Рут Ренделл

Эксгумация юности

Глава первая

Он был красивым молодым человеком. Мать уже с пяти лет хвалила его внешность. В детстве он регулярно слышал от взрослых: «Красивый ребенок» и «Ну разве он не симпатяшка?». Отец его так и не объявился. Школу он бросил в четырнадцать, тогда можно было, и отправился работать — сначала к одному садовнику, потом на скотобойню и, наконец, на косметическую фабрику. Вскоре в него влюбилась дочь хозяина. К тому времени ему было уже двадцать лет, и они поженились. Отец Аниты сказал, что не позволит транжирить наследство, доставшееся ей от бабушки, но сердце у него было все-таки доброе. Приданое, впрочем, оказалось не таким уж большим, но денег хватило, чтобы купить дом в Лоутон-хилле, что всего в двенадцати милях от Лондона. Сам Вуди — так его звали мать, супруга и кое-кто из школьных приятелей — терпеть не мог работу и решил до конца жизни больше ничем не заниматься. Сейчас можно было вполне довольствоваться унаследованными супругой деньгами, но вот что делать со своей жизнью, он не знал. Ему было всего двадцать три.

В те дни нужно было жениться. Здесь двух мнений быть не могло. Сожительство считалось едва ли не преступлением. Несколько лет они были вполне счастливы. Его мать умерла, и Вуди унаследовал ее дом и небольшое состояние. Затем умер отец Аниты. Вообще в 1930-е годы люди умирали намного раньше. Она была единственным ребенком, и теперь настала ее очередь получить родительское наследство. Оно оказалось намного больше того, что в свое время досталось ее мужу. Поскольку Вуди нигде не работал, он постоянно был дома и решил, что ради собственного же блага стоит все-таки приглядывать за супругой. Та часто наведывалась в Лондон, где покупала одежду и делала себе прическу. Иногда она пропадала там все выходные, чтобы, по ее словам, навестить бывших школьных подруг, которые теперь вышли замуж. Вуди на эти вечеринки не приглашали.

Пришла женщина, которая еженедельно убиралась у них в доме. Вуди казалось, что с уборкой вполне могла бы справиться и жена, он не раз говорил об этом, но все напрасно. Деньги платила Анита. Она даже толком не заботилась о ребенке и, насколько он мог видеть, почти не обращала на него внимания. Вуди где-то вычитал, что шестьдесят или семьдесят лет назад был принят парламентский закон, согласно которому замужним женщинам разрешалось единолично распоряжаться своими деньгами. Раньше они должны были передавать их мужьям. Он тут же возненавидел этот закон. Какой же замечательной могла быть жизнь, если бы все семейные средства принадлежали мужчинам!

Когда началась война, ему исполнилось тридцать. Вероятность быть призванным на воинскую службу росла с каждым днем. Вуди потерял покой. Но ему неожиданно повезло. На медосмотре он чувствовал себя, как всегда, хорошо — на этот раз, к сожалению, — однако доктор обнаружил шумы в сердце. Он сказал, что это результат перенесенного в детстве воспаления легких. Вуди помнил, как сильно тогда заболел и как волновалась за него мать. Но сейчас он был безумно рад и благодарен своему сердцу за эти столь своевременные сбои в работе. Врачу он полным сожаления голосом заявил, что чувствует себя хорошо и не сомневается, что доживет до ста лет.

У них в доме постоянно крутились друзья жены. Один из них приходил в мундире. Он был не так хорош собой, как Вуди, но мундир, без сомнения, добавлял ему привлекательности. Другого молодого человека, жившего по соседству, можно было часто встретить на кухне, где он заваривал себе чай, или в гостиной, где он пил этот чай в обществе Аниты. По большому счету, он был не слишком обаятелен.

— Ты обо всех судишь по внешности, — говорила ему жена. — Это все, что для тебя имеет хоть какое-то значение.

— Я тебя выбирал тоже по внешности. А что, этого мало?

Если бы жена захотела изменить ему, ей негде было бы скрыться. Но любовь или влюбленность — такая штука, лазейку всегда отыщет. Откуда ему было знать, где на самом деле бывала Анита, когда, с ее слов, навещала подруг? Его жена была рыжая, с темно-синими глазами, а у ее друга — того, что в мундире, — были глаза такого же цвета и русые волосы. Однажды днем Вуди зашел на кухню, чтобы взять деньги из жестяной коробки из-под печенья, чтобы заплатить миссис Мопп. На самом деле уборщицу звали Мосс, но «миссис Мопп» звучало намного забавнее, чем «миссис Мосс». Женщина шла позади, ей не терпелось поскорее получить свои деньги и потому не хотелось упускать из виду хозяина дома.

Анита сидела за кухонным столом, держась за руку с мужчиной в мундире. Ее рука лежала на скатерти, а ладонь мужчины лежала сверху и прижимала ее. Когда Вуди вошел, оба сразу убрали руки под стол, но он все равно успел заметить. Вуди расплатился с миссис Мопп и, не говоря ни слова, вышел из кухни. А парочка так и осталась сидеть, молча опустив глаза.

Вуди ощутил холодную злобу. Холодную и расчетливую. Но как только он почувствовал ее, злость начала расти, и постепенно он уже не мог думать ни о чем другом. Впрочем, с самого начала он знал, что не сможет жить, пока живы эти двое. Вместо того чтобы спать, он лежал в темноте с открытыми глазами и явственно видел эти руки: маленькую белую ручку Аниты с длинными острыми ногтями, окрашенными в нежно-розовый цвет, и темную ладонь мужчины со слегка растопыренными пальцами. В доме жил еще один член их семьи. Вуди сомневался, что Анита часто вспоминала о нем. Она совершенно игнорировала их ребенка. Однажды Вуди увидел, как жена промчалась через гостиную к входной двери и не заметила маленького мальчика. Она налетела на него средь бела дня и сбила с ног. Вреда ребенку она не причинила, но даже не удосужилась поднять его с пола. Мальчику пришлось вставать самому, он заплакал. Он не станет скучать по матери и, наверное, будет рад от нее избавиться.

Прежде чем сделать то, что он задумал, Вуди забрал остатки денег из жестяной коробки и переложил в другую, меньших размеров, — из-под какао. На жестяной коробке были нарисованы кусочки песочного печенья, и сама она была достаточно вместительной, примерно двенадцать дюймов в длину, восемь — в ширину и три дюйма в глубину. Этого должно хватить, ведь их руки были маленькими…

Анита приезжала, потом уезжала. Ее сопровождал то мужчина в мундире защитного цвета, то еще какой-то — в гражданской одежде. Последний тип Вуди совершенно не волновал. Он исчезнет, как только не станет самой Аниты, и даже не зайдет справиться о ней.

Пришла миссис Мопп и убрала в доме. С ней они редко беседовали. Разговаривать было не о чем.

Мальчик ходил в школу, он мог это делать совершенно самостоятельно, он знал, что это нужно, и спорить на эту тему бесполезно. Он разговаривал с миссис Мопп, и, казалось, она ему нравится, но Вуди это было неинтересно. Он часто думал о деньгах Аниты — эти размышления отнимали у него много времени и к тому же не давали выполнить задуманное. Он должен был как-то уговорить Аниту перевести ее тысячи — а этих тысяч было довольно много — на его банковский счет, но она была отнюдь не глупа и сразу заподозрила неладное.

— У нас с тобой нет совместного счета, Вуди, — сказала она. — Зачем тебе это нужно? Нет, даже не отвечай. Это было бы низко и бессмысленно. Мой ответ: нет.

Жаль, что она не согласилась. Но это его не остановило. И ничто бы не остановило. Лучшее, чего он смог добиться, — это завладеть ее чековой книжкой и выписать себе чек на сто фунтов. Большая сумма сразу возбудила бы подозрения. Как оказалось, обналичить деньги не составило труда, и он тут же пожалел, что не выписал себе вдвое больше. Теперь нужно было успеть до того, как она получит выписку из банка.

Об их прежней жизни Вуди не вспоминал. Он не думал о том, что когда-то назвал их «романом». Мысленно он никогда не возвращался даже к недавнему прошлому, заявляя всякому, кто заводил с ним подобную беседу: «С этим покончено, это больше не вернется. Какой смысл обсуждать это?»

Но так или иначе, не должно быть никакой крови. Он сказал Аните, что собирается погостить у тетушки Мидж в Норидже. Тетя была больна и, вероятно, собиралась оставить ему кое-какие деньги. Довольно неплохой повод для такого визита, в который супруга наверняка поверит. Он предполагал, что, как только уедет, Анита и человек, носивший защитный мундир, окажутся в постели — в его постели. Где-то после полуночи он собирался незаметно вернуться.

Все так и вышло! Они лежали в его постели и крепко спали. Заперев за собой дверь, он сначала задушил мужчину, потому что Анита была маленькой и слабой женщиной, которая не могла с ним тягаться. Затем, немного погонявшись за ней по комнате, он сбил ее с ног и задушил тем же кожаным ремнем, что и любовника. Вскоре все было кончено. Пятна на полу были только от его собственной крови — из царапин, — да и той немного. Он легко отрубил им кисти рук — пригодился опыт работы на скотобойне. Прежде чем положить эти две руки в жестяную коробку из-под печенья, он снял два кольца Аниты — обручальное и подаренное в день помолвки. Это было для него своего рода премией. Он совсем забыл об этих кольцах, когда рассчитывал, сколько денег сможет раздобыть. Конечно, их можно продать. Отправиться куда-нибудь подальше — в Девоншир или даже в Шотландию — и отыскать там ювелира, который отвалит ему много денег за бриллиантовое кольцо. Анита сама купила его. Ей хотелось иметь бриллиантовое кольцо, а он не мог за него заплатить.

На дворе был октябрь — это лучше, чем лето, потому что не нужно спешить избавляться от тел. Теперь, когда он отрезал кисти рук, которые когда-то гладили друг друга и переплетались пальцами, он едва ли понимал, зачем это сделал. Чтобы любоваться на них? Чтобы напоминали о его мести? Но все это было в прошлом. Он знал, что через день-два уже едва ли захочет вновь взглянуть на эти руки. Теперь нужно было спрятать их в надежном месте; мысли о том, что они там лежат, скрытые от посторонних глаз, будет вполне достаточно. Он обернул тела простынями и связал садовой веревкой.

А ребенок все проспал. Ему было девять лет — достаточно, чтобы наблюдать, пусть и не осознавая до конца происходящее. Вуди знал, что должен как-то избавиться и от него. Нет, он не прочил ему ту же участь, которую уготовил Аните и ее любовнику. Майкл был все-таки его сыном, и это трудно было отрицать, поскольку мальчик был очень похож на своего отца. Не испытывая к нему особой любви, Вуди все-таки ощущал своего рода кровную связь с мальчиком. Майкл был его сыном и теперь, когда жены не стало, самым близким на свете человеком. Он мог бы все устроить так, чтобы больше никогда не увидеть его снова, но пролить кровь ребенка — нет, об этом не могло быть и речи.

Завернутые в простыни тела он отволок в летний домик и завалил дровами. Крышка жестяной коробочки закрывалась очень плотно, поэтому никакого запаха не было. Он спрятал коробку в платяной шкаф Аниты, под теми самыми платьями, которые она любила себе покупать, но понимал, что со временем придется отыскать для нее другое место. Он спал в комнате, где убил обоих, и иногда вспоминал о жестяной коробке, но так и не решился открыть ее. Уже должен был начаться процесс разложения, и он боялся того, что увидит, и запаха, который почувствует, если осмелится открыть.

Он знал, где в последние два месяца собираются мальчишки — его Майкл и сыновья Норрисов и Джонсонов. Вместе с ними играли дети четы Бэчелоров из Тайсхерст-хилла, милашка Дафни Джоунс и маленькая Розмари. Они встречались в подземельях. Однажды он проследил за Майклом. Выждав полчаса, Вуди перешел через дорогу и добрался до входа в туннели. Дети уже собрались внутри, но с того места, где он стоял, их не было видно.

— Я знаю, что вы там, — выкрикнул он. — Выходите сейчас же! Игры закончены. Пора домой, и сюда вы больше не вернетесь. Нечего здесь делать! Слышите меня?

Дети, естественно, услышали его. И вышли один за другим. Дафни задержалась, чтобы задуть свечи. Она вышла последней и, на миг остановившись на влажной траве наверху, одарила его таинственной улыбкой, а потом отвернулась.

На следующий день явился полицейский. Он хотел поговорить с миссис Уинвуд. Вуди тут же выдал ему давно заготовленную историю. Якобы жена заболела и осталась в деревне у двоюродной сестры. Она собиралась приехать, только когда поправится. Полицейский не объяснил, зачем ему понадобилась Анита и возникли ли у него какие-нибудь подозрения. Выслушав Вуди, он просто ушел.

О том, чтобы отправлять мальчика к тетушке Мидж, не могло быть и речи: она была слишком стара и бедна. Но как насчет его кузины Зоу? Своих детей у женщины не было, но, с ее слов, она всегда о них мечтала. Бог знает почему. Она подумывала взять дитя из приюта, но пока так и не решилась; Майкла она видела пару раз, и мальчик ей сразу очень понравился. Она едва ли не грезила о нем. Взять ребенка было несложно: достаточно согласия родителей. Зоу недавно вышла замуж, была уже не так молода, но деньги у нее точно водились. Зоу так хотелось этого ребенка, что ей было точно все равно, где Анита и что с ней. Довольно скоро все было устроено.

В назначенный день ему так не терпелось поскорее заполучить дом в свое полное распоряжение, что он рано поутру отвез ребенка на станцию метро и усадил в поезд до Льюиса. Заранее приготовленные для мальчика бутерброды он второпях забыл на кухне. Но Майклу и не хотелось есть в такую рань. Глядя на сына в последний раз, Вуди сожалел лишь об одном: жаль было терять такого красивого ребенка. Он вошел в автобус и сошел с него, когда тот повернул на Найтсбридж. Ювелир в лавке, где было полным-полно колец и жемчужных ожерелий, купил у него оба кольца Аниты, заплатив тысячу фунтов. Вполне достаточно, чтобы купить отличный дом. Только дом он не хотел. Дом у него уже и так был, и после окончания войны он собирался его продать. Ювелир не задал ему никаких вопросов.

Вуди был свободен. Но так ли это было на самом деле? Конечно, нет, пока под дровами в летнем домике лежали два трупа. Он уже посматривал в их сторону, стоя в дверном проеме, когда миссис Мопп зашла в сад и сообщила, что его хочет видеть полицейский. Вуди захлопнул дверь и запер ее. На этот раз полицейских было уже двое. Он сказал им, что его жена серьезно больна и что он вечером собирается поехать к ней в Йоркшир. Они, казалось, удовольствовались этим объяснением, но ничего не ответили, когда он, слегка поежившись, спросил, зачем им понадобилась его супруга.

Он вспомнил про руки — белую и смуглую — в жестянке из-под печенья. Она была надежно спрятана там, где ее сможет найти только он, когда захочет вновь взглянуть на эти руки.

С тех пор как он прогнал детей из туннелей, туда больше никто не приходил, а теперь приближалась зима, слишком холодная и сырая, чтобы собираться в подземельях. В один из промозглых ноябрьских вечеров, в непроглядной тьме, он пришел туда, зажег факел и спустился в туннель с жестяной коробкой от печенья в руках. Здесь все было пропитано влагой, и единственным звуком был звук падающих капель воды. Ему следовало быть осторожным. Не дай бог он поскользнется и упадет, да еще с этими отрезанными кистями. Придется звать на помощь. Да только кто его здесь услышит?

Вуди замер, размышляя и уставившись в глубокую яму, через которую, казалось, уходила вниз желтоватая глинистая вода. Дна не было видно, но он понимал, что вода все равно куда-то уходит. Вода всегда найдет себе дорогу.

Закрепив факел на краю ямы, он присел на корточки и опустил жестяную коробку в воду. В тусклом свете он увидел, как она проскользнула вниз, затем под тяжестью собственного веса опустилась еще ниже и, наконец, совсем исчезла в мутной воде. Вуди вскочил на ноги, едва не поскользнувшись и задев факел. Тот упал прямо в воду и тут же погас. Все погрузилось в темноту. Вуди резко обернулся, призывая себя к спокойствию, и начал с трудом, шаг за шагом, хватаясь руками за пучки травы, растущей на глиняных стенках, выбираться из туннеля. Впереди и чуть выше мелькнул свет. Это, должно быть, луна, потому что уличных фонарей никто не зажигал. Он взобрался наверх по скользким ступеням и, оказавшись на траве у края поля, увидел в небе круглую луну.

В ярком лунном свете он заметил, что весь перепачкался: руки, ботинки и штаны были покрыты пятнами желтой грязи. Рядом, слава богу, никого не было. В эти вечера мало кто слонялся по улицам. Кругом стояла тишина, нигде не было видно ни лучика электрического света, не слышно ни звука: ни музыки, ни даже детского плача. Когда он открывал калитку и входил к себе в сад, то машинально повернул голову в сторону соседнего дома, где жили Джоунсы. В одном из окон через плотные шторы слегка пробивался свет. Должно быть, это была комната Дафни. Прекрасная Дафни… Эх, будь она хотя бы немного постарше и имей деньги, она могла бы стать его следующей женой.

Он зашел к себе через черный ход, бросив взгляд на летний домик. Каким облегчением было бы перетащить тела мужчины и женщины через дорогу и сбросить туда, в мутную бездну, куда только что отправились их руки. Но нет же, это невозможно! Его сразу заметят. Автомобиля у него тоже не было, да и водить он не умел. С этой идеей пришлось расстаться, и единственным выходом было сжечь тела. Причем успеть до того, как сюда с обыском нагрянет полиция.

Только после того, как Вуди сжег их и закопал в саду кости, он понял, что никогда не сможет унаследовать деньги Аниты. Ведь никто не знает, что она мертва. Официально, для полиции, для адвокатов или для родственников, Анита была жива. Не было никакого свидетельства о смерти, не было похорон, завещания. Посмотревшись в зеркало, Вуди сказал себе: «Твое лицо — твое богатство, никогда не забывай об этом».

Вскоре в местной газете он вычитал, что прямым попаданием бомбы разрушено отделение полиции в Вудфорде, что всего в нескольких милях от Лоутона. Погибло много полицейских, и Вуди задавался вопросом, не потому ли они медлят с обыском. Теперь, видимо, про него напрочь забыли и оставили наконец в покое. Никто больше не назовет его «Вуди»…

Глава вторая

Такие фантазии есть почти у каждого. Это своего рода мечта — место, о котором можно думать бесконечно, особенно ночью, пока не заснешь. Все начинается с дверцы в стене. Дверца открывается, причем не робко, а вполне уверенно, ведь мечтатель хорошо знает, что ждет его там, на другой стороне. Мечтатель уже бывал там прежде. Он уже видел нечто подобное на самом деле, правда, менее прекрасное, не такое зеленое, там не так много сверкающей воды, цветных листьев и там совсем нет волшебства. Но тайный сад всегда один и тот же: он прекрасный, в нем все цветет, в нем всегда сияет солнце, щебечут птицы, летают стрекозы. Сам мечтатель никогда не покидает свой тайный сад. Но сад то и дело покидает мечтателя и оставляет ощущение невосполнимой потери, которую всегда сопровождают печаль и надежда.

Их тайный сад не был так красив. В нем не росли цветущие деревья, не было ни роз, ни душистых трав. Сначала они называли это туннелями. Но Дафни Джоунс приучила называть их водоводами, и все согласились. Такие подземные водоводы в древних восточных языках называли «канатами». Название всем пришлось по душе. Так, с легкой руки Дафни обыкновенные туннели превратились в таинственные водоводы. Со временем водоводы стали их тайным садом. «Они» — это сама Дафни, конечно, Майкл Уинвуд, Алан Норрис, Розмари Уортон, Льюис Ньюмен, Билл Джонсон и все Бэчелоры: Роберт, Джордж, Стэнли, Мойра и Норман. И остальные. Они обнаружили водоводы в июне последнего года Второй мировой войны. Эти туннели стали убежищем для мечтателей и фантазеров. Они не сказали про водоводы ни слова родителям, а в те дни мало кто из взрослых спрашивал у своих детей, куда они исчезали по вечерам. Родители лишь велели им приходить домой, как только завоют сирены, предупреждающие об очередном воздушном налете.

Здешнюю местность, где были прорыты водоводы, нельзя было назвать сельской. Еще задолго до войны в этих полях уже началось строительство, которое остановилось лишь с первыми звуками воздушных сирен. Поля лежали на границах Эссекса, на краю леса Эппинг. Зеленые луга сохранились до сих пор, разделенные высокими и густыми живыми изгородями из кустов и деревьев: несрубленных, иногда даже неподрезанных приземистых двухсотлетних дубов; статных вязов, пышно разросшихся задолго до первых упоминаний о голландке;[1] зарослей терновника и боярышника, утопающих весной в нежно-белом цветении; диких яблонь с душистыми розоватыми цветками. Поля, где больше никто не косил сено, поросли золотистым крестовником, вероникой, зорькой и дикими орхидеями. Бабочки-репейницы, адмиралы и павлиний глаз отвлеклись от диких цветов, и теперь их словно магнитом влекли к себе цветущие кусты буддлеи, выращиваемые в садах Лоутон-хилла и Шелли-Гроув. С сумерками в воздухе начинали тихо кружить ночные бабочки — ленточницы и бражники. Детям казалось, что поля останутся такими навсегда, что ничего не изменится. Они играли в траве и в зарослях деревьев, разбегаясь по домам в Тайсхерст-хилл и на Брук-роуд, когда сирены вновь начинали свой заунывный вой. Слышались разрывы, но здесь не бомбили. За всю войну на Лоутон упала лишь одна бомба.

Однажды, когда сирены молчали целую неделю, дети — несколько Бэчелоров, а также Алан и Льюис — наткнулась на пещеру — большую дыру в земле, похожую на вход в туннель.

Произошло это в июне 1944 года. Занятия в школе продолжались и в летние каникулы, а потом еще целый месяц. В тот день учеников отпустили в 15:30, и все пошли домой. Бэчелоры — Роберт, Джордж, Стэнли и Мойра (Норман выздоравливал после ветрянки) — отправились в поля. Стэнли взял с собой Ниппера на поводке. Алан, Льюис и Билл уже поджидали их там, забравшись в дупло огромного дуба. Лет сто назад кто-то срубил верхушку дерева, и то, что осталось, обросло свежими ветвями, покрытыми густой листвой. Летом в сырую погоду можно было забраться внутрь и укрыться от дождя. В тот день тоже шел дождь, но он вскоре прекратился, поэтому Алан с товарищами спустились вниз и присоединились к остальным. Решили побродить по склонам на противоположной стороне холма.

Интересно, смогли бы они отыскать водоводы, если бы Мойра не увидела кролика, который вдруг исчез где-то под землей?

Ни один из мальчиков не углядел его, даже такой любитель животных, как Стэнли. Его пес Ниппер до этого заметил собаку Джоунсов на тротуаре возле их дома и принялся, лая и рыча, натягивать поводок. Стэнли пришлось остаться снаружи, кому-то ведь надо было присмотреть за псом, а остальные, естественно, полезли вниз. Собака Джоунсов заливалась так, что Дафни вышла на улицу и уволокла ее в дом.

Внутрь пещеры вели вырытые в глине ступеньки, грязные и скользкие. Кто их сделал? Кто вообще создал это место? Никто из детей не знал. Туннель уходил куда-то вглубь, под поля, под траву, дикие цветы и корни деревьев. Внутри было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть друг друга, хотя в ночное время здесь, конечно, без свечей было бы не обойтись. Земля на стенах пещеры была глинистой. Родители то и дело сетовали на такую землю, когда копались в саду. Семеро из них — поскольку к ним присоединилась и Дафни Джоунс, после того как Стэнли рассказал ей о находке, — вышли к широкой круглой площадке, куда вели и несколько других проходов. Это место трудно было назвать тайным садом, но у него все-таки были некоторые свойства, присущие тайному саду. Здесь было тихо, если только они сами не шумели. Тихо и спокойно. А еще темно, пока кто-то не зажигал свечу.

— Мы можем сюда приходить, — сказал Джордж. — Приносить с собой еду и еще что-нибудь. Здесь уютно, когда идет дождь.

— Здесь всегда уютно, — сказал Алан.

— Давайте тут все осмотрим, — предложила Мойра, и они отправились исследовать новые проходы. В пещере было пустынно, как будто до этого сюда никто никогда не заходил. Но ведь кто-то же вырыл эти туннели, сделал ступеньки, по которым они спустились, накрыл вход брезентом, а потом ушел, оставив это место кроликам и белкам.

— Водоводы, — сказала Дафни Джоунс. Она была постарше и знала, что говорит.

С годами обычно забываешь имена: тех, с кем учился, работал, с кем жил по соседству, имя своего врача, бухгалтера и того, кто убирался в доме. Из них забывается, как правило, половина, а иногда и три четверти. Но чьи же имена никогда не забываются, потому что они глубоко высечены на граните вашей памяти? Ответ прост: ваших возлюбленных (если только вы были разборчивы в связях и их было не слишком много) и детей, с которыми вы отправились в первый класс. Вы всегда помните их имена, до глубокой старости. Алан Норрис встретил в своей жизни не так много возлюбленных, чтобы забыть их имена, а у его жены до него и вовсе никого не было. Этой темы супруги обычно избегали во время бесед. К тому же они старались не думать о тех, с кем пошли в школу, но имена их помнили хорошо. Им тоже довелось побывать в тех туннелях, но повод вспомнить о них возник только после того, как они прочитали заметку в газете.

— Водоводы, — задумчиво произнес Алан, который уже более пятидесяти лет назад женился если не на соседке, то по крайней мере на девушке с соседней улицы.

Розмари сказала, что ей никогда не нравилось это название. Даже когда ей было всего десять лет.

— Почему не туннели? Ведь это так и есть, в конце-то концов.

На обеденном столе была разложена «Дейли телеграф». Алан читал статью о находке, сделанной тремя польскими строителями под одним из домов на холме в Лоутон-хилле. Читал и рассматривал снимок самой находки — жестяной коробки и ее жуткого содержимого.

— Что за имя, — поморщилась Розмари, заглядывая мужу через плечо. — 3-збигнев. Как это вообще можно произнести?

— Понятия не имею.

— Это как раз тот, кто все это раскопал. Они закладывали цокольный этаж. Подвал — это, конечно, последняя вещь, которая нужна жителю Лоутона, не так ли? А ведь это… кисти рук! Теперь уже только кости. Они, наверное, уже никогда не закончат этот цоколь…

Алан промолчал. Он читал, как строители с трудновыговариваемыми именами копали с помощью экскаватора котлован и нашли злополучную коробку. Приехали полицейские, и вскоре все работы были прекращены. В коробке когда-то хранилось печенье. В ней обнаружили кисти рук мужчины и женщины. Точнее, уже кости…

— Интересно, — сказала Розмари, — перекроют ли они там все или нет? Наверное, обвяжут все сине-белой лентой — как в детективных хрониках по телевизору. Мы могли бы прогуляться туда и взглянуть.

— Могли бы. — В голосе Алана послышался слабый иронический оттенок, не укрывшийся от Розмари.

— Впрочем, если не хочешь, то не пойдем. Как скажешь, дорогой.

Он сложил газеты.

— Никакого упоминания о водоводах — ну или о туннелях. Только о том, что коробка обнаружена на месте строительства. Мы даже не знаем, была ли она найдена в водоводах.

— Мне не хочется, чтобы ты так называл это место.

— Ну хорошо, в туннеле. Мы даже толком не знаем, что они собой представляли, эти туннели, прорытые в полях и спрятанные под брезентом. Джордж, наверное, знает. Если мы выйдет прогуляться, то почему бы нам не повидать Джорджа и Морин?

— Если тебе так хочется…

— Почему мы так никогда и не узнали, что это за туннели были, дорогая?

— Наверное, потому, что мы никогда ни у кого не спрашивали. Наши родители точно знали о них, но мы их так и не расспросили. Мы ведь и сами им ничего не рассказывали.

— Потому что знали, что они не разрешат нам туда ходить.

Розмари возвратилась к своему шитью, в то время как Алан попытался освежить в памяти детские воспоминания. В голове перемешалось все: их обычные занятия, любимые игры, еда, которую они приносили в водоводы: плотный хлеб из непросеянной муки — о, как же ему хотелось сейчас отведать кусочек этого белого хлеба! — с джемом из репы и ревеня; сандвичи с рыбной пастой; вымазанный в глине картофель, который они пекли, разводя огонь в старом водяном баке; предсказания судеб из уст Дафни Джоунс. Это имя вызвало у него давнюю дрожь. Он вдруг вспомнил уроки истории, явственно представил себе Марию, королеву Шотландии, и зверское убийство Давида Риццио,[2] совершенное прямо у нее на глазах. Но почему Мария? И почему таинственное убийство принцев в Тауэре? [3] А леди Джейн Грей,[4] «королева девяти дней»? Она-то тут при чем? Он ничего не мог сказать. В голову лезли странные мысли, но корни их были неизвестны, они были скрыты где-то очень глубоко…. Как те руки в жестяной коробке. Он хорошо помнил, как Стэнли Бэчелор привел свою собаку, белую с черными пятнами. Алану пес очень нравился. Они с Розмари обнимали его, гладили, и каждый приговаривал: «Как же ему повезло! Почему у меня нет собаки?» Когда кончилась война, оба обзавелись мохнатыми питомцами; у него появился лабрадор, а у Розмари — спаниель.

Захватив со стола газету, он направился к Розмари. Та сидела в своей комнате и продолжала шитье, уперев ногу в педаль, а пальцами медленно, но уверенно направляя шов на платье, которое шила для Фреи. Когда они только поженились, наличие в доме швейной машинки было обычным делом. Многие годы Розмари почти всю одежду для себя шила сама. Когда домашнее шитье сделалось не таким популярным, она переключилась на одежду для внуков, а теперь еще и для правнуков.

— Потому что у меня получается намного лучше, чем то, что можно купить в магазине, — говорила она.

Алан был не совсем согласен со своей супругой, но вслух этого не высказывал. Был период, когда она пыталась шить ему рубашки, но он быстро положил этому конец. Ее рука, которая сейчас держала ткань, покрылась морщинами, и кое-где даже проступали вены. Но у Розмари не было ни единого признака артрита. Розмари заметила мужа и сняла ногу с педали.

— Думаю, нам следует навестить Джорджа Бэчелора и взять с собой эту газету, — сказал Алан. — Мы уже давненько не виделись ни с кем из Бэчелоров. — В этот момент он поморщился от неприятной мысли. — Если он все еще жив.

Розмари рассмеялась:

— О, не беспокойся, он жив. На прошлой неделе я встретилась с Морин на Хай-роуд. Она сказала, что Джорджу вправили бедро и он должен вот-вот вернуться из госпиталя Сент-Маргарет.

— И они живут там же?

— Да, но у них сменился телефон. Морин дала мне номер своего мобильного. Так я позвоню им, дорогой?

Лишь у одного из друзей детства, Майкла Уинвуда, до сих пор был жив отец. Правда, они почти не общались друг с другом. Между ними не было никакой ссоры. Никто никогда не заявлял: «Я не желаю с тобой разговаривать». Однако Майкл все равно не собирался видеться с отцом и был уверен, что тот испытывает такие же чувства. Интересно, прочитал ли Джон Уинвуд об отрезанных руках мужчины и женщины, найденных в жестянке из-под печенья. Значит ли что-нибудь такое страшное открытие для человека его возраста? Как ни крути, но старику через год стукнет целых сто лет, и едва ли он в здравом уме. Возможно, сердце Майкла дрогнуло бы, если бы отец был беден и жил в ужасных условиях, но, по словам Зоу, он проживал в одном из самых роскошных домов престарелых в Суффолке. Его жилище представляло собой скорее целые апартаменты с душем, чем просто комнату, и у него было все, что может понадобиться старику. Поэтому Майклу было все равно, и он не чувствовал за собой никакой вины.

Что Вивьен сказала бы об отрезанных кистях в коробке? Что она рассказала бы о его отце? Ему следовало бы пойти к ней в комнату — ту, которая когда-то принадлежала ей, — и просто спросить. Поговорить с ней — и все. Прилечь рядом на кровати и поговорить об этом. Когда он закрыл глаза, то увидел перед собой дом Эндерби на холме. А по ту сторону от дороги, где раньше не было никаких построек, он увидел вход в подземный туннель и собравшихся возле него детей. Через неделю после того, как они обнаружили подземелье, детей стало уже двадцать или тридцать. Он видел, как они друг за другом спускаются вниз по ступенькам и, словно Гамельнский крысолов без своей волшебной дудочки, исчезают в темноте под брезентом, а затем в глубине становится светло, когда кто-то зажигает свечи…

Когда он размышлял об Эндерби, — а иногда отделаться от этих мыслей было очень трудно, как он ни пытался, — он обычно слышал, как поет отец. Любая из спетых фраз звучала очень красиво, тем более что это были церковные гимны. Он вовсе не был религиозным человеком; ни Майкл, ни мать, ни отец не ходили в церковь. Но отец ходил в церковь в детстве. Как-то у старика Уинвуда вырвалось, что он терпеть этого не мог, но церковные гимны, которые он пел, Майкл помнил хорошо: как сами мелодии, так и большую часть текстов — «Веди нас, Отец Небесный, веди» и «Летнее солнце сияет над землей и морем». Гимн о солнце должен был ободрить человека, сделать его счастливым, но каждый раз после того, как Джон Уинвуд пел эти слова, он спускался вниз и ворчал, чтобы Майкл не попадался ему на глаза.

Майкл отправился наверх и рассказал Вивьен о гимнах, рассмеявшись, как будто это было нечто забавное…

Алан и Розмари, напросившись к старым друзьям на чай, медленно брели по Йорк-хилл.

— Но мы не пьем чай, — заявила по телефону Морин Бэчелор. — Джордж говорит, что это напиток стариков, а когда я ему говорю, что мы и есть старики, то он мне отвечает, что не нужно это лишний раз подчеркивать. Приезжайте, и выпьем хереса! Как вам такой вариант? Херес можно пить всегда.

— Выходит, что херес старикам вполне подходит, — ворчал Алан, шагая рядом с Розмари. — Готов поспорить, что, если бы мы зашли в «Кингс-Хед», — они как раз проходили мимо этой гостиницы, — и попросили бы себе хереса, молодая леди за стойкой даже не сообразила бы, о чем идет речь.

Джордж, самый старший из Бэчелоров, жил в том же городке, где родился и вырос, что было не таким уж редким явлением для дальних лондонских пригородов. То же самое можно было сказать об Алане и Розмари, а также о брате Джорджа Стэнли. Но только не о Нормане, который давно переехал. Поэтому для Розмари и ее мужа стало большим сюрпризом то, что они увидели в гостиной у Морин. Там, рядом с Джорджем, вытянувшим больную ногу вперед и водрузившим ее на небольшой пуфик, сидел Норман.

— Здравствуй, Норман! — сказала Розмари. — Давно не виделись.

Эту фразу Алан терпеть не мог. Розмари считала, что ее часто использовали люди, которых сама она называла «китаезами».

— Я теперь живу во Франции. Здесь бываю нечасто.

После этого краткого вступления Норман пустился в сентиментальное восхваление французской культуры, пищи, напитков, здравоохранения и своего нового дома. Лицо Морин немного потускнело и приняло то выражение, которое обычно возникает у человека, слушающего уже хорошо знакомые речи. Она встала, вышла из гостиной и вскоре возвратилась, катя перед собой столик на колесиках, на котором стояли бокалы и бутылки различных марок хереса. Помимо прочего, Алан заметил среди них «Олоросо», «Амонтильядо» и «Манзанилью».

Взяв бокал с «Амонтильядо», Алан вручил Джорджу номер «Дейли телеграф».

— Ты читал это?

Джордж едва взглянул и тут же кивнул.

— Естественно. Мы тоже ее выписываем. — Он кивнул с видом знатока. — Я ведь строил тот дом.

— Какой, Уорлок-хаус?

— Я и мой брат. Братья Бэчелор. Ведь мы много чего построили здесь в округе.

Алан знал, что тот имел в виду. Не то что Джордж и Стэнли строили эти дома собственными руками, а то, что это делала их фирма. Она строила дома на тех полях, по которым они бегали детьми, когда выли сирены.

— Когда же это было, Джордж? — спросила Розмари.

— Где-то в начале пятидесятых. В пятьдесят втором или в пятьдесят третьем, наверное.

— Хорошо. Ну а теперь, возможно, ты вспомнишь: не могло быть так, чтобы наши водоводы проходили под Уорлок-хаусом?

— О нет, — ответил Джордж. — Хотя они, наверное, и были фундаментом какого-нибудь дома.

Розмари повторила его последние слова:

— Фундаментом дома. Я никогда не думала об этом…

— Все это исчезло к тому времени, когда я приобрел там землю. Для Уорлок-хауса мы выкопали котлован под новый фундамент. Дом строил мистер Роузлиф. Забавное имя — сейчас почему-то вспомнилось.

Норман в середине разговора задремал. А перед этим долго ворчал, что херес — все-таки испанский, а не французский напиток. Теперь он встрепенулся:

— Так вот, значит, что это такое. Фундамент дома. А Уорлок[5] — тоже забавное название, вы не находите?

— Да уж, от этого названия так и веет колдовством, — сказала Морин. — По-моему, весьма забавно.

— Там никакой связи с ведьмами нет, — сказал Джордж. — Просто он жил на улице под названием Уорлок-роуд в районе Мейда-вейл.[6]

— Как здорово! — воскликнул Норман. — Ты ведь тоже был там, Алан, не так ли? И Розмари. И Льюис Ньюмен — помните его? А вы еще помните Ниппера, собачку Стэнли? Хорошая была собака! Моя мама почти никогда не сердилась на нас — она вообще ни на кого не сердилась, — но ее просто бесило, когда Стэнли вечером брал с собой собаку без спроса.

Розмари широко улыбнулась, вспоминая об этом.

— Ниппер был отличный пес. А нам ведь так хотелось иметь собаку, правда, Алан?

— Так ты не находил тех рук, когда строил дом, Джордж?

— Мне кажется, я уже сказал тебе, не так ли?

Джордж с трудом поднялся и вновь наполнил бокалы хересом.

Правда, на этот раз он налил себе «Амонтильядо» вместо «Манзанильи», но никто не придал этому особого значения. Розмари получила «Олоросо» вместо «Амонтильядо», но она не возражала; она на самом деле предпочитала сладкий херес, хотя и не просила налить именно его, потому что, как известно, сладкое полнит…

— Вот где мы собирались, — проговорила она. — В тех водоводах.

— Тебе тогда было всего десять? — спросил Джордж.

Розмари кивнула, внезапно смутившись. Да, они там собирались, потом потеряли друг друга, когда чей-то отец выгнал их оттуда. Он закричал, чтобы они отправлялись домой и больше туда не возвращались. С Аланом они встретились вновь лишь несколько лет спустя, на танцах, потом стали ходить на свидания и, наконец, поженились. Ей казалось, что все остальные пристально смотрели на них, как будто она проделывала какой-то племенной ритуал, древний и теперь уже почти забытый. За исключением ее и Алана, все женились, выходили замуж и успели хотя бы раз развестись, меняли место жительства и даже уехали за границу, как тот же Норман.

Пытаясь скрыть внезапный стыд, она быстро спросила:

— Кто же это выгнал нас тогда из водоводов? Чей-то отец? Случайно, не Майкла ли Вудмана? Или Вудли?

— Это был папа Майкла Уинвуда, — сказал Норман. — Они жили на холме рядом с Джоунсами, эти Уинвуды. А семейство Билла Джонсона — чуть дальше. Уинвуд узнал, что мы по вечерам собираемся в этих водоводах. Может быть, Майкл ему все рассказал. Он просто перешел дорогу, отыскал вход и крикнул, чтобы мы убирались оттуда.

Пока он говорил, его брат Стэнли незаметно вошел в дом через черный ход. Норман даже дернулся от неожиданности, когда почувствовал руку на своем плече, потом вскочил на ноги, и братья обнялись. Розмари потом сказала мужу, что не знала, куда глаза девать: уж больно тепло обнимались и тискали друг друга братья. Алан не нашел в этом ничего необычного, но при этом не проронил ни слова. Вообще, наблюдая что-то необычное, он чаще всего отмалчивался. Странные они все же, эти Бэчелоры, шепнула ему потом Розмари по пути домой. Например, тот же Норман, самый молодой из них, рассказывал, что родился прямо на кухонном столе…

Джордж обменялся с братом куда более традиционным рукопожатием и, сделав печальное лицо, покосился на свое бедро.

— Мы только что говорили о тех Уинвудах. Помнишь их?

— Они жили по соседству с Дафни Джоунс на холме. Ее я хорошо помню.

Снова это имя, подумал Алан. Он давно забыл о ней, а теперь ее имя произнесли уже трижды, причем за каких-то пару часов! Но по крайней мере он не покраснел. Интересно, что Стэнли подразумевал под своим «хорошо»? Свой голос показался Алану каким-то писклявым, и он испугался, что на это сразу обратят внимание. Розмари вполне могла бы.

— А Дафни все еще жива? Ведь она, кажется, была старше любого из нас.

— Да нет, ерунда. Просто она выглядела на шестнадцать, когда ей было всего двенадцать лет. Она не была старше. — Стэнли понимающе кивнул. — Я с ней поддерживаю связь. — Казалось, он даже гордится этим. — Она трижды была замужем, а теперь ее зовут Дафни Фернесс. Живет где-то в Хэмпстеде или в Сент-Джонс-Вуде. В общем, где-то там. К сожалению, не все мы цепляемся за свои корни…

Алан удивлялся, что же такое на него нашло. Каково это теперь — чувствовать, что ты знаешь и, возможно, часто видишь Дафни Джоунс все эти годы? Он с трудом подавил в себе эту мысль. Он ведь уже старик, прадед…

Джордж снова встал, как будто собираясь сделать какое-то важное заявление.

— Только что вспомнил. У меня ведь есть фотография, на которой мы — ну, то есть я с братьями и сестрой Мойрой — стоим у входа в водоводы. Роберта на снимке нет — он как раз фотографировал. Куда запропастилась та фотография, Морин? Не поможешь ли мне ее отыскать?

— Конечно, помогу. Зачем спрашиваешь?

Алан ожидал увидеть маленькую черно-белую или даже светло-коричневую фотографию. Но вместо этого Морин принесла внушительный альбом с множеством страниц из толстого картона. На вид в нем были десятки снимков. Морин, видимо, была хорошо знакома с содержимым альбома, хотя сама не входила в число детей, игравших в туннелях. Она раскрыла альбом на странице с пометкой «1944 год» и положила на журнальный столик. Джордж пересел поближе, осторожно поставил здоровую ногу на пол, а левую, больную, слегка приподнял обеими руками. Стэнли устроился рядом, втиснувшись между Джорджем и Норманом.

— А теперь дайте посмотреть Алану и Розмари, — сказала Морин. — Вы-то сможете любоваться этими снимками когда угодно.

В конце концов, альбом был перевернут так, чтобы могли видеть все. Правда, все равно при этом никто не мог толком ничего рассмотреть. Джордж указал пальцем на тусклый снимок, на котором пятеро детей столпились у входа в маленькую пещеру. Фотография получилась нерезкой, и казалось, будто Роберт Бэчелор снимал в густом тумане.

— Вот я, Стэнли, Норман и бедняжка Мойра, — сказал Джордж. Он назвал ее «бедняжкой» потому, что она, будучи самой младшей из всех, к этому времени уже умерла.

— А это кто? — спросила Розмари, указывая на мальчика с копной вьющихся волос.

— Не знаю. — Джордж вытащил лупу и нацелил ее на лицо мальчика. — Возможно, Билл Джонсон.

Другие фотографии на странице не представляли особого интереса для Алана и Розмари. В основном это были снимки интерьеров дома Бэчелоров на Тайсхерст-хилл. На одной из карточек был снят стол, накрытый клетчатой скатертью. Эта фотография могла озадачить любого, кто не знаком с биографией Нормана.

— Вот, взгляните-ка, — встрепенулся тот. — Это мой снимок. Здорово, что ты сохранил его, Джордж. На этом столе я родился! Мать ходила по дому, дожидаясь медсестру. Естественно, у нее уж начинались родовые схватки, хотя об этом детям не рассказывали. Но именно все так и было. Джордж и Мойра перетащили его в сад, чтобы Роберт сделал там этот снимок, потому что на кухне было темновато. Могло не получиться. Как же хорошо, что ты сохранил эту фотографию! А можно мне забрать ее, Джордж?

— Нет-нет, он ведь приклеена. Не хочу портить альбом. — Джордж огляделся по сторонам. — Хотите еще посмотреть? Я спрашиваю потому, что нога просто не дает мне покоя.

— Тогда передай сюда альбом, — попросила Морин. — Пусть Алан и Розмари тоже посмотрят.

Она взяла альбом и положила его Алану на колени.

— Роберт сделал еще несколько снимков у туннеля. Это на следующей странице, — сказал Джордж.

Алан перевернул страницу и увидел… ее. Она сидела на груде кирпичей. С одной стороны сидел Стэнли, а с другой — Майкл Уинвуд. На ней было летнее платье, а ее темно-каштановые волосы растеклись волнами по плечам и спине. При виде этой фотографии Алана охватила какая-то дрожь, достаточно заметная, так что даже Розмари бросила на него озабоченный взгляд. Эти волосы… иногда она заплетала их в косички. А когда расплетала, то они становились волнистыми.

— Вот она, — сказал Стэнли, вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше. — Конечно, сейчас она совсем не такая, но в ней еще можно узнать молодую Дафни.

Алан поспешно перевернул страницу, наткнувшись на десять или одиннадцать снимков собаки Стэнли.

— Ниппер. Вот он, мой первый пес. С тех пор у меня было еще несколько, и каждый дожил до почтенных лет. — Стэнли вздохнул. — В прошлом году умер Альфи, ему было восемнадцать. Больше у меня никого не будет, хватит. Ему было бы грустно, если бы я умер первым, а в таком возрасте это вполне возможно.

Все как-то разом притихли. Каждый понимал, что на этом свете ему осталось не так уж много, но при этом боялся это открыто признать. Алан спросил у Стэнли, где тот сейчас проживает. Оказалось, в Тейдон-Бойс, в отдаленной деревушке возле леса. Ему хотелось побольше разузнать от него о Дафни, но, поколебавшись, он вместо этого спросил про Майкла Уинвуда. Тот жил где-то в северо-западной части Лондона. Вскоре настала пора прощаться.

— Не следует ли нам все же связаться с полицией?

— Знаешь, не зря говорят: не буди лихо, пока спит тихо, — сказал Стэнли. — В данном случае я имел в виду кости…

— Лучше все же им сообщить. — Джордж пошевелил больной ногой и поморщился. — Если хочешь, я это возьму на себя и сообщу. Я в том смысле, что ведь я строил Уорлок-хаус и у меня сохранились эти снимки. Думаю, альбом же у меня не заберут…

— Можно попытаться отыскать остальных, — предложил Норман. — Морин могла бы здесь здорово помочь. Она ведь у нас гений современных технологий, не так ли, Морин?

— Скорее телефонная книга, — ответила его невестка.

Глава третья

Алан и Розмари возвращались на Трэпс-хилл. В те дни, когда они оба посещали теннисный клуб, то преодолевали эту возвышенность быстрым шагом или даже бегом. Теперь Розмари была рада, что может идти достаточно быстро, не запыхавшись. В Лоутоне они знали каждый уголок; когда они были детьми, то это место называлось «деревней». «Я собираюсь в деревню» — так говорили, когда отправлялись по магазинам.

После встречи на танцах и воспоминаний о детстве они обручились, потом поженились и обзавелись домом на Харуотер-драйв; позже, когда родились дети и Алан стал неплохо зарабатывать, они переехали в еще более просторный и комфортабельный дом на Черч-лейн. Прекрасные зеленые поля и леса, которые начинались близ перекрестка дорог на Хилл и Бордерс-лейн, постепенно, акр за акром, миля за милей застраивались, и это место получило название Дебден-Эстейт. Зажиточных людей из Олдертон-хилла передергивало от избытка переселенцев из лондонского Ист-Энда. Проживая на менее престижных, но вполне достойных улицах, родители Алана и Розмари и их соседи тоже испытывали понятное беспокойство из-за вторжения цивилизации. Некоторые не выдержали и уехали — куда-нибудь в глубинки Эссекса: в Эппинг или Тейдон-Бойс. Однако и там они не нашли покоя: им на пятки уже наступал шумный Новый Харлоу. «Только не у меня на заднем дворе» — в то время это выражение еще толком не прижилось, но людей, активно протестующих против нововведений, уже было немало.

Алан и Розмари венчались в церкви Пресвятой Девы Марии на Лоутон-Хай-роуд, а свидетелем со стороны жениха на свадьбе был друг Алана Ричард Парр, который, кстати, в детстве тоже бывал в водоводах. Неделю спустя, когда у Алана и Розмари был медовый месяц на Айл-оф-Уайт, Ричард эмигрировал в Канаду. Они с Аланом некоторое время поддерживали контакт и обменивались письмами. Звонить по телефону было слишком дорого.

Теперь, став прабабушкой и прадедушкой — три года назад родился уже их второй правнук, — Розмари и Алан продали дом на Черч-лейн, в котором они прожили почти полвека. Они купили его за восемь тысяч фунтов, а продали за три миллиона. Переехали в роскошную квартиру в Трэпс-хилле. Она располагалась на первом этаже, потому что супруги пребывали в неплохой для своего возраста форме и отвергали идею «защищенного жилья».[7]

— Мне нужно вам кое-что сказать, — заявила Фрея, их младшая внучка. Социальный работник и в прошлом психотерапевт, она приехала в Лоутон на конференцию, которая проводилась в Лоппинг-Холле. — Я выхожу замуж.

— Мои поздравления, — ответил Алан. — Или мне следовало сказать: «С наилучшими пожеланиями»?

А Розмари спросила:

— И кто же этот счастливчик, уж не Дэвид ли?

Более резко, чем обычно, Фрея ответила:

— С учетом того, что мы вместе уже пять лет, конечно, это он, бабушка!

Шампанского под рукой не оказалось, и Алан наполнил три бокала хересом. Похоже, это был день хереса. Прежде чем выпить, Фрея с подозрением покосилась на свой бокал. Алану пришло в голову, что она, возможно, еще никогда не пробовала хереса.

— Обязательно приходите на свадьбу. Она запланирована на июль, — сказала внучка на прощание.

— Вообще меня сильно беспокоила… — задумчиво проговорила Розмари, — эта ее жизнь во блуде.

— Так больше никто не говорит. Ее родители жили долгое время вместе, прежде чем поженились, и то же самое касается ее сестры и Джайлса. Все изменилось. Норман Бэчелор живет с женщиной в гражданском браке. — Алан слегка задумался, словно подыскивая правильное слово. — В наши дни это вполне приемлемо.

— Но только не для меня, — сказала Розмари, добавив: — Я не хочу допивать этот херес. Мы что-то много сегодня приняли.

Алан промолчал. Он подумывал о том, чтобы как-нибудь вытянуть жену на ужин, хотя бы в «Кингс-Хед», но ее слишком моралистические взгляды, особенно сильно проявившиеся в последние дни, заставили его передумать.

— Тебе не кажется, что мы ведем какой-то унылый образ жизни? — спросил он у нее. — Я вот о чем: да, мы довольно рано поженились, вырастили двоих детей, сохранили брак, я до сих пор работаю, ты — домохозяйка, мы постепенно обзавелись приличной недвижимостью. Но мы никуда не переехали из Лоутона. Мы бывали за границей, но только во Франции и Испании. Мы с тобой даже не были в Америке.

— Куда ты клонишь, Алан?

Она редко называла его по имени. Обычно он слышал «любимый» или «дорогой».

— Я лишь спросил, не кажется ли тебе, что мы прожили с тобой скучную жизнь.

— Что ж, я так не думаю. Я бы сказала, что мы прожили счастливую жизнь. Не слишком авантюрную, правда, но согласись: подобная жизнь полна неприятностей. Мы были верны друг другу, не допустили семейного насилия или чего-то в таком роде. Мы дали приличное воспитание детям. Что здесь неправильного?

— Да ничего, — ответил он, но про себя подумал: «Все».

Он вынул из холодильника пакет с копченым лососем и принялся готовить яичницу-болтунью, в то время как Розмари закончила пришивать рукава для платья Фреи.

Джордж Бэчелор мог запросто разобраться со счетом или квитанцией, но когда речь шла о письме, он понимал, что здесь лучше довериться своей супруге Морин. Она взяла фотографию, на которой были сняты Джордж, Стэнли, Норман, Мойра и, видимо, Билл Джонсон, в салон на Хай-роуд и сделала несколько фотокопий. Вложив фотографию в конверт с письмом, она лично отвезла его начальнику следственного отдела столичной полиции на Форест-роуд. Как только она там оказалась, то решила, что заодно надо навестить и Клару Мосс, которая жила немного дальше на той же улице. Это был не визит вежливости, а скорее необходимость, и Джордж обычно навещал Клару не реже чем раз в месяц. Ему было нетрудно, а порой даже нравилось. Но он никак не мог приехать к Кларе сейчас, когда был не в состоянии ходить. Он говорил, что должен обязательно навещать бедняжку Клару, но Морин в глубине души понимала, в чем тут дело: подобные визиты несколько омолаживали его, помогали ощутить себя человеком хотя бы средних лет. Хотя он уже стар, Клара еще старше, ведь ей уже под девяносто…

Морин несколько раз ударила по двери дверным молотком. Клара была глуховата. Она подошла к двери без привычной палки, потому что держалась за мебель.

— Приветствую вас, миссис Бэчелор, — хрипло проговорила она, отперев дверь.

— Здравствуйте, Клара, — сказала Морин и, переступив через порог, вошла в маленькую темную гостиную.

Норман все еще оставался в Кэрисбруке, на Йорк-хилл, и управлял своей компанией по рассылке луковиц и семян прямо со смартфона, не переставая названивать Элиане, которую называл своей партнершей по бизнесу. Джордж в основном сидел на диване, приподняв больную ногу, кроме тех случаев, когда его навещал физиотерапевт — проверить, как идет выздоровление. Как-то уединившись с супругой в спальне, он сказал ей, что уверен: Норман продолжал гостить у них потому, что ему нужно было кому-то излить душу.

— Может быть, у него и здесь есть женщина? — с подозрением спросила Морин.

— Я бы не удивился. Ему всегда нравилось иметь запасной вариант. Лучше спроси у Стэна. Стэн всегда знает такие вещи.

— Да, совсем забыла тебе рассказать. У Стэна новая собака. И это после того, как он клялся, что больше не заведет себе никого, потому что, не дай бог, умрет первым. Этот новый щенок черный как смоль. На нем ни единого белого пятнышка. Он назвал его Спотом. Все остальные были Нипперами. Я подозреваю, что других кличек Стэн просто себе не представляет.

Первоначально настроенный весьма решительно выяснить происхождение «рук из Уорлока» — как их стали называть, — инспектор уголовной полиции Колин Квелл довольно быстро потерял к ним интерес, когда выяснился их примерный возраст. Если бы они пролежали в земле года два или три, можно было бы ожидать весьма интригующего расследования. Но, как оказалось, этой находке шестьдесят или семьдесят лет. Совершенно очевидно, что они — этот мужчина и эта женщина — были убиты. Едва ли кому-нибудь — даже сумасшедшему! — пришло бы в голову отрезать кисти рук у людей, умерших естественной смертью. И никто не закапывает руки отдельно от искалеченных тел. Однако это дело было поручено ему, и он должен был вести расследование, независимо от того, что преступник — убийца или чертов анатом, должно быть, уже и сам к этому времени был давно в могиле.

За это время поступило множество звонков от людей, которых Квелл считал чокнутыми, психопатами или сумасшедшими. Они твердили, что страшная находка в Уорлок-хаусе — это результат колдовства, что это какой-то очередной Потрошитель «совершенствовал» свое ремесло. Некоторые утверждали, что это останки двух космических пришельцев. Квелл получил лишь одно письмо, что неудивительно, ведь сейчас люди почти не писали писем. В принципе оно выглядело почти таким же сумасшедшим, как и телефонные звонки о колдовстве, но Квелл все-таки задумался.

— Группа детей, играющих на развалинах фундамента дома, — громко произнес он в своем кабинете. — Какие там еще игры? Когда кругом падают бомбы? И я должен этому верить?

Однако он продолжал рассматривать размытый снимок, на котором дети стоят возле подземелья, и решил, что следует все же побеседовать с кем-то из них, хотя все они давно состарились, а кое-кто, видимо, и не дожил до этих дней…

Ему нужно поскорее еще раз наведаться в Лоутон, встретиться с рабочими и с курирующим археологом, которые вели раскопки в поисках других возможных находок в Уорлок-хаусе. Пустая трата времени, подумал он. Кому это нужно, когда прошло столько лет? Жаль, что эта Морин Бэчелор не оставила своего адреса электронной почты. Спасибо, что хоть написала номер телефона. Обычный телефон, не мобильный, отметил он про себя. Ну а что еще можно было ожидать от человека ее возраста?..

Он поговорил с Джорджем Бэчелором. Квелл почти всегда был готов признать свою неправоту. И он, конечно, был не прав по поводу бывшего строителя и его супруги. Судя по голосу, они были намного моложе, чем должны быть. Они сообщили ему имена других людей, которые в детстве бывали в «водоводах». Хорошо понимая, что нежелательно заводить речь о смерти в присутствии любого человека старше шестидесяти лет, Квелл так и не решился спросить, кто из этих людей сейчас жив, а кто нет. Да ему, собственно, это и не понадобилось. Джордж Бэчелор сам рассказал ему о своих уже почивших брате Роберте (фотографе) и сестре Мойре, об Алане и Розмари Норрис, Майкле Уинвуде, Дафни Фернесс, его братьях Нормане и Стэнли и о Билле Джонсоне.

— Думаю, мне нужно всех их повидать.

Джорджу это явно понравилось.

— Если вы навестите меня, я попрошу остальных тоже собраться в моем доме!

— Ну, если это вас не затруднит, — ответил Квелл.

— Нет, конечно, — сказал мужчина. — Приедут все, кто еще здравствует на этом свете.

Ему уже порядком надоело сидеть дома и бездельничать из-за больной ноги. Теперь все складывалось так, как будто он мог сыграть определенную роль в полицейском расследовании, заодно собрав вокруг старых друзей. Он покажет им свои фотографии. Для него это станет своего рода стимулом. Возможно, удастся разыскать Майкла Уинвуда или Стэнли. Стэнли, кстати, все эти годы всегда старался не теряться и поддерживал связь со многими приятелями.

Вокруг его автомобиля уже собралась приличная толпа. Спот сидел в кресле водителя, положив передние лапы на руль. Покупатели, выходящие из соседнего магазина, останавливались в умилении, чтобы посмотреть на щенка. «Ах, какой милашка!» — восклицали многие, махали ему рукой и шли дальше. Стэнли не слишком благоразумно припарковал машину возле полицейского участка прямо на желтой линии, думая, что проведет в магазине всего пару минут. Когда он вернулся, к нему тут же подошел полицейский в форме, бросил суровый взгляд на Спота и сказал, чтобы Стэнли «убрал оттуда собаку» и немедленно уезжал, поскольку нарушает правила парковки. «Вам еще повезло, — добавил полицейский, — что я пока ограничился лишь предупреждением».

Стэнли жестом велел Споту занять место на заднем сиденье, положил на переднее пассажирское сиденье цветы, которые он купил Морин, и поехал в сторону Йорк-хилл.

Он всегда дарил женщинам цветы. Как и его брат Норман, он славился своей галантностью, хотя, по мнению друзей и соседей, в его поведении не было ничего неправильного. Своей жене он все равно покупал больше, чем любой другой женщине. Еще Стэнли всегда разговаривал со своими собаками. Покинув машину, Споту он тоже сказал, что тот должен хорошо себя вести, тем более что отовсюду может явиться злобный полицейский. Щенок, поглядывая на хозяина, понимающе вилял хвостом. Морин, возможно, и собиралась что-то высказать по поводу присутствия собаки, но огромный букет желтых нарциссов быстро ее успокоил.

— А Дафни еще не приехала?

— Еще нет никого, только ты и, естественно, Норман, — ответила Морин. — Джордж теперь может опираться на свою ногу, поэтому прошу тебя, поддержи его. Ему будет приятно.

— Хорошо. А это Спот.

— Я уже догадалась. Он ведь не написает мне на пол, не так ли?

— Нет, конечно! Он хорошо воспитанный пес.

Они были еще в прихожей, когда в дверь позвонили. Это были Норрисы и инспектор уголовной полиции Квелл, которые как раз повстречались на подходе к дому. Алан и Розмари дошли до Йорк-хилла пешком. Почти всю дорогу Алан молчал, потому что предчувствовал встречу с Дафни после столь долгой разлуки, но он решил не думать об этом. В ее возрасте приехать сюда было бы непросто. Тем более что она была на два или на три года старше его. Как она сюда доберется? Возможно, на метро. Сначала линия Дистрикт, затем Центральная. Может быть, Стэнли приедет на станцию в Лоутон, чтобы встретить ее. Но Алан не станет спрашивать.

Они вошли в гостиную, створчатые окна которой выходили в сад. Стоял прекрасный солнечный день. Морин принесла большую голубую вазу, наполненную весенними цветами, и поставила на стол. Спот, заметив в саду белку, с лаем бросился за ней.

Поскольку дело близилось к обеду, Джордж предложил гостям «Пино Гриджо», но Квелл от вина отказался, сказав, что он сегодня за рулем. Большинство считает, что все стражи порядка в той или иной степени относятся к транспортной полиции, и один за другим (за исключением Нормана) остальные тоже не стали пить вино, возможно, в душе чувствуя, что инспектор Квелл сочтет употребление ими алкоголя оскорбительным для себя, а значит, своего рода преступлением. Угощение, однако, было вполне приемлемо, и даже Квелл взял себе сандвич с копченым лососем.

— Ну хорошо, может быть, начнем? — сказал он. — Мы ведь не обязаны всех ждать, не так ли?

Джордж заговорил о водоводах, о том, как он и его братья — «бедняга» Роберт и Стэнли — были первыми, кто их обнаружил. Лишь немного позже, когда он уже в юности занялся строительным Делом, он понял, что водоводы — это фундамент дома, возведение которого было остановлено в начале войны.

— Так, значит, это был фундамент Уорлока? — спросил Квелл.

— Нет-нет, отец Майкла Уинвуда запретил нам там играть. Он подошел ко входу в подземелье и закричал, чтобы мы выходили. В те дни дети были послушными. Мы сделали так, как нам велели. Вышли и отправились по домам. После этого мы никогда больше не ходили туда, и через какое-то время там все заросло. Не знаю, кто потом все это начал, но сейчас уже и не узнаешь. Там были сплошь сельхозугодья, и наша фирма — то есть мой брат Стэнли и я — выкупила себе столько, сколько можно, и одним из домов, который мы построили, стал Уорлок. Мне кажется, это было где-то рядом с нашими водоводами. И произошло это году в пятьдесят втором или пятьдесят третьем.

— Вот вы говорите, что играли там… А во что? Сдается мне, в подземных проходах заняться особенно нечем.

Они с сожалением посмотрели на него. Он говорил с ними из века компьютеров и онлайн-игр, электронных книг, DVD-дисков, скайпа, смартфонов и айпадов. Они же были представителями далекого прошлого, когда все читали книги, и большинство людей чем-то увлекались, что-то мастерили собственными руками, играли в карты и шахматы, шили, рисовали, писали друг другу письма и отправляли открытки.

Алан начал рассказывать о том, как они проводили время: как обмазывали картофель глиной и пекли в старом водяном баке; как играли в свои любимые «сардинки»;[8] устраивали пикники с сандвичами из сыра, играли в карты; как разыгрывали любимые сценки из истории о Марии, королеве Шотландии, и Риццио (озадаченный Квелл видел передачу «Мария — королева магазинов»,[9] но никогда не слышал о шотландской королеве), о Генрихе VIII и шести его женах, о гибели адмирала Нельсона. Среди них еще была девочка, умеющая предсказывать судьбу. Она садилась посреди освещенного свечами подземелья и рассказывала каждому о его будущем. Он слегка замешкался, когда перешел к рассказу о гадалке.

Вскоре раздался дверной звонок, и в гостиную вошла Дафни Фернесс в сопровождении мужчины, которым оказался не кто иной, как Майкл Уинвуд.

Если бы он увидел ее на улице, то, наверное, не узнал бы. Конечно, ведь прошло шестьдесят лет. Он узнал ее теперь только потому, что больше никого не ждал. Кто же еще это мог быть, как не Дафни? На ней был элегантный черный костюм, белая шелковая сорочка и туфли на очень высоких каблуках. Розмари всегда говорила, что пожилые женщины не могут носить высокие каблуки, поскольку у них уже ослабло чувство равновесия. Но Дафни могла. Изредка заглядывая в субботние или воскресные приложения газет, он заметил, что сейчас возникла тенденция снимать вместе с молодыми манекенщицами пожилых женщин, которым на вид не меньше шестидесяти или семидесяти лет. Именно одна из таких изящных пожилых женщин, с длинной шеей и стройными ногами и напомнила ему Дафни. Он медленно поднялся.

Она и Стэнли поцеловались в щеку, просто чмокнулись и даже не обнялись. Алан протянул руку, и Дафни пожала ее. Ее пальцы были тонкими и прохладными. Все былые воспоминания о ней в одну секунду вернулись.

— Наверное, ты не помнишь уже, но ты и мне предсказывала судьбу.

Она улыбнулась, обнажив прекрасные зубы, — возможно, это были коронки или импланты.

— Ну и как же у тебя все сложилось?

— Ты мне предсказывала долгую и счастливую жизнь.

— Ну, первое уж точно сбылось. А как насчет счастья?

Здесь вмешалась Розмари.

— Мы очень счастливы, спасибо тебе! — сказала она с резкостью в голосе.

Испытывая нетерпение от прерванного разговора, инспектор Квелл продолжил:

— Мне хотелось бы услышать, что расскажут нам миссис Фернесс и мистер Уинвуд об этих ваших водоводах. — Он повернулся к Дафни: — Были ли там взрослые — ну, то есть там, вместе с вами?

— Они даже не знали, что мы туда ходили. Кажется, они ничего не знали о подземельях.

— До тех пор, пока мой отец не выгнал нас оттуда, — добавил Майкл Уинвуд.

— Помню, как приходил еще один взрослый, — сказал Алан. — И кажется, всего раз. — Он окинул взглядом теперь уже изрядно постаревших «детей». — Это был дядя Льюиса Ньюмена. Льюис, кажется, называл его дядей Джеймсом.

— Он был тогда молод, — сказала Розмари. — Ну то есть все говорили, что он молод. Мне-то в то время трудно было сказать, кому двадцать пять лет, а кому сорок. По словам Льюиса, его отец считал, что тот слишком молод, чтобы быть дядей. Я знала, что моему папе в то время было сорок, а маме тридцать восемь. Значит он, видимо, был намного моложе. — Она с сомнением взглянула на инспектора Квелла: — Возможно, это не так уж и важно.

Квелл выглядел так, будто все, что он только что услышал, относилось как раз к такой категории. Но, набравшись терпения, он тем не менее расспрашивал всех, и один за другим они рассказывали ему все, что знали. Инспектор не делал никаких пометок и ничего не записывал. Возможно, у него была хорошая память. После того как с этим было покончено и он узнал о воющих сиренах, о бомбах, которых все ждали, но которые, слава богу, так и не упали на Лоутон, о пище, которую приходилось в те дни есть и которую никто терпеть не мог, о тайных сборищах в туннелях, которые они тогда называли водоводами, Квелл взял у каждого адрес и номер мобильного. Он сказал, что, возможно, позвонит, чтобы узнать еще что-нибудь. И попросил вспомнить, не пропадал ли кто-нибудь без вести в то время. Розмари написала их телефонный номер, а Морин вытащила из ящика фирменный бланк с наименованием строительной фирмы Джорджа и Стэнли.

Стэнли вывел Спота в сад, потому что почувствовал, что щенок может испортить ковер в гостиной. Майкл Уинвуд сказал, что, поскольку они живут недалеко друг от друга, она в Сент-Джонс-Вуд, а он в Уэст-Хемпстеде, Дафни подбросит его домой. Дафни вытащила из сумочки карточку, а затем случилась странная вещь. Должно быть, две карточки слиплись между собой, когда она наклонялась через стол, чтобы передать одну из них инспектору Квеллу. Вторая отделилась и упала на пол. В то время как Розмари забирала пальто из прихожей, Алан быстро наступил на карточку. Он был абсолютно уверен, что этого не заметил никто, кроме Дафни. Та перехватила его настороженный взгляд и едва заметно улыбнулась. К тому времени, когда Розмари возвратилась, Алан ухитрился поднять карточку, предусмотрительно «уронив» носовой платок.

Автомобиль Дафни оказался не дорогим итальянским или немецким лимузином, который, возможно, ожидал увидеть Майкл, а серебристой «Тойотой-Приус», к тому же не новой. Дорога через лес выглядела почти такой же, как и во времена его молодости, но старые названия, казалось, не сохранились. Знал ли теперь кто-нибудь, что подразумевалось под окольным путем Уэйка или Новой Эппинговой дорогой? Дафни вела машину уверенно, даже непринужденно. Он ожидал, что, прежде чем сесть за руль, она переоденет обувь, сменив туфли на что-нибудь более практичное, но на ее ногах были все те же высокие каблуки, и это вовсе ей не мешало.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил он.

— Довольно бессмысленная затея. — Они пронеслись через туннель Белл-Коммон, повернув на Уолтем-Эбби. — В тот год как раз умерла твоя мать, не так ли? Ну, то есть когда мы собирались в том подземелье. Должно быть, тебе пришлось нелегко.

Несколько замешкавшись, Майкл ответил:

— Просто все так думали, что она якобы умерла. Мой отец все выставил так… Но она не умерла. Просто уехала с кем-то отсюда. Я подозреваю, что с каким-то мужчиной. У них с отцом был ужасный брак. Мне было всего девять лет, но я хорошо помню, как они кричали друг на друга. Как будто все происходило вчера. Отец сказал мне, что она не умерла, но я никогда ее больше не увижу. И все эти годы я никому ничего не рассказывал. «Ей никто из нас не нужен, — сказал тогда он. — Никого из нас она видеть не желает».

— Но ты же виделся с ней?

— Нет, никогда. Меня оставили с отцом. У него был какой-то сердечный недуг, своего рода болезнь сердца, и это сильно сказывалось на его самочувствии. Ему я тоже был не нужен. Меня отправили жить к тете Зоу. На самом деле она приходилось папе двоюродной сестрой. Но Зоу оказалась прекрасной женщиной, она была очень добра ко мне, и с ней жилось хорошо. Я ее очень любил. И до сих пор люблю, ведь она, слава богу, все еще жива.

Дафни кивала, но некоторое время ничего не говорила. Они сейчас проезжали через какую-то сельскую местность, и Майкл подумал, что это Грин-Белт, на самой окраине Хартфордшира.

— А они что же, развелись, твои родители?

— О таких вещах взрослые детям не говорили. По крайней мере тогда. Разве ты не помнишь?

— Да, помню… А как же твой отец?

— Он сейчас в приюте для престарелых. С тех пор как я оказался у Зоу, я с ним больше не жил. Мои родители, должно быть, все-таки развелись, потому что он потом снова женился. Вплоть до того времени, когда мы играли в водоводах, у меня не было счастливого детства, но потом все наладилось. Потом я чувствовал себя отлично.

— У меня детей нет, — сказала Дафни. — А у тебя?

— Двое. Один большую часть времени проводит в Америке, а другой торчит в Гонконге.

На это сказать было, в общем-то, нечего. Фраза «Ты, должно быть, скучаешь по ним» просилась на язык, но Дафни не любила банальности. Она свернула с Хендон-Уэй и выехала на Форчун-Грин-роуд. Потом свернула на улицу, где в высоком доме из красного кирпича жил Майкл.

— Спасибо, что подвезла, Дафни.

— Мне просто было по пути, — ответила она.

— Зайдешь на минутку?

— Не думаю. Не в этот раз. Зато теперь я знаю, где ты живешь. Звучит не слишком зловеще? То есть теперь я знаю, что мы могли бы поддерживать контакт. — Она вручила ему карту, идентичную той, которую до этого поднял с пола Алан Норрис. — До свидания, Майкл.

Подождав, пока он войдет в дом, она проехала вниз по склону до поворота на Гамильтон-террас. Там она припарковала машину, прошла через застекленный переход и распахнула блестящую лаком черную дверь. Как всегда, войдя в дом, Дафни встала в широком холле и, мысленно обращаясь к третьему мужу, который, почив, оставил ей все свое имущество, громко сказала:

— Спасибо тебе за все, Мартин.

А наверху, на Ингем-роуд, Майкл также отдал своего рода дань уважения мертвой супруге. Пришлось преодолеть два весьма крутых лестничных пролета, но это упражнение редко напрягало его физически. Он привык к этому и был уверен, что пробежки по лестнице благотворно влияют на его сердце. Он делал это каждый день не для того чтобы ночевать в этой спальне, которая занимала весь второй этаж — с тех пор прошли годы, — а просто чтобы посидеть там некоторое время в одном из небольших розовых кресел и убедиться, что комната осталась такой же, как и тогда, при жизни Вивьен. Пока он был в Лоутоне, приходила миссис Бейли, которая убирала в доме. После ее уборки редко сохранялся прежний порядок. Картины, например, иногда висели не совсем ровно, бутылки из граненого стекла с серебряными пробками оказывались сдвинутыми и стояли порой слишком близко друг к другу, а розовая подушечка с брошками и булавками после протирания туалетного столика от пыли оказывалась на самом его краю, грозя вот-вот упасть на ковер.

Иногда он задавался вопросом, что сама миссис Бейли думает об этом его желании сохранить спальню Вивьен именно в том виде, в котором она была при ее жизни. Хотя на самом деле ему было все равно. Уже несколько лет он считал себя слишком старым человеком, чтобы беспокоиться о том, какое впечатление производят на других людей он и его привычки. Какое это имело значение? В своем возрасте он мог поступать так, как ему вздумается. Его дети, по-видимому, считали, что он впал в старческий маразм, но они почти не бывали здесь, а когда заезжали, то никогда не поднимались на второй этаж. О своем отце он не вспоминал.

Глава четвертая

Колина Квелла мало интересовали сами люди: что они могли подумать, как могли бы поступить в будущем. Если бы у него сформировалось какое-нибудь мнение о тех, кто собрался в тот вечер в гостиной у Джорджа и Морин Бэчелор, то в нем прежде всего присутствовало бы удивление по поводу того, что они прожили так долго и, очевидно (за исключением Джорджа), без каких-либо серьезных недугов и болезней.

Квелл возобновил свое расследование, сосредоточившись сугубо на фактах, и через неделю после своего визита в Лоутон уже получил различные сведения по поводу возраста и происхождения злополучных кистей рук.

То, что одна рука принадлежала женщине, а другая — мужчине, он и так уже знал. Женщине, судя по всему, было под тридцать, а мужчине — на несколько лет меньше. Умерли они не там, где были найдены кисти, а несколько дальше, возможно, шагах в ста. Это было установлено после анализа почвы, в которой обнаружили жестяную коробку: это была глина, а не обычная земля с песком и перегноем. Подтвердилось предположение Квелла о том, что изначально кисти рук были спрятаны в тех самых «водоводах», о которых вспоминали старики. Это, конечно, ничего не доказывало, просто делало его догадку более правдоподобной.

Когда он прочитал отчет еще раз — и на дисплее, и в распечатке, — то в голову полезли те же мысли, что и в самом начале, когда ему поручили чертово расследование: кому теперь, черт возьми, это нужно?! Люди убиты почти семьдесят лет назад. Кто-то, кто тоже давно умер, убил их, а потом по каким-то невообразимым причинам отрезал кисти рук и положил их в коробку из-под печенья. Квелл был потрясен не самим фактом изуверства, ведь за время службы в уголовной полиции он успел повидать и не такое, а прежде всего тратой денег налогоплательщиков на никчемное расследование. Если ничего не удастся обнаружить, то что ж, как говорится, тем лучше. А если после многих месяцев кропотливого расследования он все-таки выяснит, кто убийца? Квелл тут же вспомнил одну фразу из латыни: Cui bono?[10]

Пришло приглашение на бракосочетание Фреи, и Алану казалось, что у Розмари больше нет других тем для разговора. Как и большинство мужчин, он был довольно равнодушен к свадьбам, пусть даже речь шла и о собственной внучке. На симпатичной открытке не было ни единого упоминания о церкви или о ратуше, был лишь указан адрес гостиницы у реки в Кью, где, как предполагали Норрисы, и состоится «свадебный завтрак».

— Наверное, и сама церемония пройдет там же, — проговорил Алан.

— А я искренне надеюсь, что нет. — Розмари снова тщательно исследовала открытку. — Если они решили устроить что-то необычное в холле гостиницы, то лично я, наверное, так и не почувствую, что они вообще женаты.

— Это их выбор. И мы им здесь не советчики. Я слышал об этом местечке у реки. Там довольно мило.

Розмари сказала, что лучше продолжит шитье — на этот раз речь шла о платье для себя, — и направилась к себе в комнату. Но Алан остановил ее, заявив, что в такой погожий день им лучше пойти прогуляться. Он собирался выйти, но не хотел оказаться в одиночестве.

— На этот раз можно купить готовое платье, — сказал он. — Мы вполне можем себе это позволить. Или пригласить на дом портного, как думаешь?

Она не ответила, но на прогулку согласилась, и хотя ни один из них не чувствовал себя заправским марафонцем, как полтора-два десятка лет назад, прогулка вниз по склону и вдоль Брук-роуд до Хай-роуд и поля для крикета, вверх по Трэпс-хилл и обратно была им вполне по силам. Алан твердил себе, что не хочет идти один, но на самом деле все обстояло как раз наоборот. Побродить в свете весеннего солнца по знакомым улицам, мимо знакомых зданий и садов и подумать — вот чего ему на самом деле хотелось. Когда они вышли, Розмари в основном молчала. Возможно, она тоже о чем-то задумалась, но в ее случае скорее всего о печальном устройстве нынешнего общества, с одобрения которого молодые пары сочетаются браком в каких-то гостиницах, а не, скажем, в церкви Пресвятой Девы Марии.

Он сунул руку в карман пиджака и нащупал визитную карточку, которая пролежала там последние десять дней или около того. Ее наличие слегка встревожило его: наверное, все же не следовало ее поднимать или по крайней мере он должен был порвать ее по возвращении домой. Вместо этого он прочитал ее несколько раз: Дафни Фернесс, Гамильтон-террас, 67А, Лондон NW8. Далее следовал адрес электронной почты, номера мобильного и городского телефонов. Он много думал о ней, когда она сидела в гостиной у Джорджа Бэчелора. Она выглядела моложе любой из присутствующих там женщин. Какие у нее замечательные ноги, а эти туфли… Не ходи туда, повторял он про себя наставление Фреи или, может быть, Фенеллы. Ни в коем случае.

Розмари прикоснулась к его руке, затем сжала пальцами его ладонь.

— Ты дрожишь, дорогой, — сказала она. — С тобой все в порядке?

— Все отлично.

— Посмотри, куда мы пришли. Ты, наверное, не узнал, не так ли? Задумался о чем-то.

Они проходили рядом с Уорлоком. Сам дом выглядел пустым, все шторы на окнах были опущены. Большой котлован, выкопанный для закладки фундамента, был накрыт брезентовыми полотнищами, на которых после проливных дождей образовались небольшие лужи.

— Довольно печальное зрелище, не правда ли? Такой замечательный дом. Будет ли он таким же, как прежде?

Алан, который обычно настраивал себя на то, чтобы во всем потакать супруге, вдруг понял, что сейчас совершенно с ней не согласен. Ему хотелось сказать, что с этой белой штукатуркой и темно-коричневыми полосами в фахверковом стиле он выглядел не таким уж красивым, и если его вид теперь изменится, то это только к лучшему. Он лишь задавался вопросом, продолжится ли дальше эта невысказанная «нелояльность» и можно ли от нее как-то избавиться. Он мягко убрал свою руку из ее ладони и сунул в карман, где тут же снова нащупал визитку, которая перемещалась под его пальцами, словно живая. Он тут же вспомнил прикосновение пальцев Дафни в момент рукопожатия при прощании.

Когда день незаметно перешел в вечер и Розмари, несмотря на все его слова о дизайнерском платье, вернулась к своей швейной машинке, он сказал себе, что должен все-таки определиться и выбрать один из двух вариантов: выбросить визитку или позвонить по обозначенному на карточке телефону. Как человек, выбирающий между неверностью и преданностью — что вполне соответствовало его нынешнему состоянию, — он должен был решить. Конечно же, он бы ни за что не позвонил. Он вспоминал свою целомудренную безупречную жизнь, мысленно напоминая себе о возрасте — ее и своем. А потом еще о том, как в молодости Дафни много раз брала отцовский автомобиль и они, остановившись под густыми кронами Болдуинс-хилл, занимались любовью на заднем сиденье или где-нибудь в лесу неподалеку. О, ты прекрасна, возлюбленная моя… И ложе у нас — зелень. Кровли домов наших — кедры; потолки наши — кипарисы. Где он это вычитал? [11]

Алан приоткрыл дверь комнаты Розмари и проговорил:

— Выйду немного прогуляться.

Та ответила, даже не сняв ногу с педали:

— Мы же недавно выходили на прогулку.

— Знаю, но мне нужно еще проветриться. Ты ведь не возражаешь?

— Конечно, нет, любимый. Но не забывай и про ужин. Он будет готов ровно в семь, хорошо?

Они жили вдвоем, и к ужину предполагалось холодное мясо и салат. Так почему обязательно в семь? Почему? Потому что так было всегда. Он знал, что не может ничего изменить. Вниз по склону холма, на противоположную сторону Хай-роуд, затем вверх на Йорк-хилл, мимо бунгало под названием Кэрисбрук и, минуя Болдуинс-хилл, к бетонированной площадке посреди зеленого газона, подступающего к лесу. Здесь как раз и было место, где когда-то молодые пары оставляли родительские автомобили. Сейчас это уже в прошлом, подумал Алан. Нынешние подростки запросто приводят домой любовника или возлюбленную, с которыми проводят ночь прямо в родительском доме. В его время никому бы даже в голову такое не пришло. Тридцать лет спустя его собственный сын Оуэн обратился с подобной просьбой, но Розмари тут же ответила категорическим отказом. Если бы решение этого вопроса оставили на его усмотрение, Алан не возражал бы, помня о собственных тайных встречах с Дафни в ее автомобиле. Вечером в лесу было темно, они выключали фары и предавались страсти…

Сейчас здесь не было ни одной машины. Он точно помнил, где Дафни обычно останавливала свой автомобиль, — прямо под нависающими ветвями. И ложе у нас — зелень… Она ничего не боялась, а если и боялась, то никак не выдавала этого; он же, слепо веря в разные истории про то, как юношей и девочек судили за непристойное поведение в общественных местах, боялся всегда. Но он был тогда очень молод, и его нервозность не могла воспрепятствовать непреодолимой страсти к Дафни. Он не просто хотел, он жаждал ее, и его не могла остановить даже луна, внезапно появлявшаяся из-за облаков и напоминавшая свет полицейского фонарика. Всего таких встреч у них было, наверное, больше десятка…

В отличие от других тайных посетителей Болдуинс-хилл, которые боялись возможной беременности, они с Дафни совершенно не предохранялись. Правда, она так и не забеременела.

Он ей писал, она отвечала, но потом их пути разошлись. И хотя ее семья все еще жила в Лоутоне, все-таки три месяца — слишком долгое время, когда вам чуть больше двадцати. Их переписка прекратилась, хотя однажды, два года спустя, он получил от Дафни рождественскую открытку. Теперь, стоя на небольшой зеленой лужайке и вглядываясь в темнеющие заросли, он раздумывал над тем, что мог бы ответить на то поздравление. Хотя к тому времени он уже начал встречаться с Розмари, его «детской любовью», как называла девушку его мать. В их отношениях, конечно, ничего подобного не было, поскольку Розмари берегла себя для будущего брака.

Повернувшись, он отправился обратно по Стоуни-пат и Харутер-драйв. Когда он пересекал Черч-хилл, то почувствовал внезапную усталость.

Для старика он проделал в этот день слишком большой путь. Ему ведь уже больше семидесяти. Надо ли сейчас тосковать по давно ушедшей молодости и по женщине, у которой было три мужа? Когда он вернется домой, то отыщет ножницы и уничтожит улику, как просроченную кредитную карточку, а обрезки выбросит в мусорное ведро. Эпизод под названием «Дафни» окончен, подумал он.

Отпирая дверь своего дома, он услышал мягкое гудение швейной машины, и почувствовал, как внутри закипает злость. Но он все равно открыл дверь в комнату Розмари, чтобы возвестить о своем приходе.

— Вот и хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Пойду готовить ужин.

Визитная карточка Дафни все еще лежала в его кармане. Ну, конечно, куда же ей деться? Розмари не пришло бы в голову рыться в карманах его одежды. Что же с ним происходит, если он размышляет о возможном обмане своей жены? Но он и так уже обманывал ее. Этот визит на Болдуинс-хилл и сопутствующие воспоминания сами по себе — обман. Его нынешние мысли тоже были своего рода обманом. Внезапно он отвлекся и вспомнил о котловане, мимо которого проходили они с Розмари, и о найденных в том месте кистях рук. Мужчина и женщина. Может, это любовники, которых убил мстительный муж или, скажем, разъяренная жена? Это случилось так давно, что, наверное, настоящую причину их гибели никто никогда не узнает…

Он все еще держал в руке визитную карточку Дафни. Вместо того чтобы разрезать на куски или как-то иначе уничтожить, Алан все-таки снова сунул ее в карман.

Глава пятая

Когда за несколько месяцев до этого умерла Джо, Льюис Ньюмен получал письма с соболезнованиями от людей, которых он знал в различные периоды своей долгой жизни: от студента-медика, имени которого так и не смог вспомнить, от соседа из Бирмингема, от еще живых друзей, от партнера по врачебной практике, с которым он работал в последнее время. Было также письмо от кого-то из школьных товарищей. Большинство этих людей, за исключением друзей, прочитали сообщение о смерти Джо в «Таймс». Собственно, для этого и были предназначены некрологи, подумал Льюис.

В соответствии с правилами вежливости он ответил на все эти письма. При жизни Джо подобными вещами занималась она, и, сочиняя письмо к одному из жителей Бирмингема, он подумал, что это первое подобное официальное письмо, которое он когда-либо писал. Ньюмен до последнего не отвечал на письмо школьного друга, потому что оно оказалось самым интересным. Письмо прислал Стэнли Бэчелор, но едва ли его можно было назвать простым соболезнованием. Правда, Бэчелор действительно написал о том, что глубоко сожалеет о смерти Джо, но Льюис не мог про себя не отметить, что тон письма, скорее, выдавал некоторое облегчение — как у человека, который долгие годы ухаживал за тяжело больной женщиной, а теперь в какой-то степени обрел свободу после ее ухода в мир иной. Это настолько перекликалось с собственными ощущениями Льюиса — чем он бы никогда ни с кем не поделился, — что тот сразу проникся симпатией к Стэнли Бэчелору.

Бэчелоры. Воспоминания об этом семействе вновь вернулись к нему сейчас, спустя почти семь десятков лет. Его собственная семья жила на Брук-роуд, а Бэчелоры — на Тайсхерст-хилл. У Стэнли была собака по кличке Ниппер. Как здорово вспоминать об этом! Одного из братьев Стэнли, кажется самого младшего, звали Норман, и он имел обыкновение хвастаться тем, что был рожден прямо на кухонном столе. Письмо было отправлено из Тейдон-Бойс. Получается, что Стэнли живет не так уж далеко от Лоутона, а если и уезжал, то возвратился снова. Имелся также и адрес электронной почты. Большинство людей их возраста не обменивалось электронными письмами. Они едва понимали, что это такое. Последняя строчка письма — до фразы о «глубоких соболезнованиях» — гласила: «Если ты долгие годы не вспоминал об этом захолустье, газетные истории об Уорлок-хаусе наверняка вернут все на свое место. Удивительное дело. Было бы здорово когда-нибудь встретиться, если у тебя появится такое желание».

Смерть, размышлял Льюис, это нечто, что заново воссоединяет старых друзей, разъединенных долгой разлукой. В детстве ему очень нравился Стэнли Бэчелор. Понравится ли он ему теперь? Как бы то ни было, это как раз тот человек, с которым можно обсудить если не то, что сейчас происходит в Уорлоке, то хотя бы то место, которое они называли как-то необычно… да, кажется, водоводами. Он не мог вспомнить почему. Это и еще кое-что, что, впрочем, никогда его особенно не беспокоило, засело где-то в глубине подсознания еще с тех пор, как он и Стэнли Бэчелор были друзьями.

Зато это волновало его мать. Она и ее брат, дядя Джеймс — никто никогда не называл его Джимом, — крепко дружили, хотя она была на семь лет старше его. А возможно, все и благодаря тому, что она была на семь лет старше и, как это было принято в двадцатые годы, должна была присматривать за ним с детства.

Льюис часто вспоминал о дяде Джеймсе. Когда они только поженились, он рассказал Джо о нем и о его странном исчезновении.

— Он ведь погиб на войне, не так ли?

— Чтобы это случилось, он должен был пойти на воинскую службу, а этого, похоже, не произошло.

— Сейчас это уже не имеет значения, — сказала Джо.

— Это имеет значение для меня и для мамы. Он ведь исчез.

— Я где-то читал, что тогда исчезли многие. Одни были в зданиях, которые разбомбили немцы. Других, к примеру, забрали на работы в шахтах, где они погибли под завалами. Ну и так далее.

Льюис не стал продолжать. Он знал, что в данном случае все произошло как-то по-другому. Дядя Джеймс жил с ними на Брук-роуд и, похоже, все-таки вступил в армию. Сначала его признали непригодным из-за какой-то ерунды, кажется, кривизны левой ступни. Но он не отчаялся, и со второй попытки его все же взяли в армию. Он собирался приехать домой в Лондон, где жил с тетей и дядей, но так туда и не добрался. Его дядя пытался отыскать его. Но Джеймс не сообщил, где будет расквартирована его часть. Родные узнали имена и адреса двух парней, с которыми он должен был начать подготовку. Оба ответили на письма. Но никто из них не слышал о рядовом Джеймсе Рэйменте. Хотя он всех уверял, что пошел в армию. Все попытки отыскать его ни к чему не привели. Он бесследно исчез…

Все это случилось больше шестидесяти лет назад, и с тех пор о дяде Джеймсе никто не слышал. По словам Джо, в военное время люди часто исчезали. Это было подходящее время, чтобы сменить документы, исчезнуть, скрыться от властей. В те дни у человека было удостоверение личности и продовольственная книжка, но на этом-то все и заканчивалось. Никаких проездных, кредитных карт, мобильных телефонов; у большинства — никаких водительских прав и, вероятно, никакого счета в банке. Вы были свободны. Могли запросто скрыться, стать кем-то другим, исчезнуть. Семья Льюиса сделала все, что могла, чтобы отыскать дядю Джеймса, но любые усилия оказались тщетны. Через некоторое время его исчезновение стало постепенно отступать на второй план. Он для них не умер, но как будто уехал далеко-далеко, куда-то на отдаленный и недоступный для других континент. Возможно, так и случилось. Люди редко пересекали океаны, отправка писем авиапочтой была делом хлопотным, а стоимость телефонного звонка — непомерно высокой. Дядя Джеймс, возможно, и пытался им позвонить, но не получилось.

Мать Льюиса продолжала надеяться на то, что в один прекрасный день он все-таки постучит в двери. Джеймс часто бывал у них на Брук-роуд, и Гвен Ньюмен теперь вспоминала, что брат регулярно уходил по вечерам. Не то чтобы каждый вечер, но часто, и у нее создалось ощущение, что ему было неловко жить вместе с ней, ее мужем и Льюисом, потому что его воспринимали как гостя. Когда Джеймс исчез, она тут же вспомнила эти его отлучки, и ее слова запечатлелись в голове у Льюиса на долгие годы.

— Я должна была спросить, куда он уходил, но никак не решалась. В конце концов, он ведь был уже взрослый. Он возвращался очень поздно. По крайней мере я уже спала.

— Теперь, когда ты об этом говоришь, — сказал отец Льюиса, — я вспоминаю, что он частенько являлся лишь за полночь.

— Однажды я его спросила, как он провел вечер, но он лишь ответил: «Прекрасно, спасибо» — и больше не произнес ни слова.

— Иногда я спрашивал себя, почему он оставался с нами. Должно быть, скучно бездельничать по вечерам.

— Ему-то было чем заняться, — сказала Гвен. — У него была подружка. Женщина. Он встречался с ней, и, возможно, она была замужней. Именно поэтому он никогда нам ничего не рассказывал.

Тейдон-Бойс был одним из дальних пригородов Лондона, и до одноименной станции можно было добраться прямо на метро, по Центральной линии. Это было превосходное тихое место с магазинчиками, большими и маленькими домами — по сути, утопающая в зелени деревня, — и к тому же в лесу Эппинг. К сожалению, отсюда был слышен отдаленный рев автострады М25. Правда, в шестидесятые годы, когда здесь поселился Стэнли, ее еще не построили. Некоторые гости этих мест, считая себя умнее других, произносят название пригорода «Тейдон-Буа» — на французский манер, — но правильнее все-таки «Тейдон-Бойс».

Стэнли и Джордж, братья Бэчелор, построили здесь несколько домов. Стэнли с Элен жили в одном из больших особняков. Бэчелор купил его, когда дети разъехались, его первая жена умерла, и он женился на женщине, которая была на двадцать лет моложе его. Когда он написал Льюису Ньюмену, пригласив его на обед, то предположил, что Льюис приедет на машине. Но он бросил водить за шесть месяцев до смерти Джо и предпочел метро. Илинг был на одном конце Центральной линии, а Тейдон — на другом, так что можно было целый час или даже больше сидеть в поезде и перечитывать своего любимого «Графа Монте-Кристо».

Стэнли встретил его на станции со Спотом на поводке. К большому огорчению для Спотти, они тут же уселись в машину. Льюис не был настроен на прогулку.

— Совсем как в деревне, — заметил он.

— Но это и есть деревня.

Ньюмен в ответ едва заметно улыбнулся и пожал плечами.

— На обед заедет мой братец Джордж, — сообщил Стэнли. — Ему не терпится снова повидаться с тобой.

Джордж был единственным из Бэчелоров, которого Льюис откровенно недолюбливал. Он считал его чересчур властным и энергичным.

— Выздоравливает после операции на бедре.

— Это всех нас ждет рано или поздно, — сказал Льюис тоном опытного врача-терапевта, знающего, какие недуги свойственны для людей пожилого возраста.

— Надеюсь, меня сия чаша все же минует. Я стараюсь держать себя в форме, регулярно гуляя со Спотом.

Джордж к тому времени уже прибыл и восседал в кресле, подняв ногу и поставив рядом вездесущую трость. Его большая черная «Ауди», которой управляла супруга, стояла возле гаража Стэнли, а сама Морин в это время потягивала херес вместе с Элен — женщиной лет пятидесяти с серебристыми волосами, одетой в темно-зеленые кожаные брюки и атласную блузку.

— Как ты знаешь, этот дом построили мы, — сказал Джордж, когда Элен вручила Льюису бокал с хересом.

— И Уорлок-хаус — тоже, — добавил Ньюмен и прищурился. — Надеюсь, не ты спрятал эти руки в подвале.

Никто никак не прокомментировал его замечание. Льюис ожидал, что кто-нибудь выскажет свое сожаление по поводу смерти Джо, но этого никто не сделал. Он и не возражал — он бы даже не нашелся, что ответить на соболезнования, однако все же счел это странным. Элен сообщила, что обед скоро будет готов. Стэнли отпустил собаку в сад, а Джордж, открыв огромный альбом с фотографиями, показал Льюису единственный снимок водоводов. У входа в туннель стояли улыбающиеся дети, ни одного из которых Льюис так и не смог узнать. Джордж принялся рассказывать, как они отыскали это место, как собирались там втайне от всех.

— Наверное, я пробрался туда первым.

— Я тоже, — сказал Стэнли. — Я был вместе с тобой. Это был храбрый поступок. Ведь все могло обрушиться.

— Квелл, — сказал Джордж, — больше интересовался взрослыми, которых мы могли встретить поблизости.

— Кто такой Квелл?

— Полицейский. Он приехал к Джорджу, собрал всех и с каждым побеседовал. Ну, с каждым, кто еще жив. Были я, Норман, Джордж, Майкл Уинвуд, Алан Норрис и та Розмари, на которой он женился. Ах да, и еще Дафни Джоунс. Сейчас она Дафни Фернесс.

Наступила тишина, обычно вызываемая произнесением этого имени.

— Ах да, Дафни Джоунс, — сказал Льюис и добавил: — Так, значит, полицейский хотел разузнать о взрослых, которые туда приходили? И что же, взрослого привел кто-то из нас?

— Видимо, да, — сказал Стэнли. — Даже если и так, он или она к настоящему времени уже мертвы.

Прежде чем он мог продолжить, возвратилась Элен и сообщила, что обед готов.

Это был очень хороший обед, который Льюис не мог не оценить. Стол был накрыт превосходно, на нем сверкали серебряные приборы, хрустальные бокалы и вазы. Последние годы, особенно когда тяжело заболела Джо, он давно не ел такой изысканной пищи и не пил такого вина. Все это смягчило его отношение к Бэчелорам, но не расположило рассуждать о том, кто из взрослых, по его мнению, мог приходить в туннель. И все же в голове у него вертелась мысль, которая все чаще не давала ему покоя в последние дни. О том, что теперь он не имел того, что не так давно считал само собой разумеющимся, — бесконечного будущего. Он был одним из старейших посетителей подземелья, и забывать об этом сейчас было бы неправильно. Артрит едва ли убьет его, а вот сердце — вполне может…

Его грезы прервала Элен, которая спросила, о чем он так задумался. Льюис ответил, криво улыбнувшись, что едва ли это поймет тот, кому нет и тридцати. Его замечание пришлось не по душе Элен, которая, вероятно, предполагала, что подпадает именно под эту возрастную категорию. Морин не смогла исправить положение, перехватив его взгляд и подмигнув.

— Я глубоко убеждена, — сказала она, когда они вышли из-за стола, — что мы больше не услышим про эти руки. Простите, но я не хотела говорить об этом во время еды. К настоящему времени полиция уже знает, что ничего не найдет, да и вообще, кому это все нужно?

Никто не ответил. Все расселись, а Джордж хрипло заметил, что у него опять заболела нога, и вопросительно взглянул на Морин.

— Сейчас, дорогой, только допью кофе.

Оставшуюся часть вечера в Тейдон-Бойс Льюис провел, расспрашивая Стэнли о том, как связаться с инспектором уголовной полиции Колином Квеллом, а когда Джордж и Морин уехали, стал тоже собираться. Ему предстоял долгий путь на противоположный конец Центральной линии метро. Он поблагодарил Элен за великолепный обед, но понимал, что скорее всего оскорбил ее своим замечанием в ответ на ее вопрос. Неожиданно Стэнли заявил, что проводит его до станции, объяснив, что нужно выгулять Спотти.

— Почему ты называешь его Спот,[12] хотя он весь черный, без единой крапинки? — спросил Льюис.

— Кличку собаки я попросил выбрать внука, а ведь мальчишке всего шесть лет. Он смог вспомнить только такую. Завести еще одного Ниппера было бы чересчур.

— А почему никто не позвал меня на ту встречу с полицейским?

— Ах, не спрашивай, — ответил Стэнли. — Я тогда не знал, как с тобой связаться.

Льюис ничего не сказал по этому поводу. Вместо этого он переключился на собачьи истории, и Стэнли горячо поддержал эту тему. Вскоре они добрались до станции, и Бэчелор, к облегчению Льюиса, тут же отправился обратно, заявив, что щенок может закапризничать, если они будут долго стоять на одном месте. Ньюмену не терпелось побыть одному и поразмышлять о ремарке Джорджа по поводу взрослых в водоводах. Стоял прекрасный теплый день, и сидеть на платформе в ожидании поезда было совсем не утомительно. Даже если бы потребовалось ждать целый час, у него было о чем подумать.

Приводил ли кто-нибудь из детей взрослых, он не знал, хотя считал, что вряд ли. Существовал неписаный закон: не вовлекать родителей. Люди придумывают себе законы, даже когда им всего десять-одиннадцать лет, и легко преступают их, когда им вздумается. Как бы ни относились к этому остальные, но лично он не соблюдал таких правил.

Сидя на скамье на этой пригородной станции и силясь вспомнить кое-что из далекого прошлого, Льюис едва не заснул. Он был стар, и верно говорят, что старики порой помнят события своего детства лучше, чем то, что происходило утром. Он опустил голову и незаметно задремал. Его разбудил собственный храп, который больше походил на шумное фырканье, и, очнувшись, он понял, что женщина, присевшая рядом, должно быть, услышала эти звуки и удивилась. Возраст тоже имеет свои преимущества: старики уже не чувствуют такого смущения или замешательства, как раньше, когда они были помоложе. В этом уже нет никакого смысла. Это пустая трата времени, а сейчас дорог каждый час жизни. О чем он думал, прежде чем заснул? Льюис напрочь забыл об этом, а уже прибывал его поезд.

Он также забыл, до какого именно места дошел в «Графе Монте-Кристо», но и это не имело большого значения, поскольку он перечитывал это произведение много раз и мог всегда перескочить в самый конец, где наступала долгожданная развязка. К этому времени Льюис забыл и то, что собирался связаться с инспектором уголовной полиции Квеллом…

Он проснулся ночью и тут же понял, что больше ему не уснуть. Четыре утра — это был для него какой-то магический час. Заснуть в четыре не было ни малейшей надежды. Он мог встать и ходить по дому, мог сделать себе чашку чая, выпить виски (роковой выбор), лежать в постели, почитать, включить радио. Если одно из этих средств работало и ему удавалось заснуть, скажем, часов в шесть, то он мог считать себя счастливчиком. Но такое случалось крайне редко. Вот и сейчас он решил ничего не предпринимать и принялся думать о дяде Джеймсе. Вообще он совершал ошибку, когда говорил дяде то, что утаивал от родителей. Он все-таки рассказал ему о тайном месте, куда отправлялся летними вечерами. Там они встречались с друзьями и устраивали разные забавы. Кажется, это было в конце июля или в начале августа. Было ли это после окончания занятий в школе или непосредственно перед их началом, он никак не мог вспомнить и вновь проклинал себя за то, что так много забыл за эти годы…

Дядя Джеймс жил у них на Брук-роуд. Это было как раз то время, когда мать стала замечать его отлучки по вечерам. Льюис тоже это видел, но не придавал им никакого значения. Он ведь тогда был ребенком, для которого поступки взрослых всегда выглядели странными.

Лежа в постели с открытыми глазами, Льюис вспоминал свою долгую жизнь. Двенадцатилетним подростком его отдали в частную школу Бэнкрофте, затем он поступил на медицинский факультет Кембриджского университета; наконец, после терапевтической практики, получил хорошее место врача в Илинге. Он встретил Элисон, влюбился в нее, но настоящее счастье обрел лишь тогда, когда женился на Джо. И должно быть, все эти годы он учился жить, постепенно набираясь опыта. Если бы он поговорил с дядей Джеймсом, когда ему было сорок лет, то он знал бы, куда тот отлучался по вечерам и почему заинтересовался их подземельем. Но только не в десять-двенадцать лет. Не в 1944 году, когда, несмотря на войну, бомбежки и страхи родителей, дети из обычных семей, проживающих в Лоутоне, были достаточно наивны и простодушны.

Одно время дядя Джеймс надоедал ему по поводу водоводов, просил туда сводить. В то время Льюис не мог употребить слово «надоедал» — получилось бы, наверное, слишком непочтительно по отношению к взрослому, — но именно так все и было. Наконец он согласился, сказал, что отведет, но только не вечером. Договорились на утро воскресенья. В воскресенье туда никто идти не собирался. Этот день для английского среднего класса был настоящим днем отдыха. Все магазины были закрыты, а церкви, наоборот, открыты. Хотя семья Льюиса ходила в церковь только на Пасху или Сочельник либо по случаю свадьбы или чьих-нибудь похорон, он обучался в воскресной школе. Вообще среди жителей, даже тех, которых в церкви видели не слишком часто, господствовало мнение, что воскресенье следует все-таки почитать. Они не пускали детей на улицу и после обильного обеда проводили весь день дома. Зная это, Льюис был уверен, что вряд ли кто-то спустится в водоводы, даже несмотря на такой прекрасный солнечный день.

Прогулка через поля в сопровождении родственника не только разрешалась, но и всячески поощрялась. Они с дядей Джеймсом вышли из Тайсхерст-хилла, повернули на Шелли-Гроув. Дорогу тут так и не закончили, кое-где виднелись недостроенные дома. Здесь в одном из немногочисленных домиков жила семья Алана Норриса. Путь через поля пролегал мимо пологого дуба, где дети посреди раскинувшихся в стороны ветвей устраивали пикники, ели хлеб с маргарином и сандвичи с рыбной пастой. Но в то воскресное утро никаких детей здесь не было. Неподалеку, отделяя одно поле от другого, высилась роща из вязов. Голландка им не грозила, поскольку пройдет совсем немного лет, и их срубят, чтобы расчистить место для строительства домов.

Они взобрались на возвышенность, и Льюис, вспомнив один интересный фильм, который недавно смотрел в Лоутоне, жалел, что он не может поступить так же, как сделали с пленником в фильме — завязать глаза дяде, чтобы тот не запомнил дорогу к туннелю. Но дядя Джеймс как раз очень заинтересовался окрестностями и отвлекся от созерцания лишь на мгновение, чтобы наклонить голову и спуститься вниз по ступенькам из засохшей глины.

Лишь оказавшись внутри, Льюис понял, что они здесь не одни. Там уже было несколько обычных «участников», как называл их Джордж Бэчелор. Прислушавшись, Льюис различил в тишине голоса девочек, а дядя Джеймс принялся рассматривать глиняные стены, деревянные ящики и кирпичи, которых было множество в этом месте, после чего, ничуть не обеспокоенный тем, что его могут услышать, громко рассмеялся.

— Нет, не думаю, — сказал он, и Льюис сразу понял, что тот имел в виду, ему даже не пришлось об этом спрашивать. Туннель не был подходящим местом для осуществления планов, которые вертелись в голове у дяди Джеймса. В нем было, видимо, слишком грязно и неуютно. Льюис знал об этом, правда, понятия не имел, что было тогда в голове у дяди Джеймса.

— Тогда пойдем, — сказал он. — Вернемся обратно.

Но дядя Джеймс не послушал его и пошел вперед, на голоса девочек. Двое из них вышли на открытое место, где горело несколько свечей. Судя по аппетитному запаху, в баке из-под воды они пекли картофель. Льюис знал, что картофель принес Билл Джонсон, отец которого выращивал его на участке на Стоуни-Пат. Картошку обмазывали глиной и засыпали тлеющими угольками. Трое девочек то и дело тыкали картофелины палочками, проверяя, испеклись они или нет.

Теперь, оглядываясь назад, Льюис пытался вспомнить, как звали третью девочку. Одна из них была Розмари Уортон. Ее он вспомнил без особого труда. Другая была, конечно же, Дафни Джоунс — высокого роста, не меньше любого из мальчишек. У нее были длинные темные волосы. Но кто была третья девочка? Он никак не мог вспомнить…

Эта безымянная девочка повернулась к ним и уставилась на дядю Джеймса. Дафни не обернулась. Розмари как раз нагнулась, чтобы достать картофелину из бака и вскрикнула, когда слегка обожгла себе руку. Это был всего лишь крошечный ожог, но девочка тут же захныкала, и дядя Джеймс машинально подался вперед. Он спросил, все ли в порядке и не может ли он чем-нибудь помочь.

— Ничего, она будет жить, — сказала Дафни, обернувшись и сверкнув большими темно-карими глазами.

«Неужели это все произошло тогда?» — думал он в четыре тридцать утра. Или позже, когда он, после похорон своей матери, проходил мимо церкви Пресвятой Девы Марии, а она, не узнав его, взяла под руку сопровождавшего ее мужчину и отправилась дальше…

Дядя Джеймс не настаивал на помощи, было очевидно, что она не понадобилась, и они с Льюисом отправились домой тем же путем, каким и пришли сюда. Они пересекли поля и на полпути к Шелли-Гроув дядя Джеймс проговорил, вероятно, забыв, что его компаньону всего двенадцать лет, а не двадцать пять:

— Она вскружит голову любому мужчине, как только станет постарше…

Льюис долго думал, что значит вскружить голову, но так и заснул, терзаемый сомнениями. Смысл сказанного в тот день дядей Джеймсом стал ему понятен лишь через несколько лет.

Последнее, что он запомнил в тот вечер, прежде чем отправился домой, была соседка, идущая по Брук-Пат из церкви с молитвенником в руке. Возможно, именно та книга или неодобрительный взгляд женщины заставили его наконец отправиться спать.

Глава шестая

Квартира Норрисов в доме на Трэпс-хилл была большой, с просторными комнатами, однако она едва ли годилась для маленьких детей. Окна в зале (Алан терпеть не мог, когда так называли гостиную) заполняли почти всю стену и выходили на балкон. В ясную погоду эти окна были открыты, и взрослые могли не волноваться — перила на балконе не позволили бы им упасть на выложенную брусчаткой террасу внизу. Однако для маленьких детей такая опасность сохранялась — они могли проскользнуть между перилами или нырнуть под ними. У Фенеллы, сестры Фреи, были пятилетний сын и дочка, которой скоро должно было исполниться три, и когда по воскресеньям Фенелла вместе с мужем, Джайлсом, навещала стариков, то независимо от того, как тепло было на улице или как ярко сияло солнце, окна оставались плотно закрытыми.

Лишь совсем недавно Алан понял, что терпеть этого не может, просто буря отвращения поднимается в душе. Еще несколько недель назад он уживался с расхожей теорией о том, что любые трудности, с которыми сталкиваются бабушка или дедушка, — это на самом деле не трудности, а, наоборот, удовольствие, даже забава, ниспосланное судьбой испытание, благодаря которому они становятся объектами всеобщей зависти. И все это применялось не только к бабушке и дедушке — они-то, слава богу, уже испытали подобную судьбу еще двадцать пять лет назад, — но еще и к прабабушке и прадедушке, коими они теперь стали. В их возрасте, считал Алан, они заслужили себе хоть немного спокойствия по воскресеньям. А какой может быть отдых рядом с беснующимися малышами, которые делают все что вздумается: прыгают с дивана на кресло, катаются по ковру, стучат в окна, как будто хотят их открыть, без конца требуют кока-колу, апельсиновый сок, печенье и шоколад, которыми заранее запаслась во всем им потакающая и вечно улыбающаяся прабабушка, и забираются на колени к прадеду, чтобы в очередной раз испачкать книгу или газету своими липкими пальцами. Когда он довольно мягко изложил свое мнение Розмари, добавив, что наличие детей у них дома по воскресеньям — это не так уж и плохо, потому что когда они уходят, наступает блаженство, супруга тут же начала упрекать его в неблагодарности. По ее мнению — поскольку она так и не забыла его замечания по поводу их унылой и однообразной жизни, — визитов Фенеллы и ее детей вполне достаточно, чтобы рассеять любые мысли о скуке. Если им повезет прожить еще несколько лет, то и у Фреи появится семья, и она тоже будет приводить своих детей, чтобы повидаться с прабабушкой и прадедушкой. Возможно, это будет происходить по субботам…

Фрея и ее предстоящая свадьба были в данный момент самой популярной темой бесед в семействе Норрис, хотя сам Алан придавал этому событию весьма мало значения. Из небольшого семейного торжества в уютном старом пабе эта свадьба превратилась в вечеринку для двухсот человек в прибрежной гостинице. Тем больше оснований для Розмари купить себе платье, от чего она постоянно отказывалась из-за высокой цены, всегда приговаривая, что она и сама может сшить не хуже. Алан не мог с этим согласиться, но вслух ничего не говорил. Он по-прежнему предлагал ей выделить приличную сумму на готовый костюм, хотя такое предложение было ему не совсем по душе. Из них двоих именно он был феминистом, которому никогда не нравилось представление о муже как о семейном кормильце, дарящем супруге щедрые подарки. Нет, он все-таки придерживался мысли о совместном пользовании материальными средствами. Но все это не имело значения, поскольку Розмари настаивала на том, что сама сошьет себе наряд. Алан предполагал, хотя ни разу о том не заикнулся, что скорее всего такая задача ей не по силам.

Однажды он вдруг понял, насколько мог это понять мужчина, что одежда, которую она шила с тех пор, как они поженились, не была такой уж безупречной. Отвороты получались неровными, кромки спереди были длиннее, чем сзади, вырезы, прорези для пуговиц и обшлага получались не совсем симметричными. Одежду, которую шила его супруга, всегда хвалили только потому, что она делала ее сама, а не потому, что та хорошо выглядела. Медно-красный шелковый костюм теперь пополнит эту коллекцию, но получится, должно быть, еще хуже, чем обычно; Алан признавался себе в том, что Розмари, которая никогда не обучалась этому ремеслу, теперь стала шить хуже, потому что постарела. Ее пальцы стали менее ловкими, и ей нужны были новые очки. Прежде они редко посещали большие вечеринки или важные мероприятия. Предстоящее торжество было очень значительным, и Алан представил, как он сопровождает Розмари — в статусе супруга, которым он редко себя ощущал. Нет, ему будет неловко: он чувствовал это. И он совершил ошибку, когда в последний раз и уже более откровенно пытался убедить жену купить себе готовое платье.

— Говоришь, я растеряла свои навыки? — сказала она в ответ на его замечание, что вырез пиджака получился не таким ровным. А все потому, что она трудилась полночи…

— Да ты взгляни в зеркало. Сама убедишься.

— Я лишь вижу, что ты твердо настроен заставить меня надеть стандартное платье вместо чего-нибудь оригинального.

Они поспорили еще немного, но потом Алан сдался. Ему придется вынести и это платье, и жалостливые взгляды, а возможно, и неозвученные мысли гостей о том, что он слишком скуп, чтобы нормально одеть собственную жену. В общем, он угодил в ловушку половой дискриминации, которой так боялся. Днем они вышли на одну из своих длительных прогулок, но вынуждены были повернуть на Болдуин-хилл, вместо того чтобы продолжить путь по одной из лесных тропинок.

Розмари слишком устала, засидевшись далеко за полночь за своей вечной швейной машинкой.

— И после всех этих усилий ты даже не хочешь, чтобы я это носила…

Алан ничего не ответил. Он посмотрел на четыре припаркованных автомобиля на склоне зеленого холма, уходящего вниз мимо Болдуин-Понд к Блэкуэйр. В занятиях владельцев тех автомобилей, в отличие от него и Дафни, не было ничего необычного: кто-то курил, кто-то рассматривал в бинокль шпиль церкви Хай-Бич, виднеющийся вдали на фоне темно-зеленого леса, а кто-то просто дремал. Немного отступив от Розмари, Алан подумал о Дафни. Он теперь вспоминал ее каждый день: Дафни в отцовской машине, Дафни в его объятиях, Дафни, в темноте снимающая одежду. Нестерпимое желание обладать друг другом вытесняло страх разоблачения…

Алан по-прежнему носил ее визитную карточку в правом кармане пиджака. Ему, конечно, не следовало ее с собой носить. Он должен был оставить ее дома и спрятать в надежном месте. Розмари подошла к нему и взяла за руку — за левую руку, — в то время как правой рукой он нащупал в кармане визитку Дафни. Ему это показалось своего рода изменой и, ослабив пальцы, он вытащил руку из кармана. Они направились к дому.

— Думаю, мне нужно будет сразу прилечь.

— Я принесу тебе чашку чая, — сказал Алан.

Это была еще одна ловушка — устроенная супругой, которая заставляет его в качестве компенсации за неверность оказывать ей мелкие услуги. Но почему он подумал о неверности, если никогда не изменял ей?

Алан пошел на кухню и приготовил чай, налив чашку для себя и еще одну — для Розмари. Она легла полностью одетой, накрывшись пуховым одеялом. Почти готовый медно-красный костюм лежал на краю кровати. Почему? Он не спрашивал. Он возвратился на кухню и положил карточку Дафни на стол: адрес, электронная почта, номер мобильного телефона и домашнего.

Она жила на Гамильтон-террас. В газете он недавно прочитал очерк о наиболее очаровательных уголках Лондона, где была упомянута и Гамильтон-террас. Алан никогда там не был, но он попытался представить себе, как выглядит это место, какие там дома. Наверняка там не так, как у него в Лоутоне. Потом он прочитал, что Лоутон, оказывается, считают одним из самых привлекательных внешних пригородов столицы.

У него не было мобильного телефона, он никогда не чувствовал потребности в нем. Но если бы мобильник у него был, он мог бы звонить отовсюду, он мог бы, — подумал он, смутившись от такой мысли, — тайно звонить. Сегодня Дафни он звонить не станет, но завтра… Завтра он направится прямиком в один из магазинов, где продают технику, и купит себе телефон. Алан сунул карточку Дафни обратно в карман…

ДНК, взятая из костей, обнаруженных в Уорлоке, была в хорошей сохранности. Колин Квелл внимательно ознакомился с отчетом патологоанатома. Большую часть этого отчета не смог бы понять даже самый умный и квалифицированный полицейский. Квелл считал себя умным. Однако никакой пользы в полученных анализах он не видел, поскольку их не с чем было сравнить. Шестьдесят или семьдесят лет назад в районе Лоутона, возможно, жило немало людей, чьи ДНК могли совпасть с материалом, взятым из злополучных костей. Но теперь их нет, они наверняка все умерли. Он мог бы, конечно, попросить кого-нибудь из семейства Бэчелор сдать образцы ДНК, — или, например, ту поразительного вида женщину по имени Дафни Фернесс. Однако все это пригодится только в том случае, если одна из кистей рук принадлежала кому-то из их родственников…

Телефонный звонок от Дафни стал для него настоящим сюрпризом. Она сказала, что позвонит, но Майкл Уинвуд сомневался, что она говорила всерьез; обычно так не делали. Может ли он приехать к ней что-нибудь выпить — только он один? Видимо, поразмыслив, она все-таки пригласила его на ужин. Она помнила, где он жил, и сказала, что нужно сесть на 189-й автобус, который останавливался совсем рядом с ее домом.

Дом, в котором жила Дафни, удивил его еще больше. Гостиная была обставлена ее покойным супругом Мартином. Здесь все выбирал лично он сам — со свойственными ему заботой и вкусом.

— Эта комната напоминает мне о доме моей тети Зоу, — сказал Майкл.

Он заговорил о Зоу, о том, как она всегда к нему хорошо относилась и как теперь, когда ей уже девяносто шесть, он боялся ее смерти…

— Мало кто боится за родственников в таком почтенном возрасте, — заметила Дафни.

— Я не хочу говорить о том, насколько ужасно вели себя мои родители, хотя так оно и было. Мой отец относился ко мне хуже, чем мать; по крайней мере она не была жестокой. Зоу полюбила меня с той минуты, как я к ней приехал. Знаешь, я даже тогда не поверил, думал, она шутит или просто играет со мной.

— Ты часто с ней видишься?

— Она все еще живет в Льюисе. В одноэтажном, но довольно большом доме. Я навещаю ее примерно раз в месяц, и это не какая-нибудь рутина, нет. Мне нравится там бывать.

— Я налью что-нибудь выпить, — сказала Дафни. — Совиньон подойдет?

Когда она вернулась в гостиную, Майкл стоял возле одного из книжных шкафов, мысленно произнося названия книг. Какой он худой и костлявый, подумала она. Хилый, наверное, хотя и не больной. Его лицо было испещрено морщинами, но руки выглядели длинными и красивыми. Он взял бокал с вином и попробовал с явным удовольствием.

— Можно я тебе что-то расскажу?

— Конечно, — ответила она. — Что угодно, Майкл, не стесняйся! Только не говори ничего такого, о чем можешь потом пожалеть…

— Я не буду сожалеть об этом.

Он рассказал ей о том, что сохранил комнату Вивьен в том самом виде, какой она была до ее смерти.

— Я захожу туда и сижу, иногда разговариваю с ней. Твоя комната напоминает мне об этом, потому что здесь тоже красиво и она оформлена примерно в том же стиле. Думаешь, я веду себя неправильно? Ну, скажем, слишком сентиментальничаю, потакаю своим желаниям?

— Да нет. Ведь тебе же так удобно?

— Не знаю. Я не знаю, комфортно ли мне. Но у меня есть такое ощущение, что, наверное, было бы ужасно избавиться от этого. То есть если бы я все там переставил, что-то выбросил и превратил бы в запасную комнату — скажем, в комнату для гостей… На случай приезда кого-нибудь из детей, например… Нет, я бы почувствовал себя обделенным. У меня ведь и так есть две гостевые комнаты. Нужно ли предлагать детям именно эту?..

— А они вообще к тебе приезжают?

— Нет, — ответил он. — Хотя приезжают иногда. Я имею в виду их довольно мимолетные визиты из-за границы. Причем они никогда не остаются погостить. Я чувствую, что должен как-то воспротивиться такому положению дел, но на самом деле ничего им не говорю. Видимо, они счастливы, и слава богу!

— Я никогда не хотела иметь детей. Говорят, человек испытывает сожаление, когда у него нет детей, но лично про себя я такого сказать не могу. Ну что, поедим что-нибудь?

Дафни приготовила пасту с черными оливками и салатом из авокадо и артишоков. На десерт их ждал крем-карамель. Она предложила Уинвуду шропширский сыр с характерной голубой плесенью. Сказала, что давно на него «подсела» и потому надеялась, что и ему этот сыр понравится. Майклу сыр пришелся по вкусу — особенно в качестве закуски к красному вину. В столовой были оранжевые стены и черная мебель. Он спрашивал себя, живет ли она сейчас одна или нет; возможно, у нее и есть кто-то, кого раньше принято было называть «второй половинкой».

Дафни сыграла кое-что из Моцарта. Когда-то раньше Уинвуд слышал это произведение, но с тех прошло уже много лет. Это была музыка, от которой на глаза наворачивались слезы. Хотя Майкл любил такую музыку, он все-таки был рад, что пьеса оказалась короткой. Он уехал после девяти, сказав, что сегодня ему нужно лечь пораньше.

— Знаешь, я иногда пишу стишки об автобусах, — сказал он. — Неважные, конечно. Вот, например: «От улиц родимых автобус мой самый любимый, сто восемьдесят девятый, бежит к Эбби-роуд, листвой объятой…» Ну там и еще есть, но я не хочу тебе досаждать.

Она рассмеялась, чмокнула его в щеку, а потом смотрела, как он направился к остановке и свернул за угол. Было двадцать минут десятого.

Когда Дафни положила тарелки и столовые приборы в посудомоечную машину, зазвонил телефон. Это был один из тех звонков, когда вы знаете, кто звонит. Дафни знала. Конечно, она могла бы и не знать, ведь ее телефон был без определителя, на котором высветился бы номер. Но сейчас она догадывалась безо всяких определителей и, сняв трубку, тут же произнесла:

— Привет, Алан.

Он не представился, да ему и не нужно было.

— Я звоню с переносного телефона, не с мобильника… Вряд ли можно было бы узнать, кто звонит.

— Ну, мне-то удалось.

— Ну да, хрипло сказал он. — Я вышел на балкон с пятнистой кошкой.

— Ты долго раздумывал, прежде чем набрать мой номер…

— Да. Я боялся. Нам нужно увидеться. Как можно скорее. Может, в пятницу?

— Конечно. Я тоже хочу тебя видеть. Во второй половине дня. В любой день. Предварительно позвони.

Спотти почуял запах дыма, когда они вместе со Стэнли повернули за угол. Он уселся на тротуар и заскулил. Пожар, видимо, начался в одном из домов на Фарм-Мид; со стороны дороги казалось, что дым струится откуда-то из задних окон. Женщина, лицо которой Стэнли было знакомо, выбежала из открытой парадной двери со сковородкой в руке. К тому времени он уже успел вызвать пожарную команду.

Привязав Спотти к одному из деревьев на тротуаре, Стэнли подошел к женщине и спросил, что случилось. Та положила дымящуюся сковородку на клумбу.

— Я жарила картошку, — всхлипывала женщина. — Обожаю жареную картошку…

Это было видно по ее тучным формам, заметил про себя Стэнли.

— А что же ваша дымовая сигнализация? Не сработала?

— Я вытащила оттуда батарейки. От этого писка я всякий раз вскакивала как угорелая…

Что тут скажешь, подумал Стэнли. Оставалось лишь упрекнуть ее за подобную неосмотрительность, но он не успел произнести ни слова, а если бы и успел, то все слова утонули бы в реве сирен. Пожарные выскочили из машин и бросились по дорожке к дому, на ходу раскатывая шланги. Двое несли огнетушители. Любительница картошки хотела было последовать за ними, но ей не позволили и отослали обратно. К тому времени Стэнли отвязал собаку и, поскольку Спот наотрез отказался идти дальше, отправился домой.

Это был всего лишь второй пожар в его жизни. Во время войны, когда он был ребенком, Лоутон был удивительно тихим местом. Вот Ист-Энду тогда доставалось изрядно, этот район сильно пострадал от бомбежек. Стэнли видел фотографии и фильмы о блицкриге, хотя тогда домашнего телевидения еще не было. Вместе с братьями и сестрой он собирал куски искореженного металла — осколки зенитных снарядов, иногда слышались отдаленные разрывы бомб и канонада артиллерийских орудий. Местные жители в ужасе скрывались в бомбоубежищах, но никаких пожаров не было, немцы не сбрасывали сюда зажигательные бомбы. Но единственный пожар, который ему довелось наблюдать, был довольно крупным.

Случилось это в декабре, кажется, в 1944 году; Стэнли помнил, что это произошло на следующий день после его дня рождения. Они с Джорджем шли домой из школы на Родинг-роуд. Это была средняя школа, где Джордж учился уже год, а Стэнли только что поступил. Обычно они возвращались домой по Тайсхерст-хилл, но в тот раз пошли через Холм, потому что Джордж предложил посмотреть, что сталось с их водоводами. Это случилось после того, как мистер Уинвуд выгнал их всех оттуда. Правда, нельзя сказать, что прошло слишком много времени — наверное, несколько недель, может быть, месяц, не больше.

Они увидели, как позади дома под названием Эндерби, в котором жили Уинвуды, клубится черный дым. Дымилось что-то в саду за домом, и они остановились посмотреть.

Майкла там не было. Стэнли вспомнил, как об этом ему сказал Джордж. Мистер Уинвуд, оказывается, отослал его куда-то к тетке. На что тогда Стэнли заметил:

— Он всех прогоняет.

Они увидели рвущиеся к небу языки пламени. Поднялся ветер, и огонь с каким-то ревом рвался в зазор между Эндерби и забором, огораживающим участок Джоунсов. Мальчики забрались под навес, примыкавший к забору, и в этот момент подъехали пожарные машины. Их сирены тогда звучали даже громче и страшнее, чем теперь. Хотя и те времена были, наверное, пострашнее, чем сейчас, когда он стал свидетелем переполоха от подгоревшей сковородки. Когда выскочили пожарные со шлангами, вышел мистер Уинвуд и кратчайшим путем провел их к месту пожара. Но потом он вернулся и, заметив Стэнли и Джорджа, стал ругаться и размахивать руками.

— Эй, вы двое, убирайтесь домой. На что вы тут таращитесь, дьявол вас побери?!

В те времена взрослые детей так не ругали. Мальчики ушли. Им так и не удалось посмотреть, что случилось с их водоводами. Лишь много лет спустя Джордж приобрел этот участок земли в собственность. Стэнли так и не понял, почему возник пожар в Эндерби, и никогда не спрашивал брата об этом, хотя тот, возможно, и знал ответ.

Интересно, а где же были тогда все остальные? Например, Дафни, ее мать и брат? Возможно, Дафни до сих пор все помнит…

Стэнли извинился перед супругой за то, что поздно вернулся домой. Сказал, что во всем виноват Спотти, отказавшийся идти привычной дорогой из-за пожара.

— Знаешь, это ведь я вызвал пожарную команду.

— Ты у меня просто герой, — сказала Элен. — Сейчас это называется пожарной службой. Твой обед готов, дорогой.

Иногда он думал, что женился бы на ней, даже если бы она и не умела готовить, но этот фактор явно сыграл свою роль. Сегодня его ждали жареные кальмары, «петух в вине», а на десерт — «итонская мешанина»[13] или фруктовый салат — на выбор. Он выбрал себе «итонскую мешанину», втягивая свой когда-то плоский живот.

— А как в наши дни называются пожарные машины, дорогая?

— Так и называются: пожарные машины, — ответила Элен.

Глава седьмая

А Дафни действительно помнила тот пожар в Эндерби. Сначала она почувствовала запах. Это был запах, знакомый теперь каждому человеку в мире, но не тогда. Кто тогда мог иметь автомобиль? Даже у ее отца, который был (с его же слов) «весьма зажиточным», собственный автомобиль появился лишь несколько лет спустя. Бензин раздобыть было трудно. Она впервые поняла, как пахнет бензин, когда ее дядя приехал как-то к ним на машине, вытащил металлическую канистру и стал наполнять бак. И вот девочка снова почувствовала этот специфический запах. Она открыла окно на кухне. На улице запах был еще сильнее.

На часах тогда было без двадцати пяти четыре. Она только что вернулась домой, быстрым шагом преодолев путь через холм от Лоутонской средней школы для девочек, которая располагалась в самом начале Олдертон-хилл. По дороге домой она поздоровалась с миссис Мосс, которая подрабатывала уборщицей у мистера Уинвуда. Все называли ее Кларой, но мать сказала Дафни, что девочке лучше обращаться к ней «миссис» и называть горничной. На кухне она обнаружила записку, в которой говорилось, что мать отправилась повидать бабушку на Бруклин-авеню и вернется не раньше четырех. В холодильнике лежали сандвичи с яйцом. Дафни знала, что во время войны мало кто имел в доме холодильник. Что касается сандвичей с яйцом, то, как бы тяжело ни приходилось в те годы, куры все-таки не перевелись и по-прежнему бегали везде, кудахтали и несли яйца. И хотя на яйца как на продовольственный продукт тоже вводились нормы, их все-таки было много. Она взяла бутерброд с собой на улицу. Выйдя на выложенную брусчаткой террасу, она смогла разглядеть через забор и кустарник, что весь сад Уинвудов охвачен огнем и языки пламени уже вплотную подбирались к сараю с противоположной стороны их забора, угрожая летнему домику Эндерби-хауса.

Дафни слегка растерялась. Она должна была позвонить — но кому, куда? Видимо, от нее требовались какие-то действия, но что именно сейчас предпринять, она не знала. Как только девочка подумала, что ей нужно все-таки попробовать, и повернулась, чтобы броситься в дом к телефону, послышался вой пожарных машин. Ворвавшись в гостиную и распахнув настежь окно, она увидела пожарные машины, а неподалеку от них Джорджа и Стэнли Бэчелоров. Потом из дома вышел мистер Уинвуд, энергично размахивая руками и что-то крича. Ее он не заметил. Дафни ушла в сад за домом. Она чувствовала тепло от разгорающегося пожара; это все равно что находиться рядом с сильным электронагревателем. На противоположном краю лужайки она нашла тачку, которую оставил садовник; забравшись на нее, девочка стала наблюдать. Пожарные уже направляли свои шланги на огонь, пытаясь не дать тому погубить летний домик; однако спасти сарай и старый ясень не удалось. Ветви дерева уже обуглились, а остатки сгоревшей осенней листвы ветер разносил по саду. Огонь охватил ствол, рассеивая искры и переплетаясь среди ветвей.

Дафни помнила, как тогда у нее вырвалось:

— О, бедное дерево…

В этот момент в дом вошла ее мать и, увидев дочь, подбежала к ней.

— Дорогая моя, что с тобой? Что здесь произошло?

— Не знаю.

Она не стала рассказывать матери про запах бензина. Это была лишь одна из многих вещей, о которых она ничего не сказала своим родителям. Она не хотела никому доставлять неприятности. Гораздо безопаснее было помалкивать.

— Все началось, как только я вернулась из школы. Я подумала, что нужно вызвать пожарных, но кто-то уже успел это сделать раньше меня…

Она не испугалась и не встревожилась, даже когда прибыли пожарные машины. Что делал мистер Уинвуд остальную часть дня, она не знала, да и не спрашивала. Ее родителям он не нравился, так зачем о нем было говорить? Она никогда не упоминала о соседе, памятуя об их неприязни. Что касается неудобных тем, то здесь лучше помалкивать. Перед тем как стемнело, она вновь забралась на тачку, чтобы еще раз посмотреть на соседский двор. Сарай полностью сгорел, летний домик частично обуглился — особенно со стороны сада. Огонь был полностью потушен, и кругом лежал только пепел. Она вспомнила, что некоторое время возле сарая лежала куча дров, из-под которой выглядывал край какого-то большого мешка. Разглядеть его содержимое было трудно, и она, собственно, даже не задумывалась над этим. Тем более что он был завален дровами, палками и разным хламом. Теперь все это сгорело. Утром мистер Уинвуд пришел туда с факелом и граблями. Из своего окна в спальне Дафни заметила, как он старательно разгребает пепел, наклоняется, что-то вытаскивает. Высокий забор и наступившие сумерки мешали ей толком все рассмотреть. К тому времени, когда Уинвуд закончил, пошел дождь, вскоре превратившийся в ливень.

Все это случилось так давно, размышляла она, пока ждала Алана, и, без сомнения, что-то она уже забыла. Возможно, она расскажет ему, что запомнила, а может быть, и нет. Возможно, когда придет время, она расскажет ему все. Дафни сказала, чтобы он приезжал днем, в любое время с двух до пяти. Это даст ему больше свободы действий. Она вспомнила один отрывок из Роберта Браунинга — по сути, единственный, за исключением общеизвестного «В Англии весной», который знают все:

Приду к ней в ночь спустя три дня,

Но кратки ночи, скор рассвет,

Лишь два часа — и ночи нет…

Что бы с нами ни случилось, думал Алан, направляясь по знакомой дороге к станции Лоутон, что бы ни случилось с Дафни и со мной, — пусть мы никогда не превратимся в пожилую пару, которая, взявшись за руки и сидя в инвалидных креслах, дружно смотрит телевизор. Все что угодно, только не это. Последнее, о чем напомнила ему Розмари, когда он выходил: надо уговорить Роберта Флинна, чтобы они с Изабель непременно приехали к ним на обед. Пусть сообщит, в какой день они смогут выбраться в гости. Алан, правда, мог и забыть об этом, что Розмари, впрочем, едва ли удивило бы. Она в последнее время часто слушала песни Тэмми Уайнетт,[14] приговаривая при этом, что он всего лишь мужчина. Швейная машинка сегодня была накрыта чехлом: Розмари в ожидании дочери и внучки — Джудит и Фреи — обошлась без ее помощи. Она вручную наметывала край платья. Алан уже в третий или четвертый раз смотрел на карту Лондона, находя на ней Гамильтон-террас. Сейчас он уже точно знал, где находится эта улица, и мог бы запросто отыскать дом Дафни — даже в темноте при отключенных уличных фонарях.

Словно подросток, он не знал, что сказать, когда она откроет ему дверь. И все же раздумывал, что бы ей такое сказать. Теперь, когда Алан вышел из поезда и шел вдоль канала к мосту и на Майда-Вейл, он чувствовал, что у него попросту отнялся язык. Теперь, когда оставалось пройти всего несколько сотен шагов, он хотел, чтобы это расстояние оказалось длиннее. Чтобы потянуть время, он даже присел на скамейку и отдышался. Потом встал и перешел на противоположную сторону улицы — прямо к заветной двери.

— А где дедушка?

Розмари ответила, что тот отправился в город повидать старого приятеля, мистера Флинна.

— Ах, мама, — заметила Джудит. — Ты говоришь, как Джейн Остин.

— Что же в этом плохого?

— Ничего, ничего, бабушка, — сказала Фрея. — Говори, как тебе вздумается. Почему нет? Ведь уже поздно меняться. — Они пили чай и ели морковный пирог, который Розмари приготовила утром. — Обязательно расскажи дедушке новости. Мы нашли себе квартиру и взяли ипотеку. Надеемся, что переедем туда как раз перед свадьбой.

Розмари, которая уже поднесла на вилке кусок пирога ко рту, вдруг опустила его на тарелку. Она единственная, кто ел пирог с помощью вилки.

— А разве нельзя подождать с переездом и сделать это после свадьбы?

— Но мы ведь и так прожили вместе несколько лет, бабушка. Какая теперь разница?

— Очень жаль, что ты не понимаешь таких вещей. Это называется жить во грехе. И насколько я понимаю, вы до сих пор этим занимаетесь.

Это несколько испортило общее настроение. Через несколько секунд тишины Розмари попыталась разрядить обстановку, но формулировка ее фразы оказалась снова неудачной:

— Ну и где эта ваша квартира?

— Интересно, — заметила Джудит, — почему слово «ваша» придает вопросу такой уничижительный смысл?

— Ну ладно, мама. Оставь. Она в Сент-Джонс-Вуде, бабушка. Примерно напротив площадки «Лорде».

— О да, поле для крикета, — проговорила Розмари. — Ну что ж, замечательно.

Алан едва обратил внимание на то, как выглядит ее дом. Он прошел через застекленную галерею и нажал на кнопку звонка. Раздался именно звонок, а не гудки или музыка. Когда дверь открылась, он шагнул внутрь и без лишних и скорее всего ненужных слов заключил Дафни в свои объятия, поцеловал в губы и прижался к ней всем телом.

— У нас впереди длинный разговор, — сказал он, отпустив ее. — Нам есть что вспомнить и о чем напомнить друг другу.

— Чтобы мы знали все о жизни друг друга и ничего не упустили.

— Мне нужно снова к тебе привыкнуть, хочется узнать все подробности…

— Но я и так люблю тебя, — ответила женщина, и его сердце подпрыгнуло. — Думаю, я полюбила тебя с тех самых пор, когда мы целовались на стоянке, — на Болдуин-хилл, там, у леса. Помнишь?

— Да, конечно, — сказал Алан.

— Давай присядем. Заходи. Видишь — вот большой диван, мы сядем на него и выпьем вина. Красного. У меня есть бутылка замечательного бургундского. Попробуешь?

Алан молча кивнул.

Взяв по бокалу вина, он сидели, смотрели друг на друга и беседовали. О том, как протекала их жизнь, о том, чем они занимались, где побывали. Не сдержавшись, Алан посетовал, что жизнь его течет довольно уныло, что он прожил ее, почти никуда не выезжая, и даже не менял места работы. Он ни разу не назвал имя Розмари, даже не упомянул про жену; она же лишь пару раз вспомнила о первом муже, потом — о втором. Алан всегда думал о времени как о чем-то постоянном, текущем размеренно с одной и той же скоростью. Он бы не поверил, что оно может пролететь так быстро…

— О, Алан, — вдруг вырвалось у нее, когда он рассказывал что-то о своей жизни, — прошу тебя, никогда не называй меня любимой или дорогой, хорошо? Называй меня по имени.

— Дафни.

— Да, всегда только Дафни.

Затем он снова поцеловал ее, и оба, заключив друг друга в объятия, легли на мягкий диван. Он снова почувствовал себя молодым. Для этого даже не нужно было закрывать глаза. Он положил руку на ее левую грудь, но Дафни мягко отстранила ее.

— Не сейчас, Алан. В другой раз. Скоро.

Он мог уехать домой самое позднее в девять тридцать.

— За углом есть персидский ресторан, — сказала Дафни. — Мы можем сходить туда.

— Почему персидский? Почему не иранский?

— Не знаю. Но когда речь идет о ресторане, то он всегда персидский. Его недавно открыли. У нас есть еще корейский — то есть, по-видимому, южнокорейский. Когда ты будешь сюда приезжать, мы обойдем здесь все злачные заведения.

Возможно ли это? На станции Уорик-авеню, незадолго до прихода поезда, они снова поцеловались, и Алан, глянув через ее плечо, понял, что на них никто не смотрит. Пожилые люди не привлекают такого внимания, как молодежь.

В отличие от братьев Бэчелор, старый мистер Ньюмен с юности был строителем. Время от времени Джордж и Стэнли занимались то кирпичной кладкой, то окраской помещений и наслаждались своей ролью прорабов, а Гарри Ньюмен был настоящим строителем. Своему внуку Льюису он сказал, что ему всегда хотелось построить собственный дом — дом для себя, но на это никогда не было времени, он был слишком занят: нужно было зарабатывать на жизнь, обеспечивать жену, ставить на ноги детей. Уйдя на пенсию, он стал сетовать на то, что ему нечем заняться. Это типичная жалоба мужчин его возраста.

— Если ты пока не можешь построить себе дом, дед, — сказал ему Льюис, — то мог бы начать с бомбоубежища.

Британский домовладелец мог построить себе бомбоубежище двух видов — Андерсона и Моррисона — названных так по именам придумавших их политиков. В газете Льюис отыскал их описания. Первое состояло из деревянных распорок, рифленого железа и мешков с песком, а второе представляло собой металлическую конструкцию, достаточно прочную, чтобы удерживать наверху еще и жилое помещение. Он показал статью деду, не зная — не веря, что такое возможно, — что Гарри Ньюмен, за исключением лишь слов, напечатанных очень крупным шрифтом в «Дэйли-Миррор», уже не может читать. Старик заявил, что такая куча хлама ему не нужна и что он построит бомбоубежище по собственному проекту. Так он и сделал. Но он сделал его для сына и его семьи в саду за домом Ньюменов на Брук-роуд. Его собственный дом находился на Родинг-роуд и относился к муниципальному фонду: там строить было нельзя.

Вышло очень хорошее бомбоубежище, и вскоре все поняли, что и родному Лоутону, видимо, не избежать бомбежек. Когда каждую ночь выли сирены, причем иногда по нескольку раз, Ньюмены — все пятеро — то и дело спускались вниз с флягами чая, грелками, одеялами и, конечно, сандвичами с яйцом. Но эта работа подорвала Гарри. Здоровье у него пошатнулось. Льюис — уже будучи врачом — считал, что фактически это была транзиторная ишемическая атака, сейчас вполне поддающаяся лечению. В то время она была мало изучена и обычно приводила к инсульту. Именно так и произошло. Льюис помнил беспомощную руку деда, его искривленное лицо, а потом бесконечные разговоры о его скорой смерти. Гарри так и пролежал у них на Брук-роуд последние месяцы до смерти, и теперь эта комната была освобождена для дяди Джеймса, который мог приехать к ним погостить.

Льюис так и не понял, почему дядя Джеймс захотел у них остаться: поначалу казалось, что ему здесь не так уж и нравится. Лоутон был местом довольно скучным, здесь нечем было заняться. В лондонском Ист-Энде, где Джеймс поступил в институт и где у него имелась комната, было совершенно безопасно: многие месяцы этот район не подвергался бомбежкам. Не было никакого смысла жить здесь, в Лоутоне и каждый день ездить в Лондон на метро. Льюису Джеймс понравился, и он был рад, когда дядя «сменил пластинку» — как любила повторять мать — и решил у них остаться. Причина, по его же собственным словам, заключалась в том, что отец Льюиса вскоре мог быть призван на воинскую службу. Его же, Джеймса, не призовут; он якобы находился на альтернативной службе, в числе резервистов, и мог остаться здесь, чтобы позаботиться о сестре. Большая часть из этого, как Льюис узнал позже, была неправдой; не было никакой альтернативной службы и никакого призыва. Чарли Ньюмен, которому уже было под сорок, мог совершенно не беспокоиться.

Вскоре после этого Джеймс начал выходить из дому по вечерам, иногда возвращаясь глубоко за полночь. Льюису никто ничего не говорил, но он чувствовал, что его родителям это не нравится. Потом Джеймс попросил его показать водоводы. Льюис уже не помнил, как дядя узнал о них, мальчик, должно быть, когда-то сам проболтался, а теперь жалел об этом. Дядя сказал, что там ему не понравилось, однако Льюис сомневался. Возможно, Джеймс ходил туда без него — скорее всего вечером, в темноте. Ведь он подолгу не являлся домой. Но почему? Если бы другие — Бэчелоры, Дафни Джоунс, Ричард Парр, Алан Норрис, Розмари Уортон, Майкл Уинвуд и Билл Джонсон — если бы они видели, что он ходит туда, то сразу подумали бы на него, Льюиса. Ему бы тогда точно от них досталось! Но никто из них никому не рассказывал о подземельях и уж тем более никого туда не водил.

Джеймс пробыл у них все лето 1944 года, а потом, ближе к концу года уехал, так никогда и не вернувшись. Льюису казалось, что это случилось в ноябре или декабре, но, возможно, он и ошибался. Его мать некоторое время беспокоилась, но нельзя сказать, чтобы она не находила себе места.

— Наверное, уехал куда-нибудь за границу, — говорила она. — Ему всегда хотелось. Ни слова благодарности! И это после того, как он множество раз гостил здесь!

Чарли Ньюмен заявил в полицию о пропаже шурина, но те не захотели начать розыск. Разве можно, сказали ему, считать пропавшим молодого человека в возрасте двадцати пяти лет, абсолютно здорового и в здравом рассудке? Скорее всего он уехал по собственному желанию. Чарли сказал, что Джеймс, наверное, сожительствовал с какой-нибудь девчонкой — как обычно любила выражаться его супруга, чтобы не слишком травмировать детскую психику. Но все равно у дяди была какая-то тайна. Льюис чувствовал, что что-то здесь не так, что он чего-то не понимает. Он дал себе обещание никому об этом не рассказывать до поры до времени. И продержал рот на замке целых тридцать лет, пока как-то раз не рассказал своей Джо.

Тогда он был всего лишь ребенком. Он знал кое-что о рождении детей, потому что Норман Бэчелор рассказывал всем о том, что родился прямо на кухонном столе, о том, как было больно его матери. Но он ничего не знал о том, как Норман очутился внутри у миссис Бэчелор. Многие годы он не задумывался над тем, что видел в бомбоубежище.

— Я читала об этом книгу, — сказала Джо. — Ну, о чем-то подобном. Кажется, «Сводник». И еще есть фильм. Там мальчик становится свидетелем сексуальных сношений одной парочки, только не знает, что это такое.

— Совсем как я.

— А что именно ты видел?

Однажды днем он спустился в бомбоубежище, чтобы забрать оставленную там книгу. Должно быть, это было в разгар летних каникул, потому что он точно помнит, что в школу не ходил. А ночью по радио предупреждали о предстоящем воздушном налете. Налет, правда, был недолгим, но они об этом не знали, и поэтому, когда все отправились в убежище, Льюис захватил с собой книгу.

Так вот в бомбоубежище было темно, но через решетку в двери он заметил горящую свечу. Он слегка приоткрыл дверь и увидел двух человек на нижней койке. Женщина лежала на спине, а мужчина — сверху, он двигался вверх и вниз, но ей, судя по всему, не было больно. Этот мужчина был его дядей Джеймсом. Лица женщины он не видел, и ему показалось, что его они тоже не заметили. Он отступил назад. В голове возникло странное ощущение, что он увидел то, чего не должен был видеть. И услышал то, что не должен был слышать, — какие-то вздохи, издаваемые женщиной. Но это явно не были сдавленные крики боли…

Он поднялся по ступенькам наверх. Если бы тогда кто-нибудь спросил его, как он себя чувствует, то он ответил бы, что расстроен. Он не мог плакать, хотя ему очень хотелось. Правда, он не знал почему. Джо захотелось узнать, почему эти люди туда пришли. Ну не смешно ли в середине дня заниматься любовью в бомбоубежище?

— Людям в то время было некуда пойти. Это ведь происходило в сороковые годы.

Джо была моложе его, и она могла уже не застать те времена, когда заниматься любовью полагалось лишь супругам.

— Они не могли пойти в гостиницу. Их скорее всего попросили бы предъявить свидетельство о браке.

— А ты разузнал, кто была та женщина?

— Я ведь был всего лишь ребенком, Джо. Меня это не интересовало. Я даже не подумал об этом. Все, что я помню о ней, — так это то, что она носила чулки и у нее были рыжие волосы. Теперь мне кажется, что когда Джеймс хотел взглянуть на наши водоводы, у него в голове вертелась мысль, что там можно было встречаться с той женщиной. Увидев, он, естественно, понял, что это место едва ли годится для таких свиданий. Возможно, после нескольких попыток такой же вывод он сделал и насчет бомбоубежища…

— То есть получается, что он и та женщина решили вместе сбежать?

— Думаю, что да. Так, видимо, подумали и в полиции, когда наотрез отказались разыскивать Джеймса.

— А что это за книга, которую ты хотел тогда забрать в бомбоубежище?

Льюис рассмеялся. Как же много времени прошло с тех пор.

— Вероятно, «Граф Монте-Кристо». Именно тогда я прочитал эту книгу в первый раз.

Глава восьмая

Примерно через год после смерти Вивьен Майкл забросил свой автомобиль. Он был ему нужен лишь для того, чтобы возить жену и ее инвалидное кресло. Он крайне редко использовал машину без единственной своей пассажирки. Теперь, когда Вивьен не стало, садиться в автомобиль без нее было просто невыносимо, временами он даже стал чувствовать острую боль в области сердца. Смысл автомобиля остался лишь в том, чтобы иногда ездить в Льюис, где жила Зоу. Машина стояла на улице — на парковке для местных, — и чтобы совсем не посадить аккумулятор, Майкл вынужден был пару раз в неделю кружить по Уэст-Хэмпстеду: по Форчун-Грин-роуд, по улицам, названным в честь древнегреческих героев — Агамемнона, Ахиллеса и так далее. Иногда он выезжал на Шут-ап-хилл и возвращался обратно по Айверсон-стрит. Аккумулятор иногда все-таки садился, и тогда он вынужден был звонить в Королевский автомобильный клуб. Поначалу они заряжали ему аккумулятор бесплатно, в рамках программы помощи членам клуба, но потом заявили, что если так будет продолжаться и дальше, то придется выставить ему счет на оплату. Тогда Майкл окончательно отказался от каких-либо поездок и испытал при этом значительное облегчение.

Тетя Зоу, которая на самом деле не была его тетей и которую он никогда так не называл, жила в Льюисе. Теперь он ездил к ней на поезде, любуясь по пути великолепными сассекскими пейзажами, чего раньше ему не удавалось. Навещать Зоу всегда доставляло ему удовольствие, он никогда не считал это для себя обязанностью. И поезд для этого подходил как нельзя лучше.

Зоу как-то сразу положила конец ужасам его детства с того самого момента, когда он впервые ее увидел. Матери у него не было, она исчезла куда-то в тот год, когда они с друзьями обнаружили водоводы. Отец сказал, что она якобы умерла; потом что больна и лежит в больнице; потом — что все-таки умерла. Нет, она не проявляла к Майклу особой любви, но все же была его матерью. Он жил в доме под названием Эндерби вместе с отцом. Тот разговаривал с ним только в том случае, если нужно было дать сыну какое-нибудь наставление, отчитать за что-нибудь или накормить — чаще всего это были сандвичи с рыбной пастой и «Спамом».[15] Потом вдруг оказалось, что его мать не умерла, а уехала куда-то, бросив их с отцом. Майкл еще помнил замешательство и недоумение, которые охватили его в тот день.

Отец прознал про водоводы, пришел туда как-то раз и выгнал оттуда всех детей. Он настрого запретил им туда приходить. Майкла и всех его друзей он отправил домой. Потом Уинвуд-старший сказал Майклу, что тот должен уехать к его двоюродной сестре. У нее, по словам отца, был хороший дом и новый муж, и Майклу нужно было привыкнуть к ней и даже полюбить.

— Я никогда ее особенно не любил, — заявил Уинвуд-старший, — но ты все-таки не такой, как я, и, возможно, у тебя получится. В общем, либо полюби, либо смирись с тем, что есть. Она говорит, что пару раз тебя видела. Я что-то не помню, но, может быть, ты помнишь? Собственных детей у нее нет, она не может их иметь, и она очень хочет взять тебя к себе. Это главное. В четверг поедешь к ней в Льюис на поезде.

Джон Уинвуд, которого больше никто не называл Вуди, отправился по лестнице наверх и начал напевать гимн «Пребудь со мной». Майкл не слишком доверял отцу, для этого у него и не было особых причин, но он все-таки думал, что тот тоже сядет с ним в поезд. Но у Джона, оказывается, не было ни малейших намерений это делать. Он сложил вещи Майкла в мешок, на сей раз напевая «О, Боже, наша помощь в веках прошлых», запихнув туда носки и одежду, из которой Майкл уже вырос. Он поехал вместе с ним на станцию, посадил в поезд. Отец сказал, что поговорил с проводником и дал ему на чай, чтобы тот присмотрел за Майклом в пути. А потом просто ушел, не дожидаясь, пока поезд тронется. Напоследок он проворчал, что забыл захватить приготовленные в дорогу сандвичи. Эта поездка в поезде, нескончаемый дождь, капли, бьющие по стеклам вагона, не по-сентябрьски холодная погода — все это сложилось в самое мрачное утро в жизни Майкла. Его охватило тогда странное чувство — смесь паники и отчаяния. У него был билет, но при этом ни пенса денег. Ему хотелось в туалет, но он понятия не имел, где его искать. Он не знал, есть ли вообще туалет в поезде. Дама, которую он запомнил на всю жизнь — полная, очень дружелюбная, с небольшой собачкой на коленях, — спросила, все ли с ним в порядке и кто из взрослых сопровождает его. Майкл, не зная, куда деться от стыда, робко спросил у нее, нет ли здесь уборной, и дама тут же вызвалась проводить его, взяв своего йоркширского терьера в охапку. После этого, несколько расслабившись и успокоившись, он погладил песика и разговаривал с ней до самого Льюиса.

Дама помогла ему сойти с поезда, несла его чемодан — поскольку сам он даже не мог его поднять — и сказала, что побудет с ним, пока за ним не придет его тетушка. Но едва она это сказала, как к ним подошла невысокая, аккуратно одетая, симпатичная леди в цветном платье. Она наклонилась к нему и спросила, можно ли ей поцеловать его. После поцелуя Майкл почувствовал восхитительный аромат роз.

— Ты приехал один?!

Это был самый сильный упрек со стороны Зоу, который он когда-либо слышал от нее в адрес его отца. Она тепло поблагодарила даму с собачкой и отвезла Майкла на машине к себе домой. На машине! Которую она сама водила! Она была, конечно, не первой женщиной-водителем, которую он знал, но одной из немногих. Зоу с такой нежностью и добротой расспрашивала его обо всем — что ему нравится делать, что он любит есть, во что играть, — что поначалу он решил, что все это происходит во сне, а не на самом деле. Но это было наяву, худшее утро в его жизни сменилось одним из лучших дней, и с тех пор Зоу, а также ее муж Крис и собака обеспечили ему счастливую и в общем-то беззаботную жизнь. Это счастье продолжалось долгие годы, омрачаясь лишь незначительными неприятностями, которые всегда в той или иной степени сопровождают человека — пока не случилось самое ужасное — смерть Вивьен.

Среди упомянутых «незначительных неприятностей» был его первый брак. Конечно, Бабетта была ошибкой. Он женился на ней, потому что, когда молодому человеку исполняется двадцать четыре года, он обручается с девушкой, потом женится на ней. Обычно это первая девушка, к которой он ходит на свидания, — чаще всего какая-нибудь машинистка. В его случае — секретарша, работавшая в одной из юридических контор Льюиса, куда он поступил после окончания университета. Бабетта была довольно симпатичной и на редкость словоохотливой. Он сразу придумал для нее определение, которое потом надежно закрепилось в голове: «легкомысленная». В конце каждой фразы, которую она произносила, она хихикала. Некоторое время это его забавляло. Теперь, если он вообще вспоминал о ней когда-нибудь, то ломал голову над тем, как он мог на это попасться. За двадцать или тридцать лет ее хихиканье просто раскромсало бы его нервы. Но надо сказать, что его мрачный сарказм тоже был для нее не подарок и порой доводил до слез. Конечно, для них сгодилось бы сожительство, но никак не брак… Кто, если только не какой-нибудь пуританский фанатик, мог заклеймить такую систему? В их с Бабеттой случае, когда казалось, что разойтись просто так нелегко, поскольку ни один из них не совершил прелюбодеяния и не оскорблял партнера, Бабетта вдруг влюбилась в какого-то высокопарного глупца, вскружила ему голову и сбежала от Майкла. К тому времени законодательство существенно изменилось, и по закону от 1973 года Майкл получил быстрый развод.

Вивьен была дочерью кузины Криса — на семнадцать лет моложе Майкла. Они познакомились на одной из семейных свадеб. Она была совершенно не похожа на Бабетту: высокая, стройная, с оливковой кожей и с черными волосами, очень спокойная. Эта женщина смеялась только тогда, когда было над чем смеяться. Она работала директрисой (так их тогда называли) начальной школы в Уэст-Хэмпстеде, а Майкл — в юридической конторе на Финчли-роуд. Они купили себе дом на Ингем-роуд, рядом с автобусной остановкой. Это место вдохновляло Майкла на поэзию.

Иногда ему казалось, что он любил ее слишком сильно, а их детей — не очень. Это, естественно, не значит, что он не заботился о них неизмеримо больше, чем его родители заботились о нем самом. О детях никогда не забывали, и его возможный недосмотр или безразличие Вивьен всегда восполняла своим безмерным обожанием. К своему стыду, он иногда — когда оставался наедине с собой — признавался, что не слишком переживал бы, если бы у них с Вивьен не было детей. Он ревновал даже из-за ее любви к ним, хотя она отнюдь не обделила его своей любовью, не взяла у него ни капли, и он знал об этом. Трудность заключалась в том — он понял это благодаря самоанализу, — что он испытывал проблемы с любовью, то отдавая слишком много, то недостаточно, не зная, как с ней правильно обращаться.

Она умерла молодой, по крайней мере для него сорок девять лет были еще молодостью. В то время рак молочной железы был практически неизлечим. К тому времени дети уже поступили в университет. Оба были умны, хорошо учились. Сын работал над дипломом, дочь продолжала обучение в медицинском колледже. Они иногда навещали его, но только потому (или, может быть, так ему казалось), что Ингем-роуд ассоциировалась у них именно с матерью. Они никогда не поднимались на второй этаж в комнату Вивьен. Ее спальню он оставил в том виде, в котором она была при ее жизни. Что касается его, то он продолжал в том же духе — проводя экспертизы и составляя контракты для своих клиентов. Как он однажды себе признался, его сердце было разбито. Но это была не та давняя травма, когда его бросили родители. Вивьен смогла залечить ее, но теперь и она ушла. Будучи ребенком, он никогда не плакал. Он знал, что это бесполезно. Но после смерти Вивьен слезы часто лились из его глаз. Может быть, это жалость к самому себе? Возможно. Просто у тех, кто смеется над ней, никогда не было повода ощутить ее.

Все новости об отце сообщала ему Зоу. Отец не был богат. Он женился еще дважды. Первую из этих женщин звали Маргарет, и она потом тоже умерла. Но ее смерть наступила после долгой и, судя по всему, счастливой совместной жизни. Его последняя жена была богатой, очень богатой женщиной, и после ее смерти Уинвуд-старший сделался богачом. Майкл познакомился с Шейлой на одном из крайне редких мероприятий, когда они виделись с отцом, и она ему понравилась. Конечно, к тому времени он был уже не в том возрасте, чтобы судить слишком строго, но эта женщина все-таки произвела на него впечатление — хотя бы тем, что была совершенно не похожа на его мать. После смерти Шейлы отцу досталось все ее состояние, включая большой особняк в Норфолке, в котором они жили, и все деньги — к тому времени эта сумма значительно увеличилась благодаря банковским процентам, — которые она унаследовала еще от своего отца. Зоу рассказала Майклу, что это позволило Джону с комфортом поселиться в приюте. Нет, не в обычном доме для престарелых, который первым делом приходит в голову, а с комфортом, сопоставимым с проживанием в гостинице на фешенебельном итальянском курорте. Майклу, правда, это было уже не интересно. Он всегда вспоминал своего отца со страхом и каким-то отвращением.

В то время он уже был женат на Бабетте. Та была просто очарована Джоном Уинвудом — в значительной степени потому, думал Майкл, что старик был богат и из него можно было вытянуть деньги. У нее в голове уже зрели планы о шикарном фермерском доме, где есть цветные телевизоры и ванны с джакузи, за обитателями которого присматривают опрятно одетые молодые женщины, не слишком похожие на медсестер или врачей, которым готовит изысканную пищу специально приставленный к ним повар, автор статей с рецептами для глянцевых журналов. Майкл молча слушал до тех пор, пока Бабетта не предложила ему перевезти отца к ним в дом. По ее словам, в доме можно было сделать ремонт, а в пристройке оборудовать роскошные апартаменты для его отца. Наверное, его отвращение, выраженное в тот момент в весьма резких тонах, и привело к тому, что Бабетта очутилась в объятиях торговца автомобилями, с которым в итоге и сбежала.

Как-то Зоу получила известие из «Урбан-Грейндж» о том, что его отец очень болен и вот-вот умрет, и Майкл понял, что должен, наверное, поехать в Норфолк и проститься со стариком. Но до этого так и не дошло.

Джон Уинвуд выздоровел — он всегда выздоравливал, — встал-таки с постели и занял свое привычное инвалидное кресло. Его снова стали вывозить на прогулки в сад, в котором цвели циннии и рододендроны. Потом он снова был при смерти. И Майкл снова подумал, что надо бы съездить к нему и проститься. Он подождал день, другой — и вновь Джон Уинвуд выздоровел. Инвалидное кресло больше не понадобилось: он воспрянул духом, купил себе яркую одежду, начал делать физические упражнения, а затем и вовсе занялся бегом, словно молодой человек. Майкл не знал, сколько лет его отцу, и никогда не спрашивал об этом у Зоу. Когда он был ребенком, родители старались не говорить с ним о возрасте. До сих пор Майкл помнил, как удивился, когда Норман Бэчелор рассказал друзьям, что его отцу сорок два года, а матери — тридцать восемь. То, что Джон Уинвуд уже очень стар, и так было ясно, но сколько ему точно лет, Майкл не знал. Кроме того, он то и дело находился при смерти, но так пока и не умер.

После Майкла ближайшей родственницей отца была Зоу. И лишь она одна, как оказалось, получала о нем хоть какие-то известия. От работников «Урбан-Грейндж» или от самого Джона Уинвуда? Возможно, из обоих источников. Майкл уже не раз признавался себе, что судьба отца ему безразлична. Отец его абсолютно не интересовал. Из всей той жестокости и пренебрежения, которые проявлял к нему Джон Уинвуд, больше всего запомнилось не то, как отец три дня не вызывал в дом врача, когда Майкл сломал себе лодыжку, не тот день, когда он водил его на скотобойню, где когда-то работал мясником, даже не тот эпизод, когда он оставил его, больного корью, без воды, — а тот самый день, когда он бросил его одного на железнодорожной станции без денег и еды. Этого Майкл никак не мог ему простить. Он до сих пор помнил все подробности того дня: поездку в поезде, страх и одиночество, леди с собачкой… Но даже ее доброта не могла успокоить его в тот момент. Он с ужасом вспоминал, что родной отец мог так поступить со своим маленьким сынишкой. Остатки сыновней любви к Джону Уинвуду исчезли, растворились в тот самый день, когда он встретил Зоу и понял наконец, что такое настоящая родительская любовь.

Итак, он равнодушен к своему отцу? Так ли это на самом деле? Нет, просто он думал о нем как можно меньше, потому что Вивьен убедила его, что ненависть, которую он раньше чувствовал к Джону Уинвуду, подрывает разум и портит характер.

— Не нужно никого ненавидеть, — сказала она. — Это довольно бесполезно и даже вредит самому ненавистнику, а тот, кого ненавидят, живет себе и в ус не дует.

Поэтому все размышления по поводу отцовской несправедливости и даже некоторое желание отомстить в один прекрасный момент прекратились. Иногда он даже напевал один из церковных гимнов, которые нравились его отцу. Еще он пробовал думать о Джоне Уинвуде как об уже мертвом человеке, но эта попытка не удалась.

— Твой отец, — сказала Зоу, — был одним из тех людей, у которых всегда водятся деньги. У его родителей было множество родных братьев и сестер. В брак вступила только одна из них — моя матушка. Остальные умерли, не составив завещания — кое-кто даже не знал твоего отца, — и их деньги автоматически перешли к нему. И это были отнюдь не крохи; одно наследство составляло десять тысяч фунтов, а другое — почти пять тысяч. Часть этих денег ушла на строительство Эндерби.

А мать? Майкл подумал о ней, но промолчал. Анита. Она была какой-то тусклой, неопределенной личностью из далекого прошлого. Где Джон Уинвуд встретил ее, почему женился на ней, сохранились ли у нее родственники — ответов на все эти вопросы у него не было. Все, что он мог еще вспомнить, было ее лицо. Он мог ее представить, когда закрывал глаза: это лицо воплощало если не красоту, то изящную привлекательность. Слегка вздернутый нос, короткая верхняя губа, глаза как у куклы, круглые розовые щеки и густые золотисто-рыжие волосы. У его первой жены Бабетты были похожие черты лица и рыжие волосы; его вторая жена Вивьен была, наоборот, серьезная и строгая, и лишь когда она улыбалась, казалось, будто из-за туч выглянуло солнце.

— Он, кажется, даже любил ее, — насколько он, конечно, мог полюбить женщину, — говорила Зоу, которая никогда не критиковала его отца. Возможно, она поняла, что Майкл больше не ребенок, которого она должна старательно оберегать от уродливой правды. — Так или иначе, он, кажется, испытывал что-то вроде угрызений совести. Шейла, вероятно, все-таки получила передозировку, что бы там ни говорили следователи. Мне она в последнее время казалась довольно несчастной.

— Да-да, именно так, — согласился Майкл, ожидая чего-то большего, но так и не дождавшись. Какое это теперь имело значение? Никакие откровения о его отце не могли его потрясти. Любые ниточки, связывающие их, разорвались на железнодорожной платформе шестьдесят лет назад. У него оставался лишь один вопрос, который он никогда не задавал прежде.

— А сколько ему сейчас?

— В январе следующего года ему исполнится сто лет.

Никогда раньше в своей жизни Алан не концентрировал все мысли на одном человеке в одной конкретной ситуации, и так день за днем. Засыпая, он думал о Дафни, и она же была первой, о ком он вспоминал, когда просыпался: как она ходит по Гамильтон-террас и по Сент-Джонс-Вуд-роуд, иногда останавливаясь, чтобы побеседовать с какой-нибудь безликой соседкой. Он представлял ее в своем доме и мысленно наблюдал, как она медленно ходит из комнаты в комнату; он видел, как она грациозно откидывается на диване с книгой в руке, а затем откладывает ее в сторону, чтобы вспомнить о чем-то или о ком-то — возможно, о нем. Думая о ней, он задавался вопросом, что они будут дальше делать.

Сбудется ли когда-нибудь то обещание, которое она ему дала? Слишком сомнительно, маловероятно; он был уже слишком стар, и, как бы ни хотелось это отрицать, она тоже была стара. В таком возрасте люди уже не влюблялись… Но у них, видимо, это получилось.

Алан предполагал и в каком-то смысле надеялся, что когда он будет смотреть на Розмари после своего возвращения с Гамильтон-террас, то ему станет стыдно. Он мог бы — как он размышлял, пока сидел в вагоне метро — даже почувствовать своего рода облегчение, что присутствие Розмари, само ее существование явственно покажет все их безумие, его и Дафни, — саму невозможность того, что взбрело им в головы, и явную неправедность их поступка. Но через мгновение все прошло, а вместо этого в голове мелькнула мысль о том, что сейчас было бы неправильно отказаться от блаженства, о котором мечтали они с Дафни. Отказавшись, он будет горько сожалеть всю оставшуюся жизнь. Сказать себе, что он будет теперь для Розмари бесполезным спутником, вовсе не мужем, а так, пустой оболочкой, что его разум и сердце отданы другой женщине, даже если он похож на ее бывшего мужа… Это, скорее, лицемерная увертка…

Розмари — хорошая женщина, неоднократно твердил Алан про себя. Она предана ему, она настоящая домохозяйка, по сути — его сиделка и мать его детей. А затем тоненький голос откуда-то из глубины души добавил, что истиной является лишь последнее… Он мысленно представил себе ее швейную машинку. И вспомнил об одном мюзикле, в котором швейная машинка была лучшим другом девочки, главной героини. Каким все это казалось древним, старомодным! Швейная машинка Розмари была, по сути, его злейшим врагом. Даже звук, который она издавала, это гудение, не похожее ни на что другое, все больше и больше действовало ему на нервы. Ни у одной из знакомых ему женщин не было швейной машинки, хотя в молодости их имели многие. Еще одну машинку он видел в химчистке на Хай-роуд, где женщина, облаченная в сари, сидела у окна и строчила швы. Как же он несправедлив к ней! Он ведь все равно не мог оставить Розмари! Это было просто невероятно. Но он размышлял об этом всякий раз, когда думал о Дафни…

Он продолжал врать Розмари о своих встречах с Робертом Флинном, хотя каждый раз задумывался о том, что пора, наверное, придумать какой-нибудь другой повод выходить из дому. Ему нужен был какой-то новый предлог — на этот раз, чтобы остаться у Дафни на ночь.

Ложь, которую раньше он считал почти невозможной, теперь давалась легко и в значительной степени потому — это стало для него еще одной неприятностью, — что человек, к которому она была обращена, был так невинен и доверчив… Все это делало его вранье намного более возмутительным. И все же Алан чувствовал, что они с Дафни уже не могут продолжать в том же духе, ограничиваясь лишь поцелуями и полуденными встречами, какими бы восхитительными они ни были. Он хорошо знал себя и понимал, что для него любовные ласки должны происходить в ночное время — не обязательно в темноте, но по крайней мере при искусственном освещении. И по возможности в постели, а не на диване. И это должны быть не только поцелуи.

Для столь фундаментального аспекта нашего бытия, как секс и любовь, мы хотим определенной обстановки — тех звуков и ароматов, напоминающих нам юность. Вот почему, наверное, некоторые браки длятся всю жизнь. Алан вспоминал, как это часто случалось, об автомобиле отца Дафни в сумраке ночи на Болдуинс-хилле. Ее запах… Точь-в-точь такой же, как и тогда. Она была первой женщиной, которой он обладал и, если бы все могло так чудесно сложиться, стала бы его последней.

Нет, конечно, его скоро вычислят. Отмазка в лице Роберта Флинна выглядела уж слишком ненадежной. Он должен был как можно скорее придумать себе новую отговорку. Алан, не переставая, размышлял об этом, когда произнес свою уже привычную ложь Розмари и отправился на станцию Лоутон. Мог позвонить Роберт, или его жена, или кто-нибудь еще, кто знает их обоих, и скажет, что только что говорил с Робертом и тот жаловался, что никак не может повидаться со своим старым другом Аланом.

Являясь домой поздно вечером, он часто вспоминал об этом. Но сейчас он не должен был думать об этом. Нет, только не сейчас…

Ризотто — это блюдо, которое, как известно, нелегко приготовить, ну или по крайней мере оно отнимает у хозяйки уйму времени. Как только вы начали возиться с рисом и грибами, и в сковородке готовится одна часть блюда, а другая поджидает нужного момента, вы уже не можете прерваться.

Необходимо постоянно помешивать, иначе жди беды. Повар в ресторане «У Лотарио» на Сент-Джонс-Вуд-стрит умел превосходно готовить, и его ризотто получалось просто замечательным и даже знаменитым в округе. К восьми тридцати в ресторане было всегда полным-полно посетителей. Многие дожидались даже на улице, мест на всех не хватало. Но те, кто заказал столик на семь — обычно местные жители, причем большей частью пожилые, — могли расслабиться и наслаждаться приятной музыкой, розовыми скатертями и салфетками, всегда белоснежными, и учтивой обслугой. Ну и, конечно, они наслаждались ризотто.

Фрея и Дэвид регулярно наведывались в квартиру в блочном доме, которую приобрели в собственность. Они собирались переехать на Оук-Три-корт в следующую субботу, но сегодня они обмеряли окна под жалюзи и прикидывали, поместится ли во второй спальне большая двуспальная кровать. Они приехали туда позже, чем ожидали, и, оказавшись внутри, сделали два открытия: что предыдущие жильцы вывернули после отъезда все лампочки и что сами они не слишком компетентны в обращении с рулетками и масштабными линейками. Едва не поссорившись друг с другом, они воспользовались своим привычным способом улаживать споры: уселись на недавно покрытый ковролином пол и выпили по паре бокалов мерло, которое захватили с собой. Это помогло успокоиться, а поскольку уже стемнело, они отправились в ближайший ресторан.

— Почему бы нам не сходить в «Лотарио»? — предложила Фрея. — Там изумительно готовят ризотто.

— Терпеть не могу ризотто.

— Тогда можешь заказать себе что-нибудь другое.

Заведение было переполнено. Предварительный заказ они не сделали, но все-таки для них нашелся один столик — такой, который обычно никто не хочет, потому что он рядом с дверью и там вечно сквозит.

— Думаю, нам нужно купить такую же розовую скатерть, как здесь, не так ли? — сказала Фрея.

Дэвид не был слишком словоохотливым человеком, но это его супругу не беспокоило. Они заказали еще одну бутылку мерло, порцию ризотто для Фреи и спагетти с вонголе[16] для Дэвида. Он не был любителем поглазеть на окружающих — впрочем, по ее мнению, как и большинство мужчин. Ее же глаза так и рыскали среди посетителей и вскоре остановились на парочке сидящих за одним из дальних столиков. Мужчина сидел к ним лицом, а женщина — спиной. Совсем не молодые и даже не средних лет… Наверное, их можно было бы назвать только вступившими в старость: оба были стройны и сохранили хорошие собственные волосы. По-видимому, они только что покончили с едой, но перед ними еще стояли недопитые бокалы с вином. Мужчина, которого Фрея сразу же узнала, протянув правую руку через стол, взял левую руку своей спутницы и поднес к губам.

— Нет, глазам своим не верю, — слабо проговорила Фрея.

— Это всегда означает только одно: что ты веришь, — усмехнулся Дэвид.

— Видишь вон тех людей, женщину в черно-белом и старика рядом с ней? Это же мой дедушка!

— Так ты хочешь подойти и поздороваться с ним?

— Шутишь, что ли?

Доставили их заказ: ризотто и спагетти с вонголе. Фрея сделала большой глоток вина. Больше, чем обычно.

— Будем надеяться, что они нас не заметят. С ним ведь не моя бабушка, Дэвид!

— Ну, наверное, какое-нибудь деловое свидание.

— Что ты несешь? У него нет бизнеса.

Дэвид улыбнулся, затем рассмеялся:

— Ну что ж, тогда удачи ему!

— Не смешно, — нахмурилась Фрея.

Старик оплатил счет. Они допили вино, встали и направились к выходу. Их путь пролегал на значительном удалении от Фреи и Дэвида, которые на всякий случай все-таки опустили глаза.

— Ты видел? — сказала она, когда дверь ресторана закрылась. — Он обнимал ее за талию! Совсем как молодые…

— Ну может быть, они сейчас чувствуют себя молодыми.

— Мне не по себе. Я сильно разочарована. То есть я никогда бы и не представила себе такое. Кто угодно, только не дедушка!

— Это не наше дело, Фрея…

— Нет, именно наше! Он — мой дедушка. И сейчас мне нужно выпить чего-нибудь покрепче, чем это красное пойло. Траппы![17] Хочешь?

— Со мной-то все в порядке, — отказался Дэвид. — Я вовсе не расстроен.

— В следующий раз, — сказал Алан, — я останусь на ночь.

— Хорошо.

Дафни, конечно, не станет вдаваться в подробности, как ему удастся остаться у нее на ночь, на какие хитрости придется пойти и что придумать, чтобы объяснить свое отсутствие в течение целых суток. Нет, на сей раз это будет не Роберт Флинн. Эта отговорка тревожила все больше: ничего не подозревающий Флинн мог внезапно явиться к ним, словно чудовище из морской пучины, высунуть свою уродливую голову (хотя Алан помнил его как весьма симпатичного мужчину) и, проскрежетав страшными челюстями, откусить ему руку или ногу. Внутри у Алана похолодело. Для него потерять Дафни сейчас все равно что лишиться руки или ноги, никак не меньше. Роберту Флинну нельзя позволить отнять у него Дафни. Лучше уж разбить брак. Но он и так уже разбит, не так ли?

Опасения, главным образом связанные с Робертом Флинном, именем которого он уже и так злоупотребил, не покидали его на протяжении всей поездки в метро. Он даже представлял себе, как войдет в квартиру и обнаружит там не только Розмари, но еще и Роберта Флинна с женой. И все трое соберутся вместе, чтобы вывести его на чистую воду, выслушать его жалкие объяснения и сурово осудить его поступок.

Конечно же, ничего подобного не произошло. Розмари лежала в постели и, по-видимому, уже спала, а медно-красный шелковый костюм, уже законченный, покоился на вешалке в прихожей.

Глава девятая

Майкл захватил с собой большую коробку конфет. Цветы он собирался купить в Льюисе, в случае необходимости попросив таксиста остановиться у цветочного киоска по пути к Зоу. Из телефонного разговора двухдневной давности с Брендой Миллер, сиделкой Зоу, ее подругой и верной спутницей, он понял, что пока волноваться не о чем. Женщина в возрасте девяноста двух лет обычно испытывает слабость и недомогание, но Бренда считала, что врач, позвонивший ей в тот день, даже преувеличивал, когда заявил, что у тети начальная стадия болезни Альцгеймера.

— Я подумала, хотя не сказала, что человек ее возраста едва ли может пребывать в ранней стадии чего бы то ни было…

— Я приеду в четверг, и мы вместе посмотрим, — сказал Майкл. — Она ведь не хочет, чтобы Зоу отправилась… ну, в частный санаторий, или приют, или что-то в этом роде, не так ли?

— Об этом не было сказано ни слова. Мы ведь знаем, что это попросту убило бы ее.

И вот он наконец приехал к ней с конфетами и цветами — букетом золотистых роз и розово-желтых люпинов. Он поцеловал ее, а она, как обычно, тепло улыбалась. Ее голос стал немного слабее, а движения — медленнее. Вместо палочки, а потом и двух палок, помогавших ей при ходьбе, она теперь использовала ходунки.

— Эту штуку перестали называть рамой Циммера, — сказала она. — Ты разве не заметил? Думаю, что это связано с антинемецкими предрассудками или, может быть, неприязнью к ЕС.

Нет, о начальной стадии Альцгеймера не могло быть и речи.

Бренда подала обед, после чего обе женщины с удовольствием съели несколько конфет. Когда Майкл навещал Зоу, она пропускала свой обычный послеобеденный сон. В таких случаях она просто ложилась пораньше. Она не хотела спать, когда он навещал ее. Кроме того, сегодня она должна была ему кое-что рассказать; это было нечто крайне важное и очень личное, поэтому она попросила, чтобы Бренда на полчаса оставила их наедине. Хотя и двадцати минут должно было вполне хватить. Бренда восприняла это совершенно спокойно, без всяких обид. В конце концов, она всегда потом может расспросить старушку.

Майкл видел, что Зоу поела совсем немного — какой-то микроскопический кусочек жареного палтуса, тончайший ломтик хлеба и эти две конфеты. Он также заметил, каким бледным стало ее лицо… мертвенно-бледным… Нет, он боялся даже мысленно произносить эти слова. Конечно, возраст не мог не сказываться. Тем не менее эти перемены неприятно поразили его. Равно как и глаза — они потеряли свой былой голубой цвет и стали серыми, как стоячая вода. Замечательные голубые глаза — это первое, что Майкл прежде всего запомнил, когда она много лет назад чмокнула его в щеку на железнодорожной станции Льюиса.

— Садись, мой дорогой, — сказала Зоу, когда они остались наедине в ее небольшой комнате, куда обычно приглашали нечастых гостей. — Сынок. Я всегда считала тебя сыном. Надеюсь, что ты не возражаешь.

Он обхватил ладонями ее руку и не отпускал ее.

— В моем возрасте, Майкл, уже пора задумываться о смерти. Каждый должен об этом думать, и здесь нет ничего страшного. Каждый раз, когда я вижу тебя, я понимаю, что, возможно, не увижу тебя снова. Я не хочу говорить о твоем отце и уверена, что ты тоже, но есть одна вещь, о которой мне нужно тебе рассказать. На самом деле даже две вещи.

Это произошло в последний раз, когда я его видела. Он был один, оставил Шейлу дома. Бедняжка Шейла! Мне она не нравилась, но было жаль ее — так же, как когда-то тебя. Но думаю, тебе больше повезло, Майкл.

— Знаю, знаю, — ответил он, — ведь ты отыскала меня и привезла сюда. — Он хотел добавить «и стала для меня матерью», но боялся, что заплачет.

— Нет, я не это имела в виду. Я хотела сказать — потому что тебе удалось избавиться от него. Я сейчас расскажу тебе, о чем он тогда меня попросил. Думаю, об алиби. Я знаю, что это такое, но понятия не имею, что означает само слово. Но ты ведь юрист…

— В переводе с латыни это означает «пребывание в другом месте».

— Правда? Так вот о чем он просил меня, когда явился сюда один. Чтобы я обеспечила ему алиби.

Майклу хотелось сказать, что он не слышит всего этого. Он все же промолчал, но про себя подумал, что, вопреки всем признакам, старость все-таки берет свое.

— Алиби?

Лицо Зоу, уже и так глубоко изрезанное морщинами, еще больше сморщилось, когда она, казалось, предприняла сосредоточенное усилие разобрать то, что сама сказала.

— В другом месте, говоришь? Он хотел, чтобы я сказала, что он был в другом месте. То есть если бы кто-нибудь спросил, то я должна была сказать, что он был здесь, со мной.

— Но когда, Зоу? Как это произошло?

— Это случилось лет двадцать назад. Мне нужно было сказать, что он был здесь со мной и провел целый день. Кажется, в мае…

— Тебе нужно было спросить, зачем это ему. — Майкл начинал испытывать нетерпение. — Нужно было спросить, кто может задавать тебе вопросы о нем.

— Я не хотела ничего знать, — ответила она. — Я просто чувствовала, что произошло что-то ужасное. Я ведь знаю его. Я тогда ответила, что не собираюсь лгать. Кажется, он удивился. Сказал: ты же моя кузина, ты член моей семьи. — Зоу глубоко вздохнула. — С тех пор мы виделись всего несколько раз. Он написал мне, что отправился в приют «Урбан-Грейндж» и что сообщил управляющему, что единственная его наследница — это я. Тогда, видимо, ему удобно было говорить, что я его единственная кузина.

— А его жена? Она к тому времени уже умерла?

Майклу было, в общем-то, все равно, но ему показалось, что Зоу ждала этого вопроса.

— Она умерла в июне тысяча девятьсот восемьдесят пятого, через несколько недель после того странного визита по поводу алиби. А еще через пять или шесть лет он оказался в числе обитателей «Урбан-Грейндж». Шейла стала много пить, и еще она пичкала себя огромным количеством таблеток. Было назначено следствие, которое пришло к заключению, что причиной смерти стал несчастный случай. — Зоу вытерла салфеткой верхнюю губу и лоб. — Вот и все. Больше мне нечего добавить. Но кто-то должен был это знать, и кто, как не ты, мой мальчик?

Обычно Уинвуд-младший всегда засиживался до вечера. В восемь Зоу нужно было ложиться. Майкл и две старушки сидели возле больших створчатых окон и беседовали о том, что делали в те недели, прошедшие с момента его последнего визита. Что касается Зоу и Бренды, то они занимались одним и тем же: читали газеты и романы, смотрели телевизор, совершали короткие прогулки — Зоу в инвалидном кресле, а Бренда — позади, на своих ногах. Они не раз говорили, как им повезло. Жить здесь, в собственном доме, рядом с надежным человеком, который делил с Зоу это счастье и покой. Майкл рассказал о том, как встретился с друзьями детства, но умолчал про отрезанные руки. По-видимому, об этом они ничего не слышали.

Бренда вышла из комнаты, чтобы приготовить чай, и тогда Майкл, затаив дыхание, быстро проговорил:

— Зоу, пожалуйста, живи ради меня. Не умирай. — Он с трудом верил в то, что произносит это. — Ты — это все, что у меня есть.

— Это я должна была тебе сказать. Как бы то ни было, у тебя ведь есть дети.

— Знаю. Мне очень повезло в жизни. — Странно, как мало он думал о собственных детях. — Ладно, забудь о том, что я сказал.

— Не думаю, что мне легко будет это забыть, — усмехнулась Зоу. — Нечасто кто-нибудь в моем возрасте слышит такие слова.

Перед отъездом он поцеловал обеих женщин, потом снова обнял Зоу и прижался к ней щекой. Дольше обычного. Он хорошо понимал, что может и не увидеть ее снова…

— Что будем делать?

Прошло три дня, а Фрея все еще кипела от возмущения.

— Да ничего, — ответила Джудит. — Не думаю, что это чем-то кончится. Через две недели у вас свадьба. Мы ведь не хотим семейной ссоры, не так ли? А здесь точно разразится буря, если ты надумаешь рассказать бабушке о том, что видела. Все это пройдет, не забивай себе голову.

— Но ведь он же обнимал ее за талию, мама! Он целовал ей руку!

Джудит засмеялась.

— Это не смешно! Они ведь твои родители.

— Это всего лишь показывает, как сильно все изменилось. Даже когда я была в твоем возрасте — а это было не так давно, как тебе кажется, — у стариков не было подружек и они не водили их в лондонские рестораны. Подружки не носили четырехдюймовые каблуки, а дедули не обнимали их у всех на виду. Старики, возможно, могли быть богачами, содержащими любовниц, только в число последних явно не входят женщины их возраста. Ты действительно уверена, что дама была его ровесницей?

— Ну да. Правда, она слишком хорошо выглядела для своих лет.

— Вот видишь, как это ободряюще звучит для женщин, Фрея. Ты ведь не всегда будешь молодой. Вот когда тебе стукнет семьдесят, ты оценишь, что иметь партнера рядом не так уж плохо.

— Но как же моя бедная бабушка?

— Чего глаза не видят, о том и сердце не печалится. — Джудит ненадолго задумалась. — Ты точно уверена, что это был он?

— О, мама! Прошу тебя!

Очень многие любовные истории заканчивались из-за того, что влюбленные после окончания школы, в которую вместе ходили, поступали в разные университеты. По мнению Алана, так происходило потому, что в те времена среди желающих получить высшее образование девушек было гораздо меньше, чем теперь. Но Дафни-то как раз поехала в Кембридж, а он год спустя отправился в Рединг, и хотя они обещали писать друг другу — в те времена междугородняя и международная связь стоили слишком дорого, — их письма становились все более редкими, пока наконец и вовсе не прекратились. Кроме того, их отношения — тогда редко использовали такое слово — были довольно странным. Из-за сильного сексуального аспекта их встречи обязательно должны были носить уединенный характер. Пойти вечером в кино и поцеловать друг друга на прощание — это было не для них. Нет, они занимались любовью, целовались взахлеб, любовались друг другом, полностью отдавались своей страсти — со вздохами и стонами. Последующий разговор обычно заключался в планировании очередного свидания: когда они могут это сделать, где ей лучше припарковать отцовский автомобиль, чтобы не заметили соседи, где он будет ее ждать. Но только не куда им отправиться — место встреч всегда было одним и тем же. У Болдуинс-хилла, рядом с лесом. Теплыми летними ночами, посреди поросших густой листвой и тихо покачивающихся деревьев. На зеленых лужайках и иногда, в порыве безрассудства, возле гладкого ствола большого бука.

А знали ли ее родители, где они проводят время? Конечно, они никогда не говорили о родителях. Но когда Алан случайно спросил об этом, Дафни ответила, что отец с матерью уехали повидать родителей ее подруги, с которой она ходила в школу. Они жили на Сант-Джонс-роуд, то есть достаточно далеко, чтобы она могла спокойно взять автомобиль и ни о чем не беспокоиться. Судя по всему, отец с матерью доверяли ей. Это было предвкушение его собственного крайне опасного алиби с Робертом Флинном. Тайное обычно становится явным… Эта фраза никогда ему не нравилась, но сейчас представлялась вполне уместной. Предположим, что в те дни случился бы перерыв в учебе; предположим, она поступила бы с ним вместе в университет Рединга. Это вызвало бы кое-какие вопросы, поскольку ее родители очень хотели, чтобы дочь пошла именно в Кембридж. Престиж все-таки. А что она для него? Любовь? Похоть? Возбуждение? Все вместе? И она отправилась в Кембридж.

Алан начал встречаться с Мелани, но ее смех действовал ему на нервы, и тогда он бросил ее ради Розмари, которая, как он искренне надеялся, будет так же бредить сексом, как и Дафни. Ему казалось, что он утвердился в качестве бойфренда, а Розмари — в качестве его подружки, и теперь их единственная цель — затащить друг друга в постель или в крайнем случае на заднее сиденье взятого напрокат автомобиля. Но Розмари все-таки выдержала — о, какую стойкость она проявила! — и уступила ему лишь шумную брачную ночь в одной из гостиниц Торки.

Правда, потом все наладилось и ему было грех жаловаться. Насколько он мог понять, ей — тоже. Вопросы секса они не обсуждали. Розмари никогда бы не решилась, поскольку сама тема слишком смущала ее. Должен ли он был жениться на Дафни? Снова отыскать ее? В конце концов, он знал, где она жила. На холме, напротив того места, где они нашли водоводы, и неподалеку от Уорлок-хауса, рядом с домом, где жил мистер Уинвуд — один, без жены и сына. Возможно, ему удалось бы ее найти. Это означало бы бросить Розмари и выдержать все сцены и суматоху, которую потом устроят ее и его родители. Но его жизнь нельзя было назвать несчастной, скорее, скучной и однообразной. Зато у него были собственные дети и внуки.

Он ехал на метро в сторону Гамильтон-террас, чтобы провести ночь с Дафни. Именно так он называл свою цель. Выражение «заняться сексом» или что-нибудь еще более откровенное в те дни, когда он в последний раз занимался с ней любовью, не использовалось. Тогда он был молод, а теперь — уже старик, но это беспокоило его меньше, чем та ложь, которую он произнес в глаза Розмари. Отговорка в виде Роберта Флинна теперь его не устраивала, метро было открыто допоздна, и с какой стати ему оставаться у Флиннов на ночь? Все это выглядело абсурдным. Прошло несколько лет с тех пор, как он видел Роберта в последний раз и говорил с ним, и все же они с Розмари упоминали его в своих беседах. Чтобы сделать свою ложь более правдоподобной, Алан даже описывал его дом, потому что знал, что Розмари всегда нравились рассказы об интерьерах, о здоровье Роберта — по сравнению со здоровьем Алана, и о его одиночестве, поскольку его жена опять уехала куда-то со своей сестрой. Нелепо и неправильно. Довольно о Роберте, теперь его ждет встреча со старыми школьными друзьями. Мероприятие будет проводиться не в школе Бэнкрофта, где он учился, а по каким-то невыясненным причинам в Дорсете, в одной из отреставрированных деревянных таверн, с баром и большим банкетным залом — посреди графства Харди. Он с ужасом думал, как будет потом описывать это место, когда Розмари попросит его рассказать. Он уже боялся, он слишком привык лгать. Неужели получится? Это почти преступление.

Тем вечером они с Дафни не пошли в кафе на обед. Она приготовила обед сама.

— Что мне тебе приготовить, дорогой?

— О, что угодно, — ответил Алан. — Не имеет значения.

— Но что тебе нравится больше всего?

— Ну, то, что больше никто не делает. Стейк и почечный пирог.

Он был уверен, что она забудет. Его выбор казался не похожим ни на одно из блюд, которые она умела готовить. Естественно, она любила жареных кальмаров и ризотто — как в ресторане, который они посетили на прошлой неделе.

Она не стала надевать для него в этот вечер что-то особенное. На ней было простое платье, которым он так восхищался во время их первого — через столько лет — свидания. Он мог точно сказать, что Дафни старательно избегает какой-либо церемонии или праздничности. Когда Алан вошел, они поцеловались, затем легли на уже знакомый диван, заключив друг друга в объятия и шепча на ухо то, что когда-то давно называлось «сладкой чепухой». Они выпили довольно много хереса, и в голове у Алана всплыли знакомые строчки — из Шекспира, естественно, — об алкоголе, который вызывает желание, но сводит на нет удовлетворение. Но ему не нужен был никакой возбудитель, чтобы усилить желание. А что до прелюдий, он решил совсем не думать об этом, хотя эти мысли все равно лезли в голову…

Стейк и почечный пирог получились превосходными — как и должно было быть, — и ему стало стыдно, что он позволил себе усомниться в Дафни. Они выпили красного вина с сыром, после чего Дафни поставила что-то из Баха. Она никогда не ассоциировалась у него с Бахом и вообще с музыкой, но тихая мелодия успокоила его, на что, видимо, Дафни и рассчитывала. Ни с того ни с сего она вдруг сказала:

— Это вообще не имеет никакого значения. Помню, что мы были там… что занимались этим…

— Знаю.

Они пошли наверх, обнявшись. Она выключила свет, все — кроме прикроватной лампы. Через окно Алан мог видеть лес и зеленую лужайку, разросшийся папоротник и переплетающиеся ветви деревьев. Кровли домов наших — кедры; потолки наши — кипарисы. Он держал ее в своих объятиях, и кожа на ее лице казалась такой же гладкой, как тогда, в молодости… Все хорошо, думал он, и все отныне будет хорошо. О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас — зелень…

— Ты же психолог, — сказал Фрея. — Ты умеешь это лучше, чем я.

Ее сестра привычно закатила глаза:

— Ты хочешь переложить с больной головы на здоровую…

— Но ведь я не могу, Фен! Разве не так? Я ведь в субботу выхожу замуж, а потом на целых две недели уезжаю в Марокко. Я и в самом деле хотела бы переложить ответственность на тебя. И лучше было бы подождать с этим до моего отъезда. Выбери время, когда дедушки не будет дома. Это очень важно.

— И так ясно, — сказала Фенелла. — Для меня это трудно. Нужно, чтобы кто-нибудь посидел с детьми, их я с собой взять не могу. Ну а если она расплачется?

— Детей заберет мама. Она даже будет благодарна тебе за то, что ты избавишь ее от необходимости говорить это самой.

— Расскажи мне все снова, и поподробнее! Не хочу понять все превратно.

Розмари долгие годы придерживалась принципа: не слишком переживать по поводу того, чем занимается ее муж. Сюда относилось следующее: как он проводил время, когда работал, когда встречался с друзьями-мужчинами, — у него, конечно же, не было никаких подруг; его интересы — связанные с политикой и прочими подобными вещами, а также любые вопросы, связанные с эксплуатацией или ремонтом его машины. Вот почему она никогда не расспрашивала его о Роберте Флинне. Старания Алана получше запомнить детали дома, в котором он никогда не был, были напрасны, потому что Розмари не расспрашивала его об этом. Поэтому когда он возвратился из Дорсета — после встречи старых школьных друзей — она лишь спросила, понравилось ли ему. Она была слегка удивлена, когда он с непонятным упорством принялся рассказывать, что они ели на банкете в Большом зале и как он обрадовался, что ночевал один в забронированном для гостей номере гостиницы. Она просто сказала, что рада, раз ему так понравилось. В вечернем репортаже на Би-би-си передали о серьезной задержке поездов на Большой Западной линии в субботу днем, и Розмари беспокоилась, чтобы это не помешало Алану добраться домой. Но тот уже давно заготовил нужный ответ — о том, что задержали только поезд в Пензанс, а сам ехал в совершенно другом поезде и, слава богу, не опоздал.

Медно-красный шелковый костюм больше не висел в коридоре, у комнаты для шитья — теперь он переместился в их спальню. Словно Ахав Илии или оруэлловский Гордон — фикусу, Алан громко сказал:

— Нашел ты меня, враг мой?[18]

Но он не возражал, он теперь на все был согласен. Он был счастлив. Он знал, что такого не должно быть, что это неправильно. Вывести Розмари куда-нибудь на ужин в тот вечер было бы просто ужасно. Прелюбодеяние такими поступками не компенсируешь, но он уже спросил, и она согласилась. Она сказала, что могла бы даже надеть костюм, но все-таки удержалась. Его нужно будет впервые надеть на свадьбу Фреи. Лучше придерживаться первоначального замысла.

Он совершенно забыл о свадьбе Фреи, и на мгновение его солнечное небо закрыли тучи, когда он вспомнил, что пообещал Дафни провести субботнюю ночь вместе с нею. Он понятия не имел, как теперь все устроить. С другой стороны, у него возникла отличная идея: на свадьбе он получит шанс поговорить с сестрой Розмари и намекнуть ей, что ей и Розмари не мешало бы съездить куда-нибудь вместе отдохнуть. Например, в Швейцарию. Сам он не очень любил Швейцарию, и это стало бы серьезным поводом для Розмари — которая обожала эту живописную страну — поехать туда вместе с Элизабет. Медно-красный шелковый костюм тихо покачивался у открытого окна, демонстрируя с раздражающей очевидностью неровно простроченные отвороты.

Во время прогулки в тот же день он присел на скамейку под деревом и попробовал набрать телефон Дафни. Однако соединения так и не произошло, и мобильный телефон издавал лишь какой-то пронзительный шум. Однако вечером на балконе ему все-таки удалось тайком поговорить с нею. Оба решили, что будь что будет и что в таком случае он приедет к ней в четверг.

Видимо, он все-таки выбрал для свидания не совсем удачный момент. Проведя прекрасный день с Дафни, забыв о собственном решении не заниматься днем любовью на диване, он мог бы, наверное, уехать от нее на час раньше. Но вместо этого в половине восьмого отправился на станцию метро на Уорик-авеню, потом на «Оксфорд-Сёркэс» пересел на поезд Центральной ветки, следующий до «Тейдон-Бойс».

По четвергам магазины Уэст-энда не закрываются долго, намного дольше обычного. Пожилая женщина с пакетами из «Селфриджа»[19] и «Зары», сидящая в дальнем углу вагона, не привлекла внимания Алана. Однако его самого Элен Бэчелор сразу же узнала, но решила не обнаруживать себя.

Вероятнее всего, она так бы все и оставила, если бы на следующий день не отправилась в Лоутон навестить своего шурина Джорджа, который поправлялся после сердечного приступа. Приступ случился не самый серьезный, но игнорировать такие вещи было никак нельзя. Оставив букет цветов и коробку шоколадных конфет «Нестле», она пожелала Джорджу скорейшего выздоровления и уехала, чтобы побродить по магазинам на Хай-роуд. Свою машину она оставила на единственном свободном месте парковки, которое отыскала с трудом. Что в полдень пятницы вовсе неудивительно. Розмари тоже вышла за покупками — правда, с единственной целью купить себе запасную пару колготок, на случай, если порвутся те, которые она наденет на свадьбу.

Раньше они встречались лишь однажды. И сейчас Розмари прошла бы мимо нее с неопределенным ощущением того, что где-то видела эту женщину, но Элен, оказавшаяся более наблюдательной и к тому же обладавшая более острым зрением, сама с ней поздоровалась:

— Здравствуйте, Розмари, как поживаете?

Женщина сказала, что все хорошо, поблагодарила Элен, а сама подумала, что еще та собирается у нее спросить и зачем вообще люди задают все эти вопросы.

— Какое совпадение! — сказала Элен. — Я не видела ни одного из вас уже несколько лет, и тут вдруг внезапно встречаю вашего мужа, — она забыла, как его зовут, — в метро в четверг вечером, а вас — на Хай-роуд в пятницу. Я села в поезд на Бонд-стрит, а он — на Оксфорд-Сёкэс.

Розмари промолчала. Она лишь неопределенно кивнула. Женщина — кажется, ее звали Элен? — принялась рассказывать ей о Джордже, о бедняге Джордже и о его сердце, которое тот никогда не берег. Розмари извинилась, сказав, что торопится, и в некотором изумлении отправилась покупать колготки. Эта Элен, должно быть, ошиблась. Конечно, ошиблась! Она, наверное, выпила — судя по ее виду.

Алан был дома. Она взяла новую пару колготок к себе в спальню и вышла к нему на балкон. Он что-то читал. Должно быть, стихи или что-нибудь из классики. Ее мало интересовало то, что он читал, ей это всегда казалось пустой тратой времени. Он оторвался от книги, улыбнулся и произнес что-то о том, как приятно посидеть с книгой на солнце.

— А что ты делал в метро на Оксфорд-Сёкэс вчера вечером?

Вместо того чтобы покраснеть, чего с ним обычно не происходило, он побледнел. Она этого не заметила, но заметил он сам — скорее почувствовал, как кровь отхлынула от щек. Не в силах что-то сказать, он стиснул кулаки, потом все же пришел в себя. Замешательство длилось несколько секунд.

— Я поехал в клуб Роберта, и там мы расстались. На Кавендиш-сквер.

— А я думала, что Оуэн повезет тебя на выставку в Норфолк…

Зачем ему какая-то сельскохозяйственная выставка и зачем его сыну, который живет и работает в Винчестере, отвозить его туда? Это была самая ненадежная и неожиданная отговорка. Но он ее озвучил. А она — запомнила…

Глава десятая

Не имея особой одежды для подобных случаев, Алан надел на свадьбу свой лучший вечерний костюм, однако первый же мужчина, которого они увидели, был одет в костюм для утренних и дневных торжеств. День выдался отличный, очень теплый и солнечный. Он не думал, что здесь есть сад, но он при гостинице был — большой, с лужайками, множеством роз, кустарником, высокими деревьями и палисадником у самого берега реки.

Человек, облаченный в наряд йомена,[20] которого Розмари назвала церемониймейстером, провожал гостей внутрь большого шатра, примыкавшего к заднему фасаду гостиницы. Заняв место в очереди гостей, Алан увидел впереди и позади себя нескольких женщин, одетых весьма элегантно по сравнению с бедняжкой Розмари. Он внезапно почувствовал к ней невероятную жалость, и ему стало стыдно. Эх, если бы кто-нибудь подошел сейчас к ним и сказал, как хорошо она выглядит, или даже поинтересовался, где она купила свой костюм… Но никто ничего подобного не сделал, и вскоре они уже обменивались рукопожатием с Дэвидом и целовали Фрею. Розмари, которая уже посетовала на то, что странно, должно быть, видеть невесту и, если уж на то пошло, жениха до начала церемонии, вспомнила пословицу:

— Благословенна невеста, на которую падает луч солнца…

Алан сомневался, что вздрогнул бы при этих словах полгода назад. А сейчас он вздрогнул. Мог ли он представить, что Фрея удостоит его таким взглядом? Она стояла в белом кружевном платье, с огромным букетом белых роз в левой руке, а ее глаза вдруг сузились, замерли на нем всего на несколько секунд и осуждающе сверкнули. Или, может быть, ему показалось? Выйдя в сад, Розмари разыскала Джудит, Фенеллу с мужем и направилась к ним. Было бы лучше подойти к незнакомым людям и представиться, но Алан знал, что Розмари так никогда не сделает. Он подумал — или, возможно, ему вновь показалось, — что и другая его внучка бросила на него взгляд, который, с одной стороны, нельзя назвать враждебным, но, с другой, в нем сквозило некое порицание, свойственное матери, недовольной своим непослушным ребенком. У Джудит на лице была ироническая улыбка, наполовину скрываемая широкими полями дамской шляпки. Он наклонил голову под шляпой, чтобы поцеловать ее, и вдруг понял: они все знают. «Моя дочь и мои внучки знают. Так же, как и Элен Бэчелор…»

Тучи над его головой сгущались. Алан почувствовал настоящий страх. Не за себя, а за Розмари — за то, что она может сделать. То, что, вероятно, он не мог предусмотреть. Он понимал, что невозможно представить, как среагирует женщина, как бы хорошо и долго он ее ни знал, когда столкнется с ситуацией, совершенно чуждой для нее, выходящей за рамки ее образа жизни и всех, кого она знает. Это могут быть слезы вперемешку с криком, громкими угрозами и — не дай бог! — озвученным намерением совершить самоубийство.

— О чем задумались? — весело приветствовала всех Розмари. К ней только что подошла какая-то женщина, которую представила Фенелла, и похвалила ее красивый костюм.

Алан промолчал. Что он мог сказать? Конечно, это неправда. Еще одно представление — на этот раз Фенелла познакомила их с мужем женщины:

— Бабушка, дедушка, я не думаю, что вы знаете сэра Уильяма Джонсона. Это мой крестный отец.

Разве они с Розмари присутствовали при крещении Фенеллы — тридцать пять лет назад? Он совершенно не помнил ни этого события, ни того, чтобы кто-нибудь потом рассказывал о высоком и стройном мужчине в визитке с цветком гардении в петлице. На голове у него красовалась копна аккуратно подстриженных, слегка вьющихся и абсолютно седых волос. В этом человеке было нечто такое, что, как любила повторять Розмари, наводит на какую-то мысль. Он попытался напрячь память и вспомнить, но слабый проблеск уже безвозвратно исчез. Ясно было лишь то, что сэр Уильям (которого Фенелла теперь называла «дядей Биллом») — примерно того же возраста, что и он сам.

Алан уже много лет не был ни на чьей свадьбе. Наверное, свадьба Фенеллы была в этом смысле последней. Церемония проходила в церкви, обряд был ему незнаком и наверняка проводился по Книге молитв альтернативной службы.[21] Несмотря на то что ему это все не было особенно интересно, Розмари назвала обряд «пародией». Не удержавшись, она так ему и прошептала. Когда песнопения были закончены и было прочитано последнее стихотворение, специально написанное кем-то из родственников, Алан ощутил немалое облегчение.

Вскоре последовал обед, не в стиле самообслуживания, а в виде нескольких блюд — фаршированных кабачков, пасты, жареных креветок и шотландской куропатки, — которые подавали на столики, рассчитанные на четырех гостей. Алан почувствовал себя в тисках мрачного уныния. Он знал, что подвержен такому состоянию, но уже успел позабыть о нем после воссоединения с Дафни. Это уныние охватило его вместе со страшным ощущением того, что он никогда больше не увидит ее снова, что все его родственники на этой свадьбе, его сын, дочь, внучки и их мужья, отвернутся от него и сплотятся вокруг Розмари, заклеймят его позором и разрушат их счастье с Дафни.

Их соседями по столику стали сэр Уильям и леди Джонсон, и так их рассадила скорее всего Фрея, потому что все четверо были примерно одного возраста. Алан вновь чувствовал, что откуда-то знает Уильяма Джонсона, хотя его глубокий медленный голос был все-таки ему незнаком. Леди Джонсон выглядела моложе своего мужа. Та, которую он называл Амандой, была худой блондинкой. На ней было очень красивое платье почти такого же цвета, как и костюм Розмари, однако даже Алан, не слишком искушенный в женских нарядах, мог догадаться, что оно явно куплено в одном из парижских бутиков. Ее маленькая шляпка, по его мнению, представляла собой мудрый выбор для такого рода сборищ, где каждый крупный «игрок» становился предметом широкого обсуждения. Он с грустью осознал, что начал уже сравнивать Розмари с другими женщинами, большинство которых ему казались более привлекательными и более изысканно одетыми, чем она. Эта неприятная задумчивость была прервана сэром Уильямом, который сказал:

— Мне кажется, я видел вас где-то, только это было давным-давно…

Алан не успел ответить, потому что в этот момент церемониймейстер объявил о предстоящей речи друга новобрачного — человека, которого прежде называли шафером. Алан взглянул на сэра Уильяма и кивнул, но дальнейшая беседа была уже невозможна.

Речь оказалась короткой, правда, без курьезов и непристойных шуток. Не так просто разбавить речь сексуальными намеками, если парочка, за которую поднимают тост, живет вместе уже пять лет. Всем хотелось поскорее приступить к еде, но никто не возражал против бокала шампанского. Очевидно, кроме ответного выступления жениха и довольно странного тоста за королеву, больше никаких речей не ожидалось. На их столик принесли бутылку белого и бутылку красного вина, и Алан сказал:

— Я тоже вас откуда-то знаю. Мне кажется, я даже называл вас Биллом. Ваш голос несколько сбил меня с толку, но я понимаю, что он, должно быть, изменился с тех пор, как мы еще детьми собирались… — он слегка запнулся, — в тех водоводах.

Билл Джонсон засмеялся. Так смеются не от изумления, а, скорее, когда понравился ответ собеседника.

— Водоводы, да-да, давно уже я не произносил этого слова. Мы приходили туда всего пару месяцев, но я часто потом вспоминал. Мне это даже снится иногда. — Его голос сделался еще глубже, но в нем, как ни странно, были различимы мальчишеские нотки. — Моя семья проживала на холме, а вы, думаю, — на Шелли-Гроув. Теперь я вспомнил и вас, и еще парочку других, кто там был. Там, помнится, была очаровательная девочка по имени Дафни, кажется, и еще мальчик из непростой семьи… Ах да, и куча детей из семейства Бэчелор.

— Я тоже там была, — заметила Розмари.

Алан уловил сердитую нотку в ее голосе, но сразу понял, что она, скорее, связана с тем, что в разговоре было упомянуто имя Дафни. Жена Билла Джонсона тоже услышала это имя. Она, казалось, проявила интерес, взглянув на мужа, и Билл ответил ей весьма дипломатично (поскольку и правда, как узнал потом Алан, когда-то служил дипломатом):

— Конечно-конечно, Розмари была единственной из девочек, которая ходила туда с завидной регулярностью. Вы двое, наверное, там и познакомились?

— Совершенно верно, — довольно холодно ответила она. — Мы знаем друг друга всю жизнь. Мы неотделимы друг от друга, не так ли, Алан?

Хотя это имело мало общего с церемонией, свидетелями которой они только что стали, Алану вдруг пришла в голову строчка из старых обрядов бракосочетания:

— Что Господь сочетал, того человек да не разлучает!

Фраза прозвучала для него не слишком утешительно.

Обед был не самым подходящим временем, чтобы обсуждать отрезанные кисти рук, которые нашли в водоводах. Но Билл Джонсон все-таки не удержался и потом упомянул об этом. Он также сказал, что учился в Кембридже вместе с Дафни. Алан почувствовал приступ ревности, но слегка успокоился, когда Билл сказал, что в университете у них не было почти никаких контактов друг с другом. Впрочем, Джонсон добавил при этом, что лицо Дафни забыть невозможно. Аманда, которая почти не принимала участия в беседе, но слушала и иногда обменивалась репликами с Розмари, заметила, что им всем надо бы снова встретиться. Возможно, за ужином в каком-нибудь ресторане. Она сказала, что позвонит. Алан не верил в подобные обещания — насчет приглашений и встреч после многолетней разлуки. О них почти всегда забывали. В любом случае Розмари наложит свое вето.

Они расстались с соседями по столику, чтобы погулять в саду и стать свидетелями прощания Фреи и Дэвида перед отъездом на медовый месяц в Марокко. Компанию охватило обычное уныние, которое всегда наступает, когда пара новобрачных покидает церемонию. Гости начали потихоньку разъезжаться. Алан оказался недалеко от Джудит и расспросил ее о Билле Джонсоне.

— Когда мы с Морисом жили в Судане, Билл работал послом в Хартуме. Мы очень часто встречались; тогда в этой стране англичан было не так много. Сейчас, наверное, их там тысячи. Морис попросил, чтобы он стал крестным отцом Фенеллы. Он был очень хорошим крестным отцом, всегда помнил ее день рождения, да и вообще…

— Предполагается, что крестный отец, — холодно проговорила Розмари, — ведет крестника к священнику для конфирмации. В соответствующем возрасте.

— О, мама, прошу тебя! Такие вещи никого больше не волнуют.

— В детстве мы все, конечно, были немного знакомы. — Алан знал, что говорил обо «всех» и «немного», чтобы успокоить Розмари, и презирал себя за это. — Раньше ты никогда не говорила об этом.

— Говорила, папа, но ты, видимо, плохо слушал. Я ведь и не знала, что, будучи детьми, вы играли вместе, были в одной компании…

Нет, день выдался не слишком удачный, во всяком случае, для некоторых из гостей. К своему стыду, подумал Алан, он мог вынести из этого дня лишь одну полезную вещь: у него, возможно, появился шанс использовать Билла Джонсона в качестве своего будущего алиби. Нащупав в кармане мобильный телефон, он подумал, что, как только улучит момент, сразу же позвонит Дафни. Но такой момент все никак не наступал…

Перед уходом к ним подбежала Фенелла.

— О, бабушка, в среду на следующей неделе у меня встреча в Эппинге. Я подумала, что могла бы зайти и повидаться с вами на обратном пути. Ты ведь будешь дома?

Розмари ответила, что, конечно же, будет рада ее видеть.

— Ну а ты, дедушка?

Ни у кого никогда не было никаких встреч в Эппинге, подумал Алан, если только не нужно было к дантисту или в парикмахерскую. И почему у него спрашивают, будет он или нет? Потому, что она хочет или не хочет, чтобы он там был?..

Он едва не ответил, что не знает. Но нет же! Его не будет, он уедет к Дафни.

— Нет, — сказал он ледяным голосом, — меня не будет. Я вернусь довольно поздно.

Глава одиннадцатая

Когда он думал об этом, что случалось нечасто, Майкл твердил себе, что все-таки неплохо ладит с детьми. Если бы пришлось придумать какие-то конкретные эпитеты, то отношение к нему со стороны Джейн и Ричарда вполне можно было назвать «почтительным», а его к ним — «нетребовательным». Они, казалось, постоянно находятся в различных частях мира, и поскольку общение главным образом происходило по электронной почте, было трудно сказать, где его дети сейчас, в данный момент. Он никогда не просил, чтобы они навещали его дома, но иногда они все-таки это делали, и это было частью их почтительности. Обычно они приносили ему какой-нибудь подарок. Один раз Джейн подарила ему айпод, потому что ему нравилось в одиночестве слушать музыку, а Ричард — с полдюжины шелковых рубашек ручной работы из Сеула. Обоим уже было больше сорока. У разведенной Джейн было двое детей, вполне взрослых. Ричард так и не женился. Майкл предполагал, что он гей, но в разговорах никогда эту тему не поднимал. Вообще многие темы во время их нечастых свиданий не затрагивались — например, о жизни и смерти, о семейных отношениях. Когда дети возвращались в страну на четыре-пять дней, то неизменно останавливались в гостиницах, каждый день навещая отца. На сей раз — по крайней мере для Джейн — все было иначе. И она сообщила об этом по электронной почте.

В этот раз она захотела остановиться у него. Вообще выглядело довольно нелепо, что она раньше селилась в гостинице, всего в нескольких милях от большого дома ее отца, где места могло вполне хватить еще на несколько человек. Не говоря уже про расходы.

Никто из детей никогда в его присутствии не говорил о деньгах. Когда он прочитал электронное послание, то направился наверх и осмотрел спальню на втором этаже, рядом с той, где спал сам. Комната была в порядке — небольшая, с односпальной кроватью и крошечным шкафчиком для одежды. При этом ванной придется пользоваться совместно. Он поднялся еще выше, в комнату Вивьен. Естественно, Джейн захотела бы остановиться именно здесь.

Сняв обувь и аккуратно завернув край белого шелкового стеганого одеяла, он прилег на кровать, на той ее стороне, которая всегда предназначалась для него, и, закрыв глаза, мысленно обнял супругу за талию, представляя, что чувствует тепло ее тела. Он редко говорил с нею вслух, но сейчас не смог сдержаться.

— Ты не против, если наша дочь будет спать здесь, любимая?

Конечно, она не против. Здесь не было вопросов. И Джейн воспримет это как само собой разумеющееся, возможно, даже не обратив внимания на некоторые священные атрибуты этой комнаты, — ту особую заботу, с которой здесь все хранилось. Его дети были не слишком наблюдательны и сентиментальны. Майкл во всем винил себя, вспоминая, что и сам не очень с ними деликатничал. Да, он был добр, снисходителен, даже щедр, но не чуток. Все это, а также любовь, он приберег для их матери. И все-таки он был очень раним. Он представлял свои чувства в тот момент, когда Джейн войдет в эту комнату и воскликнет, что здесь все так же, как и тогда, когда была жива мама. А еще спросит, почему он сам здесь не спит.

Реакция Джейн и в самом деле оказалась довольно предсказуемой. Она переступила через порог и, вдохнув аромат белых роз, которые он поставил в вазу для нее, обняла его и воскликнула:

— О, папочка, может быть, я слишком навязчива? Ты ведь наверняка сохранил это место таким для общения с мамой…

Позже, когда она обустроилась в «священной комнате», он взял ее на обед в ресторан. Майкл не был расположен готовить, поскольку опасался, что его стряпня вряд ли придется дочери по вкусу. Они говорили о ее детях, которых он едва знал, и о ее новой работе. Она была врачом-педиатром, причем весьма энергичным. Он рассказал ей о Зоу, и Джейн заставила его вздрогнуть, удивившись, что старушка все еще жива…

— Ты еще больше удивишься, если я скажу тебе, что мой отец тоже еще жив.

— Неужели?! Ему, должно быть, уже лет сто, не меньше.

— Когда люди так говорят, то думают, что преувеличивают, но фактически так и есть. Ну хорошо, не сто, а девяносто девять.

— И ты с ним не видишься, не так ли?

— Почти никогда, — ответил Майкл. — С тех пор как умерла его жена, он живет в роскошном доме для престарелых, где у каждого есть личный дворецкий и джакузи.

— Ты шутишь!

— Я, конечно, ничего этого не видел. Об этом рассказала Зоу.

На следующее утро позвонила Бренда Миллер и сообщила печальную новость: Зоу тяжело заболела, и ее отвезли в больницу. У нее пневмония.

— Я немедленно приеду…

А Джейн пробормотала:

— Не вовремя я…

Однако ей пришлось смириться с тем, что он уедет. У Джейн, по ее словам, была уйма дел, и нужно было увидеться со многими людьми.

— Я там не останусь, — сказал дочери Майкл. — Этим же вечером вернусь домой.

— Не забудь передать от меня привет.

Зоу скорее всего сейчас не до приветов, подумал Майкл, но вслух обещал, что передаст. Пневмонию когда-то прозвали другом стариков, потому что без лекарств, протекающая довольно безболезненно и медленно, она означала спокойную смерть. Врачи попытаются поддерживать Зоу, и, без сомнения, некоторое время у них будет получаться. Но возможно, она сама попросит не реанимировать ее дряхлое тело…

Она всегда говорила, что он ее сын, а она — его мать. Эти простые, но такие проникновенные слова вызвали слезы, которые Майкл едва сдерживал, когда приехал к ней домой. Он плакал на заднем сиденье в такси по пути в больницу.

Зоу была в сознании. Неразлучная Бренда сидела рядом с ее постелью.

— Я выйду, — сказала Бренда. — Оставлю вас наедине.

Он взял Зоу на руку. Ее голос превратился в едва слышный шепот. Она была в здравом рассудке, однако с явным трудом подбирала слова.

— Твой отец… Когда я уйду… он останется совсем один. — Зоу ненадолго затихла, всматриваясь в его лицо. Ее глаза засветились. — Я довольно резко тогда высказалась о нем. Возможно, я была… не права. По поводу алиби — может, это мне приснилось?

— Нет-нет, Зоу, конечно, нет.

— Я не знаю… Когда меня не станет, ты сообщишь в «Урбан-Грейндж»? Скажешь, что ты — его сын? Они не подозревают о твоем существовании. Скажи им, и все.

Похоже, слова давались Зоу с большим трудом. Она закрыла глаза и откинула голову на подушку. Майкл на мгновение подумал, что она умерла, но рука, которую он держал, была теплой, ее пальцы шевелились. Он поднес ее руку к своим губам, и Зоу улыбнулась. Это была крошечная, едва заметная улыбка. Сидя возле ее постели и все еще держа ее руку, он вспомнил о своей несчастной рыжеволосой матери, пусть она и поступила с ним нехорошо, бросив в раннем детстве. Он вспомнил о Крисе, муже Зоу, который всегда находил время для одинокого маленького мальчика; о Вивьен, он всегда помнил о ней, в ее смерть до сих пор не верил, и призрак супруги постоянно находился где-то рядом.

К постели Зоу подошла медсестра. Майкл отпустил руку, ее взяла медсестра, нащупывая пульс. Она улыбнулась, сказав, что он может здесь оставаться столько, сколько захочет, и что она сейчас принесет ему чашку чая. Прошли часы, и он не знал, сколько именно. Он выпил чай, потом медсестра принесла еще одну чашку, и он снова взял Зоу за руку. Постепенно он заснул. А когда проснулся, рядом стояла встревоженная медсестра.

— Ваша мама все еще спит, — тихо и немного смущенно сказала она. От этих слов из глаз его брызнули слезы. Майкл коснулся губами лба Зоу, после чего отвернулся и встал.

Когда на следующий день Зоу тихо скончалась, он был рядом. У нее было лишь одно последнее желание, не совсем типичное, и он выполнил его, как только зарегистрировал смерть и сделал все необходимые распоряжения по поводу похорон. Первое, что он сделал, когда добрался домой, сообщил Джейн о смерти Зоу.

— О, папа, — воскликнула Джейн, — давай обниму тебя…

Что тут скажешь? Это предложение, от которого нельзя отказаться. Он подчинился объятиям дочери. Она сказала, что уже сообщила брату о тяжелой болезни Зоу и Ричард должен был приехать уже завтра.

— Чтобы поддержать тебя, — добавила она.

Приехал Ричард. Настолько же холодный и практичный, насколько эмоциональной была его сестра. Оба пришли на похороны. Они сидели по обе стороны от Майкла в крематории, поддерживая отца и морально, и физически, и каждый держал его за руку, когда гроб с телом Зоу исчез в пламени.

Лишь когда они оба уехали и освободили спальни, Майкл кое-как вскарабкался на верхний этаж и открыл дверь в комнату Вивьен, буквально трепеща от страха. Он стоял, вцепившись в ручку двери, мысленно готовясь увидеть беспорядок в комнате: плохо убранную кровать, увядшие цветы в вазе с вонючей желтой водой… Не сердись, не расстраивайся, любимая…

Он открыл дверь и вошел в драгоценную комнату. Но его ждал приятный сюрприз: мертвые цветы были убраны, все лежало и стояло на своих местах, нигде не было ни пылинки. Приподняв край стеганого одеяла, Майкл увидел, что дочь даже сменила простыни. Его хорошая, добрая дочь…

В эти дни он постоянно плакал. Видимо, это была своего рода компенсация за то, что не выплакался в детстве, когда поводов для этого было немало. Ему нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить, — тот, кто выслушает его и поймет. Он машинально взял трубку и набрал номер Дафни. Какой-то чужой голос сообщил, что никто не может ответить на его звонок и что ему стоит перезвонить попозже…

Ему следовало — хотя что в данном контексте означало слово «следовало» сказать было трудно — позвонить в роскошное прибежище отца, «Урбан-Грейндж». Он даже не знал, где расположен этот приют. Но на помощь пришел Гугл. Это оказалось довольно просто. Он не ожидал, что сразу же наткнется на соответствующую рекламу. Место описывалось как самый роскошный (опять это слово!) приют для престарелых жителей Великобритании, устроенный со всеми удобствами и поистине королевскими привилегиями внутри большого палладийского особняка, затерянного в глубине графства Суффолк. Майкл обнаружил целую галерею превосходных цветных фотографий. Особняк был окружен садами, где росли экзотические деревья и красиво подстриженные кустарники. Цветочные клумбы окружали изящные оградки. Повсюду на территории приюта стояли беседки и разные причудливые постройки, назначение которых с первого взгляда определить было трудно. Просторные апартаменты каждого из постояльцев выходили в свой собственный садик, в который можно было попасть через большую стеклянную дверь. Заботливые медсестры, сиделки, врачи. Первоклассное медицинское оборудование. Сколько же, интересно, стоило пребывание в такой роскоши? О деньгах в рекламе нигде не упоминалось. Видимо, это было сделано намеренно, ведь деньги — вещь тривиальная и вульгарная. С другой стороны, подумал Майкл, разве не вульгарно показывать отзывы удовлетворенных постояльцев? Один отзыв оставила некая леди Дорис Перивейл («Здесь намного лучше, чем в любом из моих домов»), еще один — принц Али Катех («Номер один в дворцовой категории»).

В разделе контактов Майкл нашел телефонный номер и адрес электронной почты. Он записал номер на обратной стороне конверта — единственном клочке бумаги, оказавшемся под рукой, сунул в карман и тут же забыл об этом. Но он не забыл снова позвонить Дафни, и на этот раз она ответила.

Джон Уинвуд никогда не был склонен к излишним переживаниям. Если он чувствовал, что что-то доставляет ему неудобства, то тут же выбрасывал из головы и прекращал об этом думать. Но вот что касается его статуса женатого (или неженатого) мужчины, то от этих мыслей избавиться не удавалось. Давным-давно, в конце сороковых, это беспокоило его если не все время, то по крайней мере несколько минут в день. А иногда и больше. Его жена Анита была мертва, и он сказал всем, что она умерла. Он стал вдовцом. Однако у него не было свидетельства о смерти, и получить его он так и не смог.

Ему снова захотелось жениться. Особых видов на кого-нибудь у него не было, но несколько кандидатур он рассмотрел. Во время войны многие жены овдовели. Была некая Маргарет Льюис, муж которой погиб где-то в египетской пустыне. Другую звали Берилл Николс; она осталась одна, когда ее муж Гэри так и не вернулся домой из Дюнкерка. Третья, Рита, официантка в баре в Холлибуше, сняла свое обручальное кольцо после поражения союзных войск под Арнемом. Из этих трех, за которыми Вуди в той или иной мере ухаживал, деньги водились лишь у миссис Льюис. Причем не какая-то горстка фунтов, а действительно много денег.

Он продал Эндерби и снял небольшую квартирку над магазином в Лейтоне. Это было не такое место, куда можно было бы пригласить даму. И уж конечно, не Маргарет Льюис, которая жила в большом доме в Чигвелле. Его собственные деньги уже подходили к концу, но он по-прежнему придерживался принятого решения никогда не работать. Несколько лет тяжелого труда на фабрике и на скотобойне навсегда отбили у него желание искать работу. Еще один вынесенный им урок заключался в том, что ревность женщины заставляет ее вести себя опрометчиво и совершать необдуманные поступки. Мужская ревность, насколько он понял, была похожего свойства. Хотя сам он никогда не был ревнив. Рита была симпатичнее Берилл, а Маргарет по своим внешним данным уступала им обеим. Когда был жив ее муж, она слишком много времени провела на пляжах Ниццы и Корсики, и ее лицо и плечи были покрыты складками и пятнами от загара. Ей было уже за сорок, и она была явно не худышкой. Зато у нее водились деньги. У нее был просторный дом, прекрасный автомобиль и большой доход. Источник этого дохода Вуди узнал только после того, как испытал на себе ревность.

Их отношения нельзя было назвать интимными — в отличие от отношений с той же Берилл или Ритой. Он сказал Маргарет, что она просто заставила его проводить ночи с этими двумя женщинами, потому что, как он выразился, «у мужчины есть определенные потребности». Ее целиком поглотила ревность. Ей хватило глупости встать перед зеркалом, подозвать его поближе и, указав на складки и пятна, спросить, не это ли заставило его искать утешения в объятиях других. Возможно, получилось глупо, но на Вуди все-таки подействовало. Он решил закрыть глаза на изъяны ее внешности и попросил выйти за него замуж. Пообещал, что если она согласится, то у него не будет больше никаких женщин, что он даже не посмотрит в их сторону. Естественно, Маргарет ответила согласием, оставив Вуди в состоянии, ранее ему неведомом: в крайнем беспокойстве. А если священник или регистратор попросят предъявить свидетельство о смерти его первой жены? Он продолжал волноваться на протяжении всего срока помолвки, которая, к счастью для него, продлилась всего шесть недель. Их брак регистрировал священник. Он ни о чем не спрашивал.

У Маргарет всегда были деньги, она как будто родилась вместе с ними — как и майор Роури Льюис. Ни один из них никогда не работал. Поэтому Маргарет не спрашивала Вуди, почему у него не было работы или какого-то личного дохода. Она предполагала, что у всех представителей ее круга в той или иной степени водятся деньги. В конце концов, он рассказал, что у него ничего нет, поскольку деньги, вырученные за дом и за драгоценности, закончились. Маргарет, все еще влюбленная в него, сказала, чтобы тот не волновался, поскольку ее денег хватит обоим. Так было лишь на первых порах.

Она довольно быстро разлюбила мужа и начала потихоньку урезать его расходы. В его распоряжении были дом в Чигвелле и автомобиль «Лагонда», и она выдавала ему десять фунтов в неделю. Разве это все, на что он рассчитывал? Доступа к ее личному банковскому счету у него не было. Иногда он вспоминал, как задушил хорошенькую Аниту и продал все ее кольца, но те дни ушли в прошлое. Он боялся, что, если попробует нечто подобное провернуть с Маргарет, полиция быстро его заподозрит — они ведь всегда сначала подозревают мужа — и начнет раскапывать его прошлое. Они спросили бы, где и когда умерла Анита, и потребовали бы у него свидетельство о смерти. Тогда к нему снова вернулись бы все прошлые неприятности. Ведь ответить было нечего. Единственное, что оставалось, это терпеть все как есть: Маргарет — спокойная и счастливая, а он имеет свои десять фунтов в неделю. В голове у него промелькнула мысль о том, чтобы украсть кое-что из драгоценностей супруги и продать. Однако он сам отбросил эту идею как неосуществимую, поскольку жена за время их брака научилась с подозрением относиться ко всем его поступкам.

Когда она умерла, ему было почти шестьдесят, а ей приблизительно на пять лет больше. У нее нашли рак, и в те времена эта болезнь считалась неизлечимой. На похоронах его ждала неожиданность. Какая-то таинственная женщина (так ее для себя назвал Вуди) уселась прямо на передней скамье, предназначенной для родственников и близких друзей. На вид ей было лет пятьдесят, и она кого-то ему напомнила. Только он никак не мог вспомнить, кого именно. Она приезжала как-то на вечеринку с сандвичами и вином, устроенную одной из подруг Маргарет в Чигвелле, но так как не представилась Вуди, он с тех пор о ней и не вспоминал.

Однажды среди ночи он вдруг проснулся и понял, о ком напоминала ему эта таинственная женщина. О Маргарет! Племянница, что ли? Возможно. Он снова заснул, с удовольствием думая об акциях Маргарет, ее банковских счетах, об этом доме и о «Ягуаре», который пришел на смену «Лагонде». По-видимому, она составила завещание, но это было не важно. Все должно было перейти к нему.

Завещание было оглашено нотариусом, и здесь его ждал неприятный сюрприз. Да, Вуди получил дом, с этим было все в порядке, но почти все деньги (за исключением несчастных десяти фунтов в неделю, которые причитались ему), а также акции, автомобиль и вся мебель отошли к женщине, которую Маргарет не видела с тех пор (говорилось в завещании), «как ее забрали у меня в возрасте трех месяцев и передали на воспитание супружеской паре, неким Джеймсу и Стеле Бродертон».

Еще на похоронах присутствовала Шейла Фрейзер, еще более состоятельная, чем Маргарет. Вуди — с присущим ему в этом деле рвением — навел кое-какие справки и выяснил размеры ее состояния. Женщина не отличалась ни внешностью, ни умом и была увлечена естествознанием. У них не было почти ничего общего, но именно она указала ему на высокий уровень смертности среди ежей, погибших под колесами машин, и заставила его пообещать внести в завещание какой-то благотворительный фонд. Предполагалось ведь, что он умрет первым, поскольку он был почти на тридцать лет ее старше.

Но он не умер, снова овдовев. Она прожила с ним довольно безликую и во многом несчастную жизнь. Однако так ни разу ему об этом не сказала. А он и не заметил…

Глава двенадцатая

Фенелла струсила. Внучке, сказала она, не подобает говорить такие вещи бабушке.

— Ну хорошо, а если дочь расскажет матери?

— Это вопрос возраста.

— Хорошо, спасибо за то, что вернула мне юность.

— Ты же знаешь, что я имею в виду, мама, — сказала Фенелла.

По крайней мере Джудит не нужно было беспокоиться о внуках, и, возможно, она не станет говорить матери. Возможно, такого повода не представится. Ей нужно подождать подходящего момента, например, упоминания о том, каким счастливым выдался брак Алана и Розмари по сравнению с теми, кто просто сожительствовал друг с другом. Это была одна из частых тем для бесед. Но нет, так не пойдет. А если ее мать скажет, что волнуется за отца, намекая на то, что он стар? Получится неуклюже и не даст никакого эффекта. Нет, она решила просто ждать удобного момента…

Стоило также задуматься о том, как поступит Розмари. Впадет в истерику, заплачет, промолчит или даже прогонит из дома, разгневанная тем, как Дочь посмела говорить подобные вещи о своем отце. От Чисвика до Лоутона было довольно далеко, и Джудит с Морисом часто ворчали, недовольные, что приходится так долго ехать. Но на этот раз время пролетело незаметно. Через полчаса они увидели знакомые, радующие глаз холмы и зеленые рощи и вскоре выехали на Хай-роуд. Она проделывала этот путь уже много раз с тех пор, как в возрасте семнадцати лет научилась водить машину, и все здесь было знакомо, поскольку эта часть Лоутона не слишком изменилась: Лоппинг-холл и старое отделение полиции, затем поворот на Стейшн-роуд, и вот впереди уже маячила церковь Пресвятой Девы Марии. Она вдруг начала рассматривать свою миссию как нечто серьезное, а не как довольно отвратительную шутку, как казалось вначале; настолько серьезное, что способно было бы разрушить брак ее родителей. Бабушки и дедушки ее детей! Ну разве такое возможно? Она проехала мимо своей старой школы, в которую ходила каждый день — в те дни, когда ходьбу на длинные расстояния любой подросток считал сущим пустяком. В дождливую погоду мать забирала ее из школы на машине. Иногда по утрам отец отправлялся на работу позже, чем обычно, и тогда они шли вместе, расставаясь у самых школьных ворот, после чего он продолжал свой путь к железнодорожной станции. Она заехала на Олдертон-хилл, затем повернула налево, на дорогу, ведущую к дому родителей. Она припарковала машину на том месте, где раньше стоял автомобиль родителей, и подняла голову, всматриваясь в окна многоквартирного дома. Но мать уже заранее вышла на балкон и махнула ей рукой.

— С Фенеллой все в порядке, дорогая? — спросила Розмари, отперев дверь. — Нет, я, конечно, рада тебя видеть, но мне показалось, что Фенелла нездорова и что-то от меня скрывает.

— Зато я ничего не скрываю от тебя, мама, — ответила Джудит, и это была правда. Ну или скоро ей предстояло таковой стать. — Фенелла чувствует себя хорошо, и дети — тоже.

— Они такие милые, — улыбнулась Розмари. Но Джудит заметила, что это вышло у нее как-то не слишком естественно. — Пойду приготовлю чай.

— Мама, а ты не возражаешь, если я выпью что-нибудь… покрепче? Совсем немного, ведь я за рулем. Хотя бы бокал вина… Я бы с удовольствием.

Мысль о вине только что пришла ей в голову, и как только это случилось, то, зная, что у матери всегда есть в запасе бутылка-другая, Джудит уже не могла от нее отделаться.

— Конечно, дорогая. Почему бы и нет? — ответила Розмари, но продолжила объяснять свою точку зрения. — Верно, ты за рулем, и лучше вообще не пить спиртное. Кстати, ты не думаешь, что неплохо было бы ограничить выпивку, выделив для нее лишь определенные часы? Помнишь старую поговорку: подождать, пока солнце не взойдет над нок-реей?

Но Джудит уже налила себе полный бокал «Пино Гриджио». Присев, она сделал довольно большой глоток.

— Боже мой, так ты просто хотела пить, вот оно что!

Розмари начала обсуждать свадьбу, хотя с тех пор они обменялись мнениями на этот счет уже по крайней мере дважды. Она снова с нетерпением ждала комментариев дочери по поводу своего медно-красного шелкового костюма, и Джудит снова отметила, что костюм прекрасен и очень ей идет.

Она почувствовала себя хуже и выпила еще немного вина, хотя знала, что это отнюдь не лучшее средство от недомогания.

— С тобой все порядке, Джуди?

— Мама, — сказала она, — все хорошо. Скажи-ка мне кое-что. Где сейчас папа?

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне просто хотелось узнать, где он. Прости, если мой вопрос звучит как-то неуместно или странно. Ты не могла бы сказать, где он?

— Теперь, Джудит, мне действительно нужно тебя предупредить. Думаю, что вино ударило тебе в голову. Так не пойдет. Ты за пару минут выпила половину большого бокала, и едва ли это правильно.

Джудит подумала, что, может быть, нужно оставить все это и не настаивать, сменить тему. Но пока еще они не затронули никакую тему…

— Мама, послушай же! Я не шучу, я говорю сейчас очень серьезно. Ты знаешь, где сейчас папа?

Наконец до нее дошло. Розмари прищурилась и ответила:

— Да, конечно, знаю. Он отправился в город повидаться с Майклом Уинвудом. — Ее голос немного дрогнул. — Ты не знаешь его, это один из друзей детства. Один из тех, с которыми мы вновь увиделись после той страшной находки в подвале…

— Нет, он не там, мама. Я уверена, что он не с Майклом. Позвони-ка этому Уинвуду и узнай.

— О, Джуди, не стану же я проверять твоего отца…

После еще одного большого глотка вина Джудит решила, что не стоит ходить вокруг да около.

— Фрея и Дэвид видели его с женщиной в ресторане в Сент-Джонс-Вуде. Приблизительно с месяц назад. Они держались за руки. Когда они выходили, он обнимал ее за талию. Мне очень жаль, что приходится говорить все это, но я не знаю, как поступить. И была уверена, что ты должна это знать.

Некоторое время Розмари сидела тихо, потом принялась качать головой. Эти покачивания длились так долго, что Джудит даже встревожилась. Когда Розмари заговорила, дочь не узнала ее голос — он был явно повышен и даже стал писклявым:

— Должно быть, Фрея обозналась. Это был кто-то другой. Не твой отец, это не мог быть твой отец.

— Скажи мне номер телефона этого Уинвуда.

Джудит сомневалась, что мать послушается ее, но ошиблась. Розмари вынула справочник из ящика, сняла телефонную трубку с аппарата и вручила дочери, тихо, почти шепотом назвав номер, как будто их могли подслушать. Кисти ее рук сжимались и разжимались, а сама Розмари пребывала в явном нетерпении. Она ждала. Чего — что вот-вот ответят или что, может быть, никого не окажется дома?

— Мистер Уинвуд? Здравствуйте. Это Джудит Хейланд, ну то есть Норрис, да. Полагаю, мой отец у вас. Могу я с ним поговорить?

Джудит была уверена, что его там нет, и действительно его там не оказалось. Майкл Уинвуд, судя по тону его голоса, тоже удивился, хотя и не показался подозрительным. И после того, как она положила трубку, он по-прежнему ничего такого не заподозрил. Неверность, ложь и разного рода хитрости — все это было ему чуждо и непонятно. Он вспомнил, что если бы Дафни согласилась его сегодня принять, то Джудит Хейланд попросту не дозвонилась бы до него сейчас. Потом, под вечер, он снова вспомнил про этот краткий разговор по телефону. Странно, подумал он, что Алан Норрис, который никогда не был в его доме, и кому он, должно быть, давал свой телефон, но, уж конечно, не адрес, возможно, сказал дочери, что та сможет найти его здесь. Они не были друзьями, да и встречались всего раз — в доме Джорджа Бэчелора — через шестьдесят лет после того, как его отец выгнал их из водоводов. Ему не хотелось думать об отце, этом бессмертном существе, которое в своей невероятной живучести походило на какого-то сверхчеловека. Он все еще не позвонил в «Урбан-Грейндж», хотя листок бумаги, на котором он написал номер телефона, уже порядком измятый, по-прежнему лежал в кармане.

Прежде чем сообщить ужасные новости своей матери, Джудит пыталась предугадать ее реакцию: слезы, истерику, гробовое молчание или гнев. Но произошло то, чего она никак не ожидала. Розмари могла уйти из дому, могла послать за своим братом Оуэном, вызвать врача или, что куда более вероятно, адвоката. Но она лишь вымолвила:

— Что же мне теперь делать?

— Да ничего, мама. Что тут поделаешь?

— Но я и в самом деле не могу в это поверить. Только не твой отец. Скорее всего эта женщина окажется врачом, да, конечно, врачом. Среди врачей сейчас женщин гораздо больше, чем мужчин. Он наверняка консультировался с нею о чем-нибудь серьезном, он отправился узнать новости о каком-нибудь обследовании, и, видимо, новости оказались настолько обнадеживающими, что он пригласил ее на обед. Скорее всего так и было.

Джудит даже не подозревала, что ее мать может оказаться такой изобретательной. Нет, то, что она предположила, вполне могло произойти. Но сама Джудит в это не верила.

— Он не говорил мне, потому что не хотел беспокоить меня, — проговорила Розмари.

Тогда почему же он не рассказал тебе потом, хотела спросить Джудит, но знала, что у матери и на этот счет найдется какое-нибудь объяснение. Она вдруг задумалась над тем, что придумает отец в свое оправдание. У него-то побольше воображения, чем у матери, и он вполне может в этот момент сидеть в поезде и разрабатывать какую-нибудь правдоподобную легенду.

Джудит посмотрела на часы. Скоро семь. Ей очень хотелось выпить еще один бокал вина, но тогда она вряд ли осмелилась бы садиться за руль. Оставить автомобиль здесь и поехать на метро? Скорее всего. Не оставаться же здесь, когда речь идет о нешуточном семейном конфликте. Нет, конечно, нет! Она взглянула на свою молчаливую мать, которая сидела с каменным лицом, и вдруг заметила то, на что почти никогда не обращала внимания или чего вообще не видела: сколько же морщин на ее лице, как провалились ее глаза, как обвисли веки, как поник подбородок. Когда она перевела взгляд на ее руки, то, помимо искривленных ногтей, в глаза бросилось переплетение фиолетовых вен. Вены виднелись и сквозь тонкую ткань ее чулок. Она была так стара…

— Когда ты ждешь его домой?

Ее мать, казалось, совершенно забыла о таинственном докторе.

— Какое это имеет значение, во сколько я жду его?

— О, мама, хочешь, я останусь? — спросила Джудит, потому что знала, что должна была это спросить. То, что должно было произойти, было ужасно. — Я могу позвонить Морису. Машину я могла бы оставить здесь, возле дома.

Но Розмари внезапно проговорила:

— А как она выглядела, та женщина?

— Фрея сказала, что она была высокой и в темной одежде — ну да, и еще добавила, что она «уже в возрасте».

— Понимаю. — Ее мать посмотрела так, будто ничего перед собой не видела. — Мне что же, станет лучше, если она стара? От этого только хуже. Нет, я не хочу, чтобы ты оставалась, милая. Я сама встречу его.

За истекшие несколько минут ее старая мать не постарела; она как-то… выросла. В своем возрасте она наконец увидела, какой бывает жизнь.

В то время как его дочь проводила «расследование», Алан лежал в постели с Дафни. Они находились там с утра, не считая небольшого перерыва на обед в «Карлуччо», откуда возвратились ради того, чтобы вновь предаться любовным ласкам. Потом оба умиротворенно заснули. Вечером Алан спустился вниз и принес бутылку шампанского, которое еще днем поставил в лед, и отрезал два больших куска морковного пирога, который купил, пока они были в городе. Им нравился морковный пирог; это была одна из многих вещей, которые их сближали — причем оба были худыми и никогда не задумывались о своем весе. «Мы слишком старые для подобной ерунды», — сказала как-то Дафни. Шампанское наконец было выпито, пирог — съеден, и в девять Алан сказал, что ему пора. Он сам понимал, что не хочет никуда идти, но приходится. И что пока так будет лучше. Дафни надела халат и вручила ему связку ключей от наружной двери.

— Тебе может это понадобиться, — сказала Дафни. — Есть у меня такое предчувствие…

— Как-то не похоже на тебя.

— Да нет, как раз похоже. Не забудь: ведь я когда-то была гадалкой.

Он вспомнил об этом в метро — как раз, когда поезд проходил через Шейрсбрук. Там находилась школа, в которой он когда-то учился. Почему он вспомнил об этом, он не знал. Что такое предчувствовала Дафни? Ерунда какая-то. Он нащупал в кармане ключи вместе с ее карточкой.

Когда он вышел из поезда, на часах было десять тридцать. Алан чувствовал, что устал. Путь пешком на Трэпс-хилл был короче любых других маршрутов через Лоутон, но даже когда они жили на Харуотер-драйв, в самом конце Черч-хилл, он никогда и не думал взять такси. Теперь прошли годы, он сильно постарел, а в переулке стояло такси, словно приглашая его воспользоваться транспортом. Но Алан все равно отправился пешком и пока шел, думал о своей прошлой жизни. Говорят, она разом проносится в голове тонущего человека. Он вспомнил водоводы, учебу в школе, университет; Дафни, снова Дафни, расставание; затем Розмари и брак, дети, внуки, уход на пенсию. Как же мы все-таки отдаляемся от собственных детей, думал Алан. Его мало волновало, что сейчас думают о нем дети. Вероятно, они все-таки любили его. Волновался ли он о том, что думает Розмари? То, чего он хотел, хочет большинство мужчин, и эта простая истина поразила его в самое сердце. Они не хотят неприятностей, вот в чем дело, они хотят спокойной жизни без проблем, — и это для сильного пола звучало более чем странно…

В это время — с десяти до одиннадцати вечера — Розмари обычно ложилась. Так было всегда. Войдя в квартиру, Алан тихонько закрыл за собой дверь.

Она сидела в гостиной комнате. Дверь на балкон была открыта. На столе перед Розмари стоял полупустой стакан с красным вином. Есть люди, которые в моменты сильного волнения испытывают дрожь или какие-то болевые ощущения. Кто-то краснеет. Алан побледнел.

— Мне нужно выпить воды, — сказал он, после чего отправился на кухню и налил себе стакан.

Розмари ничего не ответила. Взяв бокал с вином в руку, она держала его, но так и не притронулась.

— Ты, видимо, что-то хочешь мне сказать, — проговорил Алан, вернувшись.

Она поставила бокал на стол и вглядывалась в него, обхватив пальцами ножку.

— Почему она? — вдруг сказала Розмари. — Это все, что я хочу знать. Если бы это оказался кто-то помоложе, то я по крайней мере могла бы понять, но почему она? Почему эта старая ведьма?

Он не стал спрашивать, откуда она узнала. Возможно, поговорила с Робертом Флинном. Теперь это было не так важно.

— Не стоит опускаться до оскорблений. Это вряд ли поможет.

— Есть еще кое-что, что я хочу знать. У тебя что же, были с ней отношения?

Он ожидал, что она его обязательно спросит об этом и произнесет именно такие слова. Он мог бы даже написать для нее сценарий беседы. За прошедшие недели и даже месяцы Алан, конечно, наговорил ей много лжи. Так много, что это даже вошло у него в привычку. Он обрел такой опыт, что мог врать с удивительной легкостью. Сейчас он мог бы все отрицать. Но ведь он так часто предавал ее. Неужели теперь он должен предать и Дафни?

— Ах да, — ответил Алан. — Конечно.

Розмари вскинула голову, встала и выкрикнула:

— Как ты мог? Как же ты мог?

— Мне нечего ответить тебе, Розмари. Ты сама это знаешь.

— И ты не хочешь извиниться?! Разве ты не хочешь, чтобы я простила тебя?!

— Мы можем поговорить об этом завтра? Я хочу спать.

Он вдруг подумал, что сейчас она заплачет. Но Розмари не стала. Она спросила:

— И сколько же у тебя их было? Во время нашего брака, сколько?

— Больше никого. Я ложусь спать…

Когда во время супружества наступает подобный кризис, первое действие, которое предпринимает один из партнеров — даже до словесной перепалки, — он перемещается из брачной постели в другую комнату или на диван. Когда Алан, захватив пижаму, отправился в другую комнату, то обнаружил, что Розмари уже побывала там до него: ее ночная рубашка уже лежала на кровати, а на комоде стоял небольшой радиоприемник и лежали очки.

В эту ночь ни один из них толком не выспался. Алан подумал, что споры могут длиться долго — по крайней мере так все рассказывают, — а потом он просто уйдет. Розмари никогда не жила одна. Как она поступит? Нет, он не бросит ее, будет поблизости, сделает все, что она попросит. Но не будет с ней спать и проводить все время напролет. Да, он уже стар, но это не значит, что он не имеет права на счастье. На те годы, которые ему осталось прожить на свете. Алану удалось ненадолго заснуть. Он встал в пять тридцать.

Розмари уже встала и была не в халате, как обычно в столь ранний час. На ней было цветочное платье, которое она сшила себе сама. Ее волосы были тщательно уложены и завиты, как будто она готовилась к какому-то торжеству. Алан, к своему ужасу, понял, что все было не «как будто» — она специально ждала, когда он проснется. И он вздрогнул. Видимо, таким способом она попытается вернуть его.

— Алан, если ты пообещаешь больше не встречаться с ней, я прощу тебя. Я забуду все прошлые обиды. Только пообещай мне, и тогда мы вместе забудем об этом.

Он промолчал.

— В конце концов, эта… связь длилась недолго, не так ли? Ты мог бы назвать ее моментом безумия. Тебе ведь за семьдесят. Ты ведь не хочешь перевернуть все с ног на голову? Только скажи, что больше не увидишься с ней, и подведем черту. Я ни разу не упрекну тебя.

Это было то, чего Алан не ожидал. В словах Розмари чувствовался здравый смысл. Мужчины хотят мира и спокойствия. Больше пятидесяти лет он действительно жил без волнений и забот. Но больше такого не хотел. Он хотел Дафни, и их возраст в данном случае не имел для него значения.

Он высказал ей все, о чем размышлял бессонной ночью: что готов быть рядом, когда он ей понадобится, что никогда не бросит ее. Потом добавил, что она может оставить себе эту квартиру, что он обеспечит ей любой доход в пределах разумного. Но жить он с ней не будет. И что он останется еще ненадолго, чтобы упаковать свои вещи.

Затем произошло то, чего он боялся и по поводу чего уже успокоился. Казалось, этого не должно было случиться. Розмари встала, сжала кулаки и закричала. Она била кулаками ему в грудь и вопила прямо в лицо. Конечно, Алан был намного сильнее ее, но даже он был потрясен этим зрелищем. Он держал ее руками, с трудом перенося этот крик. Он знал, что самое верное средство в данном случае — это звонкая пощечина, но на такое он решиться не мог. Потом все изменилось с точностью до наоборот. Вместо крика Розмари принялась его целовать, сдавливая плечи и захлебываясь слезами…

— Розмари, остановись, — попросил он. — Пожалуйста, прекрати.

Продолжая рыдать, она бросилась на диван. Алан вошел в спальню, которую до сих пор делил с ней вплоть до предыдущей ночи, отыскал чемодан и уложил в него одежду. Большую часть его вещей придется отправлять грузовиком, но кто этим займется? Кто-нибудь из детей? Теперь он расслышал крики Розмари. Она стояла в дверном проеме спальни.

— С тобой ведь никто не будет разговаривать! Ты понимаешь это? Дети отвернутся от тебя. И внуков ты своих больше никогда не увидишь. Ты подумал об этом?!

Он нашел свой мобильный телефон и зарядное устройство, которые хотел было тоже засунуть в чемодан. В этот момент Розмари подскочила к нему и выхватила из рук телефон. Выйдя в гостиную, он взял обычный телефон и набрал знакомый номер такси, которым иногда пользовался, но которому теперь предстояло отвезти его в совершенно другое место.

— Гамильтон-террас, Лондон Норд-Уэст, восемь.

Теперь Розмари знала этот адрес. Но рано или поздно она бы все равно узнала…

Она начала кричать, что убьет его. Возвратившись в спальню, Алан увидел, что всю одежду, которую он перед этим уложил в чемодан, она вытащила и швырнула на пол. Она бросила мобильный телефон в раковину в ванной и открыла оба крана. Он снова упаковал всю одежду в чемодан, свалив в кучу рубашки, носки и пижамы. Розмари наблюдала, ожидая, как он предположил, что он снова выйдет из комнаты. Он вышел, но уже с чемоданом в руке, который обмотал кожаным ремнем. Она бормотала какие-то угрозы, — про то, что он скоро умрет, и про то, как ей хочется прикончить эту ведьму Дафни. Зазвонил городской телефон, и оператор сообщил, что вызванное такси ожидает его на стоянке. Алан тихо попрощался с Розмари, но та снова на него закричала. Он закрыл за собой входную дверь и вышел к парковке, наслаждаясь царящим вокруг спокойствием и тишиной.

Три четверти часа спустя он уже вставлял один из ключей, которые дала ему Дафни, в замок ее передней двери, и чувствовал, что теперь-то он точно дома.

Глава тринадцатая

В прежние времена Лоутон был всего лишь деревней. Вплоть до Второй мировой войны и даже после нее жители все еще говорили «сходим в деревню», когда отправлялись за покупками.

Как в любой деревне, в Лоутоне существовала своя классовая система, и даже дети могли рассказать, что бедняки живут на Форест-роуд и на Смартс-лейн, дома жителей среднего класса расположены на улицах между Хиллкрест-роуд и Ректори-лейн, а районы богачей — это Черч-лейн и Олдертон-хилл.

Все знали всех и все обо всех, как в настоящей деревне, так что когда уборщица оставила свою работу в Эндерби, что на холме, новости об этом быстро распространились по всей Смартс-лейн, где она жила, и достигли ушей Клары Мосс на Форест-Роуд.

Она уже работала у Блэтчеров на Тайсхерст-хилл, но могла бы справиться и со второй работой. Так что Клара Мосс, вдова солдата, убитого в первый год войны, отправилась работать к Джону Уинвуду и его жене Аните. Что же касается причин, по которым от них ушла прежняя уборщица, так они ее не беспокоили, она считала, что это ее не касается. Соседи Клары только что продали свой дом — за год до войны, за две сотни фунтов. Мысль о том, что их дом стоил столько же, была приятна Кларе — она чувствовала себя богачкой.

Нет, она так и не разбогатела. Хотя она могла бы, правда, ненадолго — если бы продала дом за двести фунтов. Но где бы тогда она стала жить? У нее не было детей, которые могли бы о ней позаботиться, а идти в дом престарелых она побаивалась. О них рассказывали такие кошмарные вещи. Она бы так и жила одна в своем собственном доме, если бы не злосчастная операция на колене. Боль иногда была настолько сильной, что Клара уже не могла вести привычный образ жизни. Она не могла работать. Когда Фред погиб на войне спустя всего лишь год после их свадьбы, ей было всего девятнадцать, теперь же ей исполнилось восемьдесят пять. Она собиралась делать операцию на втором колене. Клара очень любила государственную службу здравоохранения. Медики сделали для нее много хорошего: они вылечили ей бедро и сломанное запястье, когда она упала на льду. Но сейчас они почему-то не спешили с помощью. Операцию на колене предстояло еще ждать несколько месяцев.

Дело, видимо, пахло каким-то жульничеством, как однажды выразился мистер Бэчелор. Кларе мистер Бэчелор нравился не меньше, чем государственная служба здравоохранения, хотя она не призналась бы в этом даже самой себе. Свое бедро он вылечил на собственные средства, так что ему не пришлось ждать, но что в итоге? Он все равно хромал, и ему все еще приходилось опираться на трость.

Сейчас ей нужно было сделать МРТ, и миссис Бэчелор должна была подвезти ее на машине. Эта миссис Бэчелор нравилась Кларе больше, чем предыдущая леди, на которую она работала, когда впервые приехала в Кэрисбрук-хаус. Но все же ей хотелось думать, что не она, а именно мистер Бэчелор решил взять ее на работу.

Снимок был необходим, чтобы понять, как работает сердце. Верно говорят, что в таком возрасте со здоровьем всегда что-то да не ладится. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, не только с телевизором. Он был совсем маленький, цвета на экране были блеклые, и Кларе казалось, что она смотрит сквозь туман. Людей она видела в основном только на экране, а ей нужны были живые, настоящие. Но у Клары больше никого не осталось: ее сестры уже умерли, как и их мужья. А что касается племянников и племянниц — она не могла ждать, что они станут с ней возиться. Даже если бы они и знали, где она живет. Семья Фреда давно переехала. Когда она была молодой, было принято общаться и дружить с родными, а не с друзьями.

С тех пор как ее колено совсем разболелось, девчушка, живущая по соседству, согласилась ходить для нее за покупками. Миссис Б. сказала, что не стоит звать ее «девчушкой», потому что это политически некорректно, что бы это ни значило. Вроде бы политика тут была совсем ни при чем, насколько могла судить Клара. Следует говорить «девушка», объяснила миссис Б.

Клара послушалась ее и стала говорить «девушка». Соседку звали Саманта, и она жила со своим другом, который не был ее мужем. Клара не знала, как к этому отнестись, поэтому не забивала себе этим голову.

Саманта ходила для нее в супермаркет за продуктами, а когда возвращалась, Клара всегда пыталась ей заплатить. Но та часто не брала с нее денег. Правда, и выходило-то не так много за чай, хлеб, пачку маргарина «Флора», джем «Типтри», полдесятка яиц и кусочек ветчины.

В те дни, когда она еще могла самостоятельно дойти до больницы, доктор сказал ей, что нужно есть больше овощей и фруктов, но Клара никогда их не любила. Теперь, лишившись возможности ходить так далеко, она могла больше не слушать подобные наставления. И это было замечательно.

Морин и Хелен Бэчелор пили чай в Кэрисбрук-хаусе. Джордж переместился с кровати на новое кресло со специальной подставкой для ног, а Стэнли был в саду и бросал мяч Споту.

Стараясь съесть не более одного имбирного бисквита, Морин и Хелен беседовали на излюбленные темы: упрямство мужчин, их несговорчивость и склонность прятать голову в песок, когда им угрожают какие-нибудь неприятности.

Джордж, лишенный возможности побыть на улице с братом и собакой, дремал. Хелен возмущалась мужским нежеланием идти к врачу, даже при явных симптомах рака или болезни сердца, а Морин рассказала об одной своей подруге, мужу которой недавно сделали четырехстороннее шунтирование — и все из-за того, что тот в свое время отказался обратиться к врачу.

Джордж открыл глаза и с трудом поднялся.

— Мне нужно свежего воздуха, — сказал он и, взяв свою палку, сделал два шага в сторону открытого двустворчатого окна, затем еще один шаг и вдруг рухнул на пол. Стэнли тут же бросился к нему. Следом примчался Спотти. Хелен уже стояла на коленях, придерживая голову Джорджа и пытаясь проверить, может ли он говорить или пошевелить рукой.

— Девять-девять-девять, — сказала она Морин. — Вызови «Скорую» и скажи им, что у него инсульт.

Впоследствии Стэнли сказал, что женщины вели себя достойно подражания. А Морин добавила, что было очень забавно, — они как раз обсуждали больницы и сердечные приступы, как все это произошло. «Скорая» приехала довольно быстро, и Джорджа увезли в кардиореанимацию больницы Санкт-Маргарет. Морин сидела рядом с ним, держа его за руку. Его рот был скошен на одну сторону, но он мог говорить и видеть. Оставшись в Кэрисбрук-хаусе, Хелен убрала посуду, а Стэнли сделал ей крепкий джин с тоником.

— Тебе нужно выпить, детка, — сказал он, как бы настаивая, хотя Хелен и не возражала.

Она сидела, гладила Спота и потягивала джин, когда ее телефон заиграл поставленную на звонок песню Джонни Кэша «Не перехожу черту». Хелен подумала, что это могла быть Морин, хотя было еще слишком рано. Звонок оказался не от сводной сестры, это была женщина из бридж-клуба, которая Жила в квартире на Трэпс-хилл.

— Не верю в это, — сказала Хелен.

— Но это правда. Они разошлись. Алан оставил ее. Не знаю вот только ради кого. В его-то возрасте! Ему, должно быть, семьдесят пять. Но не все люди стареют, как положено, не так ли? Если я выведаю что-нибудь новенькое, то обязательно сообщу.

Стэнли, держа в руках очень маленький бокал вина (потому что он был за рулем), спросил:

— В чем там дело?

Хелен тут же рассказала ему.

— Алан Норрис? — удивился Стэнли. — Нет, не может быть. Они же с Розмари — идеальная пара! Нет, должно быть, она что-то перепутала и речь идет о ком-то другом.

— Ну, Сьюзен, как мне кажется, знает, что говорит. Давай подождем новостей от Морин. Она наверняка знает больше.

Стэнли хмыкнул. Трудно было сказать, что она имела в виду — больше о Норрисах или о Джордже.

Благодаря расторопности Элен Джорджу Бэчелору смогли вовремя оказать помощь. Тромболитические препараты, по словам врача, оказали нужное действие. Несмотря на то что ему хотелось полежать в постели, медсестры заставляли его вставать. Он ходил по палате, держась за руку Морин, и, как ни странно, настроение у него улучшилось. Морин же была расстроена.

Стэнли, который назвал Норрисов идеальной парой, мог теперь применить это определение к ней с Джорджем.

— Я вдруг осознала, что папа может умереть, — сказала Морин своей дочери. — Смешно, но раньше я ведь никогда не задумывалась об этом…

— Мы все когда-нибудь умрем, мам.

— Да, но не скоро. А у него может случиться еще один приступ, причем когда угодно, даже завтра. Вот что меня мучает.

— Постарайся не думать об этом. Вот, например, эти твои друзья, которые разошлись… В их-то возрасте! Ты же не беспокоишься за них, не думаешь, что они умрут?

Нет, Морин не интересовали Норрисы. Ее не интересовал никто, кроме нее и Джорджа. Как ужасно, подумала она, осознать, как сильно ты любишь человека, когда можешь потерять его. Сейчас Джордж дома и весьма озабочен своим здоровьем. Он отправил Морин купить тонометр, чтобы самому измерять давление несколько раз в день. Несмотря на предупреждение врача, он перебрал с аспирином, который должен был разжижать его кровь.

Помимо краткого визита в аптеку Морин никуда не выходила. Она боялась, что, если она оставит его даже ненадолго, с ним может случиться еще один инсульт. Ночью она почти не спала, боясь, что, если уснет, может, проснувшись, обнаружить его мертвым.

Его навещали родственники: Стэнли и Хелен, конечно, даже Норман приехал из Франции, захватив с собой Элиан. Морин была недовольна. Единственное, что ей хотелось, это побыть дома с Джорджем. Выходить на улицу не было необходимости, продукты доставляли им на дом. Хелен принесла шоколад и бутылку хереса, хотя Морин не позволяла Джорджу алкоголь. Уж слишком она за него волновалась.

Днем она должна была отвезти Клару Мосс на МРТ, но так и не смогла. Морин немного беспокоилась, что давно ее не видела, но у Клары, как ни странно, не было телефона. Морин слышала, что соседка Клары ходит для нее за покупками, так что с ней, должно быть, все в порядке. Однако, переживая за нее, Морин попросила Хелен постучаться к Кларе, чтобы проверить, все ли в порядке.

— Я не могу этого сделать, — сказала Хелен. — Я ее не знаю, это неудобно. Мне будет неловко, да и ей тоже.

Морин сказала, что теперь, как ей кажется, она никогда больше не выйдет из дома, потому что слишком боится за Джорджа.

— Но он же не будет торчать дома всю жизнь, — сказал Норман. — Он захочет выйти, и ты будешь рядом.

Когда она сказала Джорджу, что никто так и не навестил Клару Мосс, тот расстроился — причем, по ее мнению, даже больше, чем нужно.

— Она способна передвигаться самостоятельно, Джордж. Она же не прикована к постели. Она еще полна сил.

— Я могу вызвать такси и поехать на Форест-роуд. Водитель поможет мне подняться, и я там посижу. Все будет в порядке.

— Нет, Джордж, ни в коем случае. Ты просто угробишь себя. Я спрячу телефон.

Джордж согласился. Сказал, что не поедет, но попросил принести ему две телефонные книжки: одну для Северо-Западного Лондона и одну местную. Он должен был отыскать кого-нибудь, кто сможет отвезти Клару в больницу на МРТ.

Глава четырнадцатая

Алан не ожидал такого огромного ажиотажа. Наверное, потому что сам слишком мало задумывался о том, что произойдет после того, как он выйдет из квартиры на Трэпс-хилл и переедет сюда, на Гамильтон, к Дафни. Что все будет прекрасно в обществе Дафни, которую он знал. И все было прекрасно. Восторг Алана вызывало не только то, что они занимались любовью, даже не столько это, сколько возможность гулять вместе по улицам, держась за руки, резервировать столик в ресторане на свои имена, ездить в машине Дафни и вместе возвращаться домой, подниматься по ступенькам, открывать дверь и вместе входить в дом.

Но неприятности начались в первое же утро. Когда он приехал около полуночи на такси, вошел в дом, то сразу удивился, что дверь не заперта. Наверное, Дафни уже подумала об этом, когда давала ему ключи. Алан поднялся наверх и увидел, что она уже спит. Встав на колени перед кроватью, он целовал ее, пока она не проснулась и тоже не обняла его.

Утром в восемь зазвонил городской телефон. Откуда Джудит узнала этот номер?!

— От Майкла Уинвуда, — ответила Джудит. — Я сама решила справиться у него. Умная у тебя дочь, правда? Он понятия не имел, что происходит. Кажется, он подумал, что я устраиваю что-нибудь вроде встречи старых друзей.

— Что тебе нужно, Джуди?

— Чтобы ты вернулся, конечно. Вернись домой, и мама простит тебя, она все забудет. Ты совершил чудовищный поступок, но она ведь так хочет, чтобы ты вернулся… Боже мой, папа, она в ужасном состоянии, я ее такой никогда не видела! Она до сих пор не может поверить, говорит, что все кажется ей кошмарным сном.

— Многие мужчины уходили и уходят от своих жен. Здесь нет ничего необычного.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Нет, Джуди, не все. Я могу произнести еще много разных великолепных фраз. Но я не стану это делать.

— Оуэн в диком бешенстве. Он говорит, что у тебя, наверное, болезнь Альцгеймера. Что тебя можно заставить вернуться.

Алану захотелось рассмеяться, но он не стал:

— Болезнь Альцгеймера известна не так уж давно. Интересно, на что раньше списывали проступки стариков? Наверное, на маразм, что, впрочем, одно и то же. Что касается Оуэна, то ему ли говорить?! Он ведь сам ушел от первой жены. Да, ты скажешь, что в то время он еще был молод. Знаю, знаю. Все, пока, Джуди.

Потом позвонила Фенелла. Алан сказал, чтобы не совала нос не в свое дело и чтобы занималась своими проблемами. Он никогда не разговаривал с внучкой в таком тоне, и ему это даже понравилось.

Прошел второй день. С Розмари все было по-другому, и он вынужден был разговаривать с ней столько, сколько ей хотелось. Да, он поступил с ней нехорошо, и он это понимал. Не оправдывая себя и не желая оправдываться перед кем бы то ни было, он — пусть и довольно странным образом — стал свободным. Ее голос в телефонной трубке оказался так не похож на тот, к которому он давно привык…

— Что я тебе сделала? Я хочу знать, что я сделала? Если я совершила что-нибудь ужасное, то так и скажи. Я думала, что была тебе хорошей женой. Мы отметили золотую свадьбу, Алан, а ты бросил меня, и я не могу взять в толк почему.

Он не знал, что ответить, кроме того, что дело было не в ней, а в нем. Это его вина, не ее. Но дело было, конечно, не в чьей-либо вине. Просто они были разными людьми. Все пятьдесят лет. Оба знали это, не признаваясь друг другу и даже самим себе. Они прожили вместе столько лет, потому что, когда они были молодыми, браки расторгались только из-за измены или насилия.

Алан дал ей выговориться. Он слушал, потому что был вынужден слушать. Когда Розмари выговорилась или, может быть, просто устала, он мягко попрощался с ней и повесил трубку.

Дафни никогда не комментировала эти звонки и не спрашивала про них, но после трех таких дней, в течение которых позвонили Фрея и ее новый муж, его пасынок Морис, кузина, с которой он не общался уже много лет, и пара соседей, — она купила ему новый мобильник.

— Никто не может дозвониться до меня, — сказала она. — Ты такой популярный.

Одним из тех, кто пытался дозвонился до Дафни, был Майкл Уинвуд. Он ничего не знал о разрыве Норрисов и хотел поговорить с Дафни. Как с психологом. Она была единственной из всех, кого он знал, кто мог спокойно выслушать его рассказы об отце, о приюте, где тот сейчас находился, и о потере Зоу, заменившей ему мать…

Когда он в очередной раз собирался набрать ее номер, вдруг зазвонил телефон. Это был Джордж Бэчелор — он позвонил, чтобы попросить его съездить в Лоутон и помочь Кларе Мосс.

— Кто такая Клара Мосс?

— Ты ее знаешь, Майкл. Она убирала у нас дома и у твоих родителей. Сейчас она живет на Форест-роуд. Она уже очень старая. Старше нас с тобой.

— Мы ее звали миссис Мопп, — вспомнил Майкл. — Точнее, так называл ее мой отец. По имени персонажа из радиопостановки. Не слишком благозвучно, не правда ли? — Он подумал, что его отец не отличался тактичностью, но вслух этого не сказал. — Так что с ней?

— Послушай, Майк, у меня недавно случился инсульт. Сейчас мне уже получше. Раньше я заезжал к ней. Мог бы ты в этот раз проведать ее? Она тебя наверняка вспомнит. Только вначале загляни к нам перекусить, Морин отыскала бутылку отменного хереса. А потом, на обратном пути, заскочишь к Кларе.

Высказав сочувствие по поводу инсульта, Майкл согласился, и они договорились о времени встречи. Джордж повесил трубку, и вошедшая в комнату Морин тут же стала выяснять, что Майкл думает об Алане и Розмари.

— А я ведь не сказал ему! Забыл.

— Ну ты даешь! Ведь об этом нужно было сообщить в первую очередь…

— Можешь сама ему рассказать, когда он сюда придет, — отмахнулся Джордж.

Этот звонок взбодрил Майкла. Он понял, как ему до сих пор не хватало дружеской беседы. Он снова набрал номер Дафни.

— Почему бы тебе не заглянуть ко мне? — спросила Дафни. — Сегодня днем или завтра. Будешь нашим первым гостем.

— Нашим?

— Ну да. Алан Норрис теперь живет со мной. — Она произнесла это таким тоном, будто речь шла о погоде.

— То есть… ты хочешь сказать?..

— Что он живет со мной.

— Живет? В гражданском браке? — Майкл использовал более привычное в его профессии юриста выражение.

Дафни рассмеялась:

— Именно в гражданском. Приходи к нам на ужин, и мы все тебе объясним.

Два довольно приятных разговора подняли ему настроение. И он решился на необычный для него поступок. Он унес трубку телефона на второй этаж, в комнату Вивьен. Он словно чувствовал ее присутствие. Все, что он скажет, все, что ему ответят, можно вынести, лежа здесь на этой кровати. Номер «Урбан-Грейндж» он помнил наизусть.

Почти все крупные организации давно обзавелись автоответчиками. Эти аппараты всех раздражали, особенно пожилых людей, которые ожидали услышать живой голос, поговорить с кем-то, кто будет слушать и отвечать на вопросы. Нажимая кнопки телефона, Майкл представлял, как автоответчик скажет ему: нажмите один для заказа, два для отмены, три для продления, ну и так далее. Но неожиданно ему ответил живой женский голос:

— Чем я могу вам помочь?

— Меня зовут Майкл Уинвуд. Мой отец — Джон Уинвуд. — Он почувствовал, будто находится сейчас на заседании суда, на свидетельской трибуне.

— А мистер Уинвуд проживает в «Урбан-Грейндж»?

— Да-да, он живет у вас.

Должно быть, женщина искала нужные данные в компьютере.

— Ах да, это один из наших любимых постояльцев. Но в качестве его ближайшей родственницы здесь значится миссис Зоу Николсон.

— Да. Все верно. Но она умерла, и теперь ближайший родственник — я. Может быть, вы теперь меня занесете в свою базу?

Майкл продиктовал информацию о себе, женщина поблагодарила его и спросила, не собирается ли он в ближайшее время посетить «Урбан-Грейндж».

— А стоит ли? — спросил Майкл.

— Нам нравится, когда наших подопечных навещают их родные, — сказала секретарша и, заглянув в компьютер, вздохнула. — Мистер Уинвуд наверняка будет вам рад, он ведь очень пожилой господин.

Майкл обещал перезвонить и сообщить, когда именно сможет приехать. Он повесил трубку, уткнулся лицом в подушку и, закрыв глаза, представил, что рядом лежит Вивьен. Вновь почувствовав себя одиноким, он спустился на первый этаж.

«О таком пишут в газетах», — подумал Майкл, когда, войдя в гостиную Дафни, увидел ее и Алана. Но истории из газет обычно рассказывают о воссоединении влюбленных, которых разлучила война или интриги родственников. Казалось, они были вполне довольны своей жизнью с другими людьми (с женой в случае Алана), а история с отрезанными кистями рук в жестяной коробке вновь соединила их.

Эта мысль быстро исчезла, как только он принялся рассказывать о своей тете и об отце, которого не видел с детства.

— Как ты думаешь, — он посмотрел на Дафни, — стоит ли мне ехать в «Урбан-Грейндж» и навестить его? Ну то есть выполнить сыновний долг? Хотя я не считаю, что я в долгу перед ним…

— А разве у него нет жены? Я помню, у тебя была мачеха…

— Она умерла. Она была очень богатой и оставила ему огромное наследство, так что он может себе позволить прожить до конца своих дней в «Урбан-Грейндж».

— Должно быть, он очень старый, — сказала Дафни. — Ты бы хотел его увидеть? Мне кажется, что не очень.

— Ему через пару месяцев исполнится сто лет. Представь — услышать такое во времена нашей молодости! — Майкл улыбнулся. — Ты спрашиваешь, хочу ли я его навестить? Нет, конечно. Я боюсь. Я тоже уже пожилой человек, и пора бы мне избавиться от этих страхов. Но не получается. — Майкл помолчал, чувствуя, что ему не стоит этого говорить, но не в силах остановиться, продолжил: — Когда я его вспоминаю — а я не видел его очень давно, — мне он всегда представляется каким-то монстром, ссохшимся чудовищем, наподобие пришельца из фильма ужасов.

— Ох, Майкл, — вздохнула Дафни.

— Я представляю, как меня проводят в его комнату и оставляют одного, я жду его, и он входит. И я кричу от ужаса. — Он глубоко вздохнул. Его собеседники молчали, держась за руки. — Прошу прощения, что заставил вас все это выслушать. Шейла, моя мачеха, которую я видел всего лишь раз, умерла от передозировки таблеток, которые она запила бутылкой виски. Следствие сочло, что это был несчастный случай. Но мне кажется, что это папаша помог ей умереть. Я должен не вам это рассказывать, а полиции. Но это все-таки мой отец. И ему почти сто лет.

— Да, полицию, пожалуй, посвящать в это не стоит, — согласился Алан. — Скорее всего ему и так немного осталось. Не знаю, что скажет Дафни, но я думаю, что тебе все же стоит его навестить. Побороть страхи и заставить себя провести у него полчаса. Что думаешь, Дафни?

Поколебавшись, она ответила:

— Знаешь, я ведь его знала. Он жил в соседнем доме. Наверное, стоит спросить, хочет ли он тебя видеть. Попроси работников «Урбан-Грейндж», пусть справятся у него. Ведь он тоже, возможно, отнюдь не горит желанием общаться с тобой. Мы не любим тех, кому когда-то сделали больно…

— Они, конечно же, скажут мне, что он хочет меня видеть. Но я все равно спрошу. Обязательно, — пообещал Майкл.

— Ну и отлично. А сейчас пора ужинать.

Глава пятнадцатая

Но был еще один очень пожилой человек, которого Майкл должен был навестить. Когда его впервые попросил Джордж Бэчелор, он уже предвкушал это. Он много думал о Кларе Мосс, этой невысокой худой женщине, которую его отец презирал и за глаза называл «миссис Швабра». С тех пор как Анита пропала, Майкл оказался единственным, кому отец говорил разные мерзости о Кларе: о том, как она глупа, как плохо работает и не умеет толком убирать.

Она всегда носила какие-то тапочки и одежду из хлопка, но даже Джон Уинвуд не мог назвать ее неряхой. Майклу нравилось, как она его временами обнимала, — от нее пахло дегтярным мылом «Райте-коул-тар». Она всегда тщательно мыла руки, пока кожа не краснела, а ногти не начинали блестеть.

Майкл заметил, что обручальное кольцо, которое она носила на безымянном пальце левой руки, свободно скользило вверх и вниз. Скорее всего, потому что она сильно похудела после того, как убили ее мужа.

Однажды кольцо потерялось. Эта история навсегда запечатлелась в его памяти. Когда это произошло, Анита еще жила с ними. Это был единственный раз на памяти Майкла, когда мнения родителей хоть в чем-то сошлись. Клара сказала его матери, что кольцо соскользнуло с пальца в кухонную раковину и провалилось в трубу. Она сказала, что оно там застряло в изгибе, и спросила, не смог бы мистер Уинвуд помочь его вытащить. Она знала, что он справится — она видела, как однажды он починил засор в трубе. Майкл слышал, как родители обсуждали просьбу Клары и как Джон Уинвуд согласился с Анитой, что черта с два он будет возиться с этим идиотским кольцом.

Будучи ребенком, Майкл не знал, как много значит кольцо покойного мужа для вдовы, но с возрастом он понял. Он понял это уже у Зоу, когда его мать исчезла, а отец уехал из дома — дома, в котором все еще оставалось то злосчастное кольцо…

А ведь оно наверняка сейчас так и лежит там, в трубе, подумал Майкл, когда Джордж попросил его навестить Клару Мосс. Несколько дней он думал о Кларе и кольце. Думал о том, как отправится на ленч к Джорджу на следующей неделе и потом позвонит Кларе. Майкл предполагал, что Джордж первым свяжется с ним, чтобы уточнить время. Но тот так и не позвонил. Тогда Майкл сам набрал его номер. Ему ответил женский голос — это была Морин, но он не узнал ее голоса, так тихо и подавленно он звучал.

Оказывается, Джордж умер. Следующий приступ случился три ночи назад, и после него тот уже не поправился. Морин отчасти ожидала, что так произойдет, но все равно была в шоковом состоянии. Майкл спросил, может ли он чем-нибудь помочь, и Морин приглушенным голосом пригласила его на похороны. Она назвала место и время церемонии, добавив, что потом можно будет выпить хереса.

— Пожалуйста, никаких цветов, — попросила Морин, тихо всхлипнув.

Он обязательно пойдет. Майкл решил так не из чувства долга. Он не был в долгу перед Джорджем. Но после визита к Дафни и Алану он упрекнул себя за то, что вел почти затворническую жизнь после смерти Вивьен. Конечно, он поддерживал связь с Зоу, но забросил всех своих друзей. Он лишь однажды навестил Джорджа. Зоу хотелось, чтобы он присматривал за Брендой. Но Майкл отнекивался, объясняя это тем, что та живет с сестрой и ни в какой в помощи не нуждается. Конечно, похороны — не самый подходящий повод для возвращения в общество, но он на них пойдет. Это все же возможность снова начать жизнь, похожую на прежнюю.

В комнате Вивьен он лежал на кровати с опущенными занавесками и все рассказал, чувствуя, что, если бы супруга слышала, то наверняка одобрила бы его решение…

Он пойдет на похороны, а на следующий день позвонит Бренде и договорится — о чем? — о чашке чаю? Может быть, позвать и ее сестру на чашку чая? Это было бы неплохо.

Между тем можно было позвонить в «Урбан-Грейндж». Он встал с кровати, сбежал по лестнице на первый этаж и поднял телефонную трубку. Ответила другая женщина. У нее был нормальный голос, но казалось, что она сильно взволнованна.

— О, мистер Уинвуд, да, конечно! Прошу прощения, но у нас здесь случилось несчастье. Очень жаль. Можно я перезвоню вам завтра? У нас записан ваш номер.

Он почувствовал, что не сможет просто так ждать.

— Нет, я сам вам позвоню, — сказал он. — Несчастье, надеюсь, связано не с моим отцом?

— О нет, нет. Слава богу, нет. Мне пора идти. Пожалуйста, позвоните нам завтра.

Что же такое могло у них произойти? Если бы отец умер, Майкл почувствовал бы сильное облегчение.

Джорджа отпевали в церкви Пресвятой Девы Марии на Лоутон-Хай-роуд. Майкл приехал рано, и к скамейке его проводил мужчина лет пятидесяти, представившийся сыном Стенли. Впереди через несколько рядов он увидел Льюиса Ньюмана, а на другой стороне прохода, у фонтана — Нормана Бэчелора с женщиной в элегантном черном костюме и маленькой французской шляпке. Майкл надеялся, что приедут Алан и Дафни, но потом понял, что им это ни к чему, ведь на похоронах наверняка будет Розмари.

Странно, подумал он, сейчас различные общественные мероприятия для них оказываются под запретом, но так будет не всегда, в конце концов все привыкнут к этой ситуации. Если они долго будут вместе. И если вообще долго проживут. В таком возрасте человек всегда задумывается о том, сколько ему осталось…

Попрощаться с Джорджем пришли его многочисленные дети от двух браков. Молодая женщина держала на руках младенца — Майкл подумал, что это, должно быть, правнук или даже праправнук Джорджа. Розмари все-таки не пришла. Морин приехала с двумя молодыми женщинами, похожими на нее — скорее всего с дочерьми. Все встали, как только зазвучал «Похоронный марш» из оратории «Саул» Генделя и внесли гроб с телом Джорджа.

Майкл не присоединился к пению и не слушал надгробную речь, которую произнес Норман. Он думал о водоводах, об их детских забавах и играх — в карты и шашки, и, кажется, еще о нардах. Он вспоминал отвратительную пищу военного времени, которую они приносили с собой и с аппетитом съедали, потому что росли и всегда были голодны. Он не позволял себе думать о своем отце — о том, как тот явился и накричал на них, запретив снова туда возвращаться. Его голос, такой громкий и грубый… Вместо этого Майкл стал вспоминать Дафни в черной накидке с золотыми звездочками, оставшимися от рождественских украшений. Вглядываясь в свой стеклянный магический шар, она предсказывала им долгую жизнь. Она была так близко… Майкл почувствовал, что засыпает. Клюет носом — так, кажется, говорят. Еще один из минусов старости.

Ему рассказали, что Морин не вынесла процедуры кремации, да и кто ее в этом винил? Потом все отправились на Йорк-хилл, в Кэрисбрук-хаус. Майкл шел рядом с Льюисом Ньюменом.

— Мы с тобой два старых вдовца, — бодро сказал ему Льюис. — Редкая порода. Точной статистики не помню, но мы, парни, умираем раньше.

Майкл вспомнил, что Льюис был врачом.

— Да, мне часто говорят, что я еще счастливчик.

— Но все зависит от того, как ты на это смотришь. И главное — все-таки не унывать.

— Стараюсь, — согласился Майкл, подумав, что Льюис ему нравится.

Кое-кто из родственников, оставшихся в доме, помог Морин с поминками. Заметив, как много здесь сортов хереса, Майкл расчувствовался. Бедный старина Джордж, подумал он, ему бы это понравилось. На глаза навернулись слезы, но все же он не заплакал, его отвлек Стэнли. Выпуская Спота из прачечной, где пес был заперт на время церемонии, Стэнли хлопнул Майкла по плечу и спросил, что он думает о влюбленных голубках — о Дафни и Алане.

Майкл считал, что сплетни — все-таки удел женщин, хотя, насколько ему было известно, Вивьен никогда этим не занималась.

— Выглядят просто счастливыми.

Решив особо не распространяться на эту скользкую тему, Майкл добавил, что ожидал увидеть на церемонии Розмари.

— Мы ее звали. Наверное, она сейчас вообще никуда не выходит. Сидит дома и переживает. Я считаю, он к ней вернется. Это лишь вопрос времени.

— Сомневаюсь.

Майкл выпил бокал «Манзанильи» и съел фаршированный виноградный лист. Здесь, в доме Джорджа, он вдруг вспомнил о Кларе Мосс. Ему стало казаться, что, находясь в Лоутоне и не навещая Клару, он тем самым подводит Джорджа. Он ведь пообещал ему. Ну хорошо, не пообещал, но хотя бы сказал, что проведает ее. После того как он попытался поговорить с Элиан Бэчелор и предпринял попытку сделать это на французском — довольно неразумную, на что она ему тут же намекнула, — то сразу же понял, что пора уходить.

Льюис Ньюмен попросил подвезти его на такси, а когда Майкл упомянул о Кларе Мосс, Льюис сказал, что им по пути. Путь к Форест-роуд мимо железнодорожной станции означал, что они проедут по краю леса и увидят свою старую школу на Стейплс-роуд.

— Сколько лет прошло с тех пор, как я был здесь в последний раз, — проговорил Льюис. — Мать всегда провожала меня домой. Даже когда я уже вырос. Соседские ребята ходили в школу на Стейплс-роуд и могли брать меня с собой, раз нам по пути, но она на это не соглашалась.

А его никто не встречал и не провожал. Он всегда ходил один с пяти лет. Майкл не произнес этого вслух, потому что могло показаться, что он себя жалеет. А он и в самом деле почувствовал к себе жалость.

— Будем на связи, — произнес Майкл, чтобы что-нибудь сказать, и протянул Льюису свою визитную карточку. Он сам сделал первый шаг. Если бы они были женщинами, подумал Майкл, они бы поцеловались. Пожимать руки в такси неудобно, так что оба просто пробормотали что-то о том, как здорово было увидеться снова.

С улицы дом Клары выглядел не слишком ухоженным. Черная краска на входной двери облупилась, но латунный молоток и почтовый ящик сияли золотом. На стук вышла молодая женщина с пушистой копной сияющих рыжих волос, в джинсах и кофте без рукавов.

— Здравствуйте.

— Я пришел навестить миссис Мосс. Меня зовут Уинвуд. Майкл Уинвуд.

— У нее никогда не бывает посетителей. А она вас знает?

— Знала когда-то, — сказал Майкл и вдруг решительно переступил через порог. Женщина была вынуждена отступить.

— Минутку. Я должна у нее спросить. Она не может далеко ходить.

Минуты тянулись медленно. Майкл устал ждать и прошел за женщиной в комнату. Маленькая старая женщина сидела, пристегнутая в инвалидной коляске. Рыжеволосая девушка, увидев его, пожала плечами и покачала головой, словно хотела сказать: «Как хотите. Я умываю руки». Клара Мосс уставилась на Майкла, и, взглянув в спрятанные среди морщин темные глаза, он понял, что она в своем уме — полностью вменяема, как сказал бы юрист.

— Я вас знаю, — сказала Клара. — С тех пор как я была девушкой, а вы маленьким мальчиком.

Майкл изумился. Это было больше шестидесяти лет назад. Фотографы, да и собственное зеркало, говорили ему, как сильно он изменился. Да и кто бы не изменился за столько лет?

— Ты ведь Майкл? — сказала Клара. — Точно, Майкл!

Он легко мог прослезиться от эмоций, чуть не заплакал, вспоминая Джорджа. Вскоре слезы уже текли у него по щекам.

— Ладно, я пойду, — сказала женщина. — Увидимся в пятницу, Клара. Вы должны мне 12 фунтов 49 центов, но я могу их забрать и в другой раз.

— Спасибо, Саманта. Ты хорошая девчушка, — сказала Клара.

Входная дверь закрылась, и Клара улыбнулась Майклу:

— Ей не нравится, когда ее зовут девчушкой, а я все время забываю. Правильно говорить «девушка».

— Политкорректно. Миссис Мосс, я рад вас видеть. Не хотите выбраться из этого кресла?

— Хотелось бы. Но тогда мне не добраться до кухни или клозета…

Майкл уже давно не слышал, чтобы туалет называли «клозетом».

— Я могу приготовить чаю. Хотите?

— Через минутку, — ответила Клара. — Сначала расскажите, что вы делали все эти годы.

Он принялся рассказывать. Майкл передвинул инвалидное кресло Клары, подперев ей спину подушками с кровати и большим валиком. Она рассказала, что из-за перенесенного инфаркта и тромбоза в правой ноге она стала недееспособной. Так ей объяснила медсестра.

— В общем, я калека. Это, видимо, она хотела сказать. Но она хорошая девчушка, добрая…

Майкл рассказал ей о Зоу и своей юридической практике, о женитьбе на Бабетте и о счастливой жизни с Вивьен и их детьми.

Потом вдруг у него вырвалось:

— Кстати, мой отец все еще жив. Ему сейчас почти сто лет.

— Он живет с вами?

— После того как я уехал от него в детстве, мы виделись лишь однажды.

Ее лицо утонуло в глубоких морщинах.

— Говорят, хорошо умирать молодым. Мы с ним, наверное, грешники.

— Не вы, миссис Мосс.

— Никто меня больше так не зовет. Молодые вообще не понимают значения «миссис». Помните вашу маму? Она была милой женщиной. Я имею в виду внешность. Рыжие волосы, по-настоящему рыжие, не такие, как у Саманты. У нее крашеные. Тот друг вашей матери, который все навещал ее, — я не хочу сказать ничего плохого, — у него были тоже рыжие волосы. Никто тогда не обратил на это внимания. Подумаешь, рыжие волосы! Но сейчас такие волосы хороши для девушки, не для мужчины. Как забавно, что все меняется.

— Точно, — согласился Майкл, размышляя над тем, что она ему только что сказала. Потом вздохнул. — Миссис Мосс, мне пора. Можно я завтра загляну к вам? Мне было так приятно с вами поговорить. Было бы замечательно вновь увидеться.

Слезы заструились по его щекам. Это было уже слишком: Клара, его мать и теперь еще рыжие волосы… Он заплакал, протирая лицо салфеткой, в то время как она смотрела на него широко открытыми глазами.

— Поди-ка сюда, — сказала она, и когда Майкл наклонился поцеловать ее, обняла его. — Бедный маленький мальчик…

Ему показалось, что она так назвала его, но не был уверен — голос старухи прозвучал слишком глухо.

Это случилось не на следующий день после того, как он поговорил с женщиной из «Урбан-Грейндж», а через день. Все это время он думал лишь о Кларе Мосс и ее воспоминаниях. Правда ли, что рыжеволосые мужчины некрасивы? Конечно, рыжие волосы считаются красивыми у женщин, иначе множество женщин с прекрасными волосами не красили бы их в разные цвета: каштановый, малиновый, медный, бордовый, красно-коричневый и, как раньше говорили, морковный.

Волосы Аниты были от природы каштановые, а глаза цвета почти морской волны. Он это прекрасно помнил. У Льюиса Ньюмена были рыжие волосы — раньше, когда он был школьником. Сейчас он почти облысел, а волосы, что остались на его голове, были седыми.

Майкл не мог вспомнить цвет волос отца Льюиса. Кажется, темные. Он уже давно умер, как и большинство их отцов — кроме его отца.

Он снял телефонную трубку, прошелся немного и набрал номер.

Аристократичный женский голос ответил:

— О да, мистер Уинвуд. Вы хотели знать, стоит ли вам навестить вашего отца. Я бы сказала, что непременно. Он в отличной форме. Конечно, он стар и страдает некоторыми недомоганиями, но в целом чувствует себя хорошо.

— Когда мне приехать?

— Моя коллега сказала вам в прошлый раз, что у нас произошел небольшой инцидент в «Урбан-Грейндж». С одной из наших подопечных произошел несчастный случай, мы думали, что потеряем ее. Но благодаря нашим чудесным врачам она поправится.

— Так когда же мне приехать?

— Давайте на следующей неделе. В любой день. Например, днем, ближе к чаепитию.

Глава шестнадцатая

Таблетки, которые выписал врач, хотя бы дали ей возможность поспать. Полноценным сном это назвать было нельзя, но по крайней мере это были восемь часов бессознательного состояния. Проблема Розмари, помимо прочего, заключалась в том, что с момента ее первой брачной ночи она почти никогда не спала одна. Трижды Алан ночевал у своей матери, когда умер его отец. Еще было несколько дней, когда после родов Розмари ночевала в больнице. Теперь ей казалось, что она уже никогда не сможет нормально заснуть без таблеток. И хотя препараты оказывали эффект, она просыпалась и тянулась к Алану, — к тому месту, где обычно спал Алан, — потом понимала, что его нет, что он бросил ее и что теперь она одна…

Дети и внуки отнеслись к ней очень по-доброму и с пониманием. Все целиком и полностью были на ее стороне. Каждый думал, что с ней обошлись несправедливо, а Оуэн и мужья дочерей заявили, что Алан, должно быть, совсем потерял рассудок. Что это начало болезни Альцгеймера. Она уже начинала уставать от этого слова. А та женщина… Дафни или как ее там зовут… Она, должно быть, просто обольстила Алана, когда он пребывал в каком-то замешательстве, неспособный понять внезапную потерю памяти.

Оуэн отправился к ним с Дафни, решительно настроенный заставить отца снова упаковать вещи и вернуться с ним вместе домой. Но вместо этого принял от старика стакан вина и… вежливо отказался остаться на ужин. Розмари он сказал, что эта парочка слишком упорна, что отец не поддался на уговоры. Фенелла решила, что с ней-то уж им придется считаться. Она отчитала Алана и Дафни за бабушкины страдания и сказала им то, что они уже и так знали: что Фрея беременна. Отсутствие Алана, по словам Фенеллы, лишит Розмари всей радости, которую она могла бы почувствовать при рождении нового правнука. Алан решил не давать повода для продолжения этого спектакля.

— О, лучше уходи, Фенелла. Свою партию ты сыграла исправно, а теперь, как бы там ни было, это уже не твое дело.

— Разве? — спросила его Дафни, когда та уехала.

— Конечно! Возможно, это касается моих детей, но внуки-то тут при чем? Нет, им тут распоряжаться нечего.

Фенелла по дороге заглянула к Фрее.

— Я виделась с дедушкой. Забавно, конечно, для его возраста, но он как-то возмужал. Знаешь, раньше он не мог толком постоять за себя. Он ведь терпеть не мог Каллума и Сибиллу. Я, конечно, не психолог, но он никогда не говорил об этом, просто терпел, и все. А теперь не стал бы. Он стал сильнее. Должно быть, благодаря ей, этой Дафни. Бабушке я, конечно же, ничего не скажу… Она может не так меня понять, а если и поймет, то тяжело воспримет.

— Ты говорила ему о ребенке?

— Да говорила, Фрея, но не могу сказать, чтобы это как-то подействовало. Мне кажется, он пропустил это мимо ушей.

— Это точно болезнь Альцгеймера, — заключила Фрея.

«Неплохо было бы, — сказала Джудит, — если бы Розмари приехала сюда и погостила пару недель. Или дольше, если ей так захочется. Ей нельзя оставаться одной». Но Розмари отказалась. Она сказала, что должна оставаться в квартире на Трэпс-хилл — на тот случай, если вдруг вернется Алан.

С тех пор как он ушел, она совсем забросила шитье. Ничего не готовила, за исключением разве что яичницы, да подогревала еду в микроволновке.

Долгие пешие прогулки, которые они совершали вместе, остались в прошлом. Она прекратила свои еженедельные посещения парикмахера и бросила бридж-клуб. Раньше она бы наверняка не забыла написать письмо с соболезнованиями Морин Бэчелор, но не теперь. Письмо так и не было написано, и в Кэрисбрук-хаус она так и не выбралась. Розмари продолжала сидеть дома, чувствуя себя очень несчастной. Алан иногда звонил, главным образом для того, чтобы спросить, все ли с ней в порядке, не нуждается ли она в чем-нибудь, нужны ли ей деньги. Он, казалось, понимал, что ей требовалась помощь, поскольку за всю жизнь ей ни разу не приходилось оплачивать счета и заполнять всякие бланки и квитанции. Она отвечала, что обо всем позаботятся Оуэн или Джудит, после чего начинала плакать.

— Но нельзя же так, — сказала ей как-то Джудит. — Ты заболеешь.

— Если я заболею, то, возможно, умру, а это было бы лучше всего.

— Ну, знаешь! — воскликнула дочь, которую иногда тянуло к высокопарным речам. — Я все же думаю, что тебе не мешало бы съездить туда самой и увидеться с ним. Поговорить, наконец. Я могу поехать с тобой, если захочешь. Адрес я знаю. Мы могли бы пообедать с Фреей и прогуляться вместе на Гамильтон-террас…

— Не делайте из меня посмешище, — отмахнулась Розмари, немного встряхнувшись. — Давай еще устроим вечеринку, отпразднуем и еще пригласим соседей. Это моя жизнь, Джудит. Это моя жизнь, и твой отец разрушил ее.

— Ну, так пойдем?

— Хорошо, пойдем, почему бы нет? Хуже точно не будет. Худшее уже произошло…

В отличие от дочери и брата Джудит заранее объявила о планируемом визите. Она написала отцу письмо, которое прибыло в субботу утром вместе с рекламными буклетами, уведомлениями из Вестминстера, каталогами посылочной торговли и письмами из благотворительных фондов с просьбами об очередных пожертвованиях. Когда принесли почту, Алан и Дафни сидели в кровати, поедая завтрак, который Алан только что подготовил и принес наверх. После мюсли они перешли к яичнице с беконом, и в этот момент в дверь позвонили. Алан надел халат и спустился вниз. Это оказался почтальон — с посылкой от подруги Дафни по случаю ее дня рождения. Но вместе с посылкой он также передал и письмо. Узнав на конверте почерк своей дочери, Алан хотел пока не вскрывать его, однако прекрасно понимал, что рано или поздно это все равно придется сделать. Он забрал конверт и поднялся наверх, где остывала его яичница. Дафни взяла у него посылку и открыла ее.

— Слушай, довольно симпатичный шарф. Не правда ли? Алан, что-то случилось? У тебя взгляд человека, который вот-вот сообщит дурные вести.

— Дело в том, что Розмари хочет приехать сюда в следующий вторник или в среду. К нам. Ее привезет Джудит.

Навестив Фрею — когда стало известно о беременности, она стала заезжать к дочери чаще — Джудит доехала до конца улицы и повернула на Гамильтон-террас. Если бы кто-нибудь вышел из дома или просто выглянул из окна, то не узнал бы ее автомобиль. Отец мог, конечно, знать марку машины и цвет, но серебристый был самым популярным оттенком для «Тойоты-Приус», а таких машин было тысячи. Хороший дом, подумала Джудит, наверное, стоит целое состояние. Ее матери пришло в голову, что Алан, возможно, бросил ее потому, что Дафни очень богата… Возможно, он предпочел жить здесь, а не в пригороде? Джудит отбросила эту мысль, хотя, конечно, было бы приятно жить в таком дворце, с крытым подъездом к переднему крыльцу, с великолепным садом, лужайками и клумбами, усеянными фуксиями.

Ездить на машине по Лондону не слишком большое удовольствие. Из-за непрекращающихся дорожных работ здесь постоянные пробки. Не слишком терпеливые водители сигналят и ругаются. К тому времени, когда она вернулась в Чисуик, ее нервы были на пределе. Если бы они придерживались ее плана, то, конечно, поехали бы на метро. Розмари сказала, что Джудит придется все организовать, поскольку у нее не было ни малейшего понятия, как добраться до Сент-Джонс-Вуда. Она была там когда-то, и это было уже давным-давно, когда дети были еще маленькими и они вместе ходили в зоопарк. Алана по телефону предупредили, чтобы ждал их примерно в три часа.

Не будучи из разряда тех, кто печет домашние пироги или даже подает чай, Дафни отправилась на Хай-стрит, где купила коробку безе и десертного печенья птифур. Все это выглядело довольно нелепо, призналась она себе, хотя и не так нелепо, как попытка облачиться в какой-нибудь особый наряд.

Она разложила сладости на двух тарелках, а в кувшин налила молока.

— Я сам все сделаю, — предложил Алан.

— Хорошо.

Обычно она не была столь лаконична.

В два тридцать, поднявшись наверх, Дафни надела один из повседневных нарядов — черную юбку, светло-бежевый свитер и черные бусы. Посмотрев в зеркало, бусы она сняла и надела кожаный жакет, который купила несколько лет назад, но никогда не носила. В нем она казалась гораздо моложе своих лет. Слишком вульгарно, решила она. Супругу и дочь Алана это, наверное, повергнет в шок. Что касается него самого, то он скорее всего ничего и не заметит.

Он накрывал на стол, раскладывая на нем то, что она всегда называла «худшим фарфором». Главное, никакой суеты. Если Джудит и Розмари решат, что они с Дафни пьют такой чай каждый день, то и пусть себе так думают.

— А если Розмари снова попытается убедить тебя вернуться, что ты решишь?

— Ничего, — ответил Алан, как будто давая серьезную клятву.

— Лично я об этом говорить не буду — если только она не спросит меня лично. Могу говорить о пирогах, об одежде, об этом доме, но не о нас с тобой.

Он обнял ее, и, к его удивлению, Дафни буквально вцепилась в него, чего раньше никогда не делала. На мгновение жесткий, лоснящийся кожаный жакет стал для них неприятной преградой.

— Ты понимаешь теперь, что мы с тобой вместе благодаря той находке? Мы ведь снова встретились из-за тех рук в жестяной коробке?

— Теперь понимаю. Я никогда не думал, что буду радоваться такому обстоятельству.

В этот момент зазвонил дверной звонок. На часах было без двух минут три.

Они, конечно же, знали друг друга. Можно было даже сказать, что знали всю свою жизнь.

— Розмари, — проговорила Дафни. Она произнесла только имя.

— Добрый день, — сказала в ответ Розмари.

Джудит представилась. Ни она, ни ее мать не заговорили с Аланом, однако уселись на диван, когда им предложила Дафни. Это было все, что было произнесено за две минуты, показавшиеся вечностью. Нарушила неловкую тишину Джудит, которая чувствовала свою роль посредника.

— Мне кажется, мама хотела бы, чтобы ты, папа, и госпожа Фернесс рассказали нам, как намереваетесь поступить, — сказала она. Дочь Алана попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в гримасу. — Если уж на то пошло… — Розмари нервно теребила сумочку, перекладывая ее с места на место, то подкладывая под левую руку, то под спинку дивана. Она словно приросла к своему месту. — Или что ты намерена делать, мама…

Снова воцарилась тишина, во время которой Джудит спрашивала себя, зачем ее мать захватила с собой самую большую из своих сумочек. Потом заговорила Розмари.

— Я не намерена что-либо делать. Я одна, мой муж от меня ушел, и я хочу вернуть его обратно, — сухо сказала она, потом повернулась к Алану: — Ты разбил мое сердце. Это можно поправить, если ты сделаешь то, что должен, и возвратишься домой. Оставь эту женщину и возвращайся.

— Мне не очень хотелось бы продолжать этот разговор в присутствии моей дочери, — сказал Алан.

— Очень жаль. Но я никуда не уйду, — сказала Джудит и впервые взглянула на Дафни. — Можно мне выпить чашку чая? Давайте все выпьем чаю!

Не ответив, хозяйка встала и налила чая Джудит, Алану и себе. Розмари прикрыла свою чашку рукой — как прикрывают бокал, когда больше не хотят вина. Алан с дочерью молча передали друг другу молочник. Дафни подала всем безе.

— Тебе разве нечего мне сказать?

Взглянув на жену, Алан ответил:

— Я не вернусь, Розмари. Я уже говорил об этом много раз. Мне не в чем тебя винить — прости, что так вышло. Наверное, тебе есть в чем меня упрекнуть. Но мы больше не наладим отношения. Я хочу жить с той, с кем у меня все в порядке.

— То есть с ней?

— Ты и сама знаешь.

Розмари переместила сумочку на колени.

— И все те годы, которые ты провел со мной, ничего для тебя не значат?!

— Они значат многое, — ответил он. — Очень многое. Мы вместе жили столько лет, у нас двое детей. Просто все теперь закончилось. Так заканчивается брак для огромного количества семей, в чем мы могли не раз убедиться на примерах друзей. Их пары разбились раньше, а теперь настала и наша очередь. Я постараюсь сделать так, чтобы ты перенесла это как можно легче, помогу тебе привыкнуть к этому… Может быть, однажды ты даже согласишься, что все к лучшему.

— Если это все, что ты можешь мне сказать, то я спрошу у нее. — Розмари развернулась и впилась взглядом в Дафни: — Знаете, — начала она, — все, кто нас знает, все его друзья, они на моей стороне. Более того, они готовы возненавидеть его. Они мне очень сочувствуют, они уже доказали мне, что такое друзья. В трудную для меня минуту. Но они все равно хотят, чтобы он вернулся домой. Только в этом случае они снова примут его. Мы станем такими же, как раньше. Вы понимаете? — Дафни ничего не ответила, однако едва заметно кивнула. — Я не знаю, что он в вас нашел. Вы никогда не были особенно красивы, и с годами лучше не стало. Да и кого красят годы? Наверное, у вас большой доход. — Розмари неопределенно махнула рукой. — Но Алан ни в чем не нуждается. Когда он ушел на пенсию, то получил очень приличное выходное пособие, и пенсия у него огромная. Вы ведь не ребенок, вы старше любого из нас. Мне кажется, ему просто захотелось перемен. Ведь так? Поэтому вы оставите его и вернете мне. Вы же отпустите его домой вместе со мной? Сейчас?

Она казалась совершенно спокойной, но когда произносила последние два слова, то схватила пустую чашку со стола и швырнула через комнату. Чашку ударилась о картину на стене и разбилась. За ней последовала вторая чашка.

— Прекрати, Розмари! — воскликнул Алан.

— Я буду здесь все громить, пока она мне не ответит. Вы отдадите мне моего мужа или нет, Дафни, или как вас там зовут? Фамилии не помню, уж слишком часто вы ее меняли…

— Нет, — сказала женщина ледяным голосом. — Я не хочу, чтобы он уходил. Но он сам должен сделать выбор: уйти или остаться. — Если бы она ограничилась только этими словами, все, возможно, еще можно было бы замять, но она продолжила: — Я люблю его. Люблю его и хочу, чтобы он жил здесь, рядом со мной.

Розмари вскочила. Она расстегнула молнию на своей сумочке, и Джудит тут же поняла, почему мать взяла самую большую сумочку из всех. В руке у нее блеснул длинный нож. Она схватила его как кинжал — лезвием вниз. Люди думают, что они знают эти дела, они видят, как это происходит — в кино и по телевизору, на мониторах компьютеров и в мобильных телефонах. Но в действительности все произошло по-другому. Никто не шелохнулся, потом Дафни отступила назад, и к ней бросился Алан. Он попытался схватить Розмари за плечи, но та развернулась и полоснула ножом ему по руке. Брызнула кровь, много крови, больше, чем от простого пореза. Алан отшатнулся, зажав ладонь. Розмари повернулась к Дафни. Размахнувшись, она ударила ножом ей в грудь, но лезвие наткнулось на одну из крупных кнопок и отскочило. Жакет, который Дафни надела специально для этой встречи, спас ей жизнь.

Алан подхватил Дафни и оттащил в сторону. Нож выскользнул из руки Розмари и со звоном упал на пол.

Алан пострадал больше всех. «Скорую» вызвала Джудит. Она подняла нож и вытерла с лезвия следы крови. Собравшись с духом, принесла из кухни Фрукты и ореховый хлеб, захватив также масло и банку джема. Приехавшие медики увидели вполне счастливое семейство, если не считать довольно натянутых улыбок и дрожащих рук Розмари. Никто этого, судя по всему, не заметил. Джудит объяснила, что ее отец поранился, нарезая хлеб. Никто не обратил внимания на то, что использованный для этой цели нож был чересчур велик. Врачи неохотно согласились на просьбу Алана не забирать его в больницу, а сделать перевязку на месте. Он пообещал на следующий же день явиться в больницу, чтобы показаться врачу, но выполнять это обязательство у него не было ни малейшего желания.

— Пусть я и привезла тебя сюда, — сказала Джудит, — но обратно уже не повезу. Просто не смогу. У вас есть телефон такси?

Дафни дала ей номер. Она ничего не сказала. Молча собрала разбитые чашки и сняла свой спасительный жакет. Поскольку стало прохладнее, она накинула на плечи теплый платок и включила отопление.

— Выпьешь что-нибудь? Могу налить бренди. Если уж на то пошло, то маме тоже не помешает…

— Наверное, выпью.

Джудит принесла виски. Алан открыл вино, и Дафни налила по бокалу себе и ему. Ее жест победительницы не укрылся от ревнивого взгляда Розмари. Та заплакала, судорожно вытирая слезы бумажными салфетками со стола.

— Я останусь на ночь, мама.

— Поступай, как хочешь, — ответила Розмари. — Сейчас уже не важно.

Вскоре они уехали на такси. Алан и Дафни крепко обнялись и улеглись на диван…

Глава семнадцатая

Прежде чем Майкл отправился в приют «Урбан-Грейндж», он решил еще раз навестить Клару Мосс. На этот раз в дом на Форест-роуд его пустила не рыжеволосая Саманта, а пожилая женщина, которая представилась просто соседкой. Клара была в постели. По ее словам, вставать она не хотела. Вообще он часто слышал подобное от стариков, которые чувствовали, что им не так много осталось. Так говорила Зоу перед тем, как ее отвезли в больницу. Он помнил, как в последние дни своей жизни нечто подобное говорила и Вивьен…

— Не знаю, почему, дорогой мой, — сказала Клара, — но просто не хочется. Он принес ей коробку конфет, и сладости, казалось, доставили ей огромное удовольствие. — Буду есть по одной в день, мне их тогда надолго хватит…

— Я потом вам еще привезу. Через пару недель я заеду повидаться с госпожой Бэчелор и привезу вам большую коробку. Так что не волнуйтесь.

— Как ваш отец?

— Ничего, держится, — ответил Майкл. — Собираюсь навестить его на следующей неделе. Теперь-то ему не отвертеться.

Глаза Клары закрылись, она немного отстранилась, но потом, тяжело дыша, протянула трясущуюся руку, словно желая прикоснуться к нему. Майкл осторожно взял ее ладонь и держал так, чувствуя, что ей это нравится гораздо больше, чем если бы он крепко сжал ее. Через пару минут дрожь у Клары прошла, и ее дыхание вновь стало ровным. Она заснула.

— Сэм и я, — сказала соседка Клары, — бываем у нее каждый день, по очереди. Скорее всего ей недолго осталось…

— Звоните мне. Я дам вам номер своего телефона.

Еще неделя, максимум — две, подумал Майкл. А потом вдруг понял, что никогда бы не встретил Клару Мосс снова, если бы не история с теми отрезанными руками. Ужасная находка позволила им увидеться вновь, спустя долгие годы.

Абсурдно для человека его возраста так нервничать. Да нет, хуже того: быть напуганным. На поезде он доехал до Ипсуича. Раньше он никогда там не был, и этот город показался ему не располагающим к себе. Но местность из окна такси выглядела очень красивой. Несколько лет назад они с Вивьен провели выходные в одной гостинице в Саутуолде, расположенной довольно далеко отсюда, на побережье. Здесь же повсюду были зеленые поля и леса, и в каждой деревне, через которую они проезжали, стояла собственная симпатичная церковь, а в некоторых большое поместье георгианских времен. Самый большой из таких особняков, расположенный в конце длинной аллеи деревьев неизвестной Майклу породы и оказался приютом «Урбан-Грейндж». День был ясный, но дул холодный ветер, и старик, которого везли в коляске через лужайку, был закутан в одеяло и обмотан пуховым одеялом. Майкл с замиранием сердца подумал, что, возможно, это и есть его отец… Хотя мог ли он знать наверняка? Ему помог таксист.

— Видите того старика? Он, наверное, думает, что еще лежит в постели. Он здесь уже двадцать лет, с самого начала. Наверное, самый старый житель, ему девяносто восемь.

Не самый старый, подумал Майкл, но промолчал. Регистраторшу он узнал по голосу. В следующий раз — если он настанет, этот следующий раз, — он узнает ее и в лицо. Женщина была просто красавицей, со светлыми волосами до талии и в белом платье, но на медсестру она совсем не была похожа. Чуть выше левой груди на ее платье была нашивка с именем «Имоджен». Майклу вдруг захотелось спросить, как поживают местные аборигены, но потом он передумал.

— Мистер Уинвуд ожидает вас. — Регистраторша подняла трубку. — Даррен отведет вас в апартаменты.

— Мне кажется, я и сам смогу его отыскать.

— О нет, мистер Уинвуд. Мы не можем допустить, чтобы наши посетители оставались без сопровождения.

Даррен оказался не шестнадцатилетним мальчишкой, как могло показаться с ее слов, а мужчиной средних лет, одетым в форму дворецкого. Следуя за ним по коридору, окна которого выходили на роскошный сад, Майкл постепенно успокоился. Он вспомнил, что в молодости бывает то же самое: за две-три недели до какого-то важного события тебе страшно, даже очень, но, когда настает время, страх уходит, уступая место живому любопытству.

Джон Уинвуд выглядел очень старым. Таким старым, каким только может выглядеть человек: буквально кожа да кости. На голове у него совершенно не осталось волос, за исключением седых пучков над ушами. В «Урбан-Грейндж» было очень тепло. Майклу показалось, что в этой комнате еще теплее, и на его отце — несмотря на возраст и все, что с этим связано, была футболка с коротким рукавом. На предплечьях его кожа выглядела скорее складчатой, чем морщинистой. Он сидел в роскошном бархатном кресле кораллового цвета со специальной подставкой. Но потрясла Майкла именно футболка. Все остальное в той или иной степени соответствовало его ожиданиям: джинсы, которые были повседневной одеждой для людей всех возрастов, крошечный золотой узелок под ухом, оказавшийся слуховым аппаратом, желтые когти, которые на самом деле были его ногтями, бледное лицо, характерное для такого возраста. Любой молодой человек принял бы футболку как соответствующую веяниям любой моды и вполне привычную вещь. Но футболка на Джоне Уинвуде выглядела как чудовищное откровение — с белым усмехающимся черепом на черном фоне.

Майкл предположил, что такое носят как своего рода вызов, но сопровождающий его Даррен, видимо, давно привык к подобным выходкам старика. На нем такая футболка выглядела бы вполне приемлемо, как одежда для уик-энда.

— Я оставлю вас, — сказал он. — Пожалуйста, звоните, если что-нибудь понадобится или когда вы с отцом закончите свою беседу и будете прощаться.

— Сколько лет, сколько зим… — пробормотал старик. Майкл помнил эту фразу, но не слышал ее уже давным-давно. Возможно, в последний раз это было, когда его отец привел Шейлу к себе в дом в Льюисе.

— Как дела? — спросил Майкл, не зная толком, что сказать, даже как обратиться к Уинвуду-старшему. В детстве он называл его папой. — Как вы, отец?

— Вот как ты меня теперь называешь… Зачем же ты явился?

— Так… увидеться. Ведь вы мой отец.

— Это правда. Я. Никаких вопросов. — Глаза его отца были ясными и удивительно молодыми. Майкл снова обратил внимание на слуховой аппарат. Теперь, когда отец открыл рот, он заметил его великолепные зубы. Но сразу понял: это фарфоровые имплантаты. Впрочем, с его деньгами… — А ты выглядишь старше своего возраста. Как твоя супруга?

— Умерла, — буркнул Майкл, боясь, что сейчас услышит какие-нибудь не слишком лестные комментарии.

Но не услышал.

— Да, да… Все они умирают, рано или поздно. Не собираешься снова жениться?

— Нет, — стиснув зубы, пробормотал Майкл.

— Я тоже.

Они пристально смотрели друг на друга. Джон Уинвуд опустил взгляд, но первым нарушил молчание.

— Нам ведь нечего даже сказать друг другу, не так ли? Или мало чего. Я никогда тебя особенно не любил. Твоя мать мне тоже не нравилась. Не знаю, почему я на ней женился. В те времена нужно было на ком-то жениться, и это вполне могла оказаться какая-нибудь красотка, почему нет? Но я не люблю людей. Ты тоже это от меня унаследовал?

— Нет.

— Я думал, что это могло быть заложено в генах… Хочу дожить до четырнадцатого января. Мой день рождения. Возможно, ты не знаешь, но это так. Скоро мне исполнится сто лет, и я доживу до этого момента, а потом умру. Наверное…

— Я постараюсь приехать раньше, — пообещал Майкл.

Отец сказал, чтобы он не беспокоился. Он ждал этого…

— Хорошо. Поступай, как захочешь. Договорись о своем приезде. Я плачу здесь огромные деньги, поэтому у меня есть выбор, и я могу здесь распоряжаться. И вот еще — я воспитан на Библии, меня заставляли ходить в церковь, именно поэтому я пою гимны. Возможно, ты не знаешь. Я похож на того парня, который служил сотником и сказал одному прийти — и тот пришел, другому — уйти, и тот ушел, а третьему — сделать, и тот сделал.[22] Это все, что мне нужно. Я говорю что-то сделать, и они делают…

От его смеха, похожего на пронзительное кудахтание, Майкл едва не подпрыгнул. Он позвонил в звонок и попросил, чтобы пришел Даррен и проводил его к выходу. Внезапно он вспомнил о поезде и о платформе в Льюисе, о леди с собачкой и о слезах, навернувшихся тогда ему на глаза. Его отец не смотрел на него…

— Зачем вам эта футболка?

Задавал ли он такие вопросы отцу раньше? Конечно, это нельзя было счесть чересчур грубым…

— Мне нравится, — ответил Уинвуд-старший и закрыл глаза.

Даррен проводил Майкла к стойке приемной, где попросил Имоджен вызвать ему такси. Если она и заметила слезы в его глазах, то в любом случае решила промолчать. Уинвуду-младшему казалось, что глаза его покраснели, а лицо слегка припухло. В гардеробе для гостей он присел в углу на один из обитых бархатом диванов — бархат в «Урбан-Грейндж» пользовался особым почетом — и расплакался. Любой, кто заметил бы его сейчас, воспринял бы это как выплеск вполне объяснимых эмоций, вызванных визитом к умирающему отцу. Но он плакал о леди с собачкой, которая наверняка давным-давно умерла. Жаль, что он не верит в загробную жизнь, думал он. Наверняка она где-то там, но все же далеко от центурионов и призраков…

Вошла Имоджен и сказала ему, что прибыло такси.

Морису можно было сказать, но только не девочкам. Фенелла захотела отправить Розмари в психиатрическую клинику, а Фрея посоветовала обратиться в полицию. Но ее муж считал, что Джудит поступила правильно — то есть, по сути, ничего не сделала — и скоро все пройдет само собой.

— Жаль, что я не убила ее, — сказала Розмари. — Она не дура и сообразила, что я наброшусь на нее, поэтому, видимо, и надела тот нелепый жакет, который впору носить женщине лет на пятьдесят моложе ее. Ну ничего. В следующий раз мне повезет больше.

— Никакого следующего раза быть не должно, мама.

— Ты до сих пор называешь меня матерью?!

«А как тебя назвать — потенциальной убийцей?» — хотела сказать Джудит. Но промолчала. Это был своего рода страх, свойственный женщине, которая хочет осуществить задуманное.

— Я впустую потратила на него всю свою жизнь, — продолжала Розмари. — После свадьбы одна моя подруга по имени Мелани сказала, что твой отец встречался до меня с Дафни Джоунс. Да, это было до того, как он встретил меня. Тогда мы все, еще будучи детьми, собирались в водоводах. Нет, со мной он начал встречаться уже во взрослом возрасте. Знаешь, что еще она мне сказала? Что он с ней спал. Я не думаю, что тебя это шокирует. Нет, конечно. Но тогда так не поступали. По крайней мере так не поступали те, кого я знаю.

— Но какая разница, если это было до того, как он встретил тебя?

— Он встретил меня раньше. Когда мы были детьми. Ее — тоже. Он забыл обо мне на долгие годы, а ее помнил и не мог дождаться, чтобы поскорее соединиться с ней.

— Неужели сейчас это имеет какое-то значение?

— Конечно, имеет! Откуда мне знать, что он не спал с ней все эти годы? С людьми так бывает, я читала. Они встречаются, затем разлучаются на несколько лет, встречаются, и все начинается опять. Именно так и произошло с твоим отцом и той женщиной.

— Ты этого не знаешь! — возразила Джудит.

— Это предположение. И не следует забывать, что она очень состоятельна. Какой дом! Думаешь, это на него не подействовало? Конечно, подействовало! У него-то есть деньги, но люди всегда хотят больше. Знаешь, что он заявил мне на днях? Что якобы мы с ним прожили скучную жизнь! Всегда жили на одном и том же месте и не выезжали никуда дальше Франции и Испании. Хорошо, теперь-то он за границей, не так ли? Живет на самой прекрасной улице в Лондоне.

Эта резкая тирада была прервана звонком в дверь. Одновременно зазвонил мобильный телефон Джудит. Она уже давно не была так рада услышать голос мужа.

— Думаю, я тоже мог бы приехать, — сказал Морис.

Его приезд не доставил особого удовольствия Розмари. Она всегда немного стеснялась, даже побаивалась зятя, но теперь, казалось, совершенно забыла об этом.

— Наверное, Джудит уже все тебе рассказала. Знаю, моя дочь не тратила время впустую. Да, я пыталась убить эту прелюбодейку. — Это слово уже было настолько устаревшим и архаичным, что вышло из употребления, наверное, до того, как родилась сама Розмари. Но она использовала его с каким-то особым рвением. — Я хотела это сделать. Положила в сумочку разделочный нож, и когда эта тварь заявила, что любит его и не бросит, нанесла ей удар. Сначала промахнулась, а когда попробовала еще раз, то нож наткнулся на что-то твердое. Чертов жакет!

— Предлагаю всем выпить, — сказал Морис, вспомнив испытанный способ разрядить обстановку.

Еще один способ заключался в том, чтобы выйти куда-нибудь вместе пообедать. Что Морис тут же и предложил — но не в порядке попытки, а твердо и решительно.

— Как хотите. Мне все равно. Отправляйтесь, если вам так хочется. Я останусь здесь.

— Смысл как раз в том, чтобы взять с собой маму, — поджала губы Джудит. — Думаю, тебе нужно пойти с нами.

— Я больше не поеду ни на какой обед или ужин. И вообще никуда не поеду. Видимо, вы все-таки не понимаете, в каком положении я оказалась. Я пыталась прикончить любовницу моего мужа и буду пробовать, пока мне это не удастся. Потом меня посадят в тюрьму, дадут пожизненный срок. Но долго сидеть мне не придется. — На последнем слове голос Розмари повысился почти до крика. После чего она разрыдалась. Крики, рыдания, слезы, снова крик. Она рвала на себе волосы, дергала одежду, потом зарылась с головой в подушки на диване, снова села и закричала.

Ошеломленные дочь с зятем уставились на нее, не в силах двинуться с места. Оба знали, что следовало отрезвить ее пощечиной, что это самое действенное средство, но никто так и не решился на это. Джудит подсела поближе к матери и попыталась обнять ее. Розмари отмахнулась, затем внезапно выпрямилась и задрожала, покачиваясь из стороны в сторону. Несколько раз глубоко вздохнув, она наконец затихла.

— Я останусь вместе с вами, — тихо сказал Морис жене.

— Спасибо, любимый…

Розмари заговорила. Ее голосом теперь стал хриплым.

— Что ты сделала с моим ножом?

— Оставила там, мама. В доме Дафни…

— Жаль, — проговорила Розмари. — Но у меня есть и другие ножи…

Если Джудит и ее матери показалось, что на Алана и особенно на Дафни это внезапное нападение Розмари не произвело особого эффекта, то их внешнее спокойствие было результатом незаурядного владения собой. Раньше проявлять такое умение у них не было большой нужды, но теперь такая необходимость появилась. Оба поняли, что проявить напускное безразличие, как бы не поверив, что Розмари имела самые серьезные намерения, в такой ситуации — решение наиболее благоразумное. Но когда все закончилось и жена Алана вместе с дочерью уехала, они поддались охватившему их шоку, крепко обнялись и долго лежали, чувствуя дрожь друг друга.

После долгого молчания Алан наконец откашлялся и сказал:

— Прости. Это я во всем виноват.

— Нет, не ты. Виновата я.

— Я не знал, что Розмари на такое способна. Мне бы такое даже в страшном сне не приснилось. И до сих пор не могу поверить.

— Все, кого мы знаем, все, кого мы когда-либо знали, все, кто живет на этой улице, — которых мы знаем с детства и которые до сих пор живы, — все будут на стороне Розмари. Ты это понимаешь? Они будут ей сочувствовать и всячески осуждать нас. Но правы ли они?

— Не знаю. Знаешь, что до сих пор не выходит у меня из головы? Что все это началось еще в водоводах, из которых нас потом выгнал мистер Уинвуд…

В комнате для гостей на узкой кровати Джудит и Морис лежали, словно средневековая пара на смертном одре. Морис был высоким мужчиной и явно не страдал худобой, отчего его жене было довольно тесно.

— Это первая постель мамы и папы, — прошептала она. — Здесь были зачаты я и Оуэн…

— С трудом могу себе это представить…

— Новой широкой кроватью они разжились лишь много лет спустя. Что нам делать с мамой, дорогой?

— Может, заберем ее завтра с собой?

— Ну, если она согласится, — сказала Джудит.

— Я пока с трудом верю в то, что она натворила. То есть я знаю, что она сделала, но это по-прежнему невероятно. Неужели она попытается еще раз? Если она будет с нами, то мы по крайней мере сможем за ней присмотреть.

— О боже! Думаешь, мы должны так поступить? Мне нужно поспать, я так устала, дорогой. Перевернись, пожалуйста, и позволь мне положить руку тебе на талию.

— У меня нет талии, — уточнил Морис.

В это время Розмари, распластавшись на большой кровати в другой спальне, лежала с открытыми глазами, размышляя над тем, что бы теперь с ней было, если бы покушение на Дафни все-таки увенчалось успехом. Наверное, сидела бы в камере в отделении полиции «Пэддингтон-Грин». Она видела это место по телевидению, оно было довольно известным и располагалось не так далеко от Гамильтон-террас. Завтра утром, то есть уже сегодня, ее доставили бы в суд магистрата, возможно, в тот, что в Мэрилбоуне. Удивительно, что она знала подобные вещи. Она была отнюдь не наивной домохозяйкой, какой, видимо, ее считали дети и муж.

Нападение на Дафни и сама попытка убить ее, как ни странно, оказали на нее благотворное воздействие. Она почувствовала себя моложе и как-то живее. Розмари прекрасно помнила, что такое схватить нож, зажать в кулаке его рукоятку — не так, как она привыкла держать нож раньше, где-нибудь на кухне, — и направить его с размаху в сердце ненавистной соперницы. Или каково было бы ощутить, как этот нож пронзает ей грудь, если бы не чертовы металлические пластины на жакете. Видимо, та боялась справедливой мести Розмари…

Под пуховым одеялом, в ночной шелковой рубашке, которой когда-то восхищался Алан, говоря, что она так ей идет, она сжимала кулак вокруг несуществующей рукоятки ножа и мысленно вонзала лезвие в предполагаемую грудь. В область сердца. Нет, она бы попробовала еще раз. И в следующий раз у нее бы все получилось. На этот раз не было бы рядом ни Джудит, ни Алана. Соперницы сошлись бы в поединке один на один, и победителем в этой схватке вышла бы она, потому что на ее стороне правда.

Розмари повернулась на бок почувствовав, что ее одолевает сон. Впервые с тех пор, как Алан бросил ее, она стала хоть немного счастливее…

Розмари не захотела уезжать с Джудит и Морисом. Она в полном порядке и чувствует себя хорошо, сказала она. К тому же нужно было устроить генеральную уборку квартиры. С тех пор как они сюда переехали, она ни разу не делала генеральной уборки…

— Я навещу тебя в среду. Могу привезти сюда Фрею, если она сможет отпроситься на вторую половину дня. Не думаю, что стоит рассказывать ей о том, что вчера произошло.

— Говорите что хотите, — отмахнулась Розмари. — Я не стыжусь случившегося. Скорее наоборот.

Они уехали. Она осталась одна, но вместо того, чтобы сидеть и размышлять, она надела передник и, собрав щетки, тряпки и моющие средства, принялась за генеральную уборку. Пока Розмари наводила порядок в квартире, она думала об Алане и Дафни, о них вместе, хотя и не представляла их семейной парой. Парой были они с ним… Все газеты и телевидение буквально наводнены сексом. Секс проник во все. Это нарастало, пусть и довольно постепенно, больше пятидесяти лет, но только сейчас она осознала реальность во всей ее суровой красе. Было больно осознавать, что Алан и Дафни занимаются сексом. А они? В их идеальной паре секса не было уже очень-очень давно.

И все это произошло — абсолютно все — из-за тех туннелей и старика Уинвуда, который выгнал оттуда детей. Розмари перестала отскребать грязь с плитки в ванной и представила эту картину. Нет, этого не может быть, так не должно быть! Единственный человек, который мог все это остановить, была она сама. На этот раз она должна пойти туда одна, никого не предупреждая о своем визите. Почему вдруг генеральная уборка показалась такой хорошей идеей? Это было ненавистное занятие, которое не любит ни одна молодая женщина, если верить женским журналам и соответствующим рубрикам в газетах. Из далекого прошлого она знала, что, как только с уборкой будет покончено, единственное, что останется, это сесть в гостиной и любоваться своей работой. И как долго это продлится? Десять минут? Никакого настоящего удовлетворения, никакого триумфа не будет. Она просто сделает то, к чему ее приучали родители, и все.

Чем эта шлюха Дафни заработала себе на жизнь? Морин Бэчелор рассказывала, что раньше она была адвокатом. Адвокатом, который работал в качестве советника одной крупной компании. Не простым юрисконсультом. Это наверняка пригодится, думала Розмари, когда она вздумает помочь Алану с разводом. Этого нельзя допустить. Не стоит даже думать об этом. Сейчас ей нужно было думать лишь о том, как проникнуть в тот ненавистный дом на Гамильтон-террас. И так, чтобы никто из них не открывал ей переднюю дверь. Об этом визите никто не должен знать — ни дочь, ни сын, ни внучки. В будущую среду они должны увидеть ее спокойной и выдержанной. Возможно, она будет сидеть за своей вечной швейной машинкой и строчить очередной шов на очередном платье. Она должна вбить себе в голову, что Алан вернется к ней. И она скажет им об этом, когда они приедут.

— Он вернется.

Никто не спросит, примет ли она его обратно. Все будут слишком расслаблены. Ее любовь к ним, главная движущая сила ее существования, переросла в негодование. Розмари никого не хотелось видеть. Все, чего ей хотелось, это продумать ситуацию с разных сторон и составить план проникновения в тот дом. Она не станет торопиться. Спешкой здесь не поможешь. В конце концов, сейчас время работало на нее, а не только на Алана, и она могла все тщательно рассчитать.

Глава восемнадцатая

Обязанность навещать стариков и заботиться о них обычно прекращается сама собой, когда человек сам стареет. Возможно, это происходит в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет. Но не старше, размышлял Майкл. Не тогда, когда человеку уже под восемьдесят или под девяносто. Молодому посетителю — в данном случае ему — было около семидесяти. Он поднялся наверх, зашел в комнату Вивьен и громко произнес, встав у края кровати:

— Если полмира доживает до восьмидесяти пяти — восьмидесяти восьми лет, почему ты должна была умереть в пятьдесят? Если я так переживал, так заботился о тебе, почему ты оставила меня? Почему мне теперь приходится заботиться о людях, до которых мне нет никакого дела?

Он имел в виду отца и Клару Мосс. Клара в этом смысле вызывала у него куда больше сочувствия. Ночью ему приснился отец в той ужасной футболке с черепом. Во сне он отправился по магазинам, и всюду ему мерещились ухмыляющиеся черепа. Череп стал модным украшением. Ему приснилась женщина с черепами на черных мокасинах, с черепами-сережками, ну и конечно, в футболке, как у его отца. Это его несколько озадачило, потому что женщина в мокасинах была пожилой, если не того же возраста, что и отец — кто же она такая? Такой наряд для тридцатилетнего мужчины сошел бы за вполне приемлемый, но зачем старику или той женщине напоминать о близкой кончине?

Следующей в плане его визитов значилась Клара Мосс. В прошлый раз компанию ему составил Льюис Ньюмен. По крайней мере он проводил Майкла до двери. В этот раз никто не собирался его сопровождать, поэтому он сильно удивился телефонному звонку Морин Бэчелор. Она спросила, не может ли он еще раз заглянуть к Кларе. Нужно наведаться к ней всего пару раз, поскольку она сама будет в состоянии двигаться, как только почувствует себя лучше. Майкл спросил, как она.

— Очень скучаю по Джорджу. Естественно, ведь мы так связаны. Почему бы вам не повидать нас, прежде чем отправитесь к Кларе? Приезжайте, выпьем хереса. — На последнем слове ее голос надломился. — О боже, я все еще никак не могу успокоиться.

Кэрисбрук-хаус выглядел как обычно, но в воздухе витало что-то странное. Раньше атмосферу создавал Большой Джордж и его громкий голос, который был слышен в каждом закоулке бунгало. В его отсутствие — теперь так будет всегда — Майкл машинально понизил голос, перейдя почти на шепот. Они выпили немного хереса — сухого «Олоросо». Он был темно-коричневый, сладкий и немного терпкий. Морин оделась в черное — чего новые вдовы сейчас порой избегают. Она еще сильнее похудела и побледнела. Майклу показалось, что она несколько раз окинула взглядом комнату, испытывая своего рода замешательство, как будто пытаясь найти или вызвать образ Джорджа.

Но херес все же вдохнул в нее жизнь. Майкл рассказал ей о своем отце и об «Урбан-Грейндж», многое опустив, в том числе футболку с черепом и намерение отца дожить до столетия. Морин, в отличие от ее шуринов, не знала Майкла ребенком. Не знала она и его отца, которого все почему-то считали людоедом, и она при первой же возможности вежливо сменила тему.

— На днях я столкнулась с Розмари Норрис. Ты же помнишь ее?

— Конечно.

— Так вот мне кажется, она сошла с ума. Разве старость к такому приводит? К таким сумасшедшим фантазиям?

— Не знаю, — ответил Майкл. — Да и откуда мне знать?

— Так вот она, наверное, помешалась, эта Розмари. Мы были в супермаркете, стояли в сырном отделе. Надо сказать, что очереди там собираются длиннее, чем на почте! Странно, что там очереди, ведь сейчас у всех есть Интернет, не так ли? О чем это я? Ах да, о Розмари. Заметьте, я не поверила тому, что она мне рассказала. И сейчас не верю. Она рассказала, что была в доме Дафни Джоунс — то есть Фернесс — и накинулась на нее с кухонным ножом. Как вам такое?

— То есть вы хотите сказать, что она ударила Дафни ножом?! А Алан был там?

— Она сказала, что пыталась нанести удар ножом, который специально захватила с собой, но Дафни надела что-то такое… вроде нагрудника, и нож отскочил, не поранив ее. Единственным пострадавшим был Алан. Она порезала ему руку. В больницу он идти отказался, и теперь, по словам Розмари, у него может быть заражение крови.

— Как вы и сказали, Морин, это скорее всего какие-то фантазии.

— Да уж… После того как Алан ушел, рассудок у нее совсем помутился. Если вы сейчас идете к Кларе, Майкл, мне кажется, я должна пойти вместе с вами. Не возражаете?

— Наоборот, буду рад вашей компании, — искренне ответил Майкл.

Казалось, в маленьком доме на Форест-роуд никого нет. Если бы он пришел сюда один, то, возможно, уже отправился бы обратно, но Морин знала Клару гораздо лучше и позвала ее через прорезь в почтовом ящике. Вскоре послышался слабый голос Клары.

— В цветочном горшке с камелиями.

Она принадлежала к поколению, которое знало названия цветов. Морин вытащила ключ из-под корней камелий, и они вошли. По ее словам, на первых этажах в домах на этой улице были холлы и гостиные, но у Клары входная дверь вела в единственную большую комнату. Здесь пахло переваренной капустой и дешевым освежителем с лимонным запахом. Клара полулежала в кровати, подложив под себя подушки. Она была еще более бледной и худой, чем его отец. Майкл поцеловал ее в щеку. Она подняла свои сморщенные руки и с трудом дотянулась до его плеч. Он передал ей конфеты, которые купил по пути — точно такие же, как и те, которые подарил в последний раз и которые ей так понравились. В это время Морин наполнила водой единственную вазу, которую смогла отыскать, и поставила в нее цветы.

Майклу сразу же бросилось в глаза, что с момента его последнего визита Клара стала выглядеть еще хуже — причем не только физически. Похоже, что ее психическое состояние тоже ухудшилось. Она принялась рассказывать о своей юности перед Второй мировой войной, когда девушка из рабочей среды могла устроиться лишь куда-нибудь на фабрику или уборщицей. Она делала и то и другое. В первые годы войны она работала на заводе, выпускавшем боеприпасы, а позже, когда вышла замуж, — в качестве домработницы на Тайсхерст-хилл. Уинвуды были ее единственными работодателями на холме. До их дома было довольно далеко, по сути, ей приходилось ходить вдвое дальше, чем до Тайсхерст-хилл.

Клара уже знала о смерти Джорджа и как могла выразила Морин свое сочувствие.

— По крайней мере он был с вами все эти годы, дорогая. Я этому рада. У меня было все по-другому. Иногда я задавалась вопросом, вернется ли он ко мне, будут ли у нас дети. Надеялась. У моих сестер родилось семеро…

Потом она оставила эту тему и, как показалось Майклу, из вежливости спросила об отце. Он ответил, хотя предпочел бы поговорить о ком-нибудь другом из совместных знакомых.

— Он ведь потом женился снова, не так ли?

— Да, дважды. Со второй его женой я так и не познакомился, а третью видел лишь однажды. Ее звали Шейла, кажется.

— Нет, как-то по-другому, — вдруг оживилась Клара. — Она, кажется, была очень молода. Приходила сюда пару раз, у нее были длинные черные косички. Это случилось после того, как умерла твоя бедная матушка, а ты уехал к тете.

Клара заморгала. Видимо, воспоминания взволновали ее.

— Хотите привстать? — спросила Морин. — Я могла бы помочь вам…

Старушка ответила, что в другой раз, а сейчас она очень устала. Она, признаться, не понимала, что такое на нее нашло, но, возможно, это старость.

— Я спросила о том, женился ли твой отец, потому что он сам несколько раз говорил, что когда она станет постарше, он женится на ней. Но ее звали не Шейлой, это точно. Постарше… Но ей не довелось дожить до твоего возраста, не так ли? Возможно, я что-то сказала не к месту… В общем, больше мы с ним не общались.

— Миссис Мосс, что я могу для вас сделать? Что вам принести? Мне хотелось бы как-то помочь вам…

— Да не нужно. Мне ничего не нужно, дорогой. Когда стареешь, тебе нужно все меньше и меньше… Твой отец имел обыкновение называть меня «миссис Мопп». По имени какого-то там персонажа в комедии «Итма»… Мне никогда не нравилось это прозвище, но что я могла возразить?

Когда после визита к Кларе они с Морин зашли выпить чаю в кафе на Хай-роуд, Майкл спросил, что такое «Итма».

— Это давняя история. Как ты можешь помнить… А вот Джордж помнил. Была такая шуточная радиопередача, пародия на Адольфа Гитлера. Там играл комик по имени Томми Хэндли. Клара часто рассказывала об этом. Понятно, что ей не нравилось, когда ее называли миссис Мопп.

— Неприязнь — штука долгоиграющая, — сказал Майкл. — Она порой вытесняет добрые воспоминания. — И все же пожилая дама с собачкой надолго сохранилась в его памяти. — Дайте мне знать, пожалуйста, если с ней вдруг что-то случится. Ну, вы понимаете…

Он слегка презирал себя за эвфемизм и удивлялся, что может говорить с таким трепетом о будущей кончине бывшей уборщицы своего отца.

По пути домой в метро он думал не о Кларе Мосс, а о семье Норрис. Возможно, у Розмари действительно болезнь Альцгеймера и она теперь делится со всеми своим фантазиями о покушении на Дафни. Он ничего не знал об этой болезни и сторонился любых мыслей на подобную тему, потому что в его возрасте он вполне мог стать очередной жертвой этой болезни. Поскольку Алан и Розмари никогда не были его друзьями, ему самому казалось странным, что ему сейчас вдруг захотелось узнать, что там произошло. Если действительно что-то произошло. Это, конечно, не его дело. Хотя, если возникло сильное желание сунуть нос в чужое дело, разве это кого-нибудь останавливало? Майкл усмехнулся.

Нагрудник? Об этом, кажется, со слов той же Розмари, упомянула Морин. Это уже скорее сюжет из сериалов о Средневековье, когда мужчины отправлялись на войну, а женщины надевали «пояса верности». Имея кое-какое представление о доме Дафни, он попытался мысленно воспроизвести сцену покушения, но видел лишь двух разъяренных женщин с ножами в руках. Кстати, не редкость в наши дни, с грустью подумал Майкл.

Перейдя на другую ветку метро, он подумал, не стоит ли выйти на Сент-Джонс-Вуд и спуститься на Гамильтон-террас. Но с какой целью? Сначала возникла мысль о том, что он мог бы стать неким посредником, в котором нуждаются эти люди, чтобы просто поговорить и поделиться наболевшим. Но такая роль была ему непривычна, она как-то не соответствовала его характеру. За всю жизнь единственным человеком, который готов был довериться ему, была Вивьен. Он слушал ее, и это всегда доставляло ему удовольствие, потому что она была его женой, и он искренне ее любил.

Поезд остановился на станции «Сент-Джонс-Вуд», двери открылись и закрылись, а Майкл поехал до «Суисс-коттидж», где и вышел.

Глава девятнадцатая

Гордясь собственным стоицизмом, Алан и Дафни делали вид, что случившееся на них никак не подействовало. Просто Розмари предприняла довольно невнятную попытку причинить Дафни боль, и не более. Это был скорее жест, чем покушение. Она, конечно, не хотела нанести ей серьезный вред…

Так им казалось в самом начале, в первые часы после отъезда Джудит и Розмари. Шок наступил сутки спустя. Дафни охватила дрожь, и она с ужасом понимала, что никак не может ее унять. Раненая рука Алана постоянно давала о себе знать, но перевязка была сделана вовремя, и вскоре боль утихла.

Но сам он не забывал о том, кто его поранил, — о своей жене, с которой прожил больше полувека и действия которой многие готовы были оправдать.

Нет, дрожи он не ощущал, однако ему постоянно мерещился нож в кулаке Розмари и его собственная рука, которой так и не удалось предотвратить выпад разъяренной супруги. Все закончилось глубоким порезом на ладони. Жизнь Дафни, по сути, спас ее кожаный жакет с кнопками и проволочными вставками на отворотах. Неужели она надела его потому, что почувствовала грозящую опасность?

У них с Дафни вошло в привычку все рассказывать друг другу. Все об их прошлом и настоящем, о заботах и опасениях. За годы совместной жизни с Розмари он не испытывал ничего подобного. Он часто пытался быть откровенным, но Розмари слушала с отвращением или недоверием, а когда он просил ее рассказать что-нибудь, она лишь отвечала, что лучше в другой раз, что у нее нет никаких тайн, которыми можно было бы поделиться с супругом. У Дафни же на этот счет не было никаких запретов, она рассказывала ему все о своем прошлом — или по крайней мере так ему казалось, — и с интересом, терпеливо, даже с улыбкой, выслушивала его собственные признания.

Поэтому дрожь в руках Дафни, когда она брала чашку с кофе или ручку, не на шутку встревожила Алана. На нее это было никак не похоже. Он боялся, что это признак какой-то патологии.

— Я не хочу к врачу, — сказала она, когда он ей предложил. — Меня начнут расспрашивать, случались ли у меня раньше какие-нибудь потрясения, и если я скажу неправду, то это будет нехорошо. Вот если бы у нас был знакомый врач или друг, который бы оказался вдруг врачом, то к такому я бы пошла. Но ведь у нас никого такого нет…

— Есть, Дафни. Это Льюис Ньюмен.

— Ну, когда-то мы были знакомы. Но мы давно не общаемся.

— Я очень волнуюсь за тебя. И собираюсь ему позвонить.

— Ну хорошо, лучше он, чем кто-то еще, — вздохнула Дафни, коснувшись Алана дрожащей рукой.

Рассказывать людям о том, что она сделала, было для Розмари одним из способов выразить серьезность своих намерений. Все ее поймут и проникнутся сочувствием. Никто ей не возразит, все будут кивать и соглашаться. Правда ведь на ее стороне. Она была хорошей, добродетельной женщиной, матерью его детей, которая состояла в браке пятьдесят пять лет и ни разу не взглянула на другого мужчину, которая целиком и полностью посвятила себя ему, Алану. Первой, кому следовало рассказать о покушении на эту Дафни Джоунс, была Морин. Она считала, что Морин, вероятно, расскажет всем остальным, во всяком случае, Бэчелорам, Стэнли и Элен в Тейдон-Бойс, Норману во Франции, а те наверняка расскажут своим детям. Чем больше людей узнают, тем лучше. Об Алане она почти не думала. Она порезала ему руку, но это его вина: он не должен был даже находиться в доме Дафни Джоунс. Он был ее мужем, и она хотела вернуть его обратно, невзирая на все то, что он натворил. Разве не этим она руководствовалась, борясь за то, что по праву принадлежит ей?

Хотя Розмари считала, что Бэчелоры все расскажут своим друзьям и детям, она предположила, что Джудит и Морис могут проявить сдержанность. Они сами так сказали…

Поэтому появление у дверей ее квартиры Фенеллы вместе с Каллумом и Сибиллой стало для Розмари настоящим сюрпризом.

— Бабушка, что ты наделала? Как же ты могла?!

Она машинально ответила:

— Пожалуйста, только не при детях…

Все вошли, и Фенелла забормотала, что дети все равно ничего не понимают. Ее сын с дочерью тут же помчались к запретному месту — на балкон, заметив пробравшуюся туда соседскую кошку. Не ожидая гостей, Розмари оставила балкон открытым. Дверь тут же была закрыта, а недовольные крики детей сменились чавканьем: шоколадные трюфели из коробки на журнальном столике сделали свое дело…

— Никогда бы не подумала, что ты на такое способна, — сказала Фенелла.

— Я и сама бы не подумала, пока не сделала…

— Слава богу, что тебе не удалось.

— Это твое мнение, дорогая. Лично мне жаль, что я не смогла этого сделать. Меня бы не посадили в тюрьму, учитывая мой возраст. — Розмари засмеялась, но от ее пронзительного смеха Фенелла вздрогнула. — Назначили бы несколько недель общественных работ… Я приготовлю чай.

— Нет уж, оставайся здесь. Я сама.

Она разговаривала так, будто ее бабушка инвалид, будто она не состоянии даже чай приготовить. Однако тон ее голоса убедил Розмари в том, что внучка все-таки шутит. Бабушка не стала спорить, желая поскорее остаться в одиночестве, чтобы спокойно все спланировать. Ей нужно было отыскать возможность проникнуть в тот ненавистный дом или выманить оттуда Дафни, желательно без Алана. Одним из способов было притвориться, что она передумала, убедить Алана, что она уступила ему, что все простила и хочет, чтобы они остались друзьями. Она могла бы даже сказать, что тщательно все обдумала и согласна на развод. Она хотела бы сохранить за собой квартиру, но он ведь согласится, поскольку и так живет в прекрасном доме Дафни Джоунс…

Каллум завернулся в один из ковриков, Сибилла шлепнула его по голове. Розмари рассеянно проговорила детям, чтобы те не баловались, и вновь погрузилась в свои мысли.

Когда их мать возвратилась в гостиную, Сибилла уже открыла дверь на балкон, а Каллум забирался на перила.

Детей тут же вернули назад в гостиную, запретив прикасаться к грейпфрутовому соку, который служил для них единственной альтернативой чаю. Розмари молча сидела, закрыв глаза и размышляя, как раздобыть номер телефона Дафни Джоунс. Возможно, вместо этого она могла бы поступить так же, как раньше ее дочь Джудит, — просто написать письмо.

Когда Фенелла с детьми уехала, никакого решения так и не было принято. Внучка много раз пыталась убедить Розмари, что она должна больше полагаться на свою семью, довериться ей, Фрее и их мужьям, поменьше оставаться в одиночестве и гостить у любой из них всегда, когда ей только захочется. Нужно проводить побольше времени с Оуэном и его женой. Почему бы, например, не уехать куда-нибудь отдохнуть с сестрой Мориса? Конечно, она могла бы поехать с Морин Бэчелор. Но Розмари ни на что не согласилась. Ей никогда не нравилась жена Оуэна, и сейчас она могла честно заявить об этом. Что касается Морин, то эта женщина, вероятно, не захочет остаться с ней наедине, боялась той участи, которая могла постигнуть Дафни. После споров с Аланом о детях Фенеллы она теперь могла честно и открыто высказать свое мнение. Малыши вели себя очень плохо, и она была рада, что они ушли. Провожая Фенеллу, Розмари сказала ей:

— В следующий раз, когда соберешься меня навестить, не забудь мне сначала позвонить, хорошо?

Она не произнесла в конце своего обычного «дорогая».

Алан всегда имел обыкновение повторять, что, когда принято решение, становится намного легче выполнить задуманное. Примите решение, каким бы трудным оно ни было, и вы тем самым уже сделаете едва ли не самое важное, чтобы снять бремя, которое так вас тяготит. Так вот она решила. Она напишет Алану завтра утром — или лучше написать Дафни Джоунс? Он узнал бы ее почерк, а если бы письмо первой взяла Дафни, то — нет. Но ведь она вскрыла бы его, не так ли? Она приняла бы такое письмо как своего рода извинения. Так или иначе, она напишет письмо, возможно, им обоим, какое бы негодование у нее ни вызывала сама мысль о том, что на конверте будут написаны имена Алана и Дафни…

Если вы — доктор медицины, значит, довольно много людей при встрече с вами начинают рассказывать о своих болячках и спрашивать, как им вылечиться. Большинство из них знает, что так поступать не стоит, но они все равно это делают, пусть и с извинениями. У Льюиса Ньюмена был друг, имевший докторскую степень. Он оказался достаточно неблагоразумен, чтобы при знакомствах называть себя «доктором». Так продолжалось некоторое время, и вскоре он понял всю опрометчивость такого поведения.

Но все знали, что Льюис — доктор медицины и член Королевского колледжа врачей, и он этого не скрывал. Поэтому он не удивился телефонному звонку Алана Норриса, который обратился к нему за советом. В душе Льюис уже пожалел, что в свое время дал ему свою визитную карточку. Однако он был не против проконсультировать его. Ему нравился и сам Алан, и эта женщина, с которой он сбежал из семьи. Ведь это были друзья детства — люди, с которыми он, конечно, расстался давным-давно, но которые все еще остались в его памяти. Кроме того, хотелось посмотреть, где они живут, как ладят друг с другом, оценить их отношения на предмет того, насколько они прочны и как долго продлятся.

Для Дафни Фернесс подошел бы и обычный терапевт. Зачем ей именно он? Возможно, чтобы доктор не узнал, что Алан Норрис (или любой другой мужчина) вступил с ней в близкие отношения.

— Я мог бы зайти завтра днем, — сказал Льюис. — Мне нужно взглянуть на нее.

— Она вся дрожит, — объяснил Алан. — Но вы приезжайте к нам на ужин. Будем рады вас видеть.

Дрожь Дафни усилилась, когда она увидела письмо от Розмари. Оно было адресовано ей и Алану, но она открыла его сама. Алан стоял позади.

— «Дорогие Алан и Дафни, — прочитала она вслух, хотя он отчетливо видел текст. — Примите мои извинения. Я очень сожалею о том, что произошло на прошлой неделе. Не знаю, почему я так поступила, почему бросилась на вас, Дафни. Насилие — вещь всегда бесполезная. Теперь я глубоко сожалею об этом. Если вы сможете меня простить, то мне бы очень хотелось с вами увидеться. Единственный способ преодолеть эту неприятность — это поговорить. Именно это я и хотела бы сделать. Возможно, вы считаете, что лучший выход — это развод и настало время двигаться дальше. Я твердо полагаю, что мы должны это обсудить. Поэтому нам нужно обязательно встретиться. Позволите ли вы снова приехать к вам, на этот раз с дружеским визитом? Если предпочитаете, то можете сами приехать ко мне. Пожалуйста, не игнорируйте мое письмо. Я искренне хочу повидаться с вами обоими. Розмари».

— Даже не знаю, что и сказать, — проговорила Дафни. — А ты что думаешь?

— Ты ведь сможешь это вынести, надеюсь? Мне кажется, она пишет вполне искренне. Моя внучка Фенелла говорит, что это покушение на твою жизнь стало для Розмари своего рода очищением.

— Фенелла? Но с чего это вдруг?..

— Она же психолог.

— Знаешь, ее письмо стало для меня тоже очищением. От чертовой трясучки. У меня больше не дрожат руки…

Алан поцеловал ее.

— Я так рад. И хорошо, что Льюис к нам заедет.

Розмари снова вернулась к своей швейной машине. У нее была выкройка платья, к которому она раньше не притрагивалась, потому что считала его слишком вызывающим. В комнате давно лежал материал, несколько метров травчатого шелка. Воображая, как воспримут ее письмо на Гамильтон-террас, она раскроила ткань и теперь обрабатывала боковой шов. Если удастся закончить платье вовремя, она как раз наденет его, когда к ней приедут Дафни и Алан. Фантазируя, она представляла себя в этом платье, когда приедет полиция и ее арестуют, обвинив в преднамеренном убийстве. Во всех газетах напечатают ее фотографию, опишут как «элегантно одетую и довольно пожилую женщину». Они вынуждены будут сообщить ее возраст. Дафни Джоунс старше, подумала она. Возможно, на целых три года. Розмари закончила шов, удалила наметочные стежки и собиралась уже взяться за следующий, когда зазвонил телефон.

Дафни? Алан? Нет. Звонил Роберт Флинн. Он с сожалением узнал, что они с Аланом расстались. Да, это очень грустно, ответила Розмари, но выразила надежду, что это не навсегда. Он рассказал о своей долгой дружбе с Аланом, заметив, что в последние годы они как-то отдалились. Розмари вдруг ощутила внезапный приступ гнева.

— И вы еще смеете говорить мне, что ничего не знали об этом! — крикнула она в трубку. — Вы же были его алиби! Все то время, которое он проводил У нее, он, по его словам, был у вас. Он всем вам рассказал, и вы были готовы солгать ради него. Ложь, ложь, ложь — вот что я должна была вынести! Но я была его женой больше пятидесяти лет!

Роберт Флинн запнулся, потом пробормотал, что весьма сожалеет. Что не имеет с этим ничего общего и ничего не знает.

— Лгун! — закричала Розмари и швырнула телефон на пол.

Ее дыхание сбилось, когда телефон зазвонил снова. Голос Алана произнес:

— С тобой все в порядке? У тебя больной голос…

— Я не больна. Просто позвонил твой дружок Роберт Флинн. Он разозлил меня. Сейчас со мной все в порядке. Вы получили мое письмо?

— Именно поэтому я и звоню.

— Я думала, что позвонит она.

На это он ничего не ответил.

— Ты ведь пишешь, что хотела бы поговорить с нами обоими. Когда ты хотела бы приехать?

Когда-то фраза «с нами обоими» относилась к ней и Алану.

— В пятницу подойдет?

Он ответил, что подойдет. Теперь ей нужно все хорошенько обдумать и принять решение. Нет, не о том, убивать Дафни или нет, это уже было решено. Ей предстояло решить, как это проделать и как устроить настоящее шоу. Чтобы все, кто живет на Гамильтон-террас, узнали, как она оскорблена и как сумела постоять за себя.

— Передай от меня привет Дафни.

Это звучало, конечно, абсурдно. Единственное чувство, которое она испытывала к Дафни Джоунс, была ненависть. Вновь усевшись за швейную машинку, она попыталась прострочить шов на рукаве, но он получился неровным. Нужно было все распороть. Она скомкала незаконченное платье и со злостью запихнула в ящик стола, где хранились ножницы и нитки. Как бы ей сейчас хотелось схватить руку Дафни Джоунс, затолкать под иглу и запустить машинку. У Дафни очень тонкие руки с длинными пальцами. Игла, прежде чем войти в ладонь, пробьет кожу, вены и сухожилия… Розмари с удовольствием представляла себе эту картину. В прошлом она даже слышать не могла о пытках. Эпизоды об истязаниях, попадавшиеся в газетных статьях или книгах о Средневековье, вызывали у нее отвращение. Но теперь она с явным удовольствием представляла себе, как Дафни извивается на дыбе, как визжит от страха, сидя на электрическом стуле, каким ужасом наполняются ее глаза при виде колеса Святой Екатерины.[23] Она, правда, никогда не задумывалась, как именно действуют все эти орудия пыток. Но, как бы там ни было, они причиняют жуткую боль, а именно этого сейчас и заслуживала ненавистная соперница.

До пятницы предстояло решить, как она все это сделает. Герои в книгах зачастую пытались представить то или иное убийство как несчастный случай. Некоторые делали так, чтобы смерть врага выглядела как самоубийство. Она вошла в комнату, которую Алан назвал своим кабинетом, хотя он ничем особенным там не занимался. Одну из стен заполняли книжные полки. На двух из них были сложены зеленые и белые книги в мягкой обложке издательства «Пенгуин» выпуска 1940-х годов. Это были произведения некогда известных авторов: Марджери Эллингем, Нгайо Марша, Агаты Кристи. Ей попалась на глаза книга А. Э. В. Мейсона под названием «Дом стрелы». Она прочитала ее, как только они поженились. В книге рассказывалось об отравленных стрелах южноамериканских индейских племен. Индейцы использовали яд кураре — наподобие стрихнина. Розмари понимала, что так она сделать точно не сможет. Она мысленно представила, как подкладывает яд в бокал с вином или чашку с кофе… Нет, это всего лишь фантазии. Гораздо практичнее было бы столкнуть ее с лестницы или, скажем, под колеса проходящего автобуса. В районе Сент-Джонс-Вуд было полным-полно автобусов, снующих в разных направлениях. Но и это было маловероятно. Предложить Дафни вместе прогуляться, а потом толкнуть ее под автобус, проезжающий мимо станции метро? Нет, едва ли ей это удастся…

Ведь, помимо прочего, в любом автобусе есть водитель. В прошлой жизни (так она называла теперь совместное проживание с Аланом) ей было небезразлично то, что происходит с другими людьми, она беспокоилась о них, хотела чем-то помочь. Если она толкнет Дафни под колеса маршрута № 46 или № 187, то разве тем самым не втянет в неприятную историю водителя автобуса? Разве потом он не запомнит на всю жизнь, что, пусть и непреднамеренно, стал виновником гибели женщины? Как-то по телевидению она видела репортаж о машинисте поезда, который сбил на железнодорожном переезде автомобиль и стал свидетелем гибели семейной пары и их детей. Мужчина с тяжелой депрессией попал в психиатрическую клинику. Поэтому и в данном случае пострадает явно не одна Дафни Джоунс.

Она договорилась, что явится в дом Дафни на Гамильтон-террас в пятницу. У нее еще есть время, чтобы все тщательно взвесить и решить.

В период врачебной практики к Льюису наведывался один частный пациент, живший на Гамильтон-террас. Со здоровьем у него было все в порядке, но ему нравилось иметь под рукой знакомого врача. Звонил он довольно часто, иногда даже поздно вечером. В конце концов Льюис расстался с ним, но сохранил память о той улице, о том, как она выглядела в полночь: тихая, пустынная и тускло освещенная. Тот пациент жил довольно далеко, почти на углу с Карлтон-хилл, но номер его дома в принципе давал Льюису неплохое представление о месте, где живет Дафни.

Проведя у них в доме несколько минут и получив бокал джина с тоником, Льюис начал задаваться вопросом, не является ли болезнь Дафни — как и у того, другого жителя Гамильтон-террас, — скорее какой-то уловкой или предлогом повидаться с ним. Потом она рассказала про дрожь, которая началась неделей раньше, после одного потрясения. Дафни ненадолго замолчала, потом вопросительно взглянула на Алана, которого держала за руку, закрывая пластырь, и проговорила почти шепотом:

— На меня набросились с ножом.

— Вы хотите сказать, хотели заколоть?

— Это был кухонный нож, — уточнил Алан, — но она не пострадала.

— Это произошло где-то на улице? Какой-нибудь молодой злодей попытался напасть на вас? Ограбить?

— Скорее всего да.

— И вы, конечно, вызвали полицию?

— Ни у одного из нас не оказалось мобильного телефона. Когда вернулись домой, мы сказали друг другу, что, поскольку ничего страшного не случилось и Дафни не причинили вреда, не стоит вызывать полицию.

Льюис сразу понял, что Алан лжет, причем довольно неуклюже, как человек, который обычно говорит правду.

— Казалось, все в порядке, — продолжал Алан, — но затем у Дафни вдруг начали трястись руки.

Ньюмен смотрел на женщину.

— Сейчас она не дрожит. — Он уже пожалел, что выпил. Что же с ними на самом деле произошло? Но уж точно не попытка грабежа, в этом он был уверен. Льюис уже хотел спросить напрямую, но потом сдержался. Все-таки он не полицейский, и проводить расследование не в его компетенции. — Да, это, наверное, результат шока, — проговорил он. — Такое часто случается. Сейчас, видимо, прошло. Скорее всего моя помощь не понадобится.

В этот момент к нему обратилась сама Дафни. Коснувшись его руки, она тихо сказала:

— Вы собираетесь уехать, но я прошу вас: не уезжайте. Прошу вас, останьтесь. То, что произошло, не связано ни с каким с грабежом и произошло не на улице. Все случилось здесь, вот в этой комнате, но я не могу сказать вам, кто это был. Поймите меня правильно, не могу. Я не пострадала. Как вы сказали, именно шок от происшедшего и вызвал у меня дрожь. Не беспокойтесь, это пройдет. Прошу вас, останьтесь и поужинайте с нами.

Ньюмен согласился. Ужин дал ему возможность понаблюдать за этой парочкой. На вид они казались весьма милыми людьми, явно влюбленными друг в друга. Поблагодарив их за ужин и напитки, он с видимой неохотой добавил, что если им понадобится врач, то он может приехать к ним частным образом.

— Но только не ночью, — уточнил Льюис. — И вообще в таком случае я бы все-таки порекомендовал обратиться в Национальную службу здравоохранения.

К тому времени, когда он вернулся домой, было уже слишком поздно кому-либо звонить. Не слишком поздно для молодежи, однако люди его возраста были воспитаны таким образом, что телефонный звонок после девяти вечера считался нарушением негласных правил этикета. Наутро он позвонил Стэнли Бэчелору.

— Так вы ездили к Дафни, не так ли? И видели их двоих вместе?

— Конечно, — ответил Льюис. Кодекс врача запрещал сообщать Стэнли о треморе у Дафни. Однако рассказать о нападении было можно. Он попытался, не вдаваясь в детали, что-то пояснить, но Стэнли, видимо догадавшись, перебил его:

— Это Розмари нагрянула туда и набросилась на Дафни с разделочным ножом. Нож она принесла в сумочке. Дафни, должно быть, ожидала чего-то подобного, потому что надела какой-то необычный жакет. Нож не причинил ей вреда. Или, может быть, это был бронежилет?

— Ничего себе! О боже!

— Можете мне поверить! Все так и было. Розмари сама рассказала Морин, а Морин передала Элен. Алан был ранен, и приезжала «Скорая». Они обработали рану, но от госпитализации Алан отказался. Я лично его не виню, может быть, и правильно, что не поехал в больницу. А полицию никто не вызывал. Да и зачем, ведь фактически никто не пострадал…

А все, подумал вдруг Льюис, произошло из-за строителя, который обнаружил две высохшие кисти рук в жестяной коробке, спрятанной под фундаментом. В общем, нужно сделать все, чтобы этот неприятный эпизод был забыт как можно скорее…

Глава двадцатая

Майкл был в комнате Вивьен. Он лежал на кровати и мысленно разговаривал с нею. В этот момент зазвонил телефон. Пусть себе звонит, подумал он. Ему ни с кем не хотелось разговаривать. Скорее всего ошиблись номером. Но прошло пять минут, и телефон зазвонил снова. На этот раз Майкл спустился на первый этаж, чтобы взять трубку.

Он тут же узнал голос Имоджен из «Урбан-Грейндж» и приготовился услышать то, чего ждал много лет. Майкл надеялся — и не пытался как-то воспрепятствовать этой надежде, — что его отец умер. Однако Имоджен сообщила, что у Уинвуда-старшего случился сердечный приступ.

— Наверное, вы захотите навестить его. Если приедете днем, то с вами поговорит наш врач, доктор Стефани. Никаких особых причин для беспокойства нет, но вы ведь знаете, что ваш отец дожил до такого почтенного возраста…

Как ему не знать? Конечно! Но это сейчас не имело значения.

— Я приеду около трех, — сказал Майкл.

В «Урбан-Грейндж», должно быть, не раз задавались вопросом, почему он ни разу не навестил отца, пока не умерла Зоу. А может быть, они никогда и не задумывались о подобных вещах. Ведь там, в этом приюте, они насмотрелись всякого. Кто только к ним не приезжал…

Он давно перестал верить в Бога. Всякая вера, которая, возможно, и теплилась в его сердце, умерла на той железнодорожной платформе, когда его отец без явного сожаления признался в том, что забыл захватить его обед. Первая супруга Майкла смогла на несколько лет восстановить эту веру. Бабетта, в отличие от многих, исправно посещала церковь и, одеваясь, словно кукла Барби, пела гимны о доме, не слишком утруждая себя стряпней и уборкой: «Господь нам щит из рода в род» и «Веди меня, о ты, великий искупитель». Когда она сбежала, вместе с ней ушла и вера. Прошло немало лет, прежде чем он женился на Вивьен. Теперь слишком поздно задаваться вопросом, почему Бог позволил ей умереть в самом расцвете жизни, а его отца поддерживал и продолжает поддерживать вплоть до его столетия…

Джон Уинвуд сидел в кресле, завернутый в красный шелковый халат, украшенный золотыми драконами. Когда-то постояльцев здесь держали в постели, давая возможность как следует выспаться. Но сейчас все изменилось. Теперь их будили — в зависимости от обстоятельств — как можно раньше. На старых мозолистых ногах отца были надеты очень дорогие теплые носки с рисунком из разноцветных ромбов.

Майкл уселся в кресло напротив. С возрастом глаза и голос отца несильно изменились. Взгляд старика словно застыл на нем, и Майкл впервые заметил, как он редко моргает. Бывало, окулист — как правило, женщина — просила, чтобы он не моргал, пока она производила какие-то манипуляции со своим аппаратом. Он знал, как это трудно — не моргать, но его отец, казалось, мог по несколько минут смотреть на него, не моргая, словно мумия.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Майкл, потому что именно об этом обычно спрашивают, когда навещают кого-нибудь в больнице.

— Почти так же, как раньше. Этот парень по имени Стефани, итальяшка, конечно, хочет поговорить с тобой. Для меня это будет избавлением, забери его куда-нибудь подальше отсюда. Догадываюсь, что он тебе наговорит. Что состояние у меня стабильное, это у них сейчас очень модное выражение. Стабильное. А следующий этап — критическое состояние, но до него я пока не добрался. — Джон Уинвуд чихнул, чихнул очень громко, не успев добраться до носового платка. Майкл подавил в себе желание сказать: «Будьте здоровы».

Потом старик вытащил из кармана белоснежный носовой платок и высморкался.

— Мне кажется, ты думаешь, что раз ты навещаешь меня здесь, я оставлю тебе что-нибудь в своем завещании. Но я отойду не раньше января…

Майкл ничего не ответил. Хотя о завещании никогда не думал. Но какой смысл было говорить об этом, если отец все равно не поверил бы?

— А ведь я много чего оставлю. Но все это достанется не тебе, а фонду по защите ежей. Я обещал в свое время Шейле, что так сделаю, и это одно из немногих обещаний, которые я намерен выполнить.

Теперь Майкл был больше не в силах сдержаться.

— Что?! Каких еще ежей?

— Я думал, ты поймешь. Ты ведь все слышал. Ежи мне всегда нравились. Разве не помнишь: один из них постоянно забегал к нам в сад в Эндерби-хаус, и я кормил его молоком и хлебом. А сейчас меня расстраивает, что так много ежей гибнет под колесами на дорогах.

Надо же, его хоть что-то расстраивает, подумал Майкл. Братья Бэчелор обычно обнимались при встрече, причем делали это без всяких стеснений. Сам он не видел, но Морин рассказывала ему, хотя и удивлялась, что для него это в диковинку. Каково это — обнять близкого и держать его в своих объятиях? Конечно, в детстве он целовал и обнимал Зоу, но больше — никого. Он никогда не помнил, чтобы мать целовала его, а что касается отца…

— Ну хорошо, тогда до свидания, — сказал Майкл. — Я всегда на связи.

Смех его отца всегда казался каким-то необычным, пугающим. Особенно жутко было в детстве. В этом смехе было что-то варварски-грубое, что-то из фильмов ужасов, когда какая-нибудь страшная тварь с подобным ревом выползает из пещеры или рычит откуда-то из глубин мрачного озера.

— Делай как знаешь. Когда ты оказываешься здесь — то есть я хочу сказать, когда я сюда приехал, — они не обыскивают тебя, ты ведь платишь им уйму денег. А если бы обыскали, то обнаружили бы пилюли, которые я нес. С цианидом. С полдюжины в пузырьке. На тот случай, если умру не так быстро. Не веришь? Делай как знаешь…

Внизу Майклу показали просторную комнату с огромным серым ковром, отделанную светлыми деревянными панелями. Доктор Стефани был высок ростом, довольно приятен на вид и подчеркнуто учтив.

— Естественно, — сказал он, — у джентльмена в таком возрасте возникают определенные опасения.

Странное применение для слова «джентльмен», сразу подумал Майкл. Тем более когда Стефании заметил:

— …старые часы идут все тише и тише, словно оповещая владельца о том, что его время подходит к концу. Оставшееся время измеряется, к сожалению, уже не годами и даже не месяцами. Возможно, речь идет о нескольких неделях…

Нужно ли сказать этому человеку, который выглядит самозванцем или шарлатаном? Зачем беспокоиться, если он сам не верил в это?

— Он хочет дожить до четырнадцатого января. В этот день ему исполнится сто лет.

— Я примерно так и рассчитывал. Как вы думаете, он захочет повидаться со священником? Некоторые любят прощальные обряды.

— Спросите его об этом тринадцатого января, — ответил Майкл, с трудом сдерживая смех. — У него спросите, не у меня. До свидания.

Все поезда, кроме метро, напоминали ему ту поездку от Виктории до Льюиса. Не все последующие поездки к Зоу, а ту, самую первую. Все они казались разными, хотя маршрут был один и тот же, и ехать нужно было до одной и той же станции. Окрестности Суффолка немного отличались от Сассекса: местность выглядела менее холмистой и более унылой. Он снова представил себя девятилетним мальчиком, который, утерев слезы, гладит небольшую собачку, а пожилая леди озабоченно расспрашивает его. Майкл откинул голову, и, хотя кресло в вагоне было не слишком удобным, ему удалось ненадолго уснуть. Ему приснились не собака и не старая леди и — слава богу! — не его отец, а водоводы. Те самые, где Алан и двое братьев Бэчелор сидели на перевернутых ящиках и играли в карты, а на куче старых подушек в полоску сидела Дафни. Она наблюдала за мальчиками, и по ее плечам волнами растекались длинные темные волосы…

Его разбудил голос, объявивший о прибытии поезда на Ливерпул-Стрит. На пару секунд он снова превратился в испуганного ребенка, который протирает глаза от слез, боясь, что привлек к себе взгляды окружающих. Но никто не обратил на него ни малейшего внимания. Он вышел из вагона и отправился искать такси.

На пороге лежало письмо. Это было такой редкостью, что, поначалу не заметив, он наступил на него, когда входил в дом. В конверт было вложено что-то твердое. Еще больший интерес и внезапную боль вызвал адрес отправителя: Эндерби-хаус, Хилл, Лоутон, Эссекс и почтовый индекс. Налив себе немного виски, Майкл присел за кухонный стол.

Отправителем оказался некто Дэниел Томпсон. Он написал, что недавно переехал в старый дом Майкла и во время ремонта кухни — впервые за пятьдесят лет! — водопроводчик кое-что обнаружил. Дэниел Томпсон предположил, что это может принадлежать кому-то из семьи мистера Уинвуда. Он ничего не написал о том, как выяснил нынешнее место жительства Майкла. Но кто знает, сейчас многое возможно сделать, не выходя из дома — при наличии Интернета. Майкл развернул крошечный пакет, и на ладонь левой руки выкатилось обручальное кольцо Клары.

Розмари уже много лет не водила машину, но у нее сохранились действующие права. Она продлевала их, когда ей исполнилось семьдесят. Если бы ей удалось арендовать автомобиль и доехать до Гамильтон-террас, если бы удалось под любым предлогом выманить Дафни из дома, то убить ее потом оказалось бы довольно просто. Разве то место, где сидит пассажир, не называют иногда сиденьем смертника?..

Это было невозможно. Ни одна фирма по прокату автомобилей не выдаст автомобиль человеку ее возраста. Притом не важно, есть у нее права или нет. К тому же Дафни ни за что не сядет в автомобиль, который она поведет. Ну хорошо, а могла бы Дафни выйти с ней на прогулку? В таком случае куда бы они пошли? Фрея рассказывала, что на Сент-Джонс-Вуд есть отличная улица с магазинами одежды, но зачем ходить по магазинам там, если они приедут из пригорода? Они пошли бы куда-нибудь в Уэст-Энд или на Найтсбридж. Нет, в пятницу ей нужно пойти в дом на Гамильтон-террас, как они раньше и договорились. Это будет во время ленча или около того, и ей предложат что-нибудь выпить. Они будут беседовать, и именно разговор, как им кажется, и будет целью ее визита. Беседа о разводе, о финансовых распоряжениях, о том, где кому жить, — обо всем, что обсуждают обычно пары при расставании. Розмари никогда не думала, что до такого вообще дойдет, ведь они всегда были так счастливы. По крайней мере она в это верила. Если уж люди разводятся, то обычно тогда, когда им около пятидесяти или чуть больше, когда они разрывают с прошлым и хотят начать все снова. Но порвать с ней в конце жизни — это просто возмутительно!

Интересно, сколько отбеливателя хватит для смертельной дозы? Она поискала в ящике под раковиной, вытащила бутылку и вылила немного вязкой жидкости на блюдце. Запах был настолько сильным, что она поморщилась и, отвернувшись, глотнула свежего воздуха. Нет, этот номер тоже не пройдет. А как насчет морфия? У него ведь нет никакого запаха. Когда ее мать умирала от рака и уже ничего нельзя было сделать, Розмари переехала в ее дом на Черч-лейн. Там было так много места, что ей досталась большая спальня на первом этаже. Розмари заботливо ухаживала за матерью, и только, когда той оставалось до конца не больше недели, они отдали ее в хоспис. Врач, навестив ее, прописал морфий, чтобы облегчить боли, а когда мать умерла, сказал Розмари, что остаток морфия в бутылочке нужно непременно уничтожить. Морфия осталось еще довольно много, потому что с тех пор, как врач прописал его, мать прожила недолго. Он предоставил Розмари право самостоятельно решить этот вопрос.

— Я же знаю, что вполне могу доверять вам, — сказал он на прощание.

Обещать не значит сделать… Розмари сунула бутылочку в сумку, на этот раз маленькую, чтобы никто не заподозрил, что она снова захватила с собой кухонный нож. Ей не нужно было скрывать или как-то стесняться того, что она уже сделала. И сейчас она не будет отрицать свою вину. Она даже сама посоветует Алану вызвать полицию и будет терпеливо ждать ее прибытия. Какие симптомы проявятся у Дафни после отравления, она не знала. Удушье? Она начнет задыхаться? Розмари подумала, что сможет наблюдать ее мучения с ледяным спокойствием, даже с интересом. Она прочитала в газете историю о девушке, которая наглоталась какого-то моющего средства и умерла из-за того, что ее бросил друг, однако то, как она умирала, не было описано подробно.

В среду днем ее навестила Джудит, а в четверг вечером — Фенелла, которая в этот раз предусмотрительно оставила детей с мужем. Родные не оставляли ее в покое надолго. Они привозили подарки вроде коробки конфет или пузырька духов. Как будто все это могло возместить потерю или как-то успокоить ее. Джудит хотела устроить для нее праздник, отправив в круиз по Дунаю вместе с сестрой Мориса, которую Розмари видела всего раз, и та ей не понравилась. Фенелла предложила ей приехать и погостить неделю-другую у нее и Джайлса. Дети, как она сказала, не дадут ей впасть в депрессию. Розмари ответила, что обдумает оба предложения. Конечно, тут и думать было не о чем, потому что к тому времени она окажется либо в тюрьме, либо в психиатрической лечебнице.

Он должен был вновь почувствовать себя молодым, рассуждал Майкл, навещая всех этих стариков, которые намного старше его. Но не почувствовал…

Теперь, глядя на своего отца и на Клару Мосс, он размышлял над тем, что через десять — пятнадцать лет, видимо, станет таким же, как они. Если, конечно, доживет. Лучше бы не дожил, умерев, скажем от сердечного приступа. Быстро и без особых мучений. На этот раз он проберется в Лоутон — именно так для себя он представлял этот путь, — стараясь остаться незаметным, не насторожив никого из Бэчелоров. Путь от станции до Форест-роуд должен занять самое большее десять минут. Но прежде чем он смог это сделать, позвонила Морин и сообщила, что тяжело заболел ее шурин Норман. Он сейчас лежит в больнице во Франции, и прогноз очень плохой. Она подумала, что Майкл должен знать об этом, потому что был одним из тех, кто в детстве играл вместе с ними в водоводах. Она спросила, не мог ли бы он передать эту неприятную весть Льюису Ньюмену?

Норман всегда хвалился, что родился прямо на кухонном столе, сравнивая себя с герцогом Эдинбургским, который тоже родился на столе, правда, на Корфу, а не в Лоутоне. Майкл позвонил Льюису. Тот, естественно, не проявил особенного интереса. Он уже почти не помнил Нормана Бэчелора. Майкл перезвонил Морин и на этот раз, вопреки первоначальному замыслу, спросил, не сможет ли она вместе с ним проведать Клару Мосс.

После обеда — естественно, она пригласила его на обед — они вместе отправились на Форест-роуд. Морин была не в настроении. Сейчас такое время, сказала она, когда все потихоньку начали покидать этот мир. Сначала ее Джордж, теперь Норман… Стэнли тоже испытывал боли, которые вполне могли бы быть предвестниками сердечного приступа…

— Ну да, мы уже состарились, — с грустью проговорил Майкл. — Еще недавно мы думали, что будем жить вечно благодаря современной медицине. Стэнли, вероятно, еще протянет десяток лет. Очень надеюсь на это.

Наступила зима, и деревья лишились листвы. Было холодно и уныло, но пока обходилось без дождей и снега. Дубы сохранили свои листья дольше других деревьев, они стали коричневыми, совершенно высохли и шелестели на ветру. Морин заметила, что здесь, когда листья меняют свой цвет, то — за редкими исключениями — на желтый, а не огненно-красный или рыжий, как, например, в Америке или Канаде. Там растет много кленов. Несколько лет назад им с Джорджем удалось там побывать — как раз в осеннюю пору, когда только-только начинает опадать листва. Воспоминания заставили ее замолчать, и до самой двери Клары Мосс больше не было произнесено ни слова. Им открыла Саманта. На ней было молодежное джинсовое платье и полосатая футболка, которую часто можно увидеть под мундирами военных. Волосы Саманта перекрасила, на время превратившись в блондинку.

— Она недавно прилегла. Вообще в последнее время она много спит.

— Может быть, нам приехать как-нибудь в другой раз?

Майкл, судя по голосу Морин, подумал, что в глубине души та надеялась уехать, так и не увидевшись с Кларой.

— Нет, что вы! Оставайтесь, — засуетилась Саманта. — Она сказала, чтобы я обязательно разбудила ее. Она бы очень огорчилась, если бы не повидалась с вами. Она ведь так скучает.

Это было верно. Клара проснулась и с помощью Саманты с трудом уселась на кровати. С некоторым колебанием Майкл поцеловал ее в щеку.

— Ты всегда был хорошим мальчиком, — проговорила Клара. — Бог знает почему. Ведь в твоей жизни было все для того, чтобы ты вырос плохим. — Потом она повернулась к Морин: — Мне жаль вашего Джорджа. Из жизни ушел еще один хороший человек. Но они все уходят, и здесь ничем не поможешь.

Майкл присел на стул у кровати, а Морин постояла рядом недолго, затем ушла на кухню, чтобы поговорить с Самантой.

— Я думала о твоей матери, — хрипло сказала Клара. — Или мне приснилось. Я сейчас много сплю, больше, чем обычно. Тот ее приятель, парень с рыжими волосами, я ведь вспомнила, как его звали… — Она глубоко вздохнула. — Душа больше пищи, и тело — одежды. Знаешь, откуда это?

Он покачал головой:

— А должен?

— Мои мама с папой сказали бы, что должен. Но они были люди старомодные. Это из Библии… Мы учили в воскресной школе. А знаешь, почему я об этом говорю? Это связано с его именем, того рыжего молодого человека. Реймент.[24] Она звала его Джимми.

От ее слов Майклу сделалось неловко. В конце концов, речь шла о его матери, а мать — с каким бы безразличием она к нему ни относилась в свое время — все-таки была одним из родителей, а значит, уже вызывала определенное почтение. Клара, казалось, поняла его состояние.

— У нее водилось много друзей, причем джентльменов — намного больше, чем леди, но они вели себя прилично. Можешь мне поверить.

— Конечно, конечно, — поспешно проговорил Майкл.

Несколько взбодрив его, Клара продолжала:

— Среди них был один солдат, брат господина Джонсона, который наведывался к Джонсонам во время отпусков. Помнишь Джонсонов?

Майкл помнил очень смутно. Джонсон-младший тоже играл с ними в водоводах, а сейчас, кажется, служил где-то послом.

— Так вот мистер Клиффорд Джонсон — он был в звании капитана. Обычно он не скрывал восхищения при виде твоей матери. Впрочем, она многим нравилась, потому что была очень мила… Возможно, я не должна это говорить, но твоему отцу не нравились ее посетители, ни леди, ни джентльмены. Ему все это было не по душе. Он хотел, чтобы его супруга была только с ним, и здесь я его не виню. — Она снова опустила голову на подушки. — Мой муж уже давно покинул меня, а капитан Джонсон погиб где-то во Франции. Или по крайней мере так говорили…

Она заснула. В комнату вошла Морин. Она принесла чай для них с Кларой, но он не стал ее будить.

— Сегодня она от души поговорила, — заметила Саманта.

— Трещала без умолку. — Морин поправила ватное одеяло Клары, накрыв старуху получше. — Даже на кухне было отлично слышно. Не правда ли, Саманта?

— А врач к ней приходит? — спросил Майкл.

— Леди, живущая по соседству, говорит, что врач была здесь на прошлой неделе. Что на вид еще совсем девчонка, но я вам скажу, что в деле своем она толк знает. Измерила ей давление, послушала сердце — в общем, сделала все, что в таких случаях требуется. Сердце у нее неважное, но что можно ожидать в ее-то возрасте?

— Я зайду на следующей неделе, — в порыве чувств пообещал Майкл.

Она остановилась на пузырьке для духов. Красивая вещь — со стеклянным колпачком и золотыми полосками, украшающими поверхность изумрудного оттенка — из настоящего золота, как заверила ее Фенелла, в свое время подарившая пузырек. Никаких духов в нем не было. Предполагалось, что обладатель пузырька сам нальет туда туалетную или парфюмерную воду от «Армани» или «Герлен», продающуюся отдельно. Конечно, Розмари так и не наполнила ничем этот флакон — кому до этого дело? — а просто поставила его на каминную панель, где он симпатично смотрелся вместе с фарфоровой собакой и несколькими фотографиями в рамочках. Она сомневалась, что когда-нибудь вынимала из пузырька колпачок. Горлышко вполне позволяло спокойно налить туда морфий.

Она сделала все это в четверг вечером, даже положила пузырек в сумочку, не желая что-либо оставлять на утро. Джудит позвонила ей в девять тридцать вечера — позднее, чем учила ее мать, объясняя ей правила хорошего тона. Но Розмари не стала упрекать дочь.

— Да, я собираюсь поехать на Гамильтон-террас. Мы хотим побеседовать.

— И что же, Дафни тоже?

— Все будет не так, как в прошлый раз, — ответила Розмари, и это была чистейшая правда. — Я много думала над тем, что произошло, и не хочу вновь поступить безрассудно.

— Очень рада это слышать, мама. Сообщи потом, как все прошло.

— О, вы все об этом узнаете…

Розмари не была настроена лгать, и ей это удалось.

Решение было принято, а все необходимые приготовления сделаны; даже недавно сшитое, но еще ни разу не надетое платье висело снаружи платяного шкафа, а туфли аккуратно стояли внизу. Не осознавая, зачем это делает, она принесла сумочку со смертельным содержимым к себе в спальню. Ей не хотелось упускать ее из виду. Уладив все дела и не забыв ничего — разве что, как обычно, не выпив на ночь горячего молока, — Розмари рассчитывала выспаться. Но за всю ночь почти не сомкнула глаз. Каждый час она смотрела на электронный будильник у кровати, и когда на нем высветились цифры 5:30, она поднялась.

Было темно, в это время года по-настоящему светать начинало не раньше семи. Она еще не включила отопление, и в квартире было довольно прохладно. Розмари редко вставала в такую рань, и это напомнило ей — хотя это происходило в другом доме и очень давно — о том времени, когда ей не давали спать ее малолетние дети. Как давно это было! Оуэн уже весь седой, а седина Джудит скрыта краской для волос… Вспоминает ли Алан о том времени? Задумывался ли он, как она вынашивала его детей, как нянчила, как заботилась о них, в то время как он отправлялся в Сити, где проводил долгие часы. Он был на работе, конечно, но вместе с тем безмятежно проводил время с друзьями, которых называл коллегами, ел и пил и всегда являлся домой позже, чем обещал. Она никогда не была феминисткой, но, наверное, стала бы ей, если бы смогла заново прожить жизнь.

В метро, прижимая к себе сумочку, она снова представила, как он, сидя в таком же или похожем вагоне читает газету или, может быть, разгадывает кроссворд, в то время как она, Розмари, меняет детям подгузники, убирает за ними, кормит с ложечки, укладывает спать, стирает белье, стоит у плиты. Она потратила на него всю свою жизнь, а он еще посмел назвать ее унылой и скучной! Мимо проносилась одна станция за другой. Сорок лет назад заходящие в вагон мужчины тайком поглядывали на нее, бросали восхищенные взгляды, потому что она была весьма привлекательной женщиной, на которую можно было полюбоваться. Теперь все это безвозвратно ушло.

Ей предстояло сделать две пересадки — одну на кольцевой линии, вторую — на станции «Бейкер-лоу». Розмари удивилась, что ей удалось это сделать самостоятельно. Раньше ей никогда не приходилось ездить одной, рядом всегда был либо Алан, либо кто-нибудь из детей. Но в каком-то смысле ей сейчас было даже легче: никто не суетился, не торопил и не предупреждал, чтобы она держалась за поручень или отступила подальше от края платформы. Ей следовало проявить самостоятельность раньше, когда была значительно моложе; возможно, это помогло бы ей в жизни…

«Я даже умнее, чем думала», — проговорила она про себя, когда вышла из метро на Уорик-авеню, довольная тем, что оказалась на выходе у Клифтон-Гардене, а не у Клифтон-Вилл. Кое-что из предыдущих поездок она все-таки помнила. Посмотрев на часы, Розмари поняла, что слишком торопится, что она прибыла раньше на десять минут, поэтому решила пойти более длинным окольным путем, поднявшись на холм и перед мостом повернув на Бломфилд-роуд. Присев на скамейку, она посмотрела на канал, силясь вспомнить, когда была здесь в последний раз. Однако голова была настолько забита мыслями о том, как расправиться с Дафни, что они вытесняли собой остальные. Она вновь и вновь представляла себе Дафни, высокую и изящную, в кожаном жакете, который обычно носят гораздо более молодые женщины. Возможно, он хорошо смотрелся бы на Фенелле или Фрее.

Розмари вспомнила, что обратила внимание на этот жакет еще до того, как решила достать нож. И уже тогда подумала, что из-за него прикончить Дафни будет нелегко, что она защищена от нападения. Пробить такой жакет обычным ножом было непросто. Но она ведь все равно попробовала, даже подозревая в душе, что ее попытка может быть обречена на провал. Конечно же, раньше она не способна была никого убить или даже поранить. Какие-нибудь лондонские отморозки вполне могли это сделать, они не понимали и не ценили жизнь. Но сейчас все изменилось. Не зря яд некоторые называют женским орудием убийства. Морфий, правда, не яд: это средство для обезболивания, а не для убийства.

Она вновь взглянула на часы и с удивлением заметила, сколько прошло времени. Оказалось, что теперь она рискует даже опоздать на несколько минут. В одном из окон она увидела свое отражение и остановилась, чтобы посмотреть на себя в новом платье, которое надела впервые. Платье сидело хорошо, и в нем она даже выглядела несколько моложе. Сейчас никто бы не дал ей больше шестидесяти…

Когда Розмари повернулась к светофору, у которого предстояло перейти на противоположную сторону Майда-Вейл, в голове у нее мелькнуло: «Когда мне было всего тридцать, как бы я посмеялась над тем, кто рад, что ему дают не больше шестидесяти»…

Дверь открыл Алан. Вероятно, они специально все так устроили, и Дафни сказала ему, что лучше, если первым человеком, которого увидит Розмари, окажется именно он, а не ее соперница. Он поздоровался, затем немного замешкался, из чего женщина поняла, что он хочет поцеловать ее. В щеку, естественно…

Они вошли в зал, который Дафни называла гостиной. Она стояла там, глядя в окно, выходящее на улицу. Должно быть, наблюдала за тем, как она подходила к дому, мелькнуло в голове у Розмари. Пожмут ли они друг другу руки? Нет, слишком неловко… И обе лишь смущенно поздоровались. Она все-таки не забывает, что я пыталась убить ее, подумала Розмари…

Первым заговорил Алан. Она так и думала.

— Понимаю, это нелегко. Прежде всего хочу сказать, что о последнем инциденте мы все забыли. Я понимаю, что ты не хотела. Дафни знает. Все закончено и, как я уже говорил, все забыто.

Розмари ничего не ответила. Она хотела, чтобы Алан немного помучился, подбирая правильные слова.

— Подобные вещи, — вздохнув, продолжал он, — происходят в браках, правда, обычно у тех, кто помоложе… Нам всем сейчас нелегко. Мне хотелось бы по возможности облегчить эту ситуацию, особенно для тебя, Розмари. Однако легкого пути здесь нет. Это — трагедия, которой нельзя избежать…

Он рассчитывал, что она ответит, и Розмари ответила, хотя вовсе не так, как он ожидал.

— Ты просто задница, — отчетливо сказала она.

В этот момент глаза Дафни сверкнули, она так резко повернулась к ней, что у Розмари, несмотря на всю ненависть к сопернице, пробежал по спине холодок.

— Мне жаль, что у тебя такое отношение, — хрипло проговорил Алан.

— А что ты от меня ждешь?! «Будьте счастливы, дети мои» — этого, что ли?

С этими словами она коснулась рукой своей сумочки — на этот раз не такой большой, чтобы вмещать кухонный нож, но вполне достаточной для небольшого пузырька. Она нащупала флакон и немного успокоилась.

— Думаю, нам не помешает что-нибудь выпить, — предложила Дафни. — Пить вино еще, конечно, рановато, но сегодня у нас особый случай…

Розмари кивнула:

— Да, как говаривал мой отец, солнце уже над реей. Никогда не знала, что это означает.

Ни тот ни другая ее в этом не просветили.

— Хорошая мысль, — сказал Алан и вышел из комнаты.

— Простите, я оставлю вас ненадолго. Вернусь через пару минут.

Совиньон, очевидно, разливался в другом месте и в довольно высокие бокалы. Розмари вспомнила о тех редких случаях, когда ей доводилось бывать в опере. Однажды они пошли на «Лукрецию Борджиа». Алану как-то посчастливилось получить бесплатные билеты на презентации одного из клиентов их фирмы. Так вот, эта Лукреция подсыпала яд примерно тем же способом, которым она, Розмари, собиралась отравить Дафни. Только дело происходило во время обеда, на котором ее сын присутствовал в качестве гостя вместе с ее возлюбленным, которому и предназначалось смертоносное зелье. Однако бокалы, на ее беду, каким-то образом подали не в те руки, и яд выпил ее сын, а не тот, кого она хотела умертвить… Здесь такого произойти не должно.

На журнальном столике стояли три наполненных вином бокала. Бокал Дафни стоял ближе всех к окну. Розмари снова вспомнила оперу. Когда Алан принес блюдце с орешками, она вдруг подумала: «А что, если бокалы поменяют местами, и тот, с морфием, достанется именно ему?» Но нет, такого она допустить не могла, даже если бы это означало выдать себя. На самом деле, бокалы были полны лишь наполовину. Розмари где-то читала, что сейчас так модно. Что ж, это ей только на руку. Она нащупала пузырек через тонкую замшу сумки и открыла защелку. Возможно, она так и не получит шанс совершить задуманное. Может быть, эти двое так и не выйдут из комнаты. И тогда…

Поставив на стол блюдо с маслинами, Дафни присела на стул спиной к окну и повернулась к Розмари с вежливой улыбкой на лице.

Но в этот момент Алан поднялся и выглянул в сад, как будто заметил там что-то интересное.

— Иди скорей сюда, — позвал он.

Дафни повернулась к нему и встала.

— Снова лиса, — сказал Алан. — Впервые за много недель. Долго же мне не удавалось их увидеть…

Вглядываясь в окно, они оба повернулись к ней спинами. Лучше момента могло больше и не представиться. Розмари перегнулась через стол и вылила половину содержимого пузырька в бокал Дафни.

— Хочешь посмотреть, Розмари? — предложил Алан. — Какой большой лис! Такого мы здесь в Лоутоне никогда не видели.

Его фраза, произнесенная с использованием прошедшего времени привела Розмари в ярость. Как будто, когда он ушел от нее, ее жизнь закончилась!

— Не будь идиотом, — ответила она. — Мы собрались поговорить о будущем, а не о дикой природе, черт возьми!

Удивленная тем, что, наверное, впервые вслух произнесла бранное слово, она заметила, что Алан тоже поднял брови. Она могла бы выразиться покрепче, но это было бы уж слишком. Даже теперь. Дафни снова уселась. Алан неохотно присоединиться к ним, все еще поглядывая в сторону сада. Вот и все, думала Розмари, я убила ее. Скоро, очень скоро она умрет. Я убила Дафни Джоунс. И как только она произнесла это про себя, в груди у нее что-то сжалось, сердце забилось с тяжелым глухим стуком, словно испортившийся механизм. Алан поднял свой бокал, собираясь, видимо, произнести что-нибудь вроде «Ваше здоровье», но потом осекся на полуслове, потому что фраза в данной ситуации была бы явно неуместной. Промолчав, он сделал глоток. «Нет, я не могу убить ее, — вдруг промелькнуло в голове у Розмари. Все-таки не могу. Нет, не я…»

— Я не могу…

Она поднялась и, нагнувшись вперед, через стол, и едва не сбив блюдо с маслинами, протянула руку и опрокинула бокал Дафни на пол. Расплескавшееся вино забрызгало Дафни ноги и юбку. Она вскочила со стула.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Белое вино не испачкает ткань. Я принесу салфетки.

Она ушла на кухню, а с юбки на пол капала смесь вина и морфия. Алан не произнес ни слова. Он сидел, молча уставившись на Розмари. Он все понял… Теперь она знала, что он все понял. Он раскусил ее! Она это поняла по выражению его лица, поскольку прожила с этим человеком больше пятидесяти лет. Дафни это не грозит…

Дафни возвратилась, вытерла пол, собрала осколки разбитого бокала и сложила в большой бумажный конверт. Розмари для видимости поднесла к губам свой бокал и сделала пару глотков.

— Подлей мне, пожалуйста, — попросила она Алана.

Он попросил это сделать Дафни, которая, по-видимому, так ничего и не поняла. Розмари сразу же выпила половину бокала, размышляя о том, что шок от того, что она сделала и чего не успела сделать, наступит, видимо, позже, и она пока не знает, во что это выльется. Вино ударило в голову, но она, не смутившись допила его до конца.

— Ладно, мне пора, — поднявшись, проговорила Розмари. — И мне, в общем-то, все равно, что будет дальше. Поступайте как хотите.

Дафни заговорила о том, что сожалеет обо всем случившемся, но холодное лицо Розмари заставило ее замолчать.

— Я провожу тебя до станции, — наконец проговорил Алан. — Или, может быть, вызвать такси?

— Не нужно. Мне ничего от тебя не нужно.

Алан открыл входную дверь и вышел вслед за ней.

— Что ты подсыпала ей в бокал?

— Ненависть, — ответила Розмари. — Больше мне с тобой не о чем говорить.

Он возвратился в дом, оставив ее на дорожке.

Алан уже решил, что ничего не скажет Дафни. В голове у него вертелись мышьяк, стрихнин, кураре и все прочие яды из детективных романов. Какой же из них принесла Розмари?

— Давай уедем куда-нибудь, — сказал он Дафни. — Например, в Италию. Я, кстати, никогда там не был. Отправимся во Флоренцию или в Рим.

— Почему бы нет? С удовольствием…

Глава двадцать первая

Она не на шутку захмелела, или здесь, возможно, перемешалось все вместе: боль, страсть, гнев и стыд. Она нашла где присесть на пересечении Гамильтон-террас и Сент-Джонс-Вуд-роуд — здесь пустовало много скамеек. «Я слишком стара для этого, — твердила она себе. — Такие вещи — для тех, кто помоложе, у кого еще полно сил». Ей вообще не следовало туда идти. С чего это ей вдруг взбрело в голову, что она, которая никогда не совершала насилия, ни разу не шлепнула ребенка, не наказала любимую собаку, способна на хладнокровное убийство? Нет, как бы она ни ненавидела Дафни, ей следовало бы понимать, что совершить убийство она все-таки не сможет. Она откинула голову на деревянную спинку скамейки и почувствовала, что от усталости глаза вот-вот закроются и она уснет. Это несколько взбодрило ее. Розмари тут же попыталась встать, и это удалось ей с большим трудом.

Здесь неподалеку жила Фрея — в многоквартирном доме на противоположной стороне Лордс-лейн. Людей вокруг было очень мало. Она подумала, что могла бы зайти к Фрее, тем более что внучка незадолго до рождения ребенка как раз оставила работу. Скорее всего она дома. И теперь Розмари вспомнила, что, когда Джудит сообщала ей о предполагаемой дате рождения правнука, она про себя критически отметила, что само зачатие произошло до заключения брака. С моральной точки зрения покушение, конечно, намного хуже, чем внебрачный секс; даже замышляемое, но не осуществленное убийство тоже хуже…

Значит, она виновата больше, чем бедняжка Фрея. Розмари стояла, чувствуя, что сил у нее осталось немного, затем, пошатываясь, дошла до угла и на пешеходном переходе осторожно перешла на противоположную сторону. Войдя в подъезд, она с трудом добралась до лифта. Оказавшись возле двери нужной квартиры, надавила на кнопку звонка.

Обессилев, Розмари почти упала в объятия Фреи. Внучка почувствовала запах вина. Бабушка, конечно, выпила, но дело было не только в этом. Она отвела Розмари в свободную комнату — в пока пустующую вторую спальню — и помогла улечься на кровать. Потом принесла стакан воды и таблетку парацетамола, после чего позвонила матери и сестре.

— Она, должно быть, побывала у Дафни, — объяснила Джудит и тут же спохватилась: — Случилось что-то ужасное, ведь она наверняка приехала к тебе от Дафни. Я выезжаю…

Вскоре с детьми приехала Фенелла, по пути забрав Каллума из школы. Она оставила автомобиль на парковке, предназначенной для местных, и теперь стояла у окна, боясь, что вот-вот появится полисмен, в то время как дети бесились в квартире.

— Они едва не сломали холодильник, — пожаловалась Фрея. — Разве ты не можешь хоть как-то приструнить их?

— Вот я посмотрю, как ты будешь это делать, когда обзаведешься своими. Ждать ведь осталось недолго…

Розмари заснула. Потом, спустя некоторое время, словно опасаясь инсульта или сердечного приступа, она проснулась, села на кровати и попросила дочь принести ей стакан воды.

Выпив, она попросила еще воды, потом дрожащим голосом произнесла:

— Я натворила нечто ужасное. Я едва не совершила убийство.

— Мама, но ты же была не за рулем!

— Не бери в голову. Не важно, что это было, — сказала Розмари. — Главное, я все-таки ничего не сделала. — Она встала, расправляя и разглаживая измятое платье. — Не знаете, где моя сумочка?

Ее принесла Фрея. Розмари вытащила полупустой флакон, прошла в ванную и вылила содержимое в раковину.

— Когда-то, — пробормотала Розмари, — раковина была единственным удобством у хозяйки на кухне. — Возвратившись к кровати, она вручила пустой флакон Фрее. — Не могла бы ты выбросить это в мусорное ведро, дорогая? Можно я останусь? Мне нужно хорошенько выспаться. Не думаю, что могу сейчас пойти домой… Так можно или нет?

Фрее этого совсем не хотелось, она сама нуждалась в отдыхе, но ответила:

— Конечно, бабушка. Можешь оставаться здесь столько, сколько хочешь.

— Может, вызвать ей врача? — шепнула дочери Джудит.

— Не знаю…

Розмари возвратилась к кровати и, не раздеваясь, улеглась. Она почти сразу же заснула. Она проспала пять часов, а Фенелла получила две штрафные квитанции за нарушение правил стоянки. Джудит хотела уже ехать домой, но перед этим решила позвонить отцу.

Она получила его ответ по голосовой почте.

— Мы уехали в Италию. Вернемся пятнадцатого числа.

С Аланом пытался связаться и Майкл Уинвуд, но он получил в ответ аналогичное сообщение. Наверное, Розмари просто нет дома, заключил он, хотя наверняка сказать было трудно, поскольку у нее, судя по всему, не было никакого мобильного телефона и адреса электронной почты. Кое-что разузнать можно было у Стэнли Бэчелора. Но голос, ответивший на его звонок, он так и не узнал, — настолько тот был слабым и каким-то пронзительным.

— Сейчас я не в лучшей форме, Майк, — прошептал Стэнли. — Что-то нездоровится. Пока еще в постели, хотя скоро надеюсь встать. Зато со мной верный Спотти, и, надо сказать, он мне сильно помогает.

Услышав такой голос, невольно хочется откашляться, потому что именно это должен сделать тот, кто говорит. Бедняга Стэнли заболел. Телефон Льюиса Ньюмена он вспомнить не смог. Он даже не помнил, куда его записал. Слава богу, на помощь пришла Элен, которая быстро отыскала его в записной книжке Стэнли, причем в надлежащем месте. Но теперь, когда у него был номер Льюиса, Майкл задавался вопросом, нужно ли все-таки звонить по такому довольно деликатному делу. Лучше всего было бы наведаться непосредственно к инспектору Колину Квеллу.

Ему ответила молодая женщина, которая представилась личным секретарем Квелла. То, что у полицейских, пусть даже не самого низкого ранга, есть личные секретари, стало для Майкла откровением. Обратившись к нему по имени, она сообщила, что инспектор Квелл больше не ведет это дело. Потом спросила, не соединить ли его с инспектором Иншоу? Отметив, что имя инспектора она не назвала, Майкл ответил, что охотно поговорит с мистером Иншоу, но секретарь поправила, уточнив, что речь идет о мисс Иншоу.

По голосу она показалась ему приятной и дружелюбной женщиной. Да, дело об «отрезанных руках в коробке» теперь вела она. Приедет ли он в участок или предпочтет, чтобы к нему приехала она? Он выбрал второй вариант.

Кэролайн Иншоу оказалась не похожей на тот образ, который сложился у него в голове после телефонного разговора. Майкл ожидал увидеть перед собой высокую, довольно плотную женщину со стрижкой в возрасте около сорока, в темном костюме. Она оказалась худенькой, очень стройной, с длинными темными волосами. Если бы кто-нибудь сказал ему, что это балерина, то он, без сомнения, поверил бы. Когда мисс Иншоу приехала, было шесть вечера. Зная наперед, что она откажется от алкоголя, сославшись, что находится при исполнении, он все-таки предложил ей бокал вина. Она не отказалась, чем сразу же расположила к себе.

Потягивая «Шабли», он рассказал ей о Кларе Мосс и о мужчине, которого звали Рэймент. Это слово у Клары, детство которой было неразрывно связано с воскресной школой, почему-то вызывало ассоциацию с одеждой. Кэролайн Иншоу — которая попросила называть ее просто по имени — несколько удивилась, узнав об этом. О чем искренне ему сказала. Майкл перешел к рассказу о своих родителях.

— Счастливым браком это назвать было нельзя. Если уж на то пошло, я никогда не слышал, чтобы они говорили друг другу какие-нибудь нежные или хотя бы вежливые слова. Впоследствии они бы наверняка разъехались бы или развелись, но только не тогда — не в конце сороковых… У моей матери было много друзей. Я имею в виду мужчин. — Майкл колебался, не решаясь продолжить. Возможно, она видела, чего ему все это стоило. Ведь матери он был не нужен. Нет, она никогда не была к нему жестока — скорее, безразлична. Но она все-таки была его матерью. Рассказывать о ее сексуальной жизни, о возможном прелюбодеянии было невероятно тяжело. Вздохнув, Майкл проговорил:

— Было несколько мужчин, с которыми она часто виделась и которые бывали у нас дома. Не знаю, как относился к этому отец. Возможно, это его тревожило. Я бы не удивился. По словам Клары Мосс — которая убирала у нас и часто бывала в доме, — одним из них был Джеймс Рэймент. Это был дядя одного человека — тогда еще мальчика — по имени Льюис Ньюмен. Вы ведь знаете о водоводах?

Кэролайн Иншоу сказала, что не знает. Это несколько удивило Майкла. Он спрашивал себя, насколько вообще теперь интересно полиции это дело и все ли оно целиком перешло к Кэролайн. Он кратко описал то место, которое они называли водоводами, а также рассказал о детях, которые там играли. Майкл заметил, что Кэролайн проявила здесь куда больше интереса, чем в свое время инспектор Квелл.

— Должен вам сказать, — проговорил Майкл, — что даже после того, как прошло столько лет, мне до сих пор тяжело… говорить о матери. — Он прикусил губу, уставившись на руки на коленях и заставил себя продолжать: — Мать была очень красива. Мне кажется, искушения для нее тоже были велики. Знаете, все эти военные в форме… — Майкл снова представил пожилую леди с собачкой, которая подошла к нему на железнодорожной платформе. Нет, даже в свои годы она была отнюдь не красавица, как его мать Анита, но искренним и теплым участием сразу же расположила мальчика к себе. В вагоне она снова заговорила с ним, а он, немного расслабившись, гладил собачку. Вздохнув, Майкл покачал головой. — Нет, это не для меня, — сказал он. — Не мне советовать вам, как делать вашу работу. Я ничего такого не имел в виду, но если бы вам понадобилось взять у меня и у Льюиса Ньюмена тест на ДНК, то, возможно, он показал бы, что отрезанные кисти принадлежали Джеймсу Рэйменту и… и… — Он с ужасом понял, что не в силах произнести слова, которые вертелось у него на языке…

— И… вашей матери? — закончила за него Кэролайн Иншоу, но произнесла это так мягко и дружелюбно, что Майкл воспринял ее слова с большой благодарностью.

Он молча кивнул, поскольку теперь с огромным трудом сдерживал слезы.

— Думаю, мы могли бы сделать это, — согласилась Кэролайн. — Мы могли бы вместе поговорить с мистером Ньюменом и взять у него анализ. Ваш тест ДНК мы могли бы провести уже сегодня. Необходимо лишь взять образец слюны.

— Доктором Ньюменом… — проговорил Майкл. — Мне не хотелось бы поправлять вас, но об этом он знает намного больше меня…

Кэролайн вытащила планшетный компьютер в зеленом кожаном чехле.

— У меня здесь отмечено, — сказала она, — что ваш отец все еще жив. Это действительно так? Простите, если вдруг это вас как-то задело, но когда кому-то сто лет — ну или почти сто, — то такой вопрос вполне уместен, не так ли?

— Он пока еще жив, — кивнул Майкл, чувствуя, что это зловещие, даже, пожалуй, ужасные слова. Он ничего не сказал о цианиде.

Льюис Ньюмен то и дело вспоминал об отрезанных руках в коробке. Это никак не выходило у него из головы. Как же давно это случилось… и сколько новых тайн породила жуткая находка! Например, что произошло с дядей Джеймсом, и как странно, что мать Льюиса, которая работала воспитателем, была невесткой человека, который не мог читать и писать. Он все еще помнил дядю Джеймса, притом помнил довольно отчетливо. Он попробовал представить, как совершенно по-другому выглядело бы его исчезновение сегодня, в основном потому, что едва ли он смог бы просто так бесследно исчезнуть. У него наверняка оказался бы под рукой мобильный телефон, возможно, адрес электронной почты, кредитные карты… Он мог бы, наконец, числиться одним из пациентов какого-нибудь врача — такого же, как он сам. Хотя также вполне вероятно, что сегодня полиция не предприняла бы особых усилий, чтобы найти его. Он вспоминал, как вместе с дядей они брели через поля, которые, несмотря на военное время, поразили его своей странной тишиной и покоем. Дома было только радио. Никаких телевизоров, никакого Интернета… Антибиотики тогда только-только открыли, но этим препаратам еще предстояло войти во всеобщее употребление. Естественно, никаких тестов на ДНК не проводилось…

Занимаясь домашними делами — мытьем посуды, упаковкой грязной одежды и постельного белья для прачечной, — он размышлял об открытии ДНК, о двойной спирали, о ее применении в медицине и в работе полиции. В этот момент зазвонил телефон.

Какое удивительное совпадение: эта женщина-детектив словно прочитала его мысли! На мгновение он даже потерял дар речи. Тест ДНК? Да, конечно, он не против, хотя не может представить себе, зачем ей это вдруг понадобилось. Она объяснила.

Майклу тоже пришлось ответить на неожиданный телефонный звонок. Именно поэтому он сидел у постели Клары Мосс и держал ее за руку. Позвонила соседка, имя которой он наконец узнал.

— Это миссис Бичем. Я живу рядом с миссис Мосс, сэр…

Он был несколько озадачен таким обращением. Возможно, от Клары она узнала, что раньше он работал адвокатом. Ему хотелось попросить, чтобы она не называла его «сэром», но он постеснялся. Это могло расстроить или даже оскорбить ее.

— Сюда часто наведываются социальные работники, — сказала соседка. — С тех пор как вы были здесь в последний раз, они часто суют сюда свой нос, сэр. — Опять этот «сэр». — Они хотят отправить ее в хоспис. Ведь у нее рак, вы понимаете, и ей осталось недолго. Но Клара не желает никуда уезжать и хочет увидеться с вами. Социальному работнику я сказала, что если она останется, то я буду за ней ухаживать. Я и Саманта — мы вместе…

— Я скоро приеду, — сказал Майкл, подумав, как же бесконечно добры эти женщины. — Скажите ей, пожалуйста, что я буду у нее через несколько часов.

— Спасибо, сэр, это очень мило с вашей стороны, — ответила миссис Бичем, и ее голос эхом зазвучал в телефонной трубке.

А потом он уже не смог сдержать слез, и они крупными каплями побежали по щекам. Эти вездесущие слезы… не столько от горечи предстоящей потери, сколько от восхищения добротой и благородством других людей. Может быть, это потому, что он видел так мало доброты в свои детские годы, и потому, что впервые постиг это при встрече с пожилой женщиной и собачкой в поезде? Он поднялся в комнату Вивьен, прилег на ее место и выплакал все накопившиеся у него слезы…

В полдень он был уже в доме Клары Мосс. Первое, что он сделал, — это отдал ей обручальное кольцо, спрашивая себя, узнает ли она его по прошествии стольких лет. Но она узнала сразу. Улыбнулась и кивнула ему. Не нужно было быть медиком, чтобы понять, что женщина умирает. Врач, по словам Саманты, ввела ей морфий, поскольку только он мог унять терзающие ее боли. Девушка с гордостью сообщила, что врач доверяет ей и оставил морфий для инъекций, чтобы вводить Кларе необходимые дозы. Клара слабо улыбнулась и сжала ему руку. Майкл пообещал зайти завтра.

Путь сюда был недолгим — несколько станций на метро, затем полчаса пешком. На следующий день он заночевал в небольшой гостинице на Лоуэр-Паркк-роуд, а утром вернулся в дом Клары.

Глава двадцать вторая

Отрезанные кисти рук в жестяной коробке стали для Колина Квелла настоящим наказанием. Занозой в одном месте, как он потом часто говорил. Заниматься выяснением происхождения частей тела, которые, возможно, пролежали в том месте, где их нашли, больше шестидесяти лет, было ниже его достоинства. Подобное расследование не требовало никакой срочности. Кисти рук пролежали в земле столько времени и никуда не денутся. Более того, владельцы, если так можно выразиться, возможно, даже не умерли, тем более не убиты; не исключено, что руки отрезали у живых людей. Правда, проведенное дознание не привело к результатам, и он не смог раскопать хотя бы малейший намек на то, что из местной больницы в сороковых годах пропали ампутированные руки. Сам он пришел к заключению, что руки были отрезаны у трупов людей, погибших во время бомбежек в Ист-Энде. Естественно, это сделал какой-то извращенец, но таких субъектов во все времена хватало. Поэтому кто бы это ни был, все эти люди давно уже умерли.

Поскольку полицейские обычно хвастают, что никогда не сдаются и ведут расследование до конца, инспектор Квелл всерьез опасался, что это дело будет сопровождать его всю жизнь. Поэтому он несказанно обрадовался, когда начальник полицейского подразделения сообщил ему, что дело передадут в ведение Кэролайн Иншоу.

— Я совершенно не возражаю, — сказал ей Льюис. — И вы получите мою ДНК, если уж так хотите. Но зачем она вам?

— Насколько понимаю, у вас был дядя, который пропал без вести в сорок четвертом и которого так потом и не нашли. Мистер Джеймс Рэймент?

— Верно. Но в то время многие пропали без вести. Шла война…

— А вы так и не выяснили, что произошло с вашим дядей?

— Я ведь был ребенком. Дети не слишком озабочены подобными вещами. Поступки взрослых кажутся им странными. Мои родители тогда разволновались, это я хорошо помню. Они наводили справки, но полиция не стала искать пропавшего молодого человека.

— Да, конечно. А вы не в курсе, знал ли ваш дядя миссис Уинвуд? Аниту Уинвуд?

— Мать Майкла? Не знаю. Вполне возможно. Дядя Джеймс гостил у нас. Это вы знаете. Он оставался у нас тем летом и имел обыкновение приходить домой очень поздно, далеко за полночь. Моя мать в конце концов бросила поиски. Она решила, что он был призван в армию и вступил в какую-нибудь часть, хотя в армии о нем не слышали.

— А вы? Вы не думали о нем?

— Я же сказал, что был ребенком. Возможно, я задавался вопросом, почему он так и не попрощался со мной, когда ушел…

Навестить Розмари Норрис было одним из способов убить время и заодно выполнить важную обязанность. Он был в Лоутоне и проснулся рано. Такое часто происходит с теми, кто оказывается в незнакомой обстановке. Светило солнце, хотя день не обещал быть теплым. Майкл решил, что перед тем, как навестить Клару, он спустится на Трэпс-хилл. Он мог рассказать Розмари о миссис Мосс и, возможно, даже заручиться ее помощью. Он никогда не был у нее в квартире, но зато знал адрес. Было ли сейчас слишком рано для визита? Половина десятого. Это время не казалось ему неподходящим. Мужчина на пенсии мог еще понежиться в постели, но только не женщина, размышлял он. У женщин всегда есть какие-то домашние дела, которым они хотели бы заняться пораньше. Но хотя он позвонил в звонок и постучал по почтовому ящику, так и не дождался ответа. Куда-нибудь уехала или заболела? Он попробовал еще раз, затем отправился к выходу, столкнувшись по пути с женщиной, державшей на руках большого полосатого кота.

— Миссис Норрис гостит у внучки. Она специально позвонила мне, чтобы это сказать. Я подумала, как это учтиво с ее стороны, но она всегда была внимательной. — Женщина помолчала немного, затем с сомнением посмотрела на него: — Представьте того мужчину, который ее бросил. В его-то возрасте! Это ведь уму непостижимо, не так ли?

Майкл промолчал, криво улыбнувшись. Он направился по Форест-роуд. В саду перед домом Клары трудилась Саманта, сгребала мусор и складывала в ведро.

— С нею сейчас Лилиан, — сообщила она, поприветствовав Майкла. Тот сразу понял, что Лилиан и есть та самая миссис Бичем, живущая по соседству. — Она будет рада вас видеть. Этим утром ей получше. — Она открыла переднюю дверь. — Что само по себе и в самом деле забавно, учитывая, что в любую минуту могли нагрянуть люди, которые собирались отвезти ее в хоспис.

— Она хотела бы остаться дома, — сказал Майкл.

— Не разрешили. Жаль, не правда ли? Как будто за ней некому будет ухаживать…

Клара лежала в постели полностью одетая, ее волосы были тщательно причесаны, а туфли аккуратно поставлены на полу рядом со стулом, на котором сидела Лилиан. Обручальное кольцо красовалось на тонком безымянном пальце ее очень худой левой руки. Майкл подошел к кровати и, перехватив взгляд Клары, с трудом улыбнулся, после чего наклонился и поцеловал ее.

— Я лягу, Лил, — сказала она. — Не могла бы ты убрать эти подушки? Позволь мне лечь. Меня хотят увезти отсюда, Майкл…

— Саманта мне рассказывала. Там будет хорошо…

Он слышал, что в хосписах очень хорошие условия проживания.

Ее голос стал еще слабее, но по крайней мере это был голос.

— Боль ушла, Майкл. Ничего, что я так тебя называю? Я называла тебя так, когда ты был маленьким.

— Конечно, конечно.

— Ты был тогда еще ребенком… Как-то раз они сидели за кухонным столом, друг против друга, держась за руки. Хорошо, что тебя там не было. А я видела. Я как раз убирала в соседней комнате и случайно заглянула к ним. Потом туда вошел твой отец. — Вздохнув, Клара закрыла глаза и начала рассеянно перебирать пальцами покрывало. Так продолжалось некоторое время. — Вошел, — прошептала она, — и увидел их. Он так и не произнес ни единого слова. Я все отчетливо помню, как будто это произошло вчера…

Майкл почувствовал, что его начинает тошнить. Нет, он больше никого не станет держать за руку. Никогда, никогда. Он так и не собрался с духом спросить, был ли это Джеймс Рэймент, хотя и сам понимал, что, скорее всего, это был он. В комнате воцарилась тишина.

— Принести вам чаю? — тихо спросила у него Лилиан Бичем.

Он пожал плечами, сделал неопределенный жест, который мог означать что угодно. Через некоторое время ему принесли чай, и, к собственному удивлению, это его обрадовало.

К дому подъехала машина. Видимо, «Скорая», подумал Майкл. Он приподнялся со своего места, чтобы убедиться в этом. Руки Клары Мосс, недавно перебиравшие покрывало, лежали неподвижно. Глаза женщины были закрыты, дыхания слышно не было…

Свидетелем смерти он был всего раз в жизни — и это произошло тогда, когда от него ушла Вивьен, — так и не придя в себя, — из одного мира — жестокого и несправедливого — в другой, где дарит вечный покой…

Он сразу понял, когда увидел.

— Скажите им, что их услуги не понадобятся, — хрипло проговорил он Саманте. — Она умерла.

Розмари лежала в постели. Хотя в гостевой комнате у Фреи был маленький телевизор, она не смотрела его. Ничего не читала и не слушала радио. Обычно внимательная к таким вещам, как однажды сказал ее соседка, она забыла обо всем, чем занималась у себя в квартире на Сент-Джонс-Вуд-роуд, как будто переехала в гостиницу. Фрея или Дэвид, который взял отпуск, приносили ей завтрак, а Джудит, которая заезжала почти каждый день, сказала, что будет лучше, если она все-таки встанет и выйдет на прогулку. Только у Фенеллы, которая привезла Сибиллу, хватило духу сказать, что она вовсе не больна и что не нужно раскисать. Сибилла взобралась на диван и скакала на нем до тех пор, пока прабабушка не велела ей немедленно прекратить, пригрозив отшлепать.

За обеденным столом Розмари не произнесла ни слова.

— Словно собачка, — заметил Дэвид, — ожидающая, пока хозяин покормит ее.

— Она просто ждет свой обед или ленч, — вздохнула Фрея, вернувшись на кухню. — Что будем делать?

— Когда родится ребенок, она уедет. Вот увидишь.

— Увидеть не смогу, меня же здесь не будет.

В отличие от матери Нормана Бэчелора и принцессы Греческой Алисы, Фрея рожать на столе не собиралась. Ее срок прошел, и в больнице уже начали беспокоиться. В тот же день, после того как Розмари принесли чай, ячменную булочку и кусок морковного пирога, Фрея вдруг согнулась и поморщилась:

— Кажется, начинаются схватки…

— Отвезти тебя в больницу? — встрепенулся Дэвид.

— Пока не надо. Но уже скоро…

Отказавшись смотреть телевизор в спальне, Розмари с удовольствием делала это в компании внуков. Все, что они смотрели, она считала безнравственным и то и дело просила переключить на другой канал или переключала сама. Она предпочитала передачи о жизни птиц, о кустарном промысле в Камбрии или об одежде для пожилых. Фрея смотрела телевизор вместе с ней, вставая время от времени, чтобы немого походить в надежде, что боли стихнут. В шесть вечера она, не вытерпев, сказала:

— Мы уезжаем в больницу, бабушка. Ты ведь управишься здесь некоторое время одна?

— Зачем в больницу? — рассеянно переспросила Розмари. — Разве ты заболела?

— У меня начались схватки. Мне нужно рожать.

— Тебе?! — Розмари озадаченно посмотрела на нее. — А мне никто ничего не сказал…

— Так ты уверена, что с тобой будет все порядке? Или мне попросить маму, чтобы приехала сюда?..

Розмари не ответила. Она ушла к себе в спальню, услышав, как Фрея и Дэвид крикнули что-то на прощание. Присела на кровать и задумалась. Из необходимых вещей она, конечно, ничего сюда не взяла. Ночную рубашку позаимствовала у Джудит. И еще блузки и юбки. Все это аккуратной стопкой было сложено рядом на ночном столике. Розмари убрала постель. Затем переоделась в то платье, в котором сюда приехала, проверила, на месте ли ключ от входной двери, и возвратилась в гостиную, где зазвонил телефон. Но она не стала снимать трубку. Два предыдущих звонка она тоже проигнорировала. Наверняка звонила Джудит, которой Фрея, должно быть, позвонила из машины по мобильному телефону.

На улице Розмари собиралась было взять такси, но потом засомневалась, что водитель согласится отвезти ее прямо в Лоутон. Сюда она приехала на метро, так почему бы не воспользоваться им снова? «А я изменилась…» — подумала Розмари. Она уже не та, что приехала сюда десять дней назад. Ей теперь все равно. Беспокойство отошло на второй план. Всю свою жизнь она заботилась о других: о муже, детях, внуках, друзьях, родственниках, соседях. Теперь она этого не делает, теперь она беспокоится только о себе. Розмари вышла на Гамильтон-террас, перешла Майда-вейл, весьма довольная тем, что ей не пришлось нести тяжелую сумку. В замужестве и до него она не ходила одна в кафе или ресторан — даже ради чашки кофе или бутерброда. Рядом всегда был либо Алан, либо кто-нибудь из детей или подруг. У кафе «Лавилль» она немного замешкалась, затем открыла дверь и вошла.

Заведения такого рода заполняются посетителями намного позже, предположила она. Сейчас за столиками сидело всего несколько человек, главным образом пары, мужчины и женщины. Подошел официант и спросил, что она хочет заказать. Она попросила принести чашку черного кофе. Он спросил, имеет ли она в виду американо, и, не имея ни малейшего понятия, что это такое, Розмари кивнула. Так было проще. В будущем, решила она, лучше всегда выбирать самый простой вариант. Кофе ей понравился. Есть не хотелось. Принесли счет — нелепо дорого за чашку кофе, — но ей удалось отыскать в кошельке точную сумму. Выложив ее на стол, она добавила пять пенсов.

На метро она доехала до Бейкер-стрит, потом сделала пересадку на поезд, идущий в сторону Ливерпуль-стрит. В Лоутон, как оказалось, ехало довольно много народу, — все жители пригородной зоны, конечно, которые ездили в Сити или другие районы Центрального Лондона на работу. Она никогда не входила в их число и была избавлена от необходимости совершать столь утомительные ежедневные поездки. Вблизи станции «Лоутон» не оказалось ни одного такси. Не испытывая ни малейшего желания ждать, Розмари отправилась домой пешком, изрядно утомившись к тому времени, когда наконец добралась до Трэпс-хилл.

У двери ее квартиры сидела полосатая кошка. Это была очень крупная кошка, с длинной шерстью и с довольно приятной мордочкой. Кошка оказалась единственным существом, которое приветствовало ее возле дома. Розмари впустила животное внутрь.

Когда она была подростком, родители завели собаку, но при этом в доме всегда была кошка, и ей никогда не разрешали лежать на креслах или на диване. Но сейчас…. Розмари подняла мурлыкающий комок и положила на диван.

Этой ночью она спала намного лучше, чем в квартире у Фреи. Позабыв о предстоящих родах, утром она вдруг вспомнила об этом, но без особого воодушевления. Наверняка кто-нибудь должен был позвонить и сообщить ей. И действительно, в девять утра раздался звонок.

— Мы все разволновались, — сказал Дэвид. — Но в душе я знал, что с вами все в порядке. Джудит обзвонила всех родственников. Фенелла собиралась позвонить в полицию, но я не думаю, что она это сделала. Да, кстати, я стал отцом. У Фреи родился мальчик. В час ночи. Три с половиной килограмма…

Зная, что килограмм — мера веса, Розмари не имела ни малейшего понятия о том, сколько это составляет в фунтах. Она передала привет Фрее, потом подумала, не стоит ли позвонить Джудит, и тут же отказалась от этой мысли. Полосатая кошка к этому времени уже выбралась на балкон. Выпроводив ее через дверь на улицу, Розмари сказала, что сейчас ей нечего предложить, но она обязательно купит кошачьего корма, когда пойдет в магазин. Розмари с удовольствием приняла ванну, после чего переоделась в то, что Фенелла обычно называла «бабушкиными творениями». Потом вытащила из пакета, пропитанного составом от моли, зимнее пальто, которое висело в шкафу с марта.

Когда закончилась война, она была еще подростком. Какое-то время еще использовались талоны на одежду, и мать возила ее на метро не «в город», а в Лейтонстоун и универмаг «Боумане» или на автобусе — в Илфорд. Вместо готовой одежды они ездили туда за отрезами ткани, которых хватало на то, чтобы сшить юбку или блузку. Никаких футболок и тем более брюк в те дни не было. Они покупали и пряжу, но чаще, пока шла война, распускали старую одежду, чтобы связать себе что-нибудь новое. Именно мать и научила ее шитью.

Розмари направилась в магазин, которым владела семья из Азии. Отрез зеленого шелка — из той же ткани, что и медно-красный костюм, сшитый ею на свадьбу Фреи, — стал ее первой покупкой, затем последовали несколько ярдов превосходной шерстяной материи, затем несколько метров твида и, наконец, очень дорогой синий бархат. Мумтаз, хозяин магазина, видимо, подумал, что сейчас Рождество, и сиял от счастья. Розмари потратила здесь кучу денег. Покупок оказалось слишком много, и ей было бы тяжело нести все это домой. Тогда Мумтаз заявил, что сегодня отступит от своих правил и вечером привезет все покупки прямо к ней домой в своем минивэне.

Вернувшись домой, Розмари немного отдохнула и потом долго перебирала выкройки. Потом приехал минивэн. Еще одно правило было нарушено, когда мистер Мумтаз сам принес все покупки к ней в квартиру. Зазвонил телефон, и она увидела, что автоответчик записал несколько сообщений. Ладно, пусть себе звонит, подумала Розмари, а сообщения подождут. Она уселась на пол, приколола выбранную выкройку к синему бархату и принялась вырезать. Когда она занималась шитьем, Алан обычно не отвлекал ее приглашениями выйти на прогулку, посмотреть вместе телевизор или бросить эту работу и купить, наконец, готовое платье. Телефон зазвонил снова. Она сняла трубку и раздраженно крикнула:

— Подите все прочь!

Синий бархат… Он такого же цвета, как плащ, который когда-то сшила ей мать. Ей тогда было всего семь лет. Этот плащ она должна была надевать в торжественных случаях, поверх платья. Она думала об этом, пока кроила, потом о том, как впервые встретилась с Аланом три года спустя. Это произошло на занятиях танцами, которые проводились в теннисном клубе на Трэпс-хилл. Потом они встречались в тех самых «водоводах». Дафни Джоунс она представляла молодой ведьмой с хрустальным шаром и картами. Когда Алан впервые ушел вместе с ней — или к ней, — Розмари была попросту разбита. Сказать «опустошена» было бы не совсем правильно. Но, слава богу, это ощущение продлилось недолго. Тогда была задета ее гордость, решила она, и теперь она вспомнила, что говорила ей бабушка, когда она была маленькой и когда вокруг собиралась вся семья.

— Когда стареешь, — сказала она, когда умер ее брат Том, — у тебя уже не остается особых эмоций. Все проходит. Начинается это примерно в семьдесят лет. Те вещи и люди, которые нравились, которые раздражали, которых вы обожали и по которым тосковали, — все они уходят, и вас охватывает унылое спокойствие. А я ведь так боготворила Тома. Теперь он мертв, и меня это уже не слишком волнует. Вот как получается.

Теперь, когда Алан ушел, ей тоже все равно. Сначала это ее волновало, но теперь — нет. Спокойная и расслабленная, она подумала, что теперь никто не отвлечет ее от любимого занятия, и принялась наметывать бархат. Завтра она отправится в магазин, который вновь открылся два или три года назад, когда вязание опять вошло в моду, и купит достаточно шерсти, чтобы связать себе костюм-двойку, кардиган и джемпер. Может быть, еще что-нибудь для новорожденного? Нет, вряд ли. Фрея все равно это не оценит, к чему же беспокоиться?

Зачем вообще делать то, что не доставляет ей удовольствия? Нет, так больше не будет. Это она решила твердо.

Майкл несколько раз позвонил по телефону Дафни и Алану, прежде чем наконец узнал — и на этот раз не через автоответчик, — что они съездили в Италию. Когда он сообщил, что сдал свой образец ДНК полиции и Льюиса тоже попросили об этом, Дафни пригласила его к себе.

— Приезжайте к нам, — сказал она.

— Я? — удивился Майкл. — Но вы ведь только что вернулись из путешествия. Наверное, неудобно…

— Не важно, мы будем рады вас видеть.

Надевая пальто, он думал о словах Дафни — точнее о том, как она их произносила. Создавалось впечатление, будто они с Аланом вместе уже лет десять, не меньше.

Было холодно, и Дафни разожгла камин — нет, не настоящий, конечно, но очень похожий на настоящий. Еще одним сюрпризом стал ее поцелуй при встрече. Дафни предложила херес и блины с икрой.

Майкл мог с уверенностью сказать, что икра настоящая. Херес, по словам Алана, в этот день они пили в память о недавно умершем Джордже.

— Расскажите нам все об этой ДНК, — предложила Дафни, когда они подняли свои бокалы и сделали по глотку.

— Я уже говорил вам по телефону. — Теперь, когда речь зашла о непосредственной цели его визита, Майкл испытал некоторое замешательство. Ему предстояло поведать о чудовищных вещах, и он начал с Льюиса. — Та женщина из полиции не уточнила, но я могу с определенной уверенностью сказать, что, по ее мнению, рука мужчины, возможно, принадлежала дяде Льюиса Джеймсу Рэйменту.

Он не смог дальше продолжать без некоторого побуждения извне.

Ему помог Алан.

— А женская? — спросил он. Потом понял, что хватил лишнего, но было уже слишком поздно. — Нет, наверное, мне не следовало об этом спрашивать.

— Да нет, что вы! Ведь я сам собирался вам все рассказать, — спохватился Майкл. Он хотел было пояснить, как ему нелегко это сделать, но тут же выругал себя за слабоволие и жалость к себе. — Поскольку рука женщины вполне могла принадлежать моей матери…

— Майкл! — всплеснув руками, воскликнула Дафни. — Как это все ужасно. Как я вам сочувствую!

— Ну, что поделаешь. — Слезы уже вот-вот могли покатиться по его щекам. Он сглатывал, и это вроде бы помогало. — Вот для чего понадобилась моя ДНК. У них пока нет результатов. Клара Мосс видела их вместе — мою мать и мужчину, видимо, Рэймента. — То, что их вместе видел и его отец, Майкл все-таки скрыл, так и не сумев подобрать нужных слов. Но от мыслей отделаться было трудно, и глаза его тут же заблестели от слез. Если бы Дафни сейчас дружески обняла его, пытаясь успокоить, это было бы слишком и он просто мог упасть в обморок. Она сдержалась. Алан передал Майклу чистый носовой платок.

— Простите, — пробормотал Уинвуд. — Я вообще склонен к подобным вещам…

— Вам стало легче?

— Наверное, да. Я не могу сдержать слез, когда понимаю, что именно мой отец положил отрезанные руки в коробку и спрятал их. Скорее всего, это означает, что он убил их обоих…

Алан и Дафни не произнесли ни слова.

— Возможно, я уже говорил вам — сейчас не помню, — что в январе ему исполнится сто лет. Он абсолютно вменяем, такой же, как всегда. Не знаю, был ли кто-нибудь из вас с ним знаком.

Алан покачал головой.

— Я была, — сказала Дафни.

— Конечно. Вы ведь жили по соседству.

Встрепенувшись, Алан с удивлением посмотрел на нее. Ему показалось, что женщина побледнела. Хотя вряд ли, решил он, она и так выглядит бледной. Майкл хотел сказать, что его отец мечтал дожить до своего сотого дня рождения. Очень хотел… Но если бы полиция пришла к тому же выводу, что и он, не лучше ли Уинвуду-старшему умереть раньше? Это вертелось на языке, но он знал, что, сказав, снова ударится в слезы. Поэтому, пересилив себя, Майкл для видимости поинтересовался, как они отдохнули.

Алан рассказал, что основную часть времени они с Дафни провели во Флоренции и в Риме. Для Уинвуда такая тема была вполне безопасной, он не рисковал вновь прослезиться, поскольку никогда не был в Италии и с этой страной у него не было связано никаких потрясений. Дафни и Алан не относились к той категории туристов, которые загружают друзей воодушевленными и весьма подробными отчетами о путешествиях, сопровождая свои рассказы слайдами, открытками и фотографиями на мобильных телефонах. Они просто сказали, что замечательно провели время, упомянули о паре соборов, о пирамиде Цестия и о восхитительной итальянской кухне. Алан заявил, что Майкл должен непременно остаться у них на ужин. Однако Дафни ничего не сказала, и выражение ее лица как-то вдруг изменилось. Майкл напрягся, силясь понять, с чем это связано. С испугом?

Поблагодарив за прием, он откланялся. Дафни проводила его к выходу, и если он опасался, что, может быть, чем-то обидел ее, то понял, что ошибся, когда она снова поцеловала его на прощание.

Вечер он провел в комнате Вивьен, лежа на кровати и обнимая рукой невидимый образ супруги. На некоторое время он даже забыл о своем отце.

— В чем дело?

— Да ни в чем. — Дафни попробовала улыбнуться, но это ей не удалось. — Классический ответ. Ты спросил, я ответила. Хотя нет, конечно, что-то произошло. Ты ведь и сам знаешь, не так ли?

Он кивнул.

— Я не должна ни в чем тебе признаваться, дорогой. Я никогда ни в чем не признавалась своим мужьям. Они не спрашивали, а я ничего им не рассказывала.

— Я и не спрашиваю. — Алан подумал, что она собирается рассказать ему о романе с Майклом или даже с Льюисом Ньюменом. — Ты ни в чем не должна мне признаваться. — После этого ему оставалось сказать лишь одно. — Я люблю тебя.

— Знаю, и я тоже тебя люблю. — Она присела с ним рядом на диване. Их бокалы были пусты. — Ты не нальешь мне немного бренди, Алан? — Дафни встала и пересела в одно из кресел.

— Никогда не знал, что ты пьешь крепкий алкоголь.

— Только в медицинских целях, — ответила она, улыбнувшись.

— Майкл напомнил тебе, что я жила с ними по соседству, — сказала Дафни наконец. — Мои родителям они не нравились. Ни Джон, ни Анита. Нет, мы их так не называли. Для нас это были мистер и миссис Уинвуд. — Она выпила глоток бренди. — Я знала его. А он — меня. Мы разговаривали через забор. Мне было двенадцать, а ему двадцать пять… В общем, у нас завязались отношения.

Вместо того чтобы побледнеть, лицо Алана вдруг потемнело.

— О чем ты говоришь, Дафни?!

— Он был очень красив. Неотразимо. Он был в самом расцвете сил, был похож на Эррола Флинна.[25] Говорят, Эрролл Флинн был глуп. Не знаю. Джон Уинвуд не был глуп, он был лишь безразличен, не слишком любезен. Его нельзя было назвать добрым или мягким. Ну ко мне-то он был добр. И удивительно красив. Ты даже представить себе не можешь, что чувствует двенадцатилетняя девочка. Но я это знала. Нет, я не любила его, но была безумно им увлечена. Безумно, Алан…

Во рту у него пересохло.

— Что произошло?

— Мы встречались. Довольно часто. Анита часто исчезала куда-то с другим мужчиной. Я так и не узнала, как его звали, но, возможно, это был дядя Льюиса или какой-то другой военный. Да кто угодно, не важно. Думаю, она была крайне неразборчива, хотя в то время я даже не знала такого слова… Мы встречались в доме у Джона. Это было легко, ведь мы жили рядом. Наверное, мои родители думали, что я ухожу играть с детьми — с тобой, Розмари, Биллом Джонсоном и Бэчелорами, с Льюисом и Майклом. Иногда я ходила с вами, но чаще встречалась с Джоном.

— Ты хочешь сказать, что спала с ним?

— Не совсем так. Не в буквальном смысле. Нет, не спала. Мы делали все, кроме тех вещей, которые подразумевают, когда говорят, что кто-то с кем-то спал. Мы не делали этого, потому что, хотя мне было всего двенадцать, я могла забеременеть. Ты знаешь, что я имею в виду. Помнишь, как тогда все девчонки боялись забеременеть? Поэтому я тоже боялась. Думаю, Джон знал об этом и ни на чем не настаивал. Он тоже боялся — моих родителей.

— И почему это прекратилось?

— Джон выгнал нас — ну хорошо, вас — из водоводов, чтобы мы могли с ним туда ходить. Вместо того чтобы встречаться у него дома. Не знаю, почему нельзя было в доме. Анита куда-то уехала или умерла, в общем, пропала. Позже он сказал, что она умерла. Я испугалась и сказала, что не хочу с ним больше видеться. Я ему не угрожала, ну, то есть не говорила, что пойду и расскажу родителям. Нет, я бы никогда так не поступила. Просто мы перестали видеться. Иногда лишь встречались на улице или я наблюдала за ним через забор, разделявший наши участки. Алан, я знаю, что в том доме произошло нечто ужасное… — Дафни снова поднесла к губам бокал с бренди. — Я скучала по Джону. Хотя нельзя сказать, что я влюбилась. Я побаивалась его, а он — меня. — Она посмотрела на Алана. — Есть еще кое-что. Рассказать?

— Да, конечно.

— Возникла странная ситуация. Между двумя людьми разного возраста возникли отношения, основанные на взаимном страхе. Нас чрезвычайно влекло друг к другу, но нас сдерживал страх. Однажды я все-таки пришла к нему через черный ход, но он не пустил меня. Он побоялся впустить меня, Алан. Он велел не приходить больше, и я убежала к себе домой.

А несколько недель спустя в его саду случился пожар. Джон сам его устроил. Я в тот день рано вернулась из школы и увидела, как он выливает бензин на сложенные в большую кучу доски и бревна. Но там были не только бревна. Я заметила два больших мешка. Мешки были обыкновенные, в те дни ведь пластиковых пакетов не делали. Они были туго завязаны сверху. Я наблюдала за Джоном из окна спальни. Когда все основательно прогорело, он принес еще канистру бензина. Помню, как он отчаянно пытался все это спалить. В те дни бензин был строго нормирован, и достать его было невероятно трудно. А потом огонь так разгорелся, что захватил сарай и деревья. Кто-то вызвал пожарных. Вероятно, это сделало сразу несколько человек.

— А ты никогда не рассказывала своей матери об Уинвуде? — спросил Алан. — Ну то есть о том, что он с тобой сделал?

— Нет, никогда. Видишь ли, тут дело не в нем одном. Мы делали это вместе. Я знаю — ты скажешь, что мне ведь было всего двенадцать лет, но я тебе все уже объяснила. Я выглядела старше своего возраста, старше на несколько лет.

— А сейчас ты выглядишь намного моложе своих лет…

Дафни улыбнулась:

— Ну что ж, возможно. Из газет и телевидения тебе известно о том, как разные знаменитости насилуют девочек, как заманивают их, принуждая к сожительству. Некоторые рассказывали своим родителям, но им не верили. Я знала, что и мне не поверят. Что мне было делать? О чем рассказывать? Что у меня был секс — ну или нечто близкое к сексу — с мужчиной, живущим по соседству? И что мне это доставляло удовольствие? Не думаю, что это стоило рассказывать.

Она допила остатки бренди.

— Мне очень нужно было этим поделиться. Раньше я никому не рассказывала о Джоне Уинвуде. — Она взяла Алана за руку. — Но ты ведь не осуждаешь меня, правда?

— Конечно, нет, — поспешил ответить Алан. — Да и как я могу?

— Некоторые могли бы. Я больше никогда не общалась с Джоном. Ну то есть после того пожара. И не виделась с ним, разве что на расстоянии.

Он куда-то уехал, а потом и вовсе продал свой дом. Я сообщила в полицию. О пожаре, естественно, а не о своих отношениях с Джоном Уинвудом.

Алан приготовил на ужин яичницу с копченым лососем. Дафни выпила воды. Он налил себе бокал вина, потом еще один, надеясь успокоиться. «Утопи в вине свои печали», — иногда говорили люди. На самом деле он не испытал какого-либо сильного огорчения и тем более шока. Он никак не мог точно определить, что же именно он сейчас чувствует. Он солгал и теперь переживал об этом. Дафни подсела к нему поближе и взяла за руку. Она включила телевизор. Алан не хотел ничего смотреть, но подумал, что сидеть в полной тишине было бы намного хуже. А услышать еще больше объяснений от нее, еще больше подробностей — это было бы еще хуже, чем эта тишина…

Очередная серия какой-то длинной мелодрамы подошла к концу. Дафни принялась вспоминать их недавнее путешествие — о том, как они ходили по широкой городской стене в Лукке, как прогуливались среди развалин римского Форума. Они не увлекались снимками, а те фотографии, которые сделали на свои мобильные, до сих пор не отнесли на печать в ближайший салон.

— Мы с тобой не такие уж выдающиеся фотографы, не так ли? Поэтому картины того, что довелось увидеть в жизни, лично я предпочитаю держать в памяти.

— Что верно, то верно, — кивнул он.

Спать улеглись рано. Обнимая Дафни за талию, он представлял ее двенадцатилетней девочкой, которая без памяти влюбилась в мужчину с внешностью кинозвезды…

Проснувшись три часа спустя, он пробормотал в темноте:

— Мой мир стал другим. Все изменилось…

Глава двадцать третья

Об анализе ДНК Льюис Ньюмен вспомнил едва ли не в последнюю очередь перед тем, как отправиться в круиз по Дунаю. О таком путешествии они с Джозефин мечтали давно. Но Джо тяжело заболела, и это длилось много месяцев — вплоть до самой ее смерти. Поэтому запланированное путешествие сорвалось. Ему не хватало Джо, хотя, как он сам себе признался, волосы на себе он не рвал. Многие из таких же, как он, вдовцов, постеснялись бы отправиться в путешествие, которое, возможно, лишний раз напомнило бы им о тяжелой утрате. Многие не поехали бы, но Льюис не хотел, чтобы что-либо испортило когда-то задуманный круиз.

Поездка выдалась роскошная. Ему досталась превосходная отдельная каюта с ванной. На второй день, когда судно покидало Бухарест, к нему перед ужином подошел один из организаторов и спросил, не будет ли он возражать, если к нему за столик подсядет одна леди. Она, по словам организатора, путешествовала в одиночку, как и Льюис. Ньюмен уже представлял себе пухлую, ярко накрашенную блондинку в красном платье. У него выработался внутренний протест, почти фобия, по поводу вырезов на одежде пожилой женщины. Он уселся за свой столик, но почти сразу же вскочил на ноги, когда к нему подошла симпатичная и с виду немного застенчивая женщина лет шестидесяти. Она была стройна и почти такого же роста, что и он сам. Под закрытым платьем из розовой шерсти скрывалась весьма изящная фигура.

Они пожали друг другу руки.

— Мелисса, — представилась она.

— Льюис.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала она, словно оправдываясь, — но я увидела ваше имя в газете. В заметке сообщалось о той ужасной коробке с человеческими костями. В «Стандарте» писали о людях, детство которых прошло в Лоутоне. Они как раз играли в том месте, где впоследствии была обнаружена коробка. Я ведь и сама выросла в Лоутоне, хотя я немного моложе. Вот я и подумала, что было бы здорово встретить кого-нибудь из стариков Лоутона — о, простите, я не имела в виду вас!

Он смеялся:

— Ничего, ничего. Я очень рад знакомству.

Два дня спустя, сойдя на пристани в Будапеште, они не только обедали вместе, но и отправились осматривать местные достопримечательности. В последний вечер круиза, вместо того чтобы возвратиться на судно, они пообедали в одном из венских ресторанов. Выяснилось, что в Лондоне они живут недалеко друг от друга, Льюис — в Илинге, а Мелисса — в Чисуике. Казалось, этим совпадениям не будет конца. Оба овдовели. Ее погибший муж был врачом, как и Льюис. В детстве она жила с родителями на Тайсхерст-хилле. Они обменялись номерами телефонов и назначили новую встречу, чтобы вместе пообедать и посетить Кью-Гарденс, где Мелисса никогда не была. Льюис почувствовал себя абсолютно счастливым, когда вернулся домой и поднял целую кипу корреспонденции, сложенную у порога.

Все это время он не думал о ДНК-тесте, но теперь вспомнил, когда не получил никаких вестей от Кэролайн Иншоу. Все мысли теперь были заполнены только Мелиссой Лэндон. Его мало волновали отрезанные кисти рук в жестяной коробке и события шестидесятилетней давности, за исключением того, что именно эти руки свели их вместе. Письма представляли собой главным образом счета коммунальных служб, но на одном из конвертов он обнаружил австралийский штемпель. Не распечатав, он отложил этот конверт в сторону. Потом с удивлением посмотрел на другой, с текстом, напечатанным розовым цветом. Это было очередное напоминание об оплате с угрозой предпринять меры по взысканию долга. Хотя с его стороны просрочка составляла всего три дня. Ничего, подождут, подумал Льюис.

Он никогда не относился к категории тех людей, которые, прежде чем вскрыть конверт, тщательно изучают происхождение письма и таинственный почерк отправителя. Однако он все-таки редко получал известия от ранее не известных ему людей. Осмотр конверта ничего не дал. Он уселся в кресло и распечатал письмо. В адресе значился город Перт, отправителем была женщина по имени Норин Леопольд, которая в первой же строчке представилась как его кузина. Льюис сразу же подумал, что это какая-то чепуха, поскольку у него не было никаких кузенов и кузин. Но он продолжал читать, сначала с недоверием, потом с крайним удивлением.

Норин писала:

Думаю, что приеду в Великобританию весной, в марте, и надеюсь встретиться с вами, поскольку вы — мой единственный кузен. Возможно, вы помните моего отца, Джимми Рэймента, который умер двадцать лет назад. Он приехал сюда после войны, потом женился на моей маме Бетти и позже стал отцом пятерых детей. Я — одна из них. Папа собирался как-то связаться с вами, но так и не нашел для этого времени…

Взволнованный Льюис отложил письмо. Оказывается, Джеймс, дядя Джеймс, жил на краю света, как и думала его мать. Все эти годы он провел в Перте, обзавелся детьми. Льюис снова поднял письмо и дочитал до конца.

Буду рада, если вы напишете мне хотя бы строчку. Мой адрес электронной почты — поrееп@periwinkle.com. Мне бы очень хотелось встретиться с вами и поговорить о наших родителях.

Ваша кузина Норин.

Видимо, ему придется рассказать. Возможно, сообщить в полицию. Рассказать о тех, с кем он ходил в водоводы. Надо подумать и решить, что делать дальше.

Он перечитал письмо, потом пошел на кухню приготовить чай, передумал и вместо этого налил себе виски. На самом деле ему хотелось поделиться с кем-то этими новостями и спросить совета. Но у него никого не было. После смерти Джозефин он вел весьма уединенный образ жизни. Ну хорошо, кое-кто все-таки есть. Прежде всего ему надо хорошенько выспаться, а потом… потом он позвонит Мелиссе.

Розмари купила немного розовой шерсти и принялась вязать джемпер. Не для Сибиллы или Каллума, а для себя. Она закончила платье, которое начала шить по возвращении от Фреи, и надела его, когда отправилась в Лондон на метро. Она лишь несколько раз была в магазинах на Оксфорд-стрит и на Найтсбридж, потому что Алан, как и большинство мужчин, не любил ходить за покупками. Пока она примеряла одежду, он сидел где-нибудь на стуле или на диване, очевидно, одолеваемый скукой и почти засыпая. Либо он ждал ее где-нибудь за пределами магазина — в дверях или где-нибудь на уличной скамейке. Эта была первая поездка в центр города со времени его ухода, которую Розмари совершила самостоятельно, не спеша прогуливаясь по Оксфорд-стрит в направлении знаменитого «Селфриджа». Она купила себе туфли и сумочку. Ей некуда было спешить, и она совершала покупки очень медленно, выбирая то, что хочет — этого она не делала со времен юности. Затем она вышла на Риджент-стрит, села в такси и попросила, чтобы ее отвезли к Театру Ее Величества, где давали «Отверженных» Виктора Гюго. Ей всегда хотелось посмотреть эту постановку, но Алан особого стремления не проявлял.

Розмари вошла в фойе и сразу немного смутилась. Замешкавшись, она подошла к окошку кассы и спросила, нет ли мест в партере на вечернюю постановку в пятницу. Вскоре она уже держала в руках заветный билет.

Теперь снова по магазинам, подумала Розмари с некоторым облегчением. Но сначала все же решила прогуляться вокруг Трафальгарской площади. Она нашла неплохое кафе, где можно было перекусить.

Заказав вместе с горячим бокал вина, она подумала: почему бы ей не взять такси до Холборна и уже оттуда пешком отправиться домой? Так она и сделала и в итоге добралась до дома в отличном расположении духа. Купленные туфли и сумочка ей очень понравились. Подсев к телефону, она поочередно позвонила дочери, сыну и внучкам, рассказав всем о том, как прекрасно провела день и заодно узнав, что ее нового внука назвали Клементом.

Она не могла не отметить, как сильно изменилась в последнее время.

— Почему бы нам вместе не отправиться ко мне домой? — предложила Мелисса. — Я как раз что-нибудь приготовлю. Мне бы очень хотелось.

Льюис согласился без особых колебаний. Ее дом в Чисуике ничем особенным не выделялся, но внутри оказался просто очарователен: в нем были просторные комнаты и симпатичный сад. Она приготовила салат и паэлью. Льюис рассказал ей о кистях рук в жестянке и о тех, кто в детстве собирался в водоводах, о Майкле Уинвуде, о его матери и отце и, конечно же, о письме Норин Леопольд.

— Что вы намерены теперь предпринять? — спросила Мелисса.

— Право, даже не знаю. Наверное, ничего. Но я должен ответить на ее письмо, а когда отвечу, то вынужден буду все рассказать. Или нет?

— Необязательно. Но я думаю, что вам нужно будет рассказать остальным. И сообщить в полицию. Вы ведь все думали, что руки принадлежали матери Майкла Уинвуда и вашему дяде. Но, выходит, все не так. Что касается матери Майкла, то это еще возможно, а вот ваш дядя отпадает. Так кому же принадлежала вторая рука?

— Не знаю. И никто не знает.

— Отец Майкла наверняка знает… И старик ведь все еще жив, не так ли?

— Вероятно, — ответил Льюис. — Думаете, мне лучше сначала сообщить Майклу?

Она кивнула. И добавила, что это нужно сделать как можно скорее, как только он вернется домой.

— Человек, доживший до ста, уже, можно сказать, стоит на пороге смерти, верно?

Прежде чем позвонить, Льюис послал электронное сообщение Норин Леопольд. Он попросил ее связаться с ним в марте, добавив, что хотел бы встретиться с ней, когда она приедет в Англию. Об отрезанных руках он пока не сообщил ни слова. Они могли поговорить об этом в случае необходимости, когда она приедет. Он долго просидел за столом, прежде чем набрал номер Майкла. Поначалу он даже думал, что до визита Норин этого делать не стоит. Но теперь, когда он посоветовался с Мелиссой, было слишком поздно. Льюис понял, что должен позвонить и поскорее покончить с этим.

В комнате было очень тепло. Майкл приехал сюда потому, что об этом его попросили в «Урбан-Грейндж», сообщив, что его отцу нездоровится. Хотя потом старик собрался с силами и даже сам, без посторонней помощи, пересел кресло. За несколько недель до этого Джон Уинвуд попросил Даррена купить ему репродукцию «одной известной картины» и оформить ее в рамку. Все было сделано, картину принесли в его комнату и показали.

Как ни странно, старик быстро пошел на поправку. Этим утром Имоджен сообщила, что мистеру Уинвуду намного лучше. Однако они все-таки считают, что Майкл мог бы приехать, поскольку его отец очень стар и невозможно предугадать, сколько тот еще продержится.

И вот Майкл был на месте, испытывая к отцу еще большую неприязнь, чем раньше, когда начал навещать его после смерти тети. Это чувство лишь усиливалось от созерцания «Рук молящегося» Альбрехта Дюрера. Служащие частного санатория по своей наивности могли решить, что Джон Уинвуд купил эту репродукцию только потому, что она ему понравилась. Но Майкл теперь слишком хорошо знал, что она висит на стене из-за тех злосчастных рук, обнаруженных в ржавой жестяной коробке.

— Что, нравится?

Это было первое, что произнес Джон Уинвуд после того, как им принесли чай. Майкл промолчал.

— Ты всегда был каким-то мрачным, очень угрюмым ребенком…

Отец взял тарелочку с печеньем, но, пытаясь передать Майклу, уронил, опрокинув содержимое на пол. Печенье посыпалось вниз.

— Оставь, оставь, — сказал он, когда Майкл опустился на колени и попытался все собрать. — Пусть сами убирают. Ведь им платят…

Майкл собирался расспросить отца о руках в коробке, но, придя к этому решению, вдруг понял, что толком не знает, кому они принадлежали. Одна из рук — его матери? Он не мог сказать, что уверен в этом на сто процентов. Теперь же, узнав, что Джеймс Рэймент умер лишь двадцать лет назад, он просто терялся в догадках, кому может принадлежать вторая отрезанная кисть. Нынешний визит в «Урбан-Грейндж» показался ему бессмысленным. Он присел, выпил свой чай, затем снова наполнил обе чашки. Его отец откинул голову назад, закрыл глаза и, казалось, крепко заснул. Майкл взглянул на крошки и куски печенья, разбросанные по полу. Он тоже закрыл глаза и вспомнил о своих детях. Как они все-таки отдалились друг от друга… Затем он вспомнил о Вивьен, такой доброй, такой любящей. Она была для него настоящим сокровищем…

Он все еще сидел с закрытыми глазами, когда в комнату зашла служанка. За подносом. Он услышал, как она вздохнула и прищелкнула языком, видимо, недовольная мусором на полу. Как только женщина удалилась, Майкл встал и посмотрел на отца — их разделял пустой стол. Глаза Уинвуда-старшего открылись.

— Мне недолго осталось в этом мире…

Майкл сначала подумал, что стоило бы как-то морально поддержать старика, чтобы тот взбодрился и надеялся на лучшее. Но не стал этого делать.

— Я вернусь, — сказал он вместо этого. — Очень скоро вернусь.

Глава двадцать четвертая

Майкл несколько раз пытался дозвониться до Алана и всерьез поговорить. Иногда личная беседа — единственный выход из положения, но попытки устроить встречу то и дело оказываются напрасными. В этом случае потребность в ней становится меньше и меньше, пока, наконец, беседа больше не выглядит таким важным делом. Майкл предпринял еще одну, последнюю попытку, и на этот раз Алан ответил.

Когда они встретились в доме Джорджа Бэчелора впервые за долгие годы, он показался Майклу приятным и вдумчивым человеком. Правда, на этот раз его голос звучал как-то озабоченно, даже мрачно. Да, они могли бы встретиться, ответил Алан, но не на Гамильтон-террас, не в доме Дафни. Он предложил один паб в Хэмпстеде, расположенный совсем недалеко от дома Майкла.

Голос Алана так изменился, что Уинвуду показалось, будто теперь он разговаривает с совершенно другим человеком. Но разве не подумал он то же самое, когда встретился с Аланом в доме Дафни через несколько месяцев после той первой встречи? С тем счастливым пожилым мужчиной, который вдруг сразу помолодел? Майкл чувствовал, что с Аланом что-то стряслось, даже не видя его.

Он миновал один из переулков, пересекающихся с Финчли-роуд. Вечер выдался превосходный и безоблачный. На улице было еще довольно прохладно, и посетителей в пабе собралось совсем немного. Майкл увидел, как туда вошел Алан. Он выглядел каким-то усталым и разочарованным.

Уинвуду пришло в голову, что, если не можешь быть рядом с человеком, которого любишь и который любит тебя, то лучше уж быть одному. Он спросил у Алана, что тот хотел бы себе заказать, и попросил принести им пиво и бокал белого вина.

Они справились друг у друга о здоровье. Оба чувствовали себя неплохо, хотя Алан отнюдь не выглядел бодрым.

— Ты, должно быть, не раз задавался вопросом, кто же положил те руки в коробку, — сказал Майкл. — Ну, то есть когда мы были детьми. Или, может быть, ты всегда считал, что знаешь это.

— Я не знал! Да и откуда? А кто мог знать?

— Думаю, в полиции уже знают, но мне пока ничего не сказали, — ответил Майкл. — Я тоже знаю и тоже им не сказал. Я знаю, чьи это были руки. Или, скорее, мне известно, чьих рук там точно нет. Ты ведь наверняка помнишь Льюиса Ньюмена? — Алан кивнул. — Так вот. Он позвонил мне и сказал, что кисть мужчины не может принадлежать человеку по имени Джеймс Рэймент. Это брат его матери.

— А ты думал, что это его кисть?

— Твердого убеждения у меня не было. — Майкл слегка вздрогнул, сморщив нос. — Вторая рука — моей матери. — Он положил свою ладонь на стол. — Нелегко об этом говорить…

— Я представляю…

— Да, она была моей матерью. Девять месяцев вынашивала меня. Тяжело думать об этом.

Рассказ Майкла, казалось, задел Алана за живое. Его бледное лицо покраснело. На мгновение он даже закрыл глаза.

— Скажи-ка мне сейчас вот что. — Он наклонился вперед. — Как ты отнесся к тому, что я ушел к Дафни?

Этот вопрос удивил Майкла. Почему товарищ так беспокоится об этом?

— Да никак… — ответил он.

Но его ответ, казалось, прошел мимо ушей Алана.

— Думаешь, мы с ней сошли с ума? Ну хорошо, признайся, ты ведь сильно удивился?

— Не знаю. Мне кажется, ты почувствовал бы себя оскорбленным, если бы я тогда сказал, что не слишком забивал себе этим голову.

Прежний Алан, наверное, рассмеялся бы. Но нынешний пристально посмотрел на него и попросил:

— Скажи, что ты думаешь сейчас.

— Ладно. Я тебе скажу. Я не видел Розмари с тех пор, как… ну, с тех пор, как она была еще подростком. Когда я встретил ее у Джорджа, она сразу напомнила мне о моей собственной жене. Вивьен умерла несколько лет назад, но Розмари напомнила мне именно о ней.

— Мне нечего к этому добавить, — вздохнул Алан. — Вот именно, нечего. Спасибо, что пришел сюда.

Оба встали. Ни у одного не возникла мысль пожать руки на прощание. Майкл перешел на противоположную сторону Белсайз-парк-авеню и направился к Суисс-коттидж, а Алан — к Карлтон-хилл. Возможно, часть пути они даже прошли вместе, но при этом хотели идти отдельно друг от друга. Не так уж часто случалось, чтобы Майкл чувствовал себя счастливым, оказавшись дома. Но именно так и произошло в тот вечер. Он вспомнил, что, за редким исключением, Алан говорил главным образом о Дафни. Он отправился наверх, улегся в постель и рассказал Вивьен о том, что произошло в этот вечер. Рассказал, как Розмари напомнила ему о ней. Не во всем, конечно, но просто это как раз тот случай, когда одна хорошая и приятная женщина напоминает о другой. Нельзя сказать, что ему нужно было постоянно напоминать себе о Вивьен. Нет. Но ему казалось, что, когда он рассказал о впечатлении, которое произвела на него Розмари, Алан вздрогнул.

Миновав Гревилл-роуд, Алан вышел к Гамильтон-террас и направился к дому Дафни. Он шел очень медленно, всеми силами стремясь потянуть время.

Если бы ее спросили, Розмари, наверное, не призналась бы, что счастлива. Как женщина может чувствовать себя счастливой, когда муж ушел к другой? Когда он оставил ее без какой-либо причины, несмотря на то что все происходившее между ними было приятно, пропитано спокойствием, заботой и любовью? Или, может быть, ничего этого не было? Она спрашивала себя довольно часто и наконец пришла к выводу, что, наверное, все-таки не было. Алан разговаривал с ней только для того, чтобы что-нибудь попросить или напомнить о предстоящей прогулке. Он при этом целовал ее, но только в щеку. И всегда ел, закрывшись газетой. В его руках могла оказаться и книга, но Розмари всегда энергично противилась этому, а Алан, хотя и негодуя, все-таки не мог ей возразить. Он часами не произносил ни слова. Однажды она упрекнула его, что ей так не нравится, что она не привыкла, когда ее совершенно не замечают. Алан ответил, что в их возрасте многое уже и так сказано. Что касается секса, или занятий любовью, как она говорила, то это прекратилось много лет назад. Но ведь с Дафни ее муженек наверняка не ограничился одними поцелуями?

Розмари поморщилась.

— Он вернется, — сказала Джудит, навестив ее как-то вечером.

— Не знаю, — ответила мать. — Возможно.

— Он вернется на днях, — сказала хозяйка кошки, живущая этажом выше.

Фрея, явившись как-то днем со своим ребенком, повторила слова матери:

— Он вернется, бабушка. Не волнуйся.

— Почему ты так уверена?

— Такие, как он, всегда возвращаются…

Неужели она подумала, что бабушка заплачет?

Запричитает, скажет, что он не вернется, никогда не вернется?

— А как же насчет разводов? Ведь разведенные мужья не возвращаются.

Фрея не нашлась, что ответить. Вместо этого она заговорила о своем ребенке.

Раньше Розмари никогда не жила одна. Сначала, что вполне естественно, она жила вместе с родителями, затем с Аланом. Если бы ее дом представлял собой отдельно стоящий особняк, то она, возможно, испытывала бы дискомфорт, даже страх, особенно по ночам. Но, сознавая, что в многоквартирном доме живет много людей, которые, по сути, окружают ее со всех сторон, Розмари не ощущала себя одинокой.

Она начала позже ложиться спать. Алан назвал их жизнь унылой, и она часто говорила себе, что, по сути, он прав, однако признать очевидное было нелегко. Ведь так прошла вся ее жизнь. Почти все ее друзья и знакомые, которых она приглашала к себе на Трэпс-хилл и в чьих домах гостила, были друзьями и знакомыми Алана. Бывшие коллеги по работе, приятели из гольф-клуба, одноклассники. А где сейчас ее бывшие школьные подруги?

Сегодня была пятница, и она отправилась в театр одна. Она могла и не идти. Могла разорвать билет и остаться дома. Внутренний голос сказал, что, если она так поступит, то больше никогда не пойдет в театр или кино. Она позвонила Фенелле и спросила, не стоит ли ей купить компьютер и не научит ли ее внучка с ним обращаться. На что Фенелла спросила, умеет ли она вообще печатать.

— Печатаю я хорошо, — уверенно заявила Розмари и добавила: — Очень хорошо.

Внучка удивилась. Положив трубку, Розмари подумала, что никто из родных никогда не слышал о ее мастерстве, а если им и говорили, они не слушали. Она отправилась по магазинам, купила кое-что на обед, надела новое пальто и уехала в Лондон. В ее распоряжении было несколько часов. Она могла позвонить Фрее или Джудит. Посидеть на скамейке в парке — но какой парк выбрать — Гайд-парк, Риджент-парк, Регент, Сент-Джеймс-парк? Полистав записную книжку, Розмари отыскала телефонный номер, возле которого стояла пометка «Посол». Это был номер старинной школьной подруги Эммы. Розмари вошла в телефонную будку, набрала номер, но безуспешно: в ответ лишь слышались прерывистые гудки. Она нашла еще два номера — с пометками «Примроуз» и «Эйкорн», обозначавшие какие-то корпорации или фирмы. Но в ответ услышала лишь прерывистые гудки.

Похолодало. Она решила, что завтра же купит себе мобильный телефон и научится с ним обращаться. Что теперь? Розмари отправилась в кинотеатр, где кассирша без лишних расспросов продала ей билет для пожилых, со скидкой. Оказалось, что она попала на какой-то японский фильм, и когда Розмари поняла это, то едва не ушла. Но фильм оказался довольно интересным. Сначала она смотрела, несколько напрягаясь, затем — уже с явным удовольствием. Выйдя из кинотеатра она, к своему немалому удивлению, увидела, что на часах уже шесть тридцать.

Неторопливая прогулка к театру показалась ей удачной идеей. Едва дойдя до Шафтсбери-авеню, Розмари поняла, что уже изрядно проголодалась. Однако искать подходящее кафе или ресторан было уже слишком поздно. Она решила поесть, когда возвратится домой. Не всего можно добиться с первой попытки.

Зрительный зал был забит до отказа, но кресло в партере послушно ожидало ее. В середине представления Розмари заснула и проснулась лишь, когда занавес опустился в последний раз.

Кэролайн Иншоу попросила Майкла о встрече — у него дома либо в ее лондонском офисе. Она добавила, что беседа должна пройти подальше от посторонних глаз и ушей, чтобы никто не мог им помешать, потому что речь идет о «крайне важном и серьезном деле». Кэролайн уже прочитала газеты, которые он ей передал, ей было известно все до мелочей, и теперь она могла понять, как надлежит действовать при общении с мистером Джоном Уинвудом. По ее словам, нужно было «всесторонне обсудить» эту весьма щекотливую тему.

По телефону они договорились встретиться у него дома. Инспектор Иншоу должна была приехать в шесть вечера. Майкл не находил себе места. В предчувствии развязки он еще никогда не испытывал такого страха и напряжения. В ночь перед ее приездом он так и не смог толком заснуть. Бесцельно бродя по комнатам, он то поднимался наверх по лестнице, то снова спускался вниз, пока, наконец, не улегся в постель. Силясь заснуть, он с тревогой вглядывался в окна, где мелькали фары проезжающих мимо машин, и прислушивался к далекому и монотонному шуму ночных электричек. Когда рассвело — а утро в декабре, как и положено, наступало поздно, — он все же задремал, однако сон получился сумбурным и очень коротким. Судорожно вскочив, он посетовал, словно бедняга Кларенс из «Ричарда III», что еще одну такую ночь ему не пережить, — что «согласился 6 за такую ночку купить хоть целый век счастливых дней — столь страшен был зловещий ужас ночи»[26]…

Кэролайн Иншоу приехала на несколько минут раньше. Пристально посмотрев на Майкла, она вскользь заметила, что тот не слишком-то хорошо выглядит.

— Да, немного нездоровится, — ответил Уинвуд. — Ничего страшного. Наверное, вирус какой-нибудь подцепил. Разве не так сейчас все говорят?

Он собирался приготовить ей чай, но инспектор отказалась, добавив, что хотела бы что-нибудь покрепче, и спросила, не составит ли он ей компанию. Майкл согласился. Он подумал, как замечательно она выглядит: длинные темные волосы, узкие джинсы и белый шерстяной жакет, надетый поверх синего свитера. Когда он сам был молод, полицейские никогда так не одевались, а женщин среди них, кажется, и вовсе не было.

Улыбнувшись, Кэролайн сняла жакет. Майкл обрадовался, что ей у него в доме тепло и уютно.

Сделав глоток вина, Кэролайн заговорила о кистях в жестяной коробке. Она осторожно предположила, что Майкл, видимо, догадывается, кому принадлежала женская рука. Но тут же извинилась, зная, какую боль причиняют подобные открытия. Майкл ответил, что давно догадался, но уже привык и не так переживает, как раньше. Кэролайн сообщила, что после проведения расследования появились предположения, что вторая отрезанная кисть могла принадлежать мужчине по фамилии Джонсон.

— А я знал какого-то Джонсона, — оживился Майкл. — Так, немного, еще когда мы все были детьми. Это был один из мальчишек, с которыми мы ходили в водоводы. Но это ведь очень распространенная фамилия. Моего знакомого звали Уильям Джонсон, мы звали его Биллом.

— Нет, речь идет о человеке по имени Клиффорд. Армейский капитан, какой-то дальний родственник Джонсонов, возможно, дядя Уильяма. Якобы погиб на войне, в Западной Сахаре. Ваш Уильям — это дипломат, посол.

Майкл задумался. Он вспомнил, как Клара Мосс рассказывала ему о Клиффорде Джонсоне. О том, что он был одним из ухажеров его матери.

— Так выходит, одна из отрезанных кистей — его?

— Похоже на то. Обнаружены совпадения в структуре ДНК.

— Замечательная штука эти ДНК. Сто лет назад — ну хорошо, даже меньше, чем сто — это сочли бы настоящим чудом. Волшебством.

Но Кэролайн не отреагировала на его удивление. Глаза ее потускнели, как часто происходит, когда тема исчерпана, и человеку становится скучно.

— Теперь я должна увидеть вашего отца. Он ведь в приюте для престарелых, не так ли?

Майкл кивнул. Было бы, конечно, намного проще не вдаваться ни в какие детали.

— Мне нужно задать ему массу вопросов, — продолжила Кэролайн. — Он ведь не откажется побеседовать со мной?

— Думаю, нет.

Женщина сделала еще один глоток вина.

— Но одной мне туда отправляться как-то неловко, — сказала она.

— Я поеду с вами, — проговорил он, чувствуя, как тяжело забилось сердце. — Когда бы вы хотели туда поехать?

— Может быть, в среду?

Глава двадцать пятая

Возможно, другие ведут себя точно так же. Этого он не знал. Алан бродил из комнаты в комнату, не находя себе места. Наткнувшись на книжный шкаф, возле которого когда-то остановился Майкл, разглядывая книги, он вспомнил, что в тот момент был абсолютно счастлив. Алан прищурился. Да, да… вон там Розмари опрокинула свой бокал, а они с Дафни с удивлением наблюдали за ней. В тот момент они искренне любили друг друга. А в саду, стоя рядом и держась за руки, они смотрели, как через забор к ним пробралась большая лисица. У входной двери он подобрал пакет, оставленный почтальоном. А когда вернулся в зал, подошла Дафни и нежно обняла его…

Нет, он не в силах больше продолжать. Сначала ему казалось, что все из-за внезапного потрясения. То, что ему рассказала Дафни, безусловно, стало шоком и никак не выходило у него из головы. Он пытался переключиться, попробовать заняться чем-нибудь, — например, почитать что-нибудь легкое, интересное. В доме у Дафни было полно книг, но он не мог читать. Больше не мог. Он мысленно представлял, как юная девушка, по сути, девочка, влюбилась в мужчину, который был вдвое старше ее. Она была тогда совсем ребенком. С развращенной психикой, наверное… Да нет же, абсолютно безнравственным! Она все время спрашивала его, что в ее поведении было не так. Что она такого наделала? Но он не мог ей сказать. И продолжал себя успокаивать, что все пройдет, забудется, что он по-прежнему любит Дафни. Ведь это главное. Они были созданы друг для друга и в какой-то момент должны были соединиться. Но внутренний голос упрямо твердил, что он лишь пытается сам себя одурачить. Да, он был очарован Дафни, но на старости лет ему просто захотелось острых ощущений. Но он уже стар, да и Дафни тоже отнюдь не молода. Она просто богатая старуха, и теперь он узнал, что ее жизнь, по сути, представляла собой хронику разврата. Взять хотя бы все ее многочисленные браки. А сколько у нее было любовников? Нет, он оказался слишком наивен и так мало знал о ней! Она рассчитывала, что он будет смотреть ей в рот, наслаждаться ее улыбкой и смехом; возможно, она сказала бы потом, что из всех он единственный, кого она полюбила по-настоящему…

Он сам во всем виноват. Нужно было сразу выкинуть прочь визитную карточку, которую она украдкой сунула ему в руку в доме покойного Джорджа.

В их распоряжении было не так уж много времени. Будь Льюис моложе лет на двадцать, а Мелисса, скажем, на десять — не то чтобы ему хотелось, чтобы она была непременно моложе, она и так выглядела прекрасно — они, возможно, не стали бы торопить события. Пусть все шло бы потихоньку, своим чередом. Она овдовела всего несколько месяцев назад. Если бы Ньюмен позвонил Мелиссе через несколько недель, то ее вполне мог бы «перехватить» другой кавалер. Она так хорошо отнеслась к нему, всегда была готова помочь… Надо было попросить Норид приехать пораньше, выразить готовность лично встретить, завести разговор о дяде. Льюис не стал тянуть время и позвонил. Норид оказалась доброжелательной и вполне открытой. Прилететь раньше она никак не могла, потому что рейс был уже заказан. Сразу к нему она также приехать не сможет, однако позвонит, как только окажется в Англии. Конечно, он поблагодарил Мелиссу за помощь, они снова провели вечер вместе и договорились встретиться в будущий четверг.

Но что дальше? Каким должен быть следующий шаг? Все это со временем забудется, подумал Льюис. Вот они сидят в ресторане, и он говорит, как же замечательно, что он познакомился с такой женщиной, а она — как ей повезло, что встретила его, — ну, или что-нибудь в таком духе. Они едут домой на такси, он входит к ней в дом, а после того, как они что-нибудь выпьют, целует ее в щеку и обещает позвонить на следующий день. После чего уезжает. И так далее. Но сколько так может продолжаться? Ведь у него не так много времени…

Льюис не знал, как вести себя, и Мелисса, видимо, тоже. Он был женат много лет, и за эти годы просто забыл, как начинать новые отношения. Он не знал, какие подобрать слова. Не знал, как выразить свое восхищение, а еще больше — как он по ней соскучился. Как же екнуло у него сердце, когда Мелисса вошла в свой дом и закрыла за собой дверь!

Как ей сказать об этом? В молодости он много читал. У него всегда под рукой была книга, какой-нибудь роман, и он был полон любви, эмоций, интриг. Где все эти книги теперь? Одни потеряны, другие кому-нибудь отданы, третьи давно проданы через отделы букинистики — все, кроме «Графа Монте-Кристо». Эту книгу он держал под рукой и часто перечитывал. Кроме нее, он читал лишь вечернюю газету и «Санди Таймс». Так продолжалось годами. Он думал, что никогда не сможет у нее спросить… А о чем он собирался у нее спросить? Поймет ли он, что представилась такая возможность — о чем-нибудь спросить? Может быть, лучше вообще не звонить ей, держаться подальше от телефона и не брать трубку? Но тогда он поставит себя в дурацкое положение…

Он все же попытался и не стал сам звонить Мелиссе. Однако Льюису пришлось очень трудно, когда телефон вдруг зазвонил, а он все не брал и не брал трубку. Наконец он не вытерпел и на второй раз все-таки ответил. Конечно, звонила Мелисса!

— Прошу вас, приходите. Я все время чувствую, что чем-то огорчила вас или обидела. Пожалуйста, приходите и расскажите, что случилось.

— Да нет, ничего такого… — растерялся Льюис — и пришел. Она молча впустила его к себе и закрыла дверь. Потом обняла и долго не выпускала из своих объятий…

Алан наконец кое-что понял. Любовные ласки были для него возможны, только если он любил эту женщину. Вернее, если он восхищался ею, чтил, уважал. Подобные чувства он испытывал к Дафни.

Оглядываясь назад, на прожитые годы, вспоминая ее, он чувствовал, что его любовь день ото дня растет. Он восхищался ее красотой, умом, безупречным воспитанием и манерами. Теперь все куда-то исчезло и от былого чувства не осталось ничего. Теперь у него даже не укладывалось в голове: как это молодая девушка приблизительно девятнадцати лет занималась сексом с молодым человеком на заднем сиденье автомобиля? Как она могла?! Возможно, теперь ответ был очевиден: ведь у нее уже был такой опыт — за семь лет до этого она вступила в отношения с мужчиной, который был намного старше ее. И это повлияло потом на всю ее жизнь. Теперь Алан чувствовал, что не может дотронуться до нее. Когда они ложились в постель и Дафни придвигалась поближе, он отстранялся. Он все время тешил себя надеждой, что прежние чувства сами собой вернутся, но ничего подобного не происходило. Он начинал понимать, что, видимо, придется уйти. Он даже подумывал исчезнуть незаметно, ночью. Лечь спать вместе с Дафни, дождаться, пока она уснет, затем встать, взять заранее упакованный чемодан и потихоньку уйти. Но он не смог этого сделать. Он чувствовал, что очень скоро Дафни сама затронет эту тему, и не ошибся.

— Что с нами происходит, Алан?

Даже в этот момент искушение сказать, что все хорошо, что ему просто нездоровится, было очень сильным.

— Ничего не получается, Дафни, — ответил Алан. — Наверное, сейчас мы получше узнали друг друга. Возможно, нам следовало подождать, прежде чем начинать жить вместе…

— Наверное, все дело в том, что я рассказала о себе и о Джоне Уинвуде, не так ли?

Что-то в этой женщине заставляло его говорить правду. Он не мог, глядя ей в глаза, отрицать, что дело в том, что она, будучи еще девочкой, подтолкнула взрослого мужчину заниматься с ней любовью, обладать ею.

— Видимо, да, — вздохнул Алан. — Я ничего не могу с собой поделать, Дафни. И ничего не могу изменить. Я пытался. Ты даже не представляешь, сколько сил я потратил, чтобы выкинуть это все из головы. Но увы!

— Если бы я могла что-нибудь изменить… — проговорила Дафни. — Знаешь, когда я закончила свой рассказ — нет, даже до того, как закончила, — я поняла, как потрясла тебя. Ