Мэгги Лерман

ЦЕНА ВСЕХ ВЕЩЕЙ

Посвящается Кайлу

ЧАСТЬ I

ГЕКАМИСТЫ

1

Ари

Пять дней спустя

В обветшалом жилом комплексе за средней школой живет гекамистка. Это каждый знает. Куча народу на протяжении многих лет пользовалась ее заклинаниями, чтобы сжульничать в учебе, или стать красивее, или получить ауру везунчика. Но только не я. Единственное заклинание, которым я когда-либо воспользовалась, было делом рук гекамистки из Бостона. Это случилось около десяти лет назад. Я помню ее стерильный офис и кусочек сухого тоста, лежащий передо мной на тарелке. Помню, что плакала навзрыд и едва смогла проглотить хлеб.

Однако это возымело эффект — я прекратила плакать, и вот теперь я здесь.

Эта гекамистка работает прямо у себя на кухне. Занавески дешевенькие, на потолке потеки, правда, вокруг чисто. Сама гекамистка в рваном халате. Она предлагает мне чашку чая, и я говорю «да», хотя прекрасно знаю, что не стоит принимать еду или питье от незнакомого человека, тем более от гекамиста. Но отказаться вроде бы неудобно.

Левое запястье болит — внутри, где-то под мышцами и костью. Мой побочный эффект. Я стискиваю запястье под столом здоровой рукой.

— Любовные заклинания не работают, ты в курсе? — говорит гекамистка, опуская в две яркие кружки уже использованные пакетики чая «Липтон». — Кто бы он ни был. Они будут целовать тебя, говорить слова, в которые верят. Но ты не поверишь. Любви нужны испытания. — Она рассеянно улыбается, словно на долю секунды забыла и теперь пытается вспомнить, кто я такая и что делаю у нее на кухне. Я в этот момент смотрю на щель между передними зубами гекамистки. Просто чтобы не глядеть ей в глаза и не думать о Победе, любви и испытаниях. — Естественно, я продам его тебе. Это просто предупреждение.

— Я пришла сюда не за любовным заклинанием, — отвечаю я.

Она протягивает мне кружку с чаем и удивленно приподнимает брови.

— О, стоило догадаться. Глупая я, глупая. Тогда говори, в чем дело. Исправление оценки? Баллы в Эй-Пи-тесте?

Как хорошо, что в руках у меня горячая кружка. Это помогает отвлечься от боли в запястье и сдерживать бьющую тело дрожь. Я могла бы передумать — сказать что-нибудь. Заявить, что хочу везения или уверенности в себе. Молить о небольшой помощи на экзаменах. Попросить какой-нибудь подарок для Джесс или Дианы, что-нибудь временное и забавное. Но я зашла уже слишком далеко и скоро покончу с этим. Еще немного, и мне больше никогда не придется испытывать это чувство.

Чувство, которое преследует меня, где бы я ни находилась. Ощущение, что стены вот-вот раздавят меня. Как будто воздух вокруг вдруг стал слишком разреженным и с каждым вдохом в легкие попадает все меньше и меньше кислорода.

Мне хочется плакать, но я боюсь. Боюсь того, что случится потом. Боюсь того, во что превращусь.

Диана всегда подтрунивала над моим нежеланием обсуждать свои чувства. Правда, это не означало, что их у меня не было вовсе. Просто я не хотела, чтобы они выплеснулись все одновременно и захватили меня целиком. И вот теперь я больше не могла сдерживаться.

Мне было необходимо это. Так же, как девять лет назад.

Я сделала глубокий вдох и усилием воли подавила слезы.

— Я хочу, чтобы вы принудили меня забыть моего парня.

Гекамистка отхлебывает чай. Смотрит на меня. Я не могу заставить себя поднести кружку к губам.

— Навсегда, — добавляю я. — Никакой этой временной ерунды.

— Навсегда дороже. Скажем… пять тысяч долларов. — Я киваю. Прекрасно. — Что ж, если у тебя есть деньги, я могу это сделать. Конечно. Могу состряпать прямо сейчас. В общем, примешь это прямо перед отходом ко сну и будешь опустошена на веки вечные.

— Спасибо. — Волна облегчения настолько огромна, что я практически разбита. И даже не в силах думать о Уине.

Больше никогда он не подбросит меня до школы на своем грузовике. Не заглянет мне в глаза на выпускном балу, не скажет, что любит. Больше никогда я не увижу его в первом ряду во время выступлений, сияющего для меня одной. Больше никаких поцелуев, обещаний и планов. Никакой любви.

Никакой последней ночи на пляже. Никаких сказанных в гневе слов. Никаких пробуждений от звонка его матери. Никаких долгих прогулок по пляжу с песком и водорослями в волосах, никаких бабочек в животе и глаз, плотно зажмуренных и пересохших от слез. Вся боль последних пяти дней исчезла.

Гекамистка постучала пальцами по столу, привлекая внимание:

— Но существует цена.

— Я же сказала, что заплачу, — говорю я. Карман моей куртки набит деньгами. Они до сих пор все в том же конверте из манильской бумаги, в котором я их нашла. Я чувствую, как они упираются мне в ребра. Как раз пять тысяч долларов. Я отыскала их вчера в собственном шкафу. Они лежали в надорванной обувной коробке в самой глубине шкафа. Я искала, что бы такое надеть, что не напоминало бы мне об Уине. Я не знала, была ли эта коробка там раньше, и вовсе не была уверена, что она принадлежит мне, однако я так же понятия не имела, кто бы мог ее туда положить. Меня охватило чувство, что эти деньги — знак, подтверждающий, что я должна сотворить это заклинание.

— Я говорю не о деньгах. Заклинание потребует с тебя собственную плату. Заклятье красоты может ударить по умственным способностям. Как насчет этого? — Она рассматривает меня, и я стараюсь делать вид, что впервые об этом слышу. На самом деле нет. Вскоре после первого раза меня настиг побочный эффект в виде проблем с речью, а боль в запястье — настоящее испытание. — Большинство людей после заклинания памяти в итоге мучаются болями. Оно может воздействовать на мускулы или нервные окончания… или на что-нибудь еще. Точно предсказать невозможно.

Но это будет стоить того — и денег, и дополнительной платы своим здоровьем, лишь бы избавиться от этого невыносимого груза. Я представляю это так, словно закрываю глаза, а просыпаюсь уже совершенно другим человеком. Слепым. Опустошенным. Счастливым. Свободным.

— О! — говорит гекамистка, хлопая себя по лбу. — Нужно было спросить, глупая я, глупая. Ты раньше пользовалась какими-то еще заклинаниями?

— Нет.

— Потому что наложившиеся друг на друга заклинания получаются беспорядочными. Путаными. Смешанными. Побочные эффекты даже не удваиваются, они возрастают мно-го-крат-но. — Она сощуривается так, что маленькие глазки буквально исчезают в морщинах. — Глупо, слишком глупо. Твое лицо кажется знакомым.

— Я клянусь, что никогда не пользовалась другими заклинаниями. — Я говорю это как можно быстрее, чтобы меня не смогли поймать на лжи. Лгун из меня никакой. Если она как следует надавит, я расколюсь. Мне хочется сжать запястье и помассировать его, но я сдерживаю порыв. Оно болит уже неделю, словно предупреждая: вот что бывает, если пользоваться заклинаниями. Вместо этого я опускаю взгляд вниз, на свои ноги. Внутри, под кедами, ступни красные и израненные. Я уже потеряла или вот-вот потеряю очередной ноготь. Отваливающиеся ногти — гордость танцора.

Если бы она знала правду, то отказала бы ради моего собственного благополучия, просто чтобы избежать этих усиленных побочных эффектов. Но я могу справиться не только с больным запястьем — с этим я сталкиваюсь в балете каждый день. Боль. Преодоление себя.

Но физическая боль и физическое преодоление. Что такое несколько порванных мышц по сравнению с болью от потери Уина?

Если мое тело должно заплатить эту цену, пусть будет так.

— Что ж, хорошо, — говорит гекамистка.

Она встает и идет на маленькую кухоньку, где хлопает дверцами шкафов и шарит по выдвижным ящикам. Потом бросает ингредиенты в щербатую кастрюлю на плите. Как насчет куриного супа с лапшой?

Пока она работает, я достаю потрепанный конверт с деньгами, кладу на стол перед собой и тайком потираю больное запястье. Она бросает взгляд на конверт и кивает.

— Ты учишься в младших классах? — спрашивает она, останавливаясь рядом с кастрюлей.

Когда суп начинает кипеть и бурлить, она переставляет кастрюлю на стол — остывать. Хотя, может, так это выглядит лишь с того места, где я сижу.

— Да, — говорю я. — Хотя фактически, думаю, уже старшеклассница. Младшие классы почти позади.

— У меня есть дочь. Она чуть старше тебя.

— О!

— Она особенная, моя дочь. Знаю, так думают все родители, но это правда.

И вот, когда мне кажется, что хуже себя чувствовать уже невозможно, меня вдруг посещает один из этих острых приступов боли от мыслей о маме. Это застарелая боль. Обычно я спокойно живу по нескольку недель, прежде чем она вспыхивает снова — боль в запястье беспокоит меня куда чаще, — однако иногда такое случается. Фотография в подарочном каталоге. Плачущий ребенок на пляже. Семьи, которые приходят в «Свит Шоппе» в полном составе. А теперь я раскисла из-за дочери гекамистки.

Как только я делаю глубокий вдох, подавив свои чувства, свет в доме меркнет. Из щелей в стенах и полу тянет холодом. Запястье пульсирует в такт биению сердца. Гекамистка стоит спиной ко мне у плиты. Она закатывает рукав и делает быстрое движение камнем, который держит в другой руке. Я не могу сказать, что в этот момент происходит в кастрюле, за колдуньей ничего не видно.

— Ты выглядишь решительно. Это хорошо. Постигай свой разум, постигай саму себя. Но молодые люди не всегда смотрят в корень, и никто не говорит о том, что делает гекам. Больше не говорят. Ты сейчас думаешь о том, как это опасно. Ведь если становиться гекамистом незаконно, это может быть плохо, не так ли? Стыдно. Глупо, как же глупо. — В квартире стоит почти непроглядная темень, за исключением кастрюли, откуда исходит свечение. Колдунья смотрит в нее. — Твои мысли не опасны. Но заклинания памяти могут привести к неловкости, особенно если ты столкнешься со своим парнем снова. Встречаешь его как-нибудь на улице, он пытается сказать «привет», ты его не узнаешь, он смущен или злится — и так далее, и тому подобное.

— Это не проблема, — говорю я. Вздыхаю и отхлебываю чай. По вкусу похоже на «Липтон», не хватает молока. В темноте и холоде, когда мое спасение уже так близко, сказать самые трудные в мире слова оказывается легко. — Он мертв.

2

Кей

Пятью месяцами ранее

Большинство людей, думая о Кейп-Коде, представляют пляжи и прогулки на яхтах, песок и солнце, родных и друзей, поедающих мороженое и играющих в волейбол. И четыре или пять месяцев в году все действительно так. Туристы заполняют городки, отели, рестораны и пляжи. Светит солнце и шумит прибой, и у нас есть смысл существования.

Но в середине января все не так. Отели и сдающиеся в аренду апартаменты пусты. Холодно. Пляж больше походит не на пляж, а скорее на край земли, и повсюду океан, заключающий нас в кольцо. Кейп-Код — это остров, вы же знаете. Два моста впускают и выпускают нас отсюда, но большую часть времени мы в ловушке, заперты на узенькой полоске суши, которую никто не стал бы искать, в полном одиночестве. Ветреное, плоское, коричневое, и желтое, и серое небо напоминает землю.

В ранних январских сумерках Диана, Ари и я отмечали праздник. Я стащила бутылку «Грей Гус» из тайника моей сестры Мины, и теперь мы чокались друг с другом, дрожа на ветру. Дорогу покрывал слой мелкой снежной крупы и мертвой листвы. Мы поскальзывались на ней в своих кроссовках, смеялись и хватались друг за друга.

— За Нью-Йорк! — сказала Диана Ари.

— За конный лагерь! — крикнула в ответ Ари, несмотря на то, что они стояли напротив друг друга.

— За лето! — Диана почти догнала Ари по громкости голоса.

— За свободу!

— Йоу! — сказала я. Я не могла придумать ни одного тоста, но если бы ничего не сказала, то это было бы как-то непразднично.

На самом деле, лично мне нечего было праздновать. Но я была счастлива побыть рядом с Дианой и Ари, и счастлива за них. Они уезжали сразу после окончания школы, и лето сулило им исполнение всех желаний. Мне следовало довольствоваться их счастьем и праздновать. Особенно если вспомнить несколько последних лет.

— Ты будешь королевой этих напыщенных штучек на лошадях, — говорит Ари. — Может, даже соблазнишь какого-нибудь симпатичного грума.

Диана покраснела и закрыла глаза рукой:

— Скорее, я буду проводить все время со своей лошадью и к середине лета обнаружу, что никто из людей не знает моего имени.

— Им же хуже.

Диана протянула бутылку Ари:

— Во всяком случае, ты-то собираешься стать королевой. Так смети других девчонок с пути.

— Балетный ассасин. Вот я кто. — Она выхватила бутылку у Дианы, встала на носок и закружилась, балансируя на одной ноге, при этом вторая была поднята вертикально. Точно натянутая тетива. Она сделала глоток и даже не покачнулась.

— Что, если я обрежу волосы? — Диана натянула длинную, густую прядь и сощурилась от тусклого света. — Блестящая мысль.

Я собиралась согласиться, но Ари перебила меня.

— О нет, — сказала Ари. Она опустила ногу и протянула бутылку мне. — Ты прекрасна такой, какая есть.

— Я надеюсь.

— А где Уин? — спросила я. На выходных большую часть вечеров Ари проводила со своим парнем, Уином Тиллманом. Именно поэтому Диана обратила на меня внимание в сентябре.

— Он дома, болеет. У Маркоса сегодня вечеринка, а я хотела отпраздновать.

— Разве мы не могли отпраздновать у Маркоса? — нарочито-равнодушно спросила Диана.

— Своей компанией гораздо веселее.

Диана не стала возражать. Она по уши втрескалась в Маркоса Уотерса, лучшего друга Уина, но Ари всегда говорила, что Маркос сделан не из того теста. Ари проводила с Уином и Маркосом все свободное время, если, конечно, была не с нами. Так что, думаю, она знала, о чем говорит.

Повисла пауза. Ужасающая пауза. Обычно в такие минуты говорят «пора домой» или «на сегодня я выпила уже достаточно». Мне не хотелось, чтобы вечер закончился. Я дружила с Дианой и Ари всего четыре месяца с того момента, как мы с Дианой впервые сели вместе на уроке английского, а потом начали проводить друг с другом все вечера, когда Ари отправлялась к Уину. Ари и Диана были неразлучны долгие годы, они постоянно перешептывались в классе, вместе шли с парковки, вместе выходили из машины, и мне всегда было интересно, каково это — дружить вот так. С тем, кого ты выбрала сама, а не с тем, кто оказался рядом по праву рождения, как мы с моей сестрой Миной.

Сначала я подружилась с Дианой, но вскоре меня приняла и Ари, и мы стали неразлучной троицей. Четыре месяца дружбы. Шесть месяцев с момента наложения заклятия красоты, которое подарило мне достаточно самоуверенности, чтобы заговорить с Дианой в первый раз. И два года с того момента, как Мина изменилась и забыла обо мне. Я прекрасно помнила каждую из этих дат.

Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, и я поторопилась заполнить тишину.

— Смотрите, дом гекамистки! — сказала я, указывая на дорогу.

Диана и Ари обернулись, чтобы посмотреть на дом. Со стороны он выглядел вполне прилично, возможно, лишь слегка обветшавшим. Когда мы учились еще в начальной школе, кто-то выдумал историю о том, что вокруг дома силовое поле, которое может уничтожить или наслать проклятие, если подойти слишком близко. Лишь спустя годы кто-то задумался о том, что гекам работает вовсе не так. Чтобы на тебя наложили заклинание, нужно было что-то съесть. Поэтому пришлось шутникам переменить тактику и начать подначивать других съесть траву с лужайки перед домом. Когда спустя шесть месяцев я пришла сюда за заклинанием красоты, мне все еще мерещились проплешины на лужайке, словно новые поколения детей продолжали подкалывать друг друга, не оставляя попыток подобраться поближе.

— Как там внутри? — спросила Диана.

— Диана! — воскликнула Ари, точно Диана сказала нечто ужасное.

— Все в порядке, — сказала я. — Все знают, что я воспользовалась заклинанием. Куча народу пользуется заклинаниями, просто нам не всегда удается увидеть результаты.

Ари потерла запястье, и я вспомнила, к сожалению, слишком поздно, о ее родителях, пожаре и том давнем заклинании. Диана сделала шаг к Ари, точно желая успокоить ее, но Ари отодвинулась в сторону. Я ни разу не видела, чтобы Ари дотрагивалась или обнимала кого-то кроме Уина.

— Заклинание было в буррито. Буррито из микроволновки, — сказала я. Это было глупо. Воцарилась тишина, но отступать было поздно. Я слепо бросилась вперед: — Я подумала, это так странно. Ты когда-нибудь слышала о чем-то более странном? Ари, в чем было твое заклинание — впрочем, не бери в голову, я не это хотела спро… Эмм… Мне кажется, большинство людей накладывают заклинания из-за какой-то чепухи. Просто идиотизм. Но я хотела совсем немногого, ты знаешь. — Я показываю на свое лицо и начинаю накручивать на палец локон всегда блестящих волос. — Гекамистка была так добра ко мне, правда. Не стала успокаивать или убеждать, что мне это не нужно. Я это ценю. Если уж ты уродина, то уродина, не так ли?

Порой, когда я начинаю говорить, мне хочется помимо заклятья красоты наложить на себя еще какое-нибудь. Заклятье остроумия, например. Ари говорила так быстро, что я не всегда поспевала за ее мыслью. А если пыталась поддерживать нить разговора, то в итоге несла вздор.

— Ты не была уродиной, — сказала Диана.

— Ну да, конечно, ты и не могла ответить по-другому. — Я рассмеялась, и звук моего голоса тут же потонул в завывании ветра.

— Эй, — воскликнула Ари. Ее лицо приняло свирепое выражение, и, хотя она была на полфута ниже меня, я отшатнулась. — Прекрати. Ты великолепна. Мы все великолепны, понятно?

Диана хихикнула:

— Я настолько потрясающая, что едва могу это вынести.

— Да! Диана такая. — Ари повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. — Правда в том, Кей, что я сама потрясающая и не вожу дружбы с непотрясающими людьми, и так далее, и тому подобное. Ты с нами? Сможешь такое выдержать?

Я совершенно не понимала, о чем она говорит, но, кажется, это походило на обещание. Так что я кивнула и сказала «да».

Праздник кончился, и мы, три подружки, направились обратно, на наш маленький убогий островок.

Следующие несколько месяцев я могла представить очень ясно. Картинка получалась настолько яркой, что меня буквально захлестывали чувства. У меня были друзья, они меня любили и могли бы быть там со мной, защищать меня, возможно, даже от самой себя.

Мы почти обогнули угол дома гекамистки, когда картина будущего встала передо мной во всей красе. Скорее всего, мы станем лучшими подругами, и наступит лето, и им придется уехать. Диане в конный лагерь. Ари в Манхэттенскую балетную школу.

Как бы то ни было, в Кейп-Код придет лето. Отели, съемное жилье, пляжи и магазины наполнятся счастливыми людьми.

И только я останусь в одиночестве.

Я остановилась как вкопанная.

Девчонки остановились через пару шагов. Обернулись и посмотрели на меня. Ари, с ее маленьким, выразительным лицом с острыми чертами, и Диана, с ее гладкой кожей, большими глазами и длинными, густыми, светлыми волосами. Они были красивы от природы, и никогда не смогли бы по-настоящему понять, что значит не быть таковой. Но я любила их за это непонимание, за уверенность в том, что их взгляды на жизнь единственно верные, несмотря на то что годами убеждалась в обратном.

— Ты в порядке, Кей? — спросила Ари и толкнула Диану локтем, намекая на какую-то шутку.

— В порядке, — ответила я. — Все хорошо. Я действительно потрясающая. Теперь я это знаю.

Успокоенные, они пошли дальше. Я обернулась на дом гекамистки и приняла решение.

Когда рассветет, я вернусь туда. Я постучу в дверь без всякого страха. Наверное, возьму деньги у мамы из кошелька и попрошу о том, что мне нужно.

И я это сделала. Четыре дня спустя я дала Ари и Диане печенье, испеченное для того, чтобы удержать моих лучших подруг возле меня. Печенье дружбы.

Оказавшись под властью заклятия, они уже не могли меня покинуть. Спустя неделю в конном лагере Дианы нашли клопов. Лагерь был закрыт. Тетя Ари внезапно решила, что им нужно отложить поездку в Нью-Йорк до начала августа. И произошло это как раз тогда, когда Ари уже должна была приступить к обучению.

Я не хотела, чтобы они как-то изменились — не хотела заставлять их испытывать чуждые для себя чувства. Заклинание не создавало все из ничего, не вмешивалось в ход отношений. Ничего подобного, я могла оставаться собой, они — собой. Заклятье принуждало их встречаться со мной по крайней мере раз в три дня, и еще они не могли уехать дальше, чем на пятьдесят миль. Судьба и случай всегда возвращали их ко мне. Словно цветы, которые тянутся к солнцу. Гекамистка назвала это «крюк».

Они должны были быть верными. Преданными. Они не должны были уехать и путешествовать по миру. Они не могли покинуть меня — заклинание удерживало их рядом.

Мои заклинания работали лучше, чем я когда-либо могла вообразить. У меня были Диана и Ари, усовершенствованное лицо, и я была счастлива. Их жизнь изменилась к худшему. Однако до тех пор, пока это было так, мы оставались вместе.

3

Маркос

Днем ранее

Это была горячая штучка. Таких обычно замечаешь краем глаза. Темные волосы и глаза — увидишь мельком, и вот уже хочется обернуться и посмотреть вслед. Но стоило мне поддаться порыву и посмотреть на девушку чуть более пристально, как я тут же ее узнал. Дочь гекамистки.

Старая гекамистка регулярно заходила в бакалейную лавку, принадлежащую моей семье. Иногда девушка приходила вместе с ней, шла позади, подозрительно поглядывая на окружающих. Она всегда подводила глаза черной подводкой и носила черное пальто с множеством пуговиц. При ходьбе полы его развевались и хлопали ее по бедрам. Короткие черные волосы девушки пребывали в художественном беспорядке.

С того места, где я стоял в первый раз, было видно, как она проходила мимо отбеливателей. Она была горячей штучкой, но у кого хватило бы времени и сил ухаживать за дочерью гекамистки? Пришлось бы постоянно быть начеку и особенно пристально следить за едой. Кроме того, в школе имелась сотня других не-дочерей-гекамисток, чья привлекательность была не столь… опасной. Одно могу сказать точно, я подошел к ней вовсе не из-за этого. Мои причины были абсолютно альтруистическими. Ну, в основном.

Уин выскочил после практики как ошпаренный. «Завтра вечером!» — крикнул я, но он лишь едва махнул рукой на прощание. На правах лучшего друга я закрепил за собой все его четверговые вечера. Мы встречались, даже если он чувствовал себя обессиленным или хандрил.

Хандрил он в последнее время часто, и я понимал, что мой долг, как лучшего друга, поднимать ему настроение. Ари старалась делать то же самое, и объединенными усилиями нам чаще всего удавалось справиться со всеми его страхами. Уин был склонен к черным депрессиям еще с тех времен, когда мы были детьми, так что я знал главный секрет: не нужно уговаривать его быть счастливым. Нужно что-нибудь делать.

К счастью, в моем кармане лежала почти тысяча долларов. Казалось, деньги вот-вот прожгут в нем дыру. Не верни я их в кассу, моя мать, без сомнения, обнаружила бы пропажу и прибила бы меня. Взвизгнули шины, и машина Уина резко выехала с парковки. При виде друга — молчаливого, с понуро склоненной головой, потерявшего всякий интерес к своему пикапу — мне невыносимо захотелось тут же потратить деньги.

Дочь гекамистки, казалось, тоже собралась уходить, но на пути у нее оказался я. Остальные парни тут же разошлись в стороны. Они знали, что, если я собираюсь поговорить с девушкой наедине, лучше не мешать.

— Что замышляешь? — спросил я.

Она приподняла одну бровь.

— Меня зовут Маркос. А тебя?

— Интересно, что же тебе нужно. — В ее голосе не было злости, но я все понял. Она была деловой девушкой.

— Я надеялся, что ты сможешь мне помочь.

— О, не думаю. Мне кажется, ты справишься своими силами, — ответила она.

Девушка развернулась и пошла через бейсбольное поле. Мой дом был в противоположном направлении, но я все равно поплелся за ней.

— Но ты дочь гекамистки.

— И что?

— А то, что мне хотелось бы сделать заказ.

Я взял ее за руку, но девушка вздрогнула, точно от удара, и вырвала руку. Потом повернулась и посмотрела мне в глаза. От нее шел такой жар, что становилось даже немного жутковато. Словно она могла превратиться в дракона и испепелить тебя… Сексуальная штучка. Мы пересекли бейсбольное поле, потом футбольное поле, прошли поросший кустарником пустырь и оказались в нижней части города — дерьмовом местечке с дешевыми, обшитыми досками домами. Уин жил в подобных районах всю свою жизнь. Неухоженные лужайки. Облезшая краска. Кривые окна. У задней двери обязательно сломанный велосипед, а на подъезде к дому — спутанный поливочный шланг.

— Я хочу устроить небольшую вечеринку завтра вечером, — сказал я. — Буду я, мой лучший друг и его девушка.

— Звучит заманчиво. Ну прямо море веселья.

— Я хочу особенную вечеринку. — Я вытащил деньги, и дочь гекамистки закатила глаза. — И уверен, что твоя мама могла бы помочь мне сделать ее совсем особенной.

Она закусила нижнюю губу и потерла больную руку:

— У тебя на уме что-то конкретное?

Я изложил ей свою идею, и она рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от денег.

— Так ты ей расскажешь?

Она перевела взгляд на меня и сощурилась:

— Ты Маркос Уотерс, верно? «Уотерс. Бытовая техника»? Один из братьев?

— Да, это я.

— Фамильное сходство налицо.

Должно быть, все дело в наших черных волосах, голубых глазах и римском носе. Поставь нас всех рядом и получишь снимок одного и того же человека в разном возрасте.

— Спасибо.

Она улыбнулась и наклонила голову:

— Это был вовсе не комплимент.

Я тоже улыбнулся. Мы отклонились от темы разговора, и, казалось, она вот-вот собиралась обернуться драконом. Как и любой парень, я любил старую добрую пикировку, но меня не оставляло ощущение, что, возможно, на самом деле вся эта перебранка не имела никакого отношения к флирту. Однако мысль о том, что я ей не нравлюсь, казалась дикой. Я был просто душкой. Все об этом знали.

— А ты можешь быть настоящей сучкой, ты в курсе?

— Это тебя не касается, — сказала она, забирая у меня деньги. — Я и сама гекамистка. Я создам заклинание для тебя.

— О, черт, — воскликнул я. — Ладно.

Она была совершенно не похожа на гекамистку. Не какая-нибудь древняя старуха, вроде тех, что выступали по телевизору, отстаивая права гекамистов. И не отталкивающая, странная колдунья из кино, дряхлая, горбатая и что-то бормочущая себе под нос. Образ тощей гекамистки без бюстгальтера, помешанной на природе, ей тоже не подходил. Я думал, молодых гекамистов вообще не осталось. Двадцать лет назад кучка гекамистов попыталась надуть правительство Франции, и теперь все супермаркеты и рестораны находились под постоянным надзором. Вступать в ковен практически везде стало нелегально, а те гекамисты, что остались, тихо сходили с ума и вымирали.

Все в жизни этой девушки было вне закона.

Она медленно пересчитала деньги, не глядя на меня.

— Ты ведь не станешь на меня доносить, не так ли? — намеренно равнодушно спросила она.

— О, определенно. Это опасно. Но у меня есть ручной брат — коп — так вот он готов умереть за то, чтобы арестовать несовершеннолетнюю гекамистку, мечтающую превратить всю бейсбольную команду школы в сексуальных рабов.

— Серьезно.

— Серьезно, я бы никогда не сделал ничего подобного. Я не пуританин, мне все равно, чем ты занимаешься. Это бизнес.

Гекамистка сложила пачку денег пополам и засунула их В карман куртки. Ее обжигающий взгляд слегка потеплел.

— Ты что-нибудь знаешь о гекаме?

— Нет. — Я ухмыльнулся. — Ты меня научишь?

— Если захочешь.

— Итак, как я понимаю, мы заключаем сделку?

Она кивнула, я отсалютовал ей и сделал шаг в сторону.

— Приятно иметь с тобой дело.

— Эхо, — сказала она. — Так меня зовут.

— Эхо. Увидимся завтра.

Я был уверен: она сделает то, о чем я ее попросил. И не только из-за денег. Она пикировалась со мной как человек, который делает то, о чем говорит, а говорит то, что думает.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что вляпался в большое дерьмо. Я думал, что весь мир должен вертеться вокруг меня. Стоило мысли появиться в моей голове, как я тут же бросался претворять ее в жизнь. Если я чего-то хотел, я это брал. Если реальность не соответствовала моим представлениям, то проблема была в реальности, а не во мне. В конце концов она обязана была подчиниться моим требованиям так же, как это сделала дочка гекамистки.

Я не понимал тогда. Все это время мне просто везло. Мир не вращается вокруг одного человека, даже если этот человек — Маркос Уотерс.

Следующим вечером Уин был мертв.

ЧАСТЬ II

ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

4

Уин

Мое любимое воспоминание об Ари — это танец. И неудивительно. Не просто одно из ее выступлений, прекрасных и сложных, скульптурно вылепленных, а танец на выпускном балу. Мы встречались уже несколько месяцев, и она мне нравилась — это я понимал, — даже очень нравилась, но выпускной бал изменил все.

Все начиналось не слишком многообещающе. Костюм, найденный мамой в «Гудвилле», и самодельный букетик на корсаж платья, который моя сестра Кара сделала для Ари из розочек с соседского куста. Все это заставляло меня чувствовать себя каким-то самозванцем, мошенником, пытающимся с помощью лжи проложить себя путь в чужую жизнь. Я приписывал свое состояние черному облаку, которое накрыло меня в спортзале, однако правда была в том, что в этом облаке я пребывал уже несколько дней, а может, и недель.

(Может, даже всю жизнь. Сколько себя помню, на меня всегда давил какой-то тяжелый груз. Иногда он лишь слегка оттягивал чашу весов, а в другие дни оказывался тяжел, словно мешки с песком. Начало того дня было как раз «песочным».)

То, что Ари была моей девушкой, не помогало. Именно это казалось самым большим жульничеством в мире. Она была такая прекрасная, и талантливая, и сильная, и бла-бла-бла. Все это должно было бы меня в ней привлекать, но теперь, когда мы были вместе, напротив, удерживало на расстоянии. Я был обычнее обычного во всех смыслах. Я играл за шорт-стопа[1] (сносно) и на трубе (отвратительно). У меня имелись сестра и мать, которых я любил, хорошие отметки в школе и верные друзья. Но Ари была исключительной. Одна из лучших балерин страны. С трагическим прошлым. Яркая, точно часть шедевра, над которым художник трудился весь день, чтобы в конце торопливо намалевать меня где-то в уголке.

В тот знаменательный вечер, едва войдя в спортзал, Ари отыскала своих подруг и пошла танцевать. Маркос и я стояли в углу, передавая друг другу фляжку, прихваченную им на праздник.

— И кто тут самая горячая штучка? — спросил Маркос.

— Ари.

— Да ну? Ты серьезно?

— Я серьезно. Что ты имеешь против моей девушки?

Он закатил глаза.

— Ладно. Я перефразирую. Кто здесь самая горячая штучка, с которой я мог бы замутить?

— Серена Симонсен.

— Как быстро ты нашелся! Уверен, что не хочешь сам за ней приударить?

— Давай, чувак. Ты же знаешь, что я не стану.

Он отсалютовал фляжкой.

С противоположного конца зала я видел, как Ари танцует, и могу сказать, что она действительно старалась держаться свободно — не отсчитывать в уме такты, не контролировать каждый поворот. Она хотела выглядеть так же, как все остальные нормальные люди. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, о чем она думает. Это факт. И мысль об этом болью отозвалась у меня под ребрами. Мне вдруг стало жаль Маркоса, который считает, будто быть пай-мальчиком просто ужасно.

— Как насчет Кей Чарпал? — спросил я, заметив ее рядом с Ари.

Маркос покачал головой:

— Франкенштейн под прикрытием.

— Да половина девчонок здесь пользовались заклятием красоты. И кому какое дело?

— Большинство из них и до этого выглядели ничего. Ты помнишь прежнее лицо Кей… — Он скривился.

— Какая же ты задница.

— Я честный человек. Не моя вина, если люди не в силах вынести правду.

— Я бы предложил Диану, но Ари меня потом прибьет.

— Плюс я предпочитаю поменьше личного. — Он рассмеялся и посмотрел на часы.

— О нет! — воскликнул я.

— Что? — Он широко распахнул глаза, словно пытаясь выглядеть самой невинностью.

— Пожалуйста, скажи, что у тебя нет никакого коварного плана.

Маркос ухмыльнулся:

— Я должен поддерживать семейную репутацию.

Старшие братья Маркоса многие годы рассказывали нам о своих проделках на выпускном балу. Брайан привел козу в смокинге в качестве своей «девушки», Дев приделал к баскетбольному кольцу лазерный проектор, который высвечивал на одной из стен всякие ругательства, а Кэл поменял всю музыку на «Эй-би-си» группы «Джексон файв».

— Разве они устраивали все это не в последний, выпускной год?

Маркос потер переносицу:

— В последний год администратор будет следить за мной не хуже ястреба. А сейчас есть возможность внести элемент неожиданности.

Он внимательно вглядывался в толпу. Я тоже смотрел на танцующих и пытался понять, что же он хочет увидеть. На мой взгляд, все выглядели как обычно, вполне счастливыми. Все на своем месте. Когда я повернулся к Маркосу, он уже ушел. Сначала я хотел отправиться на его поиски, но потом подумал, что могу этим испортить сюрприз, и потому сделал глубокий вдох и начал расчищать себе локтями путь к Ари. «Уин!» — крикнула она и, продолжая танцевать, схватила меня за руку. Я двигался туда-сюда, стараясь не наступить ей на ногу.

На ней было голубое платье без бретелек, удлиненное сзади и короткое спереди. Я видел ее голые, слегка покрытые веснушками плечи и прежде — на выступлениях — и, возможно, поэтому тут же представил ее высоко над головой, изогнувшуюся в парящем прыжке. Я не мог сделать для нее ничего подобного, поэтому просто шаркал ногами.

Когда началась медленная песня, она повернулась ко мне лицом и положила ладони на мои плечи. Я взял ее за талию и начал медленно покачиваться из стороны в сторону. Голубая ткань платья была чуть теплой, но такой блестящей, что, казалось, ладони могут вот-вот соскользнуть. Я боялся сжимать ее талию чересчур сильно. Не потому, что опасался сделать больно — я знал, что она на порядок крепче и сильнее меня, — а потому, что боялся выдать свое желание удержать ее рядом с собой. Она бы отпрянула, и тогда стало бы ясно, что она вовсе не хочет меня так, как хочу ее я. Наш танец — наши отношения — напоминал качели «лодочку». Стоило вложить в рывок весь свой вес, как я бы рухнул вниз, а она — улетела бы в никуда.

— Чувствуй музыку нутром, — произнесла Ари с европейским акцентом — так, как говорила ее балетмейстерша. — Что говорит тебе музыка?

Я послушал.

— Она говорит: «Я баллада мальчиковой группы с бессмысленным текстом».

Ари рассмеялась:

— Да как ты смеешь! Я собиралась выбить слова этой песни у себя на попе.

— «Бужу огонь внутри тебя»?

— «Дрожу и желаю тебя» на самом деле.

— Ну да, в твоих устах это высокая поэзия.

Она улыбнулась и в шутку ткнула меня под ребра. Я подался вперед и поцеловал ее прежде, чем успел взять себя в руки. Она все еще улыбалась, когда я отстранился, лишь щеки слегка покраснели.

— Ты лучший, Уин Тиллман, — сказала она.

Вот оно — я собирался сказать что-то, что показало бы, как она мне дорога, и тогда бы качели неминуемо обрушились. Я ощущал, как слова клокочут у меня в груди, и не знал, как остановить их. Не знал, хочу ли я их останавливать.

Что-то влажное и мыльное капнуло с потолка и попало мне в глаза. Я позволил Ари стереть влагу, а потом раздались крики восторга. Как только мой взгляд прояснился, я увидел, что Ари всматривается в темный потолок спортзала и хохочет. Большие мыльные хлопья срывались с вентиляционных труб. Девушки вокруг старались прикрыть прически, а парни поскальзывались в парадных туфлях.

— Мне это, конечно, нравится, но промокнуть я бы не хотела, — сказала Ари. — А где Маркос?

Я схватил ее за руку, и мы заскользили к выходу из спортзала. Люди в основном шли в направлении парковки, поэтому мы свернули в другую сторону — в темные коридоры школы. На развилке одного из них мы услышали голоса и остановились.

Ниже по коридору, справа, прислонившись спиной к шкафчику и скрестив руки на груди, стоял Маркос. А прямо перед ним — коп.

— … твое счастье, что это меня отправили заняться школой. Это просто невероятно глупо, Маркос, — продолжал коп, и, прежде чем мы успели подойти достаточно близко, я уже понял, что это старший брат Маркоса — Брайан. Последние тридцать футов я преодолел почти бегом, Ари едва не наступала мне на пятки. Брайан повернулся на звук наших шагов.

— Уин, возвращайся на танцплощадку.

— А в чем проблема? — спросил я.

— Маркос засунул приборы для пускания мыльных пузырей в вентиляционные трубы.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — заявил Маркос.

— Правда? Так, значит, если я проведу опись товаров нашего магазина, никаких пропаж там не обнаружится?

— Желаю удачи. — Магазин товаров первой необходимости, принадлежавший семье Маркоса, имел серьезные организационные проблемы. Скорее всего, именно на это и уповал Маркос. Брайан все понимал и оттого хмурился еще больше.

— Я должен тебя арестовать, Маркос. Возможно, это тебя чему-то научит.

— Да ладно, Брайан! Вспомни ваши с Девом и Кэлом шуточки.

Брайан сердито посмотрел на брата:

— Это другое. Ты залил весь зал.

— Залил? Всего несколько мыльных пузырей.

— Они прошли через вентиляционные трубы, тупица. Это уже не пузыри, а просто мыльная пена.

— Ну ты и ханжа.

— А ты просто идиот. Там ущерба на тысячи долларов, и сложно даже предположить, чем все закончится. Ну конечно, ты же не мог придумать какую-нибудь простую выходку.

Маркос вздрогнул. Я инстинктивно сделал шаг вперед — никто не смел обижать моего лучшего друга, — но прежде, чем я успел подойти достаточно близко, Ари встала между Маркосом и его братом.

— Это был не Маркос, — сказала она. — Он был с нами весь вечер.

Брайан вытаращил глаза:

— Я нашел его прямо здесь, без вас.

— Он только что ушел, клянусь. У него не хватило бы времени все это устроить, — настаивала она. — К тому же это не имеет значения, Брайан… я хочу сказать, офицер Уотерс. Ваши парни всегда устраивали свои приколы в тот год, когда переходили в старшие классы, верно? Так с чего бы Маркосу делать это сейчас?

Брайан на секунду задумался, видимо стараясь переварить это логичное заявление, затем повернулся к Маркосу:

— Что же ты тогда здесь делал?

Маркос прочистил горло. Глаза его бегали туда-сюда. Поймав мой взгляд, он едва заметно подмигнул.

— Встречался с девушкой. Видимо, ты ее испугал. Так что большое тебе спасибо.

Брайан издал непонятный звук и повернулся к Ари:

— Значит, ты готова за него поручиться?

Ари переступила с ноги на ногу и уверенно посмотрела на него:

— Маркос этого не делал, офицер.

Брайан повернулся ко мне. Маркос и Ари тоже. Теперь был мой выход. Нужно было решить, что делать.

Но, когда дело касалось меня и Маркоса, решение могло быть только одно. Я всегда прикрывал его, а он меня.

— Ари говорит правду.

Брайан окинул нас внимательным взглядом, затем резко развернулся и зашагал вниз по коридору.

Едва он исчез из виду, Маркос широко ухмыльнулся:

— Это было забавно.

Ари ткнула его в плечо:

— Ты идиот. Я только что наврала полицейскому.

— Ему хотелось тебе верить. Именно поэтому я и не прокололся. — Маркос отсалютовал, выпрямился и, оторвавшись от шкафчика, поправил пиджак. — Фантастического продолжения вечера вам, голубки.

— Куда ты собираешься идти? — спросил я.

— О, я никогда не вру своей семье.

Я услышал хихиканье за спиной — Серена Симонсен махала рукой из темного проема классной комнаты. Маркос помахал в ответ. Ари вытаращила глаза, а Маркос, проходя мимо, положил руку мне на плечо и слегка наклонился.

— Все в порядке. Можешь держать ее при себе, — прошептал Маркос мне на ухо. Как будто он (или даже я) имели право решать, останется Ари со мной или нет.

Я схватил его за руку прежде, чем он успел уйти:

— А может, она не захочет. — Она могла вовсе и не хотеть меня. Обыкновенного парня. Самозванца.

— Ты меня разыгрываешь? Да она вся горит. Вынь наконец свою голову из задницы и посмотри на нее.

Мы с Ари смотрели, как Маркос и Серена скрылись в классной комнате, а потом пошли назад тем же путем, которым пришли. По дороге я решил последовать совету Маркоса и взглянул на Ари. На саму Ари, а не на мое представление о ней. Не на Ари в балетках, порхающую по сцене. Не на девочку, чьи родители погибли, когда она была еще совсем маленькой. На девушку прямо передо мной. Ту, которая ко мне тянется. И смотрит мне вслед.

Едва мы вернулись в спортзал, наши руки сплелись. Мыльная пена все еще капала из вентиляционных труб. Платье Ари было таким мокрым, а пол таким скользким… Мне приходилось держать ее именно так, как я мечтал. Иначе мы бы просто упали. Мои руки сомкнулись у нее на пояснице. Она держалась за меня не менее крепко — ее пальцы скользили по моей шее, путались в волосах. Ари прижалась щекой к моей ключице — и я почувствовал сквозь ткань моего костюма из секонд-хенда, как колотится ее сердце.

Многие расстроились из-за испорченной одежды и причесок и ушли, но некоторые все же остались. Кто-то отключил свет, по-видимому опасаясь получить удар током, поэтому в зале было темно. Лишь платья слегка поблескивали в свете мобильных телефонов. Пахло, как в прачечной. Диджей наконец не выдержал и ушел, и теперь повсюду слышались смех, плеск и приглашения на танец по встроенному в чей-то телефон громкоговорителю. У нас оставалось совсем немного времени, прежде чем Брайан или еще какой-нибудь представитель власти придет и выгонит нас отсюда, поэтому мы наслаждались моментом.

Ари приникла ко мне. Напряжение ушло, и она полностью расслабилась. Мы растворились друг в друге.

— Ты прикрыла задницу Маркоса, — сказал я.

— Брайан был слишком резок с ним.

— Я даже не думал, что он тебе нравится. Маркос, я имею в виду.

Она со вздохом зарылась в мои руки. Ее влажные волосы липли к голове, макияж наполовину стерся. Платье приняло бесформенный вид и запачкалось. И все же она была прекраснее всего именно в тот момент, когда подняла голову, чтобы прошептать мне на ухо эти слова:

— Не настолько сильно, как ты.

Я ощущал прикосновение ее мыльной кожи. Ее руки сжимали и поддерживали меня. Она слегка покачивалась и чуть-чуть дрожала. Она не была похожа на каменную статую, далекую и совершенную. Она была здесь, прямо передо мной. И выбирала меня.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Она посмотрела на меня сияющими глазами. Но на ее лице, как я с облегчением заметил, не было удивления.

— Я тоже тебя люблю.

Мы покачивались из стороны в сторону. Танцевали. Вокруг было мокро и темно, но мы были вместе.

Из тысяч других воспоминаний об Ари это мое самое любимое. Я всегда ношу его с собой, как талисман. Это была девушка, которую я любил.

5

Ури

Все не уставали напоминать мне, как сильно я любила Уина. Тетя Джесс, Диана. Даже я сама: эту записку я нашла под подушкой. Иногда мне даже казалось, что я начинаю ощущать отголосок этого чувства. Как если бы однажды я проснулась и вновь почувствовала тоску. Словно тоска была вирусом, а мое противоядие — временным.

Записка. Хорошо хоть, я догадалась ее написать.

Я проснулась утром в пятницу — первую пятницу июня, как раз, когда закончились занятия в школе. Запястье болело — частично из-за побочного эффекта, частично из-за того, что я спала, засунув руку под подушку с зажатым в ней листком бумаги. Я перечитывала записку снова и снова. Она была написана на вырванном из журнала листке. Я узнала почерк — мой собственный — и, если сильно сосредоточиться, могла даже вспомнить слова записки. Однако воспоминание было странным, словно я наблюдала за происходящим со стороны, а не прожила эти события лично. Я могла припомнить, как водила ручкой по странице, но не то, о чем в том момент думала.

У тебя был парень. Уин Тиллман. Ты его любила. Больше года. Он умер. Это слишком тяжело. Если заклинание сработает, ты не будешь его помнить.

Уин. Уин Тиллман. Уин, Уин, Уин…

Я не знала, как выглядит человек с этим именем.

Я помнила, но так, словно смотрела фильм, как обходила школу, шла к дому гекамистки и расплачивалась за заклинание деньгами, которые нашла у себя в шкафу. Я видела, как делаю это. Я казалась такой печальной. Но воспоминание снова казалось каким-то чужим, словно я не переживала его лично. Единственное, что я помнила отчетливо и реалистично, это слова гекамистки о своей дочери, после которых я подумала о маме. Воспоминание об обмене приобрело какую-то трехмерность.

Я не могла припомнить никого с именем Уин. Сколько себя помнила, у меня вообще не было никакого парня. В прошлом году я встречалась со своим партнером по «Летнему Институту», но это было всего лишь развлечение, ничего серьезного.

Должно быть, мне было очень плохо. Я помнила желание рыдать и ощущение того, что меня вот-вот разорвет пополам. Но не помнила, из-за чего испытывала эти чувства.

Я больше не тосковала. Так, была немного растеряна.

Поэтому позвонила Диане. Она моментально взяла трубку, ее голос звучал серьезно и тихо.

— Как твои дела?

— Э-э… Хорошо.

— Ты хочешь, чтобы я пришла?

— Нет, спасибо, все в порядке.

— Завтра похороны.

— О? Ах да. Конечно.

— Ты уже придумала, что будешь говорить?

— Я… Э-э-э…

Диана, кажется, даже не предполагала, что мне просто нечего сказать.

— Каждый день я просыпаюсь и все еще не могу поверить, что его больше нет. Я просто… Я не могу поверить. Я хочу сказать, если ты не хочешь, мы не будем об этом говорить.

И правда, лучше не будем. Извини, что подняла эту тему. Просто я не хочу, чтобы ты думала, будто я игнорирую случившееся. Потому что я думаю об этом. Боже. Я даже не могу… Я не могу поверить в это.

Я посмотрела на записку, потом в окно и рассеянно потерла запястье. Похоже, я не сказала Диане о заклинании. Так ведь? В записке об этом ничего не говорилось. Учитывая, что творилось в моей голове — полной обрывочных воспоминаний, черных дыр и неясных связей, — вряд ли я могла принять какое-то решение. Диана и я все делали вместе, рассказывали друг другу абсолютно все. Ведь так?

Снаружи сияло солнце, и зеленела трава. Прекрасный день. Через полчаса меня ждали в балетном классе, и мне хотелось идти. По крайней мере там мне не придется ни с кем разговаривать.

Я могла рассказать Диане о том, что натворила, позже.

— И я тоже не могу, — сказала я.

— Кей звонит без перерыва. Хочет приготовить для тебя запеканку.

— Очень мило с ее стороны.

— Ну да. Поскольку я собираюсь заехать к тебе, везти меня придется ей. — В машине Дианы произошла серьезная поломка, а значит, ей нужно было просить Кей.

— Может, не стоит приезжать.

— Господи, Ари. Я не знаю, что делать.

— Да уж. Я тоже.

— Ты нам ничем не обязана. Я имею ввиду, ты должна заниматься тем, чем сама хочешь.

— Я хочу пойти в класс.

На другом конце провода воцарилась тишина.

— Возможно, тебе стоит на время переключиться. Не надо себя заставлять.

— Балет — это все, чего мне сейчас хочется.

Это была пятница. Последний раз я танцевала больше недели назад. Я могла вспомнить комбинацию, над которой мы работали, музыку, каждый шаг. Я помнила все телесные ощущения. Я ощущала себя… как единый мускул. Моя рука, и лодыжка, и бедро, и даже зрачок — все слилось в один натянутый, готовый к движению мускул.

Все встало бы на свои места, если бы я смогла танцевать.

Я попрощалась с Дианой и как можно быстрее натянула форму. В животе появилось какое-то неприятное ощущение. Не что-то конкретное, а просто общее неприятное чувство. Я выяснила, что испытывала страдания, но теперь не ощущала ничего болезненнее боли в запястье.

Тетя Джесс выглядела испуганной, когда я сбежала вниз по ступенькам, закручивая на ходу волосы в пучок.

— Куда ты идешь? — спросила она.

Глаза ее покраснели. Я коснулась кожи у себя под глазами — вздувшаяся, нежная кожа. Похоже, я тоже плакала.

На ней были надеты те же рабочие штаны и рубашка на пуговицах с коротким рукавом, что и всегда, однако впервые тетя выглядела постаревшей. Она была всего на пятнадцать лет старше меня, но скорбь прочертила на ее лице морщины. Я могла поклясться, что с момента нашей последней встречи седины в ее волосах тоже прибавилось. Когда-нибудь в ее кофейном магазинчике кто-нибудь назовет ее «крутой старой теткой» и будет прав.

— Я думала, нам нужно поговорить, — сказала она. — Отложила работу.

— Очень мило с твоей стороны. Спасибо.

— Конечно, я должна была отложить работу. — Мои слова, казалось, задели тетю.

Стало ясно, что ей я тоже не говорила о заклинании. Она считала, что я все еще горюю так же, как и она. Нужно было все рассказать.

Мои колени затряслись.

Позже.

Сначала танец. Станцую, а потом расскажу правду.

— Я правда хочу танцевать, — сказала я. — Это… единственное, чего я хочу.

Джесс уставилась на меня своим фирменным взглядом под названием «этим дерьмом меня не проведешь». Как и всегда в такие моменты, ее бицепсы напряглись, демонстрируя татуировки. А затем она вдруг смягчилась, успокоилась и кивнула:

— Потом сразу домой.

— Обязательно.

Я обняла ее, и она крепко стиснула меня в ответ. В нашей маленькой семье из двух человек не особенно принято было обниматься. Однако я чувствовала себя паршиво не только из-за этого. Ощущение, которое я испытала у себя в комнате — чувство ненормальности, неправильности, — вызывало у меня мурашки.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я и поспешно направилась к двери. — До скорой встречи.

Странное ощущение в животе только усиливалось.

Едва я зашла в раздевалку, как оказалась на перекрестье взглядов.

— Сочувствую твоей потере, — сказала одна из балерин, остальные пробормотали нечто похожее и тут же опустили глаза на розовые балетки, лишь бы не смотреть мне в глаза.

Ровена, бывшая прима-балерина Королевского балета и моя наставница в последние девять лет, заключила меня в объятия, едва я вошла. Объятия эти были такими же неловкими и такими же многозначительными, как у Джесс. Однако моему появлению она не удивилась. Возможно, после всего, что произошло, вернуться к занятиям было единственно верным выбором. Я была частью этого зала, с его деревянным полом, тремя зеркальными стенами и одной с окнами. Музыкант как всегда что-то тихонько наигрывал в углу на фортепьяно, и как всегда в комнате пахло потом и тальком.

Я закрыла глаза и попыталась сконцентрироваться на танце, подготовить тело к движению. Но сосредоточиться не смогла. Я не могла думать ни о чем важном, мои мысли как будто блуждали в огромной белой комнате, не в силах за что-то зацепиться, остановиться на чем-то. Я пыталась установить контроль над своими мышцами и суставами, но ощущала лишь непрекращающуюся пульсирующую боль в запястье. Обычно у меня получалось ее игнорировать — сказывались годы тренировки, — но в этот раз я не могла ее заглушить.

К тому моменту, как мы начали разминаться, мое дыхание стало прерывистым. Я все еще не понимала, в чем дело, но что-то явно шло не так.

Фортепьянная музыка. Вот оно. Она звучала в голове так ярко: те же ноты, те же мелодии, те же движения, что и всегда. Отточенная, элегантная композиция.

Я начала движение.

Первая позиция. Вторая. Четвертая. Вперед. Вправо. Влево. Назад.

Я закрыла глаза и сконцентрировалась на шагах.

Мне хотелось расслабиться. Уйти в движения.

Примерно на восьмом такте я почувствовала прикосновение к больному запястью — это была рука Ровены — и открыла глаза.

— Смотри в зеркало, пожалуйста, — сказала Ровена.

Я кивнула, стараясь не выдать своих чувств. Обычно она обращалась с такой просьбой только к тем, кто двигался особенно ужасно, к самым бесперспективным.

Я повторяла разминку, глядя в зеркало. Лишь через несколько счетов до меня дошло, что я двигаюсь не так, как обычно. Понадобилось время, чтобы моя идеалистическая мысленная картинка сменилась реальной. Я вдруг увидела то, что делаю на самом деле: выставленные локти, вялые колени, неуклюжие руки, кривые запястья. Чем сильнее я старалась вытянуться в одну линию, тем хуже у меня получалось. На самом деле, головой я понимала, что все делаю великолепно. Однако сигналы мозга почему-то не доходили до тела, теряясь непонятно где.

Когда разминка закончилась, я не могла пошевелиться. Остальные девочки резвились в другой части класса. Я посмотрела на себя в зеркало.

Нет. Это была не я. Такого просто не могло быть. Мне не хватало практики. Я обязана была с этим справиться.

Мы ушли от станка и выстроились в простую комбинацию. Ровена помахивала руками, громко называя движения, которые хотела увидеть: томбе,[2] пируэт,[3] релеве[4] и тянем носок, па дебурре,[5] и балансе, балансе…[6] А я мысленно вела счет, ожидая своей очереди.

Но как только я начала движение, стало ясно, что дело не просто в отсутствии практики.

Я поняла, почему так странно чувствовала себя в раздевалке.

Мысленно я видела каждый шаг, могла прочувствовать общую картинку. С закрытыми глазами мне казалось, что все в порядке, как и всегда.

Однако открыв глаза и глядя в зеркало, я видела то, что на самом деле вытворяло мое тело.

Жесткие, угловатые движения. Ни плавности, ни грациозных переходов. Неправильные наклоны. Руки колесом. Косолапые ноги. Это было бы смешно, если бы не было так ужасно. Словно сцена из фильма, в котором романтическую героиню, заявившую, будто она умеет танцевать, выводят на чистую воду.

Я сосредоточила все усилия, однако отражение в зеркале не изменилось. Я не могла откорректировать движения, не имея возможности управлять своим телом. Невозможно исправить то, что по ощущениям кажется совершенным.

Я попыталась приложить еще одно, более серьезное усилие, на этот раз полагаясь лишь на зеркало и игнорируя сигналы своего тела. Однако в результате умудрилась заехать себе рукой по лицу, потеряла равновесие и рухнула на пол.

Удар бедром об пол я прочувствовала очень хорошо. Так же, как и унижение. Эти синапсы[7] работали великолепно.

Фортепьяно умолкло. Остальные девушки смотрели на меня, лежащую на полу, с жалостью и отвращением. Кто падает во время элементарной комбинации?

Не я. Я собиралась поступить в младший корпус Манхэттенской балетной школы. Я собиралась уехать отсюда и заставить всех гордиться мной.

Я больше не доверяла самой себе и даже не пыталась подняться. Ровена тут же появилась рядом. Она взяла меня под локоть и помогла встать, сделав вид, будто всего-навсего оказывает дружескую поддержку. На самом деле без ее помощи я осталась бы валяться на полу, словно черепаха, перевернувшаяся на спину.

Мы вышли в холл, но она не спешила уходить даже после того, как я села на скамейку для переобувания. Ее пальцы с силой впились в мою кожу.

— Я в порядке, — сказала я, но моя наставница все равно не уходила. — Со мной все нормально.

Она с опаской выпустила мою руку.

— Сиди столько, сколько нужно, Ариадна.

— Я вообще не хочу тут сидеть.

Ровена покачала головой.

— Иногда тело знает то, о чем голова даже не догадывается.

Это напоминало какой-то вычурный танцевальный афоризм, которым можно объяснить что угодно: от жесткого бедра до защемления нерва, но в этот раз она, возможно, была права. Боль в запястье, казалось, теперь пронизывала все тело, и я больше не ощущала ничего другого. Даже стыда.

— Есть вещи, к которым невозможно подготовиться, — сказала она. — К жизненной трагедии, например.

— Да, но… Нью-Йорк.

— Когда ты уезжаешь?

— Первого августа.

— Два месяца. У тебя куча времени на подготовку.

— Мы с Джесс — мы планировали это долгие годы. Это мой шанс. Я должна быть в форме.

— Значит, будешь, — просто сказала она. — Мне нужно возвращаться в класс. Может, останешься? И мы все обсудим.

Я кивнула, но, едва она вышла из раздевалки, тут же вскочила на ноги и неуклюже бросилась к двери.

Мое тело больше не походило на единый мускул. В нем было даже не двадцать мускулов. Казалось, их тысячи. И они не подчинялись мне вовсе не из-за нехватки практики — просто я потеряла над ними контроль. Полностью.

Я променяла свою способность танцевать на какого-то глупого мальчишку. Мальчишку, с которым мы бы наверняка разошлись, стоило мне уехать в Нью-Йорк. Этот мальчик каким-то волшебным образом стоил мне девяти лет работы, занятий по пять часов в день, просмотров, соревнований и боли, всего, чем я ожидала стать, единственной вещи, в которой я была хороша. Ради того, чтобы забыть прошлое, я уничтожила свое будущее.

Вчерашняя я оказалась тупой, эгоистичной сучкой.

6

Маркос

Братья привезли меня в церковь на похороны Уина. Посадили на скамью. Расположились по краям, как полузащитники. Словно чертовы агенты секретной службы в черных костюмах. Я не помнил похороны отца, но было заметно, что братья помнили и сравнивали, обменивались грустными понимающими взглядами. Это было их общее горе. Горе, которое они пережили вместе. Их тупой кружок, в который я никогда не смог бы вступить. Это был мой друг. И это был день Уина, а не отца. Мои мучения, а не их.

Я поднял глаза к потолку. Деревянные балки. Солнечный свет. Белый баннер в углу. Я посмотрел на свои ноги. Черные туфли. Черные шнурки. Серый ковер. Я посмотрел на свои руки. Порезы. Ссадины. Засохшая кровь вокруг полудюжины лейкопластырей, которые мама успела наклеить до того, как я рявкнул на нее, чтобы прекратила. Я поранился вчера вечером о полусгнивший скворечник на заднем дворе. Мои руки сжались в кулаки, вот и все.

Прямо посередине комнаты стоял белый гроб. Мне даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что он там.

Я слышал, как пастор прочистил горло, и понимал, что если услышу хоть слово из того, что говорит этот самодовольный хрен, который ни разу не беседовал с Уином и знал его лишь по фотографиям, обрамлявшим пределы храма и напечатанным в конце каждой программки (ксерокопии лежали на коленях у всех присутствующих), то начну кричать и уже не смогу остановиться.

Я оттолкнул с пути Кэла, который даже не пытался меня остановить, и маму, которая попыталась схватить меня за руку, но безуспешно. И побежал мимо гроба прямо к выходу, но внутрь входили люди, толпы, вереницы людей, а снаружи было солнце, и лето, прекрасный июньский выходной день, первый летний уик-энд. Вот ведь хреново офигительное чудо. Я развернулся, не доходя до двери, и зашел в кладовую, заваленную транспарантами и баннерами. Я уткнулся в ткань так, чтобы ничего не видеть, и заговорил сам с собой.

— Трус.

— Я не боюсь.

— Тогда зачем прячешься?

— Не хочу быть частью этого дерьмового фарса.

— Ты прячешься. Ты не хочешь, чтобы кто-то тебя видел. Ути-пуси, бедненький Маркос. Думаешь, они не заметят, что ты исчез?

— Мне все равно, что они подумают.

— Даже твои братья? Они где-то там. Гадают, что, черт возьми, на тебя нашло.

— Им наплевать на Уина.

— Но тебе не наплевать. Перестань вести себя, как трус, и выходи отсюда.

— Зачем?

— Это на твоей совести. Ты должен.

— Но почему я?

— Потому что ты Уотерс. Запомни это.

Я еще несколько раз вдохнул и выдохнул в ткань и уже собрался на выход, когда дверь открылась. Я потянулся к ручке, чтобы закрыть ее, и оказался лицом к лицу с Ари Мадригал.

— Привет, — сказал я.

Она уставилась на меня заплаканными глазами, но ее грусть не привела меня в ярость, как это было с остальными. Мы с ней любили Уина достаточно сильно, чтобы быть достойными этой боли.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Зачем ты открыла дверь?

— Хотела на минутку уединиться.

— А-а-а.

Она окинула кладовку внимательным взглядом и отпустила дверь.

— Извини, что побеспокоила.

— Подожди! — я схватил ее за руку. Она посмотрела на мою руку, и мои пальцы разжались. — А ты — ты придешь позже к нам домой?

— Да, возможно.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

Ее глаза расширились, она судорожно сглотнула. Словно боялась чего-то.

Трус.

— Не думаю, что это хорошая идея, — заметила она.

— Почему нет?

— Я… хочу побыть одна.

В памяти на миг вспыхнул тот вечер, когда погиб Уин, — песок, и дождь, и небо. Каким счастливым и величественным был тот момент. Я подался вперед, раскинул руки и обнял ее.

Она не отшатнулась. Лишь напряглась всем телом. Когда я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, даже зубы ее были плотно сжаты.

— Прости, — сказал я и больше не стал ее задерживать.

Она отступила назад и быстро смешалась с остальной толпой. Священник начал свою традиционную речь, но слов отсюда не было слышно.

Ари была не из тех, кого бы я выбрал в друзья. Ее привел Уин. Сначала она казалась такой же, как все остальные девчонки, но, когда проводишь с кем-то достаточно много времени, люди начинают преподносить сюрпризы — делают что-то неожиданное или необычное и предстают перед тобой в новом свете. Ари заставляла меня смеяться, и это делало ее для меня какой-то настоящей.

Возможно, сейчас она была моим самым близким другом. Не лучшим другом — не таким, каким был Уин. Просто единственным человеком, который знал меня по-настоящему.

Она пошла прямо туда, села и стала слушать. Она знала Уина. Если она могла это сделать, то мог и я.

Я шагнул обратно в церковь.

Черные пиджаки.

Склоненные головы.

Белый гроб.

Сестра Уина Кара сидела в переднем ряду и дышала, как все маленькие дети, порывисто и часто, стараясь не разрыдаться.

Я сделал шаг обратно к выходу. Потом еще шаг, и еще — до тех пор, пока не сорвался на бег. Я бежал на парковку, к маминой машине. Ключей у меня не было, но я сел на землю, прислонившись спиной к колесу, и попытался отдышаться.

Трус.

Я был не таким сильным, как Ари. Уин всегда говорил, что у нее несгибаемая воля и она вынесет что угодно. Думаю, он был прав. Я не мог этого вынести. Даже ради лучшего друга.

7

Кей

Я сидела в ряду за моими лучшими подругами, недалеко от выхода из церкви. Ари безучастно смотрела на людей, которые обнимали ее снова и снова, а Диана рыдала так сильно, что не могла говорить. Я держалась поблизости, ожидая, когда смогу чем-то помочь.

Мне нравился Уин. Он был тихим и милым, всегда кивал мне при встрече и спрашивал, как дела. Если мы гуляли все вместе, что случалось довольно редко, поддерживал со мной разговор. Ничего особенного, но и это кое-что значило.

Плюс большое значение имело то, что без него подруг у меня так никогда бы и не появилось. Если бы Ари не проводила все время с Уином, Диана никогда бы не осталась одна и не позвала меня. Я всегда была благодарна ему за это.

Его смерть на прошлой неделе ошеломила меня. При мысли о том, что он ушел навсегда и уже никогда не вернется, меня накрывало черными крыльями страха. Я не испытывала этого чувства с тех пор, как моя сестра Мина уехала в кругосветное путешествие, а я не смогла этому помешать. За годы болезни сестры я ожидала чего-то подобного не один раз: огромная темная птица могла схватить сестру в когти, и та исчезла бы навсегда. Я множество раз представляла себя на похоронах Мины, причем настолько реалистично, что, сидя за Дианой и Ари в церкви на похоронах Уина, ощущала чувство дежавю.

На самом деле это были мои первые похороны в жизни. Мине стало лучше, и она уехала. Теперь она вернулась на лето, но я больше не могла выносить ее вида.

В переднем ряду Диана приобняла Ари за плечо, и я ощутила укол ревности. Я потянулась, чтобы присоединиться к Диане, но Ари сбросила ее руку, и моя рука тоже упала на колени. Ари даже не смотрела на Диану, зато Диана внимательно всматривалась сквозь слезы в лицо подруги, пытаясь угадать, как лучше себя вести и чем она может помочь. Я глядела на них обеих, мучаясь теми же мыслями.

Священник что-то говорил. Периодически повисали долгие, ужасные паузы. В одну из них Ари поднялась по ступенькам на подиум. Потом развернулась и, не говоря ни слова, вернулась обратно на свое место. Когда она сбегала вниз по ступенькам, все в церкви затаили дыхание. Ари, чьи ноги выделывали самые фантастические вещи, стоило ей только захотеть, чуть не упала. Она почти рухнула на скамью. Волосы упали ей налицо.

Кажется, выступал дядя, а может, сосед — я перестала улавливать суть происходящего. Со всех сторон слышались вскрики плача. Гроб стоял на помосте, похожий на сияющий белый кирпич. Хлопанье крыльев казалось все ближе. Если бы я только могла открыть гроб и увидеть, кто там лежит.

Я больше не могла думать ни о смерти, ни о гигантской величественной птице, которая подобралась слишком близко, поэтому начала размышлять о том, что хотела бы рассказать Ари и Диане. О том, что чувствовала самая слабая, нежная, самая бесполезная часть моего я. О ерунде, про которую я никогда им не рассказывала. Возможно, потому что говорить всякие депрессивные вещи о сестре, которая находится при смерти, и о том, как каждый день ходишь к ней после школы в больницу и смотришь, как она угасает, не принято. Никто не захочет выслушивать подобный бред. А мне хотелось, чтобы подруги желали моего присутствия не только из-за заклинания. В конце концов, магия подарила мне возможность. И я не могла не воспользоваться этим преимуществом.

И все же у меня по-прежнему была куча недостатков.

Когда четыре года назад моя сестра Мина заболела, мы пошли к гекамистке. Нет, сначала мы, конечно, пошли к врачу, сдали все анализы, поплакали, получили заключение еще одного врача, вернулись к первому доктору, сдали дополнительные анализы, начали курс химиотерапии — а потом пошли к гекамистке. Как только появилась договоренность о встрече, Мина сразу же настояла на том, чтобы я пошла вместе с ней.

— Кейтелин уже достаточно взрослая, чтобы пойти туда. Она этого заслуживает, — заявила сестра, но я прочла по ее глазам, что она просто боится идти одна. Мы были слишком близки.

Поэтому в назначенный день я пошла вместе с ней. Это была не наша городская гекамистка, живущая по соседству со школой, эту рекомендовали лучшие из лучших — да мой папа к другой бы и не пошел. У нее имелся настоящий офис рядом с Бостонской больницей. Деньги никогда не были проблемой для моих родителей. Возможно, это было для них единственное решение, единственное, что они могли сделать, когда на пороге стояла беда.

Мы слышали о том, что гекамисты не могут лечить людей, однако доходили до нас и другие слухи: нужно просто найти правильного гекамиста. Из тех ковенов, которые продлевали своим членам жизнь. Гекамистов, которые прекратили лечить людей в отместку правительству, сделавшему вступление в ковен нелегальным двадцать лет назад. А Мина была больна, возможно, даже умирала (мы не знали), и мы должны были попытаться.

— Все это неправда, — заявила гекамистка. На ее лице отпечаталось такое количество морщин, что рассмотреть глаза было практически невозможно. Она носила белый медицинский халат и говорила сухим, менторским тоном. — Гекамист — своего рода духовный счетовод. Мы традиционно работаем в трех областях — с телом, разумом и душой или, по-другому, (так мне нравится больше) на физическом уровне, ментальном и уровне ауры. Скажем, у вас в наличии выдающиеся умственные способности, но большие проблемы с внешностью. — Я ощутила, как все в комнате, кроме Мины, уставились на меня. — Мы перераспределяем ресурсы так, чтобы часть умственного резерва перешла в красоту. Но когда кто-то настолько болен, как Мина — прости, дорогая, — расплата умственными способностями может оказаться катастрофичной.

— И все же она выживет? — спросила мама. Мина унаследовала мамины черные блестящие волосы, темную гладкую кожу и элегантный нос, но не ее чувство стиля и маниакальную страсть к садоводству. Я пошла в отца: от него у меня желтая, склонная к акне кожа и маленькие глазки, и не знаю, что еще, поскольку большую часть времени он проводил в Бостоне, где зарабатывал кучу денег. Так что моя мама могла с упоением заниматься садом.

Гекамистка покачала головой:

— Она станет овощем.

Мина вздохнула, а родители начали шепотом переговариваться друг с другом.

— Если бы был хоть один-единственный шанс, доктор сказал бы нам об этом, — заявила я Мине.

— И потерял такое прибыльное дело? — ответила сестра, проводя рукой по облысевшей голове. От любой шапки кожа у нее адски зудела, найти подходящую она так и не смогла. Мина прошептала так, чтобы гекамистка не слышала: — Я ненавижу это место.

— Что ты имеешь в виду? Здесь мило.

— Разве ты не ощущаешь чувство фатальности происходящего? Сюда приходят люди, которые потеряли надежду. — Гекамистка посмотрела на нас, Мина улыбнулась в ответ и продолжила еще тише. — Они больше не могут выживать своими силами.

— Куча народу пользуется заклинаниями.

— Люди делают опасные вещи из-за ненависти к самим себе.

— Я ненавижу рак, — ответила я. — Ты тоже ненавидишь рак, так ведь?

— Это все равно что ненавидеть снег или красный цвет.

Она не стала объяснять, что имеет в виду, но у меня было множество времени для того, чтобы обдумать ее слова, и я поняла, что сестра считает рак чем-то обычным, вроде снега. Нет смысла ненавидеть то, чему нет до тебя никакого дела. Ненавистью не победить болезнь, ты просто погрязнешь в этом чувстве. В тот момент я не знала, что ей ответить, поэтому мы просто собрались, поблагодарили гекамистку за потраченное время и побежали к парковке, где стояла наша машина.

Три года спустя, отправившись за заклинанием красоты, я вспомнила тот разговор. Когда я сообщила сестре о том, что сделала, Мина была немногословна. Неудивительно, учитывая, что нас разделяло полмира. Ее сообщение уместилось в одну строчку: «Не могу здесь писать. Нет времени. Удачи. Люблю тебя». Словно это была телеграмма, в которой надо платить за каждое слово, а не письмо, отправленное из одного из интернет-кафе Уттар-Прадеша.[8] Она могла бы написать и больше, но ей было все равно. Она бросила меня.

И я вспомнила об этом снова, когда получила заклинание дружбы. Пока гекамистка творила заклинание в маленькой гостиной, так непохожей на стерильный офис псевдоврача, куда мы ходили с Миной, я вдруг вспомнила ее слова о том, что все, кто сидели в этом кресле, полностью отчаялись и испытывали ненависть к себе.

Я думала об этом и, хотя внутренне мне хотелось не согласиться с Миной, она была права. Я впала в отчаяние, и я ненавидела себя. Все, что она говорила о заклинаемых, было правдой.

Гекамистка открыла новую коробку печенья и высыпала горсть на столешницу.

— Подобные заклинания называются «крюк», — сказала она, продолжая возиться с печеньем и зазубренным камнем. — Одно съешь сама, а остальные отдай друзьям, и они не смогут покинуть тебя.

— Как долго оно будет действовать?

— Хороший вопрос. Хороший, хороший, хороший. Сколько сможешь заплатить?

— У меня есть четыре тысячи долларов. — Я сняла дневную норму со своего сберегательного счета и опустошала мамин бумажник четыре дня подряд. Мама даже не заметила. Толстая пачка хрустящих банкнот лежала посреди стола, совершенно неуместная в этом обшарпанном доме.

Гекамистка вдруг застыла и повернулась ко мне:

— Этого достаточно, чтобы я сделала его постоянным.

— Звучит здорово, — сказала я.

— Люди растут. Люди меняются. Ты уверена?

— Уверена, я уверена. — Я толкнула пачку так резко, что деньги веером рассыпались по столу. — Я не буду одинока.

Гекамистка молча отвернулась к столешнице. Вскоре она передала мне блюдо, на котором лежали четыре печенья. Я ткнула в них пальцем.

— Здесь одно лишнее.

Она посмотрела на тарелку, словно стараясь сосредоточиться и пересчитать движущиеся объекты.

— А… вижу. Ну, сохрани его. Никогда не знаешь…

— Заклинание красоты ухудшило мои умственные способности, — произнесла я (в доказательство я получила двойку по химии). — Но что отнимет у меня этот крюк?

Колдунья на секунду заколебалась, и я уже подумала, что не получу ответа на свой вопрос или же гекамистка солжет. Она уже получила деньги, так о чем ей теперь беспокоиться? Но ответ прозвучал правдиво.

— Крюки влияют на перемещения и контроль. Крюк будет удерживать дорогих твоему сердцу людей рядом с помощью удачного стечения обстоятельств. Они будут видеться с тобой каждые три дня, не смогут уехать дальше, чем на пятьдесят миль, сколько бы ни пытались. Ты можешь обнаружить, что остальные сферы твоей жизни… разладились.

— Что это значит?

— Заклинаемые останутся на крючке. Другие вещи сорвутся с крючка.

— Какие вещи? Что значит «сорвутся с крючка»?

Гекамистка пожала плечами. Она не собиралась или не хотела объяснять что-то еще.

Я решила не беспокоиться по пустякам и вместо этого подумала о Мине, которой посвящала годы своей жизни, все мысли, надежды и желания, и которая, стоило ей выздороветь, тут же оставила меня позади. Рак не забрал ее в том смысле, в котором я себе представляла, и все же вырезал ее из моей жизни, словно нож хирурга. И она была моей сестрой, утверждавшей, что любит меня. Если она могла совершить подобное, то мог и любой другой.

Я съела свое печенье в два присеста.

Люди, обратившиеся к гекамистам, находились за гранью отчаяния. Я не могла с этим поспорить, Мина. Но это было так просто — перестать ненавидеть себя, когда ты красива и рядом друзья. Ненависть к себе не была ошибкой. Прежде чем стать привлекательной, я должна была пройти лечение. Как Мина прошла химиотерапию. Я не видела разницы между печеньем и химиотерапией. Химиотерапия причиняла телу даже больше вреда, чем гекам. Неужели Мина ненавидела себя точно так же, когда шла на лечение? Нет. Она ненавидела рак, я уверена в этом. А я ненавидела свое лицо и свое одиночество.

К счастью, для нас обеих существовало лекарство.

8

Ари

Выглядеть подавленной и больной, испытывать чувство потери чего-то важного на похоронах было несложно. Никто не смог бы догадаться, что я оплакиваю танцы, а вовсе не Уина.

Если бы они смогли проникнуть под маску скорби, то увидели бы за красными от слез глазами, как я прыгаю и кружусь вместе с остальными танцорами в элегантно-романтичном па-де-де,[9] полупрозрачная и мерцающая, точно призрак, во время сольного выхода. Они увидели бы, как я снова и снова повторяю движение после того немыслимого, непостижимого провала в танцевальном классе. Они могли бы увидеть, как я ощупываю все мускулы, один за другим, понимая, что по-настоящему не владею ни одним из них.

Но они не могли заглянуть в мои мысли, поэтому я позволила им думать, что горюю об Уине. Смошенничала.

Сначала мне показалось, что нужно рассказать Диане и Джесс правду о заклинании, но потом случилось то падение в классе. Когда я вернулась домой, Джесс оторвалась от книжки и спросила, как все прошло.

— Хорошо, — ответила я. Прошлые занятия бывали и болезненными, и радостными, и изнурительными, и скучными, но по сути своей всегда хорошими.

Теперь я стояла, не в силах раскрыть рот, и просто не знала, как объяснить, насколько нехорошо чувствую себя на самом деле.

— Я счастлива, — ответила Джесс, делая глубокий вдох, словно для того, чтобы взять себя в руки. — В среду днем у тебя тоже занятия в классе?

— Занятия у меня с утра, а днем по расписанию поход в «Свит шоппе». А что?

— Я записала тебя к врачу.

— Нет, — сказала я.

— У тебя непростое время.

— Нет, нет — балет мне поможет. Лучше прибереги деньги для чего-нибудь другого. Они нам еще понадобятся в Нью-Йорке.

Джесс теребила потертую обивку на спинке дивана.

— Возможно, нам стоит подумать, правильное ли сейчас время для того, чтобы ехать.

— Конечно, сейчас самое время. Первое августа. Дата уже назначена. Манхэттенская балетная школа выбрала меня. Они меня пригласили. — Мой голос сорвался на повышенные тона, я затараторила, не в силах остановиться. — Возможно, в следующем году они не захотят меня взять — я буду уже слишком взрослая. Ровена научила меня всему, чему могла, но теперь мне необходимо профессиональное обучение, чтобы у меня не развились неправильные навыки, к тому же, ты ведь знаешь, большинство компаний набирают танцоров из корпуса юниоров, так что я смогу в этом году устроиться на хорошую работу. Я не хочу ждать. Я не собираюсь гнить здесь еще один год. Джесс, пожалуйста. Мы должны ехать. Мы должны.

Во время своей речи я подходила все ближе и ближе к бархатистому дивану, на котором сидела Джесс. До торшера оставалось один-два фута, и я вряд ли смогла бы до него достать, даже если бы задумалась об этом. Однако я конечно же об этом не подумала и, отчаянно жестикулируя, сильно ударилась о него рукой. А потом споткнулась о край ковра. Джесс вскочила, успев поймать меня прежде, чем я упала. Я напряглась и высвободилась из ее объятий.

— Мы поедем, Ари. Мы поступим так, как лучше для тебя. — Она натужно улыбнулась. — Но сначала тебе придется пройти курс лечения.

— Я не найду нужных слов.

— Уверена, ты что-нибудь придумаешь. Говори о танцах, если не хочешь говорить об Уине.

— Врач не поймет.

— Так объясни. Подобные вещи нельзя оставлять без внимания. Рана загноится.

С каждым вздохом правда постепенно растворялась и исчезала. Как я могла открыть рот и сказать: «Я сделала нечто ужасное», рассказать об Уине и побочных эффектах после нашего горячего спора о поездке в Нью-Йорк? Джесс любила меня и, наверное, поняла бы, но наверняка стала бы меня жалеть. Так же, как Диана и все остальные. Они узнали бы, что я не в состоянии вынести даже немного горя. Узнали бы, что какой-то мальчишка заботит меня больше, чем танцы, что просто немыслимо. Без танцев я была бы никем. Я не знала, как без них жить, потому что никогда не жила без балета.

И не собиралась. Это не мог быть конец — не навсегда. Я должна была танцевать вновь. Я обязана была начать танцевать. К первому августа я должна была уехать в Нью-Йорк — и это было самое важное, гораздо важнее, чем незнакомец по имени Уин, это уж точно.

— Хорошо, — сказала я Джесс. — Хорошо, я пойду к врачу. Хорошо, я притворюсь.

Я должна была позволить им верить, будто помнила этого Уина Тиллмана. Так было бы лучше для всех. Они продолжали бы верить в свою правду, а мне не пришлось бы пытаться объяснить необъяснимое. И еще я должна была выяснить, как мне снова начать танцевать.

Я начала серьезно заниматься танцами вскоре после смерти родителей. Джесс приехала в наш город из Сан-Франциско, чтобы заботиться обо мне. И даже разорвала ради этого отношения со своей девушкой. До этого я встречалась с Джесс всего пару раз. Для меня она была практически незнакомым человеком, который носил траур по своей старшей сестре и зятю и лил слезы по разрушенным отношениям.

Где бы я ни появлялась, куда бы ни шла, все вокруг напоминало мне о том, что я не такая, как остальные. У них были родители. А у меня нет. Хуже всего было на каникулах, когда кто-то из сверстников случайно упоминал о маме или папе. Но еще хуже становилось, когда человек, которому уже рассказали обо мне, сначала начинал старательно избегать в разговоре слов «мама», «папа» и «пожар», а затем просто начинал избегать меня.

Джесс меня не избегала, но что со мной делать, даже не представляла. Она привела меня к гекамистке, для того чтобы та сотворила заклинание, помогающее избавиться от психологической травмы. Это помогло мне избавиться от ночных кошмаров, в которых я видела сгорающих вместе с домом родителей, а затем оставила меня одну в нашем новом доме, где я ходила на цыпочках, вздрагивая от любого скрипа. Я слушала много музыки, которая перекрывала любые странные шорохи. Айпод был единственной вещью, чудом оставшейся у меня от прежнего дома и не сгоревшей в огне. Я спала с открытым окном даже зимой, чтобы в случае чего можно было выпрыгнуть наружу посреди ночи. Я проверяла охранную сигнализацию три или четыре раза за ночь.

Джесс ничего не знала о детях и о том, какой я была раньше. Она и не догадывалась, что это ненормально. (Плюс она вообще ни разу не заметила, что я проверяла охранную сигнализацию. Ее было и пушкой не разбудить — что лишь добавляло мне беспокойства.) Возможно, когда-нибудь она бы меня и застукала, или я начала бы вести себя еще более нервно, однако вместо этого я с головой ушла в танцы.

Я стала брать первые уроки, планируя прозаниматься года два, как и все остальные. Но в тот год класс стал для меня чем-то большим, чем просто хобби. В течение целого часа я больше не слышала странных шорохов. В классе не имело значения, кем я была и что со мной произошло. Я могла заставить свое тело красиво двигаться. А вскоре я уже могла с уверенностью сказать, что контролирую себя куда лучше, чем другие девочки.

Когда я заявила Джесс, что хочу заниматься каждый день, она даже глазом не моргнула. Кивнула и сделала пометки на огромном календаре, висевшем на стене в кухне. Она забирала меня из школы, везла на балет и забирала, когда занятия заканчивались, без единой жалобы. И мы стали семьей.

В общем, балет меня спас. И дело было не в том, что нам с Джесс пришлось каждый день проводить целый час в машине наедине друг с другом, сам танец — когда танцуешь всем своим существом, вкладывая в каждое движение сердце, тренируясь до седьмого пота, — это выход. Я вылетала из тела и сливалась с музыкой. Она стала хранилищем моей души, вместилищем моих тяжелых, неуравновешенных, надорванных чувств. Я позволила себе раствориться в балете, и он создал меня новую — сильную, талантливую и свободную.

Я помнила это. Я летала.

Без танцев я опять превращалась в ничто, в тень, слоняющуюся по дому, чужую и одинокую. Несколько недель после похорон я смотрела видео с известными примами-балеринами в Интернете и подпольные съемки тети Джесс с моих выступлений на шоу или соревнованиях.

Я знала, какие ощущения испытываешь, совершая эти движения, знакомые, точно любимая песня. Но в то же время чувствовала и горячий гнев, распространяющийся по телу. Он возникал у основания шеи, растекался по щекам, рукам и спине.

Хуже всего то, что у меня не было никого, по кому бы я могла сходить с ума. И я сделала это своими руками. Прежняя Ари — Ари, которой я была, — уничтожила единственную вещь, которая имела для меня значение. Единственное, в чем я была хороша. Единственное, что я любила.

Я всматривалась в отрывочные кадры себя прежней. После окончания выступления тетя Джесс оставляла камеру включенной и засняла, как я выбежала в фойе, чтобы встретиться с ней. Теперь у меня была возможность увидеть девушку, точь-в-точь походившую на меня, но совершавшую поступки, о которых в моей памяти не осталось никаких воспоминаний. Потому что там, в фойе, был Уин.

Он был первым человеком, которого я обняла, сойдя со сцены, а потом мы принимали поздравления от Джесс и друзей, держась за руки. У него был слегка помятый, но очень привлекательный вид. Светлый шатен с вьющимися волосами и завитками возле серых глаз, ему шли мятые рубашки и потертые туфли.

И все же он оставался незнакомцем. Я никогда не видела, как он двигается или говорит в реальной жизни или, по крайней мере, не помнила. На видео он выглядел почти застенчивым, хотя, возможно, дело было в обстановке — он старался держаться позади, много улыбался, но общаться с публикой предоставлял мне.

— Ари, что это ты такая скучная! Повернись и улыбнись в камеру, детка! — пропела Джесс и поднесла камеру ближе к моему лицу. Я отпихнула ее в сторону и оперлась на руку Уина, чтобы его поцеловать.

— Молодые люди, обманчиво юный представитель родительской власти стоит прямо перед вами.

Прежняя Ари проигнорировала Джесс и встала на цыпочки, чтобы прошептать что-то на ухо Уину. Я пересматривала этот момент сотни раз в надежде выяснить, что же я сказала, но ни разу не услышала отчетливо.

«…власти стоит прямо перед вами». Наклон, поцелуй, вставание на цыпочки, шепот.

«…сти стоит прямо перед вами». Поцелуй, вставание на цыпочки, шепот.

«…стоит прямо перед вами». Вставание на цыпочки, шепот.

«…прямо перед вами». Шепот.

Это осталось между ними двумя — и оба ушли. Тем не менее меня не мучила ностальгия, грусть или тоска. Разве могла я скучать по драгоценным воспоминаниям, касающимся человека, с которым, насколько я помнила, мы никогда не встречались?

Скорее я искала какой-то намек — подсказку — что же заставило эту девочку нанести мне такой удар: заставить меня разучиться танцевать и оставить ни с чем.

И, возможно, где-то там могла быть подсказка, как вернуть все это обратно.

9

Уин

Еще одна вещь по поводу Ари. Всего одна.

Когда в январе ее пригласили поступить в младший корпус Манхэттенской балетной школы, она рыдала, не переставая.

Никто, кроме меня, не знал об этом. Ни Диана, ни Кей, ни ее тетя Джесс. Я не рассказывал об этом Маркосу, Каре или маме.

Мы сидели в ее спальне, пока тетя Джесс была на работе. Она сжалась в комок в уголке своей двуспальной кровати спиной к стене. Я сидел на месте подушки, голова Ари покоилась у меня на коленях.

— Ч-ч-ч-ч-что со мной п-п-п-происходит? — спросила она, спотыкаясь почти на каждом слове.

— Тебе грустно, — сказал я.

— Н-н-н-н, — промычала она, имея в виду «нет». — Я с-со-бираюсь с-с-стать примой-балериной.

— Я знаю.

— Я никогда не п-п-плачу.

— Да, я знаю. Ты Ари Мадригал.

Она разразилась очередным рыданием, и я аккуратно убрал волосы с ее лица. Мягкие волосы, слипшиеся от слез. Кожа ее была горячей, а каждый всхлип сотрясал все тело.

— Если бы я был тобой, — сказал я так громко, чтобы она услышала, — мне было бы страшно. Страшно покидать дом, ехать к незнакомым людям. Страшно провалиться. Или, наоборот, не провалиться.

Ари икнула, все еще продолжая плакать, однако я понял, что она слушает.

— Но, к счастью, я не ты. Ты такая одна. И у тебя нет причин бояться. Они выбрали тебя, потому что увидели, какая ты талантливая. Какая выразительная. Они будут счастливы тебя принять.

— Но я тоже б-б-боюсь.

Я вздохнул, и ветерок пощекотал сухие волосы возле ее шеи.

— Хорошо.

Она даже перестала плакать от удивления.

— Хорошо?

— У нас есть что-то общее.

Она поднялась и села мне на колени бочком так, что ее голова оказалась возле моей ключицы. Теперь я мог погладить ее по спине, что и сделал.

— Наверное, ты считаешь меня идиоткой, — сказала она лишь слегка прерывающимся голосом.

— Я никогда не стану считать тебя идиоткой.

— Никогда?

— Никогда.

— Но вдруг я уеду и ты меня забудешь?

— Никогда.

— А если я уеду в Нью-Йорк и примкну к «Янкиз»?[10]

— Даже тогда.

Она прижалась еще сильнее, уткнувшись подбородком мне в шею.

— Значит, ты никогда меня не покинешь.

— Никогда.

— Как бы там ни было, ты мой.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Соленую, теплую.

— Навсегда.

10

Ари

— Мы всегда ходим на пляжный пикник. — Диана распахнула двери моего шкафа и начала ожесточенно рыться на полках. — Всегда. Никаких сомнений, Кей будет здесь минут через десять.

Я съежилась на своем рабочем кресле, отчаянно желая, чтобы Диана ушла, дав мне возможность вернуться к просмотру танцевального видео. Прошел месяц с того момента, как я воспользовалась заклинанием, стирающим память. Недели ползли невыносимо медленно, словно кто-то заключил меня в картину, где я застыла в неподвижности. Я все еще не могла танцевать. До первого августа — дня нашего предполагаемого отъезда, запланированного много месяцев назад, — оставалось чуть меньше месяца. Джесс начала собирать коробки, которые расставляла возле дверных проемов в каждой комнате.

Но Диана желала идти на пикник. Четвертое июля[11] существовало исключительно для туристов, поэтому клан Уотерсов собирал друзей на пляжный пикник третьего числа. Я помнила оба пикника за последние два года, однако воспоминания о прошлогоднем были особенно сладкими. Я даже не собиралась никуда ехать, пока Диана не ворвалась в мою комнату.

— Я знаю, прошел всего месяц с тех пор, как Уин… — Диана на мгновение замялась и тут же перешла к следующей мысли. — Прошел всего месяц, но, если бы ты согласилась пойти, твое присутствие для меня значило бы очень много. Я хочу сказать, не только для меня, но и для всех. Увидеть тебя там — означало бы, что все мы смогли это пережить, понимаешь? — Она оставила в покое мой шкаф, села на кровать и обняла руками колени. — Мне кажется, это важно не только для нас, но и для тебя тоже. Ты ведь уже много недель никуда не выходила, Ари.

— Я хожу на работу. И в класс. — Неправда. Я не ходила заниматься со дня своего падения, со дня после заклинания. Ложь, ложь, ложь.

— А потом сразу возвращаешься домой. Ты выдерживаешь рядом со мной и Кей сорок-сорок пять минут, а потом, когда выгоняешь нас из дома, на твоем лице такое выражение… Ты радуешься. — Диана покачала головой. — Я по тебе скучаю.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты прошла через настоящий кошмар. Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой. — Она смущенно пожала плечами. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Я знаю.

— И на Кей тоже.

— Да. И на Кей.

Диана вскочила на ноги и завертелась по сторонам. Отыскав две рубашки, она бросила их в меня:

— Примерь вот это.

Я прижала рубашки к груди.

— Я не уверена, что смогу пойти, Диана.

— Я сделаю вид, что ничего не слышала. Ла-ла-ла-ла. — Она зажала уши руками и стояла так до тех пор, пока ее взгляд не упал на мое запястье, покрасневшее от постоянных растираний. Она опустила руки и сразу же посерьезнела. — Ари, с тобой… все в порядке?

В том, что она имела в виду, все было хорошо, зато в других сферах, о которых я не могла рассказать, просто ужасно.

— Давай лучше посмотрим сегодня вечером кино, — сказала я. — Мы не устраивали вечерних киносеансов уже несколько недель.

Слегка улыбнувшись, Диана покачала головой.

— Мы не смотрели вместе кино уже больше года.

— Не смотрели? — Я справилась со смущением и попыталась сделать грустный вид. — О, прости, конечно. Уин…

— Хорошие парни по воскресеньям всегда делают домашку.

— Точно. Тогда давай вернем нашу воскресную традицию.

Диана закусила губу:

— Но я хочу пойти на пикник.

— Да ладно, Диана. Почему тебе это так важно?

— А почему для тебя это вообще не важно? — парировала Диана.

Потому что я помню слишком мало. Пляжный пикник остался в воспоминаниях прежней Ари. А мне хотелось остаться в одиночестве.

Но я не могла рассказать об этом Диане. Да и не должна была. Раньше она никогда так со мной не пререкалась. Диана, которую я помнила, всегда делала то, чего хотелось мне, особенно когда я хотела этого по-настоящему сильно. Мы подружились в четвертом классе, и впервые она позвонила мне по телефону лишь через шесть месяцев после того, как мы каждый день ходили друг к другу в гости. Она легко ударялась в слезы и ненавидела конфликты. Высказывать свое мнение ее приходилось заставлять, однако я знала, что не подавляю ее. Она была не из тех, кто берет на себя ответственность.

Эта Диана отличалась от прежней. Более сильная, да еще с этими ярко-красными волосами, которые она покрасила спустя неделю или две после похорон. Я не понимала, что произошло. Ее волосы выглядели достаточно необычно, а ведь она даже не посоветовалась со мной по поводу столь важного решения, которое вначале стоило всесторонне обсудить. Я хотела спросить подругу, зачем она это сделала, но испугалась, что, возможно, должна знать ответ на этот вопрос. Обнаружив свое незнание, мне пришлось бы признаться и во всем остальном, что вылетело у меня из памяти.

— Твои волосы… — сказала я. — Все время забываю о них. Каждый раз удивляюсь, как в первый.

Диана накрутила красную прядь на палец и вытянула руку вперед, чтобы посмотреть.

— Знаешь, что самое забавное? Я моментально вжилась в новый образ. Как будто под пепельным блондом мои волосы всегда были красными.

— Смотрится классно.

— Прекрати уходить от темы. Почему ты не хочешь идти?

— Я… нервничаю. Там будет много народу, — ответила я.

— Да ладно, это же пляжный пикник Уотерсов, все тебя любят, — сказала она, шутливо ткнув в меня локтем. — К тому же тебе придется присматривать за мной, там будет Маркос.

— О, Диана, — прорычала я.

— Что? — спросила она. — Неужели девушка не может помечтать?

— Маркос великолепен, но с девушками ведет себя отвратительно.

Диана рассмеялась.

— Ты только что назвала его великолепным! Разве можно быть великолепным и плохим одновременно?

— Смотря в какой ситуации.

— Не беспокойся, возможно, он не обратит на меня никакого внимания, как случалось уже сотни раз. Но тебе стоит пойти в качестве моей моральной поддержки, разве не так?

Я больше не помнила, как и почему подружилась с Маркосом, но знала, что мы из разного теста. Он был забавным и гораздо менее гадким, чем казался вначале, — но отношений у меня с ним не было. Диана была слишком милой и защищенной. Сойдись они вместе, он мог бы ранить ее, даже не заметив этого. Ей нужен был кто-то серьезный и добрый, такой же, как она сама.

— Неужели на всей планете не нашлось никого другого, чтобы втрескаться по уши?

— Нет, я втрескалась в Маркоса навсегда. Это означает, что ты идешь?

Я посмотрела на стену, где висел наш с Уином портрет. На фотографии мы обнимались. Он был в бейсбольной форме, а я в его кепке. Она выглядела счастливой — то есть я выглядела. Поход на пляж означал, что мне придется притворяться той девушкой весь вечер, избегать наводящих вопросов и пьяных откровений, надеясь, что никто не обратит внимания на мою неуклюжую походку и провалы в памяти. Это никак не могло помочь мне вернуться в балет.

Но, с другой стороны, меня ожидал очередной вечер, заполненный бесконечными просмотрами видео, самообвинениями и вопросами без ответов. Очередной вечер изменений для Дианы. В моей памяти мы остались такими же, как прежде. Но в ее мы не смотрели вместе кино уже год. Она не нуждалась в моем мнении по поводу волос. Она нашла мне замену в Кей.

До отъезда в Нью-Йорк у меня оставалась всего пара недель — возможно, мне стоило пойти и притвориться тем, кем я не являлась, хотя бы ради подруги.

— Хорошо, — сказала я.

Диана вскрикнула, обняла меня и помогла одеться. А потом я покинула безопасность комнаты ради того, чтобы окунуться в жизнь, которой не помнила.

11

Кей

Диана заехала за мной, чтобы вместе отправиться на пикник. Ари уже сидела на переднем сиденье «Импалы»,[12] принадлежавшей Дианиной матери. Последние несколько месяцев, как обещала гекамистка еще в январе, я встречалась с ними словно по часам. Как минимум раз в три дня. Поводы могли быть самые разные. Иногда это был звонок по телефону, иногда Диану нужно было куда-то подбросить или я натыкалась на одну из подруг в продуктовом магазине. Порой мне казалось, что заклинание не сработает и все пойдет прахом, однако оно работало несмотря ни на что.

Я помогала как могла. Была свободна в любое время и в любой день. Я приезжала к Ари на работу и к Диане домой, посылала им сообщения и имейлы, предоставляя возможность ответить и позвать меня к себе. Без заклинания они, наверное, пропускали бы мои звонки и с опозданием отвечали на письма. А может, и вовсе не позвонили бы.

Пикник на пляже я ждала с нетерпением, ведь еще ни разу там не бывала. Долгие годы я даже не знала о его существовании, а потом, когда Мина уехала, а я стала привлекательной, я боялась пойти туда одна. Возможно, мое появление из ниоткуда не входило в правила игры. Пойти вместе с Ари и Дианой было куда приятнее. Уж они-то были экспертами по пляжным пикникам. До самого дня вечеринки я не была уверена, что они захотят пойти, однако следовало догадаться, что заклинание развеет мои сомнения.

Кроме того, я подумала, что потеря Уина сработает нам на пользу. Не подумайте ничего такого — я не радовалась его смерти. Такого никому не пожелаешь. Я просто подумала, что, возможно, его смерть смягчит Ари, заставит ее пересмотреть приоритеты и взаимоотношения с людьми и мы станем ближе друг другу. Теперь у нее должно было появиться больше времени для нас.

Этого не произошло. Вместо этого после смерти Уина она стала еще более жестким человеком. Более холодной. Иногда мне даже казалось, что за внешностью Ари скрывается кто-то другой, и та Ари, которую мы видим, на самом деле подменыш.

— Спасибо за то, что подвезли, — сказала я. Они не ответили. — Ари, тебе очень идет эта рубашка.

Ари вздрогнула, словно очнувшись ото сна:

— Спасибо.

— Ну что, девочки, вы знаете, куда теперь идти? Пикник обычно проходит на одном и том же месте? А где здесь парковка?

— Ты что, правда ни разу здесь не бывала? — спросила Диана. — Где же ты жила все это время, в пещере, что ли?

Я не могла подобрать достойный ответ, если она начинала надо мной подтрунивать или говорить многозначительные фразы. Я повернулась, чтобы посмотреть, как там Ари, но Ари опять смотрела отсутствующим взглядом в окно.

— Может, и бывала. Ха. — Я теребила ремень, который уже изрядно помял мне рубашку. Диана и Ари, как всегда, выглядели великолепно. — Мне нравятся твои волосы, Ди.

Диана наполовину повернулась ко мне. Я думала, чтобы поблагодарить за комплимент, но она только поправила меня:

— Диана.

— Прости, — сказала я. — Мне нравятся твои волосы, Диана.

Диана вела машину, а Ари смотрела в окно. Скажи я в этот момент что-нибудь очаровательное, многозначительное или остроумное, возможно, мы бы сплотились и стали неразлучной троицей. Где-то наверняка существовали слова, способные это сделать. Заклинание подарило мне возможность оказаться в машине вместе с этими девочками. Оставалось лишь воспользоваться этой возможностью и претворить мечту в реальность.

Вскоре мы въехали на пляжную парковку. Диана выключила двигатель, но Ари еще задержалась в машине на какое-то время.

— Ты уверена? — спросила она.

Диана кивнула.

— Иди вперед. Встретимся на месте.

Ари сделала глубокий вдох и медленно пошла через пляж. Диана вздохнула, откинулась на сиденье и посмотрела ей вслед.

— Она выглядит… какой-то отсутствующей? — сказала я.

— Да, — ответила Диана. — Я думала, ей это пойдет на пользу, но теперь уже не уверена.

— С ней все будет в порядке. Ты делаешь все, что возможно.

Диана провела рукой по волосам, недавно покрашенным в убийственно-красный цвет.

— Мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером у Ари было личное пространство. Не хочу давить на нее слишком сильно своим присутствием. Возможно, тебе стоит последовать моему примеру.

— Хорошо.

— А заодно предоставить немного свободы и мне.

— О… Конечно.

— Не стоит нам все делать вместе.

— Конечно нет.

Должно быть, я выглядела уязвленной, потому что Диана, смотревшая на меня через зеркало заднего вида, задержала на мне взгляд.

— Все у тебя будет хорошо. Это же просто вечеринка.

— Я знаю, — со смехом ответила я. Просто вечеринка. Как будто я знаю, что это такое.

Диана вышла из машины, подождала, пока я закрою дверь, и, не оглядываясь, пошла вперед по пляжу в направлении костра.

— Найду тебя позже, — сказала я ей в спину. Длинные красные волосы Дианы развевались на ветру. Я ненавидела свой голос. За то, как отчаянно и жалко он звучал. Я ненавидела волосы Дианы, которые вились от природы, и мои, которые превратились в нечто подобное лишь силой заклинания. Я даже немного ненавидела Ари за то, что она так равнодушно покинула нас. Хотя в то же время любила подруг за все те же самые вещи. Естественность Дианы. Она была такой бесхитростной. Стойкость Ари. У нее был внутренний стержень. Заклинание позволило им остаться собой — и это было прекрасно. Без всяких вмешательств. Почти безвредно.

Диана растворилась в толпе, а я осталась одна с краю. Пора уже было привыкнуть к этому — в конце концов, так было всю жизнь до встречи с Дианой и Ари, — но я испытывала необходимость находиться рядом с людьми. В одиночестве я исчезала.

Один из братьев Уотерсов налил мне полстакана пива (вторую половину заняла пена), и я стала наблюдать со стороны за Дианой и Ари. Диана ушла с Маркосом. Девочка-панк в черном пальто наблюдала за Ари. Мина тоже оказалась там, болтала с ребятами из своего класса. На ней красовалась поношенная мужская рубашка, надетая вместо платья.

Увидев меня, сестра начала прокладывать ко мне путь через толпу.

— Эй, Кейтелин, что…

— Что ты здесь делаешь?

Мина рассмеялась:

— Я здесь, чтобы погреться у костра. Так же, как и ты.

— Но ты ведь надолго не задержишься, не так ли?

— Почему нет?

— Потому что это мой праздник.

Мина огляделась по сторонам:

— Мне кажется, это общий праздник.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— На самом деле нет. Что происходит, Кейтелин?

— Меня зовут Кей.

— О, ну что ж, рада тебя видеть, Кей. Ты не видела здесь мою сестру? Она всегда была такой милой… Интересно, куда она пропала…

— Ха-ха. Пожалуйста, Мина, оставь меня одну.

На невероятно тонкой шее Мины дернулся кадык.

— Почему?

— Потому что я не желаю в этот вечер быть малолетней сестрой Мины Чарпал.

Ее глаз в темноте я не видела. Мина кивнула, и ее пирсинг сверкнул в отблесках костра.

— Предельно ясно.

Она поставила пластиковый стакан на землю и развернулась. Я ожидала, что она пойдет с кем-нибудь поболтать, но Мина лишь попрощалась с несколькими ребятами и направилась через дюны к автомобильной парковке.

Что ж, я попросила ее оставить меня в одиночестве. Значит, это хорошо.

Мина уходила прочь. Наверное, я этого и добивалась.

Пока я смотрела ей вслед, какой-то парень вдруг споткнулся и врезался прямо в меня. Я выронила стакан. Торопливо пробормотав извинения, он взглянул мне в лицо. Мне пришлось сдержать дрожь, напомнив самой себе, что теперь я очень даже красивая.

— Я Кэл! — почти прокричал он. — Кэл Уотерс. А ты из класса Маркоса?

— Да. Я Кей.

— Мы уже встречались? У меня такое чувство, что я должен тебя помнить.

Я посмотрела на Кэла. Он был привлекателен. Он был Уотерсом. Это кое-что значило.

— Я Кей, — глупо повторила я.

— О’Кей, — рассмеявшись, сказал он и поднес серебристую зажигалку к кончику сигареты. — Не могу поверить, что не в состоянии вспомнить такую девушку.

Он был пьян. Будь здесь Диана с Ари, они бы, наверное, спасли меня — Ари высмеяла бы его вид, а Диана шептала бы мне на ухо всякие шуточки.

Но Дианы и Ари здесь не было. Возможно, мне стоило завести новых друзей.

Я улыбнулась своей новой безупречной улыбкой и коснулась руки Кэла так, как это делали другие девушки.

— Теперь ты наверняка меня запомнишь, — ответила я.

12

Маркос

Уин умер, и все вокруг вдруг стали вести себя так, будто им сделали лоботомию. Нет, не правильно. Все произошло так: Уин умер, и я остался единственным человеком в городе, чья врожденная лоботомия вдруг исчезла. Я вдруг начал видеть то, чего другие не замечали. Смерть Уина открыла мне глаза.

Хотя, возможно, дело даже не в этом. Все это похоже на какое-то хипповое дерьмо. Возможно, на самом деле было так: Уин умер, и я остался единственным человеком, который задумался о том, что это значит.

Уин был мертв. Слушай, я готов был кричать об этом. Мертв. У меня больше не было лучшего друга и уже никогда не будет. Лучшим другом может стать только тот, кто знает тебя вечно, с тех самых пор, когда ты и сам едва себя помнишь.

Мама громко разговаривала со мной и пыталась накормить. Братья жали мне руку и наблюдали издалека. Даже Ари — мы, конечно, не избегали друг друга, но и не проводили вместе время, и даже не разговаривали. Еще на похоронах выяснилось, что она не расположена переживать это горе вместе. Ладно. Круто. Она приняла правильное решение. Но видеть ее все равно было больно.

Вот что значила смерть Уина: это означало, что жизнь несправедлива. Другие парни преуспевали в жизни. Но никому не было до этого никакого дела, потому что в итоге всех нас ждал один и тот же конец. Какой смысл кого-то любить или быть любимым, если смерть абсолютна и неотвратима?

На пляжном пикнике я зависал у бочонка с пивом и смотрел, как все они смеются, все, кого я знал, все, кого мы с Уином могли бы назвать друзьями. Если спросить, они наверняка сказали бы, что сожалеют об Уине. Но с того места, где я стоял, так не казалось.

Мои братья поддерживали ход вечеринки. Брайан закрывал глаза на то, что несовершеннолетние пьют алкоголь, Дев организовал в темноте игру в футбол, Кэл улыбался и переходил от компании к компании. Вокруг них постоянно толпилась куча народу. Они заставляли всех смеяться. Казалось, для них не представляло никакого труда быть Уотерсами — парнями, которые устраивают вечеринки, знают всех и каждого и никогда ни о чем не парятся.

Брайан подошел ко мне первым, оставив в стороне трех девушек. Он мог бы потрудиться понять мой взгляд, означавший держись-от-меня-на-хрен-подальше, но сделал вид, что ничего не заметил.

— Маленький братец, — сказал он, обхватывая мою шею тяжелой рукой. — Мое профессиональное мнение, ты выглядишь так, будто у тебя нет времени на свою собственную жизнь.

— Может, и нет.

Он продолжал, словно не слыша меня.

— Мое профессиональное мнение, — повторил он, — ты хандришь.

— О какой профессии ты говоришь? Следить за соблюдением законов?

— Моя профессия — быть старшим братом.

Я вынырнул из-под его руки.

— В таком случае, могу ли я поговорить с твоим начальником?

Он нахмурился, словно ему больно — братья Уотерсы никогда не хмурятся на вечеринках.

— Я знаю, тебе плохо. Но, если расслабишься, станет легче, ладно? А если ты пока еще не готов к такому, всегда можешь вернуться домой. Пропусти вечеринку в этом году. Я подвезу тебя, как только дашь мне знать.

Вышвырнут с вечеринки собственными братьями. Бесповоротно.

Я повернулся спиной к Брайану и увидел у костра Диану Норс, лучшую подругу Ари. Она выкрасила волосы в ослепительно-красный и набросила расстегнутую на груди рубашку на неоново-зеленый верх от купальника. Из-за Ари она всегда была под запретом. Серая мышка, тихая и скучная, делающая то, что скажет ей Ари. Флиртовать с ней означало раздражать Ари. Теперь я смотрел на ее красные волосы и купальник и думал об Уине, о том, как все бессмысленно и невероятно. И я решил: на фиг все. Не было смысла проводить время с теми, кто мне действительно нравился. Они бы меня только разочаровали. Я мог заговорить с Дианой Норс и не париться, закончится этот разговор чем-то или нет.

Наверное, это было бы ужасно. Ари обозвала бы меня свиньей и утащила бы Диану прочь. Но Ари рядом не было. К тому же, почему это я должен был слушать Ари? Уин умер. И она перестала быть постоянным укором совести.

Я оставил Брайана в компании девчонок, которые тут же материализовались рядом, и направился к Диане. Она сделала вид, что не замечает меня.

— Ты изменилась, — сказал я. Неоспоримый факт, который не нуждается в комментариях. Я не хотел, чтобы мои слова можно было использовать против меня. «Ты красивая» можно было бы истрактовать как какое-нибудь термоядерное дерьмо.

Диана провела рукой по красным волосам, пропуская их сквозь пальцы. Она хорошо пахла — шампунем и лосьоном для загара, хотя сейчас было темно.

— Я их покрасила, — сказала она. — Давным-давно этого хотела, но не решалась — боялась, наверное, хотя это так глупо звучит: бояться покрасить волосы. Я думала, что, покрасив волосы, уже не буду знать, кто я такая, а оказалось наоборот. Я чувствую… — Она подняла на меня взгляд, словно позабыв, о чем говорила, как будто ей показалось, что эти слова произнесла не она сама, а кто-то другой. — Эм-м. Ну. Ты выглядишь как обычно.

Это было совершенно не так. Я имею в виду не только физическую форму (я сбросил десять фунтов за последний месяц), но и мое внутреннее состояние в том числе. Внутри у меня царила полная неразбериха, словно кто-то открывал подарок так рьяно, что вместе с упаковкой испортил и игрушку, не оставив в итоге ничего, кроме кусочков пластика, разбросанных вокруг. Даже этот третьеиюльский пляжный пикник, куда я ходил с семи лет, с тех самых пор, когда Брайан привел меня на первый из них, казался каким-то странным.

— Может, прогуляемся? — предложил я, что на языке пляжного пикника означало как минимум поцелуй. Диана застыла. — Давай, — сказал я, беря ее за руку.

Мы молча шли по пляжу, целующиеся парочки лежали на песке или стояли босиком по щиколотку в воде. Те, что стояли в воде, были влюблены сильнее. Их друзья и единомышленники сторожили обувь на берегу или плескали друг в друга водой.

Я заметил Ари, разговаривавшую с моим братом Кэлом. Нас с Дианой она не видела. Что-то с ней было не так. Я вдруг понял, что спина у нее не прямая, Ари сутулилась. Не помню, чтобы я хоть раз замечал за ней что-то подобное. Я машинально задался вопросом, что же с ней случилось, однако тут же вспомнил, что случилось с нами обоими.

Но разговаривать она не хотела. О’кей. Мне следует вести себя так же, как Ари. Я должен справиться с этим самостоятельно.

— Мне кажется, все скучают по Уину, — сказала Диана. Я показал на резвящиеся парочки, но она покачала головой. — Мне кажется, они скучают, глубоко внутри. По-своему.

— Я скучаю по нему, — сказал я.

— Ты-то конечно.

— То, что я не рыдаю до потери сознания, еще не значит, что я по нему не скучаю.

— Ты не должен…

— Подожди, — сказал я.

Я остановился, зарывшись пятками в песок. Диана тоже остановилась и посмотрела мне в глаза. Мне вдруг захотелось, чтобы я для нее что-то значил. То есть по-настоящему значил. Полная надежд, такая нежная, она стояла передо мной. И, если бы захотел, я мог бы растоптать ее прямо там, пока она еще не поняла, как и остальные лоботомизированные придурки, что все это не имеет значения.

Возможно, именно для этого я привел ее сюда после стольких лет игнорирования. Возможно, в моих силах было заставить ее почувствовать себя так же дерьмово, как постоянно чувствовал себя я. Это было так чертовски просто. Так же просто, как поцеловать ее. Она была такая беззащитная. Я мог бы повести себя, как выродок — посмеяться над ней, как я наверняка смеялся над ней раньше, — или претворить ее мечты в жизнь, подарить романтическое воспоминание, которое она хранила бы в сердце вечно. Нет, не вечно, такого понятия больше не существовало. До конца своих дней.

Я сел на песок, и Диана опустилась рядом. Придвинься она ближе, мне пришлось бы выбирать — выродок или красавчик, — но она не двигалась. Лишь вглядывалась в темный океан и ждала.

Я глубоко втянул воздух. Сердце билось так, словно я бежал по дюнам. Я приказал себе успокоиться, но паника только нарастала. Земля накренилась, точно я должен был вот-вот оторваться от поверхности планеты и улететь.

— Скоро мы станем старшеклассниками, — сказал я. Это было мое самое тупое высказывание за весь день. Если бы братья меня услышали, они надорвали бы животы от смеха, но Диана не стала меня высмеивать. Похоже, она поняла, что я как никогда нуждаюсь в бессмысленной болтовне, потому что больше не упоминала имя Уина.

Мы говорили. О ее волосах, и ее кошке, о ее работе — она подрабатывала няней, — о тех вещах, которые ее волновали. О моих братьях, о костре и океане, о вещах, которые я видел прямо перед собой. Каждый раз, стоило ей двинуться, мое сердце начинало биться сильнее, но выбрать, кем быть, я не мог. Я был не способен отвечать за что-то или за кого-то. Я просто был.

13

Ари

У ревущего костра собралась целая толпа. Стоял теплый вечер, и, чем ближе я подходила к огню, тем жарче мне становилось. Диана нацепила на меня джинсовую рубашку, и теперь я потела, но снимать ее не стала, оставив наброшенной на плечи для надежности. Возможно, я и не помнила день смерти родителей, но огня все еще боялась.

Большинство людей старались держаться от меня подальше. Я же старалась не углубляться в гнетущие мысли. Не знаю, как бы я поступила, если бы меня вдруг окружили люди и начали выражать сочувствие и симпатию, как это было на похоронах. Я больше не могла врать. Ложь мне не слишком удавалась, и, попытайся я еще раз, кто-нибудь мог заставить правду выплыть наружу.

Она должна была подумать об этом. Прежняя Ари, я имею в виду. Она знала, что впереди пляжный пикник. Очередная проблема, которую она не позаботилась принять во внимание.

Я ненавидела ее.

Я погрузила носок туфли в песок и заметила идущую к бочонку Диану. Я пошла на вечеринку ради нее, но что-то незаметно, чтобы я вообще была ей нужна. Возможно, гораздо лучше было бы остаться дома и попрактиковаться в танце.

— Ари? — произнес голос у меня за спиной. Я увидела темные волосы, сияющую улыбку, и на секунду мне показалось, что это Маркос. Плечи напряглись, готовясь к очередной порции лжи.

Но в реальности передо мной стоял старший брат Маркоса, Кэл.

— Привет, Кэл, — сказала я, пытаясь расслабиться. Не получилось.

— Как будто вечность прошла, — заявил он, поигрывая металлической зажигалкой «Зиппо». Одной рукой Кэл открывал и закрывал крышку зажигалки, изо рта у него торчала незажженная сигарета. В другой руке он держал пиво. — Ну как ты?

— Я… в порядке.

— Да ладно. Можешь не притворяться.

Я попыталась улыбнуться. Кэла можно было назвать самым приятным из братьев Уотерсов. Брайан был всезнайкой-копом, Дев использовал фамильное обаяние в аморальных целях, а Маркос — ну, это просто Маркос. Кэл был таким же симпатичным, как и остальные, но слишком некоординированным, чтобы добиться успехов в спорте. К тому же его покорная натура этому ну никак не способствовала. После смерти отца ему пришлось пережить жуткие времена, но, похоже, в итоге он сумел справиться с чувством внутреннего протеста.

Из четырех дьяволов он был наименьшим злом, однако это вовсе не означало, что я собиралась ему исповедоваться.

— Иммунитет мертвого парня. Имею право отвечать полуправду на надоедливые вопросы.

Он рассмеялся, и сигарета выпала у него изо рта.

— Смешно. Я и забыл, что ты смешная.

— Хм… Спасибо.

— Если захочешь с кем-нибудь поболтать, дай мне знать.

Я через силу сглотнула.

— Спасибо.

Он протянул руку с зажатой в ней зажигалкой. На мгновение заколебался, но потом все же положил ее сверху на мою. Я стояла, сложив руки на груди. Запястье болезненно пульсировало, но размять его я не могла и, что делать дальше, не знала.

Я не любила обнимашки. Но с тех пор, как часть моей памяти отрезало, меня обнимали, целовали, сжимали, ласкали, щипали, душили в объятиях и нарушали личное пространство кучей самых разных способов.

Именно так поступают люди, когда хотят кого-то утешить. Они дотрагиваются. Увернуться я не могла. Не могла щелкнуть их по носу и приказать оставить меня одну. Все эти жесты должны были помочь мне — страдалице — почувствовать себя лучше. Но с тех пор, как я перестала страдать — или, по крайней мере, перестала страдать в том смысле, в котором они думали, — я сносила все эти толчки и щелчки только потому, что от этого они чувствовали себя лучше.

Я задержала дыхание, чтобы перетерпеть боль в запястье и дождаться, пока Кэл уберет руку. Кожа его была теплой, но металлическая зажигалка холодной. Я дошла уже до «три Миссисипи»,[13] когда к нему подошла девушка, встала рядом и буравила его взглядом до тех пор, пока он не уронил руку. Я ее не узнала.

— Пока, — заявила она Кэлу, выпроваживая его.

Кэл, казалось, хотел что-то сказать, но передумал. Лишь махнул мне пластиковым стаканчиком. Взмах оказался чересчур сильным, стаканчик вылетел у него из руки, Кэл попытался его поймать, но тщетно. Пожав плечами, он отправился на поиски другого.

Девочка повернулась ко мне. У нее были короткие черные волосы, а из одежды — длинная, украшенная пряжками куртка и высокие ботинки на шнуровке, несмотря на теплый вечер.

— Ари Мадригал, — сказала она и нахмурилась. Я надеялась, что не из-за меня.

— Это было несколько грубо, — заметила я.

Она пожала плечами.

— Мне нужно поговорить с тобой, а не с ним.

— Звучит… драматично.

Я огляделась в поисках Дианы. Возле бочонка ее не было, а свет от костра освещал пространство только дотуда. Возможно, она пошла вниз, к воде. А может, вот-вот подойдет и спасет меня. Кэл Уотерс наткнулся на Кей. Он зажег ей сигарету и наклонился так, словно хотел поделиться секретом. Кей и Кэл — это мог быть неожиданный союз. Я попыталась вспомнить, встречалась ли Кей раньше с кем-нибудь, но девушка, стоявшая рядом, защелкала пальцами у меня перед глазами.

— Никогда не пойму, что Уин такого в тебе нашел, — заявила она.

Похоже, причина ее хмурого вида все же крылась во мне.

— Прости, мы знакомы?

— Возможно, нет, но я тебя знаю.

Я присмотрелась к ней повнимательнее. Я ее не узнавала — по крайней мере, ее лицо. В то же время что-то в ней казалось смутно знакомым. Сейчас она вела себя жестко, но я помнила… легкость. Жизнерадостность.

Странно.

— Ты должна мне пять тысяч долларов, — не моргнув глазом, заявила она.

Я уставилась на нее в ответ.

— Что?

— Мама Уина так и не нашла их — я уверена. Она уже могла бы их потратить, но у нее ничего нет. Должно быть, он оставил их у тебя. Но задолжал-то мне. Так что плати.

Мои руки затряслись. Пять тысяч долларов. Столько стоило заклинание, стершее Уина из моей памяти. Я вспомнила, как нашла толстый конверт с деньгами в обувной коробке в шкафу и как эти деньги лежали на кухонном столе гекамистки. Выхваченные из общей картины детали, фрагменты фильма, который я когда-то смотрела и почти забыла. Я твердила себе, что это мои деньги, мой приз — возможно, оставленный родителями, ангелами-хранителями. Специально для меня.

Но, может, это были деньги Уина. Я не могла знать.

— Слушай, эмм…

— Меня зовут Эхо, — выпалила она. — Мы встречались раньше. Но ты, конечно же, не помнишь.

— Эхо, — сказала я. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. У меня нет никаких денег Уина.

— На самом деле есть. По крайней мере, были до того, как ты их потратила. Прежде чем обратиться к тебе, я убедилась, что у матери Уина денег нет. Хотя это и так было очевидно. В общем, или ты отдашь то, что принадлежит мне, или я расскажу всем и каждому, что ты стерла Уина из памяти с помощью заклинания.

У меня перехватило дыхание.

Откуда она узнала?

Когда в легкие снова пошел воздух, я попыталась слабо запротестовать:

— Я не стирала Уина.

Она насмешливо фыркнула:

— Даже не пытайся играть в эту игру, ты проиграешь. Верни мои деньги, или правда выплывет наружу.

Если эта девушка и впрямь знала, что я сделала, она могла рассказать об этом всем. И все узнали бы, что я им врала. Узнали бы, что я не могла танцевать, потому что расплатилась своими способностями за этого парня, которого они все еще любили.

— Я тебе уже сказала, — продолжила я, стараясь добавить в голос побольше уверенности. — Нет у меня никаких денег, и я этого не делала. Не стирала его.

Она сделала шаг назад и облизнула потрескавшиеся губы.

— Что ж, хорошо. Докажи это. При каких обстоятельствах мы впервые встретились?

— Я не обязана отвечать…

— Это просто вопрос, никаких уловок. Ответь мне.

Я хотела отвернуться, но потеряла равновесие на песке. Эхо мгновенно перегородила мне путь.

— Иди вперед. Подумай хорошенько. Как мы познакомились?

Ничего. Я ничего не могла вспомнить. Невозможно сосредоточиться и сложить кусочки мозаики в одну картину, если складывать нечего.

— Мы были на пляже, — рискнула я. — Мы гуляли где-то недалеко.

— Неплохая догадка. И чем занимались?

— Гуляли. Просто… гуляли.

Она прикрыла рот рукой и сглотнула.

— Хорошая попытка.

— Тебе на меня не надавить.

— Мне нужны эти деньги, Ари.

— Ты не сможешь доказать…

— Мне не нужно ничего доказывать, — она махнула рукой в сторону костра. — Хочешь, чтобы я позвала сюда пару людей и мы проверили, что у тебя с памятью?

В костре затрещали поленья. Один из братьев Маркоса залил туда свежую жидкость для розжига. Если бы Диана была там, возможно, я смогла бы найти выход. Способ убедить Эхо в том, что я цельная, нормальная, что меня нельзя шантажировать. Возможно, если бы Диана была со мной, я бы не сдалась так просто.

Хотя Эхо, конечно, была права. Я не могла вспомнить Уина.

— Я сожалею, — сказала я.

— Ты… что?

— У меня нет никаких денег. Они все ушли на заклинание.

Эхо крепко обхватила себя руками. Мгновение она казалась выбитой из колеи.

— Нет.

— Прости, я не могу…

— Ни слова больше! — Ее растерянность исчезла, сменившись уже знакомым внутренним накалом. — Ты можешь найти деньги. Приложи немного усилий. Если уж Уину удалось их наскрести, то и тебе это удастся. — Она кивнула, словно отыскав прекрасное практическое решение. — Я дам тебе две недели, Ари. Пять тысяч долларов.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть в ответ. Эхо отступила. По мере того как она уходила все дальше, шум вечеринки вокруг как будто нарастал, люди веселились, продолжая жить обычной жизнью.

Моя же усложнялась. Причем больше, чем я могла вынести.

Мне необходимо было выбраться отсюда. С этого пикника. С этого острова. То, что я ощущала — вину и страх, смущение и печаль плюс постоянное, непроходящее раскаяние из-за глупого заклинания, — все это было больше, чем пляжный костер, больше, чем Кейп-Код.

Диана могла мне помочь. Нужно было рассказать ей правду, и вместе мы нашли бы выход из всего этого. Если я расскажу людям правду сама, меня уже не получится шантажировать.

Стараясь не подвернуть ногу в песке, я побежала на поиски лучшей подруги.

14

Маркос

Я мог бы и дальше болтать с Дианой, успешно избегая встречи с братьями, но Ари нашла нас — точнее, нашла Диану. На меня она даже не взглянула. Лишь сказала «привет» и потащила Диану прочь. Я знал, что не имею права возражать, и потому остался сидеть на песке.

— Давай выбираться отсюда, — сказала Ари, беря Диану под руку. — Давай уедем в Бостон и набьем татуировки.

— Серьезно? — спросила Диана.

— Нет, татуировки — это слишком дорого. Давай уедем в Нью-Йорк и станцуем в фонтане у Линкольн-центра.

Диана расхохоталась, точно сбросила с плеч тяжелый камень. На миг она взглянула на меня — то ли с сожалением, то ли с разочарованием — и тут же пошла вслед за Ари через дюны.

Я не смотрел ей вслед.

Я разглядывал толпу. Она растягивалась и сжималась, пульсируя, точно живое сердце. А потом я услышал крик. Не задумываясь, я вскочил и побежал к ней.

Диана споткнулась, упала и ударилась о кулер щекой так сильно, что на лице у нее мгновенно образовался огромный кровоподтек, хорошо различимый даже в тусклом свете костра.

Она разрыдалась. Ари в замешательстве застыла рядом.

Я опустился рядом с ней на колени и обнял за плечи. Моя рука запуталась в волосах Дианы. Я успокаивал ее:

— Все будет хорошо. Шшш, все не так уж и плохо. Этот дебил уберет отсюда это дерьмо, или я убью его. Шшш, шшш. Все хорошо.

Я стоял рядом на коленях и касался ее лишь для того, чтобы успокоить, не более. И возможно, это означало, что я был самым тупым из всех дебилов на этой вечеринке, в этом городе и во всем мире: я притворялся тем, кто верит в это дерьмо.

15

Уин

Никогда не думал, что мне придется пойти к гекамистке. Я слышал о тех, кто пользовался заклинаниями, дающими привлекательную внешность, или удачу, или мозги, но если уж ты просишь о таких вещах, то наверняка должен быть уверен, что у тебя нет ничего, с чем можно было бы работать. Я не был уродом или тупицей, не отличался катастрофической невезучестью. Я был Уином Тиллманом. Университетским шорт-стопом. Бойфрендом лучшей девчонки в школе. Хорошие отметки. Прекрасная кожа. Успешен во всем. К гекамистам ходили другие люди. Не я.

Я знаю, Ари, конечно, использовала заклинание, но она выбрала этот путь не сама. К тому же тогда Ари была еще маленькой, и все произошло так давно, что сравнивать подобное просто нельзя. (К слову, я бы тоже стер воспоминание о том, как мои родители сгорают в собственном доме. Подобных воспоминаний никому не пожелаешь.)

На одной стороне были те, кто пользовался заклятьями: немного глупые, немного несчастные. На другой стороне я.

Но потом все изменилось. Изменился мир, или мое восприятие этого мира.

На следующий день после того, как Ари устроила истерику в спальне из-за поступления в Манхэттенский балет, у меня случилась паническая атака и пойти в школу я не смог. Мне казалось, я умираю. Я как будто впитал страдания Ари — Ари, которая с того дня не проронила ни слезинки. Я был абсолютно уверен, что мое сердце разорвется, но обнаружил, что паническая атака миновала так же быстро, как и ее истерика.

Даже быстрее, потому что по сути не была моей собственной.

Очередная паническая атака случилась во время репетиции нашей группы, когда я не смог попасть в ноты. В последующие несколько недель я пережил панические атаки в машине, в душе и на полу в собственной комнате. Мне пришлось изучить этот пол досконально. Даже ощущение шероховатого ковролина от стены до стены могло вызвать приступ удушья.

Я не мог спать.

Три дня подряд я валялся в кровати до двух-трех часов дня.

Мама думала, что я заболел, но я не был болен, я плакал. Рыдал до изнеможения. Мама водила меня на прием в клинику, но там я чувствовал себя прекрасно и выглядел как обычно.

Я всегда был склонен к депрессиям и самокопанию. Я думал о некоторых вещах так напряженно, что в моем сознании они рассыпались и разлетались на куски. Маркос называл меня мрачным типом, но ему всегда удавалось меня взбодрить. Тут было другое.

Вокруг все было в порядке. Не в порядке был я.

Я искал в Интернете антидепрессанты. Но, если ты молод, таблетки порой могут оказывать противоположный эффект — и ты становишься еще несчастнее, почти готовым к самоубийству. Еще я слышал, что от таблеток толстеют, и потому жутко боялся стать поперек себя шире. Я не стал рассказывать маме, как все плохо.

Я рассказал Ари. Конечно, рассказал, ведь мы делились друг с другом абсолютно всем. Но обрисовывать весь масштаб бедствий не стал. Я никогда не говорил, что «подумываю о самоубийстве». Я сказал, что «думаю о смерти», хотя это совершенно разные вещи, ведь каждый иногда думает о смерти, но не каждому хочется ее пережить. Далеко не все думают о балке и веревке или о лезвии и ванне.

Не сказать чтобы я думал об этом каждый день. Нет. Большую часть времени я пребывал в отличном настроении. Проще всего было с Маркосом. Я знал его целую вечность и обводил вокруг пальца легко и просто. Это было шоу. Час Маркоса Уотерса. Все, что от меня требовалось, — придерживаться своей роли.

Тяжело было во всех остальных местах. Очень тяжело. Порой я даже начинал задыхаться. Мама стала считать меня аллергиком, поскольку происходящее не укладывалось у нее в голове. Но дело было не в аллергии, не в окружающей среде и не в глютене. Дело было во мне. Мой мозг не мог нормально работать. Не мог ощущать радость от того, что я был Уином Тиллманом.

В одиннадцатом классе одна из девочек, Кейтелин, вернулась после летних каникул настоящей красавицей. Ее успешно сработавшее заклинание заставило меня серьезно задуматься о таком способе устранения панических атак. Идти к гекамистке — вот что мне нужно. Вряд ли мне удалось бы осуществить задуманное на неделе, когда я буквально тонул в отчаянии, а эта девочка с блестящими волосами, Кейтелин — в компании Ари и Диана звали ее Кей, — казалась вполне благополучной. Я спросил Ари, что она обо всем этом думает.

— Я не уверена, что заклинание сделало ее счастливой, — сказала Ари.

— Такие сиськи никому бы не помешали, — заявил Маркос, однако по его тону я понял, что на самом деле друг считает ее отвратительной.

Но я тоже был отвратительным.

На свете осталось не так много гекамистов — большинство из них давно вымерли. Последние двадцать лет вступать в ковен было запрещено. Во всех Штатах их осталось тысяч десять, а в Кейп-Коде только один — пожилая леди, которая, казалось, жила здесь вечно. Поэтому я был сильно удивлен, когда, заявившись после школы к ней домой, я обнаружил там одного-единственного человека. И этот человек был моим ровесником.

Девушка сказала, что ее зовут Эхо, и сразу же мне понравилась. Не в романтическом смысле, нет. Я ничего не позволял себе даже с Ари, которую любил, просто эта девочка казалась доброй. На кухонном столе у нее лежали недоеденное яблоко и колода игральных карт, я помешал раскладыванию пасьянса. Мне показалось, в этом было что-то обыденное.

Что-то чисто человеческое.

Я сел рядом с разложенным пасьянсом. Эхо села напротив.

Я не особенно обращал внимание на окружающую обстановку, но мог бы назвать это место обшарпанным. Здесь и для одного человека едва хватало места, не говоря уже о семье.

Стоявший посреди комнаты угловой диван отделял зону кухни от зоны гостиной. Я запомнил это из-за того, что мне постоянно казалось, будто я вот-вот перекувырнусь через него.

О маленьких пространствах и неудобной мебели я знал не понаслышке. А также о дешевых конструкциях и старом, дурно пахнущем ковре. В такой обстановке я чувствовал себя как дома.

— Где же гекамистка? — спросил я, чтобы не отвлекаться на другие мысли.

— Ушла, — ответила девушка.

— О-о…

Повисла пауза, секунды текли, как вода из неисправного крана.

— Итак, тебе нужно заклинание. — Кончиками пальцев Эхо подняла яблочную кожуру и выбросила ее в мусорку. — Что с тобой не так?

Я почувствовал, как в груди что-то треснуло и надломилось. Я находился на грани того, чтобы снова удариться в слезы.

— Мне… грустно, — сказал я.

Как нелепо. Такое глупое, маленькое слово, совершенно не отражающее правды. Ей следовало бы поднять меня на смех и выставить прочь из своей крошечной квартирки.

Она этого не сделала.

— Насколько грустно?

— Достаточно грустно, чтобы я пришел сюда, — ответил я.

Это была почти шутка, но она не смеялась, и от этого мне казалось, что я все делаю правильно. Она слушала и слышала меня как никто другой.

— Моя мать может приготовить для тебя то, что решит все проблемы.

— Великолепно, — сказал я. — Великолепно.

— Или это могу приготовить я. — Она посмотрела на меня. Из-за густой черной подводки белки ее глаз казались особенно белыми. — Но все останется между нами.

Я сглотнул. Она была слишком молодой для гекамистки, а значит вне закона. Если бы кто-нибудь засек нас, она, ее мать и кто-нибудь еще из их ковена могли оказаться за решеткой.

Но что могло случиться? Мне нужно было это заклинание.

— Хорошо, — сказал я.

Казалось, мое равнодушие не улучшило ее настроения. Она нахмурилась сильнее, словно не желая мне ничего давать.

— Моя мать берет пять тысяч долларов за постоянно действующие заклинания. — У меня не было на руках таких денег, но я об этом и не думал. — Если ты хотел улучшить настроение на один день или одну-две недели, это будет стоить тебе пару сотен за каждый повтор заклинания, но за такое я не возьмусь.

— Великолепно. Спасибо, — ответил я.

— У тебя есть пять тысяч долларов? — спросила она, и я едва заметно кивнул.

— С собой нет, но я могу достать.

— Я хочу немного попрактиковаться, прежде чем сделать это. Убедиться, что все в порядке.

— Прекрасно.

— Уин, я собираюсь залезть в твое сознание. Ты должен согласиться на это.

— Ладно. Я не против.

Она нахмурилась, натянула длинные рукава на ладони и сжала кулаки.

— Ты меня не знаешь.

Я посмотрел на девушку и лежащие перед ней карты. На диван, торчащий посреди комнаты, потом обратно на Эхо. Даже в своем подавленном состоянии я чувствовал эмоции Эхо. Что-то было в том, как она сидела, в глубине ее глаз. Она даже не существовала. Как она могла куда-то ходить? С кем-то встречаться? На краткий миг я забыл о собственном угасании и почувствовал, каково жить в этом доме, жить жизнью Эхо.

Должно быть, одиноко.

— Я доверяю тебе, — сказал я.

В конце концов на ее лице появилось выражение спокойного сияния, странно контрастирующее с черной кожей и агрессивным макияжем.

— Прекрасно. Я собираюсь починить тебя, Уин Тиллман. Будешь как новенький.

Она заставила меня описать свои чувства, и я попытался рассказать. Как мир кажется тусклее, чем должен быть. Как Ари целует меня, но я ничего не чувствую или ощущаю безумную панику. Она делала записи, хлопала дверцами шкафчиков и слушала, а я обнаружил, что чувствую, нет, не счастье, но облегчение.

Я рассказывал ей о том, как легко прикидываться нормальным рядом с Маркосом, о настороженном отношении к наркотикам и о том, что, боюсь, мне не хватит сил прожить все это.

— Хватит, — сказала она, и я поверил.

16

Кей

Я проснулась с ощущением, что рот набит песком. Голова моя лежала на скомканном жакете, а ноги переплелись с ногами Кэла Уотерса. Свет казался серым и расплывчатым. Волны бились о берег со звуком, напоминавшим рвотные спазмы. Нет, кого-то и впрямь рвало — в пятидесяти футах дальше по пляжу на четвереньках стояла девушка. От костра осталась пара красных угольков и большое черное пятно.

Я отодвинулась от Кэла и выдернула свой жакет. Он проснулся и потер глаза, но от этого в них попало еще больше песка. Все это уже не казалось ни романтичным, ни забавным.

— Эй, ну, пока, — сказала я.

— Да, ладно. — Он поднялся и потянулся к моей руке. Чтобы пожать? Я спрятала руку за спину, и он уронил свою, широко улыбнувшись. — Приятно было познакомиться, Кей.

— И мне.

Он шагнул вперед так быстро, что я не успела отшатнуться, и поцеловал меня. Во рту у нас обоих оставался гадкий привкус алкоголя, и я увидела — потому что была слишком ошарашена, чтобы закрыть глаза, — что и он смотрит на меня. Он пялился на меня, пока наши пересохшие языки и грязные губы прижимались друг к другу, точно куски сырого мяса.

Абсолютно не романтично.

Но по крайней мере он помнил мое имя. И я целовалась не настолько плохо, раз он мог выносить мой вид. Оказавшись на земле, я вновь впала в полусонное состояние. Помахав Кэлу на прощание, я двинулась через пляж к автомобильной парковке.

Год назад, когда мне приходилось слышать об окончании какой-нибудь фантастической вечеринки, перед глазами тут же вставала яркая и живая картинка. Я и представить не могла, что после вечеринки остаются такими печальными и уставшими. Мне нужно было найти Ари и Диану и рассказать им обо всем, что случилось. Возможно, тогда произошедшее показалось бы более реалистичным и чудесным. Возможно, они соскучились по мне и хотели поделиться своими историями.

Машина Дианы стояла на парковке там же, где мы ее оставили. На водительском месте сидела Ари. Она смотрела прямо перед собой.

— Было весело? — спросила она, когда я открыла пассажирскую дверь. Диана спала на заднем сиденье, подтянув ноги к груди.

— Да, — ответила я, ожидая, что она продолжит расспросы и я смогу рассказать про Кэла.

Ари повернулась ко мне, и я заметила у нее на щеках слезы. Ее обычно невозмутимое лицо дрожало.

— Кое-что произошло, — сказала она.

История с Кэлом тут же вылетела у меня из головы. Она не плакала даже на похоронах.

— Что стряслось?

— Диана…

Словно почувствовав, что о ней говорят, Диана зашевелилась во сне и повернула голову. У меня перехватило дыхание. Левая часть ее лица превратилась в один сплошной кровоподтек, лилово-черный в крапинку.

— Что случилось? — спросила я.

— Она упала, — ответила Ари.

— О Господи.

— Мы бежали через дюны. У меня была мысль… Мы собирались уехать в Бостон или в Нью-Йорк… просто уехать.

— Вы собирались уехать без меня?

Ари постаралась сделать виноватое лицо, и все же в ее глазах промелькнул гнев.

— Это было спонтанное желание.

— И как бы я добиралась домой?

— Непохоже, чтобы ты хотела домой.

Значит, она видела меня с Кэлом. Это больше не походило на забавную историю, которой можно с кем-нибудь поделиться.

— И все же я бы предпочла уехать с вами, девочки, — сказала я. — Если собираетесь куда-то рвануть, было бы неплохо сообщить об этом мне.

— Прости, Кей. Это была дурацкая идея. Просто нас звала дорога.

— Ничего хорошего в этом нет.

— Почему?

— Потому что мы друзья.

Ари откинула волосы с лица и раздраженно смахнула слезы.

— Я не понимаю, за что ты мне выговариваешь. Мы ведь никуда не уехали, не так ли? Мы бежали через дюны, Диана упала, и мы оказались здесь.

Я закрыла и медленно открыла глаза, стараясь совладать с выражением своего лица. Они планировали уехать. Они собирались уехать, ничего не сказав об этом мне. До Бостона сотня миль. До Нью-Йорка три сотни.

Но в итоге уехать они не смогли. Диана получила травму, и они остались.

В отличие от запланированных отъездов Дианы в конный лагерь и Ари в Нью-Йорк, идея уехать в Нью-Йорк или Бостон оказалась спонтанной. Для того чтобы их остановить, заклинанию пришлось действовать быстро и эффективно. Так, чтобы они не успели даже добраться до машины.

Конечно, это мог быть несчастный случай, однако уж слишком все совпадало. К тому же заклинание работало именно через случайности и совпадения. Они хотели уехать, но не смогли. Это сделало мое заклинание. Мое заклинание повредило Диане.

— Почему ты не едешь домой? — спросила я.

— Не хочу пугать родителей Дианы.

— И мы ждали тебя, — сказала Диана.

Я оглянулась назад. Она потрогала раненую щеку и осторожно подвигала челюстью.

Я не могла поверить, что заклинание настолько сильное.

— Поехали домой, — сказала я.

Диана кивнула, и Ари завела машину.

Они пытались, но не смогли покинуть меня. Именно этого я и хотела.

Да. Именно этого.

— Все будет хорошо, — сказала я им обеим. — Это был просто несчастный случай.

Конечно, я не хотела навредить Диане, но часть меня была счастлива оттого, что гекамистка хорошо выполнила свою работу, от того, что заклинание прекрасно действует и подруги не смогли бросить меня на пляже. Заклинание подарило мне возможность показать им, кто я такая. Показать, о чем стоит беспокоиться. И почему нам стоит оставаться друзьями несмотря ни на что.

17

Ари

— Я уже прихожу в себя, ты же знаешь, — сказала Диана. Мы сидели в ее машине, ожидая, пока Кей поднимется по ступенькам своего дома, а потом с энтузиазмом махали руками в окошко. — Честно говоря, это был один из лучших пляжных пикников, на которые мы ходили.

Я вздрогнула, вспомнив, как Эхо требовала у меня свои деньги, а потом падение Дианы.

— Я рада, что ты так считаешь.

— Да. Мне удалось поболтать с Маркосом, а ты выглядишь… лучше.

Я потерла виски кончиками пальцев. Казалось, все это случилось давным-давно. Идея сбежать в Нью-Йорк и рассказать Диане правду об Уине была абсурдной. Я думала, что тогда все будет хорошо. Но это невозможно. Откуда у Дианы могло материализоваться пять тысяч долларов? Как я себе это представляла?

Я получала девять долларов в час, продавая мороженое в «Свит Шоппе», и работала по двадцать часов в неделю. Чтобы собрать необходимую Эхо сумму, мне нужно было работать безостановочно целый год, а возможно, и больше, если учитывать налоги, уроки в школе и тот факт, что «Свит Шоппе» закрывался в период с октября по апрель. Или же мне пришлось бы потратить отложенные на Нью-Йорк деньги — страховку, полученную после смерти родителей. Но я не могла ее использовать, на эти деньги я собиралась жить во время обучения в корпусе юниоров.

Значит, нужно было заставить Эхо молчать до нашего отъезда в Нью-Йорк. Эта идея казалась настолько абсурдной, что все во мне сжалось, точно я пыталась сделать плие[14] в новых кожаных штанах.

— Где Кей шаталась всю ночь? — спросила Диана.

— Я видела ее с Кэлом Уотерсом.

— В смысле… они разговаривали? — спросила она.

— Скорее флиртовали.

— Вау. Серьезно? — Я кивнула. Диана сощурила глаза. — И ты не собираешься ограждать ее так же, как всегда ограждала меня от Маркоса?

— Кэл хороший.

Диана послала мне испепеляющий взгляд. Лицо ее скривилось так, что она даже вздрогнула от боли.

— Ну хорошо, если тебе станет от этого легче, я проверю, предупреждали ли ее о том, что общаться с парнями Уотерсами небезопасно.

Диана заерзала на сиденье и поднесла руку к лицу, но дотрагиваться до синяка не стала, лишь прикрыла рукой так, словно оттуда шло радиационное излучение. Я отогнала машину с подъездной дорожки Кей и приготовилась ехать домой.

— Хорошо провела время, Ари?

Меня шантажировали, а лучшая подруга разбила лицо.

В голове у меня крутилось одно и то же воспоминание. Мы снова и снова бежали по пляжу. Я спотыкалась снова и снова, не в силах удержать равновесие. В тот момент это даже казалось смешно. Песок рассыпался и менял форму.

Держала ли я Диану за руку, когда она упала? Могла ли я ее уронить? Возможно, что она потеряла равновесие из-за меня?

Может, если бы меня не было рядом, с ней ничего бы не случилось?

Я попыталась улыбнуться Диане, хоть это была и не лучшая мысль. Мои улыбки выходили теперь такими же скованными, как я сама. Я попыталась улыбнуться шире, но щеки, зубы и даже шею сзади пронзила боль.

— Конечно. Запомнится надолго.

Диана высадила меня из машины, пообещав позвонить позже. Я поднялась в свою комнату и, как обычно, приступила к упражнениям. Выходило ужасно.

Единственным способом преодолеть эту скованность было тренироваться до изнеможения. Мой план был таков: практиковаться до тех пор, пока я не научусь грациозности заново.

Заклинание начало действовать в пятницу, когда я провалилась в балетном классе. С того самого дня я старалась преодолеть побочные эффекты. Это казалось очевидным. Нужно было состряпать другое заклинание и заставить его вернуть все на свои места. Кем бы ни был этот погибший мальчик, он никак не мог быть ценнее моей загубленной карьеры.

Поэтому после неудачных занятий в балетном классе я направилась прямиком к дому гекамистки. Дверь открыла знакомая женщина средних лет с вьющимися седыми волосами и затуманенным взглядом.

— Я тебя знаю, — заявила она.

Я моргнула.

— Я приходила к вам вчера, — сказала я.

— Приходила вчера? — Она улыбнулась и махнула рукой так, словно отмахивалась от мошек.

— В общем… — начала я. — По поводу того заклинания…

Гекамистка прислонилась к дверной раме. Позади виднелась тесная гостиная и грязная кухонька. Я знала, что была здесь только вчера, но обстановка казалась лишь смутно знакомой, словно я видела все это на фотографиях или в книге.

— Надеюсь, оно сработало, — сказала она. — Деньги не возвращаются.

— Заклинание сработало. Но теперь я не могу танцевать.

— Ты танцовщица? О! Как мило.

— Мне только кажется, что я танцую. Как будто мозг приказывает грациозно двигаться, а тело не слушается. — Я переступила с ноги на ногу. — Я упала в классе.

Она пожала плечами.

— Какие-то побочные эффекты могут быть весьма неожиданными. Уверена, я предупреждала об этом.

— Это вовсе не «какие-то побочные эффекты». Я не могу делать то, что должна.

— Но ты ведь забыла своего парня. И чувствуешь себя лучше.

— Возможно. Я не помню, как чувствовала себя раньше.

— Конечно, конечно. Эти заклинания памяти такие странные. Стоит им сработать, как все тут же начинают гадать, зачем ими воспользовались. — Взгляд ее блуждал по дороге за моей спиной, она часто моргала. Я вдруг поняла, что гекамистка сходит с ума. Если все члены ковена умирали, оставшийся в живых гекамист становился сумасшедшим. Я слышала об этом, но до сих пор никогда не видела собственными глазами. Прикрыв один глаз, она прижалась щекой к дверной раме. Второй глаз то смотрел ясно, то снова мутнел. — Ты страдаешь из-за своих побочных эффектов. Хм-м. Ты применяла другие заклинания?

Мне хотелось выть от отчаяния, но я лишь покрепче сжала опухшее запястье, пытаясь унять боль.

— Да. Мне было восемь лет, когда я воспользовалась одним заклинанием. Избавление от психологической травмы, навсегда.

— О, понятно. Вчера ты этого не сказала. — Она плотнее прижалась щекой к дверной раме, внимательно глядя на меня. — Заклинание психологической травмы. Оно тоже относится к памяти. Смерть парня. Память стерта. Два постоянно действующих заклинания. Печально, печально, печально, так ведь?

Мое запястье пульсировало.

— Мои родители погибли. В огне. Я видела, как горел дом. Наверное, меня мучили кошмары. — Я стиснула зубы и поджала пальцы ног в туфлях. — Кто-то проник в дом. И зажег в камине фейерверки.

Она открыла от удивления рот и отодвинулась от дверной рамы.

— О!

— Послушайте, вы должны отменить это заклинание. Пожалуйста. В августе я должна ехать учиться в балетную школу, но не могу даже…

— Нет, — сказала она. — Эти воспоминания стерты и вернуть их обратно нельзя.

— Ну и ладно. Не важно. Мне наплевать на воспоминания. Я хочу, чтобы мое тело нормально двигалось. Вы можете это сделать?

Ее настроение изменилось. Она прекратила разглядывать улицу, оглянулась на дом и в страхе отшатнулась от меня.

— Гекамист сможет тебе помочь. Добавит еще одно заклинание, чтобы нейтрализовать побочный эффект. Возможно, ты станешь грациозной, как газель. Но новое заклинание повлечет за собой новые побочные эффекты. На тебе будут висеть уже три постоянных заклинания — это очень плохо. Слишком рискованно. Побочные эффекты накапливаются.

Я закусила губу. В прошлом году я слышала в Летнем Институте, как девочки рассказывали про заклинания. По слухам, одна прима-балерина Манхэттенского балета воспользовалась заклинанием, чтобы стать звездой, но с тех пор разговаривать с ней стало невыносимо скучно. Еще была девушка, которой никак не удавалось выполнить двойной пируэт — в конце она постоянно теряла равновесие — и вот в один прекрасный день она пришла и безукоризненно проделала его четырнадцать раз подряд. С тех пор каждое утро она просыпалась с криком, не понимая, где находится, зато могла танцевать. По последним слухам ее взяли на учебу в Балет Сан-Франциско.

Я всегда считала, что подобные заклинания эгоистичны — короткий путь к величию. Та прима-балерина и девушка, у которой не получался пируэт, могли бы практиковаться и, возможно, все равно бы достигли желаемого результата. Я практиковаться не могла. Я выглядела как идиотка. Побочные эффекты скрутили меня в бараний рог. Я нуждалась в заклинании, которое вернуло бы меня в нормальное состояние, позволило вновь стать самой собой.

Но можно ли быть собой, если ты не в силах припомнить собственное имя?

— Не я, — сказала гекамистка, прерывая ход моих мыслей.

— Что?

— Не я эта гекамистка. Глупая, глупая я. Нет, нет, нет. Я не могу. Я не могу.

— Но почему нет?

Она начала закрывать дверь, и я выставила руку, чтобы помешать ей.

Гекамистка сделала глубокий вдох и, кажется, попыталась собраться с мыслями.

— Ты милая девочка. Я скажу так. В тот день ты выглядела очень несчастной из-за своего погибшего парня. Думаю, ты приняла верное решение.

Никто из моих знакомых никогда не называл меня милой. И я была уверена, что приняла неправильное решение.

— Нет, у меня нет выбора… Пожалуйста. Я люблю танцевать больше всего на свете.

— Сейчас да. — Она с силой надавила на дверь, не обращая внимания на то, что я уперлась в нее рукой. — Вчера ты любила своего парня больше. Считай, что оказала себе большую услугу.

Еще один толчок, и дверь захлопнулась. Я постучала пару раз, но гекамистка больше не выходила.

Может, я и решилась бы усилить действие побочных эффектов, но творить для меня это заклинание гекамистка не собиралась, а ведь она была единственной во всем городе. Плюс передо мной стоял вопрос платы — вряд ли в закромах шкафа могли обнаружиться еще пять тысяч долларов. Особенно после того, как Эхо рассказала мне, что их туда положил Уин.

Значит, оставалось только практиковаться.

Утром четвертого июля после пляжного пикника я попыталась наклониться так, чтобы дотронуться до пола. Нужно было прижаться грудью к ногам и обхватить их руками так, чтобы коснуться пальцами лица. Теперь мне едва удавалось достать кончиками пальцев до ковра. Я зажмурила глаза, чтобы не разрыдаться. Впереди был целый час, чтобы преодолеть себя.

Я застряла в теле, которое мне не подчинялось. А Эхо собиралась растрепать правду об Уине всем, кого я знаю, прежде, чем я найду способ ее остановить.

18

Маркос

На следующий день после пикника я проснулся с жутким похмельем. Голова трещала по швам, а желудке начался пожар, готовый поглотить весь мир. После того как Диана получила травму, а потом уехала с Ари лечиться, я напился до такой Степени, что смог забыть о смерти Уина. Я помнил это ощущение благополучия, когда мне казалось, что друг где-то здесь и в любой момент может выйти из толпы, вылить содержимое моего стакана в песок и увезти меня домой. Но этого, конечно, не происходило, и я продолжал пить. Но куда сильнее алкогольного похмелья оказалось похмелье забвения. Я расплачивался за свою лоботомию, за избавление от лишних мыслей.

Еще не вставая с постели, я слышал, что братья возились на кухне. Спина болела, но я спустился по ступенькам как обычно, стараясь выглядеть как обычно.

— Выглядишь помятым, — заявил Дев при виде меня.

— Ух ты! — эхом отозвался Кэл.

— О, Маркос! — воскликнула мама и поспешила налить мне апельсинового сока.

Брайан откинулся на стуле, скрестив руки на груди.

— Иногда я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не арестовать тебя, придурок.

— Да плевать. — Я открыл дверцу шкафа и уставился на коробки с крупами.

— Не дерзи мне. Если бы кто-нибудь на вечеринке настучал на тебя копам, у меня были бы крупные неприятности.

— Но никто ведь не настучал, не так ли?

Дев заговорил с набитым омлетом ртом:

— Если уж собираешься пьянствовать, будь по крайней мере веселым пьяницей.

Кэл хихикнул.

— Ты назвал меня фальшивым, эгоистичным членомешком. Что такое членомешок?

— Это мешок для твоего члена, вот что, — заявил Дев.

— Типа сумки? Или как носок с приделанным к нему кармашком?

— Мальчики… — пробормотала мама со своего места у окна. На самом деле ей было наплевать, о чем мы говорим, но порой мать испытывала необходимость напомнить нам, что она все слышит.

— Не важно, — сказал Брайан. — Просто в следующий раз попытайся хоть немного себя контролировать.

Я с шумом захлопнул дверцу шкафа. Никто даже не вздрогнул. Все они — Брайан, Дев, Кэл и мама — пялились на меня так, словно я вообще ничего не сделал.

Им было не важно, что я делаю. Я всегда оставался для них самым младшеньким, малышом, дурачком. Они смотрели на меня, но не видели. Для них я был аниматроником[15] Маркоса. Я мог хлопать дверьми, кричать, рвать и метать, а они едва отрывали взгляд от кукурузных хлопьев.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я и вышел, прежде чем меня успели остановить.

Я позвонил Диане Норс. Мы не встречались официально, поэтому мне не нужно было выжидать несколько дней. Она не считала меня придурком, а значит, наверняка ответила бы на звонок. Мы встретились в кафе-булочной с небольшим внутренним двориком, купили рогалики и сели за столик, стоявший на солнце. Здесь было светло и жарко — уже перевалило за полдень, и голова моя раскалывалась от жары — но у меня и в мыслях не было пересесть в тень. Боль была платой за то, что я забыл об Уине прошлой ночью.

Она выглядела немного чопорной в своем платье с воротничком, хотя длинные густые волосы по-прежнему были выкрашены в неестественно красный цвет. Кровоподтек на щеке вздулся и покраснел. Она ела свой рогалик маленькими кусочками, вздрагивая, когда приходилось двигать правой щекой. Когда ей казалось, что я не вижу, взгляд ее покрасневших глаз тут же обращался на меня.

— Как лицо?

Она пожала плечами и снова вздрогнула.

— Ничего не сломано.

— Можешь говорить всем, что подралась.

Она фыркнула:

— Да. Очень правдоподобно. Хорошо провел остаток ночи?

— Неплохо, — ответил я. Про братьев я и не думал, про то, что забыл о смерти Уина, не говорил, но о самом Уине, видимо, все же думал, и вырвавшиеся у меня следом слова это подтвердили. — Обычно Уин заглядывал ко мне с кофе и пончиками. Четвертого июля, я имею в виду.

Диана аккуратно слизнула с рогалика крем.

— А у меня обычно ночевала Ари. Ну, можно сказать, в этот раз мы тоже ночевали вместе, в моей машине. То есть в машине моей матери.

— Что?

— Даже не хочется возвращаться домой.

— Почему?

Диана говорила, не отрывая глаз от пончика.

— Мама просто взбесилась из-за моего лица. Я знала, что так и будет.

— Но это ведь не твоя вина.

— Она склонна к гиперопеке. Я больше не хочу слушать всю эту чепуху: надо было быть осторожнее, надо было смотреть, куда идешь, не надо было бегать и вообще не надо было идти на эту вечеринку.

— Сумасшествие какое-то. Скажи ей заткнуться.

Диана оторвала взгляд от рогалика, глаза ее расширились.

— Я никогда на такое не решусь.

— Почему?

— Ты часто говоришь своей маме, чтобы она заткнулась?

Я подумал о матери, которую большую часть жизни видел расстроенной. Из-за магазина, из-за кого-то из братьев, из-за цепи неудач — болезней, ран, денежных проблем. Но, если наступал твой черед переживать кризис, она готова была выцарапать за тебя глаза кому угодно. Если я приходил домой с разбитым лицом, она трясла меня, как мешок с картошкой, выпытывая, на кого ей подавать в суд за избиение.

— Моя мама никогда не считала, что я в чем-то виноват.

— То есть вы, парни, просто святые?

— Да.

— У меня нормальная мама. Она всегда приглядывает за мной — иногда даже чересчур пристально. Заботится о моем счастье и безопасности. Она очень похожа на Ари — иногда мне кажется, что они обе пытаются прожить мою жизнь вместо меня. — Она покраснела и замолчала.

Я подумал о братьях с их бесконечными советами и ожиданием того, что я буду поступать точно так же, как они.

— Но теперь ты больше этого не чувствуешь?

— Нет, — сказала Диана, явно неожиданно для самой себя. — Нет, не чувствую. На самом деле это из-за Уина. Ари начала проводить с ним столько времени… И я была предоставлена самой себе.

Я проглотил половину рогалика в три присеста.

— Но что все-таки случилось с Ари?

Диана скосила на меня глаза, как будто опасаясь подвоха:

— Я не знаю. Теперь она уже не болтает со мной так, как раньше.

— Ну со мной она теперь тоже не разговаривает.

— Правда? Но вы были такими близкими друзьями.

Я заерзал на металлическом стуле. Раскалившийся на солнце металл жег кожу под коленками.

— Она была девушкой Уина.

— Да ладно. Вы тоже были друзьями.

— Да, но какой теперь во всем этом смысл? Сидеть рядом и трепаться о своих чувствах?

Диана откусила кусочек рогалика:

— Возможно, вам обоим было бы неплохо обсудить все это.

— Ни фига, невозможно. Ари, болтающая по душам? Да ладно тебе! В ней есть одна хорошая черта — она вообще не романтична. Слава тебе, Господи. Если бы ей был по-настоящему необходим Уин, то ему, наверное, пришлось бы вернуться. А это совершенно невыносимо. Он был таким… — Я положил остаток кренделя на тарелку. — Он был всегда таким чертовски милым.

Диана не выглядела испуганной, но я чувствовал себя так же странно, как на пляже: сердце колотится, дыхание прерывистое. Я глубоко вдохнул и задержал дыхание на пять секунд, прежде чем заговорить снова.

— Ты когда-нибудь думала о том, что случится, когда ты умрешь? — спросил я.

— Да.

— Не насчет небес, ангелов и прочего — это глупо — а о конце всего. Когда ничего уже не будет иметь значения. — «Как ничего не имеет значения сейчас», — хотел сказать я, но поскольку и так говорил еле слышно и с придыханием, она все равно ничего бы не поняла.

— Я думала о том, как страдали бы мои родители, — начала Диана, — и мои маленькие кузены, и Ари. Ей и так сильно досталось. Сначала тот пожар, потом Уин. Но, знаешь… — Она внезапно остановилась, внимательно посмотрела на меня и, точно вспомнив, кто перед ней, закончила уже медленнее. — Мне было не грустно думать об этом. Скорее, мне даже хотелось на это посмотреть, потому что тогда я узнала бы, что люди на самом деле думают обо мне. Если я им не безразлична.

Эти слова должны были меня разозлить. Потому что Уин не хотел умирать, однако всем нам пришлось пройти сквозь эти муки, и это не было частью чьей-то эгоистичной фантазии. Но я не был зол. И больше не паниковал.

— Довольно путано, — сказал я и улыбнулся. Диана впитала эту улыбку, словно гребаный цветочек солнечный свет. Даже ее синяк, казалось, стал меньше.

Это было приятное чувство. Я думал о вчерашней ночи, о том, как не хотел ее целовать, и теперь это казалось глупо. Почему нет? Глядя на нее в залитом утренним светом дворике кафе, я вдруг понял, что счастье, которое она излучает, делает счастливым и меня. Какой вред мог быть в том, чтобы сделать ее еще счастливее? Мы оба старались чего-то избегать, но что, если это были совершенно разные вещи?

Мы вышли из кафе, где продавали крендели, и направились вдоль по улице к пляжу. Повсюду сновали туристы: стоял разгар сезона и главный праздник года на Кейп-Коде. Мы проходили мимо нашей бакалейной лавки, и я отвернулся от окон. Вряд ли кто-нибудь мог заметить меня из-за кучи выставленного на витрине хлама, но я не горел желанием оказаться лицом к лицу с мамой или братьями.

— Ари боится заходить сюда, — сказала Диана, кивнув в сторону магазина.

— Это всего лишь бакалейная лавка.

— Да, но она ее ненавидит. Говорит, эти стены давят на нее.

— Возможно, она имеет в виду меня.

Она кокетливо пихнула меня локтем. Я никогда не думал, что скучная Диана Норс, которая смеялась над шутками Ари и носила рубашки-поло, застегнутые до самой шеи, сможет перешучиваться со мной.

— Я же говорю, — сказала она, — если другие могут с ней общаться, то и ты можешь.

— Возможно, — ответил я и улыбнулся.

Выражение ее лица было настолько замечательным — удивленным и просящим одновременно, — что я рассмеялся, и на ее лице вокруг синяка разлилась багровая краснота.

— Я смеюсь не над тобой, — сказал я. — Я смеюсь, потому что…

Но почему я смеюсь, я не знал. Потому что жив? Что в этом смешного?

А может, на удивление, меня рассмешило то, что я вдруг вспомнил, как ранил людей, заставлял их сиять или что-то подобное? Дома я порой чувствовал себя чем-то вроде сломанного телевизора — на меня смотрели и тут же отворачивались, потому что картинка на экране никогда не менялась. Те же ошибки, те же разочарования. Ничего значительного.

Но только не с Дианой. Все, чем мы занимались, было настолько новым, настолько важным! Она не ждала от меня какой-то конкретной реакции. И больше всего меня поражало то, что она всегда реагировала на мои действия.

Рядом с ней я мог совершить в этом мире нечто значительное.

19

Уин

Эхо заявила, что для большей уверенности ей нужно попрактиковаться в заклинании пару раз, однако, когда все было готово, она ничего не сказала. Я сказал, что попытаюсь найти деньги, и сразу же начал работать в этом направлении, но депрессия забавная штука: составлять план и следовать ему в депрессии бывает чертовски трудно.

У меня денег не было. Моей сестренке Каре было одиннадцать — и у нее тоже не было денег. У Ари было достаточно денег, которые ей выплатили после смерти родителей по страховке, чтобы начать новую жизнь в Нью-Йорке. И это создавало между нами невидимую, но все же огромную пропасть. Она могла бы одолжить мне денег, но я не мог ее об этом попросить. С одной стороны, деньги достались ей со страховки жизни родителей. К тому же они были нужны ей и ее тетке. Я не имел права отсрочивать ее поездку в Нью-Йорк. Милый Уин, надежный бойфренд и просто хороший парень, не мог так поступить. Попросить денег означало бы перестать быть хорошим парнем. Плюс, если бы она узнала о том, что я делаю, то могла бы начать винить во всем себя. От такого выражения ее лица я бы чувствовал себя еще хуже.

Я любил ее. Но это было все равно что любить человека сквозь шесть футов пуленепробиваемого стекла. Она была какой-то далекой, неясной.

Оставался Маркос. Лично у Маркоса денег не было, к тому же у его матери были вечные задолженности перед поставщиками, ей приходилось оплачивать накладные, и все же у них был магазин — люди приходили туда каждый день и оставляли деньги. И все же я не знал, как попросить об этом.

Осознание того, что заклинание вот-вот начнет действовать, позволяло мне немного умерить аппетиты, и я даже мог сыграть несколько партий в бейсбол, не ссылаясь на фальшивую боль в колене, чтобы отсидеться в укрытии.

Может показаться странным, что я рассчитывал на заклинание, не делая при этом никаких попыток достать денег на его оплату. Я вовсе не собирался обманывать Эхо, ничего подобного. Я хотел выплатить долг. Просто… Просто мне хотелось почувствовать себя лучше. Я хотел выбраться из этой дыры.

Хотя на дыру это походило не слишком. Скорее, на колодец-темницу, темный и тесный. Со следами ногтей на стенах, оставленных другими заключенными в попытке выбраться отсюда. Я поднимал голову и замечал лучик света, но стоило моргнуть, и тьма обступала меня снова. Я задумался о том, что мама опять не найдет для меня свободного времени, а Кара наверняка рассердится. О том, что Маркос станет относиться ко мне, как к должнику, а я даже не смогу винить их за это. Потому что я заслужил это отношение. Заслужил, чтобы ко мне относились, как к дерьму. Потому что я никогда не делал ничего, чтобы улучшить этот мир. Меня ну никак нельзя было назвать твердым, морально устойчивым гражданином, и тот факт, что я не мог наслаждаться жизнью, как любой нормальный человек, возможно, означал, что я просто эволюционная ошибка, которую необходимо уничтожить.

Мир принадлежал счастливым, беззаботным душам. А я не был жадным. Я просто хотел освободить дорогу.

Одна из причин, которая сблизила нас с Ари, заключалась в том, что она не была беззаботной душой. В тот момент я еще не погрузился в колодец по-настоящему. Мне кое-как удавалось пережить день, даже самый темный. Мы учились вместе в школе целую вечность, но по ощущениям я впервые по-настоящему заметил ее на тригонометрии в первом семестре десятого класса.

Она сидела неестественно-прямо, откинутые назад волосы также казались абсолютно прямыми. Кому-нибудь другому ее поза могла показаться проявлением высокомерия, но я учился с ней уже очень давно и знал ее историю. Трагедия с родителями, погибшими при пожаре, тот факт, что она жила с татуированной с головы до ног теткой, работающей в кофейном магазине, и еще то, что она очень хорошо танцует.

Она пережила нечто плохое. И я не жалел ее, а уважал за это.

Я начал разговаривать с ней до и после занятий, и мы стали друзьями. Тяжело сказать, как это произошло. Я не могу объяснить суть процесса возникновения дружбы, особенно когда это касается девушки: жесты, моменты, взгляды и шутки — все это имеет значение, и вот, еще не успев ничего осознать, ты уже торчишь с утра возле ее шкафчика или у нее дома после школы и обсуждаешь планы на пятницу, а также подарки на Рождество, тяжелые времена, сердечные чувства и опоздания в школу. Такое невозможно отследить или воссоздать.

Однажды в конце десятого класса мы вместе делали домашнюю работу. Это было незадолго до того, как мы начали официально встречаться, и я изо всех сил старался думать о чем-нибудь еще кроме того, как сильно мне хочется ее поцеловать. Поэтому я спросил ее о заклинании. Стоило ли оно своей цены.

— Да, — без колебаний ответила она. — Знаешь, как люди иногда говорят «даже не представляю, насколько это, должно быть, ужасно»? Ну вот, теперь я тоже могу так сказать. Я не могу этого представить.

Почему-то мне не захотелось развивать эту тему, несмотря на то что Ари, как мне кажется, хотелось еще много чего рассказать. Она потерла больное запястье большим пальцем, нахмурилась и внимательно уставилась в учебник по тригонометрии.

— Как думаешь, кто это сделал?

— Турист.

— Почему?

— В камине нашли остатки фейерверков. Это всегда наводило меня на мысль об отдыхающем — о ком-то, кто неплохо проводил здесь время. Так что, я думаю, какой-нибудь турист-подросток вломился в дом, возможно, он был под кайфом, установил фейерверки, а потом дело вышло из-под контроля. — Она сказала это так безразлично, словно читала сводки.

— То есть непреднамеренно.

Она задумчиво покачала головой:

— Не могу себе представить, что кто-то мог сделать это с умыслом. Я просто… не могу в это поверить.

— Если ты считаешь, что это сделал турист, то как ты вообще можешь теперь на них смотреть?

— Вообще-то их трудно избегать.

— Им кажется, будто они здесь хозяева. — По сравнению со мной, они действительно были здесь хозяевами. Они могли взять отпуск.

Однажды, когда мне было одиннадцать, мама взяла нас с Карой на остров Блок. Все казалось, как дома: туристы повсюду, пляжи, морепродукты. Мама купила нам по мороженому. Еще острее, чем обычно, я чувствовал, что должен был бы неплохо провести время, однако буквально сходил с ума оттого, что не испытывал ничего похожего. Хотя в тот день я был такой не один: улыбки не задерживались на наших лицах.

Ари молчала, и я подумал, не зашел ли слишком далеко. В конце концов она покачала головой:

— Я не могу злиться на каждого туриста. Как тогда жить? Но скрывать то, что я всех их немного недолюбливаю, тоже не могу.

— А если бы они поймали того парня? Тебе было бы легче?

— Нет. — Она выдохнула так тяжело, что страницы учебника зашелестели. — Кроме того, прошло уже восемь лет. Он давным-давно уехал. Готова поспорить, он едва ли помнит Дом, который спалил. Непохоже, чтобы он сделал это злонамеренно.

Я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, когда осознал, что она имеет в виду. Ари оставила надежду.

Ее мрачное состояние отозвалось в моем сердце теплотой. Мы стали ближе. Сидя за столом напротив нее, я вдруг ощутил, что комната уменьшилась и мы слились в одно, как струйки воды, вытекающие из крана.

— Прости, — сказал я. — Не знаю, зачем я спрашиваю обо всей этой чепухе.

— Все нормально, — ответила она. И даже слегка улыбнулась. — Уж лучше спросить, чем намеренно не замечать, словно это какая-то жуткая катастрофа. Теперь я в порядке.

— Точно, — сказал я. — Конечно, ты в порядке.

— У меня есть Джесс, и Диана, и танцы, и, конечно, ты. — Она выпалила это на одном дыхании, словно не была уверена, имеет ли право заходить так далеко, накладывать на меня собственные права.

Но она вовсе не зашла слишком далеко. Я чувствовал себя хорошо — даже великолепно, — ощущая себя в списке вещей, ради которых она живет, потому что чувствовал то же самое, но не осознавал этого. Она идеально влилась в мою жизнь, заняв в ней место, о котором я даже не подозревал. В этот момент я решил, что больше не стану думать о том, чтобы поцеловать ее, а просто сделаю это. Я сделал это чуть позже, но решение поступить так пришло именно после того разговора.

— Я в порядке, — повторила она и пихнула меня острым локтем.

И все же я ей не поверил. Она не была в порядке, так же, как и я.

20

Кей

Мы были не в порядке. После пикника, если от Ари с Дианой целый день не было никаких вестей, я тут же начинала паниковать, представляя себе нечто вроде Дианиного ушиба, а то и похуже. Огромная призрачная птица каждый день парила над моей головой, угрожая ринуться вниз и унести моих друзей прочь. Я жила в постоянной тревоге о том, чтобы никто больше не пострадал.

Теперь, когда я знала, что подруги решили уехать из города без меня, я стала подозревать, что они постоянно пытаются меня бросить. Воображение рисовало все более жуткие картины того, что могло с ними случиться. Мы проводили время вместе, но этого было уже недостаточно. Они действительно, действительно должны были хотеть находиться рядом со мной, и не в гипотетическом будущем. А прямо сейчас. Пока им в голову не пришли какие-нибудь более великолепные идеи.

Но что-то пошло не так. Мы сидели возле кафе-мороженого, где работала Ари, или у кого-то дома, или возле кофейни, где работала тетя Ари, и молчали.

Правда, я не думала, что Диана и Ари общаются между собой без меня. Ари казалась далекой и холодной, полностью ушедшей в себя. Диана тихонько улыбалась, когда думала, что никто на нее не смотрит, а в остальное время трогала синяк и морщилась. Никто не произносил ни слова. Это было невесело.

И все же я предпринимала некоторые попытки.

— Ты по-прежнему выглядишь красивой, — сказала я Диане. — Рана быстро заживает.

Мы сидели у Ари — в единственном из наших мест, где не было даже малюсенького окошечка под потолком, пропускающего летнее солнце. Ари лежала на спине за диваном, пытаясь подтянуть ногу к голове, а Диана разглядывала ее лицо через объектив камеры мобильного телефона. Она действительно была красива. Красные волосы, чистая кожа и большие глаза. Диана ничего не ответила и телефон не отложила.

Если болезнь Мины и научила меня чему-то, то это было умение заботиться о больных. Поэтому я заботилась о Диане — приносила ей журналы, вела ничего не значащие монологи, чтобы она могла отдохнуть и восстановиться.

Я достала из сумки пару таблеток тайленола[16] и бутылку воды, но она лишь отмахнулась:

— Я в порядке.

— Знаешь, будь у меня такой кровоподтек, я бы стала похожа на зомби. Но ты настолько хорошенькая, что это вообще не имеет особого значения.

— Ладно, ладно, — ответила Диана, откладывая телефон в сторону. — Я поняла.

— Я только хотела сказать…

— И ты сказала. Я больше не хочу слушать ничего подобного.

Ари отозвалась с пола.

— Кей, можешь мне сказать, что я красивая, если, конечно, действительно так считаешь.

— Ты правда красивая. Нет, серьезно.

Ари издала короткое «ха».

— Ты всем это говоришь. Твои комплименты ничего не стоят.

— Я правда так считаю! — Они хохотали от души до тех пор, пока Диане не стало больно. Тогда она снова продолжила осторожно ощупывать рану.

— О, забыла сказать. Я взяла нам билеты на мюзикл «Злая» в Бостоне, — сказала я.

Все промолчали.

— Я подумала, поскольку вы, девочки, хотели уехать в Бостон во время пикника…

— Мы тогда думали вовсе не об этом, — сказала Ари и села, хрустнув позвонками. — Но все равно спасибо, Кей.

— Но мы ведь поедем, правда? Я хочу сказать, их купили мои родители. Не думаю, что билеты можно вернуть…

Диана посмотрела на Ари, но та лишь пожала плечами.

— Не знаю, — сказала Диана. — Я занята.

— Занята чем?

Она проигнорировала вопрос.

— Но, может, тебе стоит спросить какого-нибудь парня… например, Кэла Уотерса…

— Сходить на «Злую»?

Ари прижалась щекой к ноге.

— Думаю, тебе стоит поинтересоваться у Дианы, как лучше спрашивать, чтобы снова встретиться с Кэлом.

— О! — Я не думала о нем с самого пикника. — Не думаю, что это еще актуально. Ну вы понимаете, о чем я.

— Да все нормально, — сказала Ари. — Я имею в виду, он же Уотерс. Мне нравится Маркос, но ты же знаешь, какие они.

— Он кажется очень милым.

— Ну да, вполне, — ответила Ари. — Начинают они хорошо. А потом влюбляют в себя и выбрасывают, как ненужную вещь. Не хотелось бы, чтобы твои надежды были разбиты.

— Да нет у меня никаких надежд, — сказала я, ощущая, однако, как внутри что-то вздрогнуло и зашевелилось в ответ на непрошеный совет Ари. Связывала ли я с Кэлом какие-то надежды? Считал ли он, что я его задела? Хвастался ли братьям о том, что провел со мной время? Если я не собиралась с ним встречаться, была ли я после этого шлюхой?

Об этом ли якобы беспокоилась Ари?

— Из Уотерсов получаются неважные бойфренды, — продолжала она. — Я достаточно убеждалась в этом.

— Я никогда не говорила, что хочу, чтобы он стал моим парнем.

— Хорошо.

Мы снова погрузились в молчание. Во мне медленно нарастал гнев. Никаких реальных причин избегать Кэла не существовало. С чего вдруг Ари понадобилось так опекать меня? Что со мной было не так? Я не верила, что у нас не было никаких шансов только потому, что я это я, а он носит фамилию Уотерс.

На самом деле я знала, что шанс есть. В кармане моего зимнего пальто лежало сильно помятое шоколадное печенье, которое могло доказать Ари с Дианой, что я не просто какая-то девочка, которой попользовался Кэл. Они ошибались на мой счет, и я должна была это доказать…

На следующий день я завернула печенье в голубой целлофановый пакет, перевязала его зеленой лентой и направилась к магазину Уотерсов. Кэл стоял за кассовым аппаратом, и мне пришлось подождать, пока какая-то пара покупала спрей от жуков и алое. Он улыбался им несмотря на то, что они перерыли все отделения поясной сумки в поисках нужной мелочи. Увидев меня, он тоже улыбнулся. Я всю жизнь жила ради Ари, Дианы и Мины, которая в последнее время вообще не улыбалась. И жизнерадостность Кэла была как из другого мира.

— Эй, — сказал он. — Кей, правильно? Что случилось?

— О, привет.

— Я, эмм… — Я уставилась на печенье, отчаянно желая, чтобы все разрешилось само собой. — Это печенье. Шоколадное.

Он удивленно улыбнулся.

— Ты… испекла для меня печенье?

— Что? Нет! — Я натужно рассмеялась и взъерошила волосы. — Это заклинание на удачу. Длится один день. Мне прислала его бабушка. Но гекамистка сказала, что мне лучше больше не использовать заклинания из-за побочных эффектов, так что печенье пропадает, а я проходила мимо и подумала… Возможно, ты его оценишь. Я, эмм… неплохо провела время на пикнике.

— О! Спасибо, — сказал он и взял печенье у меня из рук. Думаю, он сделал это лишь для того, чтобы я поскорее заткнулась, а не потому, что действительно хотел.

За моей спиной встал мужчина с кучей рыболовных снастей. Кэл все еще не съел печенье. Я не могла рисковать, зная, что печенье может попасть к одному из его братьев, к покупателю или кому-то еще.

— Тебе следует его съесть.

— Что, сейчас? Разве не лучше оставить его для специального…

— Нет! — отрезала я. — Это жульничество, использовать печенье тогда, когда тебе особенно нужно. Гораздо забавнее съесть его в обычный, ничем не примечательный день. Такой, как сегодня.

— Ладно. — Он посмотрел на рыболова за моей спиной, который вздыхал и переминался с ноги на ногу. Улыбка Кэла даже не дрогнула. Он развязал ленту и положил печенье в рот. — Ммм. Спасибо.

Я вырвала целлофан с крошками у него из рук. Еще не хватало, чтобы их съели крысы, превратив меня в сказочного крысолова Кейп-Кода.

— Прекрасно. Я выброшу это. Пока!

Прежде чем я успела подойти к выходу, он уже разговаривал о рыболовных снастях с другим покупателем. И два с половиной дня после этого никаких вестей не было слышно.

А потом мы с Ари и Дианой поехали в Бостон, чтобы посмотреть «Злую». Меня совершенно не смутили те сто миль, которые нам пришлось для этого проделать. Я была слишком счастлива оттого, что подруги в конце концов согласились поехать.

Во время антракта, пока Ари с Дианой молча сидели по обе стороны от меня, я проверяла мобильный. От Кэла пришла эсэмэска.

«Думаю о тебе».

Черт. Я оставила его одного. Слишком далеко.

«Эй! Ты чего?»

— напечатала я, надеясь, что это звучит более-менее естественно. Чего нельзя сказать о чувствах.

«Забросил работу и взял билет на паром до Бостона. Надо встретиться, когда вернусь».

Когда я вернусь. Он не знал, что я в Бостоне. Заклинание бессознательно притащило его сюда.

На секунду я позволила себе забыть о «крюке» и насладиться ощущением, будто парень по-настоящему строчит мне эсэмэску с предложением встретиться. В сердце потеплело. Слова распустились прекрасным цветком.

Я понимала, что это всего лишь текст. Однако они напомнили мне о первых днях дружбы с Ари и Дианой, когда нам было по-настоящему весело вместе, и нас не разделяли холод и отчуждение. В те времена каждая встреча казалась новым приключением.

Полным новых возможностей.

21

Ари

После пикника прошло полторы недели. До 1 августа и нашего отъезда в Нью-Йорк оставалось меньше трех. Я поехала на пляж и пришла в то самое место, где меня нашла Эхо.

Я сидела на песке все то время, пока шли занятия в классе. Все девяносто минут. Джесс думала, что я на занятиях. Я разглядывала чаек и туристов, пытаясь придумать, как заставить Эхо отстать от меня. Туда, где упала Диана, я старалась не смотреть, но чем дольше я сидела без дела, тем сильнее в голову лезли мысли о том, что будет дальше, если я не начну что-то предпринимать.

1. Я никогда не смогу справиться с побочными эффектами.

2. Эхо расскажет всем о том, что я стерла воспоминания об Уине.

3. Люди будут в ярости/растеряны/испытывать отвращение.

4. Танцевать я больше никогда не смогу.

5. Возможно, мне никогда не удастся выбраться с Кейп-Кода.

6. Если выбраться все же удастся, из корпуса юниоров Манхэттенского балета меня вышвырнут в первый же день.

7. Я останусь пустым местом и так и умру здесь, ничего не достигнув в жизни.

Ни одной из этих печальных мыслей мне не хотелось делиться с доктором Питтс, к которой заставила меня пойти Джесс. Явившись на встречу, я вновь ее разочаровала. Никаких откровений. Внезапных признаний. Рассказов о личном. Никаких изъявлений фальшивого горя. Я старалась побыстрее закончить разговор, чтобы снова практиковаться в танцах, но для того, чтобы потянуть время, нужно было что-то говорить.

— Я уже не та девочка, — сказала я. Чем более дикой и апокалиптичной была ложь, тем легче было ее озвучивать.

— Что ты имеешь в виду?

Ах-ох.

— Я имею в виду… Я чувствую себя другой. До смерти Уина я была одна, а теперь другая.

— Другая в каком смысле?

Иногда мне казалось, что доктор Питтс видит меня насквозь. Что она подозревает меня в неискренности.

— В балете некоторым девочкам приходится уходить после того, как они достигают половой зрелости. И вовсе не из-за того, что у них появилась грудь или они стали выше ростом. У них появляется страх. Рассудок не позволяет им прыгать как раньше, или же они боятся потерять равновесие.

— Это случилось и с тобой?

— Нет. — Я округлила глаза. — Это метафора.

— Метафора на что?

Я моргнула.

— Ну. Мне кажется, люди, у которых в жизни случаются потери, резкие изменения или что-то в этом роде, уходят в скорбь или начинают странно себя вести. А некоторые — такие, как я — хоть и отличаются от остальных, но не позволяют горю полностью себя захватить. — Это звучало неплохо.

— То есть ты не считаешь, что потеря близких тебя изменила? — Она постучала по блокноту серебристой ручкой. — Горевать из-за чьей-то смерти — удел слабых людей?

Я пожала плечами.

Доктор Питтс подалась вперед, закутанная в шарф, словно мамочка. Я даже не могла определить, худая она или толстая. На ней вечно были эти шарфы, просторные брюки и высокие ботинки. Точно определить их высоту не представлялось возможным, поскольку голенище скрывали штаны.

— Горе — это не слабость, Ари. Его нельзя отбросить в сторону или уничтожить. Да, оно может тебя изменить, но это нормально — люди так развиваются, растут. Меня беспокоит то, что ты это отрицаешь.

Я почувствовала, как лицо залила краска.

— Я ничего не отрицаю. Я… мисс Уин.

— Правда?

— Да, правда! Возможно, я и не пребываю в прострации целыми днями, но это не значит, что я не переживаю. Что вы вообще за врач, если настаиваете, что я должна страдать так же, как все остальные? Я переживаю горе собственным способом.

Несколько секунд доктор Питтс выглядела удовлетворенной, что невероятно выводило меня из себя.

— Гнев — это хорошо, — заявила она, и у меня тут же возникло жгучее желание перевернуть кофейный столик и выскочить вон. Если в ее планы входило довести меня до белого каления, что ж, браво. — Расскажи мне о своих родителях.

— Нет, — выплюнула я прежде, чем успела взять себя в руки.

— Почему нет?

— Они умерли почти десять лет назад. Это не важно.

— Ты потеряла их. Ты потеряла Уина. Есть из-за чего злиться.

— Я злюсь на вас, а не из-за того, что люди умирают!

Она кивнула так, словно ей постоянно признавались в подобных чувствах. Может, так оно и было.

Я заставила себя откинуться на спинку дивана. По моим ощущениям движение вышло плавным и спокойным. Мне хотелось показать, что я чувствую себя, как дома. Однако я прекрасно понимала, что доктору Питтс я, возможно, напротив, кажусь злой и дерганой. Как это и было на самом деле.

Я вспомнила о своих новых записях. Каждое утро я вставала, поворачивалась к камере, включала какую-нибудь музыку и пыталась выполнить несколько танцевальных комбинаций: что-нибудь случайное, пробное задание для Института, даже хореографический кусок из прошлогоднего мюзикла. Я все это прекрасно помнила. И мысленно могла представить.

Я через силу выполняла каждое движение, спотыкалась и падала, но продолжала двигаться, хотя и понимала, что будет на камере. Я и пародия на балет. Я, напоминающая одну из тех девочек, которые в пубертатный период теряют уверенность в себе, только в сто раз хуже, потому что уверенность осталась при мне — я потеряла контроль над собой.

В танце, чтобы суметь выразить эмоции, которые несет музыка, необходимо ее прочувствовать. Я должна была показать любовь, страх, гнев, счастье и все, чего требовал этот кусок. Музыка выводила чувства на передний план, а алхимический процесс в моей голове преобразовывал их в шаги и движения, чтобы те, кто на меня смотрит, переживали эти чувства вместе со мной.

Теперь, хотя мне и казалось, что я ощущаю любовь, страх, гнев, счастье или что-то еще, но мозг не мог трансформировать эти чувства в движения и жесты. Я потеряла связь.

Поудобнее устроившись на диване у доктора Питтс, я изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, словно присела на этот диван случайно, просто так.

Мне вдруг пришло в голову, что, если я не найду способ остановить Эхо, ходить к психотерапевту мне больше не придется. После того как она всем разболтает, доктор Питтс больше не станет побуждать меня к выражению скорби и пытать по поводу Уина. Это было бы здорово. Возможно, это было единственной хорошей новостью.

— С чего вдруг? — спросила я. Я имела в виду, что мне не с чего злиться, но доктор Питтс поняла это по-своему.

— С того, что горе, разочарования и трагедии будут всегда. С того, что ты должна научиться обращаться с ними, чтобы это не разрушило твою жизнь. С того, что тебе необходимо избавиться от страха. Ты отказываешься говорить о родителях. Ты практически ничего не смогла рассказать мне об Уине. Но я проезжала мимо того места на дороге, где он разбился, и видела там записки, знаки памяти, напоминания. В чем разница между тобой и этими людьми?

— Они его не знали. По-настоящему.

— Но ты знала. Я не хочу, чтобы ты спалила своего плюшевого мишку на жертвенном костре, но подумай о том, зачем все эти люди решили почтить память Уина таким способом. Они могли ничего не оставлять на дороге, но поступили по-другому. Им было необходимо выделить это место.

Естественно, они хотели сохранить память о нем. Именно это она имела в виду. И хотя большую часть времени она сводила меня с ума, иногда я выходила из ее офиса под большим впечатлением. От того, чтобы превратиться в ее обычного пациента, меня удерживали не страх и не упрямство. Это было дело рук прежней Ари.

После того как сеанс закончился, уже сидя в машине, я спросила себя, в чем же все-таки дело. Пока я не обнаружила тот тайник с деньгами, передо мной не стояло никакой дилеммы. Вся эта ложь, попытки убежать в «балет», занятия со скорбным выражением лица, вопросы доктора Питтс — все это не имело значения.

Прежняя Ари украла деньги у своего мертвого парня, а платить по счетам вынуждена была я. Соорудить для Уина этот мемориал у дороги было моей идеей. Я не могла ощущать горя, поэтому решила откупиться деньгами.

Я завела машину, но, вместо того чтобы поехать в «Свит Шоппе», где в полдень начиналась моя смена, я направилась к скобяной лавке Уотерсов, чтобы поговорить с Маркосом.

22

Маркос

В среду я впервые за долгое время проснулся, не испытывая желания выть от тоски. Конечно, сказать, что кругом щебетали птички, зеленела травка, любовь переполняла мое сердце, и прочую чушь, было нельзя. Но я чувствовал себя… лучше. Впервые с того момента, как умер Уин. Словно вместо того, чтобы быть заживо погребенным в дерьме, меня сделали невесомым и погрузили в более приятную субстанцию. Дышать стало легче.

После пикника я виделся с Дианой каждый день. Я даже не заботился о том, что она может решить, будто мы пара. Сама она по этому поводу ничего не говорила. Я мог ей позвонить или прийти к ней прямо домой, потому что это казалось правильным и мне этого хотелось.

До сих пор я не предпринимал никаких попыток к близости, хотя временами и думал об этом. Иногда мне хотелось наклониться и поцеловать ее посреди какой-нибудь фразы или залезть ей под рубашку во время просмотра телика. Я мог это сделать. Она никогда не давала мне знать, что против чего-то подобного. Но тот факт, что я мог это сделать, портил всю идею, заставляя задуматься, а правда ли оно мне надо.

Она была не похожа на тех девушек, которые обращают на себя внимание только для того, чтобы ты их захотел, и слушают твои разговоры потому, что тебе это должно быть приятно. Диана слушала меня потому, что хотела этого. Она не стеснялась удивляться новому, вместо того чтобы встречать все незнакомое фырканьем.

Раньше я считал ее тенью Ари. Она молча сидела рядом с подругой за ланчем и исчезала, как только мы с Уином заговаривали с Ари возле шкафчика. Она не была такой же насмешливой и уверенной в себе, и поэтому казалось, что в ней нет ничего интересного. И ловить там нечего.

Но теперь она казалась совершенно другой. Диана была права: после того, как Ари оказалась занята, ей пришлось что-то предпринимать. Становиться кем-то. Она по-прежнему не была ни смешливой, ни горделивой, как Ари и другие девочки. Однако оказалось, что помимо смешливости и зазнайства существует куча других вещей. Например… сочувствие. Возможно, в социальном смысле для этого можно подобрать более подходящее слово. Глубокомысленность, относящаяся не к умению удачно выражать мысли, а к наполненности этими мыслями. Нелоботомизированность.

Когда она была рядом, я больше ни в ком не нуждался. Мне не нужно было изображать из себя Уотерса, у которого всегда все круто и клево. И поскольку никто не ждал от меня изъявлений радости и счастья, мне как-то само собой становилось лучше.

Поэтому в среду я чувствовал себя настолько хорошо, насколько это возможно для нелоботомизированного человека — в семье этого даже не заметили. Все, как обычно, собрались за столом, чтобы позавтракать, несмотря на то что Брайан и Дев здесь больше не жили.

— Приберись сегодня в мастерской, ладно, Маркос? — попросила мама. Она достала свой гроссбух и теперь что-то внимательно там изучала. Мы давно пытались заставить ее внести все счета в компьютер, но она вцепилась в свою книгу мертвой хваткой, не позволяя никому из нас даже прикасаться к ней.

— Где ты в конце концов пропадал? — спросил Брайан.

— Спал в своей комнате.

Брайан округлил глаза, а Дев выпалил мне в лицо «ну, привет!».

— Чем-то занимался в комнате, это уж точно.

— О! У Маркоса появилась девушка! — воскликнул Кэл. — Я видел, как они выходили вместе из школьного автобуса.

— О-о-о, и кто же она? Горячая штучка? — спросил Дев.

— Ничего так. Ее зовут Диана Норс. И у нее обалденные красные волосы.

— Как пылко, — сказал Дев.

— Они с одного курса, как я понимаю. Подружка Ари Мадригал.

Они едва упомянули об Ари, не говоря уже о том, чтобы вспомнить об Уине — Уин и Ари, Ари и Уин — и тут же вернулись к разговору, спеша закончить мысль.

— Пригласи ее к нам, Маркос, я хочу с ней познакомиться, — сказала мама.

— Это не то, что вы думаете.

Мама нахмурилась.

— Тогда что же это такое?

— Ты нас стесняешься?

— Боишься, что мы ее уведем?

— Дружеский совет, — это была фирменная фраза Брайана. — Приводить или не приводить ее сюда — твое дело, главное, не набери слишком много обязательств в течение этого учебного года. Чтобы перед тобой были открыты все дороги.

— Брайан хочет сказать, что ты еще слишком молод, чтобы связывать себя какими-то обязательствами, — пояснила мама, и Брайан пожал плечами.

— Только держи ее поблизости, — заявил Дев. — Однажды Маркос ее бросит, и тогда она, возможно, захочет встречаться со мной.

— Ты не в ее вкусе, — сказал я, и Дев рассмеялся. — К тому же мы просто друзья.

Все за столом разом повернулись ко мне. Не стоило этого говорить. Уж лучше бы они думали, что я подцепил девчонку, чем гадали: что же такое случилось с Маркосом? Поэтому я поднялся прежде, чем они успели открыть рты.

— Я собираюсь подмести в мастерской.

Оказавшись снаружи, я тут же захотел отыскать Диану и рассказать ей обо всем. Хотя она вряд ли поняла бы меня, ей бы наверняка не понравилось, в каком ключе о ней говорили. И ко всему прочему, она подрабатывала няней и сегодня весь день была на работе, а мне предстояло заняться какой-то хренью. Так что идея постепенно сошла на нет.

Я брел по городу и мысленно разговаривал сам с собой.

— Ненавижу свою семью.

— Ты их не ненавидишь.

— Я ненавижу их за то, что они думают, будто все обо мне знают.

— А это не так?

— Нет! Они считают, что я такой же, как они, только моложе. Словно они когда-то были мной. Дев даже иногда забывает, что я не играю в водное поло, представляешь? Потому что он играл.

— Они любят тебя.

— Да. До тех пор, пока не начинают стесняться.

— И что их так смущает?

— То, что я не веду себя, как настоящий Уотерс?

— Что это значит?

— Это значит, что я не такой крутой, как они. Слишком сильно напился на пляжном пикнике. Придумал дурацкую шутку для выпускного бала. Да и вообще я все делаю не так.

— А что же еще не так?

— Диана. Нет. Не знаю. Возможно. Они такими не интересуются.

— Ты слишком мало им доверяешь.

Я остановился. Наклонился вперед. Положил руки на колени. Судорожно вдохнул воздух. И ощутил, что земля уходит у меня из-под ног. Обычный квартал, повсюду сдаваемые в аренду квартиры, а на улице никого, потому что для туристов еще слишком рано.

На секунду мне показалось, что я говорю уже не с самим собой. Я слышал Уина.

Уин любил моих братьев. И они тоже любили его, хотя с тех пор, как он умер, мы ни разу о нем не упоминали. Мы вообще ни о чем не говорили. Иногда они втроем с мамой вспоминали об отце, но истории эти были настолько древними, что я ничего подобного просто не помнил. Уина мы игнорировали. Если бы я погиб вместо него, готов поспорить, они трепались бы о нас с Уином днями напролет. Но было кое-что, касавшееся меня, что заставляло их закрыть рты. Нет.

Когда я вновь обрел возможность двигаться, все мысли мигом вылетели у меня из головы, и я понесся к семейному магазину, скобяной лавке Уотерсов, на всех парах. На заднем дворе у нас находился деревообрабатывающий цех со всеми столярными принадлежностями и другими чисто мужскими приспособлениями, которые когда-либо могли кому-то понадобиться. Я даже догадывался, что отец открыл скобяную лавку для того, чтобы обустроить себе эту мастерскую.

Я пробежал между длинными рядами хлама и отпер маленькую, почти незаметную дверцу. Я подмел так быстро, что мама едва ли смогла бы заметить разницу, и решил заняться сваркой валявшихся на полу металлических трубочек в кальян для курения марихуаны, несмотря на то что пользоваться сварочным аппаратом мне не разрешали. Его даже заперли за сетчатой дверью в углу магазина, словно я не знал, где найти ключ. Ключ хранился на крючке, прибитом к двери мастерской. Сварка требовала предельной концентрации внимания. К тому же я сделал на пять кальянов больше, чем планировал, — приспособления для употребления наркоты были востребованным товаром на соответствующем рынке, пока Брайан его не обнаружил. Часы текли как вода до тех пор, пока я не заметил на одном из мониторов камер видеонаблюдения Ари Мадригал.

Из-за того, что магазин давно превратился в запутанный и захламленный лабиринт, кто угодно мог прийти и вынести половину ассортимента абсолютно незаметно. Но вместо того, чтобы расчистить и организовать пространство — Бог запретил клану Уотерсов строить настолько амбициозные планы, — мы устанавливали все новые и новые камеры. На них отражался каждый закоулок и несколько тупиков. Все эти картинки транслировались на плоский монитор в виде таблицы.

Ари слонялась от прохода к проходу, на лице ее застыло выражение крайнего удивления. Я улыбнулся. Она бывала здесь бессчетное количество раз, но не замечала ничего вокруг себя. Было ясно: без посторонней помощи она меня не найдет. Я включил громкоговоритель.

— Направо возле наждачной бумаги. — Она вздрогнула, споткнулась, но повернула. — В дверь налево возле живописного мусора.

На мониторе я видел, как она скакала от коробки к коробке и в конце концов оказалась у входа в мастерскую собственной персоной. Должно быть, мое настроение сильно улучшилось по сравнению с утром, потому что я искренне обрадовался ее появлению. Мне даже не было больно. Раньше один вид Ари напоминал мне об Уине, но в тот день я вспомнил о нем и без ее помощи. Меня посетило чувство, будто я встретил старого друга, с которым мы не виделись целую вечность.

Так оно на самом деле и было. Возможно, Диана права и все это время мне следовало поговорить с ней.

При мысли о Диане в животе что-то сжалось. Должно быть, Ари пришла из-за того, что мы с Дианой все время проводили вместе. Бессчетное количество раз меня твердо и решительно предостерегали от встреч с Дианой, и мне не хотелось снова обсуждать эту тему.

Поэтому, для того чтобы сэкономить время, я выключил сварочный аппарат и затолкал его обратно в клетку, потом закрыл сетчатую дверцу и запер ее на ключ. А затем натянул пониже козырек и бросил последние трубочки на пол к остальным. Она вздрогнула от звона.

Я помнил слова Дианы о том, что Ари боялась заходить в магазин, и поэтому предполагал, что на такой шаг она могла пойти только ради подруги.

— Ари Мадригал, — воскликнул я, обнаруживая свое присутствие. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Она огляделась. Взгляд Ари скользнул по трубочкам и устроенному мной беспорядку. Ее прямые волосы, всегда идеально ровные, теперь посеклись на концах. Она постоянно терла запястье, как будто пытаясь нащупать пульс. Ари была по-прежнему миниатюрна и изысканно-хороша, хоть я так и не смог понять, что заставляло Уина сходить по ней с ума. Однажды я видел, как она подняла ногу прямо над головой, возможно, это была какая-то балетная фишка.

— И тебе привет, Маркос, — вежливо ответила она.

— Где ты пропадала?

— О, да везде. Порхаю туда-сюда, как бабочка.

— Правда?

— Да, занялась вольерами. Организую приюты для бездомных собак.

— Приятно слышать. Только это бесполезное дело.

— Это благотворительность. Спасать жизни домашних питомцев — важное дело. — Она качнулась на пятках. — Наверное, я должна была тебе позвонить.

— Ерунда.

— Ну, ты тоже мог бы мне позвонить.

— Зачем? Чтобы ты привлекла меня к организации вольеров? — Она пожала плечами. Я продолжил: — Или чтобы мы могли поплакать вместе? Я могу ошибаться, но, по-моему, ты предельно ясно объяснила на похоронах, что не желаешь говорить об Уине, хотя, знаешь, организация вольеров — это звучит не так уж и плохо. Можешь записать меня на шесть. — Я зевнул и закинул руки за голову. — Так зачем ты пришла на самом деле, Ари?

Она выпрямила спину, хотя обычно ей не требовалось следить за осанкой. Я попытался мысленно себя подготовить. Держись подальше от Дианы. Прекрати морочить ей голову. Что у тебя за дьявольский план? И все же она не могла заставить меня что-то сделать. Я был готов. И вспомнил совет, который дали мне братья во время завтрака: они считали, будто понимают, что происходит, и смогут таким образом меня контролировать. Но они не понимали и не могли.

— Одолжи мне пять тысяч долларов, — в конце концов выпалила она.

У меня вдруг перехватило дыхание, однако в следующую секунду я уже пришел в себя.

— Ха-ха, — ответил я. — Этих собачек не так-то дешево ловить. И, кроме того, у меня нет под рукой личного банка, — заметил я.

— Знаю. Но у тебя есть эти трубки для курения и магазин…

— Это магазин моей матери. И на кой черт тебе понадобились пять тысяч долларов?

— Я не могу этого сказать.

— Если это сработало для Уина, это еще не значит, что сработает и для тебя.

Она нахмурилась.

— Что ты хочешь этим сказать? О! Ведь это ты их ему дал. — Она закрыла глаза ладонями. — Черт!

Естественно, Ари знала о деньгах, которые я дал Уину взаймы. Глупо было рассчитывать, что это останется только между нами.

— Он не рассказывал тебе, откуда взял деньги?

Она замялась, а потом покачала головой.

— Нет.

Великолепно. Теперь вся история выплыла наружу.

— И не рассказывал, для чего они предназначались?

— Нет.

По крайней мере, он не проболтался хотя бы об этом. Иначе я бы чувствовал себя полным идиотом. Получилось бы, что она знает обо всем, а я вообще не у дел.

— Забавное стечение обстоятельств, не правда ли? Вы оба просите у меня одну и ту же сумму. — Я пнул ящик, стоявший рядом с моим рабочим местом, крышка упала, и я выругался. — Я даже догадываюсь, что вы оба обо мне думаете. Точнее, думали.

— Пожалуйста, Маркос. Ты же знаешь, я бы не стала просить о чем-то неважном.

— И почему это тебе так важно?

Она обхватила себя руками и закусила губу.

— Уин задолжал кое-кому пять тысяч долларов.

— Да, и я дал ему эти пять тысяч долларов. Теперь с долгами покончено.

— Она их не получила.

— Почему же?

— Потому что… я их потратила.

Я резко выдохнул.

— Я не знала, что это его деньги, — сказала Ари. — Я имею в виду, твои деньги. Я просто нашла пачку у себя в шкафу. Наверное, он спрятал их там.

— Так верни ту вещь, на которую ты их потратила, и отдай человеку деньги.

Она покачала головой. Кажется, Ари не собиралась говорить, на что потратила деньги. Это было понятно. Наверное, ей казалось, что я должен быть благодарен просто за то, что она честно обо всем рассказала.

— Что ж, прекрасно, — сказал я. — Долги Уина почили вместе с ним. Скажи этому человеку, что прокутила всю сумму, и пошли его на три буквы.

— Не могу.

— Почему?

— Это долгая история.

Я смахнул металлические стружки со стола и подвинулся к ней.

— Я должен дать тебе пять тысяч долларов — с чего это? Фактически ты уже украла у меня пять тысяч. И даже не расскажешь, на что их потратила. Ты вообще не собиралась со мной разговаривать. Где тебя носило все лето?

Она нахмурилась, на ее маленьком личике появилось упрямое выражение.

— Если бы Уин попросил, ты бы тут же одолжил ему денег. Ты уже это сделал. И, готова поспорить, не устраивал ему при этом допроса с пристрастием.

— А ты, значит, считаешь, будто я и ты такие же близкие друзья, как мы с Уином?

Ее лицо даже не дрогнуло.

— Я прикрываю твою задницу. И тебе следовало бы прикрыть мою.

— Уин был моим лучшим другом. Я больше ни к кому так не относился, и никогда уже не буду относиться. Никогда. Мы с тобой не виделись неделями. И ты считаешь, я обязан тебе так же, как был обязан ему? Просто потому что он тебя любил? Нет. На самом деле мы никогда не были друзьями. И сейчас это выплыло наружу. Понятно?

— Да брось, Маркос…

— Нет. Я серьезно. Зачем притворяться? У нас больше нет ничего общего. И я не уверен, что когда-то было. — Это было неправдой. На самом деле я не хотел говорить ничего подобного, но остановиться уже не мог. — Мы абсолютно разные. Я не люблю твои шуточки. И мне ничуть не жаль тебя из-за твоего трагического прошлого. Ты вообще меня не интересуешь.

Она выглядела расстроенной, но не до такой степени, как мне бы хотелось. Я надеялся раздавить ее полностью. Мне хотелось, чтобы она почувствовала себя так же, как чувствовал себя я — по уши в дерьме.

— Ты мог просто сказать «нет», — проговорила она.

— А ты можешь просто уйти отсюда, — ответил я и отвернулся. — Удачи в поисках выхода.

Уин, ради которого я бы пошел на кражу. Уин, ради которого я бы умер. Ари не была Уином.

Она на мгновение замерла в дверях мастерской и вышла. Я видел на экране, как она крутилась по сторонам и дважды возвращалась к мастерской, каждый раз выбирая неправильную дорогу. Теряясь.

Но я ей не помог.

23

Уин

Эхо согласилась мне помочь, но для того, чтобы практиковаться в заклинании, требовалось время — ее и мое. Она говорила мне, во сколько приходить, и я приходил. Сидел на диване, в то время как она задавала вопросы о том, как я себя чувствую и как хотел бы чувствовать. А иногда говорила, что ей надо почитать в маминых книгах о ментальных заклинаниях и вызываемых ими побочных эффектах.

Еще она рассказывала мне о матери, которая плохо себя чувствовала.

— Она забывает многие вещи. Теряет себя, — говорила Эхо. Я думал, она имеет в виду деменцию, но все было гораздо хуже: такое происходило со всеми гекамистами, которые переживали остальных членов ковена. Эхо была единственной, кто у нее оставался. В ковене должно было состоять по меньшей мере три человека — а в идеале семеро — для большей устойчивости. — Когда она умрет, я окончательно сойду с ума, — безразлично заявила она.

— Ты злишься на нее из-за того, что она заставила тебя вступить в ковен?

— Она меня не заставляла. Я вступила туда после того, как предпоследний член ковена заболел раком. Я хотела этого. Не могла позволить матери развалиться на части. — Она ухмыльнулась кроваво-красным ртом. — Кроме того, у гекамистов масса преимуществ. Если бы я не вступила в ковен, то сейчас не смогла бы тебе помочь.

В один из таких визитов, колдуя над кастрюльками и сковородками и периодически пичкая меня кусочками чеддера, пармезана, камамбера и бурсена, Эхо поведала мне о том, как ее выставили из колледжа и уволили с работы (она работала официанткой). В квартире тогда завелись крысы, арендодатели разорвали договор и отобрали у них дом.

— Возможно, из-за этого мама привязала меня крюком, — сказала она, округляя глаза.

— Что еще за крюк?

— Вид заклинания, удерживающий меня возле нее. Это имело смысл, поскольку мама переживала из-за того, что моя деятельность вне закона. Боялась, что меня поймают и остаток дней я проведу за решеткой.

— Это действительно так?

— Ну, да. — Она махнула рукой. — Меня посадят, ее посадят. Каждому, кто станет учить новых гекамистов, грозит пожизненное заключение. Вот почему мне необходимо выбраться отсюда и найти новый ковен, убедить их принять нас с мамой. Их придется как-то убедить, возможно, дать взятку, потому что это большой риск — принимать в ковен несовершеннолетних. Но я должна спасти маму. И себя тоже.

Я перегнулся через кухонный стол, с удивлением отметив про себя, что мне интересно — в последние дни я нечасто мог сказать про себя такое.

— Так, значит, рядом с мамой тебя удерживает заклинание крюка?

— Если, конечно, она его применила, в чем я сомневаюсь.

— Почему?

— Крюки — это для тупых, — насмешливо заметила она. — Все равно что держать нужный образец под стеклом. Плюс гекамисты не накладывают заклинания друг на друга. Это плохо.

— Но она могла…

Эхо покачала головой.

— Моя мама любит меня, но точно знает только она сама. Иногда неудачи — это просто неудачи.

Я потер руки и задумался. Приходила ли мне хоть раз в голову мысль, что мои неудачи происходят вовсе не из-за меня самого? Будь я Эхо, я предпочел бы считать, что это крюк удерживает меня от собственных желаний. Все что угодно, лишь бы не «просто иногда так бывает».

— Если бы это был крюк, ты бы могла его уничтожить, — заметил я.

— Как будто это возможно.

Эхо рассказывала, что весь фокус с заклинаниями в том, что их невозможно аннулировать. Остается только ждать, когда они исчерпают себя (если это временные заклинания) или пытаться наложить новые (если они постоянные). Гораздо проще попытаться скорректировать побочные эффекты, чем само заклятие, но даже в этом случае все сильно усложняется, поскольку получается, что ты накладываешь новое заклинание поверх старого. Побочные эффекты удваиваются, утраиваются, а потом и вовсе становятся непредсказуемыми. Любые попытки исправить само заклинание обречены на провал. Иногда, если луна находилась в нужной фазе и суфле было испечено особенно удачно, хороший гекамист мог создать такое заклинание с такими побочными эффектами, что человек возвращался на исходные позиции. Но подобные попытки таили в себе опасность. Качественное заклинание защищает само себя. По словам Эхо, оно будет влиять на реальность, предотвращая любую попытку разрушения.

Неделю спустя я вернулся, чтобы получить свое собственное заклинание.

Было как-то дико думать о бутерброде с сыром как о чем-то живом, имеющем свою собственную волю, однако, по словам Эхо, дело обстояло именно так. Оно будет влиять на реальность, чтобы защититься. Она срезала корки, разрезала кусок по диагонали и положила его в пластиковую коробочку.

— Заклинание в сыре, — сказала она. На ее лице были написаны воодушевление и гордость. И еще, возможно, немного смущения под слоем мейкапа. — Я люблю сыр.

Я держал в руках решение всех проблем. Которое внешне походило на скучный сэндвич.

В тот момент я мог сбежать с ним или откусить кусочек и пообещать расплатиться позже. Но я не мог так поступить с Эхо, которая всего лишь пыталась помочь и у которой были и свои проблемы — больная мать и собственное очевидное сумасшествие.

— У меня нет денег, — сказал я. — Пока нет.

Ее гордость как ветром сдуло, на лице отразилась растерянность. Она села за стол и откинула волосы со лба. Эхо выглядела не столько расстроенной, сколько испуганной. Но вряд ли я мог так ее напугать.

Я поднялся и переложил бутерброд из одной руки в другую.

— Мне стоит его вернуть?

Эхо подняла глаза:

— Ты ведь найдешь эти деньги, правда? Не оставишь меня ни с чем?

— Да, — ответил я. Что еще я мог сказать?

— Тогда возьми заклинание себе. Почувствуй себя лучше. Принесешь деньги, когда сможешь.

— Ты мне доверяешь?

Она посмотрела на меня, и на глаза ее навернулись слезы.

— Я единственный человек, который может навсегда сделать из твоих мозгов фарш. Доверяешь ли ты мне?

— Никогда не думал об этом в таком ключе. — Я посмотрел на бутерброд. Один уголок смялся в том месте, где его держала Эхо. — А твои заклинания всегда работают?

Эхо ничего не ответила.

— Эхо? Это ведь твое первое заклинание, не так ли?

Она на меня даже не посмотрела.

— Я уже делала заклинания раньше. Кучу раз. Мама немного занималась со мной, до того как… потерялась. Но я пока никому их не отдавала.

— Так вот почему заклинание заняло у тебя так много времени?

— Я стараюсь быть осторожной. Делать все правильно.

В горле внезапно пересохло, и я сглотнул.

— Если ты никому их не отдавала, значит, не можешь быть уверена в том, что они работают.

Она поднялась, с вызовом глядя мне в глаза:

— Оно сработает, Уин. Твоя боль уйдет. Побочные эффекты будут иметь физический характер. Возможно, ты какое-то время не сможешь играть в бейсбол, зато тебе больше не захочется убивать самого себя, так что…

— Откуда ты знаешь, что я играю в бейсбол? — Я не пытался ни в чем ее обвинить. Мысль о том, что тело перестанет меня слушаться, могла свести меня с ума. Мне не хотелось об этом думать. (Кто знает, возможно, я так хорошо играл в бейсбол именно потому, что внутри чувствовал себя несчастным?) Но Эхо вспыхнула, краска залила ее шею и щеки.

— Исследования, — пробормотала она, и в ту же секунду я понял, что она ходила на игру и видела меня еще тогда, когда мы не были знакомы. Смотрела на меня, верила в меня и сейчас она покраснела, как… Я даже не знаю — как девушка.

Я решил больше об этом не думать.

Возможно, она решила то же самое, потому что поднялась, бросила разделочную доску и нож в раковину и, стоя ко мне спиной, начала их ожесточенно драить.

— Съешь перед сном, — сказала она. — К утру все пройдет.

Я взял пластиковый контейнер за краешек и посмотрел на бутерброд. Самый обычный. Но не совсем, в каком-то смысле это был вечный бутерброд.

— И как долго он будет храниться?

Она вновь повернулась ко мне. Краска уже сошла, и лицо ее, как обычно, отражало лишь осторожное любопытство.

— Столько, сколько понадобится. Хлеб может зачерстветь, но сыр не испортится.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты ведь не собираешь откладывать?

Я пожал плечами. Это она запугивала меня рассказами о нерушимых заклинаниях. Это она до последней минуты не предупреждала о том, что является неопытным дилетантом.

— Это ведь мои мозги. Я должен быть уверен.

Она вытерла руки о посудное полотенце, подошла ко мне и встала напротив. Мне показалось, она хочет до меня дотронуться, и по коже тут же побежали мурашки.

Но она меня не коснулась. Только стояла и смотрела. Мне это не нравилось, но отвести взгляд не получалось. Возможно, это был какой-то гекамистский фокус.

— Пообещай мне кое-что, — сказала она.

— Я достану деньги.

— Нет. Ну, да, конечно, доставай деньги, но пообещай другое: если вдруг вопрос встанет таким образом, что придется либо резать вены, либо есть сэндвич, съешь сэндвич, хорошо?

В комнате стало нечем дышать. Легкие горели. Я смог только кивнуть.

Она кивнула в ответ и отпустила меня домой.

24

Маркос

Конечно, я дал Уину денег. Я сделал бы для него что угодно.

Раз он попросил, значит, дело было серьезным. Он никогда не просил просто так, хотя всю жизнь прожил в бедности. Его мама поступала так, как поступает большинство мам. Она оплачивала Каре занятия танцами, словно она могла соперничать в этом с другими девочками, зато Уин носил бейсбольную форму из секонд-хенда, ел обычную овсянку и жил в домах, где не то чтобы было совсем грязно, но почему-то всегда пахло подземельем. Он часто переезжал и никогда не задавал лишних вопросов. Иногда это были места получше, иногда полное дерьмо. Я не спрашивал, зачем ему деньги.

На что он хочет их потратить. Это были просто деньги. Они у меня были, или, по крайней мере, я мог их достать. А у него их не было. И достать ему тоже было неоткуда. Это было нечестно, но такова жизнь. Неужели я должен был заставлять его делиться со мной собственным дерьмом только потому, что делал ему услугу? Я верил ему. Этого было достаточно.

Не сказать чтобы я вообще об этом не думал — не интересовался зачем. Я знал, что его что-то беспокоит. Он по нескольку дней игнорировал мои сообщения, а иногда, во время вечерней игры в покер или во время разогрева перед игрой, просто уходил в себя — глаза его пустели и передо мной оставалась лишь тень Уина.

Когда я позволял себе задуматься, для чего ему понадобились деньги, мне казалось, что это касается его матери или Кары — что-то серьезное. Я подозревал, что, будь дела совсем плохи, все выплыло бы наружу, но до тех пор они хотели оставить это в тайне. Мне казалось, я единственный, к кому он обратился.

До тех пор, пока ко мне не заявилась Ари, чтобы попросить еще. Каким же я был идиотом.

Узнай мама о деньгах, которые я отдал Уину, мне бы влетело по полной программе. Так что нельзя сказать, будто все это далось мне легко. И пускай она пользовалась древним гроссбухом, исчезновение такой крупной суммы не могло пройти незамеченным. Но я поступил умно. Я не стал брать деньги из кассы магазина или что-то в этом роде. Каждые четыре недели мама оставляла в магазине конверт из манильской бумаги для гекамистки. Конверт был толщиной в четыре или пять дюймов. Так продолжалось несколько месяцев. Впервые я заметил это еще несколько лет назад, просматривая видео с камер. Они с гекамисткой никогда не разговаривали, даже не смотрели друг другу в глаза. Мама оставляла конверт на витрине, а час спустя гекамистка его забирала.

Они вели себя так, словно тут был замешан какой-то жуткий секрет, не хватало только черных шляп и шпионских штучек. Возможно, мама платила за то, чтобы у нас всегда было достаточно покупателей. Чтобы поддерживать бизнес на плаву. А может, это было заклинание, защищающее меня, Кэла, Дева и Брайана. Что-то чисто мамское. Я знал, что конверт появляется каждое четвертое воскресенье за час до закрытия. Уин попросил меня о деньгах в подходящее время. Когда наступило воскресенье, я свистнул конверт раньше, чем его успела забрать гекамистка.

К моему удивлению, там оказалось шесть тысяч долларов. Я и не думал, что заклинания так дорого стоят. Теперь, когда я об этом знал, уж точно не стал бы их покупать. Лишнюю тысячу я отложил на экстренный случай, а остальное отдал на следующий день Уину.

Спустя несколько дней ко мне в комнату ворвалась мама.

— Маркос, где деньги?

По ее лицу я понял, что косить под дурачка или сваливать вину на кого-то из братьев не имеет смысла. Ее просто трясло от ярости, седые кудри подпрыгивали, а лицо пошло красными пятнами. Было кое-что еще, но что, я не мог точно определить.

— Их нет, — ответил я.

Она больно впилась ногтями мне в руку, но я даже не дрогнул.

— Это не игрушки. Ты должен отдать мне деньги сейчас же.

Теперь все встало на место. Мама выглядела испуганной.

— Почему это так важно? Боишься, что появится еще несколько седых волосков?

— Я боюсь не за себя, идиот. Твой брат… — она вдруг осеклась.

— Мой брат что?

— Ты даже не представляешь, что натворил.

— Для кого эти деньги? Для Дева? Для Кэла? Но зачем? Что с ними не так?

Она впилась взглядом в мое лицо.

— Все со всеми в порядке, — сказала она. — Отдай мне деньги, Маркос. Я не шучу.

Я скрестил руки и посмотрел на нее сверху вниз.

— Скажи, для чего они.

Она уставилась на меня. Что бы это ни было, мама пыталась решить, говорить мне или нет. Я даже не догадывался, о чем идет речь. На самом деле мне было все равно. То, что она не хотела говорить, было даже удобно, вот и все. Ну а если она расскажет, это только плюс. Я не упущу ценную информацию.

Но она не сказала. Выражение ее лица вдруг изменилось, мама почти ухмыльнулась. Подлетев к шкафу, она открыла среднюю секцию, где я хранил несколько кальянов, которые собирался сбыть покупателям. Я и не подозревал, что она знает о курительных трубках, однако хватило секунды, чтобы все осознать.

— Ух… — Вот и все, что я успел сказать прежде, чем она в ярости швырнула кальян.

— У тебя нет от меня секретов, Маркос, я твоя мать. — Она взмахнула трубкой, словно дирижерской палочкой. — Думаешь, я об этом не знаю? Я все знаю. Я знаю, с кем ты общаешься, что ты для них делаешь. Я знаю, сколько денег у тебя в кошельке. Я знаю всех твоих девушек и их родителей. Я знаю даже, какие порносайты ты посещаешь.

— Мама, пожалуйста…

Она направила трубку мне в голову.

— Я знаю про тебя все, Маркос. Ты мой ребенок. Если думаешь, что сможешь спрятать от меня деньги…

— Вот и ищи их тогда. Если знаешь обо мне все. Покажи, где они лежат. — Я старался смотреть на нее, а не на пару заношенных кроссовок в спортивной сумке, где спрятал лишнюю тысячу. Она, не двигаясь, смотрела на меня. Ждала, что я выдам местонахождение денег.

— Думаю, ты понимаешь, что находишься теперь под домашним арестом, — в конце концов заявила она.

— Удачи в поисках.

На ее глаза навернулись слезы. Возможно, от грусти, возможно, от бессилия — я не знаю.

— Я готова на что угодно ради вас, мальчики. Я всегда все для вас делала. И никогда ни о чем не сожалела. — Я понятия не имел, что она имеет в виду, но все же был не настолько холоден, чтобы оставаться равнодушным к слезам матери. — Ты даже не представляешь, как это тяжело — каждый месяц — но это стоит того. Ты неблагодарное, избалованное маленькое дерьмо.

— Ой, мам…

— Не вздумай снова трогать эти деньги, Маркос…

Едва убедившись, что она покинула дом, я тут же вынул остатки денег из кроссовки и перепрятал их в карман, поклявшись потратить при первой возможности. А когда я заметил, что дочь гекамистки каждый день во время тренировок околачивается возле бейсбольного поля, я расценил это как знак свыше. Нам стоило кое-что обсудить — приятный сюрприз на черный день.

Мама не разговаривала со мной еще три дня, до самой смерти Уина.

25

Ари

За два дня до отъезда, в пятницу (это была середина июля), Эхо заявилась ко мне прямо на работу. «Свит Шоппе» предназначался для туристов и располагался на главном туристическом маршруте, чуть ниже магазина Уотерсов.

В основном в «Свит Шоппе» было холодно, и меня пробирало до костей. Но стоило войти в ритм, и время текло очень быстро. Повернуться, зачерпнуть, наложить, отдать. И не нужно думать. Ни об этом, ни о чем-то еще. Например, о том, что Маркос отказался дать мне пять тысяч долларов. И еще о том, что сегодня утром я завалила очередное занятие и даже умудрилась подвернуть лодыжку из-за потери координации. А также о том, что с самого пикника Диана ведет себя крайне загадочно и осторожно, делая при этом вид, будто ничего не происходит.

Эхо влетела, как черное облако, разрушая пастельное умиротворение туристической жизни. Я ощущала ее приближение даже несмотря на то, что смотрела исключительно в контейнер с мороженым. Каменистая дорога. Арахисовые хрустики. Шоколадно-мятные ломтики.

Черные ногти застучали по стеклу.

— О, привет! — сказала я.

— Я пришла за деньгами. — От нее исходил жар, способный растопить любое мороженое. Он был даже сильнее, чем я запомнила. В памяти вдруг снова всплыло давнее воспоминание, легкое, как перышко.

Это необъяснимое чувство помогло мне взять себя в руки и притвориться сильной.

— У меня их нет.

— У тебя было две недели, — заявила она.

— Двенадцать дней.

— Ну конечно, еще поспорь со мной. Ты, должно быть, хочешь, чтобы все узнали твой секрет.

— Я не спорю, но у меня все равно нет пяти тысяч долларов. Так что я нахожусь в трудной ситуации.

— Мне она не кажется трудной.

Я сильно сжала металлическую ручку черпака для мороженого. Запястье шевельнулось, и внутри тут же что-то хрустнуло, щелкнуло. Как раз в том месте, которое я повредила вчера при падении. «Проблема», — подумала я, и тут мы с Эхо увидели, что мое запястье выгнулось под девяносто градусов, в то время как локоть остался на месте, вообще отказываясь шевелиться. Это была не просто проблема. Это был тупик. Я затрясла рукой, но в итоге лишь ударила себя в бок. На долю секунды мне показалось, что Эхо собирается сказать что-то сочувственное.

— Слушай, — в конце концов произнесла она, немного смягчившись. — Я дам тебе фору. Если принесешь четыре тысячи, будем считать инцидент исчерпанным.

Я подумала о деньгах, которые откладывала с зарплаты в «Свит Шоппе», и деньгах, которые скопила, продолжая носить одни и те же старые туфли. У меня не было и четверти нужной суммы.

— Возможно, я могла бы отдать тебе тысячу.

Эхо закусила нижнюю губу. Ее правая рука нервно скользила по левой вверх-вниз. В итоге она покачала головой.

— Так не пойдет. Мне нужно по крайней мере четыре тысячи, и нужно прямо сейчас. — Она тихо пробормотала себе под нос что-то вроде: «Бежать еще не время».

— Лучше бы ты взяла мою тысячу и оставила меня в покое. Воображаемые четыре тысячи долларов ничем не лучше воображаемых пяти тысяч. С тем же успехом ты могла оставить все пять тысяч. Я все равно не смогу заплатить.

— И как ты себе это представляешь? — заявила она, перегнувшись через стеклянный прилавок так, чтобы я слышала ее шепот. За Эхо образовалась очередь, но я не отваживалась ее выпроводить, несмотря на неодобрительные взгляды менеджера. — Я была на похоронах. Там было не протолкнуться, но я видела рядом с его матерью и сестрой тебя. Ты притворялась, будто страдаешь. Притворялась, будто тебе офигенно плохо. Все тебя видели. Все так переживали за тебя. Туда явился весь город, и каждый жалел бедняжку Ари Мадригал. Люди, переживающие настоящее горе. Люди, которые тосковали по-настоящему — и до сих пор тоскуют, и не знают, что с этим делать. — Голос ее дрожал даже несмотря на то, что Эхо говорила шепотом. Она часто заморгала и придвинулась ближе. — Какой, думаешь, будет их реакция, когда я расскажу, что все это время ты их дурачила? Что ты использовала заклинание, чтобы облегчить себе жизнь? Что ты никогда не заслуживала такого, как Уин?

— Пожалуйста… не делай этого, — сказала я. Но просить было бесполезно, и от осознания этого меня пробрала дрожь.

— Это зависит не от меня. Я ведь уже дала тебе фору.

— Я пыталась!

— Люди жалеют тебя, но Уина они любили. Возможно, ты этого не помнишь, зато помню я. Все. Любили. Уина. Ты готова к тому, что люди станут тебя ненавидеть, а не жалеть?

Очередь начинала роптать. Краем глаза я видела своего менеджера, он хмурился.

— У меня их нет.

— Правда? Прямо-таки не осталось денег со страховки? И тетя не может одолжить?

— Мы уезжаем в Нью-Йорк через две недели. Нам понадобятся эти деньги.

Ее лицо дрогнуло.

— Точно. Нью-Йорк.

— Чтобы танцевать. Меня приняли в корпус юниоров Манхэттенского балета. — Я собиралась в Нью-Йорк. Я должна была ехать в Нью-Йорк. Не знаю, зачем я делилась своими планами с Эхо. Наверное, я пыталась убедить себя в том, что это правда. — Я собираюсь стать балериной.

— Что ж, тогда убирайся. Уезжай. — С вызовом сказала она. — Не важно, что всем известен твой секрет, если тебя здесь нет, верно? Вперед. — Я ничего не сказала, и она еще раз выразительно стукнула по стеклу. — Но пока ты еще здесь, ты должна мне денег. Даю тебе еще неделю.

Она ушла, и мне следовало вернуться к делу. Снова поворачиваться, зачерпывать, накладывать и отдавать. Очередь покупателей придвинулась ближе, ожидая, что я приступлю к своим обязанностям. Менеджер отвернулся к конторке, удовлетворенный тем, что черное облако улетучилось.

Но я не могла продолжать работу. Мое сознание сбилось с ритма, хотя мозг ожесточенно работал. Я уронила черпак в контейнер с шоколадом и выскочила вслед за Эхо, не позаботившись снять розовый фартук с рюшами.

Я следовала за ней через деловую часть города, потом через жилые кварталы, где жили Маркос и Диана, мимо средней школы, через поля для игр и до самого дома гекамистки. Эхо открыла дверь и вошла внутрь.

Эхо тоже жила здесь.

Дочь гекамистки. Она говорила, что у нее есть ребенок, — это я помню. Единственное полноценное воспоминание из того дня, когда я получила заклинание.

Я села у дороги и уставилась на дом. Несчастные, суетливые люди входили и выходили, но Эхо не было. Когда дверь открылась, я заметила гекамистку.

Так вот как Эхо пронюхала о моем заклинании. Возможно, они вместе организовали эту аферу, придумали схему мать-дочь. Гекамистка творила для людей заклинания, а дочка потом требовала деньги за то, чтобы их секреты не выплыли наружу.

В какой-то момент Эхо снова вышла из дома. Однако гекамистка осталась внутри, чтобы продолжать прием посетителей. Возможно, даже предлагать им чашечку чая.

Когда начало темнеть, гекамистка открыла дверь и, глядя прямо на меня, вышла на крыльцо.

Спустя тридцать секунд она направилась через улицу. Гекамистка шла медленно, осторожно, не отрывая от меня глаз. Я попыталась встать, но координация была полностью нарушена, ноги горели как в огне. Я покачнулась и упала в грязь.

— Я догадывалась, что это ты, — сказала она.

— Это я.

— Балерина. Ты снова танцуешь в балете?

— Нет. Я все еще не могу.

— Значит, обмен. Что-то теряешь, что-то получаешь. Надо платить по счетам. — Она говорила медленно, стараясь подражать интонациям обычного диалога. И все же выходило странно.

Я сделала глубокий вдох.

— Я знаю, что происходит с тобой и с Эхо.

— Эхо? — На лице гекамистки отразилось искреннее удивление, она словно внезапно очнулась ото сна. — Вы знакомы?

— Да ладно. Хватит меня разыгрывать.

— Разве это смешно?

— Ничего смешного. Эхо шантажирует меня. Она хочет пять тысяч долларов или грозится рассказать всем о том, что я забыла Уина.

Глаза гекамистки округлились. Она испугалась: это хорошо.

Я продолжила нажимать:

— Я ведь уже заплатила вам пять тысяч долларов. Мне придется обратиться в полицию.

— В полицию? — Черты ее лица словно заострились, четче прорисовывая каждую морщинку, каждое пятно. — Что ты собираешься рассказать им про Эхо?

Я нахмурилась.

— Что она меня шантажирует конечно же. Что вы обе меня шантажируете. Что еще я могу им сказать?

— Ох, — выдохнула мать Эхо, и лицо ее расслабилось. — О… Эхо, моя Эхо… Секреты — могущественная сила.

— Я знаю.

— Потому что, если бы ты не держала заклинание в секрете, Эхо не смогла бы шантажировать тебя деньгами.

— Да, понимаю. — Я начинала чувствовать, что разговор выходит из-под контроля. — Но денег у меня нет, так что, либо вы обе оставите меня в покое, либо я позвоню копам.

— Да, конечно. — Она смотрела сквозь меня и улыбалась.

Похоже, говорить нам было больше не о чем. Я сжала запястье и покачнулась на гудящих ногах.

— Что ж, хорошо.

— Ари Мадригал, — позвала гекамистка, когда я уже собралась уходить. — Ты не отдашь Эхо никаких денег? — Ее голос звучал почти умоляюще. Но это уже не имело никакого значения.

— Именно, — на ходу бросила я.

Умом я понимала, что должна торжествовать, поскольку победила врага и выиграла битву. Но мать Эхо была на врага совершенно не похожа, а если она не была моим врагом, то, возможно, и Эхо тоже. Поэтому меня преследовало странное, непонятное ощущение того, что я была единственной, кто играл в эту игру.

26

Кей

— Кей! Ты не спишь?

— Кэл? Который час?

— Два тридцать восемь. Чем занимаешься?

— Я спала.

— Ах да. — Он рассмеялся. — Прости. Я думал о тебе.

— Да ну?

— Точно говорю.

— И о чем же ты думал?

На другом конце трубки повисла пауза. Я задержала дыхание.

— На самом деле я не уверен. Я просто подумал: Кей Чарпал. А потом позвонил.

— То есть… ты хотел сказать мне что-то конкретное?

— Думаю, нет. Хотя обычно люди не звонят просто так, не правда ли?

— Не в половине третьего утра, это уж точно.

Кэл снова рассмеялся. Для двух тридцати он казался необычайно бодрым.

— Я разрешаю тебе отправляться спать. Спокойной ночи, Кей.

Я нажала на кнопку «завершить разговор» и в темноте откинулась на кровать. Из-за того, что родители умудрялись вымораживать дом даже летом, мне приходилось спать под теплым одеялом. Мина бунтовала: затыкала вентиляцию полотенцами и открывала окна настежь. А я любила ощущение мягкого теплого одеяла вокруг. Я зарылась в одеяло поглубже, но внутри, где-то между сердцем и желудком, поселился странный холод.

Звонок был делом заклинания, подталкивающего Кэла ко мне. Теперь мы общались регулярно и вскоре даже начали встречаться. Ари с Дианой могли убедиться, что для Кэла я не просто разовая девушка. Он думал обо мне посреди ночи. Хотел поговорить со мной. Именно этого я и хотела.

Правильно?

Раскрюченность.

Кажется, именно это слово гекамистка использовала для описания побочных эффектов моего заклинания. Она говорила, что часть меня будет потеряна. Сорвется с крючка. Раскрючится. Я не понимала, что это значит. Возможно, она и сама не знала. А может, просто не могла толком объяснить.

Именно раскрюченность, а не раскочегаренная система кондиционирования была причиной моего внутреннего холода. Все, что я любила больше всего на свете — Ари, Диана, даже Мина имели более близких и понимающих друзей, да и остальные важные для меня вещи, — все это я могла сорвать, точно плащ, и повесить на гвоздик. А под плащом не было ничего. Люди и вещи, которые прежде были мне дороги, становились далекими и непонятными, а прекрасный внешний покров казался странным. Я могла вновь накинуть этот плащ, но теперь он перестал быть частью меня и превратился во внешнюю оболочку.

Раскрюченность. Должно быть, это она. Я не была счастлива, и дело ведь не в побочных эффектах?

Кэл продолжал названивать посреди ночи. Мне вообще казалось, что он никогда не спит.

— Может, лучше поговорим завтра, Кэл?

— Но тогда следующие пять часов мне придется бодрствовать в одиночестве.

— Ты можешь поспать.

— Нет. Я не сплю много.

— Что значит твое «не сплю много»?

— Я не спал всю ночь напролет с двенадцати лет.

Я накрылась с головой и поглубже зарылась в одеяло.

— Почему?

Он вздохнул:

— Не знаю. Я закрываю глаза, как и все. Чувствую усталость или, по крайней мере, мне так кажется. И ничего не происходит. Я продолжаю бодрствовать даже с закрытыми глазами. У тебя так было?

— Нет. Я сплю как убитая.

— Счастливая.

— За исключением тех моментов, когда ты звонишь, конечно.

— Прости. Я не хотел тебя напрягать.

— Ты не напрягаешь, — сказала я. По крайней мере, я не ощущала никакого напряга. Порой бывает трудно найти разницу между ощущением восторга и ощущением ужаса. А может, виной тому раскрюченность? — Как насчет того, чтобы встретиться днем?

В трубке повисла пауза.

— Почему бы и нет? — сказал он. — Приходи завтра к магазину. Прикинемся туристами и сходим на ярмарку.

Великолепно. Мы с Кэлом и…

— Можно, я приглашу Ари и Диану пойти с нами?

— Ари Мадригал? О господи, кругом опять начнут болтать об Уине. Ну конечно, она может прийти.

Итак, теперь у нас были планы. Свидание.

Ари и Диана ждали нас возле магазина Уотерсов. Они стояли внутри, недалеко от входа, возле стенда с чистящими средствами. На их лицах застыло выражение дискомфорта.

Мне хотелось, чтобы подруги присоединились к нам уже на регистрации, однако я понимала, что девочкам не слишком-то хочется идти, поэтому отправилась к ним сама. Кэл перемахнул через прилавок, чтобы поздороваться со мной. И ему это почти удалось. Однако в момент прыжка он вдруг потерял равновесие и приземлился прямо на колени перед Дианой и Ари. Все инстинктивно бросились вперед, стараясь предотвратить падение — слишком поздно — или хотя бы помочь.

— Ау, — улыбнувшись, сказал он и тут же поднялся без чьей-либо помощи.

Диана улыбнулась в ответ, зато Ари посмотрела так, словно падение Кэла было для нее личным оскорблением, убрала вытянутую для приветствия руку и скрестила руки на груди.

— Мы можем идти? — спросила она.

— Черт побери, Ари! Такое ощущение, что ты боишься столкнуться со мной! — Откуда-то из глубины магазина вышел Маркос Уотерс.

— Привет, Маркос, — сказала Ари. Диана сделала шаг вперед, но остановилась, заметив, что он на нее не смотрит.

Кэл собирался приветственно ткнуть Маркоса в плечо, но передумал.

— Пошли с нами, чувак, мы собираемся на ярмарку.

Всех, кроме Кэла, эта идея привела в ужас. Знаю, я должна была бы восхититься его радушию и широте души, но общество лучших друзей — это как эксклюзивный клуб, которым наслаждаешься именно потому, что туда входят лишь избранные. Пригласив постороннего, он все испортил.

— Ты уже нашла того, кто согласился одолжить тебе денег? — спросил Маркос Ари.

Повисла неловкая пауза, а потом все одновременно загалдели.

— Деньги?

— Это не важно.

— Какие деньги?

— Давайте просто пойдем.

— Так ты заплатила или нет?

— Мне кажется, нам стоит поговорить об этом в другой раз.

— Если мы не уйдем, здесь скоро соберется толпа…

— Подожди, а зачем тебе понадобились деньги?

Ари повысила голос:

— Все хорошо. Мне не нужны деньги. Давайте просто пойдем.

Она вышла из магазина. Диана на секунду заколебалась, глядя то на дверь, то на Маркоса, но Маркос, не говоря ни слова, растворился в недрах магазина. Диана ссутулилась и вышла, догнав Ари уже на тротуаре.

Кэл схватил меня за руку и потащил к двери.

— Идем! — сказал он.

Я дернулась назад, и он остановился.

— Тебе не показалось это странным?

— Что именно? Маркос?

— Да, и то, что Ари просила у него денег. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Кэл пожал плечами:

— У каждого есть свои секреты.

— Но он ведь твой брат.

— Я не в курсе дел своих родных. Ты разве знаешь все, чем занимается твоя сестра?

Я вспомнила Мину, уходящую с пикника из-за того, что я отправила ее заняться собственными делами. Возможно, Кэл прав, и мне следовало понимать, что тайны существуют даже между лучшими друзьями. Хоть это и казалось неправильным. Кэл держал мою руку в своей, но я ощущала лишь пустоту и разочарование. Несмотря на то что в зале работали кондиционеры, ладонь его была влажной.

Все вчетвером мы отправились на ярмарку. Располагалась она на автомобильной парковке в конце главной улицы. Кэл, казалось, не обращал никакого внимания на то, что Ари выглядела угрюмой и сердитой, а Диана — расстроенной и замкнутой. Он пять раз бросал кольцо, но, поскольку попасть на шест не удалось ни разу, он просто купил мне мягкого бегемотика. Он таскался с нами все утро и даже ни разу не флиртовал с другими девушками.

Повсюду толпились пестро одетые туристы, гремели раскаты смеха. Аттракционы и сувенирные магазинчики расположились по краям парковки, хотя несколько стояло и в середине. В одном конце находилась аркада с дюжиной игровых автоматов — скибол,[17] клешня,[18] греческий пинбол — а на другом высилась океаническая громадина под названием «Воронка», осьминогоподобное сооружение, вращающееся по кругу, из стороны в сторону и даже вниз-вверх. Мы заняли очередь туда. Летом на ярмарке работали либо дурачки, либо безработные, но Кэл был знаком с парнем, который запускал эту штуку, и он пообещал пропустить нас бесплатно.

Кэл спросил Ари про танцы, и она подробно расписала ему программу, которую собиралась исполнять на вступительных экзаменах в Нью-Йорке, процесс поступления и где они с Джесс собираются жить. Я стояла рядом с Дианой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Я в порядке, — ответила она.

— В магазине ты выглядела…

— Я сказала, я в порядке, Кей.

— Иногда Маркос бывает таким придурком, вот честно.

— Не стоит считать себя экспертом по Уотерсам только потому, что твой парень из этой семьи, — язвительно выпалила она и тут же смутилась. — Прости. Это было отвратительно.

— Все нормально, — ответила я. — Я не эксперт.

— Все не нормально. Я не должна была нести подобную чушь. Ты не должна спускать мне такое с рук.

«В том, что ты говоришь подобные вещи, есть и моя вина», — подумала я, но говорить вслух ничего не стала.

Подошла наша очередь, и мы сели в маленькие машинки. Поскольку мы с Дианой стояли рядом, нам выпало сидеть вместе, а Кэл и Ари оказались следующими.

— Порой мне хочется поскорее закончить среднюю школу и уехать отсюда, — сказала Диана. — Видимо, нас ожидает чудной год.

— Я буду рядом.

— Я думала о том, что, возможно, мне стоит перейти в пансион. Побыть немного наедине с самой собой.

Из машинки за нами доносился голос Ари. Она рассказывала о Манхэттенском балете.

— …отъезд первого августа, и мы уже начали паковать вещи…

— Одна моя знакомая по конному лагерю выбрала школу в Мэне. Или можно поступить куда-то еще — туда, где меня никто не знает.

— …хочу разобраться с метро, так что первый день будет не совсем потерян…

Воронка начала медленно вращаться. Сначала мы просто двигались по большому кругу, но после первого оборота наши машинки тоже начали крутиться. Защитная перекладина у нас над коленями скрипнула.

— Ты хочешь бросить меня здесь? — сказала я.

— О, Кей. Это совсем не так. Я просто хочу побыть одна.

Крутящиеся сдвоенные кабинки начали подниматься вверх-вниз, металл оглушительно скрежетал. За мной и вокруг все крутилось, я слышала, как вскрикнула Ари.

— Скажи, что ты меня не бросишь, — быстро сказала я. Защитная планка поползла вверх, и меня прошиб пот. Я вцепилась в нее, стараясь удержать на месте.

— Что? — крикнула Диана. Наша машинка покачнулась, и защитная перекладина задребезжала. Я схватила Диану за руку. Как легко мог вылететь шуруп, дурачок за пультом управления заснуть, пружина заржаветь и сломаться, а электропроводка износиться. Я привела Ари и Диану прямо к машине, способной причинить намного больший вред, чем какой-то кулер на пляже, о который Диана ударилась лицом.

— Ты должна сказать, что не поедешь! — крикнула я.

— Мы не сможем выбраться из машины, аттракцион уже запущен!

Я не могла сфокусировать взгляд на подруге, мы двигались слишком быстро. Все, что я видела, это красные волосы, голубое небо и яркие огни, неестественно громкий скрежет металла, движущегося на предельной скорости.

— Просто скажи это! Я не оставлю тебя.

Я отпустила ее руку и закрыла глаза. Мы крутились все сильнее и сильнее.

На мгновение я перестала ощущать раскрюченность своих эмоций. Мне было слишком страшно.

Это было иррациональное чувство, но я понимала всем своим существом, что, если Ари с Дианой сейчас не перестанут обсуждать свои планы, заклинание может навредить как им, так и мне.

Когда сеанс закончился, оказалось, что никто ничего не заметил. Ари, Диана и Кэл вели себя как обычно. И даже не осознавали, что были на волосок от гибели.

Штука была в том, что заклинание обеспечивало мне регулярные дозы общения с Дианой и Ари. Я хотела защитить их. Я переживала за них, а они должны были переживать за меня. Но Кэл… он никогда не хотел быть со мной по-настоящему. Заклинание не просто мягко подталкивало его ко Мне — оно пихало его обеими руками.

Эта мысль меня оглушила. Я спасла Диану и Ари на «Воронке», как спасала всегда, потому что мы были друзьями. Но Кэл был чужим. Я хочу сказать, во-первых, он был груб: и вряд ли это мог быть побочный эффект, слишком просто для заклинания. Однажды он упал и сильно ударился. Возможно, в этом была и моя вина, поскольку мне тогда не хотелось его видеть. Но, что гораздо важнее, он мне совершенно не нравился, хотя Ари с Дианой были абсолютно убеждены, что мы с ним «встречаемся», что бы это ни значило. Привязать его крюком было глупой затеей. И теперь я несла за нее ответственность.

На следующий день он позвонил в два тридцать ночи. Я с трудом ворочала языком.

Он трепался о какой-то ерунде до тех пор, пока в конце концов не заметил, что я молчу.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Да, — начала я, но продолжить так и не решилась. Рассказать, что он постоянно подвергается из-за меня огромной, неопределенной опасности, я не могла. Слишком рискованно. Заклинание могло за такое и наказать.

И ночной разговор продолжился. Я вынуждена была шататься по магазину Уотерсов и смотреть, как он постоянно переворачивает стеллажи и наступает на грабли. Мне приходилось поддерживать то, что он считал собственной инициативой. Хотя на самом деле ни один из нас этого по-настоящему не желал.

27

Маркос

Я никогда столько не извинялся перед девушкой, сколько извинялся перед Дианой. И не потому, что она сходила по мне с ума — она не сходила, — а потому, что я постоянно чувствовал себя самым отвратительным образом.

— Я снова извиняюсь. Не знаю, что на меня нашло. Я вел себя как последний придурок.

Мы с Дианой обедали, глотая одну за другой чашки водянистого кофе. Диана уставилась в свою кружку, волосы упали ей на лицо.

— Маркос, остановись. Это просто был дурацкий день. Мне захотелось протянуть руку и заправить волосы Диане за ухо, но вместо этого я с силой вцепился в кружку. Пальцы горели.

— Мне нужно было пойти на ярмарку с тобой. Повести себя как любой нормальный человек.

— Это было бы слишком странно. Твой брат и Кей… Позже я спросил Кэла, встречается ли он с Кей, на что брат расхохотался и ответил «нет». Однако на ярмарку он все же отправился с ней, сделав вид, будто не видит в этом ничего особенного. Так какого черта я не мог сделать то же самое?

— Чертова Ари и ее чертовы деньги, — выпалил я.

— Не вини Ари. Ей тоже пришлось через многое пройти.

— И это то, чем я, по-твоему, занимаюсь? Прохожу через многое?

Диана ничего не ответила, но я и так все понял. Мне хотелось обвинить кого-то в том, как отвратительно я себя чувствую, как глупо себя веду, и вот под руку подвернулась Ари, которая «прошла через многое». Но разве я мог вести себя как урод без всякой на то причины?

— Как думаешь, Ари получила то, что искала? Я имею в виду деньги.

— Сомневаюсь.

Прошло меньше недели с того момента, как Ари попросила у меня пять тысяч долларов, заявив, будто потратила все, что я дал Уину. И хотя в этом было трудно признаться самому себе, я все еще переживал по этому поводу. На самом деле легко признаваться в чем-то я мог только Диане. Я мог целый день изливать ей душу, а она даже не уставала от этого.

— Меня жутко бесит то, что Ари считает, будто может заявиться спустя столько времени и просить о чем-то подобном. Словно из-за любви Уина я ей чем-то обязан.

— Должно быть, что-то случилось, — сказала Диана.

— Что, например? Она пристрастилась к азартным играм? Неудачно вложила деньги в недвижимость?

— Должно быть, ей действительно очень нужны эти деньги, вот и все. Возможно, они для чего-то понадобятся ей в Нью-Йорке.

— Ты слишком ей доверяешь. Этим летом она с тобой практически не разговаривала.

Диана подняла бровь:

— Знаешь, почему мы с Ари стали подругами? Она рассказала мне об этом несколько лет назад. Я была единственным человеком в четвертом классе, который ни разу не спросил ее о родителях, но при этом всегда был рядом. Меньше всего ей хотелось это обсуждать, а я слишком боялась поднимать эту тему, вот так мы и стали лучшими подругами.

— Ты… больше не выглядишь такой робкой.

Диана посмотрела на меня пронзительным взглядом. Я задержал дыхание и медленно откинулся на спинку стула. Как обычно. Руки расслаблены.

— Я имею в виду, — сказал я, усилием воли убрав из голоса дрожь, — ты далеко не худший собеседник в этом мире.

Я не удержался и посмотрел ей прямо в глаза. И словно провалился в темный омут, растворился в нем. Это было приятное чувство.

— Спасибо, — сказала она. Голос ее звучал странно и далеко, словно ультразвук из-под воды, свист в темноте. Я был здесь. Она там.

Я не мог произнести ни слова.

После пляжного костра мы виделись каждый день, однако я до сих пор так до нее и не дотронулся. Дошло до того, что я прекратил врать самому себе, будто не хочу этого. Иногда я вдруг начинал глазеть на нее — точнее, на какую-то ее часть, к примеру, на плечо, — превращаясь в статую только потому, что не мог перестать думать об этом плече: о том, какая мягкая у нее кожа, о двух веснушках и о том, как близко сейчас ее шея, и рот, и грудь. И какова она на вкус. И как она задрожит, если я ее поцелую. То есть я втюрился. Брайан проиграл. Безнадежно.

Но я ничего не предпринимал. Возможно, от этого ничегонеделания все становилось только хуже. Возможно, так вели себя все домашние мальчики или грубияны, способные разговаривать лишь о видеоиграх. Возможно, они настолько тосковали по ласке, что, оказавшись рядом с настоящей девушкой, не могли издать ни звука.

Я мог говорить с ней — боже, да я и говорил без остановки, точно придурок. Но чем дальше все заходило, тем сильнее я чувствовал, что, хоть я и должен ее поцеловать, но сделать этого никогда не смогу. И вместо того чтобы хоть что-то предпринять — например, все-таки поцеловать ее, чего она наверняка хотела, или бросить и начать встречаться с другой, чего я уж точно не хотел, — я продолжал звонить, встречаться, смотреть вместе телевизор и готовить смузи.

Это было жалко.

И нормально. Я собирался вести себя честно, даже если ничего более жалкого невозможно даже представить. То, что я не прикасался к ней, было не слишком правильно. Ничего серьезного бы не произошло. Но когда наступал вечер и мы смотрели кино у меня дома, сидя рядышком на диване, то — не могу поверить, что я это говорю, пожалуйста, отведите глаза — мы держались за руки.

ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ. Я ДЕРЖАЛ МАЛЕНЬКУЮ РУЧКУ ДИАНЫ НОРС, ЧЕРТОВУ МАЛЕНЬКУЮ ИЗЯЩНУЮ РУЧКУ.

ПРОКЛЯТИЕ!

Поэтому мы отправились обедать. Я знал, что, сидя дома и держа ее за руку, вновь превращусь в сопливого труса и буду уже не в состоянии наслаждаться фильмом. Так что лучше было пойти на обед. Там разговор должен был развиваться в ожидаемом направлении.

Диана слегка улыбнулась, и от ее полуулыбки у меня сердце ухнуло куда-то вниз. Это было самое красивое зрелище, которое я когда-либо видел.

— Как тебе сегодняшний день, если не считать Ари и загадочных денег?

— Сегодня. Сегодня был более-менее неплохой день. Чаще бывает хуже. — Она намекала на мое сегодняшнее плохое настроение. И то, как сильно я скучал по Уину. — На самом деле хреновый день. Потому что в не самые хреновые дни я ощущаю чувство вины. Разве я заслуживаю быть в хорошем расположении духа, помогать покупателям, смотреть телевизор, пить этот кофе?

— Заслуживаешь, — сказала она. — Что хорошего в том, чтобы не позволять себе вновь испытать счастье?

— Что хорошего в том, чтобы вообще что-то делать? Кто сказал, что хорошее вообще происходит?

Она помешала воду соломинкой.

— Мне кажется, для каждого человека отмерено определенное количество хорошего и плохого в жизни. Чтобы они уравновешивали друг друга. И то, что у моего кота отказали почки, — это расплата за хорошо проведенные выходные, и так далее. Что он заболел не от старости, а потому что… — Она посмотрела на меня, зарделась и вновь опустила глаза. — Потому что я проводила время с тобой.

— Я не трогал твоего кота. — Мне оставалось либо пошутить, либо рухнуть на пол и умереть. Диана округлила глаза. — Но ты ведь понимаешь, что на самом деле эта теория — полная фигня, правда ведь?

— Не знаю. Примерно так действуют гекамисты. Они меняют то, что дано тебе от природы, но за это приходится расплачиваться.

— Это не относится к реальной жизни. Иногда дела идут из ряда вон плохо и не собираются улучшаться. А кто-то живет, не зная печалей, — нет никакого равновесия.

— Отчасти я согласна. — Она закусила соломинку и посмотрела на меня. — Но тебе следует прислушиваться к себе. То, что Уин умер, не означает, будто ты не достоин быть счастливым.

Я допил кофе. Усилием воли заставил руки не трястись. Выровнял дыхание. Я глазел по сторонам, глядя куда угодно, только не на Диану. Она была прелестна, но я не отваживался даже подумать об этом. Было в этом что-то забавное. Я как будто видел лишь часть Дианы. Словно смотрел на нее сквозь грязное стекло. Она была слишком прекрасна в этот момент. И мне было наплевать на ее слова. Я не заслуживал счастья.

В закусочной было полно народу, и большинство из них были моими знакомыми. Я мог бы подойти к любому столику, завязать разговор ни о чем, и меня пригласили бы присоединиться. Даже не так, они наверняка обрадовались бы моему обществу. Оболочка Маркоса выполнила бы эту работу, проделав ее легко и безболезненно. Мы бы не стали говорить о чем-то серьезном. Вместо того чтобы страдать по тем, кто должен быть рядом, мы бы острили, придумывая новые шутки. Я мог бы пригласить одну из девушек пойти со мной. Так легко и совершенно безболезненно. И не надо было бы бояться сделать что-то не то. Что-то помимо рукопожатия.

Так какого черта я мучился с Дианой, если не считал, что должен жить с постоянной болью?

В комнате стало невыносимо душно. Я достал из кармана пару долларов.

— Мне надо идти, — сказал я.

— Правда? Но мы ведь только…

Я выскочил наружу, не обращая внимания на приветственные крики с близлежащих столиков и выкрикивающую мое имя Диану. Оказавшись на парковке, я жадно вдохнул воздух, словно утопая во влажной ночи. И почувствовал, как кто-то схватил меня за руку.

Это была Диана. Она выбежала следом и теперь держала меня за руку, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

Я направился к машине, но Диана так и не выпустила мою руку. Добравшись до места, я был порядком растерян. Растерян до такой степени, что даже не смог достать из кармана ключи. Фонари поплыли перед глазами, и я закрыл глаза.

Диана стояла передо мной, между мной и дверью, и держала за руку. Я чувствовал запах ее волос и тела. Чувствовал даже сквозь разделявшие нас слои одежды. Свободную руку она засунула в карман моих джинсов, чтобы достать ключи. Я задержал дыхание. От ее дыхания у меня на груди колыхнулась ткань рубашки. Она была там. Прямо там. Между мной и водительской дверью. Я превратился в статую — заключенный в мрамор человек, живой, с горячей кровью, но не способный разбить камень и пошевелиться.

Святое дерьмо.

Это было так больно. Но боль говорила о том, что я еще жив.

В любую секунду она могла открыть дверцу машины, повернуться, и невыносимая боль ушла бы, но я не хотел этого. Я хотел мучиться вечно.

Я чувствовал рукой ее пульс.

Наверное, вы бы посчитали, что от поцелуя меня удержал самоконтроль, но дело было не в том, что я хотел страдать. И не в том, что я хотел ее. Это было нечто большее.

Но потом меня осенило, что, если я подамся вперед, этот вид боли — боли от ожидания — может закончиться, но появится новая боль. Боль раскаяния и сожалений о той глупости, из-за которой я разрушил нечто чудесное.

В этом я был мастер. Разрушать мне удавалось особенно хорошо.

Я сделал глубокий вдох, она тоже. Я подался вперед и поцеловал ее. Она ответила на поцелуй, и все — и машина, и закусочная, и даже Уин — исчезло. Это было прекрасно и ужасно одновременно. Сбылось то, о чем я мечтал неделями, и то, чего боялся. Начало и конец слились воедино.

Она ответила на поцелуй, и я ощутил ее улыбку. Только боль, которую она во мне вызывала, никуда не ушла, она становилась лишь сильнее и сильнее.

28

Ари

Диана ворвалась ко мне в комнату в тот момент, когда я уже заканчивала упражнения на растяжку. Наступила середина июля. Времени оставалось слишком мало, и, хотя с момента заклинания прошло уже два месяца, никаких положительных сдвигов в упражнениях так и не произошло. Я накинула поверх купальника болеро, стараясь подавить нарастающую внутри панику. Иногда мне удавалось справиться со стрессом усилием воли. Хотя я предпочитала остановиться на полпути и поболеть несколько дней, валяясь калачиком на полу и горько рыдая.

Диана бросила сумочку на пустую кровать и нервно зашагала по комнате, изучая каждый объект так внимательно, словно и не провела здесь пятьдесят процентов времени за последние десять лет. На ее лице отражалась целая лавина эмоций. Я даже не могла точно определить, хочет она смеяться, плакать или кричать.

— С тобой все в порядке? — спросила Диана, глядя мне прямо в глаза. И сразу же отвела взгляд, словно заметив что-то боковым зрением. — Мы так и не поговорили на ярмарке. Как все прошло?

Я невольно вцепилась в пульсирующее запястье.

— Я в порядке. Все хорошо.

— Тебе не обязательно быть в порядке.

Я рассмеялась.

— Иногда мне хочется, чтобы окружающие были чуть менее эмоциональными, заботливыми и чуткими.

— Могу стать холодной и отстраненной.

— И правильно. Сделай милость.

Она скрестила руки на груди и нахмурилась, но через несколько секунд расхохоталась и плюхнулась обратно на кровать.

— Что такое? — спросила я.

Она обняла себя руками и уставилась в потолок.

— Можешь смеяться надо мной.

— Я не стану.

— Станешь, когда узнаешь, в чем дело.

Я ущипнула себя за нежную кожу на обратной стороне локтя. Глупая, глупая прежняя Ари. Неужели я насмехалась над ней раньше? В тот год, когда встречалась с Уином. Неужели дразнила ее? Заставляла ее плохо о себе думать? Неужели мы так отдалились друг от друга из-за какого-то тупого непонятного бойфренда, что она перестала от меня зависеть?

Мне хотелось убить себя прежнюю. Как она посмела так вести себя с моей лучшей подругой. Как посмела убедить Диану в том, что она не может рассказать мне все, что угодно?

— Испытай меня, — сказала я.

Она закрыла лицо руками и застонала.

— Ты не поверишь, если я расскажу.

— Расскажешь о чем?

Она сделала глубокий вдох, и улыбка осветила ее лицо.

— Думаю, мы с Маркосом влюблены друг в друга, — сказала она.

Я не засмеялась. Я просто не могла пошевелиться от шока.

— Скажи что-нибудь, — попросила Диана.

Я сглотнула.

— Это… вау.

— Ты мне не веришь. — Улыбка Дианы поблекла.

— Дай мне секунду, Диана.

— Когда ты говорила, что вы с Уином любите друг друга, я тебе верила.

Я решила, что уместней всего было бы выразить сомнение.

— Да брось. Я никогда не падала на твою кровать с заявлением, что мы втюрились друг в друга.

Диана продолжала улыбаться, и я поняла, что попала в цель. Порой старая Ари вовсе не казалась такой уж загадочной.

— Расскажи мне, как это произошло, — попросила я.

— После пляжного костра мы проводили кучу времени вместе, и… — Она вдруг осеклась и посмотрела на меня. Улыбка тут же исчезла с ее лица. — Знаешь, нет. Я не стану изливать тебе душу до тех пор, пока не получу кое-какие ответы. Маркос рассказал мне про деньги, которые одолжил Уину, те деньги, которые ты потратила. Что ты с ними сделала? И зачем тебе понадобилось еще? У тебя какие-то неприятности?

В комнате как будто похолодало, я почувствовала, как в шее образовался мускульный зажим.

— Я не могу тебе рассказать.

— Брось, Ари. Я не собираюсь рассказывать Маркосу. Ты можешь мне довериться.

— Я не хочу, чтобы ты переживала за меня.

— О, пожалуйста. Замолчи сейчас же! Я и нужна для того, чтобы за тебя переживать. Именно для этого и существуют лучшие подруги. Господи, Ари. Твой парень умер. А тебе нужны деньги — куча денег. — Она затеребила одеяло. — Расскажи мне. Позволь мне самой решать, стоит ли беспокоиться.

Однажды в седьмом классе мы с Дианой остановились после школы поесть мороженого, а потом еще час провели на пляже. Когда мы наконец дошли до Дианиного дома, миссис Норс кричала, как потерпевшая. «Каждую секунду, пока вас нет, я переживаю», — сказала она. Это казалось каким-то сумасшествием, и в то же время… Говорило о заботе. Я передразнивала ее еще несколько месяцев, и мы вместе хохотали, но каждый раз, когда я повторяла эти слова, меня настигал приступ боли. Внутри жило неясное, но неотвратимое понимание того, что никто и никогда не станет так обо мне беспокоиться.

— Ты мне не доверяешь? — спросила Диана.

— Дела плохи, — предупредила я.

Диана кивнула. Она подалась вперед, демонстрируя готовность понять и оказать поддержку. Я чувствовала себя нехорошо. Словно долго кружилась, не считая повороты.

С тех пор, как я поговорила с гекамисткой, от Эхо не было никаких вестей — возможно, мне все же удалось ее напугать. А может, она собиралась вернуться и разнести все к чертям. Мне не хотелось жить под дамокловым мечом платы, которую я не могла заплатить.

Мысли мои путались. Диана словно уплывала все дальше и дальше.

Диана и Маркос влюбились. Я никогда ни в кого не влюблялась. Столько, сколько себя помню.

Диана полюбила Маркоса. Этот ублюдок мог разбить ей сердце, и все же она получила то, что всегда хотела. Она не послушалась моего совета, а значит, больше во мне не нуждалась. У нее теперь были красные волосы и свои собственные взгляды на жизнь. Мы уже год не устраивали вечер кино. Что-то заставило ее подружиться с Кей. И вот теперь она просила дать ей возможность попереживать за меня.

Возможно, мне стоило разрешить.

— Я воспользовалась заклинанием, которое стерло из моей памяти все воспоминания об Уине, — сказала я. Эти слова дались мне удивительно легко. — По-видимому, для того чтобы не страдать из-за его кончины. Я вообще ничего о нем не помню.

Диана отшатнулась, словно я ее ударила. Закрыла и медленно открыла глаза.

— Что ты такое говоришь?

— Я не помню Уина.

Она закрыла рот рукой и уставилась на меня. Я не могла понять, что творится у нее в голове. Страх?

— Выходит, ты притворялась все лето, — сказала она.

Я сделала глубокий вдох.

— Да. Так было… проще. Наверное… возможно… мне было стыдно. Я не знала, как объяснить то, что сделала, потому что уже не помнила, из-за чего мне было так плохо. И я подумала, что лучше будет притвориться.

Диана встала и начала мерить шагами комнату.

— Ты лгала всем нам. Не было никаких страданий. Ты просто избегала меня.

— Я не знала, что делать.

— Ты могла попытаться рассказать мне правду.

— Я рассказываю тебе…

— Я имею в виду раньше. — Она опять сорвалась с места, стараясь смотреть куда угодно, только не на меня. — Еще до того, как сделала это. После того, как Уин умер. Ты могла рассказать, что думаешь об этом. Я могла бы тебе помочь. Мы бы все обсудили. Я могла бы помочь тебе выполнить задуманное, что бы ты в итоге ни решила. Ты — ты не доверяла мне даже тогда.

— Прости, Диана.

Она затрясла головой, и ее волосы закачались из стороны в сторону.

— Ты никогда не шла со своими проблемами ко мне. Ты делилась ими с Джесс или с Уином. А я всегда оставалась старой глупенькой Дианой, у которой нет и не может быть своего мнения, твоей верной тенью.

У меня перехватило горло, а затем боль поднялась вверх, глаза защипало. Но я не собиралась плакать. Я обхватила запястье большим и указательным пальцами, стараясь сдержать боль.

— Это неправда. Я рассказываю тебе сейчас. Ни с Джесс, ни с Кей, ни с кем-то еще я не делилась. Я доверяю тебе.

Диана остановилась, глядя в сторону.

— Значит, ты потратила деньги Маркоса на заклинание.

— Да. — Диана не смотрела на меня, поэтому мне было трудно понять выражение ее лица. — Наверное, Уин спрятал деньги в моем шкафу, но я не знала, откуда они там появились — что они принадлежат Уину, да еще и взяты в долг у Маркоса, мне стало известно гораздо позже. Проблема оказалась в том, что Уин должен был отдать эти деньги кое-кому. И этот человек заявил, что, если я не верну долг Уина, она расскажет всем про мое заклинание.

Диана повернулась ко мне. Глаза ее полыхали яростью.

— Так ты заплатила ей?

Воздух с шумом вышел у меня из легких. Я никогда еще не видела Диану в таком гневе.

— Нет. Я ее послала… Пока она оставила меня в покое.

Опустошенная, Диана опустилась на пол рядом с кроватью. Гнев сменился отчаянием.

— О Боже. Что я скажу Маркосу?

— Тебе лучше вообще ничего ему не говорить.

Она посмотрела на меня. В ее взгляде сквозило недоверие.

— Но ты ведь расскажешь ему обо всем сама, верно? До того как эта шантажистка вернется и сделает это за тебя?

Я не ответила, просто поднялась со стула и села на пол рядом с Дианой. Мы провели в этой комнате вместе сотни часов, но теперь все было совершенно по-другому. Словно раньше мы лишь играли свои роли, а теперь это были мы настоящие.

Диана долго молчала. Она облокотилась спиной на матрас и смотрела в потолок. Я попыталась проследить за ее взглядом, понять, куда она смотрит, но там ничего не было.

— Ты можешь ничего не помнить об Уине, — наконец сказала она, — но все еще должна помнить, что вы с Маркосом были друзьями. Ты задала ему хорошую трепку, но вы были друзьями. Мне кажется, он сейчас скучает по тебе. И лгать ему просто нечестно.

Я сжала руку Дианы. Она посмотрела на мою руку так, словно хотела ее отбросить, но я продолжала держать ее ладонь несмотря ни на что.

— Пожалуйста, Диана, прости меня. Ди, пожалуйста.

Она посмотрела на наши руки. А затем, спустя какое-то время, кивнула.

Я кивнула в ответ.

— Я скоро расскажу Маркосу. Обещаю.

Но рассказать Маркосу означало рассказать и всем остальным. И тогда девочка, которой я хотела казаться — балерина, девушка Уина и просто хороший человек, — исчезла бы навсегда, уступив место лгунье с гнилым нутром. Настолько гнилым, что даже лучшая подруга едва могла выдерживать мое присутствие. Я думала, что правда сблизит нас с Дианой, что мы станем такими, как прежде. Но, увидев себя ее глазами — увидев взгляд, которым будут смотреть на меня все вокруг, отныне и навеки, — я уже не была уверена, что смогу это сделать.

29

Кей

Я не знала, смогу ли порвать с кем-то отношения. Большая часть моей жизни прошла в попытках удержать кого-то возле себя. Я и представить не могла, что приказываю человеку убираться. Это казалось невыносимо тяжело, даже если на самом деле Кэл и не собирался начинать. Поэтому я решила пойти к гекамистке и попросить ее уничтожить крюк. Тогда мне больше не пришлось бы с ним общаться, каждую секунду переживая за его здоровье.

Однажды ночью, услышав, что родители выключили в гостиной телевизор, я прокралась в коридор, где мама обычно оставляла сумочку. Достала кошелек из змеиной кожи и вынула оттуда карточку «Американ Экспресс». Если бы мама проверила свой счет — чем она из принципа отказывалась заниматься — то решила бы, что купила в этом месяце слишком много навоза, земли или чего-нибудь еще.

Я положила карточку в карман и вернула кошелек на место, когда в дверях прямо за моей спиной появилась Мина.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Беру деньги на пиццу, — ответила я. — Мама забыла.

— Лучше бы ты нормально обедала.

— Это на завтра.

Мина окинула меня недоверчивым взглядом, но ничего не сказала, позволив уйти.

Пожилой гекамистки, которая сделала для меня заклинание крюка, дома не оказалось.

— Твоя мама дома? — спросила я девочку, открывшую дверь, хотя спрятаться в этом малюсеньком, насквозь просматриваемом домишке было негде.

— Ее нет, — ответила она.

— А когда будет?

Девочка скрестила руки на груди.

— Поживем — увидим.

— Мне этот вариант не подходит. Я постоянный клиент.

— Да неужели? И у тебя есть деньги?

— Конечно, — ответила я.

Девушка окинула меня пристальным взглядом с головы до пят: от лаймово-зеленых шлепанцев и сарафана до прекрасных вьющихся локонов. Абсолютно нормальный вид. Особенно по сравнению с ее грязной байкерской курткой и асимметричной короткой стрижкой. Похоже, она все-таки нашла то, что высматривала. Хотя я так и не поняла, что это было.

— Если у тебя есть деньги, я могу помочь, — заявила девушка. И в ответ на мой недоверчивый взгляд добавила совершенно обыденным тоном, — я гекамистка.

Мои брови поползли вверх. Она была максимум ровесницей Мины.

— Ты?

Девушка отодвинулась назад и забарабанила окрашенными в черный цвет ногтями по дверной раме.

— Мне было тринадцать, когда я вступила в ковен, — пояснила она. — Так тебе нужно заклинание или нет?

Я проследовала за ней через маленькую гостиную и села за кухонный стол. Девушка в это время сновала по кухне, делая чай. Я достала из кармана карту «Американ Экспресс» и положила ее на выщербленный стол.

Она оглянулась и расхохоталась, хотя смех получился каким-то горьким.

— И что, по-твоему, я буду с этим делать? — Она взяла карточку и повертела в руках. — Не могу поверить, что раскрыла тебе свою тайну ради этого. Здесь тебе не «Барнис».[19] Мы берем только наличные или ничего, мисс Лила Чарпал.

— Я Кей, — сказала я, отобрала у нее карточку и, сердито пыхтя, скрестила руки на груди. Именно так моя мама смотрела на продавщиц в магазинах и докторов, если ей говорили не то, что она хотела услышать. Это помогло мне скрыть замешательство. — Я могу достать деньги.

— Я не работаю в кредит. По крайней мере, не для тебя.

— Не знаю, что такое кредит, но я принесу тебе деньги. Как только ты все мне объяснишь.

Она села напротив меня и обхватила кружку руками.

— Чего ты хочешь?

Я рассказала ей о своих заклинаниях: о заклинании красоты и о крюке, удерживающем подруг. И о том, что теперь крюк удерживает рядом со мной не только их, но и парня, от которого мне необходимо избавиться.

Девочка-гекамистка слушала, прихлебывая чай.

— Есть два способа это сделать, — произнесла она, едва я закончила. Девочка так и не назвала свое имя, и я даже не знала, как к ней обращаться. — Первый — создать новое заклинание, которое аннулирует побочные эффекты предыдущего. Не отменить его — ты уже никогда не сможешь вернуться к началу — но как бы наложить новый слой заклинаний поверх того, что уже существует.

— Что еще за слой?

— Крюк должен понимать, кто ты есть, чтобы зацепиться за что-то. Поэтому новое заклинание сделает тебя как будто… невидимой. Не то чтобы совсем. Просто менее заметной. Особенно для тех, кто не знает тебя по-настоящему и для кого ты не особенно важна. Заклинание подействует на всех, не только на твоего парня.

Меня начала бить дрожь. Это звучало просто ужасно. Я могла потерять Диану или Ари. Нет. Я не имела права так рисковать.

— А каков второй способ?

— Он намного сложнее. Я приготовлю что-нибудь такое, что можно будет тайно подмешать ему в еду. Связь между вами разорвется, и старое заклинание будет разрушено.

— Звучит гораздо лучше.

— Но это опасно. И я не уверена, что все сработает. Заклинания защищают сами себя. Они не хотят, чтобы их разрушали.

Ее слова походили на типичное гекамистское предупреждение. Я слышала нечто подобное каждый раз, когда покупала заклинание.

— Я знаю.

Гекамистка мрачно ухмыльнулась.

— Ты не знаешь, какие заклинания уже наложены на этого человека, — и ты не можешь знать, какими будут последствия. Плюс, если я буду неосторожна, первое заклинание ударит по мне, и тогда нас с мамой могут посадить за решетку, где мы обе сойдем с ума и подохнем.

Я пожала плечами.

— Никто не заставлял тебя вступать в ковен.

Ее глаза полыхнули яростью. Она часто заморгала:

— Я спасала жизнь своей матери. Что еще я, черт побери, могла сделать?

— Я просто хотела сказать, что ты ведь понимала, чем рискуешь, верно?

— Конечно, я знала, что вступать в ковен нелегально и, если нас поймают, мы обе проведем остаток жизни в тюрьме. Но я также понимала, что именно правительство виновато в том, что моя мать не может мирно состариться. Это стало нелегально. А легально было бы смотреть, как ее сознание разваливается на куски и медленно отмирает. День за днем. — Она положила локти на стол и подалась вперед. Темные пряди упали ей на глаза. — Многие считают, если все гекамисты вымрут, это будет только к лучшему.

— Но не я.

— Потому что ты пользуешься нашими услугами. Но понимаешь ли ты, каково нам «вымирать» на самом деле? Это не значит, что мы один за другим закрываем глаза и мирно отходим в иной мир. Моя мать и другие гекамисты ее возраста умирают в жутких мучениях. Они умирают, уже не понимая, кто они такие. Не узнают родных и близких. И все из-за того, что люди вдруг испугались вещей, существовавших в нашем обществе с самых древних времен.

Я переплела пальцы под столом. Разговоры о смерти навели меня на мысли о Мине и той тени, которая преследовала ее повсюду. Но мне не хотелось думать о Мине, я пришла сюда для того, чтобы избавиться от Кэла.

— Мне просто нужно заклинание.

На лице ее промелькнула улыбка. Белоснежная улыбка на очень бледном лице.

— Все хотят заклинание. Гекамисты — это так удобно. Что же вы будете делать, когда мы все умрем?

— В чем проблема?

— Я тебе уже рассказала. Ты разве не слушала?

— Зачем ты все это мне говоришь? Я ничего не могу с этим поделать.

Гекамистка пожала плечами.

— Возможно, у меня сегодня плохое настроение. А может, я тоже схожу с ума.

Так это было или нет, но я в ней нуждалась.

— Послушай, — сказала я, проглотив комок в горле, — я здесь не для того, чтобы разбогатеть или кому-то навредить или сделать еще что-то нехорошее. И я здесь не для того, чтобы слушать о тебе и твоих проблемах. Я не сдам тебя копам и обещаю заплатить за работу. Я просто пытаюсь исправить ситуацию. Как бы там ни было, я не хочу, чтобы Кэл увязал в моем заклинании.

— Кэл? — Эхо резко выпрямилась. — Ты что, привязала к себе Кэла Уотерса?

— Да. А что?

Нахмурившись, она откинулась на спинку стула.

— Если ты желаешь отменить побочные эффекты крюка полностью и сможешь принести деньги, я буду счастлива рискнуть, в противном случае…

— Что? Но почему не сделать по-другому, разрушить наложенные на Кэла чары?

Она поддела краешек черного лакового покрытия на облезающем ногте.

— Как я уже говорила, это слишком рискованно.

— Я думала, ты бесстрашный гекамистский воин. Ты что, боишься?

Гекамистка поджала губы и посмотрела на меня. А потом встала.

— Поищи для грязной работы кого-нибудь другого, — сказала она.

Я позволила проводить себя к двери. Мимо грязного кофейного столика, заваленного использованными чайными пакетиками, мимо нацарапанных на стенах рун и потрепанного дивана, торчащего посреди комнаты.

Меня не покидало ощущение, что нужно было попытаться еще, предложить больше денег или сказать что-нибудь приятное. Но вся моя предприимчивость словно улетучилась. Примерно такой же опустошенной выглядела Мина после очередного визита к врачу, даже если она с ним только разговаривала.

— Эй, — сказала гекамистка, обеспокоенно выглядывая из-за моей спины. — Ты сказала, что хочешь все исправить. Выбери заклинание, которое изменит тебя. Пусть каждый идет своей дорогой.

Если каждый пойдет своей дорогой, то где окажусь я? Все станет еще хуже, чем прежде. Одинокая. Незаметная.

Нет. Мне следовало придерживаться другого пути.

30

Маркос

Казалось, я вибрирую. Словно кто-то подключил меня к электросети, и теперь каждого, кто дотронется до моей кожи, отбросит на милю. Иногда я чувствовал это напряжение в лице. Иногда в груди, в руках. Иногда в других местах.

Диана.

Я встречался до нее со многими девушками — конечно, не с таким количеством, как мои братья, о чем они не уставали мне напоминать, но с несколькими. Иногда эти девушки запоминались мне кое-какими грязными особенностями. Порой я даже встречался с одной и той же несколько раз, из-за того, что это было удобно, или она обладала восхитительным телом. Или мне нравилось, как она ко мне относится. Но никогда прежде я не просыпался на следующее утро, и следующее, и следующее, чувствуя себя подобным образом. Более живым.

И хотя я проводил дни, копируя людям ключи и показывая, где находятся сверла, вибрация, тем не менее, никуда не исчезла. В спокойные — и даже не очень спокойные — минуты мы перебрасывались эсэмэсками.

Сколько зажимных гаек может понадобиться одному человеку?!?!?!

Это что, попытка меня соблазнить?:-)

Мне не нужно тебя соблазнять, ты уже моя

О? Я совершенно про это забыла!

Зато я нет.

Да-да. Меня уже никто не спрашивает.

Пойду помогу этому идиоту со стартером.

Звучит смешно. Позвонишь мне попозже?

Скучаю по тебе

Скучаю по нам

Как пошло

Сам ты пошляк

А когда мы прекращали переписываться — покупатели уходили, Диане нужно было идти на работу, она подрабатывала няней, — я вел диалоги с самим собой. Точнее, не совсем с собой. Мне как будто отвечал голос Уина, который я слышал уже несколько недель. Я понимал, что это ненормально, пытался перестать играть в эту игру, но слушать, что говорит этот голос, было гораздо проще, чем пытаться его заткнуть.

— Хоть это и шутка, но она права. Это отвратительно.

— Почему?

— Я Маркос Уотерс.

— И что?

— А то, что я позволил этой девушке подобраться слишком близко.

— Она великолепна.

— Ну да.

— Внимательная. Понимающая.

— Ну да.

— И целуется.

— Ну да.

— Ну да.

— Но я не могу быть этим парнем.

— Почему?

— Это не в моей ДНК.

— Слабое оправдание, Маркос. Был бы я жив, пнул бы тебя под зад.

Эти слова заставили меня подумать об Уине и Ари как о едином целом. Когда мы были детьми, единым целым были я и Уин, Уин и я. В средних классах я начал встречаться с девчонками, но мы с Уином по-прежнему оставались близки. В старших классах нас уже стало трое: я, Уин и Ари. Поначалу она злилась на меня из-за того, что я не мог принять их отношения. Ари не была временной девушкой, она в корне изменила Уина. И не в худшую сторону. Рядом с ней он становился более сильным, более решительным, более целеустремленным. Занимал больше пространства. Словно его лучшие качества вдруг вытеснили все остальное и стали еще весомее. Ари действовала на Уина как усилитель.

Как только я это осознал, у меня больше не возникало с ней проблем. Она мне нравилась. Не в том смысле, в котором нравилась Уину. А как свой парень. Ари была классной.

И все же Уин. Меня жутко бесило, что человека, которого я знал настолько хорошо — даже лучше, чем собственных братьев, — могло настолько изменить присутствие рядом какого-то человека. «Я никогда не поменяюсь, — думал я. — Я знаю, кто я такой».

Ха-ха.

Я сортировал рекламные листовки, когда рядом со мной вдруг возникла мамина гекамистка. Сначала я подумал, что она пришла обвинить меня в краже шести тысяч долларов, но это был полный бред. С тех пор прошло уже больше месяца, и мама наверняка оставила ей новую порцию денег, ничего не рассказав обо мне. А потом у меня начался приступ настоящей паранойи. Мне вдруг показалось, что ей известны все мои мысли насчет Дианы, Уина и Ари и она собирается дать мне какой-нибудь мудрый гекамистский совет по этому поводу.

— Маркос Уотерс? — спросила она. Это была просто крупная пожилая леди. Немного сумасшедшая. От нее пахло сосновой хвоей и землей. Глаза ее были слегка выпучены, и ей было тяжело сфокусировать взгляд.

Я кивнул. Она взяла рекламный листок и окинула его мечтательным, голодным взглядом. Словно это было меню.

— Помочь вам что-то найти? — спросил я.

Она оглядела меня с головы до ног так, словно я тоже был рекламной листовкой.

— Весьма сожалею о твоей потере.

Все верно. Похоже, гекамистка тоже увлекалась похоронным туризмом. Любила позлорадствовать. Это выглядело примерно так: люди делали вид, будто сожалеют о случившемся, хотя на самом деле испытывали облегчение и даже немного восхищались созерцанием чужой утраты. «Как он смог это пережить? — думали они. — Теперь он совсем не такой, как мы».

— Ты был хорошим другом. (И откуда ей это знать?) Кажется, он был человеком, о котором тебе хотелось бы помнить. (Как будто у меня был выбор.) Жаль, что не всем его друзьям это под силу. (Стоп, что?!)

— О чем вы говорите?

Гекамистка закрыла рот рекламным листком, но я видел краешек ее улыбки.

— Она тебе не сказала. Ну конечно же. Забавно, забавно. Та девочка, балерина.

Теперь она едва сдерживала смех.

— Что Ари сделала? — спросил я.

— Я же тебе говорю. Имей терпение. — Она сделала вдох и укусила краешек рекламной листовки. — Что это было? Ах да. Балерина забыла Уина. Стерла из памяти. Глупо, как глупо, заклинание забвения. — Она вынула листовку изо рта, положила ее обратно на стойку и похлопала меня по руке.

Все электричество тут же покинуло мое тело.

Я едва чувствовал ее прикосновение.

А потом я остался один. Наедине с рекламными листовками. Зазвонил дверной колокольчик. Кондиционер сломался.

Я схватил металлическую стойку и швырнул на пол. Рекламные листовки рассыпались. Я обошел их и направился прямо к двери.

Мой мобильный завибрировал. Пришло очередное сообщение.

Дрожащими пальцами я нажимал на экран, набирая номер Дианы. Затем слушал гудки. Паузы между ними длились целую вечность.

Когда она ответила, я услышал на заднем фоне детские голоса.

— Алло?

— Ари заплатила гекамистке за то, чтобы та стерла Уина из ее памяти. Она больше его не помнит.

Секунду я слышал лишь детские крики. Мы оба задержали дыхание. А потом Диана выдохнула:

— Это хреново. Но я счастлива, что она наконец-то мне сказала.

— Что? Нет, она не… что ты имеешь в виду под «наконец-то мне сказала»? — Я наклонился вперед — кровь отхлынула от головы. А потом я упал на колени под ее весом. — Она тебе рассказала. Ты, ты знала?

— Несколько дней назад. Я не могла в это поверить. Я так разозлилась, Маркос. Она врала мне…

— Ты врала мне. Лгала мне в лицо. Ты заставила меня позвонить ей ради какой-то херни! — Я стоял на коленях посреди тротуара и орал. Туристы расступались в стороны, словно морские волны, стараясь обогнуть меня по широкой дуге. Воздух вокруг меня, казалось, дрожал от напряжения, буквально сочась ядом.

— Я хотела рассказать, но она пообещала…

— И ты ей поверила? После того как она все рассказала, ты поверила хоть одному ее слову?

— Маркос, мне очень жаль…

— Не звони мне больше. Ты слышишь меня в последний раз, лживая сука.

Я треснул по телефону, чтобы отключиться. Потом был еще один входящий звонок и несколько эсэмэсок. Мое сердце вытекло сквозь пальцы на тротуар. Легкие заковало в цемент. Я судорожно глотал воздух.

Едва сумев справиться с дрожью в руках, я выключил телефон.

И направился к «Свит Шоппе», где еще недавно работала Ари. Я понимал, что стоит мне увидеть ее лицо, случится что-то ужасное. Часть меня желала сделать ей больно, достать и уничтожить, заставить ее вновь почувствовать хотя бы часть той боли, которую она выбросила, словно мусор, стерев воспоминания о моем друге. Эта ярость меня пугала. Но другая часть понимала, что я проиграл. Как бы там ни было, ни к чему хорошему подобные действия привести не могли.

Я не мог ничего исправить. Это было нереально.

Мы с Уином пережили вместе множество событий, и теперь, как мне казалось, наши общие воспоминания находились в полной безопасности. И все это благодаря Ари, запустившей умственную перезагрузку. Я остался последним и единственным. Только я помнил Уина. Вся эта хрень про то, что все через это проходят, не имела никакого значения. Проходить через это предстояло мне одному. Я не мог позволить боли уйти, больше не мог оставить ее в прошлом. Не теперь, когда лишь мои воспоминания удерживали Уина от полного забвения.

Секунду назад я стоял перед нашим магазином, а в следующую оказался дома. На крыльце сидела девушка. В первое мгновение мне показалось, что это Диана, и я чуть не бросился наутек. Но у этой девушки были темные волосы, а не красные, как у Дианы. Подойдя поближе, я узнал отформатированную заклинанием подружку Ари и Дианы — Кей. Кейтелин. Кажется, так. Это не имело значения.

Заметив меня, она прижала локти к груди, но, как только я подошел ближе, заметно расслабилась. Я попытался придумать такие слова, которые могли бы заставить ее уйти, но в голове было пусто. В ушах стоял непонятный шум. Или грохот?

— Привет. Я ищу Кэла, — сказала она.

Я остановился в нескольких футах от Кей. Она перегородила дорогу к двери. Впрочем, в доме было ничуть не лучше, чем здесь.

— Ты в порядке? — спросила Кей. — Выглядишь хреново.

— Чувствую себя так же. — Чтобы ладони не тряслись, я засунул их в карманы. Все происходящее казалось каким-то далеким и невероятным. — Я думал, ты тоже знаешь. Вы же втроем такие близкие подружки.

— Знаю что?

— Что Ари воспользовалась заклинанием, чтобы забыть Уина. Что она только притворялась убитой горем. Она призналась Диане — ты разве не в курсе?

У Кей отвисла челюсть. Выражение ее лица было таким, что мне показалось, будто под маской красивой внешности на самом деле прячется монстр, который вот-вот выпрыгнет и сожрет меня.

— Она лгала мне?

— Лгала всем.

— Но… мы ведь лучшие подруги.

Я расхохотался, и Кей отшатнулась, точно я смеялся над ней. Она вовсе не была плохим человеком, и ничего мне не сделала, но я должен был выплеснуть эмоции, пока они не разорвали меня изнутри.

— Слушай, у меня целый список дебильных дел, которыми нужно заняться, и разговоры с тобой туда не входят, так что не лучше ли тебе убраться с глаз моих долой?

Кей справилась с первым шоком и снова надела маску безупречности. И все же я видел, что на этот раз маска сидит не слишком хорошо: гнев и боль кое-где прорывались сквозь трещинки, стремясь выплеснуться наружу.

— Я здесь для того, чтобы повидаться с Кэлом, — сказала она.

— Зачем?

— Потому что… мы друзья.

Я снова расхохотался.

— Что? Так ты, значит, считаешь, будто вы встречаетесь или что-то типа того?

— Возможно, и встречаемся.

— Ну да, ну да, конечно. Уотерсы не заводят серьезных отношений. Ты разве не знала?

Она подошла ближе. Последний раз я видел девушку так близко на парковке возле закусочной. Но в тот вечер рядом была Диана, а сейчас нет. У этой девушки были сияющие черные волосы, симпатичное лицо и хорошенькая фигурка, но я ничего не чувствовал. Словно очутился в мертвой зоне, где не берет мобильный, или в ледяной воде океана.

— Скажи, ты случайно не чувствуешь себя фальшивкой? — спросил я. — Потому что все в курсе насчет того, что твою внешность отполировали с помощью кое-каких заклинаний. Думаешь, мы не помним, какой ты была раньше?

Она вспыхнула от гнева, а может, от унижения. Как бы то ни было, ее пластиковая маска слетела. По спине у меня побежали мурашки. Не из-за того, что я испугался ее раскаленной ярости, а из-за того, какую реакцию вызвали мои слова.

И это сделал я.

— Сам ты фальшивка, — выпалила она. — Пыжишься изо всех сил, чтобы казаться тем, кем не являешься.

Я состроил гримасу.

— Какая проницательность.

— Ты ведешь себя по-скотски оттого, что бесишься из-за Ари.

— Может, я и зол на Ари, но ты мне тоже не нравишься.

— Ты бы не вел себя со мной, как ублюдок, если бы знал, на что я способна, — сказала она.

Я рассмеялся.

— О великая и ужасная, пожалуйста, порази меня!

— Заткнись сейчас же! — крикнула она. А потом шагнула вперед и поцеловала меня.

Я должен был отшатнуться. Оттолкнуть ее. Сказать, что этим она ничего не докажет. Она по-прежнему оставалась фальшивкой, а я по-прежнему ее ненавидел. Нужно было ответить еще жестче — так, чтобы она была полностью уничтожена.

Но во мне больше не осталось злости.

Пока я злился, Ари не чувствовала ничего.

Пока я испытывал боль, Ари не чувствовала ничего.

Пока я искал способы ее усилить, Ари не чувствовала ничего.

Пока я ждал, что боль придаст всему смысл, Ари не чувствовала ничего.

Ее вообще ничего не трогало, в то время как меня смерть Уина едва не убила.

Теперь я тоже ничего не чувствовал. А может, наоборот, ощущал все. Это было чувство абсолюта. Как белый цвет, в который входят все остальные цвета.

— Зачем ты это делаешь? — сказал я. Кей пожала плечами. Я схватил ее за руку, прижал к себе и жестко поцеловал. Она ответила тем же.

— Ты можешь об этом пожалеть, — заявила она, когда мы оба отдышались.

— Надо проверить, — ответил я.

Мне было наплевать на нее — Кей мне даже не нравилась — а значит, происходящее не имело никакого значения. Я не был Уином, который прицепился к одной девчонке навечно. Я был собой. Маркосом Уотерсом из легенды. Одним из беззаботных Уотерсов, у которых вся жизнь — сплошной праздник. Как легко было свернуться обратно в комок. Гораздо легче, чем тонуть во мраке. И я сделал это.

Когда Кей ушла, я включил телефон. Написал Ари о том, что если увижу ее, то убью, потом заблокировал номер Дианы и удалил всю переписку. Я уселся перед телевизором с бутылкой «Джек Дэниэлс» и продолжил напиваться в хлам. Это был самый надежный, нормальный и не имеющий отношения к гекамистам способ избавиться от загноившихся, выворачивающих нутро воспоминаний.

ЧАСТЬ III

ЦЕНА

31

Кей

Из дома Уотерсов я уходила изменившейся. Весь мир изменился. Несмотря на разгар дня повсюду царил мрак, в воздухе пахло гнилью, а небо давило на плечи.

И на меня. Изнутри. Я должна была заняться Кэлом, выполнить свой долг, убрать его из заклинания. А вместо этого целовалась с его братом.

Маркос был просто сумасшедший. И весьма заурядный. Я хотела поцеловать его только для того, чтобы доказать, что на самом деле он не считает меня отвратительной фальшивой лгуньей. Или, по крайней мере, показать, что он ничем не лучше меня и мы оба это знаем.

Но в итоге Маркосу я ничего не доказала. Зато показала самой себе, каким человеком являюсь на самом деле.

Плохим. Девушкой, чьи лучшие подруги ненавидят ее и держат от нее секреты. Что на самом деле к лучшему, даже если они об этом и не знают.

Существовала также проблема моих «отношений» с Кэлом. Я была согласна с Маркосом, согласна с Дианой и Ари: для Кэла я была недостаточно жизнерадостной, общительной и заметной. Я прекрасно знала, что представляю из себя изнутри. Подружки лепились из другого материала. Нет. Я заслуживала того, чтобы выслушивать гадости от Маркоса, терпеть неуважение и быть выброшенной на помойку, когда во мне не будет нужды. Такой я была на самом деле.

Человеком, которому приходилось удерживать друзей с помощью заклинания.

От Маркоса я пошла к Ари. Она открыла мне, одетая в танцевальный костюм — на ней были лосины, трико и серое болеро, — хотя ни потной, ни растрепанной Ари не выглядела. Она пригласила меня войти, и пять минут мы молча сидели у нее в комнате на диване. Ее взгляд ничего не выражал. Ари была расстроена. Наверху на кухне ее тетя что-то напевала, совершенно не попадая в ноты.

— У меня сегодня паршивый день, Кей, — наконец сказала Ари. — Может, увидимся в другой раз?

— Что же в нем такого паршивого?

— Да просто… паршивый.

— Да ладно тебе, можешь мне рассказать.

— Я бы предпочла не говорить об этом.

— Почему? — спросила я, устраиваясь в дальнем уголке дивана. Пятки я засунула между диванными подушками. — Ты грустишь по поводу Уина? Не стоит сдерживать свои эмоции, Ари. Ты должна больше о нем говорить. Позволь нам помочь. Поделись своими бесценными воспоминаниями.

Лицо ее осунулось, в доме на пляже вдруг воцарилась зима.

— Так, значит… ты узнала.

— Да, я узнала.

— Откуда?

— Маркос рассказал.

— С каких это пор все подряд стали дружить с Маркосом?

Я почувствовала, как мое лицо залила краска.

— Кого конкретно ты имеешь в виду?

Ари потерла тыльной стороной ладони под глазами.

— Диана считает, что они встречаются. Что они влюбились.

— Кто влюбился?

— Маркос и Диана.

— Заткнись, — выпалила я. Ари пожала плечами. — Она никогда ничего подобного мне не говорила!

— Прости, что тебе не прислали сводки.

Вспышка гнева заставила меня забыть о том, что они врали мне обе — и Ари, и Диана.

— Знаешь, пока вы с Уином занимались непонятно чем, Диана доверяла свои мысли мне. Потому что найти тебя было невозможно.

— Я сделала выводы.

— Она была обижена на тебя. На то, что ты бросила ее ради какого-то парня. Но я была рядом. — Ари ничего не ответила. Лишь плотнее закуталась в болеро. — А потом, знаешь, что? Через пару месяцев она перестала обижаться. Она стала жить дальше. И больше в тебе не нуждалась.

Ари вздрогнула, и я улыбнулась, повинуясь своей темной стороне.

— На чьей ты стороне, Кей?

— Ни на чьей. Я просто рассказываю тебе, как все было.

— Что ж, ты можешь остановиться.

Я прижала подушку к груди.

— Не знаю, замечала ли ты, но иногда вы с Дианой ведете себя так, будто я вам совершенно не нравлюсь.

Ари подняла глаза к потолку. Часть меня надеялась, что она станет все отрицать, но Ари была не в том настроении.

— Просто… ты слишком наседала на нас.

— Я старалась вам угодить. Я заботилась о Диане. Я заботилась о вас обеих.

— Да-да. А может, мы не хотели, чтобы о нас заботились.

— А может, я не хотела быть дурочкой, над которой вы обе ухахатываетесь.

Слова вырвались у меня прежде, чем я успела подумать. Но Ари не выглядела оскорбленной. Она выглядела… растерянной? А ведь я надеялась отправить ее этими словами в нокаут. Мне такое никогда не удавалось.

Джесс взяла особенно громкую ноту, и мы вздрогнули. Я провела все лето — и всю весну тоже — угождая Диане и Ари. Пытаясь стать для них настоящей подругой.

Но мне не нужно было этого делать. Не надо было заботиться о Диане после того, как она получила травму. Говорить комплименты, гадать над многозначительными фразами. Я могла оставаться какой угодно жалкой — упиваться видом Дианиного падения и говорить Ари все, что чувствовала на самом деле — они все равно оставались бы рядом со мной. Именно это гарантировал крюк. Они всегда оставались на связи.

Существовала только одна причина, по которой стоило угождать. И причина эта заключалась в том, чтобы доказать, будто мое нутро еще не прогнило. Только оно все равно оказалось гнилым, так что попытка провалилась.

— Я старалась, — вновь повторила я. — И не отказывалась, как это делали вы.

Она покачала головой, не открывая глаз.

— Иногда отказаться от чего-то — самое мудрое решение.

— Правильно. Поэтому ты забыла Уина. Все так удачно вышло, не правда ли?

Она криво улыбнулась.

Я откинулась на спинку дивана. Все запуталось. Я целовалась с Маркосом, так и не разобравшись с Кэлом. И теперь если бы кто-то переступил черту, заклинание тут же вернуло бы его обратно. Жестко, если понадобится, но, тем не менее, мы с Ари впервые за много месяцев разговаривали по-настоящему. И все из-за того, что я перестала стараться выглядеть хорошим человеком (которым не была) и перестала благоговеть перед великолепной Ари (которой она не была) и просто начала говорить то, что думаю.

Ари была права. Не стоило слишком стараться. Мне стоило предоставить заклинанию выполнять свою работу.

32

Ари

Кей была права по поводу одной вещи: я все еще не смирилась. Как только она ушла, я оделась в нормальную одежду и направилась к дому Эхо и ее матери. Танцевать я не могла, Диана едва меня выносила, Маркос ненавидел, даже Кей меня отругала. Скоро весь город будет смотреть на меня так, словно это я повернула колеса грузовика Уина. Стоя возле двери, я собиралась с духом, ожидая, когда появится кто-то, на ком можно будет выместить праведный гнев.

Когда Эхо открыла дверь, я услышала вой. Это был пронизывающий, непрекращающийся звук. Одна нота.

Увидев меня, Эхо просияла и жестом пригласила войти, а затем убежала на кухню. Я не понимала, что делать, и переступила порог. Мать Эхо корчилась на диване, уткнувшись лицом между двух подушек. Все, что я видела, — были ее седые спутанные волосы. Это она так пронзительно выла. Я не понимала, как гекамистка еще дышит. Она лежала абсолютно неподвижно, напряженная, как струна. Словно любое прикосновение могло привести в действие невидимую пружину взрывного устройства. И тогда вой, подушки и все остальное вокруг сгинуло бы в пламени.

Я прислонилась спиной к входной двери. Эхо пошарила по шкафчикам и наконец залезла в холодильник. Оттуда она достала яблоко и инструмент, напоминающий хоккейную шайбу.

— Что с ней стряслось?

— Она умирает.

Я похолодела.

— Может, стоит позвонить в больницу?

— Это не тот вид смерти. Дай мне минутку.

Эхо положила на стол шайбу, а яблоко сверху на нее. Внезапно яблоко вдруг поднялось в воздух и закачалось, точно намагниченное. Она села перед странным сооружением и уставилась на покачивающееся яблоко.

Давление воздуха заметно усилилось, словно мы летели в самолете. У меня заложило уши. Стало так жарко, что рубашка прилипла к коже. Все это время мать Эхо продолжала неразборчиво завывать на диване.

— Что ты де…

— Тихо.

Я не могла оторвать глаз от яблока, которое осталось единственным пятном света в темном помещении.

Эхо наклонилась к свету. До этого момента я и не замечала, что она сняла свое любимое пальто, оставшись в футболке с длинными рукавами. Она закатала рукава, обнажая порезы от запястья и до плеча — некоторые из них казались свежими и даже не покрылись коркой.

Она взяла выщербленный каменный нож и выбрала точку. Я хотела подбежать и выбить нож у нее из руки, но не смогла пошевелиться. Делая надрез, она даже не пикнула. И не закрыла глаза. Она смотрела — и я тоже — как кровь из раны капала на хоккейную шайбу. Свет несколько раз моргнул, а затем комната осветилась багровым. Мне показалось, будто над яблоком я увидела чье-то лицо — злобное и дьявольское, а потом Эхо закричала. Я тоже закричала, зажмурив глаза и накрыв голову руками.

Когда я открыла глаза, в комнате было тихо. Только мама Эхо перестала выть. Она стояла возле кухонного стола и жевала яблоко. Эхо обмякла, голова ее лежала рядом с шайбоподобной штуковиной. Теперь, когда дом уже не казался готовым взлететь на воздух, я смогла подойти к Эхо, чтобы убедиться, что она еще дышит. Так оно и было.

Мама Эхо похлопала дочь по здоровой руке.

— Спасибо, — сказала она и легла на диван. Хруст яблока эхом разносился по комнате. Рука Эхо уже заживала, но лоб был перепачкан кровью.

Эхо гекамистка.

И ее не должно было существовать.

Все гневные обвинения, так заманчиво звучавшие в моей голове, вдруг стали совершенно бессмысленными. Эхо уже ничего не могла с этим поделать.

Я открыла и закрыла несколько шкафчиков прежде, чем нашла большую упаковку бинтов и антисептические влажные салфетки. Едва я приложила к ране салфетку, Эхо проснулась и дважды моргнула.

— Ты достала деньги? — слабым голосом сказала она, украдкой поглядывая на мать.

Прежде чем ответить, я несколько секунд сидела с отвисшей челюстью.

— Ты серьезно? Я пришла сюда, чтобы высказать свое фи, — Маркос все знает, а это значит, что скоро узнают и остальные. Я думала, ты устала ждать и рассказала ему.

Эхо ссутулилась и вся как-то съежилась.

— С чего бы мне рассказывать Маркосу? Держать все в тайне было моим единственным рычагом давления.

— Что ж, кто-то рассказал Маркосу.

— Может, он сам догадался, что ты лжешь.

— Мы с ним почти не виделись со дня похорон. У него не было возможности тестировать меня на всякие глупости об Уине.

Она резко втянула воздух так, словно я ее ущипнула. Больно.

— Ты разве не понимаешь, что это не шутки? Если ты не помнишь человека, это не значит, что он не умер.

Я потерла запястье в том месте, где болело сильнее всего.

— Я понимаю.

— Ты не можешь понимать. В том-то и загвоздка.

Она стерла кровь. На месте пореза осталась ровная линия, несмотря на то, что у камня, который Эхо до сих пор сжимала в руке, были зазубренные края.

— Это я рассказала Маркосу, — донеслось с дивана.

Мы с Эхо одновременно повернулись.

— Мама — зачем?

— Если бы ты получила деньги, ты бы меня бросила, — голос матери Эхо стал тише, она закрыла глаза. Огрызок яблока остался у нее на груди. — Я не могла этого допустить. Для моей Эхо слишком опасно выходить в мир… слишком много опасностей…

— Ты говорила с моей матерью? — спросила меня Эхо.

— Ну, — замялась я. — Да. Но… разве вы обе не шантажировали меня? Вместе?

Эхо медленно покачала головой:

— Она не хочет, чтобы я уезжала. Беспокоится обо мне. Черт.

Я попыталась сменить тему.

— Что такое?.. Я хочу сказать, ну, что с ней на самом деле стряслось?

Эхо склонилась над матерью, которая, похоже, уснула на диване, и начала бинтовать руку.

— Такое происходит, когда мы теряем членов ковена. Сначала страдает рассудок, затем наступает период боли. Внезапных, опустошительных приступов. В конце концов мы теряем способность есть, говорить и… — Она пожала плечами. — Чем больше творишь заклинаний, тем быстрее это происходит. Вот почему я до сих пор в порядке, а она так страдает. Я сотворила несколько заклинаний, чтобы притупить боль.

— Почему бы не сотворить одно-единственное заклинание и исцелиться?

Эхо покачала головой:

— Одно заклинание в таком состоянии способно ее убить. Все, что я могу, — это на время смягчить боль. Выкроить себе чуть больше времени.

— Больше времени для чего?

— Для того чтобы выбраться из города и убедить других гекамистов принять нас в ковен. И спасти ей жизнь.

— А ты не можешь просто им написать?

— Я вне закона. Меня вообще не должно существовать на этом свете. Если меня поймают, посадят всех членов ковена. Я должна переговорить с ними с глазу на глаз. Возможно, даже заплатить. Для чего, по-твоему, мне нужны деньги?

— О! — Я посмотрела на мать Эхо, спящую на диване. — Ох. Она разве не хочет найти новый ковен?

— Она боится. Что меня поймают и заберут. Боится, что я ее брошу.

— Но ты ведь действительно собираешься ее оставить.

— Будь мы обе в последние полгода в нормальном состоянии, она бы лучше понимала, зачем мне надо уехать. — Эхо махнула рукой в сторону дешевой мебели. — Люди хорошо платят за то, что мы делаем, но мама всегда прячет деньги. Говорит, что не хочет привлекать к себе внимание. Мне никогда не удавалось их найти. Я даже не уверена, что она сама помнит, где они. Так что я должна накопить денег самостоятельно.

Несколько мгновений мы сидели в тишине. До меня вдруг дошло, что все то время, пока я ходила в школу, Эхо вынуждена была сидеть в этом малюсеньком доме, невидимая для всех — до тех пор, пока у кого-то из нас не возникала нужда в ней или ее матери.

— Так, значит, ты гекамистка, — сказала я.

Эхо кивнула.

— И так было всегда? Я имею в виду, заклинания?

— Более или менее. Еда, кровь, воля. — Она повторила эти слова, точно мантру, затем откусила зубами кусок медицинского пластыря и закрепила бинт.

— А это… больно?

— Адски.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Она уставилась на меня сквозь запачканные кровью волосы.

— Это не просто боль. Это еще и наслаждение — иметь силу. Быть частью чего-то большего, чем один человек. Чего-то прекрасного. Я поддерживаю порядок мироздания, обеспечиваю равновесие. Это приятное чувство. — Она опустила рукава рубашки, скрыв свежую перевязку. — Плюс это мой выбор. Я должна была помочь маме, прекратить ее страдания.

— И ты никогда об этом не жалела?

На секунду мне показалось, что Эхо сейчас на меня набросится, но потом она, видимо, все-таки передумала.

— Бывали моменты. Когда было бы проще… не быть гекамисткой.

Я видела по телевизору, как гекамисты протестовали против закона, запрещающего вступать в ковены, но они никогда не заявляли об этом вслух. Они говорили об истории, о природном балансе и свободном рынке и о древней мировой истории гекама. Никаких «еда, кровь, воля». Никакой боли.

Эхо откинулась на стуле. К ее щекам прилипли окровавленные пряди. Я протянула упаковку с влажными салфетками, и она вытащила себе несколько штук.

— Что ж, раз тайна выплыла наружу, думаю, мы в расчете, — сказала она.

— Да-да. Удачи. — Я направилась к двери, осторожно огибая неудобно стоящий диван, на котором спала старая гекамистка.

— Эй, — окликнула меня Эхо. Она задумчиво закусила нижнюю губу. — В ту ночь, когда Уин погиб, он собирался мне заплатить. Неужели ты вообще ничего не помнишь?

Я внимательно оглядела ее с головы до ног: от слипшихся волос до пряжек на ботинках. У нее были светло-карие глаза и острое, угловатое лицо. У меня вновь возникло это не воспоминание, нет, но непонятное чувство — ощущение какой-то плавучести. Воздух и свет.

— Ты кажешься смутно знакомой. Не знаю, что это значит, но у меня есть странное воспоминание чего-то светлого.

Она улыбнулась шире, потом еще шире, так, что ее рот чуть не треснул, и разрыдалась.

Возможно, мне следовало развернуться и уйти. Но снаружи меня не ожидало ничего, кроме просмотра видео с давними представлениями и друзей, которые мне больше не доверяли. Удивительно, но Эхо напомнила мне Диану, по крайней мере, прежнюю Диану, которая нуждалась в лидере, нуждалась в моей силе. Несмотря на то что Эхо была гекамисткой. Несмотря на то что теперь я была единственной, кто знал ее собственную тайну. Тайну, которая делала ее настоящей.

Я вернулась на кухню и села напротив нее. Эхо сидела за столом, скрестив руки, и продолжала рыдать. Слезы текли по ее щекам, смешивались с кровью и капали с кончика носа на черные рукава. Возможно, именно так выглядела бы я, если б не воспользовалась заклинанием. Если бы ощущала настоящее горе.

— Я никогда не влюблялась. Ни в него, ни в кого-то еще, — спустя какое-то время сказала она.

— О. Ну ладно.

— Но он слушал, он доверял мне. Долгое время я была сама по себе. Я… скучаю по нему. — Она вытерла глаза рукавом.

— Каким он был?

Она опустила глаза. Ее пальцы впились в шов рукава.

— Он играл в бейсбол. Заботился о сестре.

— Я видела ее, — сказала я, вспомнив маленькую бледную девочку, которая отчаянно цеплялась за меня на похоронах. Где она сейчас? Стала бы прежняя Ари искать ее, проводить с ней время? Скучает ли девочка по мне?

Эхо вскочила так резко, что мне показалось, она потеряет сознание. Эхо покачнулась, но устояла. Затем собрала тарелки и свалила их в раковину. Шайбу она убрала в шкафчик, где стояла груда выщербленных противней. Грязные бинты полетели в помойку, а чистые туда, откуда их достали. Она двигалась по маленькой кухоньке настолько быстро, что уследить за ней было невозможно.

— Уин был хорошим братом, — сказала она. — Не то чтобы мне было с кем сравнивать. Я единственный ребенок, это уж точно — даже представить трудно, как маме удалось меня заиметь. У гекамистов проблемы с деторождением. Вот почему большинство гекамистов старались вступать в ковен уже в почтенном возрасте. В те времена, когда это было еще легально. Они ждали, пока у них появятся дети. — Она вдруг остановилась на месте, словно шокированная собственными словами.

Я тоже пребывала в шоке. Никаких детей. Никогда. Не то чтобы я собиралась в ближайшее время обзаводиться ребенком, готова поспорить, и она тоже, но жить с подобным приговором непросто.

— Но ты хотела узнать про Уина, — тихо сказала она. — Не обо мне. Хотела бы я что-нибудь тебе рассказать. Но я почти ничего о нем не знала — у меня даже не было шанса…

Лучше бы я не спрашивала. Это было глупое, эгоистичное желание. Желание той части меня, которая изучала отрывки из старых выступлений, надеясь откопать доказательство… чего? Секретики, поцелуи и взгляды не имели для меня никакого значения. Все это было вырвано из контекста. Я методично и эгоистично подбирала ключики к Уину, в то время как другие страдали.

— Он даже не воспользовался заклинанием, которое я для него сделала, — сказала она. Она бросила взгляд на мать, спящую на диване, села обратно за стол и уронила голову на руки.

— Мне кажется, ну, если бы он воспользовался им… Даже не знаю. Возможно, он был бы жив.

— Так, значит, деньги были нужны для заклинания? И для какого? — Она покачала головой и ничего не ответила. — Как твое заклинание могло предотвратить катастрофу? — продолжала нажимать я.

Она ничего не сказала. Еще один секрет, и очередная вещь про Уина, о которой я ничего не знала.

— Сожалею о твоей потере, — сказала я. Я больше не знала, что сказать. Она вновь уронила голову на стол, и я услышала ее прерывистое дыхание.

— Тяжело признавать, но… — Она сделала глубокий вдох и сказала прямо в стол: — Я понимаю, почему ты предпочла забыть.

Я так сильно сжала запястье, что рука заболела.

— Наверное, ты единственный человек, который это сказал.

— Люди — свиньи.

— Возможно, они меньше бы меня ненавидели, если бы узнали, что я больше никогда не смогу танцевать.

Едва у меня вырвались эти слова, я тут же пожалела о сказанном. Если бы только я могла запихать их обратно в свой глупый рот. Отъезд в Нью-Йорк был единственной вещью, на которую мне надо было ориентироваться.

Но теперь, когда все узнали, что я стерла Уина из памяти, больше не было нужды притворяться: я не занималась в классе много недель. Я с трудом поднимала руки над головой. У меня прошли все волдыри и мозоли — неотъемлемая часть настоящего танцора. Потому что я больше не была танцовщицей.

Я не могла танцевать.

— Насколько все плохо?

Я отодвинула стул и вышла на середину кухни, встала в четвертую позицию, одна рука над головой, вторая вытянута вперед. Мысленно я видела пируэт, который проделывала тысячи раз. Так просто. Глубокое дыхание. Руки открыты. Вес на переднюю ногу. Выждать момент для поворота. Я едва успела проделать половину движения, когда врезалась в холодильник.

Эхо задумчиво смотрела на мой торс, руки и колени, мысленно что-то подсчитывая.

— Чтобы исправить такую жуткую неуклюжесть, понадобится невероятно мощное заклинание с такими же мощными побочными эффектами.

— То же самое мне сказала твоя мама. У меня возникнет еще больше проблем, поскольку предыдущие заклинания будут накладываться друг на друга.

— Опытный гекамист мог бы подыскать способ, который сработает.

— Но побочные эффекты все равно накладываются друг на друга, разве не так?

Она окинула меня изучающим взглядом.

— Конечно, это рискованно. Но, если все сделать правильно, по большей части ты останешься в порядке.

— И это будет стоить пять тысяч долларов за постоянно действующее заклинание?

Она пожала плечами.

— Когда станешь знаменитой балериной, сможешь вернуть долг.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди в стремительном гранд жете.

— Что?

— Я помогу тебе. Если смогу.

Теперь мое сердце выписывало круги, пируэт за пируэтом. Ошеломленная, сбитая с толку, я едва стояла на ногах.

— Только не смейся надо мной, пожалуйста. Я понимаю, ты, возможно, меня ненавидишь…

— Я тебя не ненавижу.

— … только не морочь мне голову, ладно?

— Я не издеваюсь над тобой. — Она стояла, смахивая со стола невидимые крошки. — Считай, что я делаю это ради Уина.

Я оглядела комнату, словно здесь был тот, с кем можно поделиться новостями: все изменилось. Я пришла к Эхо в ярости, готовая обвинить ее во всех неудачах этого лета. Я лишилась воспоминаний, танцев и лучших друзей.

Но теперь я обрела надежду кое-что вернуть.

33

Уин

Более хороший человек, более умный человек, менее замороченный человек сказал бы, что съел чертов сэндвич, потом выпросил у кого-то денег или взял в долг, и с тех пор жил долго и счастливо. Но поскольку это история обо мне, я с прискорбием сообщаю, что все произошло совсем не так. В любом случае, вы знаете конец: жуткая трагедия.

Во-первых, сэндвич я не ел. Я нашел пластиковый контейнер с защелкивающейся крышкой, положил туда бутерброд и убрал его в ящик с нижним бельем. Каждый день, если мне удавалось выбраться из постели, я смотрел на него, пока одевался. И каждый день я решал, что «пока не время».

Возможно, все дело было в обещании, которое выбила из меня Эхо, — что я предпочту сэндвич самоубийству. Я считал, что раз до сих пор не строю активных планов отойти в мир иной, значит, бутерброд мне пока не нужен.

И еще я начал задумываться о том, насколько постоянно действует заклинание. Съесть сэндвич означало потерять себя настоящего навсегда.

Данное Эхо обещание что-то исказило в моем восприятии, и мне стало казаться, что съесть этот бутерброд будет равносильно самоубийству. Заклинание навсегда уничтожило бы меня настоящего. Я превратился бы в нового, счастливого Уина — Уина с фотографий из выпускного альбома. Улыбающегося, в моей бейсбольной перчатке, принимающего мяч. Или в Уина, танцующего с Ари на балу в мыльной, сверкающей темноте.

Плюс я до сих пор не заплатил Эхо. Было как-то неправильно пользоваться заклинанием, когда вопрос с деньгами еще не решен.

И пусть даже я никогда им не воспользуюсь, мне хотелось вернуть долг, помочь Эхо и ее матери, какой бы незначительной ни была моя помощь. В конце концов, она вложила в это заклинание столько сил. Итак, через пару дней после того, как Эхо дала мне сэндвич, я предпринял первую и единственную попытку попросить денег у Ари.

Я встречал Ари и Кару из танцевальной студии. Остальные машины в ряду принадлежали дамам средних лет, и я представил — а может, заметил, в этом я не уверен — как мамочки неодобрительно посматривают на меня в зеркала заднего вида. Меня затрясло. Руки с силой вцепились в руль, тело подпрыгивало на сиденье, зубы клацали. Захотелось выскочить из грузовика и броситься бежать к океану. Хотя в этом случае на меня уж точно бы все глазели. Или блевануть на приборную доску и начать биться головой о рулевое колесо. Взять себя в руки я не мог — машина тряслась, и я трясся внутри так сильно, что это вот-вот должны были заметить. А потом Кара распахнула пассажирскую дверцу и плюхнулась назад. Секундой позже на переднее сиденье забралась Ари. Ее поцелуя я не почувствовал. Мы выехали с парковки.

Ари и Кара болтали друг с другом, и у меня появилась фора в несколько минут. Время от времени я ощущал на себе изучающие взгляды Ари. Стоило нам остановиться на светофоре, как она начинала косить на меня краем глаза.

Ари была умной девочкой и порой замечала пугающие вещи. «Ты не находил себе места во время ланча. Ты так наигранно хохотал над этим шоу. Тебя что-то беспокоит?» Вещи, которых сам я видеть не мог. И дрожь она наверняка заметила. Возможно, ее и не удивило бы то, что я прошу у нее денег. Но она наверняка была бы удивлена тому, что я не могу объяснить, зачем они мне нужны.

Мы высадили Кару возле дома ее подружки. Сестра скорчила нам на прощание забавную рожицу, и Ари высунула в ответ язык. Порой меня просто поражало, как ей удается так легко и непринужденно себя вести, смеяться, подтрунивать над Карой, показывать язык. Мне же приходилось продумывать абсолютно все. Даже то, как попрощаться с сестрой.

— Чем хочешь заняться? — спросила Ари.

Я старался смотреть на дорогу, но перед глазами все расплывалось.

Ари выглядела такой счастливой. Она буквально излучала счастье. И, что самое удивительное, даже не подозревала об этом. Она просто была такой.

— Тем, что тебе нравится, — ответил я.

Она закинула руки за голову.

— Хотелось бы привести себя в порядок. Возможно, принять душ, прежде чем куда-то идти.

— Ладно, — сказал я и повернул к ее дому.

Она широко улыбнулась.

— Ты забыл, верно?

Если бы моя голова не была занята мыслями о том, как раздобыть пять тысяч долларов, я бы начал судорожно вспоминать, что же такое мог забыть. Но сейчас мне удалось лишь глупо моргнуть в ответ.

— Наша годовщина. Сегодня год.

— О Господи. — Я закатил глаза. С прошлого мая, казалось, прошло не меньше тысячи лет. — Прости.

— Не бери в голову. Лучше порадуйся, что у тебя такая классная девушка, которой абсолютно наплевать на всякую чепуху вроде годовщин.

— Я счастливчик.

Мы остановились на очередном светофоре, и она чмокнула меня в щеку. Я поверил тому, что ей это не важно. И все же она помнила. Если бы я тоже помнил… что бы тогда сделал? Улучшило бы это мое настроение? Или наоборот, груз Важной Даты заставил бы меня чувствовать себя еще хуже?

В любом случае, спрашивать ее сегодня о такой огромной сумме точно не стоило.

Грузовик снова качнулся. Едва заметно. Возможно, это был ветер.

— Мы не сможем встретиться сегодня вечером, — произнес я в тишине. — Это гадко с моей стороны. Прости. Но у меня, похоже, мигрень, а мама на ночном дежурстве, и Кара…

— Правда? — сказала Ари. Она не выглядела расстроенной — только удивленной. Однако расстроиться она могла очень скоро.

— И, знаешь, наша годовщина не сегодня, — заметил я.

— Да, сегодня.

— Нет, не сегодня. Ты считаешь с того дня, когда мы были у Маркоса. Разговаривали, гуляли по саду, да? А я утверждаю, что это случилось после полуночи, когда мы поцеловались.

Она округлила глаза.

— Я серьезно. К завтрашнему дню я буду готов. Самочувствие станет получше, и мы классно проведем время. Это будет настоящая годовщина. Ты же не хочешь сглазить наши отношения, отпраздновав неправильный день?

Мы въехали на подъездную дорожку. Она коснулась моего колена. На моем месте мог спокойно быть кто-нибудь другой. Все казалось таким далеким.

— Да ну ее, эту годовщину, Уин. Не стоит переживать. Мы классные, ты в курсе?

— Это просто головная боль, — солгал я.

Она вытянула руку и провела пальцами по моему подбородку. Пока Ари изучала меня, я смотрел на ее туго стянутые в пучок волосы, завитки возле ушей, яркие искорки в темно-коричневых глазах. Все было таким знакомым. Я не понимал, как можно быть настолько равнодушным ко всему миру, включая ее руку у меня на подбородке. Словно призрак. И все же я ее любил и не хотел навредить.

Мне хотелось, чтобы равнодушие стерло и это чувство тоже. В этом не было ничего хорошего.

Я открыл рот, чтобы спросить ее о деньгах, и Ари меня поцеловала.

Я помнил другие поцелуи. На танцплощадке во время бала. На полу в ее комнате в момент истерики. Я не мог вспомнить свои чувства, но прекрасно помнил, как это делается. И скопировал движения. А потом Ари отстранилась.

— Ты прав, — улыбнувшись, сказала она. — Наша годовщина завтра. Ну конечно же.

Я проводил ее до двери. Она повернулась и обвила меня руками за шею. Я наклонился и поцеловал ее снова, стараясь сфокусироваться на наших губах, но ничего так и не почувствовал. Я ощущал под трико ее грудь, талию, которая сегодня казалась еще тоньше, чем обычно. Я прижался губами к ее губам, вспомнив, как впервые увидел ее обнаженной несколько месяцев назад — обычно при этом воспоминании меня накрывала волна жара.

Но ничего не произошло. Ни единого звоночка. Даже когда она вздохнула, прижалась сильнее и я ощутил на губах солоноватый вкус пота.

— Головная боль? — спросила она.

— Мне просто нужно отдохнуть, — сказал я.

— Серьезно, Уин. Ты ведь скажешь мне, если что-то случится?

Я ощущал ее тревогу на физическом уровне, причем гораздо сильнее, чем ощущения от ее кожи и губ. Проблема была в том, что даже если бы я решился ей рассказать, позволить пролистать себя, словно книгу, мне бы пришлось признаться, что много дней — десятки дней — я пребывал в черной депрессии и молчал об этом. Возможно, она попыталась бы помочь, но упоминание о тех днях наверняка бы ее расстроило. Получалось, что я ставил свои эмоции на первое место. Мне хотелось пощадить ее чувства.

Я не имел права болеть, если собирался ее пощадить. Но будь у меня силы на то, чтобы справиться самостоятельно, мне не понадобилось бы заклинание. Верно?

— Был бы Нью-Йорк поближе, — сказала она.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Ари говорит о своем отъезде. В следующем году они с Джесс планировали уехать в этот город.

— Он не так уж и далеко, — сказал я.

— А по ощущениям очень далеко. Словно другая планета.

— Но это не другая планета. Это Нью-Йорк.

Ари взвыла, лицо ее исказила мука.

— Танцы — дурацкая вещь. Ты должен быть готов танцевать где угодно.

Я отодвинулся так, чтобы видеть не только лицо, но и ее всю. Боялся, что она разрыдается так же, как в тот день, когда ей сообщили о том, что она принята в Манхэттенскую балетную школу. Что делать в таком случае, я даже не представлял — это сломило бы меня окончательно. Но глаза ее оставались сухими и кожа белой, без покраснений. С того дня она больше не плакала. Словно ничего никогда и не было.

— Ты должна ехать в Нью-Йорк, — сказал я.

— Я знаю. Джесс на это рассчитывает.

— Звучит так, словно ты хочешь от меня избавиться.

— Нет. Нет! Просто… у тебя здорово получается. Такому делу можно посвятить жизнь. — Я чувствовал, как паника внутри постепенно начинает прорываться наружу. Воздух над нашими головами завибрировал.

Она вздохнула, не обратив на комплимент никакого внимания.

— Многие говорят, что строить отношения на расстоянии глупо.

Паника захватила меня целиком, внутренняя дрожь усилилась в тысячу раз.

— Ты хочешь разойтись?

— Конечно нет. Я подумала, вдруг ты беспокоишься о том, что…

— Разрыв беспокоил бы меня куда больше. Я хочу сказать, это было бы ужасно. Просто не могу этого представить. — Разойтись означало бы сдаться. — Нет, я в порядке. Я собираюсь быть в порядке. И ты собираешься быть в порядке. Ты собираешься танцевать, а я собираюсь… Сегодня удивительный день. Голова вообще не варит. Завтра у нас годовщина. И следующий год тоже будет замечательным, я уверен. Мы обязательно отметим обе годовщины. Я так рад за тебя — буду приезжать к тебе каждые выходные.

— Хорошо, хорошо, — сказала она.

— Я люблю тебя, — сказал я, потому что так оно и было. Но выразить это чувство словами у меня не получалось. Фразы выходили глупыми и бессмысленными. Стоило мне их озвучить, как они тут же растворялись в воздухе.

Она игриво улыбнулась.

— Да. Я тоже тебя люблю.

Она запечатлела на моей щеке поцелуй, и я повернулся с твердым намерением поцеловать ее в ответ так серьезно, как только смогу вспомнить.

Едва мы оторвались друг от друга, я побежал к машине, боясь словом или делом разрушить то, что еще оставалось между нами.

Я никогда не смог бы попросить у Ари денег на заклинание. Никогда.

Машинная паника мучила меня всю ночь. Я лежал в тишине и смотрел на светящиеся цифры, которые отбрасывал на стену будильник с проектором, а паника все нарастала и нарастала. В три часа ночи я не оказался в кромешной тьме. Паника вгрызалась в меня до тех пор, пока не разорвала на клочки.

И все же я чувствовал себя недостаточно плохо для того, чтобы съесть сэндвич.

34

Кей

Это было такое облегчение — стать плохой. Мне больше не нужно было притворяться хорошей, забавной и доброй, и я знала, что больше никогда не останусь одна. Что тяжелый груз чувств, забот и ответственности можно сбросить. Я больше не боялась того, что таится под маской. Я чувствовала себя свободной. Раскрюченность — лучшее, что могло со мной произойти.

Я могла отпустить вожжи даже с Миной, на которую заклинание не действовало. В конце концов, она уже меня бросила. Я ничего не была ей должна.

В понедельник мы с Миной поехали на плановый прием. На этот раз я осталась в машине. Это было непривычно, потому что раньше я всегда ходила на прием вместе с ней, но, когда мы выехали на дорогу, я вдруг вспомнила, что не обязана этого делать.

Мы ехали по знакомым улицам, и Мина думала, что я как обычно поехала с ней в качестве моральной поддержки. На каждом светофоре, на каждом повороте она поглядывала на меня краем глаза. Ей казалось, что рядом та самая Кейтелин, с которой она ходила раньше на все приемы. Молоденькая, глупенькая Кейтелин, которая делает то, что ей скажут, которая нужна исключительно для ее развлечения, у которой не может быть собственных друзей и интересов.

То, что я не была вся в дырочку и не побрилась наголо, как она, еще не означало, что я не изменилась. Я стала совершенно другой девушкой.

Мы въехали на знакомую парковку и, как обычно, припарковались возле уродливого заборчика. Мина выбралась из машины и внимательно посмотрела на меня:

— Готова?

Я прислонилась к открытой водительской двери.

— Ты иди, — сказала я. — Встретимся через час на этом же месте.

Будь я прежней Кейтелин, выражение лица Мины разбило бы мне сердце. Удивление, замешательство, растерянность, боль. Все лето это значило для нас так много! Но я и близко не сделала ничего, что могло бы вызвать такую реакцию.

Мне было все равно. Я не обязана была об этом беспокоиться.

— Зачем ты так себя ведешь, Кейтелин? — тихо спросила она.

Я закрыла дверь и уставилась на нее.

— А в чем дело?

— Мы не виделись почти все лето, ты вечно гуляешь со своими подружками, а когда мы оказываемся рядом, ты считаешь своим долгом сказать мне какую-нибудь гадость.

— Прости, что тебе так невыносимо осознавать наличие у меня друзей.

Она погладила обритую лысую голову, и я вдруг представила Мину с волосами, пиками торчащими в разные стороны. Я даже не знала, как они на самом деле могли бы сейчас выглядеть.

— Как бы там ни было, я опаздываю. Делай, что хочешь.

Ни разу не оглянувшись, она вошла в отделение онкологии. Я подождала, пока она скрылась в дверях, обогнула здание и направилась к отделению экстренной помощи.

Многие из тех, кто прошел через то же, что и я, ненавидят больницы из-за того, что они ассоциируются у них со смертью, потерями и безнадежностью. Но мне кажется, даже если бы Мина умерла, а это неизбежно должно было произойти в ближайшие три года, я бы не перестала любить больницы.

Конечно, здесь повсюду царили страдания. Но это также было место, где люди шли на поправку. Я любила шелест страниц и длинные ряды бельевых шкафов. Любила специальные планшеты с зажимом для бумаг и кровати с сотней разных рычажков. Я любила ворчащих медсестер, слишком занятых, чтобы говорить, и тех, которые притворялись вежливыми, несмотря на конец рабочего дня.

И еще я любила докторов. О эти доктора! Они входили в палату, словно хозяева. Все смотрели на них с ожиданием. И они действительно отвечали на вопросы. Если, конечно, не были новичками или дела пациента не шли совсем уж плохо. Да даже если пациент оказывался безнадежен, именно они извещали его об этом. Это было их обязанностью: давать предписания, ставить диагнозы. Они носили более красивые костюмы, чем все остальные, а когда пожимали тебе руку, их ладонь всегда оставалась сухой. Мне они нравились. Я наблюдала за тем, что они делают, просматривала карты после их ухода и веселила Мину, передразнивая их поведение.

Однажды я вошла в ее комнату после школы, заглянула в карту, что-то сказала и Мина расхохоталась. А через десять минут пришел доктор, посмотрел карту и сказал абсолютно то же самое. Глаза Мины на бледном лице стали просто огромными.

— Тебе нужно быть врачом, — сказала она.

— Кто знает.

— Нет, серьезно, Кейтелин. Тебе стоит попробовать.

Я не поверила. Я и в школе-то не слишком хорошо училась, а врачи вечно чему-то учатся. Кроме того, единственной причиной, почему мне так нравились доктора, было то, что они являлись моей полной противоположностью. Мне никогда не удавалось так по-хозяйски войти в комнату, как это делали доктора.

Мина оставила эту тему и больше ни о чем таком не упоминала, что лишь укрепило мою точку зрения: не стоило и начинать.

Однако годы пародирования докторов и общения с Миной не прошли даром. Я прекрасно знала, как слиться с персоналом. Пока Мина была на приеме, я проводила время, пробуя ставить диагнозы всем, кто сидел в комнате ожидания отделения экстренной помощи. Парочка с гриппом, ребенок с лихорадкой, мужчина средних лет с самыми жуткими солнечными ожогами, которые я когда-либо видела. Женщину с замотанной в посудное полотенце рукой вызвали очень быстро. Остальным пришлось ждать в очереди.

Когда мне наскучило, я аккуратно прокралась сквозь вращающиеся двери в палаты пациентов. Дорогу я знала, а люди не спрашивали, куда ты идешь, если сделать вид, будто у тебя важное поручение. Сотни раз я никем не замеченная бродила по этим коридорам.

Здесь ничего не менялось. Я целенаправленно прошла мимо стонущих комнат, плачущих комнат и ужасающе тихих комнат, прошла мимо комнат, где с полдюжины родственников над чем-то хохотали, миновала большую часть палат, где раздавалось лишь жужжание телевизора. Все казалось таким знакомым и в то же время далеким. Словно сон.

Поскольку мне было все равно, в каком направлении двигаться, ноги по привычке принесли меня в детскую онкологию. Мина встречалась с доктором Брауном в его кабинете, поэтому я повернула в стационар.

Здесь мои шаги замедлились. Несколько детей гуляли по рекреации. Кто-то смотрел телевизор, кто-то играл в настольные игры. Я по привычке всматривалась в лица, надеясь разглядеть кого-то знакомого, однако конечно же никого не обнаружила. Я не появлялась здесь уже пару лет, и за это время дети, которых я помнила, либо уже выписались, либо умерли.

Передо мной вдруг оказался ребенок. Из-за обритой головы было сложно определить, девочка это или мальчик. Но, как бы то ни было, ему (или ей?) было лет десять, возможно, на пару лет старше. В таком же возрасте я начала сопровождать сюда Мину.

— Ты не отсюда, — заявил ребенок.

— Да? А как ты узнал?

— Ты не выглядишь больной.

— А почему ты решил, что я не пришла с кем-то?

— А ты с кем-то?

Я пожала плечами.

— Откуда тебе знать, что я не молоденькая симпатичная докторша?

Девочка оглядела меня скептическим взглядом. (Я решила, что это все же девочка.)

— А где же твой медицинский халат?

— Я его не ношу.

— В какой медицинской школе ты училась?

— В Северо-западной.

— И какой у меня вид рака?

Я окинула ее внимательным взглядом. На ней была простая зеленая пижама, штаны и футболка с длинным рукавом. Никаких шрамов. Практически невозможно сказать по одному внешнему виду, чем человек болеет. В раке это самая убийственная вещь. Ты можешь гулять и веселиться, а опухоль внутри тем временем мутирует и разрастается. Я вдруг вспомнила о Мине, которая сидела в офисе доктора Брауна дальше по коридору, и ощутила слабый укол совести.

— Лейкемия, — сказала я. Это был неплохой вариант, с высокой вероятностью попадания.

— Хорошая попытка. Злокачественная гепатома.[20]

Я никогда не слышала о таком раньше, но часть названия была мне знакома.

— A-а. Печенка, — сказала я и кивнула с понимающим видом.

Девочка коротко рассмеялась. Несколько смотревших телевизор детей оглянулись.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Я Ханна. Если тебя поймают, можешь сказать, что приходила ко мне.

Меня прошиб пот, я отшатнулась. Это было так знакомо. Должно быть, я уже бывала здесь раньше, подшучивая над кем-то, кто выздоровел. А может, и нет.

— Я не могу тебе нравиться. Ты меня даже не знаешь.

Девочка резко изменилась в лице. Я замечала это у Мины: когда на голове нет волос, эмоции сразу же выплывают наружу.

— Не будь идиоткой.

— Прости, — сказала я. — Удачи со злокачественной гематомой.

— Эй, куда ты пошла? Стой!

Я не стала оглядываться, и она не могла меня остановить.

Пока я бежала в отделение экстренной помощи, сердце колотилось как бешеное. Разговор с Ханной вернул меня к прежней роли. Я больше не хотела быть той девочкой — которая поднимает настроение больным. Которой больше нечего делать, кроме как днем и ночью ходить в больницу, чтобы кого-то проведать. Той, чья единственная цель в жизни — поддерживать и помогать встать на ноги. Той, которая осталась в прошлом. И я не была ею. По крайней мере, не должна была быть. Я могла уйти.

Но оказавшись в отделении экстренной помощи, я задумалась: где же я побывала?

Фельдшер вкатил на коляске молодого парня с забинтованной ногой. У него были темные волосы, и на секунду я подумала: «Кэл», а потом: «Диана» и: «Ари», и: «не здесь, только не здесь, я ухожу, я обещаю, я ухожу, ухожу сейчас же!».

Я была чем-то вроде «Воронки», только гораздо хуже. Заклинанию ничего не стоило устроить так, чтобы мы столкнулись в отделении экстренной помощи.

Я судорожно вцепилась ногтями в ладони, стараясь справиться с паникой. Хотя, возможно, паника была самой правильной реакцией.

Я рванулась к автоматическим дверям, проскакивая между больными, их родными и друзьями, совершенно позабыв о том, что должна оставаться незаметной. Меня окликнули с сестринского поста, но я не останавливалась до тех пор, пока не заметила на парковке машину Мины.

Мина уже ждала меня рядом с ней.

— Где ты была? — спросила она.

— В отделении экстренной помощи, — ответила я, не в силах думать о чем-то еще. Сердце колотилось с такой силой, что перед глазами все плыло.

— Зачем?

— Это не важно. Можем мы уехать отсюда? Пожалуйста?

Мина теребила кожаный браслет на предплечье.

— Доктор Браун сказал, что я в порядке. Никаких признаков рака. Если тебя это, конечно, волнует.

— О. Прекрасно. Поехали.

Мина безрадостно рассмеялась, не глядя на меня, завела двигатель и выехала с парковки.

Мое сердцебиение немного успокоилось, и я наконец смогла нормально дышать.

Ни Кэл, ни Ари с Дианой в отделении экстренной помощи так и не появились. Возможно, заклинание крюка что-то почувствовало. Возможно, оно было вовсе не таким опасным, как мне казалось.

И я больше не была девочкой, которая терпеливо сидела на стуле для пациентов и передразнивала докторов. К концу дня Ханна обо мне уже и не вспомнит. Мине я не нужна. С ней все в порядке. Мина выехала на шоссе, внимательно вглядываясь в зеркало заднего вида. И перехватила мой взгляд.

— Что с тобой стряслось, Кейтелин?

— Ничего, — сказала я, улыбнувшись впервые за целый день. — Правда, все просто великолепно.

35

Маркос

Я проснулся с глубокого похмелья и с гадким привкусом во рту. Это был уже пятый день подряд.

Мне вдруг вспомнился следующий день после смерти Уина. Я был еще слаб из-за побочных эффектов заклинания, а потом выпил полбутылки водки и разрушил домик на дереве, который находился на заднем дворе. Мне сильно повезло, что я не сломал шею. Я рыдал, пил и отдирал от ветвей прогнившие доски, сдирая кожу на ладонях, однако было трудно ощущать себя счастливчиком, когда самая жуткая вещь в мире уже случилась.

Знаете, а ведь я вспомнил прошлый вечер. Алкоголь лишь притупляет сознание. Но наутро оно вновь кристально ясное.

После того как гекамистка рассказала о заклинании памяти, которым воспользовалась Ари, и мы с Кей поцеловались, в скобяной лавке я больше не появлялся. Я вообще перестал куда-либо ходить. Нет, правда. За исключением гостиной, кухни и ванной. Даже подняться по ступенькам в собственную комнату мне было лень. Кроме того, по телевизору всегда показывали какие-нибудь дурацкие фильмы, в холодильнике стояло пиво, а в видеоигре можно было кого-нибудь замочить.

Мама пыталась привлечь меня к какому-нибудь делу, но игнорировать ее было так легко. Она или приносила мне гамбургер, или сидела рядом на диване, или орала на меня, стоя в дверях. Скукотища.

— Тут есть немного кукурузы в початках, — сказала она однажды ночью, или днем, точно не помню, и поставила тарелку возле моих босых ног. — Тебе нужно есть что-то помимо чипсов.

Я оттолкнул тарелку пяткой.

— Так себя вел в старости Говард Хьюз.[21] Ешь.

— Я не стану есть то, что ты мне приносишь.

Она отшатнулась:

— Почему это?

— А вдруг тебе вздумается запихнуть мне в масло заклинание «счастья»?

Она побледнела. Это было… не то чтобы приятно, но удовлетворительно.

— Когда ты украл у меня деньги, — сказала она ледяным тоном, — я спустила тебе эту выходку. И очень жалею об этом. Ты многое пережил, но мы так и не обсуждали те деньги и для чего или для кого они предназначались. Никогда.

— Как будто мне есть до этого дело. — Я натянул флисовое одеяло на голову, чтобы не слышать то, о чем она собиралась говорить.

А потом на меня навалились братья. Старшие на младшего. Брайан явился в униформе и прочитал лекцию о «мужестве» и умении «отпустить ситуацию». Дев пытался острить, рассказывая о моей толстой заднице, на которой я сижу и ничего не делаю, отчего скоро стану слабаком. Потом моя рожа станет настолько ужасной, что от меня сбегут все девчонки (даже если мне удастся отыскать душ) — а потом он наконец заткнулся, потому что я запустил каменным подносом ему в голову.

Когда ко мне заявился Кэл, я уже от всего устал. И не оставил ему ни единого шанса выманить меня со стула. Зная Кэла, я догадывался, что он скорее всего будет улыбаться и трепаться о чем-нибудь забавном в попытке меня рассмешить. Таков был Кэл — возможно, самый добродушный из нас. И никогда не ворчащий. Он не заслуживал моего плохого настроения.

В детстве после смерти отца мы вместе пережили период, когда он вытаскивал из меня все дерьмо — мы прыгали с крыши гаража на его скейтборд, воровали всякую ерунду из магазина, пытались произвести впечатление на Дева и Брайана, выпивая столько жидкости, что Кэла потом рвало. Но к тому времени, как он перешел в среднюю школу, а я в неполную среднюю, Кэл сдулся. И превратился в классического мальчика Уотерса, такого же, как остальные.

И еще он встречался с Кей. Ходил с ней на ярмарку. Ей казалось, что они пара. При одной мысли о ней что-то съежилось у меня внутри, и я махнул сразу полбанки пива.

Кэл выглядел так же фигово, как я себя чувствовал: покрытое капельками пота лицо, расфокусированный взгляд. Пошатываясь, он ввалился в гостиную.

— Оставь меня одного, — сказал я.

Он громко откашлялся в кулак и шмыгнул носом.

— Чувак, что с тобой стряслось?

— Простудился, — ответил он.

— Иди вздремни.

— Хотел с тобой поговорить. Потому что тебе плохо.

Я поставил полупустую банку пива на пол:

— Я целовался с твоей девушкой. Что ты об этом думаешь?

Кэл пожал плечами:

— Она не моя девушка. Мы уже неделю не виделись.

Я ненавидел его за то, как просто он это сказал. Словно это очевидно. Естественно, она не его девушка. Естественно, поцелуй не имеет значения. Я тоже так хотел.

Но желание ни о чем не беспокоиться — всего лишь один из видов беспокойства.

— Расскажи мне, что происходит. Мы все обсудим, — сказал Кэл, вытирая нос о толстовку.

Возможно, какой-нибудь другой парень — Брайан, например, или Дев — принял бы его предложение. Вылил все наружу. Проанализировал проблему. Поплакал. Почувствовал себя лучше. Возможно, нормальному брату это помогло бы справиться с ощущением одиночества. Возможно, я бы тоже так поступил, если бы они хоть раз за последние два месяца попытались до меня достучаться. И если бы я не чувствовал себя обязанным жить на этом диване и злиться на весь мир.

Я вспомнил, как мама запаниковала при упоминании о деньгах для заклинания. Она и правда не хотела мне ничего рассказывать. Просто замечательно. Я не был уверен в том, что деньги и заклинание предназначались для Кэла. Для чего оно нужно, я тоже не знал. Но бросить эти слова ему в лицо и посмотреть, как его это уязвит, само по себе было достаточно приятно. Подразнить Кэла и взбесить мать — два в одном.

— Возможно, это не простая простуда, — заявил я. — Готов поспорить, у мамы кончились деньги и она не смогла оплатить твое заклинание в этом месяце.

— Мое что?

— Твои заклинания, болван. По воскресеньям, не так ли? Так что, возможно, сегодня они снова начнут работать. На полную катушку, на все свои шесть тысяч долларов. Может, они делают тебя умнее? Тогда тебе срочно нужна очередная доза.

На лице Кэла отразилась растерянность.

— Я не пользуюсь никакими заклинаниями.

— Вот черт, — почти радостно воскликнул я. — А мама каждый месяц их оплачивает. Я видел деньги, и даже украл их.

Может, они спасают тебя от неудач? Я готов в это поверить, ты выглядишь каким-то жалким. Кстати, я хотел сказать…

Перед тем как меня поцеловать, Кей заявила…

Он бросился через комнату, согнутой рукой обхватил меня за шею, а другую занес для удара. Но жизнь с тремя старшими братьями не прошла для меня даром. Я расслабил шею — потому что, если ее напрячь, получится только хуже — и замер в ожидании боли.

Ничего не произошло. Я приоткрыл один глаз и увидел напряженное лицо Кэла, занесенная для удара рука дрожала от усилий. Он зарычал. Но ударить меня по лицу так и не смог.

И даже вторая рука, обвивающая меня за шею, бессильно обмякла, едва он попытался рвануться вперед.

— Что ж, вот и ответ на один из вопросов, — сказал я и оттолкнул Кэла. Он покачнулся, но напасть не решился.

Не смог.

Кровь отлила от его лица. Кэл действительно находился под действием заклинания. Удачная догадка. Заклинания не позволяли ему навредить мне, а возможно, вообще никому.

Брат уставился на меня, словно я только что его треснул.

Мне вдруг захотелось рассказать обо всем Диане.

И в тот момент — шок сделал меня слабовольным, — когда я мысленно произнес ее имя, увидел ее и вспомнил, как хорошо мы сидели в закусочной напротив друг друга и рядышком в машине, я понял, что скучаю. О боже, как я по ней скучал! По Уину я скучал тоже, но тосковать по мертвому другу — это совершенно другое, и дело не в том, что с Уином я не встречался. По Уину я скучал глупо и бессмысленно, поскольку часть меня осознавала, что смерть неизбежна, жизнь конечна, ангелов не бывает и так далее и тому подобное. Но Диана. Боль от потери Дианы была как удар в живот, потому что она была где-то рядом, гуляла, разговаривала с людьми, трогала свои волосы. Но хуже всего было то, что, возможно, она ощущала себя несчастной и сломленной из-за того, что я сделал. Ведь именно я бесповоротно разорвал наши отношения и целовался с Кей, хотя понимал, что ничего этого делать нельзя.

Кэл все еще оставался в комнате. Растерянный, даже не подозревавший, что сидит на лошадиных дозах транквилизаторов или что-то в этом роде.

— Ты плачешь? — спросил он. Я не стал отвечать, потому что это и так было очевидно, а вопрос предназначался лишь для того, чтобы меня уколоть.

— Я сделал глупость.

Я поднял глаза, ожидая, что брат кивнет, но он продолжал растерянно смотреть на собственные руки, сжимая и разжимая кулаки. Нахмурившись, он потер левое запястье.

— Не парься по поводу заклинания, — сказал я. — Из меня вовсе не обязательно выбивать дурь, потому что я и сам себя постоянно казню.

Кэл покачал головой:

— Не могу поверить в то, что мама так со мной поступила.

— Она сказала, что приглядывает за тобой.

— И как давно?

— Пару лет. По меньшей мере.

Кэл больше не предпринимал попыток меня развеселить. Он ушел, и я снова остался в гостиной один.

Но долго наслаждаться одиночеством мне больше не удавалось, потому что в голове у меня тут же начинал звучать голос.

— Вот дерьмо.

— Ну да.

— Я имею в виду это, это крупное дерьмо.

— Если никогда не выходить из гостиной, все станет еще хуже.

— Но мне здесь нравится. Здесь безопасно.

— Безопасно?

— Ну да, безопасно. Защищенно.

— Да неужели?

36

Ари

Я не знала, чем еще заняться, поэтому, как обычно, пошла на работу в «Свит Шоппе». Но ритм зачерпываний окончательно сбился. Было не холодно, но меня била дрожь.

Когда вошла Диана, я стояла, крепко сцепив пальцы и облокотившись на витрину с мороженым. И размышляла о заклинании, которое пообещала мне Эхо. Если оно позволит мне танцевать, я могла бы уехать в Нью-Йорк через неделю, как и планировала. Все возвратилось бы на круги своя. Оставалось пережить эту неделю. И я готова была на это пойти, если наградой станет вернувшееся умение танцевать.

— Я получила твое сообщение, — сказала она.

— Спасибо, что пришла. Я хотела извиниться — знаю, Маркос узнал о заклинании. Мне не представилось возможности рассказать ему первой.

Она пожала плечами:

— Ты никогда и не собиралась рассказывать ему правду. Ты сказала мне это только для того, чтобы я заткнулась.

— Это неправда.

— Все нормально, Ари. Ты была права по поводу Маркоса. Мы не любили друг друга. Оставим это, и пусть все идет, как раньше.

Я ненавидела этот ее тон, ровный и безэмоциональный. Ненавидела Маркоса за то, что он с ней сотворил. И особенно я ненавидела тот факт, что все случилось именно так, как я и предсказывала.

— Хочешь мороженого? — спросила я.

— Конечно, — ответила она. Диана готова была согласиться на что угодно — съесть мороженое, сделать тату на лице, утопиться. Я наполнила вафельный рожок «Каменистой дорогой» и протянула ей.

Диана буравила мороженое взглядом, но не съела ни кусочка.

— Еще до того, как ты рассказала мне о своем заклинании, я много размышляла об этом. Наши отношения вдруг резко изменились, и я не могла понять почему.

— Мне было трудно… подобрать слова, я не знала, что стоит говорить, а что нет.

Она покачала головой:

— Я не об этом. Я думаю — нет, я знаю, что наши взаимоотношения изменились еще до того, как ты воспользовалась заклинанием. Ты не… Мне приходилось звонить Кей. Я больше не чувствовала, что могу на тебя положиться. И еще мне казалось, что у вас образовался клуб по интересам под названием Ари-Уин-Маркос, куда меня не пригласили вступить. — Она вздохнула. — Какой-то жалкий голосок нашептывал мне, что ты решила приберечь Маркоса для себя и пытаешься заранее избавиться от конкуренток.

— Диана, честно, я никогда не думала о Маркосе в таком ключе.

— Тогда почему ты никогда не приглашала меня с собой? Вечером накануне смерти Уина вы ходили куда-то втроем. Как всегда. Обо мне ты даже не вспоминала — и не только в тот вечер. Всегда.

Я сощурила глаза и попыталась вспомнить. Но вспомнила только Маркоса — как он меня поддразнивал, как его выставляли из ресторанов и боулингов, как он во всю глотку распевал рок на пассажирском сиденье грузовика, когда за рулем сидел… Пустота.

Воспоминания казались забавными, но я видела картинку как бы со стороны, без внутреннего диалога, отчего смысл происходящего прыгал и ускользал от меня, истончаясь, словно бумага.

— Диана, я не знаю, почему не приглашала тебя. И, честно говоря, не уверена, что хочу знать ответ.

— Что во мне было такого плохого?

— В тебе нет ничего плохого. Ты это ты. Просто, когда принимаешь решение, нужно следовать ему до конца.

Я не была уверена, что это правда. Единственное решение, которому я следовала до конца, касалось удаления Уина из моей памяти.

— Мне правда очень жаль, — сказала я.

Продолжая смотреть на мороженое, Диана покачала головой:

— Ты даже не знаешь, за что извиняешься.

Когда Джесс вернулась домой с работы, я лежала на полу в гостиной. Спину сковал спазм. Если бы не он, я бы ни за что не прекратила работать над плие. Лежать было больно, но, по крайней мере, схваткообразная пульсация закончилась и меня больше не трясло, как тряпичную куклу. (Успокаивала лишь мысль о том, что заклинание Эхо меня спасет. Это заклинание я готова была ждать сколько угодно.) Я видела лишь клумпесы[22] Джесс, и больше ничего.

— Привет, — сказала я.

Она села на колени и крепко обняла меня обеими руками, положив голову на ковер. От ее одежды пахло кофе, а от короткой стрижки — гелем для фиксации.

— Эй, ты чего? — спросила я, пытаясь отстраниться.

— Прости меня, Ари, — пробормотала она в ковер.

— За что?

— Тебе, наверное, было так больно.

Я закрыла глаза:

— Ты узнала.

— Я узнала.

— От кого?

— Несколько подростков перешептывались в кофейне. Видимо, им рассказал Маркос или кто-то из его братьев. — Я представила компанию одноклассников — даже несколько компаний — которые с восторгом обсуждают последние новости. Все видели меня на похоронах. Представляли, как мне плохо. — А потом я пошла к Ровене. Она сказала, что ты не посещала класс все лето.

— О нет, Джесс…

— Я должна была понять это много недель назад. — Джесс отстранилась и села на пятки. — Должна была уделять тебе больше внимания. Заметить что-то. Я полная идиотка.

— Брось, Джесс, ты не идиотка.

Джесс покачала головой:

— Я пыталась заботиться о тебе.

— Никто не просил тебя об этом.

— Хочешь сказать, что мой провал — это очень даже хорошо? — Джесс потерла руками глаза. Это напомнило мне утро после заклинания. Джесс тогда плакала и хотела поговорить.

А я ушла танцевать. Оттолкнула ее. — Порой мне кажется, будь твоя мама жива, она выбрала бы кого-то другого для этой работы.

Запястье начало пульсировать, и я задержала дыхание, чтобы перетерпеть боль.

— Не говори так, — сказала я, вовсе не уверенная в том, что тетя меня слышит. Даже сидя так близко.

— Я всегда слишком быстро верила тому, что на поверхности. Замечала лишь очевидные проблемы. А если ты казалась в порядке, я считала, что так оно и есть. Проницательность никогда не была моим коньком — наверное, это что-то вроде материнского инстинкта, которого у меня нет. У Кэти он был. — Кэти — это моя мама. За последние годы Джесс почти не упоминала о ней. — Она всегда видела, что человек думает на самом деле. Но мне достался другой набор генов.

— Если я выгляжу нормально, значит, так и есть, Джесс.

— Ну да — только я знаю, что это не так. — На лице Джесс появился отпечаток скорби. Морщинки возле глаз и рта стали четче, словно кто-то провел по ним черным карандашом. — Я оплатила тебе абонемент к доктору Питтс и отказалась от перевозки.

Я поднялась на локтях:

— Ты сделала что?

— Тебе нужно с кем-то поговорить. Мы редко говорили по душам, и, мне кажется, я должна как-то исправить этот недостаток, так что…

— Только не это. Нью-Йорк.

В глазах ее было столько вины и жалости, что я не могла устоять.

— Мы не можем ехать в Нью-Йорк.

— Нет, можем. Ты даже не спросила меня.

— Ты ведь не можешь сейчас танцевать, Ари? Покажи мне. — Я осталась лежать на полу. Джесс кивнула. — Ровена сказала, что не видела тебя после падения в классе. Это было сразу после смерти Уина.

Джесс не злилась на меня. Она не кричала и даже не выглядела разочарованной. Возможно, она предполагала провал. Считала, что я могу бросить единственную вещь, которая мне удавалась. Сев окончательно, я попыталась обнять руками колени.

— Скоро я смогу танцевать.

Джесс посмотрела на меня с невыносимой, неестественной жалостью и ничего не сказала. Лишь взяла за руку, за пульсирующее запястье. У меня чуть сердце не выскочило из груди.

— Прости за то, что я с тобой сделала, — сказала она, поглаживая мое запястье большим пальцем. — За то первое заклинание. Иногда испытывать боль хорошо. И иметь тяжелые воспоминания хорошо.

Я выдернула запястье у нее из рук и вздрогнула от боли в локте.

— Прекрати. Ты все сделала правильно.

Но она лишь покачала головой.

— Возможно, если бы не я, ты не пыталась бы забыть Уина.

— Это неважно. Нью-Йорк важен. — Я не могла согласиться с Джесс. Я не считала, что это ее вина, что она должна была понимать… Заклинание действительно было огромной, ужасной ошибкой — но это была моя ошибка. Не ее. Ее ошибкой было желание отложить поездку. — Мы должны ехать в Нью-Йорк.

— Доктор Питтс ждет тебя.

— Джесс, нет. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Нам надо ехать в Нью-Йорк. Скажи мне, что мы поедем в Нью-Йорк.

— Сначала я отвезу тебя к доктору Питтс. А потом мы это обсудим.

Мне не хотелось ни с кем разговаривать — ни со странной, грустной и какой-то неправильной теткой, ни, уж тем более, с доктором Питтс. Но я все равно пошла к машине.

Джесс не злилась на меня, как Маркос, и не разочаровалась во мне, как Диана. Так почему же ее любовь и жалость давили на меня тяжелым грузом?

После того как я объяснила, что именно сделала, доктор Питтс откинулась на стуле, глядя куда-то на стену за моей головой. Повисла долгая пауза. В итоге первой заговорила я:

— Как видите, все ваши попытки заставить меня страдать обречены на провал. Но, может, это и к лучшему. Вы не будете винить себя за то, что не смогли меня починить. Дело вовсе не в вас.

Она покачала головой, всем видом выражая фальшивую Симпатию. Словно грим на лице актера. Я не могла это принять. Гораздо больше мне нравилось, когда она заставляла меня кричать на нее.

— Ари, мы не занимаемся «починкой» во время терапии.

— Я шучу.

— Не думаю. Именно твое восприятие боли — которую, как тебе кажется, можно починить — заставило тебя обратиться к гекамистке, вместо того чтобы работать с собственными чувствами.

— Боль можно убрать. Уверена, вы пользовались тайленолом, доктор Питтс.

— Неужели ты действительно веришь, что заклинание, которое разрушает мозг, это то же самое, что и тайленол?

Я проигнорировала выпад насчет «разрушения мозга».

— Я только хочу сказать, совершенно не важно, во что я «верю». Это правда. Прими таблетку, и головная боль пройдет. Я воспользовалась заклинанием, и горе ушло. Я не знаю, насколько это правильно, но это работает.

— Ты решила заплатить умением танцевать?

— Я буду танцевать снова. — Я прижала больное запястье к груди. Заклинание Эхо. Она обещала. На днях. Нужно лишь потерпеть.

Доктор Питтс по-прежнему излучала облако ядовито-фальшивой симпатии. Тошниловка. Не знаю, как ее саму от этого не вырвало.

— Как? — спросила она.

— Просто… просто буду.

Она покачала головой.

— В подобных вещах нет выбора, Ари. Ты не можешь просто проглотить это и идти дальше. Существуют последствия.

— Например, приходится сидеть тут с вами.

Ее добродушное лицо дернулось. Если уж мне необходимо было находиться в этой комнате, я решила стать доктору Питтс врагом. Враги не пытаются тебя разгадать. Враги обычно бросают тебя в одиночестве.

— Слушайте, я понятия не имею, чего добивается Джесс, заставляя меня ходить сюда. Я понимаю, что вся эта ситуация жутко запутанная. Я даже готова извиниться перед Джесс, и перед Дианой, и перед Кей, и даже перед Маркосом, если только вы меня отпустите. Ладно?

Доктор Питтс едва на меня взглянула. Возможно, мне следовало извиниться и перед ней тоже.

— Давай поговорим о твоих родителях.

— Зачем?

— Они тоже умерли.

— Я этого не помню.

— Ты не помнишь пожар. Но я уверена, что мир по-прежнему кажется тебе непредсказуемым и враждебным.

— То есть, вы считаете, раз мои родители погибли от несчастного случая, значит, я пытаюсь контролировать жизнь всеми доступными способами? Весьма проницательно. Я обязательно подумаю об этом, когда в три часа ночи буду разглядывать ночное небо, размышляя о существовании рая.

— Ты замечала, что всегда пытаешься сменить тему при помощи сарказма?

Я пожала плечами:

— Как бы то ни было, это работает.

Доктор Питтс покачала головой:

— Это не работает. Однажды ты окажешься наедине с самой собой и тебе придется столкнуться с правдой лицом к лицу.

Я проглотила очередное саркастическое замечание. Она сложила руки и сделала глубокий вдох.

— Скажи мне, Ари. Почему тебе не хочется говорить о родителях?

— И что я должна сказать?

— Что угодно.

— Но я их едва помню.

— Что конкретно ты помнишь?

Все мои воспоминания о родителях можно было уместить на паре музыкальных болванок.

— У мамы были тонкие прямые волосы, как у меня. Папа носил бородку.

— Хорошо.

— Мы часто слушали вместе музыку.

Музыка в машине, музыка дома, музыка на заднем дворе. Классика, инди,[23] попса, песни из мюзиклов. Думая о родителях, я всегда представляла, как они поют.

— Именно поэтому ты начала танцевать? Из-за музыки?

— Возможно. — Я помнила день, когда отец подарил мне мой первый айпад — одну из самых старых моделей. Он закачал на него кучу собственной музыки, а я была слишком взволнована, чтобы добавить туда что-то свое. Но все равно засыпала в наушниках.

Возможно, это было не так — спросить не у кого, — но мне почему-то казалось, что в тот роковой день я не слышала звона пожарной сигнализации. Именно поэтому к тому моменту, как отец вынес меня на улицу и бросился обратно за мамой, дом полыхал уже в полную силу.

Но после стирающего память заклинания я уже ни в чем не была уверена.

— Интересно. Что еще ты о них помнишь? — спросила доктор Питтс.

— Слушайте, я вынуждена с вами не согласиться. Я не считаю это интересным. Это просто дурацкие воспоминания, в которых нет ничего важного. Мы слушали музыку. Ну и что с того?

— Ты чувствуешь свою вину?

Во рту пересохло. Я никому и никогда не рассказывала о наушниках.

— Нет. Какую еще вину?

— Что ты выжила, а они нет.

— Я в этом не виновата. Прекратите подгонять меня под свою дурацкую таблицу.

Доктор Питтс протянула мне салфетку. Я не плакала, но лицо у меня, видимо, было такое, словно я на грани. От ее жеста я судорожно сглотнула, но потом сделала глубокий вдох и сдержалась, настроенная более чем когда-либо не выказывать слабости.

— Я не пытаюсь оттачивать на тебе теорию, Ари, — мягко сказала она. Я не нуждалась в этой мягкости. В ее симпатии. — Я просто пытаюсь показать, что на ситуацию можно посмотреть с разных сторон.

— То есть я вовсе не слабая, жалкая соплячка, которая стерла из памяти любимого парня, а потом врала об этом всем вокруг? Лучше обвинить во всем мертвых родителей?

— Существует не одна-единственная точка зрения. Если ты будешь знать, по какой причине ощущаешь те или иные эмоции, тебе будет легче ими управлять.

— Но я не хочу знать, — бездумно выпалила я.

Доктор Питтс на мгновение замолчала, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Не хочешь знать чего, Ари?

— Ничего. Я просто возразила.

— Чего ты не хочешь знать? Себя?

— Не важно. Просто вырвалось.

— Пожалуйста, скажи мне. Ты не хочешь знать…

— Я не хочу знать, зачем я это сделала! Зачем стерла Уина. Я ничего не хочу об этом знать.

Я боялась, что если чересчур вникну в проблему, то обнаружу, что изменилась слишком сильно, потеряла контроль над ситуацией. Прежняя Ари казалась мне другим человеком. Человеком, который бросил Диану и предпочел какого-то парня всему остальному, включая танцы. Даже самая далекая Ари — малышка Ари с подаренным ей айпадом и поющими родителями — больше не была мной с того момента, как я стерла воспоминания о пожаре. Но эти изменения были запланированы. Это был мой выбор, даже если я не понимала, зачем поступила именно так. Я не желала знать, какие еще изменения произошли во мне спонтанно, без моего согласия.

Я хотела предсказуемых реакций на определенный набор ситуаций. Мне хотелось быть уверенной в том, что я предсказуемый человек. Что мой выбор всегда одинаков. При одной мысли о случайных, незапланированных переменах страх пробирал меня до костей.

Я улыбнулась доктору Питтс так широко, что почувствовала боль:

— Потому что незнание лучше.

37

Кей

Лето заканчивалось, заходящее солнце отбрасывало на веранду длинные тени. Диана свернулась калачиком в висящем на краю веранды гамаке, а Ари поставила свой шезлонг напротив. На лужайке время от времени гудели автоматические поливалки, наполняя воздух маленькими радугами. Мама копалась в каком-то из закоулков наших владений. На ней была стандартная грязная рабочая униформа, с которой она практически не расставалась. Мама планировала работать до тех пор, пока окончательно не стемнеет. Отец, генеральный директор компании, проводил большую часть времени в Бостоне и шутил, что сад — мамин третий ребенок. Но настоящая шутка заключалась в том, что сад был ее единственным детищем.

Я убрала в карман телефон с сообщениями от Кэла. Мы толком не общались и не виделись больше трех дней, хотя он, не переставая, забрасывал меня текстовыми и голосовыми сообщениями. Я решила, этого будет достаточно, для того чтобы заклинание не стало подталкивать его ко мне. Чем дольше мы не встречались, тем меньше мне хотелось его видеть, особенно после того, как от него начали приходить более чем странные эсэмэски.

— Да ладно вам, — сказала я. — Самый разгар лета. Давайте чем-нибудь займемся.

Диана осторожно пошевелилась в гамаке, Ари потерла шею.

— У нас нет настроения, — сказала она.

— Да вы, девочки, обе в депрессии, — сказала я. — Итак, Ари врала по поводу заклинания, а Диана скрывала своего бойфренда. Теперь мы знаем о заклинании, а Маркос пропал.

Тогда в чем дело?

Ари слегка приподняла голову:

— Хорошо, Кей. Что ты от нас хочешь?

— Я хочу, чтобы вы прекратили заниматься этой ерундой! — ответила я. Диана со вздохом зарылась поглубже в гамак, Ари удивленно округлила глаза. — Ари, однажды ты сказала мне, что ты великолепна и дружишь только с великолепными девчонками.

— Не думаю, что я имела в виду именно это…

— Я просто хочу сказать, что вы все еще Ари Мадригал и Диана Норс. Так ведите себя соответствующе.

Они ничего не ответили. Прежде чем я успела сподвигнуть их на что-либо, в дверь позвонили шесть раз подряд. Словно кто-то изо всех сил жал на кнопку. Я оставила подруг на террасе и побежала к входной двери открывать.

На крыльце стоял Кэл. Кожа его посерела, щеки ввалились, а волосы от грязи казались чернильно-черными.

— О, привет, Кей, — заявил он, увидев меня, и сел на верхнюю ступеньку.

Я закрыла за собой дверь и тоже села на ступеньку.

— Что с тобой случилось?

— Я заболел. А ты где была? Ты не отвечала на мои эсэмэски.

— О! — Возможно, заклинанию требовалось, чтобы я ему отвечала. У-упс. — Прости.

— Я не знаю, с кем еще поговорить. Я даже перестал есть, настолько отвратительно чувствовал себя дома. Потом до меня дошло, что можно заняться закупками бакалеи и забыть про еду. Но проблема даже не в этом.

Он говорил настолько невозмутимо, словно я должна была понять, о чем идет речь. Но я не понимала. Я бросила взгляд на дом.

— Так в чем же проблема?

— Она в моей голове. Это заклинание.

У меня перехватило дыхание, я вскочила на ноги.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он рассмеялся смехом, переходящим в кашель.

— Я и сам не понимаю, о чем говорю. Я думал, проблема только в том, что у меня не получилось ударить Маркоса, но в голове все плывет, как будто краску размазали или ломают грязные окна. Я не могу понять, где реальность, а где…

— Ты пытался побить Маркоса?

— Он хандрит. Думаю, он хотел, чтобы я его побил. И до сих пор мне казалось, что я могу. Я просто не пробовал.

— О каком заклинании ты говоришь?

— Не знаю. Заклинание. Про это я и пытаюсь сказать.

Я отшатнулась к двери.

— Ну, я все равно ничего не знаю. Но тебе ведь стало лучше, да, Кэл? Поговорим позже. Позвони мне ночью, обещаю ответить.

Кэл покачал головой:

— Это вторая проблема. Я теперь сплю всю ночь.

— Здорово!

— Нет, не здорово. Я всегда считал, что у меня асомния[24] — Он скрестил руки на груди и раздраженно покачал головой. — Сам не понимаю, зачем я сюда пришел. Не буду тебя больше беспокоить.

Сцепив зубы, я смотрела, как он уходит. Казалось, Кэл вот-вот споткнется на ступеньках и упадет. А потом мое беспокойство сорвалось с крючка и перекинулось на остальных моих друзей. Друзей, от которых не было никакой пользы. Как бы то ни было, Кэл не упал и благополучно ушел прочь. Да, он заболел, но после нашего разговора ему стало лучше.

По пути на веранду я услышала смех. Возможно, мне удалось поднять девочкам настроение своим жизнерадостным трепом, а может, Ари с Дианой решили оставить прошлое в прошлом и вернуться к нормальной жизни. А потом, подойдя поближе, я услышала третий голос. И он был очень хорошо мне знаком.

— …обнаружила, что все вокруг совершенно другое, иногда пугающее, иногда чересчур тесное и незнакомое. Мне тоже бывало одиноко.

— Но это стоило того? — спросила Ари.

— О, да. Одиночество — это неплохо. Есть время разобраться в себе.

На глаза навернулись слезы, и я зажала рот рукой. Мина ничего не знала об одиночестве.

— Конечно, это звучит как клише, но я даже не представляла, насколько огромен мир. И насколько он стар. Я видела крепости, которые стоят уже много веков. Горы, которые пережили не одну эру. — Она тихонько рассмеялась. — Это даже приятно: бывать в разных местах, видеть людей, которым наплевать на твою болезнь и которые даже не посмотрят в твою сторону, случись тебе умереть.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказала Ари. — Люди, конечно, не считают, что я скоро умру, зато на меня всю жизнь смотрят как на нечто хрупкое. Словно я в любую секунду могу начать биться в истерике и рыдать. — Она сделала паузу. — Кроме тех моментов, когда я танцую.

— Никогда ничего такого о тебе не думала, — сказала Диана.

— За это я тебя и люблю.

Я понимала, что мне надо прекратить подслушивать и выйти к ним. Заклинание не предназначалось для того, чтобы возвращать мне друзей, и Мина могла продолжать болтать с ними сколько угодно. Но я оперлась о кухонный стул и задержала дыхание.

— А ты правда когда-то истерически рыдала?

— Нет! — В голосе Ари звучало презрение.

— Я плакала достаточно за нас обеих, — сказала Диана.

— Плакать не так уж плохо, как кажется. Я рыдала в Индии целую неделю напролет. Примерно на третий или четвертый месяц я больше не могла выносить поезда и жуткие хостелы. Плюс все почему-то считали, что я должна знать хинди. Я жутко скучала по дому. А потом мне вдруг стало стыдно за свою расхлябанность. Ведь я сделала это. Я была здесь, и притом не больная. Я воплотила свою мечту в жизнь, а теперь страдала от отсутствия комфорта, получается так? Но у тебя не получится всегда быть умиротворенной, милой и ловить дзен круглые сутки. Это просто невозможно.

— Мне нравится, девочки, как вы рассуждаете о том, что необходимо позволять себе плакать, — сказала Диана, и я услышала слезы в ее голосе. Как будто разговоров о слезах им было достаточно для того, чтобы возродиться к жизни. — Словно бывают моменты, когда вам кажется: «О, я такая несчастная, но, думаю, я не буду плакать, только не сегодня».

— Диана! — воскликнула Ари. Послышались звуки шутливой потасовки и смех. Я услышала, как Ари забралась в гамак к Диане. Небо потемнело. Я пряталась слишком долго. Им как минимум следовало побеспокоиться о том, куда я пропала.

Но их это не волновало.

Я оттолкнула стул, который с грохотом рухнул на пол, и ворвалась на веранду. Диана и Ари посмотрели на меня.

Они лежали в гамаке вместе. Мина сидела в шезлонге, и пирсинг в ее брови поблескивал в свете фонариков. Я заговорила прежде, чем она успела издать хоть один звук:

— Эй, девочки, прошу прощения. О, Мина, а ты что здесь делаешь?

— Просто зашла сказать «привет».

— Ну, привет. Просто ты не вовремя, мы тут как раз кое-что затевали.

— Ничего подобного, — возмутилась Ари. — Мина, а ты вернулась окончательно или только на лето?

Мина откинулась на стуле, поудобнее устраиваясь на сиденье.

— В мае этого года я закончила первый курс Мичиганского университета. По-хорошему, это мог бы быть и второй курс, но химия снизила мои баллы на вступительных экзаменах.

— Так же, как и кругосветное путешествие, — заметила я, однако все поняли мою фразу в прямом смысле. Мина, которая должна была заметить подтекст, лишь улыбнулась.

— Я и не ожидала, что у меня там будет расписание уроков, — сказала она, в миллионный раз коверкая смысл моей фразы.

А смысл вот в чем: не только рак может отдалить от тебя людей. Иногда это просто чертова Индия. Мине стало лучше, и она тут же меня бросила, больше тут не о чем говорить.

— Кто звонил в дверь? — спросила Мина.

— Кэл.

На лице Дианы не дрогнул ни один мускул.

— Ты все еще с ним встречаешься?

— Ты встречалась с Кэлом Уотерсом? — спросила Мина.

— Нет — я хочу сказать, да, возможно, мы и встречались, но теперь уже все.

— О мой бог, Кейтелин, не могу поверить, что ты мне ничего не сказала.

— Нечего и рассказывать. — Кроме того, что я целовалась с его братом, прости, Диана.

— И чего он хотел? Ты же не бросила его прямо сейчас, так ведь? — спросила Мина.

— Нет, конечно, нет. — Все уставились на меня, ожидая услышать подробности. Но как я могла объяснить, что он заболел и нуждался в том, чтобы меня увидеть, сам не зная почему. — Он… он сказал, что Маркос пытался его избить.

— Что? Почему? — воскликнула Ари. Диана выглядела так, Словно ей хотелось выпасть из гамака и тут же провалиться под землю.

— Он сказал, Маркос хандрит. Возможно… возможно, он скучает по Ди. Это было бы неплохо, верно? То, что его это мучает, верно?

Лицо Дианы дрогнуло, и она уткнулась в складки гамака.

— Кэл приходил сказать, что Маркос скучает по Диане? — спросила Ари.

— Ну… — Я понимала, что это не имеет никакого значения, но ничего другого придумать не могла. — Эй, послушайте, вы все придете на мой день рождения?

— Ну молодец, Кей, — заявила Ари.

— Что?

— Твоя тактичность не знает границ. — Ари указала на Диану, которая беззвучно рыдала. На мгновение я почувствовала себя ужасно, какой-то ошибкой природы, но потом вспомнила о заклинании и о том, как оно работает: меня не должно было волновать, хорошо я себя веду или плохо. Мне стало лучше.

— Я абсолютно точно приду к тебе на день рождения, — сказала Мина.

Я округлила глаза:

— А тебя разве приглашали?

— Естественно, — ответила Мина. — Ты же сказала «вы все». А я часть этих «всех».

— Да, — ухмыльнувшись, заметила Ари. — Она такая же «вы все», как и я.

Я сделала глубокий вдох. День рождения всегда был исключительно наш день, мой и Мины. Мы ели торт и делали друг другу макияж. Она могла придумать какую-нибудь историю, чтобы меня рассмешить, и читать ее на разные голоса. Даже если была очень больна. Даже когда она вручила мне целых четыре истории, наказав, что, если в следующем году ее уже не будет рядом, я должна буду читать по одной истории в год, представляя, как она озвучивает героев. Да еще извинялась, что ей не хватило сил написать больше. А потом мы плакали и засыпали вместе в ее кровати.

Если бы она написала мне историю в этом году — чего она не делала уже давно и вряд ли бы стала, — я бы закричала и убежала прочь.

И не важно, что Мина выбила себе приглашение на праздничный обед. Не важно, что Мина связалась с Ари и Дианой, потому что она обязательно должна была уйти — Мина всегда так поступала. Не важно, что Кэл немного сошел с ума и я целовалась с Дианиным парнем, а потом лгала ей и довела до слез. Не важно, что я больше не могла ходить в госпитали и на ярмарки. Ничего из этого не имело значения.

Заклинание работало, а все остальное не важно.

38

Маркос

Я единственный из братьев, у кого не осталось воспоминаний об отце. Никаких. Ни единого туманного образа из серии, будто кто-то сажает меня на гигантские плечи, и прочих типичных киношных стереотипов. Мне было два с половиной, когда отца скосил сердечный приступ. Кэлу шесть, Деву восемь, Брайану десять.

Я не нуждался в жалости, рыданиях и групповых обнимашках по этому поводу. Это просто факт: я самый младший. И у меня никогда не было отца.

Тоска по отцу, которого я никогда не знал, меня вовсе не мучила. Скорее, он казался мне хорошим парнем, с которым было бы здорово вместе, но и без него мне тоже было неплохо. Единственное, что меня беспокоило, так это то, что остальные — Брайан, Дев и Кэл — вели себя так, будто являлись членами привилегированного клуба. Клуба под названием «А вот когда папа…» Выглядело это примерно так:

— А помнишь, как папа заставлял нас целую неделю подряд готовить по вечерам горячие сосиски?

Или:

— А помнишь, как папа построил на заднем дворе домик на дереве?

Даже Кэл, которому на момент смерти отца исполнилось всего шесть, помнил Рождество, на которое каждому достался набор «Лего» и мы все вместе поехали в Леголэнд. Братья делились друг с другом воспоминаниями, перебрасывались ими туда-сюда, помогая вспомнить каждому то, что было подзабыто. Но я был не в состоянии помочь им в этом. Да, в некоторых историях я принимал участие, но в тот момент я либо спал у мамы на коленях, либо орал дурным голосом на заднем дворе.

Создавалось ощущение, что мы принадлежим к двум разным семьям: они трое к одной (с двумя родителями), а я к другой (где всегда был лишь один из родителей).

И гораздо больше, чем вспомнить отца, мне хотелось войти в ту другую семью, где было двое родителей. Я хотел этого всем сердцем. Я смотрел на них и пытался стать таким, как они, снова и снова. Одним из братьев Уотерсов.

И вполне преуспел в этом. Самоуверенный, веселый, флиртующий, но всегда несерьезный. Учащийся на твердую четверку, и иногда на тройки. Занимающийся спортом, командный игрок. Никогда не показывающий злость, или грусть, или равнодушие, или восторг. Всегда крутой. Они могли называть меня притворщиком и поливать за это грязью, но никто не посмел бы заявить, что я выбиваюсь из коллектива.

Единственной странной вещью — хотя, возможно, если хорошенько подумать, это было не так уж и странно — являлось то, что я не думал об отце целое лето. Мои мысли были слишком заняты борьбой с призраком горя и смерти, чтобы на отца оставалась хотя бы пара минут. Это была моя самая значительная потеря, но, как я уже говорил, человеку нечего терять, если он все равно ничего не помнит.

После того как я узнал, что Ари стерла Уина из памяти, я начал задумываться о маленьком малыше у меня в голове, который едва мог самостоятельно есть и какать и которого смерть одного человека обрекла на полное одиночество. Ари была как я в младенчестве, лепечущая и забывчивая. Она была не в состоянии вспомнить человека, который когда-то был для нее всем, так же, как я не мог вспомнить отца.

Мы с ней были чем-то вроде семьи: семьи тех, кто любил Уина. В конце концов я нашел свой эксклюзивный клуб — тот, куда меня так и не приняли братья. А потом она пропала, и сама лично исключила себя из нашего клуба.

Теперь я понимал, почему братья так тщательно скрывали от меня эту часть своей души. Это было не из-за эгоизма или заносчивости. Они хотели бы принять меня в клуб и делиться воспоминаниями. Но ты либо в клубе, либо нет. Это невозможно подделать.

Нет ничего хуже, чем остаться с воспоминаниями наедине.

Когда она объявилась в гостиной, я лежал на диване, плотно завернувшись в красный флисовый плед, и смотрел по телику рекламу. Блондин демонстрировал блок из двенадцати керамических ножей. Сто процентов гарантии, острее, чем сталь, и всего за 49,99 доллара. Она выключила телевизор и сердито встала прямо передо мной.

Часть меня хотела соскочить с дивана и вмазать ей за то, что она забыла Уина, но вторая часть была слишком опустошена, чтобы двигаться.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил я.

— Я слышала, ты хандришь. Хотела увидеть это своими глазами.

— Что? От кого?

Ари не ответила. Я видел, как она окинула взглядом диван, полупустые банки из-под гаторейда[25] и мое лицо, очевидно, бледное и грязное — в зеркало я давно не смотрелся.

— Зачем ты обидел Диану? — спросила она.

Я сглотнул. Уж насколько я плохо выглядел, но она выглядела не лучше: темные круги под глазами, вяло болтающиеся руки, не такие гибкие и грациозные, как обычно.

— Она думала, что у вас все серьезно, — сказала Ари. — Должно быть, ты предпринял не одну попытку, чтобы ее в этом убедить. Зачем такие сложности?

— Заткнись, — сказал я. — Заткни свою пасть, Ари. Мы с Дианой — это совершенно не важно. Ты забыла Уина. Пошла и вырезала его, словно раковую опухоль. Но ты бы не умерла из-за воспоминаний о нем. Он не был опухолью. Он… любил тебя. А тебе было все равно.

— Мне кажется, я должна была очень сильно его любить, для того чтобы сделать то, что я сделала.

— Это просто жалкое дерьмо.

Она пожала плечами.

— Ты прав, — сказала Ари. — Прежняя Ари была куском дерьма.

Я закрыл глаза, но это вовсе не означало, что она ушла. Я чувствовал ее дыхание. Сказать было больше нечего, и мы молчали.

— Скажи мне, зачем ты разбил Диане сердце, — проговорила она.

Я открыл глаза:

— Какое тебе дело?

— Она моя подруга.

— Дерьмовый ты друг, как, впрочем, мы уже выяснили.

— А ты вел себя еще гаже, чем обычно. Зачем ты это сделал? Чтобы на пять минут ощутить себя любимым и значимым? Это бесчеловечно.

Я резко сел на диване, плед все еще окутывал мои плечи.

— Готов освежить твою память, Ари. Я всегда таким был. Я тот, кто все портит. Я несерьезен. Чего она ожидала?

Она пнула меня в голень. Было больно, но боль оказалась резкой, алой и даже приятной. Ари покачнулась, словно пинок заставил ее потерять равновесие.

— Я думала, ты бесишься из-за меня, — сказала она. — Черт, я сама себя бешу. Но разбивать сердце Диане — это самый тупой способ отыграться.

Я похолодел, как много лет назад, а потом разразился смехом. Ничего более смешного я не слышал уже много недель.

А потом меня посетило чувство, что передо мной сидит совершенно прежняя Ари, моя подруга, и сейчас она тоже рассмеется. А потом сядет и мы вместе посмотрим телик. Она прикажет братьям оставить меня в покое, а я буду смешить ее так, что у нее содовая пойдет носом.

Но она не смеялась. Она больше не была той девчонкой.

— Дело вовсе не в тебе. Не в том, что я психую из-за тебя, — почти добродушно ответил я, расставляя вещи по своим местам. — Почему бы тебе не сказать мне, хотя бы ради смеха, чего ты от меня хочешь? Есть несколько вариантов: я бросаю Диану на произвол судьбы, чем, в общем-то, я и занимался, пока ты не появилась. Или я приношу свои извинения, хотя смысла в этом я не вижу. И она будет считать, что я ничего такого не имел в виду и во всем виновата ты.

Это было лучшее, на что она могла рассчитывать, однако Ари по-прежнему выглядела расстроенной.

— Я хочу, чтобы ты изменился, — заявила она.

Я фыркнул, хотя ничего забавного в ее словах не было.

— Ну да, нам обоим следует это сделать. — Я вновь включил телевизор.

— Маркос!.. — прокричала она, пытаясь перекрыть звук рекламы. В голосе ее слышалось странное колебание. — Как думаешь, почему я это сделала?

Потому что ты сука.

Потому что ты никогда не любила Уина.

Потому что ты слабачка.

— Тебе было себя жалко, — сказал я.

Она покачала головой, но я знал, что прав.

— Если бы ты по-настоящему его любила, тебе хотелось бы сохранить и воспоминания, и боль, которую они приносят. Ты освободила себя от необходимости испытывать человеческие чувства.

Я не смотрел на нее. Мои глаза были прикованы к ножам на экране.

— Что ты вообще знаешь о любви? — спросила она.

Я не ответил, и она наконец ушла.

Но что-то в ее словах так меня зацепило, что я не мог просто выбросить их из головы. Реклама теперь казалась глупой, а сидеть безвылазно на диване — как-то по-детски.

Она хотела, чтобы я изменился. Что ж, я тоже хотел измениться. Изменить свою ДНК. Мне хотелось стать кем-то, кем я еще никогда не был. Кем-то, кто никогда не встречался со мной.

Я пошел наверх, принял душ и завалился спать в свою кровать. На следующее утро я выскользнул из дома раньше всех и направился к Диане.

— Она собирается захлопнуть дверь у меня перед носом.

— Позитивная мысль.

— Она собирается запустить в меня лампой, а потом захлопнуть дверь перед носом.

— Или, может, она сначала выслушает.

— Да, правильно. Я так и сказал Ари: я не из тех парней, которые умеют извиняться. Диана это знает. Диана знает меня.

— Это плохо?

— Да. Потому что я все разрушил. Как и предполагал еще возле пляжного костра. С той самой ночи. Было только два варианта: оставить все как есть или все разрушить. Я выбрал второй вариант.

— Но зачем было идти по этому пути?

— Потому что мне это было нужно.

— Зачем?

— Возможно, чтобы она меня забыла.

— Но ты сказал…

— Если был хотя бы один шанс, что она меня забудет, я должен был попытаться.

— И зачем ей было забывать?

— Потому что она меня знает.

39

Уин

Эхо стала дожидаться меня после бейсбола. На самом деле она присутствовала на всех наших тренировках, черное пятно на третьей базовой линии, а после практики слонялась возле моего грузовика. Если я шел с Маркосом или другими парнями, она тут же испарялась. Но если я был один, садилась на пассажирское сиденье и мы болтали.

Она никогда не требовала с меня денег. В первую очередь ее интересовало, воспользовался ли я заклинанием, а во вторую, поскольку я говорил, что нет, как я себя чувствую.

И я рассказывал ей. Рассказывал о черных днях и бессонных ночах и о том, как врал Ари, чтобы уберечь ее от боли, и о том, как не попросил у нее денег, хотя понимал, что должен. И о беспокойстве на мамином лице и замешательстве на лице Кары. Я рассказывал о том, что хотел это заклинание больше всего на свете, но проблема в том, что я вообще не способен хотеть чего-то по-настоящему, и из-за собственной слабости не мог заставить себя съесть бутерброд. То, что сэндвич лежал в бельевом ящике комода, не делало заклинание более доступным. Ари тоже была прямо передо мной. Моя жизнь была прямо там. Но ничто из этого не стало ближе.

— Я не могу заставить тебя принять его, — сказала Эхо однажды днем. Она сидела на пассажирском сиденье, прислонившись спиной к двери, а головой к подголовнику. — Но мне бы хотелось, чтобы ты это сделал.

— Я сделаю. Сделаю. — Я сбросил бейсбольную куртку и кинул ее на заднее сиденье. В грузовике стало жарко, несмотря на выключенный двигатель. Нас было двое. — Но сначала мне нужно заплатить тебе.

Эхо посмотрела, как я скинул куртку, и плотнее прижалась спиной к двери, стараясь отодвинуться как можно дальше.

— Я же сказала тебе, не беспокойся об этом. Возможно, ты быстрее придумаешь, как их раздобыть, когда воспользуешься заклинанием.

— Но как только я отдам тебе деньги, ты бросишь меня и отправишься спасать мир, — попытался пошутить я. — Может, я не тороплюсь с оплатой, потому что мне нравится наше общение.

Эхо не рассмеялась. Ее шея и щеки покраснели, она, не мигая, уставилась на бардачок.

Я старался не шевелиться. Не знаю, как это вышло, но, похоже, я сказал что-то ужасное.

— Прости, — извинился я.

Она не ответила.

— Мне правда нравится наше общение, — сказал я. — Ты единственный человек, с которым я по-настоящему разговариваю. С остальными это слишком тяжело.

Она все еще молчала, однако оторвала взгляд от бардачка и посмотрела на меня. В глазах ее было столько чистоты, тепла и грусти, что я вынужден был отвести взгляд.

— Что случилось? — спросил я. — Пожалуйста, скажи мне. Знаю, я дурак. Я тебя взбесил.

— Я не бешусь. Просто… Я хочу, чтобы ты использовал заклинание. Чтобы тебе стало лучше. Но… Я не уверена, что хочу, чтобы ты отдавал мне деньги. Не теперь.

— О, — воскликнул я.

Они имела в виду, что хотела сидеть вот так в грузовике рядом со мной, справляясь о моем здоровье. Хотела шататься по городу и отложить свою поездку, не искать никаких гекамистов и новые ковены, чтобы спасти себя и мать.

Ради меня.

Она протянула руку и коснулась моих пальцев, которые нервно сжимали рулевое колесо. Ее кожа была прохладной. Я выдохнул, и в груди образовался вакуум. Это означало, что нужно снова вдохнуть. Глубоко, полной грудью. Воздух пах кожаной курткой Эхо, ее лавандовым шампунем. Я поднял голову и повернулся. Она была совсем рядом. Одно движение, и я бы ее поцеловал.

На секунду мне показалось, что это стоит сделать. Я чувствовал, как возможность поглощает меня, словно разряд тока, пронзающий тело от макушки до пят. Все во мне вдруг осознало близость этой девушки, реальность ее тела под слоями черной кожи. Тела, которое прижималось к моему собственному.

А потом моя рука выскользнула из ее ладони, я отстранился и выдохнул через рот, чтобы больше не чувствовать запах кожи и лаванды. Я закрыл глаза ладонями, чтобы уйти обратно в онемение и темноту. Затылком я ударился о стекло, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как я ненавидел себя в тот момент.

Я не поцеловал ее. Но это не имело значения. Я хотел ее поцеловать, и это само по себе было достаточно ужасно.

— Прости, — сказал я.

Она тоже тяжело дышала. Это было все, что я слышал, — это и грохот моего собственного сердца.

— И ты меня, — сказала она.

— Я не могу.

— Я знаю.

— Но ты… Ты мне нравишься…

— Нет, нет. Пожалуйста, давай не будем об этом.

— Я ценю все, что ты для меня сделала…

— Просто молчи об этом. Серьезно, Уин, давай не будем. Давай посидим в тишине, без разговоров, и ты отвезешь меня домой, и никто из нас больше не вспомнит об этом. Ладно?

Я кивнул и завел машину. Мне пришлось открыть окно, потому что воздух снаружи был попрохладнее, а стекла в машине запотели. Секунды, которые мы ждали, пока они очистятся, были самыми долгими в моей жизни. В каждую из них помещалось по тысяче ударов сердца, если не больше.

Я объехал спортивные поля, высадил ее и поехал домой. Все это время я был уверен, что сейчас настала пора воспользоваться заклинанием, что именно сейчас я достаточно жалок и слаб, чтобы воспользоваться им, — другого выбора у меня не было.

Дома я достал из ящика сэндвич и уставился на него. Если я его съем и это сработает, завтра я превращусь в нормального человека. Возможно, тогда я перестану испытывать чувство вины. Стоило лишь поцеловать Ари, и я мог бы ощутить то же напряжение, которое испытал от незавершенного поцелуя Эхо.

Я не заслуживал ни того, ни другого.

Я решил так. И убрал заклинание обратно.

40

Ари

Вскоре после того как я ушла от Маркоса, мне позвонила Эхо. Я нарезала круги вокруг его дома, чтобы убить время до праздничного обеда у Кей. В голове крутились мысли об Уине. Поскольку я знала о нем очень мало, выцепить какие-то ниточки было очень трудно. Почему Маркос так по нему скучал. Как я менялась, будучи рядом с ним. Они рисовали образ человека, основываясь на том влиянии, которое он оказывал на окружающих. Однако все это мало соответствовало реальному человеку.

Маркос сказал, если бы я действительно любила Уина, то хотела бы помнить. Я подумала о родителях. Возможно, я недостаточно их любила. Возможно, если бы я испытывала к ним более глубокие чувства, мне удалось бы сохранить воспоминания о пожаре и выстроить вокруг них защиту. И в конце концов на месте раны остался бы шрам, напоминающий о былой боли.

До меня вдруг дошло, что сегодня первое августа. Предполагалось, что мы уже будем в Нью-Йорке, но я не смогла доказать Джесс, что в состоянии танцевать, и она так и не возобновила отмененный заказ на перевозку. Вещи больше не складывались в коробки. Посуда и книги за одну ночь возвратились на свои места.

Голос Эхо ясно звучал у меня в ушах, составляя странный контраст с мыслями об Уине и Нью-Йорке.

— Сможешь прийти? — спросила Эхо.

— Сейчас?

— Я попрактиковалась пару раз и думаю, что готова к созданию твоего заклинания. — Голос ее казался возбужденным, почти мечтательным, и я тоже пришла в возбуждение, хотя в то же время не могла представить ее руку, испещренную следами порезов, и дикие крики.

— Скоро буду, — сказала я и побежала, но вскоре снизила темп, едва не растянувшись посреди дороги.

Эхо расписывала, как готовилась к моему заклинанию, упоминала фазы луны и виды пищи, объясняя, как собирается минимизировать побочные эффекты, чтобы вернуть мне Грацию.

— А какие будут побочные эффекты?

— Заклинание будет воздействовать на физическое тело, значит, побочные эффекты будут умственными. Грация, контроль и сила… Возможно, ты станешь более эмоциональной, чем обычно? Тяжело сказать, особенно учитывая, что они наложатся друг на друга.

Мне хотелось восхищаться каждым ее словом, но что-то внутри меня останавливало. Та часть образа Уина, которую я никак не могла заполнить. В конце концов я прервала ее.

— Скажи мне, какое заклинание ты делала для Уина.

Повисла пауза.

— Не думаю, что он хотел бы, чтобы я рассказывала.

— Почему? Это было любовное заклинание? — Если Уин приворожил меня с помощью заклинания, это полностью объясняло мои действия — то, что я готова была пожертвовать своими достижениями и жизнью ради него.

— Нет. Оно вообще не имело к тебе никакого отношения.

Я постаралась не выказать удивления.

— Но он собирался выложить за него пять тысяч долларов — должно быть, это было нечто важное. Таким дорогим может быть лишь постоянное заклинание, верно? — Нет ответа. — Знала ли я об этом заклинании до того, как забыла Уина? Или это и тогда был секрет?

— Ты не знала.

Значит, Уин имел секреты. Если бы прежняя Ари это знала, стала бы она проходить через такие сложности, чтобы забыть его?

— Ари? Ты все еще здесь?

— Зачем было столько выжидать прежде, чем начать меня шантажировать? — спросила я.

На другом конце трубки воцарилась тишина.

— На что ты намекаешь?

— Уин умер в конце мая. Я получила заклинание неделю спустя. Но ты не искала меня до третьего июля, до дня пляжного пикника.

Мои шаги замедлялись по мере того, как пауза затягивалась.

— Первые две недели я не могла ни о чем думать.

— После смерти Уина?

— Да. Я… Это было непросто.

— Почему?

Ее голос опустился почти до шепота.

— То, как я выросла… Прежде у меня никогда не было друга. Я никому не рассказывала о том, что я гекамистка. Мне даже не разрешалось открывать дверь, если мамы не было рядом.

— Но ты открыла Уину.

— Я начала впадать в отчаяние. Мама заболела. Мне нужны были деньги, которые она не могла спрятать или уничтожить, — и я открылась ему. Я не ожидала… — Она тяжело дышала в трубку. — Я не знала, каково это, когда кто-то знает. Иметь рядом человека, который тебя знает. Который знал, какая я. Когда мама совсем разболелась… он остался единственным близким мне человеком.

Я остановилась на месте. Живот скрутило. Она похитила мое горе, хотя у меня были на него все права.

— Знаешь что, я не смогу прийти прямо сейчас, — сказала я. — Меня пригласили на обед к подруге.

— О. Хорошо.

— Но все равно спасибо. Спасибо, что сделала это заклинание.

— Все в порядке.

— Моя подруга очень ждет этого обеда, иначе я бы прогулялась. Клянусь.

— Не нужно извиняться. Увидимся позже.

— Мне очень жаль, — повторила я, но от этого мои слова не стали звучать убедительнее. — Мне еще нужно заехать за Дианой, потому что мы встречаемся с Кей в ресторане. Возможно, я вернусь слишком поздно, так что…

— Подожди, — прервала меня Эхо. Голос ее перестал дрожать и вновь стал прежним. — Твою подругу зовут Кей?

— Да. Кей Чарпал.

— Милая индианочка? Эдакая наивная дурочка?

— Примерно так. — Эхо ничего не ответила. — Ты что… ее знаешь?

Она тяжело вздохнула в трубку.

— Да, я ее знаю. Ты на крючке.

41

Кей

К моему дню рождения подруги узнали про крюк.

Это произошло в понедельник. Мы должны были встретиться в «Лобстер плейс», где принято надевать фартуки, заказывать морепродукты корзинами, а кусочки картофеля приносят в неограниченных количествах. Этот ресторанчик работал только летом, когда свежие морепродукты в избытке. Как и туристы, с помощью которых это местечко окупалось. Стоял типичный летний вечер: тихий, сухой, не слишком жаркий. Луна светила сквозь окна ресторана, точно прожектор. Мне последней из нашей троицы исполнялось семнадцать. На самом деле, через пару месяцев Диане уже должно было стукнуть восемнадцать, так что в одном возрасте нам предстояло оставаться недолго. Все складывалось одно к одному.

Мы с Миной ждали Ари и Диану целый час. Они не прислали эсэмэску, не сообщили по имейлу, не позвонили. Я решила, что назвала им неправильное время. Наконец мы договорились, и я начала строчить под столом эсэмэски.

— Возможно, им пришлось где-то задержаться, — сказала Мина, стараясь поддержать меня.

От ее жалости я тут же ощетинилась. Они не задержались. Они не могли задержаться. В конце концов крюк должен был привести их ко мне, потому что заклинание работало. Всегда работало.

Первым явился тот, кого даже не приглашали.

Кэл Уотерс появился в дверях, моргая и обводя зал бессмысленным взглядом. Он по-прежнему выглядел ужасно: исхудавший, раздражительный, потный. Я махнула ему рукой: что еще мне оставалось делать? Если бы я его проигнорировала, ему стало бы только хуже. Когда он подошел, до нас донесся запах текилы.

— Привет, Кэл, я Мина, — сказала сестра, улыбаясь и протягивая руку. — Мы ведь вместе ходили в восьмом классе на алгебру?

Он посмотрел на протянутую руку, но даже не шелохнулся.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

Он молча открыл и закрыл рот.

— Не знаю. Я просто… как-то оказался здесь.

Я видела, как за спиной Кэла открылась дверь. Вошли Ари с Дианой, и я вскочила на ноги, отодвинув пьяного Кэла в сторону.

— Ари! Ди!

Ари повернулась ко мне, лицо ее пылало гневом. Схватив Диану за руку, она потащила ее к нашему столику. Диана, казалось, пребывала в шоке.

— Ари Мадригал, — прошептал Кэл, отступая назад.

— Где это вы, девочки, пропадали? — воскликнула я.

Ари вспыхнула:

— Заткнись, Кей. Мы знаем про заклинание.

— Так это ты? — пробормотал Кэл, бледнея на глазах и еще сильнее покрываясь испариной.

Ари едва взглянула на его шмыгающий нос.

— Да. Мы узнали, что Кей привязала нас крюком, и теперь мы не можем ее покинуть. Тебя, меня и Диану.

— Ох, — выдохнул Кэл, слегка покачиваясь. — Ох, это нехорошо.

— О чем ты говоришь, Ари? — раздался с диванчика голос Мины.

Ари выложила все, что рассказала ей подружка-гекамистка о том дне, когда я ходила к ней, чтобы разрушить часть заклинания, касающуюся Кэла.

— Ну ничего себе, спасибо, — сказал Кэл. — Еще заклинания…

— О Господи, — сказала Мина.

Я откинулась на спинку диванчика и скрестила руки на груди.

— Ну и что?

— А то, что я хочу уехать в Нью-Йорк и танцевать. А Диана хочет быть в состоянии уехать из города, не разбив при этом лицо. — Ари показала на Ди, но та смотрела куда-то на стену и, казалось, ничего не замечала. Вид подруги ее заметно расстроил, но потом она повернулась ко мне, и на смену беспокойству вновь пришел гнев.

— Это неправильно.

— И что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?

— Разрушила заклинание. Отпустила нас.

— Разрушить заклинание почти невозможно. Ты знаешь об этом? — спросила я. Ари вспыхнула и оперлась запястьем о край стола. — И в любом случае, я не хочу его разрушать. Мы подруги.

— Нет, ничего подобного.

— Все совершают ошибки. Диана скрывала то, что встречается с Маркосом. Ты врала про Уина, и мы тебя простили. Так прости меня и давай двигаться дальше.

Мина покачала головой.

— Не могу поверить, что ты это сделала.

— Почему тебя вообще это волнует, Мина? — Слишком громко. Люди за соседними столиками уставились на нас.

Ари бросила на Мину короткий взгляд.

— Лучше бы тебе проверить, не привязала ли Кей и тебя тоже, потому что если ты попытаешься снова вернуться в Индию, то, вполне возможно, окончишь свои дни в больнице.

Мина замерла на месте, задержав дыхание.

Официант подошел к столу с утыканным свечками кексом, но, увидев наши лица, сам задул свечи и медленно попятился назад.

Все, казалось, ждали, что скажу я, но было понятно, что любой вариант окажется неправильным.

— С днем рождения меня, — сказала я.

— Что-то все еще неправильно, — заявил Кэл, обдавая наш Столик запахом перегара. — И дело не в тебе и твоем крюке. Тут что-то еще. Я так… голоден. Есть у вас тут что-нибудь поесть?

— Заткнись, Кэл, — сказала я.

— Возможно, это не память, — он обращался к Ари так, словно она задала ему вопрос. — Возможно, нет. Я мог быть ненормальным, шизофреником. Тяжело сказать. — Его невидящий взгляд перескакивал с одного лица на другое, пока наконец не остановился на мне. — Маркоса ты тоже привязала крюком?

Мой желудок ухнул вниз.

— Нет, конечно нет. Кэл, почему бы тебе не пойти домой?

Диана схватила Кэла за рукав и шагнула к нему. Кэл, видимо, этого даже не заметил.

— Почему ты спросил, не привязала ли она Маркоса?

— Потому что они целовались. А потом Маркос ушел в себя.

Диана и Ари посмотрели на Кэла, затем переглянулись и одновременно перевели взгляд на меня. Я видела, как в их глазах исчезал последний след понимания и прощения. Словно тонкий золотистый листок, он улетал прочь. А под ним не было ничего, кроме холодного, уродливого бетона. Все прежние раскрюченные тревоги разом навалились на меня так, что стало тяжело дышать.

— Я не понимаю, о чем он говорит, — сказала я.

— Они целовались, — продолжал настаивать Кэл. А потом рыгнул. — Так сказал Маркос. Он не стал бы мне лгать.

Я закусила уголок рта и в очередной раз пожалела, что совершенно не наделена остроумием. Я не знала, что сказать и как сказать это так, чтобы они меня поняли и простили.

— Если даже это и правда — хотя я говорю, что нет, — но, если он говорит правду, это случилось до того, как я узнала, что Диана с Маркосом встречаются. Если бы она сказала мне, что они вместе…

— Какого черта, Кей?

— Ари, не надо, — сказала Диана.

Ари проигнорировала ее слова. Голос ее с каждой секундой становился все громче:

— Ты прикидываешься нашей лучшей подругой, которая всегда рядом, и в то же время привязываешь нас к себе заклинанием, целуешься с Дианиным парнем — это ненормально. Ты больна.

— Пожалуйста, остановись, — сказала Диана. Люди за соседними столиками начали что-то шепотом говорить официантам, указывая в нашу сторону.

— Ты вообще знаешь, что такое дружба? Потому что, хоть я, возможно, и многое подзабыла из прошлого года, но помню достаточно, чтобы не совершать таких грандиозно дебильных поступков по отношению к самой доброй, самой верной, вообще самой лучшей подруге, с которой тебе повезло…

— Заткнись, Ари! — крикнула Диана. Лицо ее побагровело. Она все еще держала Кэла за рукав, словно забыв его отпустить. — Прекрати защищать меня. Ты тоже не образец идеальной дружбы.

Ари покраснела и выпрямилась.

— Я не настолько гадкая, как она. — Она указала на меня.

— Просто подумай об этом. Не важно, что сделала Кей. Маркос сломался из-за меня. Потому что я солгала ему про твое дурацкое заклинание.

Ари отшатнулась и врезалась в наш закуток с диванчиками.

— Ты обвиняешь меня в том, что натворил Маркос?

Диана прерывисто вздохнула:

— Ты всегда будешь моей лучшей подругой, Ари. Но порой ты не очень-то соответствуешь этому званию. — Диана повернулась к Кэлу и потянула его за руку. — Идем. Я поймаю тебе такси. — Кэл позволил вывести себя из ресторана.

Я хотела пойти за ними. После нашего разговора окружающая обстановка стала казаться скучной и серой: дешевые скатерти, вульгарные морские декорации. Мне следовало выбрать другое местечко, чтобы пообедать. Что-то менее пляжное, менее летнее. Бистро с белыми скатертями и классической музыкой. Возможно, сделай я иной выбор, ничего этого бы не случилось.

Мы с Ари оказались в закутке лицом к лицу.

— Я пыталась быть хорошей подругой, — сказала я. Ари фыркнула, и я торопливо продолжила, пока она не успела меня перебить. — Это правда. Я люблю вас, девочки. И все лето пыталась помочь, — дрожащим голосом произнесла я и сразу же возненавидела себя за это. Я не обязана была перед ней оправдываться и все равно это делала. — Я все время находилась поблизости. Даже когда вы меня игнорировали и смеялись надо мной, я понимала, что должна быть рядом. И возможно… возможно, однажды все вернется опять в нормальное русло. Вы меня оцените. И мы станем настоящими друзьями.

Я была оскорблена до глубины души. Словно мне пришлось содрать одежду, кожу и мускулы, чтобы добраться до правды. В глазах закипали слезы. Скорее от гнева, чем от обиды. Но я сдерживала их, не давая прорваться наружу.

Ари покачала головой:

— Диана не в себе, но с нами обеими все будет в порядке. А вот ты больная, если считаешь, что все останется по-прежнему.

О-о.

Отпусти это. Сними с крюка.

Я встала. Мина тоже встала, но я избегала на нее смотреть, и она позволила мне уйти из ресторана в одиночестве.

Я оставила Ари и Мину в ресторане. Растерянные, они меня ненавидели. Кэл и Диана, которые ловили на улице такси, тоже меня ненавидели. Прекрасно. Я тоже их всех ненавидела.

На самом деле я, конечно, не ненавидела их.

Все мои чувства все еще оставались при мне. То, что они сорвались с крючка, еще не означало, что они исчезли совсем. Где-то глубоко внутри меня терзал стыд. Все видели мою худшую часть, мое истинное лицо. Я могла прикидываться, что мне приятно держать подруг поблизости и заставлять исполнять мои прихоти: приходить ко мне на праздничный обед и сидеть в угрюмом молчании у нас на заднем дворе, но в действительности я хотела лишь одного: чтобы они поняли, как скучают по мне. И я ничего не могла с этим поделать.

Вместо этого я наказала их. Верная своему слову, я не звонила им четыре дня.

Зная, как среагирует заклинание, я осознавала: то, что случилось потом, было частично, если не полностью на моей совести.

42

Маркос

Было так рано, что земля еще не успела прогреться. Мужчина средних лет на грузовике развозил газеты. Машины на дороге отсутствовали, и в тишине жужжание цикад казалось особенно громким. Когда я подъехал к дому Дианы, дверь открыла ее мама в халате. Она улыбнулась так широко, будто я приехал объявить ей о победе на скачках. Должно быть, Диана не стала рассказывать ей о том, что я натворил. Я ненавидел ее за то, что она на меня не орала.

Вместо этого она позвала Диану и попыталась завязать со мной ничего не значащий разговор, но я сделал в ответ каменное лицо и смотрел куда-то мимо до тех пор, пока не появилась Диана.

Наконец она пришла, в майке на бретелях и пижамных шортах. Волосы ее были собраны в хвост, а лицо при взгляде на меня — хотя прошло уже больше недели — побледнело. Словно я для нее никто. Никакого гнева. Никаких летящих в голову ламп. Ничего.

На секунду я испугался, что она воспользовалась заклинанием и стерла меня из памяти, но потом она обратилась к матери.

— Можем мы на секунду остаться наедине? — Когда ее мама ушла, я заметил — всего на секунду — отблеск боли под маской равнодушия.

— Чего ты хочешь, Маркос? — спросила она.

— Мне жаль, — сказал я. — Мне так жаль. Я был полным придурком — не могу поверить, каким я был придурком — мне просто необходимо извиниться.

— Ты целовался с Кей.

— Это была дурацкая ошибка.

— Ты орал на меня. И не разговаривал со мной почти две недели.

Она спокойно перечисляла мои преступления, и это звучало гораздо более страшно, чем если бы она просто на меня орала.

— Прости меня, Диана.

Она сделала глубокий вдох и выпрямила спину.

— Хорошо. Я тебя прощаю.

Мой рот беззвучно открылся и закрылся раз десять.

— Ты… что?

— Да. Спасибо, что зашел. Это мило с твоей стороны. Пока.

Она начала закрывать дверь, но я протянул руку, чтобы остановить ее. Она посмотрела на руку, потом на меня, и я почувствовал себя личинкой, или, скорее, даже мертвой личинкой, разлагающейся у нее на крыльце.

— Стой — подожди секунду. Мы можем снова стать друзьями?

— Не думаю.

— Но ты сказала, что простила меня.

— Да.

— Не очень-то это похоже на настоящее прощение, если ты больше никогда не желаешь меня видеть.

В глазах ее полыхнула ярость:

— Ты пришел сюда, чтобы прочитать мне лекцию о том, как правильно прощать? Как странно, что из всех людей этим решил заняться именно ты.

У меня не было сил размышлять о том, что именно она имела в виду под словами «из всех людей».

— Я пришел сюда не для того, чтобы тебя учить, нет. Я здесь для того, чтобы ты могла на меня наорать, объявить, что я сломал тебе жизнь.

Она словно выросла дюймов на пять. Ее глаза вдруг оказались вровень с моими.

— Не льсти себе, Маркос. Я выше этого.

— Ты должна дать мне второй шанс!

— Зачем? — спросила она, и ее голос удивительно напомнил мне голос Уина в моей голове.

— Потому что я… — Я осекся, сглотнул и вдруг словно увидел себя со стороны. Увидел этого жалкого лузера, просящего и умоляющего. Еще никогда я не заходил так далеко. Нужно было держать себя в руках. Никакой ерунды. Только правда.

Хотя правда резала глаза.

— Потому что я скучаю по тебе и не могу перестать о тебе думать. Потому что ты действительно мне жизненно необходима. Потому что мне страшно оттого, в кого я превращаюсь, когда тебя нет рядом. Потому что тот парень, парень, которым я был, настоящее дерьмо. — Она открыла рот, словно собираясь возразить, и я торопливо продолжил. Не потому, что надеялся ее убедить, а из-за того, что хотел оттянуть ее неизбежное «нет». — И если уж быть абсолютно честным, каким я сейчас и являюсь или, по крайней мере, стараюсь быть, мне действительно кажется, что я по-своему тебя люблю. Хотя точно я не уверен, потому что никогда ничего подобного не испытывал. Я пытался понять, что сказал бы об этом Уин. Конечно, подобные попытки обречены на провал, но он был более хорошим человеком, чем я, и мне подумалось, он сказал бы, что это любовь. И что я должен признаться тебе в своих чувствах. Что я и делаю. Я люблю тебя. Думаю, так.

Я заставил себя посмотреть ей в глаза и замолчал, потому что она плакала. У меня перехватило дыхание, словно бейсбольный мяч вдруг угодил мне в солнечное сплетение: я заставил ее плакать. Это выражение на ее лице появилось из-за меня.

Вряд ли в этом было что-то хорошее. Возможно, у меня и не было никакого опыта в любовных признаниях, но я сомневался, что безумные рыдания — лучший вариант ответа.

— Пожалуйста, оставь меня одну, Маркос, — сказала она. — Я не смогу сделать тебя хорошим человеком. Почему бы тебе просто не стать им? Самому?

Я сделал шаг назад и покачнулся. Мне вдруг стало холодно. Я попытался вдохнуть, но от боли из груди вырвался только свист.

— Я… Я рассказал всю правду, — произнес я.

— Спасибо тебе за это.

Она закрыла дверь.

Я стоял на коленях на лужайке перед ее домом.

Нужно было подняться, иначе ее мать могла увидеть меня в таком состоянии.

Нужно было подняться, чтобы Диана не посмотрела в окно и не увидела меня на коленях.

Нужно было подняться, чтобы найти бутылку «Маркере Марк» и уйти в забытье.

Я должен был подняться.

Должен был.

43

Уин

После того, что произошло между мной и Эхо в грузовике, я просто обязан был раздобыть денег. Нельзя было оставлять все как есть. В противном случае очень скоро я мог совершить ошибку, после которой уже никогда не смог бы вернуться в исходную точку.

В конце концов, это было не так уж сложно. Мы с Маркосом резались в видеоигры. Мне даже не пришлось отрываться от игры.

— Если бы мне понадобились деньги, — сказал я, — мог бы ты их мне одолжить?

— Сколько?

Ни один из нас не оторвался от экрана. Маркос расстрелял парочку пешеходов.

— Пять тысяч.

Он ничего не сказал, и я даже подумал, что Маркос вот-вот рассмеется. В этом случае я бы тоже рассмеялся и следующие лет тридцать платил Эхо со сдачи, которую находил под автоматами с содовой.

— Хорошо, — сказал Маркос. — Тебе они правда нужны?

— Да.

— Тогда ладно.

А в понедельник между четырьмя и пятью часами дня он протянул мне конверт. Я положил его в свой шкафчик и весь день провел в трясучке.

Но что было делать потом? Должен ли я был пойти к Эхо домой и сразу же его отдать? Должен ли я был ощущать, что теперь можно слопать сэндвич, медленно черствеющий в моем бельевом ящике? Должен ли я вообще был что-то делать?

Нет.

Для начала я принес конверт домой, высыпал деньги на кровать и уставился на получившуюся кучку — самая большая сумма, которую я когда-либо держал в руках. Их было даже больше, чем я мог себе представить. Высокая такая стопка. В основном двадцатки, немного мятых десяток, и пятерок, и однодолларовых купюр, и какая-то ненастоящая сотня. Ненастоящей купюра казалась потому, что только мифические богачи из кинофильмов имели в кошельке такие деньги.

За пять тысяч долларов можно было купить Кару с потрохами. Я мог бы взять для матери подержанную машину взамен той, которая постоянно глохла на светофорах. А если положить эти деньги на сберегательный счет, я мог бы зарабатывать просто сидя на месте. Пять тысяч долларов могли сделать мою мать счастливой или, по крайней мере, немного облегчить ее жизнь на несколько дней или недель. Я мог хоть раз помочь ей рассчитаться с долгами.

Но я планировал потратить их на то, чтобы осчастливить себя.

Как эгоистично. И бессмысленно.

Эти же пять тысяч долларов могли помочь Эхо выбраться из города, найти других гекамистов и спасти ее матери жизнь. Спасти ее собственную жизнь. И мою тоже.

И как я предполагал сделать выбор? Моя мать и Кара против Эхо и ее матери — выбирать между ними было просто непорядочно. А может, нужно было забыть обо всем этом и думать о себе?

Я убрал деньги обратно в конверт. Я слышал, как мама звала меня от входной двери. Заткнув конверт за пояс, я надел рубашку навыпуск.

Если бы мама нашла деньги у меня или в моей комнате, то наверняка захотела бы узнать, где я их взял. И наверняка представила бы что-то ужасное: наркотики, кражу или еще что похуже. Винила бы себя, что она плохая мать. И донимала бы разговорами, заставляя объяснять, что все это значит.

Это в конце концов и решило их судьбу. Как бы я ей объяснил, откуда на меня обрушился этот внезапный денежный дождь? То, что я занял у Маркоса, могло унизить мать. Это испортило бы всю радость от того, что ее жизнь стала чуть легче.

Чуть позже вечером я пошел к Ари. Пока она разговаривала с тетей, я спрятал конверт в глубине ее шкафа в пустой мятой коробке из-под обуви. Я знал, что, если понадобится, всегда смогу достать деньги из коробки, зато мама не сможет случайно на них наткнуться и начать задавать неудобные вопросы. Спрятав деньги у Ари, я уже не так сильно чувствовал себя конченым эгоистом и предателем собственной семьи. Мне почти удалось о них забыть.

И вот мы уже близимся к концу. Финальная сводка. У меня были деньги и заклинание, у меня были Маркос, Ари и Эхо — я находился в секунде от благополучного исхода — я стремительно летел к выходу и впереди уже показались неведомые земли.

Это было затишье перед бурей.

ЧАСТЬ IV

ВСЕ ВЕЩИ

44

Ари

Спустя три дня после дня рождения Кей (через три дня после того, как я должна была уехать в Нью-Йорк) я рухнула во время фуэте[26] посреди своей спальни. С того обеда я еще ни разу не разговаривала ни с Дианой, ни с Кей. Джесс я тоже избегала. С тех пор как она заставила меня пойти к доктору Питтс, тетка так и норовила заключить меня в ободряющие объятия. К Эхо я все еще не ходила, хотя знала, что она готова к заклинанию. Что-то в нашем последнем разговоре выбило меня из колеи. Я не знала, что они там состряпали с Уином. И не знала, как отреагирую, если узнаю. Сидя в изоляции, я получила массу времени, чтобы страдать из-за каждого отбитого пальчика, пропущенной ступеньки или бумажного пореза, считая все это проделками зловредного заклинания.

Во время падения я приземлилась прямо на кровать. Пружинный матрас уехал в сторону, и на пол вывалился альбом — какая-то незнакомая книжка, по-видимому лежавшая до этого в укромном уголке и заполненная очень знакомым почерком. Я потерла ушибленное бедро и присела на пол, чтобы почитать.

Глядя на альбом, я смутно припоминала, что сама убрала его под кровать. Воспоминание было таким же отстраненным и далеким, как и все остальные, касающиеся прошлого года. Я не помнила, чтобы что-то писала в этой книжке, однако почерк определенно был мой. Я открыла книгу. Мной двигало то же любопытство, которое заставляло меня просматривать старые видеозаписи: возможно, здесь я могла найти объяснение тому, что сотворила.

Но альбом ничего не объяснил. По крайней мере, полностью.

В начале книги я наткнулась на краешек вырванной страницы — здесь я написала записку самой себе о том, что воспользовалась заклинанием. А в середине несколько страниц были исписаны очень неразборчиво.

Пропустила сегодня танцы, чтобы встретиться с Уином. Не то чтобы специально — просто забыла про занятия. И даже не вспомнила об этом до тех пор, пока Ровена не позвонила домой. Как же я устала от Ровены, ее пучков и вечной безукоризненности. Как устала.

Уин говорит, что делать что-то хорошо — особый дар. Как мое умение танцевать. И что я буду жалеть, если не поеду в Нью-Йорк. Но Уин разыгрывает из себя Хорошего Парня Уина, и я понимаю, что он будет по мне скучать. Он был таким странным. Еще более грустным, чем обычно. Я расстроилась. Он не говорит, в чем дело. А у меня есть и собственные печали. Джесс в таком возбуждении. У нее десяток предложений по работе. Постоянно трещит про Гринвич-Виллидж, Музей Современного искусства и концерты в Центральном парке. Эта поездка в Нью-Йорк — единственное, чем я могу отплатить ей за последние девять лет. Вывезти ее отсюда. Не могу даже представить, как буду проводить по шесть часов в день так далеко от Уина. Наверное, я должна об этом мечтать, но пока такая учеба кажется лишь бесполезной тратой времени.

Закончив читать, я обнаружила, что сижу на краю кровати, сжимая запястье так сильно, что рука покраснела. Боль пульсировала внутри, точно молот, ритмично бьющий по наковальне. Слова прежней Ари полностью выбили меня из равновесия.

Она не любила танцевать.

Я не любила танцевать.

Внутри все похолодело, точно меня опустили в холодную воду.

Я предполагала, что мы с прежней Ари должны были иметь много общего. У нее был Уин, у меня нет, но мы обе танцевали. Не могло же нечто настолько важное измениться так сильно, верно?

Если только это не наши взаимоотношения с Уином привели к тому, что я больше не желала танцевать. Или, точнее, не нуждалась в танцах. Потому что именно так я всегда об этом думала — я нуждалась в балете.

Джесс думала, что заклинание должно защитить меня — то, которое уничтожило воспоминания о пожаре. Но она ошиблась. Танцы возродили меня к жизни после смерти родителей. Без них я пребывала бы все в том же состоянии: бессмысленно озирающаяся по сторонам, мечтающая исчезнуть.

Я проверила часы. Занятия в балетном классе вот-вот должны были закончиться. Я села в машину и поехала к студии, а потом спряталась под рулевым колесом и сидела там до тех пор, пока все студенты не вышли.

Ровена вышла последней, закрыла дверь и пошла к единственной (помимо моей) оставшейся на парковке машине.

Я почти вывалилась из машины на ватных конечностях. Увидев меня, она поначалу удивилась, но тут же взяла себя в руки.

— Ариадна. Как приятно тебя видеть. — Глаза ее пробежались по моим ногам, рукам — я застыла на месте, чтобы не выдать свою тайну. (У меня еще оставалось смутное воспоминание о том, каково это — чувствовать танец, ощущать контроль над каждой частью своего тела. Смутное воспоминание о былой уверенности, которую мне никогда уже не ощутить вновь даже несмотря на заклинание Эхо.) — Ты хорошо выглядишь.

— Я в порядке, — сказала я. — Ты уже слышала… О моем заклинании?

Она кивнула.

— Я говорила с Джесс. И с девочками — такие сплетницы. Но я понимаю твои трудности. Побочные эффекты, да?

— А я… Ровена, я хотела продолжать танцевальную карьеру? До того, как погиб Уин?

Ровена слегка облокотилась на водительскую дверь, уставшая, но аккуратная, с прямой спиной, выдержанная и спокойная.

— Нет, — сказала она. — Нет, не думаю.

— Из-за Уина? — с горечью спросила я.

— Не совсем. Ты никогда не говорила об этом прямо. Но теперь ты изменилась. — Она улыбнулась. — Я всегда готова к тому, что мои девочки меняются. Так приятно видеть, когда кто-то становится тем, кем должен быть.

— Даже если этот человек хочет вернуться к танцам?

— Даже если. Существует множество не менее важных, а может, и более важных вещей, чем танцы. Цели передвигаются. Меняются. Ты была талантлива, как всегда, и в Манхэттенском балете заметили это прошлым летом, но к концу года в твоем сердце больше не осталось места для балета.

Меня захлестнула волна стыда.

— Я бросила.

— Танцевальный мир бывает очень узок. Твой, напротив, расширился. — Она уставилась на тонкую полоску кустарника, огибающую парковку, словно там леса, горы и реки. — А потом, после того как Уин нас покинул и ты вернулась, я, конечно, была счастлива тебя видеть, но совершенно не удивилась тому, что твое тело отказывалось подчиняться. Мое умозаключение оказалось неправильным, но оно казалось вполне логичным, по крайней мере, для меня.

Я видела, что Ровена собирается закончить на этом разговор, но не могла позволить ей уйти как раз в тот момент, когда я пыталась понять смысл всего этого.

— Итак… даже если сейчас мне кажется, что я хочу танцевать… То, встретив какого-нибудь парня, месяцев через шесть я могу вновь поменять свое мнение?

— Не знаю, — сказала Ровена. — Возможно, это относилось лишь к вам с Уином. Уникальная химия. Могу сказать одно: страх перед изменениями — это самый безнадежный страх, который способен испытывать человек. Изменения будут происходить, Ариадна. Раны. Влюбленности. Смерти. Не существует момента, в котором зафиксирован твой окончательный вариант, все меняется. Изменения вечны.

Я понимала, что мне следует поблагодарить ее — за то, что она обо мне заботилась, учила, приглядывала за мной — но, стоило мне открыть рот, я бы разрыдалась. Поэтому я просто вернулась обратно к своей машине, беспомощно кивнув на прощание. Она кивнула в ответ.

Я выехала с парковки танцевальной студии в последний раз. В этом я была уверена.

45

Маркос

Каждую ночь, сидя на лужайке возле Дианиного дома и глядя на ее окно, я добавлял к отчаянному, беспросветному вою пару новых нот. И все же я продолжал это делать, ночь за ночью. Если бы братья узнали, чем я занимаюсь, то заперли бы меня в комнате ради собственного блага. Однако на завтраке я больше не появлялся, а значит, и не обязан был выслушивать, как мне следует распоряжаться собственной жизнью.

Я пришел к Диане во двор, как только стемнело, и сидел там до тех пор, пока не уснул. Обычно я просыпался перед рассветом и шел домой, а потом целый день спал на ходу, чтобы на следующую ночь повторить все по новой. Мои ночные дежурства не преследовали никакой цели или задачи. Я просто нуждался в этом.

Я не пытался о чем-то заявить, что-то доказать. Я не пытался продемонстрировать Диане, как сильно ее люблю или что-то в этом духе. Я вовсе не надеялся, что неизвестный голос шепнет ей на ушко: «Видишь? Этот парень проводит у тебя во дворе ночь за ночью? Должно быть, это серьезно». Я чувствовал себя не более серьезным, чем вчера. И все же это расслабляло. Хотя звучит безумно.

Я сидел, прислонившись спиной к дубу, ел упакованную с собой еду и пил гаторейд. В первую ночь Дианина мама вышла на несколько минут вскоре после того, как я обустроился на месте. На мой импровизированный пикник она посмотрела с отвращением, а на меня с жалостью. Меня жалела какая-то мамочка. Это был новый и по-своему даже забавный вид унижения.

— Маркос, милый? Что стряслось?

Сначала я решил не отвечать, но это был ее дом и мне вовсе не улыбалось, чтобы она вызвала копов. Диана не раз замечала, что она очень боязлива.

— Ничего.

— Но я не думаю, что Диана захочет тебя видеть.

— Я знаю. Поэтому и не звоню в дверной звонок.

— Значит… ты собираешься сидеть здесь?

— Да.

— Зачем?

Потому что в противном случае я могу больше никогда не выйти из дома.

— Возможно, она изменит свое решение.

Миссис Норс кивнула.

— Что ж, да, надеюсь на это… Но, может, лучше было бы подождать, пока она сама тебе позвонит? Дома?

— Лучше я подожду здесь.

Она снова кивнула, поймала упавший с дерева лист и завертела его между пальцев.

— Приятно, конечно, видеть такое признание в верности, просто это… Это может быть не слишком приятно.

Я прислонился к стволу и закрыл глаза. Она пыталась меня зацепить, но я был надежно укрыт не одним слоем дерьма, чтобы повестись на такие глупости.

— Не обращайте на меня внимания, миссис Норс. Я не побеспокою вас, или Диану, или мистера Норса. Я просто хочу посидеть здесь немного.

Через секунду она пожала плечами и вернулась в дом, предварительно отбросив лист в сторону и отряхнув ладони так, словно отмахивалась от меня и проблем дочери.

— Она должна была выставить меня вон.

— Почему?

— Я представляю угрозу.

— Так уходи.

— Но я больше не причиню ей вреда.

— Кто говорит, что нет?

— Я говорю.

— Люди ранят друг друга. Именно так они и поступают. Никто не может утверждать, что больше никогда никого не ранит.

— Но я постараюсь. Это ведь чего-нибудь стоит?

— И поэтому ты сидишь здесь? Чтобы что-то доказать?

— Нет. Я просто не могу придумать ничего лучше.

— Тогда… остается смотреть на окно.

— Смотреть на окно.

— И что дальше?

— Возможно, она выйдет, чтобы поговорить…

— Вряд ли.

— Или я перехочу здесь сидеть. Уберусь отсюда и навсегда об этом забуду. Сойдет любой вариант.

На следующую ночь я нашел под деревом одеяло, которое, по-видимому, оставила Дианина мама. Эта женщина заботилась о Диане всю свою жизнь. Было что-то необъяснимо приятное в том, что теперь она заботилась и обо мне.

Сидя под деревом и завернувшись в одеяло, остается лишь размышлять. И мне казалось, что вся моя жизнь — каталог дурных знаков и дурных воспоминаний, которые необходимо рассортировать. Там были мои собственные ошибки, вроде поцелуя с Кей, предательства друзей, вроде заклинания Ари, стершего Уина из ее памяти, и Дианы, которая лгала мне. Были там и воспоминания, поначалу казавшиеся хорошими, но со временем прогнившие: все, что относилось к Уину, то есть практически вся моя жизнь, начиная с пятилетнего возраста. И еще несколько недавних воспоминаний о Диане, начиная с парковки возле закусочной и заканчивая тем самым пляжным костром. Все они испортились, раскалившись добела так, что к ним стало опасно прикасаться.

Я старался ни о чем не думать. Медитировать. Но в моей голове не осталось пустоты. Ни одного уголка, куда можно было бы спрятаться.

Оставалось лишь разговаривать с самим собой и мечтать о будущем. Менее ужасном, чем то, которое мне предстояло.

Я представлял, что засыпаю поддеревом и просыпаюсь в одной постели с Дианой, свернувшейся калачиком рядом со мной.

Представлял, что гуляю по магазину и вижу, как мама и братья очищают пространство, распределяя все вещи по отделам и выстраивая ровные ряды стеллажей так, что тупиков и развилок больше нет.

Представлял, что у меня другие братья, которые понимают меня не хуже Уина.

Представлял, что засыпаю и просыпаюсь в мае, еще до того, как все произошло, возвращаю матери украденные деньги и больше нет никаких заклинаний юной гекамистки, никакой последней ночи на пляже и никаких похорон.

Во время этого чудесного путешествия во времени я будто бы настаивал, чтобы Ари взяла Диану на наши посиделки. И как будто я был не таким, как раньше, не страдал ерундой, давал Диане шанс и в итоге все были счастливы.

Да, правильно.

В остальное время я смотрел и ждал.

На четвертую ночь, в пятницу, едва я устроился, зазвонил мой сотовый телефон. Я прислонился головой к небольшой ямке в стволе и ответил.

— Что?

— Маркос, ты где?

— Не дома.

Он вздохнул. На заднем фоне я слышал звонки мобильных телефонов и звуки голосов. Видимо, брат звонил с работы.

— Кэл пропал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что мы не можем его найти, придурок.

— Возможно, он вернется домой утром.

— Никто не видел его со вчерашнего вечера. Он даже не открыл магазин. Мама сходит с ума.

Я несколько раз ударился головой о ствол: бум, бум, бум.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Помоги Деву в поисках. Он проверяет пляж. Я присоединюсь к тебе через час.

— Займись этим сам. Ты ведь коп, — ответил я, прекрасно понимая, как отвратительно это звучит, но мне не хотелось покидать пост.

— Прошу прощения, — совершенно бесстыдным голосом прервал меня Брайан. — Я тебя от чего-то отрываю? Возможно, ты проводишь открытую операцию на сердце? Если так, я перезвоню позже.

— Хватит, Брайан…

— Мама сказала, что ты отсутствовал всю ночь, а когда вернулся, не разговаривал с ней. И никто ничего тебе не сказал, хотя, может, и следовало бы. В этом нет ничего клевого, Маркос. Пришло время вырасти. Стать членом семьи. Нельзя оставаться дитятей, когда тебе стукнуло восемнадцать. В этом нет ничего умилительного.

Я так сильно ударился о ствол, что даже вздрогнул.

— Мне семнадцать.

— Просто сделай это, Маркос. Пересмотри свое отношение и помоги найти брата. А потом можешь возвращаться к своим глупостям.

Я посмотрел на Дианино окно. В комнате горел свет. Если бы она выглянула из-за занавесок, я бы не ушел. Если бы я увидел ее тень на стене, я бы не ушел. Если бы занавески сдвинулись хоть на дюйм, я бы не ушел.

— Маркос? Ты там?

Я смотрел на окно, всем сердцем желая, чтобы что-нибудь произошло. Надеясь на это.

Но занавески не двигались, и я так и не увидел ее лица.

— Хорошо, — сказал я и повесил трубку.

Уходя, я старался не смотреть на окно, но совладать с воображением был не в силах. Краем глаза я будто бы заметил, как колыхнулась занавеска. Конечно, когда я остановился в конце подъездной дорожки и оглянулся, там никого не оказалось.

46

Кей

В пятницу мои нервы не выдержали, и вечером я попыталась дозвониться до Ари или Дианы. Ари говорила со мной всего пару секунд, а Диана и вовсе не взяла трубку. Я посылала ей сообщение за сообщением, но она ни разу не ответила.

Эй, это Кей. Просто позвони… да. Давай поговорим.

Диана, это Кей. Я думала о тебе. Перезвони мне.

Нам не обязательно видеться. Можешь не разговаривать со мной. Просто напиши, что с тобой все в порядке.

Опять я. Позвони.

Позвони мне.

Когда получишь это сообщение, позвони мне.

Ари мне тоже не особенно помогла. Из трубки донесся протяжный вздох.

— Я не хочу с тобой разговаривать, Кей.

— Но Диана…

— Возможно, она тоже не хочет с тобой разговаривать.

— Она должна. Каждые три дня. Что, если она пыталась уехать из города и с ней что-нибудь случилось? Что, если у нее травма и она не может со мной увидеться?

— Больше похоже, что она тебя презирает, — сказала Ари. — Возможно, тебе стоит уважать ее выбор.

— Ты не понимаешь — у нее нет выбора.

На другом конце трубки повисла долгая пауза. Я слышала, как это прозвучало. Отвратительно. Но от этого мои слова не переставали быть правдой.

— Ты говорила с ней? — спросила я.

Повисла еще одна тяжелая пауза.

— Нет. Все пошло… довольно неожиданно. Если ты не заметила.

— То есть ты не знаешь, — почти закричала я. — Ты не знаешь, в порядке она или нет! Ты не в курсе, и тебе все равно, что с ней случится!

В голосе Ари появился лед:

— Это неправда.

— Так позвони ей сама. Пожалуйста! Она игнорирует меня, но должна ответить тебе…

— Я тебе не девочка на побегушках.

— Но я только хочу убедиться, что с ней все в порядке! Ари? Алло? Ты там?

Она повесила трубку.

Мина вошла в тот момент, когда я говорила с Ари, и остановилась послушать. Мы застыли посреди темной кухни возле гранитной столешницы. Мама с папой ушли обедать в ресторан, оставив нам четыре двадцатки, которые с тех пор так и лежали нетронутыми. Предполагалось, что мы закажем себе еду на дом. Типичный родительский перегиб.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Если собираешься орать на меня, ори. Не стоит изображать статую правосудия.

— Возможно, тебе следует оставить их в покое.

Я отмахнулась от нее:

— Не могу.

— Кажется, Диана не желает с тобой разговаривать.

— Она должна со мной говорить.

— Возможно, ей это тяжело. Мне и самой не особенно хочется с тобой общаться, а я твоя сестра.

— Так не общайся! — выпалила я. — Прекрати притворяться, что тебе не все равно, и оставь меня в покое.

— Мне не все равно, — сказала она.

— Ну да, конечно.

— Не могу поверить, что ты использовала против них заклинание. О чем ты думала, Кей?

Несмотря на то, что произошло, и тот факт, что мне было наплевать на ее мнение, в сердце все же что-то екнуло.

— Это не так уж сильно отличается от заклинания красоты. Просто теперь мне не придется оставаться одной.

— Ты пользовалась заклинанием красоты?

Я округлила глаза. Должно быть, она меня разыгрывала.

— Я писала и говорила тебе об этом. Видимо, ты была слишком занята, чтобы заметить.

Она покачала головой.

— Ты никогда мне об этом не говорила.

— Говорила! Как же по-твоему я вдруг заполучила такую великолепную внешность?

— Ты всегда была симпатичной, — сказала она.

— Не глупи.

— Ты моя замечательная сестренка. И понравилась бы любому, кто узнал бы тебя поближе.

— Ты что, невнимательно слушаешь? Я уже не сладкая малышка Кейтелин. Я плохая девчонка. Я врежу людям. Разрушаю жизни.

Мина опустила скрещенные руки и обогнула стол, чтобы подойти ко мне. Я отступила назад.

— Ты не плохая девчонка.

— Правда? Если я такая замечательная, зачем ты тогда меня бросила?

В комнате как будто стало нечем дышать. Мина ничего не сказала.

— Я была полезной, пока ты болела, — сказала я. Мой голос отдавал сталью, точно кусок железа, вонзающийся Мине между бровей. — Была удобной. Но теперь, когда ты в порядке, кому нужна глупая, страшная, одинокая Кейтелин?

Мина вцепилась себе в левую руку в самом болезненном месте. Стоило ей случайно что-то им задеть, как она тут же вскрикивала от боли.

— Все было совсем не так, — сказала она.

— Лгунья. Именно так. Тебе стало лучше, и ты быстренько сбежала отсюда. Чтобы полностью измениться. — Я понимала, что должна сделать глубокий вдох и успокоиться, но чаша терпения была переполнена. Мне было необходимо высказаться. — Так вот я тоже изменилась. Я изменила лицо. Нашла собственных подруг. Которые не бросят меня по собственной прихоти. Которые не смогут меня бросить.

Я вновь набрала Дианин номер, бормоча под нос «возьми трубку, возьми трубку». Мина оставила меня на кухне одну и вышла из дома через черный ход. Потом она завела машину и уехала прежде, чем я успела подбежать к окну. «Ну и хорошо, — подумала я, — убирайся». Не нужно было меня раздражать.

Эй, Диана, это Кей. Эмм. Я… переживаю за тебя. Пожалуйста, позвони… эмм.

Столько всего могло случиться. Внезапный грипп, неудачно соскользнувшая нога. Она могла оставить включенным газ или уронить фен в ванной. Или, не глядя, сойти с тротуара, или подраться с незнакомцем.

И все из-за того, что я ее оттолкнула.

47

Ари

Телефон Дианы сразу переключился на режим голосовых сообщений. Затем трубку взяла миссис Норс.

— Я была бы очень признательна, если бы вы сказали мне, где сейчас Диана, — попросила я. Это было вечером в пятницу. Темнело. Я стояла на кухне и смотрела в окошко, словно Диана могла выйти с соседского двора.

— Ох, Ари. Я правда не уверена, что она хотела бы, чтобы я тебе рассказала.

— Но вы знаете, где она?

— Ей нужно немного времени. Ты должна понять.

— Миссис Норс, — отчетливо произнесла я. — Вы знаете меня практически всю мою жизнь. Пожалуйста, не могли бы вы сказать мне, куда уехала Диана?

На другом конце трубки воцарилась тишина.

— Я думаю, что она отправилась искать Маркоса.

— Маркоса? — сказала я, едва не рассмеявшись. Хотя ничего смешного тут не было. — Какого черта ей понадобилось это делать?

— Ну… возможно, она его простила.

Нет. Диана не была глупой. Маркос целовался с Кей и разбил ей сердце.

— Это невозможно.

— Маркос многое сделал для того, чтобы заслужить ее прощение. Не каждый бы на такое решился.

Я слышала легкое осуждение в ее голосе, хотя тон был мягким.

— Не каждый будет целоваться с другими девушками и разрывать с Дианой все контакты.

Повисла пауза, голос миссис Норс окончательно заледенел:

— Может, ты хочешь, чтобы я поговорила с твоей тетей?

— Я в порядке, — сказала я. — Спасибо, что рассказали про Маркоса.

— Поговори с Дианой завтра. Уверена, ты все поймешь.

Я положила телефон на столешницу. Джесс крикнула из гостиной:

— Все в порядке?

— Конечно! — фальшиво ответила я.

— Мы с твоей мамой постоянно воевали по этому поводу, — сказала Джесс, появляясь из кухни. — Она была крутой старшей сестрой и никогда не хотела, чтобы я за ней увязывалась.

— У нас с Дианой все совсем не так, — ответила я.

— Понимаю. Ты хочешь быть единственной, кто может уйти и бросить ее дома одну. А сейчас все наоборот. — Джесс ухмыльнулась. — Когда у Кэти появилась ты, я тоже стала крутой. Начала гулять, флиртовать с кем попало, звонить ей посреди ночи. Это было так ново для меня, что я не могла не утереть ей нос. Хоть немного. Возможно, Диана делает то же самое.

Мне хотелось спросить: «Почему же ты выбрала именно этот момент, чтобы разоткровенничаться о моей мертвой матери, когда последние девять лет мы обе делали вид, будто ее вообще никогда не существовало?» Однако вместо этого я задала совершенно другой вопрос:

— Джесс, как Уину удалось заставить меня избегать Диану и потерять любовь к балету?

Минуту Джесс казалась удивленной, точно забыла о моем заклинании — а может, она просто не знала о переменах в душе прежней Ари.

— Никто никогда не заставлял тебя делать что-либо, Ари. Это не был ответ на вопрос.

Я взяла телефон и позвонила Маркосу.

48

Маркос

Кэла не было ни на пляже, ни в спортзале, ни в магазинчиках, расположенных вдоль основной улицы. Дев уже проверил скобяную лавку и дома друзей Кэла. Дев шутил по поводу того, как мы прочесывали кофейни, бары и лобби банков, но после того, как на улице стемнело и к нам присоединился Брайан, шутки кончились. По виду братьев трудно было сказать, действительно ли они обеспокоены или только притворяются.

Я, конечно, беспокоился о Кэле, я не был монстром. Но не до такой степени, чтобы сходить с ума и стоять на автобусной остановке, раздавая листовки. Хотя он и был моим братом — лучшим из них. Единственным, на кого мама наложила заклинание. Последний раз, когда мы виделись несколько дней назад, он был болен, и я подумал, что Кэл мог потерять где-нибудь сознание.

Во время моих походов к Диане братья не организовали ни одной поисковой операции. Нужно было быть полным идиотом, чтобы не заметить этого. Они позволили мне исчезнуть. Это притупило мои страдания, позволило сбежать от всего. Возвращать меня было бесполезно.

Брайан провел нас по всему городу. Мы прочесали все закоулки, в которых я никогда не бывал и с которыми Брайан, похоже, был близко знаком. Бродяги с коричневыми картонными коробками, уличные хулиганы, люди, находившиеся под действием алкоголя, наркотиков или заклинаний. Под тем городом, который я знал, скрывался еще один, жалкий и убогий. Брайана знали все, но Кэла никто не видел.

Ари позвонила, когда мы проверили последний бар и направились к полицейской машине Брайана, припаркованной на краю жилого комплекса. Я не брал трубку до тех пор, пока не включился автоответчик. А потом телефон зазвонил вновь.

Я ненавидел Ари. И больше никогда не хотел с ней разговаривать. Она предала моего лучшего друга.

Но мой лучший друг любил ее.

— Она может идти в задницу.

— Не надо так.

— Что ж, хорошо. Скажи, что мне делать.

— Узнай по крайней мере, зачем она звонила.

— Но она отвратительна.

— Ничего подобного. И ты это знаешь.

— Я все еще зол.

— Ладно, злись дальше. Только прости ее.

— Что, если я не могу?

— Можешь.

— Что, если я не хочу?

— Заткнись и сделай правильный выбор, придурок.

— Что тебе надо? — спросил я.

— Ты в магазине? — спросила она. Голос ее звучал резче, чем обычно.

— Нет. А что?

— Здесь велосипед Дианы. Она не отвечает на звонки. Дверь закрыта, так что я не знаю, как она попала внутрь. Я даже не знаю, зачем она сюда пришла, если не для того, чтобы найти тебя.

Я остановился, позволив Брайану и Деву забраться в машину без меня.

— Дианы нет дома?

— Нет, по словам ее матери, она ушла искать тебя.

По ее тону было понятно, что она считала это самой глупой вещью, которую только Диана могла сделать. И на секунду я с ней согласился — если бы я продолжал сидеть и ждать, Диана осталась бы дома.

Едва я покинул пост, как она тоже ушла. Диана не могла этого допустить. Неужели, пока я сидел у нее во дворе, ей казалось, будто это она приглядывает за мной?

А затем Брайан гаркнул в громкоговоритель, чтобы я садился в машину, и я вдруг понял, зачем приходил к ее дому и так странно себя вел. Дело было вовсе не в том, что я хотел покаяться и заслужить ее прощение. Это было что-то вроде особого вида GPS-навигатора: пока я знал, где находится Диана, она не была окончательно для меня потеряна. И в то же время мне было понятно, где нахожусь я: рядом с ней.

Но теперь она потерялась. И я тоже.

49

Кей

Я так и не уснула. Просто лежала в кровати с телефоном на груди, ожидая, когда позвонит Диана и сообщит, что все в порядке — что она ждет, когда ее спасут или, если получится, спасется сама. Я видела, как в комнате стемнело и на потолке начали появляться полоски света от фар проезжающих мимо машин. Так продолжалось не один час, но Диана по-прежнему не звонила. Я испугалась, что крюк случайно убил ее в попытке привести обратно ко мне.

Это грубый инструмент, напомнила я себе. Он удерживает людей рядом, но не более того. Возможно, заклинанию не удалось рассчитать степень применения силы, а потом было уже слишком поздно.

После полуночи я услышала шум Мининой машины на подъездной дорожке, а через пару минут она прокралась в мою комнату и села на край кровати.

— Позвонила? — спросила сестра.

Я покачала головой.

— Я тоже неудачно съездила. Прочесала каждую закусочную и каждый бар на двадцать миль вокруг.

— Ты ездила искать ее?

— Еще проверила несколько пляжей, но никто не видел девушку-подростка с ярко-красными волосами.

— Но зачем было…

— Ты расстроена. Я хотела помочь.

Я легла на бок и свернулась в позу эмбриона.

— Наверное, она поранилась или ее держат где-то взаперти. Поэтому она и не может со мной связаться. Но заклинание все равно сработает. Оно всегда работает.

Мина вытащила из моего одеяла перышко.

— Я знала ее не слишком хорошо. Но она кажется… правильной девочкой.

— Что ты имеешь в виду?

— Неужели ты и правда считаешь, что без заклинания вы не смогли бы подружиться?

Я положила телефон на сердце, чтобы он хоть немного меня согрел.

— Если собственная сестра хотела убраться от меня подальше, с какой стати кому-то постороннему ошиваться поблизости?

— Кейтелин. — Она дернула за одеяло так сильно, что я вынуждена была посмотреть прямо на нее. — Когда это я пыталась убраться?

— Как только тебе стало получше, ты уехала. Путешествовать без меня. А ведь мы хотели отправиться в путешествие вместе, но, я понимаю, это были мечты умирающей девочки — а не настоящее обещание.

— У тебя ведь были занятия в школе.

— У тебя тоже. Но ты на них не ходила. Планы изменились. Ты изменилась. Посмотри на себя.

Она закусила губу и поежилась в своей заколотой английскими булавками рубашке.

— Когда мы обнаружили, что рак в стадии ремиссии… Да, думаю, кое в чем ты права. Я решила, что правила изменились. Изменились настолько, что я могу остаться в живых. — Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Мне было необходимо использовать этот шанс. Впервые за много лет я больше не была умирающим человеком. Ты не представляешь…

— Нет, ты права. Я не представляю, каково это. Так тяжело болеть и все прочее. — Я задержала дыхание и прошептала: — Я хотела, чтобы тебе стало лучше, Мина. И больше ничего. Долгие годы. Мама с папой тратили на тебя все свободное время, и я тоже, потому что любила тебя. — Я попыталась вдохнуть, но не смогла: из носа текли сопли. — Все это просто эгоистичная чепуха, я не должна испытывать подобных чувств. И все же я их испытываю. Да еще и рассказываю тебе. Я просто отвратительна.

— Я все равно буду твоей лучшей подругой, какой бы отвратительной ты ни была.

Знаете, бывает иногда, что кто-то говорит прекрасные, искренние слова и вы понимаете, что это правда, поскольку у человека нет причин вам врать, но вместо того, чтобы поднять настроение, эти слова ложатся на плечи невыносимым грузом?

Мине это удалось. Я могла бы стать счастливее от того, что сестра решила провести со мной время. Ее поступок должен был смыть горечь последних двух лет или, по крайней мере, сделать послевкусие не таким гадким.

Но Диана была где-то там, в беде, и все из-за меня. Не говоря уже об Ари и Кэле — они тоже находились в потенциальной опасности. Из-за того, что я сделала с ними.

Не думаю, что даже Мина захотела бы остаться моей подругой, если бы заклинание навредило Диане. Или убило ее.

Возможно, она и осталась бы рядом, верная и все понимающая, — но я не желала быть человеком, которого ей нужно было бы прощать каждый день и каждую секунду. Я хотела быть лучше. Заслуживающей этой любви. Той, кем она могла бы гордиться всю оставшуюся жизнь.

Телефон завибрировал: пришла эсэмэска. Я понимала, что это не от Дианы, и приняла решение что делать еще до того, как прочитала сообщение Ари.

Приходи в скобяную лавку СЕЙЧАС ЖЕ.

Мина выглянула у меня из-за плеча и прочитала сообщение.

— Мне нужно, чтобы ты кое-куда меня отвезла, — сказала я.

— Дай угадаю…

Я покачала головой.

— Сначала нужно кое-что остановить.

Кивнув, Мина взяла меня за руку.

Все будет хорошо. Я исправлю все, что натворил крюк.

50

Маркос

Я оставил братьев и побежал к скобяной лавке, что было не так-то просто после двух недель на чипсах и пиве. К середине ночи я наконец добрался до места. Улица опустела, магазины были закрыты жестяными щитами, свет нигде не горел. В нескольких кварталах дальше шумел океан. Ари с трудом поднялась на ноги, стукнувшись о входную дверь. Она едва не упала, но успела схватиться за буквы УО на табличке «УОТЕРСЫ», которая украшала стеклянную входную дверь в магазин.

Я думал, что буду в ярости, когда увижу ее, но не ощутил ничего, кроме облегчения. На секунду мне вдруг стало не важно, что она забыла Уина, — Ари переживала за Диану не меньше меня. И это кое-что значило.

— Выглядишь дерьмово, — хрипло сказала она.

— Спасибо. Почему бы тебе не упасть еще разок?

— Если повезет, упаду. Я плюхаюсь, прям как падший ангелочек.

Я достал ключи и махнул, чтобы она отошла от двери.

— Ты правда думаешь, она здесь? — спросил я.

— Не сложно проверить.

Я подпер дверь кирпичом.

— Дев заходил сюда несколько часов назад, когда мы искали Кэла, и здесь было пусто.

Ари моргнула несколько раз:

— Кэл тоже исчез? — В темноте я не мог ничего прочесть по ее лицу. Я уже собирался ответить, когда она вдруг схватила меня за руку. — Ты чувствуешь этот запах? — спросила она, и в тот же момент я ощутил острый, сухой химический аромат, доносившийся из магазина.

Ничего хорошего.

— Диана! — едва переступив порог, крикнул я. Запах внутри был сильнее, в воздухе витало что-то такое, что застревает в горле, заставляя человека кашлять так, будто он выкурил штук пятьдесят сигарет.

— Диана, ты здесь?

Ари стояла за моей спиной. Я знал, что ей здесь не нравится, и не мог ее в этом винить: в ночной тьме магазин казался угрожающим. Неровные ряды принимали причудливые очертания, из темноты выступали пугающие силуэты, в воздухе воняло газом. Мы шли по коридорам, выкрикивая имя Дианы и проверяя узкие проходы со всей возможной быстротой.

— Вы так и не нашли Кэла? — спросила Ари.

— Нет. Не представляю, что с ним стряслось. Я выяснил, что мама уже несколько лет оплачивает какое-то заклинание для Кэла. Отдает старой гекамистке по шесть штук каждый месяц.

— Шесть тысяч долларов! — Глаза Ари чуть не вылезли из орбит. — Никогда не слышала, чтобы кто-то столько платил даже за постоянно действующее заклинание. Да еще каждый месяц? Для чего?

Я и не представлял, что это так дорого. Я покупал заклинание лишь один раз в жизни, в последнюю ночь Уина.

— Он не может никому навредить. Даже не смог меня ударить. Но, возможно, за такую-то сумму заклинание должно касаться чего-то посерьезнее.

— Фух. Это так странно, потому что заклинание Кей…

Я вздрогнул.

— Пожалуйста, можешь не упоминать о ней?

Она на секунду задумалась и заговорила лишь после того, как мы миновали очередной проход.

— Послушай, могу я тебя спросить… — Она нервно зашмыгала носом. Я не припоминал, чтобы она хоть когда-то спрашивала разрешения задать вопрос, и поэтому сразу напрягся. — Тебе действительно нравится Диана?

Я смотрел только вперед.

— Я люблю ее, — ответил я.

Следующие несколько метров она молчала. А потом споткнулась о садовый шланг и зашипела.

— Прости, — сказала она.

Тяжелый груз на сердце вдруг рассыпался на мелкие кусочки.

— Я хочу сказать, за все. Мне правда очень жаль.

— Знаю, принято.

Я еще не простил ее. Пока нет. Но это был первый шажок к примирению. Если бы я мог отключить часть сознания, то поверил бы, что мы с Ари снова друзья. Так же, как и прежде. А слева рядом с нами будто бы снова шел Уин. И молчал.

Из-за едва заметной двери в мастерскую сочился свет. Заметив это, Ари схватила меня за руку.

— Диана? — позвал я. — Ты здесь?

Я толкнул дверь свободной рукой, и кожу обожгло. В мастерской было так светло, что мне пришлось проморгаться, прежде чем я что-то увидел. И дело было не только во флуоресцентных лампах. Несколько балок в бункерах для скрапа,[27] которые располагались вдоль стен, полыхали огнем.

— Черт, пора выбираться отсюда, — сказал я, выскакивая обратно. Пламя охватило уже всю мастерскую, а потом и весь магазин. Мы оказались отрезаны от выхода.

Ари судорожно втянула воздух и, оттолкнув меня в сторону, бросилась прямо в горящую мастерскую. Я окликнул ее по имени, как идиот, а потом увидел то же, что и она: в клетке, за сетчатой дверцей, там, где мы обычно держали сварочный аппарат, была Диана.

Сердце бешено застучало. Нет, нет, нет, нет, нет. Горящие полки с деревяшками и инструментами словно приблизились и сомкнулись над моей головой.

Увидев нас, Диана встала на ноги, плача и что-то рассказывая одновременно. Но из-за шума в ушах я не мог разобрать ни единого слова.

Спотыкаясь, я пробежал через весь магазин, вцепился руками в цепь и рванул ее на себя — и очень удивился, когда с ней ничего не произошло. Ключ, ключ, ключ, ключ, ключ — я знал, где он находится, за дверью, на крючке за дверью в мастерскую. Там должен быть ключ, открывающий клетку, чтобы Диана…

Диана рыдала. Ари прижала руку к решетке в попытке дотронуться до подруги.

— Я искала тебя, — посмотрев на меня, сказала Диана. — Тебя не было под деревом. Я пошла искать тебя.

Я оторвался от клетки и побежал к двери, где должен был висеть ключ. Деревянные балки в бункере для скрапа продолжали полыхать. Некоторые из них уже почернели, от них валил дым. Я вдруг поскользнулся на чем-то жидком. Что это было? Алкоголь? Полы блестели — кто-то пролил на них выпивку.

Оказавшись возле двери, я потянулся за ключом, хотя собственными глазами видел, что ключа на месте нет. Кто-то забрал его.

Я все еще мысленно называл его «кто-то», хотя сделать это мог лишь один-единственный человек. Только он мог зайти в магазин после того, как Дев все здесь прочесал. Только он мог взять ключ, запереть Диану и устроить пожар — хоть я и не мог представить зачем. Но мне не хотелось в это верить.

Инструменты висели на деревянной доске слева от меня. Огонь почти добрался дотуда, но загореться она еще не успела. (Хотя это должно было вот-вот произойти. Пылало практически все помещение, а Диана по-прежнему сидела в клетке.) Сделав глубокий вдох, я закашлялся, а потом схватил лом.

И тут же с криком его выронил — лом оказался раскален докрасна. Тогда я обернул левую ладонь рубашкой и, подобрав лом, побежал обратно к Диане.

Она смотрела на меня из клетки, по ее щекам текли слезы.

Она меня не ненавидела. Хорошо.

Я начинал задыхаться. Пахло деревянными щепками, растворителем и чем-то вроде серы. Мне не хватало воздуха. Я попытался поддеть висячий замок ломом, но лом выскользнул из моей руки и со звоном упал на пол. На секунду оторвав взгляд от Дианы, я наклонился, чтобы его поднять. Ари закричала. Я обернулся.

На входе в мастерскую стоял Кэл. В одной руке он держал серебристую зажигалку, а в другой — бутылку с растворителем.

— Дай мне ключ! — завизжал я. Хотя, возможно, это был кто-то другой. Я не расслышал ни единого слова. Языки пламени ревели все громче.

Кэл направился к нам, и я посмотрел на Диану.

— Все хорошо, все хорошо, мы выведем тебя отсюда…

— Маркос, нет — ты должен выбираться сам…

— Я не уйду без тебя.

Кэл остановился в нескольких футах от нас и, не говоря ни слова, поставил бутылку на пол. Я не приглядывался к его лицу — хотя с глазами у него творилось что-то странное — сосредоточившись на мысли, что ключ у него.

— Быстрее, быстрее! Ключ!

— Заклинание больше на меня не действует, — сказал Кэл. Диана с шумом втянула воздух, и я перевел взгляд на нее, пропустив момент, когда Кэл поднял лом. Сзади что-то свистнуло, и в глазах Дианы отразилась паника. А потом голову пронзила боль и мир погрузился в темноту.

51

Ари

— Кэл, нет! — крикнула я, но он уже замахнулся. Лом с силой врезался в голову Маркоса, и он потерял сознание. Кэл уронил лом и закрыл лицо руками, прижав зажигалку к глазу. Тело Маркоса неподвижно лежало на земле, Диана сидела на коленях в клетке и что-то ему шептала. Языки пламени пожирали деревяшки и вгрызались в стены.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я.

— Потому что раньше я не мог, — прошептал Кэл в ладони. — Это он виноват в том, что я вспомнил. — Последнее слово он буквально выплюнул.

В груди у меня было удивительно легко, хотя сердце колотилось как безумное, едва не выпрыгивая из груди. Комната почернела по краям, из-за дыма стало тяжело дышать. С Кэлом произошло что-то действительно ужасное. Но времени разбираться не было. Сейчас гораздо важнее было открыть клетку и вывести Маркоса с Дианой до того, как огонь распространится повсюду.

— Кэл… ключ, — напомнила я, краем глаза следя за ломом на случай, если он снова за ним потянется.

Кэл посмотрел на меня.

Его глаза…

Он был очень похож на Маркоса, только абсолютно не в себе. Словно за человеческой оболочкой скрывалось загнанное животное.

Кэл попытался вдохнуть, но вместо этого издал странный булькающий звук и закашлялся.

— Я должен был злиться, — пояснил он. Возможно, Кэл даже не понимал, кто он такой и что говорит. — Злиться на отца, на все — но я не злился девять лет. — Он моргнул. Тварь, притаившаяся внутри, шевельнулась и начала выползать наружу, исполненная слепой ярости. — Ты знаешь, каково это? Не испытывать эмоций? Это все равно что не уметь дышать, не помнить, как это делается. Но теперь я могу, только этого слишком много. Слишком тяжело. Понимаешь?

Я не пыталась отвечать. Что-то на стене привлекло его внимание — это был монитор, на который выводилось изображение со всех камер магазина. Большинство картинок были слишком темными, но на той, где показывалась входная дверь, оказалось достаточно света. На улице горели фонари, и двух людей, вошедших в открытую дверь, было трудно не заметить. Один из них носил короткую стрижку и длинное развевающееся пальто.

Кэл издал звук, напоминающий нечто среднее между криком и плачем, и выбежал из пылающего магазина.

— Ари! — крикнула Диана. — Пожар!

Я сорвала с одной из машин защитный чехол и попыталась затушить языки пламени на двух контейнерах со скрапом. Пламя пока еще не соединилось в одну большую стену. Меня знобило, по-видимому, от шока, потому что пот испарялся с кожи в мгновение ока.

Лишь спустя секунду я поняла, что, пока я носилась от одного очага пламени к другому, Диана, не останавливаясь, звала меня по имени.

— Нет, Ари. Нет! — кричала она, стоя на коленях рядом с Маркосом. Так близко, как только это было возможно. На лице ее застыло самое печальное выражение, которое я когда-либо видела.

— Не грусти, — сказала я. — Мы выберемся. Эхо уже здесь. Она нас найдет. Все в порядке.

— Нет, Ари. Пожар. Но не этот пожар.

— Пожар? — Единственный пожар, который я могла вспомнить, был тот, в котором сгорел мой дом. Мне тогда было восемь. Диана никогда не поднимала эту тему. Мы никогда об этом не говорили. Это было в прошлом.

— Я пришла сюда в поисках Маркоса, — сказала Диана. — Дверь была открыта, и я вошла. А потом почувствовала запах керосина, или масла, или чего-то еще. На обратном пути я встретила Кэла, поливавшего все вокруг этой жидкостью. Я попыталась его остановить, и он взбесился. Запер меня здесь.

Я схватилась за грудь в попытке унять бешено бьющееся сердце. Казалось, оно вот-вот выскочит с другой стороны.

— Сначала я подумала, что все дело в крюке, который наложила Кей. Что это ее заклинание так странно на него подействовало. Но крюк притягивал бы нас к ней, а Кэл вовсе не способствовал нашей встрече. И я решила, что единственный способ противиться заклинанию — это наложить другое заклинание, верно? Значит, на нем наверняка были еще заклинания.

— Да, — сказала я. — Маркос сказал, что он находился под действием заклинаний много лет.

Диана погрузилась в молчание. Я попыталась обдумать услышанное.

Обычно гекамисты накладывают временные заклинания, чтобы люди ходили к ним месяц за месяцем. Это позволяет им постоянно получать небольшие суммы денег и иметь стабильный доход. Маркос говорил, что его мама оплачивала заклинание Кэла не один год — только суммы были огромными, а вовсе не маленькими.

Кэл говорил про девять лет. Девять лет назад он злился последний раз.

Я вдруг ощутила, что близка к разгадке. Разгадке чего-то большого. Я вцепилась руками в волосы и закрыла глаза.

Девять лет. Получается, ему было одиннадцать, когда это случилось в первый раз. Обычный школьник. Я попыталась вспомнить, каким он тогда был. Когда Кэлу было одиннадцать, мне было семь.

Возможно, он подрался в школе. Или его отчитали за баловство. Эка невидаль. Но подобные вещи не требуют заклинания, купирующего приступы жестокости, их не обязательно забывать. Он ведь никого не убивал.

Внезапно я закрыла лицо рукой.

Земля разверзлась, но, если не смотреть вниз, я могла и не упасть.

Нет.

— Ключ, — сказала я Диане. Мой голос звучал словно издалека. — Мне нужно забрать ключ у…

Я не смогла произнести это имя.

Один из контейнеров с деревянным скрапом уже полыхал, остальные пока дымили. Нужно было выйти из комнаты и отыскать его — выяснить, правдивы ли эти жуткие подозрения.

Я рванулась к двери. По дороге я постоянно спотыкалась на ровном месте и падала на колени.

В классе, ожидая Ровену, мы постоянно подтрунивали над девочками, умудрившимися ушибить коленку, голень или бедро. Танцоры не имели права врезаться в парты и спотыкаться на лестницах. Иногда мы получали травмы из-за неловких движений или падения во время па-де-де, но это было совершенно другое. Дело чести. Между рядовыми гражданскими травмами, полученными по глупости, и боевыми ранами лежала громадная пропасть.

Воспользовавшись заклинанием памяти, я вошла в ряды гражданских, сплошь покрытых ранами. Мне казалось, что все эти травмы получены по ошибке, и, если бы все вернулось на круги своя, моя кожа вновь стала бы такой же гладкой и чистой, как раньше. Как у той балерины, которая осталась лишь в моих воспоминаниях.

Но нет — эти раны стали моими боевыми шрамами. Я заслужила их. Внешность постепенно приходила в соответствие с внутренним миром, а там не было ни единого живого места.

За секунду до того, как подняться в очередной раз, я подумала, что лучше всего было бы остаться на месте и подождать, пока Эхо нас найдет, — чтобы кто-то другой сыграл роль героя и спас мир. Тогда завтра, останься я жива, можно было бы пойти к гекамистке и отдать все свои сбережения, которые мне удалось скопить, работая в «Свит Шоппе», и все деньги с родительской страховки за заклинание, которое стерло бы это воспоминание из памяти. Кэл Уотерс. И ужасная вещь, которую он, возможно, совершил. Секрет, который его мать и мать Эхо хранили много лет. Маркос растянулся на полу. Диана вновь и вновь нашептывала его имя. Запах огня, растворителя и масла. Я стерла бы даже Кей. Просто так, в придачу.

Я не хотела знать правду.

Существовала только одна проблема. Кто знает, в какого человека и с какими желаниями я могла превратиться, стерев из памяти это все.

Чертовы заклинания. Они сдирали с меня слой за слоем. Вырезали воспоминания о смерти родителей и заполнили пустоту танцами. Вырезали Уина и вновь вернули необходимость танцевать. Какие глубинные, неосознанные желания могли таиться подо всем этим?

Кирка врезалась все глубже и глубже, сбрасывая желания, точно старую кожу. В конце концов я должна была оказаться там, где не нужно вообще ничего.

Но этой точки я пока не достигла.

52

Маркос

Лежа на полу без сознания, я не видел снов. Однако полной отключкой назвать это тоже было нельзя. Я словно попеременно влетал и вылетал из собственного тела под действием неведомой силы. Внутри — боль, паника. Снаружи — онемение, пустота. Внутрь и наружу. И где-то посередине, где существовало дыхание и биение сердца, я осознавал, кто я такой и что произошло.

Я знал запах магазина: дерево, масло и древесный уголь, потрескивающий, точно специи.

Я знал, что я в беде. Что мы все в беде.

Я знал, что Ари травмировалась и не двигается, но я также знал, что скоро она встанет и пойдет, потому что ни за что не оставит нас с Дианой сгорать заживо.

Я знал, что Ари была моим другом.

Я знал, что сделал Кэл.

Знал всю историю. Отец Ари вынес ее из горящего дома, а потом вернулся за ее матерью, которая потеряла сознание из-за дыма. Дом обрушился. Человек, совершивший поджог, не был бродягой или грабителем, как мы всегда думали. Не был случайным незнакомцем. Человека, который это сделал, я знал всю жизнь. Это был один из моих старших братьев, тот, кого я боготворил. Один из Уотерсов, а это что-нибудь да значило.

Еще я знал, что не умер, потому что не встретил Уина или отца, и никто не призывал меня идти к свету.

Я должен был проснуться.

— Проснись, проснись, проснись, ПРОСНИСЬ!

— Не могу.

— Прекрати вести себя как ребенок. Кто знает, что еще натворит твой брат?

— Я так себя не веду.

— Тогда что ты собираешься сделать, чтобы это предотвратить?

— Лежать здесь. Ждать.

— Звучит здорово. План на пять с плюсом.

— Не мне выбирать.

— А как насчет Дианы?

— А что с Дианой?

— Что насчет нее?

— Ты собираешься лежать здесь, когда она так нуждается в тебе?

— Диана.

— Да, Диана. Ты любишь ее. Забыл?

— Правильно. Да. Я должен проснуться. Должен помочь ей.

— Ну, ты же не можешь.

— Да ну тебя нафиг. Я должен.

— Некоторые вещи невозможно сделать.

— Я нужен ей! Я должен проснуться!

— Прости, Маркос.

В те короткие моменты, когда часть меня переставала бороться с безжизненным телом, мне казалось, что это оно — самое худшее, что могло произойти. Кэл меня вырубил. Теперь должен был появиться человек, который справится с ним и позаботится о нас. Я был абсолютно уверен, что все самое страшное он уже совершил в прошлом. Что правда выплыла наружу неспроста и в конце концов все будет хорошо. Что однажды все мы сможем отпустить эту ситуацию.

Я ошибался.

53

Кей

Дверь в магазин оказалась распахнутой настежь, и мы с Эхо свободно вошли внутрь. Мина осталась ждать в машине. Я пообещала, что это займет всего минутку.

Я следовала за Эхо по темным коридорам. Идти за мной она не могла. На языке гекамистов это означало «равновесие». Вот что она пыталась объяснить нам с Миной, когда мы пришли за заклинанием. Поверх крюка Эхо наложила новый слой заклинаний, не для того, чтобы разрушить старый, а для того, чтобы скорректировать побочные эффекты. Теперь крюку просто не за что было зацепиться. Тот, кто действительно меня любил, кто способен был разглядеть меня настоящую, мог меня видеть — я ведь не исчезла по-настоящему — но для всех остальных я оставалась частью пейзажа. Я стала невидимкой, но не как в сказках про супергероев, а, скорее, как в ночном кошмаре из серии «я-махаю-и-кричу-но-меня-никто-не-замечает».

Хуже дела обстояли только с чувствами. Побочный эффект нового заклинания. Крюк позволял мне выливать на окружающих отрицательные эмоции, не испытывая угрызений совести. А теперь… как это описать? Я превратилась в черную дыру, питающуюся эмоциями. Стоило кому-то появиться поблизости, как вакуум начинал вгрызаться в мое тело. Я чувствовала абсолютно все.

Я должна была увидеть Диану, чтобы убедиться, что с ней все в порядке и дело того стоило. Эхо настояла на том, чтобы мы пошли вместе. А поскольку я еще не заплатила — у меня было только восемьдесят долларов на пиццу, которые она приняла в качестве залога, — то была не в том положении, чтобы спорить. После встречи с Дианой Эхо должна была сделать то, за чем пришла, а я могла вернуться домой с Миной — Миной, которая все еще меня видела, и любила — и вечно плакала.

Оказавшись в магазине, мы услышали чьи-то шаркающие шаги. Кто-то шел по коридору, периодически врезаясь в углы. Пахло дымом и алкоголем, но ни Ари, ни Дианы нигде не было. Становилось все темнее и темнее — я включила сотовый вместо фонарика — до тех пор, пока мы не подошли к двери, расположенной за стойкой с листовками.

Во внутреннем помещении, заполненном инструментами и деревянными блоками, оказалось так много дыма, что мы закашлялись. Спустя секунду я увидела лежащего без сознания Маркоса и запертую в клетке Диану. Она стояла на коленях рядом с ним. Стены и скамьи уже наполовину обгорели, и языки пламени продолжали лизать края металлической бочки со стружкой. Недалеко от нас, свернувшись калачиком, лежала Ари и плакала.

— О Господи! — воскликнула я.

Диана подняла глаза, но крюк больше не действовал, и взгляд ее остановился на Эхо.

— Он ранен. Кэл ударил его, и он никак не очнется, — сказала она.

Я бросилась вперед, поскользнувшись на влажном полу, и схватила Маркоса за запястье. Пульс был нечетким. Открой он глаза, взгляд его был бы мутным и расфокусированным. В этом я была уверена. Сотрясение мозга как минимум. Череп его в месте удара казался почти мягким, но я надеялась, что это гематома. Я даже не представляла, что делать, если Кэл размозжил ему голову. Возможно, в эту секунду Маркос умирал прямо на наших глазах.

Я не сказала этого вслух. Но даже если бы сказала, меня бы никто не услышал.

— Ари? — спросила Эхо. — Ари? Ты в порядке?

Ари ничего не ответила. Диана прижалась лбом к щели в сетчатой дверце. Дыхание ее участилось, кожа покраснела и покрылась испариной. Похоже, у нее началась лихорадка.

— Это ты наложила на Кэла заклинание? — спросила она Эхо.

Эхо напряглась и с тревогой посмотрела на Ари, но та даже не пошевелилась.

На Кэла наложили заклинание?

— Заклинания для Кэла готовила моя мать, — мягко поправила Эхо. — Мама Кэла пришла к нам, когда мне было одиннадцать и я еще не вошла в ковен. Она была в ужасе. Никогда еще я не видела взрослых такими испуганными. Я не понимала, что происходит. Я думала, что мы поступаем правильно, помогая той бедной женщине.

— О чем ты говоришь? — спросила я, но мне никто не ответил. Я подумала о том, что было бы неплохо перенести Маркоса в машину к Мине, но он был слишком тяжелым. Кроме того, если Маркос получил серьезные повреждения, передвигать его было опасно. Ему следовало оставаться на месте.

К тому же Диана все еще оставалась заперта в клетке. Я огляделась в поисках того, чем можно было бы взломать замок или срезать часть сетки. Хотя не имела ни малейшего представления, как делаются подобные вещи.

— Я не помню, чем мы занимались следующие пару лет до того, как я вступила в ковен, — продолжила Эхо. Мне хотелось, чтобы она замолчала и наконец начала что-то делать. Она ведь была гекамисткой. Где же ее отпирающее замки заклинание или другие гениальные идеи? Возможно, огнетушитель? Я оглядела мастерскую, но ничего похожего не увидела. Пришлось дойти до инструментов и посмотреть, не спрятался ли какой-нибудь завалящий огнетушитель в углу. — Я считала, это ужасно, но необходимо. Мама верила, что заклинание Кэла — наша защита на тот случай, если люди прознают обо мне. Деньги, на которые сможем прожить и мы — поэтому она не особенно позволяла их тратить, — и ковен, который нас примет. Мне кажется, она сожалела о том, что сделала меня гекамисткой, с того самого дня, когда это произошло. Мама предпочла бы собрать остатки мужества и умереть. — Улыбка у Эхо вышла бледной и бескровной. — У нас были разные идеи на этот счет.

Пока она говорила, я продолжала поиски, нарезая круги вокруг Дианы. Я задумалась о том, чтобы обежать весь магазин и попытаться отыскать там огнетушитель или кусачки, но даже не представляла, где все это может быть. Едва ли мне удалось бы что-то найти. Скорее, я бы потерялась и не нашла дорогу обратно. Вместо этого я достала мобильный и позвонила в «Скорую помощь», стараясь говорить как можно спокойнее и тверже. Я надеялась, что через телефон заклинание не подействует, в противном случае в 911 забыли бы о моем звонке сразу же, как только я бы повесила трубку.

Пока я звонила, Ари с трудом поднялась на ноги. Лица ее я не видела, она стояла спиной ко мне. Глаза Эхо следили за каждым ее неловким движением. Когда Ари залепила ей пощечину, все, кроме Маркоса, вздрогнули от резкого звука. Эхо схватилась за щеку, но отвечать не стала.

— Что происходит? — спросила я Диану, надеясь изо всех сил, что хотя бы этот вопрос будет услышан.

— Между прочим, — сказала она, переводя дыхание, — девять лет назад Кэл сжег дом Ари.

— Ох, — воскликнула я, охваченная тоской и сочувствием.

Любые эмоции я переживала теперь слишком остро. На глаза навернулись слезы, но не из-за родителей Ари, а из-за Эхо и ее мамы, из-за распростертого на полу Маркоса, запертой Дианы… Из-за всех тех, чью жизнь сломали заклинания.

Я просунула руку в клетку и взяла Диану за руку. Другой рукой она сжимала пальцы Маркоса.

На меня она даже не посмотрела. Возможно, забыла, что я здесь. Это было больно, и даже очень, но я обязана была с этим справиться. И пока она приходила в себя, я должна была просто быть рядом.

Я сама сделала себя бессильной, невидимой и незначительной для того, чтобы спасти Диану от собственного заклинания. И вот в конце концов выясняется, что я не представляла никакой угрозы. Теперь мне оставалось лишь одно — приглядывать за подругой до тех пор, пока не подоспеет помощь.

Я надеялась, это стоило того.

54

Ари

Кожа Эхо в свете голых магазинных ламп казалась чистой и хрупкой, как стекло. От пощечины на ее щеке возник багровый след, отчего общая бледность стала еще заметнее. Эхо сглотнула и отвела глаза.

— Ты знала про моих родителей и все равно меня шантажировала.

— Я… Ты не понимаешь. Я была одна почти двадцать лет. Уин был для меня важен. Я была так… расстроена… тем, как ты с ним поступила.

— Почему все считают, будто я что-то сделала Уину? — спросила я. — Я сделала это себе. Уину уже никто ничего не сделает.

— А чувства говорят об обратном.

— Когда делаешь что-то для себя, это влияет и на других людей, — заявила Кей, стоя на коленях рядом с Дианой и Маркосом. Я поначалу даже не заметила, что она там. На ней почему-то было очень сложно сфокусироваться. Даже голос ее звучал как-то неразборчиво.

Эхо схватилась за живот.

— Я совершала как плохие поступки, так и хорошие. Но мир несправедлив.

— Это все, что ты собиралась сказать?

Эхо вздохнула и мягко продолжила.

— Мои слова ничего не изменят, это правда. — Она достала из кармана полиэтиленовый пакет. Внутри лежали подсушенные кусочки сыра. Эхо осторожно протянула пакет мне, словно предлагая есть прямо оттуда. — Твое заклинание готово.

— То есть это что-то вроде извинения? Вот твое танцевальное заклинание, теперь все изменится к лучшему?

— К лучшему ничего не изменится. Уин по-прежнему мертв. Твои родители мертвы. Моя мать умрет через несколько недель, а у меня по-прежнему нет денег, чтобы уехать и найти новый ковен. — Она потрясла пакет: кусочки сыра прилипли ко дну. — Но ты можешь снова начать танцевать, если хочешь. Обещаю.

Я шагнула к ней. Эхо недалеко от двери. Не моргнув глазом, она отпустила пакет, и тот остался висеть в воздухе между нами.

Я повернулась к двери в мастерскую и уставилась на царящий в магазине беспорядок, словно пытаясь убрать его силой мысли. Мне не хотелось верить в то, что я видела перед собой. Не хотелось видеть горькую правду.

Кэл был где-то там.

Человек, убивший моих родителей.

Вот она — вещь, о которой я изо всех сил старалась не думать. Которая не могла быть правдой. И которую Эхо подтверждала полностью и абсолютно.

Я потеряла родителей.

Это случилось давным-давно. Это случилось сегодня. Это происходило все время. Я не могла от этого убежать. Не могла загнать это внутрь. Их отняли, и я скучала, рана в сердце была смертельной.

Я задрожала и вдруг заметила, что сжимаю больное запястье. На мгновение мне показалось, что привычная точечная боль изменилась. Теперь она расползалась по коже, тонкой, словно бумага, проникая в мускулы, кости и кровь.

Мне не стало лучше от того, что воспоминание о дне их смерти стерли из моей памяти. На самом деле, стало только хуже. Вместо того чтобы просто знать, как все произошло, я прокручивала в голове тысячу жутких вариантов, один хуже другого. Я представляла смерть родителей снова и снова, видела их лица — удивленные, разгневанные или печальные. Думала о том, сняла я наушники или нет. Плакала или нет. И в каждом варианте Кэл сбегал из дома и прятался. Прятался с тех самых пор. И до сегодняшнего дня.

Теперь я знала, что произошло на самом деле.

55

Уин

Мой последний вечер ничем не отличался от многих других. Был четверг. Я подобрал Ари и Маркоса, и мы все вместе поехали на пляж на моем грузовике. Шли дожди. До начала туристического сезона оставалось еще две недели, и пляж был в нашем полном распоряжении.

День не задался с самого начала. Я не вышел из комнаты даже для того, чтобы поесть. Язык во рту распух, желудок урчал от голода, а мозги словно превратились в кашу. Как мокрый песок, сочащийся сквозь пальцы, когда спускаешься по берегу к морю.

— Напомни мне, почему мы не идем обедать в какое-нибудь сухое, чистое местечко? — спросила Ари. Рубашка ее намокла и плотно облепила тело. Наверное, это могло быть привлекательным — Маркос пару раз окинул Ари долгим взглядом, но я почему-то вспомнил схематичное изображение женского тела, которое нам показывали на уроках здоровья.

— Я придумал кое-что особенное, — сказал Маркос. — Поверьте, вы еще будете потом меня благодарить.

Ари вздохнула и закинула мою руку себе на плечо. Зная Маркоса, я предполагал, что его сюрприз может оказаться действительно классным — возможно, барбекю или ночной выход в море, чтобы полюбоваться на китов — с другой стороны, возможно, нас вообще не ожидало ничего особенного и Маркосу просто захотелось вытащить нас куда-то сегодня вечером.

Возможно, он просто хотел поднять мне настроение.

Когда солнце начало заходить за горизонт, Ари и Маркос бесцельно слонялись туда-сюда. Поскольку шел дождь, полноценного заката не было видно. Просто сумерки становились все гуще и гуще до тех пор, пока совсем не стемнело. Маркос включил карманный фонарик.

— Стояла темная и ненастная ночь, — произнес он, подсвечивая фонариком подбородок.

Ари тут же отобрала его.

— А зазнайка все водил и водил друзей по пляжу, пытаясь замучить их до смерти.

Ари протянула мне фонарик, и я уставился на лампочку. Настала моя очередь продолжать страшную историю, но, кроме страшной правды, сказать было нечего, и я решил промолчать. Вместо этого я направил луч света на Маркоса: ухмыляющегося, самоуверенного, надежного Маркоса. Черные мокрые пряди падали ему на глаза. А потом на Ари: на смешную, одухотворенную, сильную Ари. Кожа ее блестела от влаги, а свет фонаря заставил сощуриться. Раньше я этого не замечал, но теперь видел очень отчетливо: они любили меня. Всего, целиком. И не так, как мама с Карой. Ари и Маркос любили меня потому, что это был их личный выбор. Просто невероятно.

В тот момент эта любовь показалась мне невыносимым грузом. Словно каждый из них надел мне на сердце железный обруч, и каждый раз, когда кто-то из друзей смотрел мне в глаза, обруч сжимался чуть сильнее.

Я выключил фонарик.

Маркос возмущенно вскрикнул и выхватил его у меня из рук. Темнота на пляже разительно отличалась от городской темноты. Океан казался совершенно черным и необузданно громким, словно свет фонаря держал его в узде, и теперь, в темноте, он мог больше не сдерживаться. Дюны представлялись бесконечной пустыней, отделяющей нас от машины, людей и всей жизни.

— Чувак, нам нужен свет, — со смехом сказал Маркос, пытаясь нащупать кнопку. — Иначе как она нас найдет?

— Она? — удивился я, и в этот момент луч света высветил женскую фигуру не более чем в десяти футах от нас. Ари вскрикнула, и я схватил ее за руку. Скорее для того, чтобы успокоить себя, нежели ее. Девушка подошла ближе, и я понял, что это Эхо.

— Вот ты и пришла, — сказал Маркос тоном, который обычно использовал в разговоре с официантками и уборщицами: самоуверенный и дружелюбный. — Принесла?

Эхо протянула пакет с тремя маленькими белыми печенюшками.

— Как вы и приказывали, сэр, — сказала она.

Маркос рассмеялся и выхватил пакет у нее из рук, но Эхо это не смутило. Она пристально смотрела на меня. Должно быть, я выглядел испуганным, потому что она тихонько покачала головой.

— Для чего они, Маркос? — спросила Ари. В ее голосе сквозило недовольство.

— Почему бы тебе просто не попробовать? — ответил Маркос. Он открыл пакет и мгновенно схрумкал одно из печений, после чего протянул пакет Ари.

Все в ожидании уставились на него, даже Эхо. Маркос скрестил на груди руки. Поначалу я даже не понял, что произошло. А потом Ари шумно втянула воздух, и туман в моей голове рассеялся. Потому что Маркос уже парил в пяти футах над землей и стремительно поднимался ввысь.

На десяти футах он взвизгнул и проплыл по воздуху над нашими головами.

— У вас всего десять минут, так что не поднимайтесь слишком высоко, — сказала Эхо, но Маркос уже раскинул руки в стороны и растворился во влажной темноте.

Ари посмотрела на пакет, а затем на Эхо.

— А это безопасно?

Эхо пожала плечами.

— Они на какое-то время ослабят гравитацию. По-моему, ничего опасного в этом нет.

— А побочные эффекты?

— Неприятные ощущения. Но, поскольку заклинание временное, они не продлятся долго.

— Я раньше использовала заклинание памяти. У меня могут быть из-за этого проблемы?

Эхо окинула ее оценивающим взглядом. Я вспомнил незавершенный поцелуй в грузовике, и мне вдруг стало жутко при мысли о том, что Эхо может соврать Ари, чтобы навредить ей. Сложно даже представить, что она могла думать о моей девушке. Но потом я отбросил эту мысль. Эхо не пошла бы на такое, даже если б ревновала.

— Нет. Все должно быть в порядке.

Маркос ухнул, и Ари перевела на меня сияющий взгляд.

— Ну? — сказала она.

— Разве можно от такого отказаться? — спросил я.

Ари рассмеялась и, стараясь выглядеть беззаботно, закинула печенье в рот.

— Маскарпоне. Вкусно.

— Спасибо, — ответила Эхо.

Ари протянула мне пакет уже с высоты моих плеч.

— Святый боже! Уин, поторопись!

Она уплывала в небо. Ари, конечно, была куда грациознее Маркоса. Занятия балетом не прошли даром. Она прыгала и кружилась под дождем. Я открыл пакет, но Эхо выхватила его у меня из рук прежде, чем я успел взять последнее печенье.

— Что за черт?

— Ты уже использовал предыдущее заклинание? — мягко спросила она. Я покачал головой. — Тогда тебе это нельзя, Уин. Побочные эффекты…

— Да брось! — сказал я, мысленно удивившись тому, что мне все еще хочется полетать. Я никогда ничего не хотел так долго. — Я воспользуюсь вторым заклинанием, как только приду домой.

— Пожалуйста, верь мне.

— Ты сказала Ари, что это никак не повлияет на побочные эффекты. Так чем я хуже?

Эхо окинула меня долгим взглядом. Волосы ее прилипли ко лбу и глаза казались еще больше, чем раньше.

— Потому что ты это ты.

Я потянулся за пакетом, но она уже отвернулась. На мокром песке она чувствовала себя увереннее, чем я. Маркос взвизгнул, а потом с грохотом рухнул рядом.

Потом, покачиваясь, поднялся на ноги и блеванул. Раздался глухой стон. Побочные эффекты начали действовать.

— Это пройдет, — сказала Эхо.

— О боже. Черт тебя подери. Серьезно, вот черт.

— Заклинание делает тебя невесомым на физическом уровне. А на ментальном — тебе сносит крышу. Совершенно. — Она сказала это так громко, как будто обращалась к Маркосу, но смотрела при этом на меня.

— И что я им скажу? — пробормотал я. Ари жужжала над моей головой, легонько касаясь ее кончиками пальцев. Маркоса оглушительно рвало. Извергание рвотных масс время от времени перемежалось с жуткими проклятиями.

— Не мои проблемы. Я не могу тебе этого позволить. — Она потрясла пакетом.

— Почему? Это такой особый вид гекамистской этики? — Мой голос был полон неприкрытого сарказма, но Эхо кивнула.

— Что-то вроде того.

— Господи, ради всего святого, убейте меня! — крикнул Маркос. Эхо ответила насмешливым взглядом.

— Но Маркос заплатил за три…

— Я вычту плату за твое печенье.

Ари грациозно спланировала на землю. Кончики ее пальцев коснулись песка. Потом она вздрогнула всем телом и села на колени. Медленно, очень медленно она опустила голову, уткнувшись лбом в песок, словно молилась кому-то.

— Маркос, я тебя ненавижу, — сказала Ари.

— Добро пожаловать.

— Я задержу дыхание и буду так лежать, пока не подохну.

— Ари? — озабоченно спросил я.

— Тебя, Уин, я тоже ненавижу.

Что-то горячее вспыхнуло у меня в груди, и лишь спустя секунду я понял, почему моя спина вдруг напряглась, а челюсти сжались до боли. Я был зол. Не на Эхо, которая не разрешала мне полетать. А на своих друзей, но за что? За то, что удвоили мою тоску?

Своими корчами, завываниями и стискиванием зубов. В прошлый раз Ари закатила истерику из-за Манхэттенского балета. Но тогда ее страдание было подлинным, хотя и длилось недолго. В этот раз все было не так. Это напомнило мне пародию на мою собственную жизнь, на мучения, которые я испытывал день за днем. Я знал, что они не специально, но это не имело значения. Они коснулись чего-то ужасного, чего-то сокровенного, чего-то моего и теперь глумились над этим, словно какие-то пьяницы.

И, что еще хуже, им хотя бы предоставили возможность летать. Я никогда не летал, но почему-то всегда чувствовал себя отвратительно. И где же здесь справедливость?

— У меня лежат твои деньги, — сказал я Эхо.

Лицо ее просияло, она с восторгом схватила меня за запястье. Решив, что Эхо сейчас попытается меня поцеловать, я с воплем вырвал руку.

— Я должен сходить за ними.

— Тогда пойдем.

«Да, — подумал я. — Пойдем домой к Ари, отвлечем ее, а сами достанем деньги из ее шкафа. Потом отправимся в плохенький домик на краю города, зайдем в вонючую дыру, которая называется моей спальней, пороемся в моем белье, достанем контейнер для бутербродов и слопаем бутерброд с сыром». Наверное, я достиг нужной точки. Это была она. Худший момент в моей жизни. Достаточно гадкий.

Я подошел к Ари и тронул ее за плечо. Она что-то промычала, и я прошептал ей на ухо:

— Ари, я кое-что забыл у тебя дома.

— Так иди забери.

— А ты что, не пойдешь? Веселье уже закончилось.

— Серьезно, твой голос звучит как скрежет ногтей по классной доске. Иди куда хочешь.

— Ты могла бы пойти…

— Я говорю, иди отсюда! — заорала она. — Оставь меня одну. Я не хочу тебя видеть, Уин.

— Можешь уже заткнуться? — сказал Маркос и закашлялся так, что его чуть снова не вывернуло.

Я оставил Ари и вернулся обратно к Эхо.

— Я не могу бросить их в таком состоянии.

— Я могу побыть с ними. Сходи за деньгами и возвращайся. — Она улыбнулась и стремительно меня обняла.

Я протянул ей фонарик, а потом подошел к Ари, чтобы поцеловать ее в щеку. Но, прежде чем мне это удалось, она бросила горсть песка мне прямо в глаза.

— Убирайся отсюда! — крикнула она, накрыла голову руками и завыла.

Больше пытаться я не стал. Мне было обидно, что я не заслужил даже простого «пока», хотя внутри, конечно, понимал, что причина в побочных эффектах.

Я направился к грузовику. Дорога в темноте казалась гораздо длиннее, словно с каждым шагом парковка отодвигалась все дальше и дальше, однако в конце концов я все-таки нашел свой грузовик и поехал домой.

Дорога домой. Важная часть. Ни одного свидетеля, я один. Дорога, по которой я уже ездил сотни раз. Ночь выдалась дождливой, но на дороге никого не было. Ни одной машины. Ни животных, ничего.

Была ли это минута слабости? Возможно ли, что я посмотрел на дерево и вывернул руль? Планировал ли я это где-то в глубинах сознания, когда Ари и Маркос парили надо мной, а Эхо была так близко?

Это был лишь один из вариантов конца. Случайный выбор вселенной: нечто маленькое и абсолютно незначительное полностью меня уничтожило. Цепь неизбежных событий привела к столкновению с деревом. Никакого человеческого фактора или причины совершать что-то подобное.

А может, все дело было в гекаме. Возможно, к грузовику меня привело нечто невидимое, неизмеримое и неподвижное. И это нечто толкнуло мою руку. Возможно, именно оно заставило меня вывернуть руль влево, съехать с дороги и врезаться в дерево.

Но все это лишь теории. На самом деле только я один знал, что произошло.

В тот момент, когда авария уже казалось неизбежной, у меня было достаточно времени, чтобы посмотреть на дерево, оценить траекторию движения, вспомнить маму, Кару, Ари и Маркоса, таких совершенных и любимых, и преисполниться надежды, что, перейдя черту, я попаду в другое пространство. Туда, где я стану беззаботным, невесомым и веселым. А потом грузовик врезался в дерево.

В том, что касается депрессии, одна из самых странных штук состоит в том, как она влияет на память. Будучи в депрессии, я не мог вспомнить ни единого счастливого момента в жизни. То, что нормальными людьми воспринималось как счастье, мне казалось фальшивым и пустым. Хорошее прошлое превращалось в легенду, а хорошее настоящее, ну, это словосочетание было для меня чем-то вроде оксюморона.

Но едва я врезался в дерево, все это перестало иметь значение — фильтр грусти, установленный на моей памяти, исчез, и я вспомнил моменты подлинного счастья.

Как мы с Маркосом резались в бейсбол, точно дети.

Как я ухаживал за Карой, когда она вернулась домой из больницы.

Ари, хохочущую над моими словами.

Торты на день рождения. Большие победы. Глупые шутки. Сюрпризы.

Валяния в спальном мешке на заднем дворе. Не важно, в чьем доме — небо над всеми одно. Огромное и холодное, мерцающее яркими звездами, далекое и прекрасное.

На секунду я вспомнил все и полюбил это всем сердцем.

А потом я умер.

56

Ари

Я взяла пакет из рук Эхо.

Это не было заклинание, которое помогло бы мне все забыть, или заклинание, исправляющее то, что натворил Кэл, и все же это было кое-что. Заклинание, которое позволяло мне выбраться из города.

— Если это сработает, — сказала я Эхо, зажав пакет пальцами, — поехали в Нью-Йорк вместе со мной. Можешь рассчитывать на диванчик в наших дешевеньких апартаментах.

Эхо потрогала лицо в том месте, где я ее ударила.

— Зачем тебе делать это для меня?

— Потому что… в противном случае ты как будто даешь мне это заклинание из жалости. А мне не нужна благотворительность.

Конечно, это была не единственная причина — на самом деле, она могла умереть, если бы я ей не помогла. И кроме того, я была дважды в долгу перед Эхо, поскольку украла деньги Уина, не говоря уже о том, что она просто мне нравилась. Она хранила секрет Кэла, шантажировала меня, но в то же время старалась помочь, хотя у нее и не было для этого никаких причин. Плюс она заботилась об Уине так же, как и я, а значит, у нее был хороший вкус.

Эхо посмотрела на меня долгим взглядом. На секунду мы забыли и о разгуливающем по магазину Кэле, и о запертой в клетке Диане, и о лежащем на полу Маркосе. Она неуверенно улыбнулась, словно боясь, что я могу передумать.

— Оно сработает. Все будет красиво.

Я открыла на пакете застежку, и в этот момент случилось сразу несколько вещей.

Кей толкнула Эхо на груду ведер и опрокинула меня на землю, вырвав пакет у меня из рук.

В тот же миг на то место, где я только что стояла, с треском рухнула полка. Груда хлорвиниловых трубок рассыпалась по полу.

Когда трубки остановились, я столкнула с себя Кей. Эхо что-то проворчала и села.

— Что за черт?

Кей так яростно доказывала свою правоту, что ее слова сливались в один сплошной гул. И хотя она говорила вовсе не шепотом, мне пришлось придвинуться поближе и вслушиваться изо всех сил, чтобы понять каждое слово.

— Я все поняла. Там было заклинание. Я имею в виду заклинание, влияющее на Эхо. Крюк! — Кей всплеснула руками. — Помните, когда вы с Дианой пытались бросить меня на пляжном пикнике, Диана разбила лицо?

— Твой крюк теперь сбалансирован, он больше не действует, — сказала Эхо.

— Весьма тебе благодарна, — раздраженно оборвала ее Кей. — Но я говорю не о себе. Мне кажется, на Эхо тоже наложено заклинание. Крюк. То, которое наложила на нее мать, возможно, много лет назад. Подумай об этом — вот почему Эхо не может найти никого, кто заплатил бы за заклинания, почему она не может уехать. Ее заклинание похоже на мое — только удерживает ее возле матери.

Эхо нахмурилась:

— Моя мама не пошла бы на такое.

— Но, Эхо, как насчет твоей невезучести, — сказала я. — Что, если дело не только в неудачном стечении обстоятельств?

Эхо пнула кусочек трубки, и он откатился в сторону.

— Она не стала бы. Гекамисты не накладывают заклинания на других гекамистов.

— Ты делала для матери заклинание, убирающее боль, — заметила я.

— Это другое. Это для ее же пользы. — Глаза Эхо расширились, когда она услышала собственные слова со стороны.

— Наверное, она считала, что защищает тебя, — сказала Кей.

— Спасает тебя от тюрьмы, — добавила я.

— Присматривает за тобой. Потому что она о тебе заботилась, — словно защищаясь, пояснила Кей.

— Стой, подожди, — сказала я. — Я всего лишь предложила тебе диванчик в наших апартаментах в Нью-Йорке, если заклинание сработает. И после этого на нас упала полка. Значит, если кто-то попытается тебе помочь или предложит выход… — Я остановилась, глядя на пластиковый пакет в руке Кей.

Маленькая вещица — вещица, которая позволит мне снова танцевать и уехать в Нью-Йорк, как и планировалось. Я больше не была привязана крюком к Кей, а значит, могла выбраться из Кейп-Кода.

Но, если бы я уехала, Эхо уехала бы тоже.

Однажды она уже была близка к этому. Эхо рассказывала, что ждала деньги от Уина в тот самый вечер, когда он погиб.

Я перегнулась через раскатившиеся трубки и взяла Эхо за руку.

— Эхо, Уин ведь должен был тебе денег, верно?

Она резко втянула воздух.

— Ох, — ее подбородок затрясся, и Эхо как будто стала младше лет на десять. — Уин ехал за деньгами, когда случилась та авария.

— Если бы ты получила те деньги, то смогла бы уехать, — сказала Кей.

— Но, если крюк был на мне… Уин… — Она плотно прижала руки к груди, точно пыталась удержать бешено колотящееся сердце.

— Это мог быть несчастный случай, — заметила я.

— Именно так крюк и работает, — сказала Кей. — Случайности, удачи и совпадения. Твоя мама рассказывала мне об этом, когда я пришла за своим заклинанием.

— О Господи. — Эхо прерывисто вздохнула. — Я убила его.

Мы никогда не узнаем. По крайней мере, точно. В грузовике рядом с ним никого не было. Ни один из гекамистов не мог провести судебную экспертизу и вынести вердикт. Но это казалось похожим на правду. Так же, как и Кэл, подпаливший мой дом. Так же, как и крюк Кей, многое объяснявший в нашей дружбе.

— Все, что бы я ни делала, имело обратные последствия, — сказала Эхо. Она уставилась на свои ладони и продолжила монотонным голосом. — Каждое заклинание, которое я творила, лишь ухудшало положение дел.

Мне было знакомо это чувство. Я уже собиралась сказать, что это не ее вина, что я тоже приняла немало ошибочных решений, которые и привели нас сюда, но вдалеке завыли сирены, и Кей схватила нас за руки:

— Они не смогут отыскать нас здесь, на самых задворках!

Она направилась к выходу из мастерской, все еще сжимая в руке мое заклинание. Я никак не могла решить, пойти ли мне за ней или остаться с Дианой и Маркосом. Внезапно Кей отшатнулась и упала, споткнувшись о валяющиеся на полу трубки.

И в этот момент вошел Кэл.

Этот пустой взгляд на лице. Он забыл так много — и вдруг все вернулось, каждое отвратительное чувство, каждая мысль. Кэл потерял себя.

А может, он всегда был немного не в себе, и таково было его нормальное состояние. Личность, прежде запертая в клетке из заклинаний, теперь выбралась наружу.

Он вытянул руку с зажатой в кулаке серебристой зажигалкой. Один щелчок, и пламя вспыхнуло бы.

57

Кей

Я встала возле Кэла и забрала у него зажигалку.

Для этого не нужно было никакой храбрости. Через час после того, как крюк был сбалансирован, я стала почти невидимой и теперь убедилась, что Кэл меня не замечает. Ему даже пришлось моргнуть пару раз, прежде чем его глаза — странные, дикие глаза — сфокусировались на моем лице.

— Тебе это не нужно, Кэл.

Он нахмурился и обвел комнату очумелым взглядом. Точно птица, бьющаяся о стекло, в попытке улететь в небо.

— Не стоило тебе накладывать на меня заклинание, — сказал он словно издалека, точно вспомнив какой-то сон.

— Мне жаль. Я сделала глупость. Я думала, что остаться в одиночестве — это худшее, что может со мной случиться. Но все оказалось совсем не так.

Я говорила искренне, но это было не важно. Потому что ни он, ни Диана с Ари меня уже не слушали. Кэл толкнул меня в плечи. Сильно. А потом начал носиться по мастерской из конца в конец, перескакивая через скамьи и огибая гигантские механические детали, раскапывая кучи тлеющих опилок и разбрасывая направо и налево хлорвиниловые трубки. Он что-то искал. Еще одну зажигалку? Я зажала ту, что отобрала, в кулаке. В другой руке я по-прежнему держала пакет с заклинанием Ари. Мое антикрюковое заклинание должно было не позволить ему увидеть, что зажигалка у меня.

Однако вскоре Кэл вполне мог найти что-нибудь подходящее. У нас оставалось мало времени. Я задумалась о побеге, но бросить друзей в беде не могла. Если бы можно было заставить его заплатить Эхо за заклинание, мы могли бы использовать ее крюк в своих целях. И обрушить на голову Кэла все силы ада, как это случилось с Уином, но времени не было. К тому же заклинания непредсказуемы. Я вспомнила, как сидела в отделении экстренной помощи и крюк вдруг показал мне, как на каталке завозят одного из моих друзей. Заклинания себя не выдают. Никто не знает, как далеко можно зайти, прежде чем заклинание ударит в ответ.

Пока Кэл бушевал в мастерской, Ари стояла, вжавшись в стену. Эхо отважно загородила ее собой. Я бросила взгляд на монитор и увидела копов, светивших фонариками через закрытую входную дверь. Должно быть, после того как мы с Эхо вошли, Кэл сходил к выходу во второй раз и запер дверь.

Это испугало меня куда больше, чем тьма в его глазах или горючая жидкость. Потому что говорило о том, что Кэл не просто слетел с катушек. Он прекрасно понимал, что делает, и не желал, чтобы мы сбежали или были кем-то спасены. Он хотел, чтобы мы сгорели вместе с ним.

Пробегая мимо неподвижного тела Маркоса, Кэл перевернул баллон с жидкостью для розжига, которая тут же растеклась по полу. Маркос и клетка Дианы оказались в зоне поражения. Часть жидкости впиталась в ее джинсы.

Издав странный звук — что-то вроде плача, переходящего в вой, — Кэл нажал на выключатель странной коробки, высотой примерно по колено, из которой выходила резиновая трубка. В этот момент он сидел на полу рядом с клеткой Дианы. Резиновая трубка заканчивалась черенком, как у цветка, с приделанным к нему ручным рычажком. Кэл нажал на рычаг раз, два, прежде чем цветок ожил. Голубой и желтый. Слишком яркий, чтобы смотреть на него.

Не задумываясь, я ринулась прямо на Кэла и, обхватив его за живот, попыталась толкнуть. Но он был гораздо выше и сильнее меня. Я не хотела ему навредить — просто старалась остановить. Мне удалось впечатать его в стену, Кэл уронил сварочный аппарат, и тот выключился, не успев поджечь жидкость для розжига. Но Кэл выхватил из кучи деревянную лесину и, хотя я царапалась, пиналась и отбивалась, ударил меня в бок. Я рухнула на колени. А потом он схватил меня поперек груди. Внутри что-то хрустнуло.

Я не могла дышать.

Просто рухнула на землю, хватая ртом воздух.

Следующего удара лесиной я ждала даже с радостью, потому что понимала: он меня вырубит. И больше не будет боли в ребрах. Я даже не увижу, как Кэл подожжет магазин и нас вместе с ним.

Но вместо этого на меня полилась жидкость для розжига. Она заливалась в нос, щипала глаза.

Ари орала на Кэла — звала «Скорую помощь», которая была где-то снаружи, — умоляла его не делать этого, говорила, что все забудет, что мы подарим ему новое заклинание и все будет, как прежде, если только он захочет.

Но Кэл ничего не ответил. Ничто в нем не отозвалось на ее слова.

Я вдыхала ядовитые пары, в голове стало легко. Комната дрожала перед глазами.

Повернув голову, я увидела, что Кэл подобрал зажигалку на том месте, где я ее уронила.

Голова кружится. Жидкость для розжига у меня на одежде, на волосах. Не могу подняться.

Я не видела ни Ари, ни Эхо. Рядом со мной неподвижно лежал Маркос. Откуда-то с другой стороны кричала Диана.

Я опустила голову в лужу. Попыталась вдохнуть, и в груди хрустнуло. Ребра сломаны. Нечем дышать.

Я ощущала пустоту и легкость, словно от меня осталась лишь бумажная оболочка. Сгореть заживо было бы совсем не больно. Один пшик — и все, словно клочок газетной бумаги.

Так много за то, чтобы сделать правильный поступок и отменить крюк. Так много за заклинания.

Их невозможно просчитать наперед. Заклинания всегда найдут способ обмануть, используют твои слабые стороны против тебя, выберут самое жуткое решение проблемы. Это как работать тупым инструментом. Таковы деревяшки и пламя. Кулаки и молотки. Таковы были слова и поцелуи.

Кэл держал желтый огонек своей «Зиппо» на приличном расстоянии от собственного тела. А потом маленькое солнце приблизилось, и я вынуждена была закрыть глаза.

58

Ари

— Что в пакете? — спросил Кэл.

Он держал «Зиппо» в футе от головы Кей, смоченной жидкостью для розжига. Пахло барбекю и пляжным костром. Горящей плотью.

Я была уверена, что если попытаюсь бежать, то обязательно оступлюсь и упаду. К тому же для того, чтобы найти выход, мне пришлось бы долго блуждать по магазину. За это время здание успело бы сгореть вместе со всеми нами.

Кэл смотрел на мое танцевальное заклинание, лежащее на полу там, где его уронила Кей.

— Это… это заклинание, — сказала я.

Кей подняла руку и толкнула пакет к нему.

— И что оно делает? — спросил Кэл.

— Оно заставляет забыть, — твердо сказала я. — Как я забыла Уина.

Он поднял пакет. В пустых глазах что-то мелькнуло. Что-то живое, способное испытывать боль, — тень того, кем Кэл был прежде. И эта тень пыталась проложить себе путь наружу.

Кэл моргнул. Яркие горячие языки пламени осветили его лицо, на котором отражались надежда, желание, гнев и страх одновременно.

Готово.

Я посмотрела на Эхо. Она опустилась в углу на колени, что-то бормоча себе под нос.

У Дианы дернулся рот, она истово затрясла сетчатую дверь.

Кей повернула голову и даже наполовину перевернулась, чтобы лучше видеть происходящее.

По лицу Кэла побежали слезы. Пугающая пустота в глазах сменилась агонией и надеждой сломленного человека. Он открыл пакет и высыпал большую часть содержимого себе в рот. Быстро прожевал и проглотил.

Воцарилась тишина, «Зиппо» по-прежнему полыхала у него в руке.

Кэл издал странный звук, лицо его дрогнуло.

— Какого черта… — Он повернулся и во что-то врезался. — Что вы наделали — это не…

Поскальзываясь на жидкости для розжига, я бросилась к нему. И тут же тяжело рухнула на колено. Внутри что-то хрустнуло. Боль пронзила меня от бедра до спины, но я заставила себя подняться и всем телом навалилась на Кэла, сбив его с ног. А потом обоими коленями, одно из которых было выбито и пульсировало от боли, уперлась ему в спину.

Гулко вжикнуло, и в том месте, где мы стояли, вспыхнуло пламя. Кэл все еще сжимал зажигалку — и в ней было живое пламя. Маркос по-прежнему лежал без сознания. Кей едва могла шевельнуться. Диана сидела в клетке. Мы должны были сгореть в мгновение ока: жидкость для розжига пропитала нашу одежду и волосы. Она была даже во рту.

Крюк всегда выбирал самый простой способ. А самым простым способом помешать Эхо уехать было уничтожить нас всех.

Эхо — где была Эхо?

59

Маркос

Вдох.

Жар и пламя. Я видел стол, охваченный огнем, потом стопку фанеры. Языки пламени лизали мою голову, и грудь, и ноги, но я не мог пошевелиться.

Выдох.

Диана пыталась дотянуться до меня. Я слышал, как она плакала. Я открыл глаза.

Она хотела оттащить меня подальше от огня. С помощью рубашки ей удалось выдворить огонь из клетки. Комната сияла так, словно мы вернулись в третье июля, вновь очутившись на пляжном пикнике.

Вдох.

Голова повреждена. Кэл ударил меня по голове. Мой брат.

Выдох.

Было жарко. Так жарко.

Вдох.

Внезапно в комнате стало холодно и темно. Языки пламени словно замерли на месте. Воздух наполнился стуком сердца создания более огромного, чем мы. Единственным пятнышком света оставалась Эхо, сидящая в углу с вытянутой над бумажкой рукой. Она закатала рукав, сорвала одну из повязок и царапала рану до тех пор, пока на бумагу не закапала кровь.

Комната как будто задрожала, и в струях дыма над головой Эхо возникло нечто. Она закричала, а секундой позже в комнате стало так же светло и жарко, как раньше. Эхо затолкала мокрую от крови бумажку себе в рот и проглотила.

Выдох.

60

Кей

— Что ты сделала? — спросила Ари у Эхо. Упираясь коленями в спину Кэла, она сцепила его руки за спиной.

Чтобы моргнуть, требовалось усилие. Дым жалил. В дальнем уголке сознания, где не было боли и страха сгореть заживо, появилось любопытство. Я гадала, для чего Эхо создала новое заклинание.

Мгновение Эхо казалась растерянной, а потом вдруг сорвалась с места. Подбежав к клетке, она одним движением сорвала замок. Диана вывалилась наружу, кашляя от дыма.

— Ты его обезвредила? — спросила Эхо у Ари. Ари кивнула. Она даже смогла подняться (и поднять Кэла), но при этом постаралась перенести весь вес на одну ногу. Эхо повернулась к Маркосу и своим черным пальто быстро сбила огонь с его груди. А потом закинула его на плечо и рванулась прямо к двери в мастерскую. Ари ковыляла следом и тащила за собой воющего Кэла. Последней выползла Диана. Бросив меня в этой адской комнате.

Забытая. Новый слой заклинания, наложенный поверх крюка, сработал просто великолепно.

Я сделала глубокий вдох и попыталась подняться.

Но вскрикнула от резкой боли в груди. Мне не хватало воздуха.

Услышав мой крик, Диана обернулась. И вернулась обратно. Протянула мне руку. Я чуть не уронила ее, но в итоге все же встала, кашляя и задыхаясь. Диана оперлась на меня, я на нее, и вместе мы похромали наружу, прочь от горящей мастерской.

Дым уже начал заполнять все уголки магазина. Я не смогла бы точно описать наш путь. Мы ориентировались на грохот, который производила Эхо. Она даже не пыталась огибать углы и повороты, прокладывая дорогу к выходу кратчайшим путем, пинком переворачивая стеллажи и стойки. За ней следовала Ари с Кэлом на буксире. Мы с Дианой изо всех сил помогали друг другу, стараясь перебраться через груды хлама как можно быстрее. Мы прошли мимо работников «Скорой помощи», но Эхо даже не остановилась. Медики преследовали нас до самого выхода, пытаясь узнать, все ли с нами в порядке и откуда идет дым, но мы не обращали на их крики никакого внимания.

Дверь была наполовину открыта, но вместо того, чтобы подтолкнуть, Эхо одним пинком вышибла ее целиком. В воздух взметнулись осколки стекла и куски металла. Мы вывалились на улицу.

61

Ари

Улицу заполонили машины полицейских и фургоны «Скорой помощи», повсюду сверкали мигалки. Копы и медики сгрудились вокруг нас, наперебой закидывая вопросами. Пожарные со шлангами бросились в магазин. Я отказывалась отпускать Кэла до тех пор, пока работник «Скорой помощи» не заставил меня убрать руку. Второй медик повел его в машину. Кэл сжал голову руками и разрыдался. Я смотрела ему вслед. Медику пришлось повторить свой вопрос раз пять, прежде чем я смогла ответить.

— Я в порядке, — сказала я, но девушка нахмурилась и внимательно осмотрела мои раны, старые и новые, словно я пыталась соврать. Особенно ее заинтересовало колено. Она сказала, что, скорее всего, я порвала переднюю крестообразную связку. Я слушала ее вполуха.

Все было в порядке. Свои настоящие шрамы я получила задолго до этой ночи. И эти раны были невидимыми.

В ярком свете и суматохе я потеряла Кэла из виду. Часть меня была бы счастлива больше никогда не видеть его. Доктор Питтс сказала бы, что я боюсь взглянуть в лицо собственным страхам. Или что двигаться дальше — большой прогресс. Как бы то ни было, в следующий раз, когда мы встретимся, ей будет о чем говорить.

На земле, в том месте, где работники «Скорой помощи» забрали Кэла, я обнаружила смятый пакет с крошками: остатки заклинания, которое слопал Кэл после того, как я заявила, что оно поможет ему забыть. Мое заклинание. Моя грация. Мое будущее. Я не знала, сколько еще оно будет действовать — и есть ли вообще какая-то сила в этих крошках, — но оставить их здесь не могла.

Сцепив зубы, я перенесла вес на больную ногу и пнула пакет так, что его унесло в водосток.

Диана проследовала за Маркосом в первую же машину «Скорой помощи» — и они отъехали под завывание сирен. Эхо стояла рядом с Кей и Миной, словно часовой. Кей сидела на бордюре, потирая ребра и тяжело дыша. Мина взяла сестру за руку и положила ее голову к себе на плечо.

— Хочешь, позову медика? — спросила я.

Кей покачала головой.

— Они и так до меня доберутся. — Каждое слово давалось ей с трудом. Кей тяжело дышала. — Что было в том заклинании, которое досталось Кэлу?

Ей ответила Эхо:

— Грация. Он будет великолепным танцором. — Тяжело вздохнув, Эхо села на землю. Силы и энергия покидали ее. Из ран на руке хлынула кровь. Кровоточил не только последний порез, но и все предыдущие. Эхо сильно побледнела. Она заговорила, но с каждым словом ее голос становился все тише. — И это снесло ему башню. Окончательно.

— Что с тобой? — спросила я.

— Не беспокойся обо мне, — сказала она, закрыла глаза и повалилась на бок.

— Эхо? — Мне никто не ответил. Я упала на колени — мои бедные разбитые колени — и осторожно потрясла ее за плечо. Кей взяла запястье, чтобы проверить пульс, а я держала ее вторую руку, просто так. Пламя с ревом вырвалось из окон магазина, но она даже не вздрогнула. — Эхо!

Глаза ее оставались закрытыми, но ей удалось пробормотать достаточно громко, чтобы я услышала:

— Все хорошо, Ари. Для нас с мамой уже слишком поздно. И дело не в крюке.

— Ты можешь восстановить баланс, как сделала для Кей…

— Заклинаний слишком много. Побочных эффектов слишком много. Больше никаких заклинаний. — Она вздохнула. — Выхода нет.

— Эхо, нет…

— Скажи маме, что мне жаль, но было уже слишком поздно.

— Нет, это не так, — сказала я. — Эхо, послушай — ты все еще можешь поехать со мной в Нью-Йорк. Бери маму с собой! Вместе мы найдем гекамистов. Да даже если я не поеду в Нью-Йорк, мы найдем способ тебя спасти. — В отдалении взвыли сирены, но Эхо не пошевелилась. — Наверное, тебе не стоит оставаться здесь. Они могут начать задавать вопросы. Тебе надо встать. Они найдут тебя, все узнают и посадят вас с мамой в тюрьму. Пожалуйста, Эхо, тебе надо выбираться отсюда. Эхо, давай…

Меня не убило молнией. Мое сердце не остановилось. И вот тогда я по-настоящему испугалась.

Крюк ее матери больше не работал.

Словно издалека я услышала, как кто-то зовет меня по имени.

— Ари? Ари! — Джесс подбежала ко мне, и я выпустила руку Эхо.

Я хотела броситься ей навстречу, но из-за колена едва смогла встать. Джесс заключила меня в объятия, чуть не опрокинув обратно на тротуар, и с силой прижала мою голову к своей груди.

— Все хорошо, все хорошо, — пробормотала она.

— Прости, — сказала я.

— Шшш.

Никто не подошел, чтобы обнять Эхо. Никто не позаботился отвезти ее домой.

По дороге в госпиталь Эхо впала в кому, а несколько часов спустя умерла. Они сказали, что от потери крови. Но доктора ничего не понимают в гекаме — не то что я, учитывая количество моих заклинаний. Эхо создала заклинание, позволившее ей вышибать двери, срывать замки голыми руками и рушить металлические конструкции. Побочные эффекты от подобного заклинания должны были иметь катастрофические последствия.

Заклинание превратило ее в супервумен, если говорить обычным языком. Но, для того чтобы восстановить баланс, нужно было расплатиться собой. И она это прекрасно понимала.

62

Маркос

Меня разбудил запах. (Кто-то забыл мясо на гриле.) А потом пришла боль. (Словно в меня воткнули раскаленный добела нож.) Я попытался вернуться в блаженное небытие, но это было все равно что биться головой о кирпичную стену.

— Привет, — сказала Диана.

— Ты в порядке? — сипло прошептал я.

Она держала мою руку, и в глазах темнело от боли, но я бы ни за что не сказал ей об этом, даже если бы мог.

— Кэл? — прохрипел я. Или прошептал одними губами. Из-за воя сирен ничего не было слышно. Мы куда-то ехали. Машина «Скорой помощи».

— В другой машине, — сказала она.

Он устроил пожар в скобяной лавке. И сжег дом Ари девять лет назад. Неужели его теперь арестуют за поджог? Как бы то ни было, я испытывал облегчение, и не только потому, что его поймали и мы сумели выбраться, но еще и потому, что брат остался жив. Смерть — это навсегда. С мертвыми нельзя поболтать ни о чем или спросить, что они думают по поводу той или иной ситуации.

Колесо машины попало в рытвину, и все побледнело — мир вокруг, Диана, медики и даже боль.

— Уин?

Я хотел сказать Диане, что мне жаль, что даже если она никогда больше не захочет меня видеть, мне все равно будет жаль, но я не мог открыть рот и просто сжал ее руку.

— Уин?

Реальный мир куда-то исчез, и я оказался в комнате, яркой и прекрасной. Здесь так хорошо, что я решил отдохнуть. Там, внизу, было слишком много шума. И все же я оставил дверь открытой, чтобы вернуться, когда суматоха уляжется.

— Прощай, Уин.

Сильный удар. Ожоги второй степени на лице и ногах. Ожоги третьей степени на руках. Часть правой брови уже никогда не вырастет. Мне пообещали на щеках красную бугристую кожу и обгоревший нос. Я уже никогда не буду похож на братьев. Без вариантов.

— Тебе повезло, что череп остался цел, — заявил доктор.

Да. Везунчик.

Диана спала в машине рядом с моей медицинской кроватью. Ее рубашка обгорела, а волосы спутались в клубок. Ее накачали успокоительными и болеутоляющими, хотя она выглядела весьма неплохо для человека, которого заперли в клетке и едва не сожги заживо. И уж точно лучше, чем остальные.

Поскольку из-за переполнявших меня мыслей уснуть мне не удавалось, я повернул голову и смотрел, как она дышит. Диана поежилась. Возле шеи ее красные волосы скрутились в завитки. Я был везунчиком.

Не знаю, сколько прошло времени до того, как явились Брайан, мама и Дев. Брайан был без формы, но выражение лица все равно выдавало в нем копа — оно было жестким и настороженным. Одетый в пижаму Дев смотрел на маму и Брайана потерянным взглядом. Мама — я не мог на нее смотреть. Слезы безостановочно текли по ее щекам, целые реки слез. На лице отражалась агония. Диана окинула нас внимательным взглядом и выскользнула из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

— О Господи, Маркос, — воскликнула мама. А потом посмотрела на бинты, на больничную койку, на датчик, прикрепленный к правой руке, и разрыдалась с новой силой. — Я говорила тебе не упоминать про заклинание. Я умоляла тебя. Почему ты не послушался?

— Я? — выдохнул я, поморщившись от боли. Доктора упоминали про пару сломанных ребер. Должно быть, их сломала Эхо, когда выносила меня из магазина. — Это Кэл устроил пожар.

— Только потому, что ты сказал ему…

— Я говорю про другой, девять лет назад. Тот, в котором погибли люди.

— Случайно. — Лицо ее дрогнуло, словно она услышала, как это звучит, со стороны. — Он был мальчиком. Хорошим мальчиком. Не в меру активным, и поэтому совершил ошибку. Зажег пару фейерверков — не знаю, почему это случилось у Мадригалов, это, конечно, ужасно — ужасный несчастный случай — но такого никогда раньше не случалось. Они могли забрать его из дома, Маркос. Он рос бы под надзором ювенальной юстиции. Это изменило бы его. Уничтожило. И, если бы я ему не помогла, он мог начать снова…

Она вцепилась в край моей кровати, ее руки тряслись.

— Все эти деньги… страховка, оставшаяся после смерти отца, и многое другое, долгие годы… Все пошло прахом. Он вспомнил. Он рассказывал медицинским работникам по дороге сюда, рассказывал медсестрам, рассказывал всем и каждому. Все, что я для него сделала… для всех вас… было впустую.

— Посмотри на меня, мам. — Я поднял сломанную руку и попытался дотронуться до ожогов. — Это он со мной сделал.

Она предпочла закрыть глаза, лишь бы не видеть.

— Я хотела бы тебя спасти, ты же знаешь. Я бы сделала то же самое для любого из вас.

Я с трудом сглотнул:

— Ты наложила бы на меня заклинание — без моего ведома — на всю мою оставшуюся жизнь?

— Я подарила ему жизнь. Я подарила ее всем вам. — Она рыдала. Сопли смешивались со слезами и капали на ее рубашку. — Зачем было рушить это?

Ее начало трясти. Дев и Брайан — и даже я — инстинктивно потянулись к ней, чтобы помочь подняться. Она больше не могла говорить и позволила Деву вывести себя из комнаты.

Брайан проводил их взглядом.

— Они собираются обвинить ее в препятствовании исполнению правосудия, — отстраненно сказал он. — Я подал в отставку.

В животе у меня что-то сжалось.

— Ее отправят за решетку?

— Они обязаны что-то предпринять. Закон об исковой давности все еще действует в отношении пожара у Мадригалов, поэтому у них нет других вариантов.

— Я не думаю…

— Ну конечно нет. — Когда он повернулся ко мне, с его лица слетела маска бесстрастного копа. — Почему ты ничего не рассказал мне о том, что происходит?

— Ты не желал ничего знать.

— Это не…

— Ну конечно, теперь, когда все уже случилось, ты хотел бы знать. — Я перевел дыхание и заговорил как можно быстрее, пока он не успел меня прервать. — Но тогда — когда ты считал, что я страдаю из-за Уина, — ты хотел, чтобы я заткнулся и вел себя как хороший мальчик.

У Брайана дернулся глаз.

— Я хотел, чтобы ты был счастлив. Как и все члены нашей семьи.

— Ну да. Конечно.

Он повернулся к окну, наблюдая рассвет.

— Ты постоянно злился на нас. Я никогда не понимал, почему. В твоей жизни не было ничего плохого, ты же знаешь.

Я хотел рассказать ему, что та жизнь, которую обеспечили мне братья, никогда не была по-настоящему моей. И хотя Брайан теперь слушал меня изо всех сил, я не был уверен, что он поймет.

Он вздохнул:

— Мы могли бы все исправить, если бы понимали, в чем дело. Но теперь уже поздно. — Мои глаза закрылись, но я продолжал слышать голос брата, остававшийся неестественно спокойным. — Ты даже не понимаешь, что наделал, Маркос. Раньше мы всегда прикрывали друг другу спину, но неужели ты думаешь, что теперь, после всего, что ты натворил, кто-то тебя прикроет? После всего, что ты сделал со мной, мамой, Девом и Кэлом?

Я продолжал лежать с закрытыми глазами до тех пор, пока за ним не закрылась дверь. Я еще не был уверен, что все закончилось. Что я больше не Уотерс и мы с этим покончили. Попроси я его остаться, он бы остался. Все казалось так просто.

Но на самом деле ничего легкого в этом не было. Потому что теперь я остался один.

Когда я открыл глаза, у изголовья на месте Брайана стояла Диана. Она смотрела на меня.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Все, кого я любил, либо мертвы, либо ненавидят меня.

Она улыбнулась, но в следующую секунду ее лицо искривилось, как будто она собиралась заплакать.

— Диана — что случилось?

Ее глаза ощупывали взглядом мое лицо — каждый скрытый под бинтами ожог. Раны, полные крови и гноя, сочащиеся слизью. Я был отвратителен, это очевидно. Но вряд ли мой вид мог так на нее повлиять.

— Где твои родители? Что они сказали?

Она покачала головой:

— Они приходили меня проведать, пока ты спал. Обеспокоены, конечно, но все в порядке. Они понимают.

— Понимают что? — Поскольку мое тело накачали наркотиками, физической боли я не чувствовал, но от одного вида ее страданий меня разрывало на части. — Пожалуйста. Скажи мне.

Она прерывисто вздохнула, обошла кровать и присела на край, стараясь не задеть ни миллиметра моей обожженной кожи. Затем легла на бок рядом со мной и положила голову на подушку так, что мое забинтованное лицо оказалось напротив.

— Я боюсь, потому что, — она сглотнула, — потому что хочу снова тебе доверять и это просто ужасно.

Я задержал дыхание и аккуратно убрал руку, чтобы она могла положить голову на необожженную часть моей груди. Возможно, Диана слышала неровный стук сердца. Впервые за много часов я ощутил запах более приятный, нежели ароматы лекарств, плоти, газа и больницы. Это был запах ее волос.

Единственной причиной, по которой она могла меня бросить, был я сам. И так было всегда, начиная с той самой ночи на пляжном пикнике, когда передо мной стоял выбор: устроить ей незабываемую ночь или растоптать, и до настоящего момента. Тогда я отказался делать выбор. Судьба наших отношений была в моих руках. Я мог дать нам шанс или снова все испортить.

Отличие заключалось лишь в том, что теперь на кону была не только ее судьба. Но и моя тоже.

— Мне тоже страшно, — сказал я.

Должно быть, Диана все поняла, потому что ее дыхание выровнялась и она поудобнее устроилась у меня на груди.

Я был счастлив. Так счастлив.

В этот момент я готов был провести в бинтах весь остаток жизни, если это означало, что мы всегда будем лежать вот так — голова к голове.

Но в то же время я очень скучал по Уину. И от этого грудь словно сдавливало тисками.

Мне было больно оттого, что я не мог ему об этом сказать. Что его не было рядом, чтобы увидеть все собственными глазами и обсудить. Это убивало.

Я так любил его. Я даже не представлял, что взрослеть мне придется в одиночестве.

Был ли я трусом, что допустил это? Не знаю. Я ощущал гордость за то, что больше не пытался ничего из себя строить.

Я уткнулся Диане в волосы и заплакал. Сердце разрывалось от боли, от осознания того, что Уина больше нет. Она не отстранилась. И оставалась со мной всю ночь.

63

Кей

Я могла бы рассказать о последствиях. О том, как мы ехали в госпиталь — такой огромный, знакомый госпиталь, — где нас должны были привести в порядок. Я могла бы рассказать, что Кэл приобрел печальную известность, а его мать обвинили в препятствовании правосудию, и она обанкротилась. Я могла бы рассказать о долгих неделях, которые я провела в больнице, ожидая, пока срастутся ребра. Все это имело место быть. Я была в больнице, но никто даже не смотрел на меня.

Я могла бы рассказать о своем заклинании. Никто больше не слушал меня. Примерно так я ощущала себя, когда ходила в больницу вместе с Миной. О чем бы я ни спрашивала врача или медсестру, они вели себя так, будто ничего не слышат. Мине постоянно приходилось повторять вопрос. Да, я могла пользоваться ванной. Да, мне приносили еду. Да, я оказалась в положении ракового больного. Когда ощущаешь себя чем-то вроде грязной точки на стене, позорным пятном, по поводу которого все вздыхают и хмурятся, если думают, что никто не видит. А учитывая мои побочные эффекты, переживать эти чувства было вдвойне тяжело.

Я могла бы рассказать о том, что после смерти Эхо ее мать очень быстро угасла. Она больше не могла творить заклинания, страдала от невыносимых, непрекращающихся болей и вскоре совсем отказалась от еды. Она умерла в сентябре, еще до того, как уехали последние туристы.

Я могла бы рассказать, что Диана и Ари были так благодарны мне за то, что я спасла им жизнь, что мы решили вернуть все на круги своя. Все стало даже лучше, чем прежде, — хотя это, конечно, ложь.

И все же я не одинока. У меня есть Мина. Мина любит меня и поэтому видит, несмотря на заклинание. Целый семестр она не ходила в школу, чтобы заботиться обо мне.

— Что такое год-другой? — Мина рассмеялась, и я впервые поняла, что она имела в виду. Некоторые вещи куда важнее планов и расписаний. Некоторые вещи надо делать прямо сейчас.

Ари тоже старается меня поддерживать. Она мне звонит, и мы болтаем. Мы гордимся друг другом. Это правда. Она дает мне столько, сколько может дать, а я не жду большего.

Все в порядке. Все, о чем я когда-либо мечтала, — это парочка друзей.

Плюс моих побочных эффектов в том, что они усиливают не только отрицательные эмоции. Если я счастлива — что бывает нечасто, — то чувствую это острее, чем прежде. Приятными событиями я наслаждаюсь до последней капли. И приятные события периодически случаются. Даже со мной.

Иногда мне снится, что я вновь заперта в магазине, но рядом вовсе не Диана и Маркос, а все люди, которых я когда-либо любила (пусть даже совсем чуть-чуть), и они сидят в клетке. Мама и папа, и Мина, и Эхо, и Маркос, и Ари, и Диана. Я одна могу их спасти. И вот я бегу, но все время попадаю в ловушки, где ломаю ноги, протыкаю легкие или просто бегаю по кругу. Кэла во сне нет, только ловушки. Я распаляюсь все сильнее и сильнее, и наконец ломаю клетку голыми руками. Но дорогие мне люди смотрят на меня с ужасом, безмолвные, растерянные, и я вдруг понимаю, что Кэл — это я сама. Я плохой парень, которого все боятся. Который запер их здесь. Меня охватывает ужас, дым заполняет комнату, а рядом нет ни одного гекамиста, чтобы спасти нас, — и в этот момент я просыпаюсь, тяжело дыша.

Счастливая, что меня никто не видит.

64

Ари

Спустя неделю после того как сгорел магазин Уотерсов, я присутствовала на похоронах Эхо вместе с ее мамой, Дианой, Маркосом, Кей, Миной и Джесс. Никто из нас не знал, как хоронят гекамистов. Мама Эхо не могла нам рассказать, поэтому родители Кей заказали самую простую церемонию в местной Унитарианской церкви.[28]

Пока мы сидели в тишине — не считая всхлипываний мамы Эхо, — я размышляла о том, какой слепой и растерянной ощущала себя на похоронах Уина, как была зациклена на собственной боли. Я встала, чтобы сказать несколько слов, и увидела перед собой ровные ряды тех, кто оплакивал Уина. Мне вспомнились похороны родителей. С Джесс я тогда еще не познакомилась, Дианы у меня тоже не было, и я выбрала заклинание, которое вырвало дурные воспоминания, наградив меня взамен болью в запястье. Как и на похоронах Уина, в церкви было полно народу. Возможно, я и чувствовала себя одиноко, но мои родители в жизни вовсе не были одинокими.

А вот для Эхо мы были единственными друзьями, и большинство из нас познакомились с ней всего несколько месяцев назад. Неизвестно, знали ли мы ее настоящую вообще. Всю жизнь она пряталась от окружающих.

Я вдруг обнаружила, что скучаю по Уину. Мне хотелось бы, чтобы он был здесь. И не ради меня, но ради Эхо. Человек, о котором она заботилась, человек, который, возможно, заботился о ней, доверял ей. Тот, кто развеял ее одиночество.

Диана держала меня за одну руку. Вторую сжимал перебинтованный Маркос. Диана подрезала обгоревшие волосы, и теперь у нее на голове красовалась асимметричная стрижка под боб. Волосы казались еще краснее, чем прежде. Шрамы придавали Маркосу вид очаровательного злодея. Выйдя из больницы, Маркос тут же переехал к Диане. Она рассказывала мне о том, как обстоят дела с его братьями и матерью, которую хотят отправить за решетку. Джесс выяснила, что я могу преследовать Кэла в судебном порядке, но у Уотерсов больше нет денег: за последние девять лет они отдали все, что у них было, Эхо и ее матери. И я решила не подавать в суд. Я предпочла верить, что это был несчастный случай, и только шок от внезапно всплывших воспоминаний заставил Кэла устроить пожар в магазине. Он был достаточно наказан сумасшествием. После больницы Кэла перевели в психиатрическую лечебницу, где ему, похоже, предстояло провести много лет. Я не простила его — пока нет — но очень хотела этого. Когда-нибудь.

Проблема заключалась в том, что Уотерсы желали уехать из города как можно быстрее, а Маркос хотел остаться. Мы с Маркосом не слишком часто болтали, но однажды, на похоронах Эхо, когда Диана ходила в дамскую комнату, он прошептал краешком рта:

— Я понял. — И сразу же отвел взгляд, словно кто-то мог подслушать наш разговор.

Сначала я подумала, что он понял, зачем я стерла Уина из памяти, но это мы вроде бы уже выяснили. Все случилось из-за моей слабости и эгоизма, из-за того, что я больше думала о себе, чем об Уине. Но, чем чаще я думала о его словах, тем больше понимала, что они относились к Диане. Маркос понял, почему мы с Дианой стали лучшими подругами. А потом мне показалось, что, возможно, смысл еще глубже. Возможно, он все понял про нас с Уином, почему Уин хотел быть со мной, почему мы встречались. Я и сама хотела бы это знать, но стеснялась спросить. Это так и осталось секретом, которого я никогда не узнаю.

В то же время я понимала, почему Диана полюбила его. Рядом с ней он демонстрировал свои лучшие качества (которые я частенько видела во времена нашей дружбы): он был смешным, верным и всегда готовым защитить друга. Плюс то, что Маркос к ней прислушивался, воспринимал всерьез и безоговорочно в нее верил. Я начала думать, что недооценивала их обоих.

После похорон Маркос отправился домой к Диане отдыхать, а мы с ней сидели в моей комнате, прямо как раньше. Диана рассказывала про Маркоса что-то смешное, когда я вдруг перебила ее, выпалив:

— Не думаю, что я когда-нибудь снова смогу танцевать.

Диана с сомнением наклонила голову.

— Ты можешь наложить еще одно заклинание, похожее на то, которое сделала для тебя Эхо.

— И сделать операцию на колене.

— Конечно. Но операция и заклинание — это не так уж сложно. Ты тренировалась много лет. И Манхэттенский балет…

— Если бы Уин был жив, не думаю, что я поехала бы в Нью-Йорк. Я осталась бы здесь, с ним.

Диана покачала головой:

— Ты всегда хотела танцевать.

— Это не значит, что у меня больше никогда не появится других желаний.

Она обняла себя руками:

— Эхо хотела, чтобы ты танцевала.

— Эхо хотела выбраться отсюда. — Это прозвучало жестоко, и я покачала головой. — Она хотела спасти жизнь матери. И еще мне кажется, она хотела… людей. Других людей. Она помогала нам. А мне подарила то, что, по моим словам, могло сделать меня счастливой. Думаю… — На самом деле, я предполагала, что они с Уином любили друг друга. Но Эхо хранила секреты Уина, а я хранила ее секреты. — Думаю, она винила себя в том, что случилось с Кэлом.

— Ты не должна себя винить. Если ты воспользуешься еще одним заклинанием, все поймут.

— Возможно.

Я прижала пульсирующее запястье к сердцу.

Мне были не нужны другие заклинания. А с теми, что уже есть, предстояло еще работать и работать. Я ведь ничего не помнила о последних мгновениях жизни родителей. И тот год, в который мы с Уином любили друг друга, тоже выпал из памяти. Оставив взамен боль.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

Я подавила желание рассмеяться и сказать «да» и задумалась о том, что на самом деле чувствую.

— У меня такое чувство, что все меняется, а я ничего не могу с этим поделать.

Она кивнула:

— И ты не можешь танцевать.

— Я не могу танцевать, — подтвердила я, стараясь не обращать внимания на внезапно возникший комок в горле. — Но мы с Джесс все равно поедем в Нью-Йорк.

Диана застыла, явно ожидая, что я вот-вот признаюсь в розыгрыше.

— В Нью-Йорк постоянно уезжает куча людей, которые не умеют танцевать.

— Ты бросишь меня здесь?

— Ты не останешься одна.

— Не надо тыкать мне Маркосом. Я никогда так не делала, когда вы с Уином встречались.

— Дело не в Маркосе, — сказала я, и чертов комок в горле стал еще больше. Я попыталась дышать через нос. — У тебя есть… родители. Ты помнишь одноклассников, учителей. А мои воспоминания обрывочны.

— Ты помнишь меня, — расстроенно выпалила она. — Или меня ты желаешь забыть тоже?

Дыхание через нос не помогало. Я рыдала, так же как и Диана. Это были жуткие, захлебывающиеся рыдания. Я подумала, что не заслуживаю ее рыданий, но от этого заплакала еще сильнее.

— Я всегда собиралась уехать. Я уже должна была уехать. Так какая разница, еду я в Манхэттенскую балетную школу или куда-то еще?

Она открыла и закрыла рот, вытерла глаза и положила руки на бедра:

— Дай мне немного времени, чтобы придумать ответ.

Я обняла ее. Объятия вышли кривоватыми, поскольку мои руки остановились на полпути, но это сработало — я врезалась в Диану и осталась в таком положении. Я не слишком-то умела обниматься, наверное, потому, что до этого момента не знала главного секрета: объятия не могут быть односторонними. Вы всегда поддерживаете друг друга.

Возможно, было глупо покидать Диану сейчас, когда мы наконец открылись друг другу. Часть меня считала, что этого достаточно — вот так опереться на Диану и позволить ей дарить мне это чувство защищенности. Но другая, большая часть понимала, что гораздо важнее сейчас начать с чистого листа — и в этот раз без помощи гекама.

— Мне страшно, — сказала я.

Диана оторвалась от меня и отступила назад.

— Из-за Кэла?

— Нет. Я говорю о страхе перед будущим — ведь мне наверняка придется терять людей, так же как это было с Уином. Я боюсь, что не выдержу этого.

Она кивнула, но ничего не сказала.

Что еще можно было сказать?

Не думаю, что я снова захотела бы кого-то забыть. Не теперь, когда я так хорошо узнала цену: и для гекамиста, который жертвовал еду, кровь и собственную волю, и для остальных людей, которые переживали боль в одиночестве, и для себя лично — ведь я потеряла даже не способность танцевать, я потеряла связь между тем, кем была, и тем, кем стала.

Пока я не вошла в скобяную лавку Уотерсов в тот последний раз, мне казалось, что смерть родителей осталась похоронена глубоко в прошлом. Но прошлое никогда не остается позади — прошлое живет в нас каждую секунду каждого дня.

Мы с Кэлом оба забыли кое-что важное, и оба стали другими людьми, не такими, какими могли бы быть. Большой вопрос, какой бы я была, если бы не стерла воспоминание о смерти родителей. Я предпочитала думать, что была бы раздавлена, уничтожена на веки вечные. Но, возможно, на самом деле я выросла бы более хорошим человеком. Не то чтобы более совершенным или высокоморальным. Просто более хорошим. Более цельным.

— И чем ты теперь собираешься заниматься? — прошептала Диана.

Я ответила правду:

— Не знаю.

Но это незнание не ограничивало мою свободу и не заставляло меня чувствовать себя так, будто все вышло из-под контроля. Оно делало меня свободной.

Джесс подыскала нам местечко в Нижнем Ист-Сайде. Там мало места и из раковины забавно попахивает. Однако в наших апартаментах есть лестница, ведущая на крышу, где кто-то оставил ржавый шезлонг.

Я карабкаюсь наверх на трясущихся ногах и усаживаюсь в этот стул. Передо мной расстилается Ист-Ривер, а за ним Бруклин. Слева виднеется Крайслер-билдинг, а справа — река. Мы вновь окружены водой.

Завтра начинается учебный год в новой школе. Обычной средней школе, где никто не танцует. Где никто не знает меня и я тоже никого не знаю. Снаружи темно, и жарко, и влажно. Пахнет помойкой и выхлопными газами. Я много читаю — это помогает мне забыть о неуклюжем теле — и часто пишу Ари или Диане. Но ночью я поднимаюсь наверх, чтобы подумать. Я не могу изменить ошибки прошлого и свой выбор, не могу сложить в одну миллион тех Ари, которыми я могла бы стать.

Вместо этого я сижу на крыше и пытаюсь ответить самой себе на вопрос, который задала Диана.

Что я собираюсь делать?

Кем я собираюсь быть?

Стану ли я кем-то вроде Маркоса — придурка с золотым сердцем, или, по крайней мере, серебряным?

Буду ли я такой же некрасивой, но отважной, как Кей? Или открытой и искренней, как Диана?

Упущу ли я свой шанс сделать что-то хорошее?

У меня есть вся жизнь, для того чтобы это выяснять. А значит, пришла пора начинать.

БЛАГОДАРНОСТИ

Спасибо всем членам моей семьи, которые, как я надеюсь, примут эту книгу в качестве извинения (долгие годы я сидела за компьютером и никому не давала читать то, что пишу); моим друзьям, умным, веселым и — давайте уже скажем честно — лучшим людям на свете; моему агенту, Тине Векслер, и моему редактору, Донне Брэй, делавшей умные, глубокие, часто очень простые, а главное, верные замечания на каждом этапе моего пути; всем работникам «Балзер энд Брэй/Харпер Коллинз», включая Александру Балзер, Кейт Джексон, Джордана Брауна, Виану Синискалчи, Бетани Рейс и Майю Пакард; всем моим коллегам и наставникам из «Абрахам Букс», включая Сьюзан Ван Метре, Говарда Ривса и Тамару Бразис; моим блистательным однокурсникам из Вермонтского Колледжа современного искусства, где воспитываются будущие звезды танцевального мира, и всему невероятному факультету ВКСИ, включая моих руководителей А. М. Дженкинс, Риту Вильямс-Гарсия, Френни Биллингсли и Тима Винни-Джонса; спасибо Джен Джуд, которая даже не дрогнула, когда я спрашивала ее о поджогах, о препятствовании отправлению правосудия и законах об исковой давности (хотелось бы добавить, что все юридические ошибки в тексте мои и только мои); Скиле Браун, Эми Роуз Капетте, Линдси Эйр, Эрин Хагар, Стефани Лайонс, Кристин Сандовал и Эми Зинн, которые читали черновые наброски, давали неоценимые советы и не скупились на поощрения; и наконец, моему мужу, Кайлу Гилману, чья любовь и поддержка помогли мне написать эту книгу, и который, помимо прочего, помог мне решить множество сюжетных проблем еще до того, как прочитал хоть слово. Кому нужны гекамисты, когда у тебя есть Кайл?

Примечания

1

Шорт-стоп (в бейсболе) — игрок, защищающий позицию между второй и третьей базами. (Здесь и далее примеч. переводчика.).

2

Томбе — наклонное движение в балете.

3

Пируэт — круг, делаемый всем телом на носке ноги, не меняя места.

4

Релеве — подъем на полупальцы, пальцы.

5

Па де бурре — чеканные или слитные мелкие танцевальные шаги, исполняемые с переменой и без перемены ног, во всех направлениях и с поворотом.

6

Балансе — движение, в котором переступания с ноги на ногу, чередующиеся с деми-плие и подъемом на полупальцы, сопровождаются наклонами корпуса, головы и рук из стороны в сторону, что создает впечатление мерного покачивания.

7

Синапс — область контакта нервных клеток между собой или с иннервируемыми ими тканями.

8

Уттар-Прадеш — штат в Индии.

9

Па-де-де — одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды.

10

«Нью-Йорк Янкиз» — профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка.

11

Четвертого июля в США празднуется подписание Декларации независимости, случившееся в 1776 году. Большинство американцев называют праздник просто по его дате.

12

«Шевроле Импала» — культовый американский автомобиль.

13

Американский способ отсчета времени. Считается, что время произнесения фразы «раз Миссисипи» равняется одной секунде.

14

Плие — в балете сгибание одной или обеих ног. Приседание на двух, либо на одной ноге.

15

Робот-аниматроник — робот, запрограммированный на все необходимые движения, включая мимику. Скелет и сервомоторы, управляющие им, скрыты под искусственной кожей.

16

Тайленол — ненаркотический анальгетик, болеутоляющее.

17

Скибол — древнегреческая игра, нечто среднее между бильярдом и боулингом.

18

Клешня — игра, в которой необходимо что-то поймать, схватить.

19

«Барнис» — американская сеть магазинов по продаже модной одежды.

20

Злокачественная гепатома — печеночно-клеточный рак.

21

Говард Хьюз — американский предприниматель, инженер, режиссер, продюсер, пионер авиации. Был известен своим эксцентричным нравом.

22

Клумпесы — башмаки, вырезанные из дерева.

23

Инди — направление в альтернативной музыке.

24

Асомния — нарушение сна, бессонница.

25

Гаторейд — серия изотонических напитков, производимых компанией PepsiCo, предназначенных для восстановления водного баланса организма.

26

Фуэте — в балете ряд последовательных туров на одном месте.

27

Скрап — отходы производства, в данном случае деревянные.

28

Унитарианство — одно из самых либеральных христианских течений, свободно толкующее Библию и отрицающее большинство христианских догматов.

Content

Мэгги Лерман
ЦЕНА ВСЕХ ВЕЩЕЙ

ЧАСТЬ I ГЕКАМИСТЫ

1 Ари

2 Кей

3 Маркос

ЧАСТЬ II ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

4 Уин

5 Ури

6 Маркос

7 Кей

8 Ари

9 Уин

10 Ари

11 Кей

12 Маркос

13 Ари

14 Маркос

15 Уин

16 Кей

17 Ари

18 Маркос

19 Уин

20 Кей

21 Ари

22 Маркос

23 Уин

24 Маркос

25 Ари

26 Кей

27 Маркос

28 Ари

29 Кей

30 Маркос

ЧАСТЬ III ЦЕНА

31 Кей

32 Ари

33 Уин

34 Кей

35 Маркос

36 Ари

37 Кей

38 Маркос

39 Уин

40 Ари

41 Кей

42 Маркос

43 Уин

ЧАСТЬ IV ВСЕ ВЕЩИ

44 Ари

45 Маркос

46 Кей

47 Ари

48 Маркос

49 Кей

50 Маркос

51 Ари

52 Маркос

53 Кей

54 Ари

55 Уин

56 Ари

57 Кей

58 Ари

59 Маркос

60 Кей

61 Ари

62 Маркос

63 Кей

64 Ари

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания