Эдуард Борнхёэ

ПОСЛЕДНЯЯ РЕЛИКВИЯ

Роман

I. Неудача юнкера Ханса

то был прекрасный, теплый день начала августа 1576 года. Ласково и мирно сияло солнце над Харьюмаа, окутывая землю прозрачной золотистой дымкой. Но вид самой местности не радовал сердце и не ласкал взор: поля, заросшие сорняками, в большинстве — чертополохом, заброшенные сады и виноградники, развалины разоренных мыз, храмов, пепелища деревень, разбитые дороги, запущенные кладбища с разграбленными склепами — вот что тогда представляла собой местность Харьюмаа. Большая часть этой некогда богатой и цветущей земли за восемнадцать лет войны превратилась в немую пустыню, а немцы и поляки, русские и шведы, совершая сюда набеги, ревниво поглядывая один на другого, расхищали жалкие остатки ее прежнего благосостояния.

По ухабистой, изрытой колеями дороге, ведущей из Таллина в Пайде, ехали верхом четверо молодых всадников в одежде немецкого покроя. По одежде этой, красивой и добротной, по крепким рослым коням с упитанными боками, по богатой сбруе и роскошным седлам, а главное — по манерам благородным любой путник мог бы догадаться, что едут по дороге господа, рыцари. Настроение у них, как видно, было преотличное. Они оживленно говорили, подтрунивали друг над другом, смеялись.

Один из них казался особенно весел. Его румяное лицо, скорее несколько глуповатое, чем простоватое, так и сияло, как бы соперничая с его огненно-рыжими волосами и усами. Этот молодой рыцарь ни на минуту не давал покоя своему великолепному жеребцу: то колол его шпорами, то подхлестывал хлыстиком, принуждая постоянно вырываться вперед. Рыцарь этот временами что-то напевал, а завершив куплет, болтал без умолку и сыпал шутками; причем сам смеялся собственным шуткам громче всех. На лице у него можно было прочесть то неисправимое легкомыслие, которое позволяло иным помещикам и горожанам Ливонского орденского государства хотя бы на время забывать о тяготах и бедствиях страшной войны, то легкомыслие, что так часто удивляло русских. Прежнее орденское государство, — гроза соседей, карающий меч, всегда направленный против язычников, — распалось под ударами войск московского царя, много людей было убито, немало замков захвачено, поместья и деревни уничтожены, и будущее Ливонии оказалось скрыто за черными грозовыми тучами, которые шли и шли, и не только с востока, и не виделось им конца… Однако, несмотря на все тернии и ужасы войны, в укрепленных городах люди жили полной жизнью, и как только немного утихал грохот сражений, владельцы мыз возвращались из городов в свои поместья, восстанавливали то, что можно было восстановить, справляли свадьбы, устраивали пиршества и совместные молебны, как будто снова наступила веселая и беззаботная жизнь орденского времени. И тут только обнаруживалось, какие неисчислимые богатства накопили немецкие помещики в течение четырехсот лет, какие сокровища добыли они силой и безраздельной властью над коренным населением страны — над ливами, куршами, эстами. Исконным населением, поливавшим землю ливонскую потом и кровью… Ни военные неудачи, ни безумные пиршества не могли эти накопленные богатства окончательно истощить…

Но вернемся к нашим молодым рыцарям. Мы уже говорили о легкомыслии иных господ, что не хотели ни в чем отказывать себе даже в тяжкое военное время, и веселились они, и чревоугодничали, и наряжались, и тискали крестьянских девок, и вообще вели себя так, словно не давило на них бремя воинских поражений, словно не колола глаза, не угнетала повсеместная разруха, словно бедствия некогда благословенного остзейского края не тяготили их… Однако у рыжеволосого юнкера[1] была и особая причина для веселого настроения… Правда, несколько его поместий были разорены, немало деревень его сожжены дотла, а жители этих деревень разошлись по миру, правда, отец и братья пали на войне, и мать, узнав о том, сошла с ума, но что же из этого?.. и ему, что ли, следовало горевать? и тоже лишаться рассудка?.. Сам он все еще обладал довольно большим состоянием, и, кроме того, и в этом главная причина его нынешней веселости, — он являлся женихом прекрасной Агнес фон Мённикхузен, дочери богатого и знатного владельца поместья Куйметса. Сегодня была пятница, а к воскресенью готовилось все для свадебного торжества — сколачивались длинные столы и лавки, подыскивались музыканты, варилось и разливалось по бочатам пиво, делались колбасы, коптились окорока и… вышивались цветы на простынях и наряде невесты. Разве это не основание для того, чтобы с утра до вечера пребывать в хорошем настроении?..

— Помните, друзья, — воскликнул веселый юнкер, — что на своей свадьбе я трезвых голов не потерплю. Тот из вас, кто на закате солнца еще будет ясно помнить свое имя, мне будет недруг. У того, предупреждаю, лоб познакомится с дном моей кружки… Прежде всего напоминаю об этом тебе, Дельвиг, — обратился он к одному из своих спутников, явно выглядевшему немного серьезнее других. — Ты всегда ходишь повесив нос, тебе какая-нибудь книжонка милее дружеской попойки. А сейчас ты еще и завидуешь мне!.. Будто я не догадываюсь: тому причиной моя прекрасная Агнес.

Приятель его Дельвиг, однако, молчал, поглядывая куда-то в сторону.

И рыжий юнкер досказал:

— Мне очень жаль, но что я могу поделать, если Агнес не тебя избрала в мужья!.. Нет, что я говорю! Мне как раз не жаль. Впрочем, ты меня понимаешь…

— Потише, потише, юнкер Ханс фон Рисбитер, — не выдержал Дельвиг; он пытался скрыть свою досаду под насмешливой улыбкой, но улыбка вышла у него весьма искусственная. — Конечно, я не могу отрицать: прекрасная девица Агнес фон Мённикхузен, дальняя родственница моя, не пожелала выйти за меня замуж. Но чтобы она так уже стремилась стать твоей женой — это, по меньшей мере, сомнительно. И наши друзья с этим согласятся. Пока что ясно только одно: это отец Агнес хочет взять тебя в зятья.

— У него есть на то основание, — подбоченясь в седле, хвастливо заявил Рисбитер. — Ведь это я в Пыльтсамаа своими собственными руками захватил в плен Фаренсбаха — государственного советника короля Магнуса[2] и заклятого врага Мённикхузена.

— Вот так подвиг!.. — насмешливо заметил Дельвиг. — Вытащить из постели дряхлого старика и разбить ему нос! Уверяю тебя, Рисбитер, моя гончая Диана, пожалуй, еще лучше с этим справилась бы! В моей собаке и смелости, и ума побольше, чем кое в ком из нас — в трусоватом бахвале, — ожидая поддержки, Дельвиг оглянулся на друзей.

Но эти его слова вызвали недовольство остальных спутников.

— Не затрагивай чести рыцаря таким манером, дорогой друг Дельвиг! — с укоризной произнес юнкер Гильзен. — Это уж слишком!

— Да уж, Дельвиг! Ты явно перегибаешь палку, — проворчал юнкер Адеркас. — Это никуда не годится — упоминать имя зятя Мённикхузена рядом с кличкой собаки.

Только сейчас до Рисбитера дошло нелицеприятное сравнение:

— Ты сравниваешь меня со своей собакой? — с угрозой в голосе спросил он и положил руку на эфес меча.

— О нет, — улыбнулся Дельвиг, который, кажется, не намерен был в споре уступать — несмотря даже на осуждение друзей. — Я настолько ценю свою Диану, что ни на кого ее не променял бы — даже на такого «славного» рыцаря, грозы старцев, как ты. И сравнение, что я сделал, конечно же, унижает ее…

— Ты напрашиваешься на ссору? — воскликнул Рисбитер, нервно дергая поводья и заставляя коня крутиться на месте. — Не забывай, Дельвиг, что мой меч при мне! И вытащить его из ножен — пустяшное дело.

А Дельвигу, похоже, только того и нужно было.

— Так и пускай его в ход там, где это уместно! — раздраженно ответил он. — Я могу повторить: твой пресловутый подвиг в Пыльтсамаа еще далеко не делает тебя достойным руки Агнес фон Мённикхузен. Невелика заслуга — под покровом ночи и с отрядом в двести человек напасть на незащищенный поселок, перебить женщин и детей и захватить в плен семидесятилетнего старика. Был бы это, по крайней мере, хоть сам король Магнус!..

— Ты все искажаешь себе в угоду, — злился и мучил коня юнкер Рисбитер. — Что бы я ни сказал, ты прицепишься непременно.

— Я говорю так, как рассказывали другие. Ты же не один там был. А кто был, свидетельствуют, что ты, приятель мой Ханс, выглядел не очень достойно.

— Я? Я был впереди… — в негодовании раздувал щеки Рисбитер.

— Да, ты был впереди. Но с другой стороны. Ибо стоило какому-то злому шутнику крикнуть: «Русские идут!..» — как ты первый показал пятки. И они оказались хорошо смазаны.

— Разве я мог отбиваться в одиночку, если все остальные бросились бежать? Сам посуди, прежде чем обвинять.

— Бывали случаи, что и я оставался один, когда все бежали, — сказал с гордостью Дельвиг. — Я не бежал. И это лучше всяких слов подтверждают отметины мечей на моем лице. Да и сам меч весь в выщерблинах.

— Ты просто однажды обжегся кочергой, — пытался вставить обидное Рисбитер.

Но приятель пропустил его слова мимо ушей:

— В том-то и беда наша, друзья, что каждый из нас спешит свалить вину на другого. Русские — иное! Они единодушны в своих действиях, и все повинуются приказу одного военачальника — воеводы. Мы же постоянно идем вразброд, каждый старается спасти свою шкуру и прячется за спину другого. Поэтому нас и ждет неминуемая гибель.

— Ты паникер и все извращаешь. Ты сам больше всех боишься русских, — все не мог остыть юнкер Рисбитер.

— Не боюсь. Опасаюсь, — поправил Дельвиг. — И потому опасаюсь, что сознаю наши слабости. Мы любим покутить и похвастать, когда враг далеко, а как только он неожиданно появляется перед нами — тут же обращаемся в бегство. «Бежим, бежим!..» — этот призыв русские так часто слышат со стороны защитников Ливонии, что уже принимают его за наш боевой клич.

Последнее было сказано с весьма горькой улыбкой.

— Так может говорить только изменник! — воскликнул Рисбитер и опять положил руку на эфес меча.

— Кто говорит правду, тот у лгунов всегда считается изменником, — ответил Дельвиг, и при этом лицо его залилось краской от негодования.

— Это кто лгун? — все более распалялся Рисбитер.

— Во-первых, тот, кто не терпит правды; во-вторых, тот, кто врет своему будущему тестю, будто вытащил его кровного врага из толпы воинов, уложив при этом дюжину их на месте; в-третьих…

— А в-третьих, да падут на твою голову все беды земные и небесные![3] — вспыхнув, закричал Рисбитер и выхватил меч из ножен.

То же самое сделали и остальные: Дельвиг — чтобы защищаться, Адеркас и Гильзен — чтобы помешать глупому поединку, не дать пролиться крови.

— Ого! — насмешливо воскликнул юнкер Адеркас, протягивая свой клинок так, чтобы он разделил спорящих. — Если мы уже сейчас начнем рубить друг другу головы, что же тогда будет на свадебном пиру, когда эти самые головы разгорячатся от пива и вина?[4]

Пока Адеркас это говорил, Гильзен стал между спорящими.

Помешать схватке оказалось нетрудно, так как Дельвиг был человек хладнокровный и умный, а Рисбитер очень хорошо сознавал, что противник превосходит его в силе и ловкости. Кровь в Рисбитере кипела, когда он слушал слова Дельвига, но едва Рисбитер увидел острие его меча, от которого отразился яркий солнечный луч, отвага его сошла на нет и кровь остыла.

Немного погодя все вложили мечи в ножны. Но настроение на время было испорчено. Дальше ехали в молчании.

Разобиженный Рисбитер пришпорил коня и оторвался от товарищей на довольно большое расстояние. Дорога между тем круто сворачивала в лес. И Рисбитер на несколько минут исчез из поля зрения приятелей.

Он ехал в задумчивости. Не трудно догадаться, какие мысли сейчас занимали его. Да, он не был героем в том деле в Пыльтсамаа; и слишком многие видели то, что он не был героем; и с этим уж ничего не поделать!.. как заставить их замолчать — вот вопрос… Насмешки их, подлых завистников, звучат все громче; никак нельзя позволить, чтобы насмешки эти услышал старый Мённикхузен, будущий тесть. Одного бы насмешника призвать к ответу, задать хорошую трепку — чтоб другим неповадно было. И замолчали бы завистники. Да как тому же Дельвигу трепку задашь, если он во владении мечом много опытнее тебя, если он столь крепок духом, что от врага, сколь многочислен тот ни был, никогда не бегал?.. Вот кабы попался насмешник менее опытный — мечтал Рисбитер!..

Вдруг юнкер увидел впереди себя, шагах в ста, одинокого путника. Тот, заметив всадника, быстро сошел с дороги и исчез за деревьями. Рисбитер был в таком настроении, когда мужественный человек ищет с кем-нибудь стычки; но поскольку Рисбитер мужественным человеком не был, а был весьма даже малодушным, он и желал увидеть сейчас на дороге кого-нибудь послабее, на ком можно, ничем не рискуя, выместить обиду и унижение. Глядя пристально вперед, юнкер, в полном соответствии с особенностями своей натуры, рассудил, что одинокий пеший путник, которого ему, всаднику, особенно бояться нечего, попался под руку как раз для того, чтобы юнкер мог сорвать на нем злобу. Благоприятствовал рок. Рисбитер на всякий случай оглянулся — не слишком ли отстали его приятели, чтобы прийти в случае чего на помощь. Потом он вонзил шпоры в конские бока и поскакал вперед. Съехав с дороги в лес, юнкер вскоре настиг путника.

Это был рослый человек, еще молодой, весьма крепкого телосложения, в длинном крестьянском кафтане. На голове у него была широкополая с высокой тульей шляпа, вошедшая в моду у горожан, на ногах — сапоги с подвернутыми голенищами; такие сапоги в те времена носили воины. И при всем желании по одежде незнакомца трудно было определить, кто он — воин, горожанин или крестьянин. Черты его загорелого лица были тонкие и красивые, благородные черты, глаза — черные, живые. В руках путник держал довольно толстую дубинку.

Когда юнкер подъехал ближе, незнакомец спокойно оперся на свою дубинку. Не похоже было на то, чтобы этот человек сильно испугался приближающегося всадника. И это стало неприятным открытием для юнкера; его сейчас порадовал бы путник, сигающий, как заяц, в кусты, либо ползающий перед ним на коленях. Но, увы, не все в жизни получается так, как мы того желаем.

Рисбитер направил своего коня прямо на путника, но тот, не отступив ни на шаг, сильной рукой схватил коня за узду и остановил его.

— Юнкер, как видно, слепой — едет прямо на человека, — сказал он хладнокровно.

— Отпусти лошадь! — грозно крикнул Рисбитер. — Отпусти, если твоя глупая башка тебе дорога.

Незнакомец заставил коня податься назад и тогда только выпустил узду из рук.

— Почему ты свернул с дороги? — уже немного тише спросил юнкер.

— Да ведь крестьянину полагается уступать дорогу рыцарю, — вежливо ответил незнакомец. — К тому же в нынешнее время человека по лицу и не распознаешь — разбойник он с большой дороги или благородный человек, крестьянин он или сам епископ…

— Говорлив очень! Уж я тебе покажу сейчас, как ты должен меня бояться. Ну-ка, ступай туда!.. — и Рисбитер указал пальцем на дорогу.

Но незнакомец только улыбнулся краешками губ:

— А мне надо как раз в другую сторону. Прощайте, юнкер!

— Что значит «прощайте»? — вскипел Рисбитер. — Как ты говоришь с благородным рыцарем? Тебе давно не задавали трепки?..

Незнакомец, оставив все эти вопросы без ответа, повернулся к юнкеру спиной и собрался уходить.

— Стой! — крикнул Рисбитер и, обернувшись, позвал: — Эй, друзья, сюда! Скорее!..

Спутники его, пустив коней вскачь, быстро приблизились.

— Это весьма подозрительный человек, — кивнул на незнакомца Рисбитер. — Не иначе, он русский шпион.

— Почему ты так решил? — спросил юнкер Адеркас.

— Завидя меня на дороге, он бросился прятаться. И одет странно. Хочет казаться простаком, а глаза его, поглядите, хитрые…

— Что ж с того? — пожал плечами юнкер Гильзен. — По таким приметам каждого второго можно записать в русские шпионы.

— Мы должны схватить его и взять с собой на мызу, — настаивал Рисбитер.

В продолжение этого разговора молодой незнакомец пристально, но без малейших признаков страха смотрел на благородных всадников, среди которых он так неожиданно очутился. Он не выказывал особого почтения, однако в поведении его не было и ничего дерзкого.

Спор мог затянуться.

— Кто ты такой, парень? — решил дознаться правды юнкер Дельвиг.

— Шведский король, — глазом не моргнув, ответил незнакомец.

Юнкеры невольно улыбнулись: хороша была шутка. Но в ответе незнакомца они наконец усмотрели дерзость, за которую следовало наказать. Шутить с людьми благородными положено только человеку благородному. Человек же подлого сословия обязан на вопросы отвечать.

— Оставь свои шутки, мужик! — сказал Дельвиг предостерегающе. — Смотри, как бы потом жалеть не пришлось!

— Но если вы сами знаете, что я крестьянин, зачем же тогда спрашиваете? — вопросил незнакомец, пожимая плечами.

Вопрос этот был разумный, и Дельвиг не нашелся, что ответить. Похоже, что незнакомца, действительно, не следовало включать в число простаков.

— Что тут еще болтать попусту! — нетерпеливо воскликнул Рисбитер. — Я сейчас накину ему петлю на шею, пусть бежит за мной рысью. Ступай-ка сюда, мужик!..

Рисбитер снял с луки седла длинный сыромятный ремешок и ловко приготовил петлю. Но так как дерзкий крестьянин и не думал двигаться с места, юнкер направил лошадь прямо на него. Подъехав достаточно близко, Рисбитер попытался набросить петлю ему на шею. В ту же минуту крестьянин взял свою дубинку в зубы, ловко обхватил юнкера руками за пояс, стащил его с коня и поставил перед собой на колени. Все это произошло так быстро, что приятели Рисбитера не успели вмешаться.

Сам же незнакомец отскочил на несколько шагов назад, прислонился спиной к толстому дубу и, выхватив скрытый в дубинке обоюдоострый меч, воскликнул:

— Не обижайтесь, юнкеры, но с вами я никуда не пойду!

Дельвиг, Гильзен и Адеркас были озадачены случившейся метаморфозой.

— Помогите! — жалобно завопил Рисбитер; от спеси его самым волшебным образом не осталось и следа.

Униженный, жалкий, он так и застыл на коленях в ожидании смертельного удара.

Но, похоже, удар этот никто наносить не собирался.

Товарищи придержали его испуганного коня.

— Встань, храбрый Рисбитер! — с насмешкой сказал Дельвиг. — Рыцари не сражаются ни лежа на животе, ни стоя на коленях!

Рисбитер поднял голову и робко огляделся. Увидев, что незнакомец стоит в нескольких шагах от него и не грозит ему расправой, юнкер вскочил, мигом взобрался на коня и закричал, будто одержимый:

— Друзья! Не дайте ему удрать!.. Это очень опасный человек! Он шпион, русский! — и показывал на незнакомца пальцем, словно до этих пор никто его не видел. — Мы должны взять его с собой, живым или мертвым! Мы допросим его и узнаем, зачем он здесь… Мы тем самым нарушим планы русских…

Всадники, увидев ловкость незнакомца, увидев меч, возникший у него в руках из обыкновенной дубинки, оценив надежность позиции для обороны, какую он занял, уж сами укрепились в мысли, что никакой он не крестьянин; они окружили его. Каждый пытался нанести ему удар своим длинным мечом.

Только Дельвиг держался в стороне — ему было стыдно, что они вчетвером напали на одного пешего человека… кем бы он ни был. Но Дельвига удивляло, что этот пеший, обряженный явно в чужие одежды, очень искусно владел мечом и, как бы играя, отбивал все удары всадников — и направо, и налево успевал.

Вскоре Адеркас и Гильзен в нерешительности отступили, они были озадачены мастерством незнакомца. А меч Рисбитера тут со звоном полетел на землю. Тогда юнкер, пробормотав проклятие, выхватил из-за пояса длинноствольный пистолет, решил он сполна рассчитаться с обидчиком — окончательно. Однако злоба как будто ослепила стрелка: выстрел грянул, но пуля не попала в цель; только большой кусок коры отлетел от ствола дуба.

— Это не человек, а сам дьявол!.. — вскричал пораженный Рисбитер и вытащил другой пистолет.

На этот раз он целился тщательнее. И выстрелил бы уже, но дрожала рука, ствол пистолета ходил ходуном…

— Господа! Господа!.. — послышался вдруг из-за деревьев звонкий голос девушки. — Что я вижу!.. И не стыдно вам, господа, вчетвером нападать на одного, да еще на пешего? К тому же я не вижу у него в руках пистолета.

Юнкеры обернулись, пораженные, и увидели красивую, нарядную девушку, подъезжавшую к ним верхом на белой лошади. Следом из-за деревьев показались еще несколько всадников — рыцарей с оруженосцами. Щеки девушки раскраснелись от быстрой езды, а может быть — и от негодования, в глазах был укор.

Она продолжала:

— Я привыкла думать о вас как о людях благородных. Но обстоятельства, в которых сейчас вижу вас… это похоже на расправу.

— Фрейлейн фон Мённикхузен! — в один голос воскликнули юнкеры и спрятали мечи.

Рисбитер от неожиданности едва не выронил пистолет. Не много ли сегодня для него было неожиданностей?

— Это ты, моя дорогая Агнес!.. — в некотором смущении произнес он, оглядываясь на приятелей. — Каким чудом ты оказалась здесь?

— Нам с отцом наскучило сидеть в четырех стенах, и мы решили совершить прогулку, — ответила Агнес. — Заодно посмотреть — не прячутся ли в наших местах чужие?.. А вот отец и сам едет сюда…

Между деревьями было все больше всадников. В шлемах и латах, со щитами, мечами и пиками. Воинство.

Агнес все озиралась:

— Но что здесь произошло? Юнкер Рисбитер?..

Рисбитер не нашелся, что ответить, и, покраснев до ушей, предостерегающе мигнул товарищам.

Они же, поедая глазами красавицу, не заметили его подмигивания. Или не хотели замечать.

— У нашего Ханса вышла маленькая неприятность, — ответил за него язвительный Дельвиг. — Он захотел помериться силой с простолюдином, а тот выказал неожиданную прыть и стащил его с лошади.

— Вот как!.. — девушка недоверчиво повела бровью.

— Именно так, — продолжил Дельвиг, не щадя чувств приятеля. — Это позорное пятно… как бы это выразиться поделикатнее… мы и хотели смыть со щита Рисбитера мужицкой кровью.

— Вы упали с лошади? — рассмеялась Агнес, обернувшись к Рисбитеру. — Ах, как жаль, что я опоздала и не увидела этого.

А он тем временем делал отчаянные знаки предателю Дельвигу, и его знаки не остались незамеченными девушкой.

Дочь рыцаря, барона Мённикхузена, и молодой незнакомец, нечаянная встреча с которым стала причиной такого переполоха, вдруг встретились взглядами. Сперва в глазах девушки можно было прочитать только простое любопытство, тогда как взор этого человека, остановившийся на прекрасном лице Агнес, наполнился удивлением и почтительностью.

Между тем к ним подъехал старый рыцарь фон Мённикхузен с несколькими другими всадниками. Мённикхузен был высокий и статный, седобородый старик, державшийся очень уверенно и не без высокомерия человека, привыкшего повелевать.

Юнкеры почтительно его приветствовали.

— Что тут происходит? — спросил барон Мённикхузен, оглядывая присутствующих.

— Мы поймали русского шпиона, — с поспешностью ответил Рисбитер. — Завидя нас, он побежал с дороги.

— Шпиона… — невольно повторила Агнес и как бы с сожалением посмотрела на молодого путника, задержанного во владениях Мённикхузенов.

Она никогда прежде не видела ни одного шпиона. Агнес слышала от отца и рыцарей, что шпионы — самые презренные люди на свете, что они хитрые, изворотливые, вредные, мстительные, подлые, не имеющие ничего святого. Но незнакомец, что все еще стоял под дубом, никак не выглядел таковым. У этого человека было открытое, честное, мужественное лицо; он явно был очень смел, поскольку в обстоятельствах, имевших место, когда по существу решалась его судьба, когда сама жизнь его могла оборваться здесь через минуту-другую, он нисколько не тревожился за себя, он даже выглядел веселым. Неужели он мог быть шпионом?

— Кто ты такой? — сурово спросил незнакомца фон Мённикхузен.

— Вольный человек, — с приятной открытой улыбкой ответил тот.

— Как твое имя?

— Габриэль, — этот человек был подкупавшее прост.

— Ты, говорят, русский шпион?

Габриэль с новой улыбкой развел руками:

— Шпионы не ходят среди бела дня по большим дорогам. Я слышал, шпионы имеют обыкновение красться в ночи и выглядывать из-за угла.

Назвавшись Габриэлем, человек этот не признался, однако, что носит несколько иное — русское — имя Гавриил.

— Он свернул с дороги, завидев меня, — подал голос Рисбитер. — Я сразу заметил, что он меня боится, — тут юнкер напустился на обидчика. — Почему ты стал удирать от меня, мужик? И почему, объясни, ты дрожал давеча, стоя передо мной?..

— Я не помню, чтобы убегал от тебя, — ответил Гавриил, улыбаясь. — Не дрожал перед тобой раньше, и вряд ли кто-нибудь скажет, что дрожу сейчас…

— Этот парень уже доказал, что его не так-то легко напугать, — заметил юнкер Дельвиг. — Он заставил Рисбитера вертеться волчком, потом один отбивался от нас, четверых всадников, и следует признать, пусть и в обиду себе, не так уж это ему было трудно — даже при всем нашем умении фехтовать; а когда захотел, он с первого же удара выбил меч из руки Рисбитера.

Юнкер Ханс Рисбитер вспыхнул как огонь:

— Дельвиг лжет, я сам нечаянно уронил меч в схватке. Еще не родился тот человек, который выбьет из рук моих меч. Хотел бы я на такого посмотреть… Скажу вам, господин барон, приятели мои только мешали мне. Уж задал бы я этому подлецу трепку!..

— Тише! — приказал старый Мённикхузен. — У меня от крика голова кругом идет… Вы, юнкеры, постоянно грызетесь между собой, что не подобает людям достойным и с честью, — потом он обратился к Гавриилу. — Скажи без утайки, что тебе здесь, во владениях моих, было нужно? И вообще… Что ты за человек? Где ты живешь? Если судить по словам моих людей, ты неплохо справляешься с оружием.

— Я воин. Что правда, то правда, — не стал лукавить Гавриил. — Где воюют — там я и кормлюсь. Но так ныне поступают многие. Где я живу, спрашиваете вы, уважаемый… Пожалуй, там, где живет ветер. А он живет везде. Сейчас я направляюсь в Таллин, к шведам, искать службы.

— Ты немец?

Гавриил пожал плечами:

— Правильнее будет сказать, что я вырос среди немцев.

Фон Мённикхузен на минуту задумался; при этом поглядывал на Гавриила оценивающе. Тут Агнес прикоснулась к руке барона и что-то шепнула ему на ухо. Старый рыцарь улыбнулся, кивнул, потом громко сказал:

— Ты говоришь, что идешь искать службы, воин Габриэль. А не хочешь ли поступить на службу ко мне? В моем отряде не будет лишним отважный человек, умеющий управляться с оружием.

Гавриил вежливо поклонился:

— Поймите меня правильно, уважаемый, но я не поступаю на службу к тем, кого не знаю.

Мённикхузен был ответом удивлен. Барон давно привык к тому, что все молодые люди в округе только и мечтали служить под его началом, а здесь он встретил молодого воина, который служить у него не хочет. Видать, не прост. И цену себе знает. Как раз такого и надо бы в отряд…

Барон взял дружеский тон:

— Я должен назвать тебе свое имя? Ладно, господин Габриэль. Я — владелец поместья Куйметса и начальник ливонского мызного отряда[5] барон Каспар фон Мённикхузен. Теперь ты мне больше доверяешь?

— Ваше имя, рыцарь фон Мённикхузен, широко известно, — ответил Гавриил с новым легким поклоном. — И известно оно гораздо дальше, чем вы, может быть, сами думаете. Вы доблестный воин, на вашем счету немало побед. Никто не станет с этим спорить. Но все же я не хочу служить вам.

— Почему? — спросил, нахмурившись, Мённикхузен.

— Я не хочу быть воином мызного отряда.

Сей ответ ничего не объяснил барону. И Мённикхузен занервничал:

— А знаешь ли ты, дерзкий и непокорный, что я могу бросить тебя в темницу или велеть тут же вздернуть на сук?

«Дерзкий и непокорный» вежливо улыбнулся:

— Вы можете подвесить на сук только мое тело… когда в нем перестанет биться сердце. Но бросить меня в темницу или хотя бы заставить служить себе вы никак не сможете. Вы сами воин, рыцарь фон Мённикхузен, и должны бы знать, что настоящего воина угрозами не запугаешь.

Краска гнева залила лицо Каспара Мённикхузена. Этот пришлый человек в платье крестьянина пренебрег его предложением, отказался служить бок о бок с благородными, этот человек не устрашился его угроз; говорит он с вежливостью, но на деле не очень-то вежлив; он как будто с вежливостью швыряет в него угли… Барон оказался в затруднении — не знал, как с ним поступить.

Здесь Агнес снова тихо дотронулась до его рукава, снова шепнула что-то.

Старый рыцарь сердито махнул рукой и проворчал:

— Если тебе так уж хочется помереть с голоду — ступай к своим шведам!.. Они и нам не в состоянии платить жалованье, а тем более такому, как ты, — покосившись на дочь, барон досказал: — Но мое приглашение остается в силе. Если ты захочешь увидеть лучшие дни и пожить в довольстве, приходи ко мне. Сильные и смелые люди мне всегда нужны.

— Я запомню это, господин барон, — вежливо склонил голову Гавриил.

Рыцарь продолжал:

— Сегодня до вечера ворота Куйметса будут для тебя открыты. Благодари Бога, что я не в плохом настроении, благодари своего ангела, что за тебя заступилась моя дочь. И хорошенько подумай… как там тебя!.. Габриэль… прежде чем совершить величайшую глупость в своей жизни и отказаться от моего милостивого предложения.

Сказав это, барон Мённикхузен повернул лошадь и выехал со своими спутниками обратно на дорогу.

Агнес, тронув поводья, оглянулась и увидела, что Габриэль неподвижно стоит на прежнем месте и как бы с сожалением смотрит ей вслед. Она быстро отвела глаза.

— Что за наглый этот мужик! Что за негодяй! — ворчал юнкер Рисбитер, ехавший рядом с Агнес. — Я никак не могу понять, почему твой отец унизился до разговора с ним, почему не наказал его без всяких разговоров.

— А почему ты сам, рыцарь с честью, не наказал его? — спросила Агнес, улыбаясь.

— Но разве я посмел бы пойти против воли твоего отца? — вывернулся Рисбитер. — Я же не хочу попасть в немилость… накануне свадьбы.

Тут юная баронесса придержала свою лошадь:

— А если бы я тебе велела, Ханс, ты бы вернулся туда и проучил бы его — наглого мужика и негодяя?

— Если ты… эт-того так желаешь… — бледнея и запинаясь, проговорил Рисбитер.

— Милая фрейлейн Агнес, — засмеялся юнкер Дельвиг, слышавший их разговор, — не заставляйте своего жениха бросаться безоружным на умелого врага. Не посылайте ягненка в когти льва. Вы же видите — у Рисбитера, бедняги, даже меча нет.

— Где же твой меч?.. — спросила Агнес, сдвинув брови.

В глазах у своего жениха она прочитала полнейшую растерянность.

А юнкер Дельвиг так и сыпал насмешками и колкостями:

— Наш отважный Рисбитер оставил свой меч у ног противника — в знак своего глубочайшего к нему уважения. Наш великодушный Рисбитер простил подлого врага…

И он продолжал в том же духе, демонстрируя завидное красноречие и изощренность ума.

Насмешки Дельвига уже и юную баронессу задевали, поскольку юная баронесса с некоторых пор была известна в здешних землях как невеста Рисбитера.

— Юнкер Ханс!.. — наконец не выдержала девушка. — Вы должны знать, что Агнес фон Мённикхузен никогда не отдаст своей руки тому, кто в эти многотрудные времена не имеет под рукой меча. Как же вы сможете защитить свою молодую жену, если у вас даже нет оружия? Я уж не говорю, сударь, о чести…

— Дьявол и ад! — выругался Рисбитер и хлопнул себя ладонями по бедрам. — И может же человек быть таким забывчивым!

— Ты о чем это, приятель? — юнкер Дельвиг все еще крутился возле них.

— Я нечаянно выронил свой меч и совсем забыл об этом, — отчаянно выкручивался Рисбитер. — Это твоя вина, Агнес, Оно и понятно: неожиданное появление такой красавицы хоть кому помутит память и запутает мысли. Вряд ли найдется человек, который при виде тебя не позабудет не только про свой меч, а еще и про многое другое…

— Слова твои, что не к месту, мне слушать нелегко, — отводила глаза Агнес. — Не был бы ты щедр на слова, а был бы скор на поступки.

— Если только… — продолжал Рисбитер, — этот бродяга не украл его и не удрал с ним!..

— Он еще стоит там, где мы его оставили, — заметила Агнес, снова оглянувшись.

Юнкер Рисбитер тоже оглянулся, но возвращаться не решился.

— Послушай-ка, парень!.. — крикнул он молодому слуге баронессы, ехавшему впереди. — Ступай и принеси оттуда мой меч!

— Нет уж, юнкер Ханс! — Агнес жестом остановила слугу, готового выполнить повеление молодого господина. — Вы должны сами вернуться за своим оброненным оружием.

Дельвиг ухмылялся в усы:

— Если хорошенько попросишь, может быть, подлый крестьянин отдаст его добром, — это прозвучало так язвительно. — Может быть, он даже сам принесет твой меч сюда.

Юнкер Рисбитер пребывал в нерешительности.

— Что ж! Тогда вернемся втроем, — с усилием смеясь, воскликнула Агнес. — Я помогу вам упросить его. Он одет, я заметила, просто, но что-то в глазах его мне говорит — он человек благородный. Надеюсь, просьбе дамы не откажет.

Они повернули лошадей и поехали туда, где Гавриил все еще стоял, прислонясь спиной к дереву. Барон Мённикхузен и остальные всадники были же довольно далеко и не заметили, что Агнес со своими спутниками вернулась в лес.

Когда юная баронесса и юнкеры подъехали к Гавриилу, ничего не изменилось. Он как стоял недвижно, так и стоял. Только вопросительно и с приязнью смотрел на девушку. Рисбитера и Дельвига он как будто не замечал.

Юнкер Рисбитер был сама надменность:

— Подними мой меч и подай его мне! — он властно протянул руку.

— Твой меч? — Гавриил, как бы очнувшись от глубокого раздумья, перевел взгляд на юнкера; и улыбка скользнула по лицу Гавриила; он только сейчас заметил, что возле него в обнаженных корнях дуба поблескивает клинок. — Нет ничего проще! Если твоя невеста об этом же попросит, я отдам тебе меч.

— Откуда вы знаете, что я невеста этого юнкера? — слегка смутившись, спросила Агнес.

— Я сужу по необычайной храбрости юнкера, которая иначе никак не объяснима. Только присутствие невесты может заставить труса забыть о трусости.

Рисбитер, заскрежетав зубами, выхватил пистолет и крикнул:

— Я сейчас без жалости пристрелю эту собаку!

— Остановитесь, юнкер Ханс!.. — воскликнула Агнес, бледнея. — Вы и так уже достаточно показали себя! — после чего опять с вежливостью обратилась к незнакомцу. — Господин Габриэль, а если я вас, и правда, попрошу поднять меч…

Девушка еще не успела договорить, как Гавриил поднял меч и с учтивым поклоном подал его ей.

При этом он сказал:

— Все условия выполнены, фрейлейн, и мир заключен.

— Почему же вы даете меч мне, а не его хозяину? — удивилась Агнес.

— Я не решился передать меч самому юнкеру, поскольку тот, на мой взгляд, не умеет обращаться с оружием и мог бы себя поранить.

Дельвиг, который только и ждал повода унизить Рисбитера, разразился громким хохотом.

Да и Агнес невольно улыбнулась.

— Юнкер Ханс, вот ваш меч, — сказала она, передавая оружие жениху. — Поблагодарите меня и в будущем старайтесь быть осмотрительнее, не роняйте клинок тут и там, — затем она бросила приязненный взгляд на Гавриила. — Счастливого пути, господин Габриэль!

— Прощайте, сударыня! — поклонился он.

Агнес резко ударила лошадь хлыстом и во весь опор помчалась за отцом. Дельвиг и Рисбитер, красный как вареный рак, поспешили за ней.

II. В мызном лагере

авриил вложил свой меч в ножны, замаскированные под дубинку, вышел на дорогу и, раздумывая о случившейся ссоре, о благополучном исходе дела, которое, не появись барон с дочерью и кавалькадой рыцарей, вполне могло кончиться для кого-то печально, направился в сторону Таллина. Пройдя несколько сотен шагов, Гавриил, однако, остановился и оглянулся.

— Вот незадача!.. — пробормотал он, покачав головой и осматриваясь вокруг себя. — Никак не возьму в толк, в чем дело… но что-то как будто задерживает мой шаг, ноги у меня точно свинцом налиты, я словно и не хочу двигаться дальше — в то время как потерял не менее часа.

Опершись на дубинку, он некоторое время стоял посреди дороги в раздумье. Припоминая разговор с бароном, разводил руками:

— Помнится, тот старый бородач сказал, что ворота его мызы до сегодняшнего вечера будут открыты для меня. Какая колдовская сила таится в этих словах, что они не выходят у меня из памяти? Это льстит, разумеется, когда тебя выделяют из многих и наделяют привилегией. Но только ли в этом дело?

Здесь Гавриил подумал: хорошо, что его никто не видит в эту минуту, не то могли бы о нем подумать, будто он человек, не знающий, что ему нужно от жизни, не понимающий, куда ему идти, дабы достигнуть своих целей.

«Уж не собираюсь ли я стать мызным воякой? Нет, у меня слишком много причин презирать и ненавидеть этих людей и их образ жизни — образ жизни людей, какие под шум войны обирают ближних, обирают безоружных и зовут это дело благородным возмездием. Агнес фон Мённикхузен… Родовое имя ее до сих пор мне было ненавистно, а теперь… Ведь это один из Мённикхузенов в битве при Колувере разбил восставших крестьян, а моего деда велел повесить на дереве. А от руки моего деда пал один из Рисбитеров. Если это был отец юнкера Ханса, то зачем Провидение свело нас сегодня на этой дороге?.. Чтобы он отомстил мне за своего отца? Сомневаюсь, что это в его силах!.. Он, похоже, только тыкве на огороде способен отомстить».

Гавриил улыбнулся, попытавшись в эту минуту представить, что какой-то молокосос, петушок разряженный, одолеет его, весьма опытного воина, в поединке.

«Глупый мальчишка, этот юнкер Ханс! Не понимаю, как Агнес фон Мённикхузен может этого рыжеволосого юнца звать женихом!.. Как она вообще может воспринимать его всерьез? Впрочем… что мне до этого? У меня есть более важные заботы, нежели ломать себе голову из-за какого-то глупого юнкера и высокомерной баронской дочери… Вперед же, друг мой, в Таллин! Тебя ждут высокие дела!»

Гавриил зашагал дальше, но вскоре опять остановился в раздумье. Он никак не мог утвердиться в решении продолжить путь, никак не мог он отделаться от одной навязчивой мысли.

«Гм! По правде говоря, спешить мне особенно незачем. Таллин ведь от меня не убежит. Если не попаду туда завтра — то уж точно попаду послезавтра. Почему бы мне не поглядеть на мызный лагерь Каспара Мённикхузена, о котором не раз слышал? Почему не удовлетворить любопытство? Разве я боюсь этого юнкера? Нет. И хотя он того явно недостоин, как раз ему-то я и хочу показать, что совсем не боюсь его».

Последняя мысль разрешила все сомнения Гавриила; он тотчас же повернул обратно и пошел только что пройденной дорогой. Гавриил не признавался себе, что за этой немудрящей мыслью он прятал другую. От себя и прятал, сколько это было возможно. Юнкеру Рисбитеру что-то показывать — слишком много чести юнцу. Ради этого Гавриил не стал бы делать в своем путешествии изрядный крюк. Другой интерес увлекал Гавриила в Куйметса. Тот интерес, что ненароком прочитал он в глазах у юной красавицы…

Через час он достиг куйметсского укрепленного лагеря.

Состоял этот лагерь из множества палаток и легких строений, разбросанных частью во дворе мызы, частью на прилегающей к ней поляне. Вокруг всего лагеря и мызы был возведен высокий вал из бревен, камней и земли. Попасть внутрь описанного укрепления можно было через двое дубовых ворот. Из нескольких бойниц грозно смотрели жерла пушек. Флаг барона Мённикхузена гордо развевался над мызой и был виден далеко.

Вид лагеря впечатлял, если смотреть на все сооружения с расстояния. Но от впечатления мощи сей фортеции не осталось и следа, когда Гавриил приблизился. Он увидел, что необходимый порядок в лагере не поддерживается. Без труда Гавриил прошел в ворота, так как стражи оказались пьяны и ленивы; они не стали досматривать незнакомого путника, они даже не поднялись со своих мест; но они выпросили у него несколько монет на пиво, которые Гавриил им тут же и отсчитал.

В лагере шел пир горой. Скоро Гавриил узнал, по какому поводу здесь пировали. Несколько дней назад изголодавшиеся мызные наемники совершили набег на Пыльтсамаа — резиденцию «короля Ливонии» Магнуса. Напали на резиденцию в то время, когда самого «короля» с отрядом рыцарей там не было. Дочиста разграбив богатый поселок, набив кур, гусей и свиней, возвратились с большой добычей — взяли казну, а кроме того пригнали несколько фур, груженных сундуками с платьем, посудой и всяким иным имуществом, какое может пригодиться в хозяйстве; также и про тамошних девок не забыли — десяток-другой из тех, что помоложе, захватили «в плен»… Надо здесь заметить, что именно такой был обычный образ жизни мызных людей. Окрестные земли были давно разорены многолетней войной, мало кто в эти годы трудился на земле, ибо не было в том смысла — урожаи расхищались задолго до того, как поспевали плоды, как наливались колосья. Крестьяне убегали от своих господ в лес, прятались в глуши с детьми и скарбом, там возделывали свои огороды, воровали друг у друга, ловили силками птиц и зверей, питались ягодами и диким медом, кое-как выживали. Мызных вояк голод заставлял неделями рыскать в поисках пропитания. А потом, как бы отправляясь на войну, они уходили в глубь страны, грабили и убивали людей. Если такой поход удавался, то добычу тут же проедали и пропивали.

Удивительная эта страна — Эстония!.. Восемнадцать лет уже продолжалась на землях ее страшная война. Столько разных войск, грабя и истребляя все на своем пути, прошло через нее! И кто только ни сражался здесь друг против друга!.. И все же эта несчастная земля еще в состоянии была кормить остатки своего населения и тысячи врагов!

В этот день в лагере у торговцев пивом, вином и разной снедью дела шли блестяще. Вокруг них теснились толпы мызных людей. Хвалились подвигами, пели, ругались, схватывались драться на кулаках, пускали друг другу кровь, мирились, братались. Пьянствовали. Тут и там жгли костры. В фургонах развлекались с эстонскими девками. Визжали девки, качались и скрипели фургоны.

Гавриил сам был воином и привык к войне, знал всю ее подноготную, но вид этой шайки пьяных разбойников, кутивших за счет бедствующего народа, наполнил его сердце отвращением и гневом. Он уже было собрался повернуть обратно и пойти своей дорогой, как вдруг почувствовал, что чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Быстро обернувшись, Гавриил увидел перед собой кряжистого бородатого воина. Этот человек протягивал ему полную кружку пива.

— Я узнал тебя, приятель! — сказал бородач. — Вот, выпей! Ты славный малый и радуешь мое сердце. Тебя, кажется, зовут Габриэль?

— Откуда ты меня знаешь? — удивился Гавриил. — Я, вроде, встречаю тебя впервые.

— Видел я сегодня, как ты в лесу заставил плясать четверых юнкеров! Поделом им!

— Так это он и есть? — послышалось со всех сторон. — Тот самый герой?..

Вокруг Гавриила и бородача стали собираться люди. Все с интересом разглядывали Гавриила. Они, будучи во хмелю и люди без затей, и пощупали бы его, кабы не опасались его крепких кулаков.

— Ну да, он самый и есть! — подтвердил бородач, все еще протягивая кружку. — Очень жаль, что я своими глазами не видел, как он стащил олуха Рисбитера с коня. Такое зрелище стоит, по меньшей мере, бочонка пива.

— Поделом Рисбитеру! — раздались голоса кругом.

И со всех сторон к Гавриилу потянулись кружки с пивом. Для мызных людей угостить кого-то пивом — высший знак уважения.

Гавриил не смог отказать, взял одну из предложенных кружек и осушил ее. И теперь он уже не мог отделаться от этих вояк. Они посадили его в своем тесном кругу, чтобы все могли посмотреть, «что он за человек».

— Да, парень! С этого дня мы с тобой друзья, хоть ты и простой крестьянин с палкой, — заверял другой воин, сжимая, как клещами, руку Гавриила и удивляясь, что рука эта не менее крепка, что она тоже будто выкована из железа. — И если случится с тобой какая беда, приходи к нам — мы поможем.

На это предложение Гавриил ответил скромным кивком.

Воин продолжал:

— Да будет тебе известно, крестьянин Габриэль, что мы тут все терпеть не можем рыжего юнкера. Этот глупый мальчишка слишком много о себе мнит. Заносчив очень, хотя ничего особенного из себя не представляет. Как будто таких, как он, раньше не бывало! Как будто мы не знаем цену бахвалам… Видишь вон там оборванца… пьянчужку? Вон, под фурой… — он указал на человека весьма жалкого вида, лежавшего ничком на земле и мутными глазами смотревшего на Гавриила. — Это потомок графа, и сам носит графский титул. И когда-то бросал надменные взгляды на таких, как мы, и такие, как мы, ему служили, а он поплевывал на нас семечной шелухой. А сейчас взгляни на него! Вот как с иными обходится жизнь… И таких у нас много.

Пьяница, лежавший под фурой, вдруг подмигнул Гавриилу и пробормотал:

— Дай выпить, друг, тогда подарю тебе свой титул…

Громкий хохот простецкой воинской публики был ответом на его слова.

— А Ханс Рисбитер не стоит даже подметки этого оборванца, — продолжал новый приятель Гавриила. — Потому что этот оборванец-граф неплохо владеет мечом, и в самых отчаянных драках он ни разу не праздновал труса… Так о чем это я? — сделал он новый глоток и припомнил: — Ах да!.. О Рисбитере!.. Мы бы уже давно как следует проучили юнкера за его заносчивость, за скупость и трусость, за бессовестные доносы. С такими начальниками, — а начальник он, замечу, никакой, — мы шутить не любим. Да вот беда: наш старик Мённикхузен, которого мы все уважаем, к нему благоволит и хочет даже выдать за него свою красавицу-дочь.

— Да, — подтвердили другие, — это правда, дочка его из красавиц. Явно не для болвана Рисбитера девица!

— Как тут не разозлиться каждому порядочному человеку! — воин все отпивал из кружки, а услужливый торговец ему все подливал. — Жаль, парень, что ты не помял юнкера покрепче, когда он оказался в твоих руках! Свернул бы ему шею, что ли, перед свадьбой или поломал ребра, чтобы не смог он повернуться в медовой постельке… Вот это была бы штука, лучше и не придумаешь!

— Барон Мённикхузен прежде не слишком жаловал Рисбитера, — прибавил к сказанному другой воин. — Но с тех пор, как юнкер в Пыльтсамаа захватил в плен Фаренсбаха и привез его к Мённикхузену, старик наш словно переродился и при зрячих глазах ослеп, и при здоровых ушах оглох. Теперь шельмец Рисбитер как будто первый человек на мызе, и послезавтра справляют его свадьбу с прекрасной Агнес.

Гавриила больно уколола эта новость. Он даже переспросил:

— Неужто послезавтра уже свадьба?

— Не только тебя это печалит, Габриэль, — заметил кто-то. — Тут многие рыцари вздыхают.

Крепыш-бородач сказал:

— Это бы не беда! Гулять — не помирать. Старика Мённикхузена мы много лет знаем: свадьбу он устроит пышную, перепадет и на нашу долю добрый глоток, щедрый кусок. Но вот что чертовски скверно — жениха настоящего на свадьбе не будет. Что это за жених? Тошно глядеть на него! Будь я на месте фрейлейн фон Мённикхузен, я, даже стоя перед алтарем, отказал бы такому жениху.

Из-под фуры подал голос граф:

— Угодила нечаянно бедная голубка к рыжему, подлому, глупому, криволапому коту…

— Да что о внешности говорить! — махнул рукой третий вояка, которого (впрочем как и многих иных, пирующих в этот вечер на мызе) природа красотой не наделила. — Лицо смазливое — это уж от Бога подарок. Никто не знает, за что его дарит Господь. Но дело в том, что сам человек этот, юнкер Рисбитер, никуда не годится. Глуп как овца, с подчиненными заносчив, мстителен и зол, перед бароном ползает на брюхе, скряга, трус, лгун последний и при всем при этом — хвастать он первый мастер. Одним словом — негодяй!.. Думаю, он плохо кончит. Однажды кто-нибудь вроде Габриэля переломит ему хребет… За твое здоровье, приятель! Молодец, что проучил Ханса!

Гавриил, неожиданно для себя оказавшийся в «теплой» компании, пил и, сам тому удивляясь, с сосредоточенным вниманием слушал, как единодушно эти люди поносят юнкера Ханса Рисбитера. У Гавриила не было чувства злобы к этому человеку, он считал его только вздорным мальчишкой, но все же испытывал в душе странное удовлетворение, замечая, что о Рисбитере — женихе прекрасной Агнес — никто не хочет сказать ни единого доброго слова. Гавриил спрашивал себя: как объяснить это удовлетворение? где корни его?.. И ответ он находил один: дело в том, что поносят именно жениха прекрасной Агнес, вздорного мальчишку, руки ее явно недостойного.

…Барон фон Мённикхузен задолго до прихода Гавриила возвратился со своими спутниками на мызу и сейчас сидел с верными рыцарями за обеденным столом. По обычаю того времени, длинный стол был уставлен всякими яствами и напитками в таком изобилии, что в наше время ими можно было бы досыта накормить втрое больше людей, чем за тем столом умещались. В голодное военное время изобильный стол — явление редкое. Поэтому никого не приходилось уговаривать отведать того или иного блюда.

Кубки и пивные кружки беспрерывно опустошались и наполнялись. Кувшины с вином и пивом двигались вкруговую. И новые блюда ходили по рукам. Совсем не скучно было пирующим под сводами мызной столовой. Оживленный говор не стихал ни на минуту, временами разве что прерывался взрывами хохота. Это юнкер Дельвиг, пользуясь удобным случаем, краснобайствовал: рассказывал в подробностях о неудаче Рисбитера, всячески стараясь выставить этого недотепу перед всеми на посмешище. И цели своей достигал: рыцарям, сидящим за хлебосольным столом, было очень смешно. Юнкер Рисбитер, правда, изо всех сил возражал Дельвигу и пытался представить дело совсем в другом свете, но ясно было, что слушатели в большинстве своем предпочитали верить Дельвигу, а не «герою повествования». Оно и понятно: мало здесь было людей, которые не завидовали бы незаслуженному счастью Рисбитера, становившегося обладателем прекрасной и богатой Агнес фон Мённикхузен; да и недолюбливали его по разным причинам.

Агнес сидела задумчивая, к еде и питью почти не прикасалась и часто поглядывала через окно во двор, откуда доносился шум пирующего мызного лагеря. Ханс Рисбитер, занимавший место рядом с невестой, старался оживленной болтовней отвлечь ее внимание от рассказов и колких насмешек Дельвига, но, не добившись успеха, в конце концов замолчал и с досады напился весьма основательно — хоть и держался на ногах, но соображал он явно хуже обычного.

Когда обед кончился, когда удалился барон и стали расходиться рыцари, юнкер вдруг схватил Агнес за руку и, пошатываясь, почти насильно увел девушку в смежную со столовой комнату.

— Это что за дурачество? — начал он, едва ворочая языком. — По… почему ты сегодня такая… не такая? Не смотришь на меня, не слушаешь моих речей и не отвечаешь мне… Что все это значит? Ра… разве ты меня больше не любишь?

— Я и сама не знаю, — ответила задумчиво Агнес и отвернулась. — Ах, юнкер Ханс, не мучайте, прошу, меня такими вопросами. Подумайте лучше над образом своим… и чаще взглядывайте на себя со стороны.

Рисбитер зло сверлил ее глазами:

— Что это еще за выдумки! Сама не знаешь!.. Ведь ты со мной об… обручена, ты моя невеста! Ты должна меня любить, — он взял ее за плечи и развернул к себе лицом. — Ханс фон Рисбитер не позволит над собой издеваться, слышишь? Ты думаешь, что я такой простак и ничего не понимаю? Я себя в обиду не дам! Взглядывать на себя со стороны? Что за блажь! Мне есть за кем приглядывать…

Последние слова прозвучали почти угрожающе, и Агнес с недоумением подняла на жениха глаза.

— Вы пьяны, юнкер! — сказала она, слегка покраснев и отшатнувшись от Рисбитера. — Отпустите мою руку! Мне больно, наконец…

Но Рисбитер и не думал выпускать ее руку; он вдруг с шумом упал перед девушкой на колени и слезливо заговорил:

— О, я несчастный человек! Все ополчились против меня! Прости меня, милая, дорогая Агнес, если я тебя рассердил, если сделал тебе больно. Но пойми: у меня так много обид накопилось в сердце, что я больше не могу терпеть. Этот чертов Дельвиг совсем потерял совесть: он, как видно, задался целью показать, что я недостоин тебя. Ты же видишь: он отравляет мне жизнь своими насмешками и беззастенчивой клеветой. Он намеренно выставляет меня глупым мальчишкой, трусом, тряпкой — чтобы унизить жениха твоего достойного и тем выставить в наиболее выгодном свете себя. Может, он нашел для тебя лучшего жениха, чем я?.. О, я в этом сильно сомневаюсь. Где такого найти!.. — Рисбитер просительно заглядывал девушке в глаза. — Скажи, дорогая Агнес, неужели ты веришь тому, что он на меня наговаривает?

— До этого дня не верила, — серьезно сказала Агнес.

— До этого дня? — вскинул брови Рисбитер. — А что же такого произошло этим днем?

Агнес не ответила и опять отвернулась.

Юнкер поднялся с колен:

— Не верь ему, Агнес! Ты — сокровище мое Только мое. А он мне ужасно завидует и старается очернить меня. Как можно называть меня глупым мальчишкой и трусом, если я своими руками, мечом своим отбил у врагов Дитриха фон Фаренсбаха и захватил его в плен? Не кто-то другой из рыцарей, а я. Я… Нет, дорогая Агнес, если здраво рассудить, я храбрец, я человек умный. Поверь, я бы давно заткнул Дельвигу глотку, подрезал бы ядовитый язык… но я не решаюсь поднять на него руку, потому что он твой родственник.

— О, из-за этого тебе не стоит его щадить, — сказала Агнес, улыбаясь. — Родственник он очень дальний.

— Нет, Агнес, — сделал убежденное лицо Рисбитер и попытался обнять свою невесту. — Я буду и дальше терпеть его ради тебя и твоего отца. Подумай, что сказал бы твой отец, если бы я изувечил его, дальнего родственника! Как бы после этого твой отец стал относиться ко мне?.. Сегодня по дороге твой родственник Дельвиг так меня разозлил, что я обнажил меч, я уже не владел собой. И плохо бы ему пришлось, недотепе, если бы другие не вмешались.

— Разве ты так искусно владеешь мечом, что можешь наказать Дельвига? — выразила сомнение Агнес и отошла от юнкера, который все порывался заключить ее в объятия.

— Я — из лучших фехтовальщиков Эстонии, — глазом не моргнул Рисбитер. — Все, кто с этим были несогласны, либо на том свете давно, либо сильно дружат с лекарем.

Агнес покачала головой:

— Но почему же в лесу с тобой случилась эта неудача?

— Какая неудача? — Рисбитер ходил по комнате за Агнес, как привязанный.

— Ведь у тебя не было меча, когда я туда приехала!

— Ах, ты говоришь об этом наглом мужике? Я уж совсем и забыл про него.

— Он ведь сказал, что он вольный человек, — Агнес стала так, чтобы между ней и юнкером оказался столик.

— И ты этому веришь? — Рисбитер обошел столик и снова попытался привлечь девушку к своей груди. — О, Агнес, не верь ему! Вообще не верь ничему, что тебе болтают. Этот мужик был русский шпион, ручаюсь головой. Я увидел это по его лицу и ударил его ногой, но при этом как-то нечаянно подбросил вверх ножны, и меч выпал.

— А как случилось, что ты сам свалился с лошади? — усмехнулась Агнес. — Тоже нечаянно?

— Кто тебе сказал? — подивился услышанному Рисбитер.

— Дельвиг говорил это в твоем же присутствии. А ты как будто не возражал…

— О, бесстыдный лгун! Я и не заметил этого вранья, не то дал бы лжецу достойный ответ своим мечом, — с его лица в этот момент можно было писать саму решимость. — Он говорит, будто я упал с лошади? Этого со мной не бывает! Ты ведь знаешь, какой я искусный наездник. Лучший в Ливонии!..

Хмель еще изрядно кружил ему голову, и юнкер был не вполне уверен в движениях; не оставляя попыток обнять невесту, проходя за ней по комнате, он пару раз чуть не упал.

— О, милая Агнес, — продолжал он, — очень нелегко, поверь, зваться твоим женихом. Сколько мне приходится бороться и страдать из-за тебя! Все мне завидуют, все стараются меня очернить, сделать подножку, не гнушаются даже самой низкой лжи. Но все равно — пусть завистники и недоброжелатели делают что хотят, я их не боюсь, я все выдержу, пока буду уверен, что ты меня любишь. Поцелуй же меня, Агнес!

— Нет, не поцелую, — Агнес уперлась руками ему в грудь и вырвалась из его объятий.

Рисбитер сделал обиженное лицо:

— Что это значит?.. Я вообще не узнаю тебя сегодня. Какая муха укусила мою Агнес?.. Я же твой жених, почему ты отказываешь мне в поцелуе? Ты должна поцеловать меня!

— После свадьбы! — отрезала Агнес и, как-то недобро смеясь, выскользнула из комнаты.

— Вот строптивая кобылка!.. — пробурчал себе под нос юнкер и огляделся вокруг себя: не найдется ли в комнате что-нибудь выпить.

…Рисбитер, сильно раздосадованный неудачами дня и последним разговором с невестой, вышел во двор, чтобы немного развеяться и освежиться. Проходя между палатками, он, к своему неописуемому удивлению, увидел, что среди воинов сидит тот самый человек, «русский шпион», который доставил ему сегодня столько неприятностей. Рисбитер по природе своей был трус, но, подогретый винными парами, разобиженный на всех и вся, уязвленный отказом невесты в ничего не стоящем знаке внимания — в поцелуе, почувствовал он в себе вдруг ненависть небывалую, ненависть, которая даже затмила собой его боязливость. При виде Габриэля, чувствующего себя в мызном лагере так привольно, как будто у себя дома, и уже, кажется, обросшего друзьями, юнкер просто взорвался.

— Ты, собака! — вскричал он, подскочив к Гавриилу. — Как ты еще осмеливаешься показываться мне на глаза? Что тебе здесь нужно?

Гавриил не очень-то устрашился этой вспышки гнева. Он как сидел, так и сидел. И улыбнулся, пожалуй, приветливо, словно увидел приятеля:

— А, это тот любезный сердцу моему маленький юнкер, у которого на русских шпионов глаз наметан! — тут Гавриил обратился к тем, с кем все это время пировал. — Вы можете спать спокойно, господа. Русские нам больше не страшны…

Воины засмеялись.

А у юнкера Ханса позеленело лицо:

— Вот наглый бродяга! Сейчас же встань и сними шляпу! Ты разговариваешь с рыцарем!

— Как знать, кто с кем сейчас разговаривает! — заметил Гавриил, улыбаясь. — Не верь тому, что ты видишь; видимость обманчива.

— Хорошо сказано, — оценил из-под фуры граф. — На меня глядя, все думают, что я нищий. И даже руки не подают. А стучит во мне благородное сердце, — и он, отхлебнув пива, громко икнул.

Друзья его засмеялись. Но непродолжителен был смех, так как разговор юнкера с Габриэлем занимал их, и чуяли они развлечение.

Гавриил продолжил:

— Когда маленький юнкер говорит со старшим, не мешало бы юнкеру снять шляпу.

Новый взрыв смеха, раздавшийся вокруг, показал, что ответом Габриэля вояки остались довольны.

— Слуги! — закричал Рисбитер, чуть не плача от злости и топая ногой. — Живо хватайте этого подлого пса! И всыпьте ему на конюшне сто ударов розгами! Шкура его просит ударов…

Однако слуги, сидевшие здесь же, не двинулись с места и продолжали смеяться и зубоскалить, глядя на юнкера.

Тогда в порыве безумной ярости Рисбитер вытащил меч и бросился к Гавриилу. Но тот, как видно, ожидал нападения и внутренне был готов к нему. Он вскочил, сбросил с плеч крестьянский кафтан и предстал перед юнкером в стеганке воина, с грозно поблескивающим мечом в руке.

— Посмотрим, чья шкура больше просит ударов, — сказал он угрожающе.

Мечи скрестились…

Никто из мызных людей не думал вмешиваться; воины и слуги с любопытством смотрели на противников, и в глубине души каждый, вероятно, желал, чтобы заносчивый юнкер, от которого все уже устали, был как следует наказан. К тому же зрелища хотели, ибо давно скучали.

Однако поединок продолжался недолго. После двух-трех ударов меч Рисбитера взлетел кверху, несколько раз перевернулся в воздухе и упал далеко от хозяина своего — под окнами мызы.

Следя за полетом меча, Гавриил случайно взглянул на окно и встретился глазами с Агнес… Она стояла в комнате и смотрела на него. Вероятно, девушка была свидетельницей ссоры с самого ее начала. Гавриил не знал — действительно ли это было так или ему только показалось, но на губах у девушки… как будто мелькнула довольная улыбка. Правда, Агнес в ту же секунду стала опять серьезной и отвернулась, но от ее улыбки в сердце у Гавриила остался как бы отблеск радости. Ее радости или его?.. Это уж было неважно. Мимолетная улыбка Агнес согрела ему сердце. И он почувствовал, что в нем нет желания наказывать юнца Рисбитера более, чем тот уже был наказан, и нет желания его еще более унижать — перед воинами, перед Агнес. Сердце Гавриила исполнилось великодушия.

— Идите отдыхать, юнкер Рисбитер! — тихим голосом посоветовал он. — Сегодня вы достаточно всем показали свои храбрость и ловкость и свою прыть. Все видели, что ваш меч — самый легкий танцор на свете; будь у него крылья, его можно было бы принять за птицу, так легко он летает по воздуху. Если вам когда-нибудь еще случится выступать на состязании, не забудьте позвать с собой искусного птицелова, иначе ваш меч улетит навсегда.

Рисбитер, на минуту застывший в растерянности, теперь невольно глянул в ту сторону, где лежал на земле его меч. И тоже увидел Агнес. Девушка все еще стояла у окна, но улыбки уже не было, а были разочарование, огорчение… Через миг окно опустело.

Юнкер Рисбитер то краснел, то бледнел. Он не решался ни на кого поднять глаза, справедливо опасаясь увидеть у всех на лицах насмешливую улыбку. Все никак не кончался этот черный для него день — день, полный испытаний и унижений.

Подняв меч, Рисбитер вложил его в ножны.

— Ты осмелился поднять руку на рыцаря, простолюдин. Ты еще об этом пожалеешь, — бросил он, круто повернулся и поспешил удалиться.

Угроза юнкера вызвала у воинов только смех.

Гавриил, не особенно к тому стремясь, обрел в этот день немало друзей. И рыцари, и кнехты, а с ними и слуги, торговцы, даже служанки и блудницы приходили посмотреть на удальца, который проучил ненавистного Рисбитера, наказал его при всех. Об уходе из лагеря Гавриил мог и не помышлять — не отпустили бы. Да, по правде говоря, он и сам не слишком-то уже спешил. Тайный голос в его сердце повелевал ему остаться.

III. Сомнения невесты

субботу начались приготовления к свадебным торжествам. Старик Мённикхузен всегда и во всем стремился следовать обычаям старины. Свадьбу дочери он хотел отпраздновать точь-в-точь так, как это делалось еще до войны, в золотые дни Ливонского орденского государства, с той лишь разницей, что свадьбу приходилось справлять не в городе, как это в большинстве случаев бывало прежде, а на мызе.

На пиршество были приглашены все харьюмааские помещики с семьями и рыцарями. Разве только ландмейстеру[6] и рижскому архиепископу не послали приглашений. Все, однако, не смогли явиться — иные сложили головы в сражениях, другие были захвачены в плен и вывезены в Московию (и навсегда потерялся их след), третьи бежали от войны в города, в Ригу и Таллин, где затворились в крепких каменных стенах, четвертые, совсем разоренные, отправились скитаться по белому свету. Но некоторые все же прибыли со своими женами, дочерьми и слугами, с отрядами охраны и с возками подарков. В первую же очередь свадебными гостями являлись все мызные воины, происходившие из рыцарских родов и опман[7].

О, какое оживление царило в этот день в лагере Куйметса! Собралось под одной крышей благородное местное общество. Прославленные седовласые рыцари и никому еще не известные юнкеры были одеты в великолепное праздничное платье, на груди у них сверкали золотые цепи, на шляпах красовались плюмажи; блестели жемчуга на пряжках и фибулах. Сбруи коней, украшенные серебром, ослепительно блестели в лучах яркого солнца. Восхищения были достойны изящные повозки. Жены и дочери местных баронов были так разубраны в золото и драгоценные камни, что под их тяжестью едва держались на ногах. Ливонское рыцарство на этом празднике показало, что от его былых огромных богатств еще кое-что уцелело.

После полудня, когда на мызе полным ходом шли приготовления к вечернему пиршеству, из лагеря выехали на роскошно убранных конях все мужчины, принадлежавшие к рыцарскому сословию. Они собрались на просторной поляне вокруг некоего старого помещика в шитом золотом кафтане. Этот человек исполнял сегодня обязанности устроителя торжества. И он обратился к гостям с речью, из которой мы приведем здесь только незначительную часть:

— Высокочтимые господа рыцари и юнкеры! Вы собрались здесь в честь сочетания браком нашего любезного товарища, доблестного Ханса фон Рисбитера, и его невесты, прекрасной и благородной Агнес фон Мённикхузен. Мне поручено проследить за тем, чтобы свадебное торжество было проведено по всем правилам и немецким обычаям и чтобы ничем, никакими досадными происшествиями оно не оказалось омрачено. И я по-дружески прошу вас отпраздновать эту христианскую свадьбу в мире и веселье, как и подобает добрым христианам. Если же кто-либо из вас питает к другому злобу или пребывает с кем-то в состоянии вражды, то пусть он или они тут же, на этой солнечной поляне, о злобе и вражде забудут. Тот, кто согласен этому призыву последовать, пусть поднимет руку и поклянется сдержать свое слово.

Все, внимательно выслушав старца, выразили согласие и обещали сохранять на свадьбе мир и согласие. После чего рыцари поехали обратно в лагерь под барабанный бой и звуки труб, стреляя из аркебуз и пистолетов и бряцая мечами, точно возвращались с победой после великой битвы. Два раза кавалькада их проскакала под балконом, где, окруженная дамами, стояла Агнес в полном свадебном наряде. Невеста и другие дамы бросали рыцарям цветы. Девушки-служанки, стоявшие у них за спиной, пели обрядовые предсвадебные песни.

Выразив почтение невесте и дамам, всадники разделились на два отряда: один отряд занял сторону жениха, другой отправился на сторону невесты. Много времени не прошло, и рыцари, что были помоложе, надев доспехи — покрытые золотом и серебром латы и шлемы, — усевшись на боевых коней, начали во дворе мызы шуточные состязания. Они сражались друг с другом тупыми пиками и деревянными мечами. Все воины и слуги собрались вокруг участников турнира, шумно выражая свое одобрение тем, кто проявлял наибольшие силу и ловкость, и подсмеиваясь над побежденными.

Громче всего хохотали зрители, когда вылетел из седла Ханс фон Рисбитер, которого Дельвиг вызвал на состязание на копьях. Увидев поражение своего жениха, Агнес смутилась, порывисто поднялась и ушла с балкона. Никто из женщин за ней не последовал, так как все напряженно следили за очередным поединком.

Агнес поспешила в свою комнату и там, обессиленная, опустилась на стул. У нее было тяжело на душе. Мучили некие дурные предчувствия, и в поражении жениха девушка увидела нехорошее предзнаменование. Голова полнилась тревожными мыслями о будущем; увы, оно представлялось сейчас зыбким — иначе и быть не могло, ведь уже завтра-послезавтра Агнес должна будет покинуть отца и идти по жизни, опираясь на руку Ханса фон Рисбитера, человека очень ненадежного, человека, к которому она не испытывала ни малейшей приязни. И чем яснее юная баронесса это сознавала, тем сильнее было ее недовольство складывающимся положением, своей судьбой, на которую повлиять она как будто не могла. Но и мириться с ней не хотела…

Агнес, еще наивное дитя, выросла под опекой строгого, мудрого, всеми уважаемого отца и нежной матери, и до сих пор не знала девушка, домашний цветок, никаких терний и несчастий, кроме разве что тех, что принесла с собой война. Ужасы войны, этой общей беды, были Агнес хорошо известны, ведь ей исполнилось восемнадцать лет — ровно столько, сколько продолжалась великая Ливонская война… Меньше всего Агнес знала свое собственное сердце, не проверенное испытаниями, не закаленное, очень чувствительное и ранимое. Мы заметим здесь, что в то далекое время чтение романов не было обычным времяпрепровождением дочерей благородных семейств, и для Агнес этот современный нам легкий и доступный курс сердечной науки был совсем незнаком. Она знала только, что девушки, достигшие примерно двадцатилетнего возраста, выходят замуж по воле родителей — за избранников родителей; устраивается пышная свадьба, после которой молодая чета уезжает в свое поместье, где ведет веселый, беззаботный образ жизни, насколько это позволяют война и имеющиеся средства. Когда молодые живут вместе, к ним любовь должна прийти сама собой; так понимала Агнес этот непростой момент. И чем быстрее молодые узнают друг друга, тем скорее придет к ним взаимное чувство — нерушимое, священное, навсегда; и это, по мнению Агнес, было вполне естественно: ведь соединяет юношу и девушку перед алтарем Бог. И Бог же дарит любовь. Агнес отчетливо чувствовала, что в ней уже живет много любви, был щедр к ней Господь: она, пожалуй, больше, чем себя самое, любила всех, с кем жила вместе, — отца, мать, покойного брата, родственников, своих нянек, горничных девушек, охотничьих собак отца, белую кошку тети Матильды и птичек, сладкоголосо поющих в саду…

Ах, так тревожно было на сердце!..

Агнес опять думала о Рисбитере. Он не был красив, не отличался и большим умом, и нрав его оставлял желать лучшего, но отец, человек опытный, видавший жизнь без прикрас, говорил, что юнкер Ханс — достойный молодой человек, что он единственный наследник большого состояния. К тому же отец, по его словам, у Рисбитера в большом долгу — юнкер взял в плен его злейшего врага.

Наболели в голове мысли о нежеланном…

«Во всяком случае, Рисбитер не хуже других женихов, — пробовала обмануть себя Агнес. — Почему же не выйти за него замуж?»

Вздыхала, нервно теребила пальчиками подол свадебного платья…

Со свадьбой она охотно повременила бы. Так тяжело было расставаться с отцом! Невыносима была мысль о том, что предстояло куда-то от него уехать, к чужим людям, в чужие места, к чужому очагу. Но отец уже назначил день свадьбы, а воле отца следовало беспрекословно подчиняться. Агнес и в мыслях не могла допустить, что ослушается отца! В делах менее значительных старик Мённикхузен охотно уступал дочери (хотя и не баловал, девичьим благоглупостям не потакал) и позволял ее нежной руке управлять его поступками, но в делах серьезных — в отношении замужества, например, — он ее мнения не спрашивал и не спросит.

Однако сейчас Агнес вдруг поняла, что в этом случае все же недостаточно одного желания отца. Ей захотелось самой во всем разобраться, еще повременить немного, хоть несколько дней, все взвесить, привыкнуть к мысли о грядущих изменениях в жизни, и, может, тогда…

На что она надеялась? Возможно, на случай, который что-то изменит в планах строгого отца.

Агнес смутно чувствовала, что никогда не сможет полюбить Рисбитера, не будет с ним счастлива; мало того, Агнес убедилась, что жених ей просто неприятен. Как и все женщины, Агнес в глубине души считала, что в печалях ее виноват мужчина. Она не разбиралась в действительных причинах, по которым Рисбитер стал ей неприятен, а более полагалась на свое чувство, и это чувство говорило ей: Ханс Рисбитер — изворотливый лгун, жалкий хвастун и себялюбец, лицом он некрасив, телом тщедушен, словом, он не такой, каким должен быть настоящий мужчина.

«Я никогда не смогу гордиться им, а он никогда не сможет защитить меня. Я уже не питаю к нему никакого доверия, поэтому я не могу верить его обещаниям сделать меня счастливой…» — так говорила она себе, сидя в своей комнате в одиночестве.

О, как не хотелось ей возвращаться к гостям, как не хотелось ей быть свидетельницей какого-нибудь очередного конфуза незавидного жениха!.. Как не хотелось опять и опять совершать над собой усилие, делать вид, будто ничего конфузного с женихом ее не произошло и все идет так, как должно идти!..

— Агнес! — послышался из-за двери голос отца.

Агнес, оглянувшись на дверь, поднялась со стула, но отозвалась не сразу.

Впервые в ее простой, чуточку наивной душе заговорил голос упрямства, проснулось своеволие. Почему отец хочет выдать ее замуж против ее желания? И как так получилось, что она не задумывалась об этом раньше?..

Агнес подошла к зеркалу и сделала вид, будто поправляет оборки платья. Девушка удивилась сама себе: до сегодняшнего дня ей и в голову не приходило, что отец принуждает ее выйти замуж.

«А сейчас? Что изменилось сейчас?»

В эту минуту дверь приоткрылась, и старый Каспар Мённикхузен заглянул в комнату.

— Почему ты так долго не показываешься, Агнес? Гости уже спрашивают: где невеста? не похитили ли ее?

Агнес, прихорашиваясь у зеркала, боролась с собой — высказать ли сейчас все, что тяготит ее душу, или промолчать и безропотно повиноваться воле отца? И оставить все, как было до сих пор?

Но желание высказаться оказалось сильнее.

— Можно мне поговорить с тобой, отец? — избегая встретиться с бароном глазами, спросила Агнес.

— Ах, дочка! А когда же тебе это запрещалось? — пребывая в благодушном настроении, ответил старый Мённикхузен; он, войдя в комнату, прикрыл за собой дверь. — Но что я вижу, дорогая дочь? Что с тобой? — он повернул ее лицом к свету. — Ты бледна и прячешь глаза, лоб у тебя в морщинах, губки уголками книзу… Что это значит? Рассердил тебя кто-нибудь? А может, тебя так волнуют перемены в связи с предстоящей супружеской жизнью? Так перемены эти — мелочи. Ты скоро отвыкнешь от прошлых привычек и забудешь их. Когда приходит главное, легко забывается второстепенное…

Агнес покачала головой и, как бы ища защиты, прижалась к груди отца. Ласкаясь к нему, девушка сказала:

— Я — всего лишь глупый ребенок и сама не знаю, что со мной происходит сегодня. Мысли мои путаются, а если и ухвачу одну, не могу на ней сосредоточиться.

— Это обычное дело перед свадьбой, — засмеялся Мённикхузен. — Вот меня ты хорошо знаешь. И согласишься: мне мужества не занимать. А и то в день свадьбы с матушкой твоей — дрожали руки.

— Я не о том. Я не боюсь. Но приходят всякие мысли, сомнения… — она опять бросилась к зеркалу и стала поправлять кружевной воротничок, подвязывать волосы лентами. — Дорогой отец, дай мне добрый совет!

— Добрый совет? — он в недоумении развел руками. — Что я, старый воин, могу понимать в кружевах и лентах? Вряд ли тебе нужен какой-нибудь другой совет, дочка.

— Милый отец, неужели ты всерьез считаешь, что молодой женщине, которая готовится завтра стать супругой, ни в чем другом не требуется совета и что у нее только кружева да ленты на уме? — с некоторой горечью спросила Агнес.

— Ну, тогда, может быть, ты о своем жемчуге и драгоценных камнях… — не без растерянности начал барон. — Я и тут как будто не лучший советчик.

— Отец!.. — воскликнула Агнес.

И воскликнула она это таким голосом, какого Мённикхузену еще не приходилось слышать у нее; в голосе дочери прозвучала глубокая обида. Вместе с тем старый рыцарь с изумлением и испугом заметил, что слезы набежали на ее ясные глаза.

— Этого еще недоставало! — растерянно сказал старик и даже отступил на шаг к двери: он, как многие мужчины, боялся женских слез пуще огня. — Тебя, не иначе, беспокоит сегодня что-то серьезное…

Агнес отвернулась и от него, и от зеркала; спрятала лицо. Вздрагивали у девушки плечи.

Озадачен был барон.

— Вот тебе раз! Уже и слезы, как будто, льются… — он оглянулся на дверь в надежде — не войдет ли кто из нянек; потом выглянул в окно — не увидит ли кого поискушеннее в девичьих делах, в девичьих слезах. — Боже мой, боже мой… что же теперь делать? Подожди, подожди, я сейчас позову женщин…

— Никого не зови! — испуганно воскликнула Агнес и поспешно вытерла глаза. — Я ведь хочу поговорить с тобой наедине. Но мне, отец, стыдно, я не знаю, с чего начать.

— Тебе стыдно, ты не знаешь, с чего начать? — совсем обескуражен был Мённикхузен. — О, Агнес. Лучше я все-таки позову женщин…

— Нет, нет! — девушка подбежала к нему и схватила его за руки. — Я хотела кое о чем спросить тебя. Как ты думаешь… как ты считаешь…

— Ну? — он смотрел на нее чуть не с испугом.

— Думаешь ли ты, что… что юнкер Рисбитер такой же мужчина, как, например, ты?

— Ах, вот в чем дело! — с облегчением рассмеялся Мённикхузен. — Весьма смешной вопрос, надо признать. Не женщина же он!

Агнес упрямо покачала головой:

— Я хотела спросить — такой ли он храбрый, честный, правдивый, добрый… такой ли он…

— Ну и что еще? — совершенно успокоился барон.

— Проще говоря… Достоин ли он того, чтобы стать зятем Каспара фон Мённикхузена, человека известного и уважаемого? — закончила Агнес; а в мыслях она укоряла себя, ибо понимала, что смалодушничала, несколько не о том она хотела отца спросить.

— Вот как, Агнес! — удивился старый рыцарь. — Я и не подозревал, что ты так горда, — поразмыслив с минуту, он продолжил: — Это правда, наш род старинный и окружен большим почетом, в истории Ливонии оставил след; наши предки немало язычников привели в христианскую веру, карали врагов, поддерживали друзей, строили замки, копили богатства; твой родной дядя, мой брат, был епископом и владетельным князем…

— Ты не понял меня, отец. Я говорю не о нашем роде, — перебила его Агнес, — я спросила только, считаешь ли ты юнкера Рисбитера достойным тебя? Уверен ли ты, что зять под стать тестю?

— Какой странный вопрос: под стать ли молодой рыцарь старому, — удивился Мённикхузен. — Наверное, под стать, когда они бок о бок встречают врага… — тут он нашел подходящий ответ: — Если я сам избрал Ханса Рисбитера себе в зятья, то, значит, он достоин этой высокой чести. И под стать. Или у тебя есть на этот счет какие-нибудь сомнения?

Агнес опять смалодушничала, ушла от прямого ответа:

— Я еще не успела узнать его поближе, дорогой отец.

— Тем лучше. Совсем будет нехорошо, если молодая девушка прежде времени узнает мужчину поближе.

— Даже и в том случае, если этот мужчина должен стать ее мужем? — Агнес, чистое дитя, кажется, не поняла, о чем в точности говорил сейчас отец.

— Когда они поженятся, у них будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга, — барон взял серьезный, может, даже чуть суровый тон.

— А если они не подойдут друг другу? Тогда что?

— Девочка, девочка! Откуда у тебя эти странные мысли? Как они забрели в твою милую головку? — воскликнул старый рыцарь, приобняв дочь. — Таких слов я еще ни от одной девушки не слышал. Как можешь ты знать, что вы с Хансом не подходите друг другу? Это ведь мое дело — не ошибиться, выбрать тебе мужа. И если я наконец его подыскал, то это и значит, что вы отлично подходите друг другу. Не думай, что я, повидавший на веку всякого, не знаю людей.

— Ты действительно так хорошо знаешь Рисбитера? — все не унималась Агнес.

Она впервые в жизни усомнилась в правоте отца; она ведь видела Рисбитера в обстоятельствах, в которых не видел его барон, потому все крепла ее уверенность, что отец ошибается.

— Как же мне его не знать? — улыбался Мённикхузен, рассчитывая, видно, свести разговор к шутке. — С его отцом мы много лет были добрыми друзьями, сам он уже три месяца живет в нашем поместье и за это время совершил выдающийся подвиг. Я ему, кстати, очень обязан.

— Но я-то ему ничем не обязана, — резонно возразила Агнес, при этом кровь бросилась ей в лицо.

Старый рыцарь в замешательстве почесал затылок. Вдруг он стал прохаживаться по комнате, просияв, как будто ему в голову пришла хорошая мысль:

— Разрази меня гром, если я во всем этом хоть что-нибудь понимаю! Что означают эти разговоры, дочка? Что ты вообще хотела мне сказать?

Теперь Агнес пришла в замешательство; она была уже так близко к цели, она уже сказала, — хотя больше обиняками, а не прямо, — все, что хотела сказать. Агнес не сразу нашлась, что ответить на прямой вопрос, покраснела и опустила глаза.

— Постой-ка, постой, — засмеялся тут Мённикхузен. — Я начинаю догадываться, за что ты досадуешь на своего дорогого жениха. Да, да! Тебе хотелось бы, чтобы из молодых мужчин он был самым сильным и ловким на ристалище, чтобы всех он побеждал… Дорогое дитя, не печалься! Маленькая неудача со всяким может случиться. Если бы девушки стали презирать каждого, кому случалось вылететь из седла, они никогда не смогли бы выйти замуж… Я по молодости, поверь, тоже не раз вылетал из седла, но был любим и уважаем. А потом… — его здесь осенило. — У меня вообще есть сомнение, что его выбили из седла. Я не исключаю, что он упал намеренно, чтобы позабавить гостей и любимую невесту.

— А если я вовсе и не хочу выходить замуж? — неожиданно даже для себя сказала Агнес, укрепилась-таки духом.

Мённикхузен разразился громким смехом.

— Ты не хочешь выходить замуж? О, моя дорогая! О, моя ненаглядная дочь! Знаю я этих девиц!.. Я думал, ты умнее и искреннее других, а теперь вижу, что все вы устроены одинаково. Ведь иная барышня, даже стоя перед алтарем, заставляет себя полчаса упрашивать и убеждать, прежде чем скажет «да». Девичий стыд, признаю, — вещь хорошая, драгоценная и привлекает мужчин, но всему ведь должна быть мера.

— Я никогда не стыжусь говорить правду, — собравшись с внутренними силами, гордо заявила Агнес; дрожало у нее сердце, ибо она понимала, что впервые в жизни перечит отцу. — И дело здесь вовсе не в девичьем стыде, а в сомнениях, в опасениях… что совершается ошибка, какую невозможно будет исправить…

— Пустые слова, болтовня! — перебил ее Мённикхузен. — Почему же ты сейчас не говоришь правду? Какую ошибку имеешь в виду? Хотела мне сообщить что-то важное, а я до сих пор не слышал от тебя ни одного серьезного слова. Один только детский лепет! Вертишься, как кошка вокруг горячей каши. Я вижу, у тебя что-то есть на уме, разумеется, какой-нибудь пустяк, но девичья стыдливость мешает тебе довериться родному отцу и выложить ему всю правду. Не так ли, дочь моя?

При этих словах отца, прозвучавших не иначе, как обидный выпад, в глазах у Агнес вспыхнул огонек протеста. И она, превозмогая страх, ответила ясным и достаточно уверенным голосом:

— Я хотела бы, отец, чтобы свадьба была отложена.

Барон Мённикхузен широко раскрытыми глазами посмотрел на дочь. Он знал, что Агнес в известной мере имеет твердую волю или «упрямство» в лучшем его проявлении, благодаря которым она, если требовалось, брала верх и над ним самим, над отцом; и сейчас выражение лица у Агнес было такое серьезное, взгляд так тверд, что у храброго рыцаря на миг дрогнуло сердце.

— Почему же? — вопросил он, оторопело.

— Я никак не могу это объяснить, — в раздумье ответила Агнес и опустила глаза. — Я не успела еще в себе разобраться, для этого требуется время. Только времени я у тебя еще прошу, отец…

Увидев, что дочь все-таки опустила глаза, и поняв, что противостоять его воле она не хочет, старый рыцарь почувствовал себя увереннее; в нем опять взяли верх смелость и решимость по отношению к дочери, по отношению к видам на ее будущее. Однако шутить с ней он все же больше не стал, справедливо считая, что сейчас будет уместнее серьезное отеческое внушение, нежели шутливый тон.

— Агнес, Агнес, что с тобой происходит? — спросил он укоризненно, стараясь заглянуть ей в глаза. — Ты требуешь, дочь, поистине невозможного. И на что я хочу обратить внимание, ты даже сама не знаешь, почему этого требуешь! Ты «не успела разобраться»!.. Но оставь на минуту свои сомнения и подумай, на что это похоже: свадебные празднества уже начались, пиршество подготовлено, затрачены немалые деньги, гости съехались… и вдруг я появлюсь перед приглашенными и объявлю: «Ступайте по домам, дамы и господа, вам здесь делать нечего, ибо свадьба отложена на неопределенное время — пока невеста не разберется со своими страхами». Что мне скажут люди? Как я после этого решусь смотреть им в глаза? Я буду навеки опозорен, стану посмешищем для всего рыцарства ливонской земли. И где, скажи, ты была вчера, позавчера со своими сомнениями, неделю назад? Почему ты отказываешь моему выбору лишь тогда, когда обрядилась в свадебное платье?

На все эти вопросы Агнес не дала ответа. Она стояла недвижно, с печальным лицом.

Барону показалось, что он все же поколебал решимость дочери:

— В этом, признаюсь, еще нет большой беды, насмешек я не страшусь. Но подумай, милая Агнес, что стали бы говорить люди о тебе самой!

— Что же? — подняла на него встревоженные глаза девушка; веские, обоснованные слова отца и его внушительное, серьезное лицо снова смутили ее.

— Ох, Агнес, ты — как невинный ангел! — очень выразительно вздохнул Мённикхузен. — Сколь мало ты еще знаешь наше милое помещичье общество, сколь неискушенна ты в отношениях с людьми. Усматриваю в этом свою вину, это мое упущение; следовало чаще выводить тебя в общество. Но я все стремился сохранить чистоту милого ангела своего — вот мое оправдание… Ты не знаешь еще, Агнес, какие злые мысли посещают людей, хотя бы подруг твоих и кавалеров, когда они смотрят на тебя и улыбаются тебе, когда говорят тебе приятные речи. Ты не представляешь, какие грязные сплетни начнут распространять о тебе, если только дашь злословам подходящий повод. Опрометчивый поступок, которого ты так необдуманно требуешь от меня, развязал бы все недобрые языки, и зложелатели наши, и завистники твои забыли бы про все невзгоды и бедствия войны, но о проступке твоем помнили бы, — барон опять вздохнул и бросил на дочь быстрый оценивающий взгляд. — Честь благородной девицы — такой несказанно нежный цветок. Достаточно одного злого слова — и он может увянуть.

— Как же это может коснуться моей чести, если… — заикнулась Агнес.

— Если свадьба не состоится? — с улыбкой вскинул брови хитрый Мённикхузен. — Ох, дорогая дочка, если бы ты знала, как легко может быть задета наша честь нашими же лучшими друзьями и как мне трудно тебе это объяснить!.. Ты должна знать: каждое явление, каждое событие имеют свои причины, и если нечто произошло, а причину люди сразу не увидели, то они начинают ее искать, и зачастую даже не там, где следовало бы. Найдя же подходящее объяснение, принимаются судачить, обговаривать на все лады. Если свадьба не состоится без видимой им веской причины, пойдут досужие кривотолки…

— Какие же именно? — не на шутку встревожилась Агнес; честь ее была ей дорога.

— Да вот хотя бы о том, что якобы между тобой и юнкером Рисбитером стоит какой-то другой мужчина.

— Другой мужчина? — совсем испугалась Агнес. — Кто же?.. Нет никакого мужчины…

— Ну вот, ты уже и испугалась, радость моя, — улыбнулся старый рыцарь, в душе поздравляя себя с удавшейся хитростью. — Нет никакого мужчины, знаю. Это я так придумал, для примера… А вообще не заставляй меня, дочь, разъяснять эти неприглядные вещи, мне это очень тягостно. Люди злы и охотно осуждают ближнего, в особенности если сами во грехе и если этот ближний — молодая женщина из хорошего дома. Когда жених с невестой или супружеская чета расходятся без видимой и всем понятной причины, то под подозрение прежде всего попадает более слабая сторона, как если бы именно женщина сошла с верного пути — хотя это, возможно, далеко не так.

— Нет. Такого про меня, про нас никто не должен думать! — сказала Агнес, справившись со своими сомнениями и промакнув остатки слез платочком. — Забудь о моей просьбе, отец! Теперь я и сама вижу, что была глупым ребенком и что хотела невозможного.

Мённикхузен поцеловал дочь в чистый белый лоб и удовлетворенно закончил:

— Пускай, милая, это послужит тебе уроком на будущее, надо больше доверять планам отца, который желает тебе только самого лучшего.

Не прошло и четверти часа, Агнес опять вышла на балкон к другим женщинам, к подругам; те стали наперебой расспрашивать ее, почему она так долго отсутствовала. Агнес с замиранием сердца выслушивала их вопросы; и зябко становилось у нее на душе, когда она думала о том, что было бы, если бы все эти женщины стали допытываться о причинах другого, более серьезного и важного обстоятельства — почему она решила, что жених Рисбитер ей неприятен. Она отвечала подругам уклончиво. Лицо ее было бесстрастно, непроницаемо. Впервые в жизни Агнес подумала о том, что лицо ее может быть маской. Надо думать, с этой не детской мыслью она сейчас и повзрослела…

Заметим, что после приведенного разговора с отцом Агнес ни разу не обратила взгляд свой в ту сторону, где среди воинов стоял Габриэль, привлекая взоры других женщин высоким ростом и статью и приятным обликом.

«Несказанно прекрасна, но холодна и высокомерна, — думал Гавриил, поглядывая на красавицу невесту. — Впрочем, такой, наверное, и должна быть баронская дочь. Я не верю, что она любит Рисбитера, хотя и выходит за него замуж».

И еще одна мысль посетила Гавриила, когда он стоял среди воинов и посматривал на Агнес, окруженную на балконе подругами: — «Невозможно даже допустить, чтобы эта заносчивая девица полюбила человека, стоящего хотя бы на ступеньку ниже ее».

IV. Русские идут

лиже к вечеру началось большое пиршество, в каком принял участие весь лагерь. В просторных залах господского дома, убранных пышными букетами цветов, затейливыми гирляндами и венками, пировали званые гости, рыцари и военачальники, которых было едва ли не больше, чем подчиненных. Их застолье украшали прекрасные дамы и сама невеста — сияющий перл. Кушали с золота и серебра, пили изысканные вина — еще из довоенных запасов. В широких палатках вокруг пивных бочек пировали простые воины с кружками пенящегося пива в руках и с тарелками закусок на коленях. И не было конца их простым разговорам — о геройствах, правдоподобных и не очень, и о женщинах, которые всегда хотят настоящих мужчин и доступны.

К полуночи ни на самой мызе, ни во всем лагере не оставалось уже ни одного трезвого человека, за исключением разве только Гавриила. Он поместился в самой большой палатке, куда его пригласили новые приятели. Но потом приятели куда-то подевались, и он был предоставлен самому себе. Гавриилу пришлось тоже отведать пива и посидеть со всеми, чтобы «поддержать компанию», но он умел соблюдать меру, и уже к ночи от хмеля не осталось и следа. Вид пьяных вояк вызывал у Гавриила неприязнь; их бахвальство, их застольная болтовня, имевшая мало смысла, вызывали в нем сожаление, если не пренебрежение, которое было очень трудно скрыть. Гавриил поглядывал на красные, масленые лица, слушал краем уха пустые речи и думал: «Неужели эстонская земля трепещет перед этим разгульным сбродом? Неужели повывелись истинные герои, могущие дать грабителям отпор?.. Небольшой отряд русских, дюжина всего… могла бы сейчас без труда разогнать эту шайку разбойников».

Когда мызное воинство, покончив с запасами пива, погрузилось в глубокий сон, Гавриил поднялся и вышел из палатки. Небо заволокло тучами, и потому ни одна звезда не украшала темную ночь. В лагере уже погасли последние огни, но в помещичьем доме окна еще были освещены. Изредка то с одной стороны, то с другой доносились пьяные выкрики, невнятный говор; кто-то еще пробовал затягивать песни, но вскоре обрывал их, ибо уж не оставалось на пение сил.

Гавриил прошел под окнами дома и очутился в саду. Сюда, знал он, старый Каспар Мённикхузен, желая угодить дочери, велел не пускать воинов. Это был садик Агнес, ухоженный, уютный. Тут так и веяло свежестью трав и ароматом цветов. Темными купами виделись в ночи розовые и жасминовые кусты. Пели свои вечные песни сверчки. Гавриил решил здесь переночевать. Он выбрал полянку между яблонями, поросшую мягкой травой, и растянулся на ней. Недели уж две, как стояла сушь, и поэтому сырость не чувствовалась на земле, а ночная прохлада была приятна, она дарила отдохновение после знойного дня.

«Завтра двинусь в путь, — думал он, засыпая. — Неразумно я поступил, вообще оставшись здесь».

Гавриил несколько лукавил, говоря себе, что он не понимает, зачем остался здесь. Агнес привлекала его, на нее он хотел еще разок взглянуть, на красоту ее дивную еще полюбоваться.

«Что мне было здесь нужно? — ругал он, однако, себя. — Неужто я действительно так неразумен, что стремился еще раз увидеть… эту заносчивую девицу? Или была у меня другая причина? Нет, по правде говоря, никакой другой причины у меня не было. Ведь не хотел же я стать мызным воином, грабителем добрых людей!»

Укорял он себя: несмотря на свои почтенные двадцать семь лет, все еще оставался легкомысленным человеком, отроком, что готов увязаться за первым привлекшим его внимание смазливым личиком. И легкомыслие это никак не вязалось ни с мужским достоинством его, ни с разумом взрослого, самостоятельного человека!..

Мысли его все вились вокруг красавицы Агнес, не отпускали: изумления достойно, что она выходит замуж за этого олуха, юнца Рисбитера; разве в нынешние грозные времена этот юнкер Ханс, у коего короток ум, шаткий тростник, по существу, сможет служить ей опорой?..

И опять ругал себя: ему-то до этого какое дело?

Тяжело ворочались мысли… Она юная баронесса, юнкер Ханс тоже барон, и по положению своему они вполне достойны друг друга.

«Пусть будут счастливы или несчастны — мне безразлично».

Но, увы, не было безразлично…

Сам не заметил Гавриил, как под мысли эти, под неуемное стрекотание сверчков уснул.

Он проспал, вероятно, около двух часов. А пробудился Гавриил от грохота взрыва и последовавших выстрелов аркебуз и пистолетов, криков. Он подумал сперва, что это барон Мённикхузен и рыцари устроили пальбу в честь невесты и жениха; потом решил, что рассорились между собой гости, как это нередко случалось на свадьбах того времени. Но, окончательно проснувшись, он заметил, что шум доносится не со стороны мызы, а из лагеря. Гавриил оглянулся на здание усадьбы. В окнах дома свет не горел, в доме царила глубокая тишина.

Мы должны здесь заметить, что лагерь был отделен от сада этим главным зданием мызы, поэтому Гавриил не мог видеть, что происходило в лагере. Он, не на шутку встревоженный, вскочил и прислушался. Шум все нарастал, и кроме аркебузных и пушечных выстрелов, уже ясно слышались лязг холодного оружия и брань.

Вдруг до слуха Гавриила донеслись испуганные крики: «Бегите, бегите! В лагере русские!..»

Теперь Гавриилу стало все ясно. Русские, большое войско которых размещалось в Пайде, каким-то образом проведали о свадебном пиршестве на мызе Куйметса и, справедливо предполагая, что бдительность стражи будет ослаблена, решили воспользоваться этим. И не ошиблись: даже те мызные воины, что несли этой ночью службу, оказались пьяны. Хорошо подгадали русские, когда напасть на лагерь…

Гавриил колебался — принять ли ему участие в схватке или спокойно дождаться ее завершения? В обоих случаях у него могли быть и свои выгоды, и свои неприятности. К кому же ему примкнуть? Мызных воинов, любителей легкой наживы, смелых в стае, трусливых по одиночке, Гавриил презирал и за них никогда не вступился бы, но сейчас поднять на них руку не мог — он ведь был гостем Мённикхузенов. А если он останется безучастным зрителем, можно опасаться, что русские примут его за одного из мызных вояк и тогда придется скрестить с нападающими мечи, чего делать не хотелось. Разумнее всего было бы сейчас спокойно уйти своей дорогой, пока еще это оставалось возможным. Но Гавриил все же не ушел. Он знал, что за садом простирается поле, а за полем поднимается густой лес, и уйти можно в любой миг, никто не заметит; и он остался на месте, настороженно озираясь, наблюдая, держа меч под рукой.

Тем временем в окнах мызы замелькали огни. Шум быстро приближался — как видно, русские уже ворвались на мызу. Да, в самих комнатах, в залах была отчаянная драка. Грохотали выстрелы, сполохи их выхватывали из тьмы окровавленные руки и лица бьющихся. Звенели клинки, со стуком падали опрокинутые столы и стулья. Что-то уже горело — видно, огонь занимался от упавших свечей… Вдруг переполошено закричали какие-то женщины, и Гавриил вспомнил про невесту, гордую дочь рыцаря. Со всеми колебаниями в его душе было разом покончено.

Когда он с поспешностью шагал через сад к мызе, зазвенели разбитые оконные стекла — это чье-то тело выбросили из окна. Одна из дверей с треском распахнулась, и мимо Гавриила пробежали в сад несколько человек; похоже, это были работники, слуги — не воины. Едва Гавриил собрался войти в дом, как из распахнутой двери вырвалась новая толпа беглецов. И их, бегущих в панике, оказалось так много, что проникнуть в дом через эту дверь стало невозможно. Гавриилу пришлось отступить в сторону. Кто-то из бегущих в давке толкнул его локтем в бок. Гавриилу показалось, что это был юнкер Рисбитер.

«Хорош жених, хорош рыцарь — сам бежит, а невесту оставляет в беде!» — подумал Гавриил и, в намерении остановить Рисбитера, схватить его за руку, оглянулся, ступил шаг назад, но юнкера уже и след простыл. В темноте, в саду слышался удаляющийся топот.

Не все бежали. Поверх голов убегающих малодушных людей увидел Гавриил, что кто-то там, в глубине дома, в узком коридоре мужественно сдерживает русских. Он узнал Дельвига. Тот, окровавленный, в разорванной рубашке, ударял и ударял мечом в гущу нападавших, кричал что-то… Он, показалось Гавриилу, держался из последних сил.

Вдруг со второго этажа донесся громкий девичий крик. Подняв глаза, Гавриил увидел на балконе неясный силуэт в свете разгорающегося в доме пожара; в то же время он заметил узкую витую лесенку, которая вела из сада на балкон.

Не теряя времени, Гавриил быстро взбежал по лестнице наверх и перемахнул через ажурную кованую дверцу.

— Кто там? — послышался испуганный голос Агнес.

Даже в полутьме было видно, что девушка бледна, как бумажный лист. Она, словно защищаясь от внезапно представшего перед ней человека, вытянула вперед руки.

— Друг! Здесь друг!.. Я не причиню вам вреда, — пытался успокоить ее Гавриил. — Вы должны меня помнить, фрейлейн Агнес, мы встречались недавно в лесу. Я хочу вам помочь сейчас бежать. Вы позволите?

Она, конечно же, узнала его. Но она была так напугана внезапным нападением русских, оглушена грохотом аркебуз, пищалей и пушек, так потрясена штурмом мызы, звоном мечей, криками, визгом женщин и бранью мужчин, разгорающимся огнем, что на минуту утратила дар речи. И безмолвно смотрела на Гавриила.

Наконец юная баронесса взяла себя в руки.

— Где мой отец? — спросила она.

Агнес оглядывалась на дверь в комнату, в спальню свою, и пребывала в растерянности, в отчаянии. В запертую внутреннюю дверь спальни уже кто-то ломился, бил в нее с той стороны чем-то тяжелым. Трещала дверь, от стены отлетали куски глины.

— Этого я не знаю, фрейлейн, — заглянул в комнату и Гавриил; от греха подальше он отвел девушку в темноту, в угол балкона и указал вниз:

— Смотрите, Агнес, как все бегут… Может быть, среди них и рыцарь Мённикхузен. Подумайте лучше о себе, фрейлейн! Для того пришло самое время…

Сама мысль эта — бежать отсюда без отца — показалась ей недопустимой, и Агнес отшатнулась от Гавриила:

— Нет, нет! Я не тронусь с места, пока не узнаю, что с моим отцом…

Слова замерли у нее на устах — у себя за спиной Агнес услышала громкие хриплые голоса, что-то кричавшие на незнакомом ей языке; дверь вот-вот могла слететь с петель.

— Хотите попасть в руки русских? — улыбнулся Гавриил; он был уверен в своих силах, в своем воинском умении, и знал, что не отдаст эту девушку воинам, штурмующим дом; и еще он надеялся, что у него есть в запасе несколько минут: дверь в девичью горницу оказалась достаточно крепкой.

— Нет, нет!.. — вскрикнула Агнес, вся дрожа от страха, и обеими руками ухватилась за сильную руку Гавриила, как бы ища защиты.

Они слышали: кто-то опять закричал за дверью. Агнес не поняла, что кричали. А Гавриилу не требовался толмач. «Там прячется девка!..» — был радостный возглас. И удары в крепкую дверь стали раздаваться с новой силой.

Гавриил взял девушку на руки и подивился тому, что она легка, будто ребенок. Чуть не бегом спустившись по лестнице, он поспешил к железной калитке в конце сада. С этой калитки бежавшие раньше уже сорвали замок. Свет пожарища был предательски ярок. Он выхватывал из темноты фигуры бегущих. С трудом выбрался Гавриил со своей драгоценной ношей за пределы мызы. Выйдя в открытое поле, он не пошел напрямки, как все, к лесу, а взял несколько в сторону. Он знал, что русские, разграбив мызу, бросятся за беглецами в погоню; для русских воинов сейчас каждый беглец — клад, поскольку каждый в эту трудную минуту держит свои ценности при себе. Гавриил остановился в поле отдышаться и осмотреться и решить, куда направиться далее. Как раз в эту минуту в небе расступились тучи, и он увидел дорогу, по которой, как черные тени, в одиночку и группами бежали люди, надеявшиеся найти укрытие в лесу. И еще он увидел, как от пылающей мызы за этими людьми уже скакали русские всадники…

— Теперь опустите меня на землю, — шепотом попросила Агнес.

Гавриил повиновался, хотя и с сожалением.

Раздавались крики с дороги, это русские пленили беглецов. Кто-то, слышно было, сопротивлялся — опять зазвенела сталь; кто-то был ранен — жалобно кричал. Скоро все кончилось.

Гавриил и Агнес, взявшись за руки, пригибаясь, побежали по равнине в ту сторону, где неясно темнела опушка леса. Благодарили Всевышнего, что небо было затянуто облаками, посему свет звезд и луны не выдал их.

Однако не пробежав и нескольких десятков шагов, Агнес вскрикнула от боли и упала на колени.

— Что случилось? — встревожился Гавриил.

— Я ушибла ногу о камень, — простонала Агнес.

— Вы босиком, фрейлейн Агнес?

— Не только босиком, но еще и… Хорошо, что в темноте вы не видите меня, а то…

Она не смогла договорить, у нее от неловкости осекся голос. Ведь она, бедняжка, вынуждена была бежать прямо из постели! И была на ней только ночная рубашка.

Не тратя времени и слов, Гавриил сбросил свой длинный кафтан, закутал в него девушку, снова бережно взял ее на руки — как очень дорогую ношу, и только теперь попросил разрешения:

— Можно мне опять нести вас на руках, фрейлейн?

Агнес молча кивнула.

У нее больше не было сил да, пожалуй, и желания противиться помощи этого сильного и в то же время такого вежливого человека. Ею овладело какое-то сладостное упоение, она на время как будто забыла все ужасы этой страшной ночи. Но недолго длилось это счастливое забытье: не успели еще беглецы достигнуть леса, как им стало освещать дорогу багровое зарево. Оглянувшись, они увидели, что вся мыза уже была объята пламенем — не только каменное здание, помещичий дом, но и многочисленные деревянные постройки. Гигантские, жадные языки огня взметались над садом. Агнес заплакала и, вырвавшись из рук Гавриила, соскочила на землю.

— Вперед, фрейлейн Агнес, вперед!.. — звал ее Гавриил. — Русские всадники рыскают по округе и с минуты на минуту могут нас настигнуть!

— Но разве вы не видите, что мыза горит!.. — проплакала Агнес, глядя на огонь; она была подавлена.

Гавриил пожал плечами. Он считал, что девушка слишком уж горюет о потере своего имущества, и сказал ей довольно холодно:

— Что поделаешь? Это часть войны.

— Часть войны, — как эхо повторила Агнес, все еще оставаясь на месте.

— Вы должны радоваться, фрейлейн, что вообще сохранили жизнь…

— Но мой бедный отец, что с ним теперь будет? — вскричала Агнес в отчаянии. — И живой ли он еще?

Гавриил не произнес больше ни слова. Он ждал, пока юная баронесса одумается; он понимал, что ей сейчас очень тяжело. В его жизни тоже были такие моменты.

Вдруг Агнес, словно безумная, бросилась обратно, к горящей мызе. Но пробежать много ей не удалось — ноги ее запутались в длинных полах кафтана Гавриила. Сделав всего несколько шагов, девушка споткнулась и упала.

Гавриил поспешил к ней.

— Нет, не трогайте меня!.. — умоляюще воскликнула Агнес, задыхаясь. — Я хочу остаться здесь и умереть! Хочу разделить судьбу тех, кто уж не поднимется вовеки. Я потеряла отца, я потеряла все. Слишком велика потеря, чтобы оставаться жить…

С этим Гавриил никак не хотел согласиться. Он сказал ей строго:

— Вы не должны умирать, фрейлейн фон Мённикхузен. И я не допущу этого!.. Ведь еще определенно неизвестно, что ваш отец умер или попал в плен. А если окажется, что он жив! Представьте: он однажды услышит о вашей смерти. Как он воспримет это известие? Горе, действительно, может сократить его драгоценную жизнь…

Слова Гавриила достигли цели. Агнес быстро поднялась на ноги.

— Так вы думаете, мой отец все-таки жив?.. — вопросила она, горячо схватив его за руки и с надеждой глядя Гавриилу в глаза.

— Я не только думаю, я в этом совершенно уверен, — ответил Гавриил, поддерживая девушку за локоть.

— Почему вы в этом уверены? — Агнес была будто в лихорадке. — Я думала, вы видели что-то.

В ней, кажется, снова пробудилось сомнение.

— Да, я видел. И это дает мне основание многое с точностью предполагать. Я видел, как многие бежали с мызы…

— И среди них мой отец?

— Нет. Я думаю, он не из тех, кто бегает от врага впереди слуг.

— Кого же вы видели?

— Я видел… Быть может, это оскорбит вас, фрейлейн Агнес, но среди бегущих был ваш любимый жених Ханс Рисбитер, — говоря это, Гавриил поймал себя на том, что говорит не без некоторого злорадства.

— Он бежал… раньше, чем я? — была поражена Агнес, она с горечью отвернулась, она не хотела, чтобы Гавриил заметил обиду и краску стыда у нее на лице. — Но ведь это…

— Не достойно рыцаря, вы хотели сказать?.. Он бежал одним из первых и с удивительной поспешностью, — безжалостно подтвердил Гавриил. — Не бойтесь, однако, за его жизнь, милая фрейлейн Агнес: я не думаю, чтобы русские смогли его настигнуть. Разве только у них имеются крылья за спиной!.. — Гавриил смотрел на горящее поместье, внимательно осматривал равнину. — В этот раз русские опять показали, что в таких битвах, когда надо окружить противника, им не хватает предусмотрительности и хитрости. Они же знали, что все воины в лагере пьяны и что можно без труда проникнуть в ворота, оставшиеся без охраны, но им и в голову не пришла мысль окружить высокую садовую стену за мызой. Ваш отец, я знаю, опытный военачальник: он, очевидно, сразу понял, что сопротивление здесь бесполезно; и пока дорога для отступления еще была открыта, он сам отдал приказ всем бежать.

— И юнкеру Рисбитеру?

— Этого я не знаю, — покачал головой Гавриил. — Вообще отступление в таких случаях, по законам войны, не считается позорным делом, оно подсказано разумом. В руки русских попали, по всей вероятности, лишь несколько пьяных кнехтов и ополченцев… а их не очень-то и жаль, — прибавил Гавриил скорее для себя, чем для Агнес.

Удивительное впечатление произвели на Агнес спокойные, обоснованные слова Гавриила. Она почувствовала, что страх и отчаяние в ее душе рассеиваются, и больше не сомневалась в том, что отец спасся. О, так легко поверить в то, во что хочешь поверить!

— В какую сторону мог бежать мой отец? — живо спросила она и огляделась.

— Должно быть, к Таллину, — ответил Гавриил. — Я бы на его месте отправился именно туда.

— О Габриэль! Так давайте же поспешим сейчас за ним! Не будем терять время.

— Я тоже так думаю… но тише, — он прислушался, озираясь. — Я слышу какой-то шум… Ляжем на землю!

Они приникли к земле, притаились за каким-то камнем и стали напряженно прислушиваться. До них явственно донесся топот лошадиных копыт; судя по топоту, ехал целый отряд. Вскоре при смутном свете пожара Гавриил и Агнес увидели приближающихся со стороны мызы всадников. Как тени пронеслись они в каких-нибудь ста шагах от беглецов.

Сердце Агнес билось учащенно. Она бессознательно придвинулась поближе к Гавриилу, крепко сжала ему руку.

— Это не русские, — прошептал Гавриил, всматриваясь в одежды всадников. — Мне кажется, я узнаю рыцаря Мённикхузена. Видите, фрейлейн, шляпу с красными перьями? Это он!

— Отец!.. — закричала Агнес, вскакивая. — Отец, услышь меня! Отец, дорогой отец, я ведь здесь, твоя Агнес!..

Но всадники мчались в прежнем направлении.

Гавриил тоже хотел было крикнуть; мужской сильный голос наверняка донесся бы до всадников, но его остановило опасение: громкий окрик барон и его свита воспримут за окрик русских, окрик еще больше испугает беглецов и заставит их только ускорить свой бег. А может, на то была другая причина… но голос замер у Гавриила в груди.

Агнес несколько раз повторила свой зов, но ее никто не услышал, громок был топот копыт. Всадники ни разу не оглянулись, и вскоре фигуры их исчезли в темноте.

Девушка в отчаянии ломала руки.

— Страх смерти делает людей глухими, — заметил Гавриил, пряча улыбку во тьме. — Во всяком случае, вы теперь точно знаете, что барон Мённикхузен жив.

— Мой отец не боится смерти, — гордо ответила Агнес. — Он не от смерти бежит.

— Я в этом не сомневаюсь. Он настоящий рыцарь! — кивнул Гавриил. — Но я все-таки думаю, что жизнь ему милее, и он жаждет жить еще долго, вам на радость. И пусть это будет для вас хорошим примером, фрейлейн Агнес. Теперь у вас больше нет ни малейшей причины искать смерти. Мы должны сейчас хорошенько подумать о тех возможностях, какие имеем. Хотя их, полагаю, и не очень много. Скоро рассвет, и мы посреди поля будем на виду. Русские могут нагрянуть сюда с минуты на минуту. Единственное спасение для нас — это поскорее укрыться в лесу. Там мы с вами сможем отдохнуть и подумать, как быть дальше.

— Да, бежим, бежим! — воскликнула Агнес, как бы пробуждаясь от сна. — Теперь я буду сильная, теперь я выдержу все.

И она порывалась бежать к лесу.

Но Гавриил остановил ее:

— Без обуви вы разобьете о камни ноги.

Она, не противясь, позволила Гавриилу снова взять ее на руки.

Вскоре они добрались до опушки леса, но Гавриил здесь не остановился, потому что мызные воины по требованиям воинской науки вырубили лес на большом пространстве вокруг, и он сильно поредел. Гавриил стремился унести свою драгоценную ношу как можно дальше от опасности. Он и сам не знал, почему эта девушка стала ему так дорога; ведь Агнес, которую он сейчас нес на руках, была дитя рыцарского рода, баронесса, избалованная, пожалуй, была она высокомерная по отношению к простым людям, дочь начальника ненавидимых народом грабителей — мызных людей. И все же Гавриил, думая сейчас о всей своей жизни, не мог припомнить ни одного другого подвига, который доставил бы ему более глубокую радость.

В глухой лесной чаще он, наконец, остановился, тяжело переводя дух. Он устал, конечно, но чувствовал себя счастливым. Понемногу светало…

Агнес, едва только ступила на землю, как бы смутилась от какой-то мысли и зарумянилась, потом протянула Гавриилу руку:

— Как мне вас благодарить?

— Благодарить? — смеясь, переспросил Гавриил; его довольно больно задели эти слова; он усмотрел в них баронское высокомерие, которое его очень раздражало; и раздражение вывело его из равновесия. — Если бы вы только знали, милая фрейлейн, как меня позабавило это бегство, вы не благодарили бы меня; вы бы еще от меня потребовали благодарности.

— Как? Это вас… позабавило? — удивленно повторила Агнес и отдернула руку.

— Самым настоящим образом позабавило, — весело подтвердил Гавриил. — Я охотно возвратился бы на мызу посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь благородной девицы, желающей воспользоваться моей помощью.

— Так идите!.. — поспешно сказала Агнес; она не понимала, отчего вдруг столь разительно переменился ее вежливый спаситель.

— А если русские меня не впустят? — куражился Гавриил.

— Неужели вы их так боитесь? — с насмешкой спросила Агнес.

— Вы же сами видели, как проворно я от них убегал!

— Ну, тогда оставьте меня здесь и… бегите дальше! — отвернулась от него Агнес.

По правде говоря, Агнес немного помедлила, прежде чем это сказать, но она была сильно раздражена, и презрительные слова в конце концов как бы сами сорвались у нее с языка.

«Вот оно, вот ее высокомерие!.. — подумал Гавриил, при свете разгорающейся зари всматриваясь в лицо молодой девушки, на котором бледность давно сменилась румянцем. — Удивительно, как это она еще не говорит мне „ты“! Быть может, „вы“ — и есть ее скрытая насмешка?»

Однако раздражение скоро прошло. Гавриилу стало даже жалко беспомощную перед грозными обстоятельствами юную баронессу.

— Должно быть, фрейлейн, сердится, что я, крестьянин, осмелился своими грубыми крестьянскими руками прикоснуться к ее благородному телу?

Агнес посмотрела на него не понимающими глазами, неопределенно хмыкнула и промолчала.

— С бегством пока нечего спешить, — продолжал Гавриил. — В этом лесу мы хорошо укрыты и можем немного отдохнуть.

— Я не устала, — прохладно ответила Агнес; ее тоже тяготила эта внезапная ссора. — Я знаю дорогу на Таллин и сейчас же отправлюсь в путь.

Гавриил, отвернувшись, спрятал едкую улыбку.

— Вы забываете, госпожа, что ваши лошади и карета остались в руках у русских, а со своей добычей они не так-то легко расстаются. Я бы мог попробовать какую-нибудь повозку на мызе достать, но, думаю, русские еще не ушли, — Гавриил бросил на девушку внимательный взгляд. — Я, признаюсь, боюсь русских, как огня, и не хотел бы без особой нужды их тревожить…

Агнес, надув губки, не отвечала.

Гавриил тогда продолжил:

— Ваш отец, а также жених, доблестный юнкер Ханс, внезапно покинули поместье. Они уехали в Таллин. А из мызных слуг, к сожалению, никого нельзя найти… Как же вы, милая фрейлейн Агнес, думаете отправиться в путь?

— Мне ничьей помощи более не нужно, я пойду одна, — гневно сверкнула на него глазами Агнес.

— Нет, фрейлейн Агнес, одна вы не пойдете, — взяв себя в руки, серьезно возразил Гавриил. — Можете, юная баронесса, отталкивать и презирать меня, простолюдина, от всей души, но я не оставлю вас, пока…

— Пока?.. — глаза девушки вдруг стали насмешливыми.

— Пока не передам вас живой и невредимой вашему отцу. Добраться до Таллина не так легко, как вы думаете. Путь долог и опасен. Если уж благородные юнкеры нападают на одинокого, ни в чем не повинного путника, как это позавчера случилось здесь неподалеку… то подумайте, что с вами было бы, если бы вы натолкнулись на бродяг и разбойников, которыми сейчас кишмя кишит наша бедная родина.

Девушка не нашла, что на это возразить.

— Мы должны держаться в стороне от больших дорог, — продолжал Гавриил, оглядывая старые деревья, среди которых они стояли, — искать путей через леса и болота. Звериные тропы нам бы сегодня очень подошли, — здесь он остановил взгляд на Агнес. — Но прежде чем мы пустимся в дорогу, вам крайне необходимо раздобыть еще кое-что. Ваш теперешний костюм…

Агнес, вдруг покраснев, опустила глаза.

Он улыбнулся и досказал:

— …Костюм этот нынешний, как, вероятно, и всякий другой, вам очень к лицу, но для путешествия через лес он не совсем годится. Но нужнее всего обувь.

Девушка, вздохнув, оглядела свои исцарапанные ноги.

— Что правда, то правда.

— Я предложил бы вам собственные сапоги, но боюсь, что они не подойдут — ни по размеру, ни по весу…

Агнес при этих словах невольно улыбнулась и перевела взор на его огромные, крепкие сапоги.

Между тем ее спаситель продолжил:

— Знаете что, по-моему, сейчас лучше всего сделать? Мне хорошо известны привычки русских. Я почти не сомневаюсь, что бед в вашем поместье наделала только небольшая кучка смельчаков, которые решили неожиданным набегом рассеять мызный отряд и с легкой добычей вернуться домой.

Агнес ему не поверила:

— Как же так! Ведь на свадьбу съехались десятки рыцарей. И с ними еще кнехты. И юнкеры, и наши слуги… А «небольшая кучка смельчаков» со всеми справилась?

— Русские ударили внезапно, — напомнил Гавриил.

— Ах, ну да! — кивнула девушка. — Впрочем, я в этом ничего не понимаю.

— К тому же вы видели, что не все рыцари погибли. Многие отправились в Таллин с вашим отцом…

— Простите, я вас перебила. Между тем вы придумали какой-то план.

