Понсон дю Террайль

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

Цикл романов «Молодость короля Генриха IV»

ПОХОЖДЕНИЯ «ВАЛЕТА ТРЕФ»

I

У самого выезда из Парижа близ заставы Фоссэ-Монмартр стоял небольшой домик, утопавший в купе густых деревьев и окруженный садом. Этот дом принадлежал прежде старому канонику собора Богородицы и после его смерти был куплен какой-то дамой в трауре, которая зажила там строго замкнутой жизнью. Была ли она молода или стара, красива или дурна, оплакивала ли она мужа или скорбела об изменнике — этого не знал никто, а слуга и горничная, составлявшие весь штат прислуги, не считали нужным просветить относительно этого любопытных соседей.

Ближайшими соседями к домику были королевская ферма «Гранж-Бательер» и кабачок «Добрые католики». В остальных домиках, прихотливо разбросанных среди пустырей, жили по преимуществу мелкие буржуа из числа тех, которые удаляются на покой, наторговав или нажив спекуляциями небольшую ренту. Иначе говоря, все это был болтливый народ, любящий посплетничать и вечно сующий нос в чужие дела.

Арендатором королевской фермы был мэтр Перришон, получивший дворянский патент от короля Франциска, который пожаловал ему сорокалетнюю аренду фермы. Это был высокий старик, которому гордая поступь и длинная седая борода придавали в высшей степени благородный вид. Перришон любил почет и очень гордился своим званием королевского арендатора: титулы были его слабым местом.

Хозяином кабачка «Добрые католики» был подозрительный тип, по имени Летурно. Его погреб был настолько же хорош, насколько плоха его репутация. Единственным слугой в кабачке был громадный детина, отличавшийся силой Геркулеса и скромным соображением. Звали его Пандриль.

Кабатчик Летурно не раз пытался выспросить у слуг таинственной дамы в трауре относительно их хозяйки, но служанка всегда обходила кабачок «Добрые католики» подальше, а слуга Вильгельм, если и заходил туда иной раз за вином, никогда не говорил лишнего слова, не относящегося к делу, за которым он пришел. Так же молчалива была и служанка, когда ходила на рынок за провизией, и Вильгельм, когда он заходил к Перришону на ферму за рыбой или птицей.

Из обоих соседей только Перришон не старался проникнуть в тайну хозяйки Вильгельма, а Летурно и Пандриля таинственная соседка очень занимала. Они не раз старались подслушать или подглядеть через забор, что делается в соседнем саду, но забор был слишком прочен, и их попытки оставались безрезультатными, пока однажды слуге кабатчика не пришло в голову влезть на высокий тополь, росший как раз у забора. Летурно последовал его примеру, и, должно быть, то, что он увидел в саду, произвело впечатление на кабатчика, так как после этого он погрузился в глубокую задумчивость. Когда же вскоре за вином зашел Вильгельм, Летурно спросил его:

— Охота вам покупать вино, когда ваша хозяйка достаточно богата, чтобы самой держать целый погреб!

Вильгельм вздрогнул, взял вино и хотел уйти, презрительно пожав плечами.

Но Летурно успел крикнуть ему вдогонку: — Ведь у нее денег больше, чем у самого короля! Не беспокойтесь, я все знаю! Недаром же я был подручным в кабачке на углу Медвежьей улицы!

Видно было, что эта фраза привела Вильгельма в сильное замешательство; при этом оно увеличилось еще более после того, как мэтр Перришон сказал ему однажды:

— Друг мой, я не имею привычки вмешиваться в чужие дела, но позвольте сказать вам, что ваша хозяйка совершает большую неосторожность, живя в таком уединенном месте без достаточного количества прислуги!

— Мы не боимся разбойников, — ответил Вильгельм. — К тому же у меня имеется исправный аркебуз, с которым я достаточно хорошо обращаюсь!

Перришон покачал головой. — Во всяком случае, — сказал он, не забывайте о репутации, которой пользуется кабатчик Летурно. Говорят, что он даже убивает постояльцев, которые по неопытности заезжают к нему на пути!

Вильгельм поблагодарил за добрый совет и ушел, ничего не сказав по существу.

Был вечер, когда у ворот кабачка «Добрые католики» остановились два всадника. Это были Ноэ и Гектор де Галяр.

— Эй, кабатчик! — закричали они. Ночь была темная, немного мрачная, и кабачок был уже заперт. Никто не отозвался на оклик.

— Ну уж нет! — раздраженно крикнул Ноэ. — Раз это кабачок, то я заставлю отпереть себе, клянусь ковчегом моего предка Ноя! — И он, подъехав ближе к воротам, принялся отчаянно стучать эфесом шпаги.

— Кто там? — спросил изнутри чей-то голос. — Мы хотим пить! — Полицейский час, когда тушат огни, уже наступил! ответил тот же голос, сопровождая свои слова энергичным проклятием.

— Полицейский час — не для дворян! — и, возразив это, Ноэ принялся еще энергичнее стучать в ворота.

— Я уже лег спать! — Тем хуже для тебя, потому что я взломаю ворота!

Голос Ноэ был настолько убедителен, что Летурно, имевший, вероятно, достаточно серьезные основания не желать посетителей, понял, что он вынужден впустить настойчивых проезжих.

— Ну хорошо, погодите минутку! — сказал он. Действительно, через минутку ворота открылись, и наши герои увидели перед собой гиганта Пандриля, одетого с головы до ног.

— Э, да ты совсем одет! — сказал Ноэ. — А я думал, что ты лег!

— Это не я, это мой хозяин. — Это я! — произнес голос Летурно. Ноэ и Гектор, вошедшие за Пандрилем в общий зал кабачка, увидели при свете масляной лампы кровать, на которой лежал какой-то человек, завернутый до подбородка в одеяло.

— А, так хозяин ты? — спросил Ноэ, обращаясь к лежавшему на постели. — Почему же ты не хотел открыть нам?

— Я болен и лежу в постели… — Кабатчик всегда должен быть здоров! — сентенциозно возразил потомок Ноэ. — Как тебя зовут? — Летурно, ваша честь!

Это имя заставило Ноэ нахмуриться. Ему приходилось слышать, что у Монмартрской заставы существует какой-то подозрительный кабачок, содержимый неким Летурно, которого народная молва обвиняет в убийствах и ограблении запоздавших посетителей и постояльцев.

— Что прикажете подать вашей чести? — спросил Пандриль.

— Вина, да самого лучшего! Но сначала привяжи наших лошадей!

«Тут что-то неладно! — подумал Ноэ, усаживаясь вместе с Гектором за грязный деревенский столик и рассматривая закутанного Летурно. — Стоит такая теплая погода, а этот субъект кутается по уши в теплое одеяло! Можно предположить, что он действительно болен, но в таком случае почему же он сам подходил к воротам, а не послал слугу?»

В этот момент Пандриль, спустившийся в погреб за вином, опрокинул там какую-то бутылку, последняя задела за другие и произвела сильный шум.

— Болван! — крикнул Летурно, делая движение, чтобы вскочить с кровати, но сейчас же спохватился и опять улегся.

Однако, как ни быстро было его движение, Ноэ успел заметить, что кабатчик лежал под одеялом совершенно одетый. Мало того, он успел заметить, что из-под подушки торчала рукоятка кинжала.

II

Гектор, следивший за взглядами товарища, заметил все это не хуже его. Они переглянулись, и Ноэ наступил под столом товарищу на ногу, как бы требуя, чтобы Гектор предоставил все дальнейшее ему, Ноэ.

Пандриль вышел из погреба с четырьмя бутылками, вид которых свидетельствовал о старости вина.

— Ого, — сказал Ноэ. — Вот так бутылочки! Они покрыты пылью, плесенью и паутиной!

— Да, — отозвался Летурно, — это очень старое вино, но если для вашей чести оно слишком дорого…

— Дурак! — ответил ему Ноэ, кидая на стол туго набитый кошелек, сквозь металлические кольца которого блестело золото монет, заставившее глаза Летурно загореться жадностью.

— Скажи-ка мне, хозяин, сколько отсюда лье до Монтлери? спросил Ноэ.

— А, вы отправляетесь в Монтлери? — радостно ответил Летурно. — Да лье этак пять будет!

— Черт возьми! — недовольно буркнул Ноэ. — А наши лошади сильно устали, да и мы устали не меньше их… А что, Гектор, если бы мы остались здесь на ночевку?

— Вот что, господа, — сказал кабатчик, — конечно, это не в моих интересах, потому что я должен дорожить клиентурой, но позвольте мне все-таки заметить вам, что ночью дорога куда приятнее, и лошади благодаря ночной свежести легко сделают эти пять лье!

— Да ведь мы не торопимся, — возразил Ноэ. — Впрочем, пойду посмотрю сначала, в каком состоянии наши лошади! — Он Вышел, но через минуту вернулся снова и сказал: — Нечего и думать двигаться отсюда сейчас! Моя лошадь еще могла бы с трудом пробежать пять лье, но твоя, Гектор, ни в коем случае не дойдет до Монтлери и падет по дороге!

— Значит, ты хочешь переночевать здесь? — спросил Гектор.

— Как же иначе! — Это как будет угодно вашей чести, заметил Летурно с явным неудовольствием, — но только у меня всего одна комната и одна постель!

— Ну что же, мы будет спать вместе! — ответил Ноэ, допивая вторую бутылку. — Черт возьми! Вот так знатное винцо! У меня уже отяжелела голова, и я буду отлично спать где угодно!

— А меня не разбудит даже пушечный выстрел! — ответил Гектор, еле ворочая языком.

Пандриль подошел к своему хозяину и шепотом обменялся с ним несколькими словами, а затем сказал гостям:

— Если ваша честь соблаговолит последовать за мной, то я укажу вам вашу комнату.

Ноэ и Гектор последовали за Пандрилем. Последний провел их в небольшую комнату с единственной кроватью, поставил здесь свечку на маленький столик и ушел, пожелав путешественникам покойной ночи.

— Ну-с, — шепнул Гектор, оставшись наедине с Ноэ, — а теперь ты, может быть, объяснишь мне, что это тебе вздумалось уверять кабатчика, будто мы едем в Монтлери, и к чему ты решил ночевать в этом отвратительном вертепе, когда мы в двух шагах от дома?

— Милый друг мой, — ответил Ноэ, — в этом кабачке чувствуется какая-то тайна, и притом преступная тайна. Почему кабатчик не хотел впустить нас и почему он лежит в постели совсем одетым с кинжалом в руках наготове? Тут явно что-то замышляется, но что именно? Вот это-то мне и хочется узнать!

— Но ведь нас не могут касаться замыслы кабатчика, возразил Гектор. — Летурно не мог знать, что мы заедем сюда!

— Совершенно верно! Прямо это нас касаться не может, но косвенно — как знать? Не забудь, что кабатчик имеет многозначительную вывеску: «Добрые католики» и что в наше время, когда из религиозных вопросов сделали политический боевой лозунг, может быть, небесполезно проникнуть в тайну господ «добрых католиков»!

— Ну что же, — сказал Гектор, — будь по-твоему! Они не раздеваясь улеглись на подозрительную кровать, которая громко закряхтела под двойным весом их тел. Услыхав этот скрип кровати, Летурно сказал:

— Они легли и через час будут спать как убитые, потому что старое вино произведет свое действие!

— Да! — заметил Пандриль. — Сразу видно, что это действительно важные господа! А как туго набит золотом их кошелек! Вот бы придушить их и воспользоваться их золотим!

— Болван! — ответил хозяин. — Стоит ли мараться из-за таких пустяков? Уж поверь, что у соседки золота и драгоценностей найдется побольше! И вообще, появление этих господ как нельзя более на руку нам. Сначала я был недоволен и боялся, как бы они не помешали нам, но теперь o в восторге от их прибытия. Подумай сам: наша проделка, наверное, наделает шума, и соседи начнут обвинять в преступлении меня; ну вот, эти господа, которые у нас ночуют, смогут засвидетельствовать, что я лежал больной в кровати. Поэтому я отпущу их завтра с миром, накормив отличным завтраком и напоив добрым вином!

— Вот гениальная мысль! — с восторгом воскликнул Пандриль.

— Однако, — сказал Летурно, — нужно посмотреть, что поделывают наши будущие свидетели! — С этими словами он разулся и осторожно пробрался к комнате, где «спали» Ноэ и Гектор. Послушав у дверей и не уловив за ними никакого движения, он вернулся к слуге и сказал: — Они спят!.. Собирайся!

Пандриль взвалил на плечи здоровенную железную полосу, Летурно проверил, хорошо ли вынимается из ножен кинжал и достал из шкафа сверток с рубленым мясом. Затем он вымазал себе лицо сажей и заставил сделать то же самое и Пандриля. После этого оба бандита на цыпочках вышли из кабачка.

Ночь была темна, вокруг не слышалось ни малейшего шума. Без малейшей помехи Летурно и его достойный сообщник добрались до забора беленького дома, где жила неутешная вдова. Мы уже упоминали, что этот забор был непроницаем, но кабатчик, очевидно, подготовил доступ в сад таинственной дамы, так как прямо направился к определенному месту, где несколько досок забора оказались раздвижными. Летурно и Пандриль пролезли через образовавшееся от раздвинутых досок отверстие и проникли в сад.

В этот момент на них со зверским лаем накинулась громадная черная собака.

— Вот тебе гостинец, друг Плутон! — сказал кабатчик, кидая собаке сверток рубленого мяса.

Пес схватил это мясо и сейчас же рухнул мертвым на землю.

— Теперь нечего терять время! — сказал Летурно, направляясь в сопровождении Пандриля к домику.

III

Читатели, наверное, уже догадались, что таинственная женщина, жившая в беленьком домике у Монмартрской заставы, была наша старая знакомая Сарра Лорьо.

С той поры, как мать Генриха Наваррского умерла от яда отравителя Рене, прекрасная Сарра бесследно исчезла, оставив письмо, в котором сообщила, — что она уезжает в далекое путешествие, цель и назначение которого в данный момент не может назвать. Напрасно искали ее Генрих и Ноэ — они не могли найти ни малейшего следа красотки-еврейки. На самом же деле Сарра вместе со своим верным слугой Вильгельмом Верконсином поселилась в известном нам домике.

Мы уже знаем, какой замкнутой жизнью жили они там. Единственным развлечением Сарры были вечерние прогулки по садику, но за границу владений она никогда не выходила. Однако это не мешало ей живо интересоваться всем, что касалось обожаемого ею Генриха Наваррского. С помощью Вильгельма она разузнала от горожан и солдат обо всем, что касалось событий в Лувре, и с каждым днем ее беспокойство за Генриха все возрастало. Она не могла понять, что удерживает ее в Париже, где все дышало мрачным заговором против гугенотов и их вождя. Ей страстно хотелось, чтобы наваррский король вернулся к себе, где он мог быть в сравнительной безопасности. Но в то же время она чувствовала полное бессилие сделать что-либо.

О, конечно, она знала, что ее личное влияние могло бы принести некоторые результаты. Но она более всего на свете хотела, чтобы Генрих забыл о ее существовании. Ведь она была помехой его супружескому счастью, ведь мысль о ней, Сарре, могла отнять у Генриха часть его любви к Маргарите. И с самоотречением истинно любящей женщины Сарра думала только о том, как бы подействовать на Генриха, как бы заставить его уехать из Франции, не разрушая в то же время его семейного согласия.

В тот день, когда Ноэ и Гектор подъехали к кабачку злодея Летурно, красавица-еврейка как раз получила через посредство Вильгельма крайне тревожные сведения и мучительно ломала голову над тревожным вопросом, что ей сделать, чтобы подействовать на Генриха, не выдавая своего убежища? В конце концов она решилась написать ему письмо, которое Вильгельм должен был отнести на следующий день Миетте. Пусть графиня Ноэ скажет, будто это письмо принес ей какой-то заезжий путник из провинции!

Это решение показалось Сарре наилучшим, и, отпустив Вильгельма спать, она уселась за письмо.

Однако не успела она написать и несколько строчек, как в саду послышался бешеный лай Плутона. Молодая женщина вздрогнула и прислушалась. Лай смолк, но Сарре показалось, будто в саду слышится чей-то шепот.

Тогда Сарре вспомнились предупреждения мэтра Перришона, и на лбу ее выступил холодный пот. Однако, сколько она ни прислушивалась более, ни единого звука не достигало ее ушей.

«Наверное, это какой-нибудь запоздавший прохожий прошумел у забора!» — подумала она и снова взялась за перо.

Однако она не успела написать еще и десяти строчек, как шум послышался в самом доме.

— Вильгельм! — испуганно окликнула Сарра. Но Вильгельм был в своей комнате наверху и не мог слышать ее зов. Тогда Сарра решила сама осмотреть дом и убедиться, что ей ничего не грозит. Она взяла факел и сошла вниз. На лестнице никого не было, но когда Сарра спустилась в вестибюль, она натолкнулась там на двух субъектов, только что взломавших входную дверь и поднимавшихся к ней навстречу. Один из грабителей был очень высок и худ, другой — низок и толст. У высокого в руках была железная полоса, у низкого — кинжал. Лица обоих были до неузнаваемости запачканы сажей.

Увидев их, Сарра хотела крикнуть, но от страха судорога сжала ее горло, и несчастная женщина только беспомощно замахала руками.

— Тише, сударыня! — сказал ей Летурно. — Не кричите, потому что это принесет несчастье только вам же самим! Вы достаточно красивы, чтобы с вами можно было столковаться! Правда, мой товарищ сгорает страстью пригладить вашу прическу железным бруском, но я надеюсь, что мы сможем сговориться и без этого!

— Что вы хотите от меня? — спросила молодая женщина, язык которой ворочался с трудом.

— Господи, неужели вы сами не понимаете этого? насмешливо спросил Летурно. — У вас денег больше, чем у его величества Карла IX, а у меня их меньше, чем я хотел бы иметь. Следовательно, отдайте нам добровольно свои деньги, и тогда мы подарим вам жизнь, или же…

Однако Летурно не успел договорить до конца. Внезапно на пороге блеснул яркий свет, послышался звук выстрела, и злодей-кабатчик тяжело рухнул на пол. В тот же момент в вестибюль ворвались Ноэ и Гектор с пистолетами в руках, кинжалами в зубах и шпагами у пояса. Увидев их, Пандриль хотел спастись бегством, но Гектор загородил ему дорогу, нацелившись в него из пистолета. В тот же момент Ноэ вскрикнул от удивления:

— Сарра! — Сдавайся! — сказал Гектор подручному кабатчика.

— Пощадите, добрый господин! — неистово завопил гигант.

— Брось на пол железный брусок или я размозжу тебе голову! — приказал Гектор.

Пандриль бросил свое страшное орудие. В это время Ноэ кинулся к красотке-еврейке и, увидев, что она готова упасть в обморок, подхватил ее в свои объятья. Все это произошло в какую-нибудь секунду.

В тот же момент послышались шаги на лестнице, и в вестибюль вбежал перепуганный Вильгельм, разбуженный шумом и выстрелами. С первого взгляда он понял все, как если бы сам присутствовал при разыгравшейся сцене: труп Летурно, узнанный им, несмотря на то, что лицо кабатчика было запачкано сажей, и гигантская фигура Пандриля, пугливо согнувшаяся под угрозой поднятого пистолета, достаточно ясно свидетельствовали о краткой, но сильной драме, только что происшедшей здесь.

— Вильгельм! — удивленно крикнул Ноэ. — Это вы, ваше сиятельство? — растерянно отозвался верный слуга. — Но как вы попали сюда?

— Как бы ни попал, но, насколько ты видишь сам, это случилось более чем вовремя! — ответил Ноэ.

— Ага! — сказал Гектор. — Как я вижу, здесь собрались все знакомые! Ну так чего же лучше? Вот что, господин… господин… Вильгельм, кажется? Так, по крайней мере, вас назвал мой друг? Так вот что, господин Вильгельм: займемся этим негодяем. Его нужно припрятать в какое-нибудь надежное место, пока за ним не придет полиция!

Вильгельм предложил запереть Пандриля в подвале и вместе с Гектором повел туда гиганта, ставшего тише воды, ниже травы под угрозой сверкавшего пистолетного дула.

Тем временем Ноэ и Сарра засыпали друг друга вопросами:

— Каким чудом очутились вы здесь? — Как вы-то попали сюда? — Зачем вы скрывались от нас?

Последний вопрос заставил Сарру побледнеть. — Ну да, сказал Ноэ, — я знаю, что вы любите его, понимаю, что вам мучительно видеть его счастье, но ведь вы — ангел преданности и самоотречения, и вы будете рады пострадать за него…

— Что вы хотите сказать этим, мой друг? — спросила Сарра.

— Я хочу сказать, что Анри нуждается в вас! Да, вы должны увидеться с Генрихом и уговорить его покинуть Париж!

— Боже мой! Но ведь я как раз писала ему письмо, в котором умоляла сделать это!

— Лучше было бы лично повидать его. — Ну что же, — упавшим голосом сказала Сарра, — я готова увидеться с ним, если это нужно!

В этот момент в комнату вошли Вильгельм и Гектор, запершие Пандриля в подвале.

— Дорогая Сарра, — сказал тогда Ноэ, — мы не можем увезти вас с собою среди ночи, но и одну вас оставить тоже совершенно невозможно. Поэтому я сейчас отправлюсь в Париж, а мой друг Гектор останется здесь, чтобы охранять вас!

Сарра посмотрела на юного гасконца, честное лицо которого понравилось ей. Гектор тоже посмотрел на молодую женщину и почувствовал себя растроганным этой меланхолической, оригинальной красотой. А ведь ему было только двадцать два года, и он никогда еще не любил…

IV

Ноэ вернулся в кабачок «Добрые католики», чтобы взять свою лошадь. Прежде чем отправиться в конюшню, он зашел в зал кабачка, чтобы запастись там лампой или свечой. Как раз в тот момент, когда он высекал огонь, снаружи послышался шум чьих-то шагов, и густой бас крикнул:

— Эй, Летурно! — Что угодно? — спросил Ноэ, которому как раз удалось зажечь лампу. На пороге двери стоял высокий седобородый старец. Мэтр Перришон — это был он — узнал в Ноэ дворянина и вежливо поклонился ему. Ноэ ответил тем же.

— Простите, — сказал старик, — я проходил как раз мимо заведения этого негодяя Летурно и, услыхав шум в неурочный час, решил зайти посмотреть, в чем тут дело. Ведь в этом доме иной раз происходят дурные истории, и сам Летурно пользуется очень дурной славой. Только меня одного он здесь и побаивается!

— Ну, — с загадочной улыбкой ответил Ноэ, — я думаю, что теперь он не боится даже вас!

— Почему?

— Да потому, что он умер! Я убил его!

— Вы?

— Да, я. Надо же было ему помешать убить беззащитную женщину… — Уж не владелицу ли беленького домика? — поспешно спросил старик. — Ведь я все время опасался этого и даже предупреждал ее слугу каждый раз, когда он приходил ко мне на ферму. Впрочем, я даже не назвал вам себя до сих пор! Я Антуан Перришон, королевский фермер «Гранж-Бательер»!

— Я знаю вас по слухам, мэтр, — ответил Ноэ, кланяясь старику. — Позвольте же и мне назвать себя: я — граф Амори де Ноэ, беарнскин дворянин и друг наваррского короля!

Бывают люди, которые с первого взгляда чувствуют друг к другу глубокую симпатию. Так было и в данном случае.

«Вот славный старик!» — подумал Ноэ. «Вот милый молодчик!» — подумал Перришон. — Так вы говорите, — продолжал Ноэ, — что хозяин здешнего кабачка был страшным разбойником? В таком случае от его руки, наверно, пало немало жертв; они остались не только не отмщенными, но и не примиренными с Небом, а потому нуждаются в доброй молитве. Часа два тому назад я пил здесь прелестное винцо. А что, если бы мы раздавили с вами еще бутылочку-другую старого вина за упокой души Летурно?

— Это отличная идея! — ответил фермер, который еще никогда не отказывался распить стаканчик вина с приятным человеком.

— Я знаю, где здесь погреб, — сказал Ноэ и, взяв лампу, стал спускаться туда, откуда приносил вино Пандриль.

В погреб вела лестница в дюжину ступеней. Спустившись, Ноэ оглянулся, чтобы ориентироваться в погребе, и увидел, что подвал был разделен на две части, имевшие каждая по своей двери. Одна из этих дверей была полуоткрыта, другая заперта на замок.

Ноэ сейчас же подумал, что заперта именно та дверь, за которой должно храниться что-нибудь более ценное, и решил начать свои поиски с нее. Ключа не было, но, оглянувшись повнимательнее, наш герой заметил, что над дверью, в гнезде балки, что-то блестит. Как он и предположил с самого начала, там был ключ. Ноэ достал его, отпер дверь; но не успел он сделать и два шага, как из его груди вырвался отчаянный крик:

— Ко мне, мэтр Перришон, ко мне! Фермер услыхал этот призыв и кинулся вниз.

— Смотрите! — с ужасом сказал ему Ноэ, показывая на пару человеческих ног, торчавших из громадной бочки.

Перришон потянул за эти ноги и вытащил труп, отлично сохранившийся, если не считать лица, совершенно обезображенного страшной раной, которая была явно нанесена каким-то тупым орудием. При взгляде на эту рану Ноэ невольно подумал о железной полосе великана Пандриля…

— Вот негодяй! — сказал фермер. — Недаром же народная молва уверяла, что Летурно убивает дворян, завернувших к нему поздней ночью.

Ноэ, оправившись от охватившего его в первый момент оцепенения, принялся разглядывать труп убитого. По костюму и цветам он сейчас же узнал в нем пажа герцога Франсуа, младшего брата короля Карла.

— У него такой вид, будто он убит только вчера, — сказал мэтр Перришон. — Но я готов поручиться, что бедный мальчик лежит здесь уже более двух недель. У некоторых подземелий имеется странное свойство сохранять трупы долгое время в целости!

Он хотел втолкнуть труп обратно в бочку, но от сделанного им движения у трупа на груди распахнулся камзол, и они увидели там какой-то пакет.

— Что это такое? — сказал мэтр Перришон, доставая сложенный вчетверо кусок пергамента, обвязанный шелковым шнурком и запечатанный печатью с гербами. — К сожалению, я не умею читать!

Ноэ взглянул на пакет и внутренне вздрогнул: сверху было написано: «Ее величеству королеве Екатерине».

— О, — сказал Ноэ. — это письмо адресовано моему повелителю, наваррскому королю. Теперь я понимаю, в чем дело! Еще недавно от его высочества герцога Франсуа прибыл гонец с вопросом, получено ли наваррским королем письмо, посланное с пажем Рено. Такого письма мы не получали, и теперь я понимаю почему.

— Вероятно, в этом письме очень важные известия?

— Не думаю! Герцог в большой дружбе с наваррским королем и часто посылает к нему гасконца по сущим /cabo*, Впрочем, мы сейчас узнаем это!

— Как! Вы решитесь вскрыть письмо? — Да ведь я — секретарь наваррского короля и всегда вскрывал адресуемые ему письма. Это моя обязанность! Но первым делом выйдем наверх! Я не выношу такого близкого соседства с трупом!

— Пойдем! Только не надо забывать про вино! — У меня и жажду-то отбило… — Ну, ну! Это мы еще увидим! Фермер открыл дверь второго погреба, захватил, сколько мог, бутылок с вином и поднялся вслед за Ноэ в зал кабачка. Между тем, в то время как мэтр Перришон откупоривал первую бутылку, Ноэ вскрыл печать письма.

V

Письмо герцога Франсуа гласило следующее:

«Государыня-мать! Неизменно уважая Ваши добрые советы, я поступлю так, как Вы желаете, и пробуду в Анжере до тех пор, пока не наступят лучшие дни. То, что Вы сообщаете о мрачном расположении духа и о состоянии здоровья короля, еще более утверждает меня в прежнем убеждении в недолговечности его дней. В виду этого особенно важно, чтобы король забыл о существовании брата Генриха, которому достаточно и одной польской короны. Это зависит исключительно от Вас, особенно теперь, когда вследствие нашей маленькой гугенотской комедии Вы снова овладели прежним влиянием на короля. Между прочим, сир де Кот-Гарди, с помощью которого удалось разыграть эту комедию с полным успехом, благополучно перешел границу и ныне поступил на службу к испанскому королю. Если Вы найдете нужным сообщить мне что-либо, то можно смело довериться подателю сего письма: он душой и телом предан мне. Засим, государыня-мать, я молю Бога, чтобы Он сохранил Ваши дни. Франсуа».

— Ну, в чем дело? — спросил Перришон, когда Ноэ кончил читать.

— Бедный паж! — сказал Амори. — Он погиб, что называется, за понюшку табака! Герцог Франсуа просто сообщает моему государю некоторые сведения о способах дрессировки соколов, принятых в — Московии!

— Бедняжка! — ответил мэтр Перришон. — Выпьем за упокой его души!

Они выпили две бутылки отличного вина покойного Летурно, дружески поговорили, и затем Ноэ быстро помчался в Лувр. На колокольне Сен-Жермен-л'Оксеруа прозвонило два часа, когда Ноэ входил в кабинет своего повелителя, читавшего какую-то книгу об охоте.

— Можно подумать, что Монморанси на краю света, — сказал Генрих, отрываясь от книги. — Между тем я посылал тебя к моему кузену Конде не для простого времяпрепровождения!

— Я несколько задержался в пути, это правда, но зато я не потерял времени даром! Вот не угодно ли вам, Анри, взглянуть на это письмо!

Ноэ подал письмо, взятое с трупа убитого пажа. Генрих внимательно прочел его, после чего спросил Ноэ:

— Ну-с! Что же, по-твоему, следует сделать с этим куском пергамента?

— Господи! — ответил Ноэ. — Мне кажется, что это так ясно! Отнесите его к королю Карлу, пусть он убедится, как над ним издевается матушка с братцем!

— Вот именно поэтому-то письмо, или — вернее — точную копию его необходимо отнести не к королю, а к королеве Екатерине! Королева будет знать, что письмо в наших руках, и побоится открыто вредить нам!

— Может быть; но все же я остаюсь при прежнем мнении, что для нас было бы лучше всего предпринять небольшую поездку в Наварру!

Генрих пренебрежительно пожал плечами. — Не думайте, Анри, что это мнение сложилось только у меня! — воскликнул Ноэ. — Часа полтора тому назад я поговорил об этом с человеком, мнением которого вы когдато дорожили, и…

— Кто же это? — Сарра Лорьо! — Ты видел ее? — вне себя крикнул Генрих, побледнев от волнения. Ноэ насмешливо улыбнулся и сказал:

— Тише, Анри, вы разбудите ее величество наваррскую королеву!

— Да говори же! — нетерпеливо крикнул Генрих. — Ты видел Сарру? Когда? Где? Каким образом?

— Постойте, Анри, — сказал Ноэ. — Если вы хотите получить точный ответ, то не перебивайте меня и дайте мне рассказать вам все подробно!

— Говори, я слушаю! Ноэ рассказал, что случилось с ним и с Гектором в кабачке Летурно. Когда он дошел до того места, где на Сарру напали оба бандита, Генрих сказал:

— Я не могу допустить, чтобы Сарра долее оставалась в таком опасном одиночестве! Она должна вернуться к нам и зажить под нашей охраной!

Ноэ, пожав плечами, возразил: — Анри, вы рассуждаете так, словно королева-мать находится в Амбуазе, а Рене — в Шатле! Нет, Анри, лучше всего спрятать Сарру у нас, в Нераке…

— Но я соскучился по ней, хочу видеть ее, говорить с нею!

— За чем же дело стало? Можно предпринять поездку по Наварре, и тогда…

— Нет, это невозможно по двум причинам. Во-первых, королева Маргарита, наверное, захочет последовать за мной…

— Ну, я берусь спрятать Сарру так, что… — А во-вторых, я хочу остаться в Париже! — Ей-богу, я отказываюсь понимать вас, государь! Почему вы упорствуете в желании оставаться здесь, где вам на каждом шагу грозит кинжал убийцы, тогда как…

— Очевидно, ты ничего не понимаешь в политике, а потому не понимаешь и меня! Как ты думаешь, почему я хочу оставаться здесь?

— Да ведь этого-то я как раз и не понимаю! — А между тем ты должен был бы понимать это! С какой целью я посылал тебя к герцогу Конде? С целью привлечь его к организованному мною оборонительному союзу гугенотов Франции и Германии! Так могу ли я в такой важный момент скрыться из Парижа?

— Ну что же, раз вы непременно хотите остаться в Париже, то Сарру придется оставить там, где она находится сейчас. Вы можете осторожненько навещать ее, и если вас не выследят…

— Ты прав! — сказал Генрих. — Ей лучше оставаться там. Завтра же я повидаюсь с нею и…

— Однако как вы торопитесь, Анри! Генрих покраснел и сказал:

— Однако пора спать! Скоро три часа! Он крепко пожал руку другу и ушел в соседнюю дверь, которая вела в спальню.

Маргарита уже спала и даже не шевельнулась при его приближении.

_ Однако! — сказал Генрих с досадой, которая свидетельствовала что любовь к Сарре вновь вспыхнула в его сердце. — Любовь не мешает моей супруге спать словно сурок… Впрочем, быть может, она видит во сне кузена Гиза?

С этими мыслями Генрих улегся, чтобы приняться мечтать о красотке-еврейке.

VI

Тем временем Сарра Лорьо даже глаз не сомкнула во всю ночь. Волнения пережитого испуга смешивались с волнениями от ожидания встречи с Генрихом и не давали ей заснуть. Прошла ночь, наступил рассвет, взошло солнце, а она все еще не засыпала. Наконец в саду послышался шум чьих-то голосов. Сарра накинула на себя пеньюар и подошла к окну. Это был Ноэ, приведший с собой трех полицейских, которые должны были арестовать Пандриля и отвести его в тюрьму.

Ноэ постучался в дверь, и Вильгельм отпер ему. В вестибюле он встретил Гектора, который поразил Ноэ своим мрачным, подавленным, убитым видом.

— Что с тобой? — спросил Ноэ.

— Со мной? Ровно ничего!

— Но у тебя ужасный вид! — У меня вид человека, который не спал всю ночь. Вот и все! Ноэ сделал вид, будто поверил такому объяснению, и шутливо заметил:

— Ну что же, раз ты не спал всю ночь, значит, наш молодчик мог спокойно спать, так как ему было бы бесполезно пытаться скрыться от твоего надзора. Ну да я привел с собой полицейских, которые заберут достойного сообщника покойного Летурно!

Говоря это, Ноэ в сопровождении Вильгельма, Гектора и полицейских направился к погребу, где был спрятан разбойник. Когда они подошли к двери временной тюрьмы Пандриля, их поразила тишина, царившая там.

— Неужели он действительно способен спать? — сказал Ноэ, входя первым в темное, сырое помещение погреба.

Но тут же у него вырвался крик удивления: погреб был пуст, Пандриль спасся бегством!

Как же это могло случиться? Осмотр погреба вскоре разъяснил это: Пандриль, пользуясь своей гигантской силой, нагромоздил друг на друга несколько пустых бочек и с помощью этого приспособления добрался до окна. Правда, это окно было защищено железной решеткой, но a(+ g Пандриль видно приналег на нее и раздвинул железные брусья, что дало ему возможность удрать.

Так или иначе, а. Пандриля не было в наличности. Впрочем, Ноэ это мало опечалило; он понимал, что теперь Пандриль не рискнет повторить нападение на Сарру, а кроме того, решил до поры до времени оставить там на страже Гектора, что обеспечивало красотке-еврейке полную безопасность с этой стороны. Поэтому он предоставил Вильгельму вместе с полицейскими обследовать помещение, из которого бежал бандит, а сам отправился к Сарре. Рассказав ей о бегстве Пандриля и успокоив ее сообщением о том, что ей нечего бояться повторного нападения, Ноэ сказал:

— Ну-с, а теперь поговорим об Анри, милая Сарра. Он в опасности, но вы любите его, и в вашей власти спасти его!

— О, — простонала несчастная женщина, — какое мученье мне снова видеться с ним! Но раз вопрос идет о спасенье его величества… о, тогда говорите! Я все снесу, все вытерплю!

— Вы сами знаете, — начал Ноэ, — что Генриху необходимо уехать из Парижа. Здесь ему со всех сторон грозит опасность. Однако с непонятным для меня упрямством он твердит, что во что бы то ни стало останется здесь. Нет такой силы, которая заставила бы его вернуться на родину. Но, как известно, очень часто то, что не удается силе, с успехом выполняется хитростью. Вот эту-то хитрость и должны устроить вы. Анри любит вас, и если вы сумеете устроиться так, чтобы ему сверкнула возможность полного счастья с вами…

— Но вы сами знаете, что это немыслимо! Королева Маргарита…

— Тише! Вы сначала выслушайте меня! Итак, необходимо, чтобы Генрих увидел с вашей стороны готовность отдаться ему, но в тот момент, когда счастье будет казаться ему совсем близко, вы скроетесь. Он кинется отыскивать вас, вы же будете продвигаться все ближе и ближе к Наварре. Таким путем вы заманите его на родину, а там уже мы сумеем удержать его, пока в Париже не пройдет опасность.

— Но вы предлагаете мне сыграть гнусную, подлую роль!

Нет, Сарра, вы ошибаетесь! Разве подло спасти жизнь тому, кого любишь? Неужели же из-за излишней брезгливости допустить, чтобы он вел опасную игру, пока наконец кинжал наемного убийцы или яд отравителя Рене не отправит его к праотцам?

— Вы правы! — пробормотала подавленная Сарра. — Значит, я должна буду увидеться с Анри? Когда же он придет?

— Сегодня вечером около десяти часов! — Боже мой, боже мой! — пролепетала красотка- еврейка. — Дай мне силы вынести это тяжелое испытание!

— До завтра! — сказал Ноэ, целуя ей руку. — Завтра я опять загляну к вам узнать, как идут дела.

Ноэ вышел из дома. В саду он встретил мрачного Гектора.

— Да что с тобой, дружище? — спросил он де Галяра.

— Ровно ничего. Я просто устал от бессонной ночи…

— Но теперь ты можешь отдохнуть!

Эти простые слова произвели потрясающее впечатление на Гектора. Казалось, будто с него свалилась какая-то громадная тяжесть.

— Значит, мы возвращаемся в Париж? — поспешно спросил.-.

— Мы — нет, — ответил Ноэ, — потому что ты останешься здесь!

— Здесь! — с ужасом повторил Гектор. — Мне придется еще остаться здесь!

— Бедный мой друг! — сказал ему в ответ Ноэ. — Я вижу, что красота Сарры произвела на тебя сильное впечатление, и в этом причина твоего волнения, твоей печали! Ты полюбил ее, не так ли?

— Ну а если и так! — взволнованно ответил Гектор. — Ведь и я, и она, мы — свободные люди!

— Нет, она не свободна! — грустно ответил Ноэ. — Она любит и любима… моим лучшим другом!

Гектор не понял, кто этот «лучший друг» Ноэ. но слова приятеля произвели такое угнетающее впечатление на него, что он бессильно поник головой.

— Этот самый друг, — продолжал Ноэ, — придет сегодня вечером навестить Сарру.

— И ты хочешь, чтобы я оставался здесь! — Так нужно! До свидания! — и с этими словами Ноэ ушел, не пожелав дать приятелю более детальные объяснения.

Гектор в мрачной задумчивости побрел по саду. Он не был посвящен в историю любви Генриха Наваррского и, далекий от мысли, что его соперником является сам король, внутренне негодовал на образ действий Ноэ.

«По какому праву! Ноэ делает из меня какого-то раба! думал он. — Я предоставил ему свою шпагу для охраны нашего государя, но чего ради мне стоять на страже любовных интриг приятелей Ноэ? И чем я связан с этим самым приятелем? Он — друг Ноэ, но не мой, и мне совершенно нечего считаться, любит ли он Сарру или нет. У меня своя дорога, и я волен идти ею как хочу! Но Ноэ сказал, что и она любит его? Ну так… ну так я убью его, и делу конец!»

Он вдруг вздрогнул и остановился: прямо навстречу ему шла Сарра! Гектор хотел свернуть в сторону, избежать встречи с красавицей, но она уже заметила и ласково окликнула его.

Целый день она и юный гасконец провели вместе, и Гектор все полнее, все безотчетнее пленялся ее меланхолической красотой. Ведь он еще никогда не любил, ведь еще ни разу женская красота не дурманила его юной души страстью!

Под вечер Сарра ласково простилась с ним и ушла к себе. Гектор снова забегал в смятении по саду, обдумывая создавшееся положение.

«Нет! — сказал он наконец сам себе. — Другого выхода нет, я должен убить его!»

Пылкий гасконец принялся расхаживать взад и вперед около калитки садика, через которую должен был проникнуть к Сарре ее счастливый возлюбленный.

Бежали часы, ночные тени сгущались. Где-то вдали на колокольне пробило десять часов.

Вдруг Гектор услыхал стук лошадиных копыт. «Это — он!» подумал гасконец, становясь в позицию около калитки. Он прислушался. Стук копыт слышался все громче и прекратился у самого домика. Заглянув через полуоткрытую калитку, Гектор увидел силуэт всадника, соскочившего с лошади и привязавшего ее к забору. Затем незнакомец твердой поступью направился к калитке. Когда он вошел в сад, Гектор положил руку на рукоятку шпаги и выступил ему навстречу.

VII

Прошло не более пяти дней с тех пор, как четыре «валета» прибыли в Париж. Из них, не считая Ноэ, только Лагир был в Лувре, а Ожье и Гектор никогда не видали наваррского короля; поэтому немудрено, что, подойдя к незнакомцу, собиравшемуся навестить Сарру, Гектор не узнал в нем своего государя.

Увидев, что какая-то мрачная фигура преградила ему путь, Генрих Наваррский окликнул:

— Эй, кто там!

— Я! — коротко ответил Гектор.

— Кто «я»?

— Не ваше дело!

— Ну так что вам нужно от меня?

— Сначала я должен узнать, что нужно здесь вам!

— Ну так вам довольно знать, что меня ждут здесь! Дорогу!

— Вас ждет здесь госпожа Лорьо?

— Вот именно!

— А! Так это именно вы любите ее и любимы ею?

— Гм… На последнее я по крайней мере очень надеюсь! Ну-с, а теперь, когда вы удовлетворили свое любопытство, дайте мне дорогу!

— Ну нет! Дороги я вам не дам, и вы не пройдете! Иронический смех был ответом на эту фразу Гектора; затем Генрих сказал:

— Вот что, милый мой, имейте в виду, что я имею привычку проходить всюду, куда хочу!

— Это доказывает только, что до сих пор вам не приходилось встречать на своем пути меня! — ответил Гектор. Генрих рассмеялся еще веселее, а затем сказал:

— Хотя ночь и очень темна, все же не трудно догадаться, что вы красивый парень, а, судя по вашему ответу, вы еще вдобавок и гасконец!

— Самый доподлинный!

— Ну-с, а теперь, когда вы сказали все, что хотели, воскликнул Генрих, — пропустите меня, потому что вы ведь знаете — любовь не ждет!

— На этот раз ей придется подождать! — возразил Гектор. Дело в том, что я вбил себе в голову непременно уложить вас шпагой на месте!

— Что же, это не плохая мысль, только она несколько претенциозна. Во-первых, для того, чтобы убить меня, вам надо драться со мной, потому что ведь вы не наемный убийца, черт возьми! Я же не имею привычки драться с людьми, которым не угодно объявить мне о своем имени и звании!

— Меня зовут сир де Галяр, и я происхожу по прямой линии от «Валета Бубен»!

— Это не дурная генеалогия! — фыркнул в ответ Генрих. Ну-с, первая причина устранена, остается еще вторая!

— А в чем она заключается?

— Да в том, что я имею привычку убивать всех, с кем дерусь! Что поделаешь, так, знаете ли, удобнее!

— Довольно! — нетерпеливо крикнул Гектор, которого выводил из себя спокойно-насмешливый тон незнакомца. — Будет шутить, и примемся за дело!

— Если вы непременно хотите… — и Генрих обнажил шпагу и встал в позицию. Шпаги скрестились. — Однако! — сказал он после первых выпадов и парадов. — Я вижу, что у вас хорошая школа!

— Мне это всегда говорили, — ответил Гектор, который должен был внутренне признать, что его противник в фехтовании первоклассная сила.

— Поэтому ничего не мешает нам заняться между делом легким собеседованием!

— Почему бы и не так? — ответил Гектор, делая сильный выпад квартой, но последний был тут же отражен.

— Значит, вас огорчает, что я люблю Сарру?

— Немножко!

— И то, что она любит меня?

— Очень!

— Значит, вы любите ее? Ну что же, говоря откровенно, у вас хороший вкус! Неужели она так жестока, что не хочет полюбить вас? Эта насмешка вывела Гектора из себя.

— Клянусь рогами дьявола, она недолго будет любить вас! крикнул он и сделал отчаянный прямой выпад.

Но его противник, спокойный, словно он находился в фехтовальном зале, отпарировал удар и ответил:

— Вы хорошо фехтуете, но еще молоды, и у вас нет выдержки. Видите ли, это делается так: парируют примой, потом сближают свою шпагу со шпагой противника терцией против терции и затем… пожалуйте!

Генрих Наваррский демонстрировал на практике свои слова, и, когда он сказал: «Пожалуйте!» — шпага Гектора отлетела на двадцать шагов в сторону.

Гектор яростно зарычал и бросился, чтобы схватить шпагу, но Генрих оказался проворнее его.

— Дорогой мсье де Галяр, — сказал он смеясь, наступив ногой на шпагу противника, — я согласен вернуть вам вашу шпагу и возобновить поединок, но только при одном условии!

— Ну? — крикнул Гектор, пьяный от бешенства. — А вот! смеясь, продолжал Генрих. — Если я вас сегодня не убью и вы вернетесь в Гасконь, вы должны объявить там во всеуслышание, что я недурно владею шпагой!

Сказав это, Генрих нагнулся, поднял шпагу и с иронически-вежливым поклоном подал ее своему противнику.

Тот вне себя от бешенства схватил ее.

— Ну-с, начнем! — сказал его противник. — Согласитесь, что я показал вам весьма недурной удар!

— А я покажу вам удар получше! — яростно крикнул Гектор, и клянусь прахом своих предков…

— Э, — небрежно перебил его Генрих, — подумаешь право, какие это были знатные люди!

— Может быть, они и не были очень знатными, но уж порядочными они были наверное! — крикнул Гектор. — Мне было бы интересно узнать, кто такие были ваши предки, что вы с таким пренебрежением говорите о моих!

— О, я из довольно приличной семьи, — ответил Генрих. — Мой предок, по имени Роберт, происходит от Людовика Святого, а мой отец был очень приличным дворянином. Вы, вероятно, слышали о нем? Его звали Антуаном Бурбонским, он был наваррским королем…

Гектор в остолбенении отступил на шаг, и шпага выскользнула из его рук. Вдруг он бросился на колени и в смущении пробормотал:

— О, простите меня, ваше величество! Генрих обнял его, поднял с земли и сказал:

— Полно, друг мой! Вам нечего стыдиться своего поведения!

— Но я осмелился вызвать на поединок своего короля!

— Ну так что же из этого? Ведь вы — дворянин, а король лишь первый из дворян. Все дворяне стоят друг друга! — и с этими словами Генрих сердечно пожал руку Гектору, а затем, похлопав его по плечу, продолжал: — А теперь до свиданья! Ведь вы знаете… меня ждут!

Гектор безмолвно подвинулся в сторону, и Генрих направился к дому, на пороге которого стоял Вильгельм. Он сейчас же узнал высокого посетителя и проводил его в комнату Сарры.

Сарра сидела у окна, тяжело опустив голову на белые, почти прозрачные руки. Ее волнение было настолько велико, что она не нашла в себе силы встать с места при виде наваррского короля. Она только слабо вскрикнула и протянула Генриху обе руки.

— Ах, Сарра, Сарра! Дорогая моя! — пробормотал он, бросаясь к ее ногам и покрывая ее руки пламенными поцелуями. Наконец-то я снова вижу вас! А Сарра в этот момент думала: «Господи! Хоть бы Ты послал мне смерть!»

VIII

— Фангас!

— Здесь, ваша светлость!

— Был ты сегодня в Лувре?

— Да, ваша светлость!

— Видел ли ты кого-нибудь?

— Видел наваррского короля.

— Ты говорил с ним?

— Нет, не имел возможности.

— Почему?

— Он очень быстро прошел по главной галерее.

— А куда он спешил?

— Не знаю, но его лошадь была оседлана, и я видел, как он уезжал с графом де Ноэ.

— Который час был тогда?

— Пять часов.

Этот разговор происходил между герцогом Крильоном и его шталмейстером Фангасом. Бедный герцог был прикован к кровати, и ему было трудно даже пошевелиться, так как рана причиняла ему сильные страдания.

После скандальной истории с освобождением негодяя Рене, когда герцог получил опасные ранения, его отвезли домой. В первый же день король навестил его и сказал:

— Ах, мой бедный Крильон, ты можешь рассчитывать, что я отомщу за тебя!

На следующий день король не пришел сам, но прислал Пибрака проведать раненого, а на третий день не пришел ни a, король, ни кто-либо от его имени.

«Да! — сказал себе герцог. — Плохое дело лежать в кровати! Короли обыкновенно забывают именно тех, кто служит им вернее всего!»

Он все-таки послал в Лувр Фангаса, и последнему удалось повидать наваррского короля.

— Вот что, друг мой, — сказал ему Генрих, — передай герцогу, что король Карл и королева-мать опять сдружились крепче прежнего, что Рене снова в Лувре, и надо бросить всякую надежду на его казнь!

Когда Фангас передал Крильону эти слова, герцогом овладело такое бешенство, что его раны вновь открылись. Но затем он снова успокоился и приказал Фангасу попытать счастья на следующий день.

Разговор, который мы привели в начале этой главы, происходил в этот самый «следующий день», когда Крильон, проснувшись, хотел узнать о результатах посещения шталмейстера. В первый момент, когда Крильон раскрыл глаза, он заметил лишь одного Фангаса, стоявшего у его изголовья и приготовлявшего своему господину прохладительное питье. Но, обведя взором комнату, Крильон заметил еще двоих посетителей, сидевших в углу кокнаты у столика и допивавших бутылку великолепного вина из собственных виноградников герцога. Это были Лагир и Ожье, которые ежедневно приходили справиться о здоровье пострадавшего.

Заметив их, герцог крикнул:

— Ба! Да ведь это мои юные друзья!

Ожье и Лагир подошли к постели герцога. Лагир спросил:

— Здравствуйте, господин герцог, как вы себя чувствуете?

— Да как будто немного лучше, — ответил Крильон.

— Ну-ну! — сказал Ожье. — Ручаюсь, что через две недели вы будете на йогах! Герцог молчаливо покачал головой.

— Хорошо, — сказал Лагир, — предположим, что это случится через месяц, но это — уже крайний срок!

— Милые друзья мои, — сказал Крильон с добродушной улыбкой, — видно по всему, что король уже не нуждается в моих услугах, а потому у меня имеется достаточно времени, чтобы не торопиться с выздоровлением.

— Король просто неблагодарный человек. Крильоэ глубоко вздохнул, а затем сказал:

— Да, а я все не верил этому…

— Ах, герцог! — шепнул Ожье. — Если бы вы служили наваррскому королю…

— Что же! — ответил Крильон. — Если Господь Бог сделает его когда-нибудь французским королем, то, черт возьми, вы увидите… Но в данный момент, господа, единственным господином Крильона является король Карл!

— Который помирился с королевой-матерью!

— К сожалению — да!

— И который простил Рене! Крильон нахмурился. — Поговорим откровенно, ребята! — сказал он.

— То есть — поговорим, как вы всегда говорите, герцог! заметил Лагир. — Прежде всего, я изложу вам свой принцип. Люди, подобные мне, служат не человеку, в лице монарха, а самой монархии, монархия же, ребята, это нечто, учрежденное Самим Богом. Совершенно не важно, кто олицетворяет ее. Король Франциск I был великим государем, король Генрих II был тоже монетой не плохой чеканки. Но покойный Франциск II и король Карл IX, подобно своим братцам: герцогу Франсуа и польскому королю Генриху, напоминают скорее фальшивые монеты. И все же это не имеет для меня ни малейшего значения. Пусть я питаю не много уважения к королю Карлу! Пусть я не доверяю польскому королю и презираю герцога Франсуа, но я пролью всю свою кровь за каждого из них, если Господь возведет кого-либо из них на трон… И знаете почему? Да потому, что я — слуга, солдат монархии, и, служа ей, не могу не служить тем, в лице которых она воплощается! О! Я — патриот, дети мои, и потому не могу не желать со страстью, чтобы рухнул наконец прогнивший до основания трон расслабленных Валуа и чтобы корона Франции засияла новым светом на ином, более достойном ее челе. Я верю, что это чело — чело того короля, которому служите вы, господа! Но, пока он не является королем Франции, я не могу служить ему!

Герцог не успел договорить последние слова, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Крильон.

Дверь отворилась, и на пороге показался Генрих Наваррский.

— Ах, ваше величество! — сказал обрадованный Крильон. — Вот уж справедлива наша пословица, которая говорит, что достаточно говорить о волке, чтобы увидеть его хвост!

— Иначе говоря, вы говорили обо мне?

— О вас, государь!

— Ну ладно, сейчас вы расскажете мне, что именно вы обо мне говорили! Господа! — обратился Генрих к Лагиру, Ожье и Фангасу. — Я хочу говорить с герцогом с глазу на глаз!

Когда все лишние вышли, наваррский король уселся у изголовья Крильона и долгое время шептал ему что-то па ухо.

— Таким образом, — закончил он, — вы сами понимаете, герцог, что, имея в своих руках королеву-мать, я сразу становлюсь господином положения, а когда…

— Ваше величество! — ответил Крильон. — Входя сюда, вы любопытствовали узнать, что именно мы говорили о вас. Настало время передать вам теперь сущность нашего разговора, что явится лучшим ответом с моей стороны. Я говорил своим молодым друзьям, что мне было бы гораздо выгоднее служить вам, чем королю Карлу, но, как слуга монархии, я не могу пойти против того, в ком она в данный момент олицетворяется. Я чувствую, даже уверен, что когда-нибудь вы, ваше величество, станете французским королем и будете великим государем. Тогда Крильон будет служить вам, государь! Но в данный момент французская монархия воплощается в личности короля Карла, и раз вы, ваше величество, предлагаете мне служить вам против моего государя, я могу ответить только отказом! Крильон — солдат французской монархии!

Генрих вздохнул, а затем, сердечно пожимая руку честного герцога, произнес:

— Что же делать!.. Но по существу вы правы, дорогой Крильон, и — честное слово! — в свое время я вспомню об этих золотых словах!

IX

Мы расстались с несчастным Гектором де Галяр в тот момент, когда ему пришлось пропустить к Сарре своего счастливого царственного соперника. В безудержном отчаянии он тут же опустился на колени и, закрыв лицо руками, принялся громко плакать. Вдруг чья-то рука опустилась на его плечо, и знакомый голос ласково сказал:

— Бедный друг!

Это был Ноэ, выехавший вместе с Генрихом, но значительно отставший от него в пути, так как наваррский король, сгорая от нетерпения поскорее увидеть Сарру, гнал свою лошадь во всю прыть.

Услыхав знакомый голос, Гектор вскочил, обнял Ноэ и сквозь рыдания рассказал ему обо всем, что здесь произошло.

— Значит, ты очень любишь Сарру? — спросил Амори.

— О, я так люблю ее, что не могу без нее жить! — ответил Гектор. — Мне остается только умереть.

— Полно, друг! — внушительно заметил Ноэ. — Разве твоя жизнь принадлежит тебе, разве ты в праве располагать ею по собственному усмотрению? Ведь она принадлежит нашему государю! Помни, ведь мы выступили на защиту великого национального дела. Что такое любовь, страсть, личные огорчения? Ведь все это изменяется, проходит, забывается. Долг высоко царит над всем личным! Так отдайся же своему долгу и забудь о преходящем отчаянье, забудь об этой женщине!

— Никогда! — пылко ответил де Галяр.

— Полно, друг мой! — сказал тогда Ноэ. — Жизнь велика! Ну да мы с тобою еще поговорим об этом, а пока возьми мою лошадь и ступай в гостиницу. Через час я тоже буду там.

Гектор сел на лошадь Ноэ и потянул поводья. Лошадь мелкой рысью направилась по улице, но Гектор был так погружен в свою мрачную задумчивость, что совершенно не следил ни за ходом лошади, ни за направлением, которому она следовала. Лошадь устала от недавней скачки и сейчас же воспользовалась задумчивостью всадника, чтобы сменить рысцу медленным шагом.

Ехали довольно долго, и Гектор совершенно не обращал внимания на то, что следует вовсе не тем путем, который ведет к гостинице «Руанская лошадь». Так доехал он до церкви Святого Евстахия, где Гектора немного вывело из оцепенения ржанье его лошади, на которое сейчас же ответила другая лошадь в нескольких шагах впереди.

Гектор взглянул вперед и увидел, что перед ним едет какой-то всадник. Вот всадник въехал в светлый круг фонаря. Снова лошадь Ноэ заржала, и снова ей ответила другая лошадь. Гектор вздрогнул, прислушался — ржанье лошади показалось ему знакомым. В тот же момент ему бросилось в глаза характерное белое пятно на ноге черной как ночь лошади.

— Холла, Вельзевул! — крикнул он, и, услыхав этот окрик, черная лошадь резко остановилась.

Читатель помнит Вельзевула, «лучшую» лошадь де Галяра, на которой Гектор посылал своего слугу за мифическим вином. На Вельзевуле же Галяр прибыл в Париж. До вчерашнего дня он не расставался с любимой лошадью, с которой его связывали узы самой нежной, почти человеческой $`c&!k. Ему пришлось оставить Вельзевула на конюшне Летурно, когда он и Ноэ отправлялись вслед за злодеемкабатчиком, собиравшимся ограбить свою соседку, оказавшуюся Саррой Лорьо. Там Вельзевул и должен был оставаться до сей поры, так как Гектор и Ноэ совсем забыли об оставленной лошади. Почему же она теперь оказалась в Париже, и почему на ней едет кто-то чужой?

Это казалось так невероятно Галяру, что сначала он думал, уж не введен ли он в заблуждение разительным сходством. Но в ответ на его оклик лошадь остановилась и, как ни впивался незнакомец шпорами в ее бока, упорно не двигалась с места. Тогда Гектор поспешил подъехать к незнакомцу — как ни был он огорчен и подавлен своей несчастной любовью, он не мог отнестись безучастно к тому, что любимая лошадь находится в чужих руках.

— Черт возьми, сударь, — крикнул он, поравнявшись с незнакомцем. — Я хотел бы знать, откуда у вас моя лошадь: сами ли вы ее украли или только купили у конокрада?

Всадник, к которому обратился Гектор с этой вызывающей речью, был одет в широкий плащ, совершенно скрывавший его фигуру. Широкополая шляпа была так глубоко надвинута на лоб, что лица незнакомца нельзя было рассмотреть.

— Эта лошадь принадлежит мне, и я не обязан вам никаким отчетом! — ответил незнакомец, снова пришпоривая Вельзевула.

Но на этот раз конь оказал возмущенное сопротивление такому способу обращения. Он сделал прыжок, взвился на дыбы, затем со всего размаха остановился и нагнул голову, так что незнакомец, не ожидавший подобной выходки, вылетел из седла, и, как говорится, «закопал редьку» шагах в десяти. По счастью для себя, он попал головой в большую кучу мусора, так что этот невольный прыжок нисколько не повредил ему. Он сейчас же вскочил на ноги, но Вельзевул уже отскочил в сторону и с радостным ржаньем подбежал к своему хозяину, который не мог не расхохотаться во все горло над неприятным приключением незнакомца.

Последний обнажил шпагу и в бешенстве подскочил к Гектору, державшему Вельзевула за повод.

— Отдайте мне лошадь, — сказал он, — она моя!

— Вы ошибаетесь, — возразил Гектор, — вы же сами видели, что мне было совершенно достаточно позвать ее, чтобы она вернулась ко мне, предварительно сбросив чужого!

— Она моя, я купил ее! — повторил незнакомец.

— Охотно верю этому, сударь, — ответил Гектор, — на конокрада вы непохожи. Но вы купили лошадь, которую кто-то украл у меня. Я нашел ее и беру обратно. Это — мое право!

— Допустим! — нетерпеливо согласился незнакомец. — Но я могу заплатить вам вторично за нее!

— Моя лошадь не продажная, сударь!

— Да вы даже не знаете цены, которую я готов предложить вам за нее!

— Это безразлично! Повторяю вам, что моя лошадь не продажная.

— Предлагаю вам за нее сто пистолей!

— Благодарю, но не соглашаюсь.

— Ваша лошадь необходима мне во что бы то ни стало. Назначьте сами цену, и я не торгуясь заплачу вам ее.

— Я — дворянин, а не конский барышник! — и, сказав это, Гектор, раздраженный неуловимой надменностью, звучавшей в тоне незнакомца, хотел отъехать, не выпуская из рук повода от узды Вельзевула.

Однако, как видно, незнакомец теперь потерял терпение.

— Ну, если так, — крикнул он, — нам придется решить вопрос поединком!

— Ну что же, черт возьми, — ответил Гектор, — это мне очень на руку. Я сегодня в отвратительном расположении духа и не прочь поразвлечься.

Он соскочил с седла, замотал повод Вельзевула вокруг шеи лошади Ноэ и обнажил шпагу. Незнакомец тем временем скинул плащ и тоже обнажил оружие, после чего сказал Гектору:

— Я ненавижу дуэль в потемках. Не соблаговолите ли вы пожаловать вот к тому фонарю?

— Охотно!

При свете фонаря они могли подробно осмотреть друг друга. Незнакомец оказался высоким и красивым молодым человеком с воинственным лицом, темными волосами и остроконечно подстриженной бородкой. От лба к левой щеке тянулся большой шрам, который, впрочем, отнюдь не обезображивал лица незнакомца. Что касалось его костюма, то дорогое золотое шитье, причудливыми арабесками пестрившее бархатный камзол, свидетельствовало, что незнакомец отнюдь не хвастался, говоря, будто способен заплатить любую цену, которую пришло бы в голову запросить Гектору за лошадь.

— Ну-с, приступим! — сказал Гектор. — Я еще раз возобновляю вам свое предложение!

— А я еще раз отказываюсь!

Шпаги со звоном скрестились. С первой же минуты Гектор убедился, что его противник — отличный мастер шпаги и что в его фехтовании сказывается та же твердая, основательная метода, которую де Галяр только что встретил у наваррского короля.

Но и Гектор тоже был неплохим фехтовальщиком. Он отличался вообще большим хладнокровием, а тут еще, с тех пор как его постигла безнадежная любовь, равнодушие к жизни или смерти удваивало смелость его атак. К тому же он обладал отличным качеством: он не забывал уроков, почерпнутых из поединков с другими лицами, и применял их на деле при первом удобном случае. Такой случай представился здесь, когда ему пришлось вспомнить о приеме, преподанном только что Генрихом Наваррским.

Случилось это вот как. — Сударь, — сказал незнакомец, отражая смелые атаки Гектора, — если бы вы знали, как сильно я нуждаюсь в вашей лошади, вы не отказали бы мне, потому что…но он закончил фразу криком бешенства, так как шпага Гектора нанесла ему рану в грудь.

— Так вот как? Ну так я не буду более щадить тебя, забияка! — и он нанес Гектору страшный удар.

Гектор парировал удар, но это не помешало незнакомцу все же ткнуть его в руку. Тогда де Галяр вспомнил о приеме Генриха Наваррского, и вскоре шпага незнакомца вылетела из его рук, тогда как шпага Гектора прижалась к его груди.

Незнакомец считал себя уже мертвым. — Вот удар, который мне только что показали! — сказал Гектор. — Теперь вы в моей власти, и я мог бы убить вас, если бы хотел!

— Ну так убейте меня! — спокойно ответил незнакомец.

— Нет, я не сделаю этого, — сказал Гектор. — Я только подумал, что, быть может, вам потому так нужна моя лошадь, что вы торопитесь на свиданье. А я… я сам люблю и понимаю, каково это…

— Да, я отправляюсь на свиданье, и меня ждет женщина, подтвердил незнакомец.

Гектор отнял свою шпагу от его груди и сказал: — В таком случае возьмите мою лошадь. Я не продаю, а даю ее вам взаймы. Можете прислать мне ее завтра в гостиницу «Руанская лошадь» на улице Святого Якова.

— Я только в том случае приму ваше предложение, если вы согласитесь пожать мне руку! — ответил незнакомец, тронутый благородством юноши.

— О, с большим удовольствием! — воскликнул Гектор и пожал руку незнакомцу, а затем, отпустив повод Вельзевула и передав его незнакомцу, грустно сказал: — Вот лошадь; скачите на ней, и да пошлет вам Господь счастья!

Грустный тон Гектора обратил на себя внимание незнакомца.

— Мой юный друг, — сказал он, — вы, кажется, очень несчастливы… Вы страдаете от несчастной любви?

— Увы, да!

— И ваше горе неисцелимо?

— Нет, неисцелимо.

Эти слова вырвались у Гектора стоном, в то время как он садился в седло, чтобы быстрым галопом погнать лошадь. В гостинице «Руанская лошадь» Гектор не застал никого из товарищей. Он ушел к себе в номер и там опять погрузился в свои мрачные думы. Однако прошло немного времени, в дверь постучали, и в комнату вошел Ноэ.

— Ты весь в крови! — воскликнул он, увидав окровавленного друга.

— Это пустяки, — ответил Гектор. — Ты дрался с кем-нибудь?

— Да, с незнакомцем, которому продали моего Вельзевула.

— Да что ты рассказываешь?

Тогда Гектор передал удивленному Ноэ все детали своего необычного приключения. Ноэ внимательно слушал рассказ и потом попросил товарища описать как можно подробнее наружность незнакомца.

— Он молод, высок ростом, очень красив, хотя через все лицо у него и идет большой шрам.

— Шрам? — переспросил Ноэ.

— Да.

— У него темная борода, подстриженная острием?

— Вот именно.

— А ты не заметил, что он немного картавит?

— Заметил! — удивленно ответил Гектор. — Разве ты знаешь его?

— И ты мог убить его?

— Господи, да как цыпленка! Ведь говорю тебе, что я держал шпагу у его груди!

Ноэ разразился фундаментальным проклятием, после чего крикнул:

— Ах ты тройной глупец! Как же ты не почувствовал, что этот субъект — наш злейший враг?

— Наш… враг?

— Да, конечно! В твоих руках была жизнь человека, который поклялся убить нашего короля, а ты выпускаешь его! Да знаешь ли ты, кто это? Это герцог Генрих Гиз, по прозванью Балафрэ!..

X

Каким же образом Генрих Гиз получил лошадь Гектора? Чтобы объяснить это, мы должны вернуться к самому началу нашего настоящего рассказа.

Читатели, конечно, помнят, что Пандрилю удалось бежать из погреба Сарры, куда его посадили до прибытия полиции. Разумеется, выбравшись из погреба, он направился прежде всего к кабачку. Как ни был умственно ограничен этот гигант, он понимал, то дом Летурно не может служить ему надежным убежищем. Но он тут же сообразил, что его беглеца, до утра не хватятся, а ведь там, в кабачке «Добрые католики», хранилась немалая пожива. Жаль было бросить на произвол судьбы все богатства, награбленные покойным кабатчиком, да и куда денешься без денег? Тогда Пандриль осторожно прокрался в зал кабачка и был немало удивлен царившим там беспорядком. Пандриль не знал, что Ноэ и Антуан Перришон только что распили здесь пару бутылок вина, и не мог объяснить себе, кто здесь хозяйничал.

Вид поднятого люка еще больше смутил его. Он взял фонарь и спустился в погреб, но вдруг с диким воем выбежал оттуда: около лестницы лежал труп пажа, убитого Пандрилем некоторое время тому назад.

В суеверном мозгу недалекого великана сейчас же сложилась страшная картина: убитый им паж явно поднимался наверх и пил там вино, а затем, утолив жажду, опять спустился вниз, чтобы улечься в бочку, служившую ему ложем; но хмель свалил покойника с ног, и мертвый паж упал с лестницы, не добравшись до бочки.

Это нелепое предположение произвело такое потрясающее впечатление на глуповатого Пандриля, что он опрометью бросился вон из кабачка. Он уже не думал о богатствах покойного Летурно, его уже не манил заветный кожаный мешочек, битком набитый золотыми монетами. Нет, об одном только думал Пандриль — как бы поскорее выбраться из этих страшных мест и убежать далеко-далеко!

Когда Пандриль пробегал мимо конюшни, оттуда раздалось ржанье Вельзевула. Пандриль вбежал в конюшню, быстро оседлал лошадь, вскочил в седло и понесся во весь дух.

Вельзевул уносил его все дальше и дальше от страшного дома. Пандриль принялся размышлять. Он сознавал, что мало еще уйти из рук мертвого пажа, а надо спастись также и от живой полиции, это же, пожалуй, будет гораздо труднее. Ведь она не могла не обратить внимания на оборванца дикого вида, скачущего верхом на дорогой лошади; ведь у всякого стражника сейчас же должны были явиться подозрения такого сорта, что их было бы достаточно, чтобы Пандриля арестовали. Ну а из рук полиции будет не так легко вырваться, как из погреба Сарры Лорьо!

Что же из этого следовало? Вывод был так ясен, что он не ускользнул даже от ограниченного парня. Ну, разумеется, надо продать лошадь! Во-первых, это даст некоторую сумму денег, без которых шага не сделаешь; вовторых, он, пеший, уже не стал бы обращать на себя внимание, тем более что тогда было такое время, когда оборванцы положительно наводняли Францию.

Итак, лошадь надо было продать. Но как сделать это? О, в этом для Пандриля не было ни малейшего затруднения. У Летурно был знакомый кабатчик, имевший заведение недалеко от Монмартрских ворот. Этот кабатчик в смысле — %' *.-ke способов наживы недалеко ушел от Летурно и промышлял, между прочим, скупкой краденых лошадей. Каждый раз, когда Летурно и Пандриль приканчивали какого-нибудь запоздавшего путника, Пандриль в ту же ночь уводил лошадь на продажу к этому тайному покровителю конокрадов. К немуто и направился он теперь, не зная, конечно, что этот кабатчик был в то же время агентом герцога Гиза.

Когда Пандриль добрался до этого кабатчика, он застал калитку открытой, но из дома не пробивалось ни единого луча света. Пандриль привязал лошадь к кольцу, вделанному у ворот, и вошел в дом.

— Это ты, Кревкер? — раздался изнутри голос. Пандриль в смущении остановился.

— Это ты? — повторил голос. — Нет? Так кто же это? Дверь открылась, и из внутренних комнат хлынул целый поток света. Остолбеневший от неожиданности Пандриль увидел, что к нему подскочили два молодых человека с обнаженными шпагами, тогда как третий грубо схватил парня за шиворот и, сильно встряхивая, крикнул:

— Кто ты? Что тебе здесь нужно? Все спуталось в маленьком мозгу большого Пандриля. Ни с того ни с сего он рухнул на колени и завопил:

— Пощадите, дорогие господа, пощадите! Это не я… я ничего не сделал! Я не покушался на убийство Сарры Лорьо, это Летурно!

Читатели, может быть, соблаговолят вспомнить, что всего несколько дней тому назад сестра Генриха Гиза, герцогиня Монпансье, говорила брату о необходимости разыскать Сарру Лорьо, чтобы на ее сближении с Генрихом Наваррским построить разрыв последнего с Маргаритой. Поэтому легко себе представить, какое впечатление произвели слова Пандриля на человека, державшего его за шиворот и бывшего ни более ни менее как самим герцогом Гизом.

— Что такое? — сказал последний. — Ты убил Сарру Лорьо?

— Нет, нет, это не я, это Летурно, — завопил великан. — Да и не удалось ему… Пришли какие-то господа, которые застрелили его…

— Какие господа?

— Я не знаю их!

У Пандриля от страха зуб на зуб не попадал. Герцог понял, что сначала надо успокоить парня.

— Болван! — сказал он. — Ведь мы не полицейские и о наказании преступлений не беспокоимся. Поэтому стоит только тебе рассказать нам поподробнее всю эту историю с Саррой Лорьо, и мы отпустим тебя с миром. Даже больше… Вот, гляди! — и герцог, вынув из кармана кошелек, набитый золотом, бросил его на ближний стол. — Эти деньги будут твоими, если ты ничего не утаишь от нас. Но, если ты вздумаешь запираться или лгать, мы тут же повесим тебя. Ну, выбирай!

Вид золота ободрил Пандриля и развязал ему язык. Он рассказал, как Летурно выследил соседку, узнал в ней Сарру Лорьо и порешил ограбить ее. Но, когда они приступили к исполнению этого намерения, ворвались два каких-то господина, которые и убили на месте Летурпо, а его, Пандриля, посадили в погреб, откуда он преблагополучно удрал.

Герцог сразу решил, что одним из дворян, освободивших Сарру, должен был бы быть непременно Генрих Наваррский, и подумал: «Ну что же, в таком случае дело на мази. Надо будет сообщить об этом сестре Анне, и она уже придумает, что нам делать далее».

Затем он обратился к Пандрилю: — А знаешь ли, парень, что после этой истории тебе опасно показаться на улице? Ты не сделаешь и десяти шагов, как первый встречный полицейский возьмет тебя за шиворот, и пройдет всего какая-нибудь неделька, как тебя вздернут на виселицу. Нет, тебе лучше всего остаться здесь! — Генрих Гиз отошел от двери и, приблизившись к лошади, принялся рассматривать ее. — Что за чудное животное! воскликнул он. — Я покупаю ее у тебя и даю тебе двадцать пистолей!

Глаза Пандриля загорелись алчностью, и он только низко поклонился в ответ.

— Значит, ты останешься здесь, — продолжал герцог. — Я беру тебя к себе на службу!

— Я вижу, что ваша честь такой щедрый барин, служить которому одно удовольствие, — ответил Пандриль. — И если понадобится убить кого-нибудь…

— Может быть, и придется, — ответил Гиз и, обратившись затем к Гастону де Люкс, сказал ему: — Сядь на эту лошадь и отправляйся в Медон. Скажи Анне, чтобы она больше не искала, потому что мы уже нашли. Кроме того, скажи ей, что завтра вечером я повидаюсь с нею!

Гастон вскочил на лошадь и отправился.

XI

Герцог Гиз никогда не выходил днем. Прячась в кабачке, затерявшемся за городскими валами, он решался выходить лишь тогда, когда наступала ночь. Тогда он старательно закутывался в плащ, надвигал на лоб широкополую шляпу и отправлялся к своему главному агенту Ла-Шеней или же бродил в окрестностях Лувра, так как дела наваррского короля очень интересовали его.

Кроме того, с наступлением ночи в этот маленький дом приходила какая-то таинственная личность, после ухода которой герцог сейчас же посылал гонца к своей сестре, герцогине Анне. Этой таинственной личностью была Екатерина Медичи.

Королева-мать навещала герцога Гиза в самых разнообразных костюмах. То она являлась одетая пажом, другой раз — монахом, третий — прислугой. На следующий вечер после того, как Пандриль случайно попал на службу к герцогу, она тоже явилась, одетая в монашескую рясу.

— Ваше величество, — сказал ей герцог, когда она вошла к нему в комнату, — я нашел Сарру Лорьо!

— Неужели? — радостно сказала королева, а затем, вспомнив о Рене, прибавила с мрачной иронией: — Я знаю кое-кого, кто был бы очень доволен, если бы мог знать, где она находится!

Герцог понял эти слова так, будто Екатерина имеет в виду наваррского короля, и сказал:

— Через час я буду знать, известно ли ее местопребывание наваррскому королю или нет, и навещает ли он ее!

— Но, герцог, это совершенно невозможно! — сказала королева. — Неужели вы думаете, что Генрих Наваррский…

— Сейчас я докажу вам, что это возможно. Пожалуйста, накиньте на голову свой капюшон! — сказал Гиз, а когда королева сделала это, он крикнул Пандриля и сказал ему: Расскажи вот этому монаху все, что произошло вчера в доме Сарры Лорьо.

— Ого! — сказала королева, выслушав знакомую нам историю. Здесь есть много странного! А каковы были собою эти дворяне? спросила она Пандриля.

— Один из них носит большую белокурую бороду. Товарищ называл его как-то странно…

— Ноэ?

— Вот именно. У другого — черная борода, и он выше ростом первого, но как его зовут, я не слышал. В этом смутном описании приметы Гектора де Галяр могли действительно показаться подходящими к наваррскому королю, и немудрено, если Екатерина подумала, что товарищем Ноэ в этом приключении должен был быть Генрих Наваррский.

— Чтобы убедиться окончательно, — сказал герцог, — я отправлюсь сам побродить около дома. Вот мы и увидим, ходил ли он туда. Где я могу увидеться с вами?

— Здесь. Я подожду вас, — ответила Екатерина.

— Хорошо, — сказал герцог, делая Пандрилю знак следовать за ним. Пандриль повел герцога к дому Сарры. Они были уже в двух шагах от него, когда герцог услыхал стук копыт бешено мчавшейся лошади.

— Ого! — сказал герцог. — Вот человек, который очень торопится!

Они остановились, притаясь в тени забора, тянувшегося в этом месте дороги. Стук лошадиных копыт слышался все ближе, и наконец они увидели совсем невдалеке силуэт лошади и всадника. Лицо не было возможности разглядеть в наступившей темноте, но в тот момент, когда всадник почти поравнялся с наблюдателями, лошадь чего-то испугалась и шарахнулась в сторону. Ее испуг продолжался самое короткое время, и вскоре всадник опять понесся дальше, но, в то время как лошадь закапризничала, с уст всадника сорвалось характерное гасконское проклятие, и герцог Гиз сейчас же узнал своего тезку и соперника.

Он выждал, пока стук копыт не замер у ворот дома Сарры, и сказал Пандрилю:

— Я ухожу, а ты останься здесь, пока этот всадник не уйдет отсюда. Постарайся заметить, сколько времени он пробудет в доме, и, вернувшись, скажи мне!

Затем герцог отправился домой.

— Ну что? — нетерпеливо спросила его королева-мать. — Вы видели его?

— Не видел, но слышал, что в сущности одно и то же.

— И он у Сарры? — Да, ваше величество!

Королева погрузилась в недолгую задумчивость. — Он был у Сарры вчера, был сегодня, — следовательно, по всей вероятности будет и завтра, — сказала она затем. — О, если бы Маргарита знала это!

— Но я надеюсь, что она узнает? Королева улыбнулась под капюшоном одной из своих обычных загадочных, многозначительных улыбок, а затем сказала:

— Дорогой герцог, мы оба стоим лицом к лицу перед критическим моментом, когда мы должны бить наверняка. До сих пор Генриху Наваррскому покровительствовала любовь его жены, имеющей громадное влияние на короля Карла. Но, если жена отвернется от Генриха, король тоже лишит его своего покровительства.

— Но мне кажется, что Маргарита не станет любить Генриха более, если убедится в его неверности! — воскликнул Генрих Гиз.

— Полно, милый герцог! — покровительственно ответила королева. — Вы очень опытны в делах политики, но в любви ровно ничего не понимаете. Правда, Маргарита способна возненавидеть мужа в тот день, когда в ее руках будут доказательства его измены. Но как доставить ей эти доказательства?

— Я отправлюсь к ней и подтвержу эту измену под своим честным словом!

— Она не поверит вам. Ведь любовь слепа.

— Ну а если я покажу ей Генриха сидящим у ног Сарры?

— Это было бы трудно. Прежде всего поверьте, что, пока около Маргариты будет находиться эта тонкая бестия Нанси, вам не придется повидать Маргариту. А если даже вы и добьетесь свиданья, эта пронырливая девка, которая очень расположена к наваррскому королю, сумеет убедить Маргариту, что она плохо видела, что ее обманули и тому подобное…

— Что же нам делать, по-вашему?

— Первым делом необходимо избавиться от Нанси.

— Но, помилуйте, нельзя же убивать женщину!

— Кто говорит вам об убийстве? Ее просто надо похитить.

— Но как сделать это?

— Это я возьму на себя. Затем мы отправим ее на некоторое время к герцогине Монпансье, которая должна будет постеречь ее.

— Хорошо, — сказал герцог. — Я сегодня же увижусь с сестрой и передам ей это.

— Отлично! — ответила королева. — Значит, дело решено, и мы будем действовать.

Через десять минут герцог уже мчался в Медон на Вельзевуле, и тут-то с ним и случилась история, которую мы описали в девятой главе. Мы знаем, что из этой истории, заключавшейся во встрече и дуэли с настоящим хозяином лошади, герцог выпутался вполне благополучно. Через час он уже сидел у сестры в ее медонском домике и совещался с нею относительно похищения Нанси и способа вновь вернуть любовь королевы Маргариты.

XII

На следующий день вечером, после свидания герцога Гиза с королевой-матерью, королева Маргарита сидела у себя совершенно одна, если не считать Нанси, которая озабоченно сновала по комнате. Вот уже целый час Нанси была у Маргариты, а наваррская королева не проронила ни единого слова, пребывая в глубокой и мрачной задумчивости. Долее Нанси не могла вынести подобную неопределенность и, желая вызвать королеву на объяснения, спросила:

— Разве вы не будете одеваться, ваше величество?

— Нет! — сухо ответила Маргарита.

— А ведь обыкновенно вы, ваше величество, по вечерам навещаете короля.

— Сегодня я не пойду.

— Ваше величество чувствуют себя нездоровой?

— Нет.

— Или обеспокоенной чем-нибудь?

— Да, — ответила королева, вздрогнув.

— Но чем же? — уже совсем без стеснения спросила Нанси.

— Как ты думаешь, любит ли меня муж? — ответила Маргарита вопросом на вопрос.

«Гм!.. Небесные хляби разверзлись, и гроза разражается!» подумала Нанси, а вслух сказала:

— Но я не понимаю такого вопроса, ваше величество! Вы сами должны отлично знать, что король обожает вас!

Маргарита ничего не ответила на эту фразу и опять погрузилась в свою мрачную задумчивость. «Ничего, — подумала Нанси. — Раз уж она начала говорить, она до чего-нибудь обязательно договорится». Прошло несколько минут. Наконец Маргарита спросила:

— В каком часу ушел из дома король?

— Но я, право, не знаю, государыня… кажется, после ужина.

— Ага! — мрачно кинула Маргарита.

— Но ведь вы сами знаете, ваше величество, что у его величества, вашего супруга, болезненная страсть мешаться в политику.

Маргарита отошла от окна и уселась за рабочим столиком. Она помолчала несколько минут, а потом сказала:

— Уж очень поздно занимается политикой король!

— Поздно? — переспросила Нанси. — Ваше величество, вероятно, хотите сказать «слишком рано»? Ведь король так молод…

— Я хочу сказать, что он занимается политикой слишком поздно ночью.

— Ну так что же? Бывают дела, которые нельзя делать днем.

— Да знаешь ли ты, что вчера он вернулся под самое утро!.. Неужели?

— А потом… — Маргарита остановилась в нерешительности.

— Господи!.. — смеясь сказала Нанси. — Можно подумать, что вы ревнуете его величество!

— У меня для этого достаточно оснований. В последнее время он стал холоден, задумчив…

— Его величество с головой ушел в политику!

— Но мне не нравится, зачем он мешает в политику женщин, — сказала Маргарита, решив наконец выложить своей наперстнице всю правду.

— Женщин? — с негодованием повторила та.

— Да, женщин, которые дарят ему расшитые носовые платки, — и с этими словами Маргарита швырнула Нанси платочек, который до сих пор она нервно мяла в судорожно зажатой руке.

Нанси подхватила платок, тщательно осмотрела его со всех сторон и в заключение расхохоталась.

— Как, ты смеешься? — возмущенно крикнула королева. — О, я понимаю, что это нехорошо с моей стороны… Если, ваше величество, узнаете правду…

— Правду?

— Быть может, вы прогоните меня.

— Прогоню тебя?

— Конечно, я была не права… Я понимаю… Ведь это я дала его величеству этот платок.

Маргарита просто не верила своим ушам. Нанси казалась вконец переконфуженной; она смущенно потупилась и имела вид страшной грешницы.

— О, не принимайте этого во зло, ваше величество! смущенно пробормотала она. — Ведь я готова отдать за вас всю свою кровь.

— Да скажешь ли ты толком наконец! — нетерпеливо крикнула Маргарита. — Это твой платок?

— Мой, государыня.

— И ты дала его королю?

— О, нет, я только одолжила его. Я слишком бедная девушка, чтобы дарить платки из тонкого батиста, доставшиеся мне по наследству от предков.

— Но как же это случилось, что ты одолжила королю платок?

— Если бы я была уверена заранее в прощении вашего величества, я все рассказала бы вам!

— Да я прощаю тебя, прощаю! Говори только, пожалуйста!

— Я ведь люблю посмеяться и похохотать… Ну так вот, вчера вечером я встретила его величество, вашего супруга, на маленькой лестнице, которая ведет к потерне. Я гуляла по берегу реки…

— С Раулем, конечно?

— Да, с ним… Ну вот, когда я возвращалась домой, было довольно темно, на лестнице стоял полный мрак. В то время как я поднималась наверх, оттуда кто-то спускался. Мое платье производило страшный шум, и спускавшийся вполголоса окликнул: «Кто идет?» Я не узнала голоса, подумала, что это господин Пибрак, и решила подшутить над ним. Когда он поравнялся со мной, я обняла его обеими руками за шею и измененным голосом шепнула: «Я — знатная дама, которая безумно влюблена в вас, но никогда не решалась признаться в этом». Тогда повстречавшийся мне человек громко расхохотался, и я, к своему ужасу, узнала, что это — король… Что мне делать? Я хотела бежать, но король схватил меня и сказал: «Так вы любите меня, прекрасная незнакомка? В таком случае скажите мне свое имя, чтобы я мог сообщить его королеве Маргарите!» Тогда я стала отчаянно отбиваться, и в конце концов мне удалось вырваться, но мой платок остался в руках его величества.

Маргарита смеялась словно сумасшедшая во время этого рассказа. Затем она сказала:

— Так вот как было дело? Ах ты проказница! А я-то… Представь себе, сегодня утром я нашла этот платок под подушкой Анри, и с этого момента хожу как потерянная!

— Если бы вы, ваше величество, соблаговолили рассказать мне о своем горе, все объяснилось бы раньше!

— Да, но не думай, что мои муки кончились!

— Ах, государыня, но ведь его величество искренне обожает вас!

— Да куда же он уходит по ночам?

— Уж это — дело политики, ваше величество. Наступило краткое молчанье. Затем Нанси вкрадчиво сказала:

— Может быть, вы позволите мне, ваше величество, пойти немного прогуляться?

— С Раулем, конечно!

— Ах, этот бедный мальчик! Я обещала выйти за него замуж, когда ему исполнится двадцать лет, и ему приходится ждать еще целых два года… Надо же мне заботиться, чтобы он не терял терпенья!

— Хорошо, ступай! — сказала королева, улыбаясь.

— Ах, вы так добры, ваше величество! — пролепетала Нанси, сейчас же убегая. Однако она отправилась не на прогулку, а побежала в прихожую апартаментов короля Карла, где дежурил Рауль. Тот кинулся ей навстречу.

— Идем скорее, ты нужен мне, — сказала она. Рауль попросил товарища-пажа побыть на его месте и отправился за Нанси.

Она провела его в свою комнату и, тщательно заперев дверь, сказала:

— Ах, друг мой!.. Если бы ты знал, какую грозу мне удалось отвести!

— Что вы говорите! — удивленно спросил Рауль. — Ну да! Королева Маргарита ревнует своего супруга, и далеко не без основания, потому что ты ведь помнишь, что я рассказывала тебе вчера о разговоре, подслушанном мною через замочную скважину?

— Между королем Генрихом и Ноэ? Помню.

— Но понимаешь ли, какой ужас? Ведь король пробыл у своей Сарры до утра!

— Ну, и королева…

— Королева нашла под подушкой платок, который дала Сарра своему венценосному обожателю!

— Ах, черт! — По счастью, на платке не оказалось никакой метки или значка, так что мне не трудно было придумать целую историю. Я сейчас расскажу тебе ее, а ты постарайся запомнить дословно! — Нанси рассказала Раулю то, что она перед тем налгала Маргарите, и затем продолжала: — Теперь вот что. Ты должен выйти на берег реки и ждать там, пока король не вернется. Обыкновенно он возвращается прибрежной потерной. Ты остановишь его и расскажешь ему все, что случилось. Скажи ему, чтобы он рассказал королеве всю эту басенку ранее того, как она начнет спрашивать. Я же буду на страже около королевы.

— Ну хорошо, — сказал Рауль. — Допустим, что на сегодня гроза отведена. Ну а завтра?

— Завтра… Ну, это другое дело. Никакого «завтра» даже и не будет. Я сегодня же вечером увижу наваррского короля и поговорю с ним с глазу на глаз. Ручаюсь тебе, что я заставлю его клятвенно обещать мне не бывать более у Сарры.

— Ну, едва ли…

— Полно! Я не очень-то неловка в таких делах, ты сам знаешь. Что же касается графа де Ноэ, то за то, что он разыскал красотку-еврейку, о которой наш король и думать забыл, я проучу его как следует!

— Ах, Нанси, дорогая моя Нанси! — сказал паж. — Вы такая женщина, каких больше нет!

— Дурачок! — ответила она, взяв Рауля за розовый подбородок. — Ну а теперь пойдем к реке. Мы погуляем там полчасика, а потом ты останешься на страже.

Они взялись за руки и направились на набережную. Погуляв там, Нанси простилась с Раулем и через ту же потерну направилась обратно во дворец. Но, когда она дошла до темной лестницы, ей не пришлось сделать и двух шагов, как ее обхватили две сильные руки, и не успела девушка издать крик, как на лицо ей легла глухая маска. Затем Нанси скрутили веревкой, подняли на руки и понесли куда-то…

XIII

Нанси скрутили так быстро, глухую маску, не пропускавшую звуков, ей наложили на лицо так прочно, что девушка не могла ни оказать сопротивление насильникам, ни хотя бы крикнуть о помощи. К тому же на лестнице было так темно, что Нанси не могла рассмотреть, с кем ей приходится иметь дело. Все это в значительной степени усложнило ее положение; к тому же еще, должно быть, для большей безопасности, поверх маски ей накинули на голову какой-то капюшон, который доходил до самой шеи и не только ослеплял, но и грозил задушить девушку.

Сопротивляться было бесполезно, и Нанси спокойно предоставила себя воле похитителей, не тратя времени на лишнюю борьбу и только стараясь как можно подробнее воспринять все доступные ей впечатления, по которым можно было бы судить о том, что с нею собираются сделать.

После того как похитители с Нанси несколько раз поднимались и опускались по лестнице, она почувствовала, что ее кладут на какое-то зыбкое ложе. Вдруг последнее заколыхалось еще более, и Нанси поняла, что ее везут куда-то. В тот же момент кто-то склонился к ее уху и прошептал:

— Если вы хотите избавиться от маски, от которой вам трудно дышать, ее снимут. Но помните: стоит вам только крикнуть, и вас убьют на месте. Сообщите знаком свое согласие.

Нанси утвердительно кивнула головой. Тогда незнакомец просунул руку под капюшон и отстегнул завязки маски.

Теперь Нанси стало немного легче, но только очень немного. Правда, она могла дышать гораздо свободнее, могла слышать и говорить, но зато не могла видеть, так как плотный капюшон закрывал ей лицо, а связанные за спиной руки лишали ее всякой свободы действий.

Мы уже достаточно знакомы с этой хитрой, пронырливой девушкой, чтобы представить себе ее дальнейшее отношение к этой истории. Досада Нанси была очень велика, но она понимала, что теперь не время выражать в резкой форме свое негодование и что всякая форма сопротивления равно окажется вредной и даже опасной для нее самой. Поэтому она прежде всего захотела отдать себе отчет в происходящем и, откинувшись с удобством на спину, принялась думать.

Кому могло понадобиться это похищение? Личных врагов у нее не было, как не было и пламенных отвергнутых поклонников. Следовательно, это похищение не было актом мести против нее лично. Для чего же оно предпринималось? Для того, чтобы на время устранить ее. Значит, она кому-нибудь мешала? Но кому и в чем?

Не надо было обладать даже такой ясностью и логичностью мышления, которой отличалась Нанси, чтобы догадаться, в чем тут дело. Из подслушанного ею разговора Лагира с Ноэ она знала, что герцогиня Монпансье решила поссорить наваррскую королевскую чету и вновь свести своего брата с Маргаритой. Эта ссора могла быть достигнута возбуждением в наваррской королеве ревности, для чего надо было отыскать и подсунуть Генриху Наваррскому скрывшуюся красотку-еврейку. Теперь Генрих нашел Сарру. Ясно, что это стало известно Гизам, и они решили «ковать железо, пока оно горячо». Для большего успеха задуманного предприятия они решили отстранить ту, которую весь Лувр звал «тонкой бестией» и которая горячо стояла на страже интересов наваррской четы.

«Так — думала Нанси под плавное покачивание экипажа. Значит, меня приказал похитить герцог Гиз? Что же, это по крайней мере галантный человек, и от него мне нечего опасаться для себя лично!»

Затем она сказала своему соседу: — Я не знаю, куда вы увозите меня, я не настаиваю на том, чтобы вы разъяснили мне это. Но вы должны согласиться, что в конце концов я только слабая, беззащитная женщина, с которой грех обращаться настолько сурово, как это делают сейчас.

— Я действую в силу полученных приказаний, — ответил незнакомец.

— Но, быть может, вы все-таки развяжете мне руки? А то мне страшно больно от веревки!

— Извольте, но при условии, что вы не будете делать попыток к бегству.

— Клянусь вам! — К тому же это могло бы стоить вам жизни.

— Как? Вам приказано убить меня?

— Только в том случае, если вы окажете сопротивление.

— Ну так я обещаю вам вести себя тихо, смирно!

Незнакомец развязал руки Нанси.

— А вы не снимете с моего лица этого противного капюшона? — вкрадчиво продолжала Нанси.

— Нет, потому что вы не должны видеть, куда вас везут.

— Ах, этот капюшон душит меня!

— Ваше мученье продлится недолго; ведь менее чем через час мы прибудем на место.

— А! Тем лучше! — и Нанси снова откинулась на сцинку сиденья. Мулы, несшие повозку, бежали веселой рысцой, и путники быстро подвигались вперед. Прошло менее часа, и экипаж вдруг остановился.

— Вот мы и приехали, — произнес незнакомец, вылезая первым из экипажа, а затем, подав Нанси руку, сказал ей: — Обопритесь на мою руку и следуйте за мной!

Нанси знала, что пленник, рассчитывающий бежать из плена, главным образом должен проявить полную покорность и послушание. Поэтому она покорно пошла за своим похитителем. Сначала ей пришлось подняться на пять ступенек кверху, затем по хлопанью дверей она поняла, что ее ведут через ряд комнат. В одной из этих комнат, где пол был покрыт пушистым мягким ковром, ее спутник остановился и снял с нее капюшон.

Нанси первым делом кинула вокруг себя пытливый, жадный взгляд. Она была в небольшом, но кокетливо убранном салоне, который удивительно подходил к описанию, сделанному Лагиром в рассказе Ноэ о его пребывании у герцогини Монпансье.

«Так! — подумала девушка. — Теперь я знаю, где я. Остается еще узнать, что предполагают делать со мной!»

Она перевела взор на своего похитителя. Это был высокий человек, фигура которого скрывалась монашеской рясой, а лицо широкой бархатной маской.

«Сразу видно осторожных, предусмотрительных людей!» подумала насмешливая девушка.

Таинственный незнакомец постучал в дверь; та сейчас же открылась, и на пороге показался юноша в костюме пажа с небольшой маской на лице. Паж вежливо поклонился Нанси; она ответила ему изящнейшим реверансом.

Предполагая, вероятно, что Нанси не понимает по-немецки, незнакомец обратился к пажу со следующими словами на этом языке:

— Где госпожа?

— Она собирается в Париж.

— Значит, мы останемся одни?

— Вернее сказать, здесь останусь я один, так как вы должны сопровождать ее.

— Ты уверен в этом?

— Совершенно.

— Но известно ли тебе, что ты отвечаешь за эту девушку?

— О, будьте спокойны! Затем господин в маске подошел к Нанси, которая сделала вид, будто не поняла ни слова из немецкого разговора.

— Итак, милочка, — сказал он, — вы предупреждены и знаете, что попытка к бегству может стоить вам жизни.

— Я и не думаю о бегстве. Но все же мне хотелось бы знать, сколько времени меня продержат здесь.

— Несколько дней.

— А потом?

— Потом вас отправят обратно в Лувр.

Нанси сделала незнакомцу кокетливый реверанс и промолвила: — Крайне признательна вам за доставленные мне сведения! Незнакомец ушел. Тогда Нанси внимательно посмотрела на пажа. Последний тоже был замаскирован, но его маска очень мало закрывала лицо и не скрывала ни красивого белого лба с голубыми прожилками вен на висках, ни аппетитного подбородка, ни прелестных голубых глаз, горевших страстью, томностью и нежностью.

По существу Нанси была совершенно неиспорченной девушкой. Но она была женственна, кокетлива и проказлива по натуре, да и жизнь в развратном Лувре многому научила ее. Поэтому она в совершенстве умела использовать все чары чувственного женского обаяния.

Присмотревшись повнимательнее к пажу — это был уже знакомый нам Амори, — Нанси нашла, что он должен отлично подойти к задумываемому ею опыту. Видно было, что мальчик еще никогда не любил, что он только еще становится мужчиной и переживает пору первых страстных, хотя и бесформенных грез о любви. Это опасный период в жизни мужчины. В этом возрасте все существо мальчика-юноши безудержно стремится к восторгам страсти, но недостаток жизненного опыта мешает разумно отнестись к объекту ее; отсюда вытекает та масса ошибок, даже несчастий, которыми заканчиваются эти первые попытки реализовать свои страстные грезы. Нанси, зная это, подумала, что не трудно будет увлечь мальчика, вскружить ему голову, заставить забыть обо всем на свете, и решила сейчас же приняться за это.

Амори уселся в дальнем уголке салона и оттуда любовался девушкой. Она сразу произвела на него сильное впечатление, заставив сильнее забиться его влюбчивое сердце. К тому же она была еще и несчастна! Ее грубо похитили, ее везли связанной, ей было душно под тяжелым капюшоном!.. Заставить страдать такое милое, нежное, красивое созданье!.. О, как жестоки люди!..

А Нанси раскинулась на оттоманке и приняла бесконечно скорбный, бесконечно страдающий вид, не забыв при этом положением тела повыгоднее подчеркнуть все изящное богатство своей фигуры. Незаметно наблюдая за пажом, она видела, что его взор все более сверкал страстью, и время от времени она горестно вздыхала, что заставляло бедного юношу вздрагивать всем телом.

Прошло несколько времени в этом молчании, прерываемом лишь скорбными вздохами Нанси. Наконец Амори не выдержал и сказал дрожащим голосом:

— Боже мой, барышня, как видно, вас мучает сильное горе! Нанси ничего не ответила; она закрыла лицо руками, и Амори подумал по вздрагиванию ее плеч, что она плачет.

— Господи! — вздохнул он. — В первый раз в моей жизни мне противно следовать данным мне приказаниям!

Нанси отняла руки от лица, кинула на Амори обворожительный, манящий взгляд и грустно сказала:

— Спасибо на добром слове! Затем она опять погрузилась в глубокую меланхолию. Но паж уже не мог молчать более: начав говорить, он должен был договорить до конца.

— Мне приказано сторожить вас, — сказал он, — поэтому я и сторожу вас. Но поверьте, в душе я страстно жажду, чтобы вас скорее отпустили на свободу.

— О, — сказала Нанси, небрежно пожав плечами, — мне решительно все равно, жить ли здесь или в Лувре… Паж удивленно посмотрел на нее.

— Да видите ли, — продолжала Нанси, — мне тяжело жить среди всех этих важных господ и высокопоставленных дам. Я была бы крайне счастлива, если бы мне удалось осуществить свою мечту…

— Вашу мечту? Какую?

— Ах, простите, я забылась на минутку… Я не знаю вас, вы — мой палач, а я заговорила с вами как с другом. Но что поделаешь! Бывают такие минуты, когда не можешь удержаться от излияний…

— Ах боже мой, но почему бы вам и не говорить со мною, как с другом? — краснея, сказал Амори. — А между тем… если бы вы знали…

Он умолк, окончательно сконфуженный и раскрасневшийся, словно пион.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать!

— В вашем возрасте люди обыкновенно еще не умеют быть злыми… — промолвила Нанси, нежно взглянула на юношу и добавила: — К тому же у вас очень добрый вид.

— Сударыня… — И я буду говорить с вами как с родным братом. Паж подошел к оттоманке и уселся поближе к Нанси. Та взяла его за руку и заговорила:

— Вот видите ли, моей мечтой было жить самой тихой, скромной жизнью где-нибудь подальше от Лувра и Парижа… Так хотелось бы встретить человека, который полюбил бы меня!

— Как? — с трепетом восторга спросил паж. — Неужели вас никто не любит?

— Никто! — скромно вздохнула Нанси.

— И вы сами никого не любите?

— Но кого же мне любить, раз я еще не встретила героя своих грез?

У бедного пажа голова окончательно пошла кругом и в глазах забегали какие-то радужные точки. Влажный, нежный взгляд девушки чаровал его и производил на него какое-то магнетическое действие. А тут еще Нанси положила на подушку свою полную бело-розовую ручку, которая небрежно играла кистью… Не сознавая хорошенько, что он делает, паж осмелился взять эту руку и поднести ее к своим губам.

— Что вы делаете? — удивленно спросила шустрая камеристка.

— Ах! — простонал паж. — Со мной происходит что-то странное.

— В самом деле? — воскликнула Нанси и тут же удвоила чарующую нежность взгляда.

— Мне кажется, что… если вы… захотите, то я… буду… страстно любить вас! — смущенно пробормотал юноша.

— Вы? — воскликнула Нанси.

— О, да! — ответил паж, бросаясь на колени перед девушкой. «Попался, голубчик!» — с торжеством подумала она.

XIV

Нанси оставила пажа несколько секунд трепетать у ее ног, но затем, резко выдернув руку, оттолкнула юношу.

— Мой милый незнакомец, я очень польщена вашей любовью, но… — она засмеялась коротким насмешливым смешком, который подействовал на пажа подобно ледяной воде, вылитой на горячую голову, и продолжала: — Но я осторожна и не покупаю кота в мешке. Прежде чем я отвечу на ваши страстные излияния, я хочу видеть ваше лицо!

— О! — смущенно сказал паж, сконфуженно поднимаясь с колен.

— Не буду спорить, — продолжала хитрая девушка, предательски поглаживая низко склоненную голову пажа, — с вида вы очень статный молодец, но это не мешает тому, чтобы без маски вы оказались уродом… Ведь как знать чего не видишь? Нанси кинула на пажа убийственный взгляд. — Помимо того, даже если бы вы и оказались совершеннейшим по красоте юношей, все же для меня это вопрос самолюбия. Господи, конечно, я совершенно неопытная девушка; но мало ли историй наслушалась я? Вот такой же речистый паж вскружит голову бедной девушке, а потом…

— Но я не из таких, — крикнул Амори, снова кидаясь на колени и принимаясь с жаром целовать руки девушки. — Я действительно люблю и буду вечно любить вас!

— Полно! — ответила Нанси. — Еще час тому назад вы меня и в глаза не видели, а теперь вдруг…

— Но поймите, что, увидев вас, я сразу испытал какое-то странное, необъяснимое ощущение, — пламенно перебил ее юноша. — И я сразу понял, что могу любить только вас, всю жизнь, вечно…

Нанси прервала страстные излияния Амори взрывом смеха, после чего сказала:

— Но в таком случае имеется еще лишнее основание, gb.!k вы показали мне свое лицо!

— Я не смею сделать это, — ответил паж. — Мне приказано не снимать маску, чтобы вы не узнали меня при встрече и не проведали, где именно вы были укрыты после похищенья.

— Вот это мило! — смеясь, воскликнула Нанси. — Вы говорите мне о своей любви, клянетесь любить вечно, а сами не хотите, чтобы я узнала вас при встрече? Хорош, нечего сказать! — Нанси принялась хохотать словно сумасшедшая, окончательно смущая и без того смущенного юношу. — Ну нет, милый друг! — продолжала она, насмеявшись вволю. — При таких обстоятельствах не трудитесь говорить мне о любви. Пожалуйста, исполняйте свою обязанность тюремщика! Ведь в конце концов разве вы не самый обыкновенный тюремщик?

— Ну, да… мне приказано… стеречь вас…

— А когда будет решено отпустить меня, я не должна узнать вас! И, зная это, вы все-таки предлагаете мне свое сердце? Удобно, нечего сказать!..

— Я сделаю все, что вы хотите! — взволнованно сказал паж.

— Оставьте меня в покое! — небрежно ответила Нанси. — Не смейте говорить мне о своей любви!.. Я хочу или всего, или мне ничего не нужно. Разве вы мужчина? Вы ребенок, боящийся, что его высекут.

От этих слов вес затуманилось в голове влюбленного пажа, и, забыв о своем долге, он сорвал с себя маску.

Увидев очаровательное юношеское лицо, полное бесконечного обаяния, Нанси подумала:

«Ого, да он прелестен на диво! Им можно увлечься… Но нет, нет, следует все время думать о Рауле… Это необходимая предосторожность в данный момент».

Паж с трепетом ожидания смотрел на нее. Тогда Нанси обхватила его голову обеими руками и запечатлела на его лбу поцелуй, который влил огонь в жилы влюбленного. Затем она привлекла его к себе, усадила рядом с собою на оттоманку и сказала:

— Вы прелестный парень! Как вас зовут?

— Амори.

— Какое очаровательное имя!.. Ну а теперь, милый Амори, давайте поговорим серьезно.

— «Серьезно»?.. О, какое это отвратительное слово!

— Да, но это необходимо.

— Но о чем же я могу говорить с вами, кроме того, что я бесконечно люблю вас?

— Запрещаю вам повторять мне это, пока вы не выслушаете меня.

— О, говорите только…

— Видите, голубчик: по-моему, любовь напоминает счастье тем, что зачастую она всего только один раз стучится к нам в дверь, и, если вовремя не отворить ей, она более не возвращается. Вот поэтому я уже давно дала себе клятву не капризничать и, если меня полюбит достойный человек, не отвергать его.

— О, я люблю вас всеми силами своей души!

— Я верю вам, но… Что, если бы я сказала вам: «Мне ненавистна жизнь среди интриг луврского двора; я хотела бы бежать с вами, чтобы укрыть нашу любовь в безвестном уединении?»

— Я с восторгом согласился бы! — А если бы я прибавила: «Ночь еще не прошла. У нас имеется несколько часов до того времени, когда начнет светать»?

— Так бежим сейчас же! — пламенно воскликнул паж.

— Бежим? Но куда? Нельзя же блуждать без цели! Вы сами откуда, милочка?

— Из Лотарингии.

— А там хорошо?

— О, старый замок моего отца затерялся в лесах на берегу Мерты…

— Ваш отец богат?

— Он не богат, но у него есть чем жить… И с каким восторгом он примет вас, когда узнает, как я люблю вас!

— Хорошо, но как нам бежать отсюда?

— Это нетрудно.

— Разве здесь никого нет?

— Нет, я один с вами.

— В таком случае едем, едем сейчас же!

— У меня здесь лошадь; я посажу вас с собою в седло, и мы быстро умчимся. Пойдемте на конюшню; я задам лошади корма, оседлаю ее, и мы понесемся навстречу своему счастью!

Они отправились на конюшню. Юный дурачок стал хлопотать около лошади и все время лихорадочно сыпал проектами будущего счастья с Нанси. Они обвенчаются в первой же деревушке у первого же встречного священника; затем они прямо отправятся в замок к отцу Амори…

Нанси с внутренней улыбкой выслушала этот бред. У нее не был составлен детальный план бегства, но она заботилась только о том, чтобы как-нибудь выбраться из Медонского леса, а там уже… там видно будет!

Оседлав лошадь, осмотрев подпругу и освидетельствовав, заряжена ли пара пистолетов, находившаяся в седельной кобуре, Амори сказал:

— Ну вот, все готово! Теперь я побегу только за плащом…

— Ах, если бы вы прихватили что-нибудь и для меня тоже, а то ночь очень холодна! — попросила Нанси.

— Хорошо, — сказал Амори и, взяв факел, убежал к дому, оставив Нанси в темноте.

Девушка подошла к дверям конюшни и стала задумчиво смотреть на темное небо, усеянное яркими звездами… Видно было, что она что-то соображает. Наконец, тряхнув головой с решительным видом, она вернулась в конюшню, подошла к лошади, ощупью нашла кобуры и вытащила оба пистолета.

Она только успела сделать это, как вбежал Амори. В его руках был плащ герцогини Монпансье.

— Вот это для вас, дорогая моя! — сказал он.

— Хорошо, — ответила Нанси, прислоняясь к стене и пряча сзади пистолеты. — Сверните плащ и прикрепите его к седлу. Паж занялся этим делом, а Нанси громко рассмеялась.

— Что с вами? — удивленно спросил Амори. Нанси отступила на два шага назад, подняла пистолет до уровня головы Амори и сказала:

— Если вы только тронетесь с места, милочка, то, клянусь спасением своей души, я застрелю вас на месте!

Взгляд Нанси уже не чаровал нежностью и меланхолической грустью; наоборот, теперь он горел надменностью, решительностью и твердостью. Несчастный паж понял в этот миг, что он оказался просто игрушкой в руках хитрой камеристки.

XV

Нет языка, на котором можно было бы выразить остолбенение пажа Амори. Он смотрел на Нанси и не верил своим глазам; он слушал ее речь, но не понимал ее. — Вот что, милочка, — сказала тем временем безжалостная Нанси, — время красивых слов и любовных клятв миновало. Нам нужно объясниться. Прежде всего скажу вам, что меня зовут Нанси.

— Я знаю это, — пролепетал паж.

— Я первая камеристка ее величества королевы наваррской.

— Мне это говорили.

— Так вот сегодня вечером на меня вдруг кинулись неизвестные мне люди, связали меня, усадили в экипаж и доставили сюда, где доверили вашей охране. Я считаю этот поступок актом величайшего насилия, ну а против насилия допустимо бороться всеми доступными средствами!

— Иначе говоря, — с рыданьем вырвалось у бедного пажа, — я просто несчастный глупец, которого обошли как ребенка? — и, подчиняясь вспыхнувшему в нем бешенству, он сделал шаг вперед к Нанси.

— Берегитесь! — крикнула та. — Я убью вас! Инстинкт самосохранения взял верх над бешенством пажа, и он остановился.

А Нанси, по-прежнему спокойная, продолжала, улыбаясь:

— И позвольте спросить вас, за кого же вы меня приняли? Ведь и у меня тоже имеется старик отец, владеющий старым замком. Я девушка из хорошего дома, и было бы неслыханным обстоятельством, если бы женщина моего ранга вдруг вздумала бежать с хорошеньким пажом навстречу разным приключениям. Фи!.. Я была узницей; мне надо было во что бы то ни стало вернуть свободу, и случай помог мне сделать это… Конечно, я очень сожалею, что это неприятное приключение случилось именно с вами. но что поделаешь, если сегодня меня во что бы то ни стало ждут в Лувре?

— Ну, что же, — рыдая воскликнул паж, — в таком случае убейте меня.

— Полно!.. Вы слишком милы, чтобы не послушаться меня. А я хочу предложить вам следующее: я запру вас в доме, так что дело получит такой вид, будто вы уступили силе.

— Нет, — крикнул паж, — лучше убейте меня, потому что я слишком люблю вас, чтобы перенести разлуку… И, раз вы меня не любите…

— Вы с ума сошли? — остановила его Нанси. — На каком основании вы так отчаиваетесь? В данный момент я — камеристка королевы наваррской, которую грубо похитили и которая хочет вырваться на свободу, а вы — паж герцогини Монпансье.

— Как? — воскликнул паж. — Вы знаете это?

— Я знаю все, знаю, у кого, где и зачем я очутилась. Ну, так вы сами понимаете, что при этих обстоятельствах я не могу видеть в вас друга. Для меня вы — враг, по отношению к которому позволительны все военные хитрости. Но если в один прекрасный день я стану просто Нанси, а вы — просто Амори, то… как знать? Быть может, я и вспомню о наших сегодняшних мечтах и проектах!

— Вы опять смеетесь надо мной!

— К чему стала бы я делать это теперь? Ведь я свободна, и вы не сможете удержать меня.

— Я и не стану удерживать… Я люблю вас, и для меня единственный закон — ваша воля!

— Нет, я не могу уехать так! Завтра вернется герцогиня и потребует у вас отчета, куда я девалась.

— Ну что же? Я скажу ей всю правду!

— Ну, и герцогиня кликнет людей, которые повесят вас на первом суку?

— О, нет, этого не будет! Я — дворянин, и люди моего звания умирают не на виселице, а под топором!

— Ну а что за благо умереть под топором?

— Я умру, думая о вас, Нанси!

— Нет, я не хочу, чтобы вы умерли; я хочу еще рад видеть вас… Я хочу, чтобы на вас не пала ответственность за мое бегство.

— Вы хотите невозможного! — Ну вот еще! Вы сейчас увидите! Вернитесь в дом и принесите вина и две кружки! Они прошли в дом, и Амори исполнил желание девушки.

— Отлично! — сказала она тогда. — Теперь налейте вина в оба стакана. Так! А теперь отойдите в сторону и не шевелитесь!

Амори хотя ничего и не понимал, тем не менее исполнил приказание. Тогда Нанси выплеснула содержимое одного стакана в камин, а в другой высыпала порошок, находившийся в коробочке под камнем ее перстня, и сказала:

— Выпейте вино!

Амори безмолвно подчинился и одним глотком опорожнил стакан. Тогда Нанси улыбаясь посмотрела на него и спросила:

— Вы все еще ничего не понимаете?

— Нет.

— Ну, так слушайте меня внимательно! Вы только что приняли снотворный порошок, совершенно такой же, которым угостили в этом доме гасконца Лагира.

— Как, вы и это тоже знаете?

— Я все знаю, говорю вам! Теперь слушайте, что вам надо отвечать на расспросы о моем бегстве. Мне захотелось пить, и я попросила вас принести мне вина. Я предложила вам выпить со мной, вы не нашли причин отказать мне, но вскоре после того, как вы выпили вино, вами овладела непреодолимая сонливость и вы больше ничего не помните. Поняли, милочка?

— Понял, но…

— Тут не может быть никаких «но», и, если вы любите меня, вы сделаете так, как я вам говорю… Конечно, герцогиня будет взбешена, но взыскивать с вас она не может, так как никакой вины за вами не окажется… Однако как быстро действует это средство! Вы уже пошатываетесь, ваши глаза слипаются…

— В самом деле, — пробормотал Амори, — мною овладевает странное опьянение.

Он не договорил. Его глаза внезапно закрылись, и он рухнул на стул в глубоком сне. Тогда Нанси закуталась в плащ герцогини Монпансье, вернулась в конюшню, распахнула ворога, вскочила в седло и погнала лошадь полным карьером, думая:

«Господи, Господи! Лишь бы мне вовремя приехать в Лувр!.. Лишь бы без меня там ничего не случилось!»

XVI

Прошло уже гораздо более часа с тех пор, как Нанси отпросилась у Маргариты пойти погулять, а она все не возвращалась обратно. Но Маргарита была очень снисходительна к влюбленным, а к Нанси в особенности; к тому же в данный момент она не нуждалась в ее услугах, тем более что она твердо решила не ложиться спать до возвращения домой своего супруга.

Вдруг в дверь тихо постучались.

— Войдите! — крикнула Маргарита в надежде, что это вернулся Генрих Наваррский. Но она ошиблась; это была королева-мать. Она вошла с самой медоточивой улыбкой и ласково произнесла:

— Здравствуй, милочка, здравствуй, моя дорогая девочка!

— Ваше величество, я ваша слуга, — ответила Маргарита, у которой сердце тревожно забилось, так как она знала, что ласковость королевы-матери никогда не предвещает ничего хорошего.

— Так как я знала, что ты одна, — продолжала королева, — то я пришла посидеть с тобой.

— Как? Вам известно, что моего мужа нет в Лувре? испуганно спросила Маргарита.

— Я даже знаю, где именно он находится сейчас, — ответила Екатерина с лицемерной улыбкой.

Сердце молодой королевы снова судорожно забилось, но она все же не стала спрашивать и ограничилась кратким замечанием:

— Значит, вы, ваше величество, более осведомлены, чем я.

— Ах, бедная моя девочка! — сказала Екатерина, сопровождая свои слова душераздирающим вздохом.

Несмотря на твердое намерение Маргариты не поддаваться тому, что она считала просто хитрой ловушкой, новым предательством королевы-матери, в ее душе вновь вспыхнули ревнивые подозрения, усыпленные ложью Нанси.

— Но позвольте, однако, — воскликнула она, — раз вы что-то знаете, то почему вы не договариваете до конца?

— К чему? — лицемерно ответила Екатерина. — Все равно ты любишь его… А потом… наваррский король молод, сумасброден… Может быть, он несмотря ни на что, в душе любит тебя…

— Да говорите же, в чем дело! — воскликнула Маргарита, дрожа от волнения. — Разве вы не видите, как терзают меня ваши недомолвки?

— Ты этого хочешь?

— Умоляю вас на коленях об этом!

— В таком случае я должна начать несколько издалека. Слыхала ли ты когда-нибудь о существовании Сарры Лорьо?

— Той самой, мужа которой Рене…

— Я говорю не о муже, а о жене! — поспешно перебила королева.

— Я не только слыхала о ней, но даже видела ее однажды!

— Ну, и как она тебе показалась?

— По правде сказать, я тогда даже не обратила на нее внимания.

— Напрасно!.. Ведь эта женщина поразительно красива.

— К чему вы говорите мне все это? Вы хотите сказать, что Анри любит эту женщину?

— Дорогая Маргарита, да успокойся же… Ты так бледна! Ну, мало ли что бывает? Генрих молод, а Сарра так красива… полно, успокойся! Лучше кликни Нанси и ложись спать, а во сне ты забудешь все свои огорчения… — и, кинув эти полные неясных намеков слова, Екатерина выползла из комнаты, как выползает ядовитая змея, сделав свое страшное дело.

Маргарита так и осталась стоять посредине комнаты, словно пораженная громом. Ее Анри!.. Да возможно ли это?

В коридоре за дверью послышался какой-то шум; кто-то поднимался по лестнице, примыкавшей к коридорчику. Маргарита прислушалась — это были мужские шаги.

«Наверное, это Анри!» — подумала она. Ей так захотелось поскорее избавиться от своих ревнивых сомнений, что она поспешно выбежала в коридорчик. Действительно, по лестнице поднимался какой-то мужчина.

— Это ты? — спросила Маргарита и обняла мужчину, вступившего в коридорчик.

Но тот ничего не ответил. — Это ты, Анри? — повторила Маргарита.

— Да, это я! — ответил тот. Маргарита отскочила, как ужаленная: это не был голос ее мужа. Правда, она узнала этот голос… Когда-то он заставлял ее сердце горячее и быстрее биться, и обладателя его действительно звали Анри… Но все это прошло, миновало, кануло в вечность…

От неожиданности, испуга и изумления у Маргариты так закружилась голова, что она покачнулась и непременно бы упала, если бы этот другой, ныне чужой ей Генрих, герцог Генрих Гиз, не подхватил ее в свои объятия и не помог войти в комнату.

Но момент первого изумления быстро прошел, и, овладев собой, юная королева гордо крикнула:

— Что вам нужно здесь и как вы осмелились забраться в мою комнату?

— Маргарита? — с мольбой сказал герцог.

— Уйдите отсюда, герцог, сейчас же уйдите! Но вместо того, чтобы подчиниться ее приказанию, Генрих Гиз встал перед нею на колени и страстно сказал:

— Нет, Маргарита, я не уйду отсюда до тех пор, пока не скажу тебе всего того, что я выстрадал во время нашей разлуки.

— Но уходите же, несчастный!.. Ведь мой муж может вернуться каждую минуту. Он убьет вас!

— Ваш муж? — презрительно переспросил Генрих. — Не бойтесь, он не скоро придет, потому что ему некогда; в этот час он лежит у ног вашей соперницы Сарры Лорьо!

— Вот как? — крикнула Маргарита. — Уже второй раз мне называют сегодня это имя. Значит, и вы тоже обвиняете наваррского короля в измене супружескому долгу?

— Да! — холодно ответил герцог.

— И вы докажете мне его измену?

— Я покажу вам его у ног этой женщины, если вы соблаговолите последовать за мной!

— О, если это так, если Генрих изменил мне, так горе ему! — крикнула молодая женщина.

— Пойдемте, и вы сами увидите! — повторил герцог.

Маргарита с судорожной торопливостью накинула плащ, надела маску и знаком предложила герцогу идти вперед. Ревность дурманила ей мозг и заставляла забыть всякую осторожность. Одна только мысль горела в ее голове: увидеть, убедиться, а потом… отомстить!

Они шли молча, будучи заняты каждый своими мыслями. Вначале герцог пытался завести разговор с Маргаритой, растрогать ее сердце воспоминаниями о былом счастье, но она резко прервала его излиянья, сказав:

— Герцог, я пошла за вами вовсе не для того, чтобы выслушивать ваши любовные признанья, а ради того, чтобы вы доказали мне на деле справедливость своих обвинений!

— Ну, так поторопитесь, — ответил ей герцог, подчиняясь моменту сильной злобы, — ускорьте шаги, потому что ваш Анри не будет сидеть всю ночь напролет у ног красавицы Сарры!

Маргарита вспыхнула и ускорила шаги. Так дошли они до Монмартрских ворот. Никто из них не проронил более ни слова, и только увидев себя вместе со своим спутником среди каких-то пустырей, наваррская королева спросила:

— Куда вы завели меня?

— Видите ли вы огонек, который горит в той стороне?

— Да. Это там! У Маргариты сильно закружилась голова, но она собрала всю свою энергию и снова ускорила шаги. Наконец они подошли к забору, окружавшему сад дома Сарры. Здесь герцог поднес руки ко рту и протяжно и уныло свистнул. С дерева ему ответили таким же свистом, и вскоре рядом с герцогом показалась гигантская фигура.

— Это ты, Пандриль? — спросил Гиз.

— Я!

— Он все еще там?

— Да. Тогда они двинулись вперед под предводительством великана Пандриля. Дойдя до большого тополя, росшего у самой ограды, Пандриль остановился и проворно, словно кошка, взобрался на дерево. Оттуда он подал герцогу знак.

— Он все еще там, — шепнул тогда герцог на ухо Маргарите. По знаку герцога Пандриль обхватил низко росший сук обеими ногами и откинулся верхней частью тела назад. Тогда герцог взял на руки Маргариту и подал ее Пандрилю; последний с ловкостью акробата вновь выпрямился и поднял наваррскую королеву достаточно высоко, чтобы она могла увидеть творящееся в доме Сарры Лорьо.

Переведя дух, Маргарита взглянула по направлению к открытому освещенному окну. Сарра сидела, а Генрих Наваррский стоял около нее на коленях и страстно целовал ей руки. Маргарита слабо вскрикнула и безжизненно повисла на руках Пандриля. Тот снова спустил ее вниз и передал герцогу, который жадно взвалил на спину молодую женщину и унес ее, как зверь уносит свою добычу.

XVII

В то время как герцог Гиз уносил бесчувственную Маргариту, Нанси как ветер неслась к Парижу. Подъехав к прибрежной потерне, она увидела Рауля, который добросовестно расхаживал взад и вперед.

— Рауль! — окликнула его Нанси, осаживая лошадь. Паж вне себя от изумления подбежал к ней: он никак не мог понять, откуда появилась Нанси, да еще верхом, когда он сам видел, как она скрылась внутри дворца.

— Как? Это вы? — спросил он, не веря своим глазам.

— Я, я! Возьми повод! — ответила она, соскакивая с лошади. — Говори скорее: наваррский король вернулся в Лувр?

— Нет.

— А ты не видел, чтобы кто-нибудь выходил из Лувра?

— Да ведь вы не поручали мне следить за выходящими!

— Ну а все-таки?

— Сначала я увидел двух людей, которые вышли из бокового выхода. Один из них нес что-то на своих плечах. Они подошли к экипажу, дожидавшемуся их немного в стороне…

— Отлично! Ну а известно ли тебе, кто эти люди?

— Нет.

— А что они несли?

— Тоже не знаю!

— Ну, так я скажу тебе, что они несли меня… Только теперь мне некогда давать тебе объяснения… Больше никто не выходил?

— Не так давно вышла какая-то дама в сопровождении мужчины.

— Через потерну?

— Да.

— Боже мой, неужели? Привяжи скорее куда-нибудь лошадь и иди со мною! Только достань свой кинжал, потому что Лувр больше не безопасен для меня!

Рауль быстро исполнил требование Нанси, подал ей руку, и оба они без всякой помехи добрались до комнаты Маргариты. Дверь туда была открыта, и ни в спальне, ни в гостиной, ни в кабинете наваррского короля не было никого.

— Боже мой! — пробормотала Нанси. — Теперь для меня совершенно очевидно, что несчастье совершилось.

— Я еще нужен вам? — спросил Рауль.

— Ну конечно. Побудь вот здесь, в кабинетике! — и Нанси втолкнула его в кабинет, примыкавший к спальне, а затем стала ждать.

Пробило два часа, и в коридоре послышались шаги. а затем в дверь постучали- Нанси сейчас же отперла дверь — перед нею был наваррский король.

— Здравствуй, милочка, — дружески сказал ей Генрих, похлопывая ее по щеке. — Что это ты так встревожена?

— У меня много забот, государь!

— А где же королева?

— Не знаю, право. Очень может быть, что она отправилась вернуть по назначению вышитый носовой платок, который ваше величество заняли где-то прошлую ночь!

— Что ты болтаешь о платке? — быстро спросил Генрих бледнея. — Шутки в сторону: где королева?

— Но я, право, не знаю, государь!

— Как ты не знаешь? Королева никогда не выходит из Лувра в это время, а если бы она и вышла, то она предупредила бы тебя!

— Но меня не было в Лувре в это время!

— Где же ты была?

— Меня везли связанной по рукам и ногам с глухой маской на лице и с капюшоном на голове.

— Да кто же это сделал?

— Те, кто находят мое присутствие при ее величестве стеснительным для своих планов, то есть люди герцога Гиза. Ваше величество! Я не знаю, что здесь произошло, мне неизвестно, где королева, но что вам угрожает катастрофа, это я знаю!

Не успела Нанси договорить свою пророческую фразу, как дверь резко распахнулась, и на пороге показалась Маргарита. Королева была бледна, как статуя; ее глаза сверкали, ноздри широко раздувались… «Королеве известно все!» — подумала Нанси.

Войдя в комнату, Маргарита остановила свой сверкающий взор на муже, затем обернулась к Нанси и повелительным жестом указала ей на дверь, промолвив:

— Вон! «Так! Теперь я в немилости!» — подумала камеристка, уходя. Затем Маргарита подошла на шаг к супругу и сказала:

— Государь, вы перестали любить меня, потому что любите другую.

Генрих сделал отрицательный жест, но Маргарита не дала ему и слова сказать.

— Женщину, которую вы любите, зовут Сарра Лорьо!

— Но, Маргарита, клянусь тебе…

— Не клянитесь, потому что вы дадите ложную клятву. Час тому назад я сама видела вас на коленях перед нею! Эти слова словно молнией поразили Генриха. Тогда королева заговорила снова:

— Государь, я — ваша жена перед Богом и, как таковая, должна делить вашу политическую судьбу. Вы обманули меня, и я разлюбила вас. Но вашей политической союзницей я все же останусь!

— О, Маргарита, Маргарита! — крикнул Генрих, падая на колени и стараясь схватить супругу за руки.

Но она с негодованием отстранилась и холодно сказала:

— Государь, не извольте никогда более говорить мне о любви. То, что прошло, не вернется более. Отныне между мной и вами будет общей одна только корона. Для вас я останусь наваррской королевой, но не требуйте ничего от моего сердца оно умерло для вас навсегда!

И, не удостаивая мужа более ни единым взглядом, Маргарита ушла к себе в комнату, где и заперлась на замок.

XVIII

Рауль остался спрятанным в кабинете подле спальни королевы, и его положение стало критическим. Наваррский король был в гостиной, королева — в спальне; выхода не было ниоткуда. Впрочем, к чести Рауля надо сказать, что он думал не столько о своем освобождении, как о немилости, постигшей Нанси; причем был уверен, что стоит королеве застать его в этом кабинетике, и ее гнев на Нанси еще увеличится.

А опасность этого была близка. Несколько раз королева собиралась войти в свой кабинет, и уже бралась за ручку двери, но каждый раз почему-то отказывалась от этого намерения. Поглядывая в замочную скважину, Рауль видел, что королева то садилась в глубокой задумчивости, то принималась взволнованно ходить по комнате. Вдруг он с радостью увидел, что она решительно направилась к двери, выходившей в коридор. Терять время было нельзя. Рауль выскочил из своего убежища, скользнул к двери… и нос к носу столкнулся с наваррской королевой, которая хотела было пойти к матери, но в самый последний момент раздумала.

Увидев Рауля, он вскрикнула от неожиданности.

— Что вам здесь нужно? Как вы сюда попали? нахмурившись, спросила она, но тут же угадала все. Она знала что в ее отсутствие Рауль пришел, чтобы поухаживать за Нанси, что их застал приход короля и он не успел спрятаться. И, забывая про свое собственное горе, она с насмешливой улыбкой спросила его: — Ты приходил сюда повидать Нанси?

Рауль краснел и бледнел, не находя слов для ответа. Тогда королева взяла его за руку, ввела в комнату и тут спросила:

— Ты был здесь, когда я вошла?

— Да.

— Тебя спрятала Нанси? Да? Ну, значит, ты слышал все, что здесь произошло? В таком случае, милый мой, ты проник в мою тайну и знаешь, что король изменил мне?

— Ах, ваше величество, — ответил Рауль, — ведь я знал это еще задолго до сегодняшнего вечера, но мы с Нанси делали все, чтобы скрыть истину от вашего величества.

— Иначе говоря, вы старались обмануть меня?

— Мы хотели избавить ваше величество от лишних огорчений!

— О, как вы изобретательны! — с горечью сказала Маргарита. — Кроме того, Нанси придумала какой-то способ удалить отсюда госпожу Лорьо, но…

— Слишком поздно!

— Но клянусь вашему величеству, что Нанси…

— Нанси одурачила меня!

— Бедная Нанси! А ей-то еще досталось и без того в сегодняшнем приключении!

— В каком приключении?

— Да ведь ее похитили!

— Кого похитили!

— Да Нанси!

— Уж не сошел ли ты с ума, милый мой?

Но Рауль, твердо решивший возможно более выгородить Нанси, не отступил перед сухим, насмешливым тоном, которым говорила с ним королева, и передал ей все то немногое, что ему было известно о похищении.

«Ого! — подумала Маргарита. — Раз Нанси решили похитить, значит ее опасались, хотели удобнее прокрасться ко мне… Так вот на что вы пускаетесь, господин герцог? Хорошо же! Расставаясь с вами, я обещала вам дать ответ относительно наших будущих отношений… Ну так вы получите такой ответ, какого вы заслуживаете!» Затем она сказала Раулю:

— Ступай к себе, дитя мое!

— Не послать ли мне Нанси к вашему величеству?

— Нет… Может быть, позднее я и решу простить ее, но теперь… Нет, сейчас я не могу видеть ее! Ступай!

Настаивать было невозможно, и Рауль вышел. На лестнице он достал из кармана маленькую свечку, высек огня и принялся подниматься на верхний этаж, где были помещения пажей и камеристок.

Когда он дошел до двери комнаты Нанси, он увидел странную картину: дверь эта была заперта, а на пороге перед дверью сидела сама Нанси и горько плакала.

— Милая Нанси, — сказал Рауль, — не плачьте, королева простит вас. Она сама сказала мне это!

— Как, ты видел ее? Ах, боже мой, теперь я вспомнила, что ведь я толкнула тебя в кабинетик.

— Королева в данный момент очень раздражена против — a,продолжал Рауль, — но ее раздраженье уляжется, и я ручаюсь, что завтра…

Нанси вытерла слезы и перебила Рауля вопросом:

— У тебя имеются друзья среди пажей?

— И очень много!

— Так видишь ли в чем дело, милочка. Я забыла от волнений свой ключ у королевы на столе и теперь не могу попасть к себе.

— Понимаю! Ну что же, идите ко мне, а я сам устроюсь у Готье.

Они пошли, и Нанси устроилась в комнате у Рауля.

— Ты очень мил, и я люблю тебя! — сказала ему девушка, когда он уходил. Рауль даже вздрогнул от удовольствия и весело пошел по коридору. Но в этот вечер юный паж чувствовал в себе необычную храбрость. Сделав шагов десять по коридору, он вернулся и постучал в дверь своей комнаты.

— Кто там? — спросил голос Нанси.

— Это я, Рауль, — ответил паж самым смиренным голосом.

— Что тебе нужно?

— Мне необходимо сказать вам кое-что! Нанси, обыкновенно крайне прозорливая, на этот раз отперла дверь без всяких знаков недоверия.

— Милая Нанси, — сказал Рауль, — я, видите ли, сообразил, что мне неудобно обращаться к кому-либо из пажей. Пойдут всякие расспросы да толки…

— То есть, иначе говоря, ты не знаешь, где тебе провести эту ночь?

— О, нет, я отлично знаю!.. Вот здесь в кабинете перед спальней отличная волчья шкура, на которой я могу великолепно выспаться!

Нанси хотела захлопнуть дверь, но юркий паж проскользнул у нее под руками.

— Что будет с моей репутацией? — чуть не плакала Нанси. Теперь благодаря вам она скомпрометирована!

— Ведь вы же знаете, что я люблю вас, — ответил он. — Ну а потом… разве мы все равно не должны жениться?

Нанси покраснела, словно вишня, но не решилась серьезно рассердиться: ведь было так поздно!..

XIX

На следующее утро Маргарита должна была обходиться без привычных услуг Нанси. Кое-как она справилась со своим утренним туалетом и задумчиво вышла в гостиную.

В десять часов к ней явился паж и передал письмо от наваррского короля. Маргарита взяла письмо и небрежно сунула его в бронзовую вазу.

Паж продолжал стоять.

— Ты ждешь ответа?

— Да, ваше величество!

— В таком случае скажи королю, что его письмо опущено в вазу, назначенную для писем, мною не читаемых! Паж вышел из комнаты со всеми признаками крайнего смущения. Когда он был уже на пороге, Маргарита окликнула его:

— Кстати, знаешь ли ты пажа Рауля?

— Да, ваше величество.

— Разыщи и пошли мне его! Через четверть часа явился Рауль. У него был сегодня какой-то не совсем обычной вид: он был бледен, взволнован, и его взор сверкал больше, чем всегда.

— Не можешь ли ты сказать мне, голубчик, где Нанси?

— Но… я не знаю… я… поищу…

— Постарайся найти ее и пошли сейчас же ко мне!

Прошло еще минут десять, и в дверь осторожно постучали. Это была Нанси, еще более бледная, взволнованная и смущенная, чем паж. Но Маргарита отнесла ее волнение за счет событий вчерашнего дня и поспешила улыбнуться своей любимице.

— Ну, подойди сюда, я прощаю тебя! — сказала она. Нанси почтительно поцеловала руку королевы и несколько ободрилась.

— Знаешь ли ты, что обманула меня? — спросила Маргарита.

— Я, ваше величество…

— Да, ты! Ведь ты знала истину и скрыла ее от меня!

— Ваше величество, — ответила Нанси, — преданность заставляет иной раз идти и на худшие дела, чем ложь. Но если бы я успела, то счастье вашего величества не было бы нарушено и по сию пору, так как я задавила бы зло в момент его зачатия. Ведь его величество…

— Прошу тебя, — холодно остановила ее Маргарита, — не упоминай мне больше никогда о наваррском короле. Эту ночь я так страшно страдала, что боялась не вынести мук и умереть. Но я выжила, и я… исцелена!.. Ну а теперь поговорим о другом. Знаешь ли ты, почему я решила простить тебя?

— Но мне кажется, что ваше величество… моя преданность…

— Ничего подобного. Просто ты мне нужна, я хочу с тобой посоветоваться, потому что ты хороший советчик. Но прежде всего должна сказать тебе следующее. Наваррский король своим поступком вырыл между собой и мной целую пропасть, но это не помешает мне оставаться наваррской королевой, и, как таковая, я разделю его судьбу, какой бы она ни оказалась. И в политике я буду ему верной подругой!

— Только в политике? — О, если бы это было иначе, я стала бы презирать сама себя! Но оставим это. Скажи лучше, что ты думаешь о герцоге Гизе?

— Я думаю, что он все еще любит ваше величество!

— Я сама знаю это… Но я не знаю, люблю ли его я!

— В таком случае разрешите мне, ваше величество, рассказать вам поучительную сказочку?

— Расскажи!

— Когда-то давно, — начала Нанси, — в стране Чудес и Волшебства жил-был десятилетний принц, который чувствовал большую любовь к цветам и деревьям. Король-отец покровительствовал этой склонности сына, так как находил, что монарх-садовник стоит выше монарха-солдафона…

— Он совершенно прав!

— Однажды утром юный принц прогуливался по саду среди им самим взращенных деревьев. Он хотел отведать плодов с любимого дерева, как вдруг заметил неподалеку другое дерево; оно было нисколько не лучше первого, но его плоды почему-то привлекли внимание принца. Конечно — юность… Недаром же она женского рода… вот и отличается непостоянством!

— Дерзкая! — сказала королева.

— Новое дерево так понравилось принцу, что старое стало ему казаться отвратительным. Он позвал садовника и приказал ему срубить его. Тот так и сделал. Тогда принц подошел к новому любимцу и сорвал с него плод. Но это плод оказался страшно горьким, и принц с негодованием отбросил его прочь. Тогда, раскаиваясь в своем непостоянстве, он поднял срубленное дерево и попытался приставить его к пню, но у бедного дерева не было больше корней, и оно тяжело рухнуло на землю.

— Твою сказочку надо понимать так, что герцог Гиз срубленное дерево, а наваррский король — дерево с горькими плодами? — спросила Маргарита.

— К сожалению, да! — ответила Нанси.

— Но разве обманное дерево не заслужило наказания за то что его плоды не соответствовали красоте его вида?

— Гм… пожалуй! Но принц, во всяком случае, вознаградил себя, и в этой награде было также и наказание дереву. Пройдя несколько шагов, принц заметил в траве скромную ягодку, которая стыдливо притаилась в самой зелени. Принц сорвал ягодку, которая оказалась превкусной клубничкой, и остался очень доволен.

— Нанси, — смеясь, воскликнула королева, — ты умница! Ручаюсь, что ты готова сравнить эту клубничку с каким-нибудь мелким дворянчиком — наивным, застенчивым, хорошеньким и вечно краснеющим?

— Имеющий уши слышать да слышит! — пробормотала Нанси.

— Хорошо, я подумаю о клубничке! — мечтательно сказала королева и взялась на перо.

Она написала следующее: «Дорогой герцог! Жизнь, как река, не течет вспять. Но ее берега порою бывают настолько красивы, что путник, спускающийся по течению, сохраняет о них вечное воспоминание. А ведь воспоминанья — лучше надежды… Ваша в прошлом Маргарита».

— Гм… — вполголоса пробормотала Нанси, когда королева показала ей это письмо. — Мне кажется, что Господь Бог сотворит чудо и перевернет все времена года. Или я ошибаюсь, или в этом году клубника в большом королевстве вызреет в… сентябре!

Но королева не слыхала этих слов: она мечтала… Однако мечтательное настроение не долго удержалось у нее, так как вскоре Маргарита сказала:

— Займись сейчас же упаковкой моих вещей и платьев в сундуки. Вот уже давно брат Франсуа приглашает меня побывать у него в Анжере. Теперь я не прочь проехать туда.

Нанси глубоко вздохнула.

— Что значит этот вздох? — удивилась Маргарита.

— Я тоже должна в свой черед просить совета у вашего величества!

— А этот совет может помешать моему путешествию?

— Нет, но…

— Да ну же! — нетерпеливо окликнула ее королева, видя, что Нанси колеблется и не решается говорить до конца.

— Может случиться, что ваше величество посоветует мне тоже отправиться в маленькое путешествие, из которого я вернусь… несколько иной…

— Да что за загадками говоришь ты?

— Ах, я в таком затруднении…

— Ты?

— Господи, ваше величество, нельзя же безнаказанно жить среди волков и в конце концов не завыть по-волчьи… Вот уже пять лет я живу в Лувре, и в это время мне пришлось наблюдать столько любовных интриг, что…

— Что это не осталось без влияния и на тебя тоже? Нанси вздохнула и потупилась.

— Гм… — сказала королева, — дело, очевидно, обошлось не без участия Рауля. Любит ли он тебя, по крайней мере?

— Господи, он не раз уверял меня в своей любви, но ведь мужчины — такие обманщики.

— К сожалению, да! — вздохнула королева.

— Так или иначе, мы должны пожениться…

— Да, но через два года, кажется?

— Боюсь, что это будет теперь слишком долгим сроком, краснея, ответила Нанси.

— Ну хорошо, — решила Маргарита, — отправимся теперь в наше путешествие, а по возвращении сделаем твоего маленького пажа шталмейстером; я дам тебе приданое, и все устроится!

XX

Весь остаток этого дня королева Маргарита провела в полном одиночестве. Два раза супруг посылал ей письма, но последние разделили судьбу первого письма, то есть были кинуты непрочитанными в бронзовую вазу.

Королева-мать тоже порывалась проникнуть к Маргарите, но каждый раз Нанси заявляла ей, что наваррская королева не в состоянии видеть кого бы то ни было. А тем временем шла деятельная укладка вещей.

Только Раулю и удалось проникнуть в покои наваррской королевы, да и то по специальному приглашению: его почтили возложением на него секретной и важной миссии.

— Вот деньги, милочка! — сказала ему наваррская королева, вручая полный кошелек золота. — Ступай на улицу Дезэкю, в гостиницу «Белая лошадь». Там всегда можно получить напрокат экипаж и лошадей или мулов. Я не хочу, чтобы о моем отъезде знал кто-нибудь, а потому не обращаюсь к брату.

— Как, ваше величество, вы отправитесь в путешествие совершенно одни? — воскликнула Нанси.

— Нет, с тобой.

— В наемном экипаже?

— И притом с соблюдением строжайшего инкогнито! Так гораздо забавнее.

— И даже без всякого эскорта?

— Нашим защитником будет Рауль. Нанси опять покраснела, как вишня.

— Вот видишь, детка, — сказала ей Маргарита, — я никогда не разлучаю любящих сердец.

— Ах ты дурачок! — сказала Нанси, грозя пальцем Раулю. — Ты не заслуживаешь такого счастья!

Рауль в точности исполнил приказания королевы. В десять часов вечера около церкви Сен-Жермен-д'Оксеруа должен был ждать экипаж, запряженный парой отличных мулов, а для себя он дешево купил у приезжего дворянина превосходную верховую лошадь.

С наступлением вечера Маргарита приказала подать обед к себе в комнату и милостиво пригласила Нанси и Рауля разделить трапезу. Затем она написала три письма.

Первое было адресовано королеве Екатерине и гласило: «Ваше величество! Присоединяю к этому письму записку, которую Вам нетрудно будет передать герцогу Гизу, так как, по имеющимся у меня сведениям, Вы опять завели с ним дружбу после того, как еще недавно намеревались прирезать его из-за угла… Когда это письмо будет в Ваших руках, я буду уже далеко от Лувра и Парижа. Дело в том, что у меня с наваррским королем произошли некоторые разногласия насчет того, как лучше всего править нашим гасконским народом, и я решила совершить небольшое путешествие, чтобы лучше ориентироваться в вопросах политики, наблюдая нравы, обычаи и законы разных стран и народов. Я прошу Вас, государыня-мать, принять мои уверения в совершенном почтении и молю Небо, чтобы оно и впредь не оставляло Вас своим покровительством. Маргарита».

Мужу Маргарита написала следующее: «Государь! Ваше поведение причинило мне серьезное горе, которое только обострилось бы от пребывания в Лувре. Примиритесь с моим отсутствием в течение нескольких дней и считайте меня Вашим искренним другом. Советую Вам более, чем когда-либо, опасаться королевы Екатерины, Рене и нашего превосходного кузена герцога Гиза».

Затем королева написала еще письмо брату, королю Карлу IX. «Государь! Вы знаете, какую ненависть питаю я к политике, а потому, наверное, усмотрите в моем отъезде лишь женский каприз, но не более. Я отправилась с согласия мужа в небольшое путешествие для развлечения. Вы всегда выказывали мне, государь, большую дружбу, и я надеюсь, что Вы не откажетесь перенести часть ее на наваррского короля, у которого так много врагов при дворе, хотя он и является самым верным подданным Вашего Величества».

Запечатав все эти три письма, Маргарита положила их на самое видное место в своей комнате.

Между тем, пока она занималась корреспонденцией, Рауль с помощью преданного королеве швейцарца перетаскал ее багаж в гостиницу «Белая лошадь». К десяти часам все было готово, и королева, закутавшись в широкий испанский плащ, сошла в сопровождении Нанси по маленькой лестнице и через потерну вышла на набережную Сены. У церкви ее уже ожидал экипаж, запряженный парой бодрых мулов, и два мула с нагруженным на их спины ее багажом.

— Куда мы едем? — спросил Рауль, когда Маргарита и Нанси уселись в экипаж.

— По Анжерской дороге, — ответила королева. Рауль передал приказание погонщику мулов, а Нанси с хитрой усмешкой спросила:

— Скажите, государыня, в Анжере, наверное, жарко?

— К чему этот вопрос, милочка?

— Господи! — ответила Нанси. — Если там жарко, то, быть может, на ваше счастье, там еще удастся сорвать несколько клубничек!

Маргарита улыбнулась. Но вот погонщик взмахнул бичом, мулы дернули, и экипаж тронулся в путь, экскортируемый Раулем, который ехал у. правой дверцы.

Стояла очень темная ночь, и никто в Лувре не подозревал, что королева Маргарита расстается в этот час с дворцом, словно беглянка.

XXI

Итак, герцогу Гизу все же удалось поймать своего соперника в западню: Маргарита сама видела своего мужа у ног Сарры Лорьо и решительно отшатнулась он неверного. Но была ли права наваррская королева, полагаясь только на свои глаза?

И да, и нет! Конечно, самая снисходительная женщина не помирится с тем, чтобы ее муж дарил интимной дружбой другую женщину, но зато до сих пор между Генрихом и Саррой не было ничего нечистого, ничего запрещенного, и только разрыв с Маргаритой, вызванный гневным капризом последней, бросил Сарру вполне в объятья Генриха. Кроме того, в тот самый миг, когда Маргарита думала иметь воочию доказательства измены своего мужа, между королем и красоткой-еврейкой разговор шел не о любви, а действительно о политике, и, целуя руки Сарры, Генрих лишь благодарил ее за ее милое участие, которое, между прочим, выразилось также и в том, что вдова богача Лорьо предложила наваррскому королю пользоваться всем ее состоянием для своих политических целей.

Кроме того, Маргарита была неправа, говоря, что, любя другую, ее муж, следовательно, разлюбил ее. Она убедилась бы в ошибочности такого утверждения, если бы слышала, как он говорил, уезжая от Сарры:

— Как это странно!.. Трудно поверить, что можно было хотя и по-разному, но одинаково искренне любить двух различных женщин!

Вообще в этом свидании было мало радости для Генриха и Сарры. У нее просто сердце разрывалось при мысли, что в самом непродолжительном времени ей придется начать придуманную Ноэ комедию бегства, которой предполагалось заманить Генриха обратно в Наварру, а наваррский король был озабочен тем важным шагом, перед которым он стоял.

В чем заключался этот шаг, что он задумал — этого не знал даже его неизменный поверенный и друг Ноэ. Амори видел лишь, что его царственный друг серьезно озабочен; но, обиженный тем, что в последнее время Генрих не считал нужным держать его в курсе своих замыслов, он упрямо ни о чем не спрашивал. Поэтому случилось так, что, уезжая от Сарры после подсмотренного Маргаритой свидания, Генрих и Амори не обменялись ни словом.

Наконец наваррский король прервал молчание, спросив:

— Скажи, Ноэ, в Париже ли твой приятель Гектор?

— Нет, в данный момент его нет здесь.

— Ах, черт возьми!.. А я-то собирался послать его с важным поручением!.. Это крайне неприятно! Молодой человек показался мне умным и храбрым, что делало его особенно пригодным для этого поручения.

— У меня под рукой имеется человек, который окажется не менее пригодным, чем Гектор. Зовут его Ожье де Левис. Он тоже молод, храбр и умен.

— А где он сейчас?

— В нашей «главной квартире», то есть в гостинице «Руанская лошадь».

— Ну, так подъедем сейчас туда! Значит, ты думаешь, твой Ожье справится с серьезным поручением?

— Вы изволите забывать, ваше величество, что я не посвящен в тайну этого поручения; как же я могу судить достаточно безошибочно о пригодности человека к делу, сути которого я не знаю? — обиженно возразил Ноэ. — Вообще я должен почтительнейше заметить вашему величеству, что в последнее время я не могу похвастаться вашим прежним доверием.

— А знаешь почему? Да потому, что с тех пор как ты женился, ты перестал быть прежним Ноэ. Ты вечно всего боишься и постоянно придумываешь всякие глупости, желая заставить меня уехать из Парижа.

— Разве я делаю это для себя, государь!

— Хорошо, хорошо, можешь успокоиться! Мы уезжаем послезавтра и увезем с собой недурной залог! — с этими словами король нагнулся к уху Ноэ и шепнул ему что-то, заставившее вздрогнуть его спутника. — Можешь поверить мне, — продолжал он затем, — мы не будем медлить в пути! Да, Ноэ, время колебаний и сомнений прошло!

— Жребий брошен! — пробормотал Ноэ, вздыхая, но сейчас же прибавил: — Теперь все хорошо. Быть может, я был не прав, уговаривая ваше величество уехать из Парижа. Но раз час решительного боя пробил, то вы найдете меня в первом ряду!

В то время как они разговаривали таким образом, перед ними показалось здание гостиницы «Руанская лошадь». Ноэ соскочил на землю и постучался в ворота эфесом шпаги. Вскоре дверь открылась, и к ним вышел хозяин в одной рубашке. Узнав Генриха, он поклонился ему чуть не до земли.

— Ожье лег? — спросил Ноэ.

— Спит! — ответил хозяин.

— Ну, так дай мне свою свечу и подержи лошадей! Ноэ провел Генриха в первый этаж, где помещалась комната Ожье де Левиса. Молодой человек спал при незапертой двери с беззаботностью человека, которому нечего бояться, что его обокрадут. Однако при входе неожиданных посетителей в его комнату он сразу проснулся и вскочил, хватаясь за шпагу.

— Ну, ну — улыбаясь сказал Генрих Наваррский, — в данный момент шпага вам вовсе не нужна.

— Ах, ваше величество! — пробормотал юноша, узнав наваррского короля.

— Вы знаете меня?

— Я имел счастье видеть ваше величество еще в Нераке.

— Ноэ говорил, что вы преданы мне.

— Прикажите только, ваше величество, и я дам убить себя за вас!

— В настоящую минуту это не нужно. Достаточно будет, если вы потрудитесь сейчас же одеться. Ожье поспешно принялся одеваться. Генрих запер дверь и, достав из кармана набитый золотом кошелек, положил его на стол, после чего сказал де Левису:

— Вам придется сейчас же отправиться в путь!

— Слушаюсь, ваше величество!

Генрих порылся в кармане и достал оттуда кусок пергамента, сложенный вчетверо. Вручая эту записку молодому человеку, он сказал:

— Здесь записано шесть имен. Вы должны выучить наизусть, а потом сжечь список. У каждого из помеченных здесь дворян имеется замок при дороге из Парижа в Гасконь. Bы поочередно побываете у всех их и покажете вот это кольцо; увидев его, они будут повиноваться вам, как мне самому.

С этими словами Генрих Наваррский передал Ожье то самое кольцо, которое он унаследовал от отца и которое выдало его действительное звание Маликану в первый день его прибытия в Париж.

— А что я должен приказать им?

— Чтобы с завтрашнего вечера у них была наготове подстава в десять лошадей.

— Где должна быть эта подстава?

— У нас мало времени, и мне некогда давать вам лично все инструкции. Но вот вам записка, написанная по-беарнски; в ней найдете все распоряжения. Возьмите также с собой вот этот кошелек и не жалейте денег в дороге.

Ожье был уже совершенно одет, когда Генрих говорил последние слова. Взяв обе записки и кошелек, он выразил готовность сейчас же отправиться в путь. Все трое спустились во двор, и Генрих подождал, пока Ожье на его глазах не помчался полным карьером. Затем он вернулся в Лувр, и читатели уже знают, какой неприятный сюрприз ожидал его там.

На следующее утро Ноэ застал своего короля в полном отчаянии. Генрих слал Маргарите письмо за письмом, но королева безжалостно оставляла их без ответа. К вечеру, когда отчаяние юного короля дошло до высшей степени, Ноэ сказал ему:

— Ваше величество, в прежнее время вы нередко советовались со мной, и право же от этого никогда не получалось ничего худого. Так послушайте же и теперь меня! Если вы хотите вернуть любовь своей супруги, то первым делом необходимо махнуть на нее рукой. Уж поверьте мне, все женщины таковы: они ценят лишь тех, кто пренебрегает ими. Поэтому нам нужно выполнить свой план и взять с собой Сарру… Поверьте, как только ее величество узнает, что вы уехали, она побежит за вами следом. Так оставим же любовь и займемся политикой!

— Ты прав! — ответил Генрих, подумав. — Твои люди готовы?

— Готовы, государь. В полночь Лагир и Гектор будут у потерны.

— Ты распорядился относительно экипажа?

— Да. Сейчас я пойду и проверю, все ли готово.

Ноэ ушел от Генриха и отправился к Сарре. Вдова Лорьо была готова отправиться в путь ради исполнения придуманного Ноэ плана.

Однако Амори сказал ей: — Дорогая Сарра, со вчерашнего дня все переменилось. Королева Маргарита узнала о том, что ее супруг бывает у вас, и порвала с ним.

— О, боже мой! — простонала красотка-еврейка. — Поэтому теперь вам не надо скрываться от Амори. Ну подумайте сами: разве может он прожить без любви? Вы должны любить его, Сарра, должны повсюду следовать за ним и стать его ангелом-хранителем!

Сарра ничего не ответила на эту фразу. Только две крупные слезы выкатились из ее прекрасных глаз.

XXII

Тем временем королева Маргарита и Нанси быстро подвигались вперед по Анжерской дороге. Ночь была очень темная и прохладная. Было как раз лучшее время для путешествия, когда лошади и мулы бегут особенно охотно.

Маргарита была в великолепном расположении духа и дружески болтала с Нанси. Когда они отъехали на порядочное расстояние от Парижа, она сказала:

— Если мы будем все время ехать таким шагом, то сделаем пятнадцать лье без перепряжки и будем у Шартрских ворот еще до восхода солнца. Ну, а ведь очень мило успеть сделать пятнадцать лье в то время, когда ни одна живая душа в Лувре даже не предполагает о моем отсутствии. Тем не менее этого еще не достаточно…

— Ну да, — сказала Нанси, — конечно, возможно, что его величество Наваррский король бросится вслед за вашим величеством…

— О, это мне совершенно безразлично!

— И что король Карл вмешается в это дело.

— А, это уже хуже… Но больше всего я боюсь королевы Екатерины, моей достоуважаемой матушки.

— Не считая еще герцога Гиза, который придет в бешенство, получив ваше письмо.

— Вот именно! А потому я думаю, что нам нужно отъехать возможно большее расстояние и продолжать путешествие даже днем. Когда же наши мулы устанут…

— Мы купим свежих.

— Вот именно!

Мулы продолжали бодро бежать, и так прошла вся ночь. Уже забрезжил рассвет, когда вдали показались колокольни шартрского собора. Рауль заглянул в повозку и увидел, что королева спит. Но Нанси не спала, следя блестящими глазами за своим красивым Раулем. Тогда паж объехал экипаж сзади и приблизился к левой дверке, чтобы было удобнее разговаривать с Нанси.

— Не замечаешь ли ты, милочка, что горе укорачивается во сие и в дороге? — спросила девушка.

— Ах, дорогая Нанси, — нежно ответил паж, — если бы я путешествовал без вас, я не мог бы спать и мое горе увеличивалось бы с каждым лишним шагом!

Комплимент понравился девушке, но она не подала вида и сказала:

— Ну а королева, как видишь, спит.

— О, и даже очень крепко!

— Следовательно, даже прилагая к данному случаю высказанное тобою суждение, приходится констатировать, что ее горе уменьшилось.

— Надо полагать, что это так.

— Когда же она проснется, мы будем так далеко от Парижа, что королева ни о чем и вспоминать не станет.

— Неужели вы действительно думаете это?

— Я уверена, что это так!

— Значит, она никогда не любила своего супруга, наваррского короля?

— Наоборот, она обожала его, но… но он задел ее самолюбие, и, решив отомстить ему, королева уже не страдает более.

— Но как же она может отомстить ему? — спросил Рауль с наивностью, недостойной пажа при луврском дворе.

Нанси посмотрела на него с насмешливой снисходительностью и сказала:

— Ребенок!..

— Ах, теперь я понял! — воскликнул Рауль.

— Поздравляю! — насмешливо отозвалась Нанси.

— И могу только пожалеть о…

— Тссс!.. Не надо имен! — остановила его осторожная Нанси.

Рауль замолчал сконфуженный. Между тем Нанси продолжала:

— Раз нам подвернулся удобный случай поговорить, то позволь дать тебе добрый совет. Видишь ли, королева интересуется тобой, д, когда мы вернемся, тебя сделают шталмейстером, а я получу приданое…

— Вследствие чего мы и поженимся сейчас же, не правда ли?

— Еде бы нет! — сказала Нанси, грозя пажу розовым пальчиком. — Особенно теперь… Ну, так вот, для того чтобы все это действительно состоялось, мы должны внимательнее ухаживать за королевой. Она хочет отомстить мужу за его измену, отплатив ему тем же. Ну, так вот… мы должны подумать о своем будущем и помочь ей в этом.

— Но как?

— В одних случаях — закрывая глаза, а в других… Ну, это будет вредно!

— Я надеюсь, что, когда дело дойдет до этого, вы укажете, как мне надо будет действовать, милая Нанси! — наивно сказал паж.

Тем временем экипаж все ближе подъезжал к Шартру. Когда копыта мулов застучали по мощеным улицам города, Маргарита проснулась.

— Я, кажется, спала? — улыбаясь, сказала она. — Мы уже в Шартре? Да? Так пусть Рауль распорядится, чтобы погонщики остановились у первой гостиницы, которая встретится нам. А пока мы займемся с тобой распределением своих будущих ролей. Я молодая вдова из Туренни, по имени Шато-Ландон, И возвращаюсь из Парижа, где у меня был процесс, оставшийся еще от покойного супруга. Ты — моя племянница, а Рауль — мой племянник. Ты — дочь моего брата, Рауль — сын моей сестры. Таким образом, вы — двоюродные, вы обручены и собираетесь жениться. Вплоть до Анжера так должно быть для всех посторонних.

— Ну что же, — ответила Нанси, — все это имеет очень правдоподобный вид, и я уверена, что никто не заподозрит в вашем величестве наваррской королевы.

Маргарита пробыла в Шартре час. В течение этого времени Рауль сменил усталых мулов на свежих лошадей, затем они поели и снова двинулись в путь.

Часов около двенадцати дня путники увидели близ дороги маленькую деревушку, при въезде в которую виднелась вывеска:

«Гостиница „Добрый король Людовик XI“».

— Однако! — воскликнула Маргарита. — Вот человек, у которого не был повешен ни один из предков, что весьма редко можно встретить в этой стране, где мой достопочтенный предок Людовик XI устлал дороги виселицами вместо деревьев. Почему бы нам не пообедать у этого чудака?

Они так и сделали. После обеда Маргарита прилегла, а Нанси с Раулем отправились гулять по берегу реки, протекавшей близ дороги.

Прошло часа три. Нанси и Рауль все еще нежничали в тени густых прибрежных ив, «госпожа Шато-Ландон» еще не выходила из своей комнаты. Вдруг у дверей гостиницы остановился какой-то всадник и крикнул:

— Эй, трактирщик! Подай стакан вина для меня и овса $+o моей лошади!

Трактирщик подбежал и принял повод лошади. Тогда всадник соскочил на землю. Это был очень красивый молодой человек среднего роста, очень хорошо сложенный, с прелестным цветом лица, маленькими ногами, аристократическими руками и прелестными блестящими глазами, словом — аристократ с головы до ног. Таково было по крайней мере мнение Нанси, возвращавшейся под руку с Раулем в гостиницу в тот момент, когда незнакомец входил в комнату.

Не успел он присесть, как в общий зал спустилась отдохнувшая Маргарита. При виде ее молодой человек сейчас же вскочил и был, видимо, поражен царственной красотой молодой женщины. По крайней мере, у него даже лицо покраснело от испытанного им волнения.

XXIII

Выехав из Парижа, Ожье де Левис проскакал карьером вплоть до Медона. Но при въезде в этот город он заметил, что его лошадь немного прихрамывает, а потому, увидав освещенную кузницу, подъехал к ней и кликнул кузнеца.

Пока мастер перековывал лошадь, Левис вошел в кузницу и при свете горна достал оба куска пергамента, данные ему королем. На первом из них были написаны только имена, на втором же, написанном по-беарнски, была инструкция. Ожье пожелал ознакомиться с нею и прочел следующее:

«Держатель сего отправится сначала в замок Белькомб, расположенный слева от дороги в одном лье от Шартра. Хозяина Белькомба зовут Моди. Держатель сего покажет ему кольцо, и, когда сир Моди выкажет готовность выслушать приказания, ему надо поручить доставить в соседний с замком лес к двум часам ночи десять лошадей».

«Гм… сегодня вторник, значит, лошади нужны послезавтра! — сказал себе Ожье. — Но в таком случае в моем распоряжении двое суток, и я могу не торопиться!»

Он стал читать инструкцию далее и убедился, что ему придется побывать в шести замках, расположенных близ дороги в Гасконь. Прочитав, он спрятал обе записки в карман, затем снял с пальца кольцо наваррского короля и положил его в кошелек, подвешенный на шее за ремешок.

Тем временем лошадь была перекована, и Ожье снова пустился в путь.

К восходу солнца он добрался до замка сира Белькомб. Кольцо действительно проявило чисто магическое свойство, так как, увидев его, престарелый Моди де Белькомб низко поклонился Ожье и сказал:

— Все будет сделано так, как желает он. В инструкции, между прочим, было сказано, чтобы Ожье путешествовал главным образом ночью. Поэтому молодой человек провел весь день в Белькомбе, а вечером, с наступлением прохлады, снова отправился далее.

В десять часов он уже звонил у подъемного моста второго замка и, исполнив данное ему приказание и распорядившись лошадьми, поехал дальше, чтобы к утру успеть быть в третьем замке. Но тут его ждало некоторое разочарование: владелец замка уехал на охоту. Ожье расспросил о направлении, в котором охотился владелец, и поехал туда. Руководясь звуками охотничьего рожка и собачьим лаем, он разыскал охотника и, передав ему распоряжение Генриха, направился к Блуа. По дороге он заехал в гостиницу «Добрый король Людовик XI» и встретил тут Маргариту, которой до тех пор никогда не видал.

Мы уже говорили, что красота мнимой госпожи ШатоЛандон произвела глубокое впечатление на юного гасконца. Впрочем, и Маргариту тоже пленила изящная внешность Ожье. Нанси, входя с Раулем в зал, сразу заметила взаимную симпатию, чувствовавшуюся во взорах королевы и молодого человека, и спросила Маргариту:

— Мы сейчас едем, тетушка?

— Да, милочка.

— Стоит ужасная жара. Солнце просто палит!

— Неужели? Посмотрим! — и с этими словами Маргарита вышла из зала, а Нанси с Раулем вошла туда. Ожье окинул взором входящую парочку, и Рауль вежливо поклонился ему. Ожье с аффектированной поспешностью отдал поклон. Видя это, Нанси сделала ему глубокий реверанс, а затем подтолкнула Рауля локтем, давая ему понять этим, что ей желательно завязать разговор с незнакомцем. Поняв это, Рауль спросил:

— Должно быть, вы проделали долгий путь? Ведь ваша лошадь стоит вся в пене?

— Вы правы, — ответил Ожье, — я приехал издалека.

— Вы направляетесь в Париж?

— Нет, в Тур. В этот момент трактирщик принес Ожье бутылку вина и бокал.

— Не осмелюсь ли я обратиться к вам с просьбой? — вежливо спросил Рауля молодой гасконец.

— О, пожалуйста.

— Я ненавижу пить в одиночестве. Говорят даже, что это накликает беду. Не согласитесь ли вы выпить со мной?

— С большим удовольствием! — отозвался Рауль.

— Подай стакан! — приказал Ожье, и так завязалось знакомство с приезжим. Выпивая, Рауль и Левис разговаривали, а Нанси неоднократно вмешивалась в разговор. Ожье выдал себя за дворянина, возвращающегося из Парижа, где он получал наследство от покойного дяди, а Нанси и Рауль ответили ему сочиненной Маргаритой сказкой о госпоже Шато-Ландон.

Конечно, Ожье поинтересовался, свободна ли «тетушка» Рауля, и выразил явную радость, когда узнал, что она — вдова.

Вскоре явилась и сама «тетушка». Маргарита была очень удивлена, увидев, что Нанси и Рауль уже дружелюбно беседует с незнакомцем.

— Тетушка! — сказала Нанси. — Вот этот господин едет той же дорогой, что и мы.

— Он направляется в Тур, — прибавил Рауль. Ожье встал и низко поклонился Маргарите, причем на его лице загорелся румянец юношеского волнения. Маргарита сделала ему реверанс и в душе нашла молодого человека прелестным.

— Вот видите, тетушка, — сказал Рауль, — вы только что жаловались, что дорога далеко не безопасна.

— И что в такое смутное время, которое переживаем мы теперь, лучше не путешествовать одним! — добавила Нанси.

— Ну и что же? — сказала Маргарита. — А то, что, раз этому господину по дороге с нами…

Ожье поклонился на эти слова, но в душе подумал: «Черт возьми! Вдовушка — просто объеденье!.. — Но ведь у меня спешное поручение… Как быть?»

— Но, быть может, этот господин торопится! — ответила Маргарита.

— О, нет, совсем нет! — поспешно сказал Левис.

— Только недоезжая Блуа мне придется немного свернуть с дороги. Поэтому я попаду в Блуа довольно поздно. Но, быть может, вы скажете мне, в какой именно гостинице вы предполагаете там остановиться?

— В гостинице «Серебряный единорог».

— Вот и я тоже остановлюсь там!

— Ну, значит, мы увидимся в Блуа, — сказал Рауль, выходя, чтобы озаботиться запряжкой лошадей. Ожье тоже вышел, чтобы продолжать свой путь. Тогда Маргарита спросила Нанси:

— Скажи, пожалуйста, что это тебе пришло в голову знакомиться с молодым человеком? Нанси ничего не ответила, ограничиваясь таинственной улыбкой.

XXIV

Ожье был молод, пылок, но еще никогда его сердце не было серьезно затронуто, и только впервые стрела шаловливого божка Амура коснулась его при виде пышной красоты Маргариты.

Поэтому наш герой с особенным рвением и торопливостью кинулся исполнять четвертое поручение, потому что хотел во что бы то ни стало застать в Блуа мнимую госпожу Шато-Ландон.

Бродили ли в голове Маргариты те же мысли, или Нанси дала Раулю тайные инструкции? — автор не может с точностью ответить на этот вопрос, но только маленький кортеж с первого же момента двинулся резвым аллюром и вскоре понесся по гладкому шоссе великолепным ходом.

Наваррская королева была молчалива и мечтательна. Нанси, искоса наблюдая за нею, думала:

«Надо согласиться, что этот молодчик, обещавший встретиться с нами в Блуа, — очень красивый парень и краснеет так мило, что невольно хочется полюбить его. Но надо согласиться и с тем, что королева Маргарита никогда не обратила бы на него внимания, если бы он был блондином, а не брюнетом, маленького, а не высокого роста, северянином, а не южанином. Но у него очаровательные черные усики, горбатый нос, блестящие глаза и гасконский акцент, что делает его слегка похожим на бедного наваррского короля. Следовательно, этот молодчик легко может оказаться той клубничкой, которую мы ждем».

Видя, что королева Маргарита погружена в свои размышления, Нанси не заговорила с нею. В течение целого часа в экипаже царило глубокое молчанье. Рауль скакал рядом, время от времени склоняясь с седла, чтобы встретить улыбку Нанси.

А Маргарита все молчала и молчала. Вдруг, немного недоезжая до Блуа, она подняла голову и сказала:

— Как прохладно!

— Очень прохладно, — согласилась Нанси.

— И как ярко светит луна!

— Светло, как днем.

— Вот я и думаю: если наши лошади не очень устали…

— Что тогда?

— Да я хотела бы проехать несколько лишних лье… Рауль, сколько нам осталось до Блуа?

— Одно лье.

— А после Блуа будет что?

— Какая-то деревушка, название которой я забыл.

— Что, если бы мы доехали до этой деревушки сегодня?

— Лошади уже стали, — ответил Рауль, переглянувшись с Нанси.

— Ну что же, — вздохнула Маргарита, — в таком случае придется остановиться в Блуа.

— Тем более что мы обещали этому господину встретиться там, — заметила Нанси.

— Ах, правда, а я и забыла! — сказала Маргарита. «Как бы да не так! — подумала хитрая камеристка. — Ты не только не забыла о нем, а только и делаешь, что мечтаешь о нем всю дорогу».

— Но это, конечно, не важно, — продолжала королева, — и если бы наши лошади не были утомлены…

— Бедный юноша был бы крайне огорчен, — заметила Нанси.

— Ты думаешь?

— Ну еще бы! Красота вашего величества произвела на него сильнейшее впечатление, и он способен загнать свою лошадь, чтобы вовремя поспеть в Блуа.

Маргарита мечтательно откинулась на спинку. Нанси с молчаливой улыбкой следила за ней.

— Он так молод! — сказала Маргарита после недолгого молчанья.

— Ему не больше двадцати лет.

— А как он показался тебе?

— Он очарователен. Отличное сложенье, красивое лицо, женские руки, улыбка…

— Однако! — заметила королева. — Ты успеваешь заметить очень многое в немногое время!

— Могу поручиться, — продолжала Нанси, — что у него совершенно нетронутое сердце. Он краснеет, словно девушка.

— Это еще ровно ничего не доказывает.

— А какими глазами он смотрел на ваше величество!

— Глаза мужчин обманчивы, крошка.

— Ах, ваше величество, если бы я была на вашем месте…

— Ну, что тогда?

— Тогда я припомнила бы вчерашнюю сказочку про клубничку.

— Ты совсем с ума сошла!

— Ну что же, безумие — самое разумное состояние.

— Странная идея, ей-богу!..

— А ты знаешь этого молодого человека?

— Нет, но…

— Тебе известно, куда он едет?

— Он сказал — в Тур.

— Ну вот, а мы едем в Анжер!

— Так он тоже поедет в Анжер.

— Почему?

— Да только потому, что мы едем туда.

— Нанси, во всем, что ты говоришь сегодня, нет и крупицы здравого смысла.

— Это возможно, государыня, но тем не менее все, что я предсказываю, неизменно сбывается… Однако что это? — Нанси прислушалась: с дороги несся стук копыт бешено мчавшейся лошади, а затем сказала: — Ручаюсь, что это он! Только влюбленные едут таким аллюром.

Королева ничего не ответила, но ее сердце забилось быстрее, а по лицу разлился легкий румянец.

«Черт возьми! — подумала Нанси, — на берегах Луары царит удивительный климат — тут клубника вызревает в несколько часов!»

XXV

Стук копыт становился все слышнее, и вскоре в лучах луны показалась фигура всадника. Это был, как и предполагала Нанси, их случайный знакомый.

Догнав экипаж, Ожье де Левис подъехал к правой дверце, и Рауль тактично поспешил уступить ему свое место, переехав на левую сторону, то есть поближе к Нанси.

— Боже мой, — сказала Маргарита, отвечая на поклон молодого человека, — вы, как видно, очень торопились в Блуа?

— Простите, — ответил молодой человек, — но я торопился догнать вас… Дороги так опасны теперь.

— В самом деле? — сказала Маргарита.

— Да, в этих краях происходят ежедневные схватки гугенотов и католиков, а грабители и разбойники пользуются религиозными вопросами как предлогом для нападений на мирных путников. Я потерял бы право именоваться дворянином, если бы не стал сопровождать вас.

«Ах, уж эти мне гасконцы! — подумала Нанси. — Всюду-то они вотрутся и всегда сумеют убедить, что они очень нужны!»

— Ну а в Блуа как обстоят дела? — спросила Маргарита.

— Там происходят постоянные уличные драки, и еще недавно в гостинице «Серебряный единорог» была кровавая схватка.

— Но в таком случае я боюсь останавливаться там!

— Что же делать? Это единственная гостиница для приличных людей. Маргарита высунулась в левую дверку и крикнула:

— Рауль!

— Что, тетушка?

— Как ты думаешь, что наши лошади не смогут проехать за Блуа?

Но у Рауля уже не было теперь оснований настаивать на ночлеге в Блуа, а потому он сказал:

— Да, в сущности говоря, ночь стоит свежая и лошади, пожалуй, смогут пробежать лишнюю пару лье. Ожье вздрогнул при этом ответе, так как ему было необходимо повидать в полулье от Блуа пятого дворянина-гугенота, который должен был выставить подставу.

В этот момент к нему обратилась Маргарита:

— Не знаете ли вы около Блуа какого-нибудь города или деревушки, где можно спать спокойно, не опасаясь быть разбуженным выстрелами и криками бешенства.

— Да, знаю, — ответил Ожье, — в трех лье от Блуа имеется спокойная деревушка, по названию Бюри.

— А что, если бы мы проехали туда?

Ожье задумался на самое короткое время. Но его колебание успокоилось под влиянием следующего рассуждения: ведь он может проводить даму до Бюри, съездить на свежей лошади в Блуа, а оттуда успеть вернуться обратно в Бюри еще до восхода солнца. Да, он был на роковом пути! Любовь начинала брать верх над чувством долга… Но улыбка мнимой госпожи Шато-Ландон завораживала его, и он поспешил ответить:

— Я весь к вашим услугам!

— Но найдем ли мы в этой деревушке приличную гостиницу?

— Мы найдем там отличный замок.

— А, так вы, наверное, знакомы с его владельцем?

— Это мой родственник.

— Что это за человек?

— Он гугенот…

— Фи! — с презрением сказала королева.

— Это очень гостеприимный человек. К тому же его в данный момент нет в замке, так что мы будем там полными хозяевами. Хозяин — его зовут Гектор де Бюри — служит в Наварре. Когда я видел его в последний раз, он сказал мне: «Можешь останавливаться в моем замке каждый раз, когда будешь бывать в Блуа. Мой управляющий примет тебя с распростертыми объятиями».

— Но что скажет этот управляющий, увидев нас с вами вместе?

— Я выдам вас за свою кузину.

— Отличная идея! — сказала Нанси, которая не теряла ни словечка из разговора. — Очень советую вам, тетя, поступить так.

— Ну что же, я согласна! — сказала королева, которую забавляла эта комедия с инкогнито.

— Значит, решено, и мы переночуем в замке Бюри? — спросила Нанси.

— Да, мадемуазель! — ответил Ожье.

— В таком случае, Рауль, прикажи подогнать лошадей!

Паж отдал соответствующее распоряжение, и маленький караван ускорил шаг.

Проехали Блуа, и экипаж направился по прелестной дороге среди леса, которую показал Ожье. Маргарите очень нравилось слышать голос Левиса, отдававшего распоряжения погонщикам; его южный акцент и быстрая, порою насмешливая речь пленили ее.

— Где вы родились? — спросила его она.

— В По.

— Вам приходилось видать наваррского короля?

— Один раз в жизни.

— А где это было?

— В Нераке.

Лес кончился, и кортеж выехал на полянку. Впереди виднелась мирная деревушка Шамбон, а за нею на холме высились башенки старого замка. Это и был Бюри.

Маргарита выразила желание пройтись, и, разумеется, Ожье сейчас же соскочил с лошади, чтобы предложить королеве руку.

— Ну вот! — сказала своему жениху Нанси. — Теперь мы можем поговорить по душам, милый Рауль.

— Дорогая Нанси! — ответил паж, окидывая девушку влюбленным взором.

— О, мы будем говорить не о своих делах, а о делах королевы Маргариты, — смеясь заметила та.

— А для чего?

— Как «для чего»? Уж не думаешь ли ты, негодный, что все происшедшее является делом одного только случая?

— Но, Господи…

— Пожалуй, случай сыграл свою роль, но потому, что я помогла ему, и ты видишь, какое славное дельце сотворили мы со случаем.

— Это так. Но я не понимаю, какой тут интерес для вас, Нанси?

Камеристка приняла важный вид и ответила:

— Ты еще молод, милый мой, и многого не понимаешь!

— Ну уж будто бы! — запротестовал паж.

— Но я постараюсь объяснить тебе, как могу, создавшееся положение.

— Я слушаю вас.

— Наваррский король лишился любви своей супруги…

— Это неоспоримо.

— И притом навсегда.

— Вы думаете?

— Я достаточно знаю свою госпожу, чтобы уверенно сказать это.

— Черт возьми!

— И вот в тот самый момент, когда королева Маргарита поклялась разлюбить своего супруга, она дала себе еще и другую клятву: полюбить кого-нибудь вновь.

— Неужели?

— Ну конечно! Во-первых, наша госпожа придерживается воззрений олимпийских богов.

— То есть любит мстить?

— Разумеется! Во-вторых, она так же нуждается в любви, как все люди в воздухе или рыбы в воде.

— Хорошо, все это так. Но я не понимаю, почему ее величество должна любить вот этого самого гасконца?

— Потому, милочка, что из двух зол надо выбирать меньшее. Если королева обратит свои взоры на какого-нибудь важного сеньора или принца, то это вызовет большой шум и наваррский король увидит, что он обманут в том возрасте, когда мужчина привык обманывать других сам.

— А вы думаете, что этот дворянчик будет скромен?

— Он будет молчалив, как могила, особенно если еще узнает, что госпожа Шато-Ландон на самом деле — принцесса крови и что король Карл IX хотел однажды зарезать герцога Гиза только потому, что его любила Маргарита.

— Ну, если так, значит, все к лучшему. Да здравствует Гасконь!

В этот момент Маргарита знаком руки приказала остановиться и с помощью Ожье стала садиться на свое место. Когда он протягивал ей руку, в лучах луны что-то блеснуло у него на пальце. Это было кольцо наваррского короля. Обыкновенно Охье прятал его в кошелек на груди, но в этот день был так увлечен мечтами о красавице вдове Шато-Ландон, что забыл снять кольцо и оставил его на руке. Маргарита пригляделась и чуть не крикнула: она узнала кольцо Антуана Бурбонского.

XXVI

Замок Бюри отличался древностью постройки и уцелел еще от времен расцвета феодализма. Его стены окружал большой ров, через который был перекинут подъемный мост. Однако уже добрых две сотни лет этот мост не поднимался, за зубцами не было видно ни одного аркебуза, все воины перемерли, и единственный гарнизон в этом старом d%.$ +l-., замке составляли старый управитель Памфил, две неряхи бабы да конюх.

Памфил, вышедший навстречу гостям, узнал кузена своего барина и очень радушно принял его. Впрочем, этот толстяк принял бы одинаково радостно и всякого чужака. Его барин, уезжая, строго-настрого приказал, чтобы ворота замка всегда были гостеприимно открыты для всякого путника, застигнутого грозой, дождем или ночью и явившегося просить приюта. Кроме того, он разрешил управителю потчевать гостей знаменитым мускатным вином, хранившимся в погребе еще от прадеда, и при этом случае отведывать и самому драгоценное вино. Памфил любил выпить и особенно обожал именно это вино. Но он был слишком добросовестен, чтобы пить мускат в непоказанное время. Поэтому-то он и был так рад, когда в замок заезжали путешественники. И теперь он только низко кланялся, когда Ожье сказал ему:

— Дорогой мсье Памфил, со мной приехала родственница, госпожа де Шато-Ландон, в сопровождении племянницы и племянника. Мы просим гостеприимства на эту ночь.

Мэтр Памфил сейчас же кинулся отдавать распоряжения. Несмотря на поздний час, он поднял на ноги всю прислугу, и вскоре в кухне запылал жаркий огонь, на котором предполагалось изготовить обильный ужин для приезжих.

За трапезой Ожье блеснул остроумием, веселостью и любезностью. Но Маргарита была рассеяна и задумчива: ее волновала мысль, откуда у этого юноши кольцо Генриха и почему теперь оно исчезло с его пальца. Ей не терпелось поделиться этой новостью с Нанси, и, как только ужин кончился, она под предлогом сильной усталости ушла в отведенную ей комнату. Ожье не уговаривал ее посидеть еще, так ему нужно было побывать в Блуа.

Едва оставшись наедине с Нанси, Маргарита сказала:

— Ты слышала, как этот господин говорил, будто он видел наваррского короля только раз в жизни?

— Слышала.

— Ну, так он лгал! Этот человек служит наваррскому королю. Нанси вздрогнула и удивленно уставилась на королеву. Между тем Маргарита продолжала:

— Я видела на его руке кольцо покойного Антуана Бурбонского. Наваррский король дает это кольцо тем, кому он всецело доверяет.

— Но я не видела никакого кольца!

— Потому что юноша спрятал его, когда мы приехали сюда, а в дороге оно было надето у него на пальце.

— Но ведь бывают похожие кольца!

— О, нет. Это — единственное в своем роде!

— Но как же оно попало к нему?

— Очевидно, это кольцо дал ему мой муж.

— Но зачем?

— Не знаю. Хотя… как знать… может быть, этот человек просто шпион? Может быть, наваррский король поручил ему выследить меня? Я во что бы то ни стало должна узнать, как к нему попало кольцо.

— Ну что же, это нетрудно, — сказала Нанси, подумав. — У меня имеется удивительный порошок, который может заставить разговориться любого. Под влиянием этого порошка человек приходит в сильное возбуждение и делается крайне болтливым.

— Да откуда и зачем у тебя этот порошок?

— Его привез папе один из его приятелей-капитанов. Отправляя меня сюда, папа сказал мне, что за мной, наверное, будут гоняться разные сладкоречивые молодчики, и, если я захочу узнать, правдивы ли их уверения в любви, мне стоит только подбросить в вино или воду крупинку этого порошка, и благодаря этому мне удастся узнать, насколько правдивы и честны их намерения.

— И ты никогда не прибегала к этому средству?

— Я уже совсем собралась проверить его действие на Рауле, когда…

— Когда ты вдруг забыла у меня ключ от своей комнаты?

— Вот именно, государыня.

— И Рауль сумел дать тебе такие красноречивые доказательства своей любви, что всякая проверка оказалась излишней?

— Да, теперь уже поздно проверять его чувства! — вздохнула Нанси.

— Ну, а искренность намерений нашего случайного знакомца мне очень хотелось бы проверить. Но как это сделать? Сегодня уже слишком поздно.

Нанси не успела ответить на обращенный к ней вопрос, как тонкий слух королевы уловил звук голоса Ожье, беседовавшего о чем-то с Памфилом. Королева открыла окно и увидела Ожье верхом на лошади, собиравшегося тронуться в путь.

— Куда это вы собрались? — крикнула она ему.

— В Блуа, — несколько смущенно ответил Ожье.

— В Блуа? Но что вам понадобилось там в такой час?

— Мне нужно исполнить одно поручение, о котором я совсем забыл, — и, сказав это, Ожье поклонился Маргарите и быстро погнал лошадь.

— О! — с бешенством крикнула Маргарита. — Этот человек смеется надо мной!

— Черт возьми! — пробормотала Нанси. — Неужели наша клубничка окажется отравленной?

XXVII

В то время как королева Маргарита отправлялась на поиски «клубнички», в Лувре уже назревали новые важные события.

Вечером в день бегства наваррской королевы Екатерина Медичи ужинала у Карла IX. Король был в отличном расположении духа и, между прочим, заявил, что если гугеноты не успокоятся и будут продолжать подрывать государственную безопасность, то он прикажет всех их перебить, перевешать и перетопить. При этих словах капитан Пибрак подумал, что воздух Парижа становится все более и более нездоровым для наваррского короля.

Королева-мать вернулась в свои апартаменты радостная и довольная и поспешила порадовать также поджидавшего ее Рене. Около одиннадцати часов вечера королева-мать сказала своему фавориту:

— Я должна видеть герцога.

— Когда?

— Сегодня же ночью.

— Значит, я должен предупредить его?

— Да, сейчас же.

Рене ушел. Тогда королева Екатерина закуталась в плащ, надела на лицо маску и поспешно выскользнула из своей комнаты. Она спустилась по той самой лестнице, которой час тому назад воспользовалась для своего бегства Маргарита, и вышла к реке.

Была темная облачная ночь. Королева Екатерина незаметно проскользнула мимо часовых, вышла на площадь, где находился кабачок Маликана, и направилась по улице Священников.

Это была узкая, мрачная уличка, и единственный фонарь, подвешенный посредине, в двадцати футах от земли, давал очень скудный свет. Но королева частенько хаживала в последнее время этой дорогой и потому уверенно шла во мраке. Однако теперь ей не пришлось сделать и двадцать шагов, как ее нога зацепилась за что-то, и она упала. Это «что-то» было тонкой веревкой, протянутой поперек улицы.

Королева не успела встать с земли, как сзади на нее кто-то кинулся и надел на голову глухой шерстяной капюшон. Она хотела закричать, но сильная мужская рука схватила ее за горло, и незнакомый голос внушительно шепнул:

— Если вы позовете на помощь, вы будете убиты на месте. Острие кинжала, коснувшееся груди королевы, свидетельствовало, что неизвестный не шутит. Королева Екатерина была итальянкой, была осторожна и знала цену жизни. Поэтому она не стала делать попытки к сопротивлению и тихо спросила:

— Что вам нужно от меня?

— Вы узнаете об этом позднее!

— Но вы, вероятно, ошиблись! Вы приняли меня за другую!

— Мы знаем, кто вы. Вы — Екатерина Медичи, преследовательница гугенотов, сообщница лотарингских принцев!

— Негодяй! — крикнула королева. — Вы поплатитесь жизнью за эту дерзость!

Дерзкий смех был ей ответом на эту угрозу. Затем королеву схватили, понесли куда-то и посадили в экипаж. Рядом с нею поместился человек, обнаженный кинжал которого все время был у горла Екатерины. Этот человек сказал ей:

— Ваше величество, вы видите, мы не отступим ни перед чем. Поэтому предупреждаю вас, что в случае попытки отбить вас у нас освободители найдут лишь труп королевы Екатерины. Вперед, погонщики!

Экипаж быстро двинулся вперед. Королева-мать думала:

«Очевидно, я попала в руки гугенотов. Но у гугенотов много вождей. Кто же из них осмелился на такой рискованный поступок?»

Она подумала об адмирале Колиньи, о принце Конде, о наваррском короле… Из троих способнее всех на подобную дерзость был Генрих Наваррский; но ведь он должен был плавать в это время в блаженстве у ног своей Сарры; так где же ему было предпринимать подобные авантюры?

Это рассуждение, по существу глубоко ошибочное, окончательно сбило королеву в ее догадках, и она решила ждать, пока какой-нибудь случай не укажет ей, кто ее похитители. А тем временем ей хотелось составить себе точное представление, куда ее везут.

Глаза королевы были закрыты, но у нее был тонкий слух и редкая логичность мышления. По стуку лошадиных копыт она догадалась, что ее везут по одному из трех h.aa%, проложенных при покойном Генрихе II. Но ведь всех шоссе нового типа было три — Сен-Жерменское, Меленское и Шартрское. Сопоставляя длину мощеного пути, характер поворотов и подъемов, королева безошибочно определила, что ее везут по Шартрской дороге.

Теперь новая мысль блеснула у Екатерины. Ощупав правой рукой окно, она заметила, что оно было приоткрыто. На груди у королевы под плащом была пышная красная роза. Королева незаметно сунула руку под плащ и, вытащив розу, спрятала ее в широком рукаве платья. Затем, высунув руку через оконную щель, она принялась обрывать лепестки и бросать их на дорогу, рассчитывая, что это может дать некоторое указание, если ее кинутся искать.

Вдруг экипаж резко изменил направление, и стук копыт смолк. Королева поняла, что ее везут теперь целиной. В то же время она услыхала, как чей-то голос, принадлежавший одному из эскортировавших экипаж всадников, сказал:

— В сущности говоря, мы делаем опасное и неумное дело.

— Ну вот еще! — ответил другой голос. — Да подумай сам: было бы достаточно ткнуть ее кинжалом, и делу конец. Утром нашли бы на улице ее труп, но мы были бы в стороне от этого дела: ведь у королевы столько врагов, что подозрение могло бы пасть на слишком многих лиц, а следовательно, ни на кого.

— Пожалуй, ты прав… Но если ее прирезать, то нечего оставлять труп на дороге… Впрочем, может быть, и придется пустить в ход кинжал. Если она откажется подписать известную тебе бумажку, то церемониться с нею не будут.

Тут экипаж остановился. Кто-то взял королеву за руку и помог ей выйти. В то же время с нее сняли шерстяной капюшон. Королева поспешно оглянулась по сторонам: перед нею были угрюмые, потемневшие стены замка, совершенно незнакомого ей.

XXVIII

Лошадь, которую дал управитель Памфил Ожье де Левису, не раз путешествовала в Блуа и обратно, следуя при этом прямым путем среди целой паутины лесных троп. Сам Ожье никогда нс мог бы разобраться в этом лабиринте дорожек, но умное животное с быстротой стрелы несло его куда нужно, и это обстоятельство в связи с необычайно быстрым бегом лошади помогло ему употребить на дорогу туда и обратно менее двух часов.

Въезжая в замковый двор, Ожье кликнул Памфила, чтобы тот принял лошадь, а сам подумал:

«Судьба не очень-то балует меня. Еще месяц тому назад мне не было ни малейшего дела ни до политических, ни до религиозных распрей, и я не знал, как распорядиться собой в бесконечном досуге. Почему же в то время судьба не поставила на моей дороге этой очаровательной вдовушки, которую я страстно полюбил и которой — увы! — теперь не могу отдаться всецело? Неужели наваррский король не мог обойтись без меня?»

Тут подбежал Памфил и с восхищением сказал:

— Черт возьми! Видно, что вы не мешкаете в пути!

— Ты думаешь?

— Ну еще бы! Бедная лошадь вся в мыле.

— Прикажи обтереть ее хорошенько соломой, и завтра не останется ни малейшего следа! — и, сказав это, Ожье легко соскочил на землю.

— А дамы-то поджидают вас! — сказал Памфил.

— Что такое? — удивленно спросил Ожье. — Почему же они до сих пор не легли спать?

— Они хотели во что бы то ни стало дождаться вас.

Ожье с радостным волнением направился в столовую. Большой стол, стоявший посредине, был наполовину накрыт скатертью, уставленной лакомыми холодными блюдами. На непокрытой части стола Нанси и Рауль играли в кости, а мнимая госпожа Шато-Ландон сидела в кресле лицом к двери.

Она встретила Ожье очаровательной улыбкой и сказала:

— Как! Вы решаетесь оставлять нас одних в этом старом замке? Хорош защитник, нечего сказать!

— Но поверьте, что я… — заикаясь начал Ожье. Однако Маргарита перебила его.

— В замке, населенном привидениями!

— О, вы смеетесь!

— Где в трубах так страшно завывает ветер!

— В самом деле?

— Где слышатся таинственные шорохи!

— Ах, господин Ожье, если вы только послушаете мою тетю, то… — начала Нанси. Но Маргарита сейчас же перебила ее, сказав:

— Молчи, милочка! Ты отлично знаешь, что я большая трусиха.

— О, да! — согласилась Нанси. — Моя тетя — такая трусиха, что даже не захотела лечь спать, пока вы не вернетесь.

Ожье, сильно сконфуженный, но счастливый, кинул на Маргариту влюбленный взгляд.

— Но вы вернулись, и мой страх мало-помалу рассеивается, сказала мнимая госпожа Шато-Ландон.

— Не прикажете ли, чтобы я провел всю ночь на пороге двери вашей комнаты? — спросил юный гасконец.

— Нет, пока этого не требуется, — ответила Маргарита. — Однако будем ужинать, не правда ли?

— У моей тетушки страх не отбивает аппетита, — заметила Нанси, покатываясь со смеха.

— Пойдемте, господин Ожье, — сказала Маргарита, вставая с места, и села за накрытый стол, причем Ожье было указано место рядом с нею. Притом она добавила: — Ах, вы, мужчины, — жестокий народ! Вы готовы ни с того ни с сего убежать куда-то среди глубокой ночи, оставляя на произвол судьбы двух слабых женщин и юношу, вверившихся вашему покровительству.

— Неужели вы серьезно говорите все это? — с мягким упреком спросил Ожье.

— Моя тетушка — страшная трусиха, — смеясь сказала Нанси. Но, если бы она, как я, знала, зачем вы ездили в Блуа…

— Да я ездил исполнить поручение, данное мне в Париже, краснея ответил Ожье.

— Ладно, ладно! — смеясь сказала Нанси. — Так вам и поверили! Ну, да ведь тут еще нет ничего дурного…

— Но что вы подумали о моем отъезде? — недоумевающе спросил гасконец, бледнея и краснея поочередно.

— Господи, да ведь, это так просто! Наверное в Влуа — ваш стук открылось маленькое оконце, через которое просунулась нежная женская ручка… Шепот приветствий… поцелуи… Да мало ли что!

Как вы могли подумать это? — с упреком сказал Ожье. и его взор с выражением бесконечной нежности обратился на Маргариту, как бы говоря: «Могу ли я любить кого-нибудь на свете, кроме вас?»

Маргариту тронул этот взгляд, и она подумала: «Может быть, этот молодой человек послан наваррским королем следить за мной, но все же он полюбил меня, и король увидит, что я направляю послушное ему орудие против него же самого».

— А! Так, значит, вы ездили в Блуа не ради любви? спросила Нанси.

— Да нет же, клянусь вам!

— Ну, так простите, я ошиблась… Однако вот и господин управитель. За стол, господа, за стол!

Все уселись за стол. Памфил, вошедший с салфеткой под мышкой, взял со стола блюдо. с окороком дикого вепря и отнес его на поставец, чтобы нарезать. Как только он отвернулся, чтобы заняться резкой, Маргарита вздрогнула и слабо вскрикнула.

— Что с вами? — тревожно спросил Ожье.

— Мне показалось, что в окно кто-то постучал!

Ожье встал, открыл окно и внимательно осмотрелся, высунувшись из него, после чего произнес:

— Уверяю вас, там никого нет!

— Должно быть, мне это просто показалось, — согласилась Маргарита. — Ведь я большая трусиха. Садитесь, господин Ожье!

Хотя де Левис отворачивался на каких-нибудь тридцать секунд, но для проворной Нанси этого времени было совершенно достаточно, чтобы опустить в стакан юного гасконца крупинку своего чудесного порошка. Она сейчас же налила туда знаменитого розового муската и сказала:

— Давайте выпьем, господин Ожье, за здоровье привидений, которых так боится моя тетя!

— В моем присутствии ваша тетушка может никого и ничего не бояться! — ответил Ожье, бросая на Маргариту страстный взгляд, и затем одним духом опорожнил стакан вина.

Прошло четверть часа. Ожье пил и ел на славу, но вдруг стал испытывать своеобразное ощущение. Его голова кружилась очень слабо, однако стены и пол замка принялись плавно покачиваться, а всем существом молодого гасконца овладевала непреодолимая радость; ему хотелось смеяться, плясать и болтать, болтать без конца.

— Действие моего порошка начинается большой веселостью, шепнула Маргарите Нанси и сказала вслух: — Я думаю, что мы уже достаточно попировали, тетушка. Вы-то спали днем, а мы с Раулем — нет. И так как я не боюсь никаких привидений. то я была бы не прочь уйти спать.

— Я тоже, — подтвердил Рауль.

— Ну вот еще, спать! — смеясь сказал Ожье.

— Слишком жарко, чтобы спать… А вот в ту ночь, когда они свалились как снег на голову, чтобы послать меня, было гораздо прохладнее.

«Ого! — подумала королева. — Порошок начинает действовать!»

— Ну что же, — сказала она вслух, — вы можете идти спать. Но я боюсь этого старого замка, и если бы господин Ожье согласился посидеть со мной…

— О, хоть до утра!

— Отлично, мы посидим, поболтаем, и вы расскажете мне о своем путешествии.

Нанси подмигнула Раулю, и паж, взяв под руку Памфила, стоявшего не особенно твердо на ногах после обильного возлияния в честь веселого бога Бахуса, стал подталкивать его к двери.

— Куда вы меня уводите? — спросил старик.

— Ах вы наивный управитель! — смеясь ответила ему Нанси. — Разве вы не видите, что наша тетушка и господин Ожье…

— Любят друг друга.

— Да ведь они должны жениться после сбора винограда! Поняли теперь?

— Вы совершенно правы! — согласился управитель и, простившись с молодыми людьми, пошатываясь, стал подниматься по лестнице к себе наверх.

Но молодые люди не ушли спать, а вернулись к дверям столовой. Здесь Нанси приложила глаз к замочной скважине.

— Что вы делаете? — спросил Рауль.

— Делаю свое дело: подслушиваю и подглядываю, как то и полагается хорошо воспитанной камеристке.

— И вы думаете, что…

— Я, милочка, думаю многое. Прежде всего я думаю, что мой порошок делает человека очень разговорчивым.

— Вернее сказать, таково было мнение вашего батюшки.

— Затем я думаю, что Ожье пьян.

— Это сразу видно.

— Он предприимчив.

— Еще бы!

— А наша королева пойдет на что угодно, лишь бы разузнать, откуда у него кольцо наваррского короля. Кроме того, Ожье пришелся ей по вкусу.

— Вы думаете?

— И конце концов я думаю, что ты несравненно счастливее в данный момент, чем наваррский король, у которого должен чесаться лоб.

— Ах, дорогая Нанси, вы умны как маленький чертенок! шепнул паж и, притянув к себе голову камеристки, крепко поцеловал ее.

— Тише! — шепнула Нанси. — Будем слушать!

XXIX

Королева Маргарита была дочерью той самой Екатерины Медичи, которая в юности слыла обольстительнейшей из принцесс мира; вместе с тем Маргарита приходилась внучкой королю Франциску, слывшему самым галантным монархом своего времени.

Королева Маргарита, несмотря на свою молодость, помогала своими советами престарелому сиру де Бурдейль, аббату Брантому, когда тот писал свою знаменитую книгу «Жизнеописание дам, прославившихся любовными приключениями». Наконец, она в совершенстве изучила искусство обольщения, и не было другой женщины, которая могла бы подобно ей отыскать более чарующие нотки голоса, избрать более обворожительную позу, направить более удачно нежный взгляд, чем она.

Когда Рауль и Нанси вышли из комнаты, она откинулась на спинку кресла и, чаруя Ожье загадочным, обволакивающим взглядом, нежно спросила:

— Вы и в самом деле не хотите спать?

— Могу ли я думать о сне, когда вы удостаиваете меня своим обществом! — пылко ответил тот.

— А знаете ли, когда вы уехали сегодня в Блуа, я тоже, как и моя племянница, подумала, что вы отправляетесь на свиданье.

— Как вы могли подумать это! — тоном глубокого негодования воскликнул Ожье.

— Но почему же мне и не подумать этого? Ведь вы же молоды и хороши собой; так почему же бы вам не любить и не быть любимым?

Ожье глубоко вздохнул и сказал:

— Можно любить и не быть любимым.

— А, так вы, значит, все-таки любите?

— Да, я люблю пылко, страстно, преданно, люблю безумно женщину, которая не любит и не полюбит меня.

— Почему вы это думаете? А где эта дама, предмет вашей безнадежной любви? В Блуа?

— О, нет…

— В Туре?

— Нет.

— В Париже?

— Я думаю, что она возвращается оттуда.

— Так где же она? Ожье на минуту поколебался, а затем, упав на колени, сказал:

— Она здесь!

— Ах, понимаю! — беззаботно ответила Маргарита. — Вы полюбили мою племянницу! Берегитесь! Рауль очень ревнует ее и способен убить вас.

— Нет, — крикнул Ожье, — я люблю не вашу племянницу, а вас саму! — и с этими словами он принялся страстно целовать руки Маргариты.

Но королева сейчас же отдернула их и с негодованием сказала:

— Потрудитесь встать и уйти отсюда!

— Но ведь я люблю вас, — со стоном крикнул Ожье, — люблю до безумия! Маргарита насмешливо расхохоталась и возразила:

— Может быть, это и так, но… Покажите-ка свои руки! А ну-ка, скажите мне, куда девалось кольцо, которое было у вас на пальце? Ага, молчите? Наверное, вы отдали его той женщине, которая ждала вас в Блуа, а теперь приходите докучать мне своими лживыми клятвами.

— Вы ошибаетесь, кольцо здесь! — ответил Ожье и достал из-под камзола кольцо.

— Какая странная идея носить кольцо то на пальце, то в кошельке! Нет, здесь таится что-то странное!

— Ах, господи, но это секрет, который не принадлежит мне.

— И вы еще осмеливаетесь уверять меня в своей любви? Эта фраза Маргариты была последним ударом, сразившим молчаливость Ожье.

— Ну хорошо, — сказал он, — чтобы вы уверились в чистоте моих намерений, я все расскажу вам.

— Ну да! Вы просто сочините какую-нибудь басню.

— Клянусь вам, что я скажу только правду.

— Хорошо, я выслушаю вас, но берегитесь: я по глазам узнаю, правду ли вы говорите или нет.

Ожье опять опустился на колени около Маргариты и сказал:

— Это кольцо я получил от наваррского короля.

— Но ведь вы говорили, что видели короля только один раз в жизни?

— Нет, я солгал вам. Я видел его два раза: один раз в Нераке и раз — в Париже.

— Давно ли это было?

— Только два дня тому назад, и я видел его очень короткое время.

— Король и приказал вам остановиться в Блуа?

— Да, в Блуа и во многих других местах.

— А, так значит, вы занимаетесь политикой?

— Как вам сказать? Мне кажется, что нет.

— То есть как это «кажется»? Разве вы сами не знаете?

— Нет, не знаю.

— Но кольцо…

— Кольцо дано мне только для того, чтобы меня везде признавали за гонца наваррского короля.

— Куда вы отправляетесь?

— В Гасконь.

— Но ведь Блуа…

— В Блуа я виделся с неким сиром Брюйо.

— Что же вы сказали ему? Чтобы он приготовил лошадей на будущую ночь.

— Разве наваррский король отправился в путешествие?

— Насколько я понял, он везет какую-то женщину.

Королева с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Она вообразила, что все поняла теперь… Кто могла быть эта женщина? Очевидно, Сарра, которую Генрих спешить укрыть в Наварре… О, это было последней каплей в чаше оскорблений Маргариты как жены.

Однако она сдержала свое негодование и принялась расспрашивать Ожье далее. Но Левис сам не знал ничего более; он даже показал королеве обе записки, данные ему Генрихом Наваррским, но, не зная беарнского языка, Маргарита не могла прочитать их.

— Должно быть, женщина, с которой путешествует наваррский король, — фаворитка? — спросила она.

— Вы думаете? — наивно произнес юноша.

— Да ведь, если бы с ним ехала его супруга, он не стал бы окружать путешествие такой таинственностью.

— Пожалуй, вы правы.

— Вы когда-нибудь видали наваррскую королеву?

— Никогда.

— Говорят, что она очень красива и не глупа.

— Да, если верить общему слуху, это самая красивая и самая умная женщина во всей Франции.

— Так не находите ли вы, что поведение короля… просто непростительно?

— Господи…

— И, если королева вздумает отплатить мужу по древнему закону возмездия…

— Она будет совершенно права!

— Вы так думаете? Гектор хотел ответить на последний вопрос целым рядом бесспорнейших доказательств, но вдруг у него все закружилось перед глазами, сознание померкло, и он тяжело опустился головой на колени Маргариты.

Тогда королева позвала:

— Нанси, Нанси!

Камеристка, видевшая и слышавшая все через замочную скважину, вбежала в столовую.

— Знаешь ли ты, — спросила ее королева, — зачем это чудовище наваррский король дал свое кольцо юноше?

— Нет! — нагло соврала Нанси.

— Чтобы он подготовил подставы. Король увозит Сарру в Гасконь.

— Ну что же, — сказала Нанси, — ему остается только подарить своей возлюбленной неракский замок.

— Может быть, он так и сделает.

— А как относится господин Ожье к этой истории?

— Он считает поступок наваррского короля подлым и говорит, что королева имеет право отомстить.

Маргарита ласково взяла обеими руками голову спящего и повернула ее немного к свету. Ожье улыбался во сне.

— Ручаюсь, что ему грезится сладкий сон! — заметила Нанси.

— Не правда ли, он довольно мил? — сказала Маргарита.

— Он прелестен! — с жаром подтвердила камеристка.

Маргарита ничего не сказала в ответ и только густо покраснела, а Нанси подумала: «Насколько я вижу, наша клубника совершенно созрела!»

XXX

Итак, вдовствующая французская королева очутилась перед совершенно незнакомым ей старым замком. Осмотревшись вокруг себя, она убедилась, что все ее спутники — их было четверо замаскированы. Один из них предложил ей руку и молча повел ее в замок. Королеве оставалось только подчиниться — что она могла сделать?

Ее провели через ряд комнат в большой зал, посредине которого находился стол, где лежали пергамент, перья и чернила. Екатерину поразило, что многие места зала были завешаны; но она сейчас же поняла, что под завешанными местами должны были находиться гербы владельца замка, по которым можно было бы догадаться, кто это такой.

Перед столом стояло кресло.

— Ваше величество, — указывая на последнее, сказал Екатерине ее спутник, — потрудитесь присесть.

— К чему здесь пергамент и перья? — тревожно спросила королева.

— О, не беспокойтесь, ваше величество! Мы не собираемся заставить вас подписывать свое отречение.

— Что же я должна написать?

— Несколько слов вашему сыну-королю, чтобы успокоить его.

Королева мрачно оглянулась и сказала:

— Берегитесь, господа!

Замаскированный только пожал плечами и ответил:

— Потрудитесь взять перо и писать под мою диктовку!

— Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я уступлю вашим угрозам! — ответила королева, вспыхнув.

— Значит, вы отказываетесь, ваше величество?

— Безусловно.

— Ваше величество, — ответил ее собеседник, подходя к стене и нажимая какую-то тайную пружину, под действием ее часть стены повернулась, обнажая проход, — вы заставите нас прибегать к решительным мерам. Вот здесь находится глубокий колодец, на дне которого собралась целая куча костей.

— Итак, вы решитесь покуситься на жизнь французской королевы? — крикнула Екатерина.

— У нас нет иного выбора, ваше величество! — ответил замаскированный.

— Берегитесь! Король — мой сын — жестоко отомстит вам за меня.

— Но будет ли от этого легче вашему величеству? Да и чем можно запугать нас, если мы не отступили перед тем, что уже сделано?

В голосе замаскированного чувствовалась такая спокойная уверенность, что Екатерина вздрогнула и поколебалась.

Между тем ее собеседник сказал далее:

— Ваше величество, время не терпит. Мы можем дать вам только одну минуту на размышление. Если же вы не согласитесь что же делать? — колодезь глубок, и уже много тайн погребено в его недрах.

— Я в вашей власти, — ответила королева, — и понимаю, что приходится уступить силе. Но, по крайней мере, ответите ли вы совершенно откровенно на мой вопрос?

— В зависимости от того, что это за вопрос.

— Что вы хотите делать со мной?

— Вы должны будете окончить свои дни в заключении.

— Вот как? А где именно?

— За пределами Франции.

— А когда я прибуду на место заключения?

— Через три дня. «В три дня многое может случиться!» подумала королева и, взявшись за перо, спросила:

— Что я должна написать?

Замаскированный продиктовал ей следующее: «Ваше величество, король, мой сын! Когда это письмо дойдет до Вас, я буду уже далеко от Парижа и умоляю Вас не стараться разыскать место, куда я решила укрыться. Я хочу прожить остаток своих дней в стороне от шума большого света и политических тревог. Я собираюсь укрыться в монастыре, где я денно и нощно буду молить Господа, да дарует Он мне прощенье за содеянное мною зло».

Королева написала все это, не пропуская ни единого слова.

— А теперь, ваше величество, благоволите подписаться и приложить печать.

Королеве подали восковую свечу и кусок воска для печати. Не говоря ни слова, она подписалась и приложила печать. Но она припечатала воск так, что корона печати пришлась внизу: это было условным знаком для Карла IX, что королева просит не верить ни единому слову из ее письма.

Когда это было сделано, Екатерину отвели в предназначенную для нее комнату, где была постлана кровать и приготовлен ужин. Оставшись одна и усевшись в кресло, она подумала:

«Ну хорошо же! Если мне удастся освободиться и вернуться в Лувр, то пусть мне придется перевернуть вверх дном весь мир. а я уже добьюсь того, что головы этих людей падут на плахе!»

XXXI

Рене явился к герцогу Гизу, чтобы предупредить его о визите Екатерины Медичи. Через некоторое время послышался стук в дверь.

— Вот и королева! — сказал Рене. Но он ошибся: это был Гастон де Люкс, возвращавшийся из Медона. В прошлую ночь ему было поручено проводить герцогиню Монпансье в ее лесной домик, а на обратном пути завести лошадь Гектора ее владельцу, как то обещал герцог после неудачной для него дуэли с хозяином черного Вельзевула.

— А, это ты? — встретил его герцог. — Ты отвел лошадь?

— Как же! И должен признаться, что попал с нею вовремя, так как ей не пришлось стоять зря в конюшне.

— То есть как это?

— Это крайне странная история. Известно ли вам, что эта лошадь принадлежит гасконцу?

— Да, я знаю это.

— Это один из друзей Ноэ. Ну вот, похоже на то, что эти господа не спят, а что-то замышляют. Прежде всего, прошлой ночью около Вожирара я заметил, что лошадь прихрамывает. Я отправился к медонскому кузнецу перековать ее, а кузнец и говорит мне: «Однако! Мне что-то повезло на гасконских лошадей. Ведь их можно сразу узнать по подковам и гвоздям». Я стал расспрашивать его и узнал, что час тому назад здесь проехал какой-то молодой человек. У него тоже расковалась лошадь, и, пока кузнец перековывал ее, всадник уселся перед огнем, читал какие-то записки, а в заключение снял с пальца большой перстень тонкой работы и спрятал его в кошелек. Мало того, когда я отвел лошадь в гостиницу, около дверей последней мне повстречались два всадника. Они о чем-то шептались. Меня заинтересовало, куда они едут, и я спрятался за угол соседнего дома. Оказалось, что они направлялись как раз в гостиницу, куда я только что отвел порученного мне коня. Так как помимо всего я чувствовал некоторую усталость, то я стал ждать, думая, не произойдет ли еще что-нибудь. В очень скором времени из ворот гостиницы выехали опять оба всадника, и при свете фонаря я увидел, что один из них сидит на только что приведенной мною лошади. При этом он сказал своему спутнику: «По правде говоря, я уже и не рассчитывал увидать больше своего старого Вельзевула, но раз мне привели его, то я предпочитаю ехать на нем». Другой ответил ему: «Только бы экипаж не опоздал!» — «Не беспокойся!» произнес первый. — «Все будет готово».

— Все это крайне странно, — заметил герцог. — Больше ты ничего не слыхал?

— Нет, ведь я был пешком, а они на лошадях. Очень скоро я потерял их из вида.

Между тем время шло, и королевы все не было. Прошел уже целый час, потом второй… Рене начинал серьезно беспокоиться.

— Но что же могло задержать ее? — недовольно сказал герцог Гиз, который с особенным нетерпением ждал королеву, так как надеялся, что Маргарита пришлет ему с нею обещанный ответ.

— Может быть, король Карл задержал ее? — высказал Рене предположение.

— По-моему, все-таки надо узнать, что случилось. Пойдемте в Лувр!

— Как, ваше высочество? Вы решаетесь идти в Лувр? тревожно сказал Рене.

— Во всяком случае, я не могу допустить, чтобы вы пошли туда совершенно один, — сказал и Гастон де Люкс.

— Хорошо, пойдем втроем! — согласился герцог. Они пошли. На улице Священников Рене бросился в глаза какой-то беленький комочек, лежавший на земле. Он поднял его, развернул и поднес к ближнему фонарю: это был платок королевы Екатерины.

— С королевой что-то случилось! — испуганно сказал он, Она, видимо, вышла из Лувра, направляясь к вам, но почему-то не дошла… Поспешим в Лувр, где мы что-нибудь узнаем.

Но им не удалось проникнуть в Лувр, так как швейцарец-часовой решительно заградил им дорогу и, как ни пытался Рене проникнуть во дворец, решительно отказывался пропустить его.

Оставалось одно: вернуться домой, чтобы посмотреть, не пришла ли туда во время их отсутствия королева. Но Екатерины там не было. Тогда все трое поняли, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что же могло случиться с нею? — пробормотал герцог Гиз.

— У меня почему-то не выходит из головы разговор двух гасконцев-всадников об экипаже, — сказал Гастон.

Рене и герцог переглянулись, причем флорентиец сказал:

— Ведь гасконцы — отчаянный народ. Они могли решиться похитить королеву, которая мешает их замыслам.

— Ну, если это так, — воскликнул герцог, — тогда надо признать, что Генрих Наваррский отличается незаурядной отвагой.

Когда герцог говорил эти слова, с противоположной стороны улицы послышался стук копыт.

XXXII

Это был Лев Арнембург. Молодой люксембуржец впервые сел на лошадь после тяжелой раны, полученной в схватке с Лагиром; он был еще довольно слаб, но все же не мог отказать в услуге герцогине Монпансье: ей некого было послать к одному из своих приверженцев, сиру де Круасси, страстному католику, которому суждено было играть выдающуюся роль в кровавой трагедии, подготовляемой Гизами.

— Ну что. Лев, — спросил Гиз, — с хорошими ли вестями ты едешь?

— Сир де Круасси будет сам завтра вечером и все скажет вам. Но, представьте себе, я чуть-чуть не нарвался на целое скопище гасконцев.

— Что такое?

— Я думаю, они увозят красотку-еврейку.

— Да в чем дело? Говори же яснее!

— Они были замаскированы, но я узнал лошадь одного из них… знаете, ту, черную. Их было четверо, и они эскортировали экипаж с глухо закрытыми занавесками.

— Ваше высочество! — крикнул Рене. — Они увезли не Сарру Лорьо, а королеву.

— На лошадей! — крикнул герцог Гиз. В этот момент показались Кревкер и Контрад, которые возвращались, исполнив какое-то поручение герцога. Сейчас же Гиз приказал оседлать для всех свежих лошадей, и вскоре a, он, Рене и четверо поклонников герцогини Монпансье мчались по дороге в Шартр.

Они полным карьером доехали до Вожирара. Это было как раз то место, где Лев Арнембург встретил экипаж. Но от Вожирара дорога разветвлялась. Куда же направился отряд, увозивший королеву Екатерину?

На минуту путники остановились в нерешительности и стали разыскивать хоть какие-нибудь следы. Вдруг Рене крикнул:

— Ваше высочество! Смотрите, здесь виднеются лепестки роз, растущих только в луврской теплице. Их носит на себе только королева Екатерина. Наверное, она бросала их по пути, желая оставить след хоть чем-нибудь!

Лепестки розы дали преследователям возможность безошибочно определить путь, которым направились похитители, и они понеслись вперед по дороге к Шартру.

Но лепестков у королевы хватило всего на какое-нибудь лье, а далее уже не было никаких следов. К тому же на мощеном шоссе нельзя было разглядеть никаких следов копыт. Гиз и его спутники принялись сновать во все стороны, расспрашивая всех, кто только попадался им в этот глухой час, но решительно никто не мог дать им никаких указаний.

Наконец среди бесцельных стараний им удалось напасть на место, покрытое мелким песком, и здесь они увидели совершенно ясно отпечатавшиеся следы копыт, причем Гастон де Люкс сразу определил, что такие подковы делают только в Гаскони. Однако след указывал, что ехавшие здесь возвращались в Париж.

— Ага! — сказал герцог. — Эти хитрецы повернули обратно, чтобы сбить нас с толка.

Они решили тоже повернуть обратно в Париж. Они ехали уже пять часов, и лошади начинали уставать, но тем не менее они проехали еще часа три. Наконец лошади окончательно выбились из сил. Пришлось дать им отдых.

В этих бесцельных скитаниях прошел целый день, и к вечеру, ничего не узнав, герцог Гиз со спутниками подъезжал к деревушке, расположенной недалеко от Парижа. Так как у герцога расковалась лошадь, то он подъехал к кузнице, хозяин которой поджидал на пороге клиентов.

— Как прикажете подковать лошадь? — спросил кузнец. Задом наперед?

— Ты пьян, что ли, болван? — гневно крикнул ему герцог.

— Да помилуйте, ваша честь, я думал, что теперь такая мода! Только вчера я подковал четырех мулов и четверку лошадей таким образом.

— А куда они направились? — насторожившись, спросил Рене.

— Туда! — сказал кузнец, показывая рукой на запад, то есть как раз в ту сторону, откуда только что вернулся герцог.

— Проклятие! — крикнул Рене. — Они обманули нас!

— На лошадей! — крикнул герцог Гиз, хмелея от бешенства. — Клянусь своим вечным спасением: или я навсегда уроню честь своего имени, или я догоню их!

Но лошади преследователей были вконец утомлены. Тогда Рене и граф Эрих отправились на поиски новых лошадей. На это ушел целый час, но в конце концов все же удалось подыскать кое-что подходящее.

Уже закатывалось солнце, когда Гиз и его спутники тронулись в путь. На некотором расстоянии от деревушки они встретили монаха, ехавшего верхом на муле.

— Эй, честной отец, не повстречали ли вы экипаж, эскортируемый четырьмя всадниками?

— Нет, ваша честь, я еду из самого Шартра и на всем пути не встретил никого, кроме всадника, который дал мне пакет для вручения королю.

— Покажите его! — повелительно приказал герцог. Монах доверчиво достал из-под рясы письмо и показал его герцогу. Рене тоже взглянул на конверт и сейчас же крикнул:

— Это от королевы Екатерины!

— Дай сюда письмо! — приказал герцог.

— Тише, тише, господа! — ответил монах. — Оно адресовано королю, а не первым встречным молодчикам!

Тогда, по знаку герцога, граф Эрих ссадил монаха с мула и без дальних разговоров отнял письмо. Герцог вскрыл его, пробежал глазами и упавшим голосом сказал:

— Да ведь королева уехала совершенно добровольно и никто не принуждал ее!

— Вы ошибаетесь, ваше высочество! — сказал ему Рене, покачав головой. — Разве вы не видите, что печать наложена вершиной герба вниз? Это означает, что королева писала по принуждению.

Несчастный монах ничего не понимающими глазами смотрел на окружавших его вооруженных людей.

— Вот что, честной отец, — сказал ему герцог, возвращайтесь спокойно в монастырь и не беспокойтесь ни о чем. Мы — приближенные короля и передадим письмо по назначению. Скажите только, где вы встретили всадника, передавшего вам письмо?

— По дороге в Блуа.

— Когда это было?

— Около трех часов тому назад.

— Его лошадь казалась усталой или свежей?

— Она была совершенно свежа и бежала, словно заяц.

— Зайцев тоже ловят! — сказал герцог Гиз и, пришпорив лошадь, понесся впереди своего отряда по указанному ему направлению.

XXXIII

Отведя королеву Екатерину в ее комнату, замаскированный тщательно запер ее на засов и вернулся к своим товарищам, которые сидели в зале уже без масок. Это были Генрих Наваррский, Ноэ и Лагир.

— До сих пор все шло как по маслу! — сказал Ноэ.

— Все удалось обделать тихонько, без шума! — заметил Лагир.

— Ну, а благодаря тому, что мне пришло в голову свернуть с дороги на целину, выбраться другой дорогой и перековать лошадей задом наперед, преследователям будет трудновато отыскать наш след! — сказал Генрих Наваррский.

— А если они и найдут его, то только потеряют время даром, — заметил Гектор, вошедший в этот момент: он-то и говорил со вдовствующей королевой всю дорогу и в замке.

— Вообще, — сказал Генрих, — все было задумано очень удачно. Если даже королеве и удастся сбежать от нас…

— Это невозможно!

— Ну, мало ли что бывает иногда! Так вот, если ей даже удастся это, то у нее нет ни малейших доказательств против нас с тобой, так как в се присутствии мы ни разу не разинули рта, а голоса Гектора она не знает.

— Но королеве не удастся сбежать, — ответил Ноэ, — а потому я хотел бы знать, что вы собираетесь делать с нею?

— Как что? Я буду держать ее как заложницу в Нераке, пока Карл IX не выплатит мне приданого и не передаст Кагора. Ну, а когда он сделает это, я верну ему его бесценную матушку.

— Это недурно задумано! — ответил Амори де Ноэ. — Но… я все-таки предпочел бы, чтобы королева Екатерина умерла от какой-нибудь болезни.

— Я не разделяю твоего мнения! — ответил Генрих. — Видите ли, я думаю, что, вернувшись в Лувр, королева первым делом соберет большую армию и отправится в поход, чтобы отобрать у нас обратно Кагор, а может быть, и еще что-нибудь.

— Ну, это мы еще посмотрим! — сказал Генрих Наваррский. Теперь же, в ожидании далекого будущего, нам не мешает поесть и выпить, так как я умираю от голода и жажды.

Они принялись весело есть и пить, чего нельзя было сказать об их пленнице. Хотя в комнате, где заперли королеву, и был накрыт стол, уставленный всяческими яствами и питиями, но Екатерина ни к чему не притронулась. До самого вечера она не пила и не ела, и только в конце дня съела кусок паштета и отпила четверть стакана вина. Затем она уселась в кресло и заснула. Ее разбудил стук отпираемой двери.

— Ваше величество, — сказал ей замаскированный Гектор, — нам нужно двигаться далее в путь.

— Неужели вы опять наденете мне на голову этот отвратительный капюшон? — спросила Екатерина.

— Это необходимо, ваше величество. Вообще должен предупредить вас, что малейшая попытка снять капюшон или выскочить из экипажа будет стоить вам жизни.

Екатерина повиновалась. Они проехали несколько часов, как вдруг экипаж остановился и Гектор сказал королеве:

— Можете снять капюшон и подышать свежим воздухом.

Королева поспешила воспользоваться разрешением и жадно оглянулась через окно по сторонам. Они были на лесном перекрестке. Один из замаскированных всадников держал факел, а другой отвязывал привязанных к деревьям свежих лошадей. Королева поняла тогда, что у ее похитителей везде расставлены подставы.

В течение ночи они переменили еще раз лошадей и к утру приехали в какой-то замок. Здесь Екатерина опять провела день в запертой комнате, а к вечеру ей опять предложили сесть в экипаж, и последний сейчас же тронулся в путь.

В эту ночь опять меняли два раза лошадей. Они подъезжали к месту, где должна была ждать третья подстава, как вдруг Генрих остановил свою лошадь и прислушался.

— Ноэ! — шепнул он своему спутнику. — Ты слышишь шум лошадиных копыт?

— Слышу, государь. Их много, но они далеко!

— Все-таки необходимо поскорее переменить лошадей.

Они пришпорили лошадей и поехали к тому месту, где их должна была ждать подстава. Но лошадей там не оказалось…

— Однако! — сказал король. — Сир де Террегуд имел достаточно времени, чтобы приготовить подставу!

— Не понимаю, что это может значить! — растерянно произнес Ноэ.

— Но ведь это — измена! — сказал Генрих Наваррский.

— О Государь, — возразил ему Ноэ, — я ручаюсь головой за Ожье.

— Но ведь я тоже ручаюсь за сира де Террегуда!

— В таком случае с кем-нибудь из них случилось несчастье. Между тем стук копыт преследователей все близился и близился…

— Если лошади не прибудут вовремя, нам придется выдерживать жестокую схватку! — сказал Ноэ.

— Ну, так мы выдержим ее! — ответил Генрих Наваррский и, обнажив шпагу, тихо скомандовал — Наварра, в позицию!

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

I

Мы оставили Ожье де Левиса заснувшим у ног королевы Маргариты. Некоторое время она с внимательной нежностью смотрела на его красивое лицо, а Нанси иронически думала:

«История сира де Козрасса вновь оживает перед нами в новых формах!»

Наконец Маргарита оторвалась от созерцания лица спящего и сказала своей камеристке и доверенной:

— Я не хочу, чтобы этот молодой человек служил орудием сластолюбивых замыслов наваррского короля. О, если бы сделать так, чтобы король не застал свежей подставы!

— Ну что же, — ответила Нанси, — это вовсе нетрудно. Во-первых, юноша проспит теперь по крайней мере двенадцать или пятнадцать часов без просыпа, а во-вторых, мне кажется, что ваше величество и без этого можете сделать с молодым человеком все, что угодно.

— Нанси, Нанси! — сказала королева. — Ты просто демон-искуситель… Но вот теперь еще что: как нам быть с ним оставить ли его на полу или крикнуть лакеев?

— Нет, ваше величество, было бы слишком жестоко бросить юношу таким образом; что же касается лакеев, то вы ведь знаете, что, кроме пьяницы-управителя здесь никого нет.

— Но не можем же отнести его мы сами!

— Это сделает Рауль, — ответила Нанси и, выйдя за дверь и кликнув пажа, сказала ему: — Вот что, милочка: тебе придется взвалить господина Ожье к себе на плечи и…

— И бросить его в колодезь?

У Маргариты вырвался невольный крик ужаса, тогда как Рауль, довольный своей шуткой, весело засмеялся.

«Так-с! Она любит его!» — подумала Нанси и сказала вслух:

— Нет, ты отнесешь его к нему в комнату; пусть спит себе на здоровье! А если тебе тяжело, то мы поможем…

— Этого совершенно не нужно, — ответил Рауль, поднимая Ожье и взваливая его к себе на плечи.

Ожье даже не шевельнулся. Рауль бодро поднялся со своей ношей на второй этаж, где была приготовлена комната де Левису, сложил его бесчувственное тело на кровать и хотел скромно уйти; однако Маргарита, остановив его, приказала расстегнуть камзол спящего и достать из внутреннего кармана хранившиеся гам бумаги. Маргарита думала, что Рауль, бывший в Наварре, понимает по-беарнски, но, к ее сожалению, оказалось, что и паж тоже не знает ни слова на этом языке.

Тем не менее они принялись втроем рассматривать записки и в конце концов поняли, что имена, стоявшие после названия городов, должны означать фамилии тех сеньоров, которым Генрих поручал приготовить подставы. Так, например, после слова «Блуа» стояло как раз то имя, которое назвал Маргарите Ожье, когда оправдывался в мнимом обвинении, будто ездил к какой-то даме сердца. Следующим именем было «Сир де Террегуд», и Нанси высказала предположение, что это имя должно обозначать и название замка, и фамилию владельца. Из перечисления дальнейших двух местечек было видно, что предполагаемый путь Генриха лежит через Анжер.

— Итак, к сиру де Террегуду господин Ожье, вероятно, не поспеет, так как проспит до вечера, — сказала Маргарита. — Но что, если ему придет в голову по пробуждении броситься навстречу моему супругу и все рассказать ему? Ведь тогда Генрих способен вывернуться, а я хотела бы, чтобы отсутствие ожидаемых лошадей явилось для него полной неожиданностью.

— Ваше величество, — ответила Нанси, — известно ли вам, что после сильного возбуждения, вызываемого такими средствами, как мое, наступает продолжительный упадок сил?

— Ну да, я знаю это. Ну и что же?

— А из этого явствует, что человек, принявший изрядную порцию моего средства, заснув, будет продолжать спать во всяком положении и при всяких обстоятельствах. Поэтому, если мы перенесем бедного юношу в экипаж, то он будет спать в пути так же крепко, как если бы оставался в своей постели. Между тем по времени его сна мы успеем сделать добрых тридцать лье, и это отрежет ему всякую возможность предупреждения его величества наваррского короля о случившемся.

— Великолепная мысль! — воскликнула Маргарита, у которой даже глаза заблестели при мысли о каверзе, устраиваемой таким образом неверному мужу.

— Наши лошади уже успели отдохнуть, — продолжала Нанси. Погонщики, правда, спят, но мы разбудим их.

— Как? Разве ты думаешь, что нам следует сейчас же пуститься в путь?

— Да, конечно, ваше величество!

— Но я чувствую сильную усталость…

— Вы отдохнете в экипаже.

— А ты?

— Ну, я могу воспользоваться лошадью этого бедного юноши.

«Черт возьми! — внутренне выругался Рауль. — Я рассчитывал провести ночь гораздо приятнее!»

Но нежный взгляд Нанси, заметившей его недовольство, несколько успокоил пажа, и он отправился отдать необходимые распоряжения.

Однако! — сказал он, вернувшись через некоторое время. Можно подумать, что в этом доме всех опоили снотворным питьем. Я еле добудился наших погонщиков, а толстяк- управитель так храпит, что весь дом трясется.

— Ну а служанки? — спросила королева.

— Они спят на самом верхнем этаже.

— Так как же мы выйдем отсюда?

— Об этом не беспокойтесь, ваше величество; я сам открою ворота, — ответил Рауль.

— Ну что же, в таком случае тронемся в путь!

Как и предсказывала Нанси, Ожье проспал не просыпаясь пятнадцать часов подряд, когда же он наконец открыл глаза, в его голове еще настолько шумело от действия наркотика, что он на первых порах не мог понять, где он и что с ним. Он удивленно озирался в большой комнате, освещенной масляной лампой, и не мог понять, почему он спит на кровати совсем одетым.

— Какой диковинный сон снился мне! — пробормотал он. В углу комнаты на столике стояли песочные часы, показывавшие десять. Ожье окончательно растерялся. Когда же он лег спать, если просыпается в десять часов вечера? И почему ему кажется, будто он спал долго-долго? Желая как-нибудь разъяснить все это, Ожье стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Эй, кто тут есть?

Тогда дверь открылась, и в комнату вошла Нанси. Ожье посмотрел на нее, и какие-то смутные воспоминания зашевелились в его отуманенной голове.

— Доброго вечера, господин Ожье! — приветливо сказала Манси, присаживаясь у изголовья молодого человека.

— Как, вы знаете меня? — удивленно воскликнул он. Впрочем, я тоже как будто знаю вас, только вот не могу вспомнить, кто вы такая…

— Я? Да ведь я племянница госпожи Шато-Ландон!

— Шато-Ландон? Как будто я знаю и ее тоже…

— Вот это мне нравится! — сказала Нанси, покатываясь со смеха. — То есть как же это вы знаете ее «как будто»? Ведь только вчера вечером вы клялись ей в любви!

Эти слова были целым откровением молодому человеку.

— Вспомнил! — крикнул он. — Теперь я все вспомнил! А сначала я даже понять не мог, где нахожусь.

— Ну а теперь вы знаете?

— Конечно, знаю! Мы в замке Бюри… Но скажите, пожалуйста, эти часы, конечно, испорчены?

— Нисколько.

— Значит, теперь десять часов утра? Почему же так темно и горит лампа?

— Да потому, что теперь именно десять часов вечера, Значит, я проспал весь день?

— Ну конечно!

Ожье почувствовал, что у него волосы становятся дыбом. Теперь память всецело вернулась к нему, и он вспомнил о своем поручении.

— Но я никогда не сплю так долго! — с отчаянием крикнул он.

— Я не знаю этого, но только на этот раз вы, должно быть, изменили своим привычкам, — смеясь ответила Нанси. — Вы спали так крепко, что не заметили, как мы отъехали целых тридцать лье.

— Тридцать лье? — крикнул Ожье, не веря своим ушам.

— Да.

— Значит, я не в Бюри?

— Нет.

— Так где же я. Господи Иисусе Христе?

— В Сен-Матюрене. Это деревушка, расположенная в трех лье от Анжера.

— Значит, вы увезли меня сонного из Бюри?

— Да.

— Зачем?

У Ожье так сверкали глаза, что Нанси подумала: «Однако наш молодчик рассердился не на шутку!» — и, подойдя к перегородке и постучав два раза, сказала:

— На это может вам ответить только моя тетушка. В этот момент дверь снова открылась; в комнату вошла Маргарита и, улыбаясь, промолвила:

— Здравствуйте, господин Ожье!

— О, скажите хоть вы мне, что эта девушка просто смеется надо мной, уверяя, будто мы не в Бюри! — крикнул гасконец.

— Да нет же, — спокойно ответила королева, — мы уже уехали из Бюри и теперь находимся в Сен-Матюрене.

— Если это так, — с ледяным спокойствием сказал Ожье, — то мне остается только пронзить себя шпагой, потому что я обесчещен! — и с этими словами Ожье кинулся к своей шпаге, лежавшей на табуретке около кровати.

II

Заметив его движение, Маргарита и Нанси поспешили в свою очередь к юному гасконцу, чтобы вырвать из его рук шпагу.

— Несчастный! — крикнула наваррская королева.

— Что это пришло вам в голову? — сказала Нанси молодому человеку, не изменяя своему ироническому спокойствию.

— Благодаря вам я обесчещен и теперь не смею жить более, страдальчески воскликнул Ожье. — Отдайте мне шпагу! Я должен умереть!

— Хорошо! — сказала Маргарита. — Докажите мне, что вы действительно обесчещены, и тогда я отдам вам шпагу, предоставив свободу действий. А пока… — она обратилась к Нанси, — оставь нас одних, милочка!

Нанси вышла из комнаты, унося с собой шпагу и думая:

«Положение становится серьезным, и королеве придется, пожалуй, пустить в дело солидные аргументы, чтобы помешать юноше покончить с собой».

— Итак, я слушаю вас! — сказала Маргарита. — Говорите!..

— Ах, да что тут говорить и доказывать, когда дело ясно и без того? Я — беарнский дворянин, состоящий на службе у наваррского короля.

— Бы говорили мне это вчера.

— Король доверил мне дело, полагаясь на мою честь и преданность. Это дело заключалось в подготовке свежих подстав для путешествия, которому мой государь придает серьезную важность. Каким образом я заснул так крепко в Бюри, я не понимаю. Но все равно: проснись я теперь в Бюри, я еще успел бы в самый последний момент доставить королю свежих лошадей; теперь же, когда вы увезли меня за тридцать лье, я уже ничего не могу поделать. Не застав свежих лошадей, король сочтет меня предателем, я мне даже нечем оправдаться в его глазах. Вы сами видите, что мне остается только умереть.

Ожье произнес эту тираду с такой простотой и убежденностью что Маргарита почувствовала себя как бы вышибленной из седла, потому что все заранее придуманные ею аргументы сами собой отпадали теперь. Тогда она решилась пустить в ход самый последний аргумент, нелогичный, быть может, но зато… убедительный.

— Так позвольте же мне умереть! — грустно сказал Ожье, видя ее смущенное молчанье.

— Нет! — пламенно крикнула Маргарита. — Я не могу позволить вам покончить с собой.

— Не можете позволить? Но по какому праву?

— Без всякого права, а просто потому, что вы любите меня, и я… тоже… люблю вас!

Ожье страдальчески застонал, закрывая лицо руками, и тихо сказал:

— Как я несчастен! Я должен умереть в тот момент, когда предо мной раскроется небо!..

— Но ведь я люблю вас! — повторила Маргарита.

— Разве ваша любовь может вернуть мне утраченную честь? грустно возразил Ожье.

— Но если бы я попросила вас отсрочить исполнение своего решения хоть на несколько часов?

— Я должен был бы отказать вам, потому что никто не смеет пережить часы бесчестья.

— Так, значит, вы не любите меня! Как? Я, слабая, беззащитная женщина должна ехать далее одна среди всяких опасностей, а вы так не по-рыцарски отказываетесь проводить меня? Нет, вы не любите меня!

— Увы, я люблю вас.

— Так докажите это на деле и проводите меня до Анжера!

— Хорошо, — .ответил Ожье, грустно поникая головой. — Но обещайте мне, что там… вы вернете мне свободу действий.

— Хорошо! — ответила Маргарита, в которой ожила надежда. В Анжере я верну вам свободу действий, если мне не удастся заставить вас отказаться от своего жестокого намерения.

Она позвала Нанси и велела ей отдать шпагу молодому человеку. Та немедленно исполнила это.

Затем Маргарита кликнула Рауля и, когда он явился, сказала ему:

— Вот что, милочка, мы должны сейчас же тронуться в путь.

— Но наши лошади еще не отдохнули, — ответил Рауль, посматривая на Нанси, — да кроме того, здесь было бы удобно переночевать.

— В Анжере нам будет еще лучше. Рауль капризно надулся, но Нанси наклонилась к его уху и шепнула:

— Зарубите себе на носу, сударь, что раз мы попадем в Анжер, то проведем там не один день, а следовательно, у вас будет достаточно времени говорить о любви.

Рауль глубоко вздохнул и отправился будить погонщиков.

От Сен-Матюрена до Анжера было три лье, то есть два часа. пути, и около часа ночи наш маленький кортеж уже подъезжал к воротам города. В то время Анжер был важной крепостью, и ночью в город мог пробраться только тот, кто был лично известен дежурному офицеру или знал пароль. Но Маргариту это нисколько не поставило в тупик, она позвала Рауля и приказала ему вызвать к ней дежурного офицера.

Однако последний, явившись на зов, категорически отказался открыть ворота и вступить в какие бы то ни было переговоры с подъехавшей дамой. Он требовал, чтобы ему сказали пароль, и не желал идти ни на какие уступки.

Тогда Раулю пришлось пустить в ход решительное средство.

— Не хотите ли подержать со мной пари, господин офицер? сказал он.

— Пари? О чем?

— Да о том, что если вы заставите нас ночевать под открытым небом, то завтра утром вас посадят под строгий арест. То-то и дело, что сначала надо посмотреть, с кем имеешь дело, а потом уже выказывать строптивость!

Эти слова произвели впечатление на дежурного офицера, и он, приказав открыть ворота, разрешил экипажу подъехать ближе. Была очень ясная лунная ночь, и, приглядевшись к женскому лицу, высунувшемуся из экипажа, офицер испуганно вскрикнул:

— Боже мой!.. Ее величество королева наваррская!.. Ожье слабо вскрикнул и пошатнулся в седле. Тогда Маргарита высунулась еще больше и тихо сказала дрожавшему от волнения юноше:

— Да, я — наваррская королева и люблю вас… Как ваша государыня, я запрещаю вам покушаться на свою жизнь.

— Боже мой! — страдальчески ответил ей Ожье. — Вероятно, шпага не понадобится, так как мне кажется, что я и так не переживу этих минут!

III

Мы оставили Генриха Наваррского готовым оказать сопротивление тем неизвестным, которые догоняли кортеж, увозивший королеву-мать. Стук копыт преследователей слышался все ближе и ближе…

По знаку Генриха Ноэ Лагир и Гектор окружили экипаж, причем Гектор сказал королеве:

— По всем признакам, за нами гонятся, чтобы выручить ваше величество. Если это так, то вам несдобровать, потому что мы не выпустим вас живой.

— Но помилуйте… — взмолилась королева. Однако Гектор, не обращая на нее внимания, подошел к Генриху и Ноэ, совещавшимся между собою.

— Государь, — сказал Ноэ, — если я не ошибаюсь, преследующих, судя по стуку копыт, должно быть не менее полутора десятка, нас же — только четверо.

— Маловато, что и говорить! — согласился король.

— Допустим, что мы сможем продержаться час, но потом нам все же придется пасть.

— Ну, так мы и падем, друг мой Ноэ.

— А ваша звезда, государь? Та самая звезда, которая говорила вам о блестящей будущности?

— Ну, так что же? Если это действительно — моя звезда, то она не покинет меня и сейчас!

— Государь, но пословица недаром говорит, что «на Бога надейся, а сам не плошай». Так же и ваша звезда будет охранять вас только в том случае, если вы сами будете делать все, что надо.

— А что мне надо делать, по-твоему?

— Государь, ваша лошадь устала, но лошадь Гектора еще довольно свежа. Возьмите ее и спасайтесь! Генрих весело расхохотался и сказал:

— Да вы все просто с ума сошли! Полно говорить глупости!.. Лучше примем меры к защите. Наши лошади слишком устали, чтобы продолжать путь, но сражаться они еще могут. Так вперед же, ребята, в позицию! — и юный король, полный воинственного задора двинулся навстречу быстро приближавшемуся врагу.

Ноэ поехал рядом с Генрихом, а Гектор и Лагир встали по обе стороны экипажа.

Действительно, отряд, стук копыт которого слышали наши герои, несся на выручку королевы-матери. Но если бы в нем были только те лица, которые входили в его состав с самого начала, то положение наших гасконцев было бы вовсе не плохо, так как пятеро против четверых — перевес небольшой. Однако предусмотрительный Рене захватил с собой дюжину рейтаров, встреченных на пути и соблазнившихся обещанной им денежной наградой, и, таким образом, Генриху Наваррскому приходилось иметь дело с подавляющим по численности неприятелем. Но Генрих был отважен, неравенство сил не пугало его, и, не дожидаясь, пока враги бросятся на него, он первый кинулся на них.

Произошел решительный, но короткий бой, причем несколько человек из нападавших сразу же упало. Однако герцог Гиз был искусным полководцем. В первый ряд он поставил рейтаров, представлявших весьма посредственную боевую силу, а когда первый натиск наваррского короля и его товарищей обрушился на рейтаров и смял их, на арену борьбы выступил сам герцог со своими спутниками.

При свете луны Генрих Наваррский сразу узнал своего тезку и соперника и смело ринулся к нему навстречу. Ноэ, под которым была убита лошадь, сражался пешим, еле поспевая за своим царственным другом.

Герцог Гиз не мог видеть под маской лица наваррского короля, но понимал, что кроме Генриха, некому было пуститься в такую рискованную авантюру. Поэтому, увидав Генриха, со шпагой в руках прокладывавшего себе дорогу именно к нему, Гиз сразу догадался, кто это такой, и с дикой радостью ринулся на соперника.

Завязался ожесточенный бой. Наваррский король стал уже теснить герцога, и, видя это, Рене со свойственным ему предательством забрался в тыл Генриху, чтобы удобнее поразить его. Однако Ноэ увидал этот маневр и, подстрелив лошадь Флорентинца, бросился на него со шпагой.

Ноэ сделал резкий выпад, но Рене отскочил в сторону, и это заставило Амори потерять равновесие и упасть. В тот же миг на него кинулись два рейтара. Но Рене крикнул им:

— Не убивайте его! Пусть этим займется палач. Свяжите его покрепче!

Итак, из четырех лиц один был выведен из строя, другой был поглощен поединком с герцогом Гизом. Двоим остальным пришлось выдерживать натиск целой оравы людей. Конечно, такой неравный бой не мог продолжаться долго, и вскоре Генрих вторично услыхал крик Рене:

— Не убивайте его, а свяжите покрепче!

Эти слова относились к Лагиру, который упал вместе с раненой лошадью на землю.

Гектор остался один. Его положение было совсем плачевным, и смелый гасконец видел, что если он не примет своих мер, то вскоре и его свяжут так же, как и Ноэ и Лагира. Продолжать сопротивление было бесполезно, нужно было бежать.

Но сначала надо было исполнить данное обещание и не допустить, чтобы королева попала в руки герцога. С этой целью Гектор изо всей силы ткнул Екатерину кинжалом…

Послышался глухой крик, и горячий поток оросил руку гасконца.

«Я убил ее!» — подумал он и затем пустил огневого Вельзевула прямо на нападавших.

Этот неожиданный маневр заставил их раздаться. Тогда в несколько прыжков Гектор очутился рядом с наваррским королем и крикнул ему что-то по-беарнски. Генрих утвердительно кивнул ему головой. Гектор заехал вперед и ринулся на герцога Гиза, а король Генрих быстро соскочил со своей лошади, усталой и раненой, вышиб из седла какого-то рейтара, вскочил в седло и понесся во весь опор прочь. Тогда и Гектор круто повернул коня V. тоже понесся прочь от места схватки.

IV

— Господин капитан, — сказал паж Готье Пибраку, дожидавшемуся по обыкновению пробуждения короля Карла IX в прихожей, — его величество изволил проснуться с улыбкой на устах и желает видеть всех.

Пибрак удивленно посмотрел на пажа и спросил:

— Какое сегодня число, милый мой?

— Сегодня семнадцатое августа, господин капитан, почему вы это спрашиваете?

— Да потому, что чаще бывает гроза зимой, чем наш всемилостивейший король просыпается в хорошем расположении духа, и такси счастливый день надо запомнить.

Действительно, в этот день король был в самом радужном настроении духа. Увидев входившего капитана гвардии, он приветливо сказал:

— Доброе утро, Пибрак!

— Доброе утро, ваше величество!

— Ну что? Какова погода?

— Великолепная, ваше величество.

— Значит, можно будет охотиться?

— О, разумеется, ваше величество!

— Присядь-ка, милый друг! Знаешь ли, эту ночь я спал, словно рабочий, и видел дивные сны. Просто было жаль просыпаться, потому что бывают сны, которые неосуществимы в действительности!

— Да неужели, ваше величество?

— Ну, посуди сам. Мне снилось, будто королева-мать возненавидела Рене.

— В самом деле, государь, такой сон уж слишком… невероятен!

— Да ты только погоди! Мне снилось еще, что королева- мать и Генрих Наваррский стали лучшими друзьями. Они целовались и осыпали друг друга ласкательными именами.

— Да! Сразу видно, что вы спали, ваше величество!

— А сестрица Марго помирилась с кузеном Гизом.

— Эта часть сна самая правдоподобная, ваше величество.

— Ну вот еще! Ты же знаешь, что моя уважаемая матушка…

— Ненавидит герцога? Согласен, ваше величество. Но… наваррского короля она ненавидит еще больше, и по всему похоже, что ее величество усиленно поглядывает в сторону Лотарингии.

— Все это может быть. Но при чем же здесь Марго?

— Ее величество наваррская королева очень молода и красива, государь. Она всегда очень ревниво относилась к своему очарованию, а наваррский король любит пошалить.

— Понимаю, понимаю!

— И, если вдовствующая королева захочет подстеречь супруга королевы Маргариты — что при беспечности короля очень нетрудно, — то весьма возможно, что…

— Ты заинтересовал меня, — ответил король, — и мне хочется узнать, нет ли и действительно правды в моем сне. Поэтому ступай к наваррской королеве и попроси ее прийти ко мне. Марго никогда ничего не скрывает от меня, и если я увижу, что королева Екатерина опять интригует, то мы направим всю эту историю на путь истинный. Ступай, друг мой, а я пока оденусь.

Пибрак направился к апартаментам наваррской королевской четы, однако увидел, что прихожая была пуста. Тогда Пибрак прошел в комнаты и остановился у дверей гостиной Маргариты. Здесь он осторожно постучался, затем прислушался, постучался снова: одно молчанье было ему ответом.

«Странно, — подумал он. — Но, может быть, королева у своего супруга или у королевы-матери?»

Он зашел с другой стороны и постучался в кабинет к Генриху; но там ему тоже никто не ответил. Тогда Пибрак отправился на половину к вдовствующей королеве, но и там в прихожей тоже никого не было.

Пибрак постучался, дверь открылась, и вышел паж Робер.

— Здравствуй, паж, — сказал Пибрак. — Ее величество вдовствующая королева уже встала?

— Я… не знаю… нет… — замялся смущенный паж.

— То есть как это ты не знаешь? — нахмурился Пибрак. Предупреждаю тебя, милый мой, что я пришел от имени короля. Ну, живо выкладывай все, что ты знаешь, а то я оборву тебе уши!

— Да королева еще не возвращалась! — чуть не плача, ответил испуганный паж.

— Как не возвращалась? Откуда? Когда же она ушла?

— Вчера вечером.

— Куда же она отправилась?

— Этого не могу знать, господин капитан. Пибрак пожал плечами и вернулся к королю.

— Марго, вероятно, еще не вставала? — улыбаясь спросил Карл IX.

— Право, не знаю, ваше величество. Ее величество нет у себя в комнате.

— Так она, вероятно, у королевы-матери?

— Ее величества вдовствующей королевы нет в Лувре, государь. Судя по рассказу пажа Робера, ее величество вышла вечером и больше не возвращалась.

— Что за вздор! — крикнул король.

— Осмелюсь заметить, ваше величество, — сказал паж Горье, кончавший туалет короля, — вдовствующая королева редкий вечер не выходит из дворца. Хотя она и переодевается то мужчиной, то монахом, но я-то каждый раз узнаю ее.

— Милый Пибрак, — сказал король, — согласись, что королевское ремесло — неприятная штука. За моей спиной творятся какие-то странные вещи, о которых знает даже паж, но мне-то ровно ничего неизвестно. Пойдем со мной!

Король направился прямо в апартаменты матери, и там паж Робер рассказал ему обо всем, что знал.

Дверь в комнаты королевы оказалась запертой. Тогда король приказал кликнуть рослого швейцарца, и тот высадил плечом дверь.

В комнатах Екатерины не было никого, кровать оставалась совершенно нетронутой, но тем не менее ни в чем нельзя было найти ни малейшего указания, куда и зачем отправилась королева.

— Может быть, мы будем счастливее в комнатах Марго, сказал король.

Дверь в комнаты наваррской королевы была открыта тем же упрощенным способом. Король Карл прошел прямо в спальню, а в это время Пибрак заметил на столике три письма. Он быстро прочитал адреса и под влиянием какого-то наития быстро припрятал то из них, которое было адресовано Генриху Наваррскому. Затем он пошел вслед за королем и обратил внимание Карла на остальные два письма.

Король взял сначала письмо, адресованное лично ему. Читатели уже знакомы с его содержанием и знают, что в этом письме Маргарита поручала брату мужа. Прочитав это письмо, король, которому было все позволено, взялся за письмо, адресованное его матери.

V

Письмо Маргариты к королеве-матери и особенно вложенная туда записка к герцогу Гизу окончательно испортили благодушное настроение короля.

— Как? — крикнул он. — Разве я уже не король больше? Значит, королева-мать и в самом деле кует какие-то ковы совместно с герцогом Гизом? Пибрак! Пошли ко мне наваррского короля! В этой истории надо разобраться.

— Ваше величество, я уже искал его величество во всем Лувре, но его нигде нет.

— Так надо разыскать его! — и король ушел, гневно хлопнув дверью.

Пибрак отправился к себе в комнату и там принялся размышлять над всей этой историей; но, как он ни ломал себе голову, все же не мог напасть ни на какое удовлетворительное решение вопроса. В конце концов он решился вскрыть письмо, адресованное Маргаритой Генриху.

Содержание этого письма несколько пролило свет на сущность интриги, разыгравшейся в луврской тиши. Генрих изменил Маргарите, его накрыли и выдали жене с поличным. Королева-мать надеялась этим путем бросить молодую женщину вновь в объятия Генриха Гиза, но Маргарита не сочла возможным оживлять чувство, окончательно умершее в ней, и отправилась путешествовать, чтобы порассеяться от огорчения и вместе с тем немножко наказать неверного супруга.

«Все это так, но эта часть истины еще не поднимает завесы над исчезновением Генриха и королевы-матери, — подумал Пибрак. Ведь совершенно ясно, что королева Маргарита не знала о предположениях Екатерины совершить какое-то путешествие и что исчезновение вдовствующей королевы не имеет ничего общего с остальной частью всей этой истории. Так в чем же здесь дело и где искать наваррского короля, которого желает видеть сейчас же его величество король Карл?»

В конце концов Пибрак решил так: единственным поверенным Генриха является граф Амори де Ноэ; жена Ноэ, Миетта, племянница кабатчика Маликана; следовательно, если кто знает что-либо обо всей этой истории, то именно Маликан. И Пибрак сейчас же отправился к нему.

Маликан приветливо встретил капитана гвардии, так как знал, что и служа французскому королю, Пибрак остается истинным гасконцем и подданным Генриха Наваррского. Поэтому честный беарнец сейчас же притащил пару запыленных бутылочек старого вина и уселся с Пибраком за стол в общем зале кабачка, где еще никого не было в этот ранний час.

— Вот что, друг мой Маликан, — сказал Пибрак, отхлебывая отличное винцо. — Я пришел к тебе по делу, касающемуся нашего короля Генриха, которому, как ты знаешь, я предан телом и душой.

— О, я в этом никогда не сомневался, господин Пибрак! ответил Маликан.

— Дело в следующем. Наваррского короля нет нигде в Лувре…

— Я знаю это и советую вам не беспокоиться о нем.

— Значит, ты знаешь, где он?

— Знаю.

— Можешь сказать мне, где он?

— Нет, не могу: это не мой секрет.

— Но мне очень важно знать это в его же интересах.

— Не беспокойтесь, в данную минуту королю Генриху нечего опасаться.

— Но все-таки.

— Все-таки я не скажу вам ни слова.

— Ну, так ответь мне по крайней мере хоть на один вопрос: отлучка короля объясняется какой-нибудь любовной интрижкой?

— Нет.

«Значит, он отправился с какой-нибудь политической целью, это ясно, как день!» — подумал Пибрак и хотел продолжать свои расспросы, но этому помешал приход двух швейцарцев.

Капитан отправился в Лувр, но вдруг около самого дворца остановился, пораженный неожиданно блеснувшей мыслью.

«А вдруг… как знать? — подумал он, и его лицо выразило неподдельную заботу. — Но если это даже так, то самое важное, чтобы королю не пришла в голову такая же догадка», — и он немедленно отправился в покои Карла IX.

— Ну-с, так где же наваррский король? — угрюмо спросил Карл, когда Пибрак предстал перед ним.

— Его величество уехал, государь.

— Уехал? Но куда же?

— По следам наваррской королевы.

— Друг мой Пибрак, мне кажется, что ты не в здравом уме. Ведь Маргарита пишет, что она уехала с согласия мужа; так с чего же он вдруг побежит за ней?

— Здесь чувствуется рука вдовствующей королевы, государь. Я отправился на разведку и узнал много интересного. Прежде всего — наваррская королевская чета находится в ссоре.

— Из-за чего?

— Да дело не обошлось без королевы Екатерины. У короля еще до брака была интрижка с вдовой ювелира Лорьо. Насколько я могу судить, эта женщина стала орудием в руках герцога Гиза и королевы-матери. Королеве Маргарите сумели доказать, что муж изменяет ей, и вот она бросила все и уехала, а король кинулся за ней, чтобы оправдаться.

— Это возможно! Но все это — чисто семейное дело наваррской четы, нисколько не объясняющее, куда могла деться королева-мать.

— А мне кажется, государь, что между обеими историями имеется безусловная связь.

— Именно?

— Можно считать доказанным, что вдовствующая королева опять подружилась с Гизами и выходила по ночам на свидание с герцогом.

— Ну да. А дальше что же?

— Конечно, их обоюдная дружба могла быть построена не на чувстве симпатии, а на выгоде. Королева-мать хотела при посредстве злейшего врага Генриха Наваррского причинить зло последнему, а герцог Гиз рассчитывал вернуть любовь наваррской королевы, которую он все еще любит по-прежнему. Но из письма наваррской королевы к матери и к герцогу видно, что измена мужа не толкнула ее в объятья герцога. Значит, у Гиза отпал единственный мотив, заставлявший его искать дружбы королевы Екатерины. Наверное, он не мог забыть, что она хотела убить его из-за угла. Ну вот… мне кажется, что тут и надо искать причину исчезновения королевы Екатерины.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Да ведь королева-мать — недурной залог… Убедившись, что любви королевы Маргариты ему не вернуть, герцог Гиз мог посадить королеву-мать в экипаж и… увезти ее в Лотарингию!

— Неужели ты думаешь, что он мог решиться на это?

— Эх, государь, да ведь принцы Лотарингского дома способны решиться на что угодно.

— Но ведь это — черт знает, что такое! В таком случае надо сейчас же снаряжать солдат в погоню за похитителями.

— А какой прок, ваше величество? Если все случилось так, как я предполагаю, то люди герцога Гиза отъехали уже на такое расстояние, что их не догнать.

— Но с какой целью могли они завладеть королевой?

— Я уже сказал, государь, что королева Екатерина — хорошая заложница. А ведь лотарингские принцы уже давно поглядывают на крепость Дьелуар.

— И они думают, что я отдам им ее в обмен на королеву? Как они рассчитали без хозяина… Пусть королева-мать просидит всю жизнь в Лотарингии, но Дьелуара им не видать, как своих ушей. А королеве это только хороший урок… В самом деле! Она вечно строила разные ковы против лиц, которых я люблю, заводила хитрые интриги, покровительствовала негодяю Рене, во вред моим интересам тайно завела дружбу с Гизами… Ну, так пусть же она и платится теперь за все это.

— Значит, государь, дело об исчезновении королевы-матери надо, говоря судейским языком, «предать воле Божией»?

— Отнюдь нет. Я не могу допустить, чтобы лица моей крови исчезали безнаказанно из моего дворца, и потому необходимо тщательно расследовать, где именно скрывался герцог в Париже… Не слыхал ли ты чего-нибудь относительно этого, Пибрак?

— В Париже все в один голос твердят, что суконщик Лашеней занимается своим ремеслом лишь для отвода глаз, а на самом деле является банкиром и агентом лотарингских принцев.

— Ну, так с этим надо покончить. Возьми, друг мой Пибрак, швейцарцев и сейчас же арестуй и приведи ко мне этого Лашенея! Я лично допрошу его.

— Слушаю-с, ваше величество, — ответил Пибрак и отправился исполнять возложенное на него поручение.

Он взял из луврской кордегардии десять швейцарцев и отправился с ними к дому Лашенея.

Расставив швейцарцев кордоном вокруг дома, он приказал им:

— Не выпускайте из дома никого. Если кто попытается насильно пройти через вашу цепь, уложите на месте.

Затем он подошел к двери и постучал, но никто не ответил на этот стук.

«Этот субъект спит еще, — подумал Пибрак, — какое неприятное пробуждение ждет его!..» Подумав это, он постучался еще сильнее.

VI

В ответ на повторный стук одно из окон верхнего этажа открылось, и высунувшаяся из него старуха хриплым голосом спросила:

— Что вам нужно?

— Нам нужно видеть господина Лашенея.

— Его нет дома.

— В таком случае откройте нам дверь.

— Его нет дома! — повторила старая карга и закрыла окно. Тогда Пибрак подозвал рослого швейцарца и приказал ему взломать дверь алебардой. Швейцарец ревностно принялся за это занятие. Тогда открылось другое окно, и старик, высунувшийся из него, сердито крикнул:

— Что за шум? Что нужно?

— Батюшки, да ведь это — господин Лашеней! — сказал Пибрак.

— Ну да, это я, — ответил тот.

— А нам сказали, что вас нет дома.

— Я приказал, чтобы меня не будили… Я спал…

— А теперь вы проснулись!

— Ну да.

— Так прикажите открыть дверь, у меня имеется к вам небольшое дельце.

— От кого?

— От его величества короля.

Лашеней понял, что тут шутки плохи, и крикнул старухе:

— Гертруда, откройте дверь! Старуха открыла дверь, и Пибрак вошел в дом. Туг его встретил полуодетый Лашеней и, зная Пибрака в лицо, спросил его:

— Чем могу служить вам, господин капитан?

— Король желает видеть вас! — ответил тот.

— Что же могло понадобиться его величеству от такого ничтожного человека, как я?

— Уж право, не знаю.

— Так будьте любезны передать его величеству, что я сейчас же явлюсь в Лувр.

— Нет, это не дело! Вы должны идти сию же минуту, и вместе со мной.

— Но король, вероятно, еще в постели.

— О, нет, он давно встал и ждет вас.

— Но в таком случае дайте мне один только час, чтобы я мог приготовиться.

— Ни одной минутки, дорогой господин Лашеней.

— Да ведь я должен одеться в подобающую одежду!..

— Полно! Наш король — очень простой человек и терпеть не может лишних церемоний. Но вот ждать кого-нибудь — этого он не любит еще больше. Поэтому пойдемте немедленно!

— Я совершенно не могу предстать перед его величеством в таком виде!

— Ну что же, в таком случае я прикажу связать вас, и мои люди отнесут вас в Лувр на руках.

На лбу Лашенея выступил пот… Он понял, что дело плохо и сопротивляться бесполезно.

— Позвольте мне только отдать моей домоправительнице кое-какие распоряжения по хозяйству, — попросил он.

— Пожалуйста.

Лашеней кликнул Гертруду, но, как только старуха появилась в дверях, Пибрак приказал двум швейцарцам, вошедшим за ним в дом:

— Свяжите эту ведьму и стерегите ее! Займите дом, и пусть сюда никто не входит и не выходит отсюда. Ну а вы, Лашеней, марш за мной!

Лашеней должен был покориться, так как не мог оказать сопротивление. Наконец, помимо отсутствия какой-либо возможности для этого, разве он не скомпрометировал бы себя непокорностью?

Итак, дрожащий Лашеней отправился с Пибраком в Лувр. При входе их король бросил на стол книгу, которую читал, и, пытливо уставившись в лицо агенту герцога Гиза, спросил:

— Вас зовут Лашеней?

— Точно так, ваше величество.

— Чем вы занимаетесь?

— Я суконщик, ваше величество.

— И только? Больше вы ничем не занимаетесь?

— Ровно ничем, ваше величество.

— Вот как? А мой друг Пибрак уверяет в противном: он говорит, что вы являетесь в Париже агентом и банкиром моих милых родственников, принцев Лотарингских!

Лашеней удивленно вскрикнул, поднял взор к небу и, всплеснув руками, сказал:

— Можно ли так смеяться над бедным суконщиком, господин Пибрак! Господи Иисусе Христе! Да ведь я был бы счастлив, если бы это было так!

— В самом деле? — кинул король.

— Да как же, ваше величество? Ведь тогда я был бы богатым человеком и вместо того, чтобы тяжелым трудом зарабатывать жалкие гроши, я…

— Ладно! — перебил его король. — Значит, Пибрак солгал?

— Его милость просто плохо осведомлены.

— Это очень плохо для вас, мой милый Лашеней! — насмешливо сказал король. — Я привык верить Пибраку во всем и решил повесить вас завтра на восходе солнца, если вы не удовлетворите моего любопытства относительно моих лотарингских родственников…

— Значит, я буду повешен, государь, за то, что я даже никогда не видывал их высочеств?

— Это очень досадно! — ледяным тоном сказал король. Значит, вы будете повешены, потому что вы сами понимаете, что не могу же я изобличать во лжи своего друга.

Лашеней очень боялся смерти, но отличался совершенно не плебейской верностью своим господам, а потому покорно ответил:

— Что же делать? Видно мне на роду написано умереть без вины!

— До завтрашнего утра у вас еще есть время одуматься, ответил король, — а пока отведи-ка его, Пибрак, в одну из луврских камер!

Пибрак взял Лашенея за плечо и вывел из королевского кабинета. Первому встречному ландскнехту он приказал:

— Сбегай в кордегардию и возьми у дежурного офицера ключ от При-Дье.

При-Дье, о котором говорил Пибрак, было название одной из ужаснейших камер, которыми изобиловал Лувр. Там была страшная сырость, кишела масса насекомых и стадами ходили гигантские крысы. Осужденный, которого заперли бы там на неделю, мог не бояться палача, так как в этом ужасающем, зараженном воздухе самый здоровый человек не выжил бы и трех дней. А самое главное — в этой камере была «ублиетта», что уже само по себе обеспечивало довольно неприятную смерть в тюрьме.

В то время «ублиетты» находились во многих камерах. Они представляли собой широкую каменную трубу, которая вела в реку. Человек, оступившийся или силой вытолкнутый туда, падая, натыкался сначала на железные острия и брусья, а потом его обезображенное тело уносило водой. Отсюда и произошло их название: «ублиетты» сулили вечное забвение.

Приведя в эту страшную камеру осужденного, Пибрак подвел его к дальнему углу и, при кровавом свете факелов показав зияющее отверстие, произнес:

— Король обещал повесить вас, дорогой господин Лашеней, но я попытаюсь отговорить его от этого неразумного решения. К чему столько помпы для такого незначительного человека, как вы? Просто мы утром спустим вас вот в эту каменную дыру, и делу конец.

Затем Пибрак запер арестанта и ушел к Маликану.

— А вы и в самом деле серьезно озабочены, как видно! сказал ему кабатчик.

— Господи, еще бы!.. Обстоятельства складываются так, что я не могу не беспокоиться.

— Я с удовольствием рассеял бы ваши опасения, но…

— Но ты поклялся ничего и никому не говорить?

— Вот именно. Но скоро я буду свободен от своей клятвы.

— А когда именно?

— В полночь.

— Черт возьми! Я вовсе не любопытен по природе, но в полночь я непременно зайду к тебе.

— Хорошо! — сказал Маликан. — Я буду ждать вас.

— «До полуночи еще далеко, — подумал Пибрак, возвращаясь домой. — Чем бы мне заняться в течение этого времени в интересах дела? Ага, знаю! Волей короля я поставлен в открытые враждебные отношения с Гизами, и все равно они объявят мне теперь войну. А у Лашенея в доме, наверное, найдутся какие-нибудь документы, способные окончательно скомпрометировать лотарингских принцев. Это и будет моим оружием против них. Итак, вперед! Однако сначала надо подкрепить силы обедом, а потом можно будет пойти в дом этой старой крысы».

Пибрак вернулся в Лувр, пообедал, отдал все необходимые распоряжения к порядку дня, касающиеся его обязанностей, и затем отправился к дому Лашенея. Но его ждала там совсем неожиданная картина, для объяснения которой нам необходимо вернуться немного назад.

VII

Двое швейцарцев, оставленных Пибраком сторожить дом и связанную Гертруду, комфортабельно устроились в кухне у камелька и стали ждать. Но вскоре они начали ощущать все неудобство своего поста; ведь они вышли из Лувра ни свет ни заря, и желудок властно вступал в свои права. Между тем Пибрак, казалось, совершенно забыл о них.

— Уж не думает ли капитан, что мы можем обойтись без еды и питья? — пробурчал один из швейцарцев.

— Но ведь есть и пить нам не запрещено, — ответил другой. Мы только не смеем выходить из дома. Так почему бы нам не угодить голода и жажды здесь, на месте?

— Ты прав. У старой обезьяны, наверное, найдется хорошее винцо.

— Ну, и кусок хлеба да ломоть сала тоже должны найтись; надо только пошевелить старую ведьму! — и с этими словами швейцарцы подошли к Гертруде, лежавшей связанной в углу кухни. Эй, ты, старая ведьма, — крикнули они. — Мы хотим есть и пить. Покажи нам погреб и кладовую!

— А что мне за это будет? — спросила старуха.

— Мы угостим и тебя тоже!

— Этого мне мало. Обещайте отпустить меня на волю, и тогда я предоставлю вам хозяйничать во всем доме.

— Да ты с ума сошла? Уж не хочешь ли ты, чтобы нас повесили?

— Ну, так ищите сами, а я ничего не покажу.

— Э, нет, старая ведьма, так дешево ты от нас не отделаешься. Ну-ка, товарищ, возьмем ее на руки и сунем в огонь. Вот увидишь, как славно запахнет жареной свининой!

Старуха испугалась угрозы и сказала:

— Да не могу же я показать вам погреб и кладовку, раз я связана по рукам и ногам. Развяжите меня сначала, а потом уже я достану все, что нужно.

Развязанная Гертруда приготовила им яичницу с салом и принесла шесть бутылок старого вина. Через час оба солдата были уже совершенно пьяны.

Тогда старуха сказала им:

— Я вижу, что вы славные парни, а потому угощу вас вишневой наливкой собственного приготовления.

Гертруда действительно принесла пузатую бутылочку, и содержимое последней очень понравилось солдатам. Но едва только они выпили по стаканчику, как ими овладела непреодолимая сонливость, и доблестные стражи без памяти свалились под стол. Тогда старуха поспешно взбежала на первый этаж и, высунувшись в окно, стала смотреть. Улица была совершенно пустынна, так как Пибрак ограничился в смысле охраны дома Лашенея теми двумя швейцарцами, которых опоила Гертруда, а остальных увел с собой. Что же касается прохожих, то их тоже не было в этом глухом углу, если не считать какого-то молодого человека, взад и вперед прохаживавшегося в отдалении от дома. Приглядевшись, старуха узнала в этом человеке приказчика Лашенея и сейчас же крикнула:

— Эй, Патюро, Патюро! Иди сюда!

Патюро с опаской подошел поближе и сказал:

— Хозяина-то арестовали!

— Да, но мы должны принять меры, чтобы его не повесили. Иди сюда скорее!

Гертруда затащила молодого человека в дом и провела его в комнату Лашенея.

Здесь она открыла известный ей тайник и достала оттуда связку документов, причем, подавая их Патюро, сказала:

— Сама я не умею читать, но мне не раз приходилось слышать от хозяина, что в этой связке достаточно материалов для громкого процесса.

— Значит, эту связку надо сжечь? — сказал Патюро.

— Нет, боже упаси! Просто ее надо припрятать в надежное место, а самым надежным будет, если ты спрячешь бумаги у себя на квартире. Кому придет охота искать важные документы у такого незначительного человека, как ты?

— Но ведь такая охота все же может прийти кому-нибудь, и тогда… — с отчаянием воскликнул Патюро.

— Берегись, Патюро! Нашего хозяина все равно выпустят из тюрьмы, а тогда тебе несдобровать.

— Да я не отказываюсь взять эти бумаги, а только представляю вам свои соображения! — испуганно спохватился приказчик. — Если же вы находите, что так будет лучше, то я готов взять их.

Гертруда передала ему бумаги, и они вышли из дома, причем старуха, заперши выходную дверь на ключ, спрятала последний в карман.

Патюро принес опасную связку бумаг к себе домой и здесь погрузился в глубокую задумчивость. У него не было ни малейшей привязанности к Лашенею, который обращался с ним очень грубо и безжалостно помыкал им. Чего же ради рисковать жизнью из-за такого хозяина? Между тем у Патюро уже давно горела в душе мечта прикопить денег и вернуться к себе на родину. Где там станет разыскивать его Лашеней или даже сами лотарингские принцы? Вот если бы обратить эти бумаги в деньги… Но чего же проще? Ведь ни для кого не тайна, что лотарингские принцы злоумышляют против короля; значит, королю будет очень важно проникнуть в подобные планы заговорщиков, а следовательно, он не откажет вознаградить того, кто выдаст их. Одна беда, как пробраться к королю?

Тогда Патюро пришло в голову действовать через посредство Пибрака, который, как он знал, был постоянно вхож к королю, и с этой целью он направился к Лувру. Ему посчастливилось, так как Пибрак попался ему на полпути. Но Патюро был робок, а Пибрак задумчив в этот момент и не расслышал негромкого оклика бедно одетого горожанина. Тогда Патюро решил пойти следом за Пибраком, и таким образом они дошли до дома Лашенея.

Было уже около девяти часов вечера, на улицах стояла темь, и Патюро удалось дойти до самого дома, не будучи замеченным Пибраком. Только тогда, когда капитан несколько раз безуспешно постучался в дверь, Патюро вынырнул из тени и подобострастно предложил Пибраку свои услуги.

— Кто ты такой? — спросил его капитан.

— Патюро, приказчик Лашенея! — ответил тот.

— Почему дверь заперта?

— Потому что Гертруда опоила ваших солдат и сама скрылась, заперев дверь.

— А ты можешь открыть запертую дверь?

— Мы можем пройти через магазин, ключ от которого у меня.

— Хорошо, веди меня!

Патюро провел Пибрака в дом, и тут капитан гвардии мог воочию убедиться в плачевном состоянии оставленной им стражи.

Тогда, отложив счеты с пьяницами-солдатами до их протрезвления, Пибрак обратился к Патюро:

— Знаешь ли ты, где твой хозяин?

— Знаю, ваша честь. — А знаешь ли ты, что его ждет? Он будет повешен завтра на восходе. Между тем ему было легко сохранить свою жизнь: стоило только отдать мне важные бумаги, которые я у него требовал. Так вот не желаешь ли ты составить компанию своему хозяину? Если нет, тогда укажи мне, где то, чего я ищу.

Патюро набрался храбрости и ответил:

— Если я не укажу этих бумаг, меня ждет виселица; но что ждет меня, если я укажу их? Ведь согласитесь, ваша честь, что в здешнем мире все оплачивается.

— Значит, ты можешь дать полезные указания?

— Могу, ваша честь, если… если это будет стоить того!

— Ну, так вот тебе пистоль.

Патюро не взял монеты, протягиваемой ему Пибраком, и улыбаясь ответил:

— Ваша честь смеется надо мной! Разве бумаги, которые вы ищете, стоят всего только пистоль?

— Дурак! — спокойно сказал Пибрак. — Я могу попросту повесить тебя, а вместо этого предлагаю тебе целый пистоль, от которого ты отказываешься.

— Ваша честь, — возразил Патюро, — я предлагаю вам то, что вам очень нужно в данный момент, а вы отказываетесь.

— То есть как это я отказываюсь?

— Ну конечно! Раз вы повесите меня, то ничего не узнаете.

— Ладно, милый мой! Стоит тебе только увидать веревку и перекладину, как живо выболтаешь все, и притом совершенно даром.

— Не рассчитывайте на это, ваша честь! Ведь за выдачу важной тайны мне все равно будут мстить, и если я попаду в руки герцога Гиза, то он тоже рассчитается со мной веревкой. Значит, для меня только тогда есть смысл выдать вам бумаги, если сумма, которую я получу за это, даст мне возможность скрыться из Парижа.

— Сколько же ты хочешь?

— Сто пистолей, ваша честь.

— Да ты белены объелся, что ли? Нет, брат, видно, нечего с тобой говорить. Я просто разнесу весь дом в щепки, найду, что мне нужно, а тебя повешу.

— Бумаг в этом доме нет, ваша честь.

— Где же они?

— Это моя тайна, за открытие которой я хочу получить сейчас же на руки сто пистолей.

— Да откуда взять такую большую сумму офицеру?

— От короля, который рад будет получить столь важную тайну за маленькую для него сумму.

Ну, так вот что. Ты знаешь меня? Да? Так, если я дам тебе честное слово, что завтра до полудня ты получишь свои сто пистолей, поверишь ты мне или нет? Помилуйте, ваша честь…

— Но бумаги мне нужны теперь же!

— Хорошо, ваша честь, пожалуйте за мною! — сказал Оатюро.

Он немедленно провел Пибрака к себе в дом, вручил ему там связку бумаг Лашенея и рассказал Пибраку при этом, каким образом он сам овладел этими важными документами.

Пибрак провел часа два в бедной комнате Патюро, рассматривая полученные документы, а затем тщательно спрятал их под камзол и ушел, думая:

«Этого совершенно достаточно, чтобы герцог Гиз с братцами — герцогом Майнцским и кардиналом Лотарингским — отправился на Гревскую площадь».

Раздумывая о свойстве полученных документов, Пибрак дошел до Луврских ворот. Здесь он застал какого-то монаха, который умолял часового пропустить его к королю.

— Я во что бы то ни стало должен видеть короля, чтобы рассказать ему об одном приключении, имеющем отношение к королеве-матери! — ответил монах.

Пибрак вздрогнул и поспешил отвести монаха на несколько шагов в сторону. Здесь он сказал:

— Простите, ваше преподобие, но теперь уже поздно, его величество спит, и будить его без важных оснований нельзя. Поэтому потрудитесь рассказать мне, в чем дело.

Монах — это был тот самый, у которого герцог Гиз отобрал письмо Екатерины Медичи, — сообщил Пибраку о странном приключении, случившемся с ним, и в заключение сказал:

— Когда я вернулся в монастырь, отец-настоятель остался очень недоволен происшедшим и приказал мне сейчас же отправиться в Лувр, чтобы лично доложить королю все, что случилось.

— В таком случае, — сказал Пибрак, — соблаговолите прийти сюда завтра утром, и я проведу вас к его величеству. Скажите только, каков был собою дворянин, предводительствовавший всадниками, отобравшими у вас письмо?

— Он молод, высок, крепок и очень красив; через все лицо у него идет глубокий шрам.

В этот момент на колокольне пробило двенадцать часов.

— А, вот как! — сказал Пибрак. — У него шрам во все лицо? Так, так! Значит, до завтра, ваше преподобие!

Монах ушел, а Пибрак подумал:

«Этот герцог Гиз, прозванный „Балафрэ“. Но чтобы меня черт побрал, если я тут что-нибудь понимаю. Пойду-ка я к Маликану… ведь уже пробило полночь, и он освободился от своей клятвы!»

VIII

Маликан уже поджидал Пибрака, хотя в кабачке и не было огня. Но, как выразился кабатчик, «у слов нет цвета», а потому они решили из осторожности говорить, не зажигая огня.

— Мне кажется, что я догадался сам, — начал Пибрак. Наваррский король похитил королеву-мать.

— Совершенно верно, — согласился Маликан.

— Это отчаянный поступок, но… конец венчает дело!

— В этот момент всякая опасность уже миновала, наваррского короля и его добычи не догнать никому. Да и некому догонять, потому что еще никто не знает и не подозревает истины.

— Ошибаетесь, герцог Гиз уже прозрел планы наваррского короля и преследует его по пятам! — и Пибрак рассказал Маликану все, что только что узнал от монаха.

— Это неприятно, но нашему королю не помешает, — возразил Маликан, отлично знавший план Генриха. — У него все рассчитано и принято во внимание. Однако что это такое?

Они оба насторожились и в ночной тишине ясно расслышали стук копыт лошади, мчавшейся бешеным галопом. Стук становился все яснее и, видимо, близился к кабачку. У Маликана и Пибрака сердце сжалось неясным, но жутким предчувствием. Но вот стук копыт замер у дверей кабачка, и знакомый голос крикнул по-беарнски:

— Отворите!.. Скорее!..

— Господи Иисусе Христе! — простонал Маликан. — Это он! Что же случилось? — и встревоженный кабатчик поспешил отпереть дверь. — Боже мой, это вы, государь? — сказал он, увидав Генриха Наваррского.

— Да, это я. Спаси меня! Мы погибли! — крикнул Генрих и вбежал в зал кабачка. Несмотря на царившую там тьму, он различил какую-то человеческую фигуру, стоявшую посредине, и крикнул, хватаясь за шпагу: — Кто здесь?

— Друг, — ответил голос.

— Это Пибрак? Вы… все слышали?

— Я все знаю, но не я же предам своего государя! — сказал капитан королевской гвардии.

— Нет, вы не все знаете, Пибрак, потому что вы не знаете, что мы погибли! — ответил Генрих, в изнеможении бросаясь на скамью. — Не знаю, что сыграло с нами злую шутку — предательство или несчастная случайность, но, проехав Блуа, мы не нашли заказанных свежих лошадей. А в это время нас настиг отряд из пятнадцати человек, которым командовал…

— Герцог Гиз.

— Вы это тоже знаете? Каким образом? Пибрак рассказал Генриху о монахе. Выслушав его, наваррский король продолжал:

— Произошла жаркая схватка. Мои молодцы бились как львы, но враги задавили нас численностью. Лагир и Ноэ попались в руки герцога Гиза, а мне с Гектором удалось убежать. Около Парижа моя лошадь пала, и тогда Гектор отдал мне свою. Что у него за лошадь! И вот я примчался сюда. Маликан, зажги лампу и дай мне поесть, я умираю с голода.

— Но почему же вы не ехали к себе в Гасконь, государь? спросил Пибрак.

— Как, вы хотели бы, чтобы я покинул своих друзей на произвол судьбы? Ведь их ждет эшафот, от которого я должен спасти их!

Маликан принес еду и питье, и Генрих с жадностью стал утолять голод и жажду. В это время Пибрак сосредоточенно думал о чем-то. Когда Генрих утолил первый голод, капитан спросил его:

— Я вижу, что вы были замаскированы, государь. Ваша маска не развязалась в сражении?

— О, нет.

— Значит, вашего лица никто не видел?

— Никто, как никто не слыхал моего голоса.

— В таком случае никто не может доказать, что вы были в числе похитителей. Вам следует сейчас же вернуться в Лувр, государь, а завтра утром повидаться с королем.

— Сначала надо посоветоваться с королевой Маргаритой.

— Ее величества нет в Лувре.

— Как?

Пибрак достал письмо Маргариты и, подавая его, сказал:

— Королева-мать исчезла, ваше величество — тоже, королева Маргарита — тоже. Я не знал, что случилось, и потому взял на себя смелость вскрыть адресованное вам письмо.

Генрих прочел поданное ему письмо и упавшим голосом сказал:

— А ведь я так любил ее!

— Полно, ваше величество! — сказал Пибрак. — Теперь не время думать о любви. У меня в голове составился полный план спасения, и я расскажу вам его в Лувре. Идем!

Генрих, пошатываясь от усталости, встал и оперся на руку Пибрака, который сказал Маликану:

— Побывай завтра у меня; ты, может быть, понадобишься мне.

Затем они направились к Лувру. Генрих так плотно закутался в плащ, что часовой не узнал его и лишь почтительно отдал честь капитану.

Последний, по прибытии в комнату наваррского короля, сказал:

— Должно быть, вашему величеству очень хочется спать?

— Я умираю от усталости!

— Тем не менее вам придется пересилить ее, государь, и просмотреть вместе со мной вот эти бумаги, — с этими словами Пибрак выложил перед Генрихом бумаги, взятые у Патюро, и прибавил: — На сто пистолей здесь достаточно, по крайней мере для того, чтобы снести голову герцогу Гизу.

IX

Просмотрев бумаги, Генрих Наваррский убедился, что некоторые из них были шифрованными — очевидно, самые важные; кроме того, судя по цвету чернил, они принадлежали к самому недавнему времени; следовательно, в них-то и крылась наиболее опасная для Гизов тайна. В нее необходимо было проникнуть… но как?

Хотя Генриху и очень хотелось спать, но он понимал, что время не ждет и надо до утра привести себя в такое состояние, чтобы быть во всеоружии. Единственно, кто мог открыть тайну шифра был Лашеней; поэтому, преодолевая страшную усталость, Генрих решил последовать предложению Пибрака и отправиться в камеру к Лашенею, чтобы постараться заставить агента герцога Гиза открыть всю истину.

Они застали Лашенея сидящим в углу своей камеры. При свете факелов узник вышел из охватившей его моральной оцепенелости и вскочил на ноги. Узнав в спутнике Пибрака наваррского короля, он удивленно и испуганно посмотрел на него, решив, что раз злейший враг герцога Гиза явился в тюрьму, где заключен вернейший слуга герцога, то нечего ждать пощады.

Пибрак уловил этот испуганный взгляд и сказал:

— Не бойтесь ничего, милейший Лашеней! Стоит только вам быть благоразумным, и вам ничего не грозит. Мы пришли, чтобы покончить утренний разговор.

— Но ведь я все сказал! — упрямо ответил Лашеней.

— О, нет, милый мой Лашеней, вы сказали далеко не все! возразил Пибрак. — Вы не сказали, например, что у вас в доме имеется потайной ящик, в котором хранятся очень интересные документы.

— Вот этот, например! — прибавил Генрих Наваррский, расстегивая камзол и доставая шифрованную бумагу.

— Какие странные значки! — сказал Лашеней, выдерживая принятую на себя роль.

— Да, милый мой, они очень странны, и вы должны удовлетворить наше любопытство, объяснив, что здесь написано! сказал Пибрак.

— Но откуда же мне знать это?

— Полно притворяться!

— Я не знаю, что здесь написано, и поэтому не могу ничего объяснить вам! — упрямо повторил верный клеврет лотарингских принцев.

— В таком случае придется пустить в ход решительные средства! — сказал Генрих Наваррский. — Ну-ка, милейший Пибрак, воткните свой факел в землю и помогите мне приподнять этого молодца.

— Что вы хотите сделать со мной? — тревожно спросил Лашевей.

— Мы хотим дать вам поближе полюбоваться той самой ублиеттой, о которой я говорил вам сегодня утром! — ответил Пибрак и, подхватив вместе с Генрихом под мышки старика, посадил его у самого края каменной дыры, в глубине которой слышался мрачный рокот Сены. — Ну-с, — сказал он затем, — у вас только пять минут срока, милый мой господин Лашеней.

— На что?

— На то, чтобы прочесть поскорее этот документ.

— Я не знаю этого шифра.

— Да полно вам!

— Или — вернее — я не хочу открывать вам его тайну!

— Ну, так вам придется расстаться с жизнью.

— Значит, вы убийцы?

— Нет, мы просто очень любопытные люди! — насмешливо ответил Генрих Наваррский.

Глаза Лашенея налились кровью, на губах показалась пена. Кинув злобный взгляд на Генриха, он сказал:

— Ну, так убейте меня, я же ничего не скажу вам!

— Это ваше последнее слово? — крикнул Пибрак, теряя терпение.

— Нет, мое последнее слово будет вот что: «Да здравствует герцог Гиз. Смерть наваррскому королю!» — и, выкрикнув с дикой энергией эти слова, Лашеней сам бросился в ублиетту.

Генрих и Пибрак вскрикнули и с изумлением переглянулись.

— Вот таковы-то они все, слуги герцога Гиза! — сказал Генрих, когда прошла минута первого изумленья. — Что же нам теперь делать и как объяснить королю исчезновение Лашенея?

— Ну, это-то совсем простое дело, — сказал Пибрак. — Мои швейцарцы преданы мне и скорее сложат головы на плахе, чем выдадут то, что я прикажу им скрыть в тайне. Часовые по моему приказанию промолчат о нашем посещении темницы Лашенея, и дело получит такой вид, что он с отчаяния сам бросился в ублиетту. Гораздо важнее решить сейчас же, что делать, если король потребует нас к себе завтра утром.

— Ну вот еще! Это меня тоже нисколько не затрудняет. Я скажу ему, что, увидав письмо королевы Маргариты, бросился в погоню за нею и вернулся в Лувр, ничего не достигнув, умирающим от усталости, голода и жажды.

— Ну а бумаги?

— С ними надо подождать, Пибрак. В данный момент королевы-матери еще нет в Лувре, и гнев короля Карла направится в пустое пространство. Вы ведь знаете, что король легко вспыхивает и легко остывает. Мы должны приберечь эти бумаги до более благоприятного времени. Ну, а теперь до свидания, милейший Пибрак, я умираю от усталости.

Генрих ушел к себе, а Пибрак тщательно запер опустевшую камеру, отдал необходимые распоряжения часовому и тоже ушел в свои комнаты. Но, в то время как Генрих Наваррский спал крепчайшим сном, забыв о всех своих горестях, Пибрак нетерпеливо ворочался с боку на бок, одолеваемый тревожными мыслями. Он успокоился только под самое утро. Однако едва он стал засыпать, как в дверь постучались, и вошедший паж позвал его к королю.

— Здравствуйте, Пибрак, — сумрачно встретил его Карл, когда капитан гвардии вошел в королевскую спальню, — знаешь ли, ведь я глаз не сомкнул всю ночь! Я думал, что моя бедная мать, быть может, томится теперь узницей лотарингских принцев, а мы-то пользуемся здесь всеми удобствами. Поэтому я решил, что если королеву Екатерину похитил действительно герцог Гиз с целью получить крепость Дьелуар, то бог с нею, с этой крепостью!

«О, изменчивый монарх!» — подумал Пибрак.

Между тем король продолжал:

— Вообще, какое это бесчестье для моего царствования, что у меня во дворце незаметно похищают родную мать, а я… Король не договорил и мрачно задумался.

— Но ведь это бесчестье легко смыть, ваше величество, ответил Пибрак, — стоит только объявить войну лотарингским принцам…

— Это невозможно! — ответил король. — Ведь у меня нет других союзников, кроме них. Я окружен гугенотами, еретиками, а лотарднгские принцы — твердая опора католицизма. Неужели мне собственноручно разрушить эту опору? Кстати, что ты сделал с этим… как его… ну, словом, агентом герцога Гиза, которого ты вчера приводил ко мне?

— С Лашенеем? Согласно приказанию вашего величества я запер его в При-Дье.

— Ну, так его надо отпустить… Распорядись сейчас же, и, кстати, пошли ко мне наваррского короля. Пибрак отправился к Генриху и, разбудив его, сказал:

— Государь, все-таки напрасно вы не скрылись в Наварру. Король только что объяснил мне, что лотарингские принцы — его вернейшие союзники и опора католицизма. Теперь король зовет вас к себе и, судя по всему, хочет говорить с вами о своей ненависти к еретикам-гугенотам!

Генрих поспешно оделся и отправился в королевские апартаменты. В тот момент, когда он входил в переднюю, другая дверь тоже открылась, и через нее в прихожую вошел человек, которого Генрих никак не ожидал встретить здесь. Это был Рене Флорентинец, покрытый пылью и кровью.

X

Мы уже знаем, каким присутствием духа, находчивостью и способностью к притворству обладал Генрих Наваррский, а потому не будем удивляться, если увидев Рене, наваррский король с удивлением воскликнул:

— Боже мой, господин Рене, в каком вы виде!

Если Генрих не ожидал встретить здесь Рене, то и Рене не ожидал встретить Генриха; более того, присутствие наваррского короля в прихожей короля Карла казалось ему совершенно необъяснимым, странным, невозможным после всего того, что только произошло. Поэтому он с трудом смог выговорить:

— Как?.. Вы здесь, ваше величество?

— Где же мне быть, как не здесь? — флегматично ответил Генрих.

— Но… я не знаю… — пролепетал Флорентинец, теряясь все больше в догадках.

— Да и вообще с вами что-то неладное! — продолжал Генрих. Вы говорите несуразные вещи, а про вид и говорить нечего.

— Мне пришлось выдержать ожесточенный бой.

— Вот как? Верно, вы хотели по привычке ткнуть когонибудь сзади, а это было замечено и вас отделали как следует? Эх, милейший господин Рене, пора бы вам оставить свою манеру! и с этими словами Генрих, отдернув портьеру, спокойно вошел к королю.

Здесь он с первых же слов стал жаловаться королю, что Маргарита жестоко поступила с ним, покинув его из-за пустой шалости. Король, бывший в отвратительном настроении духа, стал иронизировать над супружеским несчастьем зятя и уверять, что на Маргариту вообще никогда нельзя было положиться, потому что еще до брака…

Не успел король кинуть эти ядовитые слова, заставившие Генриха вспыхнуть, как в комнату вошел Пибрак. Бросив украдкой многозначительный взгляд на Генриха, он доложил:

— Ваше величество, Рене Флорентинец просит быть допущенным к вашему величеству. Он в ужасном виде, но уверяет, что явился с поручением от королевы-матери.

— Впустить его! — крикнул король, радуясь, что наконец- то он может узнать что-либо об исчезновении матери.

Рене, войдя, поклонился чуть ли не до земли. Король сказал ему:

— У тебя письмо? Дай его!

— Ее величество дала мне словесное поручение к вашему величеству, — ответил Рене.

— Это почему? Что она писать разучилась, что ли?

— Ее величество опасно ранена… — Ранена? Кем?

— Наглыми похитителями, государь!

Карл вскрикнул и вскочил со стула. Генрих и Пибрак тоже вскрикнули, и на этот раз совершенно искренне: они ничего не знали о покушении Гектора, который почему-то не сказал о нем никому ни слова.

— Ранена? — с рычанием в голосе повторил король Карл. Негодяи! Они осмелились!.. Да я прикажу сжечь дотла все Нанси вместе с герцогом Гизом!

— Простите, ваше величество, но герцог Гиз совершенно не при чем в этом деле.

— Так кто же осмелился?

— Четыре неизвестных замаскированных всадника похитили королеву-мать; двое из них бежали после сражения, когда я напал на них с рейтарами, причем один из бежавших нанес королеве опасную рану. Двое других взяты нами в плен и связаны.

— Кто это такие?

— Два гасконца: одного зовут Лагир, другого — граф Амориде Ноэ.

Последнее имя опять вызвало крик у короля, Генриха и Пибрака.

Последние двое негодующе запротестовали:

— Это неправда! Этого не может быть!

— Но ведь граф де Ноэ — ваш друг! — с угрозой сказал король Карл, обращаясь к Генриху.

— Ваше величество, — ответил тот, — разве можно верить таком; человеку, как Рене? Я не допускаю мысли, чтобы мой друг Ноэ решился на подобную дерзость. Да и к чему ему это? Поэтому мне кажется существенно необходимым сначала узнать все подробно из уст ее величества, а потом уже составлять себе окончательное мнение.

— Вы правы! — сухо сказал король Карл. — Где ее величество? — опросил он у Рене.

— Ее величество, изнемогая от полученной раны, была принуждена остановиться вблизи Парижа, в маленьком домике, расположенном в Медонском лесу… Ее величество заклинает его величество сейчас же отправиться к ней.

— И я поеду, клянусь небом! — крикнул король, а затем, обращаясь к Пибраку, сказал: — Оседлать мою лошадь и собрать гвардию! Скорее, Пибрак, я хочу выехать сейчас же. А вы, обратился он к Генриху Наваррскому, — вы последуете за мною, и там, на месте, мы разберемся, где правда, где ложь… Но берегитесь! Виновным нечего ждать пощады от меня!

— Мое искреннейшее желание, чтобы виновные в этом преступлении понесли должное возмездие! — ответил Генрих.

— Там увидим! — мрачно сказал король Карл, нетерпеливо расхаживая по комнате.

В скором времени он уже мчался по дороге в Медон, не подозревая даже, что едет к герцогу Гизу, так как медонский домик, о котором говорил Рене, был известным уже читателю местопребыванием герцогини Монпансье.

XI

Когда Генрих Наваррский и Гектор бросились бежать с поля сражения, герцог Гиз яростно кинулся вдогонку за ними. Но Генрих хорошо знал эти края и, быстро свернув на малозаметную лепную тропинку, вместе с Гектором скрылся по ней. Между тем герцог со своими людьми направился по ложному следу, и потоку погоня не имела никакого успеха.

В то время как Гиз преследовал беглецов, Рене кинулся к экипажу и отдернул завесу. В этот момент луна выплыла из-за тучи, кинула в экипаж один из своих лучей, и перед глазами Рене предстала окровавленная, недвижимая королева Екатерина. Рене отчаянно зарычал и крикнул рейтаров, оставленных для охраны пленных. С их помощью он вынес королеву и, положив на траву, принялся осматривать рану. Хотя кровь лилась ручьем, рана была неопасна, и Рене понял, что беспамятство королевы следует отнести лишь за счет пережитых ею волнений.

Действительно, вскоре Екатерина Медичи застонала и открыла глаза. Увидав Рене, она с облегчением перевела дух и сказала:

— Это ты, милый Рене? Где же они?

— Кто «они», государыня?

— Похитители…

— Двое спаслись бегством, а двое захвачены живыми.

— Кто это такие?

— Одного из них зовут граф Амори де Ноэ!

Глаза королевы зажглись огнем мрачного торжества.

— Теперь я все понимаю, — сказала она, — теперь я знаю, кто дерзнул поднять на меня руку! Ну берегись же, Генрих!.. теперь мы сведем с тобою счеты!

Тем временем Лагир и Ноэ лежали связанными на траве и разговаривали между собой по-беарнски.

— Да, милый Ноэ, мы с тобой пропали, — сказал Лагир, — но зато король спасся.

— Спасся ли? — печально ответил Ноэ. — Я очень боюсь, что его погубит благородство и что ради попытки спасти нас, он вернется в Лувр, а не скроется на родину.

— Во всяком случае, если ему удастся скрыться от преследователей, то ведь никто не может доказать, что одним из скрывшихся был именно он.

— По крайней мере я и под пыткой буду утверждать, что его среди нас не было.

— Я тоже… Лишь бы он сам не признался! Пленные помолчали; затем Ноэ сказал:

— Нас, конечно, будут допрашивать, так ты предоставь говорить мне, а я уж сочиню какую-нибудь сказочку.

— Ладно! — согласился Лагир.

Вскоре их взвалили на лошадей, и кортеж двинулся обратно к Парижу. Через сутки они уже въезжали в Медонский лес.

В домике они не застали никого, кроме пажа Амори, так как сама герцогиня Монпансье была в Париже. Герцог Гиз проводил королеву-мать в комнату своей сестры, и тут Рене принялся перевязывать раненую. Между тем сам герцог отправился к своим людям, чтобы приказать запереть пленных в какое-нибудь верное место. Это было поручено Гастону де Люкс и Льву д'Арнембургу, причем последний с особенным рвением взялся за исполнение этой приятной для него обязанности: ведь у него были еще не погашенные счеты с Лагиром.

— Господа! — насмешливо сказал он, вводя пленников в тесный погреб. — Здесь, быть может, и не очень уютно — в Лувре у вас были комнаты получше, но что же делать? У нас нет лучшего помещения для таких почетных гостей, как вы.

Ноэ хотел оборвать люксембуржца, но Лагир остановил его, сказав:

— Оставь, милый мой! Ведь этот субъект просто ревнует. Он знает, что я имел здесь когда-то более удобное помещение.

Арнембург вышел, с силой захлопнув дверь, после чего приставил к выходу из погреба двух рейтаров.

— Теперь мы можем поговорить, — сказал товарищу Лагир. Знаешь ли ты, где мы находимся? Неужели нет? Да ведь мы в медонском домике герцогини Монпансье!

— А, так это здесь она удостоила тебя…

— Вот-вот!

— Ну, так она, наверное, сделает что-нибудь для тебя!

— Я тоже так думаю. Например, она пришлет нам отравленную еду, чтобы я не проговорился о своем знакомстве с нею.

— Не думаю, чтобы она сделала это. Да наконец, если даже и так, то не все ли равно, как умирать? Лишь бы не от голода. А ведь мы уже давно не ели, друг Лагир.

— Ты прав, и я сам голоден как волк!

Сказав это, Лагир кое-как подобрался к двери и принялся стучать в нее.

На этот стук к двери подошел один из рейтаров, и заключенные передали ему о своем желании.

Прошло около получаса. Наконец заскрипел ключ, дверь открылась, и на пороге показался паж Амори, сопровождаемый рейтаром.

— Ба, да ведь это вы, мой юный друг! — сказал Лагир.

— Я самый, — весело ответил паж. — Что вы наделали, господин Лагир?

— Я замешался в политику, милый мой!

— О, это очень плохо для вас! Ведь это хуже, чем убивать и грабить…

— Вы просто пугаете меня, господин Амори! — ответил Лагир улыбаясь.

— Я принес вам еду, которую посылает вам герцог с собственного стола, ну, а так как я узнал, что одним из заключенных являетесь вы, господин Лагир, то я прихватил и парочку бутылок старого вина.

— Вы — воплощенная любезность, господин Амори. Но как же нам есть, если у нас связаны руки?

— А вот мы их сейчас развяжем! — и с этими словами паж, достав кинжал, разрезал путы, связывавшие руки Лагиру и Ноэ.

— Вы — истинное Провидение!

— Я просто по христианскому учению воздаю добром за зло. Еще недавно вы сыграли со мной злую шутку, но я не злопамятен.

— Докажите это и поужинайте с нами!

— Охотно!

Амори принялся распаковывать принесенную корзину и достал оттуда кусок дичи, паштеты и много другой снеди, равно как две бутылки старого вина. Увидев всю эту благодать, Ноэ сказал:

— Право, я готов выпить за здоровье герцога!

— Ну, и за здоровье хозяйки этого дома тоже! — сказал паж, бросая лукавый взор на Лагира. — Герцогини в данное время нет дома; но, как только она приедет, я не премину сообщить ей о постигшей вас злой судьбе.

Паж и оба узника сытно поужинали, а затем Амори ушел, забыв, к слову сказать, свой кинжал. Однако пленники не обратили на это внимания; стоило ли делать какие-нибудь попытки к бегству, когда было видно по всему, что всякие попытки окажутся бесполезными? Да и чем помог бы один кинжал? К тому же усталость давала себя знать, и вскоре наши узники мирно храпели на своем неудобном ложе.

Прошла значительная часть ночи. Вдруг шум в замке разбудил Лагира. Пленник вскочил, и сейчас же его ослепил свет, хлынувший из открытой двери. Перед ним была герцогиня Монпансье в сопровождении Льва д'Арнембурга.

Герцогиня только что вернулась из Парижа, где от Гертруды, прибежавшей к ней, узнала, что Лашеней арестован. Герцогиня была очень взволнована этим известием, а когда, примчавшись в медонский домик, узнала от Амори, что Лагир привезен связанным, почувствовала такой укол в сердце, перед которым совершенно отступили все политические тревоги. Она поняла, что, несмотря ни на что, страстно любит Лагира и не может дать ему погибнуть. Но как спасти его? Ведь Амори сказал ей, что Лев сам сторожит пленников и поклялся не снимать вооружения до тех пор, пока они не сложат голов на плахе!

Герцогиня в отчаянии ломала руки, но видела, что помимо Арнембурга освободить Лагира невозможно. Конечно, будь этим узником кто-нибудь другой, Лев охотно исполнил бы требование герцогини и выпустил бы пленного; но здесь помимо всяких других соображений фигурировали еще ревность, ненависть, несведенные счеты… Хватит ли обаяния и власти ее герцогини — на то, чтобы заставить влюбленного люксембуржца пойти наперекор чувству долга и личной склонности?

Однако медлить было нельзя, и, раз под рукой не было другого средства, следовало попытаться использовать то, которое имелось. Анна Лотарингская велела позвать к себе Льва д'Арнембурга и неожиданно спросила:

— Лев, кому вы служите?

— Но… его высочеству герцогу Гизу, — ответил юноша, удивленный странным вопросом.

— У вас плохая память, сир д'Арнембург! — холодно ответила Анна. — Вы служите только мне одной; другие же лица, в том числе и брат Генрих, распоряжаются вами лишь тогда, когда я хочу этого. Однако по существу вы служите только мне, запомните это.

— Разве между вашими высочествами произошел разрыв? испуганно спросил Лев.

— Не говорите глупостей. Лев, и не задавайте ненужных вопросов! Никакого разрыва между нами не произошло, а просто о хочу напомнить вам о том, что вы клялись мне безусловным повиновением. Я хочу подвергнуть испытанию вашу преданность.

— О, герцогиня! Приказывайте только, и я…

— Без громких слов!.. Мне нужны дела, а не слова. Итак, помните ли вы, что вы клялись мне беспрекословно повиноваться?

— Помню и готов повторить свою клятву.

— Отлично! В таком случае мне нужно вот что: один из узников должен быть освобожден, и вы поможете мне в этом.

Лев смертельно побледнел и в первую минуту не мог выговорить ни слова. Наконец у него хрипло вырвалось:

— Никогда! Лучше умереть самому…

— Так вот каковы ваши клятвы преданности, вот каковы ваши уверения в любви! О, я вижу, что ошиблась в вас!

— Герцогиня! — стоном вырвалось у пылкого люксембуржца. Но подумайте сами, чего вы требуете от меня!

— Я требую от вас только того, в чем вы добровольно клялись мне, а именно — повиновения. Если же вам и трудно сделать то, что я хочу, то ведь я и искала таких преданных друзей, которые готовы все сделать для меня. Но на что мне друг, способный только на легкое, а не на трудное? Нет, вы не любите и никогда не любили меня!

Бледное лицо д'Арнембурга посерело, затем налилось кровью, а после того вновь побледнело. Наконец молодой человек глухо сказал:

— Хорошо, я готов даже и на это… Приказывайте, герцогиня!

— Но помните, я требую, чтобы вы исполнили все, что я захочу. Если же вы и впредь намерены капризничать, словно упрямый ребенок, то лучше не будем начинать.

— Приказывайте, герцогиня! — повторил юноша. — Раз все мое сердце принадлежит вам, не все ли равно, истечет ли оно кровью по вашему желанию или нет?

— В таком случае, милый Лев, отпустите часовых, возьмите факел и посветите мне! — сказала герцогиня.

Благодаря всему этому и случилось, что Лагир был разбужен появлением в его тюрьме герцогини Монпансье, явившейся в сопровождении Льва д'Арнембурга.

XII

Войдя в погреб, где содержались пленники, герцогиня сказала своему спутнику:

— Воткните факел в землю и станьте за дверью; но отойдите на несколько шагов, потому что вам совершенно ни к чему слышать мои разговор.

Д'Арнембург беспрекословно повиновался. Тогда герцогиня Анна, показывая глазами на спящего Ноэ, подошла к Лагиру, знаком приказывая соблюдать тишину.

— О, герцогиня! — сказал Лагир, опускаясь на колени. — Вы словно ангел являетесь в темницу…

Герцогиня остановила гасконца надменным жестом и промолвила:

— Я пришла вовсе не для того, чтобы выслушивать ваши признанья. Я только хочу выпустить вас на свободу. К сожалению, я не могу освободить вашего друга, так как нужно посадить кого-нибудь на ваше место, а в моем распоряжении находится только один человек, но…

— Вы пришли испытать мою порядочность, ваше высочество? перебил ее Лагир.

— Что вы хотите сказать этим? — удивилась та.

— Но помилуйте, герцогиня! Здесь со мной находится мой друг, а вы хотите, чтобы я бросил его на произвол судьбы?

— Да знаете ли вы, несчастный, какая участь ждет вас?

— Знаю, герцогиня: меня ждет смертная казнь!

— Разве вы облегчите участь друга, если отклоните сами возможность спасения?

— Да, я облегчу ему участь, потому что умирать вдвоем гораздо приятнее, чем одному.

— И вы думаете, что ваш друг способен принять такую жертву?

— Нет, ваше высочество, не способен, — ответил Ноэ, который уже давно проснулся и слышал весь разговор. Затем, обращаясь к Лагиру, он сказал: — Да беги же, дурачок, раз представился удобный случай!

— Герцогиня! — сказал Лагир. — Разрешите ли вы мне поговорить с моим другом на родном языке?

— Говорите.

— Если кому нужно бежать, так это тебе! — сказал Лагир по-беарнски. — Твое присутствие сильно компрометирует нашего короля, потому что никто не поверит, что его лучший друг предпринял что-нибудь без его совета и согласия.

— Но все равно все знают, что в числе похитителей был я, и — удастся ли мне скрыться или нет — наш король уже скомпрометирован…

— Нисколько!.. Ведь, если ты убежишь, я буду упрямо отрицать твое присутствие.

— Но подумай сам, Лагир, ведь истина все равно может всплыть наружу, и тогда меня так или иначе казнят, и ты только неразумно погубишь себя.

— В таком случае знаешь что? Бросим жребий! Пусть само Провидение решит наш спор.

— Я согласен! — ответил Ноэ, подумав.

Тогда Лагир обратился к герцогине:

— Ваше высочество, я со своим другом решил следующее. Хотя вы предлагаете спасение мне, а не моему другу, но я нахожу, что он больше меня нуждается в спасении, так как после него останется жена, а я одинок как перст. Однако мой друг находит, что спасением должен воспользоваться я, так как вы предлагаете бегство именно мне, а не ему. Поэтому мы решили кинуть жребий: пусть сама судьба решит, кому бежать, а кому оставаться.

— Но это невозможно! — крикнула герцогиня. — Какое мне дело до того, что решили вы?

— Тогда не о чем и говорить, ваше высочество, — ледяным тоном перебил ее Лагир и стал укладываться на солому. — Раз вы не согласны, то дайте нам спать, потому что завтра нам понадобятся все наши силы.

Герцогиня подумала, что счастье всегда бывает на стороне влюбленных, а потому — как знать! — может быть, хоть судьба сломит упрямство гасконца, и сказала Лагиру:

— Хорошо, я согласна. Клянусь: если судьба укажет бежать вашему другу, я помогу ему в этом так же, как если бы это были вы. Но поклянитесь и вы мне, что в случае, если жребий укажет на вас, вы беспрекословно воспользуетесь моей помощью.

— Клянусь! — ответил Лагир, и, достав из кармана монету, сказал другу: — Ну, Ноэ, сыграем в орлянку. Если ты выиграешь, тогда тебе бежать. Орел или решка?

— Орел! — сказал Ноэ с тайной надеждой, что монета ляжет вверх решкой.

Лагир подбросил пистоль на воздух. Герцогиня нетерпеливо подскочила к упавшей монете и вскрикнула, закрывая лицо руками: Ноэ выиграл, Лагиру приходилось оставаться в темнице.

Разочарование было так жестоко, что герцогиня даже зашаталась и упала бы, если бы Лагир не подскочил к ней и не поддержал ее в своих объятиях. Видя это, Ноэ подумал:

«Она слишком любит Лагира, чтобы не найти способа спасти и его».

Слабость герцогини продолжалась лишь краткий миг. Она тихо отстранила от себя Лагира и сдавленным голосом сказала:

— Ну что же! Раз я обещала, я сдержу слово! Затем, подойдя к двери, она позвала д'Арнембурга. Последний вошел бледный, угрюмый.

— Милый Лев, — сказала ему герцогиня, — если не ошибаюсь, вы приняли очень решительные меры, чтобы помешать пленникам бежать. В коридоре дежурили два рейтара, у лестницы поместились вы сами, у дверей дома — Гастон де Люкс, в саду — офицер рейтаров и граф Эрик. Таким образом, одного вашего согласия освободить пленника мало, потому что бежать ему помешают другие. Но так как я твердо решила спасти одного из пленников, то это нужно сделать. Вам придется снять шлем, латы и наколенники и поменяться платьем вот с этим господином.

— Как? — удивленно воскликнул д'Арнембург. — Разве ваше высочество желает спасти господина Ноэ?

— Ну конечно!

— А господин Лагир останется здесь?

— Да, и вы разделите с ним компанию до завтрашнего утра.

— О, я с удовольствием соглашусь на это! — радостно отозвался люксембуржец и принялся поспешно снимать с себя доспехи. — Но как я объясню все это завтра?

— Очень просто: вы пришли проверить крепость уз пленников, они же напали на вас, скрутили, сняли ваше платье, затем метали жребий, кому бежать, а кому оставаться, и так как жребий пал на графа де Ноэ, то остался господин Лагир.

— Великолепно! — согласился люксембуржец. Герцогиня отошла с Лагиром в один из углов камеры, а д'Арнембург немедленно приступил к обмену платья и вооружения с Ноэ и, исполнив это, уселся на соломе.

— Пойдемте! У дверей стоит оседланная лошадь. Идите смело, садитесь на нее и скачите с богом!

Ноэ так и сделал. Гастон де Люкс, мимо которого он прошел, приняв его за д'Арнембурга, окликнул его: «Куда ты, Лев?» — но Ноэ ничего не ответил и только махнул рукой, как бы сильно торопясь.

У дверей он нашел оседланную лошадь, вскочил на нее и во весь опор понесся к Парижу.

Был приблизительно третий час утра, когда он подъезжал к заставе Святого Якова, и как раз в этот момент, когда подбежал к запертым воротам, увидел какого-то пешехода, который громко выговаривал стражнику:

— Как, негодяй? Ты отказываешься впустить меня только потому, что я иду пешком? Да разве дворяне непременно должны ездить верхом?

Ноэ постучал эфесом шпаги в ворота и крикнул:

— Сейчас же откройте и пропустите меня и этого господина! Ноэ был в полном вооружении, и потому стражник не посмел не исполнить приказания. Когда конный и пеший прошли за ворота, Ноэ сказал:

— Гектор, спасся ли он?

— Боже мой, да ведь это ты, Ноэ? — откликнулся Гектор. Значит, тебе удалось спастись? А Лагир?

— Лагир еще не освободился, но его, несомненно спасут в ближайшем будущем.

— Значит, все хорошо. Он спасся. В нескольких лье отсюда под ним пала лошадь, и я дал ему свою, а сам пошел пешком. Ну, куда же ты теперь решил направиться, Ноэ?

— Придется в нашу гостиницу.

— Ну вот еще! Завтра туда первым делом кинутся королевские стражники. Нет, нам нужно отправиться в гостиницу «Праздничный колокол», потому что там останавливаются исключительно лотарингцы и, следовательно, нас там уж никак искать не будут.

— Ты прав, — согласился Ноэ, — недаром же эта старая крыса Лашеней живет поблизости. Садись на круп моей лошади и поедем поживее!

Они так и сделали.

В то время как они дожидались, пока слуга гостиницы откроет им ворота, к Ноэ подошел какой-то старикашка, еле передвигавший ноги, и сказал дрожащим голосом:

— Это вы, сир д'Арнембург? Ах, если бы вы знали, что случилось со мной! Я просто с того света явился!

Ноэ удивленно обернулся и узнал… Лашенея, который, как известно читателю, незадолго перед тем добровольно бросился в ублиетту.

XIII

Итак, Лашеней остался жив. Конечно, Ноэ и Гектор, не зная того, что произошло во время их отсутствия, не могли удивляться этому, но они знали, кто такой Лашеней, и в его фразе им почудилась довольно интересная тайна, в которую полезно было бы проникнуть. Лашеней, видевший д'Арнембурга слишком мало, чтобы запомнить его рост и голос, впал в эту ошибку благодаря доспехам, которые обыкновенно надевал останавливавшийся в этой самой гостинице Лев. К тому же сам он был теперь слишком взволнован, чтобы заподозрить что- нибудь неладное, а вследствие этого и случилось, что он с полным доверием отнесся к человеку, бывшему его злейшим политическим врагом.

Конечно, Ноэ поспешил воспользоваться ошибкой Лашенея и сейчас же сказал:

— Боже мой, что случилось с вами, дорогой Лашеней? Суконщик боязливо оглянулся по сторонам и ответил:

— Здесь опасно говорить. Вот если бы мы могли попасть ко мне в дом…

— Ну, так пойдемте в ваш дом!

— Это легче сказать, чем сделать. Пожалуй, часовые все еще стоят там.

— Часовые? — воскликнул Ноэ. — Вы заинтересовываете меня все больше и больше!

— Ну да. Ведь меня арестовали и привели к королю. Его величество во что бы то ни стало хотел получить от меня неизвестные вам документы, но я отперся решительно от всего: знать, дескать, ничего не знаю. Тогда меня посадили в ужасающую луврскую камеру, называемую «При-Дье». Представьте себе, я просидел там до вечера, и мне не потрудились принести ни пищи, ни питья.

— Какое варварство!

— Да это еще что!.. Чем дальше, тем было хуже!.. Ночью ко мне в камеру явились Пибрак и наваррский король.

— Наваррский король? Ему-то что было нужно от вас?

— А видите ли, он с Пибраком каким-то чудом нашел мои тайные документы, из которых один — тот самый, где значатся все участники великого дня, вы знаете? — написан числовым шифром. Вот они и хотели непременно добиться от меня разгадки шифра. Когда я стал отговариваться незнанием, они подтащили меня к ублиетте и грозили бросить туда. Однако я не стал дожидаться этого и, так как предать своего господина не мог, предпочел сам добровольно броситься в ублиетту.

Из-под опущенного забрала Ноэ бросил восхищенный взгляд на простого горожанина, у которого была такая истинно дворянская душа.

Между тем Лашеней продолжал:

— Я молился Богу, поручая Ему свою душу. И вот случилось чудо, которого никто не мог ожидать. Благодаря сильным дождям последнего времени Сена значительно поднялась, и уровень воды оказался настолько высоким, что железные острия и брусья, о которые обыкновенно ломается тело брошенного в ублиетту, очутились под водой. Таким образом, я не разбился при падении, а тут еще меня подхватило течение и чудесным образом пронесло сквозь отдушину. Таким образом, я отделался лишь тем, что порвал платье и разбил в кровь руки. Но это пустяки, потому что я зато жив.

— И неужели вы не испытали ни малейшего страха? воскликнул Ноэ.

— Знаете, что я скажу вам, дорогой сир д'Арнембург? ответил старик, покачав головой. — В тот момент, когда все это случилось со мной, я вообще ничего не чувствовал и не испытывал. Но теперь, при воспоминании о том, как я, задыхаясь и захлебываясь, протискивался сквозь отдушину… Бррр!.. Нет, мой дорогой, во второй раз я уж не мог бы проделать это.

«Это следует намотать себе на ус», — подумал Ноэ.

Лашеней продолжал:

— Теперь вы понимаете сами, что мне не хотелось бы вторично попасть к ним в руки, тем более что в их руках компрометирующие меня документы, так что король, наверное, прикажет повесить меня. Ну, а это мне вовсе не улыбается: ведь, видев смерть так близко перед собой, я почувствовал, насколько дорожу жизнью.

— Так к чему же вы пришли сюда, где вас могут опять арестовать?

— Да не могу же я бросить золото нашего господина! Ведь оно хранится у меня в доме, и будет большим счастьем, если его не нашли и не выкрали подобно документам.

— Так вы боитесь, нет ли в доме часовых? Хорошо, я подойду поближе и посмотрю.

Ноэ осторожно обошел вокруг дома — ему самому было бы так же неприятно попасть в руки королевских стражников, как и Лашенею. Но в доме царила полная тишина, и, очевидно, там уже никого не было. Ноэ вернулся к старику и сообщил ему об этом.

— Должно быть, сняли часовых, — сказал Лащеней. — Конечно, раз они захватили меня и нашли документы, то к чему там часовые? Но как попасть в дом? Ведь дверь заперта!

— Мне кажется, — сказал Ноэ, — если вы встанете ко мне на плечи вам не трудно будет взобраться в окно первого этажа.

— О, было бы очень любезно, если бы вы оказали мне эту услуг! Но — вы уж простите старика! — я натерпелся столько страха, что мне жутко быть одному в пустом доме. Не будете ли вы так любезны и не пройдете ли и вы туда вслед за мной? Я сейчас же сбегаю вниз и открою вам дверь.

На, разумеется, тотчас же согласился, и, действительно, старик, с помощью подставленных ему Ноэ плеч проникший в дом, поспешил открыть дверь и впустить мнимого сира д'Арнембурга.

Когда они поднялись наверх, Лашеней сказал:

— Насколько я мог убедиться при беглом осмотре, все тайники находятся в целости. Но все-таки как жутко мне было!.. Да, надо посмотреть смерти так близко в лицо, чтобы потом бояться всякого пустяка.

— Значит, теперь вы не повторили бы прыжка в ублиетту? спросил Ноэ.

— Господи, да у меня мороз по коже продирает при одной мысль об этом! — ответил Лашеней. — И, если бы теперь герцогу понадобилась моя жизнь, я призадумался бы перед такой жертвой.

— Очень приятно слышать от вас такие речи! — сказал Ноэ, уже не маскируя гасконского акцента, как делал это раньше. Значит, теперь мы можем столковаться с вами! — и с этими словами Ноэ приподнял забрало шлема.

Лашеней вскрикнул и окаменел на месте: перед ним был вовсе не сир д'Арнембург; притом же Ноэ обнажил шпагу, а Лашеней был совершенно безоружен.

XIV

Прошло несколько секунд, даже минут, быть может, пока остолбеневший Лашеней вновь обрел утерянный дар слова и спросил:

— Кто… кто вы?

— Быть может — враг, быть может — друг: все зависит от вашей сговорчивости. Только должен для начала предупредить вас, что стоит вам сделать без моего позволения хотя бы одно движение, и я проткну вас шпагой. Садитесь вот здесь, в кресло, я сяду около вас, и мы поговорим. Ну-с, как вы уже поняли по моему акценту, я — гасконец.

— Иначе говоря, вы служите наваррскому королю?

— Вот еще! Очень нужно служить какому-то нищему!

— Значит, вы на службе французского короля?

— Нет, для этого я еще слишком недавно в Париже.

— Так кому же вы служите?

— Самому себе, милейший мой Лашеней, только самому себе.

— В таком случае я могу перевести дух. Помилуйте, я выболтал вам такие важные тайны…

— Из которых я ровно ничего не понял, кроме того, что эти тайны важны.

— Значит, вы не занимаетесь политикой?

— Вот еще!. — Очень мне нужно!

— Тогда к чему же вы обманули меня?

— Но я и не думал обманывать вас! Вспомните, как было дело. Я стоял около гостиницы с попутчиком, которого случайно встретил на последней остановке под Парижем. Когда вы подошли ко мне и, окликнув, назвали каким-то Арнембургом, мой попутчик пробормотал: «Да это — Лашеней! Боже, в каком он виде!..» Тогда я и узнал, кто вы такой, а затем ваши первые слова разъяснили мне кое-что другое.

— Но, если вы не занимаетесь политикой, зачем же вы сразу не разъяснили мне моей ошибки?

— Потому что я любопытен по природе, и, как видите, это любопытство в данном случае, весьма вероятно, принесет мне кое-что.

— Что вы хотите сказать этим?

— Господи, самую простую вещь. Ведь вы спросили, не нахожусь ли я на службе французского короля? Ну вот, подумайте сами: король охотно возьмет меня к себе на службу, если я доставлю ему такую важную дичинку, как вы.

— Иначе говоря, вы хотите продать мне свое молчанье?

— Я вижу, что вы необыкновенно сообразительны, милейший Лашеней.

— Сколько же вы хотите?

— Фи! Ваша сообразительность изменяет вам, милейший. Неужели я похож на рыцаря с большой дороги, довольствующегося кошельком случайной жертвы?

— Так что же вы хотите?

— Все! Понимаете — все!

— Да что вы только говорите? — воскликнул пораженный старик.

— Тише, мэтр, тише! — внушительно остановил его Ноэ. Потрудитесь не кричать, так как иначе я пущу в ход шпагу. Лучше выслушайте меня! Мы с вами здесь одни, вы безоружны, я вооружен: кроме того, вы стары, а я молод; следовательно, стоит мне захотеть, и я. что называется, нарублю из вас дров и лучины. Но вы сами только что признались мне, что два раза подряд жизни на карту не ставят. Ну а я имею твердое намерение прикончить вас, если вы не отдадите мне золото герцога добровольно.

— Но что же я скажу своему господину! — жалобно сказал Лашеней.

— Уж это я представлю вашей собственной изобретательности.

Лашеней задумался и мысленно стал соображать:

«У меня имеются два тайника: в одном хранится около десяти тысяч пистолей моих собственных денег, в другом сорок тысяч пистолей герцога, предназначенных для великого дня. Этот молодчик не отступится от меня добром, ну, так надо откупиться от него, и лучше потерять часть, чем все. Поэтому следует указать ему свей собственные деньги».

Придя к такому решению, Лашеней сказал:

— Ну, что поделаешь! Пойдемте вниз, я покажу вам, где деньги.

Лашеней повел мнимого авантюриста в нижний этаж, где в одной из стен был сделан тайник. Открыв этот тайник, он сказал:

— Золото здесь. Берите его, если вы непременно хотите ограбить слабого старика.

Ноэ, окинул взором видневшееся в тайнике золото, мысленно прикинул его количество и сказал:

— И это все?

— Что же вы хотите? Тут недурный капиталец! — со вздохом ответил хитрый старик.

— Ну вот еще! — пренебрежительно отозвался Ноэ. — И вы хотите, чтобы я удовольствовался такими пустяками?

— Но помилуйте… — начал было Лашеней. Однако Ноэ тут же перебил его, сказав:

— У вас плохая память, милый мой. Вспомните, ведь вы сказали мне, что в этом доме хранится золото вашего господина, затем упомянули, что оно нужно для «великого дня»; ранее вы объясняли мне, что участники великого дня записаны цифровым шифром, а в заключение добавили, что ваш господин герцог. Я не мешаюсь в политику, это правда, но я хорошо знаком с положением дел, чтобы понимать: строить заговоры — а здесь дело, очевидно, в заговоре — может лишь один герцог во Франции, а именно — герцог Гиз; ну, а такой важный барин, как герцог Гиз, не затеет большого дела с пустяками, следовательно, в этом тайнике не все деньги.

— Но, уверяю вас, что никаких денег больше нет! — сказал Лашеней, тщетно пытаясь отвертеться от необходимости лишиться всего сразу.

— В таком случае мне очень жаль вас, — ледяным голосом сказал Ноэ, — не стоило и вылезать с таким трудом из ублиетты, так как я все равно убью вас.

— Но разве может помочь вам хоть сколько-нибудь моя смерть?

— Убив вас, я без помехи обыщу дом и найду то, что мне нужно! — твердо заявил Ноэ и, вытянув вперед руку так, что острие его шпаги касалось горла старика, скомандовал: — Ну, раз, два, три! Вы все еще молчите? Молитесь в таком случае!

Шпага Ноэ слегка уколола горло Лашенея, и старик; побледнев как полотно, закричал:

— Хорошо, хорошо! Я все скажу, только уберите прочь свою шпагу!..

— Я знал, что мы в конце концов столкуемся! — ответил Ноэ. — Ну, так вперед! Медлить нечего!

Подталкиваемый красноречиво шпагой Ноэ, Лашеней провел своего неприятного гостя на несколько шагов далее и открыл второй тайник, в котором находились десять довольно объемных мешков с золотом.

