. Благодаря этим деньгам, семья получила возможность отдохнуть от работы и отправилась далеко в низовье долины навестить родственников. Там они и заразились оспой.

Билл и я очень устали, а нам предстояло еще больше двух часов пути до базового лагеря. Я предложил нанять еще одного кули, чтобы тот нес нашу поклажу. Ни один человек в Намче-Базаре не усмотрел ничего необычайного в том, что в качестве «кули» нас вызвался сопровождать крошечный мальчуган не старше семи лет. Малыш бодро взвалил на плечи оба наши рюкзака и засеменил вверх по дороге, а Билл и я, оба ростом свыше ста восьмидесяти сантиметров и потому чувствовавшие себя в довольно глупом положении, шли позади. Впрочем, мы смогли угостить мальчугана таким зрелищем, которое он вряд ли забудет. Взобравшись высоко на скалы, откуда далеко внизу можно было уже видеть базовый лагерь, мы, к восхищению мальчика, выпустили несколько сигнальных патронов Вери, чтобы предупредить о нашем приближении. Малыш в первый раз в жизни увидел что-то вроде фейерверка.

Чарлз и Бис вернулись в базовый лагерь. Чарлз занимался сбором рододендронов различных видов, а коллекция птиц Биса насчитывала теперь свыше пятидесяти экземпляров. Со зверинцем дело обстояло хуже. Кроме несчастного Бенджи, подохли также две норки, но удалось, правда, поймать еще одну, Прибавились также две полевки

Глава 12

Дальнейшие события. — Еще один скальп. —

На волосок от гибели

Через два дня, в воскресенье 11 апреля, вечером вернулись из Гхата Том со Стеном и Чанком. Они принесли с собой в плетеной корзине панду. Она оказалась исключительно свирепым существом. Обычно панды легко становятся ручными; один такой зверек живет в доме у Джавахарлала Неру, но никому из нас не удалось подружиться с нашей пандой. Она выдержала путешествие в Англию, но вместо того чтобы стать комнатным зверьком у Тома, попала в клетку в Лондонский зоологический сад. Мы провели в базовом лагере целый день за постройкой поместительной клетки для панды, надеясь, что нам удастся поймать еще несколько штук. За время нашего отсутствия в лагере произошли значительные улучшения. Под руководством Неми был построен настоящий каменный дом для хранения образцов и ящиков с коллекциями Биса. Теперь у нас имелась также ванная, напоминавшая могилу яма, выстланная брезентом. В нее мы наливали ведрами кипяток.

В тот же день возвратились Джон и Джералд, которые принесли известие, что временный мост, соединявший Пхорче с деревней Долле, снесло паводком. Они были вынуждены сделать большой трудный обход по горам, и Джералда, еще далеко не оправившегося, часть дороги пришлось нести.

Возвратившиеся 12 апреля носильщики сообщили нам, что Калифорнийская гималайская экспедиция достигла массива Макалу. По слухам, среди американской партии имелся ученый, также интересовавшийся проблемой йети. Мы решили, что Чарлз отправится в базовый лагерь калифорнийцев, находившийся в неделе пути, для сопоставления полученных данных. На следующий день рано утром мы принимали почетного гостя — Анга Тхарке, который после Тенсинга, вероятно, самый знаменитый шерп-сирдар всех времен. Он работал теперь у американцев, но они его ненадолго отпустили в Намче-Базар. Он охотно согласился сопровождать Чарлза, когда будет возвращаться к Макалу.

Необходимо теперь рассказать о затянувшихся и зашедших в тупик переговорах о скальпе йети, ибо в ближайшие дни они вступили в новую фазу. Как помнят читатели, Чарлз Стонор в январе приступил к переговорам в Пангбоче, где, насколько нам тогда было известно, хранился единственный скальп йети.

В качестве платы за временную уступку скальпа мы предложили внести значительную сумму на ремонт храма. Рассчитывать на согласие владельцев скальпа расстаться с ним навсегда было бы такой же нелепостью, какой явилась бы просьба группы шерпов, неожиданно очутившихся в глухой английской деревне, подарить ей церковную утварь. Наличие скальпа йети в деревне считается гарантией, предохраняющей ее жителей от непрошеного внимания других йети. В стране, где самый характер местности предопределяет частые несчастные случаи, нелегко взять на себя ответственность за продажу скальпа. Однако монахи из Пангбоче, по-видимому, благожелательно относились к мысли о передаче скальпа на короткий срок, так как монастырь нуждался в средствах.

К несчастью, всякое решение о скальпе должно быть одобрено советом старейшин обеих деревень — Пангбоче и Пхорче. Заседание совета состоялось, когда мы находились в последнем маршруте и, как оказалось, никто не был склонен произнести решающее слово.

Виноватым тоном нам заявили, что прежний верховный лама, пожалуй, дал бы разрешение, но теперь об этом не может быть и речи. Когда мы спросили, нельзя ли по крайней мере поговорить с теперешним верховным ламой, то получили обескураживающий ответ: «Его среди нас еще нет» (иначе говоря, монахам еще только предстояло установить, в кого он теперь перевоплотился). Так как вести переговоры с вакантным троном невозможно, то дело окончательно зашло в тупик, хотя обе стороны оставались полны благожелательности. Таково было положение в середине апреля; впрочем, за это время наши отношения с расположенным ближе и более крупным монастырем Тхьянгбоче улучшились.

Монахи, которые несколько подозрительно отнеслись к нашему приходу и устройству лагеря ниже монастыря, теперь как будто склонялись к тому мнению, что, хотя мы, возможно, и слегка сумасшедшие, вреда от нас нет. Проявлением все возраставшего благоволения к нам было совершенно неожиданное приглашение посмотреть храмовые танцы.

Нам не прислали пригласительных билетов на тисненом картоне с золотым обрезом. 14 апреля днем молодой бритый лама в домотканном халате каштанового цвета явился в лагерь верхом на лохматом сибирском пони, заседланным ковром, и сообщил, что нас ждут в монастыре завтра в 10 часов утра. Пони, на котором приехал лама, был единственным в округе животным для верховой езды. Он служит всему району Намче-Базара местным «такси» и принадлежит пожилой женщине, не имеющей никаких других средств к существованию. Мы, конечно, приняли приглашение.

О монастыре Тхьянгбоче упоминается во всех отчетах послевоенных экспедиций на Эверест. Много написано о его идиллическом местоположении на гребне отрога, который делит почти пополам долину Имджа-Кхолы, о пихтах, серебристых березах, розовых и малиново-красных кустах рододендрона, покрывающих гребень, о величественных снежных и ледяных вершинах, расположенных вокруг. Монастырь, несомненно, предназначен для созерцания Эвереста, чья курящаяся пирамидальная вершина возвышается к северу как раз над каменной стеной, соединяющей пики Лхоцзе и Нуп-цзе и на всем своем восьмикилометровом протяжении не опускающейся ниже 7600 метров. В непосредственной близости над горизонтом господствует массивный клин Ама-Даблама. Как нам передавали, новозеландская партия во главе с Хиллари и при участии Эванса собиралась предпринять попытку восхождения на Ама-Даблам. Сам монастырь представляет собой совокупность похожих на ящики каменных келий, окружающих центральный храм. Все здания выкрашены в белый или розовый цвет. Крыши сделаны из драни с лежащими на ней большими камнями и увенчаны позолоченными шпицами. Вас охватывает острая боль при мысли, что этот эстетически оправданный кровельный материал вскоре будет заменен рифленым железом. Теперешний верховный лама, сравнительно недавно перевоплотившийся, еще почти мальчик, проходил курс обучения в Шигацзе в Тибете. Молодого тхьянгбочского настоятеля временно замещает пухлый лама с многочисленными подбородками и большим чувством собственного достоинства, которого мы вскоре ласково прозвали «брат Пышка».

В день танцев мы рано вышли из базового лагеря, так как путешествие в монастырь означает почти двухчасовой тяжелый подъем. Мы уже почти достигли вершины отрога, как вдруг снизу прибыл, едва переводя дух, вестник с сообщением, что брат Пышка, совершавший утренний объезд своего прихода, задержался у подножия отрога из-за каких-то неприятностей с пони (забавно было слышать о крошечном коньке Пышки, так как трудно сказать, кто из них весил больше). Пока брат Пышка заканчивал свое путешествие, мы очень приятно провели время в келье нашего старого приятеля ламы Сангхи. Мы удобно сидели на ковриках, и нас угощали горячим чаем с маслом (который лучше пить с солью, а не с сахаром), наливая его из оловянного котелка, стоявшего посреди кельи на жаровне. Вскоре чай уступил место чангу, принесенному в огромной окованной медью деревянной бутыли. Длительная церемония провозглашения тостов давала возможность подробнее осмотреть келью ламы Сангхи, не боясь упреков в невежливости. Стены были красиво украшены росписью красных, зеленых, синих и желтых тонов; многочисленные панно изображали «Колесо жизни», добрых и злых божеств с их спутниками-животными и последовательные эпизоды мистического воплощения Будды. Вся живопись была покрыта лаком, что производило несколько грубое впечатление; впрочем, оно смягчалось светом, падавшим из окон, «застекленных» целлофановыми обертками, полученными от какой-то побывавшей здесь экспедиции.

Приятно отметить, что лама Сангхи сумел воспользоваться и другими мелочами из того мусора, какой неизбежно оставляют на своем пути альпинистские экспедиции: среди светильников и других резных изделий из серебра, имеющих полурелигиозное назначение, теперь красуются пустой бидон из-под пива, металлическая банка, когда-то содержавшая конфеты, и бутылка из-под бренди. Почетным сидением ламе служит продовольственный ящик (№ 101), принадлежавший прошлогодней английской экспедиции на Эверест.

Танцы происходили в окруженном аркадами дворе перед храмом; на заднем плане виднелась покрытая снегом и льдом громада Ама-Даблама. На узкой галерее вдоль трех сторон двора расположились брат Пышка на своем троне, монастырский оркестр и мы; там же стоял прилавок с гигантскими бутылями чанга. Сам храм служил для танцоров артистической уборной; исполнители в ярких шелках, с причудливыми масками, придававшими одним добродушный, другим устрашающий вид, выходили из темноты на залитые солнцем ступени. Представление состояло главным образом из танцев, в которых принимало участие не больше четырех монахов за раз; они стояли по углам двора; в центре возвышался столб с развевающимися молитвенными флагами. Монахи прыгали, становились в позы, время от времени били в барабаны, стучали медными тарелками, и все это продолжалось несколько часов. Мы мало понимали смысл изображавшихся сцен, но в опровержение общераспространенного мнения я должен сказать, что это не были «танцы дьяволов». Лучше всего их можно определить как нечто похожее на отрывки из средневековых мистерий. Их лейтмотивом является радостное пришествие буддизма в страны, прежде погруженные во мрак невежества — победа добра над злом. Танцы, пожалуй, продолжались бы целый день, но солнце скрылось за облаками, дальнейшая съемка оказалась невозможной, и с общего согласия мы перешли в храм, где в обществе измученных артистов приняли участие в поглощении огромных количеств чанга и ракши.

Вежливость требовала, чтобы за танцами в монастыре Тхьянгбоче последовало соответствующее празднество у нас; к счастью, мы привезли на такой случай ящик фейерверка. Теперь возникла проблема, где его пускать, не опасаясь устроить огромный пожар в окружавших нас лесах. Сам монастырь исключался, так как деревья подступали к нему слишком близко, а Пангбоче и Пхорче мы сочли слишком отдаленными. В конце концов наш выбор пал на Кхумджунг, красивую деревню, расположенную на голом плато высоко над Намче-Базаром (о последнем думать, конечно, не приходилось из-за недавно обнаруженных там двух случаев оспы).

В вечер, назначенный для фейерверка — субботу на пасхальной неделе, — зрители собрались со всей округи, причем некоторые не поленились пройти пятнадцать километров; прибыла также большая группа монахов из Тхьянгбоче, с интересом ожидавших представления. Анг Тхарке, как всегда нарядный, был почетным гостем. Днем мы отправили в Кхумджунг передовую партию, чтобы подготовить место для празднества и закупить достаточное количество чанга, без которого не обходятся подобные торжества. Последнее мы поручили Ангу Тсерингу и Ахкею, выполнившим задачу более чем удачно, ибо к тому времени, когда остальные участники нашей экспедиции взобрались на плато Кхумджунг, веселье было уже в полном разгаре, а наши два виночерпия изрядно под хмельком. К счастью, ночь выдалась безоблачная и ярко светила луна. Ступени большой ступы служили трибуной. Редко случается, чтобы столько народу получило столько удовольствия при таких ничтожных расходах. Фейерверк, оказавшийся очень хорошим, имел колоссальный успех, и все мы почувствовали облегчение, когда вечер прошел без всяких происшествий. Было несколько очень тревожных моментов, в особенности когда компания молодых шерпов, слишком долго задержавшихся в буфете, случайно наткнулась в темноте на ящик с сигнальными патронами Вери и пистолетами, принесенный снизу по ошибке, и принялась пускать сигнальные ракеты во все стороны. Этот импровизированный номер, который мог окончиться чьей-нибудь смертью или пожаром в нескольких домах, не причинил никому вреда и явился гвоздем вечера. Было около полуночи, фейерверк окончился, и публика уже давно занималась чангом и танцами, когда мы начали довольно беспорядочное отступление, пустившись в обратный путь по кулуарам, вниз по обрыву, через реку в базовый лагерь.

То обстоятельство, что мы так щедро угостили жителей Кхумджунга, ничего не ожидая взамен — тогда мы не знали, что в их храме имеется еще один скальп йети, — произвело, по-видимому, сильное впечатление, так как на следующее же утро лама Сангхи явился к нам в лагерь. После дружеского завтрака он повел Тома в общую палатку и преподнес ему ящичек, содержавший волосы с головы весьма почитаемого верховного ламы из Ронгбука, родственного монастыря, расположенного к северу от Эвереста. Затем, потолковав о всякой всячине, он сообщил Тому, что в Кхумджунге имеется второй скальп. Если Том согласен сопровождать его завтра в Кхумджунг, то он посодействует, чтобы его дали нам на время.

На следующее утро Том и лама Сангхи, высокий худощавый мужчина с пергаментной кожей, редкой монгольской бородкой и такими же усами, отправились в Кхумджунг. По рассказам Тома, скальп ему показали охотно. После того как он его осмотрел, ламы высшего ранга по очереди надевали его и принимались прыгать по огороженному переднему двору. Под конец скальп бесцеремонно нахлобучили на голову самому Тому. Затем ему прозрачно намекнули, что если он, я и лама Сангхи явимся завтра на заседание деревенского совета, то, возможно, мы услышим нечто для нас приятное. На это заседание мы возлагали большие надежды, так как Пхудорджи, один из самых расположенных к нам носильщиков-шерпов, сам был членом кхумджунгского совета, так же как и его симпатичный отец, принадлежавший к числу богатейших землевладельцев района.

Однако следующий день не оправдал наших ожиданий. Рано утром лама Сангхи известил нас, что он слишком устал и не может так скоро повторить тяжелый подъем на гору до Кхумджунга. Для сопровождения нас он прислал молодого ламу, которого, как впоследствии выяснилось, благоговейный страх перед всем происходившим лишил дара речи. У нас возникли также затруднения с переводчиком. Единственным шерпом, кое-как владевшим английским языком, был Да Темба, но тот недавно заявил, что в него вселились духи двух умерших людей. Доктор Билл Эдгар не имел в запасе никаких средств для лечения такого недуга, а потому пришлось пригласить в лагерь местного знахаря. Этот джентльмен две ночи не давал нам спать, так как непрерывно бил в тамтам, а затем объявил Да Тембу исцеленным. Весть о вселении духов, но не об исцелении, дошла до Кхумджунга, и, хотя злополучный Да Темба решительно заявлял, что он снова стал самим собой, наиболее суеверные члены совета в течение всего заседания явно оставались в сомнении относительно того, кто же из трех лиц выступал в роли нашего переводчика.

Когда мы подошли к храму, весь совет уже сидел на скамье длиной в десять метров, стоявшей справа от дверей храма, которые оставались запертыми. На почетном месте первым справа восседал чрезвычайно старый лама, с большим достоинством носивший остроконечный красный колпак колдуна. Рядом с ним сидел деревенский староста, все время хранивший странное молчание (как нам позже объяснили, причиной его безмолвия было тяжелое похмелье после отпразднованной накануне вечером свадьбы), а слева от последнего — отец Пхудорджи, веселый человек с грушевидной головой, покрытой маленькой круглой войлочной шляпой. Левее разместились члены совета в порядке быстро убывающей влиятельности, а сидевших на самом конце скамьи Да Темба, не вдаваясь в подробности, огульно определил как «народ».

Заседание началось с энергичного истребления мятных конфет и сигарет, которыми угощали мы, и питья чанга, поставленного советом и наливавшегося из характерных для здешних мест, окованных медью деревянных бутылей. Наконец, так как престарелого ламу нельзя было отвлечь от непрерывного распевания молитв, а староста не мог еще достаточно прийти в себя, чтобы вымолвить хоть слово, вступительную речь в нашу пользу произнес отец Пхудорджи. Едва он только начал, как к всеобщему изумлению его хором прервали представители «народа», с чьих лиц во время всего заседания не сходило выражение острой тревоги. Коротко говоря, «народ» предвидел ужасные бедствия для деревни в том случае, если совет согласится отдать скальп йети; в конце концов, чувствуя себя ответственными за хорошее поведение стихий в период временного отсутствия скальпа, остальные две трети скамьи явно стушевались.

Сигналом к концу прений послужила речь сидевшего на скамье последним, который заявил, что «народ» отрежет носы членам совета, если те согласятся на время отдать скальп. По уверениям оратора, его слова следовало понимать как шутку, но вряд ли кто-нибудь решился бы утверждать, что они вызвали искренний смех среди более почтенных членов совета. После этого собрание разошлось в некотором замешательстве, усилившемся благодаря старосте, который внезапно пробудился от своей задумчивости и пожелал узнать, почему ему не дали возможности высказаться. Так как придумать дипломатичное объяснение было трудно, то мы уговорились на следующий день встретиться снова.

Мы сделали попытку восстановить всеобщее хорошее настроение при помощи еще одной круговой чаши чанга. Я обратил внимание, что она исключительно быстро переходила из рук в руки и счел такое отклонение от всеобщего обычая плохим предзнаменованием. Когда чаша дошла до меня, я обнаружил, что причиной стремления поскорее от нее избавиться был большой мертвый таракан, плававший на дне. Поведение «народа» расстроило, однако, престарелого ламу, и тот теперь не хотел даже показать мне скальп. Впрочем, когда мы вручили ему небольшую сумму на поддержание храма, нам удалось его уговорить. На этот раз скальпом не перебрасывались, как накануне; лама обращался с ним очень бережно и лишь неохотно дал его сфотографировать, держа в руках.

Кхумджунгский скальп по величине точно такой же, как пангбочский. Возможно, он сильнее помят, но на нем сохранилась более густая шевелюра. Оба скальпа, на наш взгляд, были одинакового возраста, и существует легенда, что они составляют пару: пангбочский скальп принадлежал самцу, а кхумджунгский — самке. Большая часть наших носильщиков была нанята в Кхумджунге, и то обстоятельство, что лишь после многих недель дружеского общения жители этой деревни решились довериться нам и рассказать о своем скальпе, указывает, с каким почтением относятся к такого рода реликвиям. Когда Том и я вернулись в базовый лагерь, очень огорченные событиями дня, мы обнаружили, что единственная остававшаяся у нас норка издохла; впрочем, вечером нас несколько утешило появление двух шерпов, каждый из которых принес нам по живому трагопану (темно-красному рогатому фазану).

Теперь мы тщательно следили за погодой, так как шла третья неделя апреля. Весна надвигалась все более быстрыми темпами. Повсюду вокруг нас распускались рододендроны, и весь вид местности около базового лагеря менялся на глазах. Несколько дней у нас еще теплилась слабая надежда, что нам удастся получить кхумджунгский скальп. Деревенский староста, «отсутствовавший» во время первых переговоров, впоследствии посетил нас и сообщил, что, если мы пошлем его и еще одного из односельчан со скальпом в Лондон, он будет продолжать хлопотать за нас. Нам удалось убедить его, что будет достаточно, если мы пошлем их двоих в Калькутту, где они смогут проследить за отправкой скальпа на самолете и подождать там его возвращения, живя за наш счет. Это дало бы нам значительную экономию, хотя и лишило бы Пиккадилли довольно живописного зрелища. До выяснения окончательного решения ни Том, ни я не считали возможным уйти в следующий маршрут. Я забыл упомянуть, что после танцев в монастыре Чарлз отправился к Макалу, и Тхьянгбоче явился первым этапом на его пути. Чарлз двигался медленно, чтобы дать возможность Ангу Тхарке его догнать. На следующий день после фейерверка Бис и Ахкей вышли в район Дингбоче для дальнейшей ловли птиц.

К этому времени среди нас обнаружились разногласия по вопросу о более целесообразном методе выслеживания йети. Джон, которого поддерживал я, считал необходимым постоянно двигаться, покрывая возможно большее пространство в надежде рано или поздно снова наткнуться на свежие следы. Том и Джералд стояли за то, чтобы выбрать удобную стратегическую позицию и засесть там, если окажется нужным на целую неделю. Чарлз придерживался чего-то среднего. Пока он прошел не меньшее расстояние, чем каждый из нас, и провел гораздо больше ночей под открытым небом, лежа среди камней. До отъезда из Англии мы обсуждали также следующую возможность: мы отыскиваем долину с одним только входом, и двое потихоньку пробираются в ее верховье; затем остальные погонят по направлению к ним всю дичь, какая окажется в долине, и мы увидим, кто нам попадется. Вблизи от базового лагеря имелась одна такая долина, расположенная между изогнутым склоном Тхьянгбочского отрога с одной стороны и неприступными скалами Кангтеги с другой. Эта долина — глубокое поросшее лесом ущелье, доходящее чуть не до самой средины массива Кангтеги. Склоны ущелья почти отвесно поднимаются свыше чем на триста метров от дна долины, а верховье загорожено обледенелыми отрогами самой горы, достигающими 6700 метров. Это ущелье представляет дикую местность, в него имеется лишь один вход — его устье; оно никуда не ведет, и шерпы им никогда не пользуются, а потому оно казалось нам очень подходящим для организации сплошного прочесывания. Мы еще тверже укрепились в этой мысли после изучения ближайших окрестностей монастыря Тхьянгбоче.

Если в 1949 г. йети появился перед зданием монастыря (а монахи твердо настаивали, что так оно и было), вероятнее всего, он тогда укрывался в нашей долине. Это, конечно, не означало, что он все еще был там, но так как мы имели несколько свободных дней, то решили устроить прочесывание, рассматривая его в качестве тренировки для шерпов на случай возможной в будущем операции в более многообещающем районе.

В прочесывании участвовали свыше тридцати нанятых на месте шерпов, а также семь сотрудников экспедиции, находившихся в то время в базовом лагере. Само по себе оно оказалось исключительно успешным, ибо было проведено с военной точностью — факт замечательный, принимая во внимание нелюбовь шерпов к дисциплине, — но как уловка для спугивания йети окончилась полной неудачей.

В назначенный день мы встали до зари, и вскоре шерпы-загонщики были расставлены по местам близ устья ущелья. Для такого случая мы разрешили им надеть самую яркую одежду — при обычных маршрутах в целях камуфляжа мы заставляли одеваться возможно скромнее, — и заодно им было позволено производить столько шуму, сколько заблагорассудится, а в этом занятии подбадривать их никогда не приходится. Джералда Рассела мы отправили на пони наверх на седловину Тхьянгбочского отрога, держать под наблюдением место, где пять лет назад монахи видели йети. Билл Эдгар взобрался по южной стене ущелья и кое-как примостился высоко на склоне Кангтеги, где мог преградить попытку йети ускользнуть в этом направлении. Находясь на правом и левом плечах ущелья, они полностью его просматривали, поддерживая с нами связь по радиотелефону. При помощи радиотелефона те из нас, кто пробивался вверх по ущелью сквозь густой кустарник и чащи рододендронов, могли заставить шерпов соблюдать какое-то подобие строя.

Идти было неимоверно трудно, так как, не говоря уже о почти непроходимых зарослях, мы должны были прокладывать себе путь, обходя или перебираясь через гигантские валуны и огромные кучи обломков, упавших с возвышающихся по сторонам скал.

Вскоре кое-кто из менее стойких шерпов пал духом, в особенности, когда под лучами поднимавшегося над горизонтом солнца в ущелье стало удушающе жарко; впрочем, несмотря на «аварии», шерпы шли шеренгой, пока мы не очутились выше границы леса. У нас дух захватывало при виде пышных цветов рододендронов на фоне снега или пенистой воды центрального потока, но в отношении фауны мы не обнаружили в долине ничего нового. За все время, пока мы проходили зону лесов, удалось спугнуть в чаще нескольких фазанов с ярчайшим оперением, одного сурка и небольшое стадо мускусных оленей, иногда появлявшихся близ лагеря.

Когда мы достигли покрытых льдом отрогов в верховье ущелья, все были измучены. На долю Джона, по обыкновению, выпала самая тяжелая работа, так как он шел крайним на правом фланге вдоль обрыва и ему постоянно приходилось прокладывать себе путь по выступам утесов. Кустарник был очень густой, и мы иногда часами не видели друг друга, хотя все время переговаривались по радиотелефону.

На обратном пути мы получили исключительно радостное известие от Тома, которого лама Сангхи неожиданно вызвал в монастырь в самом разгаре поисков. Том сообщил, что лама Сангхи, огорченный нашей неудачей в переговорах о кхум-джунгском скальпе, открыл ему свое намерение подарить нам кусок кожи йети, являвшийся его личной собственностью. Этот кусок где-то затерялся в его келье, но он надеется его разыскать и принести нам завтра утром. Лама Сангхи еще раз доказал, что он хозяин своего слова. На следующее утро он явился в лагерь и подарил нам кусочек кожи, тщательно завернутый в лоскут шелка. Она была длиной в восемь и шириной в четыре сантиметра, не такая толстая, как кожа скальпов, но покрытая такими же рыжевато-черными волосами. Рассказ ламы Сангхи о ее происхождении представлял большой интерес.

Он сообщил, что до недавнего времени деревня Кхумджунг обладала целой шкурой йети. Как-то вечером вопреки совету монахов ее извлекли на свет, чтобы исполнить в ней при луне «танец духов». После того как танцоры дошли до исступления (чему несомненно способствовало обычное неумеренное поглощение чанга), кожу по небрежности оставили лежать под открытым небом. К утру она исчезла. Однако один из монахов предусмотрительно отрезал от нее небольшой кусок. Именно его-то лама Сангхи и подарил нам. Не теряя времени, мы отправили кожу профессору Вуд-Джонсу в Лондон.

В этом периоде затишья выдался еще один день, о котором следует упомянуть из-за сильно взволновавшего нас события: чуть не утонул Джон. Вряд ли кто-нибудь из нас забудет, как он совершенно беспомощный несся по водопаду вышиной в шесть метров посреди вздувшейся Дуд-Коси. Как я уже упоминал, паводком снесло мост, который соединял Пхорче с Долле. Никаких попыток восстановить его не делалось. Мы еще не покончили с верховьем долины Дуд-Коси и в ближайшее время собирались вызвать Биса с Ахкеем из Дингбоче и послать их вверх по долине Дуд-Коси к озеру Дуд-Покхари.

Чтобы избежать тяжелого обхода на большой высоте, мы решили попытаться построить мост. Для начала Джон вызвался с веревкой переплыть реку в том месте, где на некотором расстоянии она течет спокойно между двумя водопадами. На всем участке между двумя ревущими стремнинами не было подходящего места, но мы все же решили попытаться там, где большой камень на стрежне делил примерно пополам расстояние, которое нужно было переплыть. В апреле вода была еще чем-то вроде жидкого льда, но это не останавливало Джона, выдающегося разностороннего спортсмена. Джон считал, что если его спустят с шестиметровой скалы на нашем берегу, то ему удастся с ходу преодолеть самое быстрое течение и достичь камня. Дальнейший путь от камня до противоположного берега казался более легким. Первая часть программы шла в соответствии с планом. Стенли Дживс взобрался на вершину скалы, спустил Джона в реку на веревке, конец которой тот должен был закрепить на том берегу, а затем, когда Джон поплыл к камню, принялся «водить» его, как рыбу. Однако за скользкий камень ухватиться оказалось невозможно, и, ко всеобщему ужасу, Джона постепенно стало относить течением. Веревки было выпущено столько, чтобы Джон имел возможность добраться до противоположного берега, и теперь ее не удалось достаточно быстро выбрать; течение несло его со все возраставшей скоростью и потащило через водопад. Наконец, веревка натянулась, и Джон оказался внизу среди кипящего водоворота. От неожиданного толчка Стен сорвался со скалы и повис примерно на метр ниже вершины, удерживаемый закрепленным концом веревки. Шерпы, готовые со смехом пойти на самый ужасный риск на снегу или на льду, ненавидят воду и многие из тех, что были с нами, плакали. Неудачно пытаясь прийти на помощь, они отчаянно дергали веревку и подтянули несчастного Джона обратно к подножию водопада. Там он погиб бы через несколько секунд, но, к счастью, Том и я, с трудом спустившись со скал рядом с водопадом и бросив Джону еще одну веревку, смогли подтащить его к берегу у самого водопада. Затем нам удалось выудить Джона, отделавшегося поверхностными ушибами.

Только через два дня мы вернулись к проблеме переправы через реку, и на этот раз после нескольких тщетных попыток нам удалось перебросить крюк, прочно засевший среди камней на противоположном берегу. Как только веревка была натянута, мы переправились, перехватывая ее руками. Это гимнастическое упражнение никому не пришлось по вкусу, а когда дело дошло до пробной попытки доставить груз, она кончилась потерей одного ящика с продовольствием, к счастью, без труда возместимой. Ящик разбился почти в тот момент, когда коснулся воды.

Глава 13

Снова к Эвересту

22 апреля мы получили из Кхумджунга сообщение об окончательном отказе предоставить в наше распоряжение скальп. После этого мы, не теряя времени, принялись составлять план дальнейших действий. Стало ясно, что мы вступаем в кульминационный период. До наступления муссонов оставалось, вероятно, не больше шести недель. Продолжать работу во время муссонов возможно, но достать носильщиков будет очень трудно, так как наступает пора пахоты и вся рабочая сила будет занята на полях. Если мы задержимся слишком долго, нам, пожалуй, не удастся выбраться в полном порядке из страны шерпов. Мы можем очутиться перед альтернативой либо болтаться в горах до осени, либо бросить большую часть снаряжения. Мы с беспокойством отметили также, что в Намче-Базаре были отмечены еще два случая оспы, один со смертельным исходом. Если вспышка примет характер эпидемии, местные власти могут запретить на всем пути до Катманду проходить через их районы носильщикам из Намче-Базара.

Вырабатывая планы, мы подвергли полному пересмотру все сделанное. Мы решили перебросить почти все свои силы дальше на восток, оставив в верхней части долины Дуд-Коси только Биса и Ахкея. Джон и Стен получили задание обойти вокруг Ама-Даблама. Я решил организовать передовой пост у Лобудже на полпути вверх по леднику Кхумбу, где лишь недолго пробыл Джон во время первого маршрута. Том и Чанк Лагус сначала отправятся с партией Джона, но после первых переходов отделятся от нее и, достигнув Чукхунга, перевалят через хребет и соединятся со мной в Лобудже. В это время мы получили еще одно письмо от сэра Джона Ханта, в котором тот высказался в пользу мнения Тома и Джералда, настаивавших на нецелесообразности наших попыток охватить слишком большую территорию. Поэтому было решено, что Джералд сначала пойдет со мной, а затем отыщет какое-нибудь укромное место вблизи ледника Кхумбу и засядет там на несколько дней. Я намеревался подняться по леднику к Эвересту.

Мы договорились и о дальнейших планах. Джон, завершив маршрут вокруг Ама-Даблама, присоединится к нам в Лобудже. Затем с группой дарджилингских шерпов он совершит длинный и утомительный переход почти в триста километров до Кангченджанги, все время двигаясь по таким местах, в которых, как мы надеялись, могли скрываться йети. У Кангченджанги он встретится с английской экспедицией, занимавшейся разведкой западных подступов к горе для подготовки запроектированного восхождения. Среди участников английской экспедиции был брат Джона Роналд. От Кангченджанги Джон отправится дальше в Дарджилинг и рассчитает нанятых там шерпов.

На следующий день, накануне выхода Джона, мы бросили жребий, кому из персонально прикрепленных шерпов идти с ним в маршрут до Дарджилинга. Чтобы партия была полностью укомплектована, приходилось пожертвовать двумя, и жребий пал на Дану, состоявшего при Джералде, и на Нима Тенсинга, шерпа Билла. Когда группа Джона покидала лагерь, вернулся Чарлз, которому не удалось добраться до Макалу. Он дошел лишь до начала спуска с перевала Барун, находящегося, как он считает, на высоте около 6400 метров. Анг Тхарке оказывал в пути большую помощь, и Чарлз благоразумно решил последовать его совету не идти дальше к леднику Барун, где стояла лагерем Калифорнийская экспедиция, так как его шерпы вряд ли смогли бы одни вернуться обратно через перевал. Это произошло в субботу 24 апреля, и вечером мы устроили особо торжественный субботний обед. После еды Анг Тсеринг и Неми преподнесли нам большую бутылку ракши и распили ее вместе с нами.

Назавтра утром Джералд и я в сопровождении двадцати одного кули двинулись к Лобудже. Так как Джералд все еще с трудом ходил, мы наняли для него здешнего пони. Однако в начале подъема на Тхьянгбочский отрог Джералд решил попробовать пройтись, и на пони поехал я, получив от этого большое удовольствие. Когда, двигаясь по тяжелой каменистой дороге, не приходится следить за каждым шагом, тогда только и можно как следует осмотреть окружающую местность, и я вынужден был признать, что это имеет существенное значение для выслеживания йети. Если идешь пешком, вырабатывается привычка постоянно смотреть себе под ноги, и многое из происходящего вокруг может остаться незамеченным. Верхом на пони я добрался до монастыря значительно раньше остальных. Едва я достиг лужайки перед зданиями, как лама Сангхи поспешно подошел поздороваться. Он провел меня в свою келью, усадил на почетное место и принялся угощать чаем, а под конец очаровательным жестом повязал мне вокруг шеи ленту с висевшим на ней вышитым буддийским амулетом.

В это время в монастыре находился недавно прибывший туда профессор Лондонского университета Дэвид Снеллгрув, занимавшийся расшифровкой храмовых священных книг, специалист по Тибету, свободно говоривший по-тибетски. Он оказал нам большую помощь при сборе народных легенд, относящихся к йети. Две из них стоит привести, но сразу же следует предостеречь от напрашивающегося вывода, что йети является лишь сказочным животным. Разве в наших собственных сказках не участвуют реальные животные? Волк из «Красной Шапочки», три медведя из «Золотистого лютика» и кот из «Кота в сапогах» — общеизвестные примеры.

В первой легенде рассказывается о попытке шерпов уменьшить число йети в своей округе. Шерпы обратили внимание на то, что какую бы работу они ни затеяли, йети обязательно начинают им подражать, но при этом вкладывают гораздо больше энергии, чем необходимо. Так, если шерп срубит одно дерево, йети в подражание срубит пятьдесят. Если йети увидит, как шерп ударил яка палкой, он схватит бревно и почти наверняка перебьет несчастному животному спину. Эта страсть к подражанию принесла много ущерба. Итак, шерпы решили прибегнуть к хитрости, чтобы уменьшить численность йети. Они принесли в лес на поляну стол, поставили множество бутылей чанга и положили несколько легких деревянных мечей. Затем шерпы уселись за стол и основательно выпили. После этого они сделали вид, что поссорились. Все схватили деревянные мечи и принялись лупить друг друга, пока не свалились на землю, притворившись мертвыми. На следующий день они снова вытащили стол и поставили на него такое же количество чанга, но вместо деревянных мечей положили на этот раз настоящие. Закончив все приготовления, они удалились. Склонные к подражанию йети, раньше I наблюдавшие за всем издали, теперь собрались вокруг стола и вскоре как следует напились. Затем они схватили мечи и стали рубить друг друга, пока ни одного не осталось в живых.

Во второй легенде речь идет о страннике, известном своим искусным врачеванием, который путешествовал в горах и ехал по тропе вдали от обычных дорог. Вдруг он увидел, что огромный йети преградил ему путь. Повелительным жестом йети предложил ему следовать за собой. Путник, страшно испуганный, повиновался, йети привел его в пещеру к своей жене, катавшейся по земле от жесточайшей боли. Как выяснилось, у самки йети в горле застряла кость. Под наблюдением самца странник искусно извлек кость, которая, конечно, оказалась человеческой. Когда больная пришла в себя, путешественнику разрешили уйти, и на прощание самец-йети сунул во вьючные мешки его верхового яка два предмета величиной с футбольный мяч, завернутые в листья. Странник был еще слишком перепуган, чтобы задержаться и тут же на месте рассмотреть подарки. Он сделал это, лишь отъехав на некоторое расстояние. Подарки оказались двумя целехонькими человеческими головами с массивными золотыми серьгами в ушах.

Но хватит сказок…

Впоследствии профессор Снеллгрув раздобыл чрезвычайно ценные сведения, но мы узнали о Них лишь тогда, когда уже покинули страну шерпов. Ему намекнули, что, кроме скальпа, монахи Пангбочского монастыря хранят мумифицированную руку йети, отличающуюся значительно большими размерами, чем человеческая. Она вся обмотана несколькими слоями ткани и обвязана шнуром, и поэтому ее невозможно рассмотреть; снять повязки означало бы осквернить священную реликвию, которая, по-видимому, почиталась даже больше, чем скальп, так как о ее существовании нам никогда не упоминали.

Под вечер, когда я прибыл в монастырь, профессор Снеллгрув пригласил на чай всех монахов, Джералда и меня. Мы не могли принять предложение, так как поставили себе целью добраться засветло до Пангбоче. Под звон колокола, сзывавшего монахов на чаепитие, мы двинулись к северу через луга. Теперь на пони ехал Джералд. Перед нами лежала часть классического пути к Эвересту. Спускаясь по окаймленной рододендронами тропе, которая вела через мост в ущелье Имджа-Кхолы, мы то и дело спугивали мускусных оленей, понимавших, что им не грозит никакое нападение, пока они находятся вблизи монастыря. Это относится и к десяткам моналов, сермунов и других разновидностей фазанов, в изобилии водящихся вокруг монастыря и настолько небоязливых, что их можно кормить из рук. К сумеркам мы дошли до Пангбоче и разбили палатки на заднем дворе одного из домов нижней деревни. Валявшиеся на земле несколько пустых коробок из-под концентрата супа указали, что Джон либо Чарлз незадолго до нас останавливался в этом же месте. Сидя у лагерного костра, Джералд и я испытывали большую радость, что мы снова на маршруте. Я провел в базовом лагере две недели, и хотя мы и были непрерывно заняты переговорами о скальпе, прочесыванием ущелья и устройством переправы через реку, я очень жалел о потере времени для поисков.

Ни Джералд, ни я еще не осматривали пангбочского скальпа, и следующий день мы начали с посещения храма. Он основан очень давно и видел в своих стенах четырнадцать поколений верховных лам. Здание окрашено в темно-розовый цвет и овеяно приятным духом старины. Никакого скальпа нам не показали, рассказав историю, что его отправили вниз, в родственную деревню Пхорче, для религиозного празднества. Анг Тсеринг, который снова стал моим сирдаром, убеждал меня не верить этому, но поскольку я уже видел кхум-джунгский скальп, то решил не настаивать.

Теперь мы пустились в путь к Пхалонг-Карпе, пастушьей деревне высоко в долине Чола-Кхолы у подножия ледника Кхумбу. Первый этап я ехал верхом и должен был согласиться с Джералдом, что это прекрасное нововведение. Больше не приходилось напоминать себе о необходимости огибать слева стены мани, тянувшиеся вдоль дороги. Животное автоматически проделывало это. Там, где долина Чола-Кхолы отходит влево от Имджа-Кхолы, я спешился, и на пони уселся Джералд. Миновав трудный участок, где когда-то произошел обвал, мы прибыли в Пхариче, пастушью деревню в долине Чола-Кхолы ниже всех остальных. Деревня снова была заполнена пастухами. Дальше долина расширялась и постепенно повышалась до Пхалонг-Карпы, находившейся на расстоянии примерно трех километров. Теперь, когда мы шли вверх, пик Тавече был слева от нас. Среди дерна здесь росли голубые и лиловато-розовые примулы; некоторые из них принадлежали к карликовым разновидностям и еле-еле выступали над землей. Приближаясь к Пхалонг-Карпе, мы заметили посреди одного из огороженных участков желтую пирамидальную палатку, принадлежавшую несомненно Бису. Вскоре Бис тоже увидел нас и вышел навстречу. Во время маршрута он не обнаружил никаких следов йети, но был в полном восхищении от того количества птиц, каким смог пополнить свою коллекцию. Ахкей застрелил несколько снежных куропаток, и у нас получился великолепный ужин.

На следующее утро после завтрака мы начали подъем к двум каменным хижинам в Чуле, где Том устроил передовой пост второго маршрута. Хижины расположены у языка ледника Кхумбу, и с ними у меня связаны яркие воспоминания, относившиеся к прошлогоднему путешествию на Эверест, там мне пришлось тащить выбившегося из сил шерпа Гьялгена. Когда мы приближались к хижинам, Джералд снова верхом на пони, нам бросилось в глаза, что установленную Томом ловушку для волков и барсов посетило какое-то животное, которому удалось сломать ее и выбраться.

Сторож-шерп, оставленный Томом, оказался на своем посту в хижине; из лежавших там наших запасов он взял несколько банок консервов и джема. После непродолжительного отдыха мы взобрались по языку ледника Кхумбу и двинулись дальше вверх по абляционной долине. Среди этого бесконечно пустынного ландшафта, далеко над границей лесов, мы оба чувствовали себя гораздо больше на месте, так как опять находились в стране йети. Снова вернулась надежда, что, может быть, нам посчастливится; но даже здесь, когда мы приближались к предельной высоте, на которой встречается наш противник, уже появились признаки весны. Переходить вброд через приток Чола-Кхолы там, где он отходит от ледника Кхумбу, стало труднее, так как вода значительно прибыла и носильщикам приходилось нелегко. Впрочем, и здесь обнаружилась польза от пони, много раз переходившего реку с уцепившимся за его хвост кули.

На узкой тропе вдоль противоположного берега мы неоднократно находили помет, показавшийся нам тождественным с тем, который мы раньше признали за помет йети, и настроение у нас опять поднялось. Вскоре после полудня мы добрались до каменных хижин в Лобудже. Это идеальное место для стоянки, там достаточно свежей воды и имеется большой запас пригодного для топлива кизяка. Хотя с этого пункта сам Эверест и не виден, но открывается великолепная панорама Нупцзе, исключительно красивой горы, расположенной рядом с ним справа и состоящей из мощных пластов черных и бледно-золотистых горных пород. Когда мы прибыли в Лобудже, по склонам Нупцзе беспрестанно скатывались лавины. После базового лагеря, где уже становилось неприятно жарко, в Лобудже воздух казался упоительно свежим. Мы находились на пороге огромной, совершенно пустынной страны и нас снова охватил прежний охотничий трепет.

На следующее утро Джералд пошел вниз по долине, чтобы присмотреть укромное место где-нибудь высоко под скалами правого склона. Мне надо было кое-что написать, но дальше слов «Глава первая» дело не пошло, так как явился Бис верхом на пони. Он его перехватил, когда тот спускался обратно в Тхьянгбоче. Бис был в полном восторге от гигантских розовых вьюнков, виденных им по дороге. Вблизи хижин Лобудже имелась большая колония пищух, в прошлом году кишевшая этими симпатичными зверьками. В марте, когда Бис впервые побывал в районе нашего теперешнего лагеря, они еще были на месте. Теперь мы не видели ни одной. Это удивило нас, но вскоре все стало ясно. Колонией завладело несколько желтобрюхих ласок, за чьими изящными играми среди камней мы наблюдали, сидя за вторым завтраком. Нараян, Норбу и сопровождавший Биса шерпа Таси некоторое время карабкались по камням, пытаясь поймать хоть одну ласку, но эти создания оказались слишком проворными. Днем Бис покинул меня, намереваясь вернуться в базовый лагерь, а затем подняться к Дуд-Покхари. Под вечер опять стало очень холодно, и, не желая переводить топливо, мы в семь часов забрались в спальные мешки. Утром палатки снова оказались обледеневшими.

Назавтра Джералд с оставшимися у нас четырьмя шерпами-кули отправился строить убежище в том месте, откуда просматривалась нижняя часть ледника Кхумбу, а также верховье долины Чола-Кхолы. К полудню я закончил писать и решил совершить небольшую прогулку вверх по абляционной долине, шедшей вдоль ледника Кхумбу. Стоило мне пройти всего несколько сот шагов, как я понял, что это была идеальная страна йети. Там имелись длинные поросшие дерном участки, усеянные огромными валунами, кое-где попадались маленькие озера, а налево тянулось как бы бесконечное высокое неровное нагорье, изобиловавшее бесчисленными убежищами среди камней. Тут и там мы видели помет волков или лисиц, доказывавший, что этот район был хорошо населен. Пройдя вверх километра полтора, я наткнулся на довольно старые загадочные широкие следы на участках замерзшей грязи. После тщательного изучения я пришел к выводу, что они принадлежат, вероятно, медведю, но какому медведю — являлось новой загадкой. Я считал совершенно невероятным, чтобы то мог быть гималайский черный медведь, которого никогда не видели на такой высоте, и столь же невероятным, чтобы это был красный медведь, по уверениям шерпов, никогда не встречающийся в этом районе. Очевидно, мысль о медведях не оставляла меня, так как я готов был поклясться, что там, где долина сужалась и путник оказывался вынужденным траверсировать каменистую осыпь на склоне ледника, я слышал совсем рядом с собой медвежье рычание. Это произвело на меня вполне определенное впечатление, так как, кроме ледоруба, при мне не было никакого другого оружия; однако, хотя я очень внимательно осматривался вокруг, все время готовый к тому, чтобы пуститься стремглав вниз, спасаясь от мчащегося за мной медведя, я нигде не видел укрытия, где мог бы спрятаться такой большой зверь. Возможно, от пребывания на большой высоте у меня начались галлюцинации, но я и теперь еще убежден, что слышанные мною звуки были рычанием медведя.

Солнце садилось, когда я повернул к дому. Близ Лобудже я впервые заметил узкий кулуар, который вел направо в нагромождение скал. Почва была песчаная, и на ней виднелись два ряда следов разной величины; теперь не оставалось почти никаких сомнений в том, что это были медвежьи следы, вероятно медведицы с медвежонком. Я прошел по следу, чувствуя себя не очень уютно (хотя он и был старый), шагов триста вверх по ущелью, вскоре расширившемуся и превратившемуся в обширный каменистый амфитеатр. Там след затерялся. Было уже темно, когда я достиг лагеря. Анг Тсеринг и Норбу вышли навстречу, подавая сигналы полицейскими свистками.

На следующий день рано утром Джералд отправился к себе в убежище, построенное кули по его указаниям. В полдень я снова двинулся вверх по леднику, решив добраться до Озерного лагеря, но день оказался потерянным. В отличие от вчерашнего состояния я ощущал апатию и с трудом дышал. Мне действительно было тяжело идти, и при виде зловещих туч, скоплявшихся в небе, я то и дело испытывал соблазн повернуть назад. Некоторое время я упорно взбирался по ужасному участку ледника с каменистой тропой, но меня вдруг охватило сознание тщетности всех усилий и я уселся на камень. Несомненно, я шел слишком медленно, чтобы благополучно добраться до Озерного лагеря и спокойно проделать обратный путь. У меня пропало всякое желание двигаться дальше, но — и это было еще хуже — я не хотел возвращаться. Несколько минут я просидел в каком-то отупении, пока не пустился, собрав всю свою энергию, назад, пристыженный и искренне недоумевавший, как я смог в прошлом году пройти за один день от Лобудже до Эверестского ледопада и обратно в Лобудже. Теперь, пройдя четверть этого расстояния, я чувствовал себя изнуренным. Впрочем, оказалось к лучшему, что я раньше времени повернул назад, ибо зловещие тучи неожиданно разразились густым мокрым снегом и разыгралась сильная метель, слепившая глаза. Я возвратился в лагерь совершенно промокший и белый с головы до ног. В данном случае лень, вероятно, спасла мне жизнь, так как, пойди я дальше к Озерному лагерю, мне пришлось бы пробыть на метели еще часа два и я вряд ли смог бы найти дорогу назад. Я остался в убеждении, что ледник Кхумбу прекрасное место для поисков йети.

Почти напротив Лобудже по ту сторону ледника возвышается пик Покалде вышиной свыше 6000 метров. Чуть пониже вершины имеется седловина, ведущая в долину Ймджа-Кхолы. На следующий день я сидел за вторым завтраком, как вдруг вдали в стороне Покалде послышались крики. Высоко в горах звук разносится изумительно далеко, и лишь через некоторое время нам удалось в бинокль различить алые бриджи Тома, мелькавшие в верхней части седловины Покалде. Вскоре рядом с ним появилось еще несколько черных пятнышек, и нам стало ясно, что вся его партия пытается перебраться по седловине от Чукхунга к нам. Спуск с седловины к леднику Кхумбу не очень опасен, но мои шерпы, находившиеся в Лобудже, предвкушали возможность порадоваться различным мелким происшествиям и с надеждой наблюдали за тем, как Том вел вниз свой отряд носильщиков. Ни один из них не поскользнулся (если бы они и поскользнулись, это не причинило бы им большого вреда), и к чаю Том, Билл и Чанк со всеми своими шерпами были уже у нас. Вскоре снова пошел снег, и Джералд, который, сидя в своем убежище, больше ничего не мог различить, также присоединился к нам.

Этим вечером было решено, что все мы отправимся вверх к прежнему английскому базовому лагерю у подножия Эвереста и совершим ради удальства подъем по ледопаду. Партия Тома выйдет в путь завтра. Я дождусь прибытия следующего нарочного из Катманду, который, вероятно, находился уже в пути, и отправлюсь на день позже. Партия Тома вышла в 10. 30 утра, и я надумал проводить их, чтобы ознакомиться с дорогой на длинном участке каменистой осыпи под Озерным лагерем. Чувствуя себя на обратном пути достаточно бодрым, я сделал крюк и медленно взобрался на седловину между горами, расположенными к западу от ледника. Участники швейцарской экспедиции 1952 г. называли ее «Седловиной йети», так как следы, обнаруженные ими вблизи от Озерного лагеря, по-видимому, шли через нее. На седловине стояло множество пирамид из камней, доказывавших, что во всяком случае по ней часто проходили люди. Оттуда я увидел путь, ведущий, должно быть, в долину Дуд-Коси и огибающий ледник, который, вероятно, спускается с севера, и лишь затем разветвляется к востоку и к западу.

На седловине я не обнаружил никаких следов йети и вообще никаких признаков животных. Я совершил длинный траверс вниз от седловины до лагеря. По возвращении, нагнувшись, чтобы достать что-то из палатки, я впал в полуобморочное состояние; подобное явление произошло со мной впервые. Это было предупреждением (вряд ли я в нем нуждался), что после четырех месяцев сверхнапряженной работы в горах мои силы подходили к концу.

В лагере я застал Джона и Стена, оставшихся очень довольными своей семидневной экскурсией, во время которой они взошли на пик Покалде. В конце дня шел сильный снег, и мы были вынуждены забраться каждый в свою палатку. Таким образом, я услышал рассказ Джона только вечером, когда погода снова прояснилась.

Вот дневник Джона за эту неделю:

«24 апреля. В 11 часов утра я последний раз покинул базовый лагерь. В 12.30 добрался до Тхьянгбоче и пил чай с ламой Сангхи; монахи подарили мне белый шелковый шарф, так как я окончательно покидал район Сола-Кхумбу. На ночь остановился в Пангбоче. Электрическая буря и грохот грома, перекатывавшийся с одной вершины на другую.

25 апреля. Идем через Дингбоче к Чукхунгу. В этой деревне еще нет ни яков, ни пастухов.

26 апреля. Рано утром прекрасные облака. Длинный подъем по хорошим для йети местам до седловины высотой 5800 метров, которая ведет к леднику Кхумбу по ту сторону хребта. Разбили лагерь на высоте 5600 метров. После наступления темноты долго не входил в палатку, но ничего не видел и не слышал.

27 апреля. Бессонная ночь, хотя ничего необычного не слышал. Встал в 3.45 утра. Вскипятил на примусе чай. В 4.30 бледный рассвет. Начали подъем на пик Покалде, чтобы сфотографировать Ама-Даблам. В 7.30 достигли вершины (свыше 6000 м). В 10 часов утра возвратились в лагерь. Искали следы на леднике и на замерзшем озере, но ничего не обнаружили. Вернувшись вечером в Чукхунг, мы узнали, что все остававшиеся там шерпы, мужчины и женщины, посетили Нанга-Дзонг, где высокочтимый тибетский лама по имени Тсери живет совершенно один на горе, расположенной между Дингбоче и Чукхунгом. Шерпы, по-видимому, очень верят ему. По его словам, он дважды видел йети из своего жилья.

28 апреля. Идем к подножию перевала Амбу-Лапча (высота 5800 м), который ведет к Хонгу. Мы встретили Пху Кеепа, кули из американского лагеря у Макалу, возвращавшегося со ста сорока другими от Макалу в Намче-Базар. Никто из них не видел никаких следов йети. Сделали несколько снимков северного гребня Ама-Даблама — на вид он безнадежен.

29 апреля. Миновали перевал. Близ его верхней точки имеется каверзный желоб, и мы заставили носильщиков связаться веревкой. По ту сторону, когда мы достигли озера Хонгу, шел снег. Никаких признаков ни йети, ни новозеландской экспедиции.

30 апреля. Стен и я пересекли замерзшее озеро Хонгу. Никаких следов. Поднялись по леднику до вершины пика (6000 м) к югу от Хонгу. К востоку от перевала, ведущего в долину Мингбо, не видно никакой жизни и никаких следов. Еще раз сфотографировали Ама-Даблам, Чамланг и т. д. Во второй половине дня метель.

Иногда жители южного Непала посещают район Хонгу. По рассказам, там видели йети, но мы не обнаружили никаких признаков».

Достигнув Хонгу, Джон повернул обратно к Чукхунгу. У него были с собой три дополнительных вьюка дров, и он оставил их на пустынном берегу озера, прикрепив к куче следующую записку: «Дрова Джекам новозеландцы, пожалуйста, пользуйтесь».

Теперь Джон был готов пуститься в одиночестве в путешествие к Кангченджанге, но, услышав о нашем намерении подняться на Эверестский ледопад, решил сопровождать нас. Джералд предполагал, что не сможет идти наравне с нами и намеревался на время нашего отсутствия заняться наблюдением за местностью из своего убежища. По недосмотру значительная часть снаряжения Джона и Стена, в том числе совершенно необходимая добавочная палатка, была оставлена в деревне Чукхунг, и пришлось туда послать одного из шерпов. Это значило, что пройдет по крайней мере два дня, пока Джон и Стен окажутся в состоянии присоединиться к нам на ледопаде, и поэтому я решил отправиться вверх по леднику один, оставив их обоих отдыхать в хижинах Лобудже, где они расположились с комфортом. В понедельник 3 мая я пустился в путь в сопровождении Норбу и двух кули. Никому из нас не доставил большого удовольствия длинный участок каменистой осыпи ниже Озерного лагеря, а отсутствие следов йети на покрытом снегом с кое-где проступающими пятнами песка берегу озера приводило нас в уныние. Мы остановились на полдник у озера, и все четверо потратили не меньше получаса, пытаясь поймать весьма наглую пищуху, прыгавшую, как бы издеваясь над нами, среди камней. Я стал уже опасаться, что нам, пожалуй, никогда не удастся поймать еще одного такого зверька, и повысил вознаграждение до 20 непальских рупий (1 ф. ст.) за штуку; но хотя после увеличения вознаграждения старания удвоились, они остались тщетными.

Тут появился нарочный от Тома с сообщением, что туман и облачность мешают киносъемкам, и поэтому он вместо того чтобы отправиться к прежнему базовому лагерю английской Эверестской экспедиции остановился у базового лагеря рекогносцировочной экспедиции Эрика Шиптона 1951 г. Этот лагерь находится не на самом леднике Кхумбу, а в абляционной долине как раз под Пумори. Мне предстоял длинный тяжелый подъем по каменистой осыпи вверх по коренному склону, ограничивающему ледник с запада, и я достиг лагеря только после 4 часов дня. Там мне показалось очень холодно, и, напившись чаю в палатке Тома, я сразу лег спать.

Том рассказал мне замечательную историю. В то утро он вышел раньше пяти часов с дробовиком, надеясь застрелить на обед горную индейку. После довольно трудного подъема по западному склону долины он занял позицию под высоким усеянным обломками скал гребнем. К этому времени совершенно рассвело. Взгляд Тома блуждал вдоль гребня, на мгновение остановился на каком-то рыжевато-буром камне, лежавшем поперек другого, передвинулся дальше, а затем снова вернулся к тому же месту. К изумлению Тома, верхний камень исчез. Он в этом не сомневался, так как не менял положения. Он уверен, что на самом деле верхний камень был спиной какого-то большого рыжевато-бурого животного. Охваченный надеждой, Том двинулся вверх по склону. Камень находился над ним всего шагах в двухстах, но из-за большой высоты — почти 5700 метров — Тому понадобилось полчаса, чтобы до него добраться. Тут его надежды немедленно рухнули. По ту сторону гребня перед ним открылось беспредельное пространство сильно пересеченной, покрытой камнями местности, где без труда спрятался бы целый горный полк, а не только одно-единственное животное, видевшее его приближение. Из-за отсутствия снега, на котором могли бы сохраниться следы, поиски были явно тщетными, и Том спокойно вернулся в лагерь. Не имея достаточных оснований, он не решался утверждать, что видел йети, но вместе с тем отказывался признать в этом животном красного медведя. Он лишь вполне уверен, что животное было рыжевато-бурого цвета; на подобной высоте яки не встречаются и во всяком случае не сидят на камнях, а потому то мог быть лишь красный медведь или йети. Виденное Томом животное никому из нас больше не попадалось.

Тому очень хотелось взобраться на побочную вершину Пумори, потому что с высоты около 6000 метров, где имеется небольшая площадка, открывается великолепный вид на Эверест, расположенный напротив Пумори по ту сторону ледопада. На Пумори (7000 м) еще никто не всходил и никому не удавалось продвинуться выше упомянутой небольшой площадки, так как дальнейший подъем по любому склону сопряжен с очень серьезным риском из-за лавин. По нашим расчетам, нам потребовалось бы около четырех часов на то, чтобы добраться до площадки; это означало ранний выход, ибо мы предполагали, что часам к одиннадцати облака по обыкновению заволокут небо. С общего согласия мы решили взять с собой лишь отборных дарджилингских шерпов, а остальным дали распоряжение снять в наше отсутствие лагерь и перенести все грузы через ледник к расположению прошлогоднего английского базового лагеря. Подъем к площадке был долгим и медленным; Том и Билл шли хорошо, а я тащился сзади, сопровождаемый Чанком, который перед завтраком опять отправился настрелять дичи и потому вышел поздно. Контрфорс поднимался очень круто, и нам приходилось пересекать довольно опасные участки гладкого льда. На высоте, вероятно, 6000 метров мы обогнули отвесный утес, расположенный непосредственно под площадкой, и, когда взобрались на нее, перед нами предстало поистине чудесное зрелище. Низвергавшийся между Эверестом и Нупцзе ледопад напоминал с высоты рассыпавшуюся груду колотого сахара. Можно было видеть Западный цирк, а за перевалом Лхола — Северную седловину. Мы усердно занимались фотографированием, пока облака не затянули небо.

Обратный путь прошел изумительно удачно. Мы спустились на ледник и пробрались среди сераков к тому месту, где раньше находился английский базовый лагерь. Оказалось, что Джон и Стен уже пришли туда из Лобудже. Итак, шестеро из нас собрались вместе и были готовы назавтра подняться по ледопаду. Конечно, мы не собирались взобраться на Эверест или совершить штурм всего ледопада; по мнению Джона Джексона, мы могли бы достичь вершины ледопада самое меньшее через неделю, если бы даже у нас имелись необходимые приспособления — штурмовые лестницы и т. п. Это просто должно было быть восхождение в честь годовщины, так как 29 мая исполнялся ровно год с того дня, когда Хиллари и Тенсинг достигли вершины.

Нас сопровождали два шерпа-«тигра», Пхудорджи и Пасанг Пхутар II; оба они в прошлом году поставили замечательный рекорд выносливости, дважды доставив грузы на Южную седловину. Мы крайне сожалели о том, что «тигр» Анг Ньима остался в Чукхунге. Ниже 6000 метров он мог казаться юношей, внушающим сомнение, но на большой высоте безграничная энергия делала его героем. В прошлом году, сопровождая Алфреда Грегори, он поднялся с грузом до последнего штурмового лагеря (примерно 8500 м) и, таким образом, взобрался выше, чем все остальные шерпы, исключая Тенсинга.

Пхудорджи по-прежнему на вид совершенно несокрушим, но Пасанг Пхутар все еще не избавился от последствий прошлогоднего перенапряжения. Пхудорджи и Пасанг Пхутар говорили, что охотно проделали бы снова восхождение по стене Лхоцзе на Южную седловину, но ничто никогда не заставит их повторить весь путь по ледопаду. Они говорили это, хотя и знали, что за ледопадом в Западном цирке было брошено много запасов, которых хватило бы на бесконечно долгое время для снабжения универмага в Намче-Базаре. По существующему обычаю эти запасы могут быть взяты всяким, кто до них доберется.

Английский лагерь среди сераков имел такой вид, словно его только что покинули; вокруг, как всегда, валялся разный хлам, остающийся после всех высокогорных экспедиций. Лагерь был построен на прочном льду, покрытом обломками скал и кусками сланца. Том сразу обратил внимание, что весь ледник удивительно сильно осел с прошлого года, когда он сам вырубил себе пещеру в основании ледяной стены. Теперь его пещера находилась в сераке на высоте по меньшей мере 6 метров. Она сохранилась в хорошем состоянии, так как была обращена к северу, но другая пещера, высеченная Томом Бурдиллоном и обращенная на юго-запад, превратилась в бесформенную яму. Вырубив ступени в сераке, мы собрались в пещере Тома Стобарта. В ней оказалось на удивление тепло, и нам пришла мысль напиться чаю. Кто-то, не подумавши — я в этом не был повинен, — решил, что неплохо бы развести в пещере костер. Политый керосином костер прекрасно разгорелся, но густой дым от него чуть не удушил нас. Мы находились на высоте 6 метров, а один человек своим телом полностью загораживал вход в пещеру. Так как выбираться приходилось по одному, то последним основательно досталось, и несколько минут они могли лишь лежать на льду, содрогаясь от приступов кашля. Шерпы пришли к заключению, что это была лучшая шутка за все время путешествия.

Вечером, нацепив кошки, мы ковыляли вокруг сераков. Трое из нас надели их впервые в жизни, а мне пришлось довольствоваться восьмым размером, ибо свой одиннадцатый номер я оставил в базовом лагере.

Мы провели тревожную ночь. Лед под нами трескался то с грохотом пушечного выстрела, то с каким-то более жутким звуком, напоминавшим хлопанье двери в пустой комнате.

Назавтра мы вышли, как всегда, рано и некоторое время двигались по леднику среди ледяных глыб величиной с дом и сераков, напоминавших церковные шпили. В этом царстве льда было адски жарко; мы разделись до рубах. Мы находились слишком близко от Эвереста, чтобы составить себе какое-либо представление о его грандиозном величии. Сразу же к северу, но, по счастью, на безопасном для нас расстоянии то и дело с шумом проносились лавины со скалистой стены, соединяющей на западе Лхола и пик Лингтрен. Мы только что приступили к тяжелому подъему, как вдруг наткнулись на остатки лагеря II Швейцарской экспедиции, вернее, на то место, где он теперь находился — лагерь несомненно передвинулся на большое расстояние вниз по ледопаду. Мы нашли пустые банки и бидоны, цилиндрическую канистру, содержавшую часть кислородного аппарата, и мешок сахару, который наши шерпы с похвальной сообразительностью быстрехонько признали «сахаром шерпов».

Некоторое время мы оставались на этом месте, так как оттуда был прекрасно виден ледопад над нами, что давало возможность тщательно осмотреть его. Можно сразу сказать, что ни одна экспедиция никогда не попыталась бы пройти по ледопаду, если бы к вершине Эвереста существовал другой путь. Здесь мы нацепили кошки и связались: Джексон, я, Пхудордж и Чанк составляли связку № 1, а Том, Билл, Эдгар, Пасанг Пхутар и Стен — связку № 2. Следующие два часа мы упорно шли вверх.

Первые полчаса подобного восхождения — прыганья через бездонные на вид трещины, карабканья на кошках по отвесным на вид ледопадам, откуда можно свалиться лишь «в пустоту», подъема по ледяным ступеням, осторожных переходов по снежным мостам — приводят новичка в такой ужас, какого он никому не пожелал бы. Однако со временем страх исчезает, и все внимание сосредоточивается на решении головоломных задач.

После благополучного возвращения из подобного маршрута, вас прежде всего охватывает чувство смирения при мысли о том, что должны были испытать более выдающиеся люди, взбираясь на вершины высочайших гор. Вы ощущаете также легкую радость оттого, что вам удалось справиться с задачей, к которой вы приступали со страхом и которую вы всегда будете вспоминать с удовольствием, но наверняка никогда не захотите еще раз выполнить.

От того места на ледопаде, куда мы добрались, несомненно можно было продвинуться значительно дальше. Если бы мы действительно предприняли серьезную попытку, дав себе достаточный срок и собрав все остатки энергии, то, пожалуй, нам удалось бы пробиться до Западного цирка. Руководителем был Джон, а Том, Пхудорджи и Пасанг Пхутар обладали необходимым знанием местных условий. Стен и Билл к этому времени стали крепкими альпинистами, а Чанк и я, хотя и были в сравнении с ними еще «пассажирами», научились делать без подсказки то, что от нас требовалось, притом быстро и сравнительно умело. Но в наши планы не входило истощать свои силы, отвлекаясь от главной задачи — поисков йети. О том чтобы йети по собственной инициативе направился вверх по ледопаду, по-моему, не могло быть и речи, так как в Западном цирке для него не было ничего привлекательного.

Дживс прыгает через трещину на Эверестском ледопаде

Лагерь в верховье ледника Кхумбу, служивший в прошлом году базовым лагерем для Эверестской экспедиции

Джексон среди сераков непосредственно под Эверестским ледопадом

Мы провели еще одну холодную и жуткую ночь в прежнем английском базовом лагере, а затем спустились по центральной части ледника Кхумбу назад в Лобудже. Это было началом нашего отступления из страны шерпов, хотя тогда мы так еще не думали. Мы вернулись 6 мая, и в нашем распоряжении оставалось самое большее две недели. Я продолжал надеяться совершить еще один короткий маршрут в верховье долины Дуд-Коси, но этому помешали непредвиденные события. Ночью опять шел сильный снег.

На следующий день к нам явился Джералд; у него был очень изможденный, явно больной вид. Пока мы находились близ Эвереста, он все время лежал в своем укрытии и теперь страдал от последствий пребывания под открытым небом и кислородного голодания. Мы поместились в одной палатке, он всю ночь находился в полубредовом состоянии. Наутро он едва мог ходить, и Билл начал подготовку к спуску. В этот же день прибыл задержавшийся нарочный из Катманду и с крайней неохотой я написал в редакцию нашей газеты о том, что нам приходится свертывать работу. Для высотной экспедиции мы уже и так слишком долго пробыли в горах и состояние Джералда являлось лишь предупреждением о той участи, какая ожидает всех нас, если мы будем слишком долго упорствовать. Все мы сильно потеряли в весе, а некоторые настолько похудели, что на них было жалко смотреть. По мере того как мы слабели, наша задача становилась все более трудной. С приближением лета снег отступал и территория, которую нам предстояло обследовать, увеличилась, вероятно, на многие сотни квадратных километров, причем значительная часть лежала на большей высоте по сравнению с той, на какой мы до сих пор работали.

Битва, очевидно, была проиграна, и благоразумие требовало, выражаясь языком боксеров, «признать себя побежденным во избежание дальнейших повреждений и, возможно, постоянного увечья».

В этот день я распрощался с Джоном, в прекрасном настроении пустившимся в путь к Кангченджанге. Нам предстояло снова встретиться через пять недель в Калькутте. Том и остальные участники партии направились к каменной хижине близ Чуле, где должен был провести ночь Джералд. Я остался один в Лобудже; мне следовало вплотную заняться писанием, чтобы отправить нарочного в Катманду. Назавтра я двинулся прямо в базовый лагерь. На путь вверх нам понадобилось три дня, и хотя, идя обратно, я почти все время спускался, из-за сильного встречного ветра в долине Чола-Кхолы я выбился из сил задолго до того, как добрался до Тхьянгбоче. В тот же день партия Тома также шла вниз к базовому лагерю, и я начал догонять его отставших кули. Двое из них в лоск напились в Пангбоче и едва держались на ногах. По узкому пешеходному мостику через ущелье Имджа-Кхолы они проползли на четвереньках, а я нес их груз.

Восточные склоны ниже монастыря Тхьянгбоче пестрели теперь особенно красивыми зеленовато-желтыми и бледно-розовыми рододендронами. Лама Сагхи опять увидел меня, когда я шел, на этот раз очень медленно, по лужайке перед монастырем. Он обнял меня своей худой рукой за талию и помог войти в келью, где несколько чашек чаю с маслом придали мне достаточно сил, чтобы я смог преодолеть последний крутой спуск к базовому лагерю. Я пришел очень усталый, от пореза пальца, вызвавшего заражение крови, у меня пульсировала вся рука. В базовом лагере за наше отсутствие произошли обычные несчастья. Принесли еще одну панду, которую мы рассчитывали подарить Неру, но она убежала в первую же ночь. Каменная куница, самое красивое животное в нашем зверинце, тоже умудрилась удрать.

Чарлз оставил записку с сообщением, что отправился в гости в деревню Тхаме, где через несколько дней должен был состояться большой ежегодный праздник. Вместо того чтобы пуститься в новый маршрут, я спокойно провел следующую неделю в лагере, заканчивая подготовку к обратному пути. Том, Стен и Чанк пошли в Тхаме, где предполагали заснять празднество для кино. Джералд и Билл оставались со мной.

Проснувшись наутро после нашего возвращения, я понял, что дни поисков йети для меня миновали, во всяком случае на этот год. Хотя с рукой дело шло на поправку, она все еще болела и железки у меня под мышкой распухли. Это я еще мог перенести; с чем я действительно не мог совладать — это с непреодолимым чувством апатии. Я знал, что не смогу стряхнуть ее и снова приступить к работе на большой высоте до того, как наступит время возвращаться в Катманду. Как только я примирился с этим фактом, меня охватило чувство величайшего облегчения. Я лег в постель и думал о том, чего мы достигли. Первую битву мы вели против слепого неведения. Правда, нам не удалось поймать йети или хотя бы увидеть его, но мы, несомненно, собрали достаточно данных, чтобы убедить большинство специалистов в том, что это животное является не мифом, а существом из плоти и крови, чье окончательное отождествление окажется, вероятно, величайшим зоологическим открытием нашего века. Второе сражение шло против грубой силы — тех стихий, которые высокие горы могут обрушить на пробирающегося среди них путника, если они окажутся к нему немилостивыми. В этой битве мы вели себя во всяком случае доблестно, превосходя свои возможности в условиях, когда никакой судья не в состоянии вмешаться, если вы оказываетесь поверженным, когда подлинное избиение начинается с того момента, как только вы опуститесь на колени. Проявив разную степень выносливости, каждый из нас дошел до своего предела. Лично я считаю ошибочным предположение, будто человек в состоянии существовать неопределенно долгое время на высоте 7000 метров, сохраняя хотя бы подобие нормальных физических и психических способностей. Каждый человек, по моему убеждению, имеет свой «потолок», который может совершенно не зависеть от состояния его организма. Это предположение еще требует проверки. Джералд достиг своего предела на высоте примерно 5000 метров. Предел Джона был безусловно гораздо выше; впрочем, должен добавить, что, встретив его впоследствии в Калькутте, после того как он проделал замечательный переход в 300 с лишним километров от базового лагеря до Дарджилинга, я был потрясен его до неузнаваемости истощенным видом. Большинство из нас оказалось способно на протяжении четырех месяцев более или менее нормально работать на высоте до 6000 метров; наша работоспособность, однако, заметно снизилась к началу четвертого месяца. Когда я думал о всем этом, лежа в своей палатке, то пришел к выводу, что нам нет оснований стыдиться.

Наступили теплые солнечные дни, проведенные мной в праздности. Джералду был предписан полный покой до того, как он пустится в тяжелый обратный путь к Катманду. По утрам я бродил в соседних лесах, собирая лишайники (к тому времени я имел уже довольно внушительную коллекцию), иногда выкапывая новые растения, которые, как мне казалось, могли заинтересовать Чарлза.

14-го я получил записку от Биса, все еще находившегося у озера Дуд-Покхари, с сообщением, что он предполагает вернуться в базовый лагерь 16-го. Я известил его о нашем намерении прекратить дальнейшую работу, и он предложил собственный план — отправиться в Дарджилинг по маршруту, проходящему по более низким местам. Вечером партия Тома возвратилась из Тхаме вместе с Чарлзом. Празднество произвело очень сильное впечатление, и я теперь пожалел, что не побывал на нем. Том принес также сведения о третьем скальпе йети, хранившемся в храме в Намче-Базаре. Он был явной подделкой под те, что находились в Кхумджунге и в Пангбоче, и состоял из сшитых лоскутов кожи (на вид казавшейся настоящей), которым была придана приблизительно та же форма, какую имели остальные. Мы решили, что его смастерили сами монахи в Намче-Базаре, не имея подлинного скальпа для своего храма и завидуя соседям. Не исключена возможность, сколь ни нечестива такая мысль, что скальп в Намче-Базаре является объяснением пропажи шкуры йети в Кхумджунге.

Все эти дни мы с тревогой слушали сообщения о муссоне, пользуясь маленьким радиоприемником — наше основное радиооборудование для этой цели не годилось. Раньше мы редко слушали местные новости, так как обычно они плохо влияли на наше настроение, в особенности когда мы ловили устные доклады пилотов рейсовых самолетов, направлявшихся в Карачи и в Англию. Теперь наш приемник приносил известия о приближении муссона — вначале слабого к югу от Андаманских островов, а затем все усиливавшегося и достигшего Бенгальского залива. Пренебречь этими предупреждениями было бы безрассудно.

Мы сочли целесообразным, не дожидаясь выхода главной партии, послать кого-нибудь вперед в Катманду, чтобы обеспечить получение достаточной суммы денег для расплаты с кули, которые понесут наши грузы в обратный путь. Было также желательно позаботиться до прибытия главной партии об устройстве нас самих, наших шерпов и животных. Эту задачу поручили мне, уже совершившему в одиночестве такое путешествие в прошлом году; я охотно согласился, так как знал, что в том случае, если я по дороге свалюсь больной, через каких-нибудь три дня меня догонит Билл.

Глава 14

Назад в Катманду

16 мая, за два дня до того, как я должен был выйти, Бис и Ахкей возвратились с Дуд-Покхари. Они не видели никаких следов йети, но притащили с собой очень ценное пополнение нашего зверинца — трех маленьких еще слепых волчат. С их родителями мы постоянно сталкивались с тех пор, как вступили в страну шерпов. Эти животные слишком хорошо известны шерпам: ущерб, нанесенный ими стадам яков, овец и коз, исчислялся во многие сотни фунтов стерлингов.

Впрочем, в заслугу волкам следует поставить то, что их следы на снегу дважды привели нас к высоким перевалам, о существовании которых мы не подозревали. К тому же, будучи, подобно нам, охотниками, они преподали нам много уроков, как следует подкрадываться к горным животным. Так, например, идя по следам, оставленным этой четой на снегу, мы узнали, какие именно группы камней заслуживают внимания и какой местности сообразительное животное избегает, если хочет остаться незамеченным.

Шерпы уверены, что в здешнем районе имеется только эта пара волков. Волчица с черным пятном на правой задней ноге является второй подругой огромного самца кремового цвета. Его первая самка была поймана в ловушку и убита три года назад, но на следующую весну он снова вернулся со своей теперешней подругой. С тех пор новая супружеская чета проявляла почти дьявольскую хитрость и убивала скорее ради удовольствия, чем для пропитания. Так как шерпы сами не имели огнестрельного оружия, они часто умоляли нас попытаться застрелить волков, но те никогда не подходили к нам на расстояние выстрела, когда ружья были у нас с собой.

У этой четы было два заклятых врага — пастухи Партхарки из деревни Пхорче и Афу из Кхумджунга. В прошлом году после терпеливого выслеживания пастухи обнаружили пещеру, где волчица вскармливала двух волчат. Они взяли волчат, убили их и, демонстрируя свою добычу по окрестным деревням, за неделю собрали среди пастухов почти 70 фунтов стерлингов.

В нынешнем году Партхарки и Афу снова обнаружили логово — пещеру у деревни Гокьо, к северу от пастушьей деревни Чугима в верховье восточной абляционной долины ледника Дуд-Коси. На этот раз волчат было трое; самец и две самки. По счастливой случайности, когда волчат, за которыми на безопасном расстоянии следовали их родители, принесли в пастушью хижину, Бис находился по соседству. Шерпам пришла в голову мысль использовать волчат в качество приманки, чтобы заставить родителей приблизиться на расстояние выстрела. Они знали, что у Биса было огнестрельное оружие и послали за ним. К несчастью, Бис имел с собой лишь легкий дробовик, из которого он стрелял птиц для коллекции. Убить из него волка можно было, лишь стреляя в упор. Теперь началось соревнование в хитрости. Два дня Бис, двое шерпов и три волчонка провели в хижине, между тем как волк и волчица бродили вокруг нее. Бис рассказывал, что иногда волчица приближалась, останавливалась в 100 шагах, клала морду на камень и смотрела на человека влажными глазами, как бы упрашивая отдать волчат, а он в свою очередь изощрялся во всяких выдумках, чтобы подманить ее на расстояние выстрела. Впоследствии ему пришло в голову, что единственный шанс убить эту пару волков он имел бы лишь в том случае, если бы переоделся в одежду пастуха яков. На второй день волкам надоела вся эта канитель и они исчезли.

И вот совершенно неожиданно Бис явился в базовый лагерь с тремя волчатами в продуктовом ящике. Мы очень хотели купить волчат, но не могли дать за них такую сумму, какую Партхарки и Афу собрали бы, выставляя их напоказ. В конце концов было решено, что двух мы купим сразу, а с третьим оба охотника обойдут деревни, после чего доставят его нам живым. Несколько дней происходило обратное тому, что Киплинг описал в «Маугли»: мы вскармливали волчат из рожка патентованными детскими продуктами. Они оказались невоспитанными маленькими грубиянами, злобно дравшимися между собой из-за очереди при кормлении.

Вопреки утверждению шерпов, что в районе имеется только одна пара волков, впоследствии нам принесли еще двух волчат из другого помета, обнаруженного высоко в долине Бхоте-Коси. Из пяти трое выдержали путешествие в Англию и были подарены нами Лондонскому зоологическому саду. Я полагаю, они являются единственными экземплярами тибетского снежного волка, когда-либо виденными в неволе. Это была такая редкая добыча, что работники Лондонского зоосада пока отказались признать их за тибетских снежных волков и назвали индийскими равнинными волками. Можно сказать лишь следующее: оба выводка родились на высоте свыше 5400 метров на границе вечного снега, и их родители, несомненно, пришли в страну шерпов из Тибета. Волков ниже Намче-Базара вы не встретите, пока не достигнете равнин. Мы уверены, что когда волчата станут взрослыми, они сами будут говорить за себя, так как это огромные создания, по сравнению с которыми обыкновенные волки кажутся карликами. Взрослые снежные волки бывают почти белого цвета, интересно отметить, что через шесть месяцев шерсть наших волчат из черной превратилась в рыжевато-бурую.

В тот день, когда волчата прибыли в лагерь, появился также мальчик, который принес еще одного красивого трагопана[42] и двух птенцов. Бис и Ахкей притащили пару уток, подстреленных на озере Ланг-Бома. Мы зажарили их на обед. На всех этой еды было маловато, и Бис скромно отказался от своей доли. Утки отличались ужасным вкусом, но мы кое-как с ними справились. Когда же мы закончили еду, Бис лукаво сообщил, что это красные утки, а затем прочел нам научную диссертацию об их пище, которая, по-видимому, состоит главным образом из трупов, уносимых течением индийских рек.

Следующий день был последним, который я проводил в базовом лагере. Мы решили, что я возьму с собой тридцать носильщиков, и они понесут все наше радиооборудование. Для нас было крайне важно реэкспортировать это оборудование не позже, чем через шесть месяцев после его ввоза; в противном случае мы рисковали потерей очень крупного залога, внесенного таможенным властям. Вечером мы пригласили всех наших постоянных шерпов на прощальный торжественный обед; на нем присутствовали также многие наши друзья из окрестных деревень. В числе почетных гостей была жена Неми, Пем Пем — любимая сестра Тенсинга, жившая в Тхаме. Она привела с собой своего ребенка. Из Намче-Базара пришли Мукхерджее и его помощник-индиец; так как они были по национальности хиндустани, то им подали копченую рыбу, вместо солонины и спагетти, поглощавшихся всеми остальными в огромных количествах. Танцы и пение песен шерпов, часть которых мы к этому времени сами знали, продолжались за полночь, и, конечно, чанг и ракши лились в изобилии…

Утро 18 мая того дня, когда я должен был пуститься в путь в Катманду, ознаменовалось прибытием нарочного от Джона Джексона. В своем письме, датированном 13 мая, Джон сообщал, что прошел через перевалы Амбу-Лапча и Барун и на леднике Барун встретился с Новозеландской и Калифорнийской экспедициями, в то время пытавшимися совершить восхождение на Макалу, имеющего двойную вершину. В истории альпинизма это был, вероятно, первый случай, когда крупные экспедиции из двух стран собирались взойти на одну и ту же гору в одно и то же время, и можно было бы предположить, что неизбежно возникнет некоторое соперничество; однако, как писал нам Джон Джексон, между участниками обеих партий, расположившихся лагерем на расстоянии десяти минут ходьбы одна от другой, отношения были исключительно дружественные.

От Макалу Джон Джексон направился дальше к Кангченджанге, где встретился со своим братом Роналдом.

Некоторое время мы сидели в общей палатке, обсуждая послание Джона и поджидая появления нанятых для меня носильщиков. Ждать пришлось очень долго. К 11 часам из тридцати человек пришли только три. Они сообщили нам, что остальные отказались под обычными предлогами: им-де надо работать на полях; внизу теперь слишком жарко; они обязательно заболеют малярией и умрут. Несколько часов казалось, что мы очутились в совершенно безвыходном положении; затем по поразительному стечению обстоятельств в лагерь пришел агент по найму кули из нижней части долины и предложил обеспечить нас рабочей силой в любом количестве, если мы дадим ему четыре дня на вербовку в расположенных ниже деревнях. Это вполне подходило для нашей главной партии, но означало изменение моих личных планов. Мы решили, что вместо тридцати кули я возьму только восемь, из которых два или три согласились идти со мной лишь до Намче-Базара, дав, однако, гарантию подыскать там замену. В этот вечер дальше Намче-Базара я совершенно очевидно уйти не мог, но самое главное заключалось в том, чтобы двинуться с места. Незадолго до того, как я должен был пуститься в путь, в общую палатку вошел Да Темба и принес по белому шелковому шарфу для каждого из нас и бутылку совершенно особой ракши, горлышко которой в знак исключительного благоволения смазали маслом. Это были подарки шерпов в ответ на вчерашнее угощение.

В три часа дня я покинул базовый лагерь, а два часа спустя прибыл в Намче-Базар. Мукхерджее, с утра ожидавший моего прихода, встретил меня и, услышав о затруднениях с кули, настоял на том, чтобы я переночевал у него. Он любезно подарил мне местную циновку, очень красиво расшитую разноцветной шерстью.

Было решено, что повар шерпов Пемба будет моим сирдаром во время обратного путешествия, так как Нараян лучше справится с готовкой пищи в более трудных условиях для большого количества людей. В шесть часов утра Пемба разбудил меня и сообщил, что вся партия из восьми кули набрана. Двое оказались глубокими стариками, а четверо — женщинами. Остальные заявили, что понесут груз только до деревни Тхосе, находившейся на полпути, но обещали найти там замену. В общем мне, по-моему, повезло. Еще не было семи часов, когда пришли Пасанг Пхутар и его жена с еще одним белым шелковым шарфом, которым они торжественно украсили меня, и с еще одной бутылкой самой лучшей ракши. Чувство товарищества требовало немедленно распить ее — ужасная нагрузка для пустого желудка, тем более что нам предстояло залить ее огромным количеством великолепного чанга Мукхерджее. Должен заметить, выпивка до завтрака уменьшила печаль от разлуки.

Я не собираюсь подробно описывать мое путешествие, так как оно протекало почти без всяких событий. Через два дня мне представился случай послать нарочного в Катманду к Саксене с извещением, что я предполагаю прибыть в Банепу 1 июня. 31 мая, пожалуй, было самым памятным днем перехода. Рано утром мы спустились к слиянию двух рек у Долалгхата; там, остановившись на полосе песка, служившей жителям деревни местом кремации покойников, я чудесно выкупался, пробарахтавшись в воде по меньшей мере полчаса. На противоположном берегу какой-то рыбак закидывал сети, надо мной лучи ослепительного солнца пробивались сквозь бледно-зеленую глянцевитую листву и большие оранжевые цветы великолепного дерева, названия которого я не знаю. Три белки гонялись друг за другом по ветвям, а два ярких зимородка, сидя на одном из нижних сучков, пристально смотрели в воду.

В течение всего утра собиралась г, роза, и не успели мы подняться на три километра от реки, как она разразилась. Мы достигли подножия желоба в склоне горы, где с отвесного уступа вышиной в несколько сот метров тонкая струя воды падала на тропу, по которой мы шли. Остатки многочисленных лагерных костров показывали, что этот желоб был излюбленным местом привала. Грозовой дождь вскоре превратился в ливень, и нам пришлось укрыться под смоковницей в стороне от желоба. Какое-то милостивое провидение, должно быть, руководило нами при этом выборе, потому что сам желоб на вид казался более надежным укрытием, но если бы мы остановились в нем, то вся наша партия несомненно погибла бы. Внезапно, без всякого предупреждения, громадная стена грязно-коричневой воды весом во много тысяч тонн, увлекая за собой целые деревья, хлынула через край уступа и с грохотом устремилась в желоб. Уступ над нами начал разваливаться. (По желобу прошел сель[43].— Прим. ред.) Огромные глыбы сдвигались с места и низвергались на тропу. Сквозь оглушительный рев водопада слышались пронзительные крики шерпов, стремительно убегавших от опасности и предоставивших мне с Пембой спасать брошенные ими грузы. На этот раз смерть прошла буквально в нескольких метрах от нас. Через час небо снова прояснилось, и, пробираясь сквозь джунгли, мы с восхищением наблюдали, как стая обезьян лангуров весело резвилась на деревьях, раскачиваясь на ветвях и перепрыгивая с одной на другую так же ловко, как и гиббоны.

К концу этого дня я очутился в местах, откуда уже легко было связаться с Англией, а назавтра в полдень вошел в Банепу. Цивилизация встретила меня в образе Саксены, правившего «лендровером», в который заботливо погрузили несколько бутылок холодного пива, термос, содержавший готовую смесь джина с лимонадом, и коробку пирожных с кремом, приготовленных утром очаровательной женой Саксены. В гостинице № 2, где мы остановились, когда впервые прибыли в Катманду, теперь не оказалось свободных номеров, а «Непальский отель» был закрыт; зато под опытным руководством Тома Мендайса открылось новое предприятие — отель «Снежный пейзаж». Он представляет собой современное здание; номера обставлены со всеми удобствами, и к каждому примыкает ванная комната; стол и обслуживание превосходны. «Снежный пейзаж» лучше всех гостиниц, до тех пор существовавших в Катманду, и является показателем стараний, какие теперешнее непальское правительство прилагает к привлечению туристов в свою страну.

Мне предстояло убить четыре дня в ожидании главной партии. Одно обстоятельство сильно беспокоило меня. Ужасные муссонные бури прервали воздушное сообщение. Уже целую неделю не было почты, и банковский перевод, который дал бы нам возможность расплатиться с кули и шерпами, застрял поэтому на почте где-то между Калькуттой и Катманду. Никто не знал, когда аэродром вновь начнет принимать самолеты и не будет ли почта отправлена сухопутным путем и доставлена через горы нарочным. На нашем текущем счету в банке оставалось достаточно денег, чтобы рассчитаться с моей партией, но и только. По предположениям Тома Стобарта, ему должно было понадобиться примерно до ста пятидесяти кули, и если принять еще во внимание наших дарджилингских шерпов, то нам потребуется очень значительная сумма денег. Похоже на то, что мы можем оказаться в забавном положении. Так оно и случилось.

Заключение

В четверг 3 июня, когда я был в Катманду один, прибыл нарочный с запиской от Тома Стобарта:

«Дорогой Ралф! Сегодня мы остановились на ночь в грязной деревне, названия которой я не знаю, выше Чарикотского моста. Очень мокро! Мы предполагаем быть в Банепе в воскресенье 6-го, в полдень. Можем ли мы рассчитывать на:

1) „Лендровер“, чтобы нас всех забрать.

2) Два грузовика; можно обойтись одним большим, но, думается, два было бы лучше.

3) Место в Катманду для сортировки грузов и размещения животных.

4) Квартиру со всеми удобствами (разъяснять не приходится).

5) Пиво!

Все в порядке, хотя кули большую часть времени пьяны. Один малыш-волк и две горные индейки подохли. По-видимому, на них плохо повлияла жара. Остальные в прекрасном состоянии.

Надеюсь, Ваше путешествие прошло удачно. Том.»

На следующий день явился второй гонец с новой запиской:

«Дождя хоть отбавляй; мы собираемся поторопиться и сэкономить день, так что будем в Банепе в 12 часов в субботу, а не в воскресенье, как я писал. Если можно, перенесите, пожалуйста, приготовления к встрече на день раньше. Все в порядке. Том.»

Аэродром в Катманду все еще не принимал самолетов. Деньги не прибыли, а было необходимо подыскать помещение для 150–200 шерпов-кули и загон для животных и птиц. Том Мендайс со свойственным ему гостеприимством — в дальнейшем он вполне мог счесть его довольно обременительным — предложил, чтобы шерпы остановились во дворе отеля.

В субботу к полудню я приехал в Банепу, встретил партию Тома и доставил ее в гостиницу. За нами следовали два ветхих грузовика, доверху нагруженные нашим оборудованием и всей поклажей шерпов. Отель «Снежный пейзаж» — двухэтажное здание, построенное «покоем», ограничивающее двор с трех сторон. Шерпы-кули, большинство которых принадлежало к беднейшим семьям и число вторых вместе с иждивенцами достигало по меньшей мере двухсот, пришли в восторг от своего нового бивака и весело расположились в грязи на дворе, вполне готовые пробыть там неопределенное время. Двор оказался забит до отказа. Повсюду зажглись костры. Стоял несмолкаемый шум, а запах от этой веселой толпы немытых людей был нестерпим. Такое положение, с каждым днем становившееся все более невыносимым, длилось неделю, и к концу этого срока Том Мендайс находился, несомненно, на грани нервного расстройства. Оставшиеся в гостинице постояльцы, доведенные чуть не до безумия, давно перестали жаловаться, так как перебраться им было некуда. Каждый вечер начинались пьянство и вавилонское столпотворение, ибо шерпы, хотя и не получили еще расчета, имели, казалось, достаточно денег на покупку ракши. Как-то ночью разыгралась всеобщая потасовка между нашими кули и кули другой экспедиции, прибывшей на обратном пути в Катманду. Кули оставались с нами в самых дружеских отношениях и группами по пять-шесть человек заполняли наши спальни в любое время дня и ночи. Там они сидели, широко улыбаясь и чувствуя себя как дома, а Том и его помощники носились вверх и вниз по зданию, рассеивая при помощи пульверизаторов густые облака порошка ДДТ. Сплошь и рядом в пять часов утра вас будил сияющий шерп, заботливо подносивший к губам полулитровую кружку ракши. Все же мы испытали безграничное облегчение, когда узнали, наконец, о возобновлении воздушного сообщения и прибытии денег. Получив расчет, шерпы отправились по домам с сознанием, что неплохо провели время. Прошло еще три-четыре дня, прежде чем удалось организовать отправку самолетами участников экспедиции.

Для перевозки в Калькутту всего нашего снаряжения и нас самих необходимо было зафрахтовать два самолета. Мы договорились, что с первым полетит Джералд Рассел с «лендровером» и всем нашим огнестрельным оружием, а на следующем — остальные со снаряжением, животными и птицами.

Второй самолет покинул Катманду в пятницу 16 июня. До этого мы распрощались с Ахкеем, Ангом Тсерингом и другими верными дарджилингскими шерпами, которые пошли через горы к конечной железнодорожной станции в Амлекхгандж. Расформирование экспедиции всегда является печальным делом, а особенно в том случае, если партия подобралась дружная и все ее участники, как это и было у нас, сообща трудились в полном согласии, деля неудобства и опасности, радости и печали, волнения и разочарования. Дополнительное осложнение при расставании возникает из-за невозможности объясниться вследствие незнания языка: все свои чувства приходится вкладывать в рукопожатие и взгляды. В тетрадку отзывов Норбу я записал исключительно хорошую рекомендацию; мне особенно захотелось сделать это после того, как я прочел предыдущую запись «Ходит медленно», сделанную какой-то дамой, которая пользовалась услугами Норбу во время путешествия, являвшегося «воскресной послеобеденной прогулкой» по сравнению с тяжелыми испытаниями, перенесенными им со мной. Я не мог отказать себе в удовольствии и написал: «Со мной ом никогда не ходил медленно»; надеюсь, следующий его наниматель поймет в чем дело. Конечно, если бы мне посчастливилось участвовать еще в одной гималайской экспедиции, при выборе проводника я в первую очередь остановился бы на Норбу.

Чтобы разместить все грузы, пришлось убрать из самолета сиденья, и наше путешествие не отличалось комфортом; во время полета в Калькутту нас болтало над непальскими предгорьями. Видимо, даже по сравнению с Катманду жара нам, всего три-четыре недели назад дрожавшим от холода в обледенелых палатках, казалась совершенно невыносимой. Состояние животных значительно ухудшилось, стало ясно, что многие из них погибнут, если не удастся найти для них прохладное помещение. Мы прилетели вечером и добрый час провели на аэродроме Дум-Дум, сдавая в таможню снаряжение. Было слишком поздно, чтобы связаться с поставщиками зверей или с администрацией Калькуттского зоосада, и нам, таким образом, оставалось уповать лишь на милость управляющего отеля Спенса. Управляющий, оказавшийся более чем услужливым человеком, выслушал нашу просьбу не моргнув глазом. Пожалуй, было к лучшему, что остальные постояльцы не знали о том, что в занимаемом Томом Стобартом номере с кондиционированным воздухом одно время проживали:

три волка в ванной комнате, мангуста и летучая белка в спальне, змея (безвредная) в ящике из-под галет, горная индейка и множество прекрасных фазанов в бельевой корзине,

панда в клетке.

На следующее утро бледный Билл Эдгар, ночевавший в одном номере с Томом, перед отъездом в Новый Дели бормотал: «Никогда больше не соглашусь».

Утро выдалось довольно веселое, так как мангуста и летучая белка удрали из комнаты и несколько часов бродили на свободе по гостинице, пока их не удалось, наконец, изловить в шахте лифта.

Для меня день оказался тоже очень хлопотливым. Надо было взять билеты, проследить за другими делами, связанными с экспедицией, и в то же время принимать непрерывный поток посетителей — друзей, доброжелателей, просто любопытных, газетных корреспондентов и фоторепортеров. К величайшей радости администрации гостиницы, удалось договориться, что животные в полночь будут отправлены на самолете в Лондон. К этому времени номер Тома стал почти непригоден для житья. Джон Джексон, находившийся уже также в Калькутте, Стен и Чанк должны были лететь тем же самолетом в качестве «сторожей». Поздно вечером они выехали на аэродром, но в два часа утра вернулись вместе со зверинцем и сообщили, что вылет самолета на Лондон отложен по крайней мере на сутки. Пожалуй, это оказалось к лучшему, так как, торопясь поскорей убраться из гостиницы, они случайно оставили ящик из-под галет со змеей в баре на скамье, откуда, впрочем, один из нас ее унес раньше, чем в ящик успел заглянуть какой-нибудь любопытный посторонний человек. Самолет с животными смог вылететь только через два дня; Том и я другим самолетом вылетели на Кипр раньше. Из английских участников экспедиции только Чарлз Стонор ненадолго задержался в Калькутте. Бис находился еще в пути из Непала. Как я уже упоминал, он сам предложил, что отправится в Дарджилинг один по маршруту по более низким местам. В обычных условиях такое путешествие не представляет особого труда, так как эта дорога является частью главного торгового пути с востока на запад. Бис не сомневался, что сможет пополнить ценными экземплярами свою коллекцию птиц. Не исключена была также возможность, что ему удастся собрать еще кое-какие сведения о йети. Лишь несколько недель спустя я узнал, что, покинув 25 мая последним базовый лагерь, Бис после долгого и утомительного путешествия 6 июля благополучно прибыл в Дарджилинг.

Впоследствии Джон рассказал мне, что пилот, охотно согласившийся взять всех животных к себе на борт, вскоре горько раскаялся. Вонь стояла совершенно невыносимая, и на каждой остановке после Карачи он умолял убрать животных из самолета, так как иначе ему самому придется его покинуть. Все же благодаря выносливости пилота мы смогли доставить в Лондонский зоосад целым и невредимым весь наш груз, за исключением змеи, которая, когда открыли ее ящик, оказалась мертвой.

Теперь мне больше ничего не остается, как перейти к выводам — еще раз оглянуться на то, что нам удалось сделать, и попытаться подытожить результаты. На страницах «Дейли мейл» эту задачу должны были выполнить я, Том Стобарт и Чарлз Стонор. В своей статье я подчеркивал, что цель нашей экспедиции лучше всего можно определить, как «окончательное отождествление неизвестного до сих пор животного». Я снова напоминал об отсутствии у нас намерения поймать это животное и привезти его в Европу. Если нельзя было доставить йети к специалистам, то группе специалистов следовало отправиться к нему. Очутившись на его собственной территории, они смогли бы лично ознакомиться со всеми данными, и мы рассчитывали, что их окончательные выводы были бы приняты ученым миром. Я указывал на всестороннюю подготовленность нашей партии к решению стоявших перед нею задач и выражал уверенность в том, что любая другая экспедиция, которая направилась бы с той же целью, была бы счастлива иметь в своем составе таких же компетентных участников, какие были у нас. Вначале мы опасались оказаться недостаточно квалифицированными альпинистами, но эти страхи вскоре рассеялись. Судя по следам, оставляемым йети на снегу, он передвигается по ровной местности, возможно, значительно скорее, чем мы, но, по-видимому, не обладает выдающимися способностями в лазанье по горам. Если бы нам пришлось встретиться на отвесном склоне, мы смогли бы доказать свое превосходство над ним.

Решение приурочить нашу экспедицию к зимним месяцам было основано на предположении, которое я и теперь считаю правильным, что холод и снегопады заставят йети спуститься в более низкие места. Так как пастухи ячьих стад перед наступлением зимы тоже покидают более высокие склоны и весь район остается пустынным, мы надеялись застать йети врасплох. До нашей экспедиции о зимних условиях в окрестностях Эвереста было известно очень мало, но сэр Джон Хант и остальные участники эверестской партии одобрили наши планы и помогли ценными советами, в особенности в отношении одежды, снаряжения, питания и акклиматизации. Оглядываясь назад, мы можем сказать, что зима в районе Эвереста оказалась значительно мягче, чем мы ожидали. Правда, нам пришлось перенести не одну жестокую метель, и иногда густой покров тумана приковывал нас к месту на несколько дней, но выдавались также тихие теплые периоды.

Когда мы покидали Англию, сами поиски рисовались нам в следующем виде: мы находим на снегу следы йети и идем по ним до тех пор, пока не столкнемся с животным. На самом деле представление шерпов о том, что йети бродит наудачу по огромной усеянной камнями территории, расположенной выше границы леса и ниже вечных снегов, оказалось совершенно правильным.

Трудно передать, насколько могут обескураживать поиски в подобных условиях. Рассвет часто заставал нас уже двигающимися по следу, медленно пробирающимися по огромным просторам снега, льда и неустойчивых камней; по мере того как время шло, мы все чаще и чаще останавливались, чтобы набрать в легкие побольше разреженного воздуха. Надежда воскресает, когда мы приближаемся к краю уступа или взбираемся на вершину гребня, но лишь для того, чтобы снова рухнуть при виде открывшегося перед нами пространства, нередко еще более обширного и пустынного, чем то, которое мы только что пересекли.

При таких обстоятельствах вы испытываете соблазн пораньше разбить лагерь и тем даете йети два-три лишних часа светлого времени, чтобы он мог увеличить расстояние между собой и преследователями. Возникает также еще более сильный соблазн двигаться вперед, не обращая внимания на возможность очутиться в тупике, рискуя тем, что внезапно разыгравшаяся метель, туман или усталость, на большой высоте охватывающая с поразительной быстротой, застигнут вас и ваших носильщиков в таком месте, где невозможно будет укрыться. В подобной обстановке преследование требует чрезвычайно опытного руководства, здравости суждения и умения приспосабливаться к обстановке в горах; я считаю нашей общей заслугой тот факт, что, хотя мы оставались на большой высоте ненормально долго, ни среди нас, ни среди шерпов не было несчастных случаев или заболеваний.

Лично я убежден, что рано или поздно йети будет найден, и благодаря нашим усилиям это произойдет скорее раньше, чем позже. Надо, однако, сказать несколько слов предупреждения участникам будущих экспедиций. По нашему общему, как мне кажется, мнению, основанному на собственном опыте, йети вероятнее всего можно встретить случайно, наткнувшись на него, скажем, за каким-нибудь камнем, а не в результате организованных поисков. Партии из двух или трех сахибов необходимо до тридцати носильщиков-шерпов, чтобы обеспечить ее работу в течение примерно трех недель.

Мы считали невозможным с таким количеством людей забираться в «пустынные районы» Гималаев, так как это распугало бы всех обитающих в них диких зверей. В такой местности не может быть и речи о выслеживании животных в обычном смысле этого слова. На протяжении многих километров подряд иногда существует лишь одна безопасная тропа, которой пользуются и люди, и звери, ибо отклониться от нее означало бы подвергнуть себя неоправданному риску из-за трещин, лавин и других случайностей. Нередко такая тропа, как, например, близ перевала Нангпала, проходит по самой середине снежного поля, где группа людей так же бросается в глаза, как вереница черных жуков на белой скатерти, и где притаившееся за окрестными скалами животное может по нескольку часов наблюдать за вами, а затем беспрепятственно принять решение, продолжать ли ему скрываться или, крадучись, перебраться за ближайший гребень.

В заключение своей статьи я подчеркивал, что наша экспедиция была задумана не с целью раскрыть ревниво охраняемые тайны. Мы желаем всем экспедициям, которые, возможно, последуют за нами, полной удачи, и в случае их успеха будем очень рады, если окажется, что большое количество собранных нами данных в какой-то мере ему способствовало.

Очерк Тома Стобарта, напечатанный в «Дейли мейл» 9 июля, был целиком посвящен достижениям экспедиции, не связанным с поисками йети. Я привожу его ниже:

«Высокие Гималаи вдоль южной границы Тибета все еще являются одним из наименее изученных районов Земного шара, изобилующим эффектными цветами, редкими птицами и животными. В частности Непал, всего лишь пять лет назад открывший свои границы для иностранцев, представляет сокровищницу, где можно еще в наши дни обнаружить неизвестное зоологам животное или новый вид рододендронов, который станет украшением садов.

Все пять месяцев, пока мы занимались поисками снежного человека, доктор Бисуас из Индийского управления по изучению и охране животных и его помощник, специалист по выделке шкур бутанец Ахкей Бхутиа собирали коллекцию птиц и млекопитающих, главным образом в малоизученных местах выше границы лесов. Эти образцы животных высочайшего в мире района представляют особый интерес. Доктору Бисуасу придется несколько месяцев обрабатывать огромный собранный им материал у себя в музее, прежде чем выяснится полный объем наших достижений, но мы думаем, что нами открыт по крайней мере один вид, не известный науке. Коллекция птиц охватывает как огромных орлов и грифов, так и снежных куропаток, уток и фазанов и, наконец, маленьких ярких вьюрков и столь любезных сердцу специалистов мелких пташек, которых я называю „бурыми птичками“.

К числу млекопитающих относятся дикие козлы, олени, лисицы, ласки, куницы, пищухи, крысы и мыши-полевки; все эти создания хорошо приспособлены к жизни в неприветливых, напоминающих тундру краях под самым Эверестом.

Должен признаться, что лично меня больше интересовали живые звери. Мы собрали множество данных об их привычках, и нам удалось некоторых привезти живыми в Англию, хотя тащить их 270 километров по гималайским тропам было делом нелегким.

Наиболее интересны из этих животных, находящихся теперь в Лондонском зоосаде, — горная индейка, птица, которую очень редко можно увидеть в неволе, и три волчонка чрезвычайно крупной породы тибетских снежных волков. Самый младший волчонок — мы назвали малыша Тенсингом — родился в верховье долины Дуд-Коси, местах, наиболее часто посещаемых снежным человеком, и был выкормлен при помощи рожка. Он обладал феноменальной прожорливостью, превосходившей все, что мне приходилось когда-нибудь видеть, и напоминал меховой пылесос, всасывающий молоко.

Среди самых интересных животных, изучавшихся нами, можно назвать тибетских пищух. Они были для нас важны не только потому, что относятся к числу животных, встречающихся на наибольшей в мире высоте, но и потому, что их считают основной пищей снежного человека. К несчастью, наши старания привезти несколько пищух живыми в Англию не увенчались успехом, так как они не выдерживают условий существования в более низких местах. Они живут среди камней на высоте от 4500 до 6000 метров и по виду в точности напоминают морских свинок, одетых в мех дикого кролика. Бесхвостые, со спрятанными в длинной шерсти лапами, они скачут по камням, как шарики серого пуха, и не боятся людей. Питаются травой, корнями и лишайниками.

Птичьи перелеты всегда являются чарующим зрелищем; здесь мы наблюдали почти неизученный весенний перелет из равнин Индии прямо через главные цепи Гималайских гор. Мы видели коршунов, журавлей, уток, гусей, стрижей, щевриц; все они двигались на север через окружающие Эверест хребты, и им приходилось подниматься до высоты по меньшей мере в 6000 метров, прежде чем они попадали на плоскогорья Тибета. Мы видели даже удода, пролетавшего над ледопадом на высоте свыше 5700 метров.

Не менее важное значение имел сбор растений и семян, которым занимался Чарлз Стонор, хотя, к сожалению, наша работа протекала главным образом зимой и нам пришлось пуститься в обратный путь как раз тогда, когда цветы стали распускаться во всей красе. Около ста видов, начиная от гигантских рододендронов и до маленьких травинок, было высушено и передается в национальную коллекцию ботанического сада Кью-Гарденс. Наш гербарий невелик, но мы надеемся, что в нем найдется несколько новых растений.

Мы сделали несметное количество цветных снимков распустившихся цветов и тех мест, где они растут. Это будет чрезвычайно ценным современным дополнением к гербарию высушенных образцов.

Ралф Иззард имел обыкновение с величайшим упорством соскабливать со скал лишайники — преимущественно в холодные дни, когда мы стремились побольше двигаться. В конце концов он собрал большую коллекцию, хотя, говоря по правде, сам он в них ничего не смыслит. Впрочем, за свою настойчивость он, вероятно, будет вознагражден большим количеством новых видов, чем удалось бы собрать специалистам. Лишайники мало изучены, и ими занимаются лишь немногие ботаники, но они самые выносливые растения в мире, забираются в горах выше всех остальных, и им даже удается укорениться на материке Антарктиды.

Наконец, в области этнографии мы собрали множество данных об образе жизни, сельском хозяйстве и кустарных промыслах шерпов. В частности, мы изучали движение стад яков и их переходы на летние пастбища в надежде, что это даст нам понятие о тех местах, где скрывается йети, так как с наступлением весны он, по-видимому, идет как раз впереди человека.

Основные наши усилия были, конечно, сконцентрированы на решении чудесной тайны снежного человека, или йети, но о нем мы накопили такие подробные сведения, что эта тема требует отдельной статьи».

Окончательно подытожить наши выводы в отношении йети было предоставлено Чарлзу Стонору. Он оказался в очень невыгодном положении, так как вынужден был уложиться примерно в тысячу слов — максимум того, что может напечатать ежедневная газета в нашу эпоху лимитирования бумаги. Однако он проявил исключительную любезность, написав свои выводы в более подробном виде специально для этой книги.

Проблема Йети

Перед тем как в начале текущего года покинуть Англию, мы, естественно, изучили и проанализировали всевозможные данные относительно «снежного человека»; результат оказался следующим: эти данные скудны, слегка противоречивы и в значительной мере основаны на сложившемся у большинства путешественников по Гималаям общем впечатлении о существовании в отдаленных неприступных убежищах какого-то неизвестного животного. Единственным бесспорно реальным фактом были фотографии следов на снегу; вопрос, кому они принадлежали, вызвал большие разногласия. На основании этих неопределенных слухов и полученных из вторых рук сведений были созданы фантастические теории.

По причинам, для некоторых из нас мало понятным, авторитетные ученые мужи позволили себе категорически утверждать, что поводом для всех этих россказней послужила обыкновенная гималайская обезьяна лангур; в то же время другие специалисты столь же решительно заявляли, что так называемый снежный человек является несомненно не кем иным, как крупным красным медведем. Если анализ одного и того же ряда фактов мог привести зоологов к таким различным выводам — пусть даже кое-кто из нас испытывал искушение считать подобные догматические положения несколько ненаучными, — то, конечно, стоило сделать попытку разобраться в создавшейся странной, запутанной ситуации.

Итак, участники экспедиции пустились в путь, исполненные духа беспристрастного исследования, не имея никакого предвзятого мнения относительно возможного результата. Действительно ли существует какой-то неизвестный зверь в неисследованных твердынях Непала и Тибета? А может быть, это миф? Или же, как считают специалисты, все основано на искаженных сообщениях о каком-то обычном и давно известном животном? Каждое из этих предположений казалось одинаково вероятным.

Мы прибыли в страну шерпов, имея в своем распоряжении перед началом поисков лишь очень туманные рассказы и мало убедительные слухи. План наших ближайших действий ставил перед нами две задачи: как можно скорее приступить к поискам и выяснить все, что удастся у местного населения. На первых порах возникло некоторое затруднение; многие авторитетные ученые в Англии взяли на себя труд разъяснить нам, что расспрашивать шерпов совершенно бесполезно, «ибо туземец всегда скажет вам то, что вы хотите услышать».

Лично я не собирался отказываться от своих планов из-за подобного избитого утверждения. Предположим, например, шерпы не знают, что мы хотим знать, да и мы сами не знаем. Кто такой или что такое «туземец»? В конечном счете, вероятно, все, кто не является профессиональным ученым. Основываясь на моем довольно обширном опыте общения с народами Азии, я со своей стороны готов утверждать — и я уверен, всякий путешественник по Гималаям безусловно согласится со мною, — что шерпы столь же понятливы, как и мы, обладают таким же логическим и, возможно, даже более трезвым умом. Конечно, это должно быть так, ибо они населяют один из самых неприспособленных для жизни районов Земного шара, где им с трудом приходится добывать средства к существованию. По образу жизни они главным образом скотоводы, пастухи, с очень сильной склонностью к торговле. Многие из них грамотны; все шерпы — буддисты, они вовсе не примитивны и не дикари.

Многие из этих людей проводят большую часть жизни в горах, с детских лет присматривая за своими стадами, бродящими по отдаленным долинам и склонам; если принять также во внимание их очень мало эмоциональный характер, то должно быть ясно, что пренебрегать сведениями, которые можно получить от них, было бы совершенно так же глупо и вредно, как сомневаться в рассказах лесничего из Северной Шотландии о благородном олене или суссекского пастуха о повадках зайцев.

Расспрашивая шерпов, мы принимали все меры предосторожности и просто ставили прямые вопросы, как, например: «Мы слышали, что в вашей стране имеется животное, называющееся йети. Что это за существо?» С самого начала стало ясно, что рассказы о сверхъестественном получеловекообразном чудовище, живущем на снежных полях и ледниках, совершенно неизвестны шерпам. Существование йети было для всех бесспорным фактом, многие видели его и считают самым обыкновенным животным, наряду с волками, барсами, дикими козлами и другими зверями, живущими в здешних горах. Когда мы выражали сомнение в существовании йети, на нас смотрели с сожалением. Не следует забывать также, что, по мнению местных жителей, йети водятся в изобилии во всех странах мира.

Пытаясь воссоздать по рассказам внешний вид животного, мы отбрасывали все сведения, полученные нами из вторых или третьих рук, и принимали во внимание только описания людей, утверждавших, что они видели его сами. Не прошло и нескольких недель, как выяснился поразительный факт: независимо от того, где, когда и при каких обстоятельствах шерп, по его утверждению, видел йети, все описания давали в точности одну и ту же картину.

Йети — небольшое коренастое животное ростом с четырнадцатилетнего мальчика, покрытое жесткой щетинистой шерстью рыжевато-бурого и черного цвета, с плоским, как у обезьяны, лицом, несколько заостренной головой и без хвоста. По рассказам, обычно оно, подобно человеку, ходит на двух ногах, но, испугавшись или двигаясь по каменистой местности, бегает на всех четырех, йети издает характерный крик — громкие пронзительные звуки, по всей вероятности, похожие на заунывные стоны чайки, который чаще всего слышали в конце дня или в начале вечера. Мы усиленно расспрашивали жителей десятка деревень, расположенных в разных концах страны шерпов, а также тибетцев, приходивших зимой из-за гор для торговли. Их рассказы были логичны и лишены всяких противоречий.

Пока все хорошо. Но где эти существа жили, и, что еще важнее, чем они могли там питаться? Йети не были обитателями лесов, так как в здешнем районе лесов очень мало; конечно, ни одно млекопитающее не может постоянно жить на высочайших хребтах и вершинах с их совершенно пустынными ледниками, снежными полями и скалами. Остается область или зона — дело не в названии — между границей лесов и вершинами, огромный район, расположенный на высоте примерно от 4000 до 5500 метров и охватывающий в сущности большую часть Высоких Гималаев. Это не пустынная зона, а альпийская страна с карликовыми кустарниками, цветами и травами; и населена она немалым количеством птиц и млекопитающих. Если где-нибудь удастся обнаружить йети, то только там; и именно там, по единодушному мнению шерпов, и находится его убежище.

Отклонюсь немного в сторону. Изумительные достижения чисто альпинистских экспедиций на протяжении последних лет приковывали наше внимание к горным хребтам и вершинам порядка 6000 метров и больше, и в результате почти все мы со словом Гималаи непроизвольно ассоциируем высочайшую в мире область и забываем о расположенной непосредственно под ней другой зоне — значительно превосходящей первую по площади и состоящей из горных пастбищ, полупустынных долин и многих квадратных километров каменных россыпей.

Резюмирую наши исходные позиции. Мы установили, что среди местных жителей ходят весьма правдоподобные рассказы о неизвестном животном, что существует большой неисследованный район, где оно могло бы жить, и что там имеется растительная и животная пища. Так или иначе вся проблема стала приобретать реальные очертания; и следующий шаг должен был заключаться в том, чтобы приступить к делу, иначе говоря, к поискам в подходящих местах. С самого начала было совершенно ясно, что задача окажется нелегкой: перед нами лежало огромное пространство пересеченной, трудно проходимой местности с бесчисленными убежищами, где робкое умное животное могло бы избежать встречи с нами и отсиживаться столько времени, сколько пожелает. К этому следует добавить неустойчивую погоду; морозный туман, метели и глубокий снежный покров могли приковать и действительно приковывали нас к месту на целую неделю; мы имели в своем распоряжении очень ограниченное время, так как должны были вернуться до наступления периода муссонов.

Стало вполне очевидно, что и другое заблуждение в отношении йети начинало рассеиваться. Одним из главных доказательств его существования являлись загадочные следы, виденные на снегу в нескольких районах Гималаев; отсюда возникло совершенно ошибочное представление об этом животном как об обитателе зоны вечного снега. В действительности дело заключается попросту в том, что в течение всей зимы в тех районах регулярно выпадает снег, а человек, звери и птицы, как и в любом другом месте с холодным климатом, оставляют на снегу следы, если им приходится ходить по нему. Все шерпы единодушно считают, что йети живет среди камней, как это ясно из происхождения его названия («йе» означает каменистая местность). Мы находили следы волков, барсов, оленей, туров (диких козлов) и лисиц почти повсюду, где снег был достаточно глубок, а несколько раз — следы, похожие на человеческие, которые трудно было признать за следы какого-нибудь известного науке животного и которые многие из нас с достаточным основанием считали принадлежавшими йети. Наши спутники-шерпы всегда относились к этим следам очень объективно; как и мы, они сильно склонялись в пользу такого предположения, но придерживались мнения, что при отождествлении следов на снегу лишь в редких случаях можно делать категорические выводы.

Примерно пятнадцать недель мы провели в маршрутах или рекогносцировках, взбираясь, скатываясь и карабкаясь, обойдя за это время, пожалуй, свыше 1000 квадратных километров горной области, расположенной на высотах от 4000 до 5500 метров. Мы не прочесывали ее; это было немыслимо, и кто знает, может быть, сотня йети притаилась в этом районе. По всем данным, они встречаются редко и, как категорически настаивают местные жители, ведут бродячий образ жизни — сегодня здесь, а завтра там; они не имеют определенного логова или берлоги, до которых их можно было бы проследить; встреча с ними могла произойти в любом месте. Все это сильно осложняло поиски.

К величайшему нашему удовлетворению, мы во всяком случае доказали полное отсутствие каких-либо теоретических возражений против возможности существования в Гималаях не известного науке животного. Климат там не препятствует жизни других крупных млекопитающих; пища имеется в изобилии; значительная часть этой области кишит пищухами, маленькими животными, несколько похожими на морских свинок; как шерпы, так и тибетцы считают пищух основной пищей йети, пополняемой насекомыми (летом) и, вероятно, корнями, побегами и листьями альпийских растений.

Другая линия исследований была связана с так называемыми скальпами, хранящимися в храмах некоторых деревень, и, по преданию, принадлежавшими йети; эти скальпы (как доказало произведенное в Англии тщательное изучение волос) были очень древними — порядка трехсот лет или даже больше. Вопрос, какому животному они принадлежат, до сих пор не решен. Мнение английских ученых склоняется к тому, что это не настоящие скальпы, а кожа со спины или плеча, которой искусно придали форму скальпа заостренной головы; их происхождение остается тайной; волосы жесткие и щетинистые, как у свиньи, но рыжеватые и черные, и не похожи на волосы ни одного из известных нам зверей. Когда и откуда появились скальпы, шерпы не знают.

Таковы итоги наших поисков йети. Насколько собранные нами данные — результаты первой серьезной попытки разрешить тайну на месте — совпадают с теориями, принятыми в мире ортодоксальной науки?

1) Иети и обезьяна лангур. Лангуры — чисто лесные животные; летом они поднимаются до высоты 3600 метров — границы лесов на пороге собственно страны шерпов — и хорошо известны всем шерпам, которые постоянно встречают их (как встречали и мы), когда спускаются в долины для торговли. Гималайские лангуры — большие серовато-бурые животные с очень характерным темным лицом, окаймленным серебристым мехом, и с очень длинным бросающимся в глаза хвостом. Они всегда держатся маленькими стадами и никогда не уходят далеко от леса. По земле они двигаются легко, на четырех ногах, задрав кверху длинный хвост; даже на расстоянии нескольких сот шагов их нельзя не узнать. Трудно представить себе животное, которое давало бы так мало поводов для недоразумения, для того, чтобы можно было спутать его с кем-то другим и наделить чертами, совершенно не соответствующими его действительному виду. Все шерпы без исключения решительно не верят, чтобы можно было не отличить йети от лангура.

2) Иети и красный медведь. В этом вопросе необходимо уяснить себе следующее. Как упоминалось раньше, шерпы и тибетцы считают красного медведя одной из разновидностей йети, совершенно, однако, отличной от маленького йети-человека страны шерпов. Для ее жителей красный медведь также привычный зверь, ибо многие из них регулярно посещают Тибет по торговым делам и довольно часто видят медведей на пути через северные цепи Большого Гималайского хребта. Они категорически утверждают, что красные медведи никогда или почти никогда не заходят в их страну; в подтверждение этому они очень логично указывают на то обстоятельство, что в Тибете медведи представляют реальную опасность для домашнего скота, задирая яков и овец, между тем как маленького йети-человека никто не считает угрозой для своих стад. Если бы маленький йети-человек и красный медведь были одно и то же животное, то пришлось бы признать, что шерпы могут отличить красного медведя в Тибете, но не могут сделать этого у себя на родине и что этот зверь, опасный для людей и стад по ту сторону границы, меняет свой нрав, попадая в страну шерпов. К тому же и сами тибетцы совершенно отчетливо различают эти две разновидности йети.

В общем все говорит за то, что в этой отдаленной обширной и неисследованной горной области обитает какое-то животное, до сих пор не известное науке. Может быть, оно окажется каким-нибудь видом человекоподобных обезьян или просто обезьян, а может быть, какой-то новой разновидностью семейства медведей. Лично мы рассматриваем свое путешествие в качестве рекогносцировки, имевшей целью попытаться выяснить эту проблему. То обстоятельство, что нам не удалось увидеть йети, не исключает возможности его существования. Поясню свою мысль: барсы в этой области широко распространены, но ни один участник экспедиции не видел ни одного из них во время маршрутов; волков видели только некоторые из нас, а между тем они постоянно нападали на стада в течение всего нашего пребывания в горах; лисиц мы видели всего два или три раза, хотя они принадлежат к числу самых распространенных животных альпийской зоны. Если бы мы имели в своем распоряжении для непрерывных поисков год или два, мы, конечно, получили бы несомненные доказательства существования йети.

На этом я заканчиваю свой рассказ. Я предоставляю читателю решить, стоило ли совершать нашу необычную экспедицию, надеясь при этом, что он примет во внимание почти полное отсутствие каких-либо реальных данных, на которые мы могли бы опереться, приступая к исследованиям. Многие, я знаю, будут радоваться нашей неудаче в достижении основной цели — тому, что одна из последних великих тайн в нашем слишком хорошо изученном мире остается нераскрытой и по-прежнему бросает вызов любителям приключений. Это чувство в какой-то степени разделяю и я сам, ибо жизнь на нашей планете не будет более привлекательной после того, как на ней не останется ничего неизведанного. Но я радуюсь также и полученному мной в то время, пока я писал эту книгу, известию, что другие люди, не менее квалифицированные и опытные, чем мы, собираются продолжить начатые нами поиски. Надеюсь, они будут проводить свои исследования на строго научной основе, с соблюдением принципов гуманности, и желаю им «ни пуха, ни пера!»

Приложение

Владимир Чернецкий

О природе снежного человека

Первая попытка научного изучения природы снежного человека стала возможна лишь после того, как Э. Шиптон в 1951 г. привез из путешествия по Гималаям фотографию следа этого загадочного существа. Открытие Шиптона, несмотря на его огромную важность, было встречено с некоторым недоверием. Если бы следы были обнаружены не на снежных полях в Гималаях, а на затвердевшей глине в какой-либо доисторической пещере, как следы неандертальского человека, найденные профессором А. К. Бланком, они несомненно привлекли бы больше внимания. Часть ученых не пыталась бы утверждать, что это следы медведя или обезьяны лангура.

Экспедиция «Дейли мейл» 1954 г. не только неоднократно находила следы, подобные тем, что были сфотографированы Шиптоном, но и видела также место, где снежный человек перебирался через сугроб, скользя на собственном заду, упираясь руками в снег. Кроме того, участники экспедиции обнаружили в буддийском храме скальп снежного человека. Со скальпа было отрезано несколько волосков. Экспедиции удалось раздобыть также кусок кожи, принадлежавшей, по словам местных жителей, снежному человеку.

На первый взгляд результаты экспедиции могут показаться довольно скудными. На самом деле, однако, они имеют очень важное значение: существование двуногого антропоида, еще не известного науке, следует считать установленным.

Итак, в нашем распоряжении имеется теперь подробное и неоднократно проверенное описание следов и скальпа этого неизвестного существа; мы знаем длину его шага и способ, каким он пользуется для преодоления снежных сугробов. В добавление мы имеем несколько кратких описаний самого существа, сделанных очевидцами, описаний, которые полностью совпадают с внешним обликом, воспроизведенным на основании других наблюдений. Приняв все это во внимание и пользуясь данными сравнительной анатомии, антропологии, эмбриологии и палеонтологии, я попытаюсь, исходя из формы следов и скальпа, определить характерные признаки снежного человека.

В газетной статье («Манчестер гардиан», 20 февраля 1954 г.) я сравнивал след снежного человека (рис. 2) с отпечатками ног горной гориллы (рис. 1) и пещерного человека, описанного профессором А. К. Бланком (рис. 3). Это сравнение с достаточной убедительностью доказывает, что след снежного человека — это след примата.

Действительно, в отпечатке ноги снежного человека совмещаются и обезьяньи, и человеческие черты с характерными особенностями, свойственными очень крупному и тяжелому двуногому антропоиду.

Обезьяньи признаки: большой палец очень короткий и отклонен внутрь.

Рис. 1 (слева). Gorilla beringei (из книги Уильям Кинг Грегори «Evolution Emerging», 1951, т. II)

Рис. 2 (посередине). Снежный человек (из книги Эрика Шиптона «Mount Everest Reconnaissance Expedition», 1951)

Рис. 3 (справа). Древнейшие следы человека(?) (Альберто Карло Бланк, «The Illustrated London News», 1 марта 1952 г.)

Бросающиеся в глаза человеческие признаки: короткие пальцы и общие очертания широкой ступни. В этом отношении отпечаток ноги обнаруживает величайшее сходство со следом пещерного человека (по всей вероятности неандертальского). Характерными для снежного человека признаками являются исключительно широкая и массивная пятка, а также соотношение между длиной и шириной пальцев. В «Манчестер гардиан» я писал:

«Если бы нам понадобилось воспроизвести след какого-то промежуточного между обезьяной и человеком существа, например питекантропа, то он оказался бы похож на след, изображенный на снимке, сделанном Эриком Шиптоном в Гималаях. Отпечаток ноги снежного человека обнаруживает, однако, некоторые характерные особенности, позволяющие сделать вывод, что в данном случае мы имеем дело с представителем особой ветви высших антропоидов. След снежного человека имеет в длину 32 сантиметра, т. е. по величине не уступает, несмотря на короткие пальцы, следу самой крупной гориллы. Кроме того, он в полтора раза шире. Следовательно, загадочный гималайский антропоид должен быть крупней и тяжелей самой большой из известных человекоподобных обезьян.

Общеизвестно, что подошвенная поверхность ноги обезьян гораздо уже, чем у человека, особенно в области пятки. Но ширина и массивность пятки снежного человека чрезвычайно показательны. Этот человеческий признак у снежного человека выражен даже более ярко, чем у современного человека и у ископаемого неандертальца. Итак, следует прийти к выводу, что у этого существа были исключительно толстые и массивные ноги, гораздо более сильные, чем у всех известных нам современных и вымерших обезьян и у всех живущих или ископаемых представителей человеческого рода.

Относительная величина и расположение пальцев также характерны. Большой палец исключительно толстый, третий, четвертый и пятый — узкие и прижаты один к другому. Второй палец по величине уступает первому, но превосходит третий и отделен от него. Имеются как бы три независимо двигающиеся группы пальцев, которые могут обхватывать предметы. Приспособленные к захватыванию пальцы и сильные ноги идеально подходят для лазанья по скалам и крутым склонам».

Эти доводы, изложенные в моей статье, могут быть развиты и дополнены в соответствии с теоретическими обобщениями такого выдающегося палеонтолога, как покойный профессор Р. Брум. Еще до того как были найдены ископаемые остатки мегантропа и гигантопитека, Брум писал:

«В 1935 г. до того как были найдены эти гигантские формы, я на основании изучения человеческой ступни пришел к выводу, что человек в своей эволюции должен был пройти очень массивную или гигантскую стадию.

Примитивный тип стопы примата характеризовался четырьмя развитыми пальцами и hallux’oM, или большим пальцем, выполнявшим хватательные функции. Среди сумчатых мы имеем примеры живущих на деревьях разновидностей, у которых задние ноги похожи на ноги обезьян, ставших наземными формами; у тех и у других большой палец постепенно редуцировался, а затем исчез, и на ноге осталось всего четыре пальца. Если бы первые наземные предки человека были маленькими, легковесными животными, тогда большой палец должен был бы атрофироваться. Но так как большой палец на ноге стал самым крупным, наземный предок должен был обладать массивным телосложением, требовавшим развития большого пальца для опоры. Таким образом, вероятно, будет установлено, что промежуточная форма между обезьяной и человеком обладала массивным большим пальцем.»  (Брум, 1950 г., стр. 19; курсив В. Чернецкого).

Итак, по мнению профессора Брума, большой палец питекантропа должен быть мощно развит в соответствии с его ролью в качестве опоры. Стопа снежного человека подтвердила предсказание знаменитого зоолога даже в еще большей степени, чем тот предполагал, так как не только большой палец, но также и второй — толстые и сильные. Очевидно, оба обращенных внутрь пальца служат опорой для тела. Поэтому не только размер ступни снежного человека, но и ее строение, приспособленное как для захватывания, так и для поддержки, подкрепляют мое предположение: снежный человек — очень крупная и особая разновидность высшего антропоида.

Эмбриологические данные также говорят в пользу того, чтобы рассматривать снежного человека как особую разновидность. Ни на одной стадии эмбрионального и послеэмбрионального развития человеческая стопа не обнаруживает сходства со стопой обезьяны или снежного человека. Форма кисти руки новорожденного ребенка повторяет по своим пропорциям форму руки неандертальского человека, и то же самое можно в общем сказать о ступне новорожденного ребенка и ступне неандертальца. Я считаю, что «биогенетический закон», согласно которому эмбриональные или юношеские формы более позднего потомка обнаруживают сходство со строением его взрослых предков, может быть применен к данному случаю. Вывод таков: непосредственная связь между современным человеком и неандертальским очевидна, никакого близкого родства между родом Homo и загадочным гималайским антропоидом установить нельзя.

О больших размерах и массивном телосложении снежного человека можно судить на основании длины шага (75 см, по данным Шиптона, 68 см, по данным экспедиции «Дейли мейл») и на основании расстояния между отпечатками двух ног. При сравнении следа йети, сфотографированного Шиптоном, со следом человека можно заметить, что снежный человек шире расставляет ноги. Создается впечатление двух сильных ног, широко расставленных, чтобы служить опорой массивному туловищу.

По моему мнению, рост снежного человека должен равняться по меньшей мере 2 м 10 см. К этому выводу я прихожу следующим путем: у человека длина шага в 75 сантиметров соответствует росту не меньше, чем в 180 сантиметров. У ископаемых форм человеческого рода, например у неандертальского человека, туловище было относительно длиннее, а ноги относительно короче, чем у современного человека. Отсюда следует, что та же длина шага у более примитивного существа, каким является снежный человек, должна соответствовать более высокому росту.

Таинственное существо, живущее в Гималаях, отличается большими размерами, подобно столь же таинственному ископаемому гиганту — гигантопитеку. О росте гигантопитека, от которого пока найдены только три зуба, размерами вдвое превышающие соответствующие зубы крупной гориллы, профессор Брум пишет следующее: «Если он принадлежал к питекантропам, то ноги у него должны были быть короче, чем у человека, и рост его, вероятно, равнялся 2 м 40 см».

Итак, мои расчеты, основанные на размерах следа и на длине шага снежного человека, самым разительным образом совпадают с выводами профессора Брума относительно роста гигантопитека.

Обнаруженный экспедицией скальп снежного человека дает нам возможность сделать еще некоторые твердо обоснованные выводы, находящиеся в полном соответствии с предыдущими.

Ч. Стонор дает следующее описание скальпа:

«Скальп имеет форму шлема, приостренного к верхушке. Размеры таковы: общая высота — 19,0 см; общая длина — 25,0 см; ширина (у основания) — 17,0 см; общее расстояние от затылка до лба через макушку — 44,0 см; обхват у основания — 66,5 см; длина (от затылка до лба по линии, проходящей на 7,5 см ниже верхушки) — 16,0 см.

Довольно значительная часть шерсти еще сохранилась. По общему тону она рыжеватая, местами черновато-бурая. Отдельные волоски имеют в длину всего несколько сантиметров; они очень жесткие и напоминают щетину. Были ли раньше более длинные волосы, определить невозможно.

Существует одна замечательная особенность — гребень, или киль, идущий от основания лба прямо вверх через макушку и вниз по затылку.

Рис. 4. Равен „Regional anatomle of the Gorilla“ (таблица 8). Мышцы. Самец. Западная Африка

Гребень одинаковой ширины — почти в 2,5 см.

Он покрыт щетинообразными волосами того же цвета, что и остальная часть скальпа; их длина не превышает 3 см, и с каждой стороны они наклонены внутрь, встречаясь посередине и образуя гребень, в поперечном сечении представляющий, таким образом, треугольник.

Подобно всем остальным волосам, значительная часть гребня исчезла, но он отчетливо выделяется в виде слегка выступающего валика на коже» (курсив Чернецкого).

На скальпе снежного человека нет никаких следов ушей; очевидно, он был снят с головы по линии, проходившей выше. На какой именно высоте шел надрез, точно определить нельзя, а потому мы не знаем, насколько можно судить по скальпу о величине головы. Стонору сообщили, что скальп хранился в буддийском монастыре больше трехсот лет; следовательно, кожа должна была несколько сморщиться. И все же размер скальпа намного превышает размер человеческой головы! Больше всего поражает необычайная высота скальпа — 19 см!

Высота головы над ушами очень крупной гориллы не больше 10–11 см; таким образом, скальп снежного человека по меньшей мере в полтора раза выше. Высота головы гориллы зависит не столько от размеров черепной коробки, сколько от наличия чрезвычайно развитых черепных гребней, служащих для прикрепления мощных жевательных мышц, которые необходимы для приведения в движение огромной нижней челюсти. У гориллы мы видим также очень сильно развитую подкожную клетчатку. Она расположена непосредственно под кожей головы, образуя нечто вроде капюшона вокруг черепа, и прикреплена к черепным гребням (рис. 4).

Из этих анатомических данных легко сделать вывод, что черепные гребни, жевательные мышцы, челюсти и, вероятно, также подкожная клетчатка таинственного двуногого гималайского антропоида отличаются большими размерами и более развиты, чем у гориллы. Как и в примере со следами, не только размер скальпа, но и его форма дают основания предполагать, что йети обладает значительной силой и могучим сложением.

При сравнении скальпа снежного человека с головой гориллы следует сделать известные оговорки. Прежде всего горилла не двуногое животное и не держит голову прямо, как человек. Это отражается на форме головы и, в частности, на расположении черепных гребней. Мощные затылочные мышцы (мышцы шеи) покрывают затылочную часть черепа и прикрепляются у верхушки головы. Если этот толстый слой мышц считать частью «головы» гориллы, то голова окажется исключительно длинной. Окружность головы гориллы, измеренная по линии, по которой был срезан скальп йети, включает не только череп, но и шейные мышцы, прикрепленные к затылочной поверхности черепа. Судя по длине окружности, голова гориллы оказалась бы большей величины, чем голова йети (72–85 см у первой и 67 см у второго).

Рис. 5. Череп и мышцы головы гориллы (схема). 1/8 натуральной величины

Строение черепа также обнаруживает различие, зависящее от того, держит ли животное голову в вертикальном или в горизонтальном положении. У гориллы затылочный гребень находится очень высоко и на верхушке черепа соединяется с продольным сагиттальным гребнем. Оба гребня образуют букву «Т», причем вертикальная палочка соответствует сагиттальному гребню, а горизонтальная — затылочному. Жевательные мышцы (височные мышцы у гориллы покрывают большую часть черепа и прикреплены к сагиттальному гребню, а сзади к затылочному (рис. 5).

Предположим, однако, что имеется двуногое существо, которое держит голову прямо, но обладает такими же мощными, как у гориллы, жевательными мышцами. Положение черепных гребней на черепе такого существа было бы иным. Затылочный гребень, служащий для прикрепления шейных мышц, был бы расположен ниже на затылочной поверхности черепа и не достигал бы верхушки. Такой случай мы имеем у ископаемого южноафриканского австралопитека. При таком положении затылочного гребня височные мышцы не были бы прикреплены к нему и все их волокна шли бы в направлении верхушки головы к сагиттальному гребню. В результате затылочный гребень стал бы меньше, но сагиттальный гребень увеличился, и вместе с тем увеличилась бы высота головы. Череп приобрел бы форму, на которую указывает скальп снежного человека.

Принимая в качестве рабочей гипотезы предположение, что снежный человек родствен ископаемому гигантопитеку, мы можем объяснить своеобразную форму и остальные характерные признаки скальпа снежного человека. Профессор Брум писал о зубах гигантопитека:

Рис. 6.Реконструкция черепа Paranthropus. crassidens (схема). 1/6 натуральной величины

В китайской аптеке в Гонконге (Виктории) фон Кенигсвальд в 1934–1939. гг. обнаружил три зуба гигантской обезьяны или человека. Больше ничего об этом существе неизвестно, как и неизвестно, откуда взялись эти зубы. Фон Кенигсвальд считает, что они принадлежали огромной человекообразной обезьяне, которую он назвал гигантопитеком. В 1939 г. я высказал предположение, что они, по-видимому, имеют более близкое сходство с зубами нашего южноафриканского питекантропа (Брум, 1950, стр. 17; курсив Чернецкого).

Вряд ли, однако, возможно настаивать на непосредственном родстве между австралопитеком и гигантопитеком. Первый жил, вероятно, 2–2,5 миллиона лет назад, гигантопитек — гораздо более поздняя форма. По мнению фон Кенигсвальда, любезно сообщенному им автору настоящей статьи, гигантопитек жил за 300 000–400 000 лет до наших дней.

Среди австралопитеков некоторые недавно обнаруженные формы обращают на себя внимание большими размерами: в частности, это относится к Paranthropus crassidens с очень большими, массивными челюстями и соответственно с хорошо развитым сагиттальным черепным гребнем (рис. 6). Paranthropus crassidens обнаруживает те же характерные черты, что и гипотетическое существо, описанное выше: сагиттальный гребень расположен низко на затылочной поверхности черепа. Реконструкция черепа парантропа показывает, что сагиттальный и затылочный гребни отделены один от другого и что жевательные мышцы прикреплены только к сагиттальному гребню.

Зубы гигантопитека имеют ту же форму, что и соответствующие зубы парантропа и гориллы, но по размерам вдвое больше. Следовательно, у гигантского примата челюсти, жевательные мышцы и сагиттальный черепной гребень должны быть значительно больше, чем у ископаемого южноафриканского питекантропа или у самой крупной из современных африканских человекообразных обезьян. Если, приняв за основу сходство с австралопитеками, мы попытаемся реконструировать череп гигантопитека, а затем представить себе форму его головы, то мы обнаружим, что скальп снежного человека вполне мог бы соответствовать такой голове.

Рис. 7.Реконструкция головы снежного человека (схема). 1/8 натуральной величины

В скальпе йети имеется еще одна деталь, дающая возможность провести параллель с анатомическим строением головы гориллы. Ч. Стонор отметил наличие своеобразного гребня или киля, идущего от передней части головы к ее верхушке, а затем вниз по задней поверхности до края скальпа. Этот гребень образован небольшим кожаным валиком, покрытым жесткими волосами, которые имеют наклон к средней линии гребня.

У гориллы подкожная клетчатка образует заметное утолщение над сагиттальным гребнем, и над этим утолщением кожа слегка приподнята, подобно тому, что мы видим на скальпе снежного человека. Имеется, впрочем, следующее различие: у снежного человека гребень существует не только на передней поверхности головы, но распространяется на всю заднюю поверхность шлемообразного скальпа. Мы снова вынуждены прийти к выводу о наличии у снежного человека высокого сагиттального гребня, мощных жевательных мышц и огромных челюстей.

Существенное значение имеет совпадение цвета и формы скальпа с краткими описаниями живых йети, сделанными видевшими их людьми. Все сходятся на том, что снежный человек рыжевато-бурого цвета. По словам Стонора, «шерсть по общему тону рыжеватая, местами черновато-бурая». «Голова… высокая и заостренная», — рассказывал один из шерпов. Это наблюдение опять-таки согласуется с формой скальпа. Форма скальпа, какую он имеет теперь, по-видимому, соответствует форме головы, с которой он был снят.

На рис. 7 изображена реконструкция черепа и головы снежного человека, произведенная на основании анатомических данных и сообщений очевидцев. Делая этот рисунок, я принимал во внимание главным образом: а) развитие черепного гребня и подкожной клетчатки у крупного самца-гориллы; б) положение черепных гребней у ископаемого питекантропа, Paranthropus crassidens; в) размер реконструированной нижней челюсти гигантопитека и г) скальп, обнаруженный в буддийском храме.

Такого рода реконструкция, естественно, ни в коей мере не претендует на большую точность, но все же она помогает представить себе, какой вид может иметь голова снежного человека. Я сделал, также набросок общего вида этого существа (рис. 8). Надеюсь, что набросок удастся улучшить и исправить, как только в нашем распоряжении окажутся новые сведения.

Рис. 8. Реконструкция снежного человека

В заключение я хотел бы остановиться на экологии (образе жизни) снежного человека. Как известно, обезьяны в основном травоядные животные. Человек — всеядное существо. Утверждают, будто снежный человек активный хищник, что противоречит преобладающему среди приматов пищевому режиму. Впрочем, подобные изменения пищевого режима известны у других животных: гигантский енот из юго-западного Китая, очень похожий на медведя и действительно находящийся в близком родстве с медведями, мирно питается молодыми побегами бамбука. Среди ископаемых приматов встречаются хищные двуногие существа — разновидность австралопитека; зубы этих существ напоминают зубы гигантопитека, а одно из них (Paranthropus crassidens) обладало сагиттальным гребнем, имеющим некоторое сходство с гребнем снежного человека. Австралопитеки охотились на таких подвижных животных, как антилопы и обезьяны бабуины. Итак, снежный человек, по-видимому, сделал дальнейший шаг на пути к хищному образу жизни, следуя той линии развития, которая уже наметилась у ископаемого южноафриканского питекантропа.

Может показаться парадоксом, что высший антропоид обитает среди вечного холода и снега, в районе снежных полей высочайших гор. Однако в мире животных существуют и другие подобные парадоксы. Мускусный бык живет среди скал и на ледниках Гренландии, на той же широте, что морж и белый медведь, между тем как большинство видов диких быков встречается в странах с тропическим и умеренным климатом. Область распространения высших антропоидов также ни в коей мере не ограничивается странами с жарким климатом: установлено, что центрально-африканская горная горилла живет на высоте до 2700 метров, где температура относительно низкая.

Мне хотелось бы указать и на то, что в Гималаях живет як, находящийся в очень близком родстве с вымершим европейским диким быком. В степях Центральной Азии до настоящего времени встречается Equus przewalskii — дикая лошадь, состоящая в близком родстве с вымершим европейским тарпаном. По-видимому, Центральная Азия является заповедником для некоторых доживших до наших дней видов крупных млекопитающих, которые вымерли в остальных местах.

Величайшим парадоксом является, однако, тот факт, что до середины XX в. почти никто не имел возможности наблюдать такое крупное и интересное существо, как снежный человек, хотя слухи о его существовании и о виденных на снегу следах циркулировали в течение почти пятидесяти лет. Мне кажется, что это объясняется характером самого животного, по всей вероятности, очень сильного и активного хищника, прекрасно приспособленного к жизни в районах, почти недоступных для людей, быстро передвигающегося с места на место, обладающего хорошо развитыми органами чувств и, возможно, такими умственными способностями, которые превосходят способности всех других живых существ, за исключением человека. Указанные свойства снежного человека могут объяснить, почему это таинственное существо внушает такой ужас местному населению.

Открытие и описание снежного человека явится событием величайшей важности для науки и несомненно внесет огромный вклад в зоологию, зоопсихологию, антропологию и теорию эволюции.

Примечания

1

Морис Хьюлетт — по-видимому, Морис-Генри Хьюлетт (1861–1923), английский писатель.

2

«Простак на Эвересте» — «The innocent on Everest», Лондон, 1955. Название перекликается с повестью Марка Твена «Простаки за границей».

3

Мачерма (4800 м) — это несколько каменных хижин у входа в узкую долину, соединяющуюся с более широкой долиной реки Дуд-Коси. Деревня находится на расстоянии доброго дня пути вверх от монастыря Тхьянгбоче. Долина Мачерма имеет крутые склоны и с обеих сторон ограничена пиками вышиной в шесть тысяч метров. По ней течет небольшой поток, берущий начало из двух маленьких ледников, расположенных в ее верховье. До седловины между двумя пиками можно добраться со стороны Дуд-Коси, т. е. с востока, но с запада, где склон отвесно обрывается к реке Бхоте-Коси, она совершенно недоступна. Поздней весной и летом в каменных хижинах живут пастухи яков, но зимой, когда ложится глубокий снег, деревня остается необитаемой. Хотя по сравнению с окрестными районами Мачерма кажется мало обещающим местом, участники экспедиции «Дейли мейл» неоднократно его посещали, так как там часто видели следы йети (Прим. авт.).

4

Как указывает Иззард, слово «метч», по-видимому, искажено. Так как лингвистические изыскания по этому вопросу особого значения не имеют, то мы их опускаем (Прим. ред.).

5

После возвращения я пытался отыскать как в Индии, так и в Норвегии дальнейшие доказательства достоверности приведенного рассказа. До сих пор мне этого не удалось; пока не будут получены подтверждения, лично я склонен относиться к нему с сомнением. — Р. И.

6

См. Ралф Иззард. The Hunt for the Buru («Охота на буру»).

7

«Дзюдо» — особый метод физического и умственного развития, разработанный токийским профессором Жигуро Кано.

8

Панда (Ailurus fulgens) — млекопитающее семейства енотовых, водится в Гималаях.

9

Такин золотистый (Budorens taxicolor) — крупное жвачное, обитающее в горах Юго-Восточной Азии.

10

Поло. Конское поло — игра в мяч верхом на лошади. Водное поло — распространенная и у нас игра с мячом в воде.

11

Кью Гарденс — ботанический сад в Лондоне.

12

Бола — применяемое индейцами Южной Америки приспособление для ловли домашнего рогатого скота и крупных диких животных. Состоит из двух или нескольких каменных либо металлических шаров, привязанных к концам соединенных между собой веревок. Бола бросают в бегущее животное так, чтобы веревки опутали ему ноги.

13

Уоппинг — пригород Лондона.

14

Азиатская цибетта (Viverra zibetha) — небольшое хищное млекопитающее, водится в теплых странах; имеет особые железы, выделяющие секрет с мускусным запахом.

15

Медоед (Mellivora indica) — млекопитающее семейства куньих.

16

Целакант (Latimeria chalumnae) — рыба из подкласса кистеперых, считавшихся вымершими 50 миллионов лет назад. В начале 1939 г. один экземпляр ее был пойман у берегов Восточной Африки; впоследствии удалось поймать еще несколько экземпляров.

17

Додо (Didus ineptus) — вымершая нелетающая птица из семейства дронтов, величиной с гуся, обитала на острове Маврикий, где была уничтожена европейцами в конце XVII в.

18

Шелльский человек — ископаемая форма человека нижнего палеолита. Название происходит от Шелль, городка во Франции, где впервые была обнаружена стоянка этого человека.

19

Неандертальский человек — ископаемая форма человека нижнего и среднего палеолита. Название происходит от долины Неандерталь близ Дюссельдорфа (Германия), где в 1856 г. была сделана одна из первых научно описанных находок черепа неандертальского человека.

20

Питекантроп древнейший ископаемый человек, остатки которого были обнаружены во второй половине XIX в. на острове Ява. Жил в начале четвертичного периода и был связующим звеном между человекоподобной обезьяной и человеком.

21

Homo erectus — название, иногда применяемое вместо Homo sapiens для обозначения современного вида человека («Человек прямостоящий»).

22

Королевское общество — Лондонское королевское общество начиная с середины XVIII в. фактически является Академией наук Англии.

23

Большая часть этих корреспонденций содержит явно фантастические сведения, а последние два сообщения не имеют отношения к гималайским йети. Почти во всех странах мира существуют поверья о диких людях, водящихся в том или ином недоступном районе (Прим. ред.).

24

Chunk — по-английски коренастый полный человек. (Прим. ред.).

25

Тераи (или терай) — полоса джунглей, окаймляющая предгорья Гималаев.

26

Вирулентная форма церебральной малярии — разновидность тропической малярии, характеризующаяся поражением головного мозга.

27

«Комета» — английский пассажирский реактивный самолет.

28

Ступа — буддийский памятник, отмечающий место какого-либо события, или надгробие. Состоит из пьедестала, шара и шпица.

29

«Майское дерево» — украшенный цветами столб, вокруг которого в Англии танцуют 1 мая.

30

Калипсо — нимфа, о которой рассказывается в «Одиссее». В течение семи лет она не отпускала Одиссея, попавшего на обломке корабля на ее остров, и всячески убеждала его остаться с ней навсегда.

31

Тейлор — английский поэт Джон Тейлор (1580–1653), писавший под псевдонимом «Water poet» («Водяной поэт»).

32

«Старый моряк» — поэма английского поэта С. Т. Колриджа, в которой рассказывается о матросе, убившем альбатроса и испытавшем после этого сверхъестественные несчастья.

33

«Мани» — краткая (шестисложная) буддийская молитва.

34

Брейгель — Питер Брейгель (старший), родился между 1525 и 1530 гг., умер в 1569 г. Нидерландский живописец и гравер. Лучшие его картины посвящены изображению жизни простого народа.

35

Кулуар — желоб значительного размера, спускающийся по скалистому склону горы.

36

Манал (Lophophorus impejanus) — птица отряда куриных.

37

Сермун (Ithaginus) — род птиц (с несколькими видами) отряда куриных.

38

Абляционная долина — у Иззарда — долина, образованная в результате таяния ледника вследствие испарения с его поверхности и разрушения льда дождями. Второе, менее распространенное значение — долина, образованная вследствие выноса обломков горных пород водами или ледником.

39

Высушенные головы. У индейцев Южной Америки до настоящего времени кое-где сохранился обычай высушивать человеческие головы. Кости черепа вынимаются, а кожу наполняют горячим песком; голова сморщивается, но форма ее и черты лица сохраняются. Когда-то высушенные головы считались ценными трофеями; теперь их изготовляют для продажи любителям-иностранцам, которые платят за них большие деньги. Нередко вместо человеческих голов неопытным покупателям всучивают обезьяньи.

40

Впоследствии при повторных расспросах шерпов выяснилось, что гималайский черный медвежонок в действительности был пойман в лесу ниже Намче-Базара (Прим. авт.).

41

Сераки — ледяные зубцы на поверхности ледника, достигающие иногда значительной величины и имеющие вид башен, шпилей и т. п.

42

Трагопан (Tragopan) — птица отряда куриных.

43

Сель (или силь) — бурный грязевой поток, образующийся в горных долинах после сильных ливней. Выносит огромные массы обломков горных пород, смешанных с грязью.

Content

Ралф Иззард
По следам снежного человека
(Сокр. пер. с англ. В. И. Ровинского)

Сергей Обручев От редакции

Часть первая Следы

Глава 1 Рождение экспедиции

Глава 2 Сбор материалов о йети начат

Глава 3 Экспедиция начинает становиться реальностью. — Новые подробности

Глава 4 Задержки. — Дополнительные сведения. — Дальнейшие приготовления

Глава 5 Мы объявляем о своих планах

Глава 6 Мы двигаемся в Непал

Глава 7 Первые достижения

Часть вторая Преследование

Глава 8 Мы двигаемся вперед и совершаем первую вылазку

Глава 9 Побежденные снегом

Глава 10 К Нангпала 1

Глава 11 К Нангпала 2

Глава 12 Дальнейшие события. — Еще один скальп. — На волосок от гибели

Глава 13 Снова к Эвересту

Глава 14 Назад в Катманду

Заключение

Проблема Йети

Приложение Владимир Чернецкий О природе снежного человека

Примечания