— Да, — Гавриилу очень понравилось это ее «простите». — Слушайте же! Возможно, что к восходу солнца ни одного русского в Куйметса уже не останется. Русские знают, что большая часть мызного отряда бежала; но они могут предположить, что мызные воины и их начальники, заметив немногочисленность противника, соберутся здесь поблизости, чтобы со своей стороны напасть на русских. Я-то этого не думаю, так как видел, с какой поспешностью и усердием юнкеры удирали, уж не обижайтесь на меня за эти слова, фрейлейн; но русские ведь этого не знают и могут считать, что мызные люди уже подстерегают их где-нибудь здесь же, в лесу.

— Могут считать… Подстерегают… — повторяла Агнес, вникая в его слова.

— Я сейчас предлагаю следующее: вы останетесь здесь, в чаще леса, и хорошенько спрячетесь, а я пойду на разведку, чтобы узнать, не ушли ли русские из Куйметса. Если там все тихо, я пороюсь в развалинах мызы или в лагере; может быть, найду там какую-нибудь уцелевшую от пожара и грабежа одежду или немного съестного, которое нам тоже крайне необходимо.

— Необходимо, да, — будто эхо, повторяла юная баронесса. — За всеми волнениями я и забыла о голоде, а сейчас почувствовала, что голодна. Но не тревожьтесь на этот счет, я могу и потерпеть — я выносливая.

— Уже рассвело, и я отправлюсь сейчас же.

— Нет, нет! — вдруг вскричала Агнес, качая головой. — Не уходите!

— Почему? — удивился Гавриил.

— Я не хочу, чтобы вы из-за меня подвергались смертельной опасности.

Она явно лукавила. Гавриил догадался об этом: она попросту боялась остаться одна.

— Я и не думаю подвергаться смертельной опасности, — улыбнулся Гавриил. — Не брошусь же я, сломя голову, на русских. Вы знаете, что я их боюсь, как огня. Но если они ушли своей дорогой, чего же их бояться?

— Почему вы так улыбаетесь? Думаете, я боюсь?

— Нет, не думаю.

— А я могу тоже пойти с вами? — робко спросила Агнес.

— Нет, нет, это не годится, — нахмурившись, ответил Гавриил.

Он понимал: Агнес, юная летами, совсем была неопытна; она, верно, никогда прежде не приходила на поле брани после окончания этой брани. Холодная дрожь пробежала по телу Гавриила, когда он только представил себе страшную картину, которую может увидеть молодая девушка на мызе, на месте ночной схватки и грабежа. Нет, такие зрелища не для слабеньких, домашних девиц, видевших кровь раза два в жизни (занимаясь рукоделием, больно пальчик уколола; и дули на уколотый пальчик няньки; а в другой раз, может, видела, как кошка ела мышку)…

Гавриил был непреклонен:

— Ваша жизнь, фрейлейн Агнес, слишком дорога, чтобы легкомысленно рисковать ею. Вы должны ее беречь для вашего отца и… жениха.

При упоминании Ханса Рисбитера у Агнес плотнее сжались губы и холодок появился во взоре.

— Ну хорошо, идите и посмотрите, — согласилась девушка. — А я подожду вас в этом месте.

Гавриил, помедлив немного в задумчивости, вынул из-за пазухи заряженный пистолет и протянул его Агнес, сказал:

— Если во время моего отсутствия вам будет угрожать какая-нибудь опасность, дайте мне об этом знать выстрелом из пистолета. Направить пистолет нужно куда-нибудь в сторону и нажать вот на этот крючок, он называется курком… Спусковой механизм я уже завел.

— Только дать знать? — насмешливо спросила Агнес, пропуская его объяснения мимо ушей. — Неужели вы думаете, что дочь рыцаря фон Мённикхузена, имея в руках оружие, не сумеет сама себя защитить? Поверьте мне, я искусный стрелок.

— Вот как!.. — произнес Гавриил с сомнением.

— Хотите, попробуем сейчас? — воскликнула Агнес, принимая пистолет; она огляделась. — Видите шишку вон на той ели, ближе к вершине?..

— Отложим это испытание до другого раза, — с поспешностью остановил ее Гавриил. — Я и так верю, что вы меткий стрелок.

— Но я докажу! — настаивала Агнес.

— Нет, милая фрейлейн, — он заставил опуститься ее руку с пистолетом. — Для стрельбы время сейчас не совсем подходящее. Лучшая защита для беглецов — осторожность. Нам необходимо соблюдать тишину… Итак… могу я надеяться, что найду вас на этом же месте и в добром здоровье?

Агнес молча кивнула ему и спрятала пистолет под полу кафтана, а Гавриил направился к опушке леса.

— Господин Габриэль! — крикнула Агнес ему вслед.

Гавриил удивленно оглянулся; не без удовлетворения он воспринял обращение ее — «господин». И подумал, что тяготы войны быстро выбивают из баронских дочек спесь.

Агнес бегом догнала его, порывисто схватила за руку и сказала умоляюще:

— Не подвергайте себя опасности, прошу. Возвращайтесь поскорее и невредимым!

Гавриил пытливо посмотрел девушке в глаза и увидел в них, кроме сочувствия и просьбы, еще и нечто другое, на миг наполнившее его сердце удивительным, волнующим ощущением счастья.

Голос его слегка дрожал, когда он ответил шутливо:

— Не бойтесь за меня, фрейлейн Агнес! Я хитрый лис, так легко в капкан не попаду. Меня гораздо больше тревожит то, что вы останетесь в лесу совсем одна, как бы с вами здесь не случилось что-нибудь неприятное… Поэтому еще раз прошу вас: спрячьтесь хорошенько и соблюдайте тишину. Попробуйте подремать, это поддержит ваши силы. Ноги укройте кафтаном — утренняя роса может вам повредить. Если я, вернувшись, вас здесь больше не найду, то буду очень жалеть об этом.

С этими словами Гавриил пожал девушке руку и быстрыми шагами удалился.

V. Первая любовь

дивительная сила таится в первом любовном чувстве. Человек преображается, светлеет, становится добрее и благороднее. И представляется ему, что светлеет, становится добрее и благороднее весь мир. И тогда душа поет в гармонии с миром… Агнес еще не знала, что такое любовь, ей не с чем было сравнить и не у кого было спросить, поэтому она не сознавала того, что именно любовное чувство к Гавриилу появилось и крепло уже, властно захватывало ее мысли, постоянно возвращая к одному и тому же — к Нему, к Нему, такому сильному, опытному, умному, насмешливому, великодушному, милому… Однако она чувствовала, как легко и невыразимо радостно стало у нее на сердце.

Образ Гавриила властно захватил ее воображение, память; даже сейчас, когда он ушел, она очень ясно видела своего спасителя перед собою, слышала его проникающий в душу голос, мысленно повторяла каждое его слово, припоминала все подробности пережитого вместе с ним. Надо заметить, что прерванный безжалостной реальностью сон, ужасы этой ночи, бегство в одной сорочке, босиком, — все эти события, сами по себе значительные, но не касавшиеся Гавриила, словно поблекли в ее памяти, отдалились; но он, добрый спаситель ее, которого она, наконец, хорошо разглядела и на которого теперь хотела бы глядеть бесконечно, которого хотела бы бесконечно слушать, которого целый век хотела бы за руку держать, он занимал теперь в сознании ее полмира…

Агнес сейчас с удовольствием, как в детстве, побегала бы по лесу, ей хотелось петь, танцевать, даже кричать от радости, кричать что-нибудь простое. Что?.. Да вот хотя бы имя его — Габриэль, Габриэль… Но девушка вспомнила, что он велел ей хорошенько спрятаться и сидеть тихо. Послушно закутавшись в длинный кафтан, она уселась на замшелый ствол упавшего дерева и стала спокойно ждать.

Гавриил долго не возвращался, хотя до мызы было рукой подать. Солнце поднялось уже высоко, лучи его красиво пронзали пространство между стволами вековых деревьев. Наступило мирное, золотое, летнее утро, в лесу зазвучали тысячи птичьих голосов, и легкий ветерок уютно шумел в кронах. А Гавриила все почему-то не было. У Агнес в воображении стали постепенно рисоваться всевозможные происшествия с Гавриилом, одно страшнее другого, и от фантазий этих до боли сжималось и трепетало сердце. Она все время прислушивалась и посматривала в ту сторону, где, как она считала, должна была находиться мыза. Иногда девушке чудился треск валежника, она вскакивала с радостным восклицанием, чтобы дать знать, где спряталась, но всякий раз оказывалось, что она ошиблась. Гнетущее отчаяние все больше наполняло душу Агнес, ужасные картины опять захватывали ее, сменялись в воображении. И случайный треск валежника уже не надежду вызывал в ней, а опасение, нет, страх уже — что это дикий зверь подбирается, хочет вспрыгнуть на плечи, или крадется недобрый человек, и Агнес, поднявшись, беспрестанно озираясь кругом себя, готовая к нападению, крепко сжимала рукой рукоять пистолета. Ни разу не подумала она о том, что будет с нею, если ей придется идти в Таллин одной; но при мысли, что она, может быть, никогда больше не увидит Гавриила, сердце ее сжималось. К чему тогда и бежать?

Агнес не в силах была дольше терпеть эту неопределенность и мучения, связанные с ней. Девушка, укрепившись духом, бросилась к опушке леса. Благо, та была не очень далеко. И когда густой лес остался за спиной, когда Агнес выбежала на открытое пространство и увидела все далеко вокруг, она остановилась, пораженная ужасом. От мызы Куйметса не осталось ничего, кроме дымящихся печальных развалин; крыша исчезла, почерневшие стены, вздымавшиеся к синему небу, глядели уныло и как-то чуждо; мертво вздымались к небу голые ветви обгоревших яблонь и груш. Не слышно и не видно было людей.

По невозвратному прошлому — по мирной жизни беззаботной, по розовым мечтаниям, утехам нежной юности, каким уже не быть, по милым и простым житейским радостям поместья, родового гнезда — пролила бедная Агнес слезу.

И долго стояла она так, всеми покинутая, на краю леса, жалея себя, жалея отца, жалея, что никогда уже не вернется былое тихое счастье, как не потечет вспять река.

Но невозможно юному сердцу горевать бесконечно. Агнес задумалась о том, что же ей сейчас предпринять. Надо было решить — оставаться ли здесь или вернуться в лес, где она с Гавриилом рассталась и где он будет ее искать, когда вернется.

«Где же Габриэль?»

Агнес оглядывала поле. Колыхал ветерок высокие травы.

«Действительно ли русские ушли? Или они оказались хитрее, и Габриэль попал к ним в руки?..»

При последней мысли у Агнес подкосились ноги. Ведь она, хотя сама и не видела, но не раз слышала, как во время этой ужасной войны жестоко мучили пленных, как их жгли на медленном огне, живыми варили в котлах и подвергали другим пыткам… Со страшной отчетливостью мелькали эти жуткие видения в возбужденном воображении Агнес; и все же она готова была бежать туда, подвергнуться таким же мукам ради то: го, чтобы выручить Габриэля из беды; у нее есть пистолет, и когда он внезапно выстрелит, то уж наделает переполоха в русском стане, и они с Габриэлем убегут.

Вдруг девушка увидела, что из-за развалин показалась мужская фигура с большим узлом за плечами и двинулась по направлению к лесу. Человек был еще далеко, но Агнес все же сразу узнала его. Это был Габриэль. Сердце у нее сильно забилось, и трепетный вздох облегчения вырвался из стесненной груди. Если бы Габриэль сейчас внезапно появился перед ней, живой и невредимый, она, наверное, со слезами радости бросилась бы ему на шею. Но так как прошло некоторое время, прежде чем Габриэль достиг опушки леса, Агнес успела собраться с мыслями, совладать со своими чувствами, как приличествует благовоспитанной девушке из древнего рыцарского рода.

Она сделала несколько шагов навстречу Габриэлю и сказала приветливо — только приветливо:

— Русских там уже нет?

— Конечно, нет, — ответил Гавриил, улыбаясь. — В противном случае ваш покорный слуга едва ли предстал бы перед вами без единой царапины. Русские умеют драться. И в плен к ним лучше не попадать… Но почему вы вышли из укрытия, фрейлейн Агнес?

— Мне наскучило сидеть в одиночестве и в полном неведении. К тому же очень захотелось посмотреть, что сталось с нашей мызой.

— Посмотрели? — Гавриил оглянулся на развалины.

— Я была очень глупая: я не думала о том, что однажды война обойдется жестоко и со мной, — здесь Агнес взяла Гавриила за руку и потянула его к поместью. — Нельзя ли нам сейчас пойти туда?

— Нет, фрейлейн Агнес, не нужно делать этого, — серьезно возразил Гавриил. — Я понимаю, вам тяжело, вам хочется попрощаться с родным домом, но ваше нежное сердце не сможет без потрясения перенести это страшное зрелище. Я много всякого увидел на развалинах мызы… К тому же русские могут неожиданно вернуться. Достаточно того, что уже я рисковал.

— А там действительно так ужасно? — тихо подняла на него глаза девушка.

— Да, ужасно. Словами не передать. Погибло много мызных людей.

— Среди убитых есть и рыцари, и… женщины? — со слезами на глазах спросила Агнес. — Там оставалось много моих подруг. Неужели их больше нет в живых?

Эти вопросы, сами по себе вполне естественные, почему-то заставили Гавриила нахмуриться.

Он ответил сухо:

— Из рыцарей пали трое-четверо, в том числе и юнкер Дельвиг. Он оказался настоящим рыцарем, человеком чести. Он один из немногих сдерживал натиск русских. Я сам это видел.

— Дельвиг погиб? — покачала головой Агнес. — Значит, он и за меня погиб, чтобы я спаслась? А я, признаюсь, его недолюбливала. Он казался мне слишком язвительным…

— Из женщин никого не убили: они либо все убежали, либо русские увели их с собой.

— В рабство?..

Гавриил не обратил внимания на ее вопрос.

— Мыза и лагерь разгромлены. Ворота в укрепленный лагерь разнесены взрывом. Как видно, с этого взрыва все и началось. Пока кнехты распивали пиво и горланили песни, русские подобрались к воротам и заложили заряд. Сразу после взрыва в лагере началась резня. И последствия резни ужасают. Это не для глаз юной дамы…

— А мыза? Неужто не осталось ни сарайчика?

— Все строения превращены в дымящиеся развалины.

— И даже вернуться будет некуда? — поразилась Агнес. — Ну… потом, когда война закончится.

— Вернуться всегда можно. Ведь есть земля. А сейчас… — Гавриил развел руками. — Мне пришлось обшарить все углы и закоулки, пробираться между грудами тлеющих головней и задыхаться от дыма, пока я, наконец, не разыскал то, что нам необходимо: хлеб, мясо и — пожалуйста, не пугайтесь! — костюм мальчика… Да, фрейлейн Агнес, времена изменились к худшему, и вы, хотите того или нет, должны будете переодеться мальчиком.

Агнес посмотрела на него испытующе:

— Вы, похоже, насмехаетесь надо мной, Габриэль. Это не очень-то красит мужчину — насмехаться над девушкой, когда она оказалась в трудных обстоятельствах и ей некуда деваться.

— Ни в коем случае! — Гавриил был очень серьезен, убедительно серьезен. — Ничего из женской одежды я не нашел. От вашей комнаты остались только стены, а от сундуков ваших — одни медные клепки. Но не нужно печалиться: женское платье не очень-то годится для путешествия по лесным дебрям, — Гавриил показал ей на узел, что держал на плече. — Здесь вы найдете все, что вам нужно: и чтобы подкрепить силы, и чтобы изменить вашу внешность. Но прежде всего пойдемте в глубь леса…

Молча, потупив глаза, последовала Агнес за своим спутником. Шла за ним, смотрела на широкие его плечи, и было ей очень спокойно.

В лесной чаще Гавриил опустил узел на землю и отошел подальше в сторону:

— Переодевайтесь, фрейлейн. Я вас не потревожу.

Когда он немного погодя возвратился к прежнему месту, перед ним оказался красивый мальчик в одежде немецкого покроя. Платье было ему чуть тесновато, но все же очень к лицу; и мальчик, как видно, это сознавал — глаза его так сияли счастливым блеском, а щеки покрывал яркий румянец.

Гавриил должен был втайне признаться, что «надменная рыцарская дочь» принадлежит к числу тех немногих людей, которых не платье красит, а которые сами украшают собой любую одежду.

— Где-то я уже видел этого юнкера! — воскликнул Гавриил весело. — Кого-то он мне очень напоминает, но не припомню — кого. У юнкера, кажется, есть сестра. Как вас зовут?

— Юнкер Георг, — был ответ в тон вопросу.

— А почему именно Георг?

— У меня дальний родственник такой есть. Совсем мальчишка. Но уже рвется на войну. Ах, где-то он сейчас?

— Что ж, замечательно!.. Значит, вы будете юнкером Георгом, пока мы не доберемся до Таллина. А я буду вашим смиренным слугой Габриэлем. Если нам на пути встретится кто-нибудь, у кого будут сила и право принудить нас назвать себя, отряд рыцарей, к примеру, вы будете юнкером Георгом фон Мённикхузеном, а я мызным слугою Габриэлем, которого назначили вашим оруженосцем.

— А если разбойники встретятся?

— А если мы вдруг столкнемся с разбойниками, — я назовусь бедным, но честным крестьянином, а вы моим младшим братом Юри, для которого я украл немецкую одежду.

— А почему именно Юри? — с лукавой улыбкой и огоньком в глазах поинтересовалась Агнес.

— Юри — он и есть Юри. Родственник дальний у меня есть, — отшутился Гавриил. — Тоже на войну рвется… А вообще было бы удивительно, если бы два таких молодца, как мы с вами, не сумели выбраться из беды. Я немного владею мечом, а у вас, чтобы вы могли защищаться, останется пистолет. Надеюсь, вы не боитесь грохота выстрела?

— Я попадаю в птицу на лету, — не без гордости сказала Агнес. — Не забывайте, господин Габриэль, что я дочь военачальника и выросла среди воинов. И многому меня отец обучил, чему обучил бы сына, будь тот у него.

— Верно, верно, вы уже раньше мне об этом говорили, — Гавриил двинулся в самую гущу зарослей; отодвигая ветки, он придерживал их рукой, чтобы они не хлестнули его спутницу. — Я, признаюсь, очень рад, юнкер Георг, что вы бывалый воин, закаленный в боях, но помните, что я никакой не «господин Габриэль».

— А кто же вы?

— На несколько дней — я ваш слуга, которому вы должны говорить «ты».

— Но как я могу говорить вам «ты»? У меня язык не повернется.

— А почему бы вам сейчас не попробовать, юнкер?

— Вы совсем не похожи на слугу, — оценила Агнес его стать, гордую посадку головы, смелый прямой взгляд. — Боюсь, что если нас увидят вместе, то подумают, что это как раз вы рыцарь, а я ваш оруженосец.

— Какие приятные слышу я речи, — оглянулся на юную баронессу Гавриил и поймал ее оценивающий взор. — Заслужил ли я их?

Нам тут нужно признаться: мы не можем утверждать, что эти слова девушки и восхищенный взгляд, которым она окинула стройную фигуру своего спутника, смутили сердце Гавриила и навели в душе его переполох. Нет, это был сильный человек, хорошо знавший себе цену и ясно представлявший свои возможности. Словами, даже самыми сладкими, и взглядами, даже самыми приязненными, его невозможно было вывести из равновесия.

— Я боюсь, дорогой юнкер, что такая мысль вряд ли пришла бы кому-нибудь в голову при виде нас, — заметил Гавриил, улыбаясь. — Я так же похож на рыцаря, как сизый голубь походит на ястреба.

— Разве вы не рыцарского происхождения? — с простодушностью ребенка спросила Агнес.

Он остановился, опустил тяжелый узел на землю.

— Нет, не рыцарского, — сухо ответил Гавриил и, заметив, как ему показалось, на лице Агнес оттенок сожаления, еще добавил: — Вы, наверное, скоро убедитесь, что я просто рожден быть слугой. Когда вы скажете мне три раза «ты», то сами удивитесь, как это в первую же минуту не пришло вам в голову. Давайте попробуем. Какое приказание даст мне милостивый юнкер?

— Хорошо, Габриэль, — приняла эту незатейливую игру Агнес; слегка откинув голову назад, уперев руки в боки, она напустила на себя важности. — Возьми, дружок, узел на плечи, и пойдем дальше.

— Вот так, правильно. Вы, госпожа, хорошая ученица. Все схватываете на лету, — одобрительно кивнул Гавриил, выполняя приказание.

— Слуга не имеет права ни хвалить, ни осуждать своего господина, — заметила Агнес, вернувшись в прежний образ и улыбаясь.

— Прошу прощения! Впредь я не раскрою рта, пока милостивый юнкер Георг мне не прикажет.

Выбравшись, наконец, из зарослей, они вышли на тропинку, тянувшуюся через леса и болота к северу. Местность была пустынна — здесь редко попадались следы человека; и можно было не опасаться нежелательных встреч и не слишком уж таиться. На более открытых местах путникам кое-где попадались на глаза клочки желтеющих нив и пепелища деревень; от крестьянских лачуг оставались лишь черные головешки и обгоревшие камни, а жители, по-видимому, из страха перед мызными людьми, давно уже бежали в леса или города. И все же ландшафт не казался безжизненным и печальным, потому что солнце ласково сияло на ясном голубом небе, пели птицы, кружили над цветками пчелы и шмели, и природа была прекрасна в своем пышном летнем убранстве.

По мнению Агнес, это было не очень тяжелое бегство. Изредка, когда ей вспоминались страхи прошлой ночи, когда она думала о несчастье отца, о разгроме Куйметса и гибели родственника своего Дельвига, на глазах у нее появлялись слезы, однако ненадолго. Чудесная песня радости непрестанно звучала основным тоном в ее сердце, но Агнес стыдилась ее, понимая, что для песни такой вроде бы не время; и, ничего не умея с собой поделать, просто старалась быть серьезной, побольше молчать, хотя и испытывала она горячее желание слушать голос Гавриила, вести с ним задушевный разговор и даже шутить.

У Гавриила тоже было такое желание — бесконечно слушать голос своей прекрасной спутницы; но он не хотел нарушать добровольно взятое на себя обязательство — оставаться только слугой. Это было важно, поскольку никто не мог бы поручиться, что из-за какого-нибудь дерева или пня, из-за камня в поле или из-за печки на пожарище их не подслушивает разведчик русских или соглядатай мызных вояк. Гавриилу приходилось довольствоваться тем, что он время от времени посматривал исподлобья на юнкера Георга, лицо которого, как розовый бутон, выглядывало из-под широкополой шляпы.

Но будь его воля… он смотрел бы на этого «юнкера» бесконечно.

— Габриэль!.. — робко позвала Агнес немного погодя.

— Что угодно юнкеру Георгу?

— Я… я не могу выполнить договор.

— Какой договор? — Гавриил остановился и снова сбросил с себя узел; он подумал, что небольшая передышка им сейчас не помешает, и позволил себе перекинуться с «юнкером» парой фраз.

— Я не могу говорить вам «ты» и вообще разговаривать с вами, как со слугой. Какой вы слуга? Вы совсем не похожи на слугу.

— Как так? — сделал Гавриил недоуменное лицо. — Уж не провинился ли я в чем-нибудь, не был ли я, чего доброго, дерзким?

— О, нет, нет! Но я не желаю, чтобы вы слишком унижались передо мной. Ведь вокруг ни души. Мы уже сколько времени идем, а не то что человека, даже зайца ни одного не увидели.

— Опытные разведчики умело прячутся, юнкер Георг. На такого наступишь и не заметишь.

Но Агнес настаивала на своем:

— Если это будет необходимо, мы сможем снова вспомнить наш уговор, и я обещаю быть таким гордым и суровым юнкером, каким вы только захотите меня видеть. Но пока в этом ведь нет нужды, и… проще говоря, я хочу побеседовать с вами как с добрым товарищем и о многом, многом вас расспросить.

«Заскучала баронесса без привычных развлечений, — подумал Гавриил. — Невыносимо оказалось рыцарской дочке долго молчать, и она готова, если поблизости нет никого более достойного, поболтать и с человеком, стоящим ниже ее».

— Ладно, спрашивайте, фрейлейн Агнес, — согласился, однако, он.

— Мой первый вопрос таков: не можем ли мы немного отдохнуть и позавтракать? Здесь такая славная полянка, что было бы жаль пройти мимо, не посидев на ней. Посмотрите сами!

— Этот вопрос заслуживает серьезного рассмотрения, — сказал Гавриил и тотчас перенес свой узел в тень.

Сам он растянулся на траве и стал с удовольствием наблюдать, как Агнес проворно развязывает узел и вынимает копченое мясо и огромный каравай хлеба. Девушка не могла скрыть, что очень голодна.

— У вас есть нож? — спросила Агнес.

— Да, есть. Но берегитесь, чтобы не порезать себе пальцы. Вы ведь привыкли к прислуге. Не так ли?..

Гавриил подал ей большой, очень острый кинжал, серебряная рукоятка которого была покрыта искусной резьбой и украшена драгоценными камнями. Гавриил сам взял бы на себя труд порезать хлеб и мясо, но в какой-то момент остановил себя: слишком уж любопытно было ему посмотреть, как гордая дочь рыцаря приготовит завтрак.

— О, какая прелесть! — воскликнула Агнес, разглядывая кинжал. — Откуда он у вас?

— Память об одном хорошем человеке, — уклончиво ответил Гавриил; видя, как ловко девушка обращается с его кинжалом, он удивленно вскинул брови. — Но кто вас научил так искусно резать хлеб, фрейлейн Агнес?

— Уж не думаете ли вы, что меня до восемнадцати лет держали в пеленках? — рассмеялась Агнес. — И вы, верно, решили, что в поместье у себя я сидела на стуле белоручка белоручкой, а слуги с меня пылинки сдували. Нет, я, случалось, помогала и на кухне. Поверьте, Габриэль, я была бы хорошей домашней хозяйкой.

— Женой помещика, — поправил Гавриил. — Какого-нибудь Рисбитера, который еще, думаю, не снял с груди свадебный цветок.

— Домашней хозяйкой, — продолжала Агнес, упрямо склонив голову и не давая себя сбить. — Вы должны знать: я вела хозяйство у отца в поместье целых шесть лет, с тех пор, как умерла моя мать.

— Значит, последние годы вы жили без матери? Мне казалось, у вас в жизни все благополучно.

— Мне ее очень не хватает…

При последних словах глаза Агнес заблестели, затуманились слезой.

Помолчав немного, справившись с собой, девушка вдруг весело сказала:

— У вас, добрый Габриэль, нет никакого основания низко ценить дочерей помещиков. В нашем роду женщины всегда были образцовыми хозяйками. Вот, к примеру, одна из моих теток — а у меня их несколько — сейчас живет в Германии и замужем за простым ремесленником. Она, поверьте, очень хорошо справляется с хозяйством. Сколько я знаю, у тетушки всего одна служанка.

— Как же могло случиться, что ваша тетушка вышла замуж за простого ремесленника? — не мог скрыть изумления Гавриил. — Ведь по законам этой страны женщина из баронского рыцарского рода не имеет права выходить замуж за человека низкого происхождения.

Агнес, похоже, торжествовала. И о тетушке своей рассказывала с удовольствием:

— Моя тетя как раз и вышла замуж за человека простого звания не по закону, а по своей воле. Будущий муж ее, работник, приходил на мызу выполнять разные поручения; он на все руки был мастер. А тетя тогда была еще молодой и очень красивой девушкой.

— Да уж я думаю… — согласился Гавриил. — На вас, фрейлейн, глядя, поверю, что тетя ваша была красавица.

Похвала придала девушке уверенности, и она продолжила рассказ с воодушевлением:

— В одно прекрасное утро они оба исчезли. Будто в воду канули. Был большой переполох. Никто ничего не мог понять. Возникали всякие домыслы — будто работник выкрал юную госпожу. И иные, еще похуже, домыслы городили, пока одна служанка не выдала тайну, что у молодой баронессы и работника любовь… Их искали, посылали отряды во все концы Ливонии. Но все понапрасну. Лишь через год родственники узнали, что тетя преспокойно живет в Германии, где стала женой этого человека, простого ремесленника.

— Поучительная история, — вставил Гавриил.

— С тех пор наша родня отказалась от бедной тети и не признает ее своей родственницей. Отец мне строго-настрого запретил произносить при нем ее имя. Это меня огорчает — я еще с детства помню, что тетя была красивая и добрая женщина, и я ее ужасно любила. Не понимаю, как она могла совершить такой тяжкий проступок; ведь это страшный грех — против воли Бога и всей семьи выйти замуж. Причем за низкого человека!

Тень пробежала по лицу Гавриила.

— Разве это был такой уж низкий человек?

— По натуре он таким не был. О нем рассказывают как о человеке веселом, добром и щедром. Но ведь он низкого происхождения. И все же он осмелился рассчитывать на благосклонность девушки из высшего сословия. Наверное, он и подбил ее на побег. Разве это не низкий поступок?

— Самые настоящие грабеж и разбой, — холодно подтвердил Гавриил и с аппетитом принялся за еду.

Агнес проглотила два-три кусочка, но пища показалась ей невкусной; у нее вдруг пропал аппетит.

Она продолжала:

— В нашей семье только я одна время от времени подаю ей весточку. Тайком. И изредка получаю от нее ответ. Я не оправдываю ее ошибку, я считаю это большим грехом, но…

— Разве это не умаляет вашего уважения к тетушке?

— Моей любви к тете это не умаляет. Я могла бы ей простить еще много грехов, пока сохраняются дорогие для меня воспоминания.

— Неужели вам не понятен ее поступок?

— Не стану отказываться, поступок ее мне понятен. Да, она совершила ошибку. Однако она совершила ошибку ради любви.

— Хвала Господу! — язвительно заметил Гавриил. — Что-то можно услышать в ее оправдание.

Агнес, увлеченная своим рассказом, погруженная в воспоминания, не замечала перемены в настроении спутника.

— Тот, кто ее соблазнил, был, по крайней мере, чистый немец, красивый и благовоспитанный юноша. Тетя пишет, что его самым искренним стремлением было и по сей день остается — сделать ее счастливой, и ему это как будто удается, ибо тетя ни о чем не жалеет. Но мне, добрый Габриэль, совершенно непонятно, как могут девушки высокого происхождения выходить замуж за эстонских или латышских крестьян. Такое здесь не раз случалось в последние страшные военные годы…

— Беда заставляет, — усмехнулся Гавриил. — Лучше выйти замуж за эстонца, работающего на земле, чем помереть с голоду.

— Даже в самой большой беде человек не должен унижать себя в своих собственных глазах! — воскликнула с жаром Агнес, и щеки ее раскраснелись.

Гавриил покачал головой:

— Вы еще не испытали самой большой беды, фрейлейн Агнес. Вот, гляжу, даже от этой вкусной еды отказываетесь. Подождите. Еще пройдет время, и раскроются глаза.

— Против самой большой беды есть средство.

— Какое же? — Гавриил даже перестал жевать.

— Добровольная смерть!

— Ах, это!.. Смерть — довольно горькое лекарство, фрейлейн Агнес.

— Я скорее бы умерла тысячу раз, чем…

— Чем стали бы женой эстонского или латышского крестьянина? — подхватил Гавриил, так как Агнес замолчала, подбирая подходящие слова.

— …чем совершила бы что-нибудь такое, что сама считала бы неправильным и о чем бы после жалела, — с суровой серьезностью добавила Агнес.

— Вышла бы замуж за простолюдина и тем самым уронила честь. Досказывайте же.

Но Агнес молчала.

Гавриил говорил с беспощадностью:

— А что? Разве у молодой эстонской крестьянки не такое же сердце, как у вас? Или у нее вместо волос растет солома? Или она детей своих рожает как-то иначе? Или ей не больно, когда жестокосердный кубьяс[8] порет ее розгами на конюшне вашего отца?..

— Вы можете быть жестоким, Габриэль, — остановила его Агнес. — Эстонских крестьянок никогда не пороли на конюшне моего отца. Я бы такого не позволила. И вообще… у меня бывают сомнения: так ли все справедливо устроено под солнцем? Но что могу я — маленькая птичка?..

У Гавриила появилось такое чувство, будто холодный ветер пахнул ему в сердце и будто в сердце что-то застыло.

«Очень хорошо, — подумал он, — что все это я слышу из твоих собственных уст. Я считал тебя холодной и гордой, но иногда в твоих глазах отражается нечто такое, что противоречит всем моим суждениям и… оставляет надежды, порождает мечты. Впредь буду осмотрительнее… Но какова она! Даже в мужской одежде так прекрасна и чиста, и голос ее так нежен и пленителен. Иначе я бы ее отчитал как следует».

— Господин Габриэль! — голос Агнес отвлек его от мыслей.

— Опять «господин Габриэль»! — покачал он головой.

— Я не могу иначе к вам обращаться; по-моему, вы — все-таки господин. Хотя, я заметила, и хмуритесь, когда я заговариваю об отношениях с людьми низкого происхождения. Так?

— Не без того.

— Вот видите! Я хотя и очень молода, но глаз у меня внимательный и многое подмечает. И вот что я думаю: разве это не удивительно, что я до сих пор не знаю, кто мой случайный спутник? Вы даже не назвали мне своего полного имени.

— К чему вам полное имя человека, с которым вы идете по лесу? — удивился Гавриил, пожимая плечами. — Вы же не спрашиваете полного имени у всякого встречного на дороге. То, что вам необходимо знать, я скажу… Я не из вашего общества, фрейлейн фон Мённикхузен, и потому не могу остаться вашим знакомым. Дня через два мы, Бог даст, доберемся до Таллина и там, у ворот, сразу расстанемся — мы ведь и встретились случайно, и ничем друг другу не обязаны.

— Расстанемся у ворот? Почему вы хотите, чтобы мы расстались? — спросила Агнес, оторопев. — Вы даже не хотите, чтобы я представила вас отцу… с самой лучшей стороны, как своего спасителя?

— Я боюсь, что если вы узнаете, кто я есть на самом деле, то немедленно прогоните меня и проклянете тот час, когда вынуждены были пуститься со мной в дорогу.

— Я знаю, вы — русский шпион, — округлила глаза Агнес.

— О, милое дитя! — только и воскликнул он.

— Ну, это мы еще посмотрим, какое я дитя, — сказала девушка, улыбаясь. — Но кто же вы такой, если не русский шпион?

— Большой грешник, — серьезно и как-то холодно ответил Гавриил. — А если припомнить ваши речи, то я — самый низкий из людей, ибо в жилах моих течет крестьянская кровь.

VI. Кто был Гавриил?

авриил ошибался, предполагая, что эти слова, как удар грома, поразят гордую баронскую дочь и что, услышав их, она ему слова более не скажет и даже руки помощи его не примет. Вначале Агнес действительно немного смутилась, быть может, даже испугалась, но уже спустя минуту с ласковым недоверием посмотрела Гавриилу в глаза и, улыбаясь, сказала:

— Вы шутите, должно быть?

Гавриил решил, что нужно действовать еще резче. Он испытывал странное желание показать этой высокородной девице, что он гордится своим происхождением — пусть оно и низкое с точки зрения баронов.

— Я не только из крестьянского сословия, — сказал он жестко, — но моя мать была дочерью эстонского крестьянина, то есть крепостного, из тех, что сотнями из года в год гнут спину на вашего отца и на вас самоё. Так что я потомок крепостного раба. А вы таких презираете.

— Почему вы стараетесь себя принизить? — спросила Агнес подавленно. — Слабо верится в ваши слова. Я стараюсь верить тому, что вижу, а не тому, что слышу.

— Я вовсе не стараюсь себя принизить, — сухо возразил Гавриил. — Вы изволили знать, кто я такой, и я исполняю ваше желание. Однако вы глубоко ошибаетесь, думая, что я стыжусь своего происхождения. Нисколько! Я горжусь тем, что в моих жилах течет кровь доблестного, но несчастного маленького народа. Разве может быть для меня позором то, что предки мои были насильственно обращены в рабство? Если человек без всякой вины попадает в тюрьму, разве это позорно?.. Вы сами еще вчера были богаты и свободны, как королевна, а сегодня вы несчастная беженка без талера в кармане и с очень призрачным будущим. Так разве вы себя за это презираете?

Агнес не нашлась, что ответить. Она вообще была поражена тем внутренним порывом, что увидела сейчас в своем спутнике.

Он между тем продолжал:

— Мои предки отважно сражались за свою свободу. Дух вольности и поныне не угас в их потомках. И если эст смотрит в землю и послушно исполняет повеления господина, это не значит, что он покорен навсегда. Свободомыслие всегда присутствует в нем. Дайте ему время!.. Мой дед возглавлял отряды крестьян, которые шестнадцать лет тому назад были грозой для немецких рыцарей. Вы хотите признаний, фрейлейн Агнес? Извольте!.. У вас есть причина еще сильнее ненавидеть меня, нежели презирать. Ведь это именно от руки моего деда пал в битве при Колувере отец вашего жениха, Иоганн фон Рисбитер. Крестьяне тогда не добились успеха. Они проиграли битву, многие с честью в ней полегли. Дед мой попал в плен и по приказу вашего дорогого отца был как мятежник предан мучительной смерти. Уж не знаю, какой был приказ вашего отца, но деду моему выламывали руки и ноги. Вам рассказывал кто-нибудь эту давнюю историю?..

Агнес широко раскрытыми глазами взглянула на Гавриила и произнесла, бледнея и запинаясь:

— Вы знали все это и однако же… однако же спасли мне жизнь!

— Я не сражаюсь с женщинами, — со снисходительной улыбкой, будто говорил с ребенком, ответил Гавриил. — Но знай ваш отец, с кем вы сейчас обретаетесь в лесу, он бы места себе не находил. И тысячу раз пожалел бы, что обрек на муки моего деда.

— Вы должны были бы жестоко ненавидеть меня!.. — воскликнула Агнес, скрестив руки на груди и отвернувшись.

— Нет, я не питаю к вам никакой злобы. Чему, кстати, сам удивлен. Я знаю, что в тех делах давнишних не может быть вашей вины. И сердце у вас доброе: вы майскому жуку не оторвали бы крылышки. Я охотно спас бы вас и из другой беды, во сто крат большей, но полагаю, — как вы и сами теперь понимаете, — что я могу быть вашим… спутником только пока это крайне необходимо.

Агнес была услышанным потрясена и подавлена. Она не знала, что и говорить в ответ.

Гавриил досказал:

— Но чтобы окончательно открылись ваши глаза и чтобы вы совсем уж убедились, насколько я заслуживаю вашей ненависти, выслушайте и еще кое-что: мой отец был русский, и всего несколько недель назад я сам состоял в русском войске, то есть был врагом вашего народа и орденского государства.

На лице у Агнес бледность сменилась краской.

— Значит, вы все-таки… — промолвила она, словно умирающая.

— Что?

— Тот, за кого вас принял юнкер Рисбитер…

— Русский шпион? — закончил Гавриил, слегка покраснев. — Нет, юная баронесса, я не шпион, ибо у меня нет намерений возвращаться сейчас к русским и рассказывать им о положении дел в здешнем краю. Не изменял я и своей Родине. Я честно сражался против немцев и шведов, и я так же, как любой эстонец, искренне желаю, чтобы владычество их в этой несчастной стране поскорее закончилось. Жизнь населения эстонской земли уже не может стать хуже, чем была под загребущей рукой немецких баронов. А под властью Москвы она могла бы улучшиться, ибо царь Иван Васильевич, прозванный Грозным, правда, очень крутого нрава, но народ его свободен[9], и перед суровостью царя трепещут прежде всего упрямые бояре, в то время как простой народ может жить в мире и благоденствии. Московские цари — большие ценители наук и искусств, поэтому они уже давно стремятся завладеть прибалтийскими землями и гаванями как воротами к западноевропейскому просвещению, и рано или поздно эти земли перейдут к ним. А тот, кто помогает русским в осуществлении этих намерений, сокращает бедствия нашей многострадальной Родины и приближает мирные, счастливые времена.

Гавриил произнес эти слова с большой убежденностью, почти торжественно, как пророчество, и во взгляде его блеснула искра подлинного вдохновения.

— Вы должны меня простить за некоторые мои слова! — сказала почему-то шепотом Агнес.

Вздох облегчения вырвался из ее груди, да глазах заблестели слезы — слезы, говорящие об искреннем добром отношении к своему спутнику. Она не хотела ненавидеть этого человека!

Довольно долго царило молчание, которое тяготило обоих. У Агнес аппетит совсем пропал; отдавшись своим, похоже, нелегким мыслям, она смотрела куда-то на травы, на лес. Между тем Гавриил молча закончил свой завтрак и прилег отдохнуть в мягкой траве, подперев голову рукой. Он не решался поднять глаза на Агнес; он чувствовал некую неловкость от того, что позволил себе все эти страстные речи, могущие напугать беззащитную слабую девушку, и был он недоволен собой.

«Какой дьявол заставил меня все выболтать? — с сожалением думал он. — Разве не было бы много лучше, если бы Агнес принимала меня за отпрыска какого-нибудь немецкого графа и с полным доверием отдала бы себя под мою защиту?.. А теперь настроение ее вконец испорчено, дружба наша разрушена, доверие утрачено».

Гавриил не знал, как ему быть дальше.

«Удивительно, что она еще терпит мое присутствие. Как я все-таки еще молод и неосмотрителен, да и сердце у меня, видно, черствое, если я смог столь необдуманно огорчить и испугать несчастную, всеми покинутую девушку… Правда, я не должен возлагать всю вину на себя. Почему она так кичилась своим происхождением? Кровь во мне вскипела. Но глупость сделана, и я должен постараться как-нибудь ее исправить. Мне жалко Агнес. Как она, вероятно, в глубине души теперь меня презирает и ненавидит!..»

Но когда Гавриил немного погодя осмелился поднять на свою спутницу глаза, он с безмерным удивлением увидел, что лицо Агнес не выражает ни гнева, ни презрения.

Правда, она немного побледнела, но лицо ее оставалось спокойным, взгляд, который она обратила на Гавриила, был полон нежного участия.

— Расскажите мне о своей жизни, — попросила Агнес тихо. — Коль уж начали…

— О моей жизни? — воскликнул Гавриил с удивлением и с облегчением. — Что мне еще о ней рассказывать? Вам, милая фрейлейн, уже известно, кто я и чего стою. Я полагал, что у вас нет ни малейшего желания что-либо еще узнать о таком человеке, как я. Разве не достаточно я уже напугал вас?

Агнес серьезно покачала головой.

— Вы помогли мне бежать, господин Габриэль, вы спасли мне честь и жизнь; вы заботитесь обо мне. Но по тому, что мне известно о вашей жизни, я совсем не могу судить, кто вы и чего вы стоите. Вы ведь не какой-нибудь заурядный человек, о всей жизни которого можно рассказать в двух-трех словах… Как о жизни уже известного вам Рисбитера, — она улыбнулась. — Говорите что хотите, но я пока остаюсь при убеждении, что вы зачем-то стремитесь принизить себя в моих глазах. Расскажите мне все, и тогда я сама увижу, что мне думать о вас и пугаться ли вашего общества. Или вы скрываете какую-нибудь тайну и боитесь предательства с моей стороны? У вас нет доверия ко мне? Это напрасно. Я могу хранить тайны и держать слово.

— Я никакой тайны не скрываю.

— Отчего же тогда вы не хотите удовлетворить мое любопытство? — настаивала Агнес. — Вспомните, Габриэль, вы же сами вызвались быть моим слугой и обещали повиноваться мне. Разве вы уже забыли, что я — строгий юнкер Георг фон Мённикхузен, который не потерпит непослушания и упрямства своего слуги.

— Что правда, то правда, — улыбаясь, согласился Гавриил. — Каждый хозяин вправе требовать от слуг, чтобы те докладывали ему о своих проделках. Так выслушайте же, юнкер Георг, если у вас хватит терпения, повесть о жизни вашего верного оруженосца Габриэля. А уж занимательная она или не занимательная — вам решать.

Агнес, покраснев от радости, кивнула ему, скрестила руки на коленях и приготовилась слушать.

И Гавриил, решивший ей полностью довериться, начал свой рассказ…

— …Двадцать восемь лет тому назад, за десять лет до начала великой Ливонской войны, жил в долине реки Ягала, пониже большого водопада, на хуторе Ору всем известный охотник и рыболов по прозвищу Оруский Юхан, жил он там со своей женой и единственной дочерью. Несмотря на то, что Оруский Юхан считался крепостным монастыря Бригитты, жил он как вольный человек, выплачивал еженедельно монастырю свою крепостную дань добытыми дичью и рыбой. Но остальную, большую часть своей добычи он продавал в Таллине, заодно привозил оттуда нужный крестьянам товар и стал мало-помалу весьма зажиточным человеком. Он свободно говорил по-немецки, умел читать и писать, а если требовалось — умел он и обсчитать таллинских купцов, которые, тем не менее, его очень ценили. Шла молва, что у него в устье реки спрятано небольшое судно, на котором он даже плавал в Финляндию торговать. Зная, что он богат, многие давно советовали ему выкупиться из крепостного состояния. Оруский Юхан не отвечал на это ни «да», ни «нет», только отмахивался от советчиков и давал понять, что дожидается лучших времен. Нужно еще здесь сказать, что он был хороший семьянин и нежно, всем сердцем любил жену и дочь.

Однажды на хуторе Ору появился неизвестный юноша, не говоривший ни по-эстонски, ни по-немецки. Он предложил Юхану золотую монету и, объясняясь жестами, попросил приютить его на несколько дней. Юхан от денег отказался, но этого незнакомца принял, так как видел по его лицу, что несчастный смертельно устал. Юноша был одет как русский крестьянин, однако по манерам его и учтивому обращению было видно, что он не простой крестьянин, за которого себя выдавал. Отдохнув несколько дней, пришелец снова жестами попросил Юхана взять его к себе в работники. И эту просьбу Оруский Юхан исполнил и ни о чем юношу не стал расспрашивать, только попросил его назвать свое имя. Человек ответил: «Гаврило», и Юхану этого было достаточно. Так Гаврило остался в усадьбе Ору, охотно и весело исполнял он свою работу и удивительно быстро научился эстонскому языку. О своей прежней жизни этот человек никому ничего не рассказывал. Оруский Юхан его ни о чем и не спрашивал, а когда другие заводили о его прошлом речь, желая что-нибудь выведать, Гаврило отмалчивался. Вначале по его виду заметно было, что его гнетут некие тяжелые воспоминания: он по временам становился грустен и даже втайне проливал слезы. Но постепенно печаль его прошла, и Гаврило, казалось, примирился со своей новой жизнью. Произошло это, скорее всего, потому, что между ним и дочерью хозяина, Маали, зародилась любовь.

Тому, что между молодыми людьми возникло любовное чувство, не следовало удивляться. Гаврило был красивый юноша, отличался тонким обхождением, нравом пылким и жизнерадостным. А Маали была цветок, выросший под сенью лесов, нежный, свежий и чистый. Они просто должны были полюбить друг друга — иначе и быть не могло. Маали еще не знала, что такое любовь, она не сумела уберечься от разрушительного пламени, внезапно вспыхнувшего в ее груди.

Год спустя Гаврило стал просить у Юхана руки его дочери; как честный человек он должен был так поступить. Оруский Юхан в первом порыве гнева чуть не убил его, но Гаврило на коленях умолял простить ему его вину и клялся всю жизнь носить Маали на руках. Вместе с тем юноша наконец признался, кто он такой. Гаврило был знатный человек, родом из Московского государства; по своему легкомыслию он провинился перед молодым государем Иваном Васильевичем и бежал от его гнева за рубеж. На родину он вернуться не смел, ибо там его ожидала мучительная смерть. Гнев Ивана пылал неугасимо, на прощение надежды не было. Единственное, что могло бы облегчить тяжкую долю Гаврилы, было примирение с родственниками; те также были на него злы и сначала даже слышать о нем не хотели, так как провинность Гаврилы навлекла царскую немилость и на них. Гаврило надеялся, что время угасит гнев его родных, тогда он сможет получить от них помощь и с почетом жить на чужбине.

Оруский Юхан простил своего высокородного работника, согласился выдать за него свою дочь и устроил им пышную свадьбу. У молодой женщины родился сын, и его в честь отца назвали Гавриилом.

Вскоре после свадьбы Оруский Юхан послал своего зятя вместо себя в Таллин по делам. Это оказалось несчастьем для всех них. В это время в Таллин прибыли послы от московского царя, о чем Гаврило ничего не знал. Он случайно встретился с послами на улице, те его узнали, и за ним началась погоня, причем городские жители, стараясь угодить могущественному царю, помогали преследователям. Гаврило чудом спасся и вернулся на хутор Ору как беглец. Но долго там оставаться он не мог, так как в Таллине знали, где он укрывается.

Оруский Юхан на своем судне переправил зятя в Финляндию. С этого времени Гаврило как в воду канул. Его считали погибшим.

Бедная Маали не могла ни пить, ни есть, ничто ее не радовало. Она начала все чаще хворать и через год угасла, как свеча, — под жестоким ветром горя. Ее сын рос в усадьбе Ору под присмотром дедушки и бабушки. Это был здоровый, резвый и смышленый мальчик.

Однажды, когда семилетний Гавриил один играл на берегу реки, шагах в двухстах от дома, к нему подошел незнакомый человек благородной наружности, но одетый в грубую одежду, взял его на руки и несколько раз поцеловал. Малышу это не понравилось, он начал кричать и отбиваться, стараясь вырваться из рук пришельца, но тот, успокаивая его, сказал: «Не бойся меня, Гавриил, я твой отец». Мальчик стал внимательно к нему приглядываться и узнал его, хотя тот и весьма изменился. В памяти ребенка навсегда запечатлелись тонкие черты этого лица, изможденного болезнью и скитаниями.

Гавриил звал его домой, к дедушке, но отец печально ответил: «Я не смею явиться к нему — он ненавидит меня как убийцу твоей матери». И еще он сказал: «Когда вырастешь, Гавриил, вспомни о том, что ты сын знатного человека. Отправляйся в Россию и разыщи князя Федора Никитича Загорского; он мой родной брат и твой дядя. Страшась царского гнева, он не осмеливается признать меня своим братом, но он человек не злой и не может таить против тебя зло. Возьми эти вещи и как зеницу ока береги их!» С этими словами отец дал мальчику кинжал, золотое кольцо и запечатанное письмо. После чего добавил: «Если ты покажешь дяде эти вещи, он примет тебя». Еще раз горячо поцеловав мальчика, отец вытер слезы и с поспешностью удалился.

Образ отца и его слова навсегда остались в памяти сына.

Вскоре после этого скончалась бабушка Гавриила. Если уже после смерти дочери Оруский Юхан сильно изменился, то теперь он был и вовсе убит горем; он стал сторониться людей и запустил свои дела. Но мера его бедствий еще далеко не была полна. Разразилась война, русские завладели землей Вирумаа и оттуда неожиданно вторглись в Харьюмаа. Оруский Юхан, оставив все свое добро и прихватив только деньги, бежал в Таллин, отдал внука на попечение своего старого друга, монетного мастера Петера Шенкенберга. А когда русские войска двинулись дальше, на Ляэнемаа, старик возвратился в усадьбу Ору, чтобы спасти остатки своего имущества.

Усадьба Ору каким-то чудом не пострадала от прихода русских, но однажды, когда Юхан там был занят своим хозяйством, на Ору напал отряд немцев, бежавших под натиском русских из Пайде вниз по течению реки. Они разграбили усадьбу дочиста, подожгли ее. Обозленный Юхан, с оружием в руках пытавшийся защищать свое добро, остался с проломленным черепом среди дымящихся развалин.

Однако Юхан выжил и поклялся отплатить всем немцам кровавой местью. Он составил отряд из крестьян, которые были озлоблены против помещиков за их ужасные притеснения, стал нападать на мызы и замки и без пощады убивал всех мужчин рыцарского рода, попадавших в его руки. Его намерением было истребить помещиков на эстонской земле и со всем своим народом перейти под покровительство московского государя, чтобы жить свободно под его защитой.

Это начинание, направленное к столь важной цели, не увенчалось, однако, успехом, как и все прежние попытки такого рода. Крестьяне осадили замок Колувере, где укрылись многие бежавшие от них помещики. Замок был сильно укреплен, и его защитники отбивали нападение с мужеством отчаяния, так как знали, что им нечего ждать пощады от озлобленных крестьян. К осажденным неожиданно подоспела помощь. Как раз в то время, когда крестьяне пошли на замок штурмом, на них с тыла напал рыцарь Каспар фон Мённикхузен с большим мызным отрядом. Крестьяне очутились между двух огней и почти все погибли. Оруский Юхан был тяжело ранен и заточен в тюрьму; его подвергли страшным пыткам и потом повесили. Этим закончилось восстание крестьян.

Чеканщик Шенкенберг взял маленького Гавриила к себе в приемыши и по-отечески о нем заботился много лет.

Гавриил рос вместе со своими назваными братьями, Иво и Христофом. Они были почти сверстники. Старый почтенный мастер не видел особенно большой радости ни от своих сыновей, ни от приемыша, потому что все трое были озорные, своенравные мальчишки и постоянно ссорились между собой. Иво и Христоф дразнили своего названого брата то русским, то татарчонком, а Гавриил отвечал им кулаками и не раз пускал им носом кровь. Чем старше становились мальчики, тем больше росла их вражда. Наконец Гавриил (ему было тогда уже семнадцать лет) не смог дольше терпеть придирок названых братьев. Он в последний раз наградил их обоих изрядными тумаками, крикнул: «Если я русский, то русским и останусь!» — и бежал из дома своего приемного отца, прямо в Вильянди, так как слышал, что там у русских военачальником один из князей Загорских.

Здесь Гавриил с отчаянной смелостью пробрался прямо к князю. Тот, увидев его, в изумлении воскликнул: «Да ведь это мой брат Гаврило!..» — «Да, Гаврило, только не брат, а племянник», — смело ответил юноша. Он рассказал князю свою историю и передал ему кинжал, золотое кольцо и запечатанное письмо. Князь, прочтя письмо и признав вещи, поверил юноше. Да и как было не поверить, если и лицом, и статью Гавриил очень походил на отца! Взял его князь к себе и воспитал храбрым воином.

Гавриилу теперь жилось хорошо, так как дядя, не имевший детей, любил племянника, как родного сына, и обещал отказать ему все свое имущество. Когда Гавриил достиг совершеннолетия, дядя назначил его начальником отряда в тысячу человек и разрешил действовать, как ему заблагорассудится. Гавриил использовал это разрешение для того, чтобы как можно сильнее досаждать немцам, шведам и полякам. Имя его вскоре прославилось не только среди русских, но и среди врагов их. И он того заслуживал, поскольку был талантливым военачальником.

Отряд его, в какие бы переделки ни попадал, ни разу не потерпел поражения.

Сам царь Иван однажды призвал Гавриила к себе, благосклонно с ним беседовал и, быть может, оказал бы ему милость и на деле, если бы Гавриил не заговорил о своем несчастном отце и не попросил, если тот окажется жив, помиловать его. Услышав это, царь Иван нахмурился. Это был знак, который в Московском государстве приводил в трепет тысячи людей. Государь повернулся спиной к дерзкому просителю и ничего ему не ответил. Друзья и знакомые Гавриила опасались за его жизнь. Но они же и сторонились его, как зачумленного, не желая прослыть друзьями его и попасть в опалу. Дядя Федор Никитич укорял Гавриила суровыми словами.

По счастью, гнев царя на этот раз не имел серьезных последствий. Всякий рассудительный человек из подобного поворота судьбы, из подобной неудачи извлек бы для себя урок на будущее и в другой раз действовал бы гораздо разумнее, осмотрительнее — совсем не так, как прямодушный Гавриил Загорский; но он, увы, был по натуре упрям и во всяком деле любил поступать так, как велела ему его упрямая голова. У него не было никакого основания считать, что отец его еще жив, но не было у него и оснований думать об обратном. Эта мысль засела у него в голове, и он упорно сохранял надежду когда-нибудь разыскать отца.

В следующем году Гавриил со своим отрядом пошел на штурм одного из сильно укрепленных замков в южной Ливонии, одержал победу и захватил в плен важного противника. У дяди явилась мысль, что Гавриил, быть может, умилостивит царя, если сам отдаст пленника в царские руки. Гавриил вынужден был повиноваться и отвез этого пленника вместе с другими во Псков, где тогда находился Иван. Царь был обрадован, без гнева припомнил Гавриила, хвалил за победу и позволил ему просить для себя какую-нибудь награду. Гавриил, не задумываясь, опять попросил помиловать его несчастного отца. Но, видно, не перегорела еще у государя старая обида. Снова сурово сдвинулись брови Ивана, и он спросил: «Да разве твой отец еще жив?» — «Я не знаю ничего о его судьбе, но надеюсь!..» — таков был ответ Гавриила. Царь рассмеялся, что случалось с ним крайне редко, и воскликнул, качая головой: «Ох! Ну ты и глупец! Просишь пощады преступнику, а сам и не знаешь, жив ли он еще». Некоторое время раздумывал Иван, потом согласился: «Ну ладно, я обещал тебе награду и сдержу свое слово… Если ты сам доставишь Гаврилу Загорского живым в мои руки и если он чистосердечно покается в своем грехе, я, быть может, его помилую. А до тех пор не показывайся мне на глаза. Ты мне угодил своими победами, и за это я прощаю тебе мой двукратный гнев. Но не забывай, что своеволия бояр я не терплю. Больше не будет тебе, дерзкий, пощады».

Таким образом, из-за своей настойчивости Гавриил вторично лишился царской милости, на которую надеялся его дядя. Когда же Гавриил вернулся от царя с пустыми руками, дядя вспылил и пригрозил арапником выгнать его из дому, если он еще раз осмелится упомянуть имя отца. Дядя был скор на злое слово, но в той же мере и добросердечен. Арапника он в руки не взял, а полюбил своего племянника еще больше — за то полюбил, что хотел тот добиться своей цели, добиться милости для отца, и, даже рискуя головой, не отступался.

Гавриил, помня о гневе дяди, некоторое время даже не заикался об отце, но тайно продолжал свои розыски. За несколько недель до этого он в Ливонии взял в плен небольшой отряд шведов и услышал от одного из пленных, что в шведской столице якобы совсем недавно жил, терпя крайнюю нужду, какой-то русский, по описаниям похожий на Гаврилу Загорского. Гавриил не смог больше терпеть. Он рассказал обо всем дяде и стал просить позволения отправиться на поиски отца. Дядя в сердцах приказал казнить пленного, а Гавриила велел на время взять под стражу. И надели на Гавриила железа?..

Такие меры не только не сломили упорство Гавриила, но, напротив, еще более укрепили в нем волю к противодействию. Он сумел бежать из-под стражи и на свой страх, на свой риск отправился разыскивать отца.

Гавриил намеревался сначала добраться до Таллина, а оттуда поехать в Швецию. В пути у него было много разных приключений, о которых уж нет смысла здесь говорить. Последняя неудача — впрочем, может, это было к счастью? — случилась с ним вблизи мызы Куйметса. Некий чересчур бдительный юнкер увидел в нем русского шпиона…

Этим и заканчивается жизнеописание Гавриила Загорского. Что произошло дальше, юнкер Георг знает и сам, ибо Гавриил, о котором шла речь, — не кто иной, как ваш покорный слуга.

VII. Договор

гнес слушала с большим вниманием. Многие рассказывали ей о себе, но такой интересной повести она еще не слышала. Таким молодым казался ее спутник, ее спаситель, а сколь полна была событиями его жизнь. И сколь благородно было желание его — положить конец несчастьям, мытарствам его отца.

Когда Гавриил умолк, Агнес глубоко вздохнула и сказала мягко:

— Вы хороший рассказчик и еще более хороший сын. Счастлив будет человек, которого…

«Которого вы полюбите», — хотела сказать Агнес, но, покраснев, не договорила.

— Которого — что?.. — хотел услышать Гавриил.

Но Агнес свела речь на другое:

— Мне сразу было видно, господин Габриэль, что вы благородный человек. Знатного происхождения крестьянской дерюжкой не скрыть…

— Вы опять о том же, юнкер, — не без досады вздохнул Гавриил.

— Боюсь, что вы теперь не пожелаете быть моим слугой, князь Загорский, — высказала сомнение Агнес, робко улыбаясь. — Вы вправе смотреть на меня сверху вниз, я ведь дочь простого рыцаря, а вы человек из княжеского рода.

— Если вы полагаете, что я сколько-нибудь горжусь прежним положением моего отца, то вы ошибаетесь, юнкер Георг, — довольно сухо возразил Гавриил. — По законам этой страны я не кто иной, как крепостной монастыря Бригитты, уклоняющийся от своих обязанностей. Беглым меня можно назвать.

Говоря это, он, однако, подумал: «Очень хорошо, что она теперь считает меня равным себе. Это укрепит в гордой дочери рыцаря доверие ко мне и в немалой степени облегчит наше путешествие».

Затем он спросил:

— Достаточно ли вы отдохнули, юнкер Георг?

— О, я совсем не устала, — бодро ответила Агнес.

— Тогда мы можем идти дальше, ведь нам предстоит сегодня еще долгий и трудный путь.

— Жаль! — невольно вздохнула Агнес.

— Жаль отсюда уходить или жаль, что путь предстоит трудный? — спросил Гавриил.

— Жаль, что так быстро кончился ваш рассказ, — ответила Агнес, наклонившись над узлом и проворно его завязывая. — Я бы еще послушала вас. И могла бы слушать долго…

Гавриил попытался ей помочь, их руки соприкоснулись.

Сладостная дрожь пробежала по телу Гавриила. Ему захотелось обеими руками охватить эту красивую девушку, оказавшуюся так близко возле него, и прижать ее к своей груди. И держать так долго-долго — до скончания веков… Боясь, что опасное желание станет непреодолимым, Гавриил резко отстранился от Агнес.

В то же мгновение ему почудился в лесу хруст сухой ветки; потом опять все стихло.

— Вы слышали что-нибудь?.. — спросил он у Агнес с сомнением в голосе.

— Мне послышалось, будто кто-то наступил на сухой сучок, — ответила девушка, поглядев в ту сторону, откуда раздался звук. — Может быть, это подкрадывается какой-нибудь хищный зверь?

И Агнес тут сама прижалась к груди Гавриила, о чем он только минуту назад мечтал.

Они прислушались. В лесу царила глубокая тишина.

— Наверное, ничего нам опасаться не следует, но все-таки я лучше пойду посмотрю, — сказал Гавриил. — А вы, фрейлейн Агнес, оставайтесь здесь. И не забудьте про пистолет, что я вам дал.

Он вытащил из дубинки-ножен меч и направился в ту сторону, откуда донесся шум.

— Габриэль!.. — воскликнула Агнес, вдруг охваченная страхом. — Не ходите туда!.. Там, за этой толстой сосной, прячется человек…

Гавриил посмотрел в указанном направлении.

А Агнес говорила все громче:

— Смотрите, смотрите, вон он, справа!..

В тот же миг из-за дерева, на которое показывала Агнес, выскочил некий человек в темной одежде и из длинноствольного пистолета прицелился в Гавриила.

Курок щелкнул, но выстрела не последовало.

Человек тотчас же повернулся и опрометью пустился бежать в глубь леса. Громко затрещал кустарник. Но у Гавриила ноги оказались побыстрее; через несколько десятков шагов он настиг беглеца и собирался было схватить его за шиворот, но тот с неожиданной ловкостью отскочил в сторону, остановился и повернулся лицом к преследователю.

Это был коренастый мужчина средних лет в изношенной, во многих местах порванной крестьянской одежде. В руках у него сверкнул кинжал с длинным клинком.

— Постой! — молвил он, тяжело переводя дух. — Не заяц же я, что ты меня так бессовестно травишь!

— А кто тебя заставлял удирать? — спокойно возразил Гавриил. — Или ты нас испугался?

— Ого! Да разве мне, старому человеку, с двумя молодыми справиться?

— Мы на тебя не нападали.

— Ну, кто это мог знать? — незнакомец переводил хитрые глаза с Гавриила на Агнес и обратно. — Я ведь подумал, что вы разбойники…

— Врешь, дружище, — в упор разглядывал его Гавриил. — Такого ты подумать не мог. Разве этот юноша похож на разбойника?

Агнес подбежала к ним. Увидев в руке у чужого человека нож, она встала рядом с Гавриилом, навела на незнакомца пистолет и воскликнула, решительно сверкая глазами:

— Застрелить этого злодея?

— Я же говорю: разбойники… — вставил свое незнакомец.

— Нет нужды, юнкер Георг, — улыбаясь, успокоил ее Гавриил. — Я и один надеюсь с ним справиться. Вряд ли нам что-нибудь угрожает.

— Если вы не разбойники, то отпустите меня с миром, и я пойду своей дорогой, — попросил незнакомец.

— Подожди, друг, куда ты так спешишь? — невозмутимо ответил Гавриил. — Мы-то честные люди, и доказывать это нет нужды. Но у меня есть причины думать, что ты сам разбойник.

— Я разбойник? — вылупил глаза незнакомец. — Вы скажете тоже, господин!

— Скажу, скажу. Что ты делаешь здесь — в этих глухих лесах? Разбоем промышляешь?

— Вовсе нет. Я тут, может быть, Тааре[10] молюсь. Идол у меня недалеко припрятан…

— Этого не трогай, грешник! — перебил его Гавриил. — Не прикрывайся богами — не то плохо кончишь!.. Мне вот сейчас думается, что я тебя немного знаю. Тебя Сийм зовут, не так ли?

Человек от удивления широко раскрыл глаза и вдруг заорал во все горло:

— Это еще что за штуки! Я в жизни своей ни о каком Сийме не слыхал! Чего вы ругаете порядочного человека? Я всего лишь мирный отшельник[11].

— Помолчи-ка, приятель! — прикрикнул на него Гавриил, угрожая мечом. — Твои товарищи, должно быть, где-то здесь близко, и ты хочешь криком дать им знак?

— Нет, нет! Что вы! — покосился на меч незнакомец. — Какие еще товарищи!..

— Попробуй еще раз завопить — и я заставлю тебя замолчать навеки.

— Как он хитро придумал, — сказала Агнес. — Громким голосом привлечь дружков.

— Своим криком ты еще больше себя выдал, — заметил Гавриил. — Не помнишь? А я напомню. Точно так же ты кричал десять лет назад, когда тебя поймали на воровстве и начали пороть. Тогда тебя все знали как вора и разбойника. И было бы прямо чудом, если бы ты за это время сделался честным человеком.

Агнес, все еще держа незнакомца на мушке, спросила Гавриила:

— Если ты так уверен, мой добрый оруженосец, что это именно тот человек, которого ты когда-то знал, то как думаешь с ним поступить?

— Я не решусь оставить его здесь. Он позовет свою братию, и те быстро отыщут нас в этом лесу, который, я полагаю, они знают как свои пять пальцев, — Гавриил задумался. — Он должен пойти с нами.

— А не лучше ли вздернуть его здесь на какой-нибудь сосне? — незаметно подмигнула Гавриилу Агнес.

Насмерть перепуганный Сийм вдруг сунул себе два пальца в рот, намереваясь погромче свистнуть.

Но в ту же минуту Гавриил в стремительном броске набросился на него, повалил его на спину и, придавив ему коленом грудь, сказал:

— Спокойней, спокойней, дружище!.. Что это ты хотел сейчас сделать?

— Свистнуть я хотел! — злобно пробурчал разбойник.

— Зачем?

— Ты верно догадался, парень. Мои товарищи совсем недалеко, и они могут подоспеть сюда с минуты на минуту. Тогда все переменится, и я придавлю тебя коленом к земле. А мальчишка твой прыткий, что размахивает тут пистолетом, сам будет раскачиваться в петле в сосновых ветвях. Если тронешь меня сейчас — берегись!

— Трону тебя, и крепко, коли ты не оставишь свои гнусные проделки. Ты теперь уже разбойничьим атаманом стал, что ли? — удивился Гавриил. — Раньше ты как будто один воровал…

— А ты что за дьявол такой? Откуда все так хорошо знаешь? — удивился и Сийм-разбойник. — Я надеялся, что про прошлое мое уж забыли все. Другие времена, другие беды.

— Я старый знакомый — и всю твою подноготную знаю, — жестко прищурился Гавриил; он знал, с каким большим грешником говорил сейчас.

— Ну, ну, не очень-то хвастайся, — скривился Сийм, — это со всяким может случиться. Но черт меня побери, если я помню твое лицо. Ты, наверное, тоже из наших лесных ребят, только похитрее меня?

— Почти угадал!.. — не сдержал смеха Гавриил. — Но не стоит тебе напрягать свою память. Давай-ка лучше поговорим по-хорошему.

— Я не прочь, поговорим по-хорошему, — обрадовался Сийм; он явно надеялся как-нибудь перехитрить этого умника и улизнуть.

— Ты хоть понимаешь, что твоя жизнь в моих руках? — начал Гавриил.

— Я сейчас понимаю, что ты сильнее меня. Ты — словно из камня сделан. Уж насколько я силен, а и то перед тобой сдался. Боюсь, что у меня во всем теле ни единой целой косточки не осталось.

— Ты тут не хитри. Не ломал я тебе костей. И говори всю правду, а не то…

— Что же? — был стон в ответ.

Гавриил сверкнул мечом перед глазами разбойника.

— Мое слово — что аминь в церкви, — сказал Сийм, моргая; он, и правда, испугался — не столько остро отточенного клинка, сколько решительных глаз Гавриила.

— Сколько у тебя человек в ватажке?

— Около дюжины.

— Где они?

— Там, — при этом разбойник указал пальцем на запад.

— Далеко?

— Шагов с тысячу будет. А может, и меньше.

— Хорошо, мы сейчас отправимся дальше, и ты пойдешь с нами. А если случится, что мы там, — Гавриил указал на восток, — встретимся с твоими товарищами, ты сразу получишь в бок добрую пядь холодной стали. Не хочешь ли что-нибудь добавить к своим словам?

— Нет. Я как перед Богом… Ни слова лжи!

Но Гавриил по-прежнему не верил ему:

— Такая же неприятность может с тобой случиться и в том случае, если ты без моего дозволения осмелишься хоть пискнуть или попытаешься бежать.

— Понимаю. Не глупый.

— Пистолет и кинжал ты передашь мне.

— Охотно. Если надо, я и штаны отдам…

Агнес усмехнулась и отвернулась.

Гавриил пропустил шутку разбойника мимо ушей.

— Ну, тогда двинемся в путь, любезный. Но тихо пойдем, как будто мы тени. Если тебя о чем-нибудь спросят, Сийм, отвечай шепотом, а вообще держи язык за зубами…

Гавриил поднялся и приказал Сийму идти вперед.

Они возвратились к опушке леса, где оставался их узел. По приказу Гавриила разбойник взвалил узел себе на спину. Увидев это, Агнес не смогла удержаться от смеха.

— Это только справедливо, господин юнкер, — пояснил Гавриил. — Я ведь должен тащить его оружие, поэтому пусть он несет мой мешок с едой.

В движении они соблюдали этот порядок: первым шел Сийм, потом Гавриил, приглядывая за ним; и замыкала шествие Агнес; ей было велено чаще осматривать назад.

Скоро они вышли из леса и через поля и пустоши, покрытые редким кустарником, направились на северо-восток. После трех часов ходьбы они снова попали в большой лес, в те времена покрывавший берега рек Козе и Ягала на протяжении нескольких миль и отчасти сохранившийся и сейчас. За время пути никто не произнес ни слова. И никого они, на удачу, не встретили.

Когда они перешли вброд мелководную реку Козе, Гавриил остановился и, обратившись к Сийму, у которого со лба катился пот, сказал:

— Мы уже достаточно насладились твоим приятным обществом, но я все еще не решаюсь отпустить тебя на все четыре стороны. Кто знает, какую злую штуку ты вздумаешь сыграть напоследок. Самое правильное было бы вздернуть тебя на этой красивой сосне, тогда было бы спокойнее и нам, и другим людям, — тут он обернулся к Агнес. — Как вы полагаете, юнкер Георг?

— Нет, мой верный оруженосец, — воскликнула Агнес, переводя дух после быстрой ходьбы. — Это было бы убийство! Не будем взваливать тяжкий грех на наши души.

— Но недавно вы сами хотели его пристрелить, — улыбнулся Гавриил.

— Да, но тогда… я думала… я думал, что он бросится на вас с ножом.

— И хотели прийти мне на помощь? Благодарю вас! Плохо ли мне теперь жить на свете под защитой такой сильной и благородной руки!.. — Гавриил все еще стоял в нерешительности. — Но как, в самом деле, нам поступить с этим мошенником? Если мы отпустим его, он позовет своих товарищей и погонится за нами. И это только вопрос времени — когда они нас догонят, — здесь чело его просветлело, видно явилась Гавриилу удачная мысль. — Придется, пожалуй, привязать его к дереву, чтобы сей разбойник не мог двинуться с места. К счастью, я захватил на мызе подходящую по длине веревку.

Гавриил поставил Сийма, нисколько не сопротивлявшегося, лицом к толстой сосне, велел ему обхватить ствол, после чего связал кисти рук по другую сторону дерева, потом еще несколько раз обмотал веревку вокруг ствола и тела разбойника.

— Надеюсь, вы не собираетесь меня сейчас бить?.. — с опаской покосился на Гавриила и Агнес разбойник.

— А что! — задумался Гавриил. — Это хорошая мысль. А главное — своевременная. Но мне она в голову почему-то не пришла. Вот я и спрашиваю себя: почему она к тебе пришла в голову? Ты, похоже, сам лучше всех знаешь, Сийм, чего заслуживаешь… Да. Я бы охотно выдубил твою грешную шкуру! Но какой в этом толк? Ты ведь сам доказал, что порка тебя исправить не может.

— С этим — ладно! Пошутили и будет! — проворчал разбойник. — Но если вы меня оставите здесь связанным, то я либо умру с голоду, либо меня сожрут дикие звери. Не по-христиански как-то так с живой душой поступать.

— Как ты о милосердии думать быстр. Уж успел и себя пожалеть, и вспомнил о христианстве! — недобро засмеялся Гавриил. — А тех, кого ты каждый день грабишь дочиста, ты тоже так жалеешь? Ты поступаешь с ними по-христиански? Скажи-ка по совести, что бы ты с нами сделал, если б мы попались тебе в лапы?

— Но вы же не попались мне в лапы, — резонно возразил Сийм.

— Не бойся, я оставлю тебе еды, — сжалился Гавриил. — Во всяком случае, ни сегодня, ни завтра ты с голоду не помрешь. А там докричишься. Товарищи на выручку придут…

— А дикие звери? — со слабой надеждой в голосе вопросил разбойник.

— Диких зверей тебе особенно бояться нечего, они ведь не трогают себе подобных. Да и хватает им ныне пропитания на развалинах мыз, на полях сражений. Отъевшиеся ходят волки — сытые, ленивые… Твои кинжал и пистолет я возьму на память, Сийм; у тебя в руках они уже достаточно причинили зла; может, сгодятся теперь и на какое-нибудь доброе дело.

Гавриил вынул из узла ковригу хлеба и сунул ее разбойнику за пазуху — так сунул, что тот мог достать ее зубами.

Снова взваливая узел себе на спину, Гавриил сказал:

— Прощай, Сийм. При следующей встрече ты, должно быть, скорее припомнишь мое лицо. Если можешь, исправься; а не сможешь — будь в другой раз хотя бы осмотрительнее, чтобы не попасть в руки честных людей, истинных христиан.

Разбойник только заскрежетал зубами.

Отделавшись от общества Сийма, Гавриил и Агнес прошли лесом довольно большое расстояние. Шли молча, думая каждый о своем.

Потом Гавриил спросил:

— Наверное, испугало вас это приключение, фрейлейн?

Агнес покачала головой:

— Это приключение меня больше позабавило, чем испугало. Поверите ли, мне даже стало жаль этого бедного незадачливого разбойника!

— Верю, но тут ничего не поделаешь, — сурово заметил Гавриил. — Выбор был невелик: мы или он. Еще хорошо, что хорошо обошлось. Не дай в тот миг пистолет Сийма осечку, попади он в меня… ох, не легко бы вам пришлось, юная баронесса. Увидели бы вы истинное лицо этого человека, — поразмыслив с минуту, он досказал: — Вы не должны всех людей считать подобными себе, юнкер Георг.

— Но ведь он тоже человек!

— Это верно, конечно. С виду он человек… Но лишь с виду, поверьте. Если человек сам себя превращает в дикого зверя, то с ним и обходиться надо, как с диким зверем.

— Он там действительно может погибнуть, — оглянулась Агнес, замедлив шаг.

— Это было бы для многих великое благо. Но я не думаю, чтобы он так запросто погиб. У злодеев душа живучая. Этот хитрый лис всегда найдет лазейку… К тому же я его не так уж крепко привязал; через несколько часов ему, наверняка, удастся освободиться от веревок.

Эти слова вызвали в золотом сердце Агнес горячий порыв радости и благодарности. Она едва не бросилась обнимать Гавриила… но позволила себе только с нежностью взять его за руку.

— Вы великодушный человек! — растроганно воскликнула Агнес дрожащим голосом. — Я так рада, что не ошиблась в вас!

Гавриил, ощутив благодарное пожатие ее руки, резко остановился.

— Юнкер Георг, что вы делаете?

— Что же я делаю, мой добрый оруженосец?

— Вы взяли меня, слугу, за руку!..

— Что же из того? Если вы мой слуга, я могу и взять вас за руку, — нашлась Агнес. — Что хочу, то делаю…

— Но вы же можете испачкаться о слугу.

Гавриил пытался говорить с ней шутливым тоном, но голос его прервался, все тело охватила дрожь. Как прекрасный образ великодушия и всепрощения стояла перед ним Агнес, дочь рыцаря; глаза ее смело, твердо смотрели ему в глаза, лицо пылало. Ее девичья красота в эту минуту показалась Гавриилу почти сверхъестественной, и такую же сверхъестественную силу воли проявил он, устояв против искушения привлечь ее сейчас к своей груди.

— Подумайте о вашем сословном достоинстве, фрейлейн фон Мённикхузен, — напомнил он после короткого молчания; и сам не узнал свой голос, ставший чуть хриплым и прерывистым.

— Я разве рассердила вас? — почувствовав некую неловкость, молвила Агнес.

— Нет, но я не хотел бы, чтобы вы потом сердились на себя самое, чтобы жалели…

— Жалела о чем?

— Не нужно делать того, о чем потом придется жалеть, — это Гавриил скорее для себя сказал, чем для нее.

Солнце между тем уже склонялось к западу, долгий трудный день подходил к концу. Наши путники пересекли еще поле, обошли глубокую балку, вошли в новый лес и наткнулись на маленький ручей, с ленивым журчанием струившийся меж корней деревьев и камней. По бережку этого ручья они скоро вышли к уютной лесной поляне. Вблизи руслица ручейка увидели заброшенный сенной сарай.

Осматривая его, Гавриил нашел немного сена, оставшегося здесь бог весть с каких времен. И крыша оказалась довольно крепкая — вполне могла укрыть и от сильного дождя.

— Небо к нам милостиво, — не скрывая радости, сказал Гавриил. — Я уже, признаться, с тревогой подумывал о том, где бы нам найти пристанище на ночь. Правда, и этот приют не отличается удобствами, и избалованный юнкер Георг, наверное, сделает недовольную гримаску… Но все же он сможет, по крайней мере, отдохнуть на мягком ложе и под кровом.

— Он? А вы?

— А я, как верный слуга, буду стоять на страже у этой двери.

— Неужели вы совсем не устали? — удивилась Агнес.

— Нисколько. Я человек привычный к тяготам походной жизни.

— А я совсем выбилась из сил, — вздохнула Агнес, устало опускаясь на мягкое сено.

— Ох я недотепа!.. — воскликнул тут Гавриил, бросая узел в угол сарайчика.

Он тотчас же принялся взбивать сено, устраивать из него ложе, а потом покрыл его своим длинным кафтаном.

И все сетовал:

— Где была моя голова! Как я раньше об этом не подумал!

— О чем вы? Об этом? — Агнес указала на сено.

Но Гавриил все укорял себя:

— Что гнало меня все время вперед? Это была непростительная ошибка с моей стороны, это было прямо преступление! Как могли вы, молодая, слабая девушка, после бессонной ночи, после перенесенных страхов, вынести еще и такой долгий, трудный путь?

— Об этом не тревожьтесь, — с усталой улыбкой успокоила Агнес. — У меня был приятный спутник.

Гавриил с сомнением покачал головой:

— Вы сами ввели меня в заблуждение, фрейлейн Агнес. Весь день вы были веселы и бодры, как же мне могло прийти в голову, что вы устали? Если бы вы хоть раз пожаловались на усталость!

— Я в течение дня и не чувствовала усталости.

— Я теперь понимаю: вас окрыляло горячее стремление поскорее увидеться с любимым отцом… а, может быть, и с мужественным юнкером Хансом.

— Господин Габриэль!..

В голосе Агнес послышалось вдруг такое искреннее огорчение и даже раздражение, что сердце Гавриила, как это ни странно, затрепетало от радости.

— Сапоги не натерли вам ноги, милый юнкер? — вздохнул он с притворной озабоченностью.

— Ноги у меня так одеревенели, что я боли и не чувствую. Все хорошо, я не стану жаловаться.

— Бедная, бедная фрейлейн Агнес! — посочувствовал Гавриил. — Что же нам теперь делать?.. Хорошо, что мы набрели на этот сарайчик! Я был бы осужден на вечную кару, если бы вы завтра утром не смогли подняться на ноги или — храни нас небо от этого! — совсем расхворались! Каким тяжелым, каким страшным должно вам казаться это путешествие, а оно — увы! — может еще больше затянуться! Какие еще неожиданности впереди?

— Не ругайте себя, Габриэль, — возразила Агнес, не раздумывая. — Мне вовсе не тяжело было проделать сегодняшний путь. И нисколько не страшным показалось путешествие. С вами — совсем не страшно, — уточнила она. — Мне, наверное, никогда еще не было так радостно и спокойно, как сейчас.

На это Гавриил сумел ответить только одним: движимый внезапным порывом чувства, он склонился перед девушкой, с нежностью взял ее руки и поцеловал их. Откуда у него вдруг появилась такая смелость? В этом была, не иначе, тайна зарождающейся любви.

Агнес в смущении быстро отдернула руки и закрыла ими свои глаза. Следы усталости уже исчезли с ее лица.

Несколько неуверенным голосом Гавриил пожелал девушке спокойной ночи и заставил себя выйти из сарая.

За дверью он растянулся на траве, с твердым намерением не поддаваться дремоте и бодрствовать всю ночь. При его теперешнем душевном состоянии исполнить это решение было нетрудно. Гавриил не испытывал ни малейшей усталости, во всем теле чувствовалась легкость, голова была полна светлых дум.

В природе царили в этот поздний вечерний час тишина и покой, ничто не нарушало течения его мыслей. Он скрестил руки под головой и стал пристально смотреть в черно-синее небо, на котором ласково сияли звезды. Но Гавриил не видел ни одной звезды, перед глазами его проходила череда событий последних дней. Со все возрастающей радостью припоминал он все происшествия, связанные с Агнес, а перебрав их в памяти до конца, без устали снова возвращался к первым. Порой ему казалось непостижимым, немыслимым такое счастье — Агнес, которая с первой же встречи поселилась в его думах и в сердце у него, сейчас здесь, близко, под его защитой. И тогда ему всякий раз приходилось бороться с собой: его неудержимо тянуло войти внутрь сарайчика и собственными глазами еще раз убедиться, что Агнес действительно здесь, что это не сон и не мечтание…

В народе говорят, что ухо менее стыдливо, чем глаз. Если Гавриил не мог видеть своего счастья, то хотел его по крайней мере услышать. Он, затаив дыхание, напряженно прислушался… и удивился, что из сарая не доносится размеренное дыхание, которое служит признаком спокойного сна. Может быть, Агнес тоже не спит? Нет, это невозможно. Ведь бедная девушка устала до изнеможения, она должна спать глубоким сном, если только ее не взволновали какие-нибудь переживания и чересчур сложные для ее юного ума мысли. Сердце ее спокойно, она должна была уснуть. Гавриил был в этом вполне уверен. А вот мы в этом вовсе не убеждены. Мы боимся, что Агнес оказалась в этом случае ничуть не благоразумнее Гавриила и ни разу не вспомнила о трудностях путешествия, какое предстоит совершить завтра; а ведь перед дорогой необходимо было освежить тело глубоким сном. Мы боимся, что усталые глаза Агнес лишь ненадолго сомкнулись перед рассветом…

Гавриил сдержал данное себе слово: он всю ночь не сомкнул глаз. Побуждаемый чувством осторожности и в то же время потребностью двигаться, чтобы стряхнуть с себя дремоту, он время от времени поднимался с травы, тихо обходил вокруг сарая, прислушивался то тут, то там; вглядывался в темноту — в ту сторону, откуда они вчера пришли, как будто оттуда могла исходить самая большая опасность; да, он, конечно же, тревожился — не пустился ли за ними в погоню Сийм, уязвленный тем, как с ним обошлись?.. Но напряженнее всего слушал заботливый Гавриил у щелей в стенах сарая. Наконец, к его большой радости, ему почудился звук ровного дыхания, которого он так долго ждал. И он спокойно отдыхал до рассвета…

…Солнце поднялось уже над вершинами деревьев, Гавриил умылся в ручейке и позавтракал, а в сарае по-прежнему царила тишина.

«Бедное дитя! — растроганно думал Гавриил. — Как она, бедняжка, должно быть, устала с непривычки! Какой тяжелый груз — переживания и ужас позапрошлой ночи! Спи спокойно!»

Правда, пора бы было и отправляться в путь. Но у кого хватит духу разбудить так сладко спящую девушку? Гавриил охотно заглянул бы в сарай, посмотрел бы, как там обстоят дела, но он не решался, все поглядывал на солнце, поднимающееся выше.

Гавриил долго боролся с собой. В конце концов он все-таки тихонько вошел в сарай.

Агнес спала спокойно, ничем не укрытая, в своем мужском платье, которое не вполне скрадывало округлые формы юного девичьего тела. Мягкую войлочную шляпу она подложила себе под голову, золотистые пряди волос вились на ее чистом белом лбу; вздрагивали ресницы, тревожимые каким-то сном, меж полуоткрытых губ, подобно голубовато-белым жемчужинам, смутно поблескивали зубки, и все лицо ее являло собой образ мирного счастья и невинности.

Гавриилу казалось, он совершает некое постыдное деяние, граничащее с грехом, что своим жадным взглядом он впитывает сейчас эту прелестную картину, но он не в силах был оторваться и стоял будто приросший к месту.

Долго смотрел он на спящую девушку и думал о том, что если в сердце его и оставались еще какие-то следы неприязни к дочери рыцаря, показавшейся ему в первую встречу надменной, то сейчас они исчезают, — сходят на нет, уступая место удивительной нежности, какой Гавриил никогда прежде не чувствовал в себе, и предчувствию великого счастья и опасениям перед возможными страданиями. Это сокровище, которое благосклонная и в то же время жестокая судьба на время доверила ему, отдала ему прямо в руки, это сокровище ведь не принадлежало ему и, скорее всего, никогда не будет принадлежать; минуют еще несколько дней — и он должен будет его отдать, навеки с ним расстаться. Как он сказал ей? У ворот Таллина… Минута сменялась минутой, а он все любовался спящей Агнес. О, эти сладостные, алые, свежие губы, как они влекли к себе, как звали и манили, сами того не зная и, как будто, не желая, какое пьянящее счастье сулили они тому, кто осмелился бы их поцеловать!

«Один только раз! Разве это такое уж большое преступление? Она и не проснется…»

Гавриил боролся с собой. И много он сказал бы сейчас «за», но не находил ничего существенного, веского, чтобы сказать «против».

«Да, это, может быть, не очень красиво, но это не преступление, это и не низкий поступок. А поступок вполне объяснимый. В жизни у каждого что-то такое бывает», — и он делал шаг к Агнес и уже тянул к ней руки.

«Гавриил!.. — тут же останавливал он себя и отдергивал руки. — Победи самого себя! Неужели ты хочешь злоупотребить доверием несчастной девушки, которая без страха, без колебаний вверилась твоей защите?..»

Одна мысль об этом заставила Гавриила покраснеть. Он стиснул зубы и собрался мужественно отступить. Он сделал два-три шага к двери и… снова вернулся; он не мог оторваться, не мог уйти. Это было выше его сил. Ибо он все яснее понимал: здесь, здесь было счастье его жизни, здесь был кубок с опьяняющим напитком, какого жизнь ему никогда больше не даст отведать; так неужели же пройти мимо, не прикоснувшись к нему? Одну лишь каплю из этого кубка, а там — будь что будет!

Гавриил вдруг упал на колени и наклонился к лицу спящей девушки. Сладкое опьянение затуманило его голову. И в тот же миг «некрасивый поступок» был совершен. Гавриил прижал свои горячие дрожащие губы к теплым, мягким устам спящей, сначала нежно, едва касаясь их, потом все сильнее и сильнее: одну лишь каплю хотел он только что испить из кубка счастья, но, распробовав каплю, почувствовал, что жажда его неутолима!

По телу Агнес пробежал трепет.

— Гавриил!.. — прошептали ее дрожащие губы, и она открыла глаза.

Она не испугалась, увидев над собой побледневшее от глубокого душевного переживания лицо Гавриила, а радостно улыбнулась; ведь это видение было лишь продолжением ее сна, и ей казалось, что она все еще грезит.

— Агнес! — прошептал, дрожа, Гавриил. — Прости меня, я виноват! Но нет никаких сил. Я — пленник твой…

Теперь только Агнес совсем очнулась. Она быстро вскочила, но не сделала ни шагу, хотя, как будто, сначала порывалась отбежать.

Гавриил продолжал стоять на коленях у ее «ложа» и, схватив руки девушки, повторял:

— О друг мой!.. О друг мой!.. Прости!..

— Какую вину я должна тебе простить? — спросила Агнес каким-то сдавленным голосом; верно, от внезапного волнения спазм перехватил ей горло.

— Милая Агнес! Я понял, что люблю тебя. И не нашел в себе сил устоять против искушения… Я поцеловал тебя, когда ты спала.

Яркая краска залила щеки Агнес, но в глазах засиял луч счастья. Она ничего не ответила, лишь молча обвила руками шею Гавриила и заставила его встать.

— Я не удержался, — все говорил он, будто бредил. — Ты так прекрасна во сне…

— Почему же только во сне? — спросила она мягко и немного насмешливо.

Он вскинул на нее радостные глаза. Он понял, что она не винит его в этом нечаянном поступке, а может, даже наоборот… может, даже она…

Губы их слились в долгом, горячем поцелуе.

— Агнес! Агнес!.. — повторял Гавриил со все возрастающим волнением.

Кроме имени любимой, он не находил больше ни одного слова, чтобы выразить охватившее его чувство счастья.

И он был потрясен, когда она у него на груди разрыдалась. Он утратил дар речи, ибо подумал, что вот сейчас чем-то обидел ее и уж не будет ему вовек прощения.

И обнимал ее крепко, боясь выпустить, боясь навсегда потерять. Будто птицу держал в руках, готовую взмахнуть крыльями. Или ангела, готового крылья расправить…

Он с трепетом заглядывал ей в лицо и успокаивался, видя, что глаза Агнес полнятся счастьем… Восторженное сердце молотом стучало в груди.

— Ты меня действительно любишь? — спросила Агнес, плача на его груди.

— Ты еще спрашиваешь об этом!.. — воскликнул Гавриил с чувством. — Я люблю тебя с той минуты, когда увидел тогда… впервые в лесу. Но ты… здесь… ты со мной! Неужели это возможно? Неужели ты испытываешь ко мне то же, что я к тебе?

— О, какой ты недоверчивый! — укоризненно покачала головой Агнес, улыбаясь сквозь слезы. — Как может девушка, увидев тебя, сразу не полюбить? Ты красив, как какой-то греческий бог.

— Это не может быть причиной, — гладил ей волосы Гавриил, любовался ею. — Меня многие девушки видели, но до сих пор никто не полюбил… А теперь ты, Агнес фон Мённикхузен, которую я считал стоящей так высоко, так недосягаемо высоко и далеко от меня!..

— Да, очень высоко и очень далеко! — с доброй усмешкой перебила его Агнес. — Ведь я и днем, и ночью только и думала о тебе, хотя, кажется, сама того не понимала; чувствовала: что-то меняется во мне, душа моя к чему-то готовится — к настоящему и навсегда. Это показалось мне неким смутным предчувствием. И только сейчас мне стало ясно, что это были мысли о тебе, что это рождающиеся чувства к тебе не давали мне покоя.

— Я спешу слышать и, счастливый, не верю тому, что слышу. Я обнимаю тебя и не верю рукам своим… Но я верю чувствам.

— А помнишь, ты увидел меня, когда я стояла у окна?

— Как я могу этот миг забыть! — засмеялся он.

— Вот о чем я думала, тогда, признаюсь… Так недосягаемо высоко и далеко стоял ты от меня, ты, бедный, низкий человек, остановленный юнкерами в лесу. А я, надменная рыцарская дочь, хотела бесконечно смотреть на тебя из-за занавесок и жалела, что ты меня заметил, что нужно было отойти.

— Но был и другой миг.

— Какой же! Говори, говори, Габриэль, теперь я спешу услышать…

— Когда ты ушла с балкона, а потом, много времени спустя, вернулась… ты больше ни разу на меня не взглянула, — напомнил Гавриил.

— И ты это заметил?

— Как же иначе! Я не сводил с тебя глаз.

— Мне казалось, ты в мою сторону и не смотрел.

— О нет! Разве такое возможно?

— Выходит, что ты ничуть не лучше меня, — давно у Агнес высохли слезы. — Я смотрела в другую сторону, но видела только тебя.

— Это большое искусство! — засмеялся Гавриил.

— Которым должна владеть каждая девушка, если она заботится о девичьей чести…

Потом, вдруг став серьезным, Гавриил сказал:

— Все происходящее с нами так невыразимо хорошо, так чудесно, что я едва осмеливаюсь этому верить. Но если наши сердца действительно нашли друг друга, то я хотел бы, ради своего и твоего блага, чтобы они навеки остались вместе. Разлука была бы, по крайней мере для меня, слишком тяжела. Поэтому я спрашиваю сейчас: захочет ли юнкер Георг настолько унизить себя, чтобы навсегда взять слугу Габриэля в спутники на жизненном пути?

— Юнкеру Георгу незачем брать себе спутников, — в тон ему ответила девушка, — но Агнес фон Мённикхузен с радостью стала бы покорной служанкой князя Гавриила.

— А что скажут, узнав об этом, твои родные, твой отец и прежде всего… что скажет «доблестный» юнкер Ханс Рисбитер?

Агнес рукой зажала ему рот.

— Не нарушай радости этого счастливого, светлого часа, Габриэль! — молвила она не без некоторого испуга. — Не произноси имени этого человека в священном чертоге нашей любви, — при этом Агнес с таким трепетом окинула взором дырявые стены сенного сарайчика, словно были они с Гавриилом сейчас не в нем, а в прекрасном, отделанном мрамором и украшенном венками храме Афродиты. — Человек, который оставляет в беде свою невесту, а сам бежит, — по-моему, самый подлый человек на свете. Я не хочу, не хочу больше слышать его имя.

Спустя минуту, гордо подняв голову, она прибавила:

— Твоя любовь, мой милый, милый Габриэль, даст мне силы и решимости бороться со всеми врагами вместе взятыми. Кто презирает тебя, тот отныне мой враг, будь он даже хоть самый близкий мне родственник… — взгляд ее, обращенный к нему, полнился любовью. — Но кто осмелится презирать тебя? Ты ведь сын князя!.. Чтобы у тебя не было сомнений, скажу: я полюбила тебя, когда ты был еще только простым воином Габриэлем, когда не именем ты доказывал, что человек с честью, а мечом. Откуда мне было знать, кто ты? А теперь из чувства благодарности ты должен возвысить меня в сан княгини. С этой минуты я твоя невеста.

Гавриилу нечего было возразить против ее горячих слов. Он крепко прижал Агнес к своей груди и, чтобы скрепить договор, запечатлел на ее устах нежный поцелуй.

VIII. Зоркий глаз немца

сли не считать сего важного утреннего события, этот день не принес нашим путникам никаких особенных происшествий.

Они неутомимо двигались вперед — вчерашнюю усталость Агнес как рукой сняло, — но путь держали они не прямо на северо-запад, к Таллину, а отклонялись больше к северу, и вот по каким причинам…

Первая причина, о которой они друг другу не говорили, была та, что оба не очень-то теперь спешили попасть в Таллин; трудный путь теперь казался им не таким уж трудным, а скорее приятным; и они охотно удлинили бы его втрое, вчетверо, вдесятеро… если бы сумели найти какое-нибудь разумное оправдание такому промедлению и изрядному крюку. Вторая причина: Гавриил точно знал, что в Козе, на Ууэмыйза, стоит большой отряд мызных воинов, поэтому дорога вплоть до Таллина там небезопасна; а у Гавриила сейчас не было никакой охоты сталкиваться с этими алчными и бесчестными вояками. Третья причина: у Агнес вдруг явилось желание познакомиться с той местностью на берегу реки Ягала, где прошло детство Гавриила; и она сказала ему это. Гавриилу втайне и самому хотелось побывать там, поэтому он тотчас же согласился.

Начиная от Кивилоо, которое они в этот день после полудня обошли на достаточно далеком расстоянии, вся местность, все дороги и тропинки были с детства знакомы Гавриилу и вызывали в его душе то радостные, то печальные воспоминания. Вообще же дорога в этот день показалась путникам много приятнее, чем вчера. Правда, им приходилось с трудом пробираться сквозь лесную чащу, обходить болота, шагать по пескам, но зато солнце светило так ласково, птицы пели так весело и, что важнее всего, в сердцах у наших путников бил струей такой живой, свежий источник радости, что они совсем не замечали трудностей дороги. К тому же они не торопились. Пропитания у них было достаточно, а кров… кров в виде шалаша они могли соорудить в любом живописном месте… Если заросли оказывались слишком густыми, болото слишком топким, ручей слишком глубоким, Агнес охотно позволяла Гавриилу брать ее на руки, и сладкие уста вознаграждали его за труд такой платой, которую он не променял бы ни на золото, ни на серебро.

Несколько раз они замечали вдалеке людей, но старались держаться от них в стороне, не столько из страха, сколько из желания укрыть свое юное счастье от чужих глаз.

Удивительная сила открывалась в нежном и слабом на вид теле Агнес. Она ни разу не пожаловалась на усталость, она ни разу не попросила Гавриила продлить отдых, шаг ее час за часом был легок, как полет птицы, голос звонок, а бодрость духа — неизменна. Если Гавриил предлагал ей опереться на его руку, она соглашалась, на миг прижималась к своему спутнику, опускала голову, как будто утомленная, ему на плечо, а потом, шаловливо смеясь, убегала далеко вперед.

К вечеру они дошли до того места, где река Соодла вливается в Ягала. В лесной чаще они остановились на ночлег. Гавриил соорудил из ветвей и листьев очень уютный шалаш, устроил для Агнес мягкое ложе из мха и пожелал ей доброй ночи.

Сам он опять лег отдыхать под открытым небом.

На этот раз Агнес, проведшая две прошлые ночи почти без сна, уснула сразу, но спала беспокойно. Ее мучил тяжелый, страшный сон… Ей снилось, будто Гавриил играет с большим медведем. Вначале медведь был настроен добродушно и дружелюбно. Но вдруг он рассвирепел, поднял лапу, повалил Гавриила на землю, и Агнес увидела, что Гавриил лежит в большой, глубокой луже крови…

— Габриэль!.. — в ужасе вскричала Агнес и проснулась.

— Что случилось? — откликнулся спокойным голосом Гавриил.

В одно мгновение она поняла, что это был только страшный сон и что любимому ее ничто не грозит.

Горячий порыв радости охватил сердце Агнес. Она встала и быстро вышла из шалаша. Гавриил полулежал, прислонившись к дереву. Услышав шум и увидев перед собой Агнес, он вскочил и спросил встревоженно:

— Что с тобой, Агнес?

Не говоря ни слова, девушка обняла своего спутника и порывисто прижала к себе. Потом, волнуясь, поделилась страхом:

— Я видела дурной сон. Мне показалось, что ты умер.

— И это тебя так сильно испугало, дитя? — с облегчением сказал Гавриил и провел рукой по волосам девушки.

— Габриэль! — дрожа всем телом и прижимаясь к нему, прошептала Агнес. — Не смейся над этим! Я не сна сейчас боюсь, а того, что он может оказаться вещим… Береги себя, любовь моя! Не забывай, что твоя жизнь — это моя жизнь, твоя смерть — моя смерть. Случись что с тобой, вскоре и я зачахну…

С этими словами она отошла от Гавриила и вернулась в шалаш.

Долгий путь и последние тревожные ночи сломили в конце концов и железные силы Гавриила. На заре глаза его сомкнулись, и он заснул как убитый.

Солнце стояло уже высоко, Агнес давно встала, а Гавриил все еще спал глубоким сном. Агнес не решалась его разбудить; она тихонько села у изголовья спящего и задумчиво смотрела на его загорелое лицо. Любовалась им. Черты этого лица были словно высечены из темного мрамора. Агнес оглаживала взглядом высокий, открытый лоб Гавриила, его гордо изогнутые брови, прямой нос. Если верхняя часть лица говорила ей о мужестве и уме любимого ею человека, то небольшой рот и округлый подбородок свидетельствовали о его мягкости и сердечной доброте — редкое сочетание природных качеств, более всего нравящееся женщинам. Душа Агнес полнилась радостью и гордостью. Девушка могла бы сидеть так, храня сон любимого, долгие часы.

«Я никогда не видела более красивого мужчины. И теперь он мой, мой! — звучал ликующий голос в ее сердце. — Если бы он знал, как горячо я его люблю! Если бы он знал, с какой радостью сижу я у его изголовья, как я желала бы вечно так охранять его!»

С разным настроением Агнес вспоминала последние дни; то улыбка трогала ее губы, то тень пробегала по лицу. И опять озарялось лицо улыбкой.

«И он мог думать, что я презираю его из-за его сословного положения!.. О, тетушка Барбара, я теперь только по-настоящему понимаю тебя и верю, что ты действительно счастлива, дорогая, ибо что может быть в мире прекраснее, чем всегда жить вместе с любимым человеком! Будь я даже принцессой, наследницей королевского трона в большом государстве, я бы все отдала и поселилась в лачуге, если бы он, он, он меня туда позвал… Со мной случилось чудо; из моей памяти изгладилось все, что не касается его; и во сне, и наяву он всегда у меня перед глазами».

И вдруг Агнес ужасалась:

«Что было бы со мной без него, как бы я перенесла это ужасное несчастье, о котором я теперь едва помню?»

«Мой отец, мой бедный отец, где ты теперь?..»

Но мысли опять возвращались к любимому:

«Как спокойно он спит! Может быть, он тоже видит сон, видит во сне меня? Я в этом уверена. Разве может быть иначе? Ведь он любит меня, он любит меня! Какое счастье испытываю я при этой мысли! Мне кажется — я слышу пение ангелов, вижу, как открывается небо и обращается в прекрасный Рай… Совершаю ли я грех, сравнивая небесное блаженство с земным? Прости меня, милосердный Боже, что я никакое иное счастье не могу ценить выше того, которым сейчас обладаю!..»

Слезы затуманили глаза Агнес. Она стала на колени, и к синему небу вознеслась горячая молитва, исходившая из сердца верующего, нежного, трепещущего от счастья и в то же время от страха потерять это счастье…

В полдень Гавриил и Агнес обедали, сидя на высоком берегу реки Ягала. Агнес спрашивала, Гавриил рассказывал, потом наоборот; говорили обо всем — и о явном, и о тайном, сокровенном, ибо как не доверить тайн самому любимому во всем свете человеку!..

И так увлеклись они беседой, что совсем не заметили всадников, которые приблизились по песчаной почве почти неслышно, скрытые кустарником. Наши путники увидели их только тогда, когда спрятаться было уже невозможно.

Всадники их заметили и поскакали прямо к ним.

— О боже, это мой сон!.. — испуганно воскликнула Агнес.

— Если это шайка Сийма, то мы постараемся подороже продать свою жизнь, — решительно сказал Гавриил, вскакивая. — Где были мои глаза и уши?

— Не укоряй себя, любимый, — просила Агнес. — Нам ведь было так хорошо!

Гавриил размышлял вслух:

— Бежать теперь уже не стоит. Пешим от конных не убежать — а только показать слабость. Может быть, они нас и не тронут. Я не вижу среди них подлеца Сийма.

— Не вижу его и я… Только не серди их понапрасну! — сказала Агнес умоляюще.

— Боже сохрани!.. — улыбнулся Гавриил, и улыбка его была такая уверенная, что вселила уверенность и в Агнес. — Если противник оказывается сильнее меня, я делаюсь смиреннее ягненка.

— Что-то на тебя не похоже, — улыбнулась и Агнес.

— А я со своей стороны прошу тебя: побольше хитрости и хладнокровия! Я надеюсь, это какие-то беглецы, и они намереваются спросить дорогу. Возможно, это крестьяне, промышляющие грабежом. Попробуем по-свойски договориться. Придется и нам с волками выть по-волчьи: я, конечно, такой же, как они, крестьянин, а ты… согласна ты на время стать моим братом Юри?

— С радостью, брат.

— Вот и прекрасно!..

Гавриил сделал несколько шагов навстречу всадникам.

Их было десять человек, рослых и плечистых, — слишком много против одного. Одеты они были чрезвычайно пестро: богато и безвкусно, как все малограмотные люди, живущие от разбоя. И оружие у них разглядел Гавриил самое разное: мечи и пики, пистолеты и аркебузы, русские пищали, шестоперы; один из незнакомцев даже держал на плече старинный арбалет. Почти все всадники вели за собой на поводу по одной или по две свободные лошади.

— Здорово, земляк! — крикнул на чистом эстонском языке всадник, ехавший впереди, и тотчас же спрыгнул с лошади.

— Землякам рады, — ответил по-эстонски и Гавриил.

Остальные всадники последовали примеру своего предводителя.

Тот не скрывал радости:

— Мы подоспели, кажется, вовремя: у вас стол накрыт, а мы как раз проголодались.

— На здоровье, если только еда придется по вкусу, — сказал Гавриил, гостеприимным жестом приглашая к «столу».

— По вкусу-то придется, только знай подавай! — разгорелись голодные глаза у предводителя; надо заметить, быстрые и цепкие это были глаза. — А кто этот смазливый юнкер?

— Это не юнкер, это мой брат Юри.

— А сам ты кто такой? — глаза незнакомца острыми буравами воткнулись в Гавриила.

— Здешний рыбак. А вы кто?

— Ты много не спрашивай, а подавай-ка лучше есть, — хитро прищурившись, ответил предводитель всадников и тотчас же набросился на еду, которую Агнес тем временем вынула из мешка и разложила на траве.

Предводитель жевал, отламывал хлеб, роняя крошки. И приятели его жадно хватали еду.

— Младший брат бедного рыбака, а одет как юнкер, — глаза уже буравили Агнес. — Или ограбили кого?

— Мы мирные люди. Живем от того, что удастся заработать. Кушайте, друзья, и езжайте своей дорогой.

— Это так, это замечательно, — как-то нехорошо улыбался предводитель, отсекая от окорока изрядный ломоть. — И улов у вас, рыбаки, гляжу, знатный!..

Люди были очень голодны, целый окорок и хлеб вмиг оказались перемолоты их челюстями. На своих радушных хозяев они почти не обращали внимания. Из нескольких слов, которыми эти люди обменялись между собой, Гавриил понял, что они составляют часть более крупного отряда, который недавно совершил набег на Вирумаа, и что вожака их зовут Андрее.

Один из этих людей был чужеземец, о чем Гавриил догадался по чертам лица и по неместному выговору. И одежда его несколько отличалась, выдавала в нем человека состоятельного. Чужеземец долго и подозрительно смотрел на Агнес, потом заговорил с ней по-немецки. Но Агнес отрицательно покачала головой и ответила на чистейшем эстонском языке:

— Не понимаю вас, господин.

А немец все смотрел да смотрел…

Очень не понравилось Гавриилу это внимание немца к Агнес, и он пытался его внимание отвлечь, подкладывал ему мясо, отламывал для него хлеб. Но немец все смотрел на Агнес и смотрел.

И вдруг он разразился смехом:

— Ты есть не мальтшик, ты есть очшень красивый девушка! Я это узнал!..

Агнес побледнела и попыталась через силу улыбнуться:. Она растерялась и не знала, как ей быть.

Люди захохотали, уставились на «брата Юри» и принялись высказывать всякие грубые предложения — каким образом можно сейчас быстро выяснить правду.

— Это есть легко узнать, — радостно сказал немец.

Он придвинулся к Агнес и протянул к ней руку.

Но прежде чем он достиг цели, кто-то сильной рукой схватил его за шиворот и отбросил на несколько шагов назад. Немец, чертыхаясь и шипя, тут же вскочил на ноги, готовый к драке.

— Оставь парня в покое, — сказал ему Гавриил примирительно. — Он всего лишь мальчишка, который еще не в силах постоять за себя. Я не терплю, когда его трогают.

Агнес, весьма напуганная происшедшей стычкой, вскочила и, дрожа всем телом, спряталась за спину Гавриила.

— Не раздражайся, Габриэль! — попросила она шепотом.

Немец сел рядом со всеми. Но по-прежнему глаз не спускал с Агнес. Гавриил тоже сидел спокойно; он не изменился в лице, только ноздри его нервно вздрагивали; и немца того из виду не выпускал.

— Ты очень смел, рыбак, — заметил Андрее без злобы. — Я бы даже сказал, что ты смел, как опытный воин. Но знаешь ли ты, что мы можем сделать с тобой сейчас все, что нам вздумается?

— Со мной делайте что хотите, но мальчика оставьте в покое, — полный решимости, сверкнул глазами Гавриил.

— Это не есть мальтшик! — закричал тут немец, прислушивавшийся к их разговору.

Он тем временем уже поднялся на ноги и пытался опять приблизиться к Агнес.

Тут вскочил и Гавриил.

— Назад!.. — крикнул он таким угрожающим тоном, что немец, оторопев, отступил на несколько шагов.

Другие поглядывали то на Гавриила, то на Андрее. Потом взоры их остановились на Андрее, ждали, что тот скажет. Но он пока молчал.

Гавриил пытался уладить ссору добром:

— Негоже так поступать землякам!.. Вот как вы благодарите меня за то, что я дал вам поесть, встретил вас, как друзей? Я считал, что исполняю свой долг, ибо видел, что вы — добрые эстонцы, как и я. Разве это было преступление, за которое нас следует карать?

— Тебя никто не трогал, приятель, — подал наконец голос Андрее; и хотя голос его прозвучал резко, но все еще без гнева. — Ты же не станешь отрицать, что сам поднял руку на нашего товарища.

— Кто хочет обидеть моего брата, тот хочет обидеть и меня, — с улыбкой развел руками Гавриил. — Подумай сам: у тебя, скажем, есть младший брат, и какой-нибудь немец, у которого невесть что на уме, вздумает протянуть к нему лапу… Разве ты, любящий своего брата, станешь такое терпеть?

Это был довольно искусный поворот в разговоре. Среди приятелей Андрее послышались возгласы, говорившие о том, что кое-кто соглашается с Гавриилом.

— Ты говоришь, точно пастор с кафедры, — язвительно скривил тонкие губы Андрее. — Но не обманываешь ли ты нас? На мой взгляд, твой рыбачок, коего ты зовешь Юри и выставляешь мальчиком, очень даже может оказаться весьма пригожей девушкой. И немец наш куда хитрее, чем ты предполагаешь; он обошел весь свет и слышит, как трава растет. Если он говорит, что парень этот — девушка, значит, это и есть девушка.

— Я даю свой голова — этот мальтшик есть девушка, — с живостью подтвердил немец; у него, кажется, руки так и чесались схватить Агнес.

— Будь то мальчик или девушка… Для вас невелика разница! Этот человек под моей защитой, — Гавриил заговорил уже с раздражением, так как понял уже, что слова ни к чему не приведут, и заметил, что глаза у этих пришлых людей нехорошо загорелись.

— Ого-о, братец, разница тут как раз есть! — приглядываясь к Агнес липкими маслеными глазками, засмеялся Андрее. — Не упрямься попусту, оставь девчонку нам, а сам можешь убираться подобру-поздорову. Тебя мы трогать не станем.

Гавриил наш сдерживался из последних сил. И то потому лишь, что о выдержке его просила Агнес. Кабы он был здесь без Агнес, давно пошел бы в ход меч, и кое с кого в минуту слетели бы головы. С немца — первого.

— Не делайте зла, земляки! — сказал он почти просительно. — Мало ли лиха мы натерпелись от чужеземцев? Подумайте о том, что все мы — дети одного народа, подданные одного государства. Вы ведь не на вражеской земле, где многие злодеяния не злодеяния.

— На войне все равно — своя земля или чужая, — молвил кто-то из-за спины Андрее.

— Но есть же у вас начальники, которые не терпят насилия, которые радеют за эстонскую землю и за народ, живущий на ней. Я предостерегаю вас — не накликайте беду на свою голову!

— Что я слышу! — хохотнул кто-то. — Он нам угрожает? Или мне показалось?

— Мы-то знаем своих начальников, — кивнул Андрее. — Да тебе от того что!.. И хватит уж попусту болтать! Немец, хватай мальчишку. Посмотрим, что это за птица!

Агнес вскрикнула.

Немец, оказавшийся у девушки за спиной, быстрый и ловкий, вдруг сдернул у нее с головы шляпу и распустил связанные узлом волосы. Будто золотистое покрывало, упали длинные, мягкие, как шелк, пряди на плечи Агнес.

У Андрее и его дружков вырвался крик радостного изумления. Гавриил, пользуясь тем, что противники его в изумлении замерли, ударом кулака свалил немца с ног, схватил Агнес за руку и оттащил на несколько шагов назад, за пределы круга обступивших ее людей. Прислонясь спиной к толстому дереву, они, стоя рядом, ждали нападения врагов. В руках у Гавриила сверкнул меч, Агнес держала наготове пистолет. Все произошло так быстро, что противники не успели даже подняться на ноги. Они были явно озадачены столь внезапной сменой декораций. Андрее и еще несколько человек запоздало вскочили и со всех сторон окружили Гавриила и Агнес.

— Красивая, однако, девка! — утер себе нос рукавом один.

— Я бы с ней звездочки посчитал… — растянулся рот до ушей у другого.

— Оставь! Не с твоим желудем… — хмыкнул третий.

И остальные тоже что-то говорили, но, поглядывая на грозно сверкающий клинок меча, стояли в нерешительности. Ждали какой-нибудь ошибки со стороны Гавриила.

— Не троньте ее, ребята! Иво Шенкенберг даст за нее хорошую награду.

Услышав это, Гавриил вдруг просиял лицом:

— Если Иво Шенкенберг ваш начальник, живее отведите нас к нему!

— Зачем это? — спросил кто-то.

— Я его хорошо знаю.

— Вот так чудо! — насмешливо сказал Андрее. — Кто же сейчас не знает Иво Шенкенберга? Другой вопрос — знает ли он тебя?

— Он мой названый брат! — бросил веско Гавриил.

— Послушай-ка, приятель… — несколько натянуто смеясь, сказал Андрее. — Ты нам сегодня уже достаточно наврал. Не сомневаюсь в том, что ты опять врешь. Ты — мастер изворачиваться, я заметил. Сдавайся теперь добром. И останешься жив. Мы наелись твоим окороком, мы уже добры и благодушны.

— Да нам просто лень убивать тебя, — подсказал кто-то.

Как видно, у промышляющих разбоем людей Шенкенберга и в самом деле не было охоты нападать на Гавриила. А может, горячие головы остудил вид меча… Только один из них был действительно зол. Немец не мог забыть удара, доставшегося ему от Гавриила. Он внезапно вскинул руку и прицелился в Гавриила из пистолета. Это заметила только одна Агнес.

Два выстрела грянули почти разом. Немец отлетел в сторону, упал ничком и остался недвижим. Он был мертв. Из рук Агнес выпал дымящийся пистолет. Девушка побледнела, пошатнулась и тоже упала бы, если бы Гавриил вовремя не подхватил ее.

— Агнес! — воскликнул он в отчаянии.

— Прощай… прощай, милый Гавриил!.. — прошептала девушка, и печальная улыбка мелькнула на ее побледневшем лице.

Она потеряла сознание.

Гавриил осторожно положил ее обмякшее тело на землю и, забыв о всякой опасности, опустился рядом на колени. У Агнес на левом плече сквозь одежду быстро проступала кровь. Пуля немца, предназначавшаяся для Гавриила, по ошибке попала в Агнес. Гавриил острием меча поспешно распорол куртку и рубашку, вырезал из раны свинцовую пулю, сплющившуюся при ударе о плечевую кость, затем потуже перевязал рану лоскутом рубашки.

Андрее и другие оторопело стояли вокруг. Они чувствовали, что произошло тяжкое несчастье, и в их ожесточенных войной сердцах пробудилось сострадание. Душевные муки Гавриила были так очевидны, а белое как снег лицо девушки так несказанно прекрасно… Когда немца осмотрели и убедились, что он действительно мертв, оттащили его тело в сторону и бросили в кусты. О нем больше никто не вспоминал.

— Принесите мне из реки воды! Скорее, скорее!.. — велел Гавриил.

Какая удивительная сила заключалась в этом приказе, что он был так послушно и незамедлительно выполнен? Два человека тотчас же побежали вниз, к реке, и вскоре вернулись, неся воду в своих шляпах. Гавриил обрызгал водой лицо, грудь и руки Агнес. Спустя несколько минут легкий румянец выступил на щеках у девушки, она глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Она жива! Она жива!.. — ликующе воскликнул Гавриил.

Но голос его тут оборвался и перешел во всхлипыванье.

Гавриил, склонившись над здоровой рукой Агнес, орошал ее слезами.

— Чертов парень! — проворчал Андрее, отворачиваясь и, как все, явно сочувствуя.

Остальные негромко переговаривались между собой и винили во всем немца. Кабы не немец со своим прозорливым глазом, разъехались бы в разные стороны, все были бы живы и невредимы. Они, кажется, сами сейчас верили в то, что говорили.

— Габриэль!.. — прошептали бледные губы Агнес.

— Я здесь! Я здесь, милая, — ответил Гавриил, роняя слезы.

— Берегись, Габриэль… он целится в тебя из пистолета.

— Уж я его проучу! Не беспокойся.

Девушка пыталась приподняться на локте:

— Ты не ранен?

— Нет.

— Слава Богу! — вздохнула Агнес с облегчением, и луч радости блеснул у нее в глазах. — Не знаю, что со мной, мысли путаются.

— Больно тебе? — спросил Гавриил.

— Больно? Да, плечо горит, в теле какая-то тупая боль. Я упала?

— Да, милая, ты сильно упала.

— Я сама виновата, расшалилась… Но что это за люди? Они глядят, глядят.

В глазах у Агнес появилась внезапная тревога.

— Успокойся, это друзья.

Гавриил сказал это не без основания: бросив один лишь взгляд на людей, он убедился, что те, действительно, стали им друзьями. Как видно, не всю еще совесть они на войне растеряли, и осталось в них немного человеческого.

Глаза Агнес сомкнулись, и забытье — на этот раз благотворное, подкрепляющее силы — снова овладело ею.

Гавриил устроил ей из одежды мягкое изголовье и укрыл ее своим кафтаном. Потом он обратился к Андрее и его людям:

— Хотите почти без труда заработать много денег?

— А почему бы нам не хотеть денег? — приятно удивился Андрее. — Но кто ты, в конце концов, такой, парень, что вдруг предлагаешь нам деньги?..

Из-за спины Андрее сказали:

— Сперва назвался рыбаком…

Еще заметили:

— Потом из-под кафтана появился воин…

И сам Андрее досказал:

— А теперь ты вдруг стал богачом…

— Это все равно, кто я такой. Я прошу не за себя. Главное — спасти сейчас это несчастное дитя. Ее отец очень богат и может с лихвой отплатить вам за доброе дело. Хотите получить задаток? Возьмите все, что у меня есть с собой.

Гавриил сунул руку за пазуху, достал кожаный мешочек, высыпал из него на ладонь много золотых монет и раздал их людям Андрее: те не заставили себя упрашивать, и монеты не долго блестели на солнце.

— А теперь отвечайте на мои вопросы.

— Что ж, спрашивай, коли заплатил…

— Действительно ли Иво Шенкенберг, сын таллинского чеканщика, ваш начальник?

— Конечно, — не без гордости ответил Андрее, — Иво ныне известный и уважаемый человек.

— Далеко его лагерь?

— На берегу реки, примерно милях в двух отсюда, вниз по течению.

Гавриил с трудом мог скрыть свое волнение: ведь это была та местность, где он родился и провел свои детские годы. Все здесь было знакомо ему и мило.

— Сколько у него людей?

— Около четырехсот. Да и еще прибиваются каждый день. Точнее тебе и сам Иво не скажет.

— Кто они, эти люди?

Андрее покачал головой:

— Да откуда ты явился, парень, что не знаешь людей Иво Шенкенберга?

— Мы издалека идем, с юга, — Гавриил вогнал свой меч в ножны. — Я несколько лет не видал названых братьев Иво и Христофа. И никак не мог предположить, что Иво стал военачальником. Как это произошло?

— Это всякий ребенок знает. В Таллине собралось много голодных крестьян, оставшихся без крова. Городские власти не захотели их даром кормить, выдали им оружие, поставили над ними начальником Иво Шенкенберга и послали воевать с русскими… Сейчас отряд Шенкенберга прославился не только на всю Ливонию, но и на весь мир. И русские боятся нашего Иво больше, чем самого дьявола. Недавно мы разграбили и сожгли половину Вирумаа и Ярвамаа; те, что были там, у русских, добром нас не вспомнят.

Гавриил взглянул на Андрее с укором:

— Значит, вы, эстонцы, сражались против эстонцев?

— Кто во время войны об этом думает? У тебя у самого, эстонца, не эстонское ли золотишко в кошельке?.. Мы брали всюду, где могли, и по эту сторону границы, на берегу Ягала, накопилась такая груда добычи, что не хватило лошадей для обоза. Начальник и послал нас вчера поискать в округе. Мы вот нашли десятка полтора и сейчас едем с ними обратно в лагерь. А тут вы…

— Хорошо, тогда возьмите нас с собой и помогите нести мою раненую спутницу. Нужно соорудить для нее носилки.

Андрее с сомнением почесал в затылке и произнес, по-крестьянски растягивая слова:

— Это легко сказать — возьмите с собой… Но кто ответит за убитого немца? У Иво Шенкенберга нрав крутой и вспыльчивый.

— Я хорошо знаю, какой у него нрав, — заметил Гавриил, оглядывая росшие поблизости березки; из них он собирался смастерить носилки для Агнес. — И не волнуйся, я сам отвечу за все. Немец этот — глупый немец. И понес заслуженное наказание. Иво мой названый брат, этим все сказано. Ни ты, ни твои люди не пострадаете от его вспыльчивого нрава. Уверен, что знает Иво также и спутницу мою. И я буду сильно удивлен, если он встретит ее без больших почестей.

Андрее, правда, недоверчиво покачал головой, но горсть золота, а также серьезность и смелость Гавриила произвели на него такое впечатление, что он больше не противоречил. При помощи его людей Гавриил сделал из березовых стволов и веток носилки и положил на них Агнес, которая уже очнулась. Девушка, видя Гавриила подле себя, спокойно доверилась окружающим. Затем Гавриил попросил спутников, чтобы те по очереди помогли нести раненую; остальные вскочили на лошадей, и процессия двинулась к крестьянскому лагерю Шенкенберга.

IX. Названые братья

агерь Изо Шенкенберга находился на западном берегу реки Ягала, как раз в том месте, где сходятся дороги, идущие из Вирумаа и Ярвамаа, — ныне это Нарвское и Пийбеское шоссе. Общий вид лагеря мог поразить путника своей пестротой. Среди палаток самого различного вида и цвета, а также среди шалашей и просто навесов сновало множество людей, обликом своим более походивших на разбойников, чем на настоящих воинов. У некоторых сохранилась еще прежняя одежда эстонских крестьян, другие были одеты в шведскую и русскую военную форму, третьи — в некое тряпье, отнятое у людей разных национальностей и сословий. На иных красовались рыцарские стеганки, а также старинные ливонские и русские доспехи, весьма жалкого, правда, вида — поцарапанные и помятые. За несколько последних месяцев это «стадо голодных мужиков», ранее бывшее тяжелой обузой для таллинских немцев, образовало сильный военный отряд, который под умелым водительством немца Иво Шенкенберга и кормил сам себя, и, что было много важнее, совершал настоящие чудеса: он разбил отдельные группы русских, вторгся далеко в глубь Вирумаа, разгромил там и сжег бесчисленное количество мыз и деревень. Кучи всякого добра, стада скота и огромное количество пленных свидетельствовали о том, что и на этот раз крестьянские ополченцы не с пустыми руками вернулись из похода на своих же сородичей, находившихся под властью русских. Воинам Шенкенберга никто и не думал ставить грабеж в упрек (тем более, что они делились добычей с властями Таллина): они были не лучше и не хуже других военных отрядов, ибо в те времена всякое войско должно было само кормиться от войны; победы доставляли войску богатство и прочие блага жизни; обязанность воина сводилась к тому, чтобы нанести наибольший ущерб противнику. Иногда этот наибольший ущерб терпели свои же соплеменники, какие оказались под властью неприятеля; их разоряли свои же; но на это в шестнадцатом веке еще меньше обращали внимания, чем в наше время.

Если в первое время крестьяне роптали, что начальником над ними назначен сын немецкого таллинского бюргера, то теперь они были этим военачальником вполне довольны. Иво Шенкенберг показал себя как храбрый и опытный воин, хитрый и лукавый. Он был безобразен лицом, но отличался силой поистине медвежьей. Со своими подчиненными он был, смотря по обстоятельствам, милостив или суров, а по отношению к врагам — настоящий дьявол. Русские боялись его больше, чем иного шведского генерала. Его называли Ганнибалом Эстонии, ибо он бесстрашно вторгался со своим маленьким отрядом в неприятельские земли, подобно тому, как в древности великий карфагенянин Ганнибал вторгся в могущественное Римское государство. Вдобавок Иво Шенкенберг еще и тем походил на Ганнибала, что был слеп на один глаз.

Шатер Иво Шенкенберга, некогда бывший собственностью какого-то русского князя, блистал неописуемой роскошью; снаружи он был расшит золотом, серебром и жемчугами, внутри землю устилали дорогие ковры и меха, стены покрывали красивые пестрые ткани — бархат и шелк. Шатер был разделен на две половины занавесом — гобеленом, снятым со стены в каком-то разоренном замке.

Когда Андрее с низким поклоном вошел в шатер, в первом его отделении за столом, уставленным напитками и снедью, сидел Иво со своим братом Христофом и тремя красивыми девушками. Надо нам здесь заметить, что Иво слыл большим поклонником прекрасного пола, и только в женском обществе он по-настоящему чувствовал вкус к еде и питью.

— Ну что? Нашли лошадей?.. — сурово воззрился Иво единственным глазом на Андрее.

— Привели пятнадцать коней, — ответил тот, избегая встречаться с грозным начальником взглядом.

— Откуда они?

— С реки Ханн, Иво.

— Плату с вас требовали?

— Что говорить о плате, если можно даром получить!.. — с осторожной усмешкой заметил Андрее.

— Вот что я тебе скажу, Андрее! — молвил Иво, нахмурившись. — Помни, что мы теперь опять у себя на родине и грабежа здесь не должно быть. Иначе народ перестанет нас поддерживать. Нельзя подрубать собственные корни. Разве я тебе мало талеров отсыпал — для платы?..

— Да мы и не грабили, — насупился Андрее. — Брали, где могли. Не наша вина, если никто не требовал платы.

— Ладно, — не стал допытываться подробностей Иво. — Вот, выпей!.. — он плеснул из серебряного кувшина вина.

Андрее залпом осушил поданный ему кубок, поблагодарил и потом, потупившись, произнес:

— Я еще должен рассказать об одном скверном деле…

— Вот как! С этого следовало начинать. Говори же.

— Немец Дюфтлер погиб.

— Дюфтлер погиб? — губы Иво крепко сжались. — Жаль, это был хороший разведчик. Как же он погиб?

— Он пал от руки одной девушки…

Девицы, сидевшие за столом, расхохотались.

Иво Шенкенберг, оглянувшись на них, улыбнулся:

— Вот счастливец! — сказал он. — А как это случилось?

— Дюфтлер с пистолетом бросился на девушку, но та оказалась проворнее и застрелила его.

— Она оказалась проворнее! Не думал я, что он такой дурак, чтоб с пистолетом бросаться на девушку, — рассмеялся Иво. — Что же это была за девушка? Хотел бы я на нее посмотреть.

— Девушка как девушка, — пожал плечами Андрее, — да только она, чудачка, была в мужском платье.

Девицы за столом чуть не лопнули от смеха. Андрее со своей глупой речью показался им очень забавным. Они и не подозревали, что Андрее был хитрее их и представлялся дурачком, чтобы смягчить возможный гнев Иво. Это Андрее явно удалось.

Иво засмеялся:

— Да благословит Господь твое красноречие, праведный Андрее! Если в будущем мне понадобится поскорее внести ясность в какое-нибудь дело, я прежде всего спрошу тебя. Ну, выкладывай дальше — что потом было с этой девушкой в мужском платье?

— Да, да, немного уж осталось, — кивнул Андрее, у которого отлегло от сердца. — Она была ранена.

— Кто ее ранил?

— Дюфтлер и ранил…

— Уже после своей смерти! — куражился Иво.

А девицы всё покатывались со смеху.

— Нет, за мгновение до смерти. Они выстрелили почти одновременно. Мы, можно считать, услышали только один выстрел и увидели, что упали два человека. Дюфтлер сразу отдал концы, а девушка… осталась жива. Будь она мужчиной, мы бы тотчас же прикончили ее, но так как она девушка, то мы решили привезти ее на суд к высшему начальнику — к тебе то есть, Иво.

— Правильно решили, — кивнул Шенкенберг. — Она красива?

— Как ангел. Да взгляни сам…

— Хорошо. Приведи ее сюда.

Андрее покачал головой:

— Она во дворе, на носилках, не может встать… И еще…

— Что еще?

— У нее есть спутник, такой чудной. Он уверяет, будто… он названый брат начальника, Гавриил.

— Мой названый брат Гавриил! — воскликнул Иво, вскакивая. — Что же ты, болван, мне это сразу не сказал?

Иво поспешно вышел из шатра, все остальные последовали за ним.

Гавриил стоял во дворе, окруженный многочисленной стражей. Подле него на носилках лежала Агнес. Ее бледное прекрасное лицо было открыто, тело прикрывал кафтан Гавриила.

Названые братья тотчас же узнали друг друга: у старой вражды память острее, чем у старой дружбы. Их первое чувство, по крайней мере у Иво, было враждебное.

— Смотри-ка, наш татарчонок опять воскрес! — воскликнул он насмешливо, и его единственный глаз злобно сверкнул. — Я все думал, что ты в России и что уже давно помер с голоду.

Во всякое другое время Гавриил ответил бы резко. Кровь и сейчас бросилась ему в голову, но он сдержался и ответил тихо, почти умоляюще:

— Вот, Иво, ты опять позволяешь себе надо мной насмехаться. Ты стал человеком известным и могущественным, а я скитаюсь по белому свету, и никто меня не знает… Это давний спор. И не теперь нам его решать. Я пришел к тебе, названый брат, не ради себя самого, мне от тебя ничего не нужно… Но будь милосерден к этой несчастной девушке — она тяжело ранена и может умереть, если не дать ей заботливого ухода.

Что-то тронуло жестокое сердце Иво — то ли искренность названого брата Гавриила, то ли смиренный, просительный тон, какого он никогда в жизни не слышал от этого человека, то ли вид бледной, прекрасной Агнес… Поэтому Иво смягчился. Он склонился над Агнес:

— Кто эта красивая девушка?

— Я не хотел бы говорить об этом при всех, — тихо ответил Гавриил.

Иво Шенкенберг удивленно вскинул брови:

— Тогда пойдем, брат, в шатер.

— Я не могу оставить больную, пока не увижу, что она хорошо устроена.

— Поднимите девушку, — приказал Иво, — и уложите ее на постель в моем шатре.

— В твоем шатре? — изменился в лице Гавриил, предчувствуя недоброе. — Почему в твоем шатре?

— А что такое? — обернулся к нему с недовольной гримасой Иво. — У меня здесь для больных лазарета нет. Кто погиб — тот погиб; кто ранен — лечится сам… И если девушку, которая убила моего человека, я принимаю в свой шатер, то это, согласись, большая милость с моей стороны. Исключительно потому, что ты мне названый брат…

Гавриил не нашелся, что на это ответить. Он вопросительно посмотрел на Агнес — та едва заметно ему кивнула. Оба ясно понимали, кто в этом лагере хозяин положения. Ни слова не говоря, Гавриил взялся за носилки.

Когда Агнес уложили на мягкую постель за занавесом-гобеленом, Иво приказал всем выйти вон и остался с Гавриилом в передней половине шатра. Он хотел переговорить с названым братом с глазу на глаз. Тяжело переживая случившуюся с Агнес беду, Гавриил рассказал, что произошло с ним и его спутницей после нападения русских на мызный лагерь в Куйметса. Но о тех событиях, которые он считал самыми важными для себя, он, конечно, умолчал.

Иво выслушал его с напряженным вниманием, потом, подумав с минуту, спросил шепотом:

— Ты, признайся, любовник этой рыцарской барышни? И как она?..

Глаза Гавриила сверкнули огнем, но он ответил холодно:

— Твоя шутка не остроумна, Иво Шенкенберг.

— У меня только один глаз, но он остер, — усмехнулся Иво. — К чему напрасно отпираться? Ведь мы старые друзья и названые братья, между нами тайн быть не должно.

Гавриил молчал, хотя ему очень трудно было сдерживаться.

Продолжал Иво:

— Или ты так боишься гнева старого Мённикхузена? Не бойся предательства с моей стороны, хоть я и не был бы слишком огорчен, увидев тебя на виселице.

— Я ведь в твоих руках, ты можешь и сам вздернуть меня на виселицу. Уверен, это тебя позабавит, — возразил Гавриил с невольной язвительностью. — Это была бы самая подходящая расплата за те бесчисленные тумаки и затрещины, что ты от меня получал.

— Хорошо, что ты напомнил мне о затрещинах, — проворчал Иво, немного покраснев. — Но сам виноват, тебя никто за язык не тянул. Не в твоем положении сейчас вести себя дерзко и напоминать мне о былых оскорблениях. Да, — он на минуту задумался. — Это придает делу более серьезный оборот. Мне очень хочется повесить тебя вверх ногами, как это сделали когда-то с твоим дедом.

— Этого не тронь, Иво!..

Словно глухое рычание вырвалось из груди Гавриила. Еще немного — и он накинулся бы на обидчика, и он заткнул бы этот грязный рот, посмевший пачкать память честного человека.

Видя, как изменился в лице Гавриил, храбрый воин Шенкенберг оторопело отступил на шаг назад и схватился за меч.

— Я вижу, ты человек опасный, — сказал он нетвердым голосом.

— Габриэль!.. — донесся тут из-за занавеса мягкий умоляющий голос.

Агнес слышала их разговор и не хотела допустить ссоры.

Гавриил, услышав ее голос, задрожал всем телом. Он понял, что в своем внезапно вспыхнувшем гневе зашел чересчур далеко. Сдержать себя было очень не легко, но Гавриил все же нашел силы овладеть собой.

— Ладно! Не сердись, Иво! — сказал он спокойно. — Чего не случается между братьями! Мы ведь с тобой выросли вместе, зачем же нам постоянно травить и задирать друг друга?

Иво молчал, но меч спрятал.

Гавриил продолжал примирительно:

— Я никогда не таил злобы ни против тебя, ни против твоего брата; если иногда я, по своей вспыльчивости, бывал неправ, то сам из-за этого и страдал. Что мешает нам сейчас помириться и впредь оставаться друзьями?.. Подумай, ты счастливее меня и сейчас гораздо могущественнее, а долг всех счастливых и могущественных — проявлять милосердие и великодушие.

— Как скор ты на слова! Я сам знаю, что повелевает мне долг, — проворчал Иво. — Нечего тебе меня учить. Моя первая обязанность — обезвредить опасного пройдоху.

— Где ты здесь видел пройдоху? — через силу улыбнулся Гавриил.

— А тебя я видел!.. Ты — сын русского бродяги и бежал из дома моего отца прямо в Россию. Кто мне поручится, что ты теперь не русский шпион?

— Нет, Иво, никакой я не шпион, — сказал Гавриил серьезно и печально; он подумал, что говорить с Иво Шенкенбергом ему будет куда труднее, чем с молокососом Рисбитером.

— Не шпион, говоришь? — нагло осклабился Шенкенберг. — Это, как видно, произошло совершенно случайно — что русские напали на Куйметса именно в то время, когда ты там находился?

— Я пришел туда совсем с другой стороны и ничего не мог знать о намерении русских, стоявших в Пайде. И сам, кстати, мог в ту ночь оказаться в числе убитых.

— Удивительное совпадение! — насмешливо произнес Иво. — Зачем же ты тогда явился в Куйметса? На красотку рыцарскую дочь поглазеть? Что тебе там вообще нужно было?

— Ничего, — Гавриила уже изрядно утомил этот разговор, но он ничего не мог поделать, ибо здесь не он задавал тон. — Я проходил мимо лагеря, и сам начальник мызных воинов пригласил меня туда.

— Откуда же ты шел и куда направлялся?

— Я шел из Вынну, направляясь в Таллин.

— Что ты делал в Вынну?

— Был воином в русском отряде.

— Вот видишь! Опять странное совпадение, — насмешливо заметил Иво. — А теперь сам послушай, что у нас выходит с твоих слов… Русский воин из Вынну случайно попадает в мызный лагерь, и сам начальник, барон Мённикхузен, случайно снисходит до того, что приглашает его к себе. Вскоре случайно нападают русские, режут всех направо и налево, а русскому воину Гавриилу удается бежать. А зачем ему было бежать, я спрашиваю. Он же мог просто сказать русским, что он и сам русский…

— А разве не ясно, что я спасал фрейлейн Агнес, — опять начинал выходить из себя Гавриил.

— Это все так ясно, что невольно поверишь, — тонко улыбнулся Иво Шенкенберг.

— Я же сказал, тебе, что шел в Таллин.

— Что тебе нужно было в Таллине?

— Я разыскиваю своего отца. И давно. Ты это знаешь.

— Твой отец, вероятно, первый бургомистр в Таллине? — в открытую издевался Иво.

— Мой отец живет в Швеции, — Гавриил отлично понимал: что бы он тут ни говорил, названый брат все равно отыщет повод поиздеваться — такой уж Иво был человек.

— Весьма вероятно, — не стал возражать Иво, — если только голод или виселица не сократили его драгоценную жизнь… Тише, тише, — осадил он. — Оставь свою дубинку в покое. То прекрасное время, когда мы угощали друг друга кулаками и дубинками, уже давным-давно миновало. Сейчас мы с тобой поговорим по-другому.

Иво отдернул занавес у входа в шатер, велел десяти человекам войти и, указывая на Гавриила, сказал:

— Свяжите этого человека и отведите его в палатку моего брата.

Ополченцы Шенкенберга, будто волки, накинулись на Гавриила и в несколько мгновений скрутили его.

В ту же минуту в другой половине шатра раздался болезненный, душераздирающий вопль:

— Не трогайте его, умоляю!..

Гавриил вырвался из рук ополченцев, бросился к постели Агнес и упал перед девушкой на колени.

В глазах Агнес отражались безумное отчаяние и безысходность.

— Они хотят тебя убить? — воскликнула она с ужасом.

— Это не беда, милая Агнес… но что будет потом? — в смятении чувств Гавриил глядел на любимую, словно хотел наглядеться на нее навсегда, навсегда.

Сильные руки снова схватили его сзади за ворот и за руку. Как разъяренный лев, вскочил Гавриил, стряхнул с себя нападавших, вытащил из дубинки меч и воскликнул, сверкая глазами:

— Живым никто меня не свяжет! Да падет моя кровь на твою голову, Иво Шенкенберг!

— Не разыгрывай комедию, — холодно и как-то отстраненно, будто умелый отпор Гавриила его нисколько не впечатлил, сказал Иво. — Никто здесь не жаждет твоей крови, но ты подозрительный человек и за тобой надо следить. Ты останешься в заключении, пока мы не придем в Таллин.

— А потом?

— А потом суд разберет, виновен ли ты в разгроме Куйметса. Если суд решит, что ты не виновен, ты можешь с миром отправляться на поиски своего отца.

— Господа, господа!.. — вдруг перебила их Агнес. — Выслушайте меня!

Она приподнялась на постели, глаза ее лихорадочно горели, на бледном лице появилась легкая краска; девушка была изумительно хороша в своем глубоком душевном волнении.

Как зачарованный глядел на нее Иво.

В шатре все затихло.

— Вам известно, Иво Шенкенберг, что я — дочь владельца Куйметса, Каспара фон Мённикхузена? — сказала Агнес твердым голосом.

— Да, я это знаю уже, — пробормотал Иво. — Что из того?

— Хорошо. Я свидетельствую… я клянусь, что этот человек не виновен в трагедии Куйметса. Верите вы моему свидетельству, моей клятве?

— Я верю, что вы, высокочтимая фрейлейн, этому верите; но, к сожалению, мой долг перед родиной повелевает мне быть недоверчивым, — ответил Иво, сладко улыбаясь. — Нас с вами, сударыня, легко обмануть. Вы плохо знаете господина Гавриила. Он очень опытный, изворотливый тип. Столько всего наговорит, что вы и имя свое позабудете…

— Вы оскорбите меня и моего отца, если тронете этого человека, — возвысила голос Агнес.

— Ваш-то отец тут при чем?

— Рыцарь Мённикхузен могущественен, и он дорожит своим воином Габриэлем.

— Я не боюсь угроз, — холодно заметил Иво.

— Вы меня превратно поняли, господин Шенкенберг. Я и не думала угрожать, я лишь прошу вас как друга, — в лице Агнес снова не осталось ни кровинки; она, кажется, едва удерживалась от того, чтобы опять не лишиться чувств; и только осознание важности момента поддерживало в ней последние силы.

— Не унижайте себя, фрейлейн фон Мённикхузен, — вмешался Гавриил, хмуря брови. — Вы расточаете бисер перед…

— Вы сами видите, уважаемая фрейлейн, как упрям этот человек, — сказал Иво, пожимая плечами. — Но не страдайте вы так за него! Даю вам честное слово, фрейлейн фон Мённикхузен, что я не жажду его крови. Хотя он, смотрите сами, как дерзок. Я не трону и волоска на его голове, если он сегодня или завтра не выведет из терпения меня или моих людей.

— Вы можете поклясться? — с великой надеждой посмотрела на Иво Агнес.

— Могу. Но скажу вам для ясности… На этом человеке лежит подозрение в тяжких деяниях, и он должен оправдаться перед судом в Таллине.

— Я не боюсь суда, но связать себя сейчас не позволю, — твердо сказал Гавриил.

Агнес с отчаянием вглядывалась в лицо Иво — низкий лоб, глубоко посаженные глаза, выдающийся упрямый подбородок; похоже, уступок здесь ждать было бесполезно.

— Габриэль… на одно слово! — тихо позвала Агнес.

Гавриил с готовностью склонился над ней.

— Помни, милый друг: твоя смерть — это и моя смерть, — прошептала ему на ухо Агнес. — Прошу тебя! Смирись ради меня!

— Ты этого желаешь? — печально шепнул ей Гавриил, поглядывая искоса на дюжих ополченцев.

— Я думаю, так будет лучше.

— Ты не знаешь Иво.

— Я знаю своего отца. Он выручит нас, едва обо всем узнает, — слабым голосом молвила девушка.

— Ах, Агнес! Я привык полагаться только на себя. Но если ты просишь…

После этих слов он выпрямился, бросил свой меч к ногам Иво и глухо произнес:

— Теперь делай со мной что хочешь, брат!

В одну минуту руки его были связаны за спиной. Еще раз с грустной улыбкой склонил он голову перед Агнес, и осмелевшие ополченцы потащили его вон из шатра.

Агнес бессильно опустилась на постель…

С этого дня жизнь в лагере несколько изменилась. Если до сих пор Иво Шенкенберг спешил возвратиться в Таллин и не советовал своим воинам слишком уж обосновываться здесь, то теперь он действовал так, будто хотел навсегда остаться на берегу реки Ягала. Он строго-настрого запретил шуметь около его шатра и никого туда не впускал, кроме одной старой, опытной женщины, которая в лагере исполняла обязанности врача и слыла чуть ли не колдуньей. Эта старуха днем и ночью сидела у постели девушки, перевязывала рану свежими тряпицами, толкла в ступке какие-то листочки и корешки, и делала припарки, и поила раненую горькими целебными настоями. Благодаря ее непрестанным заботам и лечению рана Агнес вскоре зажила.

Как-то Иво Шенкенберг шел по лагерю, и к нему обратился один ополченец:

— Я с просьбой к тебе, Иво.

— А, это ты Сийм!.. — признал Шенкенберг. — Я думал, ты разбойничаешь где-то, а ты здесь.

— Я давно не разбойничаю. Я под твоим началом служу.

Шенкенберг злобно усмехнулся:

— Ты, вонючка, хоть бы помылся, что ли! За версту от тебя несет… Но что ты хотел? Я слушаю.

— Стало известно мне, что ты держишь в плену одного человека…

— Держу. А тебе-то до него что за дело? — насторожился Шенкенберг.

— Отдай мне его, — глаза Сийма по-волчьи сверкнули.

— Тебе? Для чего?

— Я хочу выдавить ему глаза. Я хочу за ноги подвесить его. Я хочу…

— Вот так дела! — засмеялся Иво. — «Я хочу, я хочу…». Тебе-то он где дорогу перешел?

— Он меня чуть не убил недавно. Хорошо, что пистолет его осечку дал. Очень хочется мне теперь отомстить. У тебя, я вижу, рука не поднимается. А у меня поднимется…

— Чуть не убил, говоришь, — все недобро посмеивался Иво. — Кабы я был на его месте, то и убил бы, не пожалел.

— Как это? — опешил Сийм.

— А так!.. Ведь ты, Сийм, — мелкая пакость на пути всякого достойного человека. И не знаю, что ты делаешь в моем войске.

— Не говори так, Иво, — обиделся Сийм. — Я тебе честно служу.

— Нет у тебя чести. Ты мне просто служишь — прибился в трудные времена, как собака прибивается к сильному.

— Отдай мне его, — проглотил обиду Сийм. — И не придется гробовщику снимать последнюю мерку, так как тела моего врага даже не найдут.

— Нет, Сийм, не отдам я тебе его. Он воин, а ты разбойник. Не много ли чести тебе будет — решать судьбу воина?

И Шенкенберг, не желая продолжать разговор, пошел прямо на Сийма. Кабы тот не посторонился, то и опрокинул бы его…

Целыми днями Шенкенберг думал об Агнес.

Часто, когда больная засыпала, Иво навещал ее. Подолгу смотрел он на лицо этой прекрасной девушки, перешептывался со старухой о том, о другом и удалялся на цыпочках, как только больная начинала проявлять признаки беспокойства. Когда Агнес не спала, старуха заводила с ней разговоры и всегда умела ловко перевести речь на Иво, превознося до небес его заслуги перед таллинскими властями и всячески восхваляя его самого — какой он красавчик и как обожают его девицы, толпами ходят сюда, и какой он умный, ни один таллинский или рижский ратман его не перехитрит. Но если Агнес, проявлявшая естественное беспокойство о своем сердечном друге, спрашивала о Гаврииле, старуха не находила достаточно слов, чтобы заклеймить этого «предателя родины и подлого шпиона»…

Агнес вскоре заметила, что и похвалы, и порицания старуха высказывала как бы по заранее обдуманному плану. Поэтому у больной чувство благодарности к сиделке охладело удивительно быстро, Агнес стала суровой и недоверчивой. Она радовалась, слыша, что Гавриил жив и невредим, а все другие речи пропускала мимо ушей. Но было ей нелегко, приходилось призывать на помощь все свое терпение.

Спустя десять дней после того, как Агнес была ранена, старуха сообщила Иво, что больная достаточно поправилась и хочет встать. Иво велел старухе подождать во дворе и направился к больной один. Агнес сидела на постели. Она печально посмотрела на него.

— Что делает мой бедный спаситель? — был первый ее вопрос.

Иво чуть заметно нахмурился.

— Вы принимаете слишком большое участие в этом человеке, фрейлейн, — с укоризной покачал головой Шенкенберг; одновременно он жадно поглядел на бледное лицо девушки и ее несколько запавшие глаза, которые в полумраке шатра казались почти черными.

— Он спас меня от смерти и плена, — напомнила Агнес тихо. — Я видела, как русские ловили в поле убегающих, как избивали их. Усилиями господина Габриэля я избежала их участи. Как же я могу теперь оставаться безучастной к его судьбе?

— Ему было легко не дать вам попасться в руки к русским потому, что он сам привел их в Куйметса.

— Это ложь! — с жаром воскликнула Агнес.

Иво пожал плечами:

— Дело должен прояснить допрос на суде в Таллине.

— Невинного никакой суд не может осудить, — со всей убежденностью наивного человека сказала девушка.

— Кто знает? Кто знает?..

— Но я прошу вас… Подождите еще, Иво Шенкенберг! — умоляюще смотрела на него Агнес. — Не предавайте господина Габриэля суду, пока не явятся подлинные свидетели того трагического происшествия. Только мой отец может по-настоящему засвидетельствовать, виновен Габриэль или невиновен. Мой отец, человек искушенный, никогда не допустит того, чтобы учинили беззаконие над отважным воином, спасшим от смерти его единственную дочь.

— Свидетели из Куйметса, разумеется, нужны, и было бы весьма желательно, чтобы рыцарь фон Мённикхузен сам выступил свидетелем против предателя, — мягко согласился Иво. — Но тогда, уважаемая фрейлейн, нам, к сожалению, пришлось бы до конца суда держать вас в плену.

— Почему? — с испугом спросила Агнес.

— Ваши прекрасные глаза могли бы всякого свидетеля направить по ложному пути, фрейлейн фон Мённикхузен.

— Я не понимаю, о чем вы…

— О чем?.. Какой же мужчина мог бы сказать «да», если вы говорите «нет»? Неужели вы так мало сознаете свою силу, прекрасная чародейка? Я увидел вас впервые несколько дней назад и за это короткое время стал совсем другим человеком. Посмотрите на меня: разве я не изменился?.. До сих пор я считал своего «дорогого» названого брата злым, хитрым, лживым человеком, а теперь, глядя вам в глаза, я почти готов поверить, что он чуть не чище ангелов.

Льстивые речи Иво произвели неприятное впечатление на Агнес; у нее было такое чувство, будто ее слуха коснулось шипение ядовитой змеи. Холодная дрожь пробежала по телу девушки, а в сердце тайный голос прошептал: «Будь настороже!».

— Вы действительно считали своего названого брата… недостойным человеком? — робко спросила она.

— Я не только считал его таким, но я его знаю как недостойного человека. И давно знаю, — сделав печальное лицо, подтвердил Иво. — Удивительно, что вы, уважаемая фрейлейн, с таким воодушевлением защищаете его, в то время как он… но об этом не стоит и говорить.

— Говорите!

— Вы приходите в отчаяние и дрожите за жизнь этого негодяя, а он даже ни разу не осведомился о вас. Он ни о чем не тревожится, пирует с утра до ночи и болтает всякий вздор.

— Как он может пировать с утра до ночи, если он связан? — с сомнением произнесла Агнес.

— О, он так просил освободить его, так красноречиво взывал к братским чувствам, что я из жалости велел его развязать. В благодарность он теперь портит моих людей, спаивает их и, кажется, восстанавливает против меня, интригует.

— Габриэль просил и взывал? Спаивает и интригует? — повторила Агнес недоверчиво; насмешливая улыбка невольно скользнула по ее лицу.

— Беда научит просить, — проворчал Иво, тихо скрипнув зубами; очень не нравилась ему улыбка Агнес. — Вы испугались бы, фрейлейн Мённикхузен, если бы я вам полностью открыл, как низок, как подл этот человек. Я не решаюсь все сказать.

Агнес отвернулась:

— Все равно — говорите!

— Он, по-видимому, очень хорошо знает, насколько может на вас рассчитывать. Он тоже ждет вмешательства вашего отца и рассчитывает на спасение. Но, к сожалению, на совсем иных основаниях, чем вы, уважаемая фрейлейн.

— Что это значит?

— Вы не поверите, как мне тяжело это объяснить, хотя дело само по себе очень просто. Этому человеку известно, как велики могущество и влияние вашего отца на лучших людей Таллина, и в то же время он знает, что рыцарь Каспар фон Мённикхузен скорее умрет, чем допустит хоть малейшее темное пятно на чести своего семейства. Этот негодяй угрожает…

— Чем он может угрожать?

— …Если рыцарь Мённикхузен его сразу не освободит, то он откроет на суде нечто… что сильно заденет честь вашу и вашего отца.

— Я не понимаю смысла ваших слов, — сказала Агнес, дрожа всем телом и все еще глядя в сторону.

— Короче говоря, Гавриил хвастает за кружкой пива тем, что Агнесс фон Мённикхузен… его любовница.

Агнес выпрямилась, на щеках ее запылали ярко-красные пятна.

— Вы лжете, сударь! — крикнула она.

Единственный глаз Иво сверкнул.

— Вы, значит, любите этого человека, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Лицо Агнес залилось краской, которая сразу сменилась смертельной бледностью.

Тихим, но твердым голосом девушка сказала:

— Да, я люблю этого человека, и ничто — слышите, Иво Шенкенберг! — ничто, никакая клевета не в силах поколебать эту любовь!

— Значит, вы верите ему, а меня считаете лгуном, — прохрипел Иво, побледнев от гнева. — Вы забываете, что мне ложь без надобности. Вы забываете, что жизнь Гавриила и… еще кое-что другое — в моих руках. Здесь я властелин, и никакой Таллин мне не указ!

Агнес осенила догадка, что Иво… проникся к ней сильнейшим любовным чувством, и в ту же минуту мысль, не лишенная лукавства, мелькнула у нее в голове: «Если этот злой человек меня любит, не разыграть ли мне с ним комедию, пока Габриэль не будет спасен?». Но Агнес сейчас же с презрением отвергла эту мысль: ее честная, правдивая натура не допускала низких уловок.

— Вы заблуждаетесь, Иво Шенкенберг, — спокойно молвила Агнес. — Его и моя жизнь — в руках Божьих, не в ваших.

Иво, пошатываясь, вышел из шатра. Во дворе он угрожающе сказал поджидавшей его старухе:

— Я последовал твоему совету. Если дело сорвется — береги свою шкуру!

— Уж я-то девушек знаю! — беззубым ртом прошамкала в ответ старуха. — Они только и думают, что о крепком мужском плече да о широкой мужской спине.

Иво вскочил на коня и во весь опор помчался вон из лагеря. Когда он поздно вечером возвратился домой, лошадь его была вся в мыле, а лицо у Иво было такое страшное, что все встречные в ужасе сторонились.

Он соскочил с лошади и направился к палатке своего брата Христофа, в которой Гавриила держали под стражей. Перед палаткой у костра сидел Христоф с другими людьми; рассказывали друг другу всякие байки. Иво их прогнал. Все удалились, не говоря ни слова.

Остался только Христоф. Он посмотрел на брата, покачал головой и сказал:

— Что ты задумал, Иво?

— Не твое дело, — вспылил тот. — Прочь с дороги!

— Твое лицо не предвещает ничего доброго. Ты, думается мне, ищешь ссоры с Гавриилом.

— Ты тоже его любишь? — скривился Шенкенберг.

— Люблю или нет, но, сказать по правде, он парень неплохой, — Христоф все еще стоял у брата на пути. — И, главное, — похоже, он действительно невиновен.

— Убирайся с глаз моих! — заорал тут Иво, поднимая тяжелый кулак. — Не то я могу забыть, что ты мне брат!

— Ты забыл уже, что и он наш брат…

Впрочем Христоф, зная бешеный нрав Иво, отступил в сторону, пожимая плечами. Он надеялся, что Гавриил будет достаточно благоразумен и не станет злить раздраженного.

Иво вошел в палатку, слабо освещенную горевшим снаружи костром.

Гавриил лежал один в углу палатки. Руки и ноги его были закованы в цепи. Оковы его тихо звякнули, когда он повернул голову к вошедшему.

— Вот и прекрасно, что ты сам пришел навестить бедного пленника, — Гавриил взглянул на Иво с нескрываемым презрением. — Долг заботливого хозяина — развлекать гостей.

— Тебе, наверное, скучно стало, — процедил сквозь зубы Иво. — Надоела спокойная жизнь и решил подерзить?

— Я этого не отрицаю, — ответил Гавриил, зевая. — Да и, замечаю, ополченцам твоим наскучило в лагере сидеть. Не понимаю, брат, почему ты здесь замешкался. Все удивляются, что ты не продолжаешь свой путь на Таллин: добыча вся собрана, лошади и телеги готовы, поход окончен — чего же ты еще ждешь? Благословения рижского епископа?

— Тебе, я вижу, не терпится скорее попасть на виселицу, — злобно оскалился Шенкенберг. — И ты за этим торопишься в Таллин?

— Лучше болтаться на виселице, чем быть твоим гостем. Твоя братская забота обо мне заходит слишком уж далеко. Ты держишь меня, точно ребенка в пеленках, боишься, чтобы я не отделался от этих кандалов и не сбежал. Неужели ты считаешь меня таким неблагодарным? Неужели ты мне больше не веришь? Ты ведь с давних времен знаешь, что я не мастер лгать. Ты, наверное, еще помнишь: в детстве, когда нам случалось вместе напроказить и нас собирались сечь, ты всегда умел повернуть дело так, что мы вышли бы сухими из воды, если бы я, по своей великой глупости, в конце концов во всем не признавался; нам задавали добрую порку, и за это-то ты меня больше всего и ненавидел.

Иво слушал, молча играя желваками. Он почему-то чувствовал себя бессильным перед этим человеком, чья жизнь по существу была в его руках. Увы, брат его названый Гавриил был духом силен. Это Иво и в детстве всегда чувствовал, и сейчас со всей отчетливостью понимал… О, с какой радостью услышал бы он от Гавриила мольбу, стенания, крики — все то, о чем он сегодня налгал Агнес! А вместо этого он должен был сносить спокойные насмешки Гавриила и убеждаться в том, что упрямого названого брата ничто не может сломить. Каждое слово Гавриила было подобно удару хлыста по самолюбию Иво.

— Да, вот еще о чем я хотел спросить, — продолжал Гавриил, все еще полушутя, но уже гораздо более мягким тоном. — Как поживает прекрасная фрейлейн фон Мённикхузен? Верит ли она тому, что ты ей говоришь обо мне?..

Иво крепко стиснул зубы и не проронил ни слова; на лбу у него выступил холодный пот.

Гавриил сказал с живостью:

— От Христофа я узнал, что больная сегодня встала с постели. Ты действительно по-отечески заботился о ней и во всем проявил себя настоящим — благородным — рыцарем. За это доброе дело я приношу тебе свою горячую благодарность и безоговорочно отпускаю тебе все прегрешения молодости. Я умру с радостью, если буду знать, что моя бедная спутница пользуется заботливым уходом.

— Ты, кажется, надеешься, что я берегу ее для тебя, брат? — сказал Иво с едкой насмешкой. — И ночей не сплю, чтобы для Гавриила невесту выходить. И старую каргу в лес за снадобьями гоняю, чтобы скорее затянулась рана, чтобы не осталось от раны и следа… Как ты, однако, близорук. А тебе не приходило в голову?.. Может быть, этот лакомый кусочек я берегу для себя!

Цепи звякнули. Гавриил резко приподнялся и сел.

— Что это значит, Иво?

— Это значит, что Агнес фон Мённикхузен начиная с сего дня — любовница Иво Шенкенберга, — ответил Иво злорадно. — Крестьянские девки мне давно надоели. Дочки таллинских ратманов, что на выданье, страшнее одна другой. И вдруг в сети птицелова… залетает райская птичка!

Испуг Гавриила его безмерно забавлял.

— Не шути с этим, — сказал Гавриил дрожащим от негодования голосом. — Столь далеко даже твой произвол заходить не должен. Это не какая-нибудь пастушка, которую ты мог бы оскорблять безнаказанно. И это не ратманская алчная дочка, какая за сундук серебра любое унижение от тебя стерпит… Рыцарь Каспар фон Мённикхузен — человек могущественный и суровый, он может сломить шею и покрепче твоей. Бесчинствуй с другими сколько можешь, но не тронь фрейлейн Агнес. Не забывай, что твоим возможностям есть предел. За насилие поплатишься головой…

— Кто говорит о насилии? — усмехнулся Иво. — Как ты все же прост, честный мой брат Гавриил!.. Сам посуди… Разве ты применял насилие, когда фрейлейн Агнес бежала с тобой? И ты ведь — ничто, ты — лодка без якоря и без паруса; а я — прославленный военачальник, Ганнибал Эстонии! Можешь ли ты хотя бы минуту сомневаться, на чьей стороне будет слово Каспара фон Мённикхузена? И кому сегодня отдаст предпочтение прекрасная Агнес? Заметь — сама отдаст, без всякого насилия!..

С минуту Гавриил действительно сомневался. Как острый меч, пронзила его мозг предательская мысль: может быть, болезнь и несчастье помрачили разум Агнес? может быть, опоила ее приворотным зельем старая карга? и Агнес теперь в самом деле… но нет, — отказывался верить он, — этого быть не может, это совершенно невозможно! Агнес неверна ему, Агнес — любовница Иво Шенкенберга? Это просто смешно!..

Гавриил рассердился на себя самого. Как могло такое низкое подозрение хотя бы на миг прийти ему в голову? Разве он недостаточно хорошо знал Иво как бесстыдного лгуна? Разве он не узнал уже милую Агнес как создание самое возвышенное и благодетельное?.. Иво хотел его только помучить, выместить на нем зло; верно, Агнес дала ему понять, что не тот он птицелов, к которому залетают райские птицы… — это было ясно как день. Гавриил испытывал теперь такое же душевное состояние, как Агнес утром, но, к сожалению, у Гавриила было еще меньше хитрости, еще меньше терпения, чем у нее.

— Ты лжешь, Иво, — сказал он с холодным презрением. — Видно, оставаться тебе лгуном до последних дней.

Шенкенберг стоял несколько поодаль и был мрачнее тучи. Сверлил Гавриила единственным глазом.

«Хотя бы он разозлился, вспылил! Хотя бы кинулся ко мне с намереньем ударить цепями».

Спокойный голос Гавриила, обдавший его презрением, снова воспламенил ярость Иво, немного утихшую было под влиянием отрадного чувства мести.

— Попридержи язык! — скрипя зубами, прохрипел Шенкенберг. — Ты не в меру разговорчив сегодня.

— Еще одно слово в пояснение, потом я надолго замолчу, — упрямо склонил голову Гавриил. — Мне кажется, с тех пор, как я без сопротивления позволил себя связать, у тебя сложилось обо мне ложное представление. Может быть, ты думаешь, что я тебя боюсь. Ты ошибаешься, Иво. И в прежние годы я не боялся тебя, не боюсь и теперь. Я знаю, что ты можешь сделать со мной все, что тебе вздумается: ты можешь вырезать у меня язык, можешь выколоть мне глаза, сварить и изжарить меня живьем… Однако не надейся, братец, что я стану молить тебя о пощаде и ползать у твоих ног, унижаться, стучать в землю лбом, и не надейся, что я поверю твоим черным измышлениям про чистого ангела Агнес.

Иво молчал, как бы пребывая в тяжком раздумье, в неких сомнениях.

— Теперь между нами все ясно, — светло улыбнулся Гавриил, — и у меня с души свалилось бремя, все эти дни, не стану скрывать, меня тяготившее.

Рука Иво судорожно ухватилась за кинжал, торчавший у него за поясом.

— Ты нарочно меня злишь? — вырвалось у него хриплое. — Ты хочешь, чтобы я сорвался?

— Возможно. Но ты, наверное, и шел сюда с мыслью выпустить из меня кровь? Тем лучше, брат, тогда мне не придется иметь дело с уважаемым таллинским судом и виселицей. Ведь от твоих так называемых судей мне все равно живым не уйти. У меня есть еще одна просьба: отвези Агнес фон Мённикхузен к ее отцу. Он должен быть в Таллине сейчас. Можешь быть уверен, ты получишь щедрые чаевые. А на большее не надейся! Агнес видит разницу между честным человеком и Иво Шенкенбергом. Я не знаю, какого она мнения о тебе, но я уверен, что после моей смерти мнение это не улучшится. Ты можешь ей клеветать на меня с пеной у рта, что ты уже, кажется, и делал… Однако твои слова никогда не отменят совершенных мною поступков…

Иво вдруг ступил шаг вперед и изо всей силы вонзил кинжал в грудь Гавриилу. Велика была ненависть, крепка рука — не дрогнула. Гавриил приподнялся, короткий стон вырвался у него из груди; потом он безмолвно упал на спину. Иво несколько минут стоял над ним неподвижно, затем махнул рукой, вытер лезвие кинжала полой своего кафтана, вышел из палатки и, позвав людей, мрачно приказал им:

— Бросьте эту падаль в реку! И приберите все в палатке…

Христоф глядел на брата широко раскрытыми глазами.

— Иво, Иво, что ты наделал! — воскликнул он сокрушенно.

— Я отплатил изменнику по заслугам.

— Но не доказано судом, что он изменник.

— К чему тратить время и средства на доказательство очевидного? — с злобной улыбкой заметил Иво. — А смерть его пусть останется тайной!

Христоф, конечно, нашелся бы, что сказать. Но он знал: говори, не говори… если Иво что-то втемяшил себе в голову, его уже не переубедишь. Поэтому, круто повернувшись к брату спиной, он ушел.

Ополченцы, что сидели у костра, вытащили тело Гавриила из палатки, сбили с рук и ног цепи.

Пока сбивали эти железа, кто-то сказал:

— Как жалко выглядит безжизненное тело! А еще четверть часа назад он казался великаном и силачом.

— Поделом ему — ублюдку! — отозвался другой.

— Ты, Сийм, даже мертвого его не простишь? — спросил третий.

Тело Гавриила подняли и отнесли на высокий берег реки. Раскачали. Внизу смутно блестела черная поверхность воды. Светила луна, далеко в лесу кричала неясыть. Раздался всплеск… и над исчезнувшим телом сомкнулись вечные волны.

— И кто велел ему спешить к названому брату! — не без сожаления пробормотал Андрее — он тоже был в числе людей, тащивших тело.

Остальные пожали плечами, еще с минуту поглядели вниз и отправились обратно в лагерь. Их совесть была спокойна. Они исполнили свой долг.

X. Встреча

пустя несколько дней после описанного события Иво Шенкенберг со своим большим отрядом подошел к Таллину. Однако он не вошел с войском в город, а расположился лагерем под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Из города толпами приходили люди, чтобы посмотреть на лагерь, повидаться с родственниками и накупить у воинов по дешевке награбленного добра. Лагерь, едва был разбит, превратился в огромный базар. Здесь продавалось все: скот, рабочие инструменты, домашняя утварь, платье, украшения и книги, зерно и… рабы, — главным образом, эстонские девушки; хотя следует сказать, что спрос на них был невелик — девушек и без того в городе набралось достаточно, их можно было взять чуть ли не за корку хлеба.

Роскошный шатер Иво стоял отдельно, в дальнем конце лагеря, и вокруг него была расставлена стража, не подпускавшая близко никого из посторонних.

На следующее утро после прибытия в Таллин Иво и Агнес сидели в шатре за завтраком. Агнес уже поправилась, только левая рука ее была еще на перевязи. Но девушку не выпускали из шатра: прогулки, как объяснила старуха, могли бы на первых порах еще повредить слабому здоровью Агнес. Следовало еще недельку-другую попить отваров целебных трав, отлежаться. Девушка выглядела очень нарядно в шелках и бархатах. Она уж и не помнила, когда последний раз надевала мужское платье — платье юнкера. В ее распоряжении были огромные сундуки с роскошной женской одеждой и ларцы с великолепными украшениями — на зависть европейским королевам. И платья, и украшения эти Иво почти силой заставил ее принять в подарок.

Агнес не хотелось ни есть, ни пить; грустно сидела она напротив Иво и думала о Гаврииле, который… который, по словам Иво, злоупотребил дарованной ему свободой и недавно бежал; при этом едва не убил кого-то, ибо очень неплохо владеет мечом. А кто учил его владеть мечом? Кто показывал приемы боя, как не названый брат?.. Иво Шенкенберг настаивал: если бы у Гавриила была совесть чиста, он не боялся бы суда и не бежал бы. И все сложилось бы хорошо…

Речь Иво была мягкой и учтивой, он не скупился на любезности, шутил и рассказывал о своих славных подвигах. С врагами быть дьяволом, с друзьями ангелом, с женщинами покорным рабом — таков был, как утверждал Иво, его девиз, которым он руководился во всех своих поступках; следуя этому девизу, он всегда побеждал врагов, приводил в восхищение друзей и покорил не одно женское сердце. Люди любят веселых и щедрых, а ведь он — Иво Шенкенберг — как раз и есть такой человек: самый веселый и самый щедрый… Разглагольствуя на эту тему, Иво поглядывал на Агнес одним глазом. Он удивлялся и втайне досадовал, что его вдохновенные речи не находят у Агнес должного отклика, она даже как будто и слушала его не вполне внимательно; он замечал, что его пламенные взоры не вызывают блеска в потускневших от печалей и слез глазах девушки, и едва мог скрыть злобу по этому поводу; хуже того, он с болью должен был признаться себе, что в глазах у Агнес, если она случайно встречалась с ним взглядом, отражались тайный страх, недоверие и порой даже отвращение. Едкой горечью наполнялось сердце Иво, когда Агнес в сотый раз заводила речь о том, что занимало ее мысли.

— В какую сторону мог бежать Габриэль? — спрашивала она, как бы разговаривая сама с собой. — Быть может, он сейчас где-нибудь поблизости?

— Куда же, как не к русским, ему бежать, ведь от них он и явился, — сухо отвечал Иво.

— Но у него было дело в Таллине.

— Какое дело?

— Он ведь много лет разыскивает отца. Именно за этим он шел в Таллин.

— И вы верите болтовне этого хитрого плута? — презрительно смеясь, спрашивал Иво. — Его отец был русский бродячий торговец, беглый преступник. И его двадцать лет тому назад повесили в Таллине за кражу. Он висел неделю — для всеобщего обозрения, в назидание, так сказать…

Это Иво придумал прямо сейчас. Откуда ему было знать, что девушке в подробностях известна история отца Гавриила. И опять неприятно удивился Иво Шенкенберг, наткнувшись на недоверчивый, выражающий отвращение взгляд!

Иво слегка тряхнул головой и продолжал уже в менее презрительном тоне:

— В сторону Таллина он бежать никак не мог — он ведь хорошо знает, что его там ждет: расплата за предательство и страшная, мучительная смерть. Я могу поверить, что он раньше стремился в Таллин, однако стремился он сюда вовсе не в поисках отца. У русских воевод, несомненно, есть намерение напасть на Таллин, и они выслали этого человека вперед как лазутчика; Гавриил прямо-таки создан для этого — он знает город с детства, владеет всеми языками и вообще хитер как лиса.

Иво бросил взгляд на Агнес. Та молчала. И он продолжил:

— То, что он по дороге попал к нам в руки, было, вероятно, большим счастьем для нашей родины: это показывает, что какая-то высшая сила охраняет древний Таллин. Жаль, что я поддался на его плаксивые просьбы; нужно было его в цепи заковать и держать до поры в глубокой яме, как зверя. А теперь он на свободе и может нам еще немало насолить. Но сейчас, по крайней мере, нечего опасаться, что он скоро осмелится появиться в Таллине.

Агнес думала о чем-то своем и не прикасалась к еде. А Иво, напротив, ел с удовольствием и запивал пищу вином из серебряного кубка.

— Есть, признаюсь, одна причина, которая заставляет меня даже радоваться его бегству: этот негодяй, к сожалению, является мне названым братом. Мой отец до сих пор проклинает тот день, когда из милости принял в свой дом сына коробейника, но что тут поделаешь? Он вырос вместе со мной, и мне было бы больно увидеть его на виселице, изуродованного пытками, поклеванного птицами… Кроме вас, фрейлейн Агнес, я никому не решаюсь признаться в этой душевной слабости, а то подумают, что я намеренно дал ему возможность бежать. И призовут к ответу…

— Он, значит, действительно бежал? — спросила Агнес, точно пробуждаясь от сна; казалось, она ни слова не слышала из того, что так долго рассказывал ей Иво.

Шенкенберг едва не выронил кубок и пробормотал, бледнея:

— Какой странный вопрос!..

— Вы от меня ничего не скрываете? — спросила Агнес, смотря в лицо Иво острым, испытующим взглядом; она будто чувствовала, что судьба обошлась с Гавриилом жестоко. — Не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье?

Шенкенберг отвел свой единственный глаз в сторону; он спрятал свой глаз в кубке. Плеснул себе еще вина.

Агнес сказала:

— У него вспыльчивый нрав, вам это известно не хуже меня. Он мог поссориться с вашими людьми и… кто знает? Может быть, вы скрываете это от меня, боитесь меня испугать и огорчить? Не бойтесь, я смогу вынести самую страшную правду, но эта неизвестность может меня убить.

На лбу Иво блестели капли холодного пота, зубы его стучали. Он не выдержал пристального взгляда Агнес, вскочил и несколько раз прошелся по шатру.

Потом Иво сказал сдавленным голосом:

— Вы бредите, фрейлейн фон Мённикхузен; я вижу, болезнь вас еще не покинула. Вам крайне необходимы покой и отдых. Я сейчас пришлю старуху для ухода за вами.

— Я не хочу видеть эту женщину! — воскликнула Агнес с отчаянием и отвращением. — Я вполне здорова, отпустите меня в город, к отцу!

— Не могу…

— Мне трудно понять вас, Иво Шенкенберг. Мы ведь в двух шагах от города. Разве я не в силах сделать эти два шага?.. Ну, хорошо! Велите своим ополченцам: пусть они доставят меня в город на носилках. Ведь сидеть в подушках мне можно?

— Волнение при встрече с отцом может повредить вам, — холодно сказал Иво. — Не нужно быть лекарем, чтобы понимать это. Я отвечаю за вашу драгоценную жизнь. Если с вами что-то случится, что я скажу барону Мённикхузену?.. Нет уж! Потерпите, сударыня. Еще несколько дней отдыха, а потом… а потом посмотрим!

С этими словами Иво вышел из шатра. Во дворе он подозвал к себе брата и старуху и приказал им охранять и по возможности развлекать Агнес.

— Что, все еще не сдается? — насмешливо шепнул ему Христоф. — Говорил я тебе: пустая затея. Сердце ее уже ей не принадлежит.

— Если не сдастся — силой заставлю! — проскрежетал зубами Иво.

Можно было не сомневаться, что так и будет.

Страже Иво сказал:

— Вы головой отвечаете за то, чтобы госпожа не выходила из шатра и чтобы никто сюда не смел приблизиться. Если не поможет окрик, пускайте в ход меч — кто бы ни стоял перед вами — хоть Римский Папа.

Потом он вскочил на коня и во весь опор помчался к воротам Таллина.

Несколько часов спустя из города выехала группа знатных господ, чтобы осмотреть лагерь Шенкенберга. С одной стороны им, как и другим горожанам, хотелось удовлетворить любопытство — посмотреть на непобедимое воинство, полюбоваться на отнятый у русских шатер; с другой стороны, они должны были проинспектировать эстонское ополчение, дабы знать, на какие силы им можно рассчитывать в войне с русскими. В числе всадников были бургомистры Таллина Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер, начальник мызного отряда Каспар фон Мённикхузен и юнкер Ханс фон Рисбитер.

Мённикхузен после вынужденного бегства из Куйметса стал еще более угрюмым и вспыльчивым, между тем как юнкер Ханс по-прежнему отличался легкомыслием, хвастовством и слыл лгуном (оставалось удивляться, почему барон не замечал того, что ясно видели другие; как видно, старый Мённикхузен был очень глубоко погружен в свое горе); натура у юнкера Ханса была слишком мелкая, душа слишком низкая, чтобы сознание постигшего его несчастья могло в ней крепко укорениться. Не нужно здесь много и говорить: юнкеру жаль было потерять красивую невесту, и он не делал из своего сожаления тайны, делился им с каждым, кто только хотел его слушать, но он никогда не забывал прибавить, что уложил на месте дюжину русских и, наверное, освободил бы Агнес из их рук, если бы все мызные люди так же доблестно, как он, исполнили свой долг; однако, говорил он, не все мызные воины оказались воинами, иные — вроде юнкера Дельвига — оказались слабы, плохо подготовлены и потому сложили головы. Вместе с тем юнкер давал торжественный обет, что вырвет Агнес из «пасти льва», как только разбежавшиеся мызные воины опять будут в сборе… Если кто-нибудь удивлялся тому, что Ханс фон Рисбитер, перебивший двенадцать русских, сам не получил ни единой царапины, то «доблестный» юнкер пожимал плечами и давал понять, что в искусстве владеть мечом он достиг совершенства.

Увидев пестро одетых воинов Иво Шенкенберга, большинство которых составляли бывшие крестьяне и крепостные, юнкер Ханс наморщил нос и презрительно сказал:

— Я готов признать себя мужиком, если эти бродяги хоть одним глазом видели русских.

— Не только видели, господин юнкер, но и побеждали их, — заметил ему бургомистр Зандштеде.

— Хороши победители! — насмешливо возразил Рисбитер, геройски подбоченясь в седле. — Дайте мне с десяток бравых мызных людей, и я все это стадо доморощенных вояк мигом опрокину в море.

— Не делайте этого, уважаемый юнкер Рисбитер, — Зандштеде с тонкой усмешкой слегка поклонился хвастуну. — Это было бы не самое разумное действие, потому что сейчас упомянутые вами «доморощенные» вояки — наши самые надежные защитники.

— Сразу видно, что вы не воин, господин бургомистр, — скривился Ханс. — Иначе вы не стали бы так щедро раздавать столь почетные эпитеты.

— Воин я или не воин, но я все же вижу, что эти люди вернулись с победой и богатой добычей, а доблестный мызный отряд, бежав со своей земли, пришел к нам с пустыми руками, в поисках убежища. Что же касается дюжины убитых русских, то это, скажу вам, совсем просто. Я их сотнями в мыслях убиваю и сплю спокойно…

— Ого, вы хотите нас оскорбить! — вмиг загорелись глаза у Рисбитера.

— Тише, Ханс, — вмешался тут в разговор Мённикхузен; барон был серьезен и печален. — Нам, признай, нечем гордиться, ибо наше самое драгоценное сокровище в руках врага. Что уж теперь грудь раздувать!..

— О, Агнес, дорогая Агнес! — вздохнул Рисбитер, прижимая руку к сердцу. — Да, вы правы, барон. Враг самым подлым образом перехитрил нас и отнял наше сокровище… — он перекрестился и вознес глаза под небеса. — Клянусь всеми святыми, Агнес, я каждый божий день думаю о тебе… О, скоро ли настанет тот священный миг, когда я своими руками смогу вырвать тебя из пасти льва? Где найду я для этого подвига достойных соратников, чтоб прикрывали мне спину, чтоб защищали справа и слева?.. Куда девались все наши отважные воины, на которых можно положиться, как на себя самого?.. Увы! Крестьяне и крепостные носят теперь звание воина, а сын ремесленника Иво Шенкенберг, имени которого вчера еще никто не знал, которому отец его чеканщик доверял только лопату для угля и который не знает, как меч правильно держать… стал знаменитым военачальником! Подумать только — Ливонский Ганнибал… Я сейчас с лошади упаду.

— Разве имя Шенкенберга вам действительно больше ни о чем не говорит, юнкер Рисбитер? — спросил Зандштеде, улыбаясь. — Припомните-ка! Что случилось с вами и вашими приятелями год назад?

— А что случилось? — Рисбитеру захотелось как-нибудь поскорее замять этот разговор. — У меня памяти не хватит знать имена всех горожан и ремесленников, а также помнить обо всех случаях.

Но Зандштеде был человек аккуратный, он привык, чтобы над каждой буковкой «i» у него стояла точка; Зандштеде недосказанностей не любил.

— Ну как же! — обратился он к Мённикхузену как к свидетелю тех давних событий. — Быть может, вы, барон, еще помните ту жаркую схватку, что произошла прошлым летом на таллинском рынке между юнкерами и сыновьями горожан?

— Да, мой друг, — кивнул Мённикхузен. — Я помню то дело. Кабы не юнкер Дельвиг, дальний родственник мой, — о, храни, Господь, его славную душу! — плоховато бы другим юнкерам пришлось, — тут он повернулся к Рисбитеру. — Разве и ты там был, Ханс?

Юнкер сделал вид, что смотрит куда-то вперед, будто что-то там привлекло его внимание, и не ответил.

Бургомистр припомнил кое-какие подробности:

— Иво Шенкенберг был предводителем горожан, и рыцари потом очень настойчиво, но тщетно требовали, чтобы его судили и наказали.

Рисбитер покраснел как вареный рак; он хорошо помнил, что тогда был жестоко избит Иво. Проклятый Шенкенберг не только повалил его на мостовую, но еще и поплясал на нем, после чего у Ханса целый месяц болели ребра и он продохнуть не мог.

— Разве и ты участвовал в этой постыдной драке? — повторил свой вопрос Мённикхузен, нахмурясь.

— Я? — стушевался Рисбитер. — Не помню я этого что-то… — вдруг он оживился, привстал в стременах. — Смотрите-ка, господа, что это там за роскошный шатер? Это не тот, о котором все говорят?.. Поедемте посмотрим!

Остальные согласились, и все поскакали к шатру, который охраняли четыре человека.

— Все назад! — грозно крикнул подъезжающим первый страж, беря копье наперевес.

— Скажи-ка, любезный… Чей это шатер? — спросил с удивлением Зандштеде.

— Иво Шенкенберга, начальника войска, — ответил страж.

— А сам Шенкенберг тоже здесь? — осторожно спросил Рисбитер.

— Начальник уехал в город, — страж поводил острием копья то в сторону одного всадника, то в сторону другого и, похоже, не очень-то склонен был поддерживать разговор. — Отъезжайте подальше подобру-поздорову, к шатру никому не разрешено приближаться.

— Ты с ума сошел, негодяй? — толкнул к нему коня Ханс. — Знаешь ли ты, с кем сейчас говоришь?

— Мне все равно, так как подчиняюсь я только Шенкенбергу.

— Я — юнкер фон Рисбитер!..

— По мне, будь ты хоть Писбитер, хоть Кисбитер… Но отойди, не то заколю!

— Вот наглец! — тонко взвизгнул Рисбитер, вытаскивая меч.

— Не раздражайтесь, юнкер! — успокоил его Зандштеде. — Страж сей, и правда, человек подневольный, и видно, что он намерен исправно нести службу. Мы должны это только приветствовать, — и бургомистр тут наклонился к стражу, отведя двумя пальцами острие его копья. — Послушай, добрый человек, разве ты меня не знаешь?

— Не знаю, — страж оглянулся на других стражей и, обретя в их решимости поддержку, сказал по-прежнему хмуро: — Не знаю я вас, уважаемый.

— Я первый бургомистр города Таллина Фридрих Зандштеде, и твой начальник мне подчиняется.

— А я подчиняюсь только своему начальнику, и приказ его таков: чтобы никто из посторонних не смел близко подходить к шатру.

— Что же там такое? — все еще вежливо спросил бургомистр.

— Не твое дело. Убирайтесь-ка отсюда!

— Наглый мужик! — не выдержал теперь и Зандштеде, сорвался на крик. — Я могу сделать так, что и ты, и твой начальник пожалеете об этом.

— Нет, господин бургомистр, этот человек прав, — заметил Мённикхузен одобрительно. — Воин должен повиноваться приказу начальника. И пусть его хоть дьявол искушает, хоть просит сам Господь Бог, а приказ должен быть исполнен неукоснительно… Оставим этого молодца в покое и пойдем своей дорогой.

— Отец! Отец!.. — донесся вдруг из шатра звонкий девичий голос.

Каспар фон Мённикхузен задрожал всем телом…

Все прислушались.

— О, дорогой отец, спаси меня!.. Я здесь!.. — опять послышался голос Агнес и вдруг смолк, как будто девушке зажали рот.

— За мной, юнкер Рисбитер! — вскричал Мённикхузен, соскакивая с коня.

Он умелым ударом меча отбросил копье стража и ринулся к шатру. Спутники старого рыцаря последовали за ним. Стража бросилась им навстречу.

— Прочь с дороги, безумцы! — закричал на стражников Мённикхузен. — Хотите оказаться между дочерью и любящим отцом? Прочь с дороги, не то быть беде!

До беды, действительно, было недалеко, так как стража не отступала ни на шаг и еще другие ополченцы Шенкенберга спешили со всех сторон к ней на подмогу. Юнкер Рисбитер и пикнуть не решался, в то время как Мённикхузен яростно размахивал мечом. Бургомистры, видя, что вот-вот может пролиться кровь, тщетно старались водворить мир. Они кричали о священном долге каждого повиноваться городу Таллину и показывали свои печати.

Началась было горячая схватка, как вдруг занавес у входа в шатер отдернулся, и появился Христоф Шенкенберг.

— Что тут за потасовка? — спросил он громко, и все обернулись к нему.

— Христоф Шенкенберг!.. — воскликнул с упреком бургомистр Зандштеде. — Вот как здесь принимают уважаемых людей Таллина?

Христоф сделал вид, будто он только сейчас узнал высоких гостей.

— Вы здесь, господин бургомистр? — воскликнул он, широко раскрыв глаза. — Вот приятная неожиданность! Никогда бы не мог подумать, что увижу вас в лагере!.. — и он прикрикнул на стражей: — Назад, ополченцы! Разве вы не видите, кто эти господа? Разве вам не понятно, что сам Таллин к нам пришел? Как могло случиться такое тяжкое недоразумение? — и опять он, хитрый лис, повернулся к Зандштеде. — Поверьте, господин бургомистр, я и мой брат в этом нисколько не виноваты. Я очень сожалею о происшедшем…

— Хорошо, хорошо, — бургомистр был, кажется, удовлетворен извинениями. — А теперь исполните немедленно желание этого господина. Этот господин… Барон Каспар фон Мённикхузен.

— Каспар фон Мённикхузен!.. — повторил Христоф явно с притворным удивлением. — Прошу прощения, что сразу вас не узнал. Да как было узнать! Я видел вас всего пару раз в жизни и то издалека. Все больше — слышал… А чего желает прославленный рыцарь?

— Отдайте мне сейчас мою дочь! — все еще тяжело дыша после схватки, гневно воскликнул Мённикхузен.

— Вашу дочь? Какую такую дочь?.. — не понял Христоф Шенкенберг, поглядывая на стены и башни Таллина, высившиеся вдалеке; Христоф явно тянул время, надеясь на скорое возвращение брата.

— Она звала меня только что. Вот из этого шатра.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Христоф. — Разве там ваша дочь, барон?

— Она кричала, и ей зажали рот… — Мённикхузен вне себя от негодования ступил ко входу в шатер.

Но Христоф стал у него на пути.

— Ах, вы об этом!.. Но я сейчас объясню, — заулыбался он. — Мой брат Иво недавно отбил у русских одну молодую женщину. Она была тяжело ранена, надо сказать, и около недели находилась между жизнью и смертью. Только несколько дней назад благодаря заботливому уходу, организованному моим братом, она стала поправляться. Но, замечу вам, все еще не совсем здорова. Мы боимся, что болезнь помутила ее рассудок…

— Как это? — забеспокоился Мённикхузен.

— Она все время кричит: «Отец, отец!..» И порывается куда-то бежать. А так как в подобном состоянии больной необходим покой, то Иво, уезжая в город, велел никого чужого к шатру не допускать. Что мы и делаем. Согласитесь со мной: разве хорошо будет, если женщина в расстроенном сознании, блаженная, можно сказать, станет ходить по лагерю от костра к костру. И кто знает, что на уме у этих мужиков!.. Порядок нужно соблюдать. Мы — воины и должны исполнять приказы начальника. Если вы хотите видеть больную, то прошу подождать, пока Иво не вернется из города.

— Очень, очень странно, что запрет Иво Шенкенберга для вас сильнее нашего приказания, — заметил едко Зандштеде. — Однако пусть будет по-вашему, мы не желаем ссоры. Иво сам ответит нам за это. Но до вечера мы тут ждать не можем. У нас еще есть важные дела.

— Так и делайте их пока, — обрадованно ухватился за его слова Христоф.

— Я предлагаю другое решение, которое может устроить всех: и мы своего достигнем, и вы не нарушите приказ, — он был опытный человек — бургомистр Зандштеде. — Если нельзя войти в шатер, пусть барышня выйдет сама; она ведь может уже стоять на ногах?

Тень пробежала по лицу Христофа.

— К сожалению, и это запрещено, — ответил он, вежливо кланяясь.

— Агнес!.. — громко позвал Мённикхузен, потеряв всякое терпение. — Ты слышишь меня, Агнес?..

Из шатра ему ответил звонкий крик и вслед за ним послышался как бы шум борьбы. Кровь застыла в жилах Мённикхузена. Но прежде чем он, охваченный новым порывом гнева, успел поднять руку с мечом, занавес шатра отлетел в сторону. Агнес, в разорванном платье, пробежав мимо угрюмого Христофа, с радостным криком упала на грудь отца.

Старый рыцарь был растроган до глубины души. Он судорожно вздохнул и прослезился. Он долго не находил иных слов, кроме восклицаний: «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..» Обняв обеими руками голову дочери, он то целовал ей лицо и волосы, то немного отстранял ее от себя, смотрел на нее и не мог насмотреться, и опять целовал. «Мое дорогое дитя! Мое дорогое дитя!..»

Когда Мённикхузен несколько успокоился, юнкер Ханс решил, что настал его черед.

— А я все время говорил, что вырву тебя из пасти льва, моя дорогая Агнес!.. — воскликнул он с воодушевлением и протянул руки, ожидая, что вновь обретенная невеста бросится к нему в объятия.

Но Агнес отшатнулась от него и сказала с нескрываемым презрением:

— Вы? Вы меня вырвали из пасти льва?

— Да, я, — глазом не моргнув, подтвердил Рисбитер. — Ведь это мне захотелось поближе осмотреть шатер, и когда стражник выставил копье, я сразу же обрушился на подлеца… Все присутствующие благородные люди этому свидетели, Удивительное чутье или, вернее, голос сердца подсказали мне эту счастливую мысль. Не случайно меня повлекло к шатру Иво Шенкенберга…

Агнес резко повернулась спиной к счастливцу, обладавшему столь удивительным чутьем, и сказала отцу:

— Уйдем скорее отсюда, мне страшно оставаться здесь.

— Тебе страшно, даже если я тут? — поразился Мённикхузен. — Чего же ты натерпелась за это время, моя дорогая Агнес, что даже в моем присутствии боишься. От каких чудовищ зависела твоя жизнь!.. Но не бойся ничего, дитя, рыцарь Мённикхузен сумеет защитить свою дочь, — тут он наконец заметил, что рука у девушки на перевязи. — А почему у тебя рука перевязана? Ты действительно была ранена, бедная моя Агнес? Этот человек не солгал?

— Да, я была ранена несильно, но сейчас я уже совсем здорова. Ох, отец, мне так много пришлось вынести… но не этой боли, — Агнес кивнула на перевязь, и голос ее задрожал. — А другой… С тех пор, как я видела тебя в последний раз, столько всего произошло!.. Но здесь не место говорить об этом.

— Бедное дитя, бедное дитя! Я искал тебя в ту страшную ночь по всем углам, но ты как в воду канула. Только когда пропала последняя надежда найти тебя, я бежал с горящей мызы.

Тут и Рисбитер посчитал необходимым напомнить о себе.

— А я, пробиваясь к твоей комнате, дорогая невеста, уложил на месте дюжину русских, но комната оказалась пуста, — он, наверное, ждал похвалы.

Но ему даже не ответили.

— Можешь ли ты уже сидеть на лошади, Агнес? — спросил Мённикхузен, отводя дочь подальше от шатра.

— Конечно, могу, но я пешком охотно пошла бы за тобой, — радостно ответила Агнес, дыша полной грудью, вдыхая наконец сладкий воздух свободы. — Поверь мне, отец, я стала очень выносливой за это время, я прошла длинный путь.

— Фрейлейн фон Мённикхузен, баронессе, не подобает ходить пешком, — заметил старый рыцарь с заботливостью и любовью.

— А тем более невесте фон Рисбитера, — торопливо прибавил юнкер Ханс, который так и вился вокруг, тщась поймать взгляд Агнес.

Юнкер подвел невесте лошадь и с учтивым поклоном подставил руку, чтобы Агнес могла опереться и подняться в седло. Агнес минуту колебалась, но ее сердечная доброта взяла все же верх над неприязнью к Рисбитеру. Предупредительность юнкера ее тронула. Она подала ему руку, которую тот почтительно поднес к своим губам.

— Еще одну минуту!.. — произнесла Агнес и обратилась к Христофу Шенкенбергу, который безмолвно наблюдал за происходящим. — Я в последний раз прошу вас, Христоф, сказать мне правду! Куда девался мой бедный спутник? Вам я больше верю, чем вашему брату.

— Мне нечего прибавить к словам брата, — холодно ответил Христоф.

— Заклинаю вас, скажите правду! Вы не понимаете, как это важно для меня.

Христоф молча пожал плечами.

— Значит, мне здесь больше нечего делать, — печально вздохнула Агнес и позволила юнкеру Хансу помочь ей сесть на коня.

Ханс же взял лошадь одного из своих слуг.

Всадники медленно выехали из лагеря. Никто не осмелился их задержать.

Христоф с озабоченным видом смотрел им вслед.

— Почему ты допустил это? — прошипела старуха, подойдя к нему.

— А как я должен был поступить? Я и так сделал все, что мог. Изворачивался, как угорь. Ты же сама слышала.

— Что теперь скажет Иво?

— Пусть говорит что угодно, — ответил Христоф, сердито махнув рукой. — Не мог же я силой противиться таллинским бургомистрам. Они же потом меня в Таллин не пустят…

По дороге Агнес рассказала отцу о той страшной ночи, о том, как русские ломились к ней в дверь, о своем спасителе, о бегстве.

Пока они разговаривали, юнкер Ханс ехал чуть позади, но ухо держал востро — ловил каждое слово.

Услышав имя Габриэля, Рисбитер вскричал, прерывая Агнес:

— Это тот самый тип, которому я в лесу задал взбучку?

— Тот самый, который вам в лесу задал взбучку, — холодно поправила Агнес.

Рисбитер хотел что-то возразить и уж коня подогнал ближе, но Мённикхузен приказал ему молчать, а Агнес попросил продолжать рассказ. Когда она закончила, рыцарь, нахмурясь, сказал:

— Я не понимаю, почему они тебя еще задерживали, если ты сама чувствовала себя здоровой. Ты слышала, как изворачивался Христоф. Одну ложь наворачивал на другую. Очень не хотел тебя отпускать. Может быть, братья Шенкенберги имели намерение потребовать с меня большой выкуп? Ничто другое мне не приходит на ум.

— Я думаю, что у них было другое, более злое намерение, — прошептала Агнес, бледнея.

— Какое же?

— Я бы годами жила в этом шатре на положении наложницы…

— Злодеи! Вот злодеи! — заскрежетал зубами Мённикхузен, грозя кулаком в сторону лагеря. — Они думают, что если война, то все им позволено. И не осталось ничего святого. И даже честь баронов для них — пшик…

— Не проклинай их, отец, — просила Агнес более мягко. — Я все же должна быть им благодарна — они очень хорошо заботились обо мне, платили старухе, которая меня выхаживала, сидела у постели моей днем и ночью. Если б не лечение и уход, возможно, больше не свиделись бы мы с тобой на этом свете… — здесь она тяжело вздохнула. — Ах, если бы я еще только знала…

— Что знала, милая?

— Они не сказали мне, что сделали с моим спутником!

— С тем, который помог тебе бежать?

— Да, с Габриэлем. Поверь, отец, он благородный человек…

Тут Ханс Рисбитер счел необходимым вмешаться:

— Вот уж с чем я не соглашусь, с тем не соглашусь! Хорош спутник, который в опасную минуту удирает! — с едкой насмешкой вставил он.

— Я знаю и таких спутников, которые удирают еще до опасной минуты, — живо возразила Агнес на его выпад, и она продолжила разговор с отцом: — Но вот что меня мучит: я не могу поверить, что Габриэль действительно бежал. Я его за время скитаний хорошо узнала. Не в его характере так поступать. Боюсь, что они бросили его где-нибудь раненого, может быть, даже… мертвого.

Она сама ужаснулась от этой мысли.

А у юнкера Ханса уж фразочка была наготове:

— Почему же ему было не бежать, если он знал, что его как русского шпиона ожидает суд в Таллине?

— Молчите лучше, юнкер Рисбитер! — воскликнула Агнес, гневно сверкнув глазами. — Вы сами не знаете, что говорите. Габриэль никакой не шпион.

— Ну-ну, Агнес! — успокоительно погладил дочь по плечу Мённикхузен. — Не беспокойся о своем спутнике. Я хорошо помню его: он — мужчина. А коли мужчина — то как-нибудь выпутается. Из твоего рассказа я понял, что он человек бывалый, хотя и молодой. А опыт всегда подскажет в трудную минуту, как быть… Еще я вот что скажу, чтобы ты зря не беспокоилась: кто мог бы так уж сильно жаждать его смерти — этого Габриэля? Разве он кому-нибудь мешает?.. Вот увидишь, милая, в один прекрасный день он появится у нас…

— И потребует свое заслуженное вознаграждение, — сунул ложку дегтя Рисбитер.

Эта мысль показалась Агнес настолько нелепой, что девушка даже не смогла рассердиться.

«Если этот человек… если любимый мой Габриэль еще жив, — подумала она с потаенной улыбкой, — то он, к великой печали некоторых хвастунов и трусов, не удовольствуется вознаграждением, он потребует большего…»

— Смотрите! — вдруг воскликнул бургомистр Зандштеде, указывая вперед. — Не иначе, нам навстречу скачет сам Иво Шенкенберг, Эстонский Ганнибал?

Все увидели, что со стороны города мчался одинокий всадник. Солнце уже садилось и было как раз за спиной у всадника. Поэтому не сразу разглядели — действительно ли это Шенкенберг. Пока все смотрели, щурясь от ярких солнечных лучей, юнкер Рисбитер спрятался за широкой спиной барона. Никто не заметил его маневра.

Да, это был Шенкенберг. Подъехав к Мённикхузену и его спутникам, он резко остановил коня и, словно оцепенев, уставился на Агнес своим единственным глазом.

— Вы, должно быть, удивлены, господин Иво, что я без вашего разрешения покинула шатер, — приветливо обратилась к нему Агнес. — Мне следует поблагодарить вас за вашу заботу. Что я и делаю как всякий хорошо воспитанный человек. Но осторожность ваша была излишней: я вполне здорова и, кроме того, счастлива, потому что, как видите, опять нашла своего дорогого отца.

— Кто выпустил вас из шатра? — процедил Иво, смертельно бледнея и нервно поигрывая кнутом.

— Никто не выпускал, я вышла сама, хотя и не без затруднений, — Агнес, мило улыбаясь, указала на свое разорванное платье. — И это ясно свидетельствует о том, что оба надсмотрщика исполнили свой долг. Не гневайтесь на них напрасно, Иво Шенкенберг. Я — птица, выросшая на воле, такая для клетки не годится.

Иво как будто онемел.

Агнес направила свою лошадь к нему поближе, пристально посмотрела ему в лицо и шепотом, чтобы не слышали остальные присутствующие, спросила:

— Где Габриэль?

Только теперь Иво, казалось, очнулся. Его глаз сверкнул, злобная усмешка искривила губы.

— Ищите его сами!.. — ответил он хриплым голосом и пришпорил лошадь.

Напрасно Мённикхузен и оба бургомистра звали его обратно. Иво ни разу не повернул головы, он, будто безумный, мчался к лагерю.

…У своего шатра Шенкенберг соскочил с лоснящейся от пота лошади.

Христоф вышел ему навстречу, пряча глаза; зная своего брата, Христоф не ожидал от него ничего хорошего.

Не говоря ни слова, Иво поднял кулак и ударил брата по лицу. Христоф пошатнулся и в страхе отступил в глубь шатра. Иво бросился за ним, вновь и вновь нанося удары.

— Предатель! Подлец!.. — шипел он на брата.

Христоф с мольбой протянул к нему руки и закрывался ими от новых ударов.

Иво все не успокаивался:

— Зачем ты это сделал?

— Хочешь меня убить, как убил Гавриила?.. — тяжело дыша, произнес Христоф. — Я ничего не мог поделать, Иво. Бургомистры хотели силой проникнуть в шатер, а стража их чуть не убила. Подумай, что из этого могло бы выйти! Благодари небо и меня за то, что я предотвратил страшное несчастье.

— Как им вообще стало известно, что Агнес в шатре? Ты продал, иуда?

— Они проходили мимо и громко заговорили. А она их услышала и закричала. Старик-барон едва с ума не сошел. Мне пришлось объясняться…

Иво больше не слушал его. Он, шатаясь, прошел за занавес, погнал прочь старуху, попавшуюся ему на глаза, обеими руками схватился за голову и, скрежеща зубами, с глухим рычанием повалился на опустевшее ложе Агнес.

XI. Венчание

арон Каспар фон Мённикхузен был очень богат. Едва ли кто-нибудь из помещиков Эстонии так пострадал от войны, как пострадал он, и тем не менее он ни в чем не терпел недостатка. На Тоомпеа[12] у него все еще были великолепные дома, а в них множество всякого имущества; сказывали, кто знал его поближе, что имел он и немало свободного серебра, благодаря чему мог жить по-княжески. И он ни в чем себе не отказывал. Смог Мённикхузен также собрать разбежавшихся мызных людей и снова подготовить их к военным действиям. Барон твердо решил отвоевать у русских Куйметса, свое родовое поместье.

Но прежде следовало отпраздновать в Таллине свадьбу Агнес с Рисбитером. Почему Мённикхузен торопился со свадьбой?.. Он хотел поскорее отправить молодую чету подальше от опасностей войны, в Курляндию, где находилась мыза Рисбитера, а сам — вернуться в Куйметса.

Напрасно Агнес противилась решению отца, в сотый раз повторяя, что в такое опасное время она не хочет расставаться с ним, с любимым отцом, которого так счастливо вновь обрела; напрасно старалась презрением и всяческими колкими насмешками оттолкнуть от себя жениха — ничто не помогало. Мённикхузен оставался непоколебим в своем решении, а от прилипчивого Рисбитера не удавалось отвязаться, ибо он либо не понимал, что к нему относятся с презрением и насмешками, либо делал вид, что не понимает.

Свадьба была назначена на середину сентября, и уже полным ходом велись приготовления к ней. Агнес плакала ночи напролет, думая о потерянном Гаврииле. А днем ходила задумчивая, печальная. Ничто — ни заботы отца, ни ежедневные подарки жениха — не радовало ее. Сердце ей говорило, что замужество за Рисбитером — потерянная жизнь, унылое существование птицы в клетке; воображение рисовало ей другой мир — прекрасный сад, залитый ярким солнцем, и посреди этого сада будто стоит, улыбается ей, и ждет ее, и тянет к ней руки любимый…

«Если Габриэль жив, он должен меня разыскивать, что бы ему здесь ни угрожало. Я знаю его, он такой. Габриэль не отступит перед трудностями… Он знает, что я в Таллине, и легко смог бы меня найти — любой таллинский мальчишка укажет ему городской дом Мённикхузенов. Почему же он не появляется? Может быть, он болен и нуждается в помощи? Может быть, он умер?..»

Это предположение всегда бывало последней гранью размышлений Агнес, и каждый раз у нее судорожно сжималось сердце, едва только мысль ее доходила до этого предела. И девушка отказывалась верить в возможность такой беды. К чему тогда вообще жить?.. Агнес часто думала о смерти, и о своей смерти, в частности, но накладывать на себя руки она не хотела. Ведь без Габриэля смерть и так не заставит себя долго ждать — для Агнес это было очевидно. Как могла бы она, невеста Габриэля, быть счастливой с Рисбитером, и могла ли бы она дожить с нелюбимым до старости? Мысль эта представлялась Агнес отвратительной. Нет, нет, лучше уж тогда — смерть…

А Габриэль почему-то не появлялся.

Иво Шенкенберг со своим лагерем все еще стоял под Таллином. Казалось, Иво в значительной мере утратил свое былое рвение — к воинской славе, к стяжанию богатств; и будто потерял он вкус к жизни. Не тешили самолюбия его мысли о том, что с ним принуждены считаться сильные, власть придержащие; не радовал взора вид серебра и золота в больших сундуках; и не находило покоя и услады сердце его в ласках купленных женщин… Шенкенберг часто сидел один в своем шатре, погруженный в невеселые думы, и никого к себе не подпускал, никому не поверял своих мыслей. К своим людям он стал еще суровее, чем прежде. Кое-кто из них убежал, но зато прибавилось много новых, потому что в голодных людях, ищущих себе пропитания на войне, к сожалению, никогда не было недостатка. Отряд Иво, увеличиваясь с каждым днем, быстро вырос в настоящее войско, и шведы, находившиеся в таллинском замке, начинали уже опасаться, что войско эстонских ополченцев может стать угрозой для них и для города. Бургомистры старались успокоить шведских военачальников, говоря, что Иво Шенкенберг готовится нанести сильный удар по русским, однако шведы не очень им верили, подозревали, что бургомистры вступили в тайный сговор с ополченцами в намерении вернуть себе всю полноту власти, и держали порох сухим.

Однажды вечером — это было в сентябре, — когда Иво по своему обыкновению последнего времени сидел в шатре один, вошел страж и доложил, что с начальником хочет говорить некая знатная дама.

Иво тотчас же вспомнил, что Агнес фон Мённикхузен уже несколько раз приглашала его к себе, но он всякий раз от встречи отказывался.

— Кто она такая? — спросил Иво, вскакивая. — И чего от меня хочет?

— Она не называет своего имени, но с ней бургомистр Зандштеде, и их сопровождают двое слуг.

— Я приму эту женщину. Но пусть она войдет сюда одна, — велел Шенкенберг.

Страж удалился, а Иво принялся в ожидании прохаживаться по шатру; сердце у него билось учащенно.

Вот прошелестел занавес, и в шатер вошла женщина; лицо ее было скрыто под густой вуалью.

— Фрейлейн фон Мённикхузен! — узнал и глухо воскликнул Шенкенберг.

Агнес приподняла вуаль. На лице ее прочитывалась сильная душевная мука, глаза потускнели от слез, веки были красны. Иво почувствовал, что в его застывшем сердце что-то дрогнуло — скорее все же от злорадства, нежели от сострадания.

Он предложил гостье сесть и заговорил мягко, как давно уже ни с кем не заговаривал:

— Чем объяснить такую честь, что фрейлейн фон Мённикхузен явилась ко мне собственной персоной?..

— Вы же не захотели прийти ко мне, — сказала Агнес усталым голосом. — Поэтому я принуждена была явиться к вам…

— И вот вы здесь — в том месте, откуда так поспешно, едва представилась возможность, бежали. Какое же несчастье на этот раз привело вас ко мне? Новая рана?

— Я должна вам выразить такую глубокую благодарность… что…

— Очень сомневаюсь, что пришли вы только за этим, — едко улыбнулся Шенкенберг. — Но пусть так! Хорошо. Скажу, что вы мне ничем не обязаны, фрейлейн фон Мённикхузен.

— Нет, нет, я вам обязана многим, — с некоторой горячностью возразила Агнес. — Вы ведь действительно спасли меня тогда от смерти. Трудно представить, что было бы со мной, если бы не своевременная помощь старухи-знахарки…

— И тем не менее вы боитесь меня, высокочтимая фрейлейн: вы даже взяли с собой для защиты бургомистра, — ответил Иво с некоторой горечью.

— Бургомистр Зандштеде относится ко мне по-отечески, он — мой давний друг и меня не выдаст. Отцу я не осмеливалась сказать об этой поездке, но и не могла ехать так далеко без провожатых — никогда ведь не знаешь, что может случиться на дороге.

— Думается, что вы меня боитесь, а не лихих людей на дороге.

— Почему бы мне вас бояться! Я знаю, что вы честный человек, — говоря это, Агнес сама не верила своим словам, но ей нужно было сказать так, чтобы подвигнуть Шенкенберга к искренности. — Я ведь была уже в полной вашей власти. И довольно долгое время. Ни жизнь, ни честь моя… не пострадали. Не так ли?

— И все же вы мне не доверяете, — не поверил девушке Иво.

— Почему не доверяю? — это был, кажется, вопрос, не требующий ответа.

— Похоже, вы пришли не благодарить меня, а допрашивать, — сверлил ее глазом Шенкенберг.

Агнес молча опустила глаза; она не знала, что ответить, поскольку он хорошо понял ее маленькую уловку.

— Вы расспрашивали и моих людей. И даже предлагали им деньги, — безжалостно продолжал Иво. — Но они мне все доложили о вашем интересе. Вы плохо знаете моих ополченцев, фрейлейн: они умеют повиноваться, умеют держать язык за зубами.

— Значит, вы им все-таки запретили говорить правду? — с живостью спросила Агнес; ее глаза заблестели, она пристально смотрела в лицо собеседнику, как будто пыталась через единственный глаз Иво проникнуть взглядом в самую глубь его души. — Значит, вам есть что скрывать?

— Может быть, — с угрюмостью во взоре ответил Иво. — Всякому найдется, что скрывать. Особенно в многотрудные времена, когда приходится бороться за выживание.

Агнес вдруг упала перед ним на колени, протянула дрожащие руки к этому жестокому человеку, и с уст ее полилась пламенная мольба, исходившая из самой глубины взволнованного сердца.

— Скажите мне правду, Иво Шенкенберг! Заклинаю вас!.. Ну, зачем вы терзаете меня? Какое зло я вам причинила? Скажите мне, где Габриэль, и я найду его, и вечно буду вас благодарить и буду молиться за вас. Вы же видите, как трепещет моя. душа, в каком я отчаянии. Неужели сердце у вас каменное и муки другого человека вас совсем не трогают?

Шенкенберг мрачно смотрел в сторону и молчал.

Агнес едва не плакала:

— Почему вы боитесь сказать правду? Пусть эта правда будет самой страшной, как и подсказывает мне мое сердце, — чем могу я, слабая девушка, вам повредить? Говорите, и я скрою все, как священную тайну, в глубине своей души. Я прошу, я заклинаю вас памятью вашей матери, скажите мне, что вы сделали с Габриэлем?

— Гавриил умер, — глухо ответил Шенкенберг и отвернулся.

Агнес встала. Она была бледна, как смерть, но совершенно спокойна. Казалось, именно такого ответа она ждала, хотя более всего его страшилась.

— Вы его убийца, — произнесла она твердо.

— Не скрою — я. Но он пал от моей руки в честном поединке.

— Почему вы это сделали?

— А вы разве не догадываетесь?

— Нет.

— Потому что я люблю вас, фрейлейн.

Агнес отпрянула от него, как от дикого зверя.

— Будь проклят ты, презренный убийца!.. — воскликнула она, простирая в его сторону руку.

Иво здесь зарычал, словно раненый хищник, и шагнул вперед, но девушки уже не было в шатре.

…Когда Агнес вернулась домой, ее на лестнице ждали Мённикхузен и Рисбитер.

— Где ты была так долго, дочь? — воскликнул Мённикхузен. — Мы уже беспокоились о тебе! Мы места не находили. Зачем ты так тревожишь меня?

— Нас, — вставил Рисбитер.

Агнес соскочила с седла, не дожидаясь помощи кавалера Рисбитера, передала поводья слуге, подошла к отцу и, не ответив на его вопрос, холодно сказала:

— Теперь я приму любое ваше решение. Мне все равно.

— Что это значит, Агнес? — барон опешил, он еще не видел свою дочь такой равнодушной и холодной.

— Это значит, что я больше не буду противиться воле отца, и свадьба, которой вы оба хотите, может наконец состояться…

— О, этого я давно ждал, — улыбнулся Мённикхузен, — и послушания твоего, и согласия, — говоря это, он задумался, однако; он пытался предположить, что же такое могло произойти в последние час-два… что же заставило изменить своенравную дочь свое решение; но не мог дать себе сколько-нибудь вразумительного ответа.

Юнкер Ханс, между тем, схватил руки своей невесты и покрыл их поцелуями, а затем он совсем отважился: принялся целовать и ее бледные крепко сомкнутые губы. В своем упоении он не замечал, что Агнес в его объятиях оставалась холодной и равнодушной; ее можно было бы сейчас сравнить со статуей.

— Наверное, прогулка верхом пошла тебе на пользу; наверное, ты нескучно провела время, что твое жестокое сердце так внезапно смягчилось, — пошутил Мённикхузен.

— Да, это была очень веселая прогулка, — кивнула Агнес, спрятав за слабой улыбкой сердечную боль.

— Если она принесла такие хорошие последствия, я не стану тебя бранить, как сперва намеревался. Но не могу тебя, дочь, хотя бы не пожурить… Согласись, это с твоей стороны было неосторожно — выехать из города поздно вечером и почти одной, в то время как повсюду рыщут грубые, разнузданные люди Иво Шенкенберга. Надеюсь, ты не столкнулась с ними?

— Нет, — равнодушно ответила Агнес. — Мне незачем бояться людей Шенкенберга. Они знают меня, они меня пальцем не тронут. Гораздо большую опасность для девушки представляют юнкеры, каких в Таллине собралось, как мышей в поле. Столкновение с ними было бы нежелательно…

— Если бы ты взяла с собой меня, — подал голос Рисбитер, — то могла бы не бояться никаких столкновений.

Губы девушки вздрогнули, просилось наружу рыдание, но она нашла в себе сил подавить его.

«Ах, глупый Рисбитер! Опять ты!..»

— Да, Агнес, — мягко поддержал будущего зятя Мённикхузен, — я от души радуюсь тому, что ты теперь переходишь под защиту более молодого и сильного человека. Я не думаю, чтобы он тебя любил больше, чем я; но он, вероятно, сумеет лучше защитить тебя от какого бы то ни было насилия и от твоего собственного легкомыслия, чем это удалось мне.

Благородный рыцарь, растроганный, по-старчески роняя слезу, обнял дочь и поцеловал ее в чистый лоб. Видя в этом хороший пример для себя, юнкер Ханс собрался было во второй раз пойти на штурм желанных уст невесты, но та, заметив его намерение, выскользнула из рук отца и поспешила подняться по лестнице в свои покои.

Следующий день был занят исключительно приготовлениями к свадьбе. Последнюю намеревались отпраздновать по старинным обычаям и со всей роскошью старых времен — таково было непоколебимое решение Мённикхузена. Война войною, решил барон, а дочь единственная и любимая, достойная всяческих похвал и наград, хлебнувшая уже испытаний, должна была почувствовать не только важность центрального момента в своей жизни, но и всю степень заботы старика-отца. Гостей здесь, в городе, набиралось гораздо больше, чем давеча в Куйметса, так как Таллин в эту пору стал прибежищем очень многих помещиков. Большой дом Гильдии едва мог вместить всех приглашенных. Рыцари, среди которых было не менее трех комтуров[13], их жены, дочери и даже лошади и повозки блистали роскошным убранством, хотя наряды и драгоценности были большей частью взяты напрокат у презренных бюргеров и местных ювелиров-жидов. Сознание собственной бедности, сознание неясности, зыбкости будущего никому не мешало в Таллине веселиться; пресловутое ливонское легкомыслие чуть не в последний раз расцвело здесь пышным цветом. Вино и пиво разбавляли, делали менее значимыми все заботы; туманя головы, напитки отодвигали горести на задний план. Мужчины бахвалились друг перед другом старыми подвигами — на полях сражений и в альковах видных дам; красовались один перед одним дорогими нарядами, блистали золотыми и серебряными пряжками, фибулами, и распевали они старинные героические песни, и, обнявшись, опустошали бесчисленные кружки. Женщины бойко судачили о том о сем и раскидывали, как повелось со времен праматери Евы, свои сети. Все в таллинском высоком обществе было так, как бывало в славные мирные времена. Бургомистры и почтенные ратманы не гнушались общения с молодыми помещиками, едва не впервые вышедшими в свет; старые рыцари, о которых в народе складывали легенды, пускали в свой круг молодых юнкеров. Матроны, законодательницы изяществ, научали премудростям светской жизни совсем юных, ангелоподобных девиц. Были приглашены на торжество и некоторые высокопоставленные шведские военные, оберегавшие город Таллин от посягательств русского царя. Веселили публику музыканты — нежно пели лиры, ухали бубны, гудели тамбурины, сопели дудки. От мастерской игры волынщиков ноги у многих сами просились в пляс.

Из всех присутствовавших на торжествах только один человек не принимал участия в общем веселье, и это… была сама невеста. Агнес оставалась молчалива и безучастна, лицо ее могло поразить пристрастного наблюдателя мертвенной, почти прозрачной бледностью, черты его словно окаменели, а на неподвижных губах застыла улыбка, мало отличающаяся от улыбки… на лице покойника. Шутки гостей, разгоряченных парами Бахуса, не всегда деликатные, не вызывали краски на ее щеках, ни разу не заставили ее отвлечься от неких тяжелых мыслей. Слышала ли она эти шутки? Слышала или видела ли она на своем свадебном торжестве вообще что-нибудь?.. Едва ли, так как она не проронила почти ни слова, никого не приветствовала вежливым кивком, никого не согрела счастливым взглядом; ее тусклые, ничего не выражающие глаза были все время устремлены куда-то в сторону, или вдруг взором своим она уходила внутрь себя, сосредотачивалась на чем-то своем. Сидя на собственной свадьбе, она, однако, отсутствовала на собственной свадьбе. Обычно совсем не так выглядят на свадьбах невесты… Агнес исполняла все, что ей приказывали опытные в таких церемониях женщины и что подсказывал отец, она позволяла наряжать себя, терпеливо стояла с тяжелым венцом на голове, в то время как шумные и пестрые кавалькады гостей в честь ее торжественно дефилировали мимо дверей дома Гильдии.

— Красивая невеста, но, увы, она холодна как лед, — замечали досужие горожане, толпившиеся на улице. — Слава богу, в наших таллинских девушках больше свежести и жизни, чем в этой дочери из прославленного рыцарского рода!

— А вы видели жениха? — посмеивались другие. — Когда увидите его, вам станет понятно, почему Агнес фон Мённикхузен столь холодна…

Наступило воскресенье. После богослужения пышное свадебное шествие двинулось к церкви на Тоомпеа. Впереди молодой пары шли музыканты и люди, несшие свечи. Двери старинной рыцарской церкви были украшены знаменами и венками, точно для приема княжеской четы. В церкви жениха и невесту встретили игрой на органе и пением. Пастор произнес длинную проповедь; он с воодушевлением говорил о соединении двух знатных родов — во славу Божью и на пользу Родине. Затем молодая пара в сопровождении шаферов и подружек подошла к алтарю — юнкер Рисбитер с горделиво поднятой головой, уверенным шагом, Агнес — будто тень, будто в полусне, с опущенными глазами и бескровным лицом.

…Как хвастливый победный клич прозвучало на всю церковь сказанное Рисбитером «да».

Пастор обратился к Агнес:

— И тебя, невеста, спрашиваю я, согласна ли ты в сердце своем взять в супруги жениха своего Ханса фон Рисбитера, и соединиться с ним на всю жизнь, и делить с ним все, что Господь ниспошлет тебе, — счастье и горе, радость и печаль, богатство и бедность, и не разлучаться с ним, пока сам Господь Бог не разлучит вас смертью. Если такова твоя воля и решение, то скажи ясно, во всеуслышание: да!

Агнес ответила не сразу. В первый раз за все время венчания она подняла глаза, в первый раз из ее измученной груди вырвался болезненный, дрожащий вздох. Она чувствовала себя покинутой Богом и любимым, одинокой… одинокой в чуждом ей мире. Как бы в поисках поддержки, девушка взглянула мимо пастора на толпу людей, стоявших по обе стороны от алтаря. И вдруг взгляд ее задержался на одной точке, сперва застыл, как бы от испуга, потом ожил, наполнился изумлением и наконец засиял неописуемой радостью. Там стоял Габриэль, возвышаясь над другими на целую голову. Щеки у него ввалились, темные глаза глубоко запали, лицо было бледно, словно у мертвеца, черты искажены горьким чувством. Это был уже не прежний гордый, своенравный и жизнерадостный Габриэль, а, видимо, жестоко преследуемый судьбой человек, измученный болезнью и душевными муками… Но это был несомненно он! Он! Он был жив!..

— Нет, тысячу раз нет!.. — звонким криком вырвалось из уст Агнес.

Мертвенная бледность покрыла ее лицо, девушка пошатнулась и упала: она лишилась чувств. В церкви, набитой до отказа, поднялись шум и встревоженный говор. Случалось нередко, что невесту перед алтарем приходилось упрашивать и уговаривать, прежде чем она произносила заветное «да» (для таких случаев иные женихи даже приберегали дорогие подарки); но такого громкого и решительного отказа — крика, от которого вздрогнули все, — никто еще не слыхал.

«Это что-нибудь да значит, — согласились друг с другом гости, — здесь явно кроется какая-то тайна».

«О, об этом можно будет немало посудачить!» — радовались те, кому наскучило месяц за месяцем томиться в городской тесноте, под защитой неприступных таллинских стен.

Благодаря помощи женщин и находившегося в церкви врача Агнес через несколько минут пришла в себя и встала на ноги. Прежде всего она стала искать взглядом Габриэля, но тот исчез.

— Отвезите меня домой, я больна, — прошептала Агнес отцу.

Рисбитер, разряженный петух, бегал вокруг нее.

— Милая, дорогая Агнес, скажи сперва «да»! — умолял он, по его красному лицу струился пот.

Но Агнес не обращала внимания на его мольбу, она будто вообще не видела юнкера. Можно было подумать, что он для нее перестал существовать.

Унижение, через которое Рисбитеру приходилось сейчас проходить, вызывало в юнкере злобу. И злобу эту ему едва удавалось скрыть. Он даже радовался, что взгляды всех гостей сейчас были устремлены на невесту.

— Агнес, Агнес! — суетился он. — У нас церемония еще не закончена. Все ждут от тебя — «да!» Скажи же, дорогая, то, что от тебя ждут…

— Отец, спаси меня! Уведи меня отсюда, иначе я умру! — простонала Агнес, с ужасом отстраняясь от жениха.

Рыцарь Мённикхузен обнял дочь, дрожавшую как осиновый лист, и сказал грустно:

— Дитя, дитя, что же ты делаешь? Зачем ты навлекаешь позор на мою седую голову?

— Прости, дорогой отец, я не могу иначе, — страстно зашептала Агнес, пряча свое вдруг зардевшееся лицо на груди отца. — Я свой выбор только что сделала. А теперь и ты сделай свой выбор: болтовня досужих, неумных людей, которую ты называешь позором и которая через неделю забудется, или завтрашние похороны молодой жены Ханса фон Рисбитера…

Старый рыцарь вынужден был, пожав плечами и нахмурившись, объявить пастору и гостям, что дочь его внезапно захворала, и венчание сегодня состояться не может. Но гостей он попросил все же не разъезжаться, так как церемония, сегодня прерванная, может быть, продолжится и закончится завтра.

Церковь постепенно опустела, но на улице еще долго стояли толпы людей, оживленно обсуждая происшедшее.

XII. Нищий, больной сердцем

аспар фон Мённикхузен полагал, что его дочь действительно больна, — ничем другим он не мог объяснить ее душевное состояние и безрассудное упорство. Барон отвез Агнес в закрытой карете домой и оставил на попечение врача, подружек и теток, сам же поспешил в дом Гильдии принимать гостей и объясняться с ними. Женщины почти насильно уложили Агнес в постель, хотя девушка и уверяла их с улыбкой, что она уже совсем не больна, а только чувствует усталость и небольшое головокружение. Врач предлагал ей то одно, то другое лекарство и даже доставал склянку с пиявками, уверяя, что пиявки еще ни одной невесте не повредили, но Агнес полупросительно, полунасмешливо отклонила его помощь, так что почтенному господину ничего иного не осталось, как сердито махнуть на строптивую девицу рукой и удалиться. От женщин было несколько труднее отделаться. Напрасно Агнес описывала им в живых красках картины праздничного веселья в зале Гильдии, уверяла, что ее легкое недомогание никому не должно служить помехой, старалась объяснить, что ей нужны только покой и одиночество, — ничто не помогало: все дамы хотели остаться с ней, бодрствовать подле нее, чтобы назавтра свеженькую и здоровую повести под венец. Наконец Агнес, действительно уставшая, закрыла глаза и притворилась спящей. Женщины некоторое время перешептывались между собой, потом начали зевать и вопросительно поглядывать друг на друга. Постепенно из комнаты ушли сначала молодые, потом те, что постарше, говоря «сон лечит хвори»; наконец, ступая на цыпочках, удалились пожилые и… больше не вернулись; все они спустились с Тоомпеа в город. Только одна старая тетка, жившая в доме Мённикхузена, осталась у постели больной. Агнес открыла глаза и начала именем Бога умолять тетю, чтобы та оставила ее одну: она, дескать, не может уснуть, когда в комнате сидят люди; если ей что-либо понадобится, достаточно будет помощи прислуги. Тетка удалилась, потихоньку ворча.

Через несколько минут Агнес позвонила в колокольчик. Когда вошла служанка, молодая краснощекая эстонка, Агнес легко, словно была невесомой, поднялась с постели и весело воскликнула:

— Скорей, помоги мне одеться… помоги нарядиться, чтобы я стала как можно красивее. Слышишь?

Девушка от удивления широко раскрыла рот и округлила глаза и, запинаясь, спросила:

— Принести подвенечный наряд, который с вас лишь недавно сняли?..

— Нет! — воскликнула Агнес. — Подвенечный наряд неприятен мне сегодня. Принеси лучше праздничное голубое платье, драгоценностей не нужно.

Спустя четверть часа, причесывая Агнес перед зеркалом, девушка робко спросила:

— Значит, барышня уже совсем поправилась?

— А разве я похожа на больную?

— О нет, барышня свежа и красива, как восходящее солнце! И так весела, что я в растерянности… Между тем всего два часа назад барышня почти что умирала.

— Ты хорошо умеешь льстить и, похоже, не пропадешь в этой жизни. Однако мне твоя лесть не нужна. Я проста и люблю простое обхождение.

— Но отчего барышня сегодня в церкви упала в обморок? — осмелилась спросить служанка; это был простой вопрос, который, как видно, полдня мучил ее.

— Этого я не могу тебе сказать, — покачала головой Агнес.

— Наверное, от жары и духоты — ведь церковь была набита битком.

— Ты тоже была там? — Агнес посмотрела на служанку в зеркало.

— Да, я стояла позади, в углу. Пробиться к алтарю не было никаких сил. Вы были так прекрасны в подвенечном наряде! Все любовались вами — невестой…

— Ах, оставь это! — слегка нахмурилась Агнес. — Скажи мне лучше: ты все слышала?..

— Нет, всего я не слышала и не видела, но я отчетливо услышала, как барышня сказала «нет». Потому что сказано это было громко.

— Громко?

— Вы почти прокричали.

— А я этого не помню.

— Вас можно понять: такое волнение.

— Ты очень удивилась моему ответу? — Агнес интересно стало узнать мнение этой простой, необразованной девицы из народа.

— Что мне, глупой, удивляться! Но люди в церкви — бароны и баронессы — и вправду удивлялись, почему барышня не хочет взять себе в мужья юнкера Рисбитера. Он ведь богат.

— А ты хотела бы выйти за него замуж?

— Я?.. — девушка вдруг смутилась, она явно не ожидала такого вопроса; она и в мыслях не смела допустить такого вопроса.

— Да, ты! — настаивала Агнес.

— О Господи Боже мой!..

— Ну, отвечай!

— Как я смею об этом думать? — опустила испуганные глаза служанка.

— Почему же не смеешь? Представь себе, что… — Агнес замолчала на секунду, подыскивая слова, — что в моей власти тебя с ним поженить. Вышла бы ты тогда за юнкера?

— Вам приятно мучить меня, госпожа?

— Отвечай же.

— Ну, он, конечно, не очень-то красивый мужчина… — протянула неуверенно девушка. — Рыжий и веснушчатый… И бесцветные ресницы… И губы тонкие, как лезвие ножа… И великоватые уши…

— Кто же оценивает мужчину по внешности? — назидательным тоном заметила Агнес; она едва удерживала смех, ясно представляя портрет Ханса Рисбитера по краткому, но очень точному описанию девушки из прислуги. — Скажи мне: он все же, по-твоему, человек дельный, честный, щедрый, смелый, к тому же безмерно богатый, как ты сама только что говорила…

— Господи, помилуй!.. — воскликнула девушка смущенно; она уже искала возможности как-то уклониться от прямого ответа. — Простите меня, госпожа, что я по недоумию своему завела этот разговор.

— Отвечай же, — велела Агнес. — На твой взгляд, он завидный жених…

— Я ведь не знаю господина юнкера, — пожала плечами служанка.

— Тебе покажется странным: я тоже не знаю его.

Служанка кивнула:

— Я никогда не возьмусь молодого барона судить. Но его собственные люди говорят, что…

— Что они говорят? — оживилась Агнес.

— Как будто господина юнкера нельзя назвать хорошим человеком.

— Короче говоря, ты не хотела бы взять такого себе в мужья?..

Девушка, краснея, покачала головой. Такое коротенькое слово «нет!», которое недавно прокричала Агнес, из служанки было не вытянуть клещами.

— Вот видишь! — сказала Агнес с улыбкой и с торжеством в глазах. — Если и ты не хочешь выходить за него замуж, как же мне этого хотеть? — Агнес поднялась со стула, прошлась по комнате, заглядывая в зеркало, оценивая свой наряд и с одной, и с другой стороны, потом велела: — А теперь пойди и принеси из сада самую красивую розу, какую найдешь. Я приколю ее себе к волосам. Только никому не говори, что я встала с постели. Я хочу остаться одна.

Когда роза была принесена и приколота к волосам, Агнес отослала девушку вон, заперла дверь на ключ, распахнула окно и стала смотреть вниз из-за занавески. На улице было не холодно, а только по-осеннему свежо. Комната находилась на втором этаже, и из окна были видны двор и единственная узкая улочка, ведущая к дому. И двор, и улица были в этот поздний час безлюдны.

Почему Агнес так жаждала остаться одна? Нужно ли ей было что-то скрыть от чужих глаз? Да, ей, действительно, нужно было кое-что скрыть: неописуемую радость, наполнившую ее сердце, вновь пробудившиеся жизненные силы, упоительное чувство вновь обретенного счастья, какое, казалось, уж было утеряно безвозвратно.

«Габриэль жив, Габриэль здесь!.. И мы опять будем вместе», — звенела в ее сердце ликующая песнь.

Агнес, не отрываясь, смотрела на улицу. Она знала: Гавриил должен появиться с этой стороны!.. Надежда Агнес дважды оказывалась обманутой: это приходили люди, которых барон Мённикхузен присылал из дома Гильдии узнать, как здоровье его дочери. Оба раза им ответили: «Барышня спокойно спит; и нет нужды тревожиться». Посланцы барона спешили с доброй вестью удалиться, и улица снова становилась пустынной.

Когда сгустились сумерки, на улице опять показалась какая-то мужская фигура. Агнес напряженно вглядывалась в полутьму. Может быть, снова ждало ее разочарование?.. Может быть, никак не успокоится сердце у отца, и он прислал за вестями еще какого-то человека?..

Агнес не могла ясно разглядеть черты идущего, но она сразу узнала Габриэля по его богатырскому росту, по его походке, движениям. Это был Габриэль! О, счастье!.. Он вошел во двор и стал пристально смотреть вверх, вглядываться в окна второго этажа. Агнес только теперь заметила, что ее Габриэль одет в рубище нищего, в руках у него палка, а за спиной мешок.

«Подаст ли кто-нибудь милостыню такому нищему?..» — с сомнением подумала Агнес.

Она отодвинула занавеску и выглянула из окна. Их взоры тут встретились. Агнес и Габриэль кивнули друг другу. Большего им сейчас и не нужно было — одним этим взглядом, коротким кивком они все объяснили друг другу, как будто обменялись долгими речами.

Гавриил поднялся по ступеням ко входу в дом быстрее и легче, чем полагалось бы настоящему нищему, изможденному испытаниями жизни бродяги, и постучал в высокую сводчатую дверь.

Через несколько минут за дверью раздался голос служанки:

— Кто там?

— Здесь несчастный нищий. Подайте, Христа ради, кусочек хлеба! — был ответ.

Агнес услышала в ответе любимого нотки ликования.

Скоро дверь с легким скрипом отворилась.

— Ах ты, лентяй этакий!.. — с укоризной сказала служанка. — Ты здоровый и на вид такой сильный мужчина. И не стыдно тебе побираться? Не стыдно тебе тревожить вечерами честных людей?

— Не сердись, прелестная девица, — ласковым голосом произнес Гавриил, — раздражение ангелам не к лицу.

Эти приятные слова, похоже, возымели действие: служанка более не честила «нищего», явившегося за подаянием в столь поздний час.

Между тем Гавриил продолжал свои сладкие речи:

— Пусть недобрая мысль никогда не омрачит этот гладкий белоснежный лобик, пусть холод сердца не угасит луч доброты в этих кротких очах голубки… Я твердо верю, милая девица, что ты настолько же добра, насколько прекрасна…

«Вот хитрец!.. — подумала Агнес, улыбаясь. — Он, верно, вознамерился возбудить во мне ревность?»

— Это все пустая болтовня, — сказала девушка насмешливо и уже гораздо мягче. — Ты, побродяжка, меня на мякине не проведешь!.. Но ладно уж! Подожди здесь, я вынесу тебе чего-нибудь.

— Постой, постой, доброе дитя, — попросил тут Гавриил. — У меня есть еще одна, совсем особенная просьба…

— Что еще? — выказала нетерпение служанка.

— Видишь ли, красавица, насколько я, по-твоему, здоров и силен, на столько же я на самом деле немощен и хвор…

— Вот уж не сказала бы! — хохотнула служанка. — На тебе впору воду возить по таллинским мостовым.

— Скажу тебе по секрету, я болен тяжелой сердечной болезнью. Из-за нее-то мне и приходится просить милостыню. А одна старая знахарка предсказала мне, что я выздоровлю только в том случае, если невинная девица, у которой хватит смелости даже перед алтарем сказать «нет» своему нелюбимому жениху, даст мне поцеловать свою нежную руку.

— Вот как! — по ответу служанки было понятно, как велико ее удивление.

— Я долго искал такую девицу, посетил много ливонских городов: и в Риге был, и в Феллине, и даже обошел весь Эзель. Много повидал свадеб… Но пока все мои старания были напрасны: все девицы перед алтарем охотно говорят «да». Сегодня же я случайно услышал, что в этом доме живет ангел, который может меня исцелить. Может быть, это ты, милое дитя, — моя спасительница?

— Нет, — ответила девушка, смеясь. — Вижу, не такой уж ты и страшненький, как мне показалось в первую минуту, когда ты вышел из тьмы. И я рада бы тебя исцелить. Но это не я тот ангел.

— Жаль! А кто же она?

— Не надейся найти здесь спасение, нищий. Этот ангел, о котором ты говоришь, — не кто иной, как сама наша высокородная барышня.

— Вот как! Тогда скажи мне по секрету, красавица: она злая или заносчивая?

— Сам ты злой и заносчивый! — не на шутку рассердилась девушка. — Наша милостивая барышня — настоящий ангел небесный. Ни одной такой барышни больше в Таллине не сыскать.

— Тогда почему же ей не помочь бедному человеку? Почему не попробовать снять с меня сердечные боли? Ей, наверное, и самой будет интересно.

— Кто же осмелится из-за тебя, оборванца, беспокоить барышню? Меня за это господин наш — барон — и наказать может.

— А ты пусти меня к ней, я сам ее и попрошу! — был неотвязчив Гавриил.

— Нет, нет! Я не могу впустить в дом чужого человека.

— Тогда вызови барышню сюда! — придумал Гавриил. — Я поклонюсь ей на лестнице.

— Еще лучше сказал!.. — воскликнула строго служанка; она, должно быть, уже начала терять терпение. — Бери свой кусок хлеба и иди с миром, нищий!

— Выслушай меня, милое дитя!.. — настойчиво продолжал Гавриил; ему терпения было не занимать. — Сейчас я только жалкий нищий, но, поверь, я знавал и лучшие дни и был не последний среди господ.

— Это видно по твоему лицу, — серьезно заметила девушка.

— У меня с прежних времен сохранилась одна дорогая вещица. Вот взгляни-ка!.. Видишь это кольцо?

— Ах, какое красивое! — в восхищении воскликнула девушка.

— Оно из чистого золота, и в нем драгоценный камень. Кольцо это мне дорого как память, но здоровье, на мой взгляд, еще дороже. Я подарю тебе это колечко, если ты позовешь сюда барышню так, чтобы никто об этом не знал.

— Ах, как же мне быть… — в сомнении сказала служанка. — Барышня еще как будто не спит. Иначе зачем ей было наряжаться на ночь глядя…

Девушка все боролась с собой. Агнес, слушая разговор наверху, ждала с нетерпением. Если бы девушка продолжала отказываться, милостивая барышня, может быть, и без просьбы сбежала бы вниз — как бы случайно, как бы не зная о. приходе этого нежданного гостя; и спасла бы нищего от его сердечной болезни… Но нет, служанка не смогла устоять против искушения. Рассмотрев кольцо и взвесив его на ладони, она после короткого размышления спросила как бы вскользь:

— Оно в самом деле золотое?

— Из самого чистого золота, — заверил Гавриил. — А у драгоценного камня есть еще то особенное свойство, что если долго будешь в него вглядываться, увидишь лицо своего суженого.

Девушка засмеялась:

— Ну, так и быть, я возьму кольцо. Подожди немного здесь, а я попытаюсь уговорить барышню сойти вниз.

Она осторожно закрыла дверь, задвинула засов, чтобы нищий не смог войти без разрешения, и поспешила к барышне.

В мгновение ока служанка взлетела по лестнице на второй этаж.

— Добрая барышня, — склонилась она в легком поклоне. — За дверью стоит нищий и просит милостыни.

— Какое мне до этого дело? — холодно ответила Агнес; она сидела перед зеркалом, делая вид, что примеряет украшения. — Если он достоин сострадания, накорми его, и пусть уходит своей дорогой.

— Это я и хотела сделать, — запинаясь, сказала девушка, — но тот, что ожидает внизу, какой-то совсем особенный нищий.

— Что же в нем такого особенного? — недовольно повела плечом Агнес.

— Он ни от кого другого не хочет принять подаяние, как только из рук самой барышни.

— Вот как! Особенный — ты права. Но если он такой наглец, скорее прогони его!

— Милая барышня! — умоляюще сказала девушка, и лицо ее побледнело. — Будьте милосердны к этому бедному человеку. Он говорит, что знавал и лучшие дни, что сам был когда-то господином. И я верю ему. Стоит только взглянуть на него, чтобы в это поверить: высокий, статный… и уверенный взгляд….

— Какие-то сказки ты мне рассказываешь, — недоверчиво улыбнулась Агнес.

— Нет, совсем не сказки, барышня. Сейчас он тяжело болен и уверяет, что не сможет выздороветь, если только какая-то невеста не скажет «нет», — ох, я глупая, что я говорю! — если милостивая барышня не даст ему поцеловать свою благородную руку.

— Что за глупости ты действительно болтаешь! — сердито оборвала ее Агнес, втайне радуясь тому, что внезапный румянец, заливший ее лицо, можно объяснить вспышкой гнева. — Оставь меня в покое и поступай со своим нищим, как хочешь!

— Милая барышня!.. — все не теряла надежды служанка; так уж, видно, не хотелось ей расставаться с кольцом.

— Иди, иди! — Агнес показала на дверь.

Девушка, всхлипывая, вышла из комнаты.

Но Агнес тотчас же ее догнала:

— Почему ты плачешь?

— Ох, дорогая барышня, мне так жалко этого бедного человека. Ему, должно быть, немало тягот пришлось снести.

— Неужели ты плачешь только от жалости к нему? — недоверчиво спросила барышня; Агнес хорошо понимала, что служанка лукавила чуть-чуть.

— Да, мне его жалко. У него такие выразительные — большие, глубокие, черные, как уголь, глаза, что… что…

— Ах вот оно что!.. — засмеялась Агнес. — Ну, если у него такие красивые глаза, тогда мы пойдем и посмотрим. Вели ему подождать минуту…

Агнес взяла со стола листок бумаги, завернула в него золотую монету и вслед за служанкой спустилась вниз.

Нищий до земли поклонился барышне и начал взволнованным голосом излагать свою просьбу.

— Я все знаю уже про тебя, нищий, — перебила Агнес и сунула завернутую в бумагу золотую монету в руку Гавриила. — Моя служанка очень просила за тебя. И я не могу ей отказать.

Без дальнейших просьб нищий схватил ласковую, щедрую руку и прижался губами к ее шелковистой, мягкой коже. Это был горячий, долгий, жадный поцелуй и… гордая барышня, к великому изумлению служанки, ему не противилась. Но барышне все же пришлось силой отнять свою руку, так как нищий, казалось, совсем забыл, что ее надо выпустить.

— Ты теперь выздоровел, я надеюсь? — спросила Агнес взволнованно задрожавшим голосом.

Нищий выпрямил свой могучий стан, расправил широкие плечи; на его исхудалом лице и в самом деле как будто заиграл здоровый румянец.

— У меня такое чувство, добрая госпожа, словно я испил из самого источника здоровья, — признался он с воодушевлением. — Знахарка мне правду сказала: чудодейственной силой обладает рука милостивой барышни.

— Я очень сомневаюсь в этой чудодейственной силе, — сказала Агнес с улыбкой. — Думаю, что в этой бумажке скрыта гораздо более могучая волшебная сила.

— Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность милостивой барышне, — склонился в низком поклоне Гавриил. — Да благословит барышню Мённикхузен Бог и да пошлет ей поскорее такого жениха, которому она перед алтарем с радостью скажет «да»!..

— Не благодари меня так горячо и не благословляй, — сказала Агнес с суровой серьезностью, оглядываясь при этом на служанку. — Свою благодарность ты лучше всего выразишь тем, что впредь не будешь лениться и нищенствовать, а постараешься жить честным трудом. Иди с миром!

Нищий еще раз низко поклонился и вышел из дома. За углом он быстро развернул бумажку и прочел: «Садовая калитка с улицы, налево от ворот, в полночь будет открыта. Ночного сторожа угостят свадебным пивом».

Гавриил, обронив счастливую слезу, поцеловал бумажку и золотую монету и, окрыленный, стал поспешно спускаться с Тоомпеа…

Агнес весь вечер не выходила из комнаты. Около девяти часов барон Мённикхузен сам навестил дочь и нашел ее спокойно спящей в постели.

Свет его свечи разбудил Агнес, она открыла глаза и спросила:

— Это ты, отец?

— Да, я, — ответил Мённикхузен. — Как твое здоровье, моя дорогая?

— Я здорова как будто, но все еще чувствую усталость и слабость…

— Завтра встанешь?

— Надеюсь на это.

— И отпразднуем свадьбу?

Агнес печально покачала головой:

— Прости меня, дорогой отец! Я знаю, что тяжко виновата перед тобой. Видит Бог, я не питаю никакого зла к юнкеру Рисбитеру, но стать его женой не могу.

— Подумай о том, что я дал ему слово! Еще не было такого, дочка, чтобы Мённикхузен слова своего не сдержал.

— Я думаю об этом и всем сердцем скорблю, что ты должен из-за меня нарушить свое слово, но… я не могу иначе.

Когда Агнес произносила эти слова, на лице ее отражалась подлинная душевная боль. Но, быть может, вызывалась она тем, что Агнес, всю свою жизнь до глубины души презиравшая уловки и обман, сейчас была принуждена притворяться перед любимым отцом и прибегать к этим самым уловкам и обману.

— Твоя болезнь серьезнее, чем тебе кажется, — пробормотал Мённикхузен полусердито, полусочувственно. — Если бы ты была здорова, то говорила бы разумнее. Ты проявила бы больше заботы о чести рода, Агнес, и не позорила бы мои седины… — тут он тяжело вздохнул. — Я не могу оставить тебя на ночь одну, я пришлю к тебе женщин.

— Не присылай никого!.. — взмолилась Агнес в испуге. — Зачем обрекать теток на бессонную ночь? Мне достаточно служанки. Мне ничего не нужно, кроме полного покоя и отдыха. Если мне дадут спокойно отдохнуть, я завтра наверняка встану здоровой.

Мённикхузен пожал плечами:

— Пусть будет по-твоему. Спокойной ночи, милая!

— Спокойной ночи, отец.

Мённикхузен вышел, взяв с собой свечу.

Агнес же встала в постели на колени, сложила руки и принялась горячо молиться о прощении только что содеянного греха…

Стояла непроглядно-темная осенняя ночь. Небо было затянуто тучами, сильный ветер раскачивал верхушки деревьев и гудел в вышине, осыпая землю увядшими листьями. Под деревьями было тише — густой кустарник и высокая каменная стена, окружавшая маленький сад, служили защитой от ветра.

На башенных часах Тоомпеа как раз пробило полночь, когда Агнес открыла садовую калитку. В нее проскользнула высокая темная фигура. Уже через минуту Агнес была в горячих объятиях Гавриила.

Они пошли, держась за руки, мимо кустов крыжовника и смородины в конец сада, где под большой липой стояла каменная скамья. Агнес без сопротивления позволила Гавриилу взять ее к себе на руки. Она чувствовала, что тут — на руках у любимого, на коленях у него — ее настоящее место, ее подлинный храм, ее венчальный алтарь; здесь она не говорила «нет», не оставалась холодной и равнодушной, а, напротив, была полна трепета жизни; здесь она снова обрела свой искренний смех и искренние слезы и давала им волю. Когда на самые важные вопросы были даны ответы, когда улегся первый порыв чувств, Гавриил начал рассказывать о своем удивительном спасении. Он говорил тихо, шепотом, но ведь они были так близко друг от друга! Им большего было не надо.

Гавриил рассказал:

— Как ты знаешь, мой сердечный друг, меня со связанными руками увели от Иво Шенкенберга в палатку его брата Христофа и там заковали в цепи по рукам и по ногам. Я обещал тебе, что не буду сопротивляться, и сдержал свое слово. Я был смирнее ягненка, ведомого на заклание. Против ожидания, Христоф Шенкенберг, которого я считал таким же гнусным типом, как его брат, оказался, по сравнению с ним, действительно человеколюбивым. Он все время предлагал мне пищу и питье, но я только тогда стал есть и пить, когда узнал, что твоя рана быстро заживает. Напившись пьяным, Христоф часто сожалел о моей несчастной судьбе и проклинал Иво, который своими злобой и грубостью отравляет жизнь даже близким — родному брату. Сам Иво несколько дней не показывался. Однажды вечером он пришел ко мне один и начал зло издеваться надо мной. Я и без того был раздражен долгим заключением, и насмешки Иво нисколько не улучшили моего состояния духа. Я отвечал ему резко; слово за слово — и дело кончилось тем, что Иво вонзил мне в грудь нож…

— Мне он сказал, что ты пал от его руки в честном поединке, — вставила Агнес, едва сдерживая рыдание.

— Нисколько не сомневаюсь, что Иво мог так сказать; он только забыл прибавить, что в этом поединке я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. К счастью, в палатке было темно, и острие ножа не коснулось сердца, как того, без сомнения, хотел Иво; все же удар был настолько силен, что у меня дыхание замерло, и я лишился чувств. Сколько времени продолжался мой обморок, я не знаю, но очнулся я уже в холодной воде и заметил, что мои руки и ноги свободны от оков. Вероятно, Иво, считая, что я умер от раны, велел бросить меня в реку. Я лег в воде на спину, и волны понесли меня вниз по течению. Когда я оказался уже довольно далеко от лагеря, над которым виднелось зарево от костров, до моего слуха донесся шум большого водопада; я подплыл к берегу, выбрался на сушу и упал в изнеможении. От большой потери крови силы мои совсем иссякли. Я не мог даже шевельнуться и почувствовал, что опять теряю сознание… Что со мной было дальше, не могу сказать. Как я потом узнал, я несколько дней лежал без памяти и бредил.

— Бедный Габриэль! — вздохнула Агнес, нежно гладя его по щеке. — О, если бы я тогда могла быть с тобой! Если бы я могла заботиться о тебе, как ты заботился обо мне!

— Да, жаль, что тебя не было, но обо мне все же хорошо позаботились. Слушай дальше, любимая Агнес… Придя в себя, я с удивлением увидел, что нахожусь в некой жалкой лачуге, на убогой постели. Подле меня сидел бедно одетый старик и чинил сети. Когда я заговорил, старик повернулся ко мне и дружески улыбнулся. Я сразу узнал его: это был… мой отец.

— Твой отец! — воскликнула Агнес в радостном изумлении.

— Тише, тише, Агнес!.. — удержал ее Гавриил, с опаской указывая на дом. — Ты выражаешь свое удивление почти так же громко, как я тогда. Следствием моего радостного возбуждения было то, что кровь хлынула у меня из носа и рта, и я чуть было опять не потерял сознание. Когда эта опасность, к счастью, миновала и я снова несколько оправился, отец рассказал, как он меня нашел… Он долго жил в Швеции, терпя сильную нужду. Потом шведы стали требовать, чтобы он помогал им в войне против его родины; отец не согласился и вынужден был бежать. После долгих скитаний он прошлой весной вернулся в те места, к которым влекли его дорогие воспоминания. От хутора Ору давно уже не осталось и следа, тесть и жена умерли, сын исчез, вся местность была превращена в пустыню. Отец тяготился уже жизнью — этой жизнью, полной лишений; он решил остаться здесь и ждать смерти. Он построил себе на берегу реки хижину и жил рыбной ловлей. От людей Иво Шенкенберга он скрывался в лесу. В ту ночь, когда меня бросили в реку, отец отправился посмотреть издали, находится ли еще лагерь на прежнем месте; он знал, что Шенкенберг собирался перебраться ближе к Таллину, и удивлялся, что лагерь ополченцев еще на месте. Проходя по берегу, он натолкнулся на человека, лежавшего без сознания в луже крови. Убедившись, что тело еще теплое, отец из жалости взвалил раненого себе на спину и отнес в свою лачугу. Он еще не знал, кого спас от смерти, но когда снял с меня одежду, то нашел кинжал и кольцо. Он стал пристально всматриваться в мое лицо и убедился, что случайно спас жизнь собственному сыну. Благодаря его нежному уходу я, прохворав несколько недель, оправился-таки от тяжкой болезни. Можешь себе представить, сколько за это время мы должны были рассказать друг другу!.. Узнав, что царь Иван обещал его помиловать, отец был настолько растроган, что громко разрыдался. Он потерял уже последнюю надежду когда-нибудь увидеть свою Родину, увидеть Москву. От радости старый боярин чуть не сошел с ума.

— И теперь… теперь вы оба отправитесь в Россию? — спросила Агнес еле слышно и с грустью.

— Теперь мы поедем в Россию. Я не успокоюсь, пока честь отца не будет полностью восстановлена. Я совершенно уверен, что государь сдержит свое слово.

— Жаль! — вздохнула Агнес.

— Как так — жаль? — удивился Гавриил.

— В Москве, говорят, много красивых княжон…

— Тем лучше, — негромко, но от всей души рассмеялся Гавриил. — Тем легче мне будет пережить тяжелое время разлуки с тобой.

— Габриэль! Зачем ты так шутишь?..

Глаза Агнес блеснули в темноте, но Гавриил не знал, что тому причиной — оскорбленная гордость и обида или внезапно набежавшие слезы.

— Ну, ну, ничего! — произнес он успокоительно, прижимая к себе дрожащую девушку. — Подумай о том, что я, как только смог держаться на ногах, сразу же поспешил в Таллин разыскивать своего потерянного спутника, хотя мне это и грозило виселицей. Разве это ничего не значит? Прежде чем какая-нибудь княжна станет тебе опасной соперницей, ты, может быть, уже сама сто раз меня забудешь.

— Не говори так, Габриэль! Мне больно это слушать, — сказала Агнес.

— А если я должен буду прожить вдали от тебя несколько месяцев, может быть, целый год, останешься ли ты мне верна? — спросил Гавриил с тревогой в голосе. — Так, наверное, нелегко выстоять слабой девушке перед нажимом отца, других родственников…

— Неужели ты можешь во мне сомневаться? Неужели я еще не доказала тебе?..

— Ведь ты совсем недавно чуть не вышла замуж за другого, — он так крепко ее обнимал в эту минуту, будто думал, что если выпустит из рук, то потеряет навсегда.

— Ради бога, Габриэль!.. — ей было так хорошо, так спокойно в его объятиях, что она оставалась бы в них многие, многие годы, всю жизнь.

— Скажи мне, Агнес, в ту минуту, когда ты подходила к алтарю, у тебя уже было намерение сказать «нет»?

— Не было, — тихо призналась Агнес.

— Ну вот видишь! Я об этом тебе и говорю! — грустно улыбнулся Гавриил.

— Не смейся надо мной, Габриэль! — сказала Агнес дрогнувшим голосом. — Я считала тебя погибшим и хотела этим поступком лишь продлить жизнь своего бедного отца и сократить свои собственные печальные дни. Я жаждала последовать за тобой. Без тебя жизнь для меня не имеет никакой ценности…

— А может быть, жизнь без отца и Родины тоже не имеет для тебя никакой ценности? — спросил Гавриил с притворной суровостью.

— Что это значит?

— Согласна ли ты, когда нужно будет и когда придет время, уехать со мной в Россию? Подумай, я ведь наполовину русский!

Агнес и минуты не медлила с ответом:

— С тобой, милый Габриэль, я пойду куда угодно, хоть на край света. И если ты наполовину русский, то вижу, что русские не могут быть такими дикими и злыми, как о них говорят. Я уже сыта «умным» немцем Рисбитером и «добрым» немцем Шенкенбергом… Я постараюсь стать достойной княгиней.

— Ты должна стать княгиней, — воспрянул духом Гавриил. — Царь Иоанн сдержит свое слово. Но пока — придется потерпеть и молчать.

— Я буду терпеть и молчать. А сейчас я должна вернуться в дом, пока меня не хватилась служанка, — я ведь больна, тяжело больна.

— Ты… больна?

— Я должна быть «больной», не то меня тотчас же опять поведут венчаться с Рисбитером.

— Ну, тогда будь «больна» так сильно, как только сможешь, но, смотри, не умирай! Мне без тебя нет жизни.

— Нет, любимый Габриэль, теперь мне снова хочется жить! Теперь я справлюсь с любыми трудностями. Я сумею пройти самый тяжелый путь, если буду знать, что в конце пути ждешь меня ты…

Голоса их замерли в долгом поцелуе. Наконец Агнес решительно высвободилась из объятий Гавриила и твердым шагом направилась к садовой калитке. Она не хотела напрасно увеличивать тяжесть разлуки.

Но на другое утро Агнес не поднялась с постели. Она, действительно, «заболела».

XIII. В монастыре Бригитты

вадьба расстроилась, и недовольные гости принуждены были разъехаться по домам.

Хотя рыцарь Мённикхузен и вправе был жаловаться на упрямство дочери, но не спешил это делать. Многие свойства характера, в том числе и упрямство, Агнес унаследовала от него же самого. Старик Мённикхузен это понимал. Сам он был еще упрямее. Он принадлежал к числу людей, которые никогда не отступают от принятого решения. Если намерения у них благие, то такие люди могут принести миру большую пользу; в противном же случае они часто навлекают несчастья и на себя, и на других. Надо здесь заметить, что барон Мённикхузен восторгался человеком, которого избрал себе в зятья, уже далеко не так, как в те дни, когда Рисбитер привез из Пыльтсамаа в Куйметса его заклятого врага Фаренсбаха. Через некоторое время русские опять освободили Фаренсбаха из плена, и у Мённикхузена как бы спала с глаз пелена — он увидел многочисленные недостатки юнкера Ханса. Но он дал юнкеру слово и должен был его сдержать, если только Рисбитер сам не откажется. Рисбитер же и не думал отказываться. Юнкер тщательно оценил все свои физические и душевные качества и пришел к выводу, что у Агнес нет ни малейшего основания презирать его и отказываться от брака с ним, и он рассматривал «нет!», сказанное юной баронессой перед алтарем, как девичий каприз, как следствие испуга невесты, увидевшей в церкви, на венчании ее, стечение огромного количества людей. Ханс фон Рисбитер был твердо уверен, что другого подобного ему человека на свете не существует. Раз уж он удостоил какую-либо девушку честью сватовства, то она должна была, как спелый плод, упасть в его объятия, иначе мир перевернулся бы. Он, Ханс фон Рисбитер, — отвергнутый жених, мишень для насмешек товарищей! Да разве это вообще возможно? О чем она думала, эта Агнес, когда осмелилась по отношению к нему, Хансу фон Рисбитеру, так поступить. В ее ли возрасте по-детски озорничать? Ведь подобные выходки, кажется, нельзя объяснить ничем другим, как только озорством совсем юной девушки. Ни разу юнкеру Хансу не пришла в голову мысль, что другой мужчина может затмить его в глазах какой бы то ни было девицы, тем более в глазах гордой баронской дочери Агнес.

У старика Мённикхузена такая мысль, правда, возникала разок-другой, но он отгонял ее от себя. Среди знакомых юнкеров он не находил ни единого человека, на которого могло бы пасть подозрение. Агнес ко всем относилась одинаково. Или она настолько сбилась с пути, что какой-нибудь мужчина из низшего сословия… но нет, эту ужасную мысль старый рыцарь никак не мог рассматривать всерьез; барон даже не мог решиться додумать ее до конца… Хотя Мённикхузен и считал себя человеком справедливым, он все же ненавидел свою бедную сестру, двенадцать лет тому назад «попавшую в сети подлого человека», и находил, что она на веки вечные опозорила свой род; он никогда не произносил ее имени и скрежетал зубами, когда нечаянно вспоминал об этом «ужасном событии»… Нет, Агнес, плоть от плоти его, кровь от крови, слишком горда, слишком дорожит своей честью, своим положением в обществе, как и положено доброй дочери, любящей отца, она не может пасть так низко. Тем более имея в памяти своей пример ветреной и своенравной тетки… Но какой же злой дух вселился в это доселе кроткое дитя? Откуда у нее такие странные настроения, такое непреодолимое упрямство? Это было совершенно непонятно. Многие часы досуга проводил старый барон, перебирая мысли о дочери, о ее все более крепнущем нежелании сочетаться браком с Рисбитером.

Мённикхузен понимал только, что суровость и насилие в отношениях с дочерью бесполезны, одно лишь время могло как-нибудь исправить дело. Бывало не мог барон какое-либо решение принять и не принимал его, положась на вечную мудрость времени. И приходил срок, что-то в мире менялось, иные складывались обстоятельства, и будто само собой вызревало у барона единственно верное решение. Каспар Мённикхузен и теперь твердо на решение времени надеялся…

Агнес с неделю пролежала в постели, причем ни один врач не мог определить, чем же она больна. А врачей барон призывал сначала самых лучших, а потом и остальных. Кажется, не было в Таллине такого врача, у какого старик Мённикхузен не спросил бы совета. Не молчали, советовали, брали деньги и уходили. Даже консилиум однажды собирался. Долго спорили врачи на ученой латыни. Посматривали на Агнес, оглядывались на встревоженного барона, тыкали пальцами в небеса, призывая Господа в свидетели своей правоты; много хвороб они перебрали и наконец сошлись на одной — упадок сил вследствие треволнений последних дней. Прописали покой, парное молоко, простой крестьянский хлеб и на ночь — омелу…

Когда девушка встала после болезни, все заметили, что в ней произошла глубокая перемена. Агнес не была уже ни такой живой и шаловливой, как в Куйметса, ни такой безжизненной и вялой, как в последнее время в Таллине; она была спокойна, серьезна и часто впадала в задумчивость; это приписывали чудесному действию омелы. Домашним хозяйством она занималась теперь с еще большим усердием, с гостями была приветлива и предупредительна, но сама не любила ходить в гости. После выздоровления она расцвела полной, зрелой девичьей красотой; не иначе, помогли молоко и простой хлеб.

Ханс Рисбитер посещал дом Мённикхузенов ежедневно, так как, по его мнению, он был и остался женихом Агнес, хотя капризы девушки его на непродолжительное время озадачили и стали причиной некоторой холодности с его стороны. С тех пор как отец перестал принуждать Агнес к замужеству, перестал торопить ее, она обходилась с Рисбитером точно так же, как и с другими гостями, с той же приветливостью, позволяла говорить себе «ты», хотя сама неизменно обращалась к юнкеру на «вы».

Однажды Рисбитер сказал, шутя:

— Поверишь ли, Агнес, ты уже давно была бы моей счастливой супругой, если бы я позволил себе быть немного похитрее.

— Я думаю, вы и так достаточно много позволили себе, — спокойно ответила Агнес.

— Да, это, возможно, и так, но я никогда не хотел действовать против тебя хитростью. А сейчас я, к сожалению, по твоему поведению вижу, что в любовных делах без хитрости не обойтись.

— Это вы видите по моему поведению? — неприятно удивилась девушка.

— Да, конечно. Ведь ты играешь со мной, как кошка с мышью, зная, что эта игра, точно кузнечный мех, раздувает пламя моей любви. Если бы я в свое время поступал так же, то дело, пожалуй, сейчас обстояло бы как раз наоборот.

— Как же бы вы поступали, к примеру?

— Ну… Поменьше бы у вас бывал, поменьше бы знаков тебе оказывал, пореже бы подарки дарил, не говорил бы приятных речей и вообще… вел бы себя чуть более заносчиво.

— Может быть, — не возражала Агнес, лелея какую-то тайную мысль.

— Ну вот видишь! — обрадовался простак-хитрец. — Когда я думаю о твоих капризах, у меня иногда возникает желание и сейчас еще поиграть с тобой, как кошка с мышью.

— Что ж, попытайте счастья!

— Хорошо! Но не слишком ли это будет больно твоему маленькому сердечку? Ты и без того сколько дней провела в постели! А тут еще я подвергну тебя испытаниям. Как ты будешь без меня?..

— Посмотрим!

— Например, если бы я стал к тебе немного холоднее или даже некоторое время вообще избегал бы тебя, а? Что ты на это мне скажешь?

— Это было бы для меня заслуженным наказанием, — Агнес сделала вид, что пригорюнилась.

— Ну, так выбирай теперь сама: наказание… или все-таки свадьба?

— Думаю, что я больше заслуживаю наказания, — вздохнула Агнес.

— Ты действительно заслуживаешь наказания за свои вечные капризы, — согласился Рисбитер, окинув девушку осуждающим взглядом, — однако я, при своем великодушном сердце и при великом терпении, все же предпочел бы свадьбу… — в порыве страсти юнкер схватил ее за плечи. — Скажи наконец, Агнес, почему ты позволяешь себе такие выходки и заставляешь меня напрасно ждать?

— Я совсем не заставляю вас ждать, — высвободилась Агнес. — Устраивайте, сударь, свадьбу, когда хотите, только не со мной.

— Пустое упрямство, пустое упрямство! — проворчал Рисбитер. — Ты хорошо знаешь, что мне нетрудно было бы найти другую невесту, но это ничего не значит. Я хочу жениться только на тебе, и ты, уверен, хочешь выйти замуж… за меня, так как лучшего мужа нигде не найдешь; но ты упрямишься, издеваешься надо мной и медлишь, ты не веришь, что я тебя люблю, и играешь со мной, как кошка с мышью. Но ведь я доказал своими славными подвигами, насколько горячо я люблю тебя. Ради тебя я почти один ворвался в пыльтсамааский замок и захватил в плен смертельного врага твоего отца, а в Куйметса я наверняка спас бы твою жизнь если бы ты подождала немного, а не убегала с этим… с этим… подозрительным типом. Ты улыбаешься, но что правда — то правда. Ради тебя я перебил две дюжины русских, и с твоей стороны было ошибкой, что ты позволила спасти себя презренному человеку.

— Прошу прощения… — вспыхнула Агнес. — Но где были вы, храбрый юнкер, когда русские ломились ко мне в дверь? Почему не пришли ко мне на помощь?

— Я где был? — Рисбитер взглянул на нее как-то осоловело. — Нет ничего проще!.. Неужели ты сама не догадалась, любимая? Они потому и ломились к тебе в дверь, что убегали от меня. Я настигал их — вот они и искали спасения за каждой дверью.

Агнес пожала плечами:

— Я не вполне уверена. Было темно. Но, стоя на балконе, все-таки кое-что видела… Не вы ли, доблестный юнкер, в это время, как затравленный заяц, скакали по саду?

— Я — как затравленный заяц? — выпучил глаза Рисбитер. — Ты и правда ничего не видела. Как раз в тот момент я гонялся по саду за русскими…

Следствием этого разговора было то, что на следующий день разобиженный Рисбитер уехал в Курляндию, в свое поместье. Прощаясь с Агнес, он придал своему лицу хитрое, многозначительное выражение, как будто хотел сказать: «Не моя вина, если я терзаю твое сердце! Ты меня достаточно подразнила, теперь кайся! Теперь я — кошка, а ты — мышка!».

По странному стечению обстоятельств, отъезд Рисбитера совпал как раз с тем временем, когда рыцарь Мённикхузен готовил со своим отрядом новый поход против русских; можно было подумать, что у юнкера Ханса нет большой охоты выступать против русских, будто ему «наскучило» совершать геройские подвиги; так, по крайней мере, говорили с язвительными улыбочками его враги, а среди мызных людей врагов у него было более чем достаточно. Мённикхузен отпустил его без сожаления: барон, человек опытный, уже разобрался в своем несостоявшемся зяте и был доволен, что хоть на время избавился от этого лживого, изворотливого человека, присутствие которого постоянно напоминало рыцарю о его нарушенном обещании.

Когда Рисбитер со своим обозом удалился, Мённикхузен грустно сказал дочери:

— Как было бы хорошо, если бы ты вместе с каким-нибудь достойным супругом уехали отсюда, сопровождаемые моим благословением!.. Чтобы ты, дочь, уехала подальше от войны.

— Неужели тебе так хочется поскорее от меня избавиться? — печально спросила Агнес.

— Я хочу, прежде всего, чтобы ты была счастлива.

— Я ведь счастлива. Мое счастье — это быть с тобой, любить тебя, заботиться о твоем доме.

Мённикхузен покачал головой:

— Со мной ты сейчас все равно не можешь остаться, дочь… Я иду на войну, а там не место девушке. Ты уж видела, как это может быть опасно.

— С тобой, отец, я ничего не боюсь, — заверила Агнес.

— Тем сильнее я боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты вторично подверглась смертельной опасности. Кроме того, я теперь вижу, что совсем не гожусь в воспитатели девушки. Мой способ воспитания принес дурные плоды.

— Отец! — воскликнула Агнес протестующе.

— Ну, ну, не пугайся! Я не хочу сказать, что ты плохая дочь, но я тебя слишком избаловал, ты стала капризной и упрямой. Теперь я уверен, что тебе крайне необходимо более строгое воспитание, иначе ты сама себя сделаешь несчастной.

— Как я могу сделать себя несчастной? — не могла понять девушка. — Что ты говоришь!

— Поспешным словом, необдуманным поступком, неоправданным отказом… Да мало ли что еще! Легкомыслия хватает в твои лета, — барон поглядел на дочь не без некоторого сожаления. — Послушай теперь, что я решил относительно тебя: для начала я отправлю тебя в монастырь Бригитты[14], под надзор аббатисы Магдалены — родной сестры твоей матери. Аббатиса — поистине святая женщина. Может быть, ей удастся молитвами и благочестивым примером сломить твое упорство.

В глазах у Агнес отразился испуг.

— Ты хочешь держать меня в заточении, в монастырских стенах! — воскликнула она, бледнея и отступая от него на шаг. — О, пощади меня, отец!

— Не в заточении, а только под более строгим надзором, для твоего же блага, — объяснил Мённикхузен, глядя куда-то в сторону. — Не думай, дочь, что тебя хотят постричь в монахини. Ты воспитана в благочестивом учении Лютера, и никто не посмеет принудить тебя от него отказаться. Ты должна только снова научиться молиться Богу — ты, по-видимому, разучилась это делать. Быть может, даже твоя вера в Господа пошатнулась, когда ты насмотрелась этих ужасов войны. Да, так бывает… Когда же я вернусь с войны и увижу, что ты исправилась, все закончится благополучно, к нашей общей радости.

— Но я не хочу жить в монастыре! — возбужденно воскликнула Агнес. — Тетя Магдалена недолюбливает меня, у меня всегда был тайный страх перед ней! Чем я провинилась, что ты отталкиваешь меня?., что ты наказываешь меня?..

— Вот, опять ты капризничаешь, Агнес, — удрученно покачал головой Мённикхузен. — Сама подумай: я не могу оставить тебя в Таллине. На попечение кого? Бургомистра? Под защитой шведского отряда? Все это ненадежно. А если русские завтра-послезавтра придут под стены города и начнут штурм?.. Ты уже видела, что стало с нашей мызой.

— Тогда я тайком убегу из монастыря и последую за тобой.

— В монастыре стены, ох, высокие, — улыбнулся Мённикхузен, видя, что дочь, кажется, начала понимать его доводы. — Есть только одно средство, которое может тебя избавить от всего этого.

— Какое? Скажи, дорогой отец! — заговорила Агнес с жаром. — Я все исполню, лишь бы ты не отталкивал меня.

— Тогда пошлем гонца за Рисбитером и позовем его обратно, — барон вряд ли стал бы это делать, он уж и в Рисбитере разочаровался, и понял, что Агнес на это никогда не согласится; но это был веский аргумент в споре со строптивой дочерью.

Луч радостного возбуждения угас в глазах девушки. Она поникла головой, словно увянув, и тихо сказала:

— Лучше я отправлюсь в монастырь, отец.

…Несколько дней спустя Агнес поселилась в монастыре Бригитты, а Каспар фон Мённикхузен с большим отрядом мызных людей покинул Таллин.

Монастырь Бригитты — наследие периода католицизма, окончившегося в Эстонии в 1525 году, в описываемое время еще был огромным, величественным строением с множеством различных служб. Монастырь обладал большими богатствами и угодьями и славился глубоким благочестием своей тогдашней аббатисы. Монастырский устав отличался большой строгостью: он требовал уединения, полного подчинения настоятельнице и бесконечных молитв.

Главное здание монастыря находилось у северной стены большой церкви и имело два этажа; наверху находились кельи монахинь, в нижнем этаже — кельи монахов. Монахи и монахини могли встречаться только в церкви, куда с каждого этажа вел особый коридор. Высокая стена, окружавшая монастырь, была в последнее время еще надстроена и дополнительно укреплена; это было крайне необходимо, потому что с введением новой — лютеранской — веры у таллинцев поубавилось уважения к святому месту, и богатства монастыря стали приманкой для грабителей.

Аббатиса Магдалена была женщина строгая, с твердым характером, ее ничто не могло испугать. Происходя из старинного немецкого рода, она твердо верила в непоколебимую мощь и силу своих соотечественников и презирала русских; в эстонцах же она видела только рабов. С начала великой войны городские власти неоднократно требовали удаления из монастыря его обитателей, чтобы превратить монастырь в крепостной заслон против русских, но аббатиса об этом и слышать не хотела; она даже не приняла шведского отряда, предложенного ей для защиты монастыря, так как, с одной стороны, не верила, чтобы какой-либо враг осмелился посягнуть на монастырь, а с другой стороны, усматривала в предложении шведского отряда хитрую уловку таллинских бургомистров — своего рода троянского коня. Ее уверенность в неприступности монастыря повлияла и на Мённикхузена. Когда он пожаловался на свое несчастье, аббатиса сказала: «Отдай Агнес на полгода под мой надзор, и я превращу ее в ягненка». Барон Мённикхузен, правда, пожал плечами и с некоторым сомнением улыбнулся — он никак не мог представить Агнес в образе ягненка, — но в глубине души он все же надеялся на хороший исход дела, зная благочестие и святость аббатисы, зная волю ее и крепость духа; на свою отцовскую власть он уже не возлагал никаких надежд. Старый рыцарь предоставил аббатисе полную свободу действий, поставив лишь единственным условием, чтобы Агнес не обратили в католичество и не уговаривали стать монахиней.

В монастыре для Агнес отвели комнату более просторную и светлую, чем кельи монахинь; из высокого окна открывался красивый вид на залив, на другом берегу которого стены и островерхие башни Таллина вставали, казалось, прямо из воды. Агнес должна была присутствовать на ежедневных богослужениях и молитвах в церкви, а также участвовать в общих трапезах монахинь и молиться, молиться в своем покойчике. И она все это охотно исполняла, так как все же видела человеческие лица и вместе с тем никто не приставал к ней с расспросами, как это беспрестанно случалось в городе; к тому же у нее было о чем помолиться, о чем попросить Всевышнего.

В течение нескольких недель Агнес вполне свыклась с монастырской жизнью — со строгим распорядком, со всевозможными ограничениями, с простой пищей. Юная баронесса занималась рукоделием, много читала, много молилась Богу и денно и нощно думала о Гаврииле. Если она вначале и испытывала тайный страх перед «воспитательными приемами» тетки, то теперь, пообвыкшись, поняв аббатису и намерения ее, в глубине души просила у нее прощения, надеясь, что та однажды оставит ее в покое.

Аббатиса навещала свою племянницу редко, говорила с ней мало, но смотрела на нее каким-то пристальным, сверлящим взглядом, будто хотела своим взором проникнуть в душу Агнес.

Однажды аббатиса велела призвать Агнес в свою келью — она жила так же скромно, как и все монахини. Агнес пошла к ней, не предчувствуя ничего дурного. Войдя в келью, девушка вдруг оробела, потому что желтое морщинистое лицо святой женщины было холодно как лед, а взгляд подобен жалу.

— Садись сюда и слушай, я должна с тобой поговорить, — сказала настоятельница, указывая на низенькую скамеечку у своих ног.

Агнес послушно села.

— Я уже несколько недель наблюдаю за тобой и достаточно тебя изучила. Теперь я вижу тебя насквозь, — начала аббатиса сурово; ничего хорошего такое вступление бедной девушке не сулило. — Ты хитрая, скрытная, своенравная, и сердце у тебя злое.

— Тетя! Это не так!..

— Молчи! — гневно сверкнули глаза аббатисы. — Я много повидала на веку строптивых дев и многих строптивых поправила. И я не слепа — напрасны твои надежды. Вижу, что кроется в глубине твоей души. Я для начала хотела добротой и лаской повлиять на тебя так, чтобы ты добровольно во всем созналась, как дитя сознается своей матери. Ты этого не сделала, что я расцениваю как весьма плохой признак.

— В чем я должна была сознаться? — пожала плечами Агнес; она, и правда, не понимала, к чему ведет речь тетка Магдалена.

— Ты таишь в своем сердце греховную любовь!.. — произнесла аббатиса тихо и внушительно. — Не так ли?

Агнес побледнела, но ни слова не сказала в ответ.

— У тебя в сердце горит греховная любовь, — повторила аббатиса еще более внушительно, даже торжествующе как-то, безжалостно отчеканивая каждое слово; аббатиса видела признаки того, что не ошиблась, и, похоже, поэтому торжествовала. — Дело мне представляется серьезным, так как ты не покраснела, а стала бледной, как стена. Я надеюсь, что ты не станешь напрасно таиться от меня. Я женщина, и у меня зоркий глаз. Твой отец не хочет и не может поверить тому, в чем я тебя сразу заподозрила. Ты считала меня слепой, а я все время приглядывалась к тебе, изучала каждую мысль на твоем челе, читала ее в безмолвном движении твоих губ. Откуда у тебя взялась бы смелость перед Богом и всеми прихожанами воспротивиться воле отца, нарушить самый священный закон, если бы в твоем сердце не пылала греховная любовь? Откуда у тебя, легкомысленное дитя света, явилась такая твердая решимость покинуть отца, свое общество, все мирские блага, похоронить себя за высокими стенами монастыря, безропотно переносить скучную жизнь, даже радоваться одиночеству и тишине? Разве я не видела, как в церкви, во время молитвы, твои уста часто оставались немыми, а твои глаза смутно глядели куда-то в даль, где ничего не было видно? Не Спаситель наш, не высокий образ Божьей Матери, не святые ангелы стояли тогда перед твоим взором, а — страшно подумать! — человек из плоти и крови, мужчина!

— Ах тетя! Что вы такое говорите? — Агнес боялась поднять на нее глаза, чтобы не выдать себя, не подтвердить взглядом правоты тетки.

— Мужчина!.. — повторила тетка с таким выражением в голосе, будто произнесла имя дьявола.

Аббатиса при этом вздрогнула, как будто некая «страшная мысль» коснулась ее сознания, поманила соблазном. И она истово перекрестилась.

Агнес не произнесла ни слова.

— Что ты можешь на это ответить? — глухим голосом, будто из подземелья, спросила аббатисса.

— Ничего, — тихо ответила Агнес.

— Ты должна сознаться: кто твой возлюбленный?..

Это слово пробудило в Агнес чувство женской гордости. Оно еще напомнило ей о том, что она не одна в этом свете, что где-то под небом, под звездами и солнцем есть любимый ее — Габриэль, с которым она однажды соединится — несмотря ни на что соединится навсегда. Ах, по сравнению с воспоминанием о любимом… и теткина злоба, и строгий монастырский устав, и высокие монастырские стены — ничто. Все трудности, все печали преодолимы, когда в твоем сердце живет любовь!

— Хотя ты и моя тетя, но так говорить со мной ты не имеешь права, — сказала она, поднимаясь со скамеечки.

— Оставайся на месте! — прикрикнула на нее аббатиса. — Ты, негодница, вздумала меня учить, как я должна говорить с тобой?

— Я не негодница, — вспыхнула Агнес.

— Ты такая же негодница, как и тот негодник… негодяй, которого ты любишь!

— Я никогда не смогла бы полюбить негодяя, — заметила Агнес с ледяным спокойствием, так как чрезмерная резкость тетки начала возбуждать в ней презрение. — Как никогда не смогу смириться с отношением к себе как к человеку недостойному.

Но тетка пропустила эти ее слова мимо ушей:

— Впредь здесь позаботятся о том, чтобы ты вторично так низко не пала; но сейчас ты пала, племянница, — ты вздыхаешь о человеке, который по своему сословному положению недостоин тебя. Если бы он был достоин тебя, ты бы уже давно во всем призналась. Давно бы рассказала о нем отцу. Но все это делается втайне, украдкой, шепчутся в темных углах, тискаются, должно быть, и… Бог знает, что там еще творилось! Бог знает, до какого тяжкого греха может довести юное легкомыслие! — аббатиса опять вздрогнула и перекрестилась. — Ты хотела пойти по следам сестры твоего отца? Последовать этому дурному примеру? Тайно бежать из родительского дома и навлечь величайший позор на себя и своих родных? — задавая эти вопросы, безжалостная аббатиса словно забивала гвозди в тело девушки. — Кто знает, что еще могло бы случиться, если бы ты дольше оставалась в Куйметса… без моего неусыпного присмотра!..

— Магдалена Цёге! — Агнес с нескрываемым презрением оборвала речь тетки. — Если вы не стыдитесь позорить то имя, которое я имею честь носить, то вспомните, по крайней мере, что вы — аббатиса монастыря Бригитты. И не стыдно вам наводить на меня напраслину?

Этот упрек имел, однако, действие совсем не то, на какое рассчитывала Агнес; аббатиса вместо резких слов стала пользоваться более ядовитыми.

— Именно потому, что я хотела сберечь славное имя твоего отца, барона Мённикхузена, от нового позора, я и предложила старику свою помощь: взяла тебя под опеку, — сказала она хриплым голосом. — Ты должна знать, дорогая, что не вырвешься из моих рук до тех пор, пока упорство твое не будет сломлено силой и пока твои помыслы, ныне блуждающие на ниве греха, не будут перенаправлены к благу.

— Я не могу поверить, чтобы мой отец отдал меня сюда в заточение, — воскликнула Агнес. — Не могу поверить, что он, зная о вашей жестокости, о ваших подозрениях, согласился принять вашу помощь. Вы, верно, обманули его; вы ему другое предлагали…

— Думай, что хочешь, маленькая лгунья, но прежде всего ты должна поверить: в этих стенах вся власть и сила сосредоточены в моих руках. Тебя никто не спасет ни сегодня, ни завтра; и в сих стенах у тебя нет доброжелателей. Твой отец далеко, и он доверяет мне больше, чем тебе. Он не хочет тебя видеть, пока я не извещу его, что ты этого достойна, — аббатиса изучающе глядела на племянницу, желая знать, возымеют ли ее слова долженствующее действие; и радовалась, видя смятение в лице девушки. — Не бойся, что я посягну на твою жизнь, но тело твое я подвергну истязаниям, твою оскверненную душу очищу: если не молитвой и увещеваниями, то плетью, если не плетью, то мучительным огнем… И все же ты можешь облегчить свое наказание, если открыто назовешь того, кто увлек тебя на путь греха и кто доныне тобою владеет.

Тут одна поистине шальная мысль промелькнула в голове у Агнес: «Тетя ведь женщина, и, может быть, ее гложет простое любопытство? Многие из женщин, присутствовавшие в тот памятный день в церкви, много бы отдали за маленькое знание: что стоит за многократным „нет!“ невесты?».

Агнес, улыбнувшись этой мысли — едва заметно улыбнувшись, лишь краешками губ, — продолжала молчать.

— Что означает твоя улыбка? — насторожилась тетка. — Ты думаешь о какой-то очередной пакости? Так не улыбаются, думая о Боге. Так улыбаются, думая о шашнях с любовником…

— Я не улыбаюсь, — перестала улыбаться Агнес.

— Нет, я вижу, ты недооцениваешь мою решимость, не видишь всю серьезность моих намерений… Скажи мне только его имя, — настаивала аббатиса. — Это было бы первым признаком твоего исправления; этим ты смягчила бы свое наказание и сама помогла бы с корнем вырвать из твоего сердца воспоминание об этом гнусном человеке.

В воображении Агнес вдруг предстали Иво Шенкенберг и его старуха, их хитрые лица, многозначительные взгляды; и всплыли в памяти бесконечные речи их, начинающиеся ласковым голосом, вкрадчиво, а кончающиеся черно, едва не сквернословием. Как они старались оклеветать Габриэля, всячески очернить его! Пели ей по очереди свои гадкие песни… Не хотела ли почтенная аббатиса использовать то же средство, чтобы вырвать «греховное воспоминание» из сердца Агнес? Аббатиса была похожа на ту старуху… Кто скажет, узнай она имя Габриэля, не те ли бы песни опять услышала Агнес?.. И девушка мысленно поклялась никому не открывать имени любимого до тех пор, пока он сам не даст на это согласия.

Аббатиса все выжидала, глядя на нее, как ястреб на свою жертву.

— Ну, скажешь? — спросила она наконец с возрастающим гневом. — Откроешь имя человека, овладевшего сердцем твоим?

— Нет, — холодно ответила Агнес. — Мне вам сказать нечего.

— Тогда убирайся с глаз моих долой! — прошипела старуха.

Агнес ушла, не чувствуя никакого раскаяния.

— Подожди, я отучу тебя говорить «нет»! — пробормотала аббатиса, провожая девушку злобным взглядом.

До Агнес еще донеслись эти слова.

С той поры у Агнес не было в монастыре ни одного спокойного дня. Тетка старалась отучить ее говорить «нет», причем действовала, похоже, по определенному плану. Придирки и наказания градом сыпались на голову Агнес. Ей пришлось оставить полюбившуюся ей комнату и поселиться в простой монашеской келье; сначала один раз в неделю, затем два и три раза питаться лишь хлебом и водой, во время общих трапез принимать пищу в одиночестве на каменном полу, в то время как другие сидели за столом. К Агнес приставляли то одну, то другую монахиню, которые не давали ей покоя ни днем, ни ночью, все время увещевали ее и по сто раз читали одну и ту же молитву; потом Агнес оставляли по целым неделям в одиночестве и никому не разрешали перекинуться с ней хотя бы единым словом. Только аббатиса каждую субботу вечером спрашивала: «Скажешь?» — и Агнес в конце каждой мучительной недели с неизменным упорством отвечала: «Нет».

Разгневанная аббатиса не уставала придумывать все новые виды наказаний: она приказала запирать на ночь Агнес в церкви, заставляла ее после богослужения ложиться навзничь перед лестницей, по которой проходили монахини, так что те перешагивали через ее тело; тетка Магдалена приказала остричь прекрасные волосы Агнес и надеть на нее одеяние кающейся грешницы; наконец велела запереть ее в тесную темную келью, где бедная девушка, как тяжкая преступница, должна была спать на каменном полу, на соломе, и питаться лишь хлебом и водой, которые ей три раза в неделю подавали через узкое отверстие в стене. Однако все эти испытания Агнес превозмогала с мыслями о любимом. Каждую субботу вечером шипящий голос злобно спрашивал через это отверстие: «Скажешь?» — и каждый раз из кельи мягкий, страдальческий, с каждым днем слабеющий голос отвечал: «Нет».

XIV. Осада Таллина

ысланные из Таллина 22 января 1577 года разведчики принесли весть, что к городу подступает большое русское войско и что оно уже достигло Иыэлахкме.

Донесли, что в войске у русских тысячи всадников, а воинов пеших — не счесть, и пушек, сказали, много — больших и малых. Бургомистры Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер велели объявить об этом народу на большом рынке и призвали население не бояться, не бежать, а стойко оборонять город.

Горожан, по правде говоря, не очень-то и пугала предстоящая осада, так как городские стены были высоки и крепки, город кишел воинами, пушек и боевых припасов было собрано огромное количество. В замке расположился шведский губернатор, храбрый и опытный военачальник Хинрих Хорн со своим испытанным в боях отрядом; несколько дней тому назад в город прибыли также Каспар фон Мённикхузен и Иво Шенкенберг с остатками своих отрядов.

Мызных воинов опять постигла неудача: русские неожиданно напали на них в Куйметса и Ууэмыйза и обратили их в бегство. Особенно тяжким был этот удар для военачальника мызных людей. Мённикхузен отдал все свои денежные средства и имущество для снаряжения войска, надеясь, что вдесятеро возместит свои расходы военной добычей, разгромив русских и захватив подвластные им эстонские и ливонские земли. Однако планы его рухнули в единый миг — в тот миг, когда, устрашенный мощным натиском русских, бежал его первый рыцарь. Потом не выдержали и другие рыцари, показали спины. Иным удалось уйти, многие сложили головы; ополченцев полегло без счету… Теперь Каспар фон Мённикхузен был беден как церковная мышь; он потребовал возмещения убытков от шведов, не оказавших ему поддержку, которую обещали, но те не пожелали дать ни ему, ни другим рыцарям даже жалкой милостыни, а напротив, сами потребовали возмещения убытков, нанесенных мызными людьми шведским подданным, жившим в Харьюмаа и Ляэнемаа. Нетрудно себе представить, как это несчастье угнетало гордого Мённикхузена, вынужденного распустить прислугу и кухарок и принужденного собственными руками печь для себя хлеб. Но ничего с этим нельзя было поделать; древние говорили: времена меняются…

От Иво Шенкенберга в последнее время счастье тоже отвернулось. Он встретил достойного противника: русские двинули против него хорошо вооруженный отряд из крестьян Вирумаа и Ярвамаа, который вел молодой князь Гавриил Загорский. Таким образом, здесь эстонцы воевали с эстонцами. Оба отряда были храбры и опытны в военном деле, оба хорошо знали все дороги и самые захолустные места страны, оба имели искусных военачальников, но победа все же склонилась на сторону Гавриила. Он не давал Иво передышки, преследовал его по пятам, нападал на него и днем, и ночью и, наконец, заставил его бежать без оглядки из открытой местности и искать убежища в стенах Таллина. Звезда Иво закатилась, и никто уже не называл его Ганнибалом Эстонии, и никто не спешил подать ему при встрече руку, в то время как имя Гавриила Загорского гремело по всей Эстонии, наводя страх на противников и одновременно уважение — уважение к талантливому полководцу.

Отзвуки славы князя Загорского проникали и в кельи монастыря Бригитты, где при упоминании его имени монахи и монахини осеняли себя крестом; не достигали эти отзвуки только того глухого уголка, где томилась в заключении Агнес фон Мённикхузен; бедняжка вообще не имела представления, что делается в мире.

23 января на Ласнамяги появились первые отряды русского войска. Осажденные перед тем подожгли все пригородные дома, снесли все заборы и вырубили деревья, чтобы враг во время приступа не нашел себе ни укрытия, ни прикрытия. Русские до вечера подтягивали свои силы, и к утру следующего дня Таллин со стороны суши был окружен полностью.

В свете нового дня занялись таллинцы подсчетами. Все русское войско, численностью около пятидесяти тысяч человек, было разделено на пять лагерей, занимавших пространство от Ласнамяги до Черной речки. Это было огромное войско по тем временам. И горожане весьма приуныли; они более не раздували грудь и не удивлялись, почему вернулись побитыми Мённикхузен и Шенкенберг.

Верховным начальником русских, воеводой, был родственник царя князь Федор Иванович Мстиславский, его помощником и правой рукой — знаменитый военачальник Иван Селиметин-Кольцов, поклявшийся царю, что он либо возьмет Таллин, либо погибнет. И других военачальников было в войске с дюжину, про которых говорили, что ливонские города и замки они, как орешки, щелкали.

На призыв московского воеводы — сдать город русским без кровопролития, изгнать шведов и жить спокойно под могучей защитой царя — со стен Таллина ответили насмешками. У города и у шведов было в пять раз больше пушек и боевых припасов, чем у русских; было также известно, что тогдашние русские войска, грозные в открытом бою, неискусны в ведении осады — и если сходу они город взять не могли, то, как правило, отступали. Поэтому таллинцы полагали, что могут все-таки пренебречь численным превосходством противника. И действительно: численное превосходство как будто ничего русским не дало. Огромное войско стояло в некотором отдалении от города, русские военачальники, похоже, не решались бросать своих людей на штурм высоких стен и башен, чего-то выжидали. Может, подхода новых своих сил? А может, замышляли какую-нибудь хитрость? Это ни горожанам, ни шведскому гарнизону не было известно… Люди постепенно привыкли к противостоянию, можно даже сказать, что жили они почти беззаботно и даже устраивали празднества и свадьбы, в то время как в русских укреплениях на Тынисмяги гремели пушки и все новые раскаленные ядра с грохотом пробивали черепичные крыши домов.

Чтобы точно узнать численность русских и их намерения, Иво Шенкенбергу приказали со своим отрядом и частью шведской конницы произвести внезапную вылазку и захватить живыми нескольких русских. Иво исполнил приказ…

Темной ночью были подняты Вируские ворота, и из них выехал отряд всадников Шенкенберга. Они сперва продвигались медленно, по возможности стараясь оставаться под прикрытием развалин сгоревших домов и направляясь к лагерю русских, расположенному под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Шагах в двухстах от лагеря они остановились и прислушались. В лагере царила глубокая тишина, в двух-трех местах на стенках палаток виднелись отсветы от догоравших костров. Ранняя оттепель очистила землю от снега, сильный южный ветер гнал по небу черные тучи. Для внезапного нападения момент был самый благоприятный.

По сигналу, данному Иво, всадники сразу пришпорили коней. Когда скакавшие впереди уже преодолели низкий земляной вал, в лагере началась тревога. Русские поднялись; одни схватились за оружие и стали отбиваться от всадников, другие в замешательстве обратились в бегство, полагая, что на лагерь напало все немецко-шведское войско. Люди Иво могли бы теперь легко выполнить свою первоначальную задачу и, взяв в плен нескольких русских, отступить, прежде чем остальные оправятся от неожиданности; но страсть к убийству и грабежу оказалась сильнее и придала нападавшим излишнюю смелость. Отряд Иво продвигался все дальше и дальше в глубь лагеря, и часть людей уже начала опустошать оставленные русскими палатки. Вдруг в дальнем конце лагеря, у подошвы Ласнамяги, возник новый шум; ясно был слышен радостный крик русских: «Князь Загорский! Князь Загорский!..»

Гавриил со своим отрядом прибыл в тот же вечер под Таллин и стал лагерем в каменоломнях на Ласнамяги. Ночью он услышал доносящийся из-под горы глухой шум и, поняв, что там происходит, тотчас же поднял людей, сел на коня и с быстротой вихря помчался со своим отрядом вниз с горы. Как молния, обрушился он на врагов, которые, увидев всадников и устрашенные именем Загорского, в испуге стали отступать.

При тусклом свете лагерных костров Гавриилу показалось, что в одном из отступающих, в человеке высокого роста и крепкого сложения, он узнал Иво Шенкенберга. Гавриил погнался за всадником, догнал его, прежде чем тот успел перескочить через земляной вал, и одним ударом меча свалил с лошади. В тот же миг Гавриил сам спрыгнул с коня и приподнял окровавленную голову убитого. Нет, это был не Иво, а простой шведский воин.

Пока Гавриил смотрел на поверженного врага, ему пришла в голову отчаянная мысль… Он быстро снял со шведа мундир, натянул его на себя, на голову надел рассеченную шляпу шведского воина, всю пропитанную кровью, вскочил на коня и помчался во весь опор мимо своих людей вслед за отступающими. Он догнал их уже у самых городских ворот. Таким образом, когда ворота открыли, вслед за шведами и людьми Иво в город пробрался и Гавриил, враг таллинцев, наводивший на город настоящий ужас.

Несмотря на позднее ночное время, главные улицы города были освещены и полны движения. У Вируских ворот собралось немало людей; при свете факелов они глазели на воинов, возвращающихся с окровавленными руками, воинов, покрытых ранами, и, выражая им весьма мало сочувствия, довольно едко подшучивали над ними. Уже было известно, что вместо русских пленных они привезли только следы от русских ударов.

Когда Гавриил проезжал через толпу, кто-то крикнул:

— А этому шведу, смотрите, новую голову приделали!..

— Лицо у него так забрызгано, словно на нем с самого вечера давили клопов! — с насмешкой вставил другой таллинец.

— Ему, наверное, ударом мозги сдвинуло набекрень — скачет, как бешеный! — добавил третий горожанин.

Гавриил провел рукой по лицу и почувствовал, что оно липкое; рука от прикосновения к лицу оказалась вся в крови. Теперь только Гавриил понял, что причиной этому была окровавленная шляпа убитого шведа, понял, что его, Гавриила, принимают за раненого и порадовался тому, что это обстоятельство — кровь на лице — делает его еще более неузнаваемым. Быстро проскакав по оживленной улице Виру, он придержал лошадь, свернул в боковую темную улицу и принялся раздумывать, как ему быть дальше.

Он с радостью поднялся бы сейчас прямо на Тоомпеа и пробрался в дом Мённикхузена, но как пройти через ворота Тоомпеа, мимо шведской стражи? Как повести себя, чтобы стража не обнаружила обмана?.. Гавриил знал, что начальник мызных воинов принужден был вторично бежать в Таллин; это могло означать только одно — Каспар фон Мённикхузен сейчас в своем доме. Но куда девалась Агнес?.. Гавриил жаждал узнать, где она. Побуждаемый именно этим желанием, он и совершил отчаянно-смелый поступок, пробравшись один в неприятельский город.

В глубокой задумчивости подъехал Гавриил к одному знакомому трактиру, стоявшему близ Харьюских ворот. В окнах светился огонь, и из-за двери слышался глухой гул голосов. Заглянув в окно, Гавриил увидел человек шесть мужчин, по-видимому, горожан из низшего сословия: они сидели при свете сальной свечи за кружками пива и какой-то снедью и оживленно беседовали.

Гавриил слез с коня и постучался в дверь.

Дверь отворилась, и на пороге показался трактирщик.

— Кто это там? — спросил он, всматриваясь в темноту.

— Шведский воин, — ответил Гавриил по-эстонски. — Нельзя ли здесь получить глоток пива и стойло для лошади?

Трактирщик не мог разглядеть пришельца, но при словах «шведский воин» он заметно оживился — хитрый трактирщик знал, что шведы большие охотники до хмельного и платят щедро.

— Подожди, подожди, уважаемый, я открою сейчас ворота. Но скажу заранее, что за лошадь твою я не отвечаю: в городе полно нищих, сбежавшихся из окрестных деревень, они повсюду рыщут, хуже голодных псов, и много воруют.

Поставив лошадь под навес, Гавриил вошел в трактир.

Его появление поразило присутствующих, некоторые даже вскрикнули от испуга.

— О-хо-хо! Вот так человече!.. — воскликнул трактирщик, разглядев при свете лицо ночного гостя. — Откуда ты явился с такой головой?

— А что такое с моей головой? — недоуменно спросил Гавриил.

— Тебя, как видно, отчаянно поколотили. Сам взгляни в зеркало: шляпа разрублена, а лицо будто в кровь окунули — в тазик цирюльника.

— Не беда, таких голов вы, наверное, еще немало увидите. Дайте срок! — ответил Гавриил, садясь за стол. — У русских кулаки крепкие.

— Что? — в испуге округлил глаза трактирщик. — Разве русские уже в городе?

— Нет, но мы побывали у них в лагере. Разве вы не слышали об этом деле?

— Кое-что слышали, уважаемый, — ответил за всех присутствующих трактирщик.

— Я еще легко отделался, — продолжал Гавриил. — Я только едва чувствую свою дыру в голове, а другим куда хуже пришлось. Вся дорога к воротам усеяна телами… Дай скорей пива, у меня страшная жажда, да и устал я порядком.

Трактирщик поставил перед гостем кружку со свежим пенящимся пивом и спросил:

— Не хочешь ли ты умыться?

Гавриил залпом осушил кружку, потом ответил:

— Нет, если я с такой головой явлюсь к коменданту, он меня произведет, по меньшей мере, в вахмистры.

Теперь и другие горожане с любопытством придвинулись поближе и набросились на Гавриила с расспросами:

— Ты был, как видно, в том отряде, который выслали для захвата пленных?

— Да, был, как видите! — ответил Гавриил.

— Ну что, добыли пленных?

— Увы! И мы благодарим судьбу, что сами в плен не угодили.

— Как это случилось? Расскажи!

— Что тут рассказывать? — Гавриил с досадой пожал плечами. — Мы были сначала слишком медлительны, долго крались, потом — неосторожны, подняли слишком сильный шум. Русские проснулись и начали отбиваться. Мы, конечно, не ударили в грязь лицом, дрались на славу, но потом пустились наутек.

— А русские?

— А они гнались за нами до самых Вируских ворот и чуть не ворвались вместе с нами в город.

— Ну, ну, здесь бы мы их встретили совсем по-другому, — хвастливо заявил один из слушателей со спесью, свойственной, как говорят многие, таллинским горожанам. — Но как они могли преследовать вас? Ведь вас послали против нижнего лагеря у Ласнамяги, там до сих пор неприятельской конницы не замечалось, а вы все, насколько мне известно, были на конях. Неужели у русских такие быстрые ноги, что они могут угнаться за лошадьми?

— В том-то и вся беда, друзья мои… Никто и не подозревал, что там у русских есть конница. Всадники выросли у нас перед глазами, словно из-под земли, и пошла тут такая свистопляска — лучше не вспоминать.

— Гм, странное дело! Уж не был ли там этот чертов Загорский, о котором люди Иво Шенкенберга рассказывают такие страшные вещи?

— Вот-вот!.. Он-то как раз и оказался там, чтоб ему пусто было! — выругался Гавриил. — Очень опасный человек!

— А ты видел его собственными глазами?

— Я видел его собственными глазами? — воззрился на горожанина Гавриил. — Я не только видел его собственными глазами, но он еще пощупал меня, как видишь, собственной рукой…

На минуту за столом воцарилось молчание. Все смотрели на окровавленное лицо Гавриила.

Потом кто-то спросил:

— Каков же он на вид?

— Он не дал мне времени разглядеть себя.

— Это, значит, он рассек тебе шляпу?

— Это — дело рук Гавриила Загорского, не сомневайтесь, друзья. Клянусь честью!..

— Откуда же ты это знаешь, если ты его даже хорошенько не разглядел? — усомнились горожане.

— Когда он напал на нас, люди Иво, указывая на него, закричали в ужасе: «Загорский, Загорский!»… и пустились от него бежать, как от привидения.

— И ты с ними, храбрец?

— Я не очень боялся, поскольку считал его не какой-нибудь диковинной птицей, но обыкновенным человеком. А раз он обыкновенный человек — ну вот такой же, как мы с вами, с такими же руками и ногами, с такой же печенкой, — значит, его можно убить…

— Ты, и правда, храбрец, коли в ту минуту подумал так.

— Да. Только когда он занес меч над моей головой, когда я увидел, что у него невероятно безобразное лицо и маленькие, дьявольски хитрые глазки… стало страшновато.

— Неужели он в самом деле так безобразен? — недоверчиво спросил один из слушателей. — Русские-то вроде красивый народ…

— Мне и сейчас еще тошно становится, как вспомню о нем, — подтвердил Гавриил.

— Тогда он, наверное, изменил свой облик — ведь люди Иво говорят, что у этого дьявола лицо, как у красивой девушки, и большие черные, будто уголь, глаза. Да и таллинцы многие его знают: он ведь в нашем городе не один год жил — мальчишкой еще. Говорят, что был он красавчик… Но он, как известно, колдун и может выглядеть сегодня так, а завтра иначе, он может скрыться под землю и появиться там, где его меньше всего ждут… И еще про Загорского говорят…

— Что? — обратился в слух Гавриил.

— Будто он уже один раз умер, а потом опять воскрес.

— Это тоже говорят люди Иво Шенкенберга? — спросил Гавриил.

— Некто Сийм народ запугивал, когда его судили за разбой. Перед казнью и рассказывал — чтоб боялись ливонцы дьявола, с которым сам встречался и со встречи с которым начались его беды…

— Глупое суеверие! — бросил другой горожанин, презрительно скривив губы. — Люди Иво стараются приуменьшить свой позор, потому и представляют своего врага колдуном. Но, по правде говоря, и сам Иво, и его люди уже никуда не годятся. Было время, когда их превозносили до небес, а теперь оказывается, что они ничего лучшего не умеют, как только грабить да жечь и упиваться пивом. Разве не так?.. С прошлой осени Иво Шенкенбергу ни одно дело не удалось. Раньше он чуть не лопался от гордости, считал себя великим полководцем, на своих друзей юности и смотреть не хотел, а теперь смотреть не может — прячется, живет, как крот, зарывшись в землю, и не решается никому на глаза показаться. Не понимаю, почему захват пленных поручили именно ему; ведь можно было заранее предвидеть, что из этого ничего не выйдет.

Из горожан никто не возвысил голос в защиту Иво.

Трактирщик сказал:

— Люди Иво Шенкенберга говорят, что он стал совсем другим человеком с тех самых пор, как дочь барона Мённикхузена вырвалась из его когтей.

Сердце Гавриила при этих словах сильно забилось; он стал напряженно слушать.

Трактирщик продолжал:

— С тех пор Иво стал бесноваться, как будто в него вселился сам Сатана. Своему родному брату как-то наставил синяков и намял ребра — и тот две недели не выходил из шатра, отлеживался; старуху-знахарку, всегда бывшую при нем, искалечил ударом ноги, а стражей избил до полусмерти за то, что те позволили увести девушку. Прежде он любил пошутить и покутить в компании шлюшек, прощал небольшие провинности. И военачальник был разумный: терпел, когда ему дельно возражали, принимал умный совет и сам был мастер на всякие военные хитрости. Но с того дня от него никто больше не слышал ни единого шутливого слова, всех шлюх разогнал, со своими людьми он теперь обходится прямо как дьявол, а против врагов ему уже ничего не удается сделать, хоть его отряд и увеличился.

— А я бы сказал: уменьшился… — вставил кто-то.

На него шикнули:

— Не перебивай.

Трактирщик еще припомнил:

— Говорят, едва Иво Шенкенберг услышит имя князя Загорского, то всякий раз бледнеет и дрожит. Одним словом, от сильной злости, от досады у него разум помутился.

— А что же, любезный, его так сильно разозлило, что раздосадовало? — полюбопытствовал Гавриил как бы от скуки, для поддержания разговора.

— Да то, что старик Мённикхузен увез свою дочь, когда самого Иво не было в лагере. Ты об этом еще ничего не знаешь, приятель швед?

— Нет, я только недавно приехал в Таллин. Борнхольм — моя родина.

— Ну, так слушай, уважаемый… — трактирщик явно обрадовался тому, что нашел слушателя, которому можно рассказать интересную историю. — Говорят люди так: Иво Шенкенберг спас дочь Мённикхузена от русских и при этом сам потерял свое сердце. Он берег девушку как зеницу ока, держал ее взаперти у себя в палатке, никому ее не показывал. Между ними, видно, было что-то серьезное, потому что, когда старый Каспар Мённикхузен о спасении дочери узнал и насильно увез девушку домой, она совсем рехнулась и перед алтарем, когда ее хотели обвенчать с юнкером Рисбитером, громко крикнула «нет»… Дома она страшно вопила и чуть не выцарапала отцу глаза.

— А это откуда известно? — изумился Гавриил, совсем не узнавая свою любимую Агнес в повествовании трактирщика.

— Это вроде служанка рассказывала. За серебряную монетку она еще и не такие тайны откроет… Так вот, — продолжал трактирщик. — Старый Мённикхузен не знал, что делать с сумасшедшей дочерью, и отправил ее в монастырь Бригитты, надеясь, что благочестивая и святая аббатиса Магдалена своими молитвами изгонит из нее злого духа. Да не тут-то было! Девушка, сказывают, стала еще злее, сыпала мерзкими словами, корчила рожи и даже покушалась на жизнь аббатисы. Монастырские люди рассказывают, что аббатиса проделывала с ней разные штуки, и так и сяк наказывала, однако это ничуть не помогло. Теперь фрейлейн Мённикхузен держат в темной келье взаперти, как дикого зверя, и никого к ней не подпускают, чтоб злой дух не перешел из нее в другого человека…

Дальше слушать эти бредни Гавриил не стал. Он поднялся, расплатился, попросил прислугу постеречь его лошадь — ему, мол, нужно еще в городе выполнить кое-какие дела, прежде чем ехать в замок, — и вышел на улицу.

У колодца он умылся и отправился бродить по улицам, прилегавшим к городским стенам, пока не обошел весь город. На сердце у него было тяжело. Гавриил хотел бы тотчас же отправиться в монастырь Бригитты, но… не мог выбраться из города. Все ворота были заперты, стены — высоки, внизу повсюду горели сторожевые огни, наверху, на галереях и башнях, вышагивала бдительная стража, вооруженная аркебузами и пистолетами, и недреманным оком обозревала окрестности. Гавриил понял, что выбраться из города сегодня ночью попросту невозможно. Разве только за спиной вырастут крылья или ангел-хранитель протянет ему руку помощи из туч… Он был узником, и весь город стал его тюрьмой.

Гавриил призадумался…

А что будет, если он завтра случайно столкнется с людьми Иво Шенкенберга и те его узнают? Что будет, если на одной из улочек его увидит юнкер Ханс Рисбитер? Да, своей чрезмерной смелостью, необдуманностью поступка Гавриил навлек на себя большую опасность… Но он ни минуты не сожалел о своем отчаянном поступке — он ведь теперь точно знал, где находится его Агнес.

Против опасности надо было пустить в ход хитрость. Так он всегда поступал и ни разу не ошибся.

Гавриил бродил часа два по пустынным улицам, потом вернулся в трактир. С удивлением заметил трактирщик, что шведский солдат, ушедший несколько часов назад с измазанным лицом, но с трезвой головой, возвратился с чистым лицом, однако с хмельной головой — Гавриил пошатывался и распевал шведские песни.

— Так вот какое дело было у тебя в городе, приятель! — проворчал трактирщик. — Не мог ты здесь напиться, что ли? Думал в другом месте лучшее пойло найти? Скажи мне, швед, кто в Таллине лучше меня варит пиво?..

— Не сердись, хозяин! — просил Гавриил «заплетающимся» языком. — Что сделано, то сделано. Встретил, понимаешь, дружков, а они — других дружков… а те откуда-то катили бочонок… за разговором не заметили, кто выбил у бочонка дно, но точно знаю, что пиво было не лучше, чем у тебя, хозяин, кисловатое… и ты можешь быть спокоен, — изрядно шатаясь, Гавриил воззрился на свое отражение в зеркале. — Но в таком виде я не могу показаться в замке — наш комендант с пьяными очень строг, он велит меня посадить на хлеб и воду. Спрячь меня куда-нибудь, добрый трактирщик, чтобы я мог сутки проспать и чтобы никто меня не видел, а сам никому об этом… даже не заикайся!

Во время этой длинной тирады, которая излилась из уст Гавриила далеко не так гладко, как мы здесь передаем, пьяный швед, удержав на секунду равновесие, сунул в руку трактирщику шведскую золотую монету и тем придал своим словам чудодейственную силу. Трактирщик тотчас же перестал брюзжать и внял его просьбе: проводил пьяного гостя в свою лучшую комнату, приготовил ему мягкую постель, сам стащил с него сапоги и, вежливо пожелав ему спокойной ночи, на цыпочках удалился.

Гость проспал оставшуюся половину ночи и весь следующий день, причем сна его не потревожили ни грохот пушек, раздававшийся в тот день то из города, то из лагеря осаждающих, ни крики горожан, занимавшихся тушением пожаров, ни вопли раненых — покалеченных русскими ядрами.

Вечером трактирщик явился «шведского воина» будить:

— Вставай! Может, ты тоже пойдешь бить русских?

— Бить русских? — повторил Гавриил, отчаянно зевая, делая вид, будто еще не совсем проснулся, а сам в то же время напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся извне.

— Конечно, уважаемый! — трактирщик самолично подавал гостю кувшин с водой и тазик для умывания. — Сегодня ночью выйдут все: немцы, шведы, городские парни, Иво Шенкенберг со своим отрядом, а кроме того — и Каспар фон Мённикхузен со своими голодными мызными вояками. Начальником на этот раз будет сам комендант Хинрих Хорн.

— Да уж! Похоже, дело предстоит знатное, ежели впереди пойдет сам Хинрих Хорн, комендант, — согласился Гавриил.

— Они собираются взять штурмом заставу на Тынисмяги, отобрать у русских пушки и повернуть против них же самих. Дует сильный северный ветер, идет снег, и это нашим людям на руку. Нас поддержат с моря корабли… Если дело пойдет удачно, завтра город будет совершенно свободен.

— В котором часу намечается вылазка? — спросил Гавриил, все еще зевая.

— В час ночи сбор.

— Гм! Это уже скоро, — проворчал Гавриил. — Моя бедная голова, правда, еще гудит от вчерашнего, и в глазах туман. Но если все пойдут, то и мне отставать не годится. Сейчас я все еще не решаюсь показаться в замке, ибо от меня, кажется, разит, как от того пивного бочонка, что мы вчера опростали… Однако когда наступит время вылазки, я украдкой пристроюсь к остальным. Если мне повезет в бою, если я совершу какое-нибудь геройское дело, никто потом не станет спрашивать, где я сегодня весь день пропадал, — тут он бросил из-под бровей быстрый, хитрый взгляд на трактирщика. — А коня еще не украли, друг?

— Конь в конюшне, я его кормил отборным овсом. Отличный жеребец, нужно признаться. Откуда ты его взял?

— У меня богатые родители, — уклончиво ответил Гавриил.

Он расспросил трактирщика еще о том о сем и велел подать себе есть, причем в руку хозяина скользнула вторая золотая шведская монета.

Трактирщик засиял едва не сильнее той самой монеты.

— У тебя, видать, и правда богатые родители, что ты так щедр!..

…В час ночи были распахнуты Харьюские ворота, и шведско-немецко-эстонское войско в глубокой тишине выступило из города. Когда все вышли и ворота уже начали закрывать, прискакал еще один шведский всадник, догонявший остальных. Он еле-еле успел проскочить под опускавшейся стальной решеткой.

Снег перестал. Временами из-за разорванных туч выглядывала луна, освещая побелевшую землю. В русских укреплениях на Тынисмяги огни были потушены. На земляном валу стоял сторожевой и дремал, опершись на длинную пищаль. Вдруг он выпрямился и стал прислушиваться. Со стороны города доносился неясный шум, который был все громче. Какая-то черная тень быстро приближалась по белеющей равнине.

Воин направил на тень ствол пищали и крикнул:

— Эй, кто там идет?..

— Князь Загорский! — был ответ.

— Не верю. Стой там, где стоишь, не то стрелять буду!..

Но прежде чем часовой успел привести в исполнение свою угрозу, всадник оказался на валу. Прогремел выстрел, с головы всадника слетела шведская шляпа. Через миг Гавриил сорвал с воина шлем и надел его себе на голову; шведский мундир он уже сбросил раньше. В то же время он крикнул оторопевшему сторожевому:

— Теперь веришь, дурень?.. Беги вдоль палаток и кричи изо всех сил, как я: «Вставайте, русские люди, враг идет!».

И враг действительно был уже близко. Уже не таясь, будто вихрь, несся большой отряд всадников к земляному валу, а за конными бегом следовали пешие воины. Дрожала земля, бряцали доспехи и оружие…

Гавриил один не мог их остановить, но и убегать, прятаться он не стал; он повернулся лицом к наступающему войску, выстрелил в кого-то из пистолета, потом взял пику наперевес одной рукой, а меч другой. Но разве выстоишь против целого войска! Он что было силы и ловкости отбивался. И направо, и налево ударять успевал, и коня поднимал на дыбы, и бросал его в гущу защитников города, и бил конь боевой тяжелыми копытами вперед, помогал хозяину. А всадники и пешие, немцы, шведы и эстонцы, валили сплошным валом и не было видно им конца. Гавриил уж с жизнью прощался. Однако, кажется, не присматривался еще к нему ангел смерти. Под напором неприятеля Гавриилу пришлось отступить к заставе…

Впрочем большая часть русских уже поднялась на ноги и взялась за оружие. Завязалась жаркая рукопашная схватка. Редко уже слышались выстрелы пищалей и аркебуз, дрались большею частью мечами, копьями и топорами; звенело железо, стучали и трещали древка. Ругались и хрипели рыцари и кнехты, не отставали от них ополченцы; горожане и осаждающие, разя друг друга, падали замертво под копыта коней. Стенали раненые, призывая на помощь Христа и всех святых. В темноте, в ужасающей сумятице боя, в шуме и неразберихе, то тут, то там русский погибал от руки русского, немец от руки немца. В страшном месиве убитых и раненых ворочались окровавленные лошади. Схватка была такая жестокая, каких, пожалуй, под стенами Таллина еще и не случалось…

Гавриил сражался в первом ряду русских, его меч раз за разом обрушивался на вражеских всадников и всякий раз находил свою жертву. С рассеченными или пробитыми латами, брызгая кровью, вываливались рыцари из седел. Но их место занимали новые рыцари, вздымали над головами свои красные от крови флажки. Поспевали за рыцарями оруженосцы. Всюду стучали мечи и топоры, пробивая доспехи. Ржали лошади, унося в белую от снега ночь своих убитых седоков…

Гавриил посылал коня то к одной группе дерущихся, то к другой. Он искал Иво Шенкенберга. Но, увы, нигде того не находил. В одном из немецких рыцарей, на котором был дорогой стальной шлем с серебрением и красными перьями и который бился, как лев, впереди немецкого отряда, Гавриил, как ему показалось, узнал Каспара фон Мённикхузена и старался держаться от него в стороне. У Гавриила рука бы не поднялась на отца Агнес. Однако рыцарь как будто преследовал его, выделив для себя среди других воинов. Напрасно Гавриил отступил к палаткам, напрасно вклинился в толпу шведских стрелков и как бы закрылся ими — рыцарь пробил себе дорогу в гуще пеших воинов и стремительно обрушился на Гавриила.

— Остановись, рыцарь фон Мённикхузен! — крикнул Гавриил по-немецки, отражая при этом мечом очередной ужасный удар. — Я не хочу твоей смерти!

— А я не хочу жить! — сказал Мённикхузен, поднимая тяжелый клинок для нового удара.

— Беги, рыцарь!.. — настойчиво продолжал Гавриил. — Ты видишь, что ваша вылазка не удалась и воинов ваших все меньше! Ты знаешь, что не можешь меня одолеть. Ты хочешь быть плененным?

Но Мённикхузен все наседал, и только на пределе сил князь Гавриил сдерживал его удары.

Воскликнул рыцарь:

— Пленить здесь могут только мертвое тело мое!..

— Беги, — уговаривал Гавриил, — и живи, рыцарь, на радость своей единственной дочери!

— У меня уже нет дочери!.. — гневно сверкнул глазами фон Мённикхузен.

— Как нет? — опешивший от слов рыцаря Гавриил едва не пропустил удар.

— И какое тебе дело до моей дочери? — недоумевал рыцарь и всматривался в своего противника. — Я не вижу твоего лица… Но ты, наверное, какой-нибудь предатель из наших же. Переметнулся, продался!.. Постой-ка! Я понял: ты хочешь меня уговорить и этим спасти свою жалкую жизнь, но ты погибнешь от моей руки.

С очень большим трудом отбивался Гавриил от яростных ударов противника, но сам он не отвечал выпадами, хотя не раз уж мог поразить Мённикхузена. Он решил утомить старого рыцаря и взять его живым в плен. А судьба распорядилась иначе. Лик луны на миг показался из-за туч. Свет ночного светила отразился от снега. Какой-то стрелок, что был недалеко от сражающихся, вскинул свою пищаль, и раздался выстрел…

Мённикхузен пошатнулся в седле и, словно пораженный молнией, свалился со вставшего на дыбы коня. Тотчас же соскочил с коня и Гавриил, наклонился над рыцарем и сорвал с головы его шлем. Каспар Мённикхузен был еще жив, но не мог произнести ни слова, кровавая пена показалась у него на губах, мертвенная бледность разлилась по лицу. Ружейная пуля попала барону в грудь.

Гавриил призвал двух русских воинов и велел им отнести раненого рыцаря в палатку начальника заставы князя Приемка. И сам отправился с ними дать указания.

Когда Гавриил возвратился с заставы и снова поспешил в бой, большая часть немцев, шведов и эстонских ополченцев была перебита, а остатки городского воинства вытеснены за земляной вал и обращены в бегство.

Последними отступали Иво Шенкенберг и четыре-пять человек из его отряда. Гавриил наконец увидел своего названого брата. Иво сражался храбро, он всегда был мастер подраться. С меча его текла кровь, и стекала русская кровь с его доспехов. Шенкенберг отступил лишь тогда, когда убедился, что исчезла последняя надежда на победу. Пули, выпущенные при лунном свете из пищалей, все чаще и чаще стали свистеть у него над головой. И он повернул своего коня к городу. Далеко объезжая русских, преследующих бегущих защитников Таллина, Шенкенберг по освещенной равнине поскакал к своим.

— Стой, Иво!.. — прогремел за его спиной голос… знакомый голос, заставивший задрожать храбреца.

Иво Шенкенберг только пришпорил коня.

— Остановись, трус!.. — вскричал Гавриил, гонясь за ним. — Тебе не уйти от меня, мой конь резвее твоего.

Однако Ганнибал Эстонии все гнал коня к городским воротам.

— Я всажу тебе меч в шею, если ты не остановишься, — пригрозил тогда Гавриил.

Иво резко повернул коня и остановился.

— Что тебе от меня надо? — произнес он сквозь зубы, при этом смотрел из-под шлема мрачно.

— Я принес тебе привет с того света — там сегодня ждут одного из нас, — улыбнулся Гавриил. — Готовься в дорогу, Иво, твой пришел черед предстать перед оком Создателя, перед оком, которое видит все.

— Я не хочу с тобой сражаться, — покачал головой Шенкенберг, — так как ты не человек, ты — призрак.

— Ты, должно быть, еще помнишь, как я стал призраком? — все куражился Гавриил. — Или напомнить, как было дело? Бежал я и получил удар в спину? Или пал от твоей руки в честном поединке, как ты сказал Агнес фон Мённикхузен?

— Откуда ты это знаешь? — ужаснулся Шенкенберг; он уже не сомневался, что разговаривает в эту минуту с призраком.

— Это ведь привилегия призраков — проникать повсюду и слышать все и все видеть, — Гавриил пустил своего коня вокруг Шенкенберга и нарезал круги. — От имени Агнес я должен еще поблагодарить тебя за искусную ложь, которой ты развлекал ее, но я воздам тебе за все твои постыдные проделки, и ты поймешь в свою последнюю минуту, что настоящая любовь никогда не подвигнет на поступок подлый…

— Жалкий предатель! — выкрикнул вдруг Иво, бросаясь на Гавриила. — Сейчас я увижу, бессмертен ли ты!..

Борьба продолжалась недолго. Страшным неожиданным ударом Иво Шенкенберг рассек железный шлем Гавриила и с ликующим криком поднял руку для завершающего — смертельного — удара, но в этот миг меч Гавриила, пробив стальную броню, вошел прямо в сердце противника и свалил Иво на снег мертвым.

— Прощай, Ганнибал Эстонии! — тихо молвил Гавриил, смотря на лежащего. — Жаль, что такой сильный и изобретательный человек был лишен благородства души!

XV. Святая женщина

ту же ночь в ворота монастыря Бригитты кто-то сильно постучал. Только долгое время спустя, после того как стук повторился несколько раз, в узкое окошечко в стене выглянул заспанный привратник и сердитым голосом спросил:

— Кто там стучит? Какому лешему не спится в эту холодную ночь!..

— Здесь гонец от рыцаря фон Мённикхузена, — отвечал нетерпеливый голос. — Живее открывай, любезный!

Однако привратник не спешил. Все привыкли к осторожности в эти многотрудные времена. Поднеся к окошку свечу, привратник глянул налево, направо — не притаился ли за воротами еще кто-нибудь, кроме этого нетерпеливого гонца. У ворот стояла лошадь с санями и виднелась высокая мужская фигура — темная, как тень; все это лишь с трудом можно было различить, так как небо снова покрылось тучами и пошел густой снег.

Эта темная таинственная фигура как-то не располагала к приятному общению. Что-то в ней настораживало.

— Пускай рыцарь Мённикхузен присылает своих гонцов днем. А ночью сюда никого не впускают, — пробурчал привратник; свеча погасла, и голова его скрылась в темноте.

Привратник хотел захлопнуть ставенку, но стоявший на улице человек просунул в окошко свой кнут и настойчиво потребовал:

— Впустите меня немедленно! Я должен сейчас же переговорить с аббатисой.

Привратник был неумолим:

— Приходи днем, тогда я увижу, что ты за птица. И, может, пущу.

— Это невозможно. Ты ведь знаешь, что город осажден русскими. Мне удалось выбраться из города через Морские ворота, в то время как на другой стороне шел горячий бой; я примчался сюда по льду через залив и должен спешить обратно, пока еще валит снег и пока не наступил рассвет, иначе меня могут схватить на дороге.

— Слишком много говоришь. Так всегда поступают мошенники, готовясь обмануть.

— Что же мне остается? Ворота ломать?

— Ну хорошо, — смягчился немного привратник. — Какой же приказ ты привез?

— Это я могу сказать только самой аббатисе и прошу сейчас же ее разбудить.

— Еще лучше сказанул! — уныло пробурчал сторож. — Или ты хочешь, чтоб меня поперли из монастыря? Где я еще найду такой славный кусок хлеба?.. Если ты даже не хочешь сказать, что тебе надо, то убирайся прочь, незнакомец!

— Не навлекай беду на свою голову, старик! — воскликнул пришелец, теряя терпение. — Вот как раз сейчас ты и рискуешь более всего потерять надежный кусок хлеба. Я начну стучать в ворота и подниму такой шум, что аббатиса сама проснется, и тогда — береги свою шкуру, цербер!

И гонец тут же стал приводить в исполнение свою угрозу: он стучал в ворота и кнутом, и кулаком, и даже ногой не раз приложился…

— Да подожди же ты, бешеный!.. — выругался привратник и с шумом захлопнул окно. — Сейчас открою…

Но прошло не меньше получаса, прежде чем звякнул засов и отворилась узенькая дверца. Похоже, привратник куда-то ходил. Да, ходил, как выяснилось, за подмогой.

Двое монастырских слуг с саженными плечами и алебардами в руках стали по обе стороны гонца и провели его через двор, затем вверх по каменной лестнице, по длинному темному коридору в монастырскую трапезную, освещенную восковыми свечами. Там на высоком стуле уже восседала аббатиса Магдалена, величественная и суровая; вокруг нее стояли несколько монахинь; зачем-то и их подняли в этот поздний час.

Слуги почтительно остановились у дверей, а гонец приблизился к настоятельнице монастыря и приветствовал ее низким поклоном. Когда гонец выпрямился, монахини не без удовольствия заметили, что он, одетый в простое платье мызного слуги, — молодой, красивый человек, с гордой осанкой, с тонкими чертами лица и большими черными, как уголь, глазами.

Аббатиса зорко, подозрительно оглядела его и спросила:

— Ты, что ли, слуга моего зятя?

— Да, я состою на службе у барона фон Мённикхузена, — ответствовал с новым поклоном гонец.

— Какие же ты привез вести?..

Гонец ответил не сразу, он посмотрел, как бы о чем-то сожалея, в сторону монахинь.

Аббатиса поняла его взгляд, движением руки она велела монахиням отойти в сторону.

Тогда гонец начал тихим голосом:

— Я привез весьма печальную весть, матушка аббатиса. Рыцарь фон Мённикхузен тяжело ранен и всеми покинут…

Аббатиса при этом и глазом не моргнула и никак иначе не выказала сожаления, лишь молвив:

— Что ж! Война есть война!.. Всякий день кто-то ранен, всякий день кто-то всеми покинут. От меня-то что тебе надобно?

Не ожидал гонец рыцаря столь прохладного приема. Но он был человек опытный и сильно не печалился по поводу равнодушия аббатисы к судьбе ее родственника.

Гонец продолжал:

— Фрейлейн Агнес…

— Что фрейлейн Агнес? — заерзала на стуле аббатиса.

— Она — единственное сокровище, оставшееся на этом свете у моего милостивого и несчастного господина. Это сокровище он жаждет получить обратно и приказал мне увезти сейчас отсюда дочь.

— Вот как! Увезти? — нахмурилась настоятельница; она была обескуражена этим обстоятельством. — Каким же образом?

— На дворе стоит лошадь с санями. Хорошая лошадь, крепкие сани. Я надеюсь под покровом темноты и снегопада благополучно пробраться в город, где нас будут уже ждать люди Мённикхузена у Морских ворот.

— А есть ли у тебя, мил-человек, какое-нибудь доказательство того, что ты действительно послан моим зятем? — спросила аббатиса, прищурив глаза.

Гонец сунул руку за пазуху, достал золотой перстень с печатью, украшенный гербом Мённикхузенов, и сказал, подавая его аббатисе:

— Этот перстень дал мне милостивый рыцарь как доказательство. Он, похоже, предвидел ваш вопрос, предвидел ваше недоверие…

— Да, я узнаю этот перстень, он принадлежит господину Мённикхузену. И оттиск его видела не раз… А какого-нибудь письменного доказательства у тебя с собой нет? — спросила аббатиса, внимательно разглядывая герб на перстне; не зная, как поступить, не желая отдавать Агнес, она явно затягивала время.

— Ведь рыцарь фон Мённикхузен тяжело ранен, — напомнил гонец, теряя терпение и оттого слегка краснея. — Он не смог ничего написать. Исключительно поэтому барон и доверил мне перстень — родовую реликвию…

— Когда же он был ранен? — хмурила брови аббатиса.

— Во время вчерашней вылазки. И нам надо спешить. Кабы следующий гонец не принес худшие вести!..

— Я не уверена сейчас: этот ли перстень мне знаком… — вдруг холодно сказала аббатиса. — К тому же… его легко можно было снять с умершего, — она истово перекрестилась на распятие, висевшее на стене, и досказала: — Если у тебя, гонец, нет лучшего доказательства, то возвращайся в Таллин несолоно хлебавши. Я не могу доверить тебе мою племянницу. Господин Мённикхузен, отец, ее здесь оставил, и господин Мённикхузен, отец, ее отсюда заберет.

Вот такой хитрая аббатиса подыскала выход: будто она настолько радеет за благополучие Агнес, что не может доверить ее человеку, в коем хоть чуть-чуть сомневается.

— Высокочтимая аббатиса да будет милосердна! — настойчиво просил гонец. — Было бы тяжким несчастьем, если бы я предстал перед моим господином со словами о невыполненном поручении. Когда я сказал, что рыцарь фон Мённикхузен ранен, я открыл не всю правду, так как не хотел слишком волновать высокочтимую аббатису. Рыцарь не только тяжело ранен — он сейчас борется со смертью. Он, можно сказать, намеренно искал смерти, ибо после всех тяжких бедствий жизнь ему опостылела. Быть может, он уже не увидит свет грядущего дня… Высокочтимую аббатису справедливо считают святой женщиной. Как же она, укрепясь в своем великом милосердии, в праведности, может запретить дочери поспешить к смертному одру отца?

Пока гонец все это говорил, острый, пристальный взгляд аббатисы был прикован к его лицу.

— Ты принимаешь такое близкое участие в этом деле? — спросила она подозрительно.

— Как же мне не принимать в нем участия, если мой бедный господин при смерти и жаждет в последний раз увидеть свое любимое дитя? Любой добросердечный человек захочет помочь барону в его несчастье… — и он продолжил с жаром: — Да не медлит высокочтимая аббатиса, иначе будет поздно, и тогда никакие сожаления не смогут помочь делу. И вы сами будете глубоко переживать по поводу того, что не послушали меня и не поспешили.

— Все в руках Господа, — заметила настоятельница.

Гонец придумал новый выход.

— Если высокочтимая аббатиса не знает этого перстня и не доверяет мне, пусть покажет его фрейлейн Агнес. Она, наверное, узнает эту последнюю реликвию рода и без сопротивления последует за мной.

— Ты так думаешь?.. — спросила аббатиса с еле уловимой улыбкой; как будто некая мысль неожиданно развеяла все ее сомнения и все расставила на свои места. — Ты так хорошо знаешь фрейлейн Агнес, гонец?

Пока гонец, несколько смущенный, искал внятного ответа, аббатиса знаком подозвала к себе одну из монахинь и что-то шепнула ей на ухо, после чего та вместе с другой монахиней вышла из зала.

Посланец хотел еще что-то сказать, но аббатиса повелительным движением руки велела ему молчать.

Монахини вскоре вернулись.

Между ними шла Агнес фон Мённикхузен. На ней было длинное одеяние кающейся грешницы; лицо ее, со впалыми щеками и каким-то мутным взглядом, поражало своей бледностью. Свет, которого она была лишена долгое время, слепил ей глаза.

При виде ее гонец сам побледнел. Из груди его вырвался болезненный, гневный стон. Гонец ступил к девушке шаг и замер. Агнес задрожала. Взгляд ее остановился на высокой фигуре гонца и словно застыл, кровь бросилась ей в лицо, она громко вскрикнула, пошатнулась и упала бы, если бы ее здесь не поддержали монахини.

— Отведите плутовку обратно в келью, я все видела! — сказала аббатиса, не спускавшая глаз с Агнес и гонца.

— Остановитесь! — закричал гонец, преградив дорогу монахиням. — Что вы сделали с фрейлейн Агнес? Почему вы содержите ее, как преступницу?

— В этом я не обязана давать отчет слуге, — надменно и сурово заявила аббатиса. — Уведите ее, сестры!

Но гонец не давал монахиням двинуться с места.

— Раньше я должен добиться полной ясности! — крикнул он громовым голосом, не предвещавшим монахиням ничего хорошего. — Агнес фон Мённикхузен, я спрашиваю именем вашего отца, почему на вас эти позорные одежды? Почему вас держат здесь в заточении?..

Прежде чем Агнес успела что-либо ответить, аббатиса громко ударила в ладоши. Двери залы распахнулись, вошли шесть монастырских слуг, вооруженных длинными алебардами, и окружили гонца. Впрочем, тот их едва ли заметил — так поражен он был изменениями в облике Агнес. Но тем яснее видела и понимала происходящее сама Агнес; в лице ее опять не было ни кровинки. Она с мольбой смотрела на посланца, и ее взгляд говорил: «Беги, Габриэль! Зачем ты губишь и себя, и меня?».

— Я все еще жду ответа, — напомнил Гавриил спокойно. — Кто разрешил держать вас здесь в заточении, как преступницу, фрейлейн Агнес? Неужели таково было желание вашего отца?..

— Я не знаю, — печально, тихим голосом ответила Агнес. — Мой дорогой отец, как видно, совсем меня покинул.

— Это неправда, — воскликнул Гавриил. — Он призывает вас к себе. Он только о вас и говорит!.. Согласны ли вы ехать со мной к отцу? На дворе нас ждет лошадь с санями.

В глазах у Агнес сверкнул, как молния, радостный блеск и тотчас же угас.

— Я с радостью поеду, если аббатиса разрешит, — сказала она тихо; сказала она так, конечно же, не потому, что искала разрешения аббатисы, а потому, что хотела помочь любимому выйти сейчас из монастыря.

— Вы слышите, аббатиса? — обрадовался Гавриил. — Фрейлейн Агнес доверяет мне, она хочет со мной уехать. Почему же вы ей запрещаете это? Помните, что времени у нас мало — быть может, всего несколько часов…

— Кто ты такой, что осмеливаешься так нагло разговаривать со мною? — спросила аббатиса, хмуро сдвинув брови. — Я не верю, чтобы рыцарь фон Мённикхузен, человек древних традиций, любящий во всем порядок, мог терпеть у себя на службе таких дерзких слуг. Как твое имя, молодой повеса?

— Мое имя тут ни при чем, — сказал Гавриил резко, так как его терпение окончательно истощилось. — Вы видите, что фрейлейн Агнес меня знает и доверяет мне. Однако препятствуете. Не слишком ли много власти вы взяли над несчастной девушкой?.. Я в последний раз спрашиваю: согласны ли вы добром отпустить ее со мною?

— А если я не согласна, тогда что? — с едкой насмешкой спросила аббатиса.

Глаза Гавриила сверкнули гневом.

— Тогда вы сами ответите за последствия вашего произвола. Я предупреждаю вас, аббатиса: не навлекайте страшную беду на себя и на эту тихую обитель! Пожалеете, но будет поздно.

— Ты осмеливаешься еще угрожать мне, наглец! — побледнев от злобы, прошипела аббатиса. — Слуги! Что вы стоите? Он ваш. Вяжите его!..

Гавриил вдруг наклонился к дрожащей Агнес, шепнул ей на ухо: «Мужайся, я скоро вернусь!», потом сильным ударом оттолкнул слугу, схватившего его за локоть, вырвал у него из рук алебарду и, размахивая ею над головой, закричал:

— Вы, негодяи, хотите схватить воина? Не слишком ли много жиров нагуляли на легких монастырских харчах?..

Не успели оцепеневшие от изумления слуги прийти в себя, как Гавриил исчез за дверью. Не оглядываясь, он промчался по длинному коридору, взобрался с верхней ступеньки лестницы на стену, спрыгнул оттуда с двухсаженной высоты вниз, вскочил в сани и исчез в темноте, так что высланные за ним в погоню слуги не смогли даже увидеть его.

Агнес, которую отвели обратно в келью, без сна ворочалась на своем жестком ложе. Тревога и отчаяние терзали ей сердце: она еще не знала, спасся ли Гавриил от своих преследователей или попал к ним руки и томится теперь где-нибудь в подвале, в узилище, скованный железами по рукам и ногам.

Спустя примерно час загремел замок на двери кельи, глухо стукнул засов. Дверь отворилась, и вошла аббатиса, держа в левой руке подсвечник с горящей восковой свечой и плеть из нескольких бечевок. По лицу аббатисы было видно, что и она до сих пор не сомкнула глаз. Матушка Магдалена плотно прикрыла за собой дверь, поставила подсвечник в нишу стены и сказала Агнес, в удивлении поднявшейся с постели:

— Так это и есть твой возлюбленный?

Вся девичья гордость, все прежнее упрямство вдруг проснулись в сердце Агнес от этого издевательства.

— Это мой жених, я с ним помолвлена, — произнесла она спокойно.

— Прекрасный жених, нельзя не признаться, — с насмешкой сказала аббатиса. — Все так неожиданно и легко выяснилось — стоило только немного подождать… И уже помолвлены даже? Разумеется, с согласия и благословения твоего отца? — едко улыбалась матушка настоятельница, предвкушая развлечение.

Агнес не отвечала.

— Может быть, твой отец еще и не знает, что ему выпало такое великое счастье — стать тестем собственного слуги или крепостного? О, представляю, как сильно он будет благодарить Бога за то, что единственная дочь доставила ему такую радость! Здоровый, румяный молодчик — этот будущий зять Мённикхузена! Струя свежей крови в древний род… И какой смелый, заметь, какой хитрый плут! Ведь он намеревался просто выкрасть тебя из моих рук! На мякине хотел меня провести… — тут с уст аббатисы сорвался короткий, хриплый смешок. — Я, признаюсь тебе, даже поверила ему в первые минуты — так ловок он оказался и такую подходящую басню сочинил. Но потом пришли сомнения… От беды уберегло то, что я никогда не спешу принимать важные решения. Десять раз обдумаю…

Агнес смотрела на нее с неприязнью.

Взгляд девушки подействовал на аббатису, как ушат холодной воды.

— Быть может, ты теперь назовешь мне славное имя своего жениха?..

Агнес упорно продолжала молчать.

— Я с горестью вижу, что ты все еще упрямишься, — сказала с видом достоинства аббатиса и покачала головой. — Чем ты гордишься, девушка? Из какого источника черпаешь силы, чтобы перечить мне?.. Все еще надеешься на помощь отца, который своей сумасшедшей нежностью, своим всепрощением слишком избаловал тебя, вырастил себе на беду строптивой барышней? Так послушай же: твой отец теперь жалкий нищий, которого я… заметь — я… впредь должна буду кормить из милости. Думаешь, отец ныне любит тебя? Нет, не надейся. Он проклинает и бранит тебя, ибо своим непослушанием ты повергла в бедствия и себя, и его…

— Что вы такое говорите, тетя! — не поверила своему слуху Агнес.

— Если бы ты согласилась выйти замуж за юнкера Рисбитера, твоему бедному отцу не пришлось бы теперь носить нищенскую суму. Все знают, как богаты были бароны Рисбитеры; только часть их поместий разорила война; на других поместьях Рисбитера, все родственники которого погибли или умерли, сейчас, считай, вся Ливония держится… как и на слове архиепископа… — благодарно перекрестившись на маленькое распятие, матушка настоятельница опять заговорила о Мённикхузене. — Несчастья последних дней и твои многочисленные прегрешения помрачили разум твоего отца. Он, может быть, даже простил бы тебя, если бы ты сейчас подошла к нему со своими хитрыми кошачьими ласками. Но это не должно случиться, иначе не стало бы никакой справедливости в мире. Каждый из вас должен в одиночку нести кару за свои грехи. Его уже наказал Бог, а тебя… тебя буду карать я. Ты теперь в полной моей власти, и уже никакая сила не сможет вырвать тебя из моих рук.

— Что ты хочешь со мной сделать, святая женщина? — холодно спросила Агнес.

— Я хочу сломить твое страшное упорство. Я хочу истерзать твое тело, хочу очистить твою душу мучительным огнем покаяния. Сними с себя эту одежду!

Кровь бросилась в голову Агнес.

— Вспомни о том, что я не какая-нибудь крепостная, я дочь барона Каспара фон Мённикхузена! — воскликнула она, сверкая глазами.

— Тем хуже, если благородная дочь рыцаря заслуживает наказания, придуманного для рабыни.

— Я не позволю бить себя плетью! — гордо вскинула голову Агнес.

— Против этого есть средство, — засмеялась аббатиса. — За дверью стоят двое слуг. Если ты будешь сопротивляться, я позову их сюда. И они тебя разденут и разложат вот здесь — на полу…

Агнес прижала ладони к глазам, словно невольным жестом этим пыталась удержать слезы.

— Ради тебя, мой единственный Габриэль, я перенесу этот позор, — прошептала она чуть слышно.

Затем Агнес исполнила приказание — обнажила плечи и спину.

— Стой на месте! — воскликнула аббатиса Магдалена, ликуя и вознося карающую руку.

Плеть просвистела в воздухе. Сперва аббатиса била девушку медленно, смакуя каждый удар, с тайным злорадством разглядывая каждую ранку на белой, мягкой, как шелк, коже, жадным взором впиваясь в каждую каплю крови, — потом ударяла она все быстрее и быстрее, словно ее возбуждали и опьяняли это действо, пытка эта, сам вид крови[15].

Агнес — такая как будто слабая девушка — проявила недюжинные выдержку и стойкость: ни разу не вскрикнула она, ни разу даже не застонала, хотя ее нежное тело горело, словно в огне. Со лба у нее катился холодный пот, губы дрожали, и в уголках рта показалась легкая пена.

Наконец аббатиса выбилась из сил и опустила плеть.

— За что ты так истязаешь меня? — глухо спросила Агнес.

— За то, что ты разгневала святую женщину, — прохрипела аббатиса, задыхаясь. — За то, что ты утаиваешь от святой женщины правду.

Агнес тихо покачала головой:

— Никакая ты не святая, тетя, потому что ты ненавидишь меня. А ненависть и святость несовместимы… Я знаю также, за что ты меня ненавидишь.

— За что же? — как будто остолбенела настоятельница, и в глазах у нее мелькнул испуг.

И Агнес заметила этот испуг.

— Когда ты была еще молодой девушкой, ты любила моего отца. Ах, как ты его любила! Ночей не спала, все слезы выплакала… Но он предпочел тебе другую. Ты никогда не могла простить своей сестре, что отец любил ее больше, чем тебя. В ее присутствии он тебя не видел. Поэтому ты пошла в монастырь — не для того, чтобы посвятить себя Богу, а для того, чтобы не видеть счастья своей сестры, чтобы утешить свое раненое сердце.

— Это ложь! — вскрикнула аббатиса, но по ней видно было, что правда жалила ее.

Агнес, истерзанная, торжествовала.

— Ты ненавидишь меня потому, что я похожа на свою мать. Еще ты меня ненавидишь потому, что я любима, и мой любимый из-за меня готов жизнью рисковать, готов горы разрушить, готов камня на камне не оставить от твоего монастыря. А ты не испытывала такого никогда, потому… потому что недостойна!.. Нет, тетя, никакая ты не святая, ты грешный человек! Тебя испытывает Бог, дав тебе власть, а ты этого не понимаешь и испытания не выдерживаешь. Ты, тетя Магдалена, не наказывала меня за прегрешения, ты утоляла свою злобу, мстила за свою неудовлетворенность… Да отпустит тебе Господь этот грех! Не мне тебе говорить, что Бог все видит.

Лицо аббатисы позеленело; широко раскрыв глаза и рот, она смотрела на Агнес. Ее пересохшие, потресканные губы двигались, но она долго не могла произнести ни слова.

— Да, племянница, я ненавижу тебя! — прошипела она, наконец, как обозленная змея. — Все ты правильно угадала! Откуда только узнала эту историю?.. Я буду мучить тебя каждый день, я изуродую тебя, и жизнь, подарок Господа, будет тебе не мила; я медленно превращу тебя в животное, а потом в прах. Пусть я не святая, пусть я приду с грехом на Страшный суд и претерплю за тебя, однако я повинюсь, замолю потом свой грех. Но это будет потом, потом… а сейчас я буду с тобой настоящим дьяволом — так же, как твоя мать была дьяволом, разрушившим счастье моей жизни! Ты, рожденная ею от моего любимого, была вечной насмешкой над моей жизнью и над моими растоптанными мечтами…

Сверкая глазами, с пеной у рта, скрежеща зубами, аббатиса еще раз взмахнула плетью над Агнес, в которой эта бешеная ненависть вызывала больше омерзения и жалости, нежели страха. Резко повернувшись к двери, аббатиса внезапно остановилась и затряслась всем телом. В коридоре послышались сильный шум и топот быстро приближающихся людей. Давно в монастыре Бригитты никто не шумел. И звуки, раздававшиеся из коридора, говорили о том, что в стенах монастыря происходит нечто необычное. Это и смутило аббатису Магдалену. Встревоженно, нервно она ждала объяснений от тех людей, что, по-видимому, сейчас спешили к ней… Вот через окошечко в стене проник отблеск яркого света. Дверь кельи со стуком распахнулась, звякнул замок, и на пороге появился Гавриил с горящим факелом в руке. Ему было довольно одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло. В порыве гнева он схватил аббатису за тощую руку, вытащил в коридор и ногой захлопнул дверь кельи. В коридоре толпились бородатые воины в кольчугах и латах, в шлемах, вооруженные пищалями и пистолетами. Между этими русскими воинами, дрожа от страха, стояли несколько обитателей монастыря.

— Проклятая старуха! Что ты сделала с этим ангелом? — прогремел Гавриил, злобно тряся аббатису за плечи.

— Пощади, будь милосерден! — простонала аббатиса, в испуге падая на колени.

— А ты к ней была милосердна? — гневно вскричал Гавриил. — Всего несколько часов назад я предупреждал тебя: не накликай беду на себя и монастырь! Ты пренебрегла этим предупреждением, ты страстно жаждала крови, ты взяла плеть и стала ночью терзать свою жертву… Кайся теперь, дьявольское отродье! Твоей власти пришел конец, а для монастыря Бригитты настал последний день!..

Аббатиса быстро поднялась. Она, похоже, справилась со своим страхом. И к ней вернулась ее прежняя самоуверенность. Лицо матушки настоятельницы было бледно, но в глазах возгорелась непреклонная гордость древнего рыцарского рода.

— Кто ты, раб, что осмеливаешься так говорить с властвующей аббатисой монастыря Бригитты?.. — воскликнула настоятельница возмущенно.

— Мое имя Гавриил Загорский.

Аббатиса еще больше побледнела. Она много слышала об этом человеке, занимавшем весьма высокое положение при русском государе и славном многими победами в Ливонской войне, много слышала она об этом человеке, наводящем ужас на иных ливонских военачальников, на рыцарей и кнехтов, на горожан Таллина. Никак не ожидала она увидеть этого человека в стенах своего монастыря и представить не могла, что однажды будет лично говорить с ним… Матушка Магдалена потупила взор и сказала, несколько понизив голос:

— Подумайте, князь, о том, что место, где вы находитесь, — священно! А вы ворвались сюда с этими… с этими людьми, готовыми все жечь и разрушать! Побойтесь Бога!.. Берегитесь осквернить сии пенаты!

— Не может быть священным место, где много лет безраздельно властвует дьявол, — горько усмехнулся Гавриил. — Вряд ли Господу угодны богатства этого монастыря, добытые обманом, накопленные непосильными трудами рабов; от богатств этих пахнет потом и кровью… Так пусть же его сокровища достанутся храбрым воинам!

И, обращаясь к своим людям, он добавил:

— Этого дикого зверя, — он указал на аббатису, — и всех обитателей монастыря возьмите с собой в лагерь, но не посягайте на их жизнь! А это разбойничье гнездо можете разгромить до основания…

Аббатиса с мольбой простерла руки к воинам, но те, не мешкая, схватили ее и повели вместе со всем монастырским людом во двор. Пылали факелы. Отовсюду слышались русский говор и смех, причитания монахинь.

Гавриил все еще оставался в коридоре. Когда все удалились, он тихонько через отверстие в стене спросил:

— Ты готова, мой ангел?

И впервые через это окошко долетел радостный ответ, прозвучавший из уст девушки:

— Да!.. Да!.. Да!..

Агнес больше не страшилась за свою жизнь, за свое будущее, о нет! Она была уверена, что более не расстанется со своим любимым никогда и что жизнь ее теперь будет сплошной праздник, поскольку чашу страданий она… они с любимым испили до дна, и больше не будет в их жизни страданий, а будут только радости, радости, радости; иначе и быть не может, ибо все в природе уравновешено.

Гавриил распахнул дверь кельи… и Агнес, упав ему на грудь, зарыдала от радости, от ощущения бесконечного счастья.

— Бедное дитя, бедное дитя!.. — говорил Гавриил, нежно гладя волосы девушки.

— Люби меня, Габриэль, люби! Я вынесла многое ради тебя, — прошептала Агнес, судорожно всхлипывая.

Гавриил взял ее, будто ребенка, на руки, отнес в сани, закутал в теплую шубу, сам сел рядом и взял в руки вожжи. Спустя минуту они уже быстро неслись к русскому лагерю, к роскошным, блещущим золотом шатрам.

За их спиной слышались отчаянные мольбы, вопли монастырских людей и брань воинов, под ударами топоров трещали сундуки и двери. И вскоре зарево огромного пожара слилось с лучами набирающей силу зари…

Это был последний день монастыря Бригитты.

Заключение

о дороге Гавриил осторожно подготовил ослабевшую от всех невзгод Агнес к некоторым неожиданным для нее известиям. Все же велико было недоумение девушки, когда на Ласнамяги сани остановились перед шатром Иво Шенкенберга.

— Иво умер, — ответил Гавриил на немой вопрос, застывший в глазах у Агнес. — Ведь Шенкенберг был почти мой родственник, поэтому не удивительно, что перед смертью он завещал мне свой роскошный шатер. Теперь этот шатер принадлежит тебе, милая. Я дарю его тебе с тем условием, однако, чтобы все печальное, что ты в нем пережила, было предано забвению.

— Как умер Иво Шенкенберг? — не могла не спросить Агнес.

— Он сложил голову в честном поединке.

— От чьей он пал руки?..

— В битве Иво подвернулся мне под руку, дрался он, как лев, и чуть было не отправил меня на тот свет, но… само Небо было против него. А разве могло быть иначе? Разве в мире этом справедливость умерла?..

Со смешанным чувством любви и уважения смотрела девушка на Гавриила, так скромно говорившего о своей победе. И смотреть на любимого она могла бесконечно.

— Мой отец где-то здесь? — тихо спросила Агнес.

— Да, он здесь. И давно ждет тебя, — Гавриил отвел в сторону тяжелый, намокший от снега полог шатра. — Войди к нему тихонько и… будь благоразумна, дорогая Агнес!

— Быть благоразумной? — насторожилась юная баронесса.

— У него сейчас лейб-медик нашего военачальника. Я надеюсь, что большого несчастья опасаться не надо: нет во всей Ливонии лекаря, опытнее того, что сейчас здесь… А я должен на некоторое время оставить вас. Однако в полдень я вернусь. Если тебе что-нибудь понадобится, то возле палатки ты найдешь людей, которые исполнят твои приказания…

Агнес кивнула и молча вошла в шатер.

Гавриил сел в сани и помчался обратно к монастырю Бригитты, местоположение которого точно указывал густой столб дыма. Через несколько часов он вернулся со своим отрядом, с пленными и возами военной добычи. Всех пленных и основную часть добычи Гавриил направил к верховному начальнику, князю Мстиславскому, другую часть разделил между своими людьми. Из всех монастырских сокровищ себе он взял только одно, самое для него дорогое… это была Агнес.

…Мы не знаем, о чем говорили между собой отец и дочь. Когда около полудня Гавриил посетил их, Агнес сидела с заплаканными глазами у постели отца. Старый рыцарь был в полной памяти, но на лицо его уже пала тень приближающейся смерти. Собрав последние силы, умирающий протянул руку Гавриилу и попытался ласково улыбнуться.

— Благодарю вас, князь Загорский, за ту радость, которую вы доставили мне, привезя сюда обожаемую дочь мою Агнес, — молвил он слабым, еле слышным голосом. — Я знаю все, что было с ней в монастыре, и теперь, когда ее страдания закончились, я всем доволен. Я, право, не знал… О Господи!.. — тут он прослезился. — Агнес моя! О, доброе дитя… Она прощает мне мою глупость… мою жестокость и даже оплакивает меня. Теперь я могу умереть спокойно.

— Не думайте о смерти, рыцарь, — постарался утешить его Гавриил. — Вы должны еще долго жить, на радость милой Агнес.

— Мой час уже близок, — тихо покачал головой фон Мённикхузен. — Я чувствую это… Знаете, князь, у вашего военачальника очень умный врач-немец. Он так же умен, пожалуй, как и я сам: этот врач предсказал мне, что я не увижу завтрашнего дня…

— О отец! — разрыдалась Агнес.

— Не плачь, дочь… Так и я думаю: не увидеть мне более рождения нового дня. И не старайтесь, дети, напрасно успокаивать меня, я в этом не нуждаюсь, ибо воля старого рыцаря крепка. Я умираю с радостью, потому что умираю я со спокойной душой… Какую пользу я могу еще принести? Что на этом свете еще может порадовать меня? Блеск моей военной славы померк, мое Отечество — Ливонское орденское государство — уничтожено и попрано, все мое имущество растрачено, свое единственное дитя я едва не загубил, по глупости отдав его… на истязание его злейшему врагу…

— Дорогой отец, не говори так! — просила Агнес умоляюще, беря руку отца и обливая ее слезами. — Я сильная, я много могу вынести. Только оставайся с нами…

— Это хорошо, Агнес. Это хорошо… — прошептал Мённикхузен, улыбаясь. — Держи мою руку в своей, это даст мне еще немного силы… силы высказать все, что у меня на душе. Да, дитя, я был к тебе очень несправедлив. Я хотел тебя насильно обвенчать с Хансом Рисбитером, с этим трусом и лгуном, но, к счастью, ты узнала его лучше, чем я. О, это невыразимо низкий, подлый человек!.. Когда я в последний раз попросил у него денег взаймы, знаешь, что он мне ответил?.. «Отправьте сейчас же Агнес ко мне, тогда я пришлю вам денег, иначе я не согласен!..» Он хотел купить тебя у меня за деньги… Да падут на его голову все беды земные! Если бы он тогда попался мне в руки… но к чему мне отравлять мои последние минуты воспоминаниями об этом негодяе? Ты знала его лучше… и сама сумела сделать достойный выбор, — тут барон перевел взгляд на Гавриила. — Князь Загорский, доблестный, честный человек, дайте вашу руку!.. Вы твердо решили взять себе в жены дочь мою Агнес фон Мённикхузен?

— Как можно в этом сомневаться? Да, — ответил Гавриил, глубоко растроганный.

— Тогда я перед лицом Господа соединяю ваши руки и объявляю вас женихом и невестой. Да сопутствует вам на жизненном пути благословение умирающего!.. Поверь мне, князь, до нынешнего дня я не отдал бы тебе руки своей дочери, потому что я — ливонский рыцарь — умираю врагом твоего народа! Но ты сам боролся за нее и, преодолев все невзгоды, все тернии, завоевал ее. Ты умный и честный человек и не станешь презирать Агнес за то, что я, кроме имени, не смог дать ей никакого приданого. Я — нищий сегодня, но она все же дочь Каспара фон Мённикхузена и уже благодаря одному этому имени достойна стать княгиней!..

— Не тревожьтесь об этом, барон, — просил Гавриил.

В последний раз глаза старого рыцаря блеснули безграничной любовью к дочери. Потом веки его устало сомкнулись. Он впал в беспамятство.

Вечером барон Мённикхузен скончался…

Ранним утром следующего дня Князь Загорский со своим отрядом ушел из-под Таллина и прежде всего направился в Куйметса, где бренные останки рыцаря, по его последней воле, были преданы земле на фамильном кладбище. Затем князь, передав на время свой отряд под начало надежного воеводы, отправился с красавицей-невестой в Россию, к своему отцу, который по воле государя Ивана Васильевича был восстановлен в правах и получил обратно все свои поместья, однако с тем условием, чтобы он никогда не появлялся в Москве. Здесь, у отца, и была отпразднована пышная свадьба Гавриила и Агнес. После свадьбы царь Иван призвал к себе молодых, принял их благосклонно, подарил новобрачной дорогое украшение, а Гавриила назначил на высокую должность при своем дворе. В войне князь Гавриил Загорский больше не участвовал; в Ливонии, и в частности в Эстонии, он никогда более не был.

Рассказать, как закончилась великая Ливонская война, — это дело летописцев и всемудрых историков. Мы здесь укажем только, что русским войскам тогда не удалось взять Таллин: после семинедельной осады русские вынуждены были отступить из-за недостатка боевых припасов и провианта.

Над тем, как протекала в дальнейшем жизнь князя Гавриила и Агнес, мы можем опустить завесу, ибо знаем, что свет безмятежного счастья и неугасимой любви пробьется теплым отблеском сквозь любую пелену. Имя князя Загорского мы находим среди имен тех героев, что с удивительной стойкостью, с самоотверженностью защищали славный город Псков от знаменитого польского короля Стефана Батория и тем самым спасли Московское государство от тяжких бедствий, в которые хотели его ввергнуть грозные силы объединенных врагов.

Вскоре после этого царь Иван Васильевич заключил мир с польским и шведским королями, рассорившимися между собой при дележе остатков разрушенного и уже основательно разоренного орденского государства. Еще много, много лет эта несчастная стране должна была страдать от страшной опустошительной войны, в то время как Московское государство неизменно крепло, расширяло свои границы на восток и постепенно наливалось той изумительной силой, благодаря которой оно впоследствии сломило мощь и Швеции, и Польши, и в конце концов принесло изнуренным землям бывшего орденского государства мирную жизнь и процветание под его непоколебимой защитой.

Примечания

1

Юнкерами в Ливонии и других германских странах называли молодых рыцарей (прим. ред.).

2

Магнус, принц датский и герцог голштинский, во время Ливонской войны (1558—83) был правителем созданного Иваном IV вассального государства; его называли «королем Ливонии». В 1578 перешел на службу к Стефану Баторию. В описываемое время поселок Пыльтсамаа был резиденцией «короля».

3

Проклятие, часто употреблявшееся и широко распространенное в то время.

4

Авторы исторических хроник свидетельствуют, что в то время помещичьи свадьбы в Ливонии редко проходили без ссор и кровопролития.

5

Мызными людьми во время великой Ливонской войны называли помещиков бывшего орденского государства и их слуг, которые целыми отрядами нанимались на службу то к шведам, то к русским, то к датчанам или полякам, но в большинстве случаев, ни к кому не примыкая, как настоящие разбойники, разоряли страну. Находившийся в подчинении у Мённикхузена отряд помещался в укрепленном лагере Куйметса и номинально состоял на службе у шведского короля. По-эстонски мызные люди звучит как — moisamehed.

6

Ландмейстер — дословно «правитель земли», «господин земли»; наравне с архиепископом возглавлял орден.

7

Опман — так назывался управляющий имением.

8

Кубьясами называли надсмотрщиков в поместьях остзейских баронов.

9

В то далекое время крепостного права в России еще не существовало.

10

Таара — главный языческий бог древних эстонцев, бог неба и грома. В те далекие времена эсты жертвовали Тааре скот и просили у него заступничества, помощи в борьбе против немецких господ.

11

Отшельниками называли себя люди, которые уходили от мирской суеты в глушь, «в пустынь», и жили в одиночестве праведной жизнью.

12

Тоомпеа — Вышгород, центральная, возвышенная часть Таллина, в те времена окруженная укреплениями и рвом.

13

Комтур — то же, что командор. В Ливонии комтурами назывались начальники наиболее крупных замков ордена и правители окрестных земель. Комтур — это следующая иерархическая ступень после ландмейстера (прим. ред.).

14

Полное название — монастырь Святой Бригитты. Находился в Мариентале, близ Таллина, у устья реки Козе: развалины его видны и теперь. Монастырь строился с 1407 по 1466 г. и был одним из так называемых смешанных монастырей (claustrum mixtum), т. е. предназначался и для монахов, и для монахинь. Монастырь состоял под управлением женщины знатного происхождения (аббатисы). Последней аббатисой его была Магдалена фон Цёге.

15

Читатель не должен думать, что здесь искажается история. Избиение кнутом было весьма распространенным наказанием в средневековых монастырях. Вообще истязание плоти считалось необходимым для спасения души.

Content

Эдуард Борнхёэ
ПОСЛЕДНЯЯ РЕЛИКВИЯ
Роман

I. Неудача юнкера Ханса

II. В мызном лагере

III. Сомнения невесты

IV. Русские идут

V. Первая любовь

VI. Кто был Гавриил?

VII. Договор

VIII. Зоркий глаз немца

IX. Названые братья

X. Встреча

XI. Венчание

XII. Нищий, больной сердцем

XIII. В монастыре Бригитты

XIV. Осада Таллина

XV. Святая женщина

Заключение

Примечания