— Теперь я — навеки обесчещенный человек, — мрачно сказал Лашеней. — Я выдал золото своего господина и никогда не решусь показаться ему на глаза.

— Вот еще пустяки! — смеясь ответил Ноэ. — Вы можете отлично свалить все дело на королевских солдат. Нашли же они документы, так почему бы им не найти также и денег? Однако некогда разговаривать о пустяках, когда надо заняться делом. Ну-ка, милейший, помогите мне вытащить эти мешки из тайника!

Страшная шпага все время находилась в самом близком расстоянии от тела Лашенея, и тому не оставалось ничего более, как подчиниться. Между тем в то время, когда он перетаскивал мешки и складывал их на полу соседней комнаты нижнего этажа, Ноэ размышлял:

«Я — не грабитель и не разбойник, но с легким сердцем воспользуюсь этим золотом по праву войны. Ведь между Лотарингией и Наваррой объявлена тайная война, и не будет ничего бесчестного в том, что Наварра воспользуется деньгами Лотарингии, этим „нервом войны“, как называют презренный металл».

Наконец все мешки были снесены. Глядя на образовавшуюся кучку, Ноэ подумал вслух:

— Но ведь здесь хватит нагрузить мула! Как же я унесу с собой все это?

— А я на что? — неожиданно ответил чей-то голос. — Я помогу тебе!

Ноэ испуганно обернулся, но сейчас же улыбнулся, успокоенный: перед ним был Гектор.

Как попал он сюда? Дело оказалось гораздо проще, чем можно было подумать. Гектор видел, что его друг скрылся с Лашенеем в доме, и, когда Ноэ через час все еще не вышел оттуда, стал тревожиться за участь Амори. Подойдя к двери, он убедился, что ее забыли запереть, и, таким образом, попал в дом как раз в тот момент, когда Ноэ вслух высказывал затруднительность своего положения.

XV

Почти в тот самый час, когда Ноэ выгребал пистоли герцога Гиза, его величество христианнейший король Карл IX подъезжал к маленькому медонскому домику в обществе наваррского короля и Рене Флорентийца.

Наконец герцог Гиз и герцогиня Монпансье инсценировали целую комедию, всецело построенную на знании характера французского короля; поэтому Карл IX, войдя в комнату, увидел свою мать лежащей на кровати, которая была забрызгана каплями крови. Король вскрикнул, отступил на шаг, а затем бросился к матери, обнял ее и стал целовать, рыдая, словно маленький ребенок. Королева имела вид умирающей. Вдруг она вздрогнула и выпрямилась, забыв о принятой на себя роли. И было с чего: сзади короля стоял Генрих Наваррский.

При виде Генриха Екатерина пришла в такое же изумление, как и Рене. Но первый момент изумления сейчас же сменился страшным гневом, и королева грозно крикнула:

— Как, это вы… вы?..

Удивленный этим, король Карл отступил в сторону и в свою очередь посмотрел на Генриха. Но последний оставался совершенно спокойным и ровным тоном ответил королеве:

— Но, ваше величество, разве не естественно, что, узнав о случившемся, я поспешил прискакать сюда вместе с королем-кузеном?

Королева Екатерина ничего не ответила на это, а обратившись прямо к сыну, сказала: «Государь, вот этот человек осмелился похитить меня, а один из сопровождающих его ткнул меня кинжалом!» — и для вящего эффекта королева сорвала повязки и показала свою окровавленную грудь.

Вид крови всегда производил сильное действие на короля Карла. Так и теперь он сильно побледнел и с пеной у рта, с налившимися кровью глазами крикнул Пибраку, в состоянии беспредельного бешенства указывая рукой на Генриха Наваррского:

— Арестовать этого человека!

В первый момент Генрих отступил на шаг назад и схватился за шпагу. Но благоразумие сейчас же взяло верх в нем, он снова приблизился к королю и спокойно сказал:

— Государь, ее величество обвиняет меня в государственном преступлении, но, кроме личного желания вашего величества признать это обвинение заслуживающим уважения, никаких мотивов ареста мне не приведено. Однако что же делать? Ведь я здесь в полной воле французского короля, потому что король, выехавший за пределы своего государства, становится частным лицом. Мне не остается ничего иного, как только подчиниться. Но я все же жду, что ее величество королева соблаговолит обосновать предъявленное мне обвинение. Господин капитан, благоволите принять мою шпагу!

Спокойствие наваррского короля смутило Карла IX и успокоило его бешенство. Тем не менее он не взял обратно данного распоряжения, а только подтвердил его в более мягкой форме, сказав:

— Пибрак, возьмите шпагу у его величества короля Наварры и вернитесь с ним в Лувр. Вы предложите его величеству проследовать в свои апартаменты и приставьте к дверям часовых.

Пибрак с поклоном взял шпагу Генриха, и они молча вышли из комнаты.

Тогда король Карл сказал матери:

— Матушка, те, кто осмелился поднять руку на французскую королеву, умрут в злейших муках, клянусь вам в этом честью дворянина. Но я никого не отправлю на эшафот без того, чтобы вина не была совершенно доказана.

Королева-мать кивнула головой.

Тогда Карл IX продолжал:

— Вы обвиняете наваррского короля?

— Да, государь.

— А между тем он провел эту ночь в Лувре!

— Вы уверены в этом!

— Совершенно.

— Ну, а… прошлую ночь?

— Прошлую ночь он опрометью скакал за Маргаритой, которая два дня тому назад скрылась из Лувра неизвестно куда.

— Как? Маргарита исчезла? Неужели вы не знаете, куда она девалась?

— Нет, я не знаю, но готов биться о любой заклад, что ее похитил герцог Гиз.

— Хорошо, что вам не приходится биться о заклад, государь, иначе вы проиграли бы его! Герцог не мог похитить Маргариту.

— Почему?

— Потому что в это время герцог гнался за моими похитителями.

— Как? Так это он…

— Да, это он отбил меня из рук злоумышленников, и ему вы обязаны тем, что видите меня живой.

— Но где же сам герцог? — спросил король.

— Здесь, государь! — ответил сзади голос герцога Гиза, и из-за портьеры выступил сам Балафрэ.

Король, мнительный и недоверчивый по природе, имел слишком много оснований бояться Гизов; к тому же это театральное появление испугало его, и он даже схватился за свою шпагу.

Но герцог поспешил сказать ему с самой обворожительной улыбкой:

— Простите меня, государь, что я осмелился явиться таким образом пред вашим величеством!

Король не успел ответить герцогу, так как в разговор вмешалась Екатерина со следующими словами, обращенными к Гизу:

— Не бойтесь, не бойтесь, кузен! Я надеюсь, что его величество уже начинает отличать истинных друзей от истинных врагов и знает, кто готов всегда поддержать монархию и кто замышляет ниспровергнуть ее.

— Кто же осмелится на это? — надменно сказал Карл.

— Гугеноты и их вождь, наваррский король, государь.

— Опять он! — крикнул Карл, топнув ногой.

— О, да, государь, наваррский король мечтает о блестящей будущности.

— Ну, его государство слишком мало для этого.

— Но существуют соседние, например — Франция! — заметил Генрих Гиз.

— Таких вещей не говорят без доказательств, герцог! раздраженно заметил король, в душе которого любовь к зятю боролась с обычной подозрительностью.

— Доказательства будет не трудно привести, государь, ответил герцог. — Мне удалось захватить двоих гасконцев, которые сидят под строжайшим арестом в ожидании допроса.

— Ну, так я хочу видеть их! — заявил король. Гиз подошел к столу и ударил молоточком черного дерева по бронзовому колокольчику. На этот звонок явился Гастон де Люкс.

— Где Лев? — спросил герцог.

— Лев? — удивленно переспросил Гастон. — Но разве вы не посылали его ночью в Париж?

— Нет.

— Однако он уехал около полуночи!

— Но этого не может быть! — воскликнул герцог. — А как же пленники? Ведь…

Король, не понимая ничего в этих переговорах, нетерпеливо перебил герцога, сказав:

— Довольно разговоров, господа! Я хочу видеть пленников. Пойдемте к ним! Значит, вы говорите, что одного из пленников зовут граф де Ноэ?

— Да, государь, одним из захваченных нами злоумышленников оказался граф Амори де Ноэ, ближайший друг наваррского короля! — ответил герцог.

— Пойдемте! — задумчиво сказал король.

Гиз приказал принести факелы, и они отправились в погреб, где содержались пленники. Там их ждала не совсем обычная картина, в объяснение которой мы должны предварительно рассказать, что случилось после того, как герцогиня Монпансье увела Ноэ, оставив на его месте Льва д'Арнембурга.

В первое время враги молча сидели в темноте, царившей в погребе; наконец Лев окликнул Лагира.

— Чем могу служить вам, господин Арнембург? — отозвался тот.

— Я хотел бы поговорить с вами!

— Пожалуйста.

— Видите ли, я все еще не могу прийти в себя от изумления. Почему это герцогиня спасла вашего друга Ноэ, а не вас?

— О, это очень просто! Герцогиня хотела во что бы то ни стало спасти меня, потому что, согласитесь сами, не так-то приятно отправить на эшафот любимого человека.

Господин Лагир, — мрачно перебил его Лев, — я не знаю, действительно ли герцогиня любит вас, но если это так, то берегитесь!

— Да как же вы хотите, чтобы я объяснил вам происшедшее, если вы чуть ли не с первого же слова ищите ссоры со мной?

— Вы правы. Извините меня и продолжайте, пожалуйста.

— Ну-с, так вот! Герцогиня хотела во что бы то ни стало спасти именно меня, но я решительно отказался покинуть на произвол судьбы своего друга. Было решено бросить жребий, и судьба захотела, чтобы спасен был не я, а мой друг.

— Значит, вы только случайно отправитесь на эшафот? мрачно сказал Лев.

— Э, дело еще далеко не решено. Герцогиня слишком любит меня, чтобы не выручить из скверного положения, ну а чего захочет женщина, того захочет и Сам Бог. Однако время не раннее, и надо бы поспать. Покойной ночи, господин Арнембург! и с этими словами Лагир, завернувшись в свой камзол, снова улегся.

Опять наступило молчание. Лев сидел в мрачной задумчивости, меланхолически поглядывая на крошечное оконце, расположенное под самым потолком.

Вдруг это окно засветилось, и в погреб скользнул луч луны, выплывшей из-за тучи.

Должно быть, этот луч пробудил в люксембуржце какие-то новые соображения, потому что он сейчас же окликнул своего товарища по темнице:

— Господин Лагир, еще один вопрос, если можно!

— В чем дело? — отозвался тот.

— Ведь это я, кажется, обезоружил вас?

— Да, вы. Но чем же тут хвастаться? Я лежал на земле, на моей спине сидели два здоровенных рейтара и…

— Да я вовсе не к тому! Я хотел только спросить вас, не оставил ли я вам кинжал?

— Ну вот еще, сказали! Да вы отобрали у меня даже карманный нож!

— Теперь я страшно сожалею об этом. У меня-то остался кинжал, и, будь у вас оружие, мы могли бы… поразвлечься.

— Прелестная идея, которая редко приходит в голову немцам, как вы! Но кинжала у меня нет… — Лагир тяжело вздохнул, а затем вдруг крикнул: — Постойте-ка, постойте! Ведь герцог присылал нам с пажем Амори ужин, и Амори дал нам свой кинжал! Насколько я помню, он забыл взять его с собой… Сейчас! Лагир вскочил на ноги и стал шарить по полу. Наконец при слабом свете луны он заметил искомое и радостно крикнул: — Вот он, нашел! Теперь мы можем позабавиться на славу.

Д'Арнембург издал какой-то страшный звук, напоминавший радостное рычанье дикого зверя. Но в этот миг луч луны снова погас — должно быть, ее снова закрыли тучи, — и в камере опять воцарилась совершенная темнота.

— Однако!.. — сказал гасконец. — Темно, как в аду.

— Ну что же, сверканье наших глаз будет светить нам, ответил Лев.

— Еще одна прелестная мысль, на которую, по-моему, немцы редко способны! — смеясь сказал Лагир. — Ну-с, вы готовы? Начнем во здравие прелестной Анны!

— А-а-а-а! — прорычал Лев, наворачивая на руку вместо щита свой камзол. — Ты осмеливаешься любить герцогиню Монпансье?

— Я только пользуюсь данным мне разрешением! — ответил Лагир, тоже пристраивавший на руку камзол.

— Ну, так ты недолго будешь пользоваться им! — крикнул д'Арнембург и ринулся на Лагира.

Но гасконец отличался чисто кошачьей ловкостью и гибкостью, и Лев, кинувшийся в то место, откуда только что слышался голос врага, встретил там только стену.

— А, ты бежишь, трус? — прорычал он.

— Да нисколько! — ответил Лагир с другого конца погреба. Военные хитрости всегда дозволены!

Лев снова кинулся на голос, и снова его кинжал встретил лишь стену. Но на этот раз Лагир успел кольнуть его кинжалом в плечо. Арнембург резко повернулся и снова кинулся на гасконца, но тот присел на пол, и, в то время как кинжал люксембуржца встретил лишь воздух, Лагир схватил врага за ноги и опрокинул его на пол. В тот же момент он наступил ему левым коленом на руку, державшую кинжал, правым придавил грудь и сказал, приставив кинжал к горлу Льва:

— Теперь вы в моей власти!

— Ну, так убейте меня! — прохрипел д'Арнембург.

— Нет, я готов подарить вам жизнь, но только вы должны дать мне честное слово, что не возобновите этого нелепого поединка в темноте.

— Нет, убейте меня! — упрямо крикнул Лев. — Я не хочу вашего великодушия, и если вы пощадите меня, то все равно я вас не пощажу!

— Господин Арнембург, — мягко ответил Лагир, — подумайте: ведь у нас будет тысяча возможностей встретиться при нормальных условиях. Выпустите свой кинжал!

— Никогда! — задыхаясь крикнул люксембуржец. — Убей меня или…

Он напряг все свои силы, чтобы освободиться от Лагира, и гасконцу стоило немалого труда вновь пригнуть к земле взбешенного Льва.

Однако Лагир видел, что ему не удастся еще долго сдерживать могучего немца. Если же последнему посчастливится вывернуться, тогда нелепый поединок должен был бы начаться снова; между тем Лагир чувствовал, что слабеет от чрезмерного напряжения: ведь всего сутки тому назад ему пришлось выдержать упорный и неравный бой, и он еще не успел отдохнуть от него в напряженной позе, в которой его везли связанным сюда. Поэтому он видел, что вынужден покончить теперь же со всем этим.

— В последний раз спрашиваю вас, хотите ли вы остаться в живых? — спросил он, и его голос звучал грустно и торжественно.

— Я предпочитаю смерть твоему великодушию, мерзавец! крикнул д'Арнембург, снова делая невероятные усилия, чтобы освободиться.

Лагир высоко поднял руку с кинжалом и внушительно сказал:

— Если вы знаете наизусть какую-нибудь молитву, то прочитайте ее!

— Чтобы черт побрал твою душу! — рявкнул Лев. Рука Лагира опустилась, кинжал вонзился в горло д'Арнембурга, и струя горячей крови брызнула в лицо гасконцу. Лев с силой вздрогнул, потом его тело сразу потеряло всю напряженность, что-то забулькало и захрипело в его горле, и наконец все стихло: он был мертв!..

Лагир вынул кинжал из кровавой раны и встал. Несколько секунд он стоял в мрачной задумчивости, а затем сказал:

— Как он любил ее!

После этого он стал на колени у трупа и принялся молиться за упокой этой мятежной души, которой уже пришлось из-за несчастной любви к герцогине испытать на земле муки ада.

Итак, король Карл пожелал лично спуститься к пленникам, и Гиз в сопровождении Гастона повел его туда. Но уже около самого погреба герцог и Гастон заметили странный непорядок: стражи, поставленной с вечера у самых дверей, не было, и из расспросов выяснилось, что это было сделано по распоряжению Льва д'Арнембурга. К тому же Гастон вспомнил, что ключи от погреба находятся у люксембуржца, и явился вопрос о том, как проникнуть туда.

Королю тоже показалось все это странным, но с другой точки зрения: в нем пробудились сомнения, действительно ли дело обстояло так, как уверяли его мать и герцог Гиз, и не хотят ли его, короля, просто мистифицировать? Поэтому он нетерпеливо приказал, чтобы дверь попросту взломали, если не могут найти ключей.

Однако в этом не оказалось необходимости: к величайшему и новому удивлению герцога и Гастона, ключи преспокойно торчали в двери погреба.

Все более недоумевая, герцог поспешно открыл дверь, вошел в погреб и при свете факела увидел две неподвижные фигуры. Одна из них храпела в углу на соломе, другая лежала на соломе, залитой кровью; сверху она была прикрыта окровавленным камзолом.

— Что такое? — удивленно сказал король. — Уж не покончил ли один из пленников самоубийством, чтобы избежать руки палача? Он подошел к трупу и, сорвав камзол, произнес: — Это не Ноэ!

Герцог и Гастон тоже подошли к трупу, и у них вырвался вопль ужаса: перед ними был Лев д'Арнембург, лежавший с большой раной в горле.

Тогда король подошел к спящему и толкнул его ногой. Ему понадобилось вторично толкнуть ногой Лагира, так как гасконец был очень истощен всем происшедшим и спал словно убитый. Проснувшись, он в первый миг никак не мог понять, где он и что с ним, но затем сознание и воспоминания вернулись к нему, и он поспешно вскочил на ноги.

Лагиру никогда не приходилось видеть короля, но по почтительной позе герцога Гиза и надменной, горделивой осанке стоявшего впереди дворянина он понял, что это — сам король. Поэтому он сейчас же подумал:

«Ну, друг мой Лагир, теперь держись и не выдавай своего государя! История обернулась так благоприятно, что ее можно будет направить как угодно!»

Тем временем герцог Гиз и Гастон с молчаливым ужасом и гневом смотрели на окровавленный труп Льва. Тогда Лагир сказал с ледяным спокойствием:

— Это я убил его!

Герцогом овладел приступ бешенства, и, выхватив шпагу из ножен, он кинулся на Лагира. Но король движением руки остановил его, сказав:

— Шпагу в ножны, герцог!

Повелительность тона, которым были сказаны эти слова, охладили герцога; он сунул шпагу в ножны и отступил в сторону. Тогда король подошел поближе к юному гасконцу и спросил:

— Как вас зовут?

— Лагир, государь.

— Откуда вы родом?

— Я гасконец, государь.

— Чей это труп?

— Человека, который ночью вошел ко мне в темницу и вызвал меня на поединок.

— Значит, это не ваш сообщник? — с изумлением воскликнул король.

— Это один из моих приближенных, сир Лев д'Арнембург, ответил герцог Гиз.

— Но где же второй пленник?

— Д'Арнембург выпустил его на свободу, — ответил Лагир.

— Так, значит, это он ускакал ночью, одевшись в доспехи Льва? — крикнул Гастон.

Король топнул ногой и сказал с раздражением:

— Дело слишком темное, необходимо скорее пролить свет на него!

— Если вы, ваше величество, соблаговолите выслушать меня, то будет пролит полный свет! — почтительно сказал Лагир.

— Говорите! — приказал король.

— Этот дворянин, теперь убитый мною, поклялся мне в вечной ненависти и, чтобы свести со мною старые счеты, воспользовался тем, что меня привезли сюда. Поэтому он пришел сюда предложить моему товарищу поменяться с ним одеждой…

— Но для чего?

— Для того, чтобы драться со мною смертным боем. Результат последнего был печален для него: он пал в этом бою мертвым.

— Государь! — крикнул герцог. — Этот негодяй лжет! Я догадываюсь, как было дело. Арнембург вошел в тюрьму, чтобы проверить, все ли в порядке, а эти господа напали на него сзади и убили его; затем один из них воспользовался доспехами Арнембурга, чтобы скрыться бегством.

Лагир дал герцогу договорить до конца, а после того поднял на него спокойный, гордый взгляд и сказал:

— Посмотрите на меня хорошенько, ваше высочество, и скажите, на кого я больше похож: на дворянина или на убийцу?

Тон, которым были сказаны эти слова, отличался такой благородной, гордой простотой, что король невольно посмотрел на гасконца с симпатией.

XVI

Итак, Гектор появился в доме Лашенея в тот самый момент, когда Ноэ серьезно задумывался, как ему взять с собой захваченное золото. Кроме того, это появление было на руку Ноэ еще и по другим мотивам, и он не замедлил открыть их.

— Насколько я могу судить, я явился сюда очень кстати! сказал Гектор.

— Еще бы! — ответил Ноэ. — Но как ты попал сюда, дружище?

— Через дверь, которую, должно быть, забыли запереть!

— Ну, так поручаю тебе господина Лашенея, а сам я пойду и запру дверь, чтобы затем поговорить с милейшим хозяином этого дома без помехи. Только не спускай с него глаз, а то он мигом сбежит.

— Но на что я вам нужен? — взмолился Лашеней. — Ведь я отдал вам все, что имел!

— А вот я сейчас приду, тогда вы и узнаете, — ответил Ноэ и отправился запереть дверь. Вернувшись, он уселся и сказал: Ну, теперь поговорим. Известно ли вам, кто я такой?

— Нет, вы не сказали мне своего имени.

— Так знайте: я — граф Амори де Ноэ!

— Ближайший друг наваррского короля?

— Вот именно!

Лашеней почувствовал, что у него на голове волосы становятся дыбом.

— Согласитесь, — продолжал Ноэ, что вам не очень-то везет. Еле-еле избавившись от наваррского короля, вы попадаете в руки к его ближайшему другу?

— Но что же вам нужно от меня?

— То же самое, что было нужно от тебя моему повелителю: я хочу знать шифр документа, где написаны имена участников «великого дня».

— Требуйте от меня что хотите, только не этого! — упавшим голосом ответил старик.

— Ну, так мы убьем тебя!

— Что же, убейте!.. Но то, что вы добиваетесь узнать от меня, я не могу сказать вам.

По тону, которым говорил Лашеней, Ноэ понял, что угрозами от старика ничего не добьешься.

Поэтому он решил прибегнуть к другим средствам и сказал:

— Ну нет, милейший, ты у нас заговоришь! Убить-то мы тебя убьем, только не сразу, а понемножку. Гектор, высеки огня и зажги факел… Вот так! Ну, а теперь возьмем-ка уважаемого господина Лашенея и припечем ему пятки. Небось тогда заговорит.

Почувствовав жгучую боль, суконщик лишился всего своего мужества.

— Хорошо, я все скажу, только не жгите меня! — закричал он.

Ноэ и Гектор выпустили его, и Лашеней с покорным видом, обманувшим даже такого проницательного человека, как Ноэ, сказал:

— Обещаете ли вы, что возьмете меня под свою защиту, когда я предам герцога Гиза?

— Обещаем.

— Что же, я уступаю силе, так как не хочу быть сожженным заживо. Вот здесь, за этим шкафом, имеется тайник, где хранятся все секреты Лотарингского дома. Помогите мне отодвинуть шкаф.

Ноэ и Гектор живо отодвинули шкаф, и за ним действительно обнаружилась железная дверь. Лашеней нащупал тайную пружину, нажал ее, дверь раскрылась, и в тот же момент Лашеней скрылся за ней; прежде чем Ноэ и Гектор успели вскрикнуть, скрип запираемых изнутри засовов показал им, что хитрый старик находится уже за пределами досягаемости.

— Этого еще недоставало! — воскликнул Ноэ. — Теперь хитрый старикашка побежит к герцогу Гизу, и если мы не поспешим уйти отсюда и захватить с собой золото, то нас накроют, как крыс в западне.

— Да, но не оставлять же золото здесь? — заметил Гектор.

— О, нет, оно нам очень пригодится, потому что главная сила Гиза в свободном распоряжении средствами, и, отобрав это золото, мы внесем некоторое равновесие сил. Поэтому я думаю сделать вот что. Ведь тебя никто не знает, и ты сможешь совершенно безопасно добраться до Маликана. Покажи ему вот это кольцо, — Ноэ снял с пальца и отдал Гектору перстень. который всегда носил на правой руке, — тогда Маликан узнает, что ты явился от моего имени. Ты возьмешь у него простую поддевку, которая придаст тебе вид слуги из небогатого дома. Затем Маликан даст тебе мула и корзины, и ты вернешься с ними сюда; а я буду здесь ждать тебя.

— Хорошо! — сказал Гектор и отправился в путь. Гектор хорошо знал Маликана, бывшего очень популярным кабатчиком в местности поблизости от луврского дворца, но Маликан не знал Гектора и при входе весьма равнодушно посмотрел на него: несчастный Маликан ломал себе голову, как предупредить Миетту о постигшем Ноэ несчастье, и все постороннее для него не существовало.

Однако как же изменилось его лицо, когда гасконец, подойдя к нему, сказал по-беарнски:

— Знакомо ли вам это кольцо?

— О, конечно, — ответил Маликан, — мой бедный племянник…

— Я его друг!

— Уж не принимали ли вы участия…

— Меня зовут Гектор.

— Теперь я все знаю! Но при каких обстоятельствах попало к вам это кольцо?

— Ноэ только что дал мне его.

— Как только что?

— Я забыл сказать вам, что ему удалось бежать. Вот он и посылает меня к вам.

— Он хочет укрыться у меня? Да ведь первым делом кинутся искать его у меня в доме!

Гектор успокоил Маликана и рассказал ему, в чем дело.

— Но у меня немыслимо спрятать золото, — сказал тогда кабатчик. — Подумайте сами: королевские стражники могуч прийти ко мне, чтобы искать Ноэ, и найдут спрятанное золото.

— Вы правы. Но как же быть тогда?

— Скажите Ноэ, чтобы он отправился в Шайльо. Он поймет, что я имею в виду.

— Хорошо, я скажу. Теперь вот еще что: не знаете ли вы, удалось ли нашему королю благополучно добраться домой?

— Да, он в Лувре. Он вернулся туда в обществе Пибрака, которому известно все.

С помощью Маликана Гектор переоделся и стал совершенно неузнаваемым. Прихватив еще перемену платья для Ноэ, он отправился с мулом к дому Лашенея. Здесь он и Ноэ нагрузили кожаными мешками с золотом корзины, подвешенные по бокам мула, и отправились в Шайльо, где как, быть может, помнит читатель, жила тетка Вильгельма Верконсина, преданного слуги Сарры Лорьо.

XVII

Итак, ответ Лагира произвел очень благоприятное впечатление на короля, который сказал ему:

— Хорошо, я готов верить, что вы убили этого человека в честном бою. Но что вы ответите мне, если я спрошу вас, зачем вы вздумали похищать королеву-мать?

— Государь, я гугенот!

Лагир лгал: он был католиком, но для удачного проведения намеченного им плана защиты Генриха Наваррского так было гораздо удобнее.

— А, так вы гугенот! — сказал король. — Хорошо, но что же из этого?

— В наших глазах, государь, в глазах этой несчастной, но честной и преданной вашему величеству кучки людей самым ожесточенным врагом является сначала его высочество герцог Гиз, а… потом…

Лагир запнулся.

— Говорите, не бойтесь!

— А потом: королева-мать.

— И вы осмелились поднять на нее руку?

— Да, государь.

— Чего вы хотели достигнуть этим?

— Мы хотели ценой свободы ее величества купить себе безопасность и спокойствие.

— Значит, вы признаетесь в этом государственном преступлении?

— С нашей точки зрения, это не преступление, государь, а законная самозащита.

— У вас было трое товарищей, — продолжал король. — Назовите мне их имена!

— Нет, ваше величество, этого я не сделаю даже под пыткой.

— Берегитесь! — крикнул король, гневно топая ногой.

— Государь, — гордо ответил Лагир, — мое тело принадлежит людям, моя жизнь — королю, моя душа — Богу. Король может приговорить меня к смерти, люди могут исполнить этот приговор но лишь Бог может избавить меня от данной клятвы.

— А,значит, вы поклялись молчать?

— Да, государь.

— И не выдадите сообщников, даже если я обещаю помиловать вас?

— Я не прошу помиловать, государь.

— Это будет бесцельная жертва, друг мой, потому что графа де Ноэ все равно найдут, и тогда все и помимо вас объяснится.

— Граф де Ноэ? — с видом крайнего изумления повторил Лагир. — При чем же здесь граф де Ноэ? Он меня едва ли и в лицо-то знает, так как я сам видел его только мельком несколько раз.

— Как? — крикнул герцог Гиз, пораженный этой спокойной наглостью. — Вы будете уверять, что незнакомы с графом де Ноэ, когда он был взят в плен вместе с вами и сидел в этой самой камере?

— Я ровно ничего не понимаю, ваше высочество, — ответил Лагир, пожимая плечами. — Моим товарищем по несчастью оказался человек, которого при французском дворе ровно никто не знает. Скажу больше, даже я сам не знаю, кто он, так как этот гасконец был мне представлен под именем «товарища Гонтрана». Но этот Гонтран был до того чужим в Париже, что не мог никак разобраться в улицах и вечно путался.

Король повернулся к остолбеневшему Генриху Гизу и строго спросил:

— Что же все это значит, герцог?

— Но, государь, — воскликнул тот, — уверяю вас, что человек, убежавший ночью из этой тюрьмы, был граф Амори де Ноэ, интимнейший друг наваррского короля.

— А, теперь я все понимаю! — сказал Лагир, хлопая себя по лбу.

— Что вы хотите сказать? — обернулся к нему король.

— Да видите ли, ваше величество, правда, я с товарищами осмелился устроить заговор против королевы-матери, ну, а его высочество герцог Гиз кует заговоры не только против вашего величества, но также и против наваррского короля.

Король с увеличивающимся гневом топнул ногой и крикнул:

— Да говорите же толком, черт возьми!

— Тут явный заговор, государь, — продолжал Лагир. — Этот заговор направлен против наваррского короля, и его участниками являются герцог Гиз, ее величество королева и Рене Флорентинец. Теперь я понимаю, почему моего товарища выпустили на свободу: герцогу стало удобно утверждать, что граф де Ноэ участвовал в похищении ее величества, ну, а раз участвовал «интимнейший друг наваррского короля», как выразился господин герцог, значит, участвовал и сам король… Я даже начинаю думать, уж не был ли «товарищ Гонтран» подослан герцогом Гизом.

Обстоятельства сложились так странно, что объяснения Лагира получили необыкновенную логичность. К тому же гасконец говорил совершенно спокойно и смотрел прямо в глаза королю и герцогу.

Король Карл опять обратился к Гизу и снова строго спросил:

— Так что же значит все это, герцог? Гизом овладел приступ страшного гнева. Он схватился за шпагу и с силой крикнул:

— Этот негодяй лжет, государь. Рене и все мои люди подтвердят вам…

— Полно! — перебил его Лагир. — Люди герцога Гиза известны тем, что подтвердят хоть под присягой все что угодно.

Бешенство герцога достигло апогея, и, не будь здесь короля Лагиру не выйти бы живым из погреба. Но Карлу нравился смелый гасконец, и, кроме того, он хотел во что бы то ни стало добиться истины. Поэтому он сказал:

— Герцог, прошу вас пожаловать сегодня вечером в Лувр, где вся эта история должна будет разъясниться в присутствии королевы-матери и наваррского короля, а этот гасконец поедет вместе со мной, — он мой пленник. Дайте ему лошадь!

— Ей-богу, государь, — весело ответил Лагир, — мне и умирать-то будет не страшно, если я буду знать, что палач, который отрубит мне голову, состоит на жалованье у короля Франции, а не у лотарингских принцев.

Приказание короля относительно Лагира было слишком формально, и Гиз не мог воспротивиться ему, хотя ему очень хотелось бы на полной свободе порасспросить пленника. Но король пожелал, и вскоре Лагир почтительно следовал за ним в Париж, эскортируемый швейцарской гвардией.

XVIII

Для конвоирования арестованного наваррского короля Пибрак взял только двоих швейцарцев. Когда юному королю подвели лошадь, он вскочил в седло и, обращаясь к Пибраку, сказал:

— Господин капитан, чтобы облегчить вам ваше поручение, даю вам слово дворянина и короля, что я не сделаю ни малейшей попытки к бегству и последую за вами в Лувр беспрепятственно.

— Слушаю, государь, — ответил Пибрак и приказал гвардейцам ехать впереди, сам же вместе с Генрихом следовал за ними шагах в десяти сзади.

Двинувшись в путь, Генрих сказал:

— Вот отличный случай побеседовать на родном языке, Пибрак.

— Да уж не иначе, государь, — ответил капитан гвардии. Ведь мы собираемся говорить о таких вещах, которые сильно интересуют короля Карла и его слуг.

— В этом вы совершенно правы, — согласился Генрих и весело рассмеялся.

— Ей-богу, государь, вы слишком весело относитесь к своему аресту!

— А чего же мне грустить, Пибрак! Ну, давайте поговорим серьезно. Вы находите, что короля можно казнить так же просто, как всякого другого человека?

— Между собой короли, государь, признают только право сильного.

— Согласен, но, чтобы присудить меня к смертной казни, меня сначала надо судить и осудить!

— Так вас и будут судить, государь!

— Нужны доказательства!

— Их придумают!

— О, я не сомневаюсь, что королева-мать особенно изобретательна на этот счет, но… у меня найдется еще не один якорь спасения.

— Вы рассчитываете на письмо герцога Франсуа и на бумаги, отобранные у Лашенея?

— Между прочим — да, но и, кроме того, у меня найдется, конечно, и кое-что другое… например, наваррская королева Маргарита!

— Мне кажется, что в этом направлении вы сильно ошибаетесь, ваше величество, — возразил Пибрак. — После того, что произошло…

— После того, что произошло, королева Маргарита чувствует себя очень оскорбленной, как женщина, потому что она слишком красива, чтобы примириться с существованием соперницы. Но в качестве наваррской королевы она не покинет меня в трудную минуту.

— Допустим, что это так. Но королевы Маргариты нет в данный момент в Лувре.

— К сожалению, вы правы; но, если она узнает, что меня будут судить, она поспешит сюда сейчас же, где бы она ни была.

— Да, если вас будут судить… А если обойдутся и без суда? Ведь король так слаб…

— Ну, тогда остается еще один якорь спасения.

— А именно?

— Одни зовут его случаем, другие — счастьем, я же зову его своей звездой. Полно, Пибрак, успокойтесь! У королей своя судьба, и если Господь Бог предназначил меня для великих дел, то мой час еще не пробил.

Разговаривая таким образом, они подъехали к Парижу и направились вдоль Сены. Около того места, где к реке подходит дорога из Шайльо, они встретили двух бедно одетых людей, шедших за мулом.

Генрих рассеянно взглянул на них и вдруг сказал Пибраку:

— Посмотрите-ка, до чего этот блондин похож на Ноэ. Да ведь это мул Маликана! Боже мой, а спутник блондина похож как две капли воды на Гектора!

Между тем блондин подошел к Генриху и почти шепотом сказал:

— Тише, государь, это я!

— Так тебе удалось скрыться? А Лагир? Генрих посмотрел на Пибрака, потом на швейцарцев, безмятежно ехавших впереди.

— Успокойтесь, государь, — сказал Пибрак, — я хорошо знаю своих людей — они будут ехать не оборачиваясь. Пусть ваши друзья едут рядком, и никто ничего не заметит.

— Да ты куда едешь? — спросил Генрих Ноэ.

— В Париж, хотя тамошний воздух и не очень благоприятен для меня.

— Как и для меня тоже! — сказал Генрих.

При этих словах Ноэ взглянул на него и чуть не вскрикнул: наваррский король был без шпаги.

Генрих, заметив это изумление, рассказал Ноэ и Гектору все, что случилось с ним, и гасконцы немало дивились тому, как сплелись обстоятельства. Зато надо было видеть удивление Пибрака и Генриха, когда Ноэ рассказал им историю об ограблении Лашенея. Их, во-первых, удивило, как ухитрился суконщик выбраться живым из ублиетты, а во-вторых, они немало подивились ловкости, с которой Ноэ воспользовался заблуждением агента герцога Гиза, чтобы отобрать у него крупную сумму денег.

— Но куда же вы дели такую массу денег? — спросил Генрих.

— Мы отвезли их в Шайльо, к тетке Вильгельма Верконсина.

— Ах, вот что! Ведь и Сарра тоже там?

— Да, государь!

— Ну а куда вы спрятали деньги?

— В такое хранилище, где никто не догадается искать их. Мы разгребли овес в кормушке, ссыпали туда деньги и опять завалили сверху овсом.

— Ну что же, — сказал Генрих, — добытые у Лашенея бумаги да эти деньги, может быть, и помогут нам выиграть нашу партию. Значит, ты едешь в Париж, Ноэ? Ну а где ты думаешь спрятаться там?

— У жены, которая сама скрывается у Жоделя.

— Ну а Гектор?

— А Гектору нечего прятаться — ведь его никто не знает, и он может свободно расхаживать с утра до вечера около самого Лувра.

— В этом ты прав. Но сам ты делаешь все-таки большую ошибку, возвращаясь в Париж. Хочешь, я дам тебе добрый совет? Садись-ка ты на своего мула и пришпорь его хорошенько, чтобы успеть сделать как можно скорее восемь или даже десять лье от Парижа.

— Допустим, я соглашусь на это. Ну а далее?

— Далее ты продашь усталого мула, купишь себе свежую, хорошую лошадь и сядешь на нее, чтобы сломя голову скакать в Наварру.

— Государь, — смеясь ответил Ноэ, — я охотно последовал бы не совету, а примеру вашего величества, однако все мои попытки уговорить вас…

— Я хотел спасти тебя и Лагира!

— Вот совсем как и я тоже! Я хочу вернуться в Париж, чтобы спасти ваше величество и Лагира.

— Упрямец! — буркнул наваррский король. Вскоре они подъехали к месту, откуда Лувр был виден как на ладони.

— Ну-с, господа, — сказал наваррский король, — тут нам нужно расстаться, но я дам вам о себе весточку, будьте спокойны. Мы будем сноситься при посредстве Пибрака и Маликана.

С этими словами они расстались; Генрих и Пибрак направились к Лувру, а Ноэ и Гектор продолжали путь к кабачку Маликана.

XIX

Что же случилось с Лашенеем?

Из потайной двери он попал в подземный ход и по нему выбрался на задворки того самого кабачка, где обыкновенно останавливался герцог Гиз во время наездов в Париж.

Здесь на пороге он встретил Гертруду.

Та с криком радости бросилась навстречу своему хозяину, чуть не во весь голос крича при этом:

— Боже мой, а я и не чаяла встретить вас живым.

— Тише! — остановил ее Лашеней. — У меня нет времени на излиянья. Сейчас же найди мне бритву и скинь с себя платье!

Гертруда изумленным взором встретила столь необычное приказание, но Лашеней поспешил успокоить ее, сказав, что он находится в здравом уме и что ему только некогда объяснять происходящее.

Гертруда немедленно принесла бритву, и суконщик принялся брить себя; тем временем Гертруда принесла ему свое платье нормандской крестьянки, Лашеней переоделся в него и превратился в старушку довольно отвратительного вида.

Затем он поспешно направился обратно к своему дому, думая:

«Я не могу отобрать у них золото, похищенное ими, но для того, чтобы это могли сделать другие, я должен знать, куда они денут его».

Дойдя до угла, он остановился, стал наблюдать и таким образом увидел, как Ноэ и Гектор, переодетые в простонародное платье, нагружали на мула золото герцога Гиза.

Когда мул был нагружен и гасконцы двинулись в путь, Лашеней последовал за ним, что удалось ему без особого труда, так как благодаря тяжелому грузу мул мог идти только шагом.

Так он дошел до Шайльо и видел, как Ноэ и Гектор скрылись в доме тетки Вильгельма. Против дома был как раз кабачок; Лашеней вошел туда, потребовал мяса и вина и, усевшись у самого окна, принялся наблюдать. Через некоторое время он увидел, что ворота дома снова открылись, и оттуда показались мул и оба провожатые. По тому, как шествовал теперь мул, было сразу видно, что он уже освободился от тяжелой ноши.

«Золото — там!» — подумал Лашеней и, расплатившись, вышел из кабачка.

Теперь ему предстояла задача вызволить золото. Но как это сделать? Гертруда сообщила ему, что герцога Гиза и герцогини Анны Монпансье нет в Париже, а где они — она не знала. Как же быть? Нельзя было оставлять золото на долгое время в этом домике: ведь Ноэ и его товарищ могли еще раз вернуться и перевезти деньги в другое место. Значит, надо было действовать, найти кого-нибудь. Но где и кого?

Как ни раздумывал преданный Гизам старик, он не видел иного исхода, кроме того, чтобы самому отправиться в Медон, где всегда можно было рассчитывать встретить кого-нибудь из людей герцога.

Однако на этот раз ему благоприятствовала удача. Не успел Лашеней дойти до леса, как впереди послышался стук чьих-то копыт, и вскоре на дороге показался Рене Флорентинец.

Парфюмер-отравитель возвращался в Лувр после того, как принял участие в совещании герцога Гиза и королевы-матери о положении дел. Он был погружен в свои мысли и немало удивился, когда его окликнула какая-то незнакомая уродливая старушка.

— Дорогу, старуха! — нетерпеливо крикнул он.

— Боже мой, да неужели вы не узнаете меня? — жалобно сказал в ответ Лашеней.

Рене внимательно пригляделся и вдруг разразился неистовым смехом.

Затем, несколько успокоившись, он сказал:

— Вот уж никогда не узнал бы вас, мэтр! Но что случилось и почему вы в таком необычном виде?

— Господин Рене, — ответил Лашеней, — у нас нет времени для подробных объяснений. Вы должны сейчас же помочь мне и отправиться в Шайльо. Этого требуют интересы герцога.

— А что нам делать там? — спросил Рене, у которого название «Шайльо» вызывало очень неприятные воспоминания: ведь именно в этой деревушке Ноэ укрыл когда-то обольщенную им Паолу.

— Мы должны вернуть золото герцога! — ответил Лашеней, от волнения забывая, что такого человека, как Рене, было весьма опасно подпускать близко к чьим бы то ни было деньгам.

— Что вы говорите? — воскликнул Рене. — Какое золото герцога? И почему оно в Шайльо?

— Потому что у меня украли его сегодня утром! — ответил Лашеней.

— Откуда?

— Из моего дома.

— И воры спрятали его в Шайльо?

— Да, мессир.

— Где именно?

— В домике, который находится как раз против кабачка. Рене вздрогнул, вспомнив, что дом, в котором укрывали Паолу, тоже находился как раз против кабачка; но он быстро оправился и спросил суконщика:

— А вы знаете, кто именно эти воры?

— Одного из них вы хорошо знаете — это граф Амори де Ноэ.

— Как? Ноэ? — переспросил пораженный Рене.

— Ну да, он-то и был главным коноводом. Сегодня утром я встретил его в доспехах, чрезвычайно похожих на доспехи сира Арнембурга, и, приняв его за последнего, повел его в дом, так как он под ловким предлогом просил у меня разрешения сопровождать меня туда. Когда мы остались с ним с глазу на глаз, он поднял забрало у шлема, обнаружив, что он — вовсе не то лицо, за которое я его принял, и со шпагою в руке потребовал у меня выдачи золота герцога.

— А много там было? — с жадным любопытством спросил Флорентинец.

— Приблизительно сорок тысяч пистолей.

Рене внутренне даже задрожал от овладевшей им радости, подумав:

«Тысяча ведьм! Лашеней наивен, если воображает, что я помогу ему вернуть деньги герцогу. Какое мне дело до Гиза? Своя рубашка ближе к телу, а такие деньги всякому пригодятся!»

Затем он сказал вслух:

— Ну что же, едем! Но только нам совершенно ни к чему торопиться. Золото надо отобрать без всякого шума: ведь иначе это может обратить на себя внимание короля, а этим вы окажете герцогу плохую услугу. Ведь дом не необитаем, я думаю?

— О, нет; я видел там здоровенного парня, провожавшего грабителей.

— Это Вильгельм Верконсин, — больше для себя, чем для Лашенея сказал Рене. — Так вы идите себе потихоньку, а я скоро догоню вас; у меня имеется спешное дело в Медоне.

Рене повернул лошадь и направился в Медон. Как он и ожидал, около самого домика с ним встретился один из рейтаров. Рене подозвал его, о чем-то таинственно пошептался с немцем, и в конце концов тот с довольным видом закивал головой. Затем парфюмер королевы отправился догонять Лашенея.

Флорентинец нагнал его около самого Шайльо и сказал ему:

— Проедем мимо дома, где хранится золото, не останавливаясь.

— Зачем?

— А мы спрячемся с вами вон в тех деревьях, которые свешиваются к реке; нельзя же предпринимать такое дело, не выработав плана действий.

Они достигли деревьев и углубились в окружавшие их кусты.

— Давайте отдохнем здесь, — сказал Рене, указывая на местечко, закрытое со всех сторон густой порослью. — Здесь нам никто не помешает, и мы можем поговорить на досуге, потому что нам нужно будет подождать, пока стемнеет.

Лашеней доверчиво опустился на траву и принял удобную позу.

Рене уселся рядом с ним.

Несколько минут прошло в молчании, пока наконец Флорентинец спросил:

— Есть ли у вас по крайней мере оружие?

— Откуда? — ответил Лашеней. — Как вы хотите, чтобы я был вооружен в этом платье?

— Ну, кинжал или пистолет вы всегда могли бы припрятать.

— Я так торопился, что не мог взять с собою никакого оружия.

— Это для вас должно быть крайне неприятно.

— Почему?

— А вот почему! — и с этими словами Рене ударил старика кинжалом в грудь.

Удар пришелся в самое сердце, и Лашеней рухнул на землю, не издав ни одного звука.

Тогда Рене взял труп старика за ноги и, стащив к реке, спустил его в нее.

Бедному Лашенею действительно не везло. В течение целых суток он только и попадал что из огня да в полымя!

XX

Течение унесло труп Лашенея. Рене некоторое время наблюдал, как этот труп несся по глади реки, поддерживаемый вздувшимся платьем, но вскоре оно намокло, и волны навсегда сомкнулись над стариком.

— Вот лучший способ сохранить любую тайну! — пробормотал Рене со скверной улыбкой и, вытерев кинжал о траву, направился к кабачку.

Здесь его уже ждал рейтар, с которым он перед тем имел таинственное совещание.

Кроме рейтара в кабачке не было никого из посторонних, и, подойдя к конторке, около которой сидел трактирщик, Рене, бросив на нее золотую монету, сказал хозяину:

— Слушай-ка, милый человек, умеешь ты отвечать на такие вопросы, за которые хорошо платят?

— Золото всегда развязывает язык кому угодно! — с низким поклоном ответил кабатчик.

— В таком случае скажи мне, кто живет в домике, находящемся против твоего кабачка?

— Старуха.

— Она живет одна?

— Нет, с племянником; только этого молодого человека сейчас нет дома.

— Значит, старуха там совсем одна?

— Нет, там живет еще одна женщина.

— Какова она собою?

— Она молода, высока ростом, черноволоса и очень красива. «Это Сарра!» — подумал Рене и, отойдя от буфета, обратился к рейтару:

— Итак, друг мой, ты помнишь, о чем мы говорили с тобой?

— Помню, — ответил тот. — Мы говорили о том, что, если я буду беспрекословно слушаться вас, я могу заработать много денег.

— Да, это так! Но ты, должно быть, знаешь, что за пустяки денег не платят?

— О, я готов сделать что угодно, лишь бы мне удалось получить столько денег, сколько мне нужно для возвращения на родину.

— Даже если я потребую от тебя, чтобы ты убил кого-нибудь?

— В этом мое ремесло. Воина не приучает нас к жалостливости.

— Но на войне не убивают женщин, а здесь это может случиться!

— И на войне всякое бывает.

— Значит, ты готов убить даже женщину, если это понадобится?

— Если за это заплатят, так отчего же не сделать этого!

— Я насыплю тебе полную каску золота!

— Вот-то хорошенький домик куплю я себе на родине! воскликнул рейтар.

— Значит, получив деньги, ты сейчас же уедешь к себе в Германию?

— Ну еще бы. Что мне здесь делать? Ведь я только потому и служу на чужбине, что хочу прикопить денег и зажить в довольстве у себя на родине.

— В таком случае мы столкуемся. Пойдем! — сказал Рене и повел рейтара прямо в дом к тетке Вильгельма Верконсина.

Калитка была незаперта, и они беспрепятственно прошли в кухню, где сидела старуха.

Увидев вооруженных людей, она вскрикнула, но Рене поспешил успокоить ее, сказав:

— Не бойтесь, добрая женщина, мы — друзья! Подойдите поближе и скажите нам: ведь ты — тетка Вильгельма? Старуха ответила:

— Да, но его нет дома.

— Я знаю, он — в Париже; мы видели его там. Эти слова окончательно успокоили старуху, и она с любопытством спросила:

— Кто же вы такие?

Рене наклонился к самому уху старухи и таинственно шепнул:

— Мы — люди короля Генриха. Старуха вежливо присела и сказала:

— Добро пожаловать, дорогие гости!

— Нас преследуют, — продолжал Рене, — и мы хотим укрыться у вас. Кстати, найдется ли у вас овес? Наши лошади очень устали!

— Ваши лошади на дворе? Да? — спросила старуха. — Ну, так тут же, во дворе, находится сарайчик с кормушкой и ящиком для овса. Да я вам сейчас покажу.

— Не трудитесь, добрая женщина, мы справимся сами, ответил Рене, которому сарайчик нужен был лишь для того, чтобы, не вызывая подозрений, ознакомиться с расположением служб: ведь ему предстояло еще найти золото, которое было спрятано неизвестно где!

Он прошел в сарайчик, указанный ему старухой, которая не была посвящена в тайну спрятанного золота. Там он вооружился ведерком и сунул его в ящик, чтобы набрать овса.

Вдруг рука Рене натолкнулась на что-то твердое. Не подавая вида, Рене быстро ощупал попавшийся предмет и благодаря хорошему осязанию, которым отличается всякий опытный хирург, быстро распознал, что здесь находятся мешки с золотом.

«Вот не ждал, что мне выпадет такая удача!» — подумал он и поспешил засыпать овса обеим лошадям, боясь, как бы рейтар не полез тоже за овсом и не нащупал мешков в свою очередь.

Задав корма, он знаком приказал рейтару выйти из сарайчика, а сам наклонился к уху старухи и таинственно шепнул:

— У меня поручение к ней.

— А, от него? — ответила старуха. — Ах, если бы вы знали, как эта бедняжка любит его!

«Погоди же ты, чертова ведьма! — подумал Рене. — Даже если бы ты и не мешала мне, я убил бы тебя только за одни эти слова!»

Но вслух он сказал:

— Где же она?

— Госпожа спит! Ведь вот уже три ночи, как эта несчастная женщина, не смыкая глаз, молилась за него. Наконец усталость взяла свое, и она заснула. Но если вам нужно, я разбужу ее.

— Нет, пусть она спит себе. Вот только не найдется ли у вас вина, добрая женщина, а то мы просто умираем от жажды?

— Как не быть? Я сейчас принесу! — с готовностью сказала старуха и, взяв ключи от погреба, отправилась за вином. Когда она вышла, Рене шепнул рейтару:

— Иди за ней и там… — он многозначительным жестом показал, что старуху надо прикончить.

— А как убить ее? — спросил рейтар.

— Лучше всего задуши: это делает меньше шума.

Рейтар отправился в погреб, и вскоре оттуда донесся слабый крик, и затем все смолкло.

Между тем Рене думал в это время:

«В сущности говоря, было бы безопаснее всего пришибить рейтара и отправить его в погреб за компанию со старухой. Но я надумал другое. Наверное, развратитель несчастной Паолы, этот негодяй Ноэ, еще придет сюда; с помощью рейтара я буду в состоянии задержать его, и на этот раз он уже не уйдет от нас. Заодно поимка Ноэ выдаст с головой также и наваррского короля, которого я тоже ненавижу… Нет, рейтар еще нужен мне, и с ним надо подождать».

Тем временем рейтар вышел из погреба, и Рене, увидев его, спросил:

— Ну, что?

— А ничего. Надавил немного на горло — много ли старухе нужно? — пискнула, да и вся недолга! Я сунул ее за бочку… небось не встанет!

Рене достал из кармана кошелек и кинул его рейтару, сказав:

— За первую услугу первая плата!

— Служить вашей чести — одно удовольствие! — с восхищением ответил рейтар, пряча кошелек.

— А теперь выслушай хорошенько, что я скажу тебе, продолжал Рене.

— Я весь внимание, ваша милость!

— Встань здесь под окном!

— Слушаю-сь!

— Если кто-нибудь придет и постучится, ты откроешь дверь, но сам изловчишься и схватишь вошедшего сзади. Затем крикни меня, и я помогу связать пойманного тобою.

— О, я один справлюсь, — ответил рейтар. — Силы-то у меня хватит!

— Но если ты услышишь шум борьбы и крики изнутри, то делай вид, будто ничего не слышишь!

— Понимаю, ваша честь.

«Ну-с, а теперь к Сарре!» — подумал Рене и поднялся по лестнице в верхний этаж дома.

Там он увидел несколько дверей; осторожно открывая их одну за другой, он наконец попал в ту комнату, где не раздеваясь спала Сарра.

Не спуская воспаленного взора со спящей красавицы, Рене принялся бесшумно снимать с себя доспехи, которые могли только помешать ему в борьбе с женщиной, а затем подошел к кровати и приник страстным поцелуем к бледным устам Сарры.

Она сейчас же проснулась и, увидев перед собой ненавистное лицо Рене, вскочила с отчаянным криком:

— Ко мне! Помогите! Помогите!

— Кричите сколько хотите, никто не поможет, — цинично сказал Рене. — Теперь вы в моей власти! — и он кинулся к Сарре, чтобы схватить ее в свои объятья.

Но молодая женщина соскочила с кровати и кинулась к дверям.

Увы! Предусмотрительный Рене догадался запереть их за собой. Тогда она принялась кричать в дверь:

— Ко мне, Вильгельм!

— Вильгельма нет! — сказал Рене, подходя к ней. — На этот раз ты в моей власти, и уже никто не вырвет тебя у меня.

Сарра в ужасе кинулась прочь от двери, но Рене сейчас же настиг ее и опять схватил в объятья. Несколько раз она, словно уж, выскальзывала из рук ненавистного ей человека, но пространство было слишком тесно, да и силы стали изменять несчастной. Наконец настал момент, когда Рене крепко держал в своих объятьях обессиленную женщину.

— Я заставлю тебя полюбить меня! — прохрипел он, и взор его налившихся кровью глаз впился в искаженное ужасом лицо Сарры.

Эти слова и взгляд подействовали на нее как удар бича, и, собрав последний остаток сил, она оттолкнула Рене, крикнув:

— Никогда! Никогда я не полюблю тебя, негодяй!

Было что-то особенное в тоне ее голоса, что произвело впечатление на Рене; он перестал преследовать ее, остановился и некоторое время молчал, вытирая выступивший на лбу пот.

Наконец он сказал:

— Выслушайте меня, мы должны поговорить и объясниться. Не бойтесь!.. Если только вы не откажетесь выслушать меня, то я не возобновлю попыток овладеть вами насильно. Вот видите, я даже отошел в сторону.

Рене действительно отошел в сторону и уселся верхом на скамейку.

Сарра с ужасом ждала, что будет дальше, притаившись в дальнем углу комнаты.

Между тем Рене продолжал:

— Я должен повторить, что все мое существо полно непреодолимой любви к вам.

— О! — перебила его Сарра, и в этом простом восклицании, как и в сопровождавшем его жесте, было столько презрения, ненависти, брезгливости, что Рене на миг почувствовал себя сбитым с толку.

Однако эта растерянность продолжалась недолго, и он снова заговорил:

— Я знаю, что моя любовь ненавистна вам, и не пытаюсь побороть вашу антипатию. Но подумайте сами: мы здесь одни, вы- со своей ненавистью и слабостью, я- со своей силой и любовью. Борьба неравна, если только вообще возможна… Ведь вы ненавидите меня, не правда ли?

— Я вас просто презираю! — ответила Сарра.

— Ну, презираете, ненавидите — не все ли равно? Но я-то люблю вас!

Сарра встала на колени и, молитвенно сложив руки, произнесла:

— Господи Боже мой! Убей меня на месте, но сделай так, чтобы мне не пришлось долго слышать пакостные речи этого человека!

Рене дико расхохотался и сказал:

— Ты делаешь большую ошибку, красавица моя, обращаясь с такой мольбой к Богу. А вдруг Он исполнит твое желание и убьет тебя теперь, как раз в тот момент, когда я хотел поговорить с тобой о любимом человеке, о котором знаю кое-что интересное?

На лице Сарры отразилась такая сложная, такая трогательная игра чувств, что даже Флорентинец-отравитель, этот не знавший жалости человек, почувствовал какой-то слабый укор совести.

— Слушай, — сказал он, — хочешь ты спасти его?

— Хочу ли я? Боже мой!.. Рене продолжал:

— Ему грозит смертельная опасность — даже больше: неизбежная смерть!

— Ему?

— Над ним тяготеет такое обвинение, которого уже достаточно для присуждения к смертной казни. Но его даже не будут судить, потому что парламент может оправдать его; его не пошлют на Гревскую площадь, потому что палач может призадуматься и отказаться выполнить приговор. Нет, его попросту прирежут потихоньку, и это случится в самом непродолжительном времени.

Сарра вскрикнула от ужаса, представляя себе страшную картину смерти Генриха Наваррского.

Однако Рене, не обращая на это внимания, безжалостно продолжал:

— Так слушай же, слушай меня!.. О, я люблю тебя, люблю безумной, бешеной страстью, которая пересиливает во мне все, даже ненависть и желание мести. И я готов пожертвовать своей местью, готов спасти Генриха, если ты согласишься полюбить меня хотя бы на один только день!

— Боже мой, боже мой! — простонала Сарра, закрывая лицо руками.

— Скоро, очень скоро, всего через каких-нибудь двое суток наступит великий день, день беспощадного избиения гугенотов.

— Боже мой! — воскликнула Сарра, объятая смертельным страхом за участь любимого человека.

— Всех их перебьют, — продолжал Рене, — все падут: крестьяне и дворяне, короли и рабочие, все, кто не желает слушать мессу.

— Но это невозможно!.. Король Карл никогда не допустит этого!

— Король больше не царствует. — Кто же царствует?

— Королева Екатерина, или — вернее — я! Полюби меня, и я спасу твоего Генриха.

— О, никогда, никогда! — с горьким отчаянием вскрикнула Сарра.

— Значит, ты не хочешь спасти человека, которого любишь? Пойми, все готово, назначены день и час. Через двое суток Париж озарится кровавым пламенем и огласится звуками выстрелов и стонами убиваемых. Все вожди гугенотов погибнут: адмирал Колиньи, герцог Конде и наваррский король. Ну, теперь ты видишь, какая страшная опасность грозит ему!.. Однако стоит тебе только захотеть — и я спасу последнего!

— Рене! — сказала Сарра. — На вашей душе и без того много грехов. Спасите Генриху жизнь, и я отдам все свое состояние, которого вы так домогались, и буду денно и нощно молить Бога за вас.

— Нет! — крикнул Рене, в котором действительно страсть перевешивала в данный момент все остальные чувства. — Я хочу лишь твоей любви. Так говори же, хочешь ли ты, чтобы Генрих Наваррский остался жив? Полюби меня — и я тогда спасу его!

— Боже мой, неужели Ты не сжалишься надо мною? простонала красотка-еврейка.

— Ты делаешь большую ошибку, Сарра, не пользуясь единственным добрым чувством, всколыхнувшимся во мне… О, стоит лишь тебе сказать «я буду твоей», и я клянусь, что спасу Генриха!

Сарра не сказала этого, но Рене видел, что она уже бессильна сопротивляться ему. Тогда он молча двинулся к ней, и она осталась стоять на месте, не убегая от него. Он схватил ее за руки — она не отдернула их… Он прижался к ее лицу пылающими устами — она не отшатнулась и только тихо пробормотала:

— Боже великий и милосердный! Спаси моего Генриха и убей меня!

И Бог явил чудо! В то время как негодяй судорожно сжал в своих объятиях трепещущее тело беззащитной женщины, она вдруг обрела все хладнокровие, всю энергию, все самообладание. За поясом Рене торчал кинжал. Сарра выхватила его и по самую рукоятку погрузила в грудь Флорентийца.

Руки Рене разжались, и он рухнул на землю в предсмертных конвульсиях.

XXI

Вернувшись в Лувр с Лагиром, король Карл приказал вызвать Пибрака и, пока паж исполнял его поручение, сказал Лагиру:

— Итак, вы утверждаете, что не знаете графа Амори де Ноэ?

— Нет, в лицо я его знаю, но только незнаком с ним, ответил гасконец.

— Ну а наваррского короля?

— Его величества я не знаю даже в лицо!

— Хорошо, мы все это проверим. Пибрак, друг мой, обратился король к вошедшему капитану гвардии, — отведи этого молодого человека в При-Дье и потом вернись ко мне.

Пибрак удивленно взглянул на Лагира, как бы не понимая, в чем провинился этот юноша, но все же, подчиняясь приказанию Карла, сказал гасконцу:

— Ступайте, сударь.

Когда они вышли из королевского кабинета, Лагир шепнул:

— Если увидите Ноэ, скажите ему, что я заявил, будто незнаком с ним, хотя и знаю его в лицо, ну, а наваррского короля я даже и в лицо не знаю. Очень возможно, что король захочет дать нам очную ставку, так вы, пожалуйста, предупредите его.

Пибрак утвердительно кивнул головой, а затем, впустив Лагира в При-Дье, сказал:

— Не отходите от двери, потому что ублиетта открыта. Скоро я опять приду к вам и все объясню.

Затем Пибрак вернулся к королю Карлу. Он приказал привести Генриха Наваррского, а когда последний явился, сказал ему:

— Кузен! Вы — король, это правда, но наваррские короли всегда были вассалами королей Франции.

— За исключением того времени, когда мой предок Карл Злой открыто воевал с ними! — гордо возразил Генрих Наваррский.

— Иначе говоря, вы отказываетесь признать свою зависимость от меня?

— Я — ваш пленник, государь, но ведь и Франциск I был одно время пленником императора Карла V.

— Значит, вы отрицаете мое право судить вас? — спросил Карл.

— Ваше величество, вы, конечно, можете даже осудить меня на смертную казнь, потому что я, повторяю, — в ваших руках. Но мне кажется, что даже простого смертного не отдают под суд без достаточных оснований. Между тем этих оснований я в данном деле не вижу: ведь нельзя же считать основанием ненависть королевы-матери. Но неужели же мне завоевывать расположение королевы изменой вашему доверию, государь?

— Что вы хотите сказать этим?

— Господи, но это так просто, государь! Ведь королева только потому и ненавидит меня, что я не желаю идти рука об руку с нею в ее властолюбивых замыслах.

— Берегитесь, кузен! Над вами тяготеет страшное обвинение, а вы осмеливаетесь сами обвинять французскую королеву чуть ли не в государственной измене?

— Господи, я ничуть не обвиняю королеву, мне только кажется странным, что еще при вашей жизни она уже хлопочет о наследнике престола!

Сказав это, Генрих расстегнул камзол и достал оттуда письмо герцога Франсуа к королеве-матери, взятое, как помнит читатель, графом де Ноэ с груди пажа, убитого кабатчиком Летурно.

Король Карл взял это письмо и, пробежав его глазами, побледнел от злобы.

В этот момент портьера у двери приподнялась, и оттуда показалась голова Пибрака.

— Что вам нужно? — крикнул король.

— Я хочу показать вашему величеству ряд интересных документов, которые откроют вам глаза на махинации герцога Гиза! — ответил Пибрак и подал королю связку бумаг, отобранную у Лашенея.

Самого поверхностного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, какие планы таили принцы Лотарингского дома. Они мечтали о французской короне, хотели устранить Карла и для этого заигрывали с его братом, герцогом Франсуа, и королевой-матерью, а так как в это время наваррский король встал им на дороге, то они вознамерились поссорить его с королем Карлом и оклеветали его. Да, теперь Карл IX был уже почти уверен, что Генрих Наваррский совершенно ни при чем в этой истории с похищением; однако ему хотелось сделать еще последнее испытание, и он гневно воскликнул:

— Я прикажу обезглавить герцога Гиза и сошлю королеву-мать в один из замков… Вас же, кузен… Впрочем, прежде чем я окончательно выскажусь относительно вас, я должен произвести один опыт. Скажите, не знаете ли вы некоего Лагира?

— Нет, государь, не помню такого! — спокойно ответил Генрих.

— Вы видали его когда-нибудь?

— Не помню, государь; мне кажется, что нет.

— Хорошо! Пибрак, вели принести сюда камзол пажа, подходящий по росту к наваррскому королю.

Пибрак исполнил приказание короля и вскоре принес требуемое.

Тогда Карл сказал:

— Хорошо! Теперь ступай и приведи сюда заключенного в При-Дье, а вы, кузен, потрудитесь одеть пажеский камзол и встать за моим креслом, как если бы вы были заправским пажом.

Через несколько минут Пибрак привел Лагира. Гасконец при входе в комнату низко поклонился королю, бросил равнодушный взгляд на стоявшего за креслом пажа и выжидательным взором уставился на короля Карла.

Последний внимательно наблюдал за ним, но на лице хорошо владевшего собою гасконца нельзя было прочитать ничего, кроме ожидания.

— Ну-с, кузен, так вы не знаете этого юноши? — спросил король.

— Кажется, я видал его где-то, государь! — ответил Генрих. При этих словах Лагир вздрогнул, отступил на шаг и с видом величайшего изумления посмотрел на человека, который был одет пажом, но которого король именовал кузеном.

Это вышло у гасконца так естественно, что король Карл окончательно убедился в непричастности Генриха Наваррского к истории похищения королевы, и, несколько подумав, произнес:

— Свет пролит наконец, и вы свободны, кузен! Пибрак, верни шпагу его величеству наваррскому королю! Что же касается вас, молодой человек, — обратился он к Лагиру, — то выбирайте: или вы назовете мне своих соучастников, или вернетесь в При-Дье, где пробудете до самого дня суда.

— Я не предатель, государь, — ответил Лагир.

— Что же делать, в таком случае уведи его в При-Дье, Пибрак!

Капитан опять увел арестованного, однако в коридоре, опасливо оглянувшись по всем сторонам, сказал:

— Вы умеете плавать и нырять, надеюсь?

— Умею. А что?

— Возьмите вот эту свечку, кремень и огниво, а затем вот вам веревка с узлами. Привяжите эту веревку к кольцу около ублиетты — вы рассмотрите его с помощью свечи — и затем опускайтесь по веревке вниз. Сквозь воду вы увидите светящуюся полоску: это — оконце, через которое у нас случайно удрал Лашеней. Небольшая холодная ванна — и вы будете спасены, ну, а когда вы выплывете в Сену, то вас уж подберет какая- нибудь лодочка.

— Да я и так доплыву до берега, лишь бы выбраться! радостно воскликнул Лагир, с благодарностью принимая от Пибрака перечисленные им предметы.

Пибрак запер узника и отправился обратно в прихожую короля. Проходя по коридору, он услыхал на дворе большой шум и, высунувшись в окно, убедился, что это приехала из Медона королева-мать.

— Гм… — пробурчал Пибрак, — я, кажется, вовремя выручил Лагира; ведь королеве-матери захочется хоть на ком-либо сорвать гнев, а так как наваррскому королю, слава богу, удалось вывернуться вполне благополучно, то все пало бы на голову несчастного гасконца.

Действительно, Екатерина Медичи вернулась во дворец в мрачном расположении духа. Во-первых, она была недовольна оборотом, который приняло дело вследствие наглой и смелой лжи Лагира еще в медонском домике; во-вторых, она ожидала, что при входе во дворец встретит ее сын, король Карл; между тем он не только не сделал этого, но еще через дежурного офицера приказал просить мать к себе.

Войдя в королевский кабинет, Екатерина Медичи была поражена бледностью сына.

— Что с вами, государь, здоровы ли вы? — заботливо спросила она.

— Вы чересчур много заботитесь о моем здоровье, — загремел в ответ король, — поговорим лучше о вас. В каком замке предпочитаете вы, ваше величество, провести остаток своих дней?

— К чему этот вопрос, сын мой? — изумленно спросила Екатерина.

— К тому, что я ссылаю вас! — крикнул Карл, швыряя матери письмо герцога Франсуа. — А, так я, по-вашему, болен, и вы заботитесь о моем наследнике? Вот как, вот как?.. — Он захохотал хриплым, злым смехом. Вдруг его лицо сильно покраснело вплоть до белков глаз, и, схватившись за виски, он простонал: — Боже мой, уж не напророчили ли вы? Мне дурно… Все кружится перед глазами… Как болит голова!..

Королева испуганно смотрела на сына. А тот вдруг с протяжным воем схватился за голову и тяжело рухнул на пол.

— Помогите! Помогите! Помогите! — отчаянно закричала Екатерина.

Вбежали пажи и подняли короля с пола. Вдруг он с силой оттолкнул их и, обнажив шпагу, бросился на мать с криком:

— А, ведьма! Ты хотела убить меня? Ну погоди, негодная! Погоди, убийца!

Королева в ужасе бросилась бежать, но Карл настиг ее. Еще минута — и совершилось бы страшное матереубийство; однако в комнату вбежал лейб-медик короля Мирон; он охватил Карла сзади и обезоружил его.

Король спокойно осмотрелся по сторонам и затем с довольной улыбкой уселся на пол, бессмысленно напевая неприличную солдатскую песенку.

— Король помешался! — сказал Мирон.

Екатерина выпрямилась с дикой энергией и радостно сказала:

— В таком случае отныне править страной буду уже я, королева-мать!

XXII

Скинув с себя костюм пажа, надетый лишь для испытания Лагира, Генрих Наваррский вернулся к себе в комнату и уселся читать.

Не прошло и часа, как в дверь постучали и вошел Пибрак, вид которого свидетельствовал о крайней тревоге и растерянности.

— Ваше величество, — сказал он, — вам нужно бежать, не теряя ни минуты!

— Да что с вами, Пибрак? — изумленно спросил Генрих. — Ведь только что король…

— Во Франции нет больше короля, государь: государством правит на правах регентши королева Екатерина!

— Пибрак, да вы бредите?

— Увы, нет, государь! Подобно Карлу VI, королем Карлом IX овладело буйное умопомешательство, и королева-мать объявила себя регентшей.

— Чертвозьми! — сказал Генрих. — Если это так, то действительно луврский воздух становится для наваррского короля опасным.

— Надо бежать, не теряя ни минуты, государь!

— Вы со мной?

— Конечно, государь! — воскликнул Пибрак. — Ведь мне тоже придется не сладко!

— Но как мы выйдем из Лувра?

— Пойдемте, государь, только поскорее! Наверное, у маленькой потерны еще не сменили стражи, и там стоят мои швейцарцы. Но главное, нельзя терять ни одной минуты.

Наваррский король накинул плащ и вышел вслед за Пибраком в коридор. Но здесь их стерегла неожиданная неприятность — навстречу им попался офицер, который сказал Пибраку:

— Капитан, королева-правительница приказала мне потребовать у вас вашу шпагу и доставить вас в Венсенскую крепость. Пибрак нагнулся к королю и шепнул:

— Спасайтесь скорее, государь, а то и вас тоже арестуют! Генрих решил последовать доброму совету, но едва только он сделал шаг в сторону, как тот же офицер, отобравший шпагу у Пибрака, заявил:

— Ни с места, ваше величество!

— Как? — крикнул Генрих Наваррский. — Ты осмеливаешься, негодяй…

— Ваше величество, — спокойно ответил офицер, — ее величество королева-правительница приказала мне потребовать шпагу у вашего величества.

— Меня тоже отправят в Венсенскую крепость?

— Нет, государь, ее величество приказала содержать вас под домашним арестом.

— Ну что же, — смеясь сказал Генрих, — я нахожу, что это очень внимательно с ее стороны! — и, не переставая смеяться, он вручил офицеру свою шпагу.

— Прощайте, государь! — печально сказал Пибрак.

— Скажите «до свиданья», милый Пибрак!

— Ну так до свиданья, государь!

Пибрака увели, а Генрих Наваррский по приглашению офицера вернулся в свои комнаты. Как мог он убедиться вскоре, его апартаменты были оцеплены часовыми и были приняты все меры к тому, чтобы он не мог убежать.

Генрих уселся читать, но его мысли были в разброде, и он никак не мог сосредоточиться. Тогда он принялся расхаживать по комнате, но вскоре и это занятие утомило его. Наконец он распахнул окно, выходившее во двор, и прилег на подоконник.

На дворе никого не было, кроме пажа Готье, забавлявшегося с ручным соколом.

— Эй, Готье! — осторожно крикнул Генрих. Паж подошел поближе и почтительно поклонился наваррскому королю.

— Мне до смерти скучно, — продолжал Генрих. — Не можешь ли ты подняться ко мне наверх?

— Это будет, пожалуй, трудно, ваше величество, но… попытаюсь!

Паж Готье был ближайшим другом Рауля, Рауль любил Нанси, а Нанси была предана наваррскому королю, следовательно, и Готье тоже втайне держал сторону наваррского короля.

Кроме того, вообще вся низшая дворцовая прислуга обожала Генриха за веселость, ловкость и простоту обращения. Поэтому Готье не остановился перед неприятностями, ожидавшими его в случае обнаружения его проделки, и смело сказал часовому у двери комнаты Генриха:

— Пропустите! У меня поручение от королевы-матери к его величеству наваррскому королю.

Готье был любимым пажом короля Карла IX и пользовался большим почетом, когда король находился в добром здравии. Правда, в данный момент король был не в себе, но ведь он мог и выздороветь; поэтому, руководствуясь такими соображениями, часовой без соблюдения всяких формальностей пропустил пажа к Генриху Наваррскому.

Генрих чрезвычайно обрадовался посетителю и сейчас же увлек его к дальнему окну, чтобы там без помехи расспросить обо всем. На вопрос, как обстоят дела, Готье ответил:

— Вашему величеству, вероятно, известно, что король помешался? Ну, так королева объявила себя регентшей, и теперь в Лувре водворился герцог Гиз. Всех швейцарцев отправили в Сен-Жермен, и дозорную службу в Лувре держат ландскнехты. Вот уже целый час, как в Лувре только и слышишь немецкую речь.

— Ну а что говорят обо мне?

— Говорят, что ваше величество предстанет на суд парламента, который непременно приговорит вас к смертной казни. Говорят также, что королева Екатерина очень опечалена смертью одного из важных свидетелей против вашего величества, а именно, Рене Флорентийца.

— Как, Рене умер? — воскликнул Генрих.

— Пока еще он не умер, но врачи говорят, что ему не выжить от полученной раны.

— Да когда же он ранен?

— Сегодня днем.

— Кем?

— Какой-то неизвестной женщиной.

— Где же все это случилось?

— В одном из домиков ближайшей пригородной деревушки Шайльо.

«Это — Сарра!» — подумал Генрих и спросил:

— Что же сталось с этой женщиной?

— Она исчезла неизвестно куда; королева-мать сейчас же послала солдат с приказанием привести убийцу, но ее нигде не могли найти… Однако, ваше величество, мне надо идти, а то еще королева пронюхает, что навещаю вас.

— Но все-таки ты придешь еще разочек? — спросил Генрих.

— Постараюсь наведаться сегодня же вечером, — ответил паж, уходя.

Целый день Генрих провел в тоскливом безделье, так как ему решительно нечем было заняться.

Наконец около десяти часов вечера паж Готье пришел снова.

— Дела обстоят неважно, государь, — сказал он, входя. Королю все еще не лучше, и Лувр наводнен лотарингцами. Говорят, что не сегодня-завтра будет избиение гугенотов. Но это, разумеется, не мешает друзьям вашего величества думать о вашем спасении, и я даже имею записку для передачи вам.

— Записку? От кого?

— От графа де Ноэ.

— Где ты видел его?

— В кабачке Маликана. Граф находится там под видом трактирного слуги.

Готье передал Генриху записку, в которой было написано:

«Лагир спасся. Мы опять соединились, чтобы работать над вашим освобождением».

Когда Генрих прочел эту записку, его взор загорелся радостным блеском, и он сказал:

— С такими людьми, как мои гасконцы, не пропадешь. С ними я не побоюсь целой армии. Я знаю, они способны сжечь Лувр, лишь бы освободить меня!

XXIII

Поговорив с наваррским королем, Готье как ни в чем не бывало направился к себе, но не успел он сделать несколько шагов по коридору, как его остановил шедший навстречу офицер.

— Ба, господин Готье! — сказал он. — Вы откуда?

— Я ходил к наваррскому королю с поручением от ее величества королевы-правительницы.

— Но ведь, кажется, один раз вы уже были у наваррского короля сегодня?

— Да, ее величество посылала меня.

— Вот, знаете ли, странность! А я только что от ее величества, которая сказала мне: «Я не поручала ничего пажу Готье и не собиралась ничего поручать ему. Если же ему так нравится водиться с врагами отечества, то отправьте его в Венсен к Пибраку». Ничего не поделаешь!.. Пожалуйте шпагу, мой юный друг, и пойдемте со мной!

Офицер взял под руку растерявшегося пажа Готье и увел его.

Ввиду этого нечего удивляться, что весь следующий день Генрих Наваррский тщетно поджидал пажа. Готье не шел, и Генриху было решительно не с кем обменяться парой слов, так как вся стража состояла из ландскнехтов, говоривших только по-немецки.

Так прошел весь день. К вечеру в дверь комнаты Генриха постучали. Генрих с радостью крикнул: «Войдите», но велико же было его разочарование, когда вошедший опять-таки оказался ландскнехтом.

— Опять немец! — недовольно пробурчал Генрих. — Говоришь ли ты по крайней мере по-французски, каналья, черт возьми?

Ландскнехт молчаливо закрыл дверь и, подойдя к Генриху, поднял забрало. Король вскрикнул и удивленно отступил на шаг назад: перед ним был сам Амори де Ноэ.

— Тише, ваше величество! — шепнул он.

— Но как ты попал сюда?

Ноэ подвел Генриха к окну и сказал:

— Взгляните туда, где стоят два часовых-ландскнехта, государь.

— Ну что же?

— Это Гектор и Лагир!

— О, мои гасконцы! — с восхищением прошептал Генрих.

— А в прихожей расхаживает еще один ландскнехт. Это Пибрак, которому удалось бежать из Венсенской крепости.

— Значит, теперь я могу уйти отсюда? — весело произнес Генрих.

— Да, через окно! — и Ноэ вытащил из-под доспехов связку, которая оказалась веревочной лестницей.

— Но допустим, что я выберусь из Лувра, произнес Генрих Наваррский. — А дальше?

— У Сен-Жерменского собора стоят наготове оседланные лошади. Только надо торопиться, так как через час начнется избиение гугенотов.

— Какое избиение?

— О, королева Екатерина — страшная женщина; она воспользовалась припадком безумия короля, чтобы устроить давно задуманное побоище.

— Но гугеноты будут защищаться!

— Им придется пасть в неравном бою.

— Но адмирал…

— Дом Колиньи оцеплен войсками!

— Тогда Конде…

— Герцог Конде в Венсенской крепости!

— Так как же ты хочешь, чтобы я спасался бегством, если мои братья подвергаются такой опасности? — крикнул Генрих.

— Я хочу избавить вас от ненужной и верной смерти, государь.

— Умереть со своими — значит восторжествовать! — сказал Генрих и по привычке схватился за то место, где у него обыкновенно висела шпага.

Увы! Шпаги не было.

— Государь, но ведь, это безумие, — умоляюще крикнул де Ноэ.

— Шпагу, дайте мне скорее шпагу! — крикнул Генрих в ответ. И словно Господь Бог захотел явить чудо: в ответ на этот страстный крик открылась другая дверь, и на пороге ее показалась Маргарита со шпагой в руке.

Маргарита сверкала красотой и отвагой, ее ноздри раздувались, на щеках выступил румянец волнения. Она была прекрасна, словно неземной призрак.

— Вот шпага моего отца, государь! — сказала наваррская королева.

Генрих в немом восторге опустился на колени и принял из рук жены оружие. Поцеловав лезвие шпаги, он вскочил и крикнул:

— Ко мне, Наварра!

На этот призыв открылись обе двери, и в одной появились Рауль и Ожье де Левис, а в другой — Пибрак и паж Готье.

— А! — крикнул Генрих, с энтузиазмом глядя на жену. — Пусть сюда придут еще Гектор и Лагир, и тогда вы увидите, хорошо ли закалены наваррские шпаги. Наварра, ко мне!

Но каким же образом Маргарита могла появиться в самую критическую минуту на помощь к супругу? Читателю это станет ясно с двух слов.

Мы оставили Маргариту в тот момент, когда она прибыла в Анжер в сопровождении безутешного Ожье де Левиса. Она рассчитывала погостить у брата Франсуа, но, к ее огорчению, герцога не оказалось в Анжере: он охотился в дальнем лесу.

Весь день Маргарита провела в напряженной борьбе с Ожье, который все порывался покончить с собой. Наконец Маргарите уже к самому вечеру удалось вырвать у него обещание, что он подождет до следующего утра, и, добившись от него этой отсрочки, она, уйдя к себе в комнату, отпустила Нанси.

Может быть, другая камеристка воспользовалась бы свободным временем для того, чтобы пойти поболтать с возлюбленным, но у Нанси была непреодолимая страсть разведывать и разнюхивать, не делается ли поблизости чего- нибудь особенного. Поэтому она принялась шнырять по замку и наконец попала в какую-то комнату, где стоял рабочий стол, с горящей на нем масляной лампой. На столе лежало письмо, и Нанси поспешила, конечно, прочесть его. Но в тот момент, когда она дочитывала последние слова, в коридоре послышались шаги, и Нанси еле-еле успела спрятаться за драпировки.

Она не пожалела о том, что забрела в эту комнату, так как увидела, что вошедшими были герцог Франсуа и Нансей, один из самых приближенных офицеров королевы Екатерины.

Из разговора этих двух лиц Нанси поняла, что герцог нарочно приказал сказаться отсутствующим; ему хотелось задержать Маргариту подольше в Анжере, а тем временем в Париже должно было состояться избиение гугенотов, в котором не пощадят и Генриха Наваррского.

Как только беседовавшие вышли из комнаты, Нанси кинулась к Маргарите и рассказала ей все слышанное. Конечно, Маргарита сейчас же решила пуститься в обратный путь, чтобы поспеть на выручку своему мужу.

Рауль по ее приказанию стал хлопотать насчет лошадей, а Маргарита позвала Ожье и сказала ему:

— Вы только что просили у меня разрешения умереть, так как считаете себя предателем по отношению к вашему государю? Ну, теперь выяснилось, что его жизнь находится в опасности. Надо спасти его или умереть за него! Едем в Париж, господин Ожье!

Через несколько минут они уже скакали верхом по направлению к Парижу и через два дня к вечеру подъезжали к Лувру.

— Что за странность! — сказала Маргарита. — В мое отсутствие в Лувре многое изменилось! Прежде дворцовую стражу несли швейцарцы, а теперь повсюду видны одни только ландскнехты.

— Должно быть, король в Сен-Жермене? — заметила Нанси.

— Нет, милочка, его величество в Лувре, потому что флаг поднят.

Нанси с недоумением пожала плечами и соскочила с лошади, чтобы приказать часовому открыть ворота. К ее удивлению, это было сделано не сразу. Сначала часовой вызвал дежурного офицера, и только тогда, когда последний убедился, что перед ним действительно наваррская королева со свитой, было отдано распоряжение впустить приезжих.

Маргарита въехала во двор, и здесь мрачные предчувствия еще более сжали ее сердце. В луврском дворе кипели какие-то военные приготовления, но среди всего этого суетящегося народа совершенно не было видно знакомых лиц.

Наваррская королева стала поспешно подниматься по главной лестнице, торопясь встретить кого-нибудь, кто мог бы ввести ее в курс событий. На второй площадке она вдруг увидала знакомое лицо.

— Мирон, мой добрый Мирон! — крикнула Маргарита. — Вы, наверное, знаете хоть что-нибудь!

Оказалось, что Мирон знал многое, и его сообщение привело в ужас наваррскую королеву. Пибрак был уверен, что ему удалось спастись благодаря собственной хитрости и неустрашимости, а между тем на самом деле это было сделано с ведома королевы-матери, так как на бегстве Пибрака был построен адский план убийства наваррского короля.

Убить Генриха в самом дворце было неудобно, а потому королева решила дать ему возможность бежать; но в тот момент, когда наваррский король должен был выезжать за заставу, он подвергся бы двойному обстрелу, в котором неизбежно погиб бы.

Узнав это, Маргарита поспешила потайным, одной ей известным ходом в помещение своего супруга, чтобы успеть предупредить его о грозившей опасности. По дороге она зашла в оружейную комнату и сняла со стены шпагу короля Франциска, отличавшуюся особенной прочностью закалки.

Таким образом, Маргарита появилась в самый критический момент в комнате Генриха.

А что этот момент был действительно критическим, в этом мог убедиться каждый, кто взглянул бы в окно: из-за Сены сверкнул огонь, и послышался звук пушечного выстрела — это было сигналом для начала избиения гугенотов, навсегда запечатлевшегося в истории под названием Варфоломеевская ночь.

Действительно, вслед за выстрелом послышался какой-то глухой шум, который вскоре перешел в дикое рычание разъяренной толпы. Раздались одиночные выстрелы, затем они стали все учащаться и наконец слились в сплошной страшный гул.

Сначала этот шум слышался в дальних кварталах, а затем стал все приближаться к Лувру, и вскоре из открытых окон комнаты Генриха можно было ясно расслышать грозный рев:

— Смерть гугенотам! Смерть наваррскому королю!

— Настал час! — сказал Генрих. — Ну что же, пусть никто не скажет, что мы трепеща ждали врага. Пойдем к нему навстречу!

Генрих, а за ним и весь небольшой отряд его приверженцев, среди которых все время была также и Маргарита, перешел в соседнюю комнату.

Это был довольно большой зал, который отлично подходил для боя.

А час этого решительного боя близился. Вскоре двери зала распахнулись, и в комнату ворвался небольшой отряд пьяных рейтаров.

Но рейтары не были опасными противниками Генриху Наваррскому, и вскоре все они полегли, не успев ранить никого из гасконцев.

Однако это был лишь авангард, за которым шел более опасный враг. Им были лотарингцы под предводительством самого герцога Гиза.

— А! — зарычал герцог, кидаясь с обнаженной шпагой прямо на Генриха. — Так вы все еще любимы?!

— С вашего любезного разрешения, да! — иронически ответил наваррский король, скрещивая шпагу со своим смертельным врагом.

Начался страшный, ожесточенный, беспощадный бой. Герцог и Генрих яростно нападали друг на друга, но оба они были хорошими бойцами, и ни одному из них не удалось заставить другого отступить хотя бы на шаг.

Вскоре каре, в которое Генрих при начале боя построил свой маленький отряд, расстроилось, так как враги сражались преимущественно парами. Граф Эрик ожесточенно нападал на Лагира, мстя за смерть Льва Арнембурга. На Пибрака напало сразу двое лотарингцев, но капитан гвардии вскоре уложил их на месте. Зато и у наваррцев выбыли двое из строя: Гектор был опрокинут на землю ударом алебарды, а паж Готье принужден был оставить поле вследствие полученной им раны в бок.

Так с переменным успехом шел бой, как вдруг Ожье де Левис увидал, что какой-то лотарингец нацеливался в Генриха Наваррского.

Ожье опрометью кинулся вперед, защитил короля своим телом и, получив пулю прямо в грудь, тяжело рухнул на землю, тихо шепча:

— Король обязан мне жизнью, я вновь обрел утерянную честь!

Затем с уст де Левиса сорвалось какое-то имя, любимое им. Вдруг дверь в зал широко распахнулась, и послышался громкий голос, повелительно крикнувший:

— Долой оружие, господа, долой оружие!

Это был Карл IX, разум которого прояснился под влиянием потрясающих событий этой трагической ночи.

Подчиняясь этому голосу, сражающиеся остановились. Тогда король Карл подошел к Генриху Наваррскому и, простирая над его головой руки, сказал:

— Этот человек священен! Это — мой брат!

Наваррский король был спасен! Все его приверженцы облегченно перевели дух.

Только одна Маргарита, казалось, не слыхала происходящего: опустившись на колени около тела умиравшего Ожье, она с выражением бесконечного отчаяния ласково поддерживала его голову.

СОКРОВИЩА ГУГЕНОТОВ

I

Было 4-е декабря 1576 года. На башенке королевского замка в Блуа пробило десять часов, когда король Генрих 111 кончил ужинать в обществе своих миньонов — Келюса, Можирона, д'Эпернона и Шомберга. Ужин отличался большой веселостью: вкусно ели, много пили, злословили о женщинах и превозносили мужчин.

— Господа, — сказал наконец король, — я очень скучаю здесь, в Блуа. Кто из вас мог бы развлечь меня?

Не успел никто ответить, как дверь раскрылась, и в комнату вошел человек. Указывая на него, Можирон сказал:

— Могу сказать одно, государь, что развлечь вас может кто угодно, только не этот господин!

— Господин де Можирон, — просто ответил вошедший, — я служу своим королям и в случае нужды проливаю за них свою кровь, но никогда не рассчитывал отбивать хлеб у шутов!

Миньоны принялись смеяться, однако король остановил их.

— Здравствуйте, Крильон! — сказал он, протягивая руку этому истинному рыцарю «без страха и упрека», начальнику дворцовой стражи.

— Вашему величеству было угодно призвать меня?

— Да, Крильон, друг мой… ведь вы мой друг, не так ли? Герцог Крильон, очевидно, не нашел в этом обращении ничего особенно лестного для себя, так как ответил с наивным простодушием:

— Государь, я всегда был другом французских королей, из которых служу уже пятому, да сохранит его Господь!

— Ну так вот, друг мой Крильон, я в самом деле позвал вас. Вы были мне нужны, но это было тогда, когда я еще был королем Франции, то есть до ужина. Я хотел отдать вам распоряжения относительно собрания государственных штатов, которое должно состояться в Блуа через два дня. Но, черт возьми, после ужина и особенно после этого журансонского вина я совершенно не могу вспомнить, что такое я хотел сказать вам!

Крильон и бровью не повел, продолжая молчать, хотя Генрих сделал короткую паузу.

Увидав, что герцог и не собирается отвечать что- либо, король продолжал:

— Я скучаю, милый мой Крильон, скучаю до смерти. Крильон продолжал хранить молчание.

— Вы только посмотрите, — продолжал Генрих, — все эти молодые люди осыпаны моими милостями, я наполняю их карманы и делю с ними корону, но ни один из них не способен развлечь меня!

— Ну уж извините, государь! — воскликнул Можирон. — Как раз в тот момент, когда герцог вошел, я собираюсь развлечь ваше величество!

— Каким это образом? — жадно спросил король.

— О, это целая история, государь!

— Так выкладывай ее, и, если она позабавит меня, я сделаю тебя кавалером ордена Святого Михаила!

— Велика штука! — пробормотал Энернон. — Теперь этот орден болтается у всякого встречного! Орден Святого Духа, это я еще понимаю!

— Господин д'Эпернон, — сказал Крильон, делая шаг к разряженному и раздушенному придворному, — орден Святого Духа жалуют лишь тем, кто понюхал пороха и от кого не разит так мускусом, как от вас!

— Ох уж этот мне Крильон, — со злобной усмешкой сказал король. — Он всегда бьет наверняка! Помолчи, д'Эпернон, я сделаю тебя рыцарем ордена Святого Духа после первой битвы!

— Значит, еще есть время подождать, — ответил Крильон и, видя, что никто не предлагает ему стула, взял табурет и спокойно уселся.

— Историю! Где история? — с детским нетерпением крикнул король.

— Вот извольте! — ответил Можирон. — В Блуа есть улица, которая поднимается в гору…

— Они все поднимаются! — заметил Келюс.

— Пусть! На этой улице имеется дом…

— На всякой улице имеется дом! — заметил в свою очередь Шомберг, который был остроумен и весел, как чистый понедельник.

— В этом доме живет девушка, прекрасная, как день!

— Сравнение неудачно, — заметил король. — Сегодняшний день, например, печален, туманен и способен навеять на душу самую черную меланхолию.

— Я имею в виду весенний день, государь! Эту девушку стережет какой-то старик — слуга, как говорят одни, отец, как уверяют другие. Девушка выходит лишь по воскресеньям, да и то всегда под густым вуалем… Словом, красавицу держат, что называется, под семью замками. Вот я и подумал… В бытность польским королем его величество наш государь нередко производил по ночам веселые скандальчики, выбегая с друзьями на улицы Варшавы и учиняя дебоши разного рода…

— О, как я тогда веселился! — со вздохом сказал Генрих III.

— Ну, так почему же не представить себе, что Блуа — та же Варшава! Уже в девять часов здесь дают сигнал тушения огня, а патрули уходят спать в десять.

— А теперь сколько времени? — спросил король. — Около двенадцати? Значит, патрули уже спят?

— Давно уже, и мы можем без всякого риска заняться похищением таинственной красавицы!

— Эге! — сказал король. — Такое приключение мне нравится. Конечно, сама по себе красотка мне ни на что не нужна, но зато само похищение… Ну а со стариком мы что сделаем?

— Государь, не разбив яиц, яичницы не сделаешь!

— Это очень верное замечание! — согласился король и обратился к Крильону: — А вы, друг мой, как полагаете?

— Не знаю, государь, — ответил герцог, — я не специалист в поварском деле.

Король прикусил губу и молча позвонил. Вошедшему на звонок пажу он приказал подать плащ, шпагу и бархатную маску, а затем, обращаясь к миньонам, сказал:

— А вы, красавчики мои, можете надеть маски, если хотите, но для вас это, конечно, вовсе не так обязательно, как для меня, потому что гугеноты поднимут крик, если станет известно, что король Генрих III пускается в ночные приключения!

— Государь! — сказал Келюс. — Гугеноты дурачье!

— Я тоже так думаю, — ответил король, — но надо же сделать что-нибудь и для дурачья! А вы, герцог, — продолжал он, обращаясь к Крильону, — отправитесь с нами?

— Я, государь?

— Ну да, вы, мой друг Крильон!

Герцог встал, ударом ноги опрокинул табуретку и, кинув на миньонов сверкающий ненавистью взгляд, воскликнул:

— Вашему величеству угодно шутить, что вполне понятно, так как все Валуа отличаются остроумием!

— Что такое? — надменно сказал король, нахмурившись. Крильон и бровью не повел, продолжая:

— Потому что, наверное, ваше величество шутите!

— Объяснитесь, герцог! — сказал король, голос которого выдавал раздражение.

— Это будет нетрудно, государь. Мне было пятнадцать лет, когда я стал пажом короля Франциска I. Однажды вечером король сказал мне: «Вот письмо, отнеси его, милочка, к моей дивной подруге Диане де Пуатье». Я посмотрел на короля сверху вниз, и он понял. «Этот ребенок не создан для роли любовного посредника!» — сказал он и позвал другого пажа.

— Ну-с? — крикнул Генрих III шипящим голосом.

— Ну-с, а тридцать лет спустя король Карл IX вздумал поручить мне скверное дело, достойное палача, а не дворянина. Я обнажил шпагу и сломал ее о свое колено. Тогда государь, ваш покойный брат, вспомнил, что меня зовут Крильоном, и извинился передо мною.

— Да неужели? — сказал Генрих, губы которого судорожно скривились.

— Я не требую извинений от вашего величества, потому что вы, государь, еще слишком мало знаете меня, — наивно сказал Крильон. — Я только умоляю разрешить мне отправиться спать. Король не проронил ни слова. Он повернулся спиной к Крильону и обратился к миньонам:

— Ну, вы готовы, господа?

Король вышел первым, за ним Келюс и Шомберг, Эпернон и Можирон. Крильон смотрел им вслед, не говоря ни слова. Казалось, он был погружен в мрачную, тревожную задумчивость. Вдруг он вздрогнул, выпрямился и бросился к двери.

— Нет, нет! — пробормотал он. — Я должен спасти честь короля. Честь короля Франции и Крильона, это одно и то же! — и он побежал вслед за ушедшими.

II

Улица, о которой говорил Можирон, и в самом деле шла в гору. Узкая, извилистая, вымощенная мелкими камешками, окаймленная черными бесформенными домиками, она казалась пережитком из средних веков. И тем страннее представлялась среди них массивная каменная стена, сравнительно новой постройки, с величественными дубовыми воротами. За стеной виднелись деревья, маскировавшие какое-то здание из красных кирпичей — не то замок, не то мещанский дом.

Несмотря на поздний ночной час, из-под ставен одного из окон просвечивали полоски света. В комнате первого этажа перед прялкой сидела за работой молодая девушка. Ей было не более шестнадцати лет, она была очень бела и русоволоса, а ее голубые глаза своей бесконечной нежностью напоминали глаза газели.

В то время как она прилежно работала, склонившись над пряжей, дверь бесшумно отворилась и в комнату вошел старец, до такой степени высохший и исхудалый, что казался скорее тенью, чем живым человеком.

Девушка подняла голову и, улыбаясь, сказала:

— Добрый вечер, дедушка!

Старик подошел к девушке, поцеловал ее и недовольно произнес:

— Добрый вечер, дорогая Берта! Но к чему ты сидишь так поздно за работой? Тебе пора отдохнуть!

— Но, дедушка, разве сегодня не четвертое декабря?

— Да, четвертое.

— Канун собрания штатов?

При этих словах тусклый взгляд глаз старца загорелся гневным огоньком.

— Да, — сказал он, — скоро король Генрих III — да проклянет Господь его душу! — соберет всю свою знать и соединится с Лотарингским домом на гибель тех несчастных, что слушают проповедь!

— Дедушка! — с ласковой улыбкой ответила Берта. — Вы знаете, что Господь бесконечно добр, праведен и служит лучшим щитом верных. Он не допустит, чтобы мне и вам был причинен какой-нибудь вред. Да и кто захочет напасть на слабого старца и беззащитную женщину?

Взор старца снова вспыхнул.

— Да! — сказал он. — Я очень стар — мне около ста лет, и уже моя рука давно не обнажала шпаги. Но если на тебя нападут… О! Старый сир де Мальвен вспомнит, как некогда он сражался рука об руку с Баяром, рыцарем без страха и упрека!

Берта обеими руками обняла шею старика и воскликнула:

— Дорогой дедушка! Не бойтесь, полно вам! Этот дом затерян на пустынной улице. Никто и не думает о нас. А потом, разве вас не любят, не уважают?

— Жители Блуа — да, но чужеземцы… О, эти лотарингцы, подлые наемники на жалованье у Гизов, убийцы наших братьев! Он помолчал и затем сказал другим тоном: — Уже поздно, наверное, дворянин от наваррского короля не прибудет сегодня!

Не успел он договорить, как Берта насторожилась.

— Стучат! — сказала она и высунула белокурую головку из окна, прислушиваясь к ночным шумам.

Действительно, кто-то стучал в ворота, в то время как чей-то голос провозглашал:

— Как хорошо!.. И как жарко греет солнце по ту сторону Гаронны!

— Это он! — воскликнул старик. — Это пароль, сообщенный в извещении. Пойди открой ему, Берта, и пусть будет благословен приход того, кто является от наших братьев!

Девушка накинула на себя плащ с капюшоном, взяла лампу и сняла с пояса связку ключей. Затем она вышла в сад в сопровождении старика, но он скоро отстал от нее.

Прежде чем отпереть, Берта опустила смотровое оконце и спросила дрожащим голосом:

— Кто там?

— Гасконь и Беарн! — ответил снаружи звучный, свежий голос.

Берта вложила ключ в замочную скважину, повернула его, и ворота раскрылись, пропуская высокого, стройного человека, который на мгновенье замер на месте, ослепленный красотою личика Берты, освещенного светом лампы.

Не прошло и часа, как молодая девушка прониклась безграничным доверием к незнакомцу. Она никогда не видала его, не знала и теперь, кто он такой, но все же была уверена, что на этого человека вполне можно положиться. Когда она провела его в комнату, предназначенную для приезжих, у нее невольно вырвался возглас при виде того, как незнакомец отстегивал шпагу:

— Ах, давно уже в нашем доме не видно было шпаги! Незнакомец с улыбкой посмотрел на девушку и ответил:

— Ну что же! Эта, по крайней мере, не имеет другого назначения, кроме служения вам защитой!

Берта подняла на незнакомца взор своих больших грустных глаз и отозвалась:

— Теперь я не боюсь!

— Значит, до этого вы порою боялись, милочка?

— О, да! По крайней мере последние два дня… Наш город теперь переполнен приезжими… стало так шумно, неспокойно… а вдобавок еще… в свите короля ужасно много нахалов.

— Вот как! — заметил незнакомец, грозно нахмуриваясь.

— Да вот, — продолжала Берта, проникаясь к незнакомцу все большим и большим доверием, — не далее как вчера… Только не говорите дедушке!.. Вчера на улице возле нашего дома бродили два замаскированных дворянина и внимательно рассматривали ворота, дом. Мне удалось уловить несколько слов из их разговора, который они вели шепотом. Один сказал: «А ведь крошка-то хороша на славу!» — Берта конфузливо опустила глаза. Тогда другой ответил: «Ну что же! Давай похитим ее!»

— Негодяй!

— Я поскорее вбежала в ворота, заперлась. Всю ночь я дрожала как лист, вскакивала при малейшем шуме. Когда же настал день, я поблагодарила Господа за то, что со мною ночью ничего не случилось, и просила Его послать нам с дедушкой защитника и покровителя!

Говоря это, Берта подошла к окну и выглянула в него. Вдруг она вскрикнула и поспешно отскочила назад.

— Что с вами? — спросил гасконец.

— Смотрите! Смотрите! — ее зубы стучали от ужаса, и голос дрожал.

Гасконец подошел к окну и тоже выглянул.

— Ого! — сказал он затем. — По-видимому, я явился очень вовремя!..

Действительно, на стену вскарабкался какой-то мужчина и уселся верхом на ней.

— Это они! — пробормотала Берта.

— Не бойтесь! — ответил гасконец и потушил лампу. В комнате воцарилась тьма, но Берта расслышала сухой треск взводимых курков у пары пистолетов. Когда ее глаза несколько свыклись с тьмой, она разглядела, что незнакомец засовывает пистолеты за пояс и оправляет на себе пристегнутую вновь шпагу.

— А теперь оставайтесь здесь и позвольте мне устроить все дело, — сказал он. — Черт возьми! Посмотрим, испугают ли сына моей матери похитители благородных девиц, хотя бы разбойников было целых десять тысяч!

III

Тем временем король с миньонами вышел из замка через маленькую боковую дверцу, так что никто не заметил их исчезновения. Сначала они шли очень тихо, соблюдая осторожность, но когда замок остался далеко позади, миньоны подняли шумный разговор.

— Значит, ты влюбился в эту крошку, Можирон? — спросил король.

— И да, и нет, государь!

— То есть как же это, милочка?

— Но, господи… «да», если вы, государь, не найдете ее по своему вкусу!

— Ну вот еще! — отозвался король. — Уже давным- давно женщины не представляют для меня ни малейшего интереса. А как по-твоему, Келюс?

— Я, государь, больше склоняюсь к дружбе — она не так обманчива, как любовь женщины!

— Итак, милый мой Можирон, крошка нравится тебе ровно настолько, насколько ее рожица мне не понравится?

— В том-то и дело, государь, я ужасно боюсь, как бы она вам не понравилась!

— Посмотрим! — сказал король. — Но тише! — сзади нас слышатся какие-то шаги. Потрудитесь избегать титулов, господа!

— Ладно! — согласился Можирон. — Впрочем, мы пришли.

— А, так это — в этой уличке?

— Да. Вот видите там высокую стену? Дом за стеной! Тем временем Келюс сказал Эпернону:

— Можирон очень хитер. Он похитит девочку якобы для короля, а так как королю женщины глубоко безразличны, то хитрец воспользуется добычей для самого себя!

— Да, но она мне тоже нравится — сказал Шомберг.

— Ну, так возьми ее! — рассмеялся Келюс.

— А если она понравится и мне? — спросил д'Эпернон. Келюс рассмеялся.

— Однако, господа, видно, женщины представляют интерес для всех вас, кроме меня и короля!

— Ты ее еще не видал!

— Фу! Из-за женщин я глупостей не наделаю. Я иначе смотрю на вещи.

— Да, но король?

— Король вполне разделяет мое мнение. Он находит, что самая прекрасная девушка на свете не стоит вазы, наполненной вареньем.

— Аминь! — пробормотал Шомберг. — Но, клянусь тебе, Келюс, Можирон не получит красавицы без боя!

— Ах, ребята, ребята! — вздохнул Келюс. — Вот уж права пословица, которая говорит, что достаточно одной курицы, чтобы все петухи передрались! Все мы друзья, а теперь вы хотите драться из-за какой-то смазливой рожицы!

— Черт возьми, — буркнул Эпернон, — я не желаю отказываться от своей части!

— Ну, как хотите, — беззаботно отозвался Келюс. — Только в таком случае нам с королем совершенно ни к чему было мешаться в эту историю!

В этот момент послышался недовольный голос короля:

— Но ты совсем с ума сошел, Можирон! Эти ворота способны выдержать какую угодно осаду!

— Ваше величество, не беспокойтесь из-за таких пустяков! ответил Можирон. — Я нарочно познакомился вчера с пономарем, а он припас мне лестницу и рассказал кое-какие подробности. По-видимому, изнутри эти ворота заперты просто железным брусом. Мне достаточно будет влезть на стену, спрыгнуть вниз, сбить замок и…

— И ты нам откроешь изнутри ворота!

— Точно так, государь! — с этими словами Можирон скрылся во мраке и скоро вернулся с переносной лестницей.

Эту лестницу быстро приставили к стене, и Можирон взобрался по ней на стену. Король и трое миньонов остались внизу. Взобравшись, Можирон оглядел сад и затем сказал, свесившись к улице:

— Света нет, сад пуст, даже собаки не видать… голубка спит на голубятне!

— Тем лучше! — отозвался снизу король. — Соскакивай скорее в сад и открой нам, а то чертовски холодно!

Можирон исчез, и вскоре глухой шум падения известил короля, что его любимец соскочил на землю. Некоторое время Можирон просидел слегка оглушенным на земле, но затем вскочил и подбежал к воротам. Здесь он обнажил шпагу и вставил кончик ее в замочную скважину, чтобы отпереть ворота.

— Да поторопись ты! — крикнул ему король через ворота. Адски холодно.

Однако Можирон не имел времени ответить, так как в этот момент его оглушил сзади страшный удар рукояткой шпаги по затылку. Можирон был так изумлен этим неожиданным нападением, что даже не крикнул. Но увидав, что на него наступает с обнаженной шпагой какой-то человек, он отскочил в сторону, прижался к воротам и в свою очередь обнажил шпагу.

— Чудак! — сказал незнакомец. — Как верно то, что я дворянин, а ты — мерзкий скандалист, так я пригвозжу тебя шпагой к этим воротам!

— Ко мне! — крикнул Можирон.

Шпаги обоих противников скрестились, и звон оружия донесся до короля и миньонов.

— Господа, — сказал Генрих III, — крошку-то, оказывается, стерегут! Что делать, по-вашему?

— По-моему, следует идти спать! — ответил Келюс, не понимавший, как можно рисковать жизнью из- за любовного приключения.

Эпернон, как осторожный человек, промолчал. Только Шомберг крикнул:

— Идем ему на помощь!

— Ладно! — отозвался король, зевая во весь рот. — По крайней мере, таким путем можно будет согреться, а то ужасно холодно.

Шомберг уже лез по лестнице. Тем временем Можирон и защитник Берты Мальвен ожесточенно бились. Уже два раза шпага незнакомца касалась груди миньона, но последний стойко продолжал сражаться, будучи учеником Генриха III, которого называли лучшим фехтовальщиком Франции.

— А! Шпагой-то ты умеешь владеть! — крикнул гасконец. — Ну да мы посмотрим! — и, изловчившись, он отвел выпад Можирона, после чего нанес ему вторично такой удар эфесом по голове, что миньон без сознания рухнул на землю.

В этот момент на стене показался Шомберг.

— Вот как? — сказал гасконец. — Значит, их было двое? Шомберг соскочил на землю. На стене появился третий враг.

— Да этими молодцами просто дождит! — воскликнул гасконец. — Ну, черт возьми, мне придется сыграть роль солнца и прекратить дождь! — и, говоря это, защитник Берты прислонился в свою очередь к стене и встал в позицию с уверенностью истинного мастера шпаги.

IV

Шомберг был очень храбр, но той слепой, животной, дурацкой храбростью, которой вообще отличаются тевтоны. Он мало понимал толка в рыцарских обычаях и бросился на противника Можирона без всяких актов вежливости, обычных для французской дуэли, и даже без необходимого парада.

— Вам незнакомы даже азы нашего благородного искусства, и я мог бы убить вас, как цыпленка! — насмешливо заметил ему гасконец и, сделав резкое движение шпагой, сразу выбил оружие из рук остолбеневшего Шомберга. Заметив это, защитник Берты Мальвен произнес: — Перейдем к другому!

В то время как Шомберг смущенно подбирал свою шпагу, гасконец обратился к вновь появившемуся противнику.

Последний тоже соскочил со стены; он был замаскирован.

— Вот как? — захохотал гасконец. — Вам угодно сохранить инкогнито? — и он поднес кончик шпаги к его лицу.

Но король — это был он — сейчас же встал в позицию, и гасконец сразу увидал, что имеет дело с мастером шпаги.

— Тем лучше! — сказал он. — Это гораздо забавнее! Шомберг, подобрав свою шпагу, кинулся на помощь королю, но тот крикнул:

— Оставайся на месте! Пусть увидит, нужен ли мне помощник, чтобы убить какого-то бедняка, клянусь собачьим хвостом! «Где я уже слышал это выражение?» — подумал гасконец. Шомберг повиновался и отошел в сторону.

— Ну-с, сударь, поторопимся! — сказал король. — Стоит собачий холод, и я хочу скорее убить вас, чтобы согреться.

Гасконец расхохотался и сделал выпад в терцию, что в данном положении было совершенно необычным парадом.

— Ваша милость еще жалуется, тогда как я поставлен еще в худшее положение! — сказал он при этом и перешел в очень изящную кварту.

— Каким это образом? — спросил король, удивленный парадом.

Гасконец, не переставая играть шпагой, ответил насмешливым тоном:

— На моей родине не боятся, когда стынут ноги или кончики пальцев.

— А чего же там боятся в таком случае? — спросил король, заметивший, что противник достоин его.

— На моей родине пьют доброе вино, от чего кончик носа краснеет.

— А, значит, там много пьют?

— Необыкновенно много — ведь вино недорого. Поэтому кончик нашего носа бывает очень чувствителен к холоду, как лоза в плохой год!

— Вы очень остроумны, — сказал король, — но это еще не объясняет мне, почему я счастливее вас.

— Да ведь нос вашей милости прикрыт маской, тогда как мой беззащитен от мороза! — и с этими словами гасконец новым неожиданным выпадом коснулся плеча короля.

Прикосновение железа вызвало крик у Генриха III. Тогда Шомберг бросился к двери и принялся с отчаянием трясти за железный брус с воплями: «К нам! К нам!». В конце концов петли не выдержали, и под железными руками Шомберга брус выехал, открывая ворота. Келюс и Эпернон вбежали в сад, наступив на бесчувственное тело Можирона.

— Так-с! — пробормотал гасконец. — А я думал, что дождь уже кончился!

Заметив, что все трое хотят прийти на помощь его противнику, защитник Берты Мальвен сделал неожиданный прыжок в сторону, так что король, сделавший очень резкий выпад, ткнулся шпагой в пространство, подался вперед и упал на одно колено. Пользуясь этим, гасконец крикнул, доставая пистолеты из-за пояса:

— Эй, вы, господа! Я с удовольствием убью вас друг за другом, но если вы вздумаете вчетвером наброситься на меня, то, клянусь всеми святыми рая, я двоих из вас отправлю ко всем чертям пистолетными пулями. А дальше мы уже посмотрим!

Эта угроза остановила миньонов.

Тем временем король встал и сказал им:

— Господа, запрещаю вам сделать хоть шаг мне на помощь! Этот господин принадлежит мне!

— Вот это значит говорить по-дворянски! — отозвался гасконец, засовывая пистолеты обратно за пояс.

Король снова двинулся к нему, высоко подняв шпагу.

— Вы ранили меня! — сказал он.

— Такова моя привычка! — хихикнул в ответ гасконец.

— Но я убью вас!

— Вот это было бы удивительно!

— Клянусь собачьим хвостом, мы посмотрим…

— Черт возьми, там видно будет.

Обменявшись этими восклицаниями, противники снова вступили в бой. Однако он оставался безрезультатным, так как оба фехтовали на диво. Самые неожиданные выпады, самые резкие удары, самые искусные финты встречали умелый парад.

— Клянусь собачьим хвостом, — воскликнул король задыхаясь, вы отлично фехтуете!

— Ваша милость очень снисходительны! — ответил гасконец.

— Не желаете ли вы отдохнуть на минутку?

— С удовольствием! — вежливо согласился гасконец и воткнул шпагу в землю.

Король последовал его примеру.

В этот момент на улице послышались торопливые шаги, и на театре сражения появилось новое лицо. Это был Крильон.

Миньоны даже вздрогнули от удовольствия при виде его. Они боялись, что королю придется плохо и они будут вынуждены отомстить за него смелому гасконцу. В этом случае знаменитая шпага Крильона могла бы очень пригодиться!

Хотя было так темно, что лицо было трудно разглядеть, но король сразу узнал герцога по его манерам.

— А, это, должно быть, Крильон! — сказал он.

— Да, это я! — отозвался Крильон. — Я вижу, что прибыл вовремя на помощь вашей милости.

Крильон еще больше других боялся нарушить инкогнито своего государя.

Король продолжал:

— Вот здесь дворянчик с берегов Гаронны, который фехтует на славу!

— Надо делать, что можешь! — отозвался гасконец. При звуке его голоса Крильон вздрогнул.

— Что с вами, герцог? — спросил король.

— Ничего… о, ничего! — и герцог сделал шаг вперед, стараясь разглядеть лицо гасконца.

— Здравствуйте, герцог! — сказал тот.

— Тысяча бомб! Это он! — воскликнул Крильон.

— Так вы знаете этого господина? — спросил король.

— Еще бы! — ответил герцог.

— Я думаю! — отозвался гасконец. Крильон склонился к уху короля:

— Государь, если тридцать лет верной службы престолу составляют что-нибудь в ваших глазах, то вы отошлете прочь этих лакеев, наряженных дворянами, этих миньонов, разящих мускусом, этих…

— Тише, герцог, — недовольно остановил его король, — это мои друзья!

— Не такие, как я, государь! Я прошу вас исполнить мою просьбу во имя монархии!

— Ох уж этот мне Крильон! — буркнул король. — Всегда-то он заставляет плясать под свою дудку! Ступайте домой, милые мои, обратился он к миньонам, — я сейчас нагоню вас.

— Мне это очень по душе! — сказал Келюс.

— А мне и подавно! — отозвался Эпернон. Только Шомберг обратил внимание на бесчувственного Можирона и сказал:

— Ас ним что нам делать?

Крильон пихнул тело Можирона ногой и сказал:

— С этой падалью? Ее закопают где-нибудь в углу!

— Вы ошибаетесь, герцог, — сказал гасконец, — я уверен, что этот господин жив!

— Ну, так уберите его!

Шомберг взвалил бесчувственное тело товарища к себе на плечи и ушел вслед за Келюсом и Эперноном. Тогда Крильон сказал королю:

— Заклинаю вас именем ваших предков, спрячьте шпагу в ножны!

— Да кто же этот господин? — с удивлением воскликнул король.

— Единственный, кроме меня, искренний друг вашей милости!

— Да что вы говорите, Крильон? — воскликнул гасконец. — Я даже не знаю этого господина!

Тогда Крильон снял шляпу и ответил:

— Этого господина зовут французским королем! Гасконец отступил, вскрикнул от изумления и затем отбросил далеко от себя шпагу.

V

Грубая откровенность Крильона пришлась королю не по вкусу. Он очень любил творить всякие бесчинства, но при условии сохранения инкогнито. Поэтому он с негодованием крикнул:

— Да вы с ума сошли, Крильон!

— Нет, государь!

— Кто же этот господин?

Гасконец подошел к королю и преклонил колено.

— Раз вы, ваше величество, оказались столь великодушным, чтобы скрестить со мною шпагу, то доведите ваше великодушие до конца. Я прибыл издалека. Я явился в Блуа специально затем, чтобы испросить себе аудиенцию у вашего величества, так как у меня имеется поручение к вашему величеству!

— А кто вам дал это поручение?

— Покойный король Карл IX на смертном одре! — ответил гасконец взволнованным, торжественным тоном.

— Мой брат? — вздрогнув, крикнул Генрих. — Вы его знали?

— Я целовал его царственную руку, государь!

— В таком случае, государь, кто бы вы ни были, я разрешаю вам исполнить свое поручение!

— Государь, вы только что жаловались на усталость…

— Вы правы. Ну, так пойдем в замок.

— Только не сегодня, государь!

— Это почему, сударь?

— Да потому, что здесь имеются два беззащитных существа старик и девушка, — против которых фавориты вашего величества питают дурные замыслы и которых я взял под свое покровительство!

— Да кто же вы такой, что беретесь защищать кого бы то ни было?

— Клянусь назвать вашему величеству свое имя во время аудиенции, которую вам благоугодно будет дать мне!

— А если я желаю знать сию минуту? При этом гневном возгласе короля в разговор вмешался молчавший дотоле Крильон:

— Я очень надеюсь, что вы, государь, не откажете в этой просьбе человеку, за которого я отвечаю душой и телом!

— А если я откажу?

— Тогда я посоветую этому господину молчать и подождать, пока ваше величество прикажет пытать его!

— Крильон! Вы позволяете себе разговаривать со своим королем слишком свободно!

— Государь, если бы все подданные вашего величества брали с меня пример, вы стали бы величайшим монархом в мире. Ведь у вас и сердце, и голова на месте, не то что у этих лизоблюдов, которые ползают у ваших ног!

На этот раз Крильон попал в самую точку.

— Хорошо! — сказал король. — Разрешаю этому господину умолчать пока о своем имени и жду его завтра в замке в своей спальне на утреннем приеме!

Гасконец снова преклонил колено.

— Недаром вы, ваше величество, внук короля- рыцаря! сказал он. — Благодарю вас!

— До завтра! — ответил король. — Идем, Крильон! Бррр… Что за собачий холод!

— Простите, государь! Позвольте мне сказать на прощанье два слова этому господину! — сказал Крильон, подходя к гасконцу.

Тот взял герцога за руку и шепнул:

— Молчанье!

— К чему вы приехали сюда? — спросил герцог.

— Я хочу присутствовать на собрании генеральных штатов.

— Вы?

— Да, я!

— Но ведь это значит подставить грудь под удары всех кинжалов, находящихся на содержании у Гизов!

— Ах, Крильон, — ответил гасконец, рассмеявшись, и, внезапно переходя на «ты» с герцогом, продолжал: — Мне кажется, ты начинаешь стариться! Как? Ты думаешь, что моя грудь, которую не смогла пробить шпага французского короля, послужит ножнами для лотарингских принцев? Да полно тебе!

— Но вы хоть не один здесь?

— Со мною моя «фламандка».

— Что это за «фламандка»?

— А вот эта самая шпага, которой сражался мои дед во Фландрии!

— Нет такой доброй шпаги, которая не ломалась бы!

— Здорово! Крильон начинает трусить! Это даже забавно! Покойной ночи, Крильон. Король прав — стало очень холодно. Я иду спать!

Через четверть часа после того, как гасконский дворянчик имел счастье скрестить шпагу с самим королем Франции, ворота домика снова были тщательно заперты и таинственный незнакомец вернулся в комнату, где Берта Мальвен жарко молилась. Увидав гасконца, она радостно вскрикнула:

— Вы спасли меня! — Но, заметив его улыбку, немного смутилась; однако она тотчас оправилась и продолжала: — Их было четверо, но я нисколько не боялась. Я чувствовала, что с вами не справиться и целой армии!

Гасконец взял руку девушки и, почтительно поцеловав ее, воскликнул:

— Дорогая барышня, я знал, что Господь не оставит меня, так как Он поручил мне вашу защиту!

Затем они уселись рядком — молодой человек с орлиным взглядом, насмешливой улыбкой и львиным сердцем и хрупкая, вспугнутая голубка. И они принялись болтать так, как болтают в двадцать лет, краснея и волнуясь близостью друг друга.

Молодой гасконец много рассказывал о Наварре. о тамошних нравах и обычаях, о патриархальных порядках наваррского двора и т. п. В заключение он сказал:

— Дорогая Берта, милочка вы моя, не оставайтесь в Блуа, куда французский король заезжает так часто в сопровождении своих бесстыдных миньонов! Если вы хотите, я увезу вас с дедушкой в Наварру. Сир де Мальвен спокойно окончит там свои дни, а для вас мы подыщем подходящего муженька!

При последних словах Берта покраснела еще больше, и гасконец не утерпел, чтобы не поцеловать ее. Вдруг в этот момент послышался сильный стук в садовые ворота.

— О, боже мой! — пробормотала Берта. — Это опять пришли они!

— Нет, — успокоил ее гасконец, — не бойтесь, эти люди ночные птицы, боящиеся дневного света! — и он, прицепив шпагу, вышел открыть ворота.

Это пришел Крильон в сопровождении двух вооруженных дворян из королевской гвардии.

— Вот, — сказал он, — я пришел сменить вас. Мы трое останемся здесь, и миньоны уже не сунутся сюда!

— Это очень хорошо, спасибо вам, герцог, — ответил гасконец, — тем более что мне надо прогуляться по городу. Кстати, когда прибудет герцог Гиз?

— Его ждут утром.

— А герцогиня Монпансье?

— Мне кажется, она прибыла втихомолку этой ночью! ответил Крильон, подмигивая.

Гасконец представил герцога Берте, сказав:

— Я оставлю вас под охраной герцога Крильона. Это лучшая шпага в мире.

Крильон поклонился и наивно возразил:

— После вашей — возможно! Гасконец накинул плащ и надвинул на самый лоб шляпу.

— Куда вы? — спросил Крильон.

— Пройтись, по городу и подышать воздухом, — с тонкой улыбкой ответил гасконец.

VI

Гасконец направился к уединенной уличке, спускавшейся прямо к Луаре. Он внимательно осматривал дома и вдруг воскликнул: «Ну конечно, это здесь! Вот и ветка остролистника!» — и с этими словами троекратно постучал в дверь.

В доме ничто не шевельнулось в ответ, но стук привлек внимание старухи-соседки; она высунулась в окно и спросила:

— Вам что нужно, барин?

— Здравствуйте, добрая женщина, — ответил гасконец, — я приезжий и ищу гостиницу для постоя.

— Но вы ошибаетесь, барин, — ответила старуха, — этот дом принадлежит прокурору, мэтру Гардуино, которому никогда и в голову не приходило пускать постояльцев!

— Но что значит в таком случае вот это? — спросил гасконец, показывая на ветку остролистника. — Это знак, которым во всех странах указывают на гостиницу.

— Ах, Господи Боже, — воскликнула старуха, — вы правы, бариночек! Но пусть я лишусь Царства Небесного и стану гугеноткой, если я тут хоть что- нибудь понимаю! Чтобы мэтр Гардуино, этот глухой скряга, стал держать гостиницу?.. Это невозможно!

— Однако вы видите, что это так!

— Уж не обошлось здесь дело без вмешательства дьявола, если только в последнюю неделю — надо вам сказать, бариночек, что меня целую неделю не было дома, и я вернулась в город только этой ночью, — ну так вот, если только мэтр Гардуино не умер, и его дом не купил кто-нибудь другой!

— Все это очень возможно, добрая женщина! — отозвался гасконец и постучал с новой силой.

Внутри дома послышался шум, затем дверь приоткрылась, и юношеский голос спросил:

— Кто стучится и что нужно?

— Гасконь и Беарн! — ответил ранний визитер.

Тогда дверь распахнулась; на ее пороге показался молодой человек лет двадцати двух и почтительно поднес руку гасконца к своим губам.

— Здравствуй, Рауль! — сказал гасконец.

— Здравствуйте, монсеньор, — ответил юноша. Гасконец проскользнул в дом, и Рауль — это был уже знакомый нам бывший паж короля Карла IX, красавец Рауль, о котором день и ночь мечтала пронырливая Нанси и который в течение минувшего времени пережил много приключений, — поспешил запереть дверь.

— Теперь поговорим, Рауль, друг мой! — сказал гасконец, усаживаясь верхом на скамейку. — Прежде всего не титулуй меня монсеньором.

— А как же прикажете называть вас?

— Зови меня сир де Жюрансон. Позволяю даже называть меня просто де Жюрансон.

Рауль в ответ молча поклонился.

— Давно мы с тобою не виделись, милый Рауль! — продолжал гасконец.

— Целых два года! Но я употребил это время с пользой, как видите… и проложил себе дорогу…

— В сердце герцогини? — улыбаясь спросил гасконец.

— Ну вот!.. — скромно ответил Рауль. — Как знать?.. Может быть…

— Иначе говоря, ты изменил Нанси?

— О нет, я по-прежнему люблю Нанси!

— В таком случае?

— Я служу вам, ухаживая за герцогиней.

— А, это другое дело! Но поговорим серьезно. Когда вы прибыли?

— Вчера вечером. Старый Гардуино был предупрежден, он вывесил ветку остролистника.

— И герцогиня приняла его дом за гостиницу?

— Она ни минуты не сомневалась в этом!

— Ну а как она нашла самого Гардуино?

— Она далека от мысли предположить, что он — один из деятельнейших вождей гугенотов.

— Отлично! Как велика свита герцогини?

— Мы прибыли вдвоем с нею. Герцогиня никого больше не взяла, так как хочет пробыть в Блуа так, чтобы никто не подозревал о ее присутствии. Вечером у нее назначено совещание с герцогом Гизом, который должен прибыть сегодня утром.

— Значит, кроме тебя, никого нет при ней?

— Да, если не считать маленького пажа, которого граф Эрих де Кревкер с друзьями подверг жестоким истязаниям.

— Он, должно быть. очень любит их?

— Ненавидит, как я!

— А где герцогиня?

— Наверху. Она спит.

— Если бы я был уверен, что она не проснется, — улыбаясь сказал гасконец, — я поднялся бы к ней, чтобы посмотреть на нее во сне.

— Она очень чутко спит!

— Но я пришел сюда, во всяком случае, не для этого. Мне нужно повидать Гардуино!

В этот момент в глубине комнаты открылась одна из дверей и из нее показался маленький, сухощавый, сгорбленный старичок, вся жизнь которого, казалось, сосредоточилась лишь в глазах. И действительно, его взор горел совершенно юношеской энергией.

Не говоря ни слова, старик подошел поближе и стал внимательно всматриваться в гасконца. Когда же тот достал из кармана половинку золотой монеты, распиленной особенным образом, старик — это и был сам Гардуино — почтительно поклонился и сказал:

— Не угодно ли вам будет последовать за мною, чтобы убедиться в наших средствах?

— Пойдем! — ответил гасконец.

Гардуино провел его через целый ряд помещений, каждый раз тщательно затворяя за собою двери, и наконец спустился в хорошо замаскированный подземный тайник. Когда железные двери последнего, скрипнув, закрылись, гасконец так и ахнул: весь пол тайника был покрыт кучами золота и серебра.

VII

На больших часах замка Блуа пробило десять. Приемная королевских покоев была переполнена придворными, ожидавшими пробуждения Генриха III.

В одной из оконных ниш шептались между собой Келюс и Шомберг.

— Это животное Можирон навлек на нас неприятность, — сказал Шомберг. — Король лег спать в отвратительном расположении духа, повернувшись спиной ко всем нам!

— Король совершенно прав, — небрежно ответил Келюс. — Надо быть такими идиотами, как Можирон, д'Эпернон и ты, чтобы оторвать порядочных людей от приятного ужина и повести их в туман и мороз на неприятное приключение!

— А знаешь ли, этот бешеный гасконец убил бы нас всех друг за дружкой!

— Не исключая короля! Этим и объясняется для меня его дурное расположение духа: король не любит встречать людей, владеющих шпагой не хуже его самого!

— А Можирона ты видел сегодня?

— Он провел дурную ночь; его лихорадит, а голова распухла, словно тыква.

— А этот дьявол Крильон, которого нам уже совсем удалось было отодвинуть в тень, опять сразу вошел в милость короля!

В то время как миньоны разговаривали таким образом, в приемной послышался серебристый звук колокольчика, которым Генрих III обыкновенно оповещал пажей о своем пробуждении.

Среди ожидавших началось сильное движение, а два камер-пажа, сидевших у дверей спальни на скамеечке, сейчас же вскочили и бросились к королю. Келюс, на правах первого камердинера короля, последовал за ними.

При входе его король отложил в сторону молитвенник, по которому читал утренние молитвы, и сказал:

— Здравствуй, Келюс! Как ты спал?

— Плохо, государь.

— Я тоже, вернее сказать, я вовсе не спал. Я провел ночь в размышлениях!

— Вот как? — сказал Келюс, который никак не мог понять, в хорошем или дурном расположении теперь король, настолько было непроницаемо лицо Генриха.

— Да, — продолжал последний, — я много размышлял, милый мой, и, кажется, нашел секрет бедствий, терзающих человечество, всех несчастий, нарушающих спокойствие государства!

— Черт возьми! — отозвался Келюс. — Неужели вы нашли этот секрет, государь?

— Да! Первая причина всех бедствий человечества — женщина!

— Вот золотые слова!

— Не правда ли, милый? Это слабое, хитрое, изменчивое, скрытное, наглое, бесстыдное существо, словом, — причина всех наших бед!

— Это правда, государь!

— И вот рассуди и трепещи! Что могло случиться прошлой ночью! Проклятый гасконец чуть-чуть не убил меня… он попал мне в плечо, и если бы на мне не было ладанки, предохраняющей меня от всех бед, то…

Келюс не мог упустить такой прекрасный случай ввернуть льстивую фразу и сказал:

— Ну вот еще! Неужели вы думаете, государь, что Провидение не оглянется несколько раз, прежде чем позволить убить французского короля?

Генрих III милостиво улыбнулся и продолжал, приказав сначала пажам отойти в дальний угол комнаты:

— Допустим, я хорошо отделался. Но опасность быть убитым еще пустяки! А ты подумай, что поднялось бы, если бы на шум прибежал дозор? Я был бы узнан, и можешь себе представить, что бы тут поднялось!

— В самом деле, государь!

— И все это — боже мой! — из-за женщины… из- за самой обыкновенной женщины, до которой мне нет никакого дела, как и тебе тоже!

— Я думаю!

— Я хочу издать указ против всех женщин вообще! Я начну с королевы, которую сошлю в какой-нибудь дальний замок. Когда при дворе не будет больше женщин, ты увидишь, как мы станем забавляться!

— Во всяком случае, это чудная мысль, государь!

— Ну, а пока одень меня! Прежде всего я покажу достойный пример. Я подвергну опале Можирона!

— Вот как?

— Да, и ты передашь ему это от меня. Кроме того, я подвергну опале и Шомберга тоже, потому что оба они с Можироном — вконец испорченные люди, недостойные моей дружбы, так как ухаживание за женщинами представляет для них большую прелесть.

— Ну а д'Эпернон? — спросил Келюс, начинавший опасаться также и за свою участь.

— Гм… Разве тебе не показалось, что д'Эпернон последовал за нами вчера с большим неудовольствием?

— Так же, как и я, государь!

— Ну, так оставим д'Эпернона. Ах, да, я вспомнил о гасконце.

— Надеюсь, вы попросту повесите его, государь?

— Нет, он мне нравится; это ловкий фехтовальщик. А кроме того, этот дьявол Крильон взял его под свою защиту!

— А, это другое дело, ха-ха-ха! Ну-с, так что же будет с этим гасконцем?

— Он должен прийти.

— Куда?

— Сюда.

— Сюда?!

— Да, я назначил ему аудиенцию утром.

— Государь! Какой-то искатель приключений…

— Та-та-та! Его вид заслуживает полного доверия! Но тише, я слышу чьи-то шаги, кто-то стучит!

Около королевской кровати была маленькая дверь, замаскированная драпировками и выходившая во внутренние переходы замка. Вот в эту-то дверь и стучался кто-то.

— Открой! — сказал король Келюсу.

Келюс открыл дверь и очутился лицом к лицу с толстым седым мужчиной, которого король приветствовал в следующих выражениях:

— Батюшки! Да ведь это мэтр Фангас, конюший герцога Крильона!

— Он самый, государь! — ответил тот.

— А что нужно от меня герцогу в такую рань?

— Лично ничего, государь, но мне поручено провести к вашему величеству некоего гасконского дворянина.

— А! Отлично, знаю, знаю!.. — Король соскочил с кровати, обулся, накинул камзол. — Где же этот гасконец?

— Там, в коридоре, государь!

— Так пусть войдет!

— Простите, государь, но меня просили напомнить вашему величеству, что гасконцу обещана секретная аудиенция!

— Да, это правда! Келюс, милочка моя, выйди и, кстати, скажи там, что сегодня приема не будет!

Келюс вышел, строя кислую гримасу и думая: «Что же это за гасконец?»

Когда он вышел, Фангас откинул драпировку дверцы, и гасконец вошел в королевскую спальню.

VIII

Генриху III очень интересно было посмотреть на своего противника при дневном свете. Гасконец очень понравился королю, и последний милостиво сказал ему:

— Мсье, если ваша речь будет продолжительна, то возьмите стул и присаживайтесь. Сегодня я в отличном расположении духа и с удовольствием выслушаю вас.

— Ваше величество изволили бесконечно почтить меня, ответил гасконец, оставаясь на ногах, — но я постараюсь быть кратким, так как вашему величеству и без того будет достаточно хлопот сегодня!

— Что вы хотите сказать этим, мсье?

— Если бы вашему величеству благоугодно было приотворить на минутку окно или — вернее — приказать мне сделать это…

— Это зачем?

— Тогда вы увидите, государь, что улицы переполнены народом. Вы услышите звуки труб, приветственные крики и выстрелы из аркебузов, которыми народ выражает свои восторг!

— А из-за чего такое ликование?

— Из-за того, что его высочество герцог Генрих Гиз собирается наравне с вашим величеством присутствовать на собрании генеральных штатов!

В тоне гасконца звучала явная насмешка. Король нахмурился.

— Мсье! — резко сказал он. — Герцог Гиз обязан сначала подождать моего разрешения на въезд в город!

— Это правда, государь! Да ведь герцог ждет, терпеливо ждет, потому что он лучше кого-либо другого знает справедливость пословицы: «Кто умеет ждать, тот дождется всего»!

Король сделал нетерпеливый жест, но все же подошел к окну, раскрыл его и высунулся наружу.

Гасконец сказал правду: улицы были переполнены ликующим, радостным народом, который широким потоком стремился к берегам Луары.

— Посмотрите, государь, — сказал гасконец, ставший за спиной короля, — там, на верховьях Луары, виднеется лодка герцога!

Действительно, Генрих III увидел громадную лодку, разукрашенную лотарингскими флагами и величественно спускавшуюся по течению в сопровождении тучи маленьких лодок.

— У герцога огромная свита! — шептал гасконец. — Вот поистине королевский эскорт!

Король хмурился все больше и больше.

— А там, на дороге, которая тянется вдоль реки, — продолжал гасконец, — солнце сверкает на доспехах рыцарей и полированных частях аркебузов. Это тоже свита герцога.

Король топнул ногой.

— Да что же это в самом деле? — крикнул он. — Смеется надо мною герцог, что ли? Да ведь его сопровождает целая армия!

— Во всяком случае, свита герцога сильно напоминает армию, государь!

Генрих с силой захлопнул окно.

— В конце концов, — продолжал гасконец, — герцог совершенно прав, если хочет доказать вам, государь, что в случае нужды он может выставить массу хорошо вооруженных людей. Это отличная лотарингская армия, и если в один прекрасный день она соединится с армией испанского короля…

— Да что вы болтаете тут! — крикнул король.

— Господи! — насмешливо отозвался гасконец. — Как-никак, а испанский король — добрый католик.

— Мне-то какое дело до этого?

— Он столь же добрый католик и даже, может быть, еще более пламенный, чем лотарингекие принцы. Ведь штаты, созванные вашим величеством, имеют целью укрепить католическую церковь?

— Ну да!

— И истребить гугенотов?

— До последнего!

— Так вот все это чрезвычайно на руку испанскому королю и герцогу Лотарингскому!

— Это каким же образом?

— Что касается испанского короля, то вот… Там, на юге, имеется высокая цепь гор, вершины которых теряются в синеве неба. У подножия этих гор, в ущельях, живет бедный маленький народ, всего какая- нибудь горсточка; но эта горсточка предохраняет Францию от вторжения Испании, и пока эта кучка храбрецов живет там, испанский король не перейдет границы. К сожалению, эти горцы — гугеноты, а ваше величество мечтает об уничтожении их. Следовательно, уничтожив их, вы, государь, сыграете на руку испанскому королю. Но и герцог Гиз тоже не останется без выгоды. Испанскому королю слишком жарко в Мадриде, ведь он по происхождению немец и не любит жары. В Бордо или Тулузе ему будет гораздо более по себе…

— Ну-ну! Бордо и Тулуза принадлежат французскому королю!

— Пока — да! Ну-с, а герцог Гиз, наоборот, ужасно теплолюбив. В Нанси так холодно, и Мерта ежегодно покрывается льдом. Мозельское вино кислит… Не помышляя о гасконском небе, герцог Гиз все же хочет иметь побольше солнца, и то, которое светит в окно Лувра, ему придется по душе…

— Да вы с ума сошли! Вы бредите!

— Хотел бы я, государь, чтобы это было так! Но — увы! то, что испанский король не сможет выполнить один, на что не решится герцог Гиз один, вместе они сделают с большим успехом!

Король вскочил со стула и гневно закричал:

— Да кто же вы такой, что смеете говорить со мною таким образом?

— Кто я? А ведь когда-то мы встречались с вами, государь! Но если вы не помните меня, то не соблаговолите ли припомнить большой портрет, висящий в большом зале замка Сен-Жермен-ан-Ле?

— Но это — портрет… наваррского короля Антуана?

— Совершенно верно!

— Что же между вами общего?

— Взгляните на меня, государь!

Генрих III впился взглядом в лицо гасконца и вдруг отшатнулся…

— Но… может ли это быть?

Гасконец сразу изменил манеры; он надел шляпу на голову и, усевшись на табурет, сказал:

— Если правда, кузен, что все дворяне равны, будь они какими-нибудь мелкопоместными или владетельными герцогами, то о королях можно сказать то же самое. Меня зовут Генрих Бурбонский, я — наваррский король. Хотя наши владения весьма различны, потому что ваше огромное, а мое — крошечное, но мы все же можем подать друг другу руки!

Генрих III все еще не мог прийти в себя.

— Значит, вы — Генрих Бурбонский?

— Да, государь!

— Мой кузен и брат?

— Да, государь!

— Муж моей бедной Марго?

— Ах, ну зачем напоминаете мне про нее, государь!

— То есть… почему?

— Да потому, что это может завести нас в обсуждение весьма щекотливых вопросов!

— Вы хотите сказать, что приданое сестры все еще не выплачено вам?

— Ну, мы поговорим об этом после штатов, государь!

— Почему не сейчас?

— Потому что в данный момент я хотел бы поговорить с вами не о своих, а о ваших делах! — Генрих Наваррский подошел к окну и в свою очередь распахнул его. — Черт возьми! Однако у нашего кузена Гиза — славная армия, и если ему вздумается пойти войной на Блуа и взять в плен ваше величество, я ни за что не поручусь…

Генрих III вздрогнул и инстинктивно ухватился за эфес шпаги.

IX

Чтобы читатель мог понять весь смысл этого разговора двух Генрихов, нам необходимо вернуться в наполненный золотом погреб, куда мэтр Гардуино свел своего утреннего посетителя.

Как мы уже говорили, золотые и серебряные монеты буквально устилали весь пол тайника. Тут находились монеты разных эпох и стран, а в четырех углах погреба стояли четыре бочки, наполненные не вином, а слитками. Никогда жители Блуа не могли бы думать, чтобы убогий прокурор являлся обладателем таких сокровищ!

Заперев за собою дверь, старик поставил свечку на одну из бочек. Генрих Наваррский уселся на другую и сказал:

— Ну-с, любезный Гардуино, поговорим теперь немного. Вы догадались, кто я?

— О, конечно! — ответил старик. — Вы один из приближенных короля Генриха… может быть, граф Амори де Ноэ, о котором так много говорили…

— Нет!

— Де Гонто?

— Нет!

— Ну, так де Левис?

Генрих улыбнулся и фамильярно потрепал старика по плечу, говоря:

— Ах, бедный Гардуино! Должно быть, вы плохо видите или память вам изменяет! Как, будучи другом моего отца, вы не узнаете сына, который так похож на него?

Прокурор протер глаза, присмотрелся, и вдруг перед ним мелькнул образ Антуана Бурбонского, помолодевшего лет на тридцать.

— Ваше величество! Простите! — смущенно пролепетал он и, преклонив колено, приложился высохшими губами к руке юного короля; затем, еще раз поглядев на него, он восторженно воскликнул: — Но ведь вы действительно живой портрет своего августейшего батюшки!

— Поговорим, добрый мои Гардуино! — сказал Генрих. — Какую сумму представляет собою, по-твоему, это сокровище?

— Восемьсот тысяч турских ливров, государь. Это сокровище гугенотов, накопленное за двадцать лет.

— Которое позволит нам выдержать войну!

— Увы, я слишком стар, чтобы увидеть ее результаты!

— Как знать!.. Но вот что еще: мало еще иметь эти деньги, надо ухитриться вывезти их!

— О, увезите их поскорее, государь, потому что с тех пор как Блуа переполнен приезжими, я дрожу, чтобы не открыли наших сокровищ. Я никак не могу понять, с какой целью вашему величеству вздумалось превратить мой дом в гостиницу, да еще такую, где должна была остановиться герцогиня Монпансье, наш заклятый враг!

— Дорогой друг мой, я еще в детстве слыхал историйку, как король Людовик XI приговорил кого-то из дворян к смертной казни и как судья Тристан напрасно искал его по всей Франции, тогда как осужденный спокойно жил в Париже и благополучно дожил там до самой смерти короля.

— Значит; Тристан был плохим судьей, государь!

— О, нет! Он все перевернул вверх дном, но ему в голову не пришло послать стражников с обыском к себе самому в дом, а именно у Тристана в доме и снял себе квартиру осужденный. Теперь сообрази, добрый мой Гардуино. Я знаю наверное, что католики пронюхали о наших сбережениях, а герцог Гиз имеет сведения, что наши сокровища укрыты где-то в Блуа. Значит, лотарингцы начнут рыскать и вынюхивать везде, кроме твоего дома, потому что в нем остановилась герцогиня Монпансье!

— Это правда, государь!

— Теперь ты понимаешь, почему твой дом превратился в гостиницу? Никому не придет в голову искать здесь наши сокровища, и мы успеем увезти их в Наварру!

— Но ведь это — очень большой груз! Как нам незаметно вывезти его?

— Я уже все обдумал. Следующей ночью ты достанешь несколько таких же бочек, как вот эти. Затем с помощью обоих пажей герцогини, которые преданы мне душой и телом, ты наполнишь бочки золотом.

— Все это легко, но как провезти это сокровище через всю Францию?

— Об этом ты уж не беспокойся, все будет сделано! С этими словами Генрих встал с бочки, служившей ему сидением, и направился вместе с Гардуино из кладовой. Когда они пришли в комнату прокурора, последний сказал:

— Теперь я должен сделать вам признание. Я совершил кражу! — и в то время, как король с изумлением смотрел на старика, последний продолжал: — Вам, конечно, известно, что герцогиня помещается совсем близко от этой комнаты.

— Но в таком случае будем говорить тише!

— Это ни к чему. Вчера вечером я усыпил ее очень сильным наркотиком. Она спит глубоким сном и проспит еще час или два. Так вот, когда она заснула, я вошел в ее комнату через потайную дверь, так как мне хотелось узнать, что за письмо принес ей накануне рейтар из армии герцога Гиза. Вот это письмо! — и Гардуино достал из шкафа сверток пергамента.

Просмотрев письмо, Генрих воскликнул:

— Ах, черт возьми! Моя прелестная кузина — тонкий политик, но мы будем держать ее под надзором! Возьми это письмо, Гардуино, и положи его на прежнее место. Вечером во время ее ужина ты подсыплешь ей новую порцию наркотика; около десяти часов я приду, и тогда мы припрячем ваше сокровище в верное место. А теперь прощай, мне пора! — и Генрих отправился на аудиенцию к королю Генриху III, начало которой мы изобразили в предыдущей главе.

X

Итак, при словах наваррского короля Генрих III инстинктивно ухватился за эфес шпаги, причем воскликнул:

— Неужели вы можете думать, кузен, что герцогу Гизу придет в голову взять приступом мой замок? — Нет, государь, этого я не говорил. Я сказал только, что «если» ему придет в голову подобная мысль, то ее легко осуществить, имея свиту, похожую на целую армию!

— Ну, так что же! Мы будем защищаться!

— Ну, свита вашего величества очень малочисленна… Конечно, у вас имеются рейтары и швейцарцы, но… Словом, в данном случае вовсе не важен конечный результат, а важно лишь то, что вы хотите идти рука об руку с герцогом Гизом, в могуществе которого для вас таится большая опасность, против маленького народа, абсолютно вам не страшного. Позвольте мне подробнее развить эту мысль, государь! Вы ведь сказали, что охотно выслушаете меня, а ведь легко понять, что я явился к вам вовсе не в своих интересах, а в ваших собственных…

— Говорите, говорите, милый кузен!

— Так вот, кузен, если вы хоть немного знаете Наварру, то поймете, что я беспокоюсь отнюдь не о ее судьбе. Наши поля не отличаются плодородием, и каждый хлебный злак, прорастая, сдвигает с места камушек. Но наши долины покрыты роскошной травой, наши девушки красивы, наше вино веселит сердце, а вы знаете, что люди, живущие поближе к Богу, презрительно относятся к богатству. Наша бедность вовсе не в тягость нам, и мы мало заботимся о королевстве Франции! Только, видите ли, на хребтах наших гор, у подножия наших ледников, при входе в каждый горный проход, на берегах всех наших горных речек понастроено много крепостей, редутов, бастионов. Когда клич пронесется по долине, я возьму свой рог, затрублю, и в ответ на этот призыв с каждого утеса, с каждой борозды, из-за каждого кустарника появится солдат, вооруженный с ног до головы и готовый умереть за отечество!

— Неужели? — насмешливо переспросил Генрих III.

— Да, ваше величество, — продолжал, не смущаясь, наваррский король. — Вы мечтаете об истреблении до последнего всех гугенотов, ну, так если вы хотите иметь успех в этом предприятии, вам надо будет войти в союз с испанским королем, герцогом Гизом и еще с несколькими властителями, так как наваррский королишка и его сермяжное войско не сдадутся без ожесточенного сопротивления!

— Однако вы разговариваете довольно-таки гордо! — заметил король.

— Государь, — ответил Генрих, — тут нечего удивляться, так как в моих жилах течет та же кровь, что и в ваших! Теперь разрешите мне продолжать. Я уже заметил с самого начала вашему величеству, что говорю отнюдь не в своих интересах, а в ваших. Ведь это только так кажется вам, государь, будто вы!c$%b% председательствовать на генеральных штатах и будто целью их собрания является истребление гугенотов. Собранием будет руководить настоящий король Франции — герцог Гиз; он задумал истребление гугенотов лишь с целью ослабления вашего величества, корону которого он уже давно примеряет!

— Да вы с ума сошли! — крикнул король, топнув ногой.

— К сожалению, нет, государь! Могу даже сообщить вашему величеству, что герцогиня Монпансье уже сделала очень хорошее приобретение: она запаслась прелестными золотыми ножницами, которыми король Генрих III будет пострижен в тот момент, когда священная лига объявит его лишенным трона, провозгласив королем Генриха Лотарингского, герцога Гиза!

Король вскрикнул и с явным ужасом отступил на шаг назад. В тоне наваррского короля было что-то, что внушало его кузену доверие, и Генриху Валуа уже казалось, что его волос касается холодный металл ножниц герцогини.

Генрих Наваррский взял его за руку и продолжал в тоне глубочайшей убежденности:

— Подумайте сами, государь: я, гугенот, явился сюда, в самый центр католицизма, полагаясь лишь на благородство потомка Святого Людовика, нашего общего предка. И такой явной опасности я подверг себя лишь для того, чтобы предупредить ваше величество о грозящей вам неминуемой опасности. Неужели даже после этого я не заслуживаю доверия? Нет, государь, если вы дорожите троном, вы не захотите оттолкнуть от себя маленький, но храбрый народ, с помощью которого вы будете в состоянии осадить лотарингцев и испанцев! А теперь прощайте, государь, или — вернее — до свидания! Вашему величеству известно, где я остановился; если вам угодно будет еще раз увидеться со мною, только дайте знать, и я сейчас же явлюсь. А пока я хочу дать вам возможность обдумать мои слова на досуге! — и, поцеловав королевскую руку, Генрих Наваррский удалился через ту же потайную дверь, через которую его провел конюший Фангас.

Оставшись один, Генрих III принялся размышлять. Неужели кузен все-таки сказал правду? Неужели дело действительно обстоит так?

Шум чьих-то осторожных шагов заставил короля оторваться от дум и поднять голову. Перед ним был Келюс.

— А, это ты! — сказал Генрих.

— Да, государь.

— А где ты был?

— Вот за этой дверью.

— Значит, ты слышал?

— Все, потому что интересы вашего величества — мои интересы!

— Значит, ты знаешь?

— Я знаю, что только что ваше величество осмелился интриговать этот еретический король без королевства, этот наглый гасконец, осмеливающийся добиваться французской короны!

— Как! Он?

— Господи, да это так ясно!.. И если бы вы, сир, захотели проявить истинную государственную мудрость, то приказали бы сегодня же вечером арестовать его и отправить в одну из камер Венсенской крепости!

— Что ты говоришь!

— Да ведь это — гугенот! Неужели вы, государь, хотите поставить на карту спасенье своей души?

При этих словах король задрожал как осиновый лист и схватился за ладанку, висевшую у него на шее.

«Наваррский король проиграл свою партию! — подумал Келюс. — А герцог Гиз обязан мне очень многим за этот ловкий выпад!»

Генрих III продолжал дрожать.

— Он прав, я могу быть осужден за это на вечные муки! наконец произнес он.

XI

— Возлюбленный мой Рауль, — сказала герцогиня Монпансье, знаешь ли ты, что такое любовь?

— Ваше высочество, — ответил экс-паж короля Карла IX,любовь — нечто такое, что каждый оценивает со своей точки зрения.

— Это слишком туманное определение!

— Я постараюсь доказать вашему высочеству свою правоту! Этот разговор происходил в тот самый день, когда король Генрих Наваррский получил чрезвычайную аудиенцию у короля Генриха Валуа, и в том самом доме прокурора Гардуино, который по капризу Генриха Наваррского был превращен в гостиницу.

Наступил мрачный, темный декабрьский вечер, и с Луары надвигался густой туман; однако в комнате, где сидела Анна Лотарингская, уютно горел жаркий огонь в камине и беседовалось очень приятно.

Но как случилось, что Рауль, давний обожатель пикантной брюнетки Нанси, вдруг превратился в рыцаря сердца сестры герцога Гиза? Это очень длинная история, о которой в данный момент мы скажем лишь несколько слов.

После страшной Варфоломеевской ночи Генрих Наваррский убедился, что его безопасность можно гарантировать лишь тем, чтобы при Гизах был постоянно человек, умевший стяжать их доверие, но всей душой преданный наваррскому королю. Этот человек должен был держать Генриха в курсе всех замыслов его врагов. Выбор пал на Рауля, за которого говорили его красота, молодость, изящество и ловкость. Генрих поговорил с ним, и в результате герцогиня Монпансье однажды заметила на мосту Святого Михаила молодого дворянина, который горько плакал. Анна остановилась около Рауля (это был он) и с участием спросила, о чем он горюет.

— Сударыня! — ответил Рауль. — Во время побоища гугеноты убили мою невесту, и теперь я неутешен!

Рассказывать красивой женщине о своей любви к ней значит иметь девяносто шансов, что не будешь выслушан. Но заявлять ей о безутешности своей любви к другой — значит иметь сто шансов на ее внимание и интерес.

Горе юноши тронуло герцогиню; к тому же она сама старалась забыть красавца Лагира, и встреченный юноша показался ей удобным средством для этого. Поэтому она увезла Рауля с собой в Нанси, и разговор, которым началась эта глава, достаточно ясно показывает, что расчеты Анны на утешение, по-видимому, оправдались.

Итак, Рауль заявил, что он постарается доказать своей собеседнице правоту выставленного им тезиса.

— Но, — предупредил он, — если вашему высочеству угодно, чтобы я мог сделать это вполне, благоволите запастись терпением, так как моя речь будет продолжительна!

— Говори, милочка мой Рауль, говори! — ответила герцогиня и, взяв юношу за руку, притянула его к себе, после чего усадила на скамеечку у своих ног.

— Любовь, — продолжал тогда Рауль, — это прежде всего дело воображения, это болезнь, которая выражается самыми разнообразными симптомами и которую нельзя лечить одним и тем же средством.

— Вот как?

— Я знавал при дворе покойного короля некоего дворянина, который с уверенностью твердил, что больше всего любят ту женщину, которая хуже всего обращается с вами и заставляет вас терпеть тысячу мук…

Герцогиня кинула на юношу взгляд, красноречиво говоривший: «Неблагодарный!».

Однако Рауль спокойно продолжал:

— Если вы страстно любите женщину, она перестает любить вас; если женщина страстно любит вас, она становится для вас невыносимой!

— Да неужели, милый Рауль!

— Любовь не может процветать на широкой проезжей дороге, где нет препятствий и измен. Для ее процветания требуются затруднения, страдания, измены, тысячи мук; иначе она чувствует себя как рыба, вытащенная на берег, или как птица, брошенная в воду…

— Но, милый Рауль, знаешь ли ты, что твой портрет любви отвратителен?

— Отвратителен, — может быть, но зато правдив, и, если ваше высочество разрешите мне, я докажу, что это так.

Не отвечая, Анна Лотарингския кинула на юношу взгляд, полный властных чар. Тогда Рауль нетал со скамеечки, преклонил колени и взял герцогиню за руку. Анна не отдернула руки и даже бровью не повела, когда смелый юноша поцеловал эту руку.

— Ну-с, я слушаю вас, прекрасный рыцарь! — сказала она улыбаясь.

— Ваше высочество! — заговорил Рауль. — Вам угодно было с благосклонностью взглянуть на меня, смиренного и ничтожного, и возвести до себя. Здесь мы одни, здесь принцесса уступает место женщине, — и с этими словами Рауль, обняв герцогиню, поцеловал ее.

— Далее?

— Да, здесь вы любите меня. Но завтра или даже сегодня вечером улицы наполнятся народом, и во главе блестящей свиты, окруженный изящнейшими и благороднейшими синьорами, прибудет герцог Гиз. Все с приветствиями преклонятся пред герцогиней Анной, дочерью лотарингских герцогов, внучкой Людовика Святого, и никто не обратит внимания на мелкого дворянчика, который тут же отойдет в тень!

Герцогиня взяла обеими руками голову юноши и вернула ему поцелуй, который он осмелился дать ей перед тем.

— Ну так вот, — продолжал Рауль, — обволакивать вас взглядом, тайно обожать вас, когда все будут выражать вам свой восторг и преклонение, это мука, это ад, но в то же время это счастье…

— Ну, так будь счастлив! — ответила герцогиня, снова целуя его.

Рауль собирался продолжать свою теорию любви, но в этот момент в дверь постучали. Это явились слуги мэтра Гардуино с ужином.

— Друг мой Рауль, — шепнула герцогиня, — чтобы доказать тебе, что любовь, приравниваемая к пытке и аду, иной раз может стать раем, приглашаю тебя отужинать со мною!

Рауль радостно вскрикнул. Затем, заперев дверь, он придвинул накрытый столик к креслу герцогини, сам уселся против нее и стал ухаживать за нею, не переставая весело болтать.

— Позволите налить вам? — спросил он, взяв графин с белым вином.

— Это что за вино?

— Белое луарское! Я люблю его больше всех других!

— Ну, так и пей его сам на здоровье. Я же предпочитаю жюрансонское! — и с этими словами Анна взяла графин названного вина и налила себе полный стаканчик.

Они ужинали очень нежно, весело и мило. Не переставая слушать остроумную болтовню пажа, герцогиня время от времени прихлебывала вино. Вдруг она сказала:

— Как странно!.. Меня клонит ко сну!

— Тут нет ничего удивительного, — возразил Рауль, — ваше высочество еще не отдохнули от нашего продолжительного путешествия!

Однако с каждой минутой Анна Лотарингская становилась все более утомленной, а через час спала глубоким, непробудным сном. Тогда Рауль вышел из комнаты и отправился к мэтру Гардуино. Тот при виде юноши коротко спросил:

— Ну?

— Она спит!

— Значит, теперь мы можем впустить наваррского короля! Тогда Рауль спустился к входной двери и отпер ее.

XII

Весь день король Генрих III не видал Крильона, зато прибыл герцог Гиз и выказал такую почтительность, такую преданность, что король окончательно встал на точку зрения Келюса и решил, что Генрих Наваррский — просто интриган!

Оставшись наедине с Келюсом, король сказал, положив локти на стол:

— Ну-с, друг мой Келюс, что ты думаешь о моем кузене?

— Я думаю, государь, что было большой ошибкой не арестовать этого наваррского королишки, который старается поссорить ваше величество с лучшими друзьями!

— Неужели ты думаешь, что это легко сделать?

— Арестовать наваррского короля? Господи! Для этого достаточно трех ландскнехтов и гвардейского капитана.

— А Крильон?

— Ну вот еще! Можно, кажется, разок обойтись и без благословения Крильона! Да ведь герцога нет в данный момент в Блуа.

— Разве? Где же он?

Келлюс принял таинственный вид и стал врать без зазрения совести:

— Он отправился в Орлеан; там у него имеется на примете богатая вдова, на которой он собирается жениться.

— Вот как? Это забавно!.. Значит, он мне не помешает! Гм… все это очень важно, очень… Но что я с ним сделаю, если даже решу арестовать?

— Да отправите его в Венсенскую крепость, только и всего!

— Сбежать можно отовсюду, и только положение значительно ухудшится. Покойный брат-король посадил Генриха Наваррского однажды в эту самую Венсенскую крепость, а он преспокойно скрылся оттуда.

— Ну, в таком случае проще всего было бы втихомолку отделаться от этого королишки! О, я знаю, что вы, государь, не любите мешаться в такие дела! — поспешил сказать Келюс, заметив, с каким отвращением король отшатнулся от него. — Но к чему же тогда иметь верных, преданных друзей? Эти друзья вовсе не обязаны знать, что данный субъект — именно наваррский король. Мало ли какие ссоры происходят в темноте!.. И если в Луару будет спущено одним трупом больше, то что за беда, особенно если обо всем этом никто не узнает!

— Но о каких друзьях ты говоришь? Кто они?

— Во-первых, я сам. потом Эпернон и Шомберг!

— Но я сослал Шомберга!

— Так-то так, но это так скоро не делается, и едва ли Шомберг уже уехал.

— Если он не уехал, пусть остается. Я прощаю его… Но все же вас будет только трое, а этого слишком мало!

— Вы только дайте мне все полномочия действовать, государь, а там я уже справлюсь! Можно будет обратиться за содействием к лотарингцам. Да вообще вашему величеству не о чем беспокоиться: я все устрою, со всеми переговорю, все подготовлю.

Генрих III некоторое время колебался. Наконец он сказал:

— Да уверен ли ты, что наваррский король действительно злоумышляет против меня?

— Господи! Да разве можно сомневаться в этом!

— В таком случае поступай как хочешь. Я умываю руки!

— Что же, — ответил повеселевший Келюс, — опрятность — не последняя добродетель! Однако раз браться за дело, так уж браться! — и с этими словами он поспешно направился к выходу.

XIII

Выйдя на замковый двор, Келюс увидал фигуру какого-то человека, плотно закутавшегося в плащ. Миньон сразу узнал в нем герцога Гиза и, вежливо поклонившись ему, сказал:

— Не соблаговолит ли ваше высочество уделить мне минуту внимания?

— С удовольствием, — ответил тот. — В чем дело?

— Я должен рассказать вещи, очень интересные для вашего высочества. Но сначала отойдем ближе к середине; мы стоим у самой стены, а ведь «и у стен порой бывают уши»!

Гиз согласился с этим. Они отошли на середину двора, и здесь Келюс продолжал:

— Я могу оказать вашему высочеству большую услугу!

— Вот как? Ну, так говорите, мсье Келюс!

— Вашему высочеству, наверное, было бы чрезвычайно приятно одним ударом восторжествовать над злейшим политическим врагом?

— Что вы хотите сказать этим?

— Разве я выразился недостаточно ясно? Ну, так скажите мне в таком случае, как вы смотрите на наваррского короля?

— Как на своего злейшего врага, которого я ненавижу от всего сердца!

— Значит, вашему высочеству было бы приятно узнать о его кончине?

— Разве он умер? — поспешно спросил Гиз, задрожав от радости.

— О, пока еще нет, но… этого очень недолго ждать, если только мы сторгуемся с вашим высочеством!..

— Ах, да бросьте вы это нелепое титулованье! Говорите лучше толком: вы хотите предложить мне какое-нибудь соглашение?

— Вот именно, и притом такое, которое я не мог бы предложить наваррскому королю. У него мошна слишком жидка!

— А, значит, вам нужны деньги, мсье Келюс?

— Вот именно, герцог! Я в долгу, как в шелку, и мне непременно надо раздобыть сто тысяч турских ливров, чтобы вырвать имения из рук жидов.

— Сто тысяч турских ливров?

— Господи! Разве жизнь наваррского короля не стоит этого?

— Скажите мне сначала, какая связь между этой суммой и наваррским королем?

— Та, что если я получу эту сумму, то завтра… завтра ваше высочество услышите, что с вашим кузеном Генрихом Бурбонским приключилась беда.

— Разве он в Блуа?

— Я думаю!

— Значит, он скрывается где-нибудь у гугенотов?

— Вполне возможно, герцог!

— Но в таком случае, дорогой мсье Келюс, если мне так важно отделаться от кузена, то…

— То вы сможете обойтись и без меня?

— Да ведь подумайте сами, дорогой мсье Келюс: сто тысяч турских ливров — хорошенький капиталец!

— Который вы хотите сэкономить? Это будет большой ошибкой с вашей стороны, потому что, если я не вмешаюсь в это дело, наваррский король успеет покинуть город!

— Ну, город так мал, что если поискать как следует…

— Что же, поищите! Даже если вы найдете, в чем я сомневаюсь, то вам будет мало радости: король Генрих III будет страшно разгневан, и вы испортите все дело!

— А разве против вас он ничего не будет иметь?

— Дорогой герцог, раз я берусь за это дело, значит, я тщательно исследовал почву под собою!

— Значит, вы так-таки хотите получить сто тысяч?

— О, в данный момент мне будет достаточно, если ваше высочество дадите мне слово…

— Даю вам его!

— И еще…

— Как? Это еще не все?

— И еще полдюжины рейтаров, из тех, что считают за честь умереть за ваше высочество!

Герцог кликнул своего пажа и приказал ему позвать Теобальда. Появился громадный, зверского вида гигант; Гиз сказал ему несколько слов, и он, поклонившись Келюсу, ушел.

Через четверть часа после этого по улицам Блуа тихо крался небольшой отряд в девять человек. Все они были в масках, и встречные при виде их говорили:

— Вот дворянское отродье, отправляющееся искать приключений!

Этот отряд, под предводительством Келюса, отправился прямо к дому старого сира де Мальвена, но постучал не в ворота старца, а в окно к его соседу. При первом же стуке окно распахнулось, и оттуда высунулась голова псаломщика.

— Где он? — спросил Келюс.

Псаломщик, вероятно, знал, о ком идет речь, потому что сейчас же ответил:

— Он ушел под вечер и не возвращался.

— Ты выследил его? Да? Значит, можешь вести нас? Псаломщик сейчас же вышел из дома и повел отряд Келюса в купеческий квартал. Здесь он остановился перед домом Гардуино, сказав:

— Вот тут!

— Но ведь это — гостиница!

— Может быть, не знаю, я редко бываю в этой части города.

— Значит, он там?

— Да, я видел, как он вошел сюда.

— Ладно! Теперь проваливай! Вот получи!

Келюс кинул псаломщику золотую монету, и тот пошел восвояси.

Тогда миньон обернулся к своим приятелям и Теобальду и сказал им:

— Надо сначала постучать и попробовать хитростью пробраться в дом. Если вам не откроют, то употребим силу. Только бы Крильон не подвернулся, а там уж мы живо обстряпаем это дело! — и Келюс, сказав это, постучал.

XIV

За час до этого наваррский король шел тон же дорогой в сопровождении как раз того человека, которого так опасался Келюс, то есть герцога Крильона.

— А я все-таки не думаю, государь, — тихо сказал Генриху герцог, — что вы, подвергаясь такой опасности, прибыли в Блуа только для того, чтобы попытаться направить короля Генриха на путь истинный. Конечно, ваши речи должны были произвести на него сильное впечатление.

— О, я уверен, что он о них и не думает больше, а если и было какое-нибудь впечатление, то герцог Гиз уже давно рассеял его.

— Но в таком случае…

— В таком случае вот что: я обещал королю Карлу IX, находившемуся уже при смерти, что постараюсь отговорить его преемника от той же политической ошибки, которую сделал, или вернее — в которую вовлекли его самого. Я исполнил свое обещание, хотя и не верил в то, что мои речи увенчаются желанным результатом. Но раз я все равно приехал в Блуа…

— Да я вовсе не знаю, для чего же вы приехали сюда? Не для того, надеюсь, чтобы повидать герцогиню Монпансье?

— Нет, хэ-хэ-хэ! Герцогиня по-прежнему от всей души ненавидит меня! Впрочем, от ненависти до любви — один шаг, и даже меньше, так что я надеюсь… Но, конечно, у меня была цель посерьезнее, чем забавное любовное приключение! Выслушайте меня, герцог! Наверное, вы слыхали, что в течение сорока пяти лет вожди гугенотов прикапливали грош за грошом, надеясь образовать из этих сбережений фонд на случай войны.

— Да, я слыхал об этом, а также о том, что «сокровище гугенотов», которое представляется мне мифическим, достигло. громадных размеров.

— Это сокровище существует на самом деле, герцог, и находится оно здесь, в Блуа!

— Ну-ну! Я предпочел бы, чтобы оно сберегалось в более надежном месте!

— Вот за этим я и приехал сюда! — и Генрих рассказал своему спутнику все то, что читатели уже знают из предыдущих глав.

— Хорошо! — сказал тогда Крильон. — Но неужели вы думаете, что в бочках золото будет сохранено надежнее?

— Нет, но… бочки путешествуют иногда!

— Как это, государь?

— По Луаре ходят большие барки, так называемые шаланды, служащие для перевозки сена. Я приобрел одну из таких шаланд. Ее команда состоит из моих приближенных, переряженных матросами. Таким образом, мне будет очень легко сплавить золото на этой шаланде. Но вот перетащить его из дома на барку гораздо труднее, и тут я уже рассчитываю на вас.

— Приказывайте, государь!

— Ну, так слушайте внимательно. Вы пойдете вот по этой улице до самого конца, затем свернете налево и выйдете на береговой откос. Так вы увидите уединенный дом. Это большая харчевня под вывеской: «Гостиница „Добрый Сеятель“».

— Я ее знаю.

— Несмотря на полицейский час, она открыта всю ночь. Вы постучите в дверь, а когда трактирщик выйдет к вам, спросите у него, прибыло ли его божансийское вино. Если он ответит, что да, вы войдете и застанете там компанию знакомых, которых и приведете ко мне.

Крильон отправился выполнять поручение. Указания Генриха Наваррского отличались большой точностью, и Крильон указанным путем скоро добрался до гостиницы. Сказав хозяину условленный пароль и получив надлежащий ответ, Крильон вошел в общий зал гостиницы, где за уставленным бутылками столом сидело с полдюжины матросов.

Впустив Крильона, трактирщик нерешительно остался сам на пороге, с крайним недоверием посматривая на посетителя. Но один из матросов крикнул:

— Ба, черт возьми, да ведь это — герцог Крильон! Запри дверь, друг мой Трепассе, этот господин из наших!

Трепассе запер дверь, а Крильон в полном недоумении подошел к окликнувшему его матросу.

— Да ведь это граф де Ноэ! — воскликнул он наконец.

— Он самый, герцог!

Крильон посмотрел на другого матроса и с удивлением воскликнул:

— А вот и мсье Лагир!

— Ну разумеется!

— А эти господа?

— Это все наши друзья… наши и «его». А вы, наверное, тоже пришли от «него»?

— Да. Шаланда прибыла?

— Прибыла. А бочки?

— Их наполняют. Дело за вами!

Ноэ обратился к трактирщику и сказал:

— Друг мой, Трепассе, запряги поскорее в телегу трех лошадей — мы отправимся за вином, которое должны свезти по назначению.

Трактирщик вышел.

Тогда Ноэ сказал:

— Не правда ли, герцог, вы не рассчитывали встретить нас в таком наряде?

— Нет! — ответил Крильон.

— Но если мы и сняли дворянский костюм, зато шпаги остались при нас! — и Ноэ показал пальцем на шесть добрых шпаг, укромно стоявших в углу.

XV

Придя к Гардуино. Генрих Наваррский первым делом осведомился, что с герцогиней. Узнав, что она крепко спит, он решил заняться бочками, в которые тем временем Гардуино и Рауль уже ссыпали сокровище гугенотов. Теперь Генрих с помощью Рауля стал вытаскивать их наружу. Но как раз во время этого ' — ob(o на улице вдруг послышался шум.

Услыхав его, Генрих с молниеносной быстротой погасил лампу и, приказав Раулю и старику хранить тишину, стал прислушиваться. Он услыхал шум шагов, затем голос, сказавший: «Вот тут!» — и ответ Келюса.

«А! — подумал наваррский король, — Этот голос я как будто слыхал сегодня утром в замке!»

Затем он отвел в сторону Гардуино и шепотом спросил:

— Мэтр, найдется у тебя добрый аркебуз?

— Найдется целых два!

— Они заряжены? Да? Ну, так пойдем! — и он повел Гардуино и Рауля во внутренние комнаты как раз в то время, когда снаружи раздался первый стук в дверь.

Вскоре они вошли в кабинет прокурора.

Тогда Генрих сказал:

— Теперь я все понимаю, друзья мои! Король Генрих III, осыпавший меня сегодня утром ласками, теперь хочет отделаться от меня. Будем защищаться! Ты, Гардуино, поди достань свои аркебузы, а я пока пойду на стражу.

Генрих спустился к выходной двери и приник там к крошечному смотровому оконцу, которое было замаскировано и невидимо снаружи.

Келюс, троекратно постучав в дверь, держал теперь совет.

— Псаломщик обманул тебя! — сказал д'Эпернон. — Если бы это была гостиница, нам давно открыли бы!

«Эге! — подумал Генрих Наваррский. — Вот еще голос, который хорошо знаком мне! Это — д'Эпернон!»

— Надо постучать посильнее! — сказал Шомберг. «Великолепно! Знаю и этого!» — подумал Генрих.

— А если двери все-таки не откроют?

— Ну, так мы высадим ее!

— Гм… Она кажется очень солидной и окована на славу! Генрих, не отрывая глаз от смотрового отверстия, увидел, что к двери приближается гигант Теобальд.

— Вы уж не беспокойтесь, господа, — сказал он, — как бы солидна и хорошо окована ни была эта дверь, передо мною она не устоит! Не раз приходилось мне высаживать дверь единым напором плеча!

Келюс обнажил шпагу и снова постучал в дверь эфесом, крикнув:

— Эй, вы, негодяи! Откроете ли вы наконец людям короля? Ответа не последовало. Тогда Шомберг сказал:

— Да ну же, Теобальд, продемонстрируйте-ка свой «единый напор плеча»!

— Ладно! — сказал рейтар и уперся в дверь спиной так, что его поясница пришлась как раз против смотрового отверстия.

«Что поделаешь! У всякого человека — своя судьба!» подумал Генрих Наваррский, и так как спина рейтара закрывала ему вид, то Генрих обнажил шпагу и ткнул ее в смотровое отверстие.

Теобальд с силой напер на дверь, но вдруг вскрикнул и упал. Келюс и его товарищи подумали, что от напряжения у гиганта лопнул какой-нибудь сосуд; однако они поняли ошибочность своего предположения, когда один из рейтаров, приподнявший начальника, закричал:

— Кровь! Кровь!

— Тише! — прикрикнул Келюс, услыхав шум телеги, заворачивавшей в улицу.

Генрих Наваррский, тоже услыхав этот шум, подумал:

«Теперь наши силы будут равны, так как мои добрые друзья-матросы спешат мне на помощь!»

XVI

Возглас рейтара, приподнявшего Теобальда и сейчас же бросившего его вновь, удивил Келюса с товарищами.

— Кровь? — повторил миньон.

— Ну да, смотрите сами! — ответил рейтар, показывая окровавленные руки.

Действительно, из широкой раны на спине Теобальда бежала кровь, хотя до этого не было слышно ни малейшего шума и дверь не открывалась.

— Кровь! Кровь! — повторил Келюс, никак не бывший в состоянии понять происшедшее.

Но тут телега, шум которой они слышали перед тем, въехала в улицу, и д'Эпернон сказал:

— Стойте-ка, господа, сначала пусть эта телега проедет, а потом мы уж примемся за обследование двери, которая убивает одним прикосновением. Только пусть телега проедет! Не будем связываться с горожанами, а то поднимется такой шум, что хоть святых вон выноси!

Все согласились с этим и прижались к стене. Но оказалось, что телега вовсе не собиралась проезжать далее; наоборот, она остановилась как раз перед домом.

Келюс был немало удивлен. Что могло понадобиться здесь этим людям?

— Проезжайте своей дорогой, друзья мои! — сказал он. Полицейский час давно пробил, и теперь не время болтаться по улицам!

В ответ на это насмешливый голос произнес:

— Мы и не болтаемся, барин, а остановились, приехав, куда нам надо.

— Проезжай! — в бешенстве крикнул Келюс. Он обнажил шпагу и двинулся к телеге, товарищи и рейтары последовали за ним.

— Вот как? — продолжал тот же голос. — Я вижу, что вы в большой компании, сударь!

— Проезжай! — крикнул в свою очередь Шомберг, стараясь схватить одну из лошадей под уздцы.

Но в то же время в первом этаже дома одно из окон открылось, и оттуда послышался голос гасконца, крикнувшего:

— Эге! Да это Ноэ!

— Я здесь! — ответил тот, который вступил в препирательства с Келюсом.

— Слава богу! Ноэ, милочка, я сосчитал их — их девять. Одного я убил, осталось восемь. А вас сколько?

— Семеро! — ответил Ноэ.

— Значит, на четыре больше, чем нужно, чтобы разогнать весь этот сброд! Мы с Гардуино очень просим, избавьте нас от этих господ!

В то время как Генрих говорил это, блеснула молния, послышался звук выстрела, и мимо уха Генриха просвистела пуля.

— Вы ужасно неуклюжи, господин д'Эпернон! — насмешливо крикнул наваррский король. — Стреляя так неловко, не выслужишь орденочка!

— Это он! Это гасконец! — заревел Шомберг.

— За дело, друг мой Ноэ! Задай им трепку и прогони их пинками до самого замка!

Но приказ был излишен: Ноэ, Лагир и остальные юные гасконцы уже спешили с обнаженными шпагами навстречу отряду Келюса. Остался на месте только седьмой из спутников Ноэ, величественно восседавший на козлах. По-видимому, он спокойно ожидал момента, когда его товарищам понадобится подкрепление.

Несмотря на свою изнеженность, Келюс мог быть при случае храбрым. Только один Крильон внушал ему бесконечный ужас, но ведь и то сказать — Крильон не знал себе соперника в то время и пользовался к тому же чрезвычайным авторитетом. Поэтому теперь он спокойно поджидал натиска Ноэ с товарищами.

Рейтары, увидев приближавшихся гасконцев, встретили их залпом. Но они поторопились, плохо прицелились, и из среды противников выбыл из строя только один. Вторично зарядить аркебузы рейтары не успели, и им пришлось вступить в рукопашную.

Келюс, д'Эпернон и пятеро рейтаров сцепились с гасконцами, но те в первый же момент выбили из строя двоих рейтаров. Поэтому сразу установился парный бой, в котором не принимали участия со стороны гасконцев кучер, а со стороны миньонов — Шомберг. Последний от нечего делать занялся высаживанием двери дома Гардуино.

Заметив это, возница медленно слез с козел и, подойдя к Шомбергу, сказал: «Простите, сударь, но я вижу, что вы не заняты, а потому…» — и он обнажил шпагу.

Шомберг взглянул на него и испуганно вскрикнул:

— Это Крильон!

Келюс, храбро выдерживавший натиск Амори де Ноэ, услышал этот возглас, испуганно обернулся и… пал, пораженный прямым ударом шпаги Ноэ в грудь!

Лагир и Эпернон бились с ожесточением, не уступая друг другу ни пяди земли. Поэтому Ноэ отправился на помощь к самым младшим товарищам, сражавшимся с рейтарами.

Тем временем Шомберг довольно прилично держался против Крильона, который был в отличном расположении духа.

— Дорогой мсье Шомберг, — сказал он, — не скрою, что я очень доволен вами: вы фехтуете на славу!

— Для меня большая честь — возможность скрестить оружие с вами, герцог! — насмешливо ответил Шомберг.

— Поэтому я хочу на некоторое время пощадить вас, чтобы мы могли поболтать друг с другом.

— Убейте меня, если можете, герцог, но не щадите! сердито ответил Шомберг.

— Какого черта вам здесь нужно, собственно говоря?

— А вам?

— Я пришел на помощь друзьям!

— Вот и я тоже!

— Вот как? Ну, будем продолжать!

Но продолжать им не удалось: шум битвы разбудил весь околоток, и крики горожан, высунувшихся из окон, привлекли внимание дюжины рейтаров, пьянствовавших в соседнем кабачке и сейчас же бросившихся на помощь соотечественникам.

— Черт возьми! — сказал тогда Крильон. — Это настоящее сражение! Надо кончать!

Он сделал выпад, и Шомберг рухнул на землю, как перед тем Келюс.

Эпернон, получивший от Лагира уже три изрядные раны, собирался удрать с поля битвы, но появление рейтаров придало ему храбрости. Вдруг в верхнем этаже дома Гардуино распахнулись два окна и в них показались наваррский король и Рауль с аркебузами на прицеле. Грянуло два выстрела, и два рейтара рухнули на землю. В тот же момент послышался громовый голос Крильона, гаркнувшего:

— А, канальи! Значит, вы забыли, что меня зовут Крильон? Через десять минут после этого шесть трупов лежали на улице. Шомберга и Келюса, которые еще дышали, перенесли в соседний дом, а Энернон, в сопровождении уцелевших рейтаров, обратился в бегство.

Тогда Крильон сказал Генриху Наваррскому:

— Поспешим, государь, потому что французский король способен послать на нас целую армию, когда узнает о смерти своих миньонов!

XVII

— Друг мой Крильон, — ответил Генрих, — я сам хотел бы как можно скорее покинуть Блуа, но… мы должны взять с собою старого Мальвена и его внучку Берту!

— Вот как? — улыбаясь отозвался Крильон. — Готов поручиться, что тут уже…

— Как всегда, добрый мой Крильон; как мое ухо чутко прислушивается с радостным трепетом к звону скрещиваемого оружия, так и сердце вечно будет биться навстречу новой страсти! Но и помимо того опасность…

— Да ведь мои родственники охраняют ее, с нею ничего не случится, государь!

— Сегодня да, но завтра? Нет, Крильон, ступай за нею и приведи ее прямо на шаланду!

Крильон поклонился и отправился исполнить поручение. Тогда Генрих приказал вытаскивать бочки с золотом и нагружать их на телегу, что было делом четверти часа. Теперь можно было уже двинуться в путь, но в самый последний момент Генриху пришла в голову новая мысль.

— Вот что, господа, — сказал он, — я решил раздобыть для вас пропуск, который проведет нас через все католические армии мира!

— От кого же будет этот пропуск? — спросил Лагир.

— А вот увидите! — ответил Генрих и, отведя в сторону Гардуино, сказал ему: — Я убедился, что твой снотворный порошок отлично действует; несмотря на страшный шум, герцогиня не проснулась; но хватит ли действия этого наркотика еще на некоторое время?

— Смотря на какое, государь. Что вы, собственно, предполагаете?

— Я хочу закутать герцогиню в плащ, взвалить на плечи и перенести на шаланду!

— О, государь! Вот это — мысль!

— Не правда ли? Ну, так не проснется ли она прежде, чем мы перенесем ее?

— Нет, государь, действие порошка продлится еще по крайней мере часа три!

— В таком случае за дело! — и, подозвав Ноэ, Генрих посвятил его в свой план.

Последний встретил полное одобрение гасконца.

Герцогиня спала глубоким сном, у ее изголовья дежурил паж Амори, который воспылал смертельной ненавистью к друзьям Анны и потому был верным помощником Рауля.

Остановившись около спящей, Генрих некоторое время смотрел на ее прекрасное лицо, и затем сказал:

— Она удивительно красива, Ноэ!

— Это красота тигра, государь!

— Да, но тигр — очень красивое животное, милочка!

— Ах, вот как! Я ведь и забыл, что сердце вашего величества отличается завидным простором и способно вместить еще одну страстишку!

— Гм… гм… Как знать, чего не знаешь, милый друг мой?.. Потом как-никак, а герцогиня — моя двоюродная сестра, и мне приходит в голову целая куча разных мыслей…

— Одна разумнее другой!

— Во-первых, надо обратить герцогиню в протестантство, а для этого прежде всего надо изолировать ее от растлевающего влияния католицизма. С этой целью мы и похитим ее! Расстели-ка на полу свой плащ, Ноэ!

Ноэ повиновался. Тогда наваррский король, с лица которого не сбегала улыбка, навеянная последней шутливой фразой, взял Анну за голову, а Рауль — за ноги, и они осторожно положили ее на плащ.

— Друзья мои! — сказал затем Генрих, не изменяя своей шутливости даже в такой серьезный, полный опасностей момент. — С принцессой Лотарингской нельзя обращаться как с какой-нибудь женщиной низкого звания! Надо быть принцем крови, чтобы иметь право дотронуться до нее, а потому я сам займусь этим делом! и, сказав это, он осторожно завернул герцогиню в плащ, взвалил ее себе на плечо, после чего скомандовал: — Вперед!

Гардуино запер дом, поручил его Божьему милосердию и королевскому гневу и через пять минут уже шел по направлению к Луаре, сопровождая Генриха, несшего герцогиню Монпансье. Шествие замыкали Лагир и Рауль, следовавшие с обнаженными шпагами.

— Ах, что это за очаровательная женщина! — вздыхая, сказал Рауль. — К несчастью, я люблю Нанси…

— Все еще?

— Более, чем когда-либо, мсье Лагир!

— А я, к сожалению, люблю больше всего своего государя, вздохнув, ответил Лагир, — потому что без этого… без этого я последовал бы за нею на край света!

— Ну, теперь вы можете последовать за нею в Наварру!

— Разве вы думаете, что король отвезет ее туда?

— Еще бы! Это — славный залог!

— Значит, я буду иметь возможность снова попытать у нее счастья, дорогой Рауль!

— Вы очень наивны, дорогой Лагир!

— Наивен?

— Ну еще бы! Если кто-нибудь будет иметь счастье у герцогини, то это…

— Конечно, вы?

— О, нет! Я люблю Нанси!

— Так кто же в таком случае?

— Король Генрих!

— Ну вот еще! Наш король ненавидит герцогиню не меньше, чем герцогиня его!

— Да, но от ненависти до любви — один шаг, да, кроме того, вспомните — король любит забавные приключения!

— Аминь! — сказал Рауль, снова вздыхая при воспоминании о том, что гордая герцогиня была для него когда-то простои влюбленной женщиной.

XVIII

Забрезжили первые лучи рассвета, и на тусклом декабрьском небе выступили гребни прибрежных холмов. Блуа уже давно скрылось из вида, и шаланда быстро неслась по течению.

Посредине палубы устроили палатку, где на кушетке положили герцогиню Монпансье. Старый сир де Мальвен и Берта сидели на корме, провожая взорами края, которые они покидали навсегда. Гасконцы, по- прежнему одетые матросами, направляли движение шаланды, Амори и Рауль сидели около герцогини, сторожа ее пробуждение, а Генрих и Ноэ прогуливались взад и вперед, разговаривая о происшедшем.

— Возлюбленный государь, — сказал Ноэ, — я все еще не понимаю, о каком пропуске говорили вы перед нашим отъездом из Блуа?

— Этот пропуск — герцогиня, друг мой Ноэ!

— Как это?

— До тех пор, пока она будет у нас на шаланде, нас всюду пропустят. Ну, да ты этого не поймешь, это уж мое дело! Скажи-ка лучше, сколько теперь времени, ты ведь у нас немного астроном?

— Теперь около семи часов. А что?

— Если Гардуино не ошибся, герцогиня проспит еще час, в течение же этого времени мы пройдем Сомюр! А ты ведь знаешь, что в Сомюре устроена судовая застава, охраняемая людьми герцога Франсуа, моего прелестного кузена, который ненавидит меня от всей души.

— И прикажет повесить вас, если вы попадете к нему инкогнито в руки, государь!

— Да, но, по счастью, я хорошо ориентирован. Капитан, заведующий заставной стражей, — лотарингец; он отлично знает герцогиню и… Но ты уж увидишь!

Вскоре в утреннем тумане показались строения Сомюра, а Луару, казалось, перерезывала какая-то коса. Это и был заставный мост; от него при приближении шаланды сейчас же отъехала небольшая лодка, в которой сидели четыре матроса и толстый капитан.

Последний поднялся на борт шаланды и потребовал капитана. Генрих сейчас же подошел к нему с приветствием на чистейшем немецком языке.

— Кто вы? — спросил капитан.

— Люди герцога Гиза! — ответил Генрих.

— Куда вы следуете?

— В Нант.

— С каким грузом?

Генрих улыбнулся и ответил:

— Вы слишком любопытны, дорогой капитан!

— Что такое? — заревел тот. — Да знаете ли вы, молодой человек, что перед вами сам капитан Герман, состоящий на службе у его высочества герцога Анжуйского и имеющий право знать все!

— Я это знаю, но знаю также, что прежде вы были на службе у Лотарингского дома…

— Совершенно верно, но…

— И следовательно, должны знать герцогиню Монпансье?

— Еще бы! Ведь я состоял в ее личной гвардии!

— Ну, так подойдите и посмотрите! — и с этими словами Генрих на цыпочках подвел толстяка к палатке, откинул полог и показал капитану пальцем на спящую принцессу.

Капитан заглянул туда, испуганно отшатнулся и с низким поклоном поспешил к лодке, чтобы скорее распорядиться пропуском шаланды.

Когда снова двинулись в путь, Генрих сказал Ноэ:

— Ну, видишь сам теперь, что мой пропуск надежен? Не будь у нас на борту герцогини, нам трудно было бы отделаться так легко!

— Да, но что вы собираетесь делать с герцогиней? — спросил Ноэ.

— В данный момент ей надо прежде всего приготовить сносное помещение! — ответил Генрих. — Возьми-ка Рауля и займись с ним убранством одной из кают. В трюме найдется кое-какая мебель, а у Рауля — недурной вкус; он изучил привычки герцогини, да и в свое время Нанси немало побилась над ним, чтобы отшлифовать его! Ну, за дело, милый мой, времени не так-то много!

Ноэ последовал приказанию своего государя, и благодаря этому случилось так, что Анна Лотарингская, проснувшись, с изумлением заметила, что находится в каком-то очень уютном, очень красиво и богато обставленном, но — увы! — совершенно незнакомом гнездышке.

— Да где же это я? — с изумлением пробормотала она, протирая глаза и озираясь по сторонам.

Луч солнца ворвался в каюту сквозь шторку, и это отвлекло мысли Анны. Она поспешно откинула шторку и увидела перед собою широкую водную гладь.

Герцогиня провела рукой по лбу и вдруг отчаянно закричала:

— Рауль! Ко мне! Ко мне, Рауль!

Произнеся это имя, Анна Лотарингская поступила по традиции, общей для всех женщин: когда женщина в опасности или предполагает, что она в опасности, она обязательно должна иметь на устах имя последнего мужчины, которого любила!

Но Рауль не ответил на ее призыв. Тогда Анна кинулась к двери, однако дверь оказалась запертой. Напрасно она стучалась, напрасно призывала Рауля, напрасно в припадке бешенства царапала выхоленными ногтями дверь, никто не отзывался на ее неистовство!

XIX

Когда бешенство герцогини несколько стихло, она уселась и стала рассуждать.

— Очевидно, — сказала она себе, — раз моим сном воспользовались, чтобы перенести сюда, то отнюдь не для того, чтобы считаться с моей волей. Значит, всякий открытый протест ни к чему не приведет. Надо ждать и стараться ориентироваться! С врагами, нападающими исподтишка, в открытую не борются!

Она снова прислонилась к окну и стала рассматривать его. Нет, оно было слишком тесно, чтобы через него можно было пролезть. Зато из него отлично можно было видеть берег, покрытый холмами, чахлой травой, пожелтевшими деревьями, но совершенно лишенный каких-либо признаков жилья. Берег не движется, значит, они были на месте. Но где?

«Чтобы мне стать гугеноткой, если я что-нибудь понимаю!» — подумала Анна.

В то время как она с недоумением смотрела в окно, пол вдруг поплыл из-под ее ног, и герцогиня чуть не упала: это шаланда снова двинулась в путь.

— Значит, я нахожусь на судне, которое еще не прибыло на место назначения! — сказала себе герцогиня. — Но что это за судно, и куда оно идет? Ну да ничего, рано или поздно, а я уж увижу своего похитителя! Э, — она улыбнулась тщеславной женской улыбкой, — как знать? Может быть, это дело рук не врага, а влюбленного? — Она подошла к зеркалу полированной стали и занялась приведением в порядок прически. — Другая женщина уже давно потеряла бы голову, а я думаю о том, чтобы быть во всеоружии красоты!

Приведя себя в порядок, она опять стала рассуждать:

— Что сталось с Раулем? Человек, который не предпочтет умереть на пороге дома любимой женщины, — не дворянин, Рауль дворянин и любил ее, значит, его убили, потому что иначе она не была бы здесь!

Анна Лотаринтская глубоко вздохнула, две слезинки повисли на ее пушистых ресницах. Но этим и ограничилась дань памяти верному любовнику: любопытство женщины заставило Анну думать теперь о том таинственном незнакомце, который стал ныне господином ее судьбы.

Вдруг сердце герцогини отчаянно забилось: около двери послышался шум чьих-то шагов, затем скрипнул ключ в замке, и дверь открылась. В каюту вошел молодой красивый юноша, при виде которого Анна Лотарингская сразу почувствовала себя помолодевшей на четыре года.

— Это вы… вы? — в полном изумлении пролепетала она, узнав в вошедшем Лагира, того самого смелого гасконца, с которым она пережила когда-то чудную сказку любви, окончившуюся печальным разочарованием.

— Да, герцогиня, это я! — ответил Лагир, преклоняя колено и дерзко целуя взятую им ее руку.

Но Анна отдернула руку и сверкнула на дерзкого молниеносным взглядом.

— Так это ты, предатель! — сказала она. — И ты осмелился…

— Что же делать, герцогиня! Я не могу иначе… Это было сказано с такой бесконечной печалью, что Анна поняла все. Ну конечно, этот юноша все еще любит ее, не может забыть… Наверное, он получил наследство и воспользовался им, чтобы похитить ту, без которой для него нет жизни.

— Где мы? — строго спросила герцогиня.

— На Луаре.

— Куда мы едем?

— Не знаю.

Если бы бомба разорвалась у ног Анны, так и то это меньше поразило бы герцогиню. Как!.. Лагир похитил ее и не знает, куда везет?

— Да как же ты не знаешь? — воскликнула она.

— Не знаю, потому что капитан шаланды не посвятил меня в свои планы.

— Что? Капитан?.. Так, значит, это… не вы?

— Нет, герцогиня!

— Но в таком случае что вам нужно?

— Я пришел по поручению капитана! Анна кинула на гасконца презрительный, уничтожающий взгляд и воскликнула:

— Извиняюсь! Я ошиблась… Что же нужно от меня вашему капитану?

— Он хочет представиться вашему высочеству.

— Его имя?

— Я не уполномочен сказать его.

— И вы осмеливаетесь…

— Герцогиня! — холодно возразил Лагир. — Я получил приказание, исполнил его, вот и все! Угодно будет вам принять капитана?

— Пусть войдет! Лагир поклонился и вышел.

Тогда лицо герцогини исказилось. Она закрыла его руками и с бешенством прошептала:

— Он уже не любит меня больше!

Она стала ждать с трепетом и боязнью. Наконец у дверей послышался снова шум шагов, и в каюту со шляпой в руках вошел человек, который, улыбаясь, сказал:

— Здравствуйте, прелестная кузина!

При виде этого человека герцогиня в ужасе отскочила назад и, закрывая лицо руками, подумала: «Я погибла, да и все мы тоже! Этот неотесанный горец хитрее нас всех!»

XX

Перед тем как появиться у Анны, Генрих тщательно занялся своим видом. Теперь он был причесан, надушен и приодет так, как это сделало бы честь любому миньону короля Генриха III. Герцогиня, несмотря на все свое изумление и ужас, не была бы женщиной, если бы сразу не заметила этого. Войдя в каюту, Генрих продолжал:

— Прелестная кузина, не морщите своих бровок и не кидайте на меня таких убийственных взглядов. Ей- богу, когда вы узнаете, как все это…

— Уж не собираетесь ли вы оправдываться в учиненном насилии?

— Вот именно! Но сначала, если вы так же добры, насколько прекрасны, позвольте мне поцеловать вашу ручку!

— А затем?

— А затем вы приступите к допросу и увидите, что я вовсе не так виноват, как об этом можно подумать!

Наваррский король держался так мило, так непринужденно и галантно, что герцогиня сменила гнев на милость. Она протянула ему руку, к которой нежно приник Генрих, и затем сказала:

— Теперь я жду, что вы скажете мне, где мы находимся!

— На Луаре!

— В каком месте?

— Между Сомюром и Анжером.

— Отлично! А откуда мы едем?

— Из Блуа, где вы заснули.

— Должно быть, я очень крепко спала на этот раз, хотя обычно сплю чрезвычайно чутко!

— О, да! Но Гардуино знал это…

— Кто это — Гардуино?

— Субъект, дом которого вы приняли за гостиницу. Так вот Гардуино подмешал в ваше вино наркотик. Герцогиня хлопнула себя по лбу.

— Значит, Рауль предал меня? — воскликнула она.

— Что же делать? Он повиновался мне. Но в данный момент это несущественно. Поговорим лучше о нас самих. Наверное, вы воображаете, что я похитил вас потому, что вы — признанная душа католической партии?

— Вам трудно будет иначе объяснить этот насильственный акт!

— А между тем истина находится очень далеко от этого! Вам угодно будет дослушать меня до конца? Да? Благодарю вас! Генрих снова взял руку герцогини, вторично поцеловал ее и продолжал: — До вас, наверное, доходили слухи, что гугеноты прикопили порядочные средства, которые должны были послужить фондом для неизбежной войны? Вы слыхали об этом? Да? Ну, а известно ли вам, где было спрятано это «сокровище гугенотов»?

— Нет, это никому неизвестно! Король и мои братья долго искали его, но…

— И король, и ваши братья, герцогиня, не нашли этого сокровища только потому, что оно было слишком близко от них! Ведь наше золото было припрятано в самом Блуа, и притом у того самого Гардуино, у которого вы остановились! Но, разумеется, надо было вывезти оттуда наши средства, и вот…

— Вы явились за этим в Блуа?

— Совершенно верно!

— Но при чем же здесь я? Почему…

Генрих кинул на Анну нежный взгляд и сказал:

— Поверите ли вы мне, если я сделаю вам искреннее признание?

— Но это смотря по тому, как…

— Слушайте. Перед тем как покинуть дом Гардуино, я не мог противостоять искушению еще раз взглянуть на вас. И вот я зашел в вашу комнату. Вы спали и показались мне такой очаровательной, что… что во мне всплыли детские воспоминания…

— Какие «детские воспоминания»?

— Мальчиком лет четырнадцати я был однажды в Сен-Жерменском замке, где присутствовал король Франциск II со всем двором. Среди прекрасных дам там была девочка приблизительно моих лет, с голубыми глазами, с золотистыми волосами. Это были…

— Да неужели! — насмешливо кинула герцогиня.

— О, в те времена религиозные и политические страсти еще не успели зажечь темные молнии в безмятежной лазури этих прекрасных глаз. Ваше сердце еще не знало бурь, зато мое сразу было ранено.

— Да вы никак собираетесь по всей форме объясниться мне в любви, дорогой мой кузен? — насмешливо спросила Анна.

— Вот именно, прекрасная кузина!

— Как? Вы меня любите?

— Боюсь, что это так!

— И в доказательство своей любви вы похитили меня? продолжала спрашивать герцогиня, не переставая смеяться.

— О, только ради этого!

— Да вы с ума сошли!

— Пусть! Но я люблю вас! — и с этими словами Генрих опустился на колени перед герцогиней, взял ее руки и покрыл их страстными поцелуями.

Шаланда- продолжала быстро спускаться вниз по течению Луары.

XXI

Рауль и Лагир сидели на палубе шаланды и доверчиво болтали.

— Да, друг мой, — сказал последний, — если бы вы знали, как она любила меня!

— Меня тоже, милый мой!

— Но не так, как меня!

— Рассказывайте!

— Да неужели вы думаете, что женщина может любить несколько раз? Я согласен, что у женщины бывает много капризов, но истинная любовь всегда едина.

— И, разумеется, эта «единая истинная любовь» герцогини принадлежала вам, милый Лагир?

— Мне так казалось по крайней мере.

— Да вы просто наивны! Полно! В этом отношении женщины совершенно похожи на нас. А мы, мужчины, можем не только любить нескольких женщин подряд, но даже способны питать страсть одновременно к нескольким женщинам сразу!

— Со мною этого никогда не бывало! Но неужели герцогиня, по-вашему…

— По-моему, герцогиня одновременно с вами дарила своей «единой искренней любовью» графа Эриха Кренкера!

— Этого не может быть! — гневно крикнул Лагир.

— Уж не ревнуете ли вы к прошлому? — насмешливо спросил Рауль.

— Да, вам обоим несравненно целесообразнее ревновать ее к настоящему! — произнес вдруг сзади них чей-то иронический голос.

Лагир и Рауль обернулись и увидели Ноэ; он подсел к ним и продолжал:

— Да, добрые друзья мои, Бог мне свидетель, что я пламенно люблю наваррского короля и готов в любой момент отдать за него свою жизнь, но все же должен признаться, что теперь он немало сердит меня!

— В самом деле? Что же он сделал такого? — в один голос спросили молодые люди.

— Он у ног герцогини!

— То есть, иначе говоря, он смеется над нею?

— Нисколько! Он обожает ее…

— Ну уж пожалуйста! — вспыхнул Рауль. — Я много видел на свете необычного, но чтобы наваррский король мог полюбить герцогиню Монпансье, своего злейшего врага, этого…

— Э, полно, друг мой, вы еще увидите, что сама герцогиня окажется очень восприимчивой к нежным чувствам нашего короля!

Рауль взглянул на Лагира и сказал:

— Знаете что? По-моему, опасно оставлять долее команду в руках мсье Ноэ! Он бредит!

— Мсье Рауль, — возразил Ноэ, — я не из тех, которые обижаются на шутку, потому что всегда могу отплатить той же монетой. Но я с удовольствием придержу вам сотенку пистолей на пари, что не пройдет и двух дней, как герцогиня полюбит нашего короля!

— Гм… — ответил Рауль, — в конце концов она всегда отличалась капризами и причудами!

— А я готов биться с вами на сто пистолей! — подхватил Лагир, не находя в себе силы допустить, чтобы герцогиня Анна была способна любить кого- нибудь другого, кроме него.

— А я готов придержать пятьдесят за то, что наш король никогда не полюбит герцогиню! — сказал Рауль.

— Господа, ваши пари приняты! — с комической торжественностью объявил Ноэ.

Тем временем Генрих Наваррский все еще был на коленях перед Анной Лотарингской.

Хотя герцогиня не без основания считалась самым выдающимся политиком в Европе, но все же была женщиной, а потому не могла остаться нечувствительной к ухаживанию красивого, ловкого человека, хотя бы то и был ее враг. А Генрих в этот день показался Анне особенно очаровательным. Прежде ей как-то не приходилось присматриваться к нему, но теперь она с удивлением видела, что Генрих был далек по виду от грубого мужика, одетого в сермягу, пахнущего чесноком и кожей, каким обыкновенно его изображали. И Анна рассыпала перед ним все чары своего кокетства.

— Да, прекрасная кузина, — продолжал между тем Генрих, — вот уже во второй раз мне приходится жалеть, зачем я родился принцем! В первый раз это было в пятнадцать лет, когда я влюбился в цветочницу Флеретту и хотел жениться на ней, чему, разумеется, воспротивилась моя матушка, а во второй раз…

— А во второй раз, кузен?

— Теперь!

Герцогиня улыбаясь взглянула на Генриха и сказала:

— Разве ваше происхождение отдаляет вас от меня?

— Конечно! Нас разделяют политические интересы.

— Ну вот еще! — с очаровательной гримасой возразила Анна. Похоже, что вы мало заботитесь о политике, раз вы похитили меня!

— Но это потому, что я люблю вас, кузина! Герцогиня принялась отчаянно хохотать.

— Хотите доказательство? — спросил Генрих.

— А ну-ка!

— Вот видите, шаланда остановилась. Видите ли вы на правом берегу селение?

— Вижу.

— Ну, так, мы сойдем на берег и остановимся в единственной гостинице, имеющейся там. Вы ведь считаете себя пленницей, не правда ли? Ну, так вы ошибаетесь! Вы спросите себе экипаж и лошадей в деревушке и вернетесь в Блуа.

— Но разве вы забыли, что вы — наваррский король? — с удивлением спросила Анна.

— В данный момент я помню лишь об одном: что я люблю вас! — ответил Генрих.

Анна задумалась, затем сказала:

— Пока еще я не желаю свободы, поэтому будем продолжать наш путь!

XXII

Рассчитывал ли Генрих на такой ответ? Был ли он уверен в своем обаянии? Это неизвестно, только он не выказал ни малейшего удивления и удовольствовался кратким ответом:

— Пусть будет так, как вам угодно, кузина!

— Значит, вы меня любите? — спросила Анна.

— Да, я люблю вас!

— Вы, наваррский король, счастливый супруг Маргариты Валуа?

— Полно! Королева первая разлюбила меня! По отношению к ней у меня нет никаких угрызений совести!

— Но подумали ли вы, дорогой кузен, что наши семьи находятся в беспрестанном соперничестве и что мои братья…

— Лучше не будем говорить о них! — Генрих снова поцеловал руку герцогини и продолжал: — Я хочу сделать вам два предложения — одно сердечное, а другое — политического характера!

— Начнем с последнего!

— О, нет, тут положение несравненно более запутанно, тогда как сердечное соглашение, по- моему, крайне просто.

— Ну, так говорите, кузен, я слушаю вас!

— В то время как ваш брат остановился в королевском замке, вы предпочли поселиться в маленькой гостинице. Значит, вы не рассчитывали официально появиться на собрании штатов?

— У меня были для этого свои основания!

— Хорошо! Так вот вам пришел в голову каприз, и вы покинули Блуа…

— Немного против собственного желания, право!

— Ах, кузина, нехорошо, что вы так говорите! Вспомните, я только что предлагал вам свободу, а вы…

— Вы правы. Продолжайте, кузен!

— Скоро мы прибудем в Бретань. Там у меня много друзей, и мне уже мало дела до французского короля и до герцогов лотарингских. Кроме того, там живет в собственном замке некий сир д'Энтраг, старый друг моего отца. Там, если хотите, мы остановимся с вами на несколько дней, тогда как мои друзья поведут барку далее.

— Но куда же идет ваша шаланда?

— В Гасконию, кузина. Она спустится до Пенбефа и отправится далее морем.

— А мы с вами остановимся у сира д'Энтрага?

— Да. Замок расположен за Ансени, и туда мы прибудем завтра на восходе солнца.

— Ну а дальше?

— Дальше? Господи! Когда мы будем любить друг друга, мы посмотрим, не найдется ли средство примирить политику наших родов!

В этот момент с палубы послышался голос Ноэ, окликнувший Генриха.

— Что тебе? — спросил король.

— Шаланда остановилась, я жду приказаний! — произнес Ноэ.

— Хорошо, я сейчас поднимусь на палубу! — ответил ему Генрих и, обращаясь к герцогине, сказал: — Значит, вы предпочитаете провести ночь на шаланде?

— Ну разумеется, — ответила Анна. — Разве таким образом мы не доберемся скорее до сира д'Энтрага?

— Вы правы. В таком случае, быть может, моя прелестная кузина соблаговолит пригласить меня к ужину?

— Вы очаровательны! Ступайте же распорядитесь и возвращайтесь поскорее!

Генрих встал с колен с любезным вздохом.

— Кстати, — остановила его Анна, — в вашей свите имеется некий гасконский дворянин, по имени Лагир? Да? Так будьте любезны не посылать его ко мне.

Генрих прикусил губу, чтобы не улыбнуться, и сказал:

— Вероятно, вы предпочтете пользоваться услугами вашего шталмейстера Рауля?

— А, так он тоже здесь? Этот предатель, допустивший чтобы меня похитили?

— Господи! — добродушно ответил Генрих. — Конечно, Рауль немножко любил вас, но меня-то он любил еще больше.

— Ну, так избавьте меня от счастья видеть его! — с гневной вспышкой во взоре сказала Анна.

— В таком случае я прикомандирую к вам кого- нибудь другого из моих гасконцев, а через четверть часа вернусь сам! и с этими словами Генрих Наваррский вышел из каюты, оставив Анну в глубокой задумчивости.

Через некоторое время легкое сотрясение шаланды оповестило, что она снова двинулась в путь. Почти вслед за этим в дверь каюты раздался резкий стук, и вошли два гасконца, которые принесли накрытый на два прибора столик. Один из гасконцев сейчас же удалился, а другой с почтительным поклоном подошел к герцогине, ожидая ее приказаний. Это был голубоглазый, темноволосый юноша высокого роста. Он был очень красив меланхолической, мечтательной красотой, и выражение его лица говорило о нежности и сентиментальности его характера. Но в то же время сразу чувствовалось, что этот юноша способен на самую пламенную, огневую страсть, на самое беззаветное самопожертвование любви!

Анна захотела испытать на этой девственной натуре победное обаяние своей красоты. Она вышла из своего темного уголка и стала так, что лучи заходящего солнца осветили ее лицо- Гасконец взглянул и… замер в восхищении! Никогда еще, даже в самой страстной грезе, ему не приходилось видеть такое дивное создание!

«О, как она прекрасна!» — подумал он.

Заметив произведенное ею впечатление, Анна Лотарингская заговорила, придавая своему голосу особо обольстительные нотки. Недаром же еще в Нанси говорили, что вовсе не нужно видеть герцогиню Монпансье, чтобы потерять от нее голову: достаточно услыхать звук ее голоса.

— Не вас ли, мсье, наваррский король прикомандировал к моей особе? — спросила она.

Гасконец поклонился, смущенный и взволнованный.

— Как вас зовут?

— Гастон, ваше высочество.

— У вас прелестное имя, мсье, и оно мне очень нравится!

При этих словах гасконец покраснел, при виде чего герцогиня подумала:

«Не пройдет и суток, как этот юноша будет безгранично влюблен в меня!»

Однако вслух она сказала:

— Вы, конечно, состоите в свите наваррского короля?

— Да, ваше высочество.

Анна отпустила его знаком и милостивой улыбкой, прибавив:

— Попросите же наваррского короля ко мне, если он хочет ужинать со мною!

Гастон вышел, окончательно завороженный, герцогиня же подумала:

«Ну, а теперь поборемся, мой прелестный кузен!»

XXIII

Была глубокая ночь. Поужинав с герцогиней, наваррский король ушел к себе. Шаланда продолжала спускаться. Анна Лотарингская лежала на кушетке в своей каюте и, кутаясь в медвежью шкуру — охотничий трофей Генриха Наваррского, — думала свои думы. Однако последние касались не столько Генриха, сколько его бочек с золотом.

«Красавец-кузен, думала она, — говорит, как бы писаному, о своей любви ко мне, но я-то отлично понимаю, что ему нужно только одно: доставить в надежное место свое золото. Я же, со своей стороны, страстно хотела бы, чтобы это сокровище не попало в руки гугенотов, которых да поможет нам Бог истребить всех до единого! Но как сделать это? Как предупредить это несчастье? Для нас ведь будет настоящим несчастьем, если гугеноты получат в свое распоряжение такие громадные суммы! Он уверен, что в Бретании и он сам, и его сокровища будут в безопасности. Это правда. Бретань кишит гугенотами, но зато там найдется также достаточно католиков, не говоря уже о том, что гарнизоном в Ансени командует офицер, всецело преданный королю. Достаточно предупредить этого офицера, чтобы шаланда была арестована. Но как это сделать?»

Герцогиня не могла более лежать; она вскочила и подошла к окну. Ночь была очень светла и ясна; по характеру берегов Анна поняла, что шаланда находится в данный момент где-нибудь около границы Анжу и Бретани.

«Замок сира д'Энтрага расположен за Ансени, а там, как и в Сомюре, имеется мостовая застава. Если бы удалось предупредить офицера, командующего заставной стражей, то шаланду можно было бы задержать. Но как сделать это?»

Анна, думая это, высунулась из окна и кинула взор на палубу. У руля стояла одинокая высокая фигура. Герцогиня пригляделась и узнала в ней Гастона.

«Вот мое орудие!» — с торжеством подумала она и, накинув на плечи плащ, осторожно вышла из каюты.

Действительно, у руля стоял Гастон. Весь вечер его неотступно преследовал образ прекрасной герцогини, и юноше все более и более хотелось стяжать ее любовь, тогда как воображение подсказывало, что тут нет ничего невозможного. Он ведь молод, красив, пылок, и хотя происходит из незнатного дворянства, но и герцогиня Анна тоже до сих пор выказывала не особенно щепетильную разборчивость. И чем больше думал и мечтал юноша, тем больше опьянялся мечтой.

В таком настроении застал его Ноэ, явившийся сменить рулевого и поставить на этот важный пост Гастона. При этом граф сказал юноше:

— Около трех часов утра мы прибудем в Ансени. Когда ты издали увидишь очертания города, то позовешь меня!

— Хорошо, — ответил Гастон.

— Но еще до этого ты увидишь на левом берегу мельницу. Постарайся провести шаланду как можно дальше от левого берега, потому что в этом месте летом начали постройку плотины, выворотили со дна реки массу громадных камней, да так и оставили пока. Если шаланда напорется на эти камни, то пойдет ко дну.

— Хорошо, я буду настороже, — ответил Гастон. Ноэ ушел, а юноша опять погрузился в свои мечты. «В самом деле, почему герцогине и не полюбить меня, — думал он. — Ведь любила же она Лагира и Рауля… А c& я по крайней мере не предам ее так подло, как это сделал Рауль! Нет, отдал бы ей за любовь и тело, и душу и последовал бы за нею на край света!»

В то время как он думал так, на палубе послышался легкий шум осторожных шагов. Гастон обернулся и чуть было не крикнул от изумления: перед ним была героиня его грез!

Но Анна успела зажать ему рот рукой и поспешно сказала:

— Тсс! Меня измучила бессонница, и я вышла подышать свежим воздухом.

Сердце Гастона сильно забилось. Анна Лотарингская уселась на сверток каната около руля и продолжала:

— Вы уже давно стоите у руля, мсье Гастон?

— Около часа, герцогиня.

— А вы только один стоите на страже?

— Да, герцогиня, мы все сторожим по очереди.

— Почему вы с таким напряжением всматриваетесь вперед?

— Я стараюсь вовремя заметить мельницу.

— Какую мельницу?

Гастон рассказал герцогине то, что ему сообщил Ноэ.

— Вы умеете плавать?

— Как рыба, герцогиня!

Адская мысль промелькнула в голове герцогини. Если шаланда потерпит крушение, бочки с золотом пойдут на дно; потом можно будет достать их оттуда, а если даже и нет, то, во всяком случае, и гугеноты их тоже не достанут… Значит, авария будет весьма на руку.

— Ах, боже мой! Следите же хорошенько! — с хорошо разыгранным испугом сказала она Гастону. — Если мы потерпим крушение…

Юноша окинул ее взглядом, полным любви и беззаветного восхищения, и затем сказал:

— Не бойтесь ничего, герцогиня, что бы ни случилось, я спасу вас!

Анна подошла вплотную к юноше и ласково многозначительно спросила:

— Бывали ли вы когда-нибудь в Париже, мсье?

— Никогда в жизни!

— Боже мой! Значит, вы не имеете понятия о жизни двора?

— Увы! Нет.

— Но ведь только там и может сделать карьеру такой красивый и храбрый дворянин, как вы. Гастон вздрогнул.

— И только там он может… быть любимым… по- настоящему! — совсем тихо прибавила герцогиня.

Гастон страстно взглянул на Анну: она была хороша, как демон искушения!

XXIV

Расставшись с герцогиней, Генрих Наваррский сначала вышел на палубу шаланды. Ноэ, Рауль и Лагир все еще были там. Лагир сказал:

— Нет, невозможно, чтобы герцогиня полюбила наваррского короля!

— Но женщины капризны! прибавил Рауль.

— Поживем — увидим! — покачав головой, буркнул Ноэ. Друзья мои, — сказал Генрих, подошедший в это время, — Ноэ произнес золотые слова: «Поживем — увидим!». Но, чтобы жить, надо есть и спасть. Поэтому, так как вы поужинали, я рекомендую вам отправиться спать.

Лагир и Рауль откланялись и ушли, а Ноэ остался с Генрихом.

Последний сказал ему:

— Ты держишь слишком много пари, друг мой Ноэ!

— Почему, государь?

— Потому что ты можешь проиграть их!

— Как? Вы, ваше величество, думаете.

— Я думаю только об одном: как бы доставить в целости наши бочки с золотом!

— А в ожидании этого точите лясы с герцогиней?

— Надо же убить как-нибудь время! А кроме того, моя кузина уж очень хороша!

— Красива и лицемерна!

— Так что же! Око за око… Но я хочу во что бы то ни стало добиться любви герцогини!

— Да сами-то вы не полюбите ее?

— Друг мой, если бы я стал любить всех женщин, которые в меня влюблены, у меня не осталось бы времени больше ни на что!

— В добрый час!

— Но я хочу, чтобы герцогиня любила меня хоть один только час. Это не каприз, это вполне входит в мои политические расчеты… Ты поражен, широко открываешь глаза? Ну, так слушай же внимательно! Сколько бы времени ни любила меня герцогиня, остаток своих дней она будет смертельно ненавидеть меня. Наши семьи слишком сталкиваются в интересах, чтобы эта ненависть могла когда-нибудь совершенно заглохнуть. Поэтому, когда любовь стихнет, ненависть проснется с новой силой. Но ненависть, опирающаяся на оскорбленное самолюбие, полна слабости и нерешительности. Герцогиня Анна будет ненавидеть наваррского короля еще больше, чем прежде, но у нее уже не будет той твердости руки, той уверенности взгляда, как прежде. Понимаешь ли ты? Встретясь со мною в бою, она станет бледнеть и краснеть, думая: «Я была его рабыней… игрушкой его каприза… его узницей», — и… Но неужели ты все еще не понимаешь?

— Как вам сказать? — ответил Ноэ. — Я порядочный невежда в вопросах политики и еще более — в тайнах женского сердца. Поэтому единственное, что я понимаю здесь…

— Ну, что?

— Вы позволите дать мне вам добрый совет?

— Говори!

— Мы отвезем герцогиню в Наварру, ведь так? Ну так я вспомнил, что у нас в По есть башня, стены которой имеют в толщину двенадцать футов, а двери покрыты тройной броней…

— Ну, дальше что?

— Вот я и запер бы туда герцогиню Анну, а сам написал бы лотарингским братцам и поставил бы им кое-какие условия…

— Что же, может быть, твой совет и пригодится, — сказал Генрих и отвернулся от Ноэ.

Постояв еще несколько минут на палубе, он спустился во вторую каюту, которая была отведена сиру де Мальвену с Бертой.

Старик скоро заснул, а Генрих с Бертой продолжали сидеть, ведя нежный, оживленный разговор. Генрих держал в своих руках крошечные руки Берты, которая дрожала от пугливого волнения и не смела поднять взор на красивого дворянина, своего спасителя и короля, как она знала теперь.

— Дорогая моя Берточка, — сказал Генрих, — знаете ли вы, почему я остановился в Блуа именно у вас?

— Сам Господь внушил вам эту мысль, государь!

— Может быть! Но у меня были свои основания, милочка. Я хотел сдержать клятву, которую дал вашему батюшке…

— Моему отцу?

— Да, дитя мое! Он умер в страшную Варфоломеевскую ночь у меня на руках и перед смертью поручил мне позаботиться о вас.

Берта высвободила свои руки, почтительно взяла руку короля и поднесла ее к своим губам.

«Она очень красива, — думал тем временем Генрих, — и если бы я не был супругом Маргариты, то… Но нет, нет… нечего и думать соблазнить эту девушку!»

— Теперь я увезу вас в Наварру, — продолжал он вслух, — там ваш дедушка в мире кончит свои дни, а вас мы выдадим замуж за какого-нибудь храброго, красивого дворянина!

Берта покраснела и опустила глаза.

— Что вы думаете, например, о Лагире? — продолжал Генрих.

— Я даже и не видела его, — наивно ответила Берта. — Я не заметила ни одного из сопровождающих вас мужчин. Но почему вы спрашиваете меня об этом, государь?

Наваррский король собирался ответить Берте, однако в этот момент с палубы послышался отчаянный крик старика Гардуино:

— Ко мне! Ко мне!

— На помощь! — послышался также испуганный голос Ноэ. Генрих бросился вон из каюты и побежал на палубу. Испуганная Берта последовала за ним.

Лагир и остальные гасконпы старались остановить шаланду, которую со страшной быстротой влек сильный поток.

— Да в чем дело? — спросил Генрих.

— Мы погибли! Гастон, стоявший у руля, заснул и проглядел мельницу, так что мы мчимся прямо на подводные камни.

Не успел Гардуино окончить эти слова, как страшный толчок сотряс шаланду, и она быстро стала тонуть.

— Спасайся, кто может! — крикнул Генрих, и, взяв Берту на руки, прибавил ей: — Не бойтесь, я отлично плаваю!

XXV

После ухода Келюса король Генрих III позвонил и приказал вошедшему пажу подать чашку шоколада и справиться о здоровье Можирона. Затем он открыл окно и, высунувшись, стал смотреть на двор.

Он увидел, как Келюс вышел вместе с каким-то мужчиной и стал разговаривать с последним. Король пригляделся, и ему показалось, что он узнает в высоком герцога Гиза.

— Вот это было бы ловко! — сказал он. Если Келюс замешает в дело моего лотарингского кузена, то я останусь совершенно в стороне… Ну да как бы там ни было, если только Келюс избавит меня от наваррского королишки, я умываю руки! Генрих Наваррский обладает большим даром чаровать и завлекать сладкими речами, но счастье еще, что Келюс вовремя открыл мне глаза!

Вернувшийся паж принес чашку шоколада; король опорожнил ее в три глотка, а затем спросил:

— Ну, видел ты Можирона?

— Я здесь, государь! — ответил миньон, показываясь в этот момент на пороге королевской комнаты.

Можирон был очень бледен и пошатывался на ходу, его лоб был перевязан.

— А, милый мой! — встретил его король. — Да ты похож на покойника!

— Я уже сам думал, что стал им, государь! Когда я очнулся от обморока, то спрашивал себя, уж не нахожусь ли я на том свете!

— Да, милый мой, твое счастье, что ты не очутился там! Тебя ведь на том свете ждала бы очень суровая встреча за твои пороки и распутство… Рисковать жизнью из-за женщин, этих проклятых, греховных созданий! Ужас!

— О, государь, в это время я много пораздумал над случившимся и…

— И раскаялся? Отлично! Не хочешь ли чашку шоколада?

— Я предпочел бы стаканчик крепкого вина, государь. Я чувствую такую слабость, что вокруг меня все вертится! Король приказал пажу подать вино и сказал:

— Но, как бы ты ни был слаб, ты все же можешь сыграть со мною партию в шахматы!

— О, да, государь, но… я так плохо играю…

— Что делать, друг мой? По пословице, «на безрыбье и рак рыба»!

— А где же Келюс? Ведь он отлично играет!

— Келюса нет в замке.

— А Шомберг?

— Ни Шомберга, ни Эпернона.

— Так где же они, государь?

— Это я скажу тебе потом, а теперь сыграем! В течение доброго получаса король не открывал рта, будучи всецело поглощен партией. Только закончив игру блестящим матом, он с жестокой иронией сказал:

— Да ты даже вовсе не защищаешься, бедный Можирон! Совершенно так же, как ты делаешь, когда сражаешься с гасконцами.

— Государь!

— Да, надо признаться, что у гасконца, с которым мы столкнулись прошлой ночью, рука — не промах!

— О, если бы только мне встретить когда-нибудь этого проклятого гасконца!

— Ты его не встретишь!

— Почему, государь?

— Это я объясню тебе потом! — и король, снова посмотрев в окно, прислушался. Ночь была очень темна и безмолвна; ни единого звука не доносилось из города до замка. — Да чего же они мямлят? — с досадой пробормотал король, как вдруг из нижней части города раздался звук выстрела. — Ага! — с радостью воскликнул король. — Началось!

— Да что началось, государь?

— Потом узнаешь, а пока что сходи позови мне кузена Гиза. Если он еще не лег спать, скажи ему, что я хочу сыграть с ним партийку в шахматы. Вот это — серьезный противник! — Можирон пошатываясь направился к двери, тогда как король, по-прежнему опираясь на подоконник, пробормотал вполголоса: — У этого наваррского королишки масса амбиции, и, сколько уступок ему ни сделай, он все равно стал бы претендовать на большее, так что лучше уж так… Вот теперь, например, он высказывает претензии на Кагор, обещанный ему в приданое за Марго покойным братом Карлом. Но обещания брата меня отнюдь не касаются, я же ровно ничего ему не обещал!

В этот момент в комнату вошел герцог Гиз, и одновременно со стороны города опять послышались звуки выстрелов.

— Доброго вечера, кузен! — сказал король. — Слышите вы этот шум?

— Какой шум?

— Да там, в городе. Разве вы не слыхали звуков выстрелов?

— О, это, наверное, опять поссорились швейцарцы с ландскнехтами! — ответил герцог, разыгрывая неведение.

По приглашению короля Гиз занял место у шахматной доски, и игра началась. Но герцог играл очень рассеянно, да и король тоже прислушивался к шуму, доносившемуся из города. Но послышалось еще несколько выстрелов, и затем шум стих.

— Теперь кончено! — сказал король.

— Да что такое, государь? — с любопытством спросил Можирон.

— Ссора швейцарцев с ландскнехтами.

Король и герцог опять возобновили игру. Можирон смотрел и диву давался, сколько ошибок делали оба партнера, обычно столь сильные в игре. Наконец Генрих сказал:

— Если они кончили, то почему же не возвращаются? Герцог только нахмурился вместо ответа.

— Ваше величество поджидает кого-нибудь? — опять полюбопытствовал Можирон.

— Да, Келюса.

— Вот как?!

Король склонился к уху миньона и шепнул:

— Они отправились отделаться от гасконца. Можирон вздрогнул и ответил:

— Ну, так я боюсь не за гасконца!

— О каком это гасконце говорите вы? — спросил герцог.

— Вы это знаете не хуже меня, — ответил Генрих III. — Нобудем продолжать предполагать, что это была лишь ссора швейцарцев с ландскнехтами.

Не успел король договорить эти слова, как в прихожей послышался шум, затем дверь распахнулась, и на пороге показался окровавленный человек, при виде которого король в испуге пронзительно вскрикнул.

XXVI

Этим человеком оказался д'Эпернон. Он был бледен, потрясен, и его глаза выкатились из орбит, свидетельствуя о пережитом ужасе.

— Да что же случилось? — крикнул король.

— Целый легион демонов… — с трудом начал д'Эпернон и не договорил от волнения.

— Где Келюс?

— Убит.

Король пронзительно вскрикнул.

— Убит или смертельно ранен, — пояснил фаворит. Герцог Гиз по-прежнему молчаливо хмурил лоб.

— О, эти гасконцы! — словно в бреду продолжал д'Эпернон. Их было всего какой-нибудь десяток, а между тем… И этот беарнец! Он стрелял в нас из окна…

Д'Эпернон явно начинал бредить, так как его речь становилась все бессвязнее. Впрочем, король даже не слушал его рассказа: совершенно безучастный ко всему, он сидел, положив голову на руки, и, покачиваясь, повторял плачущим тоном:

— Убит! Келюс убит!

Тем временем Можирон кликнул пажей и занялся перевязкой раненого. Вдруг король поднял голову и спросил:

— А Шомберг?

— Тоже убит.

На этот раз король вспыхнул пламенным гневом.

— Келюс убит, Шомберг тоже, ты ранен! — крикнул он. Мести!

— Государь! — сказал тогда герцог Гиз. — Не прикажете ли вы мне взяться за это дело и не вручите ли вы мне всех полномочий?

— Да, да! Ступайте, кузен! Истребите этих гасконцев!

— А если среди них…

— Убейте их всех!

— Если все же среди них окажется лицо, которое по своему рожденью… рангу…

— Убейте, убейте всех!

Тогда герцог вышел из комнаты, не говоря более ни слова. В прихожей он увидал рейтара, последовавшего сюда за Эперноном, и, буркнув: «От тебя добьешься больше толка!» — спросил рейтара:

— Ты был вместе с Теобальдом?

— Да, монсеньор.

— Что сталось с ним?

— Он убит, монсеньор.

— Где и как?

Рейтар в нескольких словах передал герцогу суть всего происшедшего.

— Можешь ты довести меня до этого дома, у которого все произошло? спросил затем герцог.

— Я постараюсь, монсеньор! — ответил рейтар. Герцог Гиз, как это и говорил утром королю Генрих Наваррский, был уже полновластным хозяином в государстве и при дворе. Стоило ему кликнуть клич, как к нему с подобострастием сбежались придворные, готовые по первому знаку отправиться за герцогом куда угодно. Гиз отобрал из них десяток самых надежных и, сообщив, что они отправляются истребить нескольких еретиков, что вызвало восторженные крики, повел свой отряд в город.

Рядом с герцогом ехал рейтар, показывая дорогу.

— Вот в эту улицу! — сказал он.

Герцог вздрогнул. Ведь на этой улице остановилась его сестра, герцогиня Монпансье!

— У какого дома происходил бой? — спросил он.

— Вот у этого! ответил рейтар.

Герцог невольно вскрикнул, это был как раз тот самый дом, где остановилась герцогиня. Гиз спешился, постучал в дверь, но ему никто не ответил. Тогда по приказанию герцога дверь высадили, но в доме никого не оказалось. Гиз поспешно прошел в комнату сестры. Кровать еще хранила отпечаток недавно лежавшего здесь тела, но герцогини не было и здесь.

— Так они бежали! — воскликнул он. — Но где же герцогиня? Где она?

Спутники герцога кинулись по соседям, надеясь узнать хоть что-нибудь от них, но сообщенные соседями сведения были очень скудны: какие-то люди нагрузили телегу бочками и уехали — вот и все, что могли они рассказать. Только один из соседей показал, что один из этих людей тащил по направлению к Луаре что-то на плече, причем это что- то можно было принять за бесчувственное человеческое тело.

Герцог бросился к реке, но берег был совершенно пустынен, не видно было ни единого судна… Гасконцев, что называется, простыл и след.

Вдруг вдали послышался шум чьих-то шагов.

— Эй, кто там, ко мне! — повелительно крикнул герцог. Шаги ускорились, и вскоре показался силуэт высокого человека, закутанного в плащ.

— Кто тут? — спросил герцог.

— Крильон! — ответил мужчина в плаще.

— Ах, это вы, герцог! — крикнул Гиз, подбегая к Крильону. Моя сестра… Не знаете ли вы, где моя сестра? Крильон не умел лгать и притворяться.

— Успокойтесь, ваше высочество, — ответил он. — Герцогиня не подвергается ни малейшей опасности!

— А, так вы видели ее? Вы знаете, где она?

— Да! — коротко ответил Крильон. Герцог с криком схватил Крильона за руку:

— Вы видели… вы знаете, где она, и не говорите! Но, значит, гасконцы похитили ее!

— Да, это так, однако могу еще раз подтвердить, что ее высочество не подвергается ни малейшей опасности!

— Но раз вы говорите так, значит, вам известно, куда ее увезли!

— Да.

— Значит, вы проводите меня туда?

— Ни гасконцев, ни герцогини нет в Блуа.

— Где же она?

— Уж извините, ваше высочество, — холодно ответил Крильон, но я дал обещание его величеству наваррскому королю, которого ваши люди покушались убить, не выдавать этого секрета! — и с этими словами Крильон, поклонившись пораженному герцогу, спокойно прошел далее.

XXVII

Серые башенки замка видама де Панестер при свете луны отражались в желтых водах Луары. Синьор де Панестер титуловался видамом потому, что имел свой лен от нанского епископа. Его замок был очень старинным строением, возникшим еще во времена крестовых походов. Его стены частью обвалились, вековой парк был запущен, рвы заросли; зимними ночами заржавленные флюгера вертелись по ветру, оглашая воздух зловещими звуками и спугивая с выветрившихся стен орланов. Подъемный мост замка давно уже не поднимался, не видно было вооруженных людей. Да и вообще эта панестерская видамия была весьма и весьма бедным леном.

Сам видам был уже пожилым человеком и представлял собою наполовину монаха, наполовину солдата. В юности он был служителем церкви, в более зрелом возрасте — солдатом, а потом, когда он состоял при нантском епископе, ему приходилось быть и тем, и другим. Жить видаму приходилось более чем скромно, так как особенных доходов видамия не давала, и в тот вечер, когда его застает наш рассказ, синьор де Панестер, как и всегда, поужинал более чем скромно, с непритязательностью монаха и солдата, отдав честь незатейливой стряпне, изготовленной стряпухой с затейливым именем Схоластика.

После ужина видам уселся в старинное кожаное кресло поближе к огню. Паком, его служка, примостившись на скамеечке, занимал своего барина чтением. Схоластика прикорнула в уголке кухни. Пуаврад, маленький нищий, кормившийся милостями видама и за это прислуживавший чем мог, отправился в сад, чтобы поставить силки для кроликов и таким путем раздобыть пищу на завтрашний обед своему господину.

Вдруг сквозь неплотно прикрытые окна до слуха видама донесся далекий шум; это были крики о помощи, несшиеся с Луары.

Паком прервал свое чтение. Видам встал и, подойдя к окну, раскрыл его. Ночь была очень светлая, ярко сияла луна, а так как замок видама был расположен на самом берегу Луары — на правом, как раз против роковой мельницы, бывшей на левом берегу, — то можно было разглядеть все, происходящее на реке.

— Боже мой, барин! — сказал Паком, у которого, несмотря на старость, все еще было хорошее зрение. — Это какое-то судно, попавшее в бедственное положение.

— Да, это какая-то шаланда, налетевшая на подводные скалы, — подтвердил видам. — Гляди-ка, вот и ее экипаж пустился вплавь! Бедняги! Они непременно потонут!

— Им нужно прийти на помощь, барин!

— Ты с ума сошел, Паком! Они потонут, прежде чем мы успеем выйти из замка!

— О, это уж…

— А потом у нас сейчас декабрь, вода очень холодна, я болен ревматизмом, да и ты тоже…

— Но, барин…

— Полно, пожалуйста! Быть может, это гугеноты? В таком случае пусть себе тонут!

— А если это католики!

— В таком случае Господь не оставит их, я же на всякий случай прочту им отходную! — и, сложив руки, видам прочел установленную молитву.

Тем временем Паком внимательно следил за всем, происходившим на реке; он видел, как люди с шаланды плыли к более близкому от них левому берегу, тогда как один из них храбро поплыл к правому, более дальнему, не пугаясь того, что у него была еще какая-то ноша.

— Ах, несчастный! — простонал Паком. — Он утонет! Но опасения Пакома не сбылись: пловец молодцом переплыл Луару и вышел на берег как раз у замка видама. Это был предатель Гастон, который первым бросился в воду, взяв на руки герцогиню Анну; он нарочно поплыл к правому берегу, так как сообразил, что все остальные, наверное, поплывут к более близкой мельнице.

Увидав, что смелый пловец вышел на берег, поддерживая женщину, Паком с состраданием сказал:

— Ах, барин, пловец-то не один, а с женщиной!

— Вот как? И что же, она жива и здорова?

— По-видимому, да.

— Ну, так тем лучше!

— Но им следовало бы дать приют… Они промокли, им холодно… быть может, их мучает голод…

— Паком! — строго заметил слуге видам. — Запрещено тебе предаваться преувеличенному великодушию! Ты знаешь, что в этом году мы очень бедны. Вина мало, хлеб дорог… Достаточно и того, если мы не будем запирать дверей перед просящими помощи, но не напрашиваться на гостеприимство самим, зазывать людей, которые авось даже и не взглянут на наш дом и спокойно пройдут далее.

— Ах, барин, вы ошибаетесь.

— То есть как это?

— Они идут. Мужчина взял опять женщину на руки и направился по дорожке к замку.

— К черту их!

— Я пойду к ним навстречу! — спокойно ответил добрый Паком, не обращая внимания на злобное ворчание хозяина, все же крикнувшего ему вдогонку:

— Но смотри, если это гугеноты, не впускай их!

XXVIII

Через час герцогиня Монпансье и предатель Гастон грелись в лучшем уголке у камина видама де Панестер. Как ни был скуп старик, но первая же фраза, произнесенная Анной при входе в комнату, сразу заставила видама проявить самое широкое гостеприимство. Эта фраза была:

— Мессир, ваше счастье обеспечено теперь, если только вы поведете себя умно — даю вам в этом слово Анны Лотарингской, герцогини Монпансье!

Услыхав это имя, видам поклонился как можно ниже и выразил полную готовность служить телом и душой своей гостье. Тогда Анна спросила:

— Найдется у вас крепкая лошадь?

— Да, ваше высочество!

— В каком расстоянии находимся мы от Анжера?

— В пятнадцати лье.

— Имеется ли у вас надежный человек среди ваших слуг?

Видам смущенно замялся. Паком был стар, искалечен ревматизмом и не способен выдержать длительный переезд верхом; но в тот момент, когда в его голове проскользнула эта мысль, дверь приоткрылась и видам увидел нищенку Пуаврада.

— Вот за этого мальчишку я могу поручиться, как за самого себя! — сказал сир де Панестер.

— Умеешь ли ты ездить верхом? — спросила герцогиня.

— Да, если она не оседлана, — ответил Пуаврад, положив перед хозяином пару пойманных им кроликов.

Герцогиня потребовала перо, чернил и пергамент и написала следующее письмо:

«Ваше Высочество и кузен! В силу ряда обстоятельств, слишком сложных для изложения их в настоящем письме, я очутилась в пятнадцати лье от Анжера в замке видама де Панестер. Если Вы добрый католик и ненавидите гугенотов, то пошлите мне сейчас же и спешно человек тридцать вооруженных с ног до головы людей с приказом беспрекословно повиноваться мне. Покорная слуга и кузина Вашего Высочества Анна».

Запечатав это письмо, герцогиня надписала на нем «Его Высочеству Франсуа де Валуа, герцогу Анжуйскому и губернатору Анжера», а затем, вручая послание Пуавраду, сказала:

— Отвези это письмо в Анжер. Если ты привезешь мне ответ до десяти часов завтрашнего дня, я дам тебе десять пистолей.

Нищенка в восторге скрылся, и вскоре стук копыт оповестил, что он уже пустился во всю прыть к Анжеру.

Необходимо заметить, что все эти переговоры Анна вела в отдельной комнате, так как из предосторожности не хотела, чтобы Гастон знал что- нибудь об этом.

«Этот юноша предал своего короля, — думала она, — но это случилось в момент опьянения страстью, и неизвестно, долго ли продлится это опьянение. Как знать, может быть, он начнет раскаиваться? Нет, я не могу, не должна полагаться на него!»

В то же время в мозгу герцогини уже намечался адский план.

— Ваш замок очень старинной постройки, не правда ли? спросила она видама.

— О, да! — ответил тот.

— Значит, у вас найдется надежная темница?

— В замке имеются даже ублиетты!

— Тем лучше! Теперь слушайте меня внимательно. Известно ли вам, что на шаланде, с которой я спаслась, были еще люди?

— О, да! Паком, у которого отличное зрение, видел их и с удовольствием заметил, что все они спаслись на мельницу. Значит, вам нечего беспокоиться, они вне опасности.

— Об этом я вовсе не беспокоюсь. Слушайте меня далее: шаланда везла очень ценную поклажу, а ее команду составлял сам наваррский король со своими людьми.

— Наваррский король? Гугенот? Еретик? — воскликнул видам, испуганно отступая на шаг и ограждая себя крестным знамением.

— Да! Его нужно во что бы то ни стало доставить сюда в замок. Я наполню золотом вашу шапку, ваши седельные кобуры и вот эту фаянсовую чашку для святой воды, если вы сделаете все так, как я вам скажу. Вы возьмете лодку, отправитесь на мельницу, скажете потерпевшим крушение, что видели их катастрофу и поспешили предложить им гостеприимство. Вы ничем не выкажете, что вам известно, кто такие ваши гости; точно так же вы воздержитесь от каких-либо проявлений религиозной ненависти. А затем… — но тут голос герцогини перешел в шепот.

— Слушаю-с! Я исполню все, что вы желаете, ваше высочество! — сказал видам и направился к дверям.

— Стойте! — окликнула его герцогиня. — Сначала вы должны исполнить для меня еще маленькое дельце!

Она опять наклонилась к уху видама, и опять, предвкушая богатую поживу, старик с готовностью выразил желание во всем повиноваться гостье и последовал за нею в зал, где Гастон сидел у огня и с наслаждением пил вино.

При виде входящей герцогини он поспешно вскочил и уставился на нее пламенным, горящим страстью взором.

— Дорогой мой! — сказала ему Анна. — Любите ли вы меня по-прежнему или холодная вода остудила вашу пылкость?

— Люблю ли я вас? — с негодованием воскликнул юноша, не понимая, как мог бы он разлюбить такое чудное созданье. — О, я готов сделать для вас что угодно! Возьмите мою жизнь, и я буду счастлив умереть за вас!

— О, нет! — засмеялась герцогиня. — Дело идет вовсе не о таких страшных вещах! В данный момент я прошу у вас самой пустяшной услуги. Господин видам только что сообщил мне, что для меня имеются достаточно удобные апартаменты в дальнем флигеле замка, но я боюсь идти туда, пока вы лично не осмотрите, безопасно ли и удобно ли будет мне там!

Гастон обнажил шпагу, крикнул «вперед» и встал, покачиваясь от усталости, страсти и вина.

Видам взял масляную лампу и повел гасконца по длинному, извилистому коридору, где все говорило о безжалостных следах времени. Видам, шедший впереди, ступал очень осторожно, опасаясь натолкнуться на что-нибудь, а Гастон беззаботно шествовал тяжелой, развалистой поступью. Вдруг на одном из поворотов коридора видам резко остановился и прижался к стене.

— Что с вами? — спросил Гастон.

— Да мне… показалось… я…

— Да что вам показалось?

— Привидение!

— Да ну вас! — небрежно кивнул Гастон. — Придумает тоже! Давайте мне лампу, я пойду вперед!

Он взял у видама лампу и беззаботно пошел дальше, не глядя под ноги. Вдруг он почувствовал, что пол под ним дрогнул, нога скользнула.

Видам услыхал отчаянный крик. Лампа потухла, и скоро из каких-то неведомых глубин послышался шум падающего в воду тела.

XXIX

Генрих Наваррский благополучно доставил впавшую в беспамятство Берту на берег, сдал ее на руки вдове мельника и сейчас же отправился обратно на шаланду, корма которой все еще держалась над водой.

На шаланде был один только Ноэ. Лагир, Рауль и прочие бросились в воду вслед за королем. Ноэ, как капитан судна, хотел оставить шаланду последним.

— Ну что, все спаслись? — спросил его Генрих.

— Государь, — ответил Ноэ, — старый сир де Мальвен утонул и герцогиня тоже. Я бросился вниз, в каюту, где спала герцогиня, но дверь оказалась запертой, а тут вода стала прибывать с такой силой, что я рисковал сам захлебнуться, не принеся никакой помощи герцогине. Поэтому я вынужден был вернуться на палубу.

— Но как же все это случилось?

— Наверное, Гастон, стоявший у руля, заснул.

— Где он сам?

— Не знаю… В суматохе я не заметил его… Может быть, он сам стал первой жертвой своей сонливости!

Тем временем шаланда медленно погружалась в воду.

— Бедная герцогиня! — пробормотал король. — А я- то начинал ее любить!..

— Какая невознаградимая потеря для католической партии! насмешливо отозвался Ноэ.

— Черт тебя возьми с твоей политикой! — гневно крикнул Генрих. — В данный момент меня более всего тревожит судьба наших бочек с золотом.

— А что о них думать? Течением их не снесет, они мирно будут пребывать под водой, пока мы не найдем возможности достать их оттуда. А теперь нам пока нечего делать здесь!

Действительно, корма шаланды все более погружалась, и вскоре вода начала доходить Генриху и Ноэ до пояса. Тогда они мужественно пустились вплавь и через десять минут благополучно прибыли на мельницу, где уже собрались все пострадавшие, за исключением Мальвена, герцогини и Гастона. Старый Гардуино спасся благодаря Раулю, который помог ему добраться до берега.

Мельничиха с сыновьями принялась хлопотать, развели большой огонь, и, усевшись около последнего, потерпевшие принялись сушиться.

— Где мы находимся? — спросил король одного из сыновей вдовы.

— В пятнадцати лье от Анжера и в десяти лье от Ансени.

На дальнейшие вопросы короля ему пояснили, что до Ансени пешком будет часа три пути, но у мельничихи имеется лодка, в которой два человека могут поместиться, и в ней можно добраться до города гораздо скорее.

Тогда Генрих сказал:

— Милый Ноэ, ты отправишься на лодке в Ансени.

— Но пропустят ли меня через мостовую заставу?

— О, — подхватил старший сын мельничихи, — меня там отлично знают!

— Ты возьмешь мое кольцо, покажешь его сиру д'Энтрагу, продолжал король, — и попросишь у него шаланду и десять человек. Если ты не будешь зевать, то еще до утра можешь быть здесь на месте.

Ноэ сейчас же пустился в путь: голод, жажда и усталость должны были отступить перед высшими государственными интересами. А в пище и особенно в стакане вина все они очень нуждались после перенесенных трудов и волнений.

Бросив на стол кошелек, Генрих сказал мельничихе:

— Добрая женщина, мы хотим есть и пить!

— Увы! — ответила вдова. — Мы так бедны, что не держим вина. Кусок хлеба у нас найдется, но больше ничего!

Король грустно переглянулся со своими спутниками, но вдруг шум, послышавшийся с реки, отвлек их внимание. Король встал и вышел на порог. При свете луны видно было, как по Луаре к мельнице быстро двигалась лодка. На носу сидел какой-то толстяк, который оживленно махал платком. Это был видам де Панестер. Выйдя на берег, он поклонился Генриху и сказал:

— Простите, сударь, что я обращаюсь к вам, не зная, кто вы. Но мой слуга видел, как вас постигло несчастье, и я явился, чтобы предложить вам кров у себя. На этой мельнице вы ничего не найдете! Я — видам де Панестер и живу на том берегу.

Генрих сердечно поблагодарил видама, но в первый момент задумался, принимать ли приглашение: ему не хотелось оставлять бочки с золотом на произвол судьбы. Однако, вспомнив о Берте, он сейчас же решил принять приглашение и только предложил остальным спутникам кинуть жребий, чтобы двое из них остались ожидать возвращения Ноэ. Жребий пал на долю старого Гардуино и Лагира, а остальные сейчас же воспользовались вместительной лодкой видама и вскоре сидели в зале замка за гостеприимно накрытым ужином.

XXX

В нашем повествовании большую роль играет еще один персонаж, которого до сих пор мы не представили читателям. Спешим исправить эту небрежность и просим читателя последовать за нами в Анжерский замок.

Этот замок был очень печальным зданием, несмотря на окружавшие его сады с фонтанами и мраморными статуями, несмотря на богато разукрашенные залы, в которых по вечерам вспыхивало полное освещение, тогда как плавные звуки оркестра приглашали к танцам.

Беспросветная скука царила там, несмотря ни на что. Дамы строили капризные гримаски, кавалеры ходили с вытянутыми лицами, пажи не пели веселых песенок и не занимались любовными проказами. Недаром говорят «по барину и слуга»! А хозяин этих мест, Франсуа, герцог Анжуйский, дофин Франции, был очень мрачным, нелюдимым принцем. По внешности его легко можно было бы принять не за носителя громкого имени, а за одного из тех искателей приключений, которых такая масса нахлынула из Италии во Францию после приезда туда Екатерины Медичи. Ему было всего только двадцать шесть лет, но он казался стариком. Рыжеволосый, с запавшими недобрыми глазами, низкорослый и тщедушный, он производил отталкивающее впечатление.

У герцога был двор, потому что герцогу полагалось иметь таковой. Он задавал балы, устраивал парадные богатые обеды, но, присутствуя на балу или обеде, строил такую брезгливую гримасу, бывал так сумрачен и неприветлив, что приглашенные чувствовали себя словно на похоронах.

А между тем те из приближенных, которые уже давно были у него на службе, утверждали, будто герцог Франсуа был когда-то очень приятным собеседником, любил охоту, женщин, вино и музыку и что настоящее дурное расположение духа началось у него с тех пор, как его брат Генрих, тайно сбежавший из Польши, из-под самого носа вырвал у него корону Франции после смерти Карла IX.

Обыкновенно Франсуа вставал очень поздно, обедал в два часа и ужинал в девять. Поужинав, он запирался у себя в кабинете с первыми попавшимися придворными и играл с ними в карты — честь, от которой все открещивались, так как проигрыш или простое невезение приводили герцога в бешенство. В тот вечер, когда герцога застает наш рассказ, все шло обычным путем. Герцог Анжуйский играл в карты со своими придворными, и так как они сделали все, чтобы дать ему выиграть, то он был не так сумрачен, как обыкновенно. Кроме того, у него гостил дворянин из Амбуаза.

Со времени смерти короля Карла IX и восшествия на престол Генриха III Амбуаз стал постоянной резиденцией королевы-матери Екатерины Медичи. Этот дворянин, пьемонтец родом, был одним из самых приближенных к королеве лиц. Д'Асти, как звали его, был умен, умело разбирался в политических вопросах, и королева-мать пользовалась им для приведения в порядок своих мемуаров. Пробило двенадцать часов.

— Господа, — сказал принц своим партнерам, — приказываю вам удалиться!

Двое приближенных герцога и Асти сейчас же вскочили с мест, но Франсуа удержал последнего, сказав: «Останьтесь, поговорим!» — когда же они остались одни, продолжал:

— Что поделывает матушка в Амбуазе?

— Скучает, ваше высочество!

— Совсем как я!

— Его величество король очень сурово поступает с нею!

— Как и со мною тоже!

— И если бы вы, ваше высочество, как-нибудь навестили ее, ее величество была бы очень признательна.

— Почему же матушка сама не приедет ко мне?

— Она боится навлечь неудовольствие короля.

— Ну, король сам очень мало думает о нашем с нею удовольствии!

— Это правда, ваше высочество!

— Он даже не счел нужным пригласить меня принять участие в собрании генеральных штатов!

— Вот это самое слово в слово сказала и ее величество!

— Но зато он пригласил лотарингских принцев, наших добрых друзей.

— И истинных королей Франции! — язвительно прибавил Асти.

Вдруг во дворе замка послышался шум, а с подъемного моста донесся троекратный трубный звук, оповещавший о прибытии посетителя.

— Какой дьявол осмеливается беспокоить меня в такой час? гневно крикнул герцог Анжуйский.

Но в дверях кабинета уже показался паж, доложивший:

— Его высочество герцог Гиз!

Это имя заставило герцога вскочить: ни один Валуа еще не слушал без волнения этого имени.

Герцог Гиз вошел весь запыленный в шлеме и панцире. Он был очень бледен, его взор горел злобой, поступь была взволнованная и резкая.

— Нечего сказать, кузен, славная у вас полиция! — закричал он при входе.

— Вам угодно…

— Мне угодно заметить, что в Сомюре имеется мостовая застава, дозором над которой командует один из ваших офицеров, и все-таки через эту заставу пробрались преступные беглецы! Этот ротозей ухитрился пропустить целую шаланду с гугенотами, нагруженную золотом…

— Вот уж этому мне трудно поверить, кузен! Золото стало такой редкостью во Франции.

— Да, может быть. Однако вы, наверное, слыхали о так называемом «сокровище гугенотов»?

— Слыхал, но не верил!

— И напрасно. Это сокровище существует, и его- то наваррскому королю удалось провезти через сомюрскую заставу. Но это еще не все! Наваррский король осмелился захватить в плен женщину, которую везет заложницей в Наварру.

— Кто же эта женщина?

— Моя сестра Анна!

Этот ответ вырвал у герцога Франсуа крик изумления.

— Да в уме ли вы, кузен? — сказал он.

— Еще бы! — ответил тот и стал вкратце рассказывать кузену о событиях этого вечера.

Не успел он окончить рассказ, как дверь снова открылась и паж доложил:

— Ваше высочество, только что прибыл мальчик, который сделал пятнадцать лье на неоседланной лошади, чтобы доставить вам письмо.

— От кого?

— Мальчишка уверяет, что от герцогини Анны Лотарингской. У Гиза и герцога Анжуйско! о одновременно вырвался крик:

— Пусть войдет!

XXXI

Тем временем наваррский король весело ужинал в замке видама де Панестер. Хозяин выказал по отношению к гостям такое радушие, что Паком только диву давался. Обычно крайне скупой, видам уставил стол лучшими запасами кладовой и винного погреба, причем поставил даже бочонок жюрансонского вина, которым крайне дорожил.

Генрих Наваррский имел привычку топить горе в вине; а сегодня у него было много горя: шаланда потерпела крушение, старый сир де Мальвен утонул и погибла герцогиня Монпансье, с которой он так твердо рассчитывал провести несколько сладостных часов. Поэтому он усиленно приналег на вино, и жюрансонское стакан за стаканом исчезало в его утробе. Другие тоже не отставали от него, и только Рауль, которому почему-то хозяин замка казался подозрительным, был воздержаннее других.

Время шло в веселой беседе, которая порой принимала очень легкомысленный характер, что объяснялось отсутствием дам.

Берта не вышла к ужину, так как горе совсем сломило бедняжку. Лишь когда пробило двенадцать часов, наваррский король вспомнил, что не худо было бы отдохнуть теперь. Поэтому он попросил проводить его в отведенную ему комнату.

В коридоре Рауль подошел к Генриху и сказал:

— Ваше величество, неужели мы пойдем спать?

— Но я думаю, милый мой! Вот странный вопрос!

— Дело в том, что видам мне почему-то очень подозрителен, и если он каким-нибудь чудом пронюхает, что под его кровлей находится наваррский ко…

— Милый мой, — перебил его Генрих, — вот уже три ночи, как я не смыкаю глаз. Я умираю от сонливости и не могу выдержать долее! Поэтому именно ввиду возможной опасности я прежде всего должен выспаться — иначе у меня не будет сил!

— Ну, так мы зато будем бодрствовать по крайней мере!

— Это хорошо. Так вот что, милый мой: возьми стул и проведи ночь у порога комнаты мадемуазель Берты!

— Слушаю-с, ваше величество. А вы-то сами как?

— Со мною лягут оба гасконца.

Генрих с остальными двумя гасконцами прошел в отведенную им комнату. Сам король сейчас же бросился не раздеваясь на постель, а гасконцы решили бодрствовать и, чтобы разогнать сонливость, принялись играть в кости. Но и часа не прошло, как один из них сказал:

— Странное дело! Никогда еще вино не кидалось так сильно мне в голову!

— А я больше не в состоянии бодрствовать! — признался Другой.

— Знаешь что? Давай спать по очереди: час я, час ты!

— Идет! Кому первому сторожить? Кинем жребий!

— Тебе повезло! Спи, а я посторожу!

Но не прошло и четверти часа, как бодрствовавший гасконец заснул глубоким сном, не успев разбудить товарища. И тот, кто часа в два утра вошел бы в эту комнату, мог бы услыхать три громогласных храпа, напоминавших гудение соборных колоколов.

Только Рауль, сидевший перед комнатой Берты Мальвен, оказался более стойким, чем его товарищи. Это можно было объяснить двумя обстоятельствами: во- первых, он пил гораздо меньше их за столом гостеприимного видама, во-вторых, не имел возможности так утомиться, как остальные гасконцы, потому что, в то время как наваррский король со своими людьми выбивались из сил, доставляя шаланду в Блуа, Рауль пользовался покоем и комфортом в обществе Анны Лотарингской.

Конечно, спать ему хотелось очень сильно, но все же не до такой степени, чтобы забыть долг часового, и, рассевшись поудобнее в кресле, Рауль задумался обо всем, что произошло с ним в последнее время.

Легко понять, какую большую роль в этих воспоминаниях играла Анна Лотарингская. Рауль не мог не сознавать, что непосредственным виновником катастрофы, постигшей прекрасную герцогиню, явился он, Рауль, предательски изменивший ей, вовлекший ее в западню… И теперь это прекрасное тело лежит, почерневшее и распухшее, на дне холодной, мрачной реки… А ведь она так любила его, так ласкала!..

Вдруг Рауль вздрогнул, привскочил и даже протер глаза. Не заснул ли он, чего доброго? Юноша сильно ущипнул себя — нет, очевидно, это происходит наяву! Но в таком случае… О, как это ужасно!

Действительно, с противоположного конца коридора прямо на Рауля двигался призрак покойной герцогини, освещенный каким-то странным голубоватым светом. Лицо «покойницы» было очень бледно, веки приспущены. Простирая вперед бледные, прозрачные руки, она плавно, бесшумно приближалась к предателю, стоявшему в полном оцепенении. Подойдя к нему вплотную, призрак прошептал замогильным голосом:

— Это ты погубил меня! Ты обрек мою душу на вечные муки, ибо я умерла без покаяния и прощения грехов!

— Пощадите! — пролепетал заплетающимся языком Рауль.

— А ведь я любила тебя! — продолжал призрак. — Да, любила тебя, а ты… ты предал меня!

После короткой паузы призрак герцогини заговорил вновь:

— Да, я осуждена, но есть способ заслужить мое прощенье. Здесь в замке хранятся очень важные документы, от которых зависит спасение всех планов и жизни человека, бывшего моим злейшим врагом. Я буду допущена в чистилище, если дам возможность Генриху Наваррскому ознакомиться с этими бумагами. Во имя нашей прежней любви ты должен помочь мне. Иди за мною! Я укажу тебе место, где спрятаны бумаги!

Рауль беспрекословно последовал за герцогиней, которая стала удаляться в глубь коридора. Некоторое время они шли по мрачным переходам старого замка. Вдруг, когда они дошли до поворота, голубоватый свет, сопутствовавший герцогине, неожиданно погас, две горячие, выхоленные женские ручки схватили Рауля за шею и оттолкнули его в сторону… Юноша почувствовал, что его ноги скользят, что пол уходит из-под них, а сам он летит куда-то вниз, провожаемый язвительным, так хорошо знакомым ему женским смехом.

XXXII

Наваррский король почивал глубоким сном. Сколько времени проспал он таким образом, он никак не мог сообразить, проснувшись, равно как в первый момент не мог понять, где он находится. Он с удивлением смотрел на чуждую ему обстановку комнаты, на лучи позднего солнца, игравшие сквозь разноцветные стекла окон, на высокие своды комнаты. Но мало-помалу память возвращалась, и Генрих вдруг вспомнил все случившееся с ним. Ну да, ведь он у видама де Панестер! Конечно!

Но в таком случае где же гасконцы, которые должны были сторожить его сон? Может быть, они вышли в коридор?

Генрих вскочил и направился к двери, чтобы кликнуть своих людей. Но каково же было его удивление, когда дверь оказалась запертой, а все его попытки открыть ее или достучаться бесполезными!

Тогда Генрих кинулся к ночному столику и даже вскрикнул от ярости: его пистолеты и шпага бесследно исчезли.

— Да что я в плену, что ли? — крикнул он, топнув ногой.

— В плену у любви и красоты! — насмешливо ответил ему женский голос, шедший, казалось, из стены. Но вслед за этим деревянное панно в стене повернулось, и в образовавшемся отверстии появилась женщина, при виде которой Генрих Наваррский снова вскрикнул. Это была Анна Лотарингская, отнюдь не призрачная, а сиявшая молодостью и здоровьем. — Здравствуйте, милый кузен! — сказала она, подавая руку Генриху.

— Так вы живы? — изумленно ответил наваррский король.

— О! Как видите, жива и здорова! А вы считали меня утонувшей и даже погрустили обо мне? Это очень мило с вашей стороны.

— Но каким же образом вам удалось спастись?

— Мне помог в этом один из ваших молодых людей, насмешливо ответила Анна. — Молодость влюбчива, ну а я, говорят… недурна собою.

— Гастон! — воскликнул Генрих, прозревая истину.

— Вот именно!

— Предатель!

— О, да, ужасный предатель! Представьте себе, по моей просьбе он направил вашу шаланду на камни и потопил все ваше золото!

Она остановилась, выжидательно глядя на Генриха, желая насладиться эффектом своего сообщения. Но Генрих ответил с ледяной сдержанностью:

— Пожалуйста, продолжайте! Я вижу, что мы еще более враги теперь, чем когда-либо прежде!

— Как? — с видом адской наивности удивилась Анна. — А ведь всего только вчера вечером вы уверяли, будто любите меня… И, представьте себе, на один момент я поверила этому. Но только у меня очень тонкий слух. И вот я услыхала, как вы… нашептываете нежности на ухо молодой девушке. Тогда я поняла, что вы посмеялись надо мною, и дала слово сыграть с вами шутку, и это вполне удалось мне, как вы сейчас увидите. Я…

— Не трудитесь, сударыня, я и сам могу теперь постигнуть, как все произошло. Вы явились к хозяину этого замка, открыли ему, кто я, и подстроили с ним ловушку, в которую я и попал!

— Совершенно верно, милый кузен!

— Моих спутников, конечно, предательски зарезали?

— О, нет, фи! Их просто скрутили!

— Ну знаете ли, кузина, подставить ловушку и взять в плен — только полдела, а другая половина дела…

— Удержать в плену, хотите вы сказать? Ну, так мы постараемся сторожить вас как следует в Нанси…

— А, так вы хотите отвезти меня в Нанси? Посмотрим, как это вам удастся! Уж не с помощью ли видама и его дряхлого слуги собираетесь вы эскортировать меня?

— Фи, кузен, ведь вы все-таки король, а короли не путешествуют с такой незначительной свитой. Я позаботилась о гораздо более блестящей. Потрудитесь взглянуть!

Анна открыла окно и знаком пригласила Генриха выглянуть. Генрих высунулся и увидал, что двор замка занят сильным отрядом вооруженных всадников, на кирасах которых блестели белые кресты Лотарингского дома.

— Не правда ли, такая свита достойна вас, кузен? спросила герцогиня.

— Да, — ответил наваррский король, невольно вздыхая, — но, по счастью, у меня имеется нечто, никогда не покидающее меня, и это «нечто» окажется могущественнее всех ваших рыцарей!

— Что же это за таинственное «нечто», кузен?

— Это моя звезда, кузина! — с поклоном ответил Генрих.

XXXIII

Екатерина Медичи вела очень скучную жизнь в своем амбуазском замке. Весь ее двор состоял из нескольких дворян, оставшихся верными ей даже и в немилости, кавалера д'Асти и какого-то таинственного незнакомца, о котором очень много говорили как в самом Амбуазе, так и в окрестностях.

Этот таинственный человек был, по-видимому, уже не молод. Он был постоянно одет во все черное, но походка, манеры — все выдавало в нем человека, привыкшего вращаться в большом свете. Однако его лица никто не видал, так как незнакомец никогда не снимал черной бархатной маски.

Человек в маске появился в Амбуазе месяцев за шесть до этого. Ему предшествовал паж с запиской, получив которую Екатерина выбежала гостю навстречу, что было чрезвычайной честью. Но кто был этот человек в маске, что связывало его с королевой, чем объяснялось его явное влияние на нее — это никто не мог понять. Во всяком случае, его влияние было очень велико, так как стоило случиться чему-нибудь особенно важному, как Екатерина запиралась с ним в своем кабинете. Точно так же поступила она и теперь, когда Асти, вернувшийся из Анжера подал ей письмо, запечатанное гербом герцога Анжуйского.

Прочитав это письмо, Екатерина взволнованно сказала человеку в маске:

— Знаешь, что случилось? Генрих Наваррский попал в расставленную ему ловушку и находится теперь в руках герцога Гиза и его сестры!

При этих словах взор незнакомца сверкнул из- под маски с особенной силой, и казалось, что там вдруг вспыхнули два черных огонька. Но он ничего не сказал, продолжая слушать, что говорила королева:

— Теперь Франсуа просит меня приехать в Анжер, так как наваррского короля доставят туда и хотят решить, каким способом лучше всего удержать его. Что ты скажешь на это?

— Надо ехать, государыня, и притом сейчас же! Нельзя давать Гизам слишком большую волю!

— Ты прав! Прикажи заложить экипажи! Ты поедешь со мною, и мы по дороге поговорим. Сопровождать нас будут Асти и паж.

Через час поезд королевы Екатерины уже двинулся в путь. Путешествие продолжалось всю ночь, и только при первых лучах рассвета вдали показались остроконечные башенки и колоколенки Анжерского замка.

Однако перед въездом в город королева приказала остановиться, подозвала пажа и сказала ему:

— Вот, милочка, возьми это кольцо, ступай в замок и вызови герцога Анжуйского. Покажи ему кольцо и затем сообщи ему о моем приезде, но предупреди, что я не остановлюсь в замке и чтобы он ни слова не говорил герцогу Гизу или герцогине Анне о моем приезде. Кроме того, ты попросишь его немедленно навестить меня; я остановлюсь у цирюльника-банщика Луазеля.

Паж поклонился, вскочил в седло, дал шпоры лошади и поскакал в город. Вслед за ним в город въехал и кортеж королевы. Проследовав левым берегом Луары, экипаж королевы остановился у скромного домика, над которым виднелась вывеска: «Во здравие тела. Луазель, цирюльник-банщик, хирург и проч.». Д'Асти постучал в дверь, которую сейчас же открыл с низким поклоном пожилой толстяк.

— Мой добрый Луазель, — сказала ему королева, — отведи мне мою обычную комнату и спрячь барина!

При последних словах она показала на человека в маске, и затем экипаж въехал во двор дома.

Через час после этого какой-то дворянин, закутанный в плащ и надвинувший шляпу совсем на лоб, постучался во дверь Луазеля. Цирюльник поклонился ему чуть не до земли. Это был Франсуа Валуа.

— Сын мой! — сказала ему Екатерина после первых приветствий. — Сообщил ли ты Генриху Гизу о своем письме ко мне?

— Ну конечно!

— Это была большая ошибка.

— Почему, матушка?

— Потому что я не хочу, чтобы он видел меня, не желаю видеть его. Весь день я проведу здесь, а ты скажешь герцогу, что я еще не приехала и что от меня вообще нет известий.

— Но… что мы сделаем с… гугенотом, которого к вечеру доставят сюда?

— Это будет видно потом. Вообще должна тебе сказать, сын мой, что наваррский король для нас несравненно менее опасен, чем герцог Гиз. Но пока еще я ничего не хочу решать. Вечером я буду в замке. Я явлюсь пешком к прибрежной потерне; а ты сам встретишь меня и проведешь в свою комнату, а там мы поговорим!

XXXIV

Около восьми часов вечера королева Екатерина вышла из дома Луазеля в сопровождении человека в маске.

— Видишь ли, — сказала она, — продолжая начатый ранее разговор, — я не более тебя люблю наваррского короля…

При этих словах взор замаскированного опять блеснул странным огнем.

— Но, — продолжала Екатерина, — я вполне разделяю мысль Макиавелли, этого гениального политика, который говорил, что два врага удобнее одного.

— Ну, это довольно странное утверждение!

— Тебе так кажется? А между тем подумай сам: самый опасный враг для нас — тот, кто в своей ненависти руководствуется определенным достижением, но если существует два врага, которые стремятся достичь одного и того же, то они логически становятся врагами и друг другу тоже, а следовательно, часть их злобной силы будет отвлечена от нас.

— Это правда!

— Целью достижения наших врагов является французская корона. Ищущих этой короны двое: Генрих Наваррский и Генрих Гиз. Если ни один из них не успел в этом достижении, то потому, что ему приходилось ограждать себя от соперника. Но, как знать, не будь на свете одного из них, быть может, другой уже давно овладел бы троном Валуа!

— Да, это так!

— Значит, раз трон Валуа не может освободиться от всех врагов, пусть их будет несколько. Между тем, захватив Генриха Наваррского и вручая его судьбу лотарингцам, мой сын лишь помогает Гизу освободиться от соперника, но не предохраняет трона Валуа… В скверное дело замешался герцог! — и, не говоря более ни слова, королева молча дошла до потерны, указанной ею утром герцогу Анжуйскому. Однако, прежде чем постучаться, она сказала своему спутнику: — Надвинь шляпу глубже на лоб и прикрой лицо полой плаща, чтобы маски не было видно!

Незнакомец повиновался. Тогда королева постучала в дверь потерны, которая немедленно открылась, причем во тьме коридора слабо вырисовался какой-то мужчина. Это был герцог Франсуа, во тьме и одиночестве поджидавший мать.

— Это вы? — спросил он. — А кто с вами?

— Это Асти, — спокойно ответила Екатерина, причем незнакомец молча поклонился герцогу.

— Следуйте за мною, — сказал тогда Франсуа. — Но осторожнее: здесь приступочка!

Екатерина тихо рассмеялась.

— Полно, сын мой, — сказала она, я лучше тебя знакома с этим замком и с завязанными глазами пройду, не споткнувшись, куда угодно. Я ведь долго жила здесь с твоим отцом, когда он был еще герцогом Анжуйским! Скажи мне только, что помещается в кабинете покойного короля?

— Я оставил там свой кабинет!

— Отлично. А кто живет над кабинетом?

— Никого. Я не выношу, чтобы над моей головой ходили!

— Совсем хорошо! Ну, так проведи меня в эту верхнюю комнату. Ступай вперед, я знакома с лестницей!

Герцог запер дверь потерны и пошел наверх в сопровождении королевы-матери и незнакомца.

У дверей комнаты Екатерина спросила:

— Надеюсь, герцог в кабинете у тебя?

— Нет еще, но он должен сейчас прийти, чтобы решить со мною вопрос о наваррском короле. Впрочем, может быть, он уже пришел и ждет меня…

— Ну, так ступай к нему, сын мой!

— А вы останетесь здесь?

— Да.

— Без света?

— Без света.

— Когда мне прийти за вами?

— Когда услышишь сверху три удара.

— Хорошо, матушка!

Герцог ушел, а Екатерина с незнакомцем вошли в комнату. На пороге королева приказала своему спутнику сесть у самого входа в кресло, а сама на цыпочках пошла к противоположной двери стене. Здесь ее рука стала ощупывать тайную пружину. Наконец она нашла искомое, и вдруг из стены вырвался яркий луч света.

— Что это? — с некоторым испугом спросил незнакомец.

— Подойди, и увидишь сам! — ответила Екатерина. Незнакомец осторожно подкрался к светящемуся отверстию и увидел, что там виднеется какая-то сверкающая наклонная пластинка.

— Здесь применено старинное изобретение, которое, наверное, знакомо тебе, — сказала Екатерина, — в потолке кабинета имеется отверстие, над которым тайно прикреплено в наклонном положении зеркало из полированной стали так, что в нем отражается вся комната. Системой дальнейших зеркал это отражение передается сюда, так что, глядя в отверстие, можно видеть все происходящее в кабинете. А вдобавок еще, благодаря системе слуховых труб, можно также и слышать все, что там говорится. Ну-ка, взгляни!

Человек в маске приблизил лицо к отверстию.

— В самом деле! — воскликнул он.

— Что ты видишь?

— В кабинете перед столом сидит какой-то мужчина; его лица не видно; он нетерпеливо переворачивает страницы книги.

— Это герцог Гиз. Он один?

— Да, но дверь отворяется… и… вошел герцог Франсуа!

— А! Ну, так уступи мне теперь место!

Королева прислонилась к стальному зеркалу. Герцог Анжуйский и Гиз молча раскланялись друг с другом, но не говорили пока еще ни слова. Однако вскоре в глубине кабинета открылась вторая дверь, и вошла женщина. Это была Анна Лотарингская.

— Ого! — пробормотала королева-мать. — Раз в дело вмешалась очаровательная Анна, положение становится серьезным. Надо внимательно слушать, что там происходит! — и она приникла ухом к слуховому отверстию.

XXXV

— Милый кузен, — сказала Анна Лотарингская, войдя в кабинет, — разрешите мне резюмировать создавшееся положение!

— Прошу вас, очаровательная кузина! — галантно ответил Франсуа.

— Наваррский король в нашей власти…

— О, да, и я отвечаю вам за то, что стены его темницы достаточно прочны, чтобы он не мог выйти из нее без посторонней помощи!

— Да, это так. Но самое лучшее во всем этом то, что он доставлен в Анжер ночью, его никто не видел и, кроме нас, моего брата и меня, никто не знает, что он привезен сюда. Что же касается видама Панестерского, то за него я вполне отвечаю — он болтать не будет. Следовательно, можно считать, что пленение наваррского короля состоялось в полной тайне.

— Но что же тут такого? И что за преимущество видите вы в тайне, окружающей пленение наваррского короля?

— Огромное преимущество, кузен. Католическая религия, герцогство Лотарингия и королевство Франция не имеют более злого врага, чем этот королишка. Его смерть будет встречена с чувством большого облегчения, но если мы самовольно казним его, то вся Европа подымется на нас, и даже сам французский король потянет нас к ответу. Но зачем нам оповещать об этом весь мир? Наверное, в Анжерском замке найдется какая-нибудь подземная темница, где мрак и сырость быстро насылают смерть и избавляют узника от мук жизни…

— Гм… если поискать, то, пожалуй, найдется! — ответил Франсуа.

Анна очаровательно улыбнулась.

— Я вижу, что мы столкуемся, — сказала она.

— А уж это смотря по обстоятельствам, — невозмутимо ответил герцог.

Эта фраза заставила Анну Лотарингскую поморщиться, но она промолчала, ожидая пояснений со стороны герцога Анжуйского. Однако Франсуа недаром был сыном Екатерины Медичи, недаром в его жилах текла итальянская кровь, и недаром он был воспитав на принципах великого политического хамелеона Макиавелли. Поэтому он стал исподтишка и издалека показывать зубы.

— Вы все предвидели, все учли, прелестная кузина, — начал он, — но не затронули тут одного обстоятельства. Генрих Бурбонский, король Наварры, имеет после меня наибольшие права на французский трон…

— Мы с ним находимся на одинаковом положении в этом отношении! — поспешил заметить Генрих Гиз.

— Ну уж извините: он ближе к трону на одну степень! А ведь у моего царственного брата нет детей, значит, если он опочиет в Бозе, то…

— Вы наследуете ему, кузен!

— Как знать? Эх, Господи! Жизнь человеческая зависит от таких пустяков!.. Какая-нибудь маленькая пулька, острие стилета, падение с лошади или… зернышко тонкого яда, и нет человека!

Генрих Гиз невольно вздрогнул и переглянулся с сестрой при этих словах.

— Так вот-с, — продолжал Франсуа, — выслушайте меня как следует, дорогой кузен и прелестная кузина. Вы овладели особой наваррского короля… это было очень политично, но… вы сделали большую ошибку, упустив из вида кое-что…

— Именно?

— Да вы привезли его в Анжер, а не доставили в Нанси! Там, видите ли, господами его судьбы стали бы вы и могли бы сделать с ним все, что вам угодно, не считаясь ни с кем…

— То есть, иначе говоря, — с раздражением произнес Гиз, — вы хотите сказать, что здесь мы не властны над судьбой своего пленника?

— Разумеется. Тут судьба наваррского короля гораздо более зависит от меня, чем от вас.

— Значит, мы совершили ошибку, доверившись вам?

— Ну, это смотря по тому, как… Видите ли, если я помогу вам стереть с лица земли наваррского короля, то устрою ваши дела, но никак не свои. Я только приближу вас на одну степень к французскому трону, только и всего!

— Да что же из этого? Разве мы когда-нибудь будем царствовать?

— Гм… Как знать?

— Да ведь вам нет и тридцати лет, а королю только тридцать два!

— И я, и король — люди, которым так легко умереть! При этих словах герцог Гиз снова обменялся с Анной взглядом, в котором заключалась целая политическая программа.

— Дорогой кузен, — сказала затем герцогиня Монпансье, — мы предвидели это возражение с вашей стороны! Но благоволите выслушать теперь и нас тоже. Варфоломеевская ночь была только началом ожесточенной борьбы католичества против протестантства; эта борьба временно замерла, так как у католической партии нет достаточно энергичного и талантливого вождя. Ныне царствующий король Франции никогда не станет таким вождем.

Он слишком впал в порок и изнеженность, чтобы серьезно преследовать государственную задачу первой важности; к тому же его престиж падает с каждым днем. Мы имеем верные сведения, что папа собирается отлучить его от церкви. Если это совершится, вся Франция отвернется от него и выберет себе другого короля. Но в таких случаях народ не имеет свободного выбора, а избирает лицо, указанное папой. Ну, а папа всецело стоит за интересы Лотарингского дома. Значит, кого укажет наша семья, тот и будет королем!

— Ну… а ваша… семья?

— Укажет на принца, который сумеет к тому времени доказать свои союзнические чувства.

— И… этот принц?

— Вам стоит только захотеть, чтобы стать им! — сказала Анна и, в то время как герцог Анжуйский, словно ошеломленный, откинулся назад, торжественно прибавила: — Ваше высочество, Франсуа Валуа, герцог Анжуйский и наш кузен! Угодно ли вам через шесть месяцев от сего числа стать французским королем?

— О-го-го! — пробормотала Екатерина Медичи. — Значит, я не ошиблась?

XXXVI

Вернемся, однако, к наваррскому королю. Мы расстались с ним в тот момент, когда, высунувшись из окна по приглашению герцогини Анны и увидав там отряд лотарингских всадников, Генрих возложил всю надежду на свою звезду. В ответ на его восклицание по этому поводу, Анна ответила:

— Будем ждать, пока звезда придет вам на помощь, кузен, а пока что вам уж придется отдаться всецело в мою власть. Сейчас подадут портшез, вы соблаговолите надеть монашескую рясу и бархатную маску, а кроме того, дать мне честное слово, что в пути вы ничем не попытаетесь открыть свое инкогнито.

— А если я откажусь, прелестная кузина?

— Тогда мне придется прибегнуть к мерам, которые мне самой внушают глубокое отвращение. Я кликну своих людей, вам заткнут рот кляпом, а на голову накинут глухой капюшон.

— Это совершенно бесполезно, прелестная кузина, та; как я готов последовать вашим желаниям. Но каким способом я должен буду совершить свой переезд?

— Как я уже сказала, вы поедете в портшезе, причем я предполагаю составить вам компанию!

Генрих Наваррский во всех случаях жизни оставался галантнейшим из принцев. Поэтому он взял руку герцогини, поднес ее к губам и воскликнул:

— Ах, вы очаровательны, кузиночка! Какая жалость, что я нс могу быть любимым вами!

— Опять? — улыбаясь сказала герцогиня.

— Но… всегда, кузиночка!

— Дорогой кузен! — насмешливо ответила Анна. — Я пошлю к вам видама Панестерского, и вы можете исповедоваться ему в той самой жгучей любви ко мне, которую вы доверили позапрошлую ночь девице Берте де Мальвен! — и с этими словами, сопровождаемыми ироническим смехом, герцогиня, сделав Генриху реверанс, скрылась в потайном проходе.

Через час Генрих уже ехал с Анной в портшезе, направляясь к Анжерскому замку, куда они и прибыли через семь часов пути. По одному знаку герцогини городские ворота открылись, пропуская кортеж, причем дежурный офицер даже не осмелился спросить, кто — таинственный незнакомец, сопровождавший Анну. То же самое было и в замке, так что приезд Генриха Наваррского совершился в полной тайне.

Когда они поднимались по лестнице, герцогиня шепнула Генриху:

— Кузен, вы только что говорили мне о своей любви, не правда ли?

— О да, я люблю вас!

— Я верю вам, но… все-таки…

— Все-таки?

— Ну, об этом потом. А пока приглашаю вас отужинать наедине со мною.

— А где?

— В моем помещении; мне должны были приготовить здесь комнаты.

— С восторгом принимаю ваше приглашение, — ответил Генрих, непрестанно думавший о способе сбежать из плена.

Наверху лестницы они встретили двух мужчин, закутанных в плащи так, что их лиц не было видно, — . Генрих сразу узнал в них по чутью герцогов Гиза и Анжуйского. Оба они расступились, пропуская парочку. Кроме них, на лестнице не было никого видно было, что тайну прибытия наваррского короля решили сохранить во всей строгости.

Герцогиня на минутку остановилась около одного из мужчин, стоявших при входе в дверь, и затем уверенно повела Генриха по коридорам. Наконец она открыла перед ним дверь и попросила его войти в комнату, сказав:

— Будьте добры расположиться здесь пока. Через час я приду за вами, и мы будем ужинать. Но не пытайтесь бежать! Малейшей попыткой к бегству вы подпишете себе смертный приговор, так как вас очень хорошо стерегут!

С этими словами Анна удалилась. Как уже знает читатель, она отправилась на совещание с братом и герцогом Франсуа, где была решена участь наваррского короля. Отныне судьба Генриха всецело зависела от Анны. Добившись этого и получив от Франсуа кое-какие инструкции, герцогиня отправилась за Генрихом, чтобы угостить его ужином согласно данному ею обещанию.

Этот ужин происходил в нарядной, уютной комнате, где все — обои, мебель, ковры — было зеленого цвета. В глубине, в алькове, стояла приветливая широкая кровать. Посредине комнаты был накрыт богатый стол, манивший разнообразными кушаньями и винами.

— Прошу вас к столу, кузен! — ласково сказала Анна. Генрих подошел к герцогине, со свойственной ему галантной наглостью обвил ее змеиную талию и воскликнул:

— О, как вы прелестны, кузина, и как я вас люблю! Анна засмеялась, не пытаясь вырваться из его объятий.

— Знаете, кузен! — сказала она. — Ваш взор блестит такой страстью, ваша улыбка дышит такой искренностью, что я готова даже поверить вам!

— Но как же иначе, прекрасная кузина? — воскликнул Генрих, целуя при этом Анну.

— Вы любезнейший из принцев! — нежно сказала Анна в ответ на эту ласку. — Итак, вы любите меня?

— Клянусь спасением своей души!

— Почему же вы любезничали на шаланде с этой противной Бертой?

— Я чувствовал, что моя любовь к вам способна навлечь на меня только беды, и искал противоядия.

— Вы очаровательны, кузен!

— И прибавьте — искренен, кузина!

— Ну уж!

— А какой прок мне теперь лицемерить? Раз уж мне суждено последовать за вами в Лотарингию и окончить свои дни в плену, то я готов забыть всю политику и жить только вашей любовью. Авось в любви нам больше повезет, чем в политике!

— Весьма возможно, — иронически ответила Анна. — Однако сядем за стол! За вкусным ужином так хорошо говорится о любви!

— Это правда!

— Не разрешите ли вы мне налить вам несколько ложек этого превосходного ракового супа?

— О, с удовольствием, но…

— Но? Что с вами, кузен? Почему вы так нахмурились?

— Мне пришла в голову скверная мысль: у кузена Франсуа на службе целая куча итальянцев, а эти итальянцы — все отравители; как знать, не итальянец ли повар герцога Франсуа?

— Понимаю! — смеясь ответила герцогиня. — Но не бойтесь, следуйте моему примеру! — и она первая принялась за суп.

— Это успокаивает меня, — сказал Генрих и тут же отдал знатную честь раковому супу.

Затем герцогиня взяла бутылку с хересом и налила желтоватой влаги в стакан себе и своему компаньону.

— Гм! — сказал на это Генрих. — А как вы думаете, не итальянец ли — виночерпий герцога?

В ответ на это герцогиня, улыбаясь, отпила из своего стакана. Видя это, Генрих тоже последовал ее примеру и осушил свой бокал за здоровье прелестной кузины.

XXXVII

Они мирно и весело продолжали ужинать, и Генрих становился все настойчивее в своих любезностях. Герцогиня отвечала ему шутками и насмешками, но ее взгляд все смягчался, и наконец она со вздохом сказала:

— Ах, а ведь вы — человек, которому я могла бы поверить!

— Но, дорогая кузина… — начал Генрих, однако Анна перебила его:

— Выслушайте меня. Вы — мой пленник, и я собираюсь увезти вас в Нанси, где вы окончите свои дни. Но…

Тут Анна встала и подошла к дверям, чтобы убедиться, что их никто не слушает.

В ее движениях, позе, жесте было столько изящества, что Генрих еще раз должен был признаться себе, что она очень красива. Он не стал таить это впечатление про себя, а тут же воскликнул:

— Ей-богу, кузиночка, король Генрих III сделал большую ошибку, не женившись на вас!

Эти простые слова произвели неожиданный эффект на герцогиню. Ее взор засверкал гневными молниями, губы судорожно сжались, и вся она показалась Генриху олицетворением мстительной злобы.

— Да, — ответила она, — этот человек совершил страшное безумие, так как я сделала бы из него величайшего государя в мире.

— Какая жалость, что я уже женат! — пробормотал наваррский король. — А то вы помогли бы мне увеличить мое крошечное государство!

Но Анна не улыбнулась в ответ. Ее лицо приняло, наоборот, важное, почти торжественное выражение.

— Кузен, не шутите этим! — сказала она. — Давайте поговорим серьезно, так как от вашего ответа зависит, воцарится ли между нами мир или продлится война!

— Но мне кажется, что мы с вами находимся в разгаре военных действий. Разве я — не ваш пленник?

— И да, и нет!

— Это как?

— Вы похитили меня в Блуа и повезли в Наварру. Я контрингригой подставила вам ловушку и привезла вас пленником в Анжер, чтобы доказать вам, что я в состоянии бороться с вами.

— О, я охотно признаю это!

— Так выслушайте же меня, кузен, я хочу всецело открыться вам. Странная у меня судьба! Карл IX должен был жениться на мне и не женился. Генрих III был моим женихом и потом отверг меня. Электор палатинский сватался за меня. Я была близка к короне Франции и Германии, но и та, и другая ускользнули от меня. Дочь и сестра государей, я не смогла сама добиться трона, не могла добиться власти…

— А вам хотелось бы властвовать?

— О! — воскликнула Анна, и в ее взоре отразилась целая буря страстей и желаний. — За корону, за власть я бы… Но будем последовательны. Сегодня по дороге из замка видама Панестерского сюда я мечтала о разных вещах; между прочим, мне представился план, который было бы нетрудно осуществить.

— Именно?

— Я хочу разделить половину Европы на две части. Генрих с ироническим недоумением взглянул на Анну и ответил:

— Не находите ли вы, что мы несколько уклонились от своей темы? Я начал с объяснения в любви, а вы сводите это к предложению исправить заново карту Европы!

— Вы только послушайте. Половина Европы, которую я имею в виду, будет отделяться линией, идущей по Рейну от устья до источников и затем по Альпам до Адриатики.

— Иначе говоря, эта половина вместит в себе Фландрию, Лотарингию, Эльзас, Франшконте, Швейцарию, Савойю и Италию?

— Вы забыли еще Францию и Испанию, кузен!

— И Наварру тоже?

— Да, и Наварру. Из этой территории я вырежу два государства. К первому отойдут Фландрия, Эльзас, Лотарингия, весь левый берег Соны и Роны, Италия, Савойя и Швейцария.

— Так-с. А вторая?

— Вторая начнется у Парижа, захватит Нормандию и Бретань, Анжу и Пуату, оба берега Луары и Гаронны…

— Наварру, Испанию и Португалию?

— Вот именно.

— Вот это будет славное королевство! Продолжайте же, кузина! Кого вы посадите государем в первую половину?

— Моего брата герцога Гиза, которому слишком тесно в Лотарингии.

— Допустим. Ну а кому вы предназначаете вторую?

— Принцу, который по своему желанию будет называться королем Франции или Гаскони.

— Черт возьми!

— Последнее потому, что, по-моему, истинной столицей должен быть Бордо.

— Кто же будет этим государем?

— Это вы, кузен!

— Должно быть, вино вашего кузена Франсуа Валуа отличается особыми свойствами, если способно внушить вам такие милые шутки, кузина!

— Но я вовсе не шучу!

— Нет? Ну извиняюсь! Я — весь слух и внимание!

— Итак, предположим, что карта Европы переделана по моему плану. Тогда ваше государство будет состоять из половины Франции, католической на две трети, и Испании, которая вся католическая. Ваши новые подданные, которых будет подавляющее большинство, не примирятся с государем-еретиком, и, следовательно, вам придется отказаться от реформаторства и перейти в лоно католической церкви.

— Ну, так что же? Я вовсе не так легкомыслен, как вы думаете, и не так уж ненавижу папу, чтобы не мог в один прекрасный день примириться с ним. Ну-с, а потом?

— Потом вы женитесь на мне и возложите на мою голову корону, которую я вам дам.

— Это будет вполне справедливо, но…

— Разве вы не уверяли меня только что в своей любви?

— О, конечно! — ответил Генрих, снова целуя Анну.

— За нас будет сам папа! — продолжала она.

— Разумеется, если я отрекусь от гугенотства.

— И царствующие дома Наварры и Лотарингии станут вершителями судеб всего мира.

— Все это прекрасно, но…

В этом «но» чувствовалось противоречие, и брови герцогини досадливо сморщились.

— Что вы имеете возразить? — нетерпеливо спросила она.

— Все, что вы говорили до сих пор, мне очень по душе, но… как я могу жениться на вас, когда я уже женат?

— Я предвидела это, кузен. Когда вы женились на Марго, то были гугенотом; стоит вам перейти в католичество — и папа расторгнет ваш первый брак.

— О, это — действительно прекрасная идея, но…

— У вас имеется еще «но»?

— Да! Что будет с нынешним королем Франции Генрихом III?

— Я уже приобрела специально для него золотые ножницы, чтобы остричь ему волосы и затем запереть его в монастырь.

— Отлично! Вы положительно все предвидели. Но…

— Как! Еще «но»?

— Ну, да… я хотел только заметить, что испанский король обращался ко мне с таким же предложением!

— В самом деле?

— Он предлагал мне руку своей сестры: говорят, будто она очень красива.

— Потом?

— Потом… Париж и Лувр. А в возмещение за мое бедное наваррское королевство он предлагал мне… богатую Лотарингию вместе с вашими нансийскими дворцами, кузина!

У герцогини вырвался возглас гнева и удивления.

— И вы отказались? — спросила она затем.

— Отказался, — подтвердил Генрих.

— Ну-с, а на мое предложение что вы ответите, кузен? Но Генрих Наваррский недаром был гасконец, а ведь гасконец никогда не ответит прямо на самый прямой вопрос, если есть хоть малейшая возможность ответить уклончиво. Так и Генрих вместо категорического ответа принялся молча вздыхать.

— К чему эти вздохи? — спросила герцогиня.

— Я вспомнил о бедной Марго. Что станется с нею, если я оттолкну ее?

— Она утешится с новым любовником, только и всего!

— Да неужели? — наивно спросил Генрих. — Неужели вы думаете, что Марго…

— Ну вот еще! Мало ли у нее было приключений!

— Не может быть!

— Но уверяю вас!

Генрих снова вздохнул и затем сказал:

— Ну, в таком случае не будем говорить о ней! — и он опять вздохнул.

— О ком вы вздыхаете теперь? — кокетливо спросила Анна.

— Но… этот бедный Амори! Что будет он делать в монастырской тиши?

— Он будет устраивать религиозные процессии: ведь вы знаете, что это его страсть!

— Да, это правда! — и Генрих вздохнул снова.

— Ну, что у вас еще там такое?

— Ну а наш кузен Франсуа? Что будет с ним?

— С герцогом Анжуйским? О, этому-то не прожить и года. По крайней мере, все доктора говорят так!

— А! Ну, так пусть умирает спокойно! Герцогиня решила, что Генрих Наваррскии окончательно побежден, и, обвив его шею и нежно прижимаясь к нему, сказала:

— О, я отлично знала, что вы примете мое предложение, кузен! Генрих ласково высвободился из ее объятий и сказал с самым наивным видом на свете:

— Да я и не думал соглашаться, прелестная кузина!

— То есть… как это?

— Ну да! Раз наследнику трона, герцогу Франсуа, не осталось жить и года, то из-за чего же я буду хлопотать? Все равно после короля Генриха III законным наследником остаюсь я. К чему же мне пускаться на разные ухищрения, чтобы добиться того, что и без этого по праву мое?

При этих словах Анна отскочила со стоном уязвленной тигрицы.

— Значит, вы… отказываетесь? — задыхаясь спросила она.

— Категорически!

— И вы рискуете иметь отныне во мне беспощадного врага?

— Полно! От ненависти женщины еще не умирают!

— Но вы в моей власти!

— В настоящий момент — да. Но как знать? Бог велик, а будущее неизвестно.

— Берегитесь!

— Сударыня, — ледяным тоном ответил Генрих, — мне остается только поблагодарить вас за честь, которую вы мне сделали, пригласив меня отужинать с вами! — и король встал, желая этим показать, что считает разговор окончательно исчерпанным.

Герцогиня была бледна от бешенства, и ее взор метал молнии.

— Помните, — прошипела она, — этим ответом вы подписываете себе смертный приговор. Ваша участь уже была решена, и лишь в моей власти было даровать вам жизнь и счастье. Вы отвергаете мою спасительную руку. Берегитесь!

— Покойной ночи, прелестная кузина!

Анна пошла к двери. На пороге она обернулась и послала Генриху последний взгляд, в котором смешивались политическая ненависть и бешенство отвергнутой женщины. Однако Генрих, не обращая внимания на нее, спокойно налил себе стакан вина и принялся осушать его, приговаривая:

— Нет, вина кузена Франсуа решительно превосходны, и я был неправ, заподозрив его виночерпия!

Анна с треском захлопнула дверь. Щелкнул ключ в замке. Генрих Наваррскии остался один.

— Черт возьми! — пробормотал он. — Эта чудачка вообразила, что я соглашусь обречь себя на столько хлопот ради чести именоваться королем Гаскони, когда я уверен, что мне все равно не миновать титула короля всей Франции! Но… для последнего необходимо сначала выйти отсюда. Впрочем, зачем я буду думать теперь об этом? Утро вечера мудренее, а я так устал, что мне лучше доверить себя сну, отдохнуть и уже завтра решить на свежую голову, как выбраться из этой ловушки!

Однако, прежде чем кинуться на кровать, Генрих тщательно исследовал стены. Он убедился, что, кроме той двери, через которую ушла герцогиня Анна, никакого явного или тайного прохода в комнату не имеется. Затем, забаррикадировав эту единственную дверь, он разделся и с наслаждением кинулся на кровать.

Он пролежал так несколько минут и только было начал погружаться в дрему, как в полу что-то щелкнуло и кровать слегка заколебалась. Генрих хотел сейчас же вскочить, но не тут-то было! Три мощных пружины выскочили из деревянных частей кровати и притиснули пленника вплотную к ложу, а само оно начало опускаться, плавно покачиваясь. Напрасно Генрих кричал, напрасно пытался вырваться из стальных объятий — предательский механизм продолжал свое дело.

Наконец кровать остановилась, пружины опять исчезли, и Генрих почувствовал себя на свободе. Он кое-как оделся во тьме, соскочил с кровати, но его ноги встретили скользкий, сырой пол.

Тогда Генрих понял все. Еще в детстве он слыхал, что в анжерском замке имеется так называемая «зеленая» комната, кровать которой установлена на подвижном трапе. С помощью этой кровати без шума и огласки отделывались от неугодных людей, которые исчезали без следа, так как погреба, куда опускался трап, были расположены довольно глубоко под землею, не имели выхода и были окружены непроницаемыми стенами.

— Н-да-с! — сказал себе Генрих. — Моей звезде будет довольно затруднительно заглянуть сюда. Но как знать? Ведь заглядывают же звезды в самые глубокие колодцы? Ну а пока что необходимо отоспаться, так как силы мне очень и очень понадобятся. Кровать уже исполнила свое дело, и нового предательства мне от нее ждать нечего. А потому заснем! — и Генрих снова улегся на кровать и заснул крепким сном.

XXXVIII

Когда Генрих Наваррский проснулся, в его темнице было не так уже безотрадно темно. Сверху пробивался маленький луч света, и, освоившись с полутьмой, глаз узника мог отдать себе отчет, где он находится.

Осмотр дал очень мало утешительного. Овальная камера, где помещался Генрих, не имела ни окон, ни дверей. Стены ее были сложены из массивных камней, цемент между которыми от старости сам превратился в камень. Только наверху виднелся люк, через который спустилась кровать. Но до этого люка было много сажен, и, чтобы добраться туда, надо было извне привести механизм в движение и снова поднять кровать наверх. Словом, как ни исследовал наваррский король свою тюрьму, нигде не было видно ни малейшей возможности спастись. Оставалось только ждать какого-нибудь счастливого случая; но откуда мог явиться таковой, Генрих не мог даже приблизительно представить себе. Вдобавок ко всему его начали мучить голод и жажда. Неужели о нем забыли, или… или это тоже входило в программу мести Анны Лотарингской? Уж не хотят ли уморить его с голода? О, из всех смертей это была бы самая мучительная!

И снова, и снова принимался Генрих осматривать свою комнату, но, как и прежде, нигде не было видно ни малейших следов какого-нибудь выхода. А тут еще единственный луч света, шедший сверху, стал тускнеть и угас. Видимо, опять наступил вечер. Целые сутки провел он в заточении, а спасения не было… не было…

Генрих почти с отчаянием бросился на кровать. Он пытался не терять бодрости и веры в свою спасительную звезду, старался сохранить остатки своей обычной благодушно-иронической философии; однако действительность была так страшна, положение так безнадежно, что невольно в душу закрадывался смертельный ужас. Умереть таким образом! Попасться в такую глупую ловушку? Покончить свои дни в тюрьме в тот самый момент, когда будущее, казалось, засверкало особенно радужной надеждой? О, какая бессмысленная, какая жестокая ирония судьбы!

Вдруг какой-то шум привлек обострившийся в тишине слух короля. Генрих вскочил и стал прислушиваться. Наверное, это скрипнули там наверху; может быть, поднимают люк, чтобы спустить узнику съестные припасы?

Шум повторился, однако он шел не сверху. Генрих не мог понять, откуда именно доносился он, но ему казалось, что этот шум, похожий на скрип отпираемого заржавленного замка, доносится не то снизу, не то сбоку, но уж никак не сверху.

Сердце сильно забилось у Генриха, в душе сверкнула новая надежда. Теперь звук стал явственнее, хотя принял совсем другой характер: где- то у стены осторожно, но настойчиво работали мотыгой. Теперь наваррский король уже отчетливо мог разобрать, что шум шел у стены из-под пола. Генрих соскочил с кровати и прилег ухом к полу. Да, шум становился все явственнее, сомневаться было невозможно — кто-то шел на помощь пленнику! Но кто? Ноэ? Гасконцы? Или другой неведомый друг?

Генрих не успел ответить себе на этот вопрос, как плита, на которой он лежал, покачнулась, и только он успел вскочить на ноги и отпрыгнуть в сторону, как эта плита поднялась, открывая проход. Из последнего вырвался луч света, и сейчас же в камеру вползли два человека. Один был в маске и имел вид знатного барина, в руках у него был фонарь, другой, по-видимому, был простым рабочим.

— Ваше величество, — сказал человек в маске, — мы друзья, пришедшие освободить вас!

«Где я слышал этот голос?» — подумал Генрих, невольно вздрогнув при словах незнакомца.

А человек в маске продолжал:

— Не шумите, не расспрашивайте, а прыгайте вниз, я выведу вас на свежий воздух! — он протянул Генриху руку, помог ему спуститься и затем обратился к каменщику: — Надо поставить плиту на прежнее место и постараться привести все в прежний вид.

Они подождали, пока каменщик справится со своей задачей, и затем осторожно направились по узкому, невысокому подземному коридору. В нескольких местах они останавливались, и каменщик опять заделывал проходы, в нескольких местах замаскированный незнакомец запирал тяжелые железные двери. Наконец после получасового перехода открылась последняя дверь, и в лицо наваррского короля ударила струя свежего, сырого воздуха. Генрих поднялся на две ступеньки и вдруг увидел звездное небо, тогда как прямо перед ним с глухим шумом и рокотом катились темные массы воды.

— Это Луара! — кратко пояснил замаскированный. — Теперь следуйте за мною!

«Странное дело! — снова подумал Генрих. — Я положительно слыхал прежде этот голос!»

Некоторое время незнакомец вел спасенного Генриха вдоль берега Луары, наконец они углубились в сеть узких кривых переулочков.

— Куда вы меня ведете? — спросил Генрих.

— К спасению, государь.

— Значит, я был в большой опасности?

— В смертельной. Вас хотели уморить с голода!

— Я так и думал, — пробормотал Генрих, который не мог отделаться от невольной дрожи.

— К счастью, друзья зорко следили за вами.

— Какие друзья?

Генрих увидел, как сверкнул взор незнакомца, когда последний с горечью ответил:

— Друзья, о дружеских чувствах которых вы даже не подозревали.

— А я увижу этих друзей?

— Да, сейчас! — незнакомец указал на одну из дверей и прибавил: — Вот сюда! — и он отодвинулся, пропуская рабочего с киркой, в руках у которого был ключ.

— Значит, здесь живут мои неведомые друзья?

— Да.

— Но… вы?

— Я — выходец с того света.

— Что вы хотите сказать этим?

— А вот судите сами! — и с этими словами незнакомец одной рукой поднес фонарь к своему лицу, а другой приподнял маску. У Генриха вырвался крик ужаса.

— Но это невозможно! Ведь ты умер! — крикнул он.

— Но сударь! — ироническим тоном произнес незнакомец, оправляя на себе маску. — Вы, конечно, поверите, что я не по доброй воле стал вашим другом.

— Еще бы! Я думаю!

— Но я повиновался полученным мною приказаниям.

— От кого?

— Вы это сейчас узнаете, — и замаскированный толкнул дверь, приглашая Генриха войти.

Наваррский король мгновенье поколебался и сказал:

— Как знать? Может быть, ты расставил мне новую ловушку?

— К чему бы я стал тогда столько хлопотать над вашим освобождением? И для чего мне было показывать вам свое лицо?

— Ты прав! — и с этими словами Генрих вошел в дом. Незнакомец повел его по полутемному коридору и наконец остановился перед дверью, но, перед тем как открыть ее, снова обернулся к Генриху и сказал:

— Государь, я был вашим ожесточенным врагом, однако за то зло, которое вы мне причинили…

— И которое ты сам навлек на себя, несчастный!

— Пусть! Но ведь если я и навлек на себя это зло, то надо согласиться, что, идя против вас, я лишь следовал приказаниям свыше. Я был душой и телом с вашими врагами…

— Ну и что же?

— Но, если эти враги станут вашими друзьями, простите ли вы меня?

— Да.

— И дадите ли вы мне слово, что не выдадите тайны моего воскрешения?

— Клянусь в этом!

— Благодарю вас, ваше величество!

Человек в маске постучал в дверь, и в ответ послышался женский голос, приглашавший войти. Дверь открылась, и изумленный Генрих очутился перед королевой Екатериной, которая встретила его следующими словами:

— Добро пожаловать, сын мой! По ее знаку замаскированный ушел, закрыв за собою дверь. Тогда королева села и продолжала:

— Знаете ли вы, сын мой, что я вырвала вас из когтей смерти?

— Государыня!..

— Хотите забыть все прошлое и помнить лишь об одном: что вы — муж французской принцессы крови? Я понимаю, вы еще не освоились с происшедшим, еще не постигли логики вещей. Ну, так сядьте и выслушайте, что я вам скажу!

Генрих повиновался.

Королева продолжала:

— Этой ночью в Анжерском замке был заключен договор. Я хорошо знакома с Анжерским замком; я долго жила здесь с покойным королем-супругом и в свое время приняла все меры, чтобы иметь возможность слышать все происходящее в замке. Я прибыла вовремя и слышала все: совещание Генриха Гиза и Анны Монпансье с герцогом Анжуйским, разговор Анны с братом, а также все, что говорилось между вами и герцогиней Анной за ужином в зеленой комнате. И вот этот-то разговор окончательно решил мои сомнения. Я и прежде думала спасти вас, чтобы не усиливать партии Гизов, но после вашего благородного ответа этой злодейке Анне я поняла, что вся надежда будущего — только в вас! Теперь я разъясню вам в кратких словах всю сеть происшедших здесь переговоров. Гизам надо было во что бы то ни стало получить право распоряжаться вашей судьбой. Чтобы добиться этого права, они предложили Франсуа поднять восстание против короля Генриха III и обещали ему поддержку для возведения на трон его, Франсуа. Однако последний тоже отравлен Гизами — он еще сам не знает этого, как не знает того, что яд, данный ему, действует медленно, но верно. Через год, самое большое через два, Франсуа не будет на свете. Это время Гизы хотели употребить на борьбу с королем, и борьба была бы легка, так как Гизы надеялись привлечь к себе единственных соперников, то есть Франсуа и вас. Анна надеялась, что ввиду затруднительного положения вы пойдете на соглашение с нею и сделаете ее своей женой. Если бы вы приняли ее предложение, она дала бы вам возможность бежать, а под видом вас для успокоения Франсуа был бы спущен в подземелье кто-нибудь другой. Если же вы не захотели бы согласиться, как это и случилось, то вас решено было уморить голодом в подземелье зеленой комнаты. Но… они ошиблись в расчетах! Я еще много лет тому назад велела устроить тайный ход в это подземелье, известный только мне одной, и им я и воспользовалась, чтобы спасти вас!

Екатерина замолчала. Генрих взял ее руку и почтительно поцеловал.

— Да, я должна была сложить оружие! — продолжала Екатерина, и в ее голосе звучала глубокая скорбь. — С самого начала я тщательно оберегала род Валуа от гибели. Но на моих глазах гибли отпрыски этого рода, не оставляя новых побегов. Теперь осталось только два представителя рода Валуа — Генрих и Франсуа. Франсуа отравлен, как я уже сказала, он — не жилец на белом свете. А Генрих — бездетен. К кому же перейдет трон? Неужели к Гизам? О, нет! Это я уж никак не могла допустить! Так пусть же не угасают Бурбоны, и, если Валуа суждено умереть без продолжателя рода, пусть Генрих Бурбонский воссядет на древний трон французских королей!

— Но, государыня, — воскликнул наваррский король, — ведь кузен Генрих молод и здоров, он еще долго процарствует!

— Допустим, ну а… после него?

— Разве у него не может родиться сын?

— Нет! — грустно ответила Екатерина, покачав головой. Однако, что бы то ни было, сколько бы ни продлилось царствование Генриха, я верю, что вы не пойдете ни на какие интриги, ни на какое насилие, чтобы захватить трон в свои руки. Если Генрих умрет без наследника — трон по праву ваш. Но обещаете ли вы мне, что до того времени вы будете всеми силами и мерами защищать трон Валуа от всякого посягательства на него извне?

— Обещаю и клянусь!

— Ну, так приди в мои объятья, сын мой! — и Екатерина, обняв наваррского короля, сердечно поцеловала его.

Генрих ответил ей таким же сердечным поцелуем и, встав на одно колено, торжественно провозгласил:

— Клянусь, что до последней капли крови, до последнего вздоха я буду защищать французский трон, корону и жизнь короля Генриха III!

— Я верю тебе, сынок, — ответила Екатерина. — А теперь едем в Амбуаз!

По приказанию королевы были поданы лошади и экипаж, и Екатерина двинулась в обратный путь. Когда бойницы и стены анжерского замка были уже далеко за спиной, Генрих, ехавший верхом рядом с экипажем королевы, наклонился к окну и сказал:

— Воображаю удивление моих дружков Гизов, когда, заглянув в подземелье, они не найдут меня там!

— Их ждет, быть может, еще больший сюрприз, — ответила Екатерина. — Сейчас мой человек поедет в Блуа с письмом от меня к королю! Как бы им самим не попасть в положение, которое они готовили тебе!

XXXIX

Читатели, наверное, не забыли Рауля, прекрасного пажа, безумно влюбленного в Нанси. Но последняя была кокеткой и потому не подпускала особенно близко прекрасного Рауля, не давая ему, однако, терять надежду.

— Вот было бы славно, — не раз говаривала она ему, если бы такая благоразумная девица, как я, вышла замуж за какого-то пажа! Нет-с, сударь, благоволите сначала выйти в люди и стать настоящим дворянином, а потом уж мы посмотрим.

Раулю было долго ждать, а потому однажды он подстроил Нанси ловкую штуку, о которой читатели благоволят вспомнить из восемнадцатой главы романа «Похождения „Валета Треф“». Сначала Нанси сильно встревожилась, но так как дело обошлось без последствий, то она, решив на будущее время быть осторожнее, повела с Раулем прежнюю тактику.

Наконец Раулю удалось добиться повышения и из пажа стать шталмейстером. Казалось бы, все препятствия к браку устранены? Не тут-то было! Нанси опять нашла причину для отсрочки, заявив, что положение политических дел сейчас не таково, чтобы заниматься свадьбой. А тут, как мы уже упоминали в одной из первых глав этого романа, Генрих Наваррский услал Рауля с тайным политическим поручением к герцогине Анне.

Читатели уже знают, в чем состояло это политическое поручение, как знают и то, что Рауль с успехом выполнил его. Действительно, Анна полюбила красавца-пажа и приблизила его к себе. В результате — пленение Анны, гибель шаланды, появление «призрака» в замке видама Панестерского и падение Рауля в недра ублиетты.

Но судьба благоволила к красавцу-пажу, и он не разбился при падении, как того можно было бы ожидать. Ублиетты Панестерского замка уже давно оставались без употребления, и их дно заросло таким слоем тины и грязи, что представляло собою довольно мягкую подушку. К тому же Луара с течением времени отступила от прежнего русла, так что воды в ублиетте почти не было. Вот это-то и спасло жизнь Раулю.

Тем не менее падение было достаточно серьезным, и первый момент Рауль пролежал без чувств. Когда же сознание вернулось к нему и он стал двигать руками и ногами, то он убедился, что все дело ограничилось оглушением, но ни один член не был сломан у него.

Убедившись в этом, Рауль принялся первым делом выкарабкиваться из тины. После долгих усилий это удалось ему, и, взобравшись на каменистый выступ, он начал рассуждать обо всем происшедшем. Он сразу сообразил, что стал жертвой мистификации герцогини Анны. Однако в таком случае, значит, она жива? А если она жива и скрывается, то не делом ли ее рук было крушение шаланды? Но одна она не могла бы вызвать катастрофу. Значит, у нее оказался сообщник? Словом, как видит читатель, Рауль и тут не потерял обычной догадливости и быстро ориентировался в создавшемся положении.

Покончив с рассуждениями о прошлом, он перешел к настоящему, которое было далеко не утешительным. Ледяная сырость пронизывала все тело, темнота не позволяла ступить ни шага, так как, кто знает, быть может, где-нибудь зияла новая пропасть?

И Рауль решил продержаться кое-как до наступления дня, когда, наверное, свет заглянет в эту мрачную трубу и даст возможность придумать что- либо для освобождения.

Вдруг его внимание привлек чей-то слабый стон, раздавшийся совсем близко от него. Рауль насторожился. Стон повторился. и этот звук показался ему просто райской мелодией. Во всяком случае это был товарищ по несчастью, а быть не одному в таком положении — это уже значительно больший шанс на спасение.

— Боже мой! Где я? — произнес тот же голос.

— Ба, да можно подумать, что это мой друг Гастон! воскликнул Рауль.

— Боже, а это Рауль? — ответил Гастон.

— Да. Как вы сюда попали?

— Я отправился с видамом осматривать по поручению герцогини Анны ее комнаты, как вдруг пол подо мною поколебался и я упал. Я был так оглушен падением, что…

— Постойте-ка, друг мой! Прежде всего расскажите мне, каким образом вы очутились с герцогиней Анной?

— Мы вместе спаслись с шаланды.

— Гм! Это наводит на размышления… Ну-с, итак, вы отправились осматривать ее комнаты и попали в западню? Со мною случилось почти то же самое.

— Но как выйти отсюда?

— Нам придется обождать рассвета, так как в этой тьме ничего нельзя предпринять. По моим соображениям, нам уже недолго ждать!

Они замолчали, страстно впиваясь невидящим взором в непроглядную тьму. Действительно, Рауль оказался прав. Мало-помалу эта тьма рассеивалась, уступая место какой-то неопределенной серости. Сначала выдвинулись осклизлые, мрачные стены ублиетты, затем Рауль разглядел неясный силуэт Гастона, лежавшего в нескольких шагах от него, а вскоре стало достаточно светло, чтобы можно было вполне ориентироваться в их местонахождении.

Первым делом Рауль убедился, что они находятся на самом дне и что им не грозит никакая иная пропасть. Тогда он осторожно подошел к Гастону, помог ему выбраться на сухое место, освидетельствовал, не сломано ли что-нибудь у него, и затем, усевшись опять на выступ, сказал:

— Ну-с, а теперь, прежде чем выйти отсюда, нам необходимо поговорить!

— Поговорить? — удивленно переспросил Гастон.

— Вот именно! Многое во всей этой истории еще неясно для меня! — и Рауль принялся допрашивать Гастона с искусством опытного, заматерелого следователя.

Как ни вертелся бедный гасконец, ему все же пришлось сознаться в своем ослеплении и безумии.

Конечно, Рауль сурово выговорил Гастону всю мерзость его поведения, но вместе с тем разве Гастон уже не был наказан за свою измену и разве этот урок не отобьет у него охоту на будущее увлекаться женщинами в ущерб политике? К тому же сам Рауль не чувствовал свою совесть достаточно чистой, так как и его роль при Анне была не из красивых. А главное — вдвоем было несравненно легче выбраться из этой западни, и потому, дав товарищу суровый нагоняй, Рауль великодушно отказался от права быть его судьей в этом деле и перешел к обсуждению способов бегства.

Способ был только один: надо было воспользоваться тем самым отверстием, через которое в ублиетту проникал свет. Это отверстие было поперечной трубой, которая соединяла ублиетту с Луарой. Правда, эта труба приходилась довольно высоко, но, встав на плечи друг другу, можно было добраться до нее.

Так и сделали. Гастон подставил свои плечи, Рауль вскочил на них, уцепился руками за край трубы и подтянулся к выступу. Утвердившись там, он заглянул в трубу и увидел воду, озаренную солнцем, и часть противоположного берега. Правда, у самого выхода труба была слишком узка, чтобы сквозь нее мог протиснуться человек, но у Рауля сохранился его кинжал, а камни, которыми была обложена труба, стали настолько дряблыми от времени, что расширить проход на небольшое расстояние было делом недолгих трудов.

Конечно, Рауль сейчас же принялся за работу, и скоро его радостный возглас оповестил Гастона, что выход найден. Однако их испытания еще не кончились. Ведь опасно было выходить при свете дня: не для того спровадила герцогиня обоих молодых людей, чтобы пощадить их, если им удастся выбраться. Следовательно, затаив муки голода и жажды, приходилось ждать до вечера.

Наконец яркий луч света, пробивавшийся в ублиетту из боковой трубы, стал меркнуть. Тогда Рауль вскочил снова на плечи своего товарища по несчастью, взобрался на выступ, укрепился и протянул Гастону руки, в свою очередь помогая ему подняться туда же. Затем они поползли по трубе навстречу свободе и жизни.

XL

У ворот города Нерака виднелся хорошенький белый домик, окруженный деревьями и украшенный ползучим виноградом. В один прекрасный январский вечер, когда было тепло, как весной, когда по всей долине цвели подснежники и зеленел газон со скромно распускающимися то там, то сям фиалками, по террасе белого домика рука об руку прогуливались двое молодых людей молоденькая девушка и красивый дворянчик, костюм которого свидетельствовал, что он только что прибыл из дальнего и трудного путешествия. Молодой человек говорил очень бойко и красиво, а девушка внимательно слушала его, хотя ироническая улыбка все время не сбегала с ее лица.

— Возлюбленный мой Рауль, — сказала она наконец, — вы изъясняетесь чрезвычайно поэтично, но так бестолково, что мне очень трудно понять что-либо!

— Ах, дорогая моя Нанси, но это всегда происходит, когда накопится столько новостей!

— Ну-с, тогда начнем спрашивать по порядку. Итак, король возвращается?

— Да, я опередил его всего на несколько минут.

— А Ноэ? Лагир?

— Они с ним.

— А шаланда?

— Как я уже говорил вам, шаланда потерпела крушение, но бочки удалось спасти.

— Вот тут-то как раз ваш рассказ становится очень непонятен!

— Но что же тут непонятного? Выбравшись вечером из ублиетты, мы с Гастоном переплыли на другую сторону Луары, где оставались Гардуино и Лагир. Там нас обсушили, накормили. Тем временем прибыл Ноэ, а с ним — сир д'Энтраг, двенадцать вооруженных молодцов и большая лодка. Узнав, что король, по всем признакам, попал в плен, Ноэ предложил осадить замок и взять его приступом. Мы переехали обратно Луару и постучались в двери замка. Так как нам никто не отворил, то мы высадили дверь. Замок оказался совершенно пустым, и только в одной из комнат мы нашли плачущую Берту де Мальвен.

— А король?

— Короля отправили под надежным эскортом в Анжер, куда нам, разумеется, нельзя было соваться открыто. Тогда мы решили, что король уж как-нибудь выкарабкается из беды, в которую он попал, а нам следует заняться спасением бочек.

— Это было не легкой работой, должно быть?

— Нам пришлось употребить две ночи подряд, чтобы вытащить все бочки из воды и погрузить их на барку. Только под утро второй ночи дело было окончено. Вдруг мы увидели большую лодку, быстро спускавшуюся по Луаре; на носу ее стоял человек, махавший белым платком. Ноэ пригляделся и крикнул нам, что это наш король. Действительно, это оказался нам возлюбленный монарх.

— Но откуда он явился?

— Из Амбуаза.

— От королевы-матери?

— Именно.

— И ему удалось ускользнуть из рук герцога Гиза и герцогини Монпансье, этой «женщины-дьявола», как ее называют?

— По-видимому, да, так как он был на свободе.

В этот момент на горизонте показалось облако пыли.

— А вот, должно быть, и сам король! — сказал Рауль. Действительно, вскоре вдали вырисовался конный отряд из шести человек, во главе которого несся всадник с большим белым пером.

Тогда Нанси, опять обратившись к Раулю, сказала ему:

— Милый мой Рауль, вы очень подробно рассказали мне о своих приключениях, но упустили один пункт, которого вы коснулись бегло и мимоходом.

— А именно, дорогая моя?

— Что вы делали в Нанси, в этом одноименном со мною городе?

— Я исполнял возложенное на меня поручение.

— А что это было за поручение?

— Это политическая тайна, милочка!

— Как бы не так! Ну-с, так как под предлогом политики вы несколько позабыли про свои клятвы и обеты…

— Да никогда!

— Рассказывайте! Я все время имела кое-какие сведения о вас!

— Но я люблю вас, Нанси!

— Вот в этом-то мне и нужно сначала убедиться, а потому я откладываю наш брак.

— До какого времени?

— До того, как мы отправимся в Париж!

В этот момент Генрих Наваррский на всем скаку подъехал к белому домику, сразу осадил лошадь и соскочил на землю. Услыхав последние слова Нанси, он крикнул:

— Не отчаивайся, милый Рауль! Ведь Нанси — известная кокетка!

— Ах, ваше величество! — воскликнула Нанси, покраснев.

— Но тебе не долго ждать, — докончил Генрих, — потому что в Париже мы будем очень скоро! — и верный своим галантным привычкам король, подойдя к хорошенькой Нанси, расцеловал ее в обе щечки.

ЖЕНЩИНА-ДЬЯВОЛ

I

Королю Генриху III снился страшный сон. Он увидел себя бредущим в монашеском наряде по улицам Парижа, и хотя эти улицы были полны народа, но никто — ни простые буржуа, ни знатные сеньоры — не приветствовали его, своего короля. Так как это равнодушие толпы страшно поразило его, то он обратился с вопросом к горожанину, сидевшему на приступочке у своего дома. Горожанин презрительно повел плечом и ответил:

— С какой же стати будут обращать внимание на тебя, монах, когда парижане ждут въезда своего короля? При этих словах Генрих III даже отскочил назад.

— Какого короля? Ведь король — я! — крикнул он. Горожанин снова повел плечами и ответил:

— Полно тебе, глупый монах! Вот, смотри: едет король! Действительно, Генрих III вдруг услыхал звуки труб и барабанов. Затем из-за угла показался большой отряд под предводительством высокого мужчины с гордой осанкой, при виде которого вся толпа, как один человек, закричала:

— Да здравствует король Франции!

Генриху III, превратившемуся в бедного монаха, пришлось отойти в сторонку, чтобы пропустить кортеж короля.

За королем, во главе швейцарцев, следовал Крильон, за ним — Эпернон и адмирал Жуайез, и всем им самозванец- король отдавал приказания, и все они охотно и подобострастно повиновались ему.

Кто же был этот другой король? Генрих III не мог видеть его лицо, так как забрало его шлема было опущено.

Бедный король хотел крикнуть, что это — ошибка, но звуки замирали у него в горле. Он хотел кинуться к кортежу, остановить самозванца, воззвать к лояльности Крильона и прочих, но его ноги словно приросли к земле, и он не мог двинуться с места. Вдруг перед Генрихом очутилось какое-то мрачное здание, в котором он узнал монастырь; ворота последнего распахнулись, и глас свыше произнес: «Войди, несчастный монах!» В то же время неведомой силой Генриха повлекло в ворота. Он сопротивлялся, но ничего не помогло. Наконец он совершил нечеловеческое усилие и проснулся, обливаясь холодным потом в своем сен-клуском дворце.

Король первым делом соскочил с кровати, распахнул окна, высунул голову и принялся осматривать окрестности. Наконец он перевел взор вниз и заметил Крильона, который как раз осматривал дозорные посты. Вид Крильона окончательно привел в себя короля.

— Эй, герцог! — окликнул он начальника дворцовой стражи. Крильон поднял голову, узнал короля и почтительно поклонился ему.

— Поднимитесь ко мне, герцог! — снова крикнул Генрих.

Через минуту герцог уже входил к королю. Его волосы сильно поседели, но это был все прежний молодец, бравый и бесстрашный вояка.

— Здравствуйте, Крильон! — сказал Генрих III.

— Здравствуйте, государь.

— Знаете ли вы, зачем я позвал вас к себе?

— Нет, государь!

— Чтобы вы сказали мне правду!

— Это очень приятное для меня занятие, государь, тем более что я никогда не лгал в жизни. Да и вообще при всем дворе я единственный человек, от которого можно ждать правды.

— Честный Крильон!

— Чем именно могу служить вашему величеству?

— Я хочу знать, по-прежнему ли я — король Франции? Крильон угрюмо посмотрел на короля и ответил:

— Должно быть, вы, ваше величество, проснулись в очень хорошем настроении! Или вы принимаете Крильона за одного из своих миньонов?

— Увы, — вздохнул король, — у меня нет их больше! Их всех убили… Но вы все-таки не ответили мне на мой вопрос, герцог!

— Не могу ли я узнать сначала, что заставляет ваше величество так странно шутить?

— Странно — согласен, но только я вовсе не шучу. Я серьезно спрашиваю вас: король ли я еще?

— Ну конечно, государь!

— Франции?

— Франции!

— Ты, вероятно, задаешься вопросом, мой добрый Крильон, не сошел ли я с ума? Нет, милый мой, все дело в том, что я видел ужасный сон.

— А что именно приснилось вашему величеству?

Генрих III рассказал Крильону свой сон. Когда он кончил, Крильон сказал:

— Странное дело, государь, я тоже видел неприятный сон.

— Такой же, как и мой?

— Почти.

— Ну, так расскажите мне его, герцог!

— Мне приснилось, что две армии оспаривали друг у друга Париж. Ворота города были заперты, улицы перегорожены цепями и заставлены баррикадами…

— Без моего приказания?

— Да, государь. Вашего величества не было в Париже. Вы командовали той армией, которая осаждала Париж.

— Значит, Париж восстал?

— И да, и нет.

— Но как мог Париж оставаться лояльным, раз он запер ворота перед своим государем?

— У Парижа была королева.

— Королева? А как ее звали?

— Не помню, как ее называли по имени, но у многих на устах была кличка «женщина-дьявол».

— Какова она собою?

— Белокурая с голубыми глазами.

— У нее в руках была шпага?

— Нет, скипетр, но очень странный: ножницы, которыми она остригла волосы вашего величества.

— Слава богу, не все сны сбываются! — пробормотал король, бледнея и заметно трясясь.

II

— Вот что, друг мой Крильон, — сказал король, несколько успокоившись. — Наверное, вы посвящены в тайны оккультных наук?

— Нет, государь; откуда мне было научиться этой премудрости?

— Но мне говорили, что все южане — немного колдуны!

— Итальянцы — может быть, но не провансальцы!

— А жаль! Иначе вы растолковали бы эти сны!

— Как раз сегодня утром около замка бродил человек, который называл себя большим специалистом в тайных науках!

— И вы дали ему уйти, герцог! — с упреком воскликнул король.

— Но, ваше величество, далеко он не мог уйти, так что, если…

— Ну, так бегите за ним, приведите его сюда!

— Сделаю все возможное, чтобы исполнить желание вашего величества, — сказал Крильон и вышел, чтобы разыскать чародея.

Тогда король кликнул пажей и приказал им одевать его. В то время как пажи хлопотали над его туалетом, Генрих III вздыхал и, не обращая внимания на пажей, бормотал вполголоса:

— Господи Боже, вот-то паршивое это ремесло королевское… Вечно тебя окружают льстецы, лгуны, эгоисты… Друзей теряешь друг за другом, и в одно непрекрасное утро оказываешься наедине с Крильоном… Уф!

Король вздохнул несколько раз подряд и продолжал свои сетования:

— А ведь надо признаться, хотя этот честный Крильон и являет собою идеал верности и лояльности, но он — не из веселых собеседников. Не помню случая, чтобы он хоть когда-нибудь заставил меня улыбнуться!

Один из пажей, услыхав рассуждения короля, вдруг осмелившись вставить свое слово, сказал:

— Да ведь надо уметь вызвать улыбку на королевском лице, а герцог никогда не отличался этим умением!

Паж, который так смело вставил свое суждение о недостатке придворных способностей Крильона, отличался довольно оригинальной внешностью. Сколько лет было ему? По рыжеватым волосам, бесцветным глазам и бледному лицу ему можно было дать и пятнадцать, и тридцать лет. Он бил долговяз, немного горбат, немного кривоног и нескладен. Называли его Мовпен. Но это была лишь кличка, происхождения которой никто не мог доискаться. Его истинное имя было Морис Дюзес; он происходил из герцогской фамилии этого имени и только знатности рода был обязан своим местом пажа, так как Генрих III терпеть не мог уродов. Однако теперь, внимательно поглядев на пажа, Генрих к собственному удивлению заметил, что у Мовпена было очень язвительное выражение лица и что его взор блистал остроумием и хитростью.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — произнес король, — что ты сумел бы распотешить меня?

— Как знать, государь? Может быть, и так!

— А как же?

— Для этого нужно, чтобы я был избавлен от обязанностей пажа и произведен в шуты.

— Как? Ты хочешь стать шутом?

— Шутом короля Франции — почему бы нет?

— А, став шутом, ты будешь забавлять меня?

— Надеюсь, что это мне вполне удастся.

В этот момент появился Крильон и объявил:

— Государь, колдун в прихожей. Его удалось найти.

— Ну, так пусть войдет!

— Да… ваше величество, дело в том, что… мне… пришлось дать ему… довольно странное обещание!

— Ему будет щедро заплачено за труды!

— Об этом и речи нет. Но только он в маске.

— Ну, так он снимет маску — только и всего!

— В том-то и дело, что он ни за что не хочет снимать свою маску. Обет он, что ли, дал какой-то или что другое, но только он не хотел идти сюда без того, чтобы я ему обещал, что с него не потребуют снятия маски.

— Ну, так пусть идет как хочет. Может быть, в конце концов у него такая дьявольская образина, что от маски только мы же и останемся в выгоде!

Крильон приподнял драпировку, отделявшую королевскую спальню от соседней комнаты, и сказал:

— Войдите, сеньор!

В спальню вошел высокий, довольно хорошо сложенный человек, лицо которого скрывала черная маска. Манеры и осанка этого человека выдавали благородство происхождения и привычку обращения с высокопоставленными особами.

— Кто вы? — спросил его король.

— Государь, — ответил человек в маске, — я уже имел честь объяснить герцогу, что у меня больше нет ни имени, ни лица!

— Должно быть, вы испытали большие несчастья в жизни?

— Да, государь, очень большие.

Генрих III должен был удовольствоваться этим ответом, так как в тоне замаскированного, несмотря на всю его почтительность, чувствовалось что-то такое, что запрещало дальнейшие расспросы. Поэтому, помолчав, король продолжал:

— Вы знакомы с тайными науками?

— Я разбираюсь в показаниях звезд, государь.

— Можете ли вы объяснить мне сон, виденный мною в эту ночь? Дело в том, что и я, и герцог видели весьма неприятные сны, и мне хотелось бы узнать их значение.

— Да, герцог уже рассказывал мне свой сон.

— И вы истолковали его ему?

— Нет еще.

— Ну, так сделайте это, а затем я расскажу вам свой сон. Замаскированный взял руку Крильона и принялся изучать ее линии.

— Государь, — сказал он наконец, — я должен остаться наедине с вами и с герцогом.

Король знаком приказал пажам удалиться и затем спросил:

— Ну-с, что же означает сон герцога?

— Гражданскую войну, государь.

— Во Франции? В моем государстве?

— Да, государь.

— Кто же осмелится восстать на меня?

— Белокурая «женщина-дьявол», которую герцог видел во сне. Имя этой женщины я пока еще не могу сказать вашему величеству, потому что сначала я должен ознакомиться с вашим сном, государь.

Генрих III вкратце рассказал замаскированному свой сон. Тогда незнакомец попросил у короля позволения рассмотреть линии на его руке. Замаскированный склонился над королевской рукой и затем сказал:

— В вашем сне много правды, государь, очень много!

— Ну а в сне Крильона? — спросил король, с трудом подавляя крик испуга.

— О, этот сон осуществится точка в точку!

— Значит, скоро моему царствованию наступит конец?

— И да, и нет, государь! — и замаскированный снова склонился над королевской рукой.

III

Вторичное исследование линий королевской руки было еще продолжительнее, чем первое.

— Да говорите же наконец, сеньор! — нетерпеливо вскрикнул король. — Должно быть, меня ожидает что-нибудь очень мрачное?

— Не могу еще с уверенностью сказать это.

— Что же нужно, чтобы вы могли сделать это?

— Мне нужен сосуд, наполненный чистой водой. Король позвонил и приказал вбежавшему пажу подать воды. Когда паж ушел, замаскированный взял сосуд и, выставив на свет, принялся рассматривать воду.

Государь, — сказал он наконец, — в вашем сне заключается не столько истина, сколько предупреждение, иначе говоря, все виденное вашим величеством сбудется лишь в том случае, если вы, государь, не примете мер. В этом сосуде для меня отражается все будущее вашего величества. Я вижу там баррикады, о которых гласил сон герцога Крильона…

— А белокурая женщина?

— И ее я вижу с ее странным скипетром, состоящим из ножниц!

— Может быть, вы видите там также и того человека, которого во сне я видел королем Франции?

— Да, ваше величество, я вижу и его тоже!

— Ну, так расскажите мне, кто же это такие!

— Белокурая женщина, по праву носящая кличку «женщина-дьявол», — злейший враг вашего величества. Это — Анна Лотарингская, герцогиня Монпансье!

— А мужчина?

— Это Генрих Гиз, государь!

— Я так и знал! — с бешенством крикнул Генрих III, топая ногой. — О, эти Гизы, эти Гизы!.. Но этого не будет, не будет!

— Я уже говорил вашему величеству, что сон может и не сбыться! Стоит только принять известные предосторожности, последовать советам лиц, расположенных к интересам вашего величества. Вот! Теперь я вижу также и тех, кто может быть полезен своими советами вам, государь. Это женщина…

— Женщина?

— Да, государь. Могу описать вам ее наружность. Она не молода, но все еще прекрасна. Она одета во все черное, и вся ее осанка свидетельствует о высоком происхождении.

— Это мать! — крикнул король.

— Вижу я и того мужчину, советы которого будут спасительны вашему величеству. Он молод, лоялен, находчив, храбр…

— Кто же это такой?

— Не знаю, но женщина в черном знает его! Король задумался и затем сказал:

— Знаете, герцог, мне кажется, что колдун прав. С моей стороны было большой ошибкой обходиться без советов матушки!

— Господи, так в чем же дело, ваше величество! воскликнул Крильон. — Ее величество находится сейчас в Париже, в своем дворце Босежур. Лошадь у меня всегда стоит оседланной. Прикажите только, и менее, чем через час, я уже буду у королевы-матери и…

— Это потом, герцог… — кисло ответил король, — там увидим… успеется… Но вот что меня интересует: кто может быть этот человек, полезный мне своими советами? Я думаю, это брат Франсуа!

Незнакомец покачал головой и сказал:

— Герцог Анжуйский не может быть полезен вашему величеству.

— Почему?

Замаскированный ответил не сразу.

Генрих III продолжал:

— Положим! Разумеется, не от герцога Анжуйского мне ждать помощи советом! Человек, который сам не мог удержать корону, не найдет подходящего совета и для меня.

В данном случае король намекал на последние приключения герцога в Голландии, куда Франсуа отправился за короной, но был там разбит наголову и изгнан. После этого позорного поражения герцог Франсуа жил безвыездно в Шато-Тьерри.

Но замаскированный, покачав головой, возразил:

— Не в этом причина бесполезности его высочества!

— А в чем же?

— В том, что к тому времени, когда вашему величеству благоугодно будет обратиться к брату, его уже не будет на свете…

— Как? Он умрет? Но от чего же?

— Это навсегда останется тайной, государь. Одни будут утверждать, что герцога отравили, другие — что его высочество умер от горя.

Король грозно нахмурился и крикнул:

— Берегитесь, сеньор, берегитесь! Известно ли вам, что герцог Анжуйский — единственный наследник французского трона?

Колдун не успел ответить, как в соседней комнате послышался какой-то шум. Крильон сейчас же вышел туда и немедленно вернулся с донесением:

— Ваше величество, из Шато-Тьерри прибыл экстренный курьер, которому необходимо немедленно сообщить вашему величеству известие первой важности!

— Пусть войдет!

В спальню ввели дворянина, с ног до головы покрыты дорожной пылью. Это был де Нансери, один из приближенных герцога Анжуйского.

— А, Нансери, здравствуй! — встретил его король. — Ты прибыл от брата?

— Увы, государь, — ответил Нансери, — боюсь, что я последний курьер, которого послал его высочество!

— Что ты хочешь сказать этим?

— Его высочество при смерти.

— Значит, этот человек сказал правду! — воскликнул король, показывая на замаскированного. — Неужели брат и в самом деле умирает?

— Да, государь, он приказал мне обратиться к вашему величеству с просьбой принять последний вздох его высочества.

— Экипаж! Лошадей! — крикнул король.

Но тут замаскированный выступил вперед и сказал:

— Путешествие вашего величества будет бесполезно, так как вы не успеете приехать вовремя. В данный момент его высочество уже испустил свой дух!

Король вскрикнул, схватился за голову и простонал:

— Один… совсем один…

Но в этот момент дверь открылась, и в спальню вкатилось какое-то странное существо, разодетое в цветные тряпки и украшенное бумажным колпаком. Перекувыркнувшись в воздухе, этот человек воскликнул:

— Неправда, куманек! Ведь я с тобою!

Это был Мовпен, серьезно принявшийся за исполнение своей новой службы при особе короля.

IV

Крильон и Нансери переглянулись с недовольным видом. Выходка Мовпена была до крайности неуместна. Но, несмотря на это, у короля она вызвала улыбку. Впрочем, Генрих III сейчас же спохватился и воскликнул:

— Ах, если бы брат был жив…

Однако это восклицание не смутило новопожалованного шута.

— Но ведь смерть герцога Анжуйского известна вашему величеству только из откровений графина, истолкованных неизвестным лицом! Едва ли это основание для траура!

Король сейчас же ухватился за эту мысль.

— Конечно, у меня нет ровно никаких доказательств, что Франсуа действительно умер!

— Но его высочество серьезно болен! — заметил Нансери. Мовпен снова кувыркнулся, запел петухом и, кривляясь, сказал:

— Ничего, куманек, мы его вылечим!

Тут уж Крильон не выдержал.

— Государь, — сказал он, — умоляю позволить мне напомнить господину Дюзесу, что его отец, мой старый товарищ по оружию, не был ни шутом, ни знахарем, ни кудесником!

— Вот как? — смеясь возразил Мовпен. — А если я докажу вам противное, мой седой красавец?

— В таком случае, — невозмутимо ответил Крильон, — я скорее поверю, что сына барона Дюзеса кормилица подменила сыном канатного плясуна или ярмарочного знахаря!

Это была жестокая отповедь, но Мовпена не так-то легко было выбить из позиции. Он спокойно повернулся спиной к герцогу и, обращаясь к королю, сказал:

— Ах, бедный мой хозяин, вот уж вам-то я не завидую!

— Почему? — спросил Генрих.

— Да потому, что если бы при дворе вашего величества было два Крильона, то вашему величеству не прожить бы полугода!

— Милый мой, — ответил король, — у всякого свое ремесло. Герцог Крильон не посвящен в тайны риторики, и Феб-Апполон, брат девяти муз, никогда не назначал ему свидания. Но это — мой лучший слуга, и так как ты оскорбил его, то я с удовольствием позволю ему проучить тебя за это, если он обратится ко мне за разрешением!

Однако Крильону незачем было обращаться за правосудием к королю: он всегда сам расправлялся с врагами. Так и тут он ограничился тем, что сказал:

— Видите ли, Мовпен, обыкновенно я не бываю в шутливом настроении, но сегодня хочу сделать исключение…

— Это дастся вам не без труда!

— Может быть!.. Но раз вы превратились в шута, то я хочу сделать вам подарок.

— Да неужели?

— Я хочу подарить вам связку бубенчиков и привязать ее к тому месту вашего тела, которое мне больше всего нравится.

— А именно?

— К одному из ваших многочисленных плеч!

Мовпен закусил губу и сказал:

— Уж не хотите ли вы дать понять, что считаете меня горбатым?

— Ну вот еще, — спокойно ответил Крильон, — горбатые по большей части отличаются умом, а вы… вы — просто глупый уродец!

— Браво, Крильон! — крикнул король.

Мовпен кинул на герцога злобный взгляд, но не нашелся, что ответить. Считая, что у Крильона ему не повезло, он взялся за замаскированного, который скромно стоял в стороне, ожидая, что король обратится к нему еще с какими-нибудь вопросами.

— Ну-с, господин колдун, — сказал ему Мовпен, — раз уж вы такой мастер, то не погадаете ли и мне?

— С удовольствием, — ответил замаскированный, а затем, взяв руку шута и рассмотрев ее, продолжал: — У вас будет очень беспокойная жизнь!

— Да? Вот как! А в чем будет заключаться беспокойство?

— В том, что вы будете не раз и нещадно биты!

— Кем же это?

— Всеми, кого вы позволите себе оскорбить своими нескромными и неостроумными шутками.

Мовпен невольно схватился за эфес шпаги и крикнул:

— Ну, это мы еще посмотрим!

— А вот увидите, увидите! Это так же видно, как и то, что с вами произойдет двойное превращение: одно — в груди, а другое — в ножнах!

— То есть как же это?

— А вот как: шпага в ваших ножнах точно так же превратится в посох канатного плясуна, как душа дворянина превратилась в вашей груди в душу шута дурного характера. — Сказав это, замаскированный презрительно отвернулся от Мовпена и, обращаясь к королю, продолжал: — Насколько я могу судить, вашему величеству нечего больше спросить у меня? В таком случае разрешите мне уйти!

— И заплатите мне как следует за мои предсказанья! насмешливо добавил Мовпен.

— Ошибаетесь, — ледяным тоном возразил замаскированный, — я ровно ничего не беру за предсказание судьбы!

— Даже от короля? — спросил Генрих III.

— Именно от короля! — ответил незнакомец и, глубоко поклонившись, исчез в дверях.

Когда он вышел, Генрих III посмотрел на Крильона и сказал:

— Ну, что вы думаете об этом человеке, герцог?

— Ровно ничего, государь. Я не знаю, сказал ли он правду или солгал.

— Конечно, солгал, — вставил свое словцо Мовпен, — и ваше величество отлично поступите, если потребуете экипаж, чтобы отправиться в Шато-Тьерри.

— Но если этот человек сказал правду и брат уже умер?

— Ну, так это лишнее основание съездить в Шато-Тьерри, чтобы доставить оттуда тело почившего со всей помпой.

— Увы, — вздохнул король, — самые пышные похороны не воскрешают!

— Нет, конечно, но смягчают горе. А ведь ваше величество такой мастер в устройстве помпезных процессий! Я уверен, что торжественное перевезение тела герцога Франсуа будет чудом своего рода! Спереди пойдут кающиеся в белом, потом кающиеся в синем, потом серые монахи…

— Ты с ума сошел! — с негодованием перебил его король. Монахи должны идти впереди кающихся, так и в ритуале указывается!

При этих словах Крильон и Нансери переглянулись почти с испугом — уж слишком проступало в этом диалоге все убожество короля!

А Мовпен продолжал:

— После серых монахов — рота алебардистов…

— Ну уж нет! — перебил его король. — Я предпочитаю швейцарцев — у них более строгий костюм.

— Ладно, пусть пойдут швейцарцы! А после них мы пустим сотню конной гвардии!

— Вот это так! — согласился Генрих.

— Государь, — вмешался Крильон, начинавший уже бледнеть от злости, — мне кажется, что, прежде чем устраивать похороны его высочества, следовало бы узнать, действительно ли он умер!

— Вы правы, герцог. Я сейчас отправлюсь. Вы со мною?

— Вашему величеству известно, что я никогда не покидаю вашей августейшей особы! — сухо ответил Крильон.

В этот момент сквозь открытое окно донесся голос, жалобно возглашавший:

— Подайте, Христа ради! Подайте на монастырь бедных доминиканцев!

Король высунулся из окна и увидел молодого монашка, который, сидя верхом на осле, призывал верующих к молитве. У монашка были бледное лицо, пламенный взгляд, тонкие губы и оскаленные острые зубы, словно у хищного животного.

При виде этого лица король почувствовал необъяснимый укол в сердце, словно им овладели тайные предчувствия.

— Фу, что за отвратительный монах! — воскликнул он, отскакивая от окна.

Его место сейчас же занял Мовпен; увидев монашка, он воскликнул:

— Ба! Да ведь это Жако! Здравствуй, Жако! Как поживает Буридан? — и он указал пальцем на серо-черного осла.

Но король, подчиняясь охватившему его странному чувству непреоборимого отвращения, продолжал бормотать:

— О, что за отвратительный монах! Что за мерзкий монах!

V

Монах между тем все еще оставался под окнами, продолжая возглашать:

— Подайте! Подайте, Христа ради, на монастырь бедных доминиканцев!

Даже его голос болезненно действовал на нервы короля. Он обернулся к Мовпену и сказал:

— Вот отнеси этому дьявольскому монаху три пистоля… — Он подал шуту монеты и продолжал: — А когда он получит это подаяние на монастырь, который я уважаю, позови алебардиста или швейцарца и прикажи выдрать монаха как следует!

Мовпен посмотрел на короля с изумлением, которое разделили также Крильон и Нансери.

— Он внушает мне страшное отвращение, — пояснил король. Ступай, Мовпен, и сделай то, что я приказываю!

Мовпен поспешно выбежал из комнаты и спустился вниз, где застал двух алебардистов за большими кружками вина. Передав им, что он действует именем короля, Мовпен взял алебардистов с собою и потом, подойдя к монаху и сказав ему: «Вот, милый Жако, король посылает тебе это на монастырь!» — вручил монаху деньги.

Последний с жадностью спрятал их в суму; затем дернул поводья и хотел продолжать свой путь, но алебардисты уже ухватили осла под уздцы и подвели его к реке. Здесь монаха стащили с седла, подняли ему рясу и отодрали на славу, а затем затеяли с несчастным новую игру. Они бросали окровавленного монаха в реку, а когда тот уже начинал пускать пузыри, кидались за ним и вытаскивали, чтобы снова повторять ту же мерзкую забаву.

Монах отчаянно плакал, кричал и отбивался, а король, любовавшийся этой сценой из окна своей комнаты, смеялся от души. Вдруг, обернувшись, он заметил мрачные лица Крильона и Нансери. Это заставило короля опомниться.

— Я совсем с ума сошел! — сказал он. — Все эти сны и колдуны совершенно сбили меня с панталыку!

— Боюсь, что это так, государь! — сухо заметил Крильон. Король ничего не ответил на это замечание, а, подойдя снова к окну, крикнул Мовпену: «Довольно! Отпустите его!» — и, искренне считая, что всякое оскорбление может быть излечено деньгами, кинул вниз кошелек.

Мовпен остановил издевательство пьяных солдат и приказал им усадить монашка на осла, после чего, подняв с земли королевский кошелек, протянул его монаху. Но последний оттолкнул кошелек, еще раз поглядел на короля, и в этом взгляде было столько ненависти, столько угрозы, что Генрих III снова вздрогнул и, схватившись за голову, опять пробормотал:

— О, что за отвратительный монах! Что за мерзкий монах!

Вскоре после этого король отправился в Париж. Он собирался навестить королеву-мать, жившую во дворце Босежур, а оттуда отправиться в Шато-Тьерри к брату.

В то время как королевский поезд проезжал деревушкой Пасси, на дороге им снова попался монах, выдержавший в Сен-Клу жестокую экзекуцию. Взгляды короля и монаха встретились, и снова король потупил взор под огненным блеском глаз монаха и прошептал Мовпену:

— Этот черноризец внушает мне непреодолимый страх!

Монах между тем, мрачным взором следя за удалявшимся королевским поездом, пробормотал с выражением глубочайшей ненависти:

— Я отомщу тебе за это, погоди только у меня!

VI

Прибыв в Париж, монах Жако направился для подкрепления своих сил в уже известный читателям кабачок Маликана.

В последнее время там многое изменилось. Не было уже прелестной Миетты, которая, став графиней де Ноэ, не могла уже стоять за кабацкой стойкой. Но сам Маликан, не обращая внимания на блестящую партию, сделанную его племянницей, по-прежнему остался верен своей профессии.

Вместе с тем изменилась и его клиентура. Прежде, как помнит читатель, кабачок Маликана был обычным местом встречи его земляков, которым подавалось несравненно более старое и лучшего качества вино. Но Варфоломеевская ночь заставила гугенотов-беарнцев поредеть в Париже, а оставшиеся, в силу усугубления религиозных преследований, избегали опасности компрометировать себя. Сам Маликан стал для вида посещать католическую церковь и не рисковал подать лотарингцу плохое вино. Так случилось, что вино Маликана получило почетную известность среди лигистов, и общий зал кабачка стал наполняться по преимуществу людьми герцога Гиза. Маликан вздыхал втайне, но, во-первых, лигисты и добрые католики пили не меньше гугенотов и платили таким же, как и последние, добропорядочным золотом, а во-вторых, будучи в центре враждебного наваррскому королю движения, Маликан всегда мог узнать что-либо полезное для своего государя.

За лигистами и лотарингцами в кабачок пришли и монахи. Этих клиентов Маликан очень одобрял: пили они еще больше, платили еще лучше, но ссорились очень редко. Поэтому он стал представлять им всяческие льготы, и вскоре его клиентура стала наполовину состоять из черноризцев.

Среди последних всегда бывал кто-нибудь из соседнего монастыря доминиканцев. Каждый из них, выйдя из стен монастыря, считал долгом зайти к Маликану, чтобы опорожнить бутылочку-другую, а очередной инок-сборщик был непременным членом- посетителем этого «богоугодного» заведения.

Всех сборщиков у доминиканцев было семь — по числу дней в неделе. Так, например, о. Василий сбирал по воскресеньям, почему его в просторечии именовали «брат- Воскресенье», как о. Антония именовали «брат-Четверг», а нашего знакомца Жако «брат-Пятница». Но все семь сборщиков пользовались одним и тем же ослом, который привык уже два раза в день — утром и после работы — останавливаться у кабачка Маликана. Поэтому, говоря, что «Жак направился к кабачку Маликана», вы выразились не совсем точно: он лишь подчинился привычкам осла!

Общий зал кабачка был полон солдатами и монахами. И те, и другие пили, пели, играли в кости и на все лады проклинали гугенотов и короля Франции. Услыхав это, Жако подошел к кучке военных и пламенно воскликнул:

— Как хотите, господа, но среди вас все же нет человека, который ненавидел бы французского короля больше, чем я!

В ответ на эти слова, произнесенные громким, пронзительным голосом, наступила тишина. Все с удивлением посмотрели на бледного юношу-монаха.

— За что же ты его так ненавидишь? — спросил наконец, ухмыляясь, старый солдат-лотарингец.

Тогда в ответ Жако обнажил плечи, показал незажившие еще рубцы и рассказал все, что случилось с ним в это утро. Рассказ вызвал бурю негодования. Монахи рычали от бешенства и призывали на голову короля все громы небесные. Солдаты хватались за оружие и предлагали идти сейчас же и разнести королевский замок вдребезги.

Но вдруг один из присутствующих, до сих пор молчаливо слушавший рассказ монаха, встал и потребовал тишины. Это был дворянин, одетый во все черное; у него был строгий, почти мрачный вид, и, должно быть, он пользовался большим влиянием среди присутствующих, так как сейчас же воцарилась тишина.

— Как тебя зовут? — спросил он монаха.

— Жак Клеман.

— Откуда ты?

— Из окрестностей Парижа.

— Почему ты стал монахом?

— Потому что отличался в детстве леностью. Этот ответ вызвал бурю смеха, однако она улеглась по первому знаку дворянина в черном.

— Какого ты ордена?

— Я доминиканец.

Человек в черном выглянул в окно и увидел монастырского осла, привязанного к кольцу у стены. Оттопыренная сума доказывала, что сбор монашка был удачен. Тогда мрачный дворянин спросил:

— Нет ли здесь монахов того же монастыря? — и, когда в ответ поднялись трое черноризцев, продолжал: — Доставьте осла в монастырь, ты же, — обратился он к Жаку, — пойдешь со мною.

— Но… — начал было Жак, однако резкий, повелительный жест дворянина сразу прервал всякие возражения и монах покорно последовал за незнакомцем.

VII

Молча дошли они до крайне мрачного и неприветливого на вид здания. Можно было подумать, что оно совершенно необитаемо; но, когда мрачный дворянин постучался в ворота, они сейчас же открылись, и Жак с удивлением увидал, что внутренний двор здания занят массой народа самого разнообразного общественного положения. Здесь были солдаты, монахи, простые буржуа и знатные дворяне; все они очень оживленно и дружелюбно разговаривали друг с другом.

В самом центре двора Жак увидел величественную фигуру одетую в рясу. При виде этого монаха Жак испуганно вздрогнул: это был о. Григорий, настоятель монастыря доминиканцев, а следовательно, начальник Жака. Но мрачный дворянин не дал Жаку времени предаваться своему удивлению. Он быстро увлек его в подъезд и провел в мрачную комнату, драпированную темными материями. Здесь он велел ему подождать, а сам исчез за портьерой, скрывавшей дверь в соседнюю комнату.

Эта комната по своему убранству находилась в полном несоответствии с мрачностью первой, так как была отделана со всей роскошью в светлых тонах.

На кушетке лежала, мечтая, прекрасная женщина. Это была Анна Лотарингская, герцогиня Монпансье.

При входе мрачного дворянина она подняла голову и спросила, как бы пробуждаясь от радужного сна:

— А! Это вы, граф Эрих?

Эрих де Кревкер поклонился с большим почтением, хотя в его манере и лежал сильный оттенок неуловимого грубого презрения.

Анна знаком предложила Кревкеру сесть, но тот молча отклонил приглашение и остался стоять.

— Откуда вы, Эрих? — спросила Анна.

— Из кабачка Маликана, герцогиня.

— А! Что же там по-прежнему поносят гугенотов?

— По-прежнему.

— И наваррского короля?

— Более чем когда-либо.

— А короля Генриха III?

— О, этот-то окончательно скомпрометирован, герцогиня! Монахи и солдаты рвутся пойти приступом на Лувр.

— Расскажите мне об этом подробнее, Эрих, — сказала герцогиня, лицо которой повеселело.

Тогда граф Эрих де Кревкер рассказал герцогине о монашке, перенесшем тяжелые издевательства в Сен-Клу.

— И вы говорите, что монах взбешен до крайности?

— Он так взбешен, что я счел за благо привести его к вам, зная, что вы собираете вокруг себя всех людей, имеющих серьезные счеты с королем. А этот монах мне показался вообще очень полезным: в нем много страстности и горячности.

— Где он?

— В соседней комнате.

Анна осторожно соскочила с кушетки, подошла на цыпочках к портьере и заглянула в соседнюю комнату. Когда она вернулась, ее взор сверкал дикой радостью.

— Благодарю вас, Эрих, — сказала она, — этот монах — действительно ценное приобретение! Он может послужить в наших руках отличным оружием! При взгляде на него у меня сразу родился целый план! — и с этими словами герцогиня позвонила, приказала позвать к себе двух пажей и долго и обстоятельно о чем-то беседовала с ними.

А монах все ждал и ждал. Но он не скучал — ему было о чем подумать. Кто же такой был этот мрачный дворянин, заинтересовавшийся им, скромным монахом? Наверное, он был важной шишкой, так как даже сам о. Григорий очень почтительно поклонился ему, а ведь о. Григорий был немаловажной особой!

Прошло более часа, пока вернулся этот таинственный незнакомец. За ним пришли двое молодых людей — два пажа, разодетых в нарядные костюмы.

— Вот ваши товарищи, — сказал Жаку мрачный дворянин, указывая на пажей.

— Мои… товарищи? — удивленно переспросил Жак.

— Ну да. Они угостят вас обедом и развлекут, чтобы заставить забыть бедствия в Сен-Клу.

Один из пажей подошел к монаху, взял его под руку и спросил:

— Как тебя зовут?

— Жак.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— Мне столько же, — подхватил другой паж. — Меня зовут Амедей, а моего товарища — Серафин. Ну, а теперь идем с нами в столовую. Там мы поедим и на славу выпьем вина! — и молодые люди увлекли за собою монаха.

Вид роскошно накрытого стола ослепил бедного монаха.

— Да где же я? — воскликнул он, озираясь на пышное убранство роскошной комнаты и богато сервированного стола.

— В свое время узнаешь, — ответил Серафин. Бедный монашек подумал, что стал жертвой волшебного сна, но сон был прекрасен, а монах крайне голоден — ведь в кабачке Маликана он питал лишь свою ненависть, но не желудок. Поэтому, не стараясь долее разбираться в странности своего положения, он энергично взялся за еду, обильно поливая ее вином. Последнее оказалось очень старым и крепким, пустой желудок делал свое дело, и вскоре монах почувствовал, что его голова приятно кружится. К тому же оба собутыльника были заразительно веселы, удивительно любезны и крайне мило шутили и острили, так что всем существом монаха овладело чувство бесконечного блаженства. Лишь по временам это блаженное состояние прорезывали приступы меланхолии. Ведь сон — не вечен, скоро рассеется, а тогда опять придется зажить скучной, убогой жизнью мелкого монаха.

— Ах, что за мерзкое ремесло быть монахом! — с горечью воскликнул он.

— Ручаюсь, что ты предпочел бы стать пажом! — подхватил Серафин.

— О, еще бы!

— Ну, так ведь это зависит лишь от тебя!

— Что такое?

— Хочешь быть одетым, как мы? Ну, так выпей сначала! — и Серафин поднес к устам монаха полный кубок вина.

Жак опорожнил его единым духом.

Затем начались какие-то странные вещи: с Жака сняли монашескую рясу, облачили его в нарядный костюм пажа и подвели к большому зеркалу; там отразилась фигура молодого дворянина.

— Как? Разве я не монах? — теряясь, спросил Жак.

— Да ты им никогда и не был! — в один голос ответили Амедей и Серафин.

Жак схватился за голову и замер в полном недоумении. Что-нибудь одно — или его монашество, или теперешнее состояние было сном. Жак сильно ущипнул себя и почувствовал боль. Значит, он не спит? Значит, он и в самом деле дворянин?

VIII

Снова уселись за стол, снова начали пить и петь. Жак ни в чем не отставал от приятелей и только время от времени хватался за голову.

— Что с тобою? — спросил его Серафин.

— Ах, я не могу отделаться от своего ужасного сна!

— Какого сна? — спросил Амедей. Жак посмотрел на обоих приятелей блуждающим, хмельным взглядом и ответил с бледной, пьяной улыбкой:

— Представьте себе, ведь мне снилось… — что я монах!

— Вот глупый сон! — в один голос воскликнули пажи. Жак встал, подошел к зеркалу и стал снова осматривать себя со всех сторон. Пажи переглянулись с улыбкой, и один из них позвонил.

— Что вы делаете? — спросил Жак, язык которого почти не повиновался.

— Я приказываю начать танцы.

— Танцы? Какие… т-т-танцы?

— Ну вот еще! Разве ты забыл, что мы всегда заканчиваем свое пиршество танцами?

— Всегда? Ну, п-п-пусть!..

Дверь в столовую раскрылась, и в комнату впорхнули десять-двенадцать женщин, одетых в прозрачные восточные одежды. Они были полуобнажены, от них пахло одуряющими ароматами, а когда они завертелись в фантастическом танце, их распущенные волосы задевали Жака по лицу и рукам, и это прикосновение заставляло всю кровь вскипать в его жилах. Вдруг танцовщицы сразу остановились; три из них подбежали к Жаку и склонились к нему, маня розовыми губками к поцелую. Жак с криком страсти хотел схватить их, смять в объятьях, но в тот же момент танцовщицы с тихим, воркующим смехом извернулись и умчались из столовой так же неожиданно и стремительно, как появились.

Пажи поднесли Жаку новый кубок вина, и монах жадно опорожнил его. Тогда Серафин снова позвонил.

— А эт-т-то зач-ч-чем? — спросил Жак.

В дверь вошел человек, одетый в бархатную мантию, усеянную золотыми каббалистическими знаками, в астрологическом колпаке и с жезлом в руках.

— Кто это? — испуганно спросил Жак.

— Это колдун. Хочешь узнать свою судьбу? Он предскажет ее тебе!

Колдун подошел ближе, взял руку монаха и, внимательно поглядев на ладонь, сказал:

— Ты достигнешь большого сана, будешь богат и любим прекраснейшей женщиной! Эта женщина будет очень могущественна, и, если ты будешь беспрекословно подчиняться ей, она приблизит тебя к себе и вознесет на головокружительную высоту.

— Кто же она? — задыхаясь спросил Жак.

— Хочешь видеть ее? Я могу вызвать перед тобою ее образ! Но берегись! Подумай сначала, прежде чем согласишься! Эта женщина чрезвычайно красива, она внушит тебе непобедимую страсть…

— Но ведь вы сказали, что она полюбит меня?

— Да!

— Тогда зачем я буду бояться своей страсти к ней!

— Ну, так держись! — и с этими словами колдун погасил все огни в комнате, кроме одного канделябра, и затем описал волшебным жезлом круг по воздуху.

В ответ на это движение часть стены столовой рассеялась, образуя широкое отверстие, и в нем показалась молодая, красивая женщина. Ее глаза улыбались, полные губы манили к поцелуям. Распущенные волосы еще прикрывали обнаженные плечи дивного рисунка. Жак вздрогнул и упал на колени со страстным криком, но колдун снова повел по воздуху своим жезлом, и видение скрылось.

Трясущийся, бледный смотрел Жак на уходившего из комнаты чародея. Однако Серафин и Амедей сейчас же подскочили к монаху и поднесли ему новый кубок вина. Жак опорожнил его. Но это был, очевидно, лишний кубок. Все завертелось в глазах Жака, и, теряя сознание, он медленно съехал на пол.

Сколько времени длился его сон, Жак не знал, но проснувшись в том же положении, в котором он заснул, он вдруг отчаянно вскрикнул и схватился рукой за голову; он лежал на полу в своей келье, и на нем был одет обычный монашеский костюм!

IX

Жак встал, протер глаза и затем, открыв окно, высунул голову на свежий воздух. Было не более восьми часов утра, и свежесть несколько отрезвила воспаленную голову бедного монаха.

Он стал припоминать все происшедшее и обсуждать его. Ну да, конечно, все это было чрезвычайно просто: над ним посмеялись, напоили, а потом отвезли его пьяным в монастырь: вот и все объяснение чудес вчерашнего вечера.

Вдруг горячая струя хлынула по жилам Жака: ему вспомнилась женщина, образ которой вызвал перед ним чародей. Кто была она? Где она находится? О, кто бы она ни была, какое расстояние ни отделяло бы его от нее, он все равно разыщет ее!

Однако ему некогда было заниматься своими мечтами: ведь он еще занимал самую низшую степень в монастыре, а на таких, как Жак, лежала вся черная работа по обители. Старшие иноки только и делали, что пьянствовали и нагуливали брюшко, а молодые монахи убирали, чистили, таскали воду и исполняли прочие обязанности. Вот и Жаку надлежало взяться за работу.

Он поспешно вышел на двор, где уже хлопотало несколько монахов, но каково же было удивление Жака, когда при виде его иноки не только не ответили на его приветствие, а разбежались в разные стороны, словно от зачумленного.

Жак с испугом смотрел им вслед. Что случилось? Откуда, за что это презрение?

Вдруг под готическим сводом монастырского портала показалась высокая фигура, заставившая Жака вздрогнуть от смутных предчувствий. Ведь лицо этой фигуры было грозно обращено на него лично, а недаром же это был отец-корреджидор, то есть, так сказать «монастырский полицеймейстер», выражаясь светским языком. Корреджидор подошел к растерявшемуся монаху и грозно сказал:

— Брат мой, вы нарушили долг монаха!

— Я?

— И вы будете наказаны за это по заслугам! Наш достопочтенный настоятель отец Григорий приказал, чтобы вас на месяц заперли в монастырскую тюрьму на хлеб и воду, причем каждое утро и вечер подвергать вас бичеванию!

— Но что же ужасного совершил я? — с отчаянием воскликнул Жак.

— Как? И вы еще спрашиваете? Разве вчера вы не напились допьяна?

Жак вместо ответа только поднял взор на корреджидора. Так в этом-то и заключается его страшное преступление? Но если наказывать за злоупотребление дарами Бахуса, то почему же все остальные монахи, сам отец корреджидор и, наконец, сам настоятель ходят на свободе?

Должно быть, корреджидор так и истолковал взгляд Жака; по крайней мере он продолжал в пояснение:

— Но это еще не большая вина. Скверно то, что вы допустили пострадать монастырские интересы! Это непростительно!

— Но в чем же я нарушил интересы монастыря?

— Разве вы вчера ровно ничего не насбирали?

— Как ничего? Наоборот, сбор был довольно удачен.

— Ну, так куда же девался весь сбор?

— Как «куда девался»? Но ведь отец Амвросий отвел в монастырь осла и захватил суму…

— Постыдитесь! Осла привели вы сами вчера ночью! Но, конечно, вы были так пьяны, что еле держались на ногах и не можете теперь вспомнить происшедшее!

— Но это невозможно! Я отлично помню…

— А, так вы еще упорствуете? Ну хорошо же! Пусть сам отец Григорий разберет ваше дело! — и корреджидор повлек растерявшегося монаха к отцу-настоятелю.

О. Григорий встретил Жака чрезвычайно сурово и с места в карьер принялся отчитывать его за потерю монастырской сумы. Жак стал энергично защищаться; он рассказал все происшедшее с ним и в заключение воззвал к самому о. Григорию, который тоже был в таинственном доме и, следовательно…

— В каком таинственном доме? — сурово перебил его настоятель. — Вы бредите? Но ведь я целую неделю не выходил из монастыря? Малый еще не протрезвился и несет с похмелья чушь, обратился он к корреджидору. — Отведите его в темницу, пусть он там проспит хмель!

Жака тут же повлекли в узилище, кинув ему связку соломы вместо ложа и поставив кружку воды да ломоть хлеба для пропитания на сутки. Воде Жак очень обрадовался: известно, что после неумеренного пьянства на следующий день бывает страшная жажда. Поэтому он первым делом накинулся на воду и залпом опорожнил всю кружку, не обращая внимания на какой-то странный привкус воды. Затем он улегся на солому и принялся мечтать о таинственной красавице, обещанной ему вчерашним чародеем.

Но скоро усталость и остатки хмеля сделали свое дело Жаком овладела сонливость, и он заснул.

Вдруг в лицо ему ударил яркий свет, заставивший его проснуться. Перед ним с факелом в руках был паж Амедей, под мышкой у него был пакет. Развернув этот пакет и достав оттуда богатое пажеское одеяние, Амедей сказал:

— Да ну же, проснись, друг мой! Ты опять видишь во сне, будто ты монах! Одевайся скорее и проспись!

X

Жак, окончательно подавленный всем тем таинственным, что ворвалось в его судьбу, покорно стал одеваться. Тогда паж взял его за руку и повел к выходу.

Когда они проходили по монастырскому двору, Жак сказал:

— Как тихо сегодня в монастыре!

— Это доказывает, что ты все еще спишь глубоким сном! ответил ему Амедей.

— Я сплю? Но как же я могу ходить, разговаривать?

— Это тебе только кажется, а на самом деле этого нет! Как странно! — прошептал растерянный монах.

— О, да, сны порой бывают очень странными! — согласился Амедей. — Вот, например, как, по-твоему, зовут тебя и кто ты?

— Я? Жак Клеман, монах ордена доминиканцев!

— Полно, друг мой! Это тебе лишь во сне представляется! На самом деле тебя зовут Амори, ты — сын сира де Понтарлье и состоишь на службе у герцогини Монпансье!

Они вышли из монастыря и углубились в сеть темных улиц. Жак жадно вдыхал свежий воздух. Вдруг паж Амедей оглянулся и испуганно вскрикнул. Жак тоже оглянулся, но не увидел ровно ничего. Зато и пажа Амедея он тоже не увидел больше: юноша исчез, словно растаял в воздухе!

Напрасно Жак звал, кричал — никто не отзывался. Пошатываясь побрел он по улице. Наконец силы изменили ему, голова окончательно отяжелела, и он без чувств опустился прямо на мостовую, ухватился руками за тумбу и так заснул.

Проснулся он от резкого толчка: перед ним стоял отец корреджидор и звал к настоятелю. Пошатываясь вышел Жак из кельи и был принужден выслушать суровую отповедь настоятеля. Затем ему было приказано отправиться за сбором подаяний и постараться возместить убыток, нанесенный им накануне монастырской казне. Жак влез на осла, целый день собирал подаяния, к вечеру вернулся, сдал собранное казначею и был опять отправлен в тюрьму, так как ему предстояло еще целый месяц отбывать это наказание.

Но Жак уже не протестовал и не сопротивлялся: он был во власти каких-то таинственных сил, бороться с которыми ему было не под силу. Он философски утолил голод куском грубого хлеба, жадно опорожнил кружку с водой и улегся на солому, чтобы забыться крепким сном.

Проснулся он оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо. Жак вскочил: он был на улице, а перед ним стоял полицейский, который с добродушной улыбкой сказал:

— Ну и мастер же вы спать на улице, господин Амори!

— Амори? — воскликнул монах и изумленно посмотрел — себя: он опять был в нарядном костюме Амори!

— Господи! — простодушно ответил полицейский. — Кажется, я не ошибаюсь и имею дело с господином Амори! Жак не выдержал и со слезами в голосе крикнул:

— Да что же это такое? Кто я, наконец: паж я или монах? В своем уме я или нет?

— Уж не знаю, — ответил полицейский, — в своем ли вы уме теперь, но что еще недавно были рехнувшись, так уж это так! Да, милый господин Амори, любовь до добра не доводит! Вы неосторожно влюбились в свою госпожу, прекрасную герцогиню Монпансье, и эта любовь так повлияла на ваш мозг, что вы вдруг стали воображать себя монахом!

— Значит, я не монах? — спросил Жак.

— Господи! Да разве к тому растил сир де Понтерлье своего любимого Амори, чтобы сделать из него черноризца?

— Как это странно!..

— Чего тут странного? Мало ли, что в голову взбредет, раз человек не в своем уме?

— Но вот еще что я не могу понять: прошлой ночью я все-таки был в монастыре, потому что туда ко мне приходил Амедей.

— Ваш товарищ по службе у герцогини, паж?

— Да.

— Ну, так вам это приснилось! Господин Амедей уже две недели тому назад уехал в Нанси и вернется только сегодня или завтра.

Несчастный монах схватился за голову и пошатнулся. Полицейский бережно поддержал его под руку и сказал:

— Вам надо подкрепиться, господин Амори! Позвольте мне довести вас до ближайшего кабачка, где вы отдохнете от неудобно проведенной ночи.

Кабачок, о котором говорил полицейский, был в двух шагах от них. Там они застали четырех солдат-лотарингцев, игравших в кости.

— Ба! — воскликнул один из них. — Да ведь это — мессир Амори! — и он приветливо поклонился Жаку.

— Доброго здоровья, мессир Амори, — сказал другой. — А вы ловко вчера насвистались!

— Да вы-то почем знаете? — спросил Жак-Амори.

— Да ведь на моих глазах, чай, вы напились-то! Когда вы вчера уходили отсюда, то почти на ногах не держались!

— Но… это… непостижимо…

Когда Жак растерянно произносил эти слова, он подметил, как один из солдат подмигнул полицейскому и вполголоса сказал:

— Бедный парень! У него еще не все дома!

В этот момент послышался стук копыт, и к кабачку подъехал всадник. Это был паж Амедей; он был покрыт пылью и, по-видимому, возвращался из дальнего путешествия.

XI

Увидав Жака, Амедей, сейчас же подбежал к нему, ласково обнял и воскликнул:

— Здравствуй, милочка Амори! Сколько времени мы уже не виделись с тобою!

— Ничего не понимаю! — растерянно пробормотал монах. — Я готов биться о заклад, что прошлой ночью мы шли с тобою по Парижу и что на мне опять была монашеская ряса! Неужели можно назвать сном то, что видишь и чувствуешь с такой яркостью?

— Друг мой, — грустно ответил Амедей, — сумасшествие не сон, к сожалению! От сна обыкновенно просыпаются, а от безумия редко! Но ты представляешь собою счастливое исключение, так как, насколько я вижу, начинаешь рассуждать довольно разумно.

— Значит, я был сумасшедшим?

— Еще бы!

— А сколько времени?

— Но… почти год! А что ты делаешь здесь в такую раннюю пору!

— Господи, да ведь мессир Амори провел ночь на улице в объятьях тумбы! — ответил за него полицейский.

— Бедный Амори! — пробормотал Амедей, — Вот до чего доводит любовь!

При этих словах Жак вздрогнул, и ему ярко представился пленительный образ белокурой женщины. Этот образ как-то осмысливал все бессмысленное, все фантасмагорическое в переживаниях несчастного монашка.

Амедей предложил Жаку-Амори позавтракать с ним, заказал еды и вина, пригласил к столу четырех солдат и полицейского, и все дружно принялись за дело. Конечно, они много пили. Но вино, в которое не подсыпано наркотиков, — сущий пустяк для доминиканца, а поэтому обильные возлияния не отяжелили головы Жака, а лишь сделали его более общительным и окончательно отогнали черные думы.

Между прочим, Жак-Амори захотел узнать какие-либо подробности относительно предмета своей страсти и навел на это разговор. Амедей охотно подхватил эту тему и, прищуривая глаза, сказал:

— Женщины сводят с ума лишь тех мужчин, которые не умеют заставить полюбить себя.

— То есть как это? — спросил Жак.

— Ведь ты — маленький дворянчик?

— Да.

— А герцогиня Монпансье — влиятельная принцесса?

— Увы! — вздохнул Амори-Жак.

— Иначе говоря, ты стоишь у подножия лестницы, тогда как она находится на самой верхней ступени ее.

— Ну-с?

— Ну-с, значит, ты не сумел подняться на несколько ступеней вверх, чтобы сблизить отделяющее вас расстояние!

Монах хотел спросить объяснений такому утверждению, но тут его внимание отвлек новый посетитель кабачка. Это был человек лет пятидесяти, лысый, пузатый, и обильно обливавшийся потом под кожаными доспехами. При виде его Жак невольно вскрикнул:

— Отец Антоний!

Действительно, в этом военном Жак узнал о. Антония, одного из монастырских сборщиков. Но четверо солдат, сидевших за столом, ровно как и полицейский, почтительно приподнялись и приветствовали вошедшего возгласом:

— Доброго здоровья, капитан!

— Капитан! — с отчаянием воскликнул Жак. — Разве вы стали теперь капитаном, отец Антоний? Толстяк улыбнулся и ответил:

— Но я уже давно состою капитаном, мой бедный Амори!

— Но ведь вы еще недавно были монахом!

— Бедный парень! — сказал полицейский, наклоняясь к уху Амедея, но стараясь тем не менее, чтобы монах расслышал его слова. — Он все еще не оправился и везде видит монахов!

— Да ведь не могу же я так ошибаться! — пробормотал Жак, снова почувствовавший себя перенесенным в мир странных противоположностей и несообразностей. — Вы — отец Антоний, или «брат-Четверг», как вас зовут.

— Бедное дитя мое! — прочувствованно ответил ему капитан-монах. — Я вижу, твой разум еще не может отделаться от навязчивых видений долгой ночи, которая около года покрывала твое сознание. Ну приглядись же ко мне! Ведь я — твой родной дядя, капитан Гектор де Понтарлье. Но будем надеяться, что твой разум окончательно вернется к тебе и ты отделаешься от тяжелого недуга. А теперь пойдем.

— Куда?

— Вот это мне нравится! Конечно, в дом герцогини, на службе у которой ты состоишь!

— Да, да, пора! — подхватил и Амедей и, взяв под руку окончательно сбитого с толка Жака, повлек его на улицу, сопровождаемый о. Антонием, неожиданно превратившимся в капитана.

Они дошли до дома, который Жак сразу узнал: это был тот самый, куда несколько дней тому назад его привел мрачный дворянин в черном. В воротах они увидали экипаж, запряженный по-испански мулами, около экипажа нетерпеливо рыла копытами землю пара роскошно оседланных лошадей.

Значит, герцогиня собирается отправиться в путешествие? спросил паж Амедей.

— Да, — ответил о. Антоний.

— А куда она отправляется?

— Не знаю.

— Кто будет сопровождать ее?

— Пажи Серафин и Амори, если только последний окончательно пришел в себя.

В этот момент дверь подъезда распахнулась, и оттуда вышла женщина, при виде которой у Жака вырвался подавленный стон: перед ним была царица его грез, белокурая женщина волшебного видения! Герцогиня Монпансье спустилась во двор и, подойдя к Жаку, положила ему руку на плечо, после чего сказала:

— Ну, бедный Амори, ты окончательно оправился? В таком случае можешь сопровождать меня в путешествии!

XII

Дом, в котором происходили все эти чудеса, принадлежал не герцогине Монпансье, а графу Эриху де Кревкер. Читатели, наверное, помнят еще несчастного графа, столь посрамленного в своих надеждах и чувстве к прекрасной Анне. Но, отгадав ее истинный характер, отказавшись от мысли завоевать ее любовь, граф Эрих не отказался от того дела, душой которого была герцогиня Анна.

Этим делом было подготовление восстания для низвержения короля Генриха. Эрих де Кревкер сам сознавал, что Генрих III решительно не подходит к высокому трону Франции, что под скипетром такого государя прекрасная, сильная страна может только разложиться и распасться. Он также сознавал, что энергичному, умному, талантливому герцогу Гизу гораздо более приличествует корона, украшавшая чело Генриха, а потому всей душой отдался интриге Гизов против Валуа. В этом доме непрерывно происходили собрания лигистов. Одно из таких собраний особенно пылкое и оживленное, происходило в ночь перед тем, как монах Жак так неожиданно узрел в монахе Антонии капитана и дядю. Только к утру разошлись участники собрания, но и то не все: двое — Эрих де Кревкер и о. Григорий — остались еще у Анны.

— Ну-с, а теперь, дорогой граф, расскажите мне, что нового в Сен-Клу, — сказала герцогиня.

— Герцогиня, — ответил Эрих, — король покинул Сен-Клу. Он в Париже у королевы Екатерины, с которой хочет обговорить подробности торжественного погребения герцога Анжуйского, потому что герцог действительно умер!

— Да, он умер, — сказала Анна, — и это приблизило моего брата еще на одну ступень к французскому трону! А долго пробудет король в Париже?

— Он должен выехать в одиннадцать часов утра в Шато-Тьерри.

— Он поедет один или с королевой-матерью?

— Этого я еще не знаю.

— Ну, так он встретит меня на своем пути! — заявила герцогиня.

Граф де Кревкер с удивлением посмотрел на герцогиню.

— У меня будет разговор с его величеством! — продолжала Анна.

— О чем же?

— Уж извините, милый граф, это мой секрет!

— Вашему высочеству в последнее время вообще угодно нагромождать тайну на тайну!

— Вот как?

— Господи! — вмешался о. Григорий. — Я вполне согласен с его сиятельством. Вот, например, этот несчастный монашек. Я повиновался вам, герцогиня, и в точности исполнил все ваши инструкции, но все же отказываюсь понимать, какое значение в ваших соображениях может иметь эта игра с превращением Клемана из монаха в дворянина и обратно. У бедняги уже и без того ум заходит за разум!

— Тем лучше! Но его рассудок еще не достаточно омрачился: я хочу, чтобы он окончательно потерялся и не мог определить, кто он такой!

— Но какая цель всего этого? — спросил Эрих.

— Дорогой граф, если вы хотите натравить собаку, как вы поступаете?

— Ну… сначала ее морят голодом.

— Сажают на цепь.

— Именно. А в заключение натравливают на того, на кого нужно! Поняли?

— Не совсем!

— Так поймите: скоро настанет день, когда мне понадобится фанатик, готовый на все! Восстание против Генриха III- долгий путь, и мало ли в силу каких причин оно может и не удастся. Люди ведь крайне смешны в своих воззрениях: для многих особа этого шута на троне все же священна, несмотря ни на что. Ну так вот, если удастся устранить Генриха, то наша задача значительно упрощается. Но при этом нам самим нужно оставаться непременно в стороне. Вот для этого мне и понадобится монах, который будет доведен в своем фанатизме, страсти и безумии до того, что станет покорным орудием в моих руках.

— Но все же при чем здесь эти превращенья?

— А вот увидите, граф! Пока это мой секрет! Ну-с, мои распоряжения исполнены?

— Да, герцогиня. А когда вам угодно будет двинуться в путь?

— Между восьмью и девятью часами утра! А теперь я хочу отдохнуть! До свидания, господа! — и герцогиня, отпустив Кревкера и о. Григория, позвала своих камеристок, чтобы отдохнуть хоть несколько часов.

Утром, в назначенный час, портшез был подан, и герцогиня отправилась в путь, сопровождаемая, как уже знает читатель, пажем Серафином и монашком Жаком, тогда как впереди гордо гарцевал о. Антоний в наряде капитана.

Впрочем, горделивой осанки о. Антония хватило ненадолго. Когда-то, в юности, он езживал верхом, но тому прошло уже много лет, и езда на монастырском осле не могла поддержать его наезднические способности. Поэтому вскоре о. Антоний стал чувствовать себя до крайности неудобно, и его грузное тело мешком съезжало с седла.

Зато Жак держался молодцом. Он сказал правду, когда объяснил Кревкеру, что монахом стал из-за лености. Но эта леность не относилась в детстве к езде верхом и к обращению со шпагой — и с тем, и с другим Жак в самом нежном возрасте управлялся на диво, и, если бы ему позволили обстоятельства, выбрал бы себе военную карьеру. Однако вот тут-то и помешала леность. Чтобы добиться на военной службе сносного положения, надо было обладать либо достаточными средствами, либо терпением, выдержкой и трудолюбием. Отец Жака был беден, как церковная мышь, и не мог дать сыну необходимые средства; пробиваться же рядом долгих лет, терпеть нужду — это было не в характере Жака. Поэтому он должен был поступить в монастырь, где несколько лет не особенно тяжелого послушания с лихвой искупались всей остальной сытой, ленивой и праздной жизнью в хмельном довольстве. Однако, вскочив в седло, Жак-Амори сразу почувствовал себя в родной стихии и принялся гордо гарцевать около портшеза, посылая восторженные взгляды герцогине, которая время от времени награждала его чарующими улыбками.

Так они ехали до обеденного времени. Стало чрезвычайно жарко, мулы были истомлены, лошади в пене. Герцогиня приказала остановиться в первой же гостинице, которая встретится на пути.

Вскоре они доехали до домика, лежавшего при дороге, в двух лье от города Мо.

— Мы здесь поедим и переждем жару, — сказала герцогиня, — а вечером опять двинемся в путь.

Так и сделали. После обеда герцогиня удалилась в отведенную ей комнату, чтобы отдохнуть, а ее спутники тоже разбрелись кто куда. Жак-Амори, усталый от непривычно долгого пути, забрался в конюшню и там сладко вздремнул. Его разбудили грохот и бренчанье какого-то большого поезда. Жак выбежал из конюшни и взглянул на дорогу. Невдалеке в облаках пыли, позлащенной последними лучами заходящего солнца, двигался большой конный отряд. Стук копыт, ржанье лошадей и бряцанье металлических доспехов было причиной шума, разбудившего нашего монашка.

Вдруг окно в гостинице распахнулось, оттуда показалась голова герцогини Монпансье. Ее губы что-то шептали. Если бы Жак был ближе, то услыхал бы, что она говорила:

— А! Наконец-то! Слава Тебе, Господи!

XIII

Поездка из Сен-Клу за Париж несколько рассеяла короля Генриха III, главным образом благодаря стараниям Мовпена, повышенного из пажей в придворные шуты.

Мовпен знал, что недавно еще особой милостью короля пользовался Шико, отличавшийся умом и сумевший с большой выгодой для себя использовать свободу речи, предоставляемую обыкновенно шутам. Вот этого-то Шико, который вдруг таинственным образом исчез, и взял себе за образец Мовпен. Конечно, ему было еще далеко до остроумного Шико, в этом не сомневался и сам Мовпен, но он рассчитывал, во-первых, на нетребовательность короля, а во-вторых, на то, что с течением времени разовьется навык к этому почтенному ремеслу. К тому же Мовпен был очень неглуп от природы, так что ему удалось с первых же шагов добиться порядочных результатов.

Прежде всего, когда поезд двинулся в путь, Мовпен без всяких церемоний залез в экипаж к королю. Генрих рассмеялся на эту дерзость шута, но не стал протестовать. Он был даже рад этому, так как мог по пути отвести душу в беседе с ним.

Конечно, эта беседа первым делом коснулась событий этого утра.

— Боже мой, боже мой! — стал жаловаться Генрих. — Если брат действительно умер, то кто будет наследовать мне? Мовпен без церемонии расхохотался и ответил:

— Вот это мне нравится! Ведь вам, государь, нет и тридцати лет еще!

— Да, но… у королевы нет детей!

— Нет, так будут!

— Как знать?

— А если даже и не будет, то во всяком случае лучше царствовать, не имея наследника, чем жить под вечным страхом, что тебя в один прекрасный день спихнут с трона.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Гм… гм… герцог Анжуйский всегда отличался непомерным честолюбием!

Генрих III нахмурился и припомнил, что лет семь- восемь тому назад королева-мать открыла ему заговор, составленный герцогом Франсуа с Гизами и направленный против него, Генриха. Те несколько минут, в течение которых он молчал, показали Мовпену, что он попал в цель.

— Хорошо, допустим, что мне тридцать лет и что меня ждет долгое царствование. Но так или иначе, а наследника мне нужно. Корона не может оставаться без владыки, трон не должен быть под угрозой остаться вакантным!

— По этому поводу я мог бы многое сказать вашему величеству, — заметил Мовпен.

— Ну, так говори!

— Долгое время вы, государь, были окружены дурными людьми.

— Ты думаешь?

— Вы дали себя завлечь безнравственным людям, сбившим вас с пути и склонившим ваши вкусы в нехорошую сторону. Так и случилось, что королева-супруга осталась в пренебрежении. Правда, вы посвящали немалое время покаянию, бичевали себя, постились, молились, но не этого ждал от вас Господь.

— А чего-же Он ждал от меня, по-твоему?

— Чтобы ее величество Луиза Савойская, королева Франции и ваша супруга, не оставалась в пренебрежении!

— Гм… гм…

— Вот уже восемь лет как я вступил на службу к вашему величеству. Я был при вашей особе, государь, две недели, когда вы отправились в Блуа на открытие генеральных штатов. Я помню, как накануне этого открытия вы изволили высказать ряд соображений, из которых явствовало, что женщина — исчадие ада, орудие сатаны и источник всех бедствий…

— А разве это не так?

— Рискуя навлечь на себя гнев вашего величества, осмелюсь заявить, что это неправда. С того времени как свет существует, женщина только и делала, что поправляла зло, содеянное мужчиной!

— Что за чушь! А история Адама и Евы?

— Ну а что эта история? Вспомните, ведь Адам ходил совсем голым; значит, зимой он мерз от холода, а летом страдал от жары. Благодаря Еве он получил одежду…

Король невольно расхохотался.

Мовпен продолжал:

— Я не буду говорить вашему величеству о Дидоне, Семирамиде, Клеопатре и прочих знаменитых женщинах древности. Но я сошлюсь на Агнессу Сорель и Жанну д'Арк, спасших монархию, а в самое последнее время достаточно указать на Екатерину Медичи, которая не дала Франции погрязнуть в ереси! Что было бы вовсе нетрудно благодаря слабости…

— Постой, да к чему ты хочешь прийти? — перебил шута король с недовольной гримасой.

— К тому, что вы, ваше величество, очень много выиграли бы, если бы соблаговолили приблизиться к королеве-супруге!

— Вот еще!

— Во-первых, вы получили бы полное удовольствие от общества прелестного, ласкового существа.

— Будто бы!

— А новые заботы, возникшие от этого общения, отвлекли бы ваше величество от черных дум.

— Это что за заботы?

— Заботы о наследнике, ваше величество!

Король погрузился в задумчивость. Мовпен, заметив, что его слова произвели свое действие, молчал. Так они въехали в Париж и направились прямо ко дворцу Босежур.

Когда они подъехали к воротам дворца, король, выглянув в окно своего экипажа, вздрогнул: у подъезда стояли два придворных во всем черном.

— Что это значит? — крикнул он.

Один из пажей подскочил к экипажу и доложил:

— Это траур по его высочеству герцогу Анжуйскому.

— Значит, брат все-таки умер? — простонал Генрих. К экипажу подошел старик-шталмейстер и с низким поклоном доложил:

— Его высочество испустил последний вздох прошлой ночью в Шато-Тьерри.

Король дрожащей рукой провел по лбу и пробормотал:

«Значит, человек в маске все-таки сказал правду!» — а затем громко спросил:

— А где матушка?

— Ее величество отправилась в Шато-Тьерри. Король подумал и сказал:

— Значит, и мне тоже надо отправиться туда, но только не сейчас: теперь чересчур жарко, и я чувствую себя очень плохо. Мы остановимся пока здесь! — и король направился во дворец.

XIV

Да, герцог Франсуа умер, в этом уже не могло быть сомнений! Не в силах короля было воскресить его, но зато он мог почтить память покойного, устроив ему пышные похороны. За выработку церемониала их и принялся на следующее утро король.

Для этого он потребовал к себе настоятеля женовефинцев. Монахи ордена Святой Женевьевы были немногими из черноризцев, еще державшихся короля. Доминиканцы, например, были лигистами, открыто проповедовавшими, что король — еретик, что власть должна перейти от нечестивых Валуа к Лотарингскому дому. Но женовефинцы, в общем люди очень жизнерадостные и терпимые, известные чревоугодники и пьяницы, оставались нейтральными в гражданской розни, раздиравшей в то время Францию.

Настоятель женовефинцев, о. Василий, был еще совсем молодым человеком. Он происходил из знатной бургундской семьи, был высок ростом, красив и отличался завидным здоровьем. Среди своих собратьев он был известен за самого неутомимого гуляку и порядочного шалуна. Кружка, которую ему подавали в монастыре за трапезой, вмещала добрых три бутылки вина, причем он опоражнивал ее в два глотка. Что же касается Латинского квартала, этого царства школяров и нестрогих женщин, то там о. Василий славился любезностью и составлял изрядную конкуренцию студентам. Говорили, что однажды ревнивый школяр даже ткнул о. Василия кинжалом в грудь, но осторожный монах носил под власяницей кольчугу, так что кинжал сломался без вреда для любезного настоятеля. Однако, отбросив в сторону его мирские делишки, мы должны отметить, что он был отличным администратором и превосходно вел свой монастырь, а процессии монахов Святой Женевьевы были истинной радостью верующих. Вот почему Генрих III вытребовал его на совещание.

Это совещание продолжалось несколько часов. Кроме Мовпена, на нем никто не присутствовал, так как мрачность и резкость делали Крильона совершенно непригодным для обсуждения таких вопросов, а больше у Генриха III никого и не было.

Когда все подробности предстоящей церемонии были решены, король с завистью сказал настоятелю:

— А знаете ли, батюшка, у вас такое цветущее лицо, что просто радуешься, глядя на вас!

Отец Василий молча поклонился, но Мовпен ответил за него:

— Если его преподобие обладает таким цветущим здоровьем, то это потому, что он знает верный секрет!

— Вот как? Вы действительно знаете секрет? — спросил король.

— Быть может, да! — улыбаясь ответил монах.

— Могу открыть вам этот секрет, государь, — снова подхватил Мовпен. — Прежде всего, отец Василий любит старое вино и умеет отдать ему должное.

— Затем?

— Затем его преподобие изрядно кушает, а вкусив от даров земли, предается благодетельному сну.

— И это — все?

— Ну, не совсем! Отец Василий не упускает случая поинтересоваться состоянием здоровья своих духовных дочерей из… Латинского квартала! Если бы вы, ваше величество, последовали его примеру, то через месяц- другой обладали бы таким же цветущим лицом и хорошим расположением духа, как его преподобие.

Советы шута Мовпена, подтвержденные таким наглядным примером, произвели на короля свое действие и заставили его погрузиться в какую-то неясную мечту. Когда он лег спать, ему приснился приятный сон: ему снилось, что перед ним стоит белокурая, голубоглазая, тоненькая девчурочка, и, когда он, король, обвил своей царственной рукой ее гибкий стан, она со страстью и нежностью приникла к нему. Проснувшись, Генрих III был в очень меланхолическом настроении, начиная сознавать, что действительно много потерял, отказывавшись так долго от естественных радостей жизни.

Когда король рассказал свой сон Мовпену, шут расхохотался и ответил:

— Вот видите, государь, недаром я говорил вам, что в женщинах есть много хорошего! Так, например, благодаря тому, что вы поухаживали во сне, вы не только отлично поспали, но и встали совсем другим человеком. У вас очень свежий вид, и это внушает мне новую мысль. Мне кажется, я лучше этого колдуна в маске смогу разъяснить вам вещий сон Крильона!

— А ну-ка, истолкуй мне его, милочка!

— Белокурая женщина сна Крильона и вашего августейшего сна — одно и то же лицо!

— Как? Значит, она замышляет предательство?

— Отнюдь нет! Но, завоевав ваше сердце, она тем самым завладеет и вами. Она покорит вас, станет вашей царицей! Но это сладкое поражение, государь!

Слова Мовпена заставили короля глубоко задуматься. Наконец он сказал:

— Вот странно! Я сам не предполагал, что мог бы влюбиться, а теперь вижу, что, пожалуй… могу!

— Ну и дай бог! — торжественно провозгласил Мовпен. На следующий день был назначен отъезд королевского поезда в Шато-Тьерри, и в назначенный час этот поезд двинулся в путь. Герцог Крильон командовал сильным эскортом гвардии, Мовпен по-прежнему занял место в королевском экипаже. Они ехали весь день и наконец подъехали к той самой гостинице, где уже останавливалась герцогиня Монпансье.

Мы упоминали, что герцогиня смотрела из окна в тот момент, когда королевский поезд близился. Заметив ее белокурую головку, король вскрикнул:

— Боже мой! Женщина из моего сна!

В сущности говоря, он только и видел, что белокурые волосы Анны, так как она поспешила отойти в глубь комнаты. Но мы уже не раз отмечали, каким слабохарактерным был король Генрих III и как легко он поддавался чужому влиянию. Убеждения Мовпена сделали свое дело, и король и в самом деле был уверен, что ему стоит лишь влюбиться, как тоска и нездоровье отлетят от него прочь. Истолкование Мовпеном сна Крильона тоже пришлось ему по душе, и он готов был во всякой блондинке видеть теперь женщину, которой сама судьба предписала сыграть роль в его жизни. Вот почему он был так потрясен видом этой быстро промелькнувшей белокурой головки.

Мовпен не заметил этой головки, но все же воспользовался возгласом короля, чтобы шепнуть ему:

— А вот, государь, отличный случай проверить на практике лечебные секреты отца Василия!

— Посмотрим! — улыбаясь ответил король. — А пока прикажи-ка остановиться здесь!

XV

Войдя в зал гостиницы, король увидел в одном из углов ее пажа Серафина и спросил его:

— Кто ты, милый мой?

— Я паж, ваше величество! — ответил Серафин.

— У кого?

— Извините, государь, но моя хозяйка желает путешествовать инкогнито.

— Да ведь я-то имею право знать имена тех, кто путешествует по моей земле!

— Да, ваше величество, но хозяйка прогонит меня, если я разоблачу ее имя, а ведь я — бедный дворянчик, не имеющий ни денег в настоящем, ни наследства в будущем!

— Ну, если она тебя прогонит, ты поступишь ко мне, только и всего! — возразил король.

Неизвестно, как вывернулся бы Серафин после такого возражения, если бы в этот момент Мовпен не заметил Жака, притаившегося в другом углу. Королевский шут схватил несчастного монаха за шиворот и выволок его на середину, приговаривая:

— Вы только полюбуйтесь, государь! Вот наш монах, превращенный в дворянина!

Король сразу узнал монашка, который несколько дней тому назад произвел на него такое тяжелое впечатление.

— Монах, — воскликнул он, — мерзкий, отвратительный монах!

— Монах, превращенный в пажа, государь! — подхватил Мовпен.

— Да вытолкай его вон! — с раздражением крикнул король, на которого вид Жака по-прежнему производил необъяснимо тягостное впечатление.

— Почему ты перестал быть монахом? — спросил Мовпен, выволакивая Жака на двор.

— Да я никогда им и не был! — злобно ответил Жак.

— Не был? — расхохотался Мовпен. — А вот увидим! — и он сорвал с Жака шапочку и далеко отбросил ее в сторону.

В Жаке вспыхнула вся кровь. Он вспомнил, что на поясе у него имеется шпага, и, обнажив ее, с бешенством ринулся на Мовпена. Тот отскочил в сторону и тоже обнажил шпагу.

Королевские люди не знали Жака, а потому для них вся эта история имела характер обычной ссоры. Поэтому они окружили молодых людей и принялись следить за их поединком. Сам король вышел за дверь и, забыв на этот момент белокурую женщину, с озлоблением крикнул:

— Убей его! Убей его, милый Мовпен! Убей мне этого мерзкого монаха!

Мовпен недурно фехтовал, но монашек защищался с отчаянием и решимостью и так отчаянно вертел шпагой в воздухе, что оружие Мовпена не могло коснуться его. Наоборот, бешенство, видимо, побеждало выучку, так как Мовпен два раза оказался тронутым шпагой Жака, хотя и незначительно.

Но на стороне Мовпена все же была привычка к оружию. Монах начал уставать, и, заметив это, Мовпен пустился на финт, выбил шпагу из рук Жака и приставил свою острием к его груди. Увидев это, король с новой силой закричал:

— Убей его, Мовпен, убей!

Но шут не успел привести в исполнение королевское приказание. Герцог Крильон прорвал круг зрителей и, ударом шпаги выбив оружие из рук шута, сказал:

— Разве вы не видите, что его величество шутит! Французский король знает, что в честном бою безоружного противника не убивают!

Генрих III закусил губы и крикнул:

— Вы-то чего суетесь не в свое дело, герцог?

— Простите, ваше величество, — спокойно ответил Крильон, но ограждение королевского достоинства и есть как раз мое дело!

Король повернулся к нему спиной и сказал одному из гвардейцев:

— Связать сейчас же этого мерзкого монаха, привязать его к седлу и отправить в монастырь!

Гвардеец так и поступил, и через три часа они подъехали к монастырю. Опять бедный Жак начал думать, что он и в самом деле монах, что над ним лишь посмеялись. Это подозрение перешло почти в уверенность, когда во дворе монастыря он увидел о. Антония, спокойно прогуливавшегося в обычном монашеском платье.

Но тут же ум начал мутиться у бедного юноши. Ну хорошо, положим, над ним действительно посмеялись! Но… о. Антоний! Ведь он еще утром был капитаном и предводительствовал эскортом герцогини! Ведь он оставался в гостинице, близ города Мо! Каким же образом он попал теперь в монастырь, да еще в монашеской одежде?

Гвардеец грубо сбросил Жака на землю и крикнул о. Антонию:

— Получайте-ка, вот тут один из ваших монахов!

Отец Антоний подошел и сказал:

— А! Это брат Жак! Наверное, у него опять был припадок безумия!

Отец Антоний кликнул монахов, Жака взяли и увели в келью, где переодели в монашеское платье. Оставшись один, Жак долго плакал и молил Бога лучше убить его, чем мучить так долее. В конце концов, разбитый усталостью и огорчениями, Жак заснул крепким сном.

Проснулся он в конюшне на вязанке сена. Перед ним стоял о. Антоний, снова одетый капитаном.

— Ну и мастер же ты спать, племянничек! — воскликнул он. Да, знаешь ли, ведь ты проспал добрых три часа!

Жак протер глаза, оглянулся по сторонам и вдруг отчаянно завопил:

— О, теперь не может быть сомнений, я сумасшедший! Отец Антоний ласково взял «племянника» под руку, вывел его из конюшни и сказал:

— Наверное, тебе что-нибудь приснилось, Амори?

— Я сумасшедший, я сумасшедший! — продолжал рыдать бедный юноша.

В этот момент по дороге мимо гостиницы проходил какой-то монах, при виде плачущего Жака он остановился и внимательно посмотрел на него.

XVI

Приказав отправить Жака в монастырь, король вернулся в гостиницу и опять взялся за Серафина.

— Так ты не желаешь сообщить мне имя своей хозяйки? спросил он.

В этот момент дверь приотворилась, и в щели показалась прелестная белокурая головка. Правда, лицо незнакомки прикрывала небольшая полумаска, но все же можно было сразу определить, что белокурая женщина очень красива. Блондинка появилась лишь на краткое мгновение, и притом лишь для того, чтобы, положив палец на губы, знаком предписать Серафину молчать и далее. Затем дверь захлопнулась, и незнакомка скрылась.

— Вы сами видите, государь, — сказал тогда Серафин, — что от меня требуют полного молчания!

— Хорошо! — великодушно согласился король. — Но, если ты не смеешь сказать ее имя, ты снесешь ей письмо от меня!

— Желание короля — священный закон для меня! — ответил Серафин.

— Эй, Мовпен! — крикнул король. Шут сейчас же вбежал: он на скорую руку перевязывал царапины, нанесенные ему монахом.

— Ты взял с собою письменные принадлежности?

— А как же, — ответил шут, — вот они! — и он показал на висевший сбоку маленький кожаный мешочек.

— Ну, так садись к столу и пиши! Мовпен присел к столу, развернул пергамент, достал чернильницу и перо.

— Ну, готово? — спросил король. — Пиши… Он заходил взад и вперед по комнате, почесав затылок и наконец смущенно закрякал: — Гм… гм… гм…

— Так и записать? — спросил Мовпен.

— Болван! — крикнул Генрих III.

— Какое короткое письмо! — воскликнул Мовпен. — Можно запечатать?

Генрих III не обратил внимания на дерзость шута и досадливо сказал:

— Сестра Марго сочинила бы в течение этого времени целую поэму, да и брат Карл тоже не был бы поставлен в тупик!

— Может быть, вы посвятите меня, государь, в это дело?

— Я хотел бы послать любезную записочку прелестной блондинке, сообщить ей, как…

— Хорошо, хорошо! — бесцеремонно перебил короля Мовпен, и его перо быстро зашуршало по пергаменту.

— Кроме того, чтобы…

— Готово!

— Неужели! А ну-ка, покажи!

Мовпен подал королю письмо, и Генрих начал читать:

«Милостивая государыня и очаровательная незнакомка! Увидев Вас, я впервые понял, насколько я мал и незначителен».

— Да что ты наплел тут? — удивленно воскликнул король.

— Ладно уж! Вы только читайте!

Король продолжал:

«Быть королем — мало, если он не любим, и, по- моему, любой из моих подданных станет выше меня, если ему удастся найти доступ к Вашему сердцу!»

— Очень хорошо! Отлично! — воскликнул король. «Я стал бы самым счастливым монархом во всей вселенной, если бы вы даровали мне права и позволение увидеться с Вами. А пока позвольте мне, прекрасная незнакомка, подписаться смиреннейшим и вернейшим из Ваших подданных!»

— Черт возьми! Но из тебя вышел бы отличный протоколист! воскликнул король. — Твоя записочка прелестна!

— Я счастлив, что мне удалось угадать и схватить мысли вашего величества! — скромно ответил Мовпен.

Король взял записку, сложил ее, запечатал своей печатью и, вручив Серафину, сказал:

— Возьми и возвращайся с благоприятным ответом! Ты не раскаешься, что был моим вестником!

Вскоре Серафин вернулся с маленькой надушенной записочкой. Вскрыв ее, Генрих прочел:

«Государь! Вы оказываете высшую честь и дарите величайшим счастьем такую ничтожную женщину, как я, говоря ей о своей любви, в то время как двор изобилует молодыми и прекрасными дамами». Прелестная незнакомка сильно ошибается, при моем дворе дам уже давно не видано! — заметил король и продолжал читать: «Но король Генрих III, внук короля-рыцаря, наверное, не захочет позабыть, что он — первый дворянин Франции и что в качестве такового просьба дамы о сохранении ее имени в тайне для него должна быть священна. У меня имеются достаточные основания умолять Ваше Величество не расспрашивать и не допытываться, кто я такая, а спокойно продолжать путь. Завтра Вы, государь, прибудете в Шато- Тьерри; я живу там, и если за сутки Ваш каприз не улетучится, то любопытство Вашего Величества будет удовлетворено. Вечером в замок явится этот самый паж, который передаст Вам сейчас мой ответ, и проведет Вас к той, которая почитает себя смиреннейшей из верноподданных Вашего Величества».

— Но ведь это свиданье! — воскликнул Мовпен.

— Ты думаешь?

— И я не удивлюсь, если до истечения двух суток ваше величество выиграете сражение, не менее серьезное, чем при Жарнаке!

Король фатовски улыбнулся и кликнул Крильона, чтобы приказать ему готовиться к отъезду.

— Как? — воскликнул Мовпен. — Значит, вы, государь, отказались от мысли настоять на своем и узнать имя пленившей вас красавицы?

— Друг мой, разве можно отказать женщине, которая взывает к рыцарским чувствам мужчины? А потом, видишь ли, Мовпен, в тайне имеется своя хорошая сторона. Теперь я целые сутки буду во власти упоительных грез. А действительность… как знать, какова она?

Мовпен прикусил губы, чтобы не рассмеяться, и подумал:

«Честное слово! Король, видимо, совсем забыл, что едет в Шато-Тьерри за чем-нибудь другим, кроме любовного приключения!»

Через десять минут королевский кортеж двинулся в дальнейший путь. Тогда герцогиня Монпансье приподняла шторы окон своей комнаты и, глядя вслед удалявшемуся поезду, пробормотала:

— Положительно все, даже простой случай, складывается к моей пользе! И как удачно вышло, что этот глупый шут вызвал Жака на ссору!

XVII

В Мо король остановился на ночлег. Он долго проговорил на сон грядущий с Мовпеном о белокурой незнакомке, грезил о ней всю ночь напролет, встал рано бодрым и свежим и сейчас же приказал двинуться дальше.

Герцог Крильон во все время пути не разжимал рта, но по его лицу было видно, что хорошее расположение духа короля доставляло ему немалое удовольствие и даже несколько удивляло.

В полдень остановились позавтракать в нескольких лье от Шато-Тьерри. После завтрака король пожелал отдохнуть. Мовпен вышел из королевской комнаты и увидал герцога Крильона, примостившегося в саду под деревом.

— Ну-с, герцог, — сказал Мовпен, подходя к Крильону, — как вы находите теперь короля?

Крильон не симпатизировал Мовпену и был зол на него за недавнее наглое поведение. Но отличительной чертой его характера были прямота и справедливость, поэтому он ответил:

— Я нахожу, господин Мовпен, что вы совершили чудо! В течение целых десяти лет я не видал короля в таком отличном состоянии духа!

— А знаете, чем я достиг этих результатов? Я помог королю влюбиться в прелестную блондинку, которую король видел вчера в гостинице и о которой он с тех пор непрестанно грезит!

— А вы-то сами видели ее?

— Я? Нет! Но… — Мовпен, весело рассмеялся и договорил: Но я всецело полагаюсь на королевский вкус!

— Уж не интриганка ли это какая-нибудь? Может быть, она подослана Гизами?

— Ну вот еще! Откуда Гизы могут предвидеть все — до перемены королевских вкусов включительно!

Разговору Мовпена с Крильоном был положен конец пробуждением короля, заторопившего к продолжению пути.

— Странное дело! — сказал король, когда экипаж двинулся вперед. — Я опять грезил… грезил о ней…

— Ваше величество изволили влюбиться по уши! — ответил Мовпен.

— Мне самому начинает так казаться. Кто бы мог думать?

— Так вот почему вы так торопитесь в Шато-Тьерри!

— Ах, черт! Да ведь я совсем забыл… ведь не из-за прекрасной незнакомки я еду туда в конце концов! Там меня ждет тело брата.

— Но, государь, долг не может помешать думать об удовольствии!

Этот афоризм пришелся по душе Генриху, и он опять завел разговор на прежнюю тему.

— Знаешь ли, со вчерашнего дня я чувствую себя так, словно мне двадцать лет!

— Хороший возраст, государь!

— Теперь мне не хватает одного: превратиться на время в какого-нибудь мелкого дворянчика, потому что, видишь ли, королевский сан крайне стесняет меня!

— Ну, меня он не стеснил бы ни на йоту! — смеясь, возразил шут.

— Но ты пойми: ведь в Шато-Тьерри я буду у всех на виду и это будет стеснять каждый мой шаг.

— Ну вот еще! Вы только положитесь на меня, государь, и мы позабавимся, как простые ландскнехты! Наверное, у вашей блондинки найдется для меня какая- нибудь брюнетка.

— Тише, — остановил его король, — к нам подходит Крильон. Будем серьезными в его присутствии, сын мой, потому что герцог Крильон никогда не шутит!

Крильон не слышал этих слов или сделал вид, что не слышит. Мовпен расхохотался, и король доехал до Шато-Тьерри в том же самом радостном настроении, в котором он находился со времени встречи с очаровательной блондинкой.

Но, в то время как копыта мулов застучали по мостовой города, король вдруг вспомнил, что едет на похороны, и сказал:

— Не хочешь ли ты почитать со мною молитвы за упокой души покойного?

— Пожалуй, — ответил Мовпен. — Только к чему это? С чего вашему величеству так убиваться по герцогу?

— Да ведь это мой брат!

— Ну так что же? Это брат, который только и делал, что злоумышлял против своего короля!

Эти слова рассеяли похоронное настроение короля, и он опять погрузился в свои шаловливые грезы.

Подъехали к замку. Везде виднелись следы великого траура. Двор, лестница, подъезд, комнаты были полны людьми герцога Анжуйского в траурных одеяниях, а стены были обтянуты черным сукном. Генрих III не мог подавить дрожь при виде этой мрачной картины и, опираясь на плечо Мовпена, поднялся в зал, где на парадном ложе лежало набальзамированное тело почившего. У его ног на коленях тихо молилась королева-мать, обливаясь слезами.

Король подошел к матери, взял ее за руку и поцеловал. Затем, погрузив пальцы в святую воду, он обрызгал покойника, прочел краткую молитву и, воскликнув: «О, здесь можно задохнуться!», — удалился с Мовпеном в отведенные ему комнаты.

Генрих вообще боялся смерти, вид покойников всегда действовал на него подавляюще. Шаловливое настроение совершенно слетело с него, он опять стал прежним мрачным, вялым, хмурым государем. Однако Мовпен не дремал. Он приказал подать королю обед.

— Но я не могу и не хочу есть! — брюзгливо сказал король.

— А все-таки попробуйте! — ответил Мовпен. Стол был накрыт и уставлен аппетитными закусками и винами. Сначала Генрих III не захотел ни до чего дотронуться, но когда ему подали любимый раковый суп, запах которого приятно защекотал его ноздри, ему захотелось попробовать его, он скушал ложку, другую… потом полтарелочки, а там и всю. После супа королю захотелось пить. Вино тоже пришлось ему по вкусу, он выпил порядочный бокал, и, видя это, Мовпен облегченно перевел дух.

Теперь лицо короля прояснилось, но он все же стал говорить о предстоявших похоронах. Мовпен постарался вспомнить все, что было говорено с о. Василием, и этот разговор еще более оживил короля. В конце концов он выразил намерение лично и пешком следовать за похоронной процессией.

— Ведь, знаешь ли, я все-таки последний представитель рода Валуа! — закончил он с глубоким вздохом.

— Полно, государь! — весело возразил шут. — Стоит только вашему величеству вернуться к добрым намерениям, которыми еще вчера вы были так преисполнены, и я ручаюсь, что через пять-шесть лет вокруг вас будут прыгать с полдюжины маленьких валуят!

Король тяжко вздохнул, но принялся есть еще охотнее. Мало-помалу его мысли становились все розовее, пока он не воскликнул:

— А ведь прелестная незнакомка, по-видимому, забыла о своем обещании!

— Ну вот еще! — возразил Мовпен. — Она ведь хотела свидеться с вами вечером, а вечер только еще начинается!

В этот момент портьера в глубине зала откинулась, и в комнату вошел человек, вид которого заставил короля радостно вскрикнуть. Это был паж Серафин с запиской. В последней было написано:

«Если Вы, Государь, еще не забыли меня, то последуйте за моим пажем!»

— Черт возьми! — воскликнул король. — Я иду!

— Одни? — спросил Мовпен.

— Нет, с тобою.

Через десять минут король и Мовпен, выбравшиеся из замка без всякой огласки, шли за Серафином по темным улицам города Шато-Тьерри.

Паж провел их через весь город. В самом конце предместья, где уже виднелись поля и леса, он остановился перед домиком, ставни которого были наглухо заперты.

— Это здесь! — сказал он. — Но, предупреждаю, я имею право ввести в дом только его величество! Король рассмеялся и сказал Мовпену:

— Ну что же, милый мой, погуляй пока при луне и подожди, пока я освобожусь!

— Государь! — озабоченно шепнул ему Мовпен. — А что, вам грозит там какая-нибудь опасность?

— Да какая же опасность может грозить мне? Разве я не король? Кроме того, я не один, со мною моя верная подруга! — и Генрих указал на висевшую сбоку шпагу.

Серафин достал ключ и отпер дверь, за нею показался довольно длинный, неосвещенный коридор. Только в самом конце его виднелась полоска света.

— Пожалуйте, государь, — сказал паж. — Надо идти все прямо. В конце коридора вы найдете дверь, в которую постучите два раза!

Сказав это, Серафин взял Мовпена под руку и вывел его на улицу из коридора, куда королевский шут тоже забрался вслед за своим господином.

— Что это вы? — недовольно спросил Мовпен.

— А я увожу вас!

— Но куда?

— А куда хотите! — и с этими словами Серафин запер дверь и спрятал ключ в карман.

Замок щелкнул, и теперь Мовпен был отделен от своего господина всей толщей массивной двери.

— Я остаюсь здесь, — заявил Мовпен, усаживаясь на камень в нескольких шагах от дома.

— Как вам будет угодно, а я, с вашего позволения, отправлюсь вот в тот дом, что виднеется там вдали.

— Это что за дом?

— Кабачок, где водится удивительно славное винцо!

— Ну, если это так, то и я иду с вами! — заявил Мовпен. Подойдя к двери кабачка, Серафин принялся отчаянно стучать рукояткой шпаги. Хозяин прибежал в одной рубашке; из-за двери было слышно, как он ругался и проклинал непрошеных гостей. Но, увидев Серафина, он вдруг смирился и стал отвешивать ему низкие поклоны. Затем, в то время как молодые люди уселись в зале, он сбегал в погреб и притащил три бутылки лучшего вина.

— Не сыграть ли нам? — спросил Серафин, доставая кости.

— А почему бы и нет? — ответил Мовпен.

Хозяин поставил на стол бутылки и бокалы и сказал:

— Вы уж извините, мсье Серафин, но третьего дня был праздник стрелков, и у меня до утра толкался народ, так что мне совершенно не пришлось спать. Но вы и сами знаете дорогу в погреб, так что если вам не хватит вина, то вы уже сами достаньте, сколько вам понадобится!

— Ладно, ступай себе спать! — отпустил его Серафин. — А кто-нибудь из посторонних у тебя есть?

— Нет, только в соседней комнате примостился бродячий монах.

Хозяин ушел, и молодые люди принялись играть. С самого начала счастье решительно встало на сторону Мовпена, и Серафин проигрывал партию за партией, что отнюдь не приводило пажа в дурное настроение духа.

Прошло некоторое время. Вдруг дверь соседней комнаты открылась, и оттуда вышел монах. Протирая заспанные глаза, он проворчал, что нет возможности спать, раз рядом безбожники пьянствуют и играют всю ночь напролет; поэтому лучше ему, пользуясь ночной прохладой, отправиться в путь.

Все это было совершенно невинно, но Мовпен заметил, что монах и Серафин перекинулись быстрым взглядом. И без того в этой истории с прекрасной незнакомкой было много таинственного, и ее конец вовсе не нравился Мовпену, а тут еще этот монах… Королевский шут решил выйти и посмотреть, куда отправится черноризец.

Но в тот момент, когда Мовпен направился к дверям, Серафин вскочил с места и, встав на пороге, спросил:

— Куда вы?

— Хочу посмотреть, куда направился этот монах!

— Да вам-то какое дело?

— А такой уж пришел мне каприз!

— Ну уж нет! Вы выиграли у меня столько денег и хотите удрать? Сначала дайте мне реванш!

— Завтра с удовольствием.

— Нет, сейчас же!

— Извиняюсь, но мне некогда! — сухо ответил Мовпен и хотел пройти, однако Серафин решительно загородил ему дорогу.

— Посторонись! — крикнул Мовпен, обнажая шпагу.

— Сначала мой реванш! — ответил паж, тоже обнажая оружие.

XVIII

По блеску глаз Серафина Мовпен понял, что ему удастся выйти, лишь переступив через труп пажа. Это еще более увеличивало нараставшие опасения шута за своего государя, которого надо было во что бы то ни стало поскорее разыскать.

— Посторонись! — еще раз крикнул он.

— Сначала реванш!

— Я дам его тебе потом!

— Нет, сейчас же!

— В последний раз: посторонись! — крикнул Мовпен, угрожая шпагой.

Но вместо ответа Серафин парировал удар и сам стал в позицию.

— Да ты, видно, хочешь, чтобы я убил тебя! — крикнул Мовпен.

— Нет, я хочу только реванша! — ответил паж. — Я очень упрям!

Мовпен бешено набросился на Серафина; однако в тот момент, когда шут короля Генриха сделал решительный выпад, Серафин умело отскочил в сторону, и шпага Мовпена воткнулась в дверь. Конечно, паж герцогини воспользовался этим и, приставив острие своей шпаги к груди Мовпена, заставил последнего отступить и выпустить рукоять.

— Я мог бы убить вас, — сказал он, — но к чему бесполезная жестокость? Мне кажется, мы столкуемся и так. Прежде всего я нахожу, что вашей шпаге удобнее всего торчать в двери, так что оставим ее там! А затем присядем и вы дадите мне реванш!

У Мовпена не было выбора, и приходилось подчиниться. Серафин подвел его к столу, уселся, взял шпагу в правую руку, а кости — в левую, и игра возобновилась.

Теперь счастье решительно отвернулось от Мовпена: Серафин выигрывал каждую партию!

— Однако! — воскликнул паж. — Теперь я всегда буду играть левой рукой — мне везет гораздо больше!

— Мсье Серафин, — сказал Мовпен, — когда вы отберете у меня весь выигрыш, вы отпустите меня?

— Видите ли, собственно говоря, мне ужасно нравится ваше общество, мсье Мовпен.

— Да, но у меня… дело…

— Во всяком случае у вас много времени. Я должен отыграть у вас по крайней мере дюжину пистолей!

— Позвольте мне попросту отдать их вам!

— Нет, я хочу играть!

— Ну, так будем пить по крайней мере!

— Да вина-то нет.

— Но я хочу вина!

— Ну так, если хотите, отправляйтесь в погреб и достаньте сами! — иронически ответил Серафин.

Мовпен взял одну из свечей и спустился в погреб.

— Ты очень разочаруешься, милочка! — пробормотал ему вслед Серафин. — Из погреба нет другого выхода!

Вскоре Мовпен показался из погреба, но вместо бутылок он держал в руках грандиозный жбан.

— Однако! — воскликнул Серафин, — И вы рассчитываете выпить все это?

— Может быть! — ответил Мовпен, подходя к столу, но вместо того, чтобы поставить жбан на стол, неожиданным движением выплеснул его содержимое в лицо Серафину.

Паж, ослепленный и растерявшийся, вскрикнул и схватился за лицо, выпустив шпагу. Тогда Мовпен наступил на нее, охватил обеими руками шею Серафина, полузадушил его и бросил на пол. Затем, засунув ему в рот платок, чтобы помешать кричать и звать на помощь, он связал ему руки своим поясом, засунул его под стол и, схватив шпагу, быстро выбежал из кабачка…

Тем временем король плавал в блаженном тумане.

Пройдя по коридору, как указал ему Серафин, и постучавшись в дверь, Генрих III очутился в маленьком будуаре, погруженном в ласкающую полутьму. Приглядевшись, король увидел на оттоманке белокурую женщину, предмет своих страстных грез. Правда, она опять была в полумаске, но ее костюм был достаточно прозрачен, чтобы король мог судить о ее привлекательности.

Движением руки незнакомка подозвала к себе короля, и он сейчас же подошел к оттоманке, опустился на колени и благоговейно приник к ее руке. А затем… затем наступила пора сладкого тумана. Любовный лепет, взаимные признанья, ласки, сначала такие стыдливые, потом все более и более смелые, а в конце концов блаженная пропасть страсти поглотила короля и заставила его забыть обо всем на свете.

Прошел час. Наконец незнакомка вырвалась из объятии влюбленного короля.

— Пора, — с каким-то страхом воскликнула она, — я должна идти!

— О, еще минутку! — простонал Генрих.

— Нельзя, возлюбленный мои! Завтра мы опять увидимся, но теперь мы должны расстаться! Пусть вот это будет тебе памятью обо мне! — и с этими словами незнакомка взяла с окна букет цветов и подала его королю.

Генрих III с благодарностью поднес цветы к устам и произнес:

— О, какой запах! Но завтра мы непременно увидимся?

— Непременно, непременно! Но теперь, повелитель мой, ты должен дать мне еще обещание: побудь здесь, пока я не уйду совсем! О, пожалуйста, побудь здесь еще четверть часа, и затем ты свободен!

Королю оставалось только подчиниться такому несложному желанию. В последний раз сомкнулись их уста. Затем незнакомка накинула плащ и вышла из комнаты, тогда как король кинулся на оттоманку и, прижимая к лицу букет цветов, принялся вспоминать блаженство проведенных минут.

А незнакомка, в которой читатель, конечно, узнал герцогиню Монпансье, эту «женщину-дьявола», выйдя из дома, остановилась на минуту и произнесла с дьявольской улыбкой:

— Пусть же теперь Господь ищет заместителя французскому королю, потому что трон очень скоро станет вакантным!

XIX

Чтобы читатель мог понять эти слова герцогини Монпансье, мы должны вернуться к тому моменту нашего рассказа, когда несчастный Жак принялся истерически кричать, что он действительно сумасшедший. Как мы уже упоминали, в этот момент на дороге показался монах, который, услыхав вопли юноши, подошел к нему и сказал:

— Очень часто, сын мой, то, что люди считают сумасшествием, является просто игрой злых духов. Мне не раз удавалось исцелять одержимых; расскажи мне, чем ты страдаешь, и, быть может, я помогу тебе!

В этот момент на крыльце показалась герцогиня Монпансье; услыхав последние слова монаха, она воскликнула:

— Исцелите его, батюшка, я буду вам крайне признательна! Ведь это мой самый любимый паж!

О, какой сладкой болью отозвались эти слова в сердце влюбленного Жака!

Монах принялся расспрашивать юношу, что в сущности вызывает его отчаяние, и затем сказал:

— Твое горе, сын мой, очень легко поправимо! У меня для этого много средств. Начнем с молитвы! Куда направляется ваша госпожа? В Шато-Тьерри? Отлично! Ну, так пойдемте со мною пешком туда, молодой человек, и я постараюсь вылечить вас заклинаниями!

Герцогиня Монпансье с удовольствием согласилась на предложение монаха-заклинателя, и Жак отправился с ним. По дороге монах совершенно не давал есть Жаку, объясняя, что духи легче всего овладевают человеком на сытый желудок. Зато молитвами он кормил его сверх меры, объясняя также, на какие только шутки пускаются демоны, чтобы смутить сердце верующего. Так, он, монах, совершенно уверен, что Жак-Амори никогда в жизни не видывал короля Франции, а ему представляется лишь злой дух, принявший облик государя; вследствие всего этого нервное состояние Жака ко времени прибытия в Шато-Тьерри еще усилилось до чрезвычайности.

Прибыв в город, монах-заклинатель свел Жака в какой- то дом, стоявший на самой окраине города. Там они прошли задами в сурово обставленную комнату, единственным украшением которой было резное изображение какого-то святого. Здесь монах усадил Жака и сказал ему:

— Я надеюсь, сын мой, что мои молитвы помогли тебе и дьявол отошел от тебя. Я ведь уже говорил, что демон-искуситель нередко принимает человеческий образ, чтобы ввести в заблуждение испытуемого. Теперь остается последнее испытание. Встань и молись этому святому, сын мой! Только он может дать тебе окончательное исцеление!

С этими словами монах ушел, заперев за собою дверь, а Жак стал пламенно молиться святому.

Вдруг послышался легкий треск; святой отодвинулся в сторону, и на его месте образовалось светлое пятно, в котором Жак увидал какую-то женщину, раскинувшуюся на кушетке, и мужчину, стоявшего перед нею на коленях. Хотя женщина лежала спиной к Жаку, но юноша сразу узнал в ней свою хозяйку, герцогиню Монпансье. Когда же мужчина поднял голову, то Жак увидел, что это — король Франции, Генрих III.

Злоба, ревность — все вместе ударило в виски Жаку. Он вскочил с колен, чтобы броситься на счастливую парочку, но вдруг резной святой вновь занял свое место, и видение исчезло. В комнате воцарилась прежняя полутьма. Жак кинулся ниц на землю и опять стал пламенно молиться, чтобы Господь избавил его от дьявольского наваждения.

Прошло еще некоторое время, раздался скрип отпираемого замка, и в комнату вошел монах.

Жак с истерическим криком бросился ему навстречу:

— Батюшка! Я опять видел короля!

— Бедный мой сын! Король находится в Сен-Клу, ты не мог видеть его! Давай помолимся вместе, и, может быть. Господь вое же поможет тебе!

Монах опустился на колени рядом с Жаком, и они принялись молиться. Вдруг резкое изображение святого снова сдвинулось в сторону, и опять Жак увидел сцену, еще более соблазнительную, чем прежняя. Это заставило всю его кровь еще бурнее вскипеть в жилах; он хотел кинуться на призрак короля, но в тот же момент святой снова занял прежнее положение, и опять видение скрылось без следа.

— Я опять видел его!

— Где? — удивился тот. — А я не видел ничего!

— О, а я видел его очень хорошо… слишком хорошо!

— В таком случае, сын мой, твое положение действительно опасно, и надо будет употребить крайнее средство! Слушай меня внимательно, сын мой! Пустынники Фиванды сильно страдали от злых демонов, принимавших человеческие образы, и святых отцов приводило в отчаяние, что молитвы не помогали им прогнать наваждение. Тогда одному из самых святых старцев было видение, научившее, как отогнать демона. Для этого надо было иметь освященный кинжал и этим кинжалом поразить демона в человеческом образе. Тогда влияние чар пропадало навсегда. У меня, по счастью, имеется такой кинжал. Вот возьми его, сын мой, и в случае повторения видения поступи по совету святых отцов!

С этими словами монах передал Жаку кинжал, и юноша судорожно ухватился за его рукоять.

Прошло еще немного времени, и вдруг стена раздвинулась совершенно, открывая широкий проход. Через эту щель было видно короля, лежавшего на оттоманке и прижимавшего букет к лицу.

Жак вскочил и издал дикое рычанье.

— Что с тобою, сын мой? — спросил монах.

— Разве вы не видите… вот… вот там!

— Я вижу стену и резное изображение святого, сын мой, больше ничего!

— А я вижу демона, принявшего образ короля!

— Ну, так тебе остается лишь поступить по указу святых отцов: вонзи ему кинжал в сердце!

Жаку не надо было дважды повторять это. С бешеным рычанием ринулся он на «призрак» дремавшего короля.

XX

Выбежав из кабачка, Мовпен бросился прямо к домику, в котором скрылся король. Дверь была по-прежнему заперта, и напрасно королевский шут стучался — никто не отзывался на его стук.

Сознавая, что ему не взломать массивной двери, Мовпен решил поискать, нет ли в доме доступа с другой стороны. Он еще ранее заметил, что с одной стороны дом был обнесен садом. Правда, последний был окружен забором, но не настолько высоким, чтобы в случае крайней нужны нельзя было перелезть через него. Мовпен, конечно, сделал это и, попав в сад, увидел освещенное окно. Подбежав к нему и заглянув туда, он увидел, что король лежит на оттоманке и, видимо, спит. Мовпен остановился в затруднении: как знать, может быть, красавица на минуту вышла за чем-нибудь в соседнюю комнату, и едва ли король поблагодарит за такое вмешательство в интимнейшие моменты жизни?

Вдруг Мовпен с изумлением увидал, что часть стены раздвигается. В отверстие показалось бледное, возбужденное лицо Жака, и чей-то голос произнес:

— Вонзи ему кинжал в сердце!

Не помня себя, Мовпен вскочил в окно и обрушился прямо на Жака, стремглав несшегося с обнаженным оружием на короля. Затем, со всего размаха ткнув несчастного монашка шпагой в грудь, он крикнул:

— А, предатель! Видно, я вовремя попал!

Монашек упал, обливаясь кровью. Но ни крик Мовпена, ни шум падения тела Жака не разбудили короля, который продолжал безмятежно спать, прижимая букет к лицу.

Однако Мовпену некогда было задумываться над этим, так как сейчас же в комнату вскочил монах-заклинатель; откинув рясу и обнажив шпагу, он засучил рукава, вытащил шпагу из ножен и кинулся по всем правилам фехтовального искусства на королевского шута.

— А, так, значит, вас было двое! — воскликнул шут, приготовляясь отразить атаку. — Монах-то, как видно, фальсифицированный!

Действительно, по всем ухваткам в мнимом монахе чувствовалась привычка к оружию. Но и Мовпен фехтовал неплохо, и лжемонах сразу увидел, что ему не так-то легко будет совладать с этим противником.

Действительно, Мовпен понимал, что ему необходимо убить своего противника, так как только это могло гарантировать королю безопасность. Монах ведь мог кликнуть сообщников, которые, наверное, бродят где- нибудь поблизости, и тогда с Генрихом быстро порешат. Это сознание заставляло шута быть особенно осторожным и изобретательным.

Сражаясь, он, конечно, не переставал болтать и шутить, как того требовала рыцарская мода того времени.

— А вы недурно фехтуете! — сказал он противнику, отбивая какой-то хитрый финт. — Готов поручиться, что вы, ваше преподобие, обучались ратному делу не в монастыре.

Лжемонах не отвечал, стараясь поскорее найти какое-нибудь слабое место Мовпена, чтобы покончить с ним.

Но шут бился на диво, продолжая:

— Да-с, вы — военный человек, убей меня Бог! Мне даже кажется, что я видел вас где-то: может быть, в Блуа в обществе герцога Гиза или… Ага! Вы ранены!..

Лжемонах с бешенством крикнул:

— Это пустяки!

— Так вы хотели прикончить короля, милый мой? — продолжал шут. — Ну хорошо, что я пришел вовремя!

— Нет, — гаркнул лжемонах, — вы явились слишком поздно, — и с этими словами он сделал такой стремительный выпад, что шпага Мовпена сверкнула вбок, оставляя открытым все его тело.

Но, видно, не суждено было королевскому шуту окончить свои дни в этот момент. Шпага лжемонаха попала в пряжку, скользнула по полированной стали, сверкнула вбок, разорвала камзол, однако не тронула тела шута. В то же время Мовпен быстро перевернул шпагу в своей руке и ударил ее рукояткой, словно палицей, монаха по голове с такой силой, что тот рухнул на землю. Мовпен сейчас же наступил ногой на его шпагу и приставил свою к его горлу. Затем он оглянулся на короля: тот продолжал спать по-прежнему!

Тогда Мовпен принялся рассуждать:

«У этого субъекта могут быть соучастники, которые вдруг явятся к нему на помощь. А между тем король спит. Вероятно, его опоили чем-нибудь, и в случае, если к лжемонаху прибудет подкрепление, мне придется защищать и свою жизнь, и королевскую. Это может оказаться мне не под силу. Конечно, жестоко убивать лежачего и безоружного, но… раз нет иного выхода…»

И, не задумываясь долее, Мовпен нажал на шпагу, и та с глухим хряском вонзилась в горло лжемонаха. Тот вздрогнул, конвульсивно забился, однако сейчас же затих.

— Так-с, с этим покончено! — сказал Мовпен, убедившись, что открытые глаза лжемонаха окончательно погасли.

Затем он подошел к Жаку. Последний не был мертв, он еще дышал, хотя с большим трудом и прерывисто. Тогда королевский шут взял монашка, приподнял его и прислонил к стене. Жак на секунду открыл глаза, но сейчас же закрыл их снова. Его губы слабо прошептали:

— О, герцогиня… О, несравненная Анна!

— Вот как? — пробормотал Мовпен. — Да ведь это — целое откровение! Так вот откуда пришла вся беда? Ну, дружочек, тобой надо непременно заняться, чтобы выходить и потом узнать все подробности этой интриги!

Затем шут подошел к королю. Генрих III по-прежнему крепко спал. Мовпен окликнул его, затем осторожно дернул за руку, наконец с силой потряс за плечо, однако король не просыпался!

— Гм… вот так сон! — пробормотал шут. — Это наводит на размышления!

Он выдернул из королевских рук букет и понюхал его. Должно быть, запах цветов чем-нибудь поразил его, так как шут неодобрительно покачал головой и затем поднес букет к пламени свечи. Нежные лепестки свернулись, затрещали и вдруг вспыхнули, распространяя удушливый запах. Мовпен выбросил букет за окно и снова пробормотал:

— Так! Теперь все окончательно понятно! Этой штучкой усыпили короля…

Стон Жака заставил его оглянуться: глаза монашка были открыты и, видимо, молили о чем-то.

Мовпен взял со стола графин воды, налил полный стакан и поднес к бледным устам Жака, приговаривая:

— Пей, милый мой, я буду очень рад, если это поможет тебе! Я сам очень хотел бы, чтобы ты остался жить, но в данный момент не могу заниматься тобою, так как мне надо позаботиться о своем повелителе!

Оставив Жака, Мовпен снова подошел к королю и внимательно поглядел на него. Что делать с этим бесчувственным телом? Конечно, хорошо было бы дать ему подышать свежим воздухом, по как?

Мовпен подумал-подумал, потом решительно взвалил короля себе на спину и выскочил с ним в окно.

Но напрасно шут таскал на себе короля по всему саду: Генрих не приходил в себя. А ведь оставаться здесь с ним долее было опасно! Каждый момент могли прийти сообщники. Что делать тогда?

Но как спасти короля? Сам Мовпен еще мог перелезть через стену сада, но перетащить короля было ему не под силу. И он стал искать какого-нибудь выхода из сада. После продолжительных поисков ему удалось набрести на калитку, скрытую искусно расположенными кустами. Она была заперта, но это показалось шуту сравнительно пустяковым препятствием. Он бережно свалил короля на землю и принялся ковырять петли калитки своим кинжалом.

Вдруг по другую сторону стены послышался какой-то шум. Мовпен прекратил работу и замер в ожидании.

XXI

Шум, который слышал Мовпен, происходил от стука чьих-то сапог; видно, около стены сада бродили два-три человека. Чтобы узнать по голосу, кто это — друзья или враги, Мовпен приложил два пальца к губам и тихо свистнул. В ответ на это из-за ограды послышался знакомый голос, проворчавший:

— Тысяча бомб! Значит, там все-таки кто-то есть? Тогда Мовпен быстро вскарабкался на стену и тихо окликнул:

— Герцог Крильон! Какое счастье!

Действительно, это был герцог Крильон. Он видел, как король вышел из замка в сопровождении Мовпена и неизвестного пажа, и из скромности не стал следить за ним, а только заметил направление, куда они пошли. Когда же король вскоре не возвратился, верный своим принципам Крильон отправился на розыски. Указания нескольких горожан и двух солдат помогли герцогу ориентироваться; он поблагодарил горожан и взял с собою солдат. Вот каким образом он очутился около таинственного дома. Увидав Мовпена, он сейчас же спросил:

— Где король?

— Здесь.

— Жив и здоров?

— Да, но он с трудом избежал смертельной опасности. Его усыпили и хотели убить. Я вовремя ворвался, чтобы помешать этому. Теперь он спит. Я взвалил его на плечи и вытащил сюда, но не мог перетащить через ограду. Подробности мне некогда рассказывать; бога ради, перелезайте скорее сюда и помогите мне!

Крильон при помощи солдат поспешно перескочил в сад и первым делом кинулся к королю, чтобы выслушать его сердце и дыханье. Затем, обратившись к Мовпену, он спросил:

— Кто покушался на короля?

— Монашек, которого король приказал отодрать в Сен-Клу. С ним был еще другой, переодетый монахом.

— Вы убили обоих?

— Второго — да, а первого опасно ранил. Но дело сейчас не в этом; надо решить, как нам быть с королем. Ввиду того, что с уст монашка сорвалось имя герцогини Анны, можно с уверенностью сказать, что вдохновителями покушения были Гизы.

— Это я мог бы сказать и без того! — заметил Крильон.

— Значит, дом принадлежит им, и с минуты на минуту можно ждать, что они явятся сюда, — продолжал Мовпен. — Значит, короля надо скорее унести прочь отсюда!

— Нет, это было бы ошибкой! — возразил Крильон. — Во-первых, нельзя поднимать тревогу, которая непременно возникнет в замке, когда увидят короля в таком виде, а во-вторых, если люди герцога Гиза бросятся за нами в погоню, — то на открытом месте нам будет гораздо труднее отразить их. Поэтому короля надо перенести обратно в дом и там ждать, пока он проснется.

— Но, быть может, дом кишит врагами!

— А на что же здесь я? Чтобы встретить их лицом к лицу! просто ответил Крильон. — Да, наконец, в комнате мы можем принять все меры, чтобы отразить нападение! — сказав это, он крикнул солдатам: — Оставайтесь пока там, и если я кликну вас, перелезайте через стену и бегите ко мне! Ну-с, — обратился он снова к Мовпену, — беритесь за короля и давайте отнесем его обратно в комнату!

Они донесли короля до дома; Мовпен вскочил в окно, принял голову короля и помог Крильону уложить Генриха на оттоманку. Затем шут сказал:

— Ну, раз вы здесь, герцог, я могу заняться этим несчастным и перевязать его раны.

— Как? — буркнул Крильон. — Вы хотите спасти этого подлого цареубийцу?

— А как же? — ответил шут. — Ведь если этот мальчик выживет, то он сможет дать очень интересные показания перед парламентом и довести лотарингских принцев до плахи!

— Черт возьми! Вы это ловко придумали! — пробурчал герцог.

— Каждый делает, что может! — скромно ответил Мовпен и, вооружившись платком, принялся тампонировать рану монашка Жака.

Уже начинало светать, когда Генрих III открыл глаза. В первый момент он никак не мог понять, где он находится. Между тем в комнате не было ни малейших следов кровавой ночной борьбы. Труп лжемонаха был вынесен в другую комнату, Жак тоже, кровь тщательно вымыта.

Мало-помалу память стала возвращаться к королю. Он вспомнил, что белокурая женщина просила его побыть четверть часа в комнате после ее ухода.

— Ну конечно, — вслух проворчал король, — я заснул, а это животное Мовпен даже не подумал разбудить меня! Наверное, он спокойно вернулся в замок или запьянствовал в каком-нибудь кабачке!

— Ни то, ни другое, государь! — ответил Мовпен, который вошел в комнату, заслышав голос своего повелителя.

— Да как же это ты дал мне проспать столько времени? накинулся на него король.

— Для этого у меня было два веских основания, — спокойно ответил Мовпен. — Во-первых, нужно не раз подумать, прежде чем решиться разбудить короля, да еще такого, который вечно жалуется на бессонницу, а во-вторых, ваше величество было слишком трудно разбудить!

— Что ты говоришь? Я всегда очень чутко сплю!

— Да, так чутко, что мне пришлось битый час таскать ваше величество на плечах, а пока вы изволили спать, я около вас убил полтора монаха!

— Шут, — крикнул король, — я не люблю глупых шуток, когда говорю серьезно!

— Да ведь и я говорю совершенно серьезно! — и с этими словами Мовпен откинул портьеру.

Король взглянул и, вдруг побледнев, отшатнулся: в соседней комнате лежал труп человека, одетого в монашескую рясу.

— Я говорю «полтора монаха» потому, что другой еще совсем маленький, да и убит-то он лишь наполовину! — произнес шут.

— Но где же это ты разделался с ними? — спросил король с дрожью в голосе.

— Здесь.

— Пока я спал?

— Вот именно. А когда я покончил с этими господами, я взял ваше августейшее тело к себе на плечи и потащил прогуливаться по саду!

— Мовпен, — крикнул король, — если ты позволяешь себе вышучивать меня, я велю отодрать тебя плетьми!

— Вы сделали бы лучше, государь, если бы пожаловали мне хорошенькое именьице, важный чин, несколько тысчонок пистолей да орден на шею!

— Но послушай…

— Во Франции много коннетаблей, которые сделали гораздо меньше, чем я, для спасения монархии!

— Да что ты, собственно, сделал?

— Я ткнул шпагой человека, избравшего августейшее тело вашего величества ножнами для своего кинжала!

— Да, это правда! — произнес чей-то серьезный голос из соседней комнаты. — В эту ночь король был на волосок от смерти!

— Крильон! — воскликнул король. Действительно, это был герцог, который, перескочив через труп монаха, вошел в комнату.

— Да! — продолжал герцог. — Господин Дюзес вправе говорить, что спас монархию!

Король расширенными от ужаса глазами поочередно смотрел то на Мовпена, то на Крильона.

А последний подошел к королевскому шуту и сказал, взяв его за руку:

— Несколько дней тому назад вы непочтительно обошлись со мною, но я так доволен вами теперь, что прощаю вам!

— Господи, герцог, — ответил Мовпен, — вот что мне дороже всякого ордена!

— Еще бы! — наивно подтвердил герцог. — Дружба Крильона на улице не валяется!

— Да объясните же мне наконец, что тут произошло! воскликнул король.

— Чрезвычайно простая вещь, государь:, вы взяли из рук белокурой красавицы букет цветов, а так как цветы были осыпаны наркотическим порошком, то вы и заснули, вдыхая их аромат. Тогда белокурая женщина натравила на вас монашка, и, не вбеги я вовремя в комнату, у Франции не было бы теперь короля!

— А если вы, ваше величество, узнаете, кто эта белокурая женщина, — сказал Крильон, — то окончательно перестанете удивляться!

— Как же зовут эту женщину?

— Ее зовут Анна Лотарингская, герцогиня Монпансье, государь! — ответил Крильон.

— Женщина-дьявол! — пояснил Мовпен.

— Королева баррикад! — упавшим голосом пробормотал Генрих III. — Вот он, сон!

КОРОЛЕВА БАРРИКАД

I

Через неделю после смерти герцога Анжуйского король Генрих III сидел у себя в Лувре. За его креслом вытянулись герцоги Крильон и д'Эпернон, перед королем стояла королева-мать, бледная, застывшая в ледяном спокойствии. Хотя Генрих не раз просил ее сесть, но она предпочла остаться стоять.

— Итак, государь, — сказала она, — вы вызвали меня! Я жду.

— Государыня-мать, — ответил король, — я хотел извиниться перед вами в присутствии этих господ, которых считаю своими вернейшими слугами, в том, что так долго не делал попыток воспользоваться вашими мудрыми советами.

— Сын мой, — ответила королева, — я всегда готова прийти к вам на помощь советом, но только не поздно ли теперь? К сожалению, слишком многое произошло во время моего заточения в Амбуазе и господствования ваших миньонов.

— Они умерли, государыня-мать!

— Умерли, но оставили прискорбное наследство вашему величеству!

— Какое наследство?

— Народную ненависть!

Генрих и бровью не повел в ответ на это, а спокойно сказал:

— Государыня, я знаю, чем можно заставить народ образумиться! Этого не долго ждать, и если парижане вздумают отказать мне в повиновении, я… им не завидую!

Королева-мать не без удивления посмотрела на сына.

— Пора уже нам открыть глаза, — продолжал король, — и обратить внимание на интриги Лотарингского дома.

— Но ведь я уже давно обращала ваше внимание на это, государь, — не без иронии заметила Екатерина.

— Я совершил ошибку, поверив дружбе герцога Гиза и не приняв достаточных мер предосторожности против адской изобретательности его сестрицы, герцогини Монпансье! О, вы еще не знаете, государыня-мать, на что дерзнула эта женщина в Шато-Тьерри!

— Я все знаю, — спокойно возразила Екатерина. — Я даже знаю, что монах, ставший орудием ее рук, не умер.

— Да, — ответил Генрих, — я приказал врачу сделать все, чтобы спасти этого человека. Когда он окончательно оправится, то предстанет перед парламентом!

Королева-мать пожала плечами.

— Парламент всецело предан Лотарингскому дому!

— Меньше, чем своему законному государю?

— Хотела бы я, чтобы это было так! Значит, вы, ваше величество, предполагаете арестовать герцогиню? А когда именно?

— Завтра после возвращения из Сен-Дени, потому что вы. наверное, не забыли, что завтра назначено перенесение останков моего возлюбленного брата!

— Государь! — с бесконечной грустью сказала Екатерина. — Вы вызвали меня к себе, чтобы заняться политикой. Так забудем же на это время наши семейные скорби! Ведь тело Франсуа набальзамировано, и с его похоронами можно обождать.

— А для чего бы это?

— Государь, у меня дурные предчувствия относительно этой поездки в Сен-Дени. Вообще, по-моему, вы совершили громадную ошибку: сменить Лувр на Сен-Клу, Сен-Клу на Шато-Тьерри. Король должен быть в Лувре и никогда не покидать этого дворца, потому что там бьется истинный пульс государственной жизни. Ведь, когда хозяина нет, слуги распоряжаются по-своему в оставленном им жилище. В то время как вы были далеко от Парижа, Гизы безраздельно царили в нем.

— Их царству настал конец, государыня! Согласно показаниям монаха, герцогиню будут судить и присудят по крайней мере к пожизненному заключению.

Королева снова пожала плечами и сказала:

— Государь, если бы вы захотели послушать меня, вы взяли бы двадцать преданных вам гвардейцев, поручили бы их герцогу Крильону и приказали бы ему отправиться с ними к дому герцогини Монпансье, чтобы арестовать ее и отвести в Лувр, где найдется ублиетта, в которой герцогиня может просидеть до тех пор, пока у Валуа не будет наследника!

— Нет, это не годится, — возразил король, — я хочу, чтобы ее законно судили!

— Тогда поторопитесь с этим, государь, потому что завтра может оказаться слишком поздно: герцогиня успеет поднять против вас весь Париж!

— Но Париж совершенно спокоен!

— И море бывает спокойно перед бурей, а ведь гарнизон Лувра так слаб!

— О, — улыбаясь сказал король, — у меня найдется, чем подкрепить его! Не хотите ли посмотреть сами? — и король пригласил мать подойти к открытому окну.

II

В то время как происходил этот разговор, Мовпен занимался своими любовными делишками. Хотя он отнюдь не отличался не только красотой, но даже и привлекательностью, он все же имел значительный успех у женщин. Это объяснялось его ловкостью и умом, пленявшим придворных дам так же, как молоденьких гризеток Латинского квартала. В последнем-то и обретался в данный момент Мовпен.

Как-то еще перед отъездом из Парижа он познакомился с хорошенькой модисточкой, по имени Перина. Они провели вместе весь вечер, ужинали в кабачке, а потом гризетка разрешила Мовпену проводить ее к ней на квартиру. Она занимала скромненькую комнату на улице Львы Святого Павла. Эта комната помещалась под самой крышей и освещалась единственным, довольно большим окном, напоминавшим слуховое. Обстановку комнаты составляли кривой стол, хромоногая табуретка и довольно удобная кровать. Но Мовпен, подобно другим посетителям Перины, нашел, что там имеется все, что нужно…

После первого посещения Мовпен бывал у Перины не раз, но затем король вернулся в Сен-Клу, оттуда отправился в Шато-Тьерри, и некоторое время Перина не видала своего дружка. Она уже примирилась с мыслью, что не увидит его больше никогда, и Мовпен заранее предвкушал, с каким восторгом встретит она его теперь. Он терпеливо шел по улице Святого Антония, как вдруг какой- то горожанин толкнул его.

— Болван! — крикнул Мовпен, который, как дворянин, не мог допустить, чтобы какой-то горожанин без церемонии толкнул его.

Горожанин извинился, торопливо запахнул плащ, распахнувшийся при толчке, и поспешно прошел далее. Но, как ни быстро было это движение, Мовпен заметил, что под ним у горожанина виднеется рукоять пистолета.

Через некоторое время на Мовпена, бывшего, очевидно, в мечтательной задумчивости, налетел второй горожанин. Мовпен ткнулся локтем в его живот и попал на что-то твердое, что могло быть опять-таки только ложем пистолета.

«Однако! — подумал королевский шут. — Да они все вооружены!»

Он принялся с любопытством наблюдать за вторым горожанином и заметил, что тот нагнал первого, обменялся с ним таинственным знаком, и затем они пошли вместе. На ближайшем перекрестке к ним подошли еще двое, и все вчетвером отправились далее, свернув на улицу Львы Святого Павла.

«Великолепно! Ведь нам по дороге!» — подумал Мовпен.

Посреди улицы четверо горожан остановились и постучались в дверь дома, бывшего как раз по соседству с домом, где жила Перина. Вскоре дверь открылась, и горожане вошли в дом.

Мовпен прошел немного дальше и стал осторожно наблюдать за домом. Он обнаружил, что к этим же воротам все время небольшими группами стекаются горожане, точно так же, как и первые, после условного стука проникавшие внутрь.

Мовпен почувствовал, что тут кроется что-то необычное. Расспросив одного из прохожих и узнав, что этот дом принадлежит мессиру Рошибон, одному из шестнадцати вождей лиги, Мовпен поспешно поднялся на чердак к Перине.

Последняя встретила королевского шута радостным возгласом и сейчас же обвила его шею руками, подставляя для поцелуя свои свеженькие щечки. Мовпен расцеловал их, но затем, не говоря ни слова, подставил к окну стол, вскарабкался на подоконник и с легкостью кошки выпрыгнул на крышу.

— Да что ты делаешь? — в ужасе воскликнула Перина.

— Тише! — ответил Мовпен. — Я хочу посмотреть на звезды и узнать, не собирается ли дождь!

III

Говорят, что плохо сложенные люди отличаются ловкостью: отсюда поговорка «ловок, словно обезьяна». К Мовпену можно было всецело применить ее. С поразительной уверенностью он скользнул по отлогой крыше, добрался до самого края ее и здесь прилег, заглядывая во двор соседнего дома.

На этом дворе росли высокие деревья, ветви которых достигали крыш обоих домов. Около деревьев небольшими группами прогуливались шестнадцать горожан, все время поглядывавших на дом, как бы в ожидании кого-то.

«Ну, раз они ждут, подожду и я!» — сказал себе Мовпен.

Мало-помалу надвигалась ночная тьма. Вдруг в окнах надворного флигеля дома Рошибона загорелся свет, и Мовпен увидел зал с длинным, накрытым сукном, столом, вокруг которого стояло шестнадцать стульев.

Шестнадцать! А ведь столько же было вождей в лиге! Мовпен сейчас же учел это и понял, что перед ним разыгрывается нечто очень важное. Он стал внимательнее рассматривать убранство зала и обнаружил при этом, что в нем имелось еще и семнадцатое сиденье в виде большого кресла, обитого золотой парчой, какое не часто встретишь в доме обыкновенного горожанина.

Вдруг в ворота кто-то с силой постучался, и тотчас же из дома выбежали двое слуг; они открыли ворота и пропустили нарядный портшез; из последнего вышла какая-то замаскированная дама.

Шестнадцать горожан с низкими поклонами приветствовали новоприбывшую, и Мовпен подумал:

«Твоя маска для меня совершенно прозрачна! Я знаю, что ты — герцогиня Монпансье, женщина-дьявол!»

Вскоре ему пришлось убедиться, что он не ошибся: женщина вошла в дом, за нею последовали горожане, и когда, войдя в зал и заняв золоченое кресло, она сняла маску, то действительно оказалось, что под нею скрывалась герцогиня Монпансье.

Теперь Мовпену показалось весьма необходимым узнать, о чем будут говорить в собрании. Поэтому он поспешно взобрался вверх по крыше и вскочил в комнату Перины.

Последняя с изумлением встретила это новое появление и спросила дрожащим голосом:

— Да откуда вы?

— Слушай-ка, крошка, — сказал Мовпен, — наверное, у тебя найдутся простыни?

— Конечно!

Ну, так дай мне парочку простынь и ножницы! — он достал из кошелька золотую монету, бросил ее на стол и прибавил: А вот это тебе за убытки!

— Да на что вам это нужно? — спросила Перина, теряясь все больше.

— А вот увидишь! — ответил ей Мовпен. Вооружившись ножницами, он принялся разрезать грубое полотно простынь на узенькие полоски.

— Но что вы делаете? — снова спросила Перина. Мовпен принялся связывать между собою отдельные полоски и ответил:

— Ты же видишь, что я приготовляю спускную лестницу.

— Да на что она вам?

— Чтобы слезть в соседний двор.

— Значит, вы уже хотите уйти от меня?

— Дурочка! Если бы я хотел уйти, я вышел бы через дверь!

— Но в таком случае… зачем?

— Я уронил кольцо и хочу достать его.

— О, вы просто смеетесь надо мною!

— Может быть, но… тебе уж придется удовольствоваться пока этим объяснением!

Через четверть часа простыни Перины превратились в довольно прочный канат с узлами. Привязав один конец его к ножке кровати Перины, Мовпен взял другой в зубы, снова выбрался па крышу, заглянул через край ее, убедился, что во дворе никого нет, и скользнул на землю. Быстро проскользнув по двору, он подошел к дереву, росшему у самых окон надворного флигеля, и с ловкостью обезьяны взобрался на него. Здесь, тщательно укрывшись в густой листве, Мовпен притаился и стал смотреть и слушать.

Герцогиня председательствовала на собрании вождей лиги, но за ее креслом стоял еще один человек, которого Мовпен раньше не видел. Присмотревшись к нему, королевский шут не утерпел, чтобы не пробормотать вполголоса:

— Да ведь это герцог Гиз!

— Он самый! — ответил чей-то шепот над самым ухом Мовпена.

Королевский шут настолько был уверен, что находится в полном одиночестве здесь, на дереве, и так был поражен этим неожиданным голосом, что в первый момент чуть не свалился с сучка. Обернувшись, он увидел, что немного выше его на соседнем сучке сидит еще какой- то человек, лицо которого нельзя было разобрать в этой тьме.

Конечно, первым делом Мовпен схватился за кинжал и обнажил его.

— Тише, — остановил его таинственный сосед, — этого вовсе не нужно! Я не замышляю ничего дурного против вас!

— Но кто же вы?

— Я друг!

— Чей?

— Во-первых, ваш, а во-вторых — короля Франции!

Мовпен облегченно перевел дух.

IV

Оправившись от первого смущенья, Мовпен быстро обрел вновь свой обычный иронический тон.

— Простите, сударь, — сказал он, — хотя час и место плохо выбраны для взаимных представлений, но не соблаговолите ли вы все-таки сообщить мне, с кем я имею честь беседовать?

— С одним из ваших друзей, — ответил незнакомец.

— Извините, но я не могу узнать ваш голос!

— Это вполне понятно, так как вы никогда не слыхали его.

— Значит, вы не можете быть моим другом!

— Наоборот, мсье Мовпен!

— Как? Вы знаете меня?

— Еще бы, черт возьми!

— В таком случае, ваше имя?

— Когда-нибудь я назову вам его, но в данный момент… не находите ли вы, что у нас есть чем позаняться? — и незнакомец указал рукой на освещенные окна зала, где Анна Лотарингская собиралась открыть заседание.

— Вы правы, — согласился Мовпен, — будем слушать! Они оба напрягли свой слух и зрение.

— Господа парижские горожане, — начала Анна Лотарингская, обращаясь к шестнадцати вождям лиги, — в течение трех дней я думала, что трон вакантен!

— Вот как! — пробормотал незнакомец на ветке.

— Но, — продолжала герцогиня, — порою божественная справедливость запаздывает…

— Да неужели! — фыркнул в свою очередь и Мовпен.

— И так случилось, что Валуа все еще существует, продолжая погружать королевство в океан беззакония!

Одобрительный ропот горожан покрыл фразу герцогини. Она между тем продолжала.

— Настало время Франции восстать и расправиться по справедливости с Лувром!

— Ей-богу, — пробормотал Мовпен, — хотел бы я, чтобы король послушал эту прекрасную проповедь!

Поднялся один из горожан. Это был сам сир де Рошибон, самый влиятельный вождь лиги, которому парижане подчинялись с безграничной, слепой покорностью.

— Ваше высочество, — сказал он, — мы готовы. Нам не хватает только вождя!

— Вот вам вождь! — и Анна указала на герцога Гиза.

— Но нам нужен еще предлог, чтобы начать бой! — продолжал сир де Рошибон.

— Ну вот еще! — заметил другой горожанин. — Для этого достаточно сущего пустяка — например, того, чтобы королевский солдат задел горожанина!

Незнакомец наклонился к уху Мовпена и шепнул:

— Пока они подыскивают предлоги, недурно было бы сыграть с ними хорошенькую штуку. Вот мы с вами сидим здесь и слушаем. Между тем было бы совершенно достаточно, чтобы все происходящее видел и слышал только один из нас, так как он мог бы передать все в точности другому. А этот другой тем временем сбегал бы в Лувр, добился бы свидания с королем и привел бы сюда герцога Крильона с сотенкой гвардейцев, с помощью которых можно было бы арестовать сразу всех шестнадцать вождей лиги, герцогиню Монпансье и герцога Гиза!

— О, это было бы очень недурно! — согласился Мовпен.

— Ну, раз вы разделяете мое воззрение, то… что же мешает вам отправиться и сделать все это?

— А, так это я должен быть «другим»?

— Ну конечно! Мне ведь не суметь добиться пропуска, и пройдет слишком много времени, пока я разыщу кого- нибудь, кто возьмет на себя труд известить короля о происходящем.

— Сударь! — подумав, сказал Мовпен. — Нарисованный вами план, ей-богу, очень нравится мне, но… мне невольно пришло в голову странное соображение…

— Странное? А ну-ка!

— Я подумал, а вдруг, в то время как я побегу в Лувр, все эти господа спокойно разойдутся по домам?

Незнакомец рассмеялся тихим, сухим смешком.

— Господин Мовпен, — сказал он, — вы утверждаете меня в моем мнении, что вы умный человек!

— Премного благодарен!

— Вы умеете так ловко подойти к самому тонкому подозрению, что на вас и обидеться нельзя. Я понял вас! Но не бойтесь, с моей стороны вас не ждет предательство: в этом вы уверитесь сейчас же, как только я назову вам свое имя, — и незнакомец, нагнувшись к уху Мовпена, что- то шепнул ему.

Должно быть, имя незнакомца звучало как-нибудь особенно, потому что, услыхав его, Мовпен вторично чуть не свалился с дерева. Затем он, не говоря ни слова, скользнул с дерева, перебежал через двор, поспешно взобрался по веревочной лестнице в комнату Перины, пробежал мимо пораженной гризетки и сломя голову кинулся вниз по лестнице.

В Лувр он вошел как раз в тот момент, когда король пригласил мать подойти к открытому окну.

Екатерина высунулась и при свете луны увидела, что по берегу Сены, по направлению к Лувру, тянулась какая- то темная змея, вспыхивавшая порою металлическими блестками и издававшая глухой, размеренный шум. Это был целый полк, медленно двигавшийся по молчаливому Парижу.

— Что это? — спросила королева-мать.

— Это восемь тысяч швейцарцев, которые подкрепят мой гарнизон, — ответил король. — При их помощи я сумею держать парижан в повиновении!

— Но в таком случае у вашего величества имеется лишнее основание немедленно захватить Гизов!

— О, у нас имеется достаточно времени для этого!

В этот момент дверь распахнулась, вошел Мовпен и произнес:

— Государь, если вы дадите мне герцога Крильона с несколькими десятками гвардейцев, то все эти швейцарцы вовсе не понадобятся. Я могу указать место, где в данное время находятся герцог Гиз, герцогиня Монпансье и шестнадцать вождей лиги, злоумышляющие на жизнь и корону вашего величества!

V

Мовпен думал, что король сейчас же начнет расспрашивать его. Но Генрих III отнесся к сообщению своего шута совершенно безучастно и сказал:

— Готов держать пари, что Мовпен хочет посоветовать мне то же самое, что и вы, государыня! — Он подошел к окну и сказал: Посмотри-ка, Мовпен, какие прелестные войска!

— О, да, государь, швейцарцы имеют отличный вид, это правда, но… но все-таки не следовало бы пренебрегать угрозами горожан взять штурмом Лувр и низложить ваше величество!

— А, так они замышляют это? — равнодушно ответил Генрих. Ну так, значит, они — сумасшедшие или просто еще не видели моих швейцарцев! — и король снова стал любоваться солдатами, которые теперь повзводно входили в Луврские ворота.

Крильон потерял терпение.

— Так что же прикажете, ваше величество? — спросил он, подходя к королю.

— Ничего, — ответил Генрих.

— Как ничего, государь? — воскликнул герцог.

— Милый мой Крильон, в данный момент у меня имеются более серьезные занятия, чем забота о каких-то глупых заговорщиках. Прежде всего надо разместить на постой швейцарцев…

— Этим займется мсье д'Эпернон, государь!

— О, да, — с радостью отозвался д'Эпернон, чрезвычайно боявшийся, как бы ему, в силу его нового звания полкового командира швейцарцев, не было поручено арестовать герцога Гиза.

— А затем, — продолжал Генрих, — не следует забывать, что завтра — день похорон моего брата!

— Но это ровно ничему не помешает, государь, — заметила Екатерина.

— Ах, господи, ваше величество! — с нетерпением возразил король. — Кто может поручиться, что эти горожане не окажут сопротивления? А ведь если ночью начнется бой…

— Ну, так солдаты покажут горожанам, что значит бунтовать!

— Да, но нельзя будет завтра похоронить брата!

— Государь, прежде всего надо заботиться о короне, а потом…

— Государыня, у меня имеются швейцарцы!

— Но чего же колебаться в таком случае?

— Если бой начнется ночью, завтра нельзя будет устроить похороны…

— Так их отложат!

— Это невозможно: я уже назначил начало печальной церемонии на девять часов утра. Мы с отцом Василием сегодня все решили, кающиеся готовы, монахи тоже. Поэтому оставим горожан мирно составлять свой заговор и отложим политические заботы на послезавтра.

Крильон и Мовпен скорбно переглянулись. Королева- мать, не говоря ни слова, повернулась и вышла из комнаты, сделав Крильону какой-то знак.

Тогда герцог подошел к Генриху и сказал:

— Значит, у вашего величества нет для меня приказаний на сегодня?

— Нет никаких, добрый мой Крильон!

— Тем лучше, государь, потому что я устал и отправляюсь спать.

— Покойной ночи, друг мой Крильон!

Герцог ушел. Тогда к королю подошел Мовпен и сказал:

— Покойной ночи, государь.

— Как? И ты тоже хочешь спать?

— У меня любовное свидание, государь!

— Ну, так надо идти… Но будь осторожен, друг мой Мовпен! Вспомни, что случилось со мною в Шато-Тьерри!

— О, ведь я не король! Покойной ночи, государь!

— Покойной ночи, милочка!

Мовпен ушел.

Тогда король обратился к д'Эпернону и сказал ему:

— Удивительно, как все они — и королева, и Крильон, и Мовпен — в один голос хотят, чтобы я арестовал герцога Гиза!

— Но, может быть, они не совсем неправы, государь? осторожно заметил тот.

— Нет, они неправы. Когда располагаешь восемью тысячами швейцарцев, не к чему арестовывать герцога Гиза. Его просто надо вытурить из Парижа, только и всего. Кроме того, я раздумал судить герцогиню; я просто попрошу ее выехать в Нанси, только и всего.

— А если она откажется, государь?

— Ну, так у меня имеются мои швейцарцы! Пойдем-ка, посмотрим на них во дворе!

В это время королева-мать увлекла в соседней комнате Крильона в амбразуру окна и сказал ему:

— Герцог! На моего сына опять нашел приступ слабости, когда надо рискнуть навлечь на себя его гнев ради пользы монархии. Надо отважиться на крупную игру…

— Я очень люблю крупную игру, — заметил Крильон.

— Надо сделать то, чего не хочет государь…

— Вашему величеству угодно…

— Мне угодно, чтобы вы последовали за мсье Дюзесом, — она показала рукой на Мовпена, — и арестовали всех заговорщиков!

— Ну что же, это очень просто! — ответил Крильон. — Вы покажете мне дорогу, мсье Мовпен?

— Да я только за этим и пришел, — ответил шут короля и тут же подумал про себя:

«На кой черт быть королем Франции, если тебя не слушают?»

VI

Мовпен довел Крильона с тридцатью гвардейцами до начала улицы Львы Святого Павла и здесь остановился.

— Ну-с, где это? — спросил Крильон. — Которую дверь надо высадить?

— Никакую, — ответил Мовпен. — Прежде всего обратите внимание на то, что я вам скажу. Из дома ведь имеются два выхода, так что стоит нам начать ломиться в один, как все птички упорхнут через другой. Значит, первым делом надо разделить наш отряд на две части и занять оба выхода. Затем нет никакой нужды ломать дверь, раз ее можно открыть. Я опять заберусь туда и без шума впущу вас. Кроме того, в доме сира де Рошибона находится мой приятель, и если мы поднимем шум, то горожане могут обнаружить его присутствие и расправиться с ним по- свойски. А этого человека следовало бы поберечь!

— Да? Кто же это такой?

Мовпен наклонился к уху Крильона и шепнул ему что- то. Крильон вздрогнул, подавил радостное восклицание и сказал:

— Ну, значит, наше дело выиграно! Он один стоит целой армии!

— Теперь подождите меня! — сказал Мовпен и пустился вверх по лестнице дома, где жила Перина.

Гризетка сидела на кровати и лила горькие слезы по поводу неожиданного исчезновения милого дружка. Увидев его, она вскочила с возгласом радости и сказала, обвивая его шею руками:

— Ну, теперь уж ты не уйдешь, нет!

— А вот посмотрим! — ответил Мовпен, проворно высвободился из ее объятий и выскочил на крышу.

Перед тем как спуститься во двор, он прилег на край крыши и заглянул в окна надворного флигеля. Двор по- прежнему был пустынен, в окнах надворного флигеля по-прежнему виднелся свет, и по-прежнему герцогиня Монпансье вела заседание. Только герцога Гиза уже не было видно.

— Черт возьми! — пробормотал шут. — Уж не ушел ли он? А я-то представлял себе, как уютно и спокойно будет герцогу Гизу в Венсенской крепости!

Затем Мовпен скользнул по веревке вниз во двор и подкрался к дереву, на ветке которого остался его «приятель». Однако последнего уже не было здесь. Напрасно Мовпен озирался по всем сторонам — нигде не было видно характерного силуэта незнакомца. Но искать его ему было некогда, так как из дома донесся голос герцогини, произнесший:

— Ну, господа, раз все готово, то разойдемся теперь и будем завтра каждый на своем посту.

Мовпен подбежал к воротам, поднял железный брус, распахнул створки и крикнул:

— Сюда!

Тогда Крильон и гвардейцы вошли во двор. В то же время в комнате, где собрались заговорщики, поднялась страшная суматоха. Сир де Рошибон подбежал к окну и спросил:

— Кто здесь?

— Слуги короля! — ответил Крильон и приказал запереть ворота и обнажить шпаги.

VII

Что же сталось с «приятелем» Мовпена?

Когда горожане, под председательством герцогини Монпансье, обсудили все подробности «дня баррикад», Рошибон торжественно провозгласил герцога Гиза вождем инсургентов. Но герцог ответил:

— Я очень благодарен вам за честь, друзья мои, но, чтобы я мог принять начальство над вами, надо, чтобы вы сначала восстали, воздвигли первые баррикады и принялись настойчиво требовать моего руководства. Тогда меня не смогут обвинить в желании ниспровергнуть своего царственного кузена: я только уступлю желаниям народа!

— Это правда! — согласились горожане.

— Теперь дело только за предлогом, — продолжал Гиз. — Но я уже говорил вам, что предлог можно найти во всем. Заведите ссору с королевским солдатом, а там уже дело пойдет само собою! Ну, а теперь до свиданья! Мне тоже нужно отдать кое-какие распоряжения!

Герцог вышел из зала, однако направился не к воротам, выходившим на улицу Львы…, а в сад, дверка которого выходила в переулок.

Сделав десяток шагов по саду, герцог вдруг остановился, услыхав, что кто-то следует за ним по пятам. Он обернулся и увидел, что какой-то замаскированный незнакомец поспешно догоняет его. Гиз положил руку на эфес шпаги и, остановившись, спросил:

— Кто вы? Что вам надо?

Вместо ответа замаскированный обнажил свою шпагу.

— Сюда! Ко мне! — крикнул герцог.

— Разве вы такой трус, герцог? — насмешливо спросил незнакомец. — Ведь вы же видите, что я один!

— Тогда скажите, кто вы?

— А вы не будете звать на помощь? Ну, так вспомните: десять лет тому назад мы бились с вами так же, как собираемся биться теперь, и вы оставили меня полумертвым на пороге кабачка Маликана!

— Генрих Наваррский! — вскрикнул Гиз.

— Он самый!

— Ну, так в позицию, черт возьми, в позицию! — и герцог Гиз с озверением ринулся на Генриха.

— Дорогой герцог, — иронически сказал последний, — как видите, я сделал большие успехи в фехтовании, потому что теперь легко парировал финт, которым десять лет тому назад вы уложили меня плашмя!

— А вот отпарируйте-ка этот! — с бешенством крикнул герцог, делая новый выпад.

— Как видите: сделано! Зато у меня имеется для вас хорошенький прием, которого вы еще не знаете, но я покажу его вам лишь после того, как мы вдвоем поговорим. Согласитесь, что положение складывается так… Ах, вам не везет сегодня! прервал сам себя король наваррский, парируя новый выпад Гиза. Ну-с, король Карл IX умер, герцог Анжуйский умер, у короля Генриха III нет детей, и парижане хотят низложить его. У наваррского короля — вашего покорного слуги — тоже нет детей, и если бы он умер, то корона была бы обеспечена для вас…

— Это правда!

— Так вот-с, подумайте только, как хорошо было бы для вас, если бы вам удалось сейчас прирезать меня! Тогда вам не надо было бы обращаться за помощью к мятежникам- горожанам.

— Вы совершенно правы, кузен, и я постараюсь устроить свои дела именно таким образом!

Сказав это, герцог Гиз снова пустился на один из страшных финтов, но его шпага снова ткнулась в пустое пространство.

Теперь роли переменились. Генрих Наваррский утвердился в позиции и повел в свою очередь такую стремительную атаку на герцога, что тому пришлось перейти в оборонительную тактику и отступать шаг за шагом. Три раза шпага Генриха Наваррского обагрялась кровью герцога Гиза, и в конце концов герцог оказался прижатым к маленькой дверке, выходившей в переулок.

— Ага! — сказал Генрих Наваррский. — Знаете что, кузен, я пригвожу вас к этой дверке, вот как крестьяне делают с хищными птицами!

Шпага наваррского короля с бурной стремительностью неслась прямо к сердцу Гиза, и у последнего не было ни времени, ни удобного положения, чтобы успеть отразить выпад. Тогда в нем вдруг проснулась страшная жажда жизни. Умереть теперь, когда он почти уже касался рукою короны!

В первый раз в жизни герцог Гиз почувствовал, что такое страх. Он нагнулся немного вперед и затем с адской силой ударился спиною о дверку. Шпага Генриха уже касалась его груди, но от сильного удара собачка дверного замка поддалась, дверь раскрылась, и Гиз полетел кувырком. Однако инстинкт самосохранения удесятерил его ловкость. Он вскочил на ноги и с силой захлопнул дверь, так что замок снова защелкнулся. Затем он бросился бежать и остановился лишь на улице Святого Антония.

Вдруг он услыхал характерный шум, с которым обыкновенно двигается воинский отряд. Кто это был? Горожане, совершающие обход своего квартала? Или солдаты короля?

Герцог кинулся к ближайшему дому и приник в стенном выступе, скрываемый тенью. Отсюда он увидел, что это был Крильон с гвардейцами. Герцог видел далее, как Крильон разделил своих людей на два отряда и занял ими оба выхода из дома Рошибона. Тогда герцог понял все и пустился бежать к заставе Святого Антония, где был пост милиции горожан, людей, всецело преданных лиге, заклятых врагов короля.

Герцог крикнул им.

— Люди короля хотят арестовать Рошибона и вождей горожан! Пойдемте со мною! Скорей! — и Гиз повел их на помощь дому, который Крильон собирался взять приступом.

VIII

Услышав голос Крильона, герцогиня Монпансье вскочила с полной решимостью и ощупала рукоятки двух пистолетов, торчавших из-за ее пояса. Затем она приказала: «Заприте двери! Мы будем сопротивляться!» — но тотчас же, видя нерешительность горожан, прибавила:

— Вы искали предлога, чтобы восстать на короля? Этот предлог теперь налицо!

Ее слова воодушевили горожан, и они принялись баррикадировать двери. Когда это было сделано, Рошибон высунулся из окна и спросил:

— Что вам нужно?

— Прежде всего нам нужно, чтобы вы положили оружие! ответил Крильон.

— Мы парижские горожане, вооруженные на защиту святой лиги, и оружия не положим! — возразил Рошибон.

— Даже вопреки приказанию короля?

— Даже вопреки его желанию!

— Затем мы требуем выдачи герцога Гиза, — продолжал Крильон.

— Его нет среди нас!

— И герцогини Монпансье!

— Мы отказываем!

— В таком случае, — сказал гвардейцам Крильон, — взломайте двери, ребята! — и, взяв из рук одного из солдат аркебуз, герцог собственноручно принялся выламывать дверь.

Сир де Рошибон скрылся из окна, но на его месте появился другой горожанин; последний прицелился и выстрелил в Крильона. Пуля скользнула по панцирю герцога и рикошетом убила гвардейца, стоявшего рядом.

— Черт возьми, дело обещает быть жарким! — воскликнул Мовпен и, выхватив из-за пояса пистолет, положил на месте горожанина, не успевшего еще отойти от окна.

Оба эти выстрела и оба трупа послужили сигналом к началу битвы. В то время как гвардейцы и горожане обменивались выстрелами через окна, Крильон вооружился топором и, не обращая внимания на град пуль, сыпавшийся на него, выламывал дверь. Та вскоре поддалась, гвардейцы ворвались в дом и столкнулись на лестнице с горожанами. Начался ожесточенный бой врукопашную.

Услыхав звуки выстрелов, гвардейцы, оставленные Крильоном у другого выхода, перелезли через ограду и кинулись на помощь товарищам. Их повел замаскированный человек, при виде которого Мовпен радостно воскликнул:

— Слава Богу! Мы получаем знатную подмогу!

Мовпен уже получил жестокий удар прикладом по голове, но, хотя был весь окровавлен, все же сражался как лев.

Лестницу приходилось брать с большим трудом. На стороне горожан была выгода позиции, так как всегда удобнее отражать сверху атаку, идущую снизу. Кроме того, в случае нужды они могли прятаться за двери, а гвардейцы шли открытой грудью вперед. Тем не менее горожанам, хоть и медленно, приходилось отступать.

Сам Крильон не счел нужным обнажить шпагу, потому что, как он говорил, для каких-нибудь лигистов достаточно и приклада. И действительно, мушкет, которым он с адской быстротой вращал над головами горожан, то и дело стремительно опускался вниз, и каждый раз один, а то и двое лигистов падали наземь, чтобы больше не встать.

Вдруг из рядов горожан выдвинулась стройная фигура герцогини Монпансье. Анна бесстрашно выдернула из-за пояса пистолет, прицелилась в Крильона и спустила курок. Правая рука герцога беспомощно повисла, а аркебуз с шумом покатился на пол.

— Промахнулись! — иронически крикнул герцогине Крильон. Чтобы вывести меня из строя, надо целиться в сердце, герцогиня! А то ведь в случае нужды я могу стать и левшой! — и действительно, неустрашимый Крильон вооружился шпагой и принялся прокладывать ею себе дорогу вперед.

Тут на помощь подоспел замаскированный с пятнадцатью гвардейцами, и лестница была быстро очищена. Бой перешел в комнаты, и каждую из них приходилось брать приступом.

— Вперед, друзья мои, вперед! — кричал Крильон, подбодряя своих людей. — Надо поскорее расправиться со всем этим сбродом! Только не убивайте герцогини: кровь женщин приносит несчастье!

— Воину, — да, — заметил замаскированный, — но только не палачу!

— А! — зарычала герцогиня, выхватывая второй пистолет. — Я знаю этот голос! — и она выстрелила в замаскированного.

Но тот пригнулся, и пуля просвистела мимо. В то же время замаскированный сделал гигантский скачок вперед, ураганом развеял поредевшие ряды защитников герцогини, схватил прекрасную Анну поперек тела и сказал:

— Да-с, прелестная кузиночка, теперь мы не в Анжере!

— Он, вечно он! — прохрипела с пеной у рта Анна. Из тридцати гвардейцев у Крильона теперь осталось около половины, но зато и горожан тоже было лишь семь-восемь. С пленением герцогини дело было закончено. Часть горожан сдалась, остальные были перебиты.

— Мы победили! — крикнул Крильон, однако Мовпен заметил ему:

— Нет еще пока! Послушайте-ка! — и он показал рукой по направлению к улице, откуда слышался глухой шум голосов.

Это была городская милиция, которую Гиз привел на помощь лигистам, осажденным в доме Рошибона.

Пришлось думать о защите, так как Крильону с товарищами самим предстояло теперь стать осажденными. Герцог и замаскированный, то есть наваррский король, принялись быстро разрабатывать план защиты. Они распорядились, чтобы гвардейцы баррикадировали двери мебелью и трупами павших.

— Ну а я, — сказал Мовпен. — отправлюсь к королю и потребую от него швейцарцев на помощь!

С этими словами он проворно выскочил из окна. растолкал растерявшихся горожан, с молниеносной быстротой взобрался на крышу по своей лестнице из простыни и вскочил в комнату Перины.

При начавшейся перестрелке Перина упала в обморок. Мовпен оттолкнул прочь ее тело, быстро скинул камзол и кинулся на улицу с обнаженным кинжалом, крича, что люди короля хотят убить его. Горожане, действительно, приняли его за одного из своих и дали пройти.

IX

В это время король занимался расквартированием швейцарцев. Он занял для них половину Лувра, не стесняясь того, что некоторые из занимаемых помещений принадлежали другим. Но часть солдат все же принуждена была расположиться прямо на дворе.

Вообще теперь все во дворе было занято швейцарцами. Король сразу проникся к ним необычайным доверием и поручил им всю охрану как внешних выходов, так и личных апартаментов. Поэтому, когда окровавленный Мовпен подошел к воротам Лувра, то застал там швейцарцев.

Часовые имели приказ никого не пропускать. Однако Мовпену было некогда, и потому он закатил солдату здоровую затрещину и прошел. Подбежали другие швейцарцы, хотели арестовать дерзкого, но Мовпен дрался как остервенелый звереныш, пуская в ход и кулаки, и ноги, и даже кинжал. При этом он отчаянно вопил, так что его крики наконец услышал король, бывший с Эперноном на противоположном конце двора. Король подошел к борющимся и, узнав Мовпена, крикнул:

— Ба, да это ты!

Швейцарцы отпустили Мовпена. Тогда тот с негодованием сказал Генриху:

— Государь, ведь это по крайней мере странно, что надо убить швейцарца, чтобы добраться до вас!

— Как? — грозно крикнул король. — Ты убил моего швейцарца?

— Не велика беда! — дерзко ответил Мовпен. — Скоро у вас перебьют их много! Народ ведь строит баррикады!

На встревоженные расспросы короля Мовпен в нескольких словах пояснил, как было дело: Король, внимательно слушавший его, недовольно проворчал:

— Вот к чему приводит неповиновение! Крильон сам виноват, пусть теперь разделывается как знает!

— Но, государь, — с отчаянием воскликнул Мовпен, — если я не потороплюсь привести герцогу помощь, его убьют!

— Ну вот еще! Он такой знаменитый боец!

— Да ведь горожан не менее трехсот! Государь, государь, неужели вы дадите спокойно прирезать такого верного слугу, как герцог Крильон?

— Ну что же, — сказал Генрих, подумав, — поищи в Лувре гвардейцев, и, если найдешь их, возьми с собою.

— Да где мне их искать? Дайте мне швейцарцев, двор ведь переполнен ими!

— Да ты с ума сошел, милый мой! Чтобы я стал жертвовать своими лучшими солдатами? Чтобы я стал подставлять их под ножи дурацких горожан?

— Хорошо, государь, — крикнул ему Мовпен, — оставьте швейцарцев для себя, я же пойду умирать рядом с Крильоном! — и, растолкав часовых у входа, он снова бросился бежать туда, где Крильон выдерживал жаркий бой.

Из пятнадцати гвардейцев осталось только десять, но и эти десять стоили сотни, так как отчаянность положения удесятерила их мужество. Чтобы сходить в Лувр и вернуться обратно, Мовпену надо было по крайней мере три четверти часа. В течение этого времени Крильон и Генрих Наваррский творили чудеса, нагромождая горы трупов. Но численность горожан все же давила их, заставляя постепенно отступать. Однако, отступая, Крильон и Генрих Наваррский не, выпускали из рук герцогиню Монпансье. Генрих поручил ее гвардейцу, сказав ему:

— Если она сделает попытку к бегству, убей ее на месте! Мало-помалу волна взбешенных горожан вытеснила Крильона с товарищами из первого этажа, и им пришлось укрыться во втором. В этот момент появился Мовпен. Горожане приняли его за одного из своих и пропустили на лестницу, а там Мовпен уже сумел проложить себе дорогу шпагой.

— Король не дает швейцарцев, ему жаль их! — сказал он Крильону.

— Ну что же, надо умереть или победить! — спокойно произнес Генрих Наваррский.

— Нет, государь, — возразил Крильон, — мы должны спасти вас, иначе трон окончательно станет вакантным! Я знаю, как нам спастись! — и он повел Генриха и Мовпена в угол, где находилась под охраной гвардейца герцогиня Монпансье. — Вот! — сказал он. Панцирь, который может предохранить от стали и свинца!

Генрих понял его мысль и схватил герцогиню на руки. Анна вскрикнула, и горожане смущенно прекратили огонь, опасаясь попасть в пленницу!

В тот же момент началось героическое отступление, которое можно уподобить только классическим примерам из древней истории. Генрих Наваррский нес герцогиню на руках, Крильон шел рядом, держа шпагу в левой руке, Мовпен же держал кинжал у горла герцогини и время от времени приговаривал:

— Если вы не пропустите нас, я убью ее!

Горожане растерянно расступались, пропуская этих троих и вместе с ними нескольких гвардейцев, единственно уцелевших из всего отряда. Народ рычал, бесновался, неистовствовал, но все опасались за свое божество, за свой идол, и наши герои хотя и медленно, но неуклонно подвигались все вперед к Лувру.

На выход с улицы Львы… им понадобился целый час. На улице Святого Антония в них выстрелили из аркебуза, и пуля положила на месте гвардейца. Тогда Крильон быстрым движением поднес шпагу к груди герцогини, и толпа испуганно закричала:

— Не стреляйте, не стреляйте!

До берега Сены они добрались довольно благополучно, но тут на них опять было совершено нападение. Толпа осмелела, заметив, что ни Мовпен, ни Крильон не собираются привести в исполнение свою угрозу. Почти у самых ворот, Лувра толпа сделала последнюю ожесточенную попытку отбить герцогиню, и это удалось после отчаянного сопротивления наших героев, из которых только один Генрих Наваррский каким-то чудом остался цел и невредим. Зато из гвардейцев уцелело лишь три-четыре человека. Мовпен был весь изранен, а Крильона настолько изрешетили, что, когда калитка луврского двора с шумом захлопнулась за ними, неустрашимый герцог без сил упал на руки Мовпена, сказав:

— По-видимому, на этот раз со мною кончено! Когда этот великий воин сомкнул усталые очи, по Лувру глухим шумом понеслась мрачная весть:

— Крильон умер! Умер великий Крильон!

X

На следующее утро в Париже не видно было ни малейших следов происшедшего в течение ночи. Вскоре после того, как наши герои спаслись за луврской решеткой, разразился отчаянный грозовой проливень, а ведь известно, что парижане, не боясь ни холодного, ни горячего оружия, никогда не могли устоять против дождя. Поэтому небесная буря смирила народную, потоки дождя смыли следы крови, под утро полиция и стража подобрали трупы, и с утра город имел свой обычный вид: купцы открыли свои лавочки, ремесленники, как ни в чем не бывало, пошли по мастерским, и все взялись за повседневный труд.

Шум дождя и раскаты грома не дали королю Генриху III заснуть всю ночь; когда же до него дошла весть, что Крильон умер, он уже совсем не мог заснуть, глубоко раскаиваясь, что пожалел швейцарцев, потерял лучшую опору своего трона. Однако известие о смерти герцога оказалось неверным. Правда, вследствие большой потери крови Крильон впал в такой глубокий обморок, что его долго не удавалось привести в чувство, но все же королевские врачи объявили, что они рассчитывают спасти пострадавшего.

Король облегченно перевел дух, когда ему сообщили об этом, и приказал ежечасно подавать бюллетени о состоянии здоровья герцога. Однако сам он не пошел к нему, а остался у себя.

Утром король подошел к окну, распахнул его, вдохнул свежий воздух и приказал пажу позвать Мовпена. Последний явился минут через пять. Он был весь перевязан вдоль и поперек и прихрамывал. При виде его король принял строгий вид и сказал:

— Ага, видите, куда заводит неповиновение королевской воле!

Мовпен ничего не ответил и, подойдя к другому окну, стал смотреть на Сену.

Король несколько смягчился и продолжал:

— А ведь между тем я достаточно ясно сказал тебе и Крильону, чтобы вы оставили в покое горожан! Мовпен опять-таки ничего не ответил.

— Как чувствует себя Крильон? — спросил Генрих.

— Плохо, — угрюмо ответил Мовпен.

— Как ты думаешь, выживет он?

— Я не врач, государь.

— А что говорят врачи?

— Они говорят, что у вашего величества остались швейцарцы для защиты трона.

— Слушай-ка ты! — крикнул рассерженный король. — Да знаешь ли ты, что позволяешь себе недостаточно почтительно отвечать своему королю?

— Не знаю, — ответил Мовпен. — Я так страдаю от ран, что не могу взвешивать свои слова. Вашему величеству угодно приказать мне что-нибудь?

— Нет.

— В таком случае, ваше величество, извините меня! — Мовпен прихрамывая направился к двери.

— Куда ты?

— Пойду лягу спать. Я провел всю ночь у кровати герцога Крильона.

— Ты очень страдаешь?

— Господи! Ведь у меня кожа не так толста, как у швейцарцев, и я не герой.

— Мовпен!

— И раны заставляют меня настолько страдать, что я прошу разрешения удалиться в отцовский замок.

— Как? Ты хочешь покинуть меня?

— Мне надо вылечить свои раны, государь.

— Но ты можешь с полным успехом вылечить их в Лувре!

— Нет, государь, луврский воздух нездоров для раненых. Кроме того, во дворце нет больше для меня места! Я даже в своей собственной комнате застал швейцарца!

— Но все это временно… Швейцарцы будут расквартированы в Париже!

— О, это будет большой ошибкой со стороны вашего величества! В конце концов, восемь тысяч человек вовсе не много для защиты осажденной крепости…

— Ты бредишь? Какой крепости?

— Да Лувра!

— Но кто же будет осаждать мой дворец?

— Граждане Парижа, государь.

— Ты с ума сошел, Мовпен!

— Возможно, что уже сегодня начнется потеха, и вы сами понимаете, что в осажденной крепости такие слабые и беспомощные, как мы с Крильоном, только мешают…

— Мовпен! — строго сказал король. — Довольно шуток!

— Да я вовсе не шучу, государь, тем более что я перестал быть шутом!

— Как? Ты… перестал?

— Ну да! Я уступаю дурацкий колпак любому из швейцарцев.

На этот раз король вместо того, чтобы рассердиться, только расхохотался и сказал:

— Послушай, Мовпен, ты вовсе не так уж ранен, как представляешься, и отлично мог бы сесть на лошадь, чтобы сопровождать меня в Сен-Дени.

— Зачем?

— Да разве ты забыл, что сегодня похороны моего брата?

— А, так вы отправляетесь туда? Ну, так не забудьте позавтракать хорошенько, а то ведь от Сен-Дени до Сен-Клу очень далеко.

— Да я вовсе не собираюсь в Сен-Клу. Я вернусь в Лувр!

— Ко времени возвращения вашего величества Лувр будет взят! — холодно заметил Мовпен.

— Да ты с ума сошел, совсем с ума сошел! — раздраженно крикнул король.

В этот момент на улице послышался сильный шум, и король с Мовпеном, выглянув из окна, увидели, что к воротам Лувра подъехал отряд всадников человек в тридцать. На кирасах всадников ярко сверкали лотарингские кресты, впереди них ехал герцог Гиз.

— Ого! — сказал король. — Что это понадобилось кузену так рано в Лувре?

Подъехав к воротам, герцог повелительно заявил дежурному офицеру:

— Я хочу видеть короля!

— Король спит! — ответил офицер.

— Ну, так что же? — презрительно возразил Гиз. — Пусть его разбудят!

— Черт возьми! — пробормотал Мовпен. — Ручаюсь, что когда герцог Гиз станет королем, то не захочет, чтобы его будили в такую рань!

— Какой же страны королем станет он, по-твоему? насмешливо спросил Генрих.

— Да, разумеется, Франции! — ответил Мовпен и, хотя король сделал гневливый жест, продолжал: — Однако раз вы не спите, государь, и пока еще правите Францией…

Генрих III высунулся из окна и крикнул:

— Войдите, кузен, я готов принять вас! Тогда ворота распахнулись, и герцог со спутниками въехали во двор.

— Государь, — сказал тогда Мовпен, — разрешите мне выйти в соседнюю комнату.

— Зачем?

— Я хочу послушать ваш разговор с герцогом Гизом и узнать, действительно ли вашему величеству угодно продолжать царствовать или вы предпочтете за лучшее отказаться от трона в пользу своего милого кузена Гиза?

И, не давая королю времени ответить, Мовпен скользнул в соседний кабинетик, тогда как король приказал ввести герцога.

XI

Гиз вошел в комнату к королю вооруженным с головы до ног, тогда как король был в утреннем камзоле и не имел при себе никакого оружия. Вдруг Генрих III вздрогнул и невольно отступил на шаг: ему вспомнился тот сон. в котором он видел себя монахом, тогда как в Париж въезжал другой король. Теперь Генриху показалось, что король-узурпатор его сна был снаряжен совершенно так же, как теперь герцог Гиз. Однако растерянность короля была лишь мгновенной. Как ни выродилась в его жилах кровь Валуа, но в ней оставалось еще достаточно родовой гордости и величия, чтобы помешать королю дрожать перед своим вассалом.

А герцог подступил к нему с угрожающей миной и неприлично громко первый начал разговор:

— Я пришел с жалобой к вашему величеству!

— Вот как? — ответил король и спокойно уселся в кресло.

— Люди вашего величества совершили этой ночью ряд преступлений! — продолжал герцог.

— Простите, герцог, — спокойно перебил его Генрих III, — я желал бы сначала получить от вас маленькое разъяснение. Вы хотели иметь у меня аудиенцию?

— Да, государь!

— От имени какой-то влиятельной особы?

— Нет.

— Странно! — ледяным тоном заметил король. — А я уже вообразил, что вы — посланник германского императора… Или испанского короля…

— Государь, мне не до шуток!

— Потому что, если герцог Лотарингский явился ко мне от своего собственного имени, значит, ему изменила память. Иначе он вспомнил бы, что с королем Франции говорят, лишь обнажив голову!

При этих словах тщедушная фигура Генриха III была полна такого королевского величия, его взор блестел такой повелительностью, что Гиз невольно смутился и, пролепетав что-то несвязное в свое извинение, снял шлем и положил его на ближайший стол.

— Затем, — продолжал Генрих III, — вы забываете еще, что к королю не входят с оружием!

Завороженный этим тоном, герцог отстегнул шпагу и положил ее около каски.

— А теперь говорите, в чем дело, кузен! На что вы жалуетесь?

— На ваших людей, государь.

— Потрудитесь выразиться точнее, герцог: провинились мои пажи, лакеи, шталмейстеры, гвардейцы или кто-нибудь другой?

— Ваши гвардейцы, государь.

— Они обошлись с вами без надлежащего почтения?

— Они поступили хуже: они предали огню и крови целый дом!

— А где это было? В Нанси?

— Нет, государь, в Париже.

— И этот дом принадлежал вам?

— Нет, государь, этот дом принадлежал сиру де Рошибону, парижскому горожанину.

— Ах, да, мне что-то говорили об этом!

— Убито по крайней мере сорок-пятьдесят горожан!

— А сколько гвардейцев?

— Не знаю, государь!

— Ну, так молодцы пострадали за дело. Я прикажу Крильону примерно наказать тех, кто выбрался целым из этой свалки.

— Но, государь, гвардейцами предводительствовал сам Крильон, и он-то и является причиной всего зла.

— Ну уж извините, я не могу поверить, чтобы такой человек, как Крильон, ни с того ни с сего ввязался в скверное дело. Как вообще все это произошло?

— Сир де Рошибон созвал нескольких друзей…

— Я слышал про это. И среди этих друзей была герцогиня Монпансье?

— Да, государь.

— И они занимались заговорами против короны?

— Это ложь!

— Так по крайней мере утверждает Крильон.

— Ну, так Крильон солгал! — дерзко крикнул герцог.

Король возразил с прежней флегмой и спокойствием:

— Если бы Крильон был в состоянии держать шпагу в руках, я посоветовал бы вам, герцог, отправиться и сказать ему это в лицо!

— Но, государь…

— К сожалению, Крильон прикован к кровати тяжкой раной!

— И вы, государь, верите ему?

— О, я ровно ничему не верю, а просто задаюсь вопросом: что могло понадобиться герцогине Монпансье в обществе простых горожан?

— Она обсуждала с ними вопросы, касающиеся интересов святой лиги!

— А, это другое дело!

— Поэтому я и явился просить у вашего величества примерного наказания виновных!

— Но, герцог, я, право, не понимаю: если бы все это случилось в Нанси, тогда ваше требование было бы вполне объяснимо, но все это случилось в Париже, а следовательно, вас это нисколько не касается!

— Государь! Обдумайте! Ведь я требую справедливости именем святой лиги!

— И совершенно напрасно, герцог, потому что для этого вы не облечены ровно никакой властью! Верховный вождь лиги — я сам!

Герцог позеленел от бешенства.

— Я еще не все сказал вашему величеству! Бок о бок с Крильоном дрался еще один человек, который…

— Ручаюсь, что это был мой шут! — добродушно заметил король. — Этот чертов сын Мовпен — страшный забияка и драчун!

— Нет, государь, кроме него тут был еще ожесточенный враг лиги, человек, отлученный папой, а именно — наваррский король!

— Да полно вам, этого не может быть! Наверное, наваррский король в данный момент занимается рассаживанием гороха в своем крошечном королевстве или смолением серой бочки для предстоящего сбора винограда.

— Государь, я категорически утверждаю, что наваррский король в Париже и прошлой ночью сражался рядом с Крильоном!

— Ну что же, в конце концов это понятно! Крильон и Анри всегда были добрыми друзьями.

— Как? Французский король находит понятным, что проклятый еретик вместе с королевскими приближенными перерезывает глотки парижским горожанам?

— Что же вы хотите, кузен?

— Я хочу, чтобы виновники вчерашних злодеяний были выданы горожанам, потому что, если это не будет сделано, народ восстанет!

— Да полно вам!

— К вечеру Париж будет усеян баррикадами!

— Ну, так что же? Я двину своих швейцарцев на Париж, и они сметут прочь все баррикады.

— Государь, берегитесь!

Генрих III встал с кресла, гневно подошел к Гизу и сказал, надменно закидывая голову:

— Берегитесь вы, герцог, и потрудитесь говорить со мною с большим почтением! Кроме того, могу преподать вам добрый совет: возвращайтесь-ка вы подобру-поздорову к себе в Нанси, и притом немедленно!

— А если я откажусь?

— Полно, герцог!.. Вассал не смеет отказаться исполнить приказание своего короля! — Генрих III, сказав это, позвонил и крикнул: — Мовпен!

Шут вышел из соседней комнаты.

Король приказал ему:

— Позови мне д'Эпернона. Он в прихожей.

Д'Эпернон вскоре же вошел. Тогда король сказал ему:

— Герцог д'Эпернон, в качестве полкового командира швейцарского полка вы являетесь заместителем герцога Крильона по командованию моей личной охраной. В качестве такого я приказываю вам арестовать герцога Гиза!

Генрих Гиз вскрикнул от ярости и кинулся за шпагой. Но Мовпен предупредил его движение и успел овладеть оружием раньше его. В то же время король хлопнул в ладоши и крикнул:

— Сюда, швейцарцы!

Двери немедленно распахнулись, и герцог немедленно был окружен толпой вооруженных людей. Тогда и он крикнул:

— Ко мне, лотарингцы!

Но король пожал плечами и сказал:

— Вы хотите совершить непоправимую глупость, герцог. Я приказал арестовать вас из простой предосторожности, так как не хочу, чтобы парижане воспользовались вами как знаменем мятежа. Но, если вы попытаетесь оказать сопротивление моей воле, если хоть один из ваших людей обнажит оружие, вы подвергнетесь обвинению в государственной измене, и тогда…

— Тогда! — повторил герцог с пеной у рта.

— Тогда я немедленно прикажу парламенту собраться в этом самом зале, и через час вы будете обезглавлены перед воротами луврского дворца, куда вы только что имели дерзость войти, словно в завоеванную крепость!

Под сверкающим взглядом короля герцог Гиз невольно опустил глаза. Но он все же хотел попытаться еще раз убедить Генриха и сказал:

— Берегитесь, государь! Парижане обожают меня, они способны взять приступом Лувр, чтобы освободить меня!

— Ошибаетесь, кузен, — спокойно возразил король, — в тот самый момент, как рухнет первая калитка луврской ограды, ваша голова скатится с плеч!

При этих словах, сказанных категорическим тоном, герцог невольно почувствовал дрожь.

— Ну-с, господин д'Эпернон, — продолжал король, — отведите его высочество в одну из комнат и прикажите стеречь его там на виду. Да помните, что вы отвечаете мне за него головой! Ступайте!

Растерянный, испуганный, д'Эпернон увел герцога.

— Ах, куманек, куманек! — сказал Мовпен, впадая в прежний шутовской тон. — Из-за тебя я только пари проиграл!

— Какое пари и с кем? — спросил Генрих III.

— Я бился об заклад с самим собою, что вы, государь, во-первых, поблагодарите герцога Гиза за науку, а во-вторых, выдадите ему наваррского короля.

— Да где же наваррский король?

— Я здесь, государь! — послышался в ответ голос, и в комнату вошел Генрих Наваррский под руку с королевой-матерью.

XII

Генрих III не мог удержаться от жеста изумления при виде этой парочки. Ведь ненависть Екатерины Медичи к мужу ее дочери Марго имела за собою и давность, и значительную почву.

Как же могло случиться, что теперь они вдруг обретаются в такой дружбе?

— Как? Вы… вместе? — пробормотал Генрих III.

— Сын мой, — ответила Екатерина, — я и наваррский король стали теперь друзьями!

— Друзьями? — воскликнул король.

— Да, сын мой, друзьями, и мне нетрудно объяснить вам, как это случилось. Мне пришлось слышать, как два рыцаря-крестоносца почувствовали друг к другу смертельную ненависть на почве соперничества в любви к прекрасной сарацинке. Однажды корабль, на котором находились оба рыцаря, потерпел крушенье, и враги вплавь добрались до острова, который оказался населенным дикими зверями. Как вы думаете, сын мой, что сделали оба врага?

— Наверное, они объединились для совместной борьбы с дикими зверями?

— Вот именно, государь.

— Но против кого понадобилось вам объединиться с наваррским королем?

— Против Лотарингского дома, государь!

— О, лотарингцы теперь мне нисколько не страшны! Их вождь арестован мною!

— Ну, так держите его крепко, государь, потому что, если ему удастся вырваться из плена, он поведет на Лувр парижан.

— Э, пустяки! У меня имеются швейцарцы! — равнодушно ответил Генрих III.

Екатерина, покачав головой, возразила:

— Государь, вы слишком долго не обращали ни на что внимания, чтобы заставить теперь трепетать народ перед своей энергией.

— Простите, государыня, но никогда не поздно стать снова господином!

— Увы, парижане уже не верят в ваш авторитет.

— Ну, так мои швейцарцы дадут им почувствовать его!

— А все-таки следовало бы усилить гарнизон Лувра хотя бы несколькими сотнями гасконцев.

— Гасконцев? — удивился король. — Но откуда я их возьму?

— Я дам вам их, государь, — сказал молчавший доселе Генрих Наваррский.

Генрих III задумался и потом произнес:

— Предположим, кузен, что народ действительно восстанет и что вы придете мне на помощь. Предположим далее, что с вашей помощью я разгоню взбунтовавшийся сброд. Знаете ли, что тогда скажут? Что я соединился с гугенотами!

— Ну, так пусть говорят!

— И папа может отлучить меня от церкви!

— Велика беда! Я тоже отлучен, однако это не лишило меня ни сна, ни аппетита, ни жажды. Стоит только привыкнуть, а там ничего!

— Но я считаю очень важным быть в хороших отношениях с церковью!

— Государь, — сказала Екатерина, — что же делать, если в данный момент один только наваррский король и может защитить французский трон против алчных поползновений Лотарингского дома и неистовства экзальтированной черни и монахов-фанатиков!

— Но вы забываете о моих швейцарцах! — заметил король.

— Ну так, не откладывая дела в дальний ящик, укрепите дворец как следует, государь! — воскликнула королева-мать. Прикажите запереть все двери, разместите солдат с заряженными мушкетами, пододвиньте к окнам пушки и… ждите грозы, которая разразится с минуты на минуту!

— О, — спокойно возразил король, — я в данном случае подобен путешественнику, который собирается в дорогу и не думает о том, какая погода будет к вечеру, раз вечером он уже рассчитывает быть под надежным кровом. Лишь бы только днем не было ни грозы, ни дождя… Я разрешаю парижанам к вечеру выстроить баррикады…

— Они не преминут воспользоваться этим разрешением.

— Но только не утром! Потому что, видите ли, я непременно хочу отправиться в Сен-Дени проводить тело брата.

— Государь, — нетерпеливо перебила его королева- мать, ведь в Лувре имеется часовня, где временно положено тело моего возлюбленного сына. Оставьте его пока там! Не покидайте Лувра! Ведь вы можете и не вернуться обратно!

— Швейцарцы откроют мне двери!

— Но кто же будет командовать ими в ваше отсутствие?

— Герцог д'Эпернон.

Екатерина пожала плечами и сказала:

— Однако вашему величеству отлично известно, что герцог не отличается особенной храбростью!

— Ну, так в случае нужды Крильон встанет с постели!

— Государь, — сказал Мовпен, — не разрешите ли вы и мне вставить свое словечко?

— Говори, милый мой Мовпен, говори!

— Сколько швейцарцев предполагаете вы взять с собою в Сен-Дени?

— Две тысячи.

— Так вот! Что, если бы вы оставили остальных в Лувре и поручили командование ими наваррскому королю?

— Вот именно! — одобрительно сказала королева-мать.

Но Генрих III, покачав головой, возразил:

— Нет, это невозможно! Лига не простит мне этого.

— Я раздавлю лигу! — заметил наваррский король.

— А папа отлучит меня от церкви! — вздохнул Генрих.

— Странное дело! — шепнул на ухо Мовпену Генрих Наваррский. — Бывают же люди, которые никогда не трепетали перед шпагой и чуть не падают в обморок при виде кропила!

— Однако, — сказал король, — вот уже подошли кающиеся монахи. Пора выезжать!

— Государь, — грустно сказала Екатерина, — берегитесь!.. На обратном пути вы встретите баррикады!

— У меня имеются швейцарцы, — упрямо возразил король, для которого в последние дни эти четыре слова представляли собою спасительный ответ на все.

XIII

В то время как Генрих III отказался от вооруженной помощи наваррского короля и не хотел слушать разумные советы своей матери, герцог д'Эпернон вел по луврским коридорам арестованного герцога Гиза. На душе у бедного д'Эпернона было очень тяжело: он не смел ослушаться короля, но навлечь на себя гнев герцога было тоже немаловажной опасностью.

Все это так живо отражалось на его лице, что герцог Гиз был тронут и сказал ему наконец:

— Дорогой герцог, я страшно извиняюсь перед вами!

— В чем, ваше высочество?

— В том, что из-за меня вы попали в такое неприятное положение!

— Ваше высочество, я состою на службе у короля…

— Ну да! Но король именно и сыграл с вами злую шутку. Ведь парижане не потерпят, чтобы меня держали под арестом; они возьмут Лувр штурмом, и, конечно, первый человек, на которого обрушится народный гнев, будете вы, герцог! Вас убьют и затем с руганью поволокут ваше истерзанное тело по улицам Парижа!

Д'Эпернон почувствовал, что у него подгибаются колени.

— Кстати, куда именно ведете вы меня? — спросил Гиз.

— В предназначенную вам комнату, монсеньор.

— Значит, не в темницу?

— Нет, ваше высочество.

Действительно, герцога провели в довольно удобную комнату второго этажа. В этой комнате была только одна дверь, а оба окна были защищены массивной железной решеткой, что вызвало у Гиза досадливую гримасу.

Д'Эпернон разместил стражу у дверей, а также в концах коридора и затем удалился с почтительным поклоном. Герцог Гиз снял кирасу, отстегнул каручи и набедренники и уселся в кресло. Он стал размышлять. О чем? Но о чем же может думать пленник, как не о способах побега из плена? Однако, как ни раздумывал герцог, он должен был признаться, что бегство крайне трудно, если только не совершенно невозможно.

Прошло около часа. Наконец дверь комнаты открылась, и вошел Мовпен.

— Здравствуйте, монсеньор, — сказал шут, — король послал меня узнать, как вы себя чувствуете.

— Можешь сказать ему, что я чувствую себя несравненно лучше, чем он, — сухо ответил герцог.

— О, это правда, монсеньор!

— Я толст, а он тощ. У меня густые волосы, а он лыс!

— Но все это еще не доказывает, что ваше высочество будете долголетнее его величества, — заметил Мовпен.

— Что такое? — крикнул герцог, невольно вздрагивая.

— Да, да!.. — невозмутимо продолжал Мовпен. — Не скрою от вас и далее, что ваша голова, как бы прекрасна она ни была, держится не очень прочно на плечах!

— Ты думаешь, шут? — надменно кинул герцог.

— Я уверен в этом, монсеньор! Но позвольте мне изложить вам программу дня. Король отправился в Сен-Дени хоронить останки герцога Анжуйского.

— А, так он покинул Лувр?

— Да.

— Ну, так мне недолго сидеть здесь. Парижане освободят меня!

— Увы! — вздохнул Мовпен. — Они и в самом деле подумывают об этом… а король тоже допускает возможность этого, что представляет собою двойное несчастье для вашего высочества…

— Почему?

— Покидая Лувр, король назначил меня вице- комендантом Лувра.

— А кто же комендант?

— Герцог Крильон.

— Да ведь говорят, что он полумертв?

— Да, он в постели, но зато в полном сознании и разуме, и что он прикажет, то я и сделаю. Надо вам сказать еще, что герцог Крильон, чувствуя потребность в свежем воздухе, приказал перенести свою кровать в коридор… Ну-с, итак, Крильон назначен комендантом, а я — его помощником, и что прикажет комендант, то будет приведено в исполнение вице-комендантом. Между прочим, комендант уже отдал одно приказание.

— Именно?

— О, оно несложно, монсеньор! Чуть только в Париже поднимется малейший шум, я пошлю за мэтром Кабошем…

— За палачом?

— Вот именно. Кабош захватит с собою плаху и секиру и устроится вот здесь…

— Как? У меня в комнате?

— Ну да, все дело будет обделано при закрытых дверях.

— Какое дело?

— При первой же баррикаде голова вашего высочества скатится с плеч!

Герцог испуганно посмотрел на Мовпена и невольно почувствовал дрожь при виде этого спокойного, твердого, иронического лица. До сих пор Гиз рассчитывал на нерешительность короля. Но Генриха III не было в Лувре, а ни Крильон, ни этот шут не будут терять время на раздумье. Между тем народное восстание неизбежно; как только весть об аресте герцога Гиза облетит Париж, народ кинется на Лувр. Но если парижанам удастся ворваться в этот коридор, ноги первых смельчаков поскользнутся в крови… в крови герцога Гиза, освобождать которого они придут!

Герцог Гиз был непритворно храбр, но при этой картине на его лбу выступили капли холодного пота. Все ведь было так хорошо задумано, так тонко подстроено, и вдруг умереть в тот самый момент, когда хитро сплетенный план готов увенчаться успехом, и умереть именно жертвой этого самого плана!

Гиз встал, а затем, сделав несколько нервных шагов по комнате и подойдя к окну, принялся мрачно глядеть на двор. Король только что уехал, но на дворе все еще было довольно много монахов, проникших сюда с целью сбора подаяний, в которых, как они верно рассчитали, король не отказывал по случаю погребения брата.

Фигура одного из монахов, отличавшихся высоким ростом, привлекла внимание герцога. Он присмотрелся повнимательнее, вздрогнул и, с трудом подавляя радость, сказал Мовпену:

— Видно по всему, что мой смертный час близок. Надо бы мне исповедоваться. Там, на дворе, много монахов; прикажи послать ко мне одного из них!

— Ну что же, — ответил Мовпен, — предосторожность никогда не мешает! — и он вышел, тщательно заперев за собою дверь. Вскоре он вернулся в сопровождении высокого монаха.

XIV

Проводив монаха к герцогу Гизу, Мовпен вернулся к Крильону и д'Эпернону, которые совещались относительно видов на дальнейшее. При этом д'Эпернон, разумеется, высказывал разные тревожные опасения, а Крильон старался внушить ему бодрость.

— Конечно, — сказал он между прочим, — парижане боготворят герцога Гиза, но, знаете ли, почему?

— Потому что он силен, добр, великодушен…

— Нет, главным образом потому, что он отчаянно смел. Народ всегда побежит за смельчаком. Так вот, если король докажет народу, что и Валуа — не трусы, когда нужно, если мы выбросим народу голову герцога Гиза, Генрих III может возвратить себе свой авторитет.

— Да ведь король еще может передумать, — заметил д'Эпернон.

— Но король уехал, и если только не пришлет с дороги курьера с измененными инструкциями, чего я не думаю, так как во время религиозных процессий наш государь забывает обо всем… Ну-с, так вот теперь существует только одно средство для герцога Гиза удержать голову на плечах!

— А какое это средство?

— Пусть герцог напишет письмо герцогине Монпансье и предупредит ее, что при первой же попытке горожан к восстанию он будет обезглавлен.

Д'Эпернон радостно подошел поближе к Крильону и оживленно воскликнул:

— Значит, если он напишет такое письмо, то…

— То оно не будет передано по назначению, — договорил за него Крильон. — Король ведь, уезжая, категорически приказал:

«Ни под каким видом не позволяйте герцогу вступать в какие-либо сношения с сестрой!»

— И вы думаете, что парижане нападут на Лувр?

— Прежде чем король доберется до Сен-Дени. Конечно, если бы король успел вернуться до этого, то я мог бы поручиться, что с герцогом Гизом ничего не будет, так как наш король не бывает храбрым долее четырех часов подряд. Но раз король не успеет вернуться, значит, все будет сделано без него!

— А вдруг он все-таки передумает по дороге?

— Вот поэтому-то мы и должны поторопиться. При первом же выстреле, направленном против Лувра, я прикажу казнить Гиза. Потом пусть король себе сердится, если хочет…

— Но мы все попадем в немилость! — с тревогой заметил д'Эпернон.

— Полно! Король будет в восторге, что дело, о котором он давно втайне мечтает, сделано без него. А вас, господин д'Эпернон, он сделает маршалом Франции, так как вы защитите Лувр.

Д'Эпернон ничего не ответил на это. Он молча подошел к окну и стал смотреть из него. Вдруг он откинулся назад и вернулся к Крильону, говоря:

— Со всех сторон к Лувру стекается народ! Я вижу, как блестят дула мушкетов, слышу, как ропщет и волнуется народ…

— Ну что же! Пожалуйте на свой пост, господин командир швейцарского полка! Прикажите запереть все выходы и направить пушки!

В этот момент в дверь комнаты, где содержался герцог Гиз, раздался стук.

— Это монах, — сказал Крильон. — Откройте ему, Мовпен! Шут открыл дверь. Герцог стоял у окна, повернувшись спиной к двери: монах был у самого порога, он всхлипывал и прижимал платок к глазам. Затем он поклонился и медленно пошел по коридору.

— Послушайте-ка, батюшка, — крикнул ему вдогонку Мовпен, если вам так жалко герцога, то постарайтесь внушить черни, собирающейся под стенами Лувра, чтобы она мирно разошлась по домам!

Монах утвердительно кивнул головой и пошел за швейцарцем, которому Мовпен поручил вывести его за калитку.

Тем временем ропот толпы все усиливался, и все чаще из общего гула вырывались отдельные взбешенные голоса.

— Вот что, Мовпен, — сказал Крильон, — я боюсь, что мы не успеем послать за Кабошем, и мне пришла в голову отличная мысль. При первом же выстреле из толпы вы возьмете один из пистолетов, войдете в комнату к герцогу и… размозжите ему голову!

— Вы приказываете мне это именем короля?

— Да, приказываю вам это именем короля!

— Ну, так это и будет сделано. Только одно меня смущает: ведь мы хотели бросить голову толпе. Как же мы отделим ее от туловища?

— Мы выбросим ее вместе с туловищем, только и всего решил Крильон.

Вдруг послышался звук выстрела, д'Эпернон быстро откинулся в сторону, просвистела, разбив окно, пуля и рикошетом ранила швейцарца в ногу.

— Ступайте! — приказал Крильон Мовпену. Шут взял пистолеты и бросился в комнату Гиза.

— Господа, обнажите головы и молитесь за упокой души его высочества герцога Гиза! — торжественно произнес герцог Крильон.

XV

Дня за два до этого происшествия герцог Гиз, проходя вечером по улицам Парижа, услыхал в одном из кабачков отчаянные вопли и ругань. Он заглянул в окно и увидел, что паяный солдат бьет смертным боем монаха. Правда, монах был довольно высокого роста и мог бы постоять за себя, но он был безоружен. Увидав это, Гиз вбежал в кабачок и выручил монаха, жестоко избив в свою очередь королевского солдата. Конечно, монах, назвавшийся о. Альфонсом, горячо благодарил герцога за защиту, назвал его истинным светочем и защитником веры и церкви и призвал на его главу благословение Божье.

Теперь, стоя у окна и думая о способах вернуть утраченную свободу, герцог Гиз внезапно увидал среди монахов, толпившихся на дворе, мощную фигуру о. Альфонса. Вот тогда-то ему и пришла в голову мысль потребовать себе исповедника. Он надеялся на свою обычную удачу — вдруг этим исповедником окажется действительно о. Альфонс? А если и нет, то не велика беда! Ведь имя герцога Гиза пользовалось достаточным обаянием и престижем в среде духовенства! Словом, он высказал Мовпену свое желание, и какова же была его радость, когда в вошедшем монахе он узнал действительно о. Альфонса!

Когда Мовпен оставил их одних, монах взволнованно подбежал к герцогу, воскликнув:

— Как? Неужели вы — тот человек, которому предстоит умереть? И вас-то я должен напутствовать? Невозможно! Невозможно!

— Увы, тем не менее это неизбежно.

— Но король никогда не осмелится…

— Да, будь король здесь, он тысячу раз подумал бы, прежде чем решился занести меч над моей головой, однако его нет, как вы знаете, а его слуги в точности исполнят его волю!

— Но я кинусь к народу, буду умолять скорее идти на помощь и спасение правой руки святой церкви!

— Вы этим только ускорите мою гибель, батюшка! При первом же натиске на Лувр моя голова скатится с плеч!

— Бог не допустит этого!

— Ну, так попросите Его совершить чудо!

Монах сел на стул. схватился обеими руками за голову и несколько минут провел в тревожной задумчивости. Когда вслед за этим он отнял руки от лица и встал, его взор сверкал торжеством, радостью и уверенностью.

— Это чудо свершится, герцог! — торжественно сказал он. Двери откроются перед вами, и вражеская рука не коснется вас! Вы почти такого же роста, как и я… — и с этими словами монах скинул рясу.

— Но что вы делаете? — воскликнул герцог.

— Я превращаю вас в монаха, — ответил о. Альфонс. — Вы выйдете отсюда в моей рясе и…

— Но, если вы останетесь здесь, вас убьют! — крикнул герцог.

— Я уже давно молю Господа послать мне мученический венец. Церковь нуждается в вас больше, чем во мне, монсеньор!

Герцог не стал отнекиваться долее: ведь, в сущности, втайне он именно и рассчитывал на такой исход! Поэтому он поспешно снял с себя латы и ботфорты, оделся в монашескую рясу и сандалии. Монах оправил на нем капюшон, оделся сам в доспехи герцога и сказал:

— Возьмите в руки платок и прижимайте его к глазам, будто плачете, и вашего лица никто не увидит!

Герцог Гиз преклонил колено, получил благословение о. Альфонса и подошел к дверям, причем монах повернулся лицом к окну. Поэтому Мовпен, на стук открыв дверь, не увидел ничего подозрительного.

Зато велико же было его изумление, когда, вбежав в комнату с пистолетом в руках, он увидел вместо, герцога какого-то чужого.

— Убейте меня! — сказал монах. — Герцог спасен! Но Мовпен не стал терять время на расправу с монахом. Он быстро выбежал из комнаты, закричав:

— Монах! Где монах? Остановите монаха!

Однако герцог Гиз в этот момент подходил уже к самой решетке дворца. Когда за его спиной раздался крик Мовпена, он с силой оттолкнул растерявшегося часового, выбежал из ворот и, задрав рясу, принялся бежать с криком:

— Ко мне, парижане, ко мне! Я герцог Гиз! Ответом ему была целая буря народного восторга. Герцог был спасен, Мовпен опоздал!

Теперь пришлось не мешкая озаботиться скорейшей защитой дворца. Часть народа уже бросилась к раскрытой калитке, и Мовпен едва успел запереть ее. Затем он поднялся на одну из бойниц, навел на народ пушку, вырвал из рук швейцарца зажженный фитиль, и в толпу, которая начала уже разбирать мостовую и строить первую баррикаду, полетел первый снаряд.

XVI

В то время как парижане, обретшие вновь своего вождя, начинали атаку Лувра, король Генрих III спокойно направился к Сен-Дени.

Теперь монарх всецело уступил место церемониймейстеру. Генрих превосходно разработал план процессии, и похороны вышли на диво. Все шло как по маслу, и это благотворно подействовало на настроение короля. К тому же везде народ безмолвно расступался при виде королевского кортежа, и в конце концов Генрих сказал матери:

— Ага! Швейцарцы произвели свое действие на чернь! Но королева Екатерина лишь грустно покачала головой и ответила той же фразой, что и утром:

— Когда близится буря, природа затихает!

— Ну вот еще! — небрежно возразил король. — Раз герцог Гиз в наших руках, я ничего не боюсь.

Кортеж вышел из Парижа через заставу фоссэ-Монмартр, которую охраняла городская полиция.

— Государь, — сказала Екатерина, — вы сделали бы очень хорошо, если бы заменили этих людей швейцарцами. Если народ восстанет, то полиция не только не откроет нам ворот по возвращении, а наоборот, запрет их у нас под носом.

— Вы правы, — ответил король и оставил у заставы шестьдесят швейцарцев.

В Сен-Дени они прибыли после двенадцати часов дня. Прослушав заупокойную обедню и предав прах герцога Анжуйского земле в королевской усыпальнице, король сказал матери:

— Теперь пойдем обедать к архимандриту. Я умираю с голода!

— Было бы гораздо лучше, если бы вы, ваше величество, бросили всех этих монахов, сели верхом на лошадь и повели швейцарцев на рысях обратно в Париж. Мы ведь прибыли бы в Лувр меньше чем через час!

— Я голоден! — ответил король и, не допуская никаких возражений, направился в покои архимандрита.

К столу, кроме королевы-матери, были приглашены несколько высших придворных. Пообедав с большим аппетитом и выпив бутылку тридцатилетнего вина, король сказал:

— Господа, сегодня нам предстояло выполнить прискорбную задачу. На пути было много трудностей, но с Божьей помощью мы все преодолели, и наша задача выполнена. Поэтому, так как я сам хочу жить как можно долее, предлагаю никогда больше не упоминать в моем присутствии имени покойного герцога Анжуйского.

— Государь, — сказала Екатерина, — предполагаете ли вы все-таки вернуться в Лувр?

— Конечно, — ответил Генрих III, — только не сейчас. Я плохо спал эту ночь, теперь сытно поел и хочу подремать! — и с этими словами король, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.

Но недолго пришлось подремать ему, так как королева разбудила его, сказав:

— Государь, прибыли вести из Парижа!

Король проворно вскочил. В комнату вошел человек, в котором Генрих сразу узнал одного из своих гвардейцев. Он был смертельно бледен, пошатывался, и кровь ручьями текла из его ран.

— Государь, — сказал он, — мы отправились вчетвером из Лувра, трое умерли по дороге. Париж усеян баррикадами… Лувр атакован. Герцог Крильон просит помощи… Герцог Гиз…

Но тут силы изменили раненому, и он как сноп рухнул на землю.

Король с бешенством крикнул:

— На лошадей, господа! Я сожгу Париж, если нужно, но вернусь в Лувр!

На этот раз Генрих III отправился уже не в экипаже. Он вскочил в седло подведенной ему лошади и на рысях отправился в Париж во главе гвардейцев и швейцарцев.

Меньше чем через час король достиг стен Парижа, но этот час показался ему целой вечностью, так как все время непрерывно слышался звук канонады. Король все-таки тешил себя надеждой, что его появление быстро усмирит народное восстание. Проезжая по Монмартрским холмам, он сказал сопровождающим, указывая на видневшийся у его ног Париж:

— Боюсь, что мы приедем слишком поздно. Наверное, Крильон уже проучил всю эту дрянь!

Но король жестоко ошибался. Он оставил Монмартрскую заставу под защитой швейцарцев, при возвращении же заметил на укреплениях горожан, а швейцарцев — во рву; только горожане были вооружены, а швейцарцы мертвы.

Король приказал открыть ворота, горожане отказали. Тогда Генрих двинул взвод швейцарцев, и те выстрелами сняли несколько горожан. Но павшие были сейчас же заменены свежими, горожане ответили залпом по королевскому эскорту, и одной из пуль под королем убило лошадь.

— Ого! — сказал Генрих III, невредимо вскакивая на ноги и садясь на другую поданную ему лошадь. — Это очень дурное предзнаменование!

XVII

После того как Генрих III отказался принять помощь от наваррского короля, последний ушел, обменявшись выразительным взглядом с королевой Екатериной Медичи. В комнате, отведенной ему в апартаментах королевы, он надел кирасу с белым лотарингским крестом, накинул плащ, закрыл лицо полумаской и вышел из Лувра через ту самую прибрежную потерну, через которую когда-то проникал под видом сира де Коарасса в покои принцессы Маргариты. Он мог безбоязненно идти по улицам Парижа, тем более что в последнее время его подбородок порос роскошной черной бородой, что вместе с полумаской окончательно закрывало черты его лица.

Из дворца Генрих Наваррский направился прямо в кабачок Маликана, ставшего, как мы уже говорили, откровенным лигистом.

Как и всегда, этот кабачок был полон лотарингскими солдатами и лигистами. Войдя туда, Генрих снял плащ, и, видя белый крест на его доспехах, посетители почтительно приветствовали новоприбывшего.

Генрих уселся так, чтобы видеть все происходящее перед кабачком, и потребовал вина. При этом, когда Маликан подавал ему кувшин, Генрих улучил удобный момент и приподнял маску. При виде знакомого лица хозяин кабачка чуть-чуть не уронил кувшин с вином, но Генрих знаком приказал ему молчать и, глядя в окно, стал спокойно потягивать вино.

Он видел, как уехал король, как перед Лувром стала собираться толпа, как началась перестрелка. По мере того как дело под Лувром разгоралось все жарче, посетители кабачка один за другим выбегали и присоединялись к мятежникам; таким образом, вскоре Генрих остался наедине с Маликаном. Тогда последний подошел к нему и сказал трепещущим голосом:

— Ах, государь, как вы решились явиться сюда!

— Тише! — ответил Генрих. — Я пришел, потому что все это меня очень забавляет!

— На вашем месте я постарался бы держаться как можно дальше от Лувра.

— Бедный мой Маликан, ты стал большим трусом в последнее время.

— Что же делать, государь! Верно это от старости! Но я трушу вовсе не за себя, а за вас, государь! Однако дело-то становится жарким! Пули так и сыплются!

Действительно, бой под Лувром становился все жарче, и мало-помалу старая кровь Маликана загорелась. Ему вспомнилось бурное прошлое, вспомнились прежние бои. Он внезапно повернулся, убежал к себе наверх и вернулся, вооруженный аркебузом и парой пистолетов.

— Куда это ты снарядился? — спросил Генрих.

— В бой!

— А, так ты собираешься драться? Но с кем? Этот вопрос смутил Маликана.

— Уж не собираешься ли ты идти в атаку на Лувр?

— О, нет!

— Значит, ты хочешь защищать дворец?

— Гм… Пожалуй…

— К несчастью, для этого надо туда пробраться, что в данный момент весьма затруднительно. Но, если ты непременно хочешь принять участие в деле, ступай со мною!

— А куда вы меня поведете?

— На первое время в очень тихое место. Видишь ли, я вспомнил, что сегодня у меня назначено любопытное свиданье…

— И вы хотите…

— Я нахожу, что чрезвычайно приятно нежно впиваться поцелуем в губы любимой женщины, в то время как на улице свистят пули и льется кровь!

— Он все прежний! — пробормотал Маликан.

— Ну, так пойдем! В сущности говоря, дела французского короля меня нисколько не касаются.

— Но в таком случае, государь, к чему вы замешались в эту историю?

— Видишь ли, добрый мой Маликан, я подумал, что в один прекрасный момент я могу очутиться в Лувре… полновластным хозяином…

— Ну, так что же?

— А то, что мне тогда будет очень полезно знать, как парижане строят баррикады… Словом, пойдем!

— Да куда именно мы пойдем?

— К кондитеру Жоделю — тому самому, куда меня перевезли, когда кузен Гиз пробуравил меня шпагой! — и Генрих потащил Маликана из кабачка.

XVIII

Читатели, наверное, помнят, что кондитер Жодель был вдов, в чем он был не без вины: ведь преданность Жоделя Маргарите Французской проистекала с той поры жизни Жоделя, когда в припадке гнева кондитер убил свою сварливую жену, был осужден за это на смертную казнь, но помилован по ходатайству принцессы. Горький опыт прошлого отбил у Жоделя охоту жениться вторично, и он мирно зажил вместе с единственной дочерью Одлеттой, которая была очень хороша собою и на славу водила папеньку за нос.

Одлетта была предназначена отцом старшему приказчику, человеку очень дельному и честному, но на редкость некрасивому. Она не говорила ни «да», ни «нет», но в душе твердо решила, что приказчик не получит ее. Впрочем, она ничего не имела против того, чтобы он стал впоследствии ее мужем: деловитость Барнабе (так звали приказчика) могла обеспечить ей богатую и довольную жизнь. Но она твердо решила, что ее любовь будет принадлежать лишь избраннику ее сердца, а такой имелся у нее еще с детства.

Она была десятилетней девочкой, когда к ним в дом принесли тяжелораненого, полумертвого дворянина. Одлетта видела, как две красавицы — Сарра Лорьо и принцесса Lаргарита, как она узнала потом, — убивались у изголовья раненого. Это задело воображение девочки, и она выросла в мечтах о любви этого самого дворянина.

Впоследствии им пришлось не раз видеться. Хотя Жодель строго держался полного нейтралитета в политических и религиозных распрях и потому не был особенно склонен давать у себя в доме приют Генриху Наваррскому, приезжавшему всегда под большой тайной и для каких-то очень таинственных дел, но Одлетта быстро останавливала одним взглядом недовольное ворчанье отца, и дверь Жоделя была во всякое время открыта для Генриха. Конечно, последний не упустил случая отблагодарить хорошенькую девушку по-своему; таким образом, мечты Одлетты получили полное осуществление.

— Как ты думаешь, Ноэ, — насмешливо спросил Генрих, — если беарнцы восстанут против меня и осадят мой дворец в По, придет ли французский король ко мне на помощь?

— Не думаю!

— Ну, так… подождем! Я подумаю! — и Генрих продолжал смотреть на сражение.

XIX

Ноэ, Маликан и хорошенькая Одлетта обступили на крыше Генриха, который сказал им:

— А парижане-то — прирожденные воины. Посмотрите только на портных и сапожников, которые дерутся словно заправские ландскнехты! А эта баррикада! Как она остроумно выстроена и как удачно расположена против главных ворот у Лувра!

— Государь, — сказал Ноэ, — видите вы там всадника? Да? Это герцог Гиз!

— Ах уж этот мне милый кузен Анри! — сказал наваррский король. — Ему ужасно хочется еще до вечера забраться в Лувр!

Когда Генрих подошел к лавке Жоделя, дверь оказалась запертой, так как кондитер опасался, что шальные пули, то и дело залетавшие на улицу, могут перебить его банки со всяким добром. Генрих постучал. Одлетта открыла ему дверь и радостно сказала:

— Ах, государь, мы с вашими друзьями ужасно тревожились за вас!

— Милая крошка! — ласково сказал Генрих, любовно потрепав девушку по щеке. — Скажи, где Ноэ?

— Он бегает по всему городу, разыскивая вас.

— А другие?

— Другие тоже.

Тогда Генрих обратился к Маликану:

— Твой племянничек неисправим! Я ему категорически приказал ждать меня здесь! Ну-с, милочка, — обратился он затем к Одлетте, — скажи мне, можно ли выбраться на крышу вашего дома?

— О, да, через чердак!

— Ну, так проводи меня!

Одлетта пошла вперед, Генрих и Маликан последовали за нею. Она довела их до чердака и указала на лестницу, по которой можно было выбраться на крышу; туда влез сначала Генрих, а потом Маликан.

С крыши отлично было видно площадь Сен-Жермен- л'Оксеруа и Лувр. С обеих сторон бой шел весьма жаркий; мятежники раздобыли две кулеврины и втащили их на баррикаду; защитники Лувра отвечали на выстрелы с неменьшей энергией.

— Сегодня они еще продержатся, — пробормотал Генрих.

— И король вернется в Лувр, — сказал Маликан.

— Как знать! — ответил Генрих.

— Эй, государь, — крикнула снизу Одлетта, оставшаяся у подножия лестницы, — а вот и господин де Ноэ!

— Наконец-то! — буркнул Генрих.

На крышу вышел Ноэ, за ним — Одлетта.

— Я уже думал, что вас убили! — сказал Амори.

— Такова уж твоя привычка, — смеясь ответил Генрих, — стоит тебе потерять меня из вида, как ты начинаешь строить самые мрачные предположения. Ну-с, раз ты шнырял по городу, не узнал ли ты чего-нибудь новенького?

— Узнал, что герцогу Гизу удалось убежать из Лувра! Генрих подавил возглас гнева.

— И узнал также, — продолжал Ноэ, — что королю не вернуться в Лувр, если мы не вмешаемся в это дело!

— Но мы помешаем ему в этом, государь?

— Гм… гм… Что значат каких-нибудь пять-шесть сотен гасконцев, рассеянных по Парижу?

— Они стоят больше, чем восемь тысяч королевских швейцарцев!

— Согласен, но… раз король не хочет моей помощи…

— Ему нужно помочь против его воли. Разве он не брат королевы Маргариты? Кроме того, если герцогу удастся проникнуть в Лувр, он станет королем.

— На сутки — не больше! Но я уж вижу, что у тебя просто руки зудят! Ладно, ступай за гасконцами!

— Этого не нужно — они ждут лишь сигнала. Их взоры обращены на этот дом.

— Ну, так давай свой сигнал!

Ноэ достал из кармана голубой носовой платок и привязал его к кончику шпаги; но, в то время как он собирался махнуть этим флажком, Генрих остановил его.

— Что еще? — спросил Ноэ.

— А вот погляди.

Действительно, пушки Лувра открыли такой убийственный огонь по мятежникам, что последние отступили и оставили баррикаду. Напрасно Гиз старался остановить их и вновь двинуть в огонь: горожане продолжали отступать.

— Пожалуй, нашего вмешательства не понадобится, — сказал Генрих. — Я оказался слишком хорошего мнения об этих горожанах: они обманули мое доверие!

Но не успел Генрих договорить эти слова, как на площади послышался сильный шум. Это на рысях подъехал кавалерийский отряд, состоявший из немецких рейтаров. Их вела женщина в каске и со шпагой в руках, с седла, развеваясь, свешивалась ярко-красная юбка.

— Королева баррикад! — крикнул Ноэ.

— Да, это герцогиня! — воскликнул в свою очередь Генрих.

XX

Что же произошло потом?

Благодаря неожиданной помощи Генриха Наваррского, Крильон мог распорядиться вылазкой. Это окончательно сбило с толку горожан, и они растерянно разбежались в разные стороны. Самому герцогу Гизу пришлось бежать сломя голову, так как он знал, что, попадись он в руки Крильона, вторично ему не выйти живым. Так случилось, что герцогиня Монпансье оказалась в руках Амори де Ноэ, и он немедленно доставил ее в дом Жоделя к Генриху Наваррскому.

При виде последнего герцогиня в бешенстве крикнула:

— Вы! Опять и всегда вы!

— Я же сказал вам, кузиночка, что наши счеты еще не закончены, — весело ответил Генрих. — Наконец-то пришел и мой час!

Герцогиня с злобной надменностью посмотрела на него, но не ответила ни слова; она была уверена, что брат Генрих найдет способ спасти ее, а в крайнем случае король Генрих III не решится принять суровые меры против принцессы крови. Поэтому, не теряя времени на пустые словопрения, она спокойно прошла в отведенную ей комнату и там замкнулась в гордом молчании.

На следующий день утром в комнату, которую занимала Анна Лотарингская, постучались, и вошедший Амори де Ноэ произнес:

— Герцогиня, я получил приказание доставить вас в Лувр! Анна облегченно перевела дух. Она боялась только Генриха Наваррского, а перевод в Лувр, по ее мнению, означал, что она будет отныне во власти короля. Быть может, даже Генрих III вернулся и желает видеть ее? О, в таком случае можно поручиться, что уже сегодня она будет свободна!

Однако сильный эскорт, которым ее окружили при выходе на улицу, как-то не вязался с ее розовыми надеждами. Когда же герцогиня Анна вошла в луврский зал, то невольно вскрикнула, увидев перед собою седовласых мужчин, одетых в красивые судейские балахоны.

Да, это был парламент, созванный Гарлеем для суждения по делу об измене, в которой обвинялась герцогиня Монпансье.

При виде этих суровых, бесстрастных лиц она почувствовала такой ужас, какого не испытывала прежде даже под градом пуль.

В полной растерянности герцогиня обвела взором зал. Вдруг лицо одного из слушателей показалось ей знакомым. Герцогиня пригляделась, заметила, как одобрительно кивнул ей этот человек, одетый простым горожанином, и вдруг успокоилась.

Необходимо отметить, что в силу стародавнего обычая судебные заседания парламента происходили всегда публично, причем в зал заседания допускалось столько желающих, сколько их могло поместиться.

Президент Гарлей, человек строгой законности, первым делом заявил Крильону, что не считает гвардейцев и швейцарцев тем народом, который обеспечивает гласность судопроизводства; поэтому пусть двери Лувра будут открыты для публики, иначе парламент не откроет заседания.

Крильон остался очень недоволен этим, так как боялся покушений на освобождение герцогини, но, пораздумав, решил, что традиционное требование легко может быть соблюдено без особой формальности. Традиция требовала лишь, чтобы в зал было допущено столько публики, сколько там могло поместиться. Ну а раз три четверти зала будет занято необходимой стражей, то… Словом, двери Лувра были открыты, впустили несколько десятков любопытных, а перед носом остальных заперли дверь, сославшись на переполненный зал.

Гарлей объявил, что парламент удовлетворен, и судебное заседание было объявлено открытым.

Вместе с теми немногими, которые успели проникнуть в зал, был также и тот одетый скромным горожанином человек, вид которого преисполнил герцогиню надеждой. Читатель поймет этот поворот в настроении герцогини, если мы скажем, что этим горожанином был на самом деле Гастон де Люкс. Появление Гастона и его ободряющий взгляд могли означать лишь одно, что друзья герцогини приняли свои меры, а следовательно, ей бояться нечего. Поэтому Анна сразу обрела обычную уверенность и надменно спросила:

— По какому случаю привели меня сюда?

— Герцогиня, — ответил ей президент Гарлей, — вы находитесь перед судом парламента, и я призываю вас относиться к нему с большим уважением!

— Я не подсудна парламенту! — гордо заявила Анна.

— Ошибаетесь, герцогиня! Всякий, кто бы он ни был, совершивший преступление на французской территории, подлежит французскому суду.

— В чем же меня обвиняют?

— В двух преступлениях: во-первых, в том, что вы подняли народ на его законного главу и государя; во- вторых, в том, что вы пытались с помощью монаха Жака Клемана убить короля. Первое обвинение грозит вам пожизненным заключением, второе — смертной казнью!

Анна невольно вздрогнула, но улыбка Гастона де Люкса опять вселила в нее уверенность.

— Вот как? — воскликнула она. — К смертной казни? И вы думаете, что король когда-нибудь санкционирует этот приговор?

— Не возлагайте надежд на королевскую отмену приговора, герцогиня, потому что его величества нет в Париже, а оставленные им инструкции отличаются прямотой и ясностью. Если показания монаха подтвердят ваше подстрекательство, то через час вы будете казнены! Введите монаха Жака Клемана!

При этом приказании Мовпен в сопровождении четырех гвардейцев отправился за Жаком. Вдруг он бурей ворвался в зал; он был смертельно бледен, и с его уст срывалось одно только слово:

— Измена! Измена!

— Измена? — повторил Крильон.

— Да, этой ночью совершен подкоп в луврские подземелья, и монах скрылся через него.

Через несколько часов после этого король был в Лувре. Он первым делом приказал вернуть свободу герцогине Монпансье, а затем позвал к себе Крильона.

Но вместо него на пороге появилось новое лицо. Это была женщина, одетая во все черное, бледная, со сверкающим, мрачным взглядом.

— Матушка! — воскликнул король.

— Государь, — сказала королева-мать, — уже раздались первые звуки погребального перезвона по нашему роду. Могила уже приоткрывается для рода Валуа. Прощайте, государь!

Король Генрих III безмятежно почивал в своей палатке, и его сны ласкала счастливая мечта о близком торжестве над мятежными парижанами.

Вдруг этот сладкий сон был прерван Крильоном, бурно ворвавшимся в палатку и возвестившим:

— Государь! Государь! Вот и наваррский король прибыл! На целые сутки ранее того, как мы его ждали!

Король зевнул, потянулся и недовольным голосом буркнул:

— Ах уж этот мне кузен Генрих! Вечно он ни с чем не считается и является в самое невозможное время! Разве не мог он прибыть позднее?

— Но, государь, когда идешь марш-маршем, то стараешься прийти как можно раньше!

— Может быть, но только я уж очень сладко спал, добрый мой Крильон!

— Ну, так вы поспите еще после завтрака, если только прибытие наваррского короля не отнимет сна у вашего величества!

Теперь ведь не замедлят прийти герцоги Монморанси и Конде, и возможно, что завтра к вечеру мы уже будем в Париже!

— Кстати, о Мовпене нет еще никаких сведений?

— Нет, но, наверное, он еще придет!

— Да где же он запропастился? Может быть, опять часовые задержали его? Пожалуйста, Крильон, распорядись, чтобы как только монах появится, его провели в эту половину палатки, а в той половине я прикажу накрыть завтрак! Ступай распорядись, друг мой, и возвращайся обратно! Я тем временем оденусь, и мы пойдем с тобою встречать наваррского короля!

Генрих III кликнул пажей и приказал им одевать его. В то же время на второй половине палатки принялись накрывать стол к высочайшему завтраку.

Одевшись, король кликнул Крильона и направился с ним навстречу наваррскому королю, который остановился со своими войсками в двухстах-трехстах шагах от королевского лагеря. Оставив там свою армию. Генрих Наваррский в сопровождении одного только шталмейстера направился к замку.

Теперь это уже не был тот двадцатилетний принц, который так пламенно любил красотку-еврейку Сарру Лорьо. Ему было уже около тридцати пяти лет; его лицо приняло бронзовый оттенок, волосы начали седеть на висках, политические заботы и военные тяготы избороздили морщинами его высокий лоб. Но зато у него были все тот же смелый, добродушно-иронический взгляд, все та же чарующая улыбка на устах.

Генрих III, увидев, что его кузен едет навстречу один, приказал свите остановиться и отправился сам далее. Заметив это, Генрих Наваррский соскочил с лошади, на которой ехал, кинул поводья шталмейстеру и пешком пошел навстречу французскому королю. Подойдя к нему, Генрих Наваррский почтительно преклонил колено. Генрих III приподнял его, сказал: «Поцелуемся, дорогой брат!» — после чего расцеловал гостя, взял его под руку и повел к палатке.

Они вошли в черту лагеря при оглушительных криках королевских солдат.

— Черт возьми, государь! — сказал Генрих Маваррский. — Вот храбрецы, которым, кажется, ужасно не терпится войти в Париж!

— Они поджидали только вас, кузен! Теперь они готовы двинуться хоть сейчас!

— Но я надеюсь, что они дадут нам время позавтракать? улыбаясь спросил Наваррский король.

— Я думаю! — ответил Генрих Валуа, смеясь в свой черед. Мы будем завтракать в палатке! Прошу! — и он повел гостя туда, где уже был накрыт стол.

Как раз, когда они говорили обо всем этом. королю доложили, что часовые усмотрели близ замка какого-то монаха.

— Это Мовпен! — воскликнул Генрих. — Наконец-то! Ты распорядился, Крильон, чтобы его провели сюда?

Генрих III вышел из палатки и увидел монаха, который быстро бежал к нему. Но вот один из часовых остановил монаха и что-то сказал ему, показывая рукой. Генрих вспомнил, что велел провести Мовпена во вторую половину, вход в которую был с противоположной стороны, а потому вернулся обратно в палатку и быстро вошел в спальню. Крильон и Генрих Наваррский слышали, как он спросил: «Ну, Мовпен, как дела?» Однако вслед за тем его голос вдруг прервался, послышался отчаянный стон и затем крик:

— Злодей! Он убил меня!

Все бросились во вторую половину и застали там ужасную картину. Генрих III, пораженный кинжалом в нижнюю часть живота, судорожно ухватился за одну из колонн кровати, чтобы не упасть. Монах все еще стоял на коленях с кинжалом в руках, обагренным дымящейся кровью.

Крильон подбежал к нему, откинул капюшон с головы монаха и крикнул:

— Монах! Монах Жак Клеман!

Затем он отодвинулся, пропуская гвардейцев, и те пронзили цареубийцу двадцатью шпагами.

Жак Клеман упал, и с его уст сорвался укоризненный шепот:

— Она обманула меня…

Тем временем Генрих Наваррский успел подхватить в свои объятья тело слабеющего короля.

— Брат! — пробормотал умиравший Генрих III. — Судьба свершила свой приговор над родом Валуа! Теперь корона по праву достается тебе. Ты — мой наследник!

* * *

Вечером, в день убийства последнего Валуа Крильон печально сказал Генриху Наваррскому:

— Помните ли вы, государь, как на заре вашей юности вы показывали мне звезду, говоря: «Это — моя звезда, и она приведет меня к французскому трону»?

— Помню! — задумчиво ответил Генрих IV. — Это было действительно на заре моей юности, тогда как кинжал убийцы поразил сегодня не только короля Генриха III, но и «молодость короля Генриха IV», которая ныне кончилась!

— Да, но вместе с тем начинается царствование короля Генриха IV, а между тем борьба с врагами Франции еще не начата даже!

— Я истреблю их всех, до одного! — отрезал Генрих IV. Какой бы ни было ценой, но я войду в Париж: моя звезда, никогда не обманывавшая меня, приведет меня туда!

— Аминь! — пробормотал Крильон.

Затем неустрашимый герцог отправился в зал, где лежало тело его покойного государя. Здесь он преклонил колено у гроба, и по его мужественному лицу покатилась слеза.

Это была единственная слеза, пролитая во Франции по королю Генриху III!

Content

Понсон дю Террайль
ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ
Цикл романов «Молодость короля Генриха IV»

ПОХОЖДЕНИЯ «ВАЛЕТА ТРЕФ»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

СОКРОВИЩА ГУГЕНОТОВ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

ЖЕНЩИНА-ДЬЯВОЛ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

КОРОЛЕВА БАРРИКАД

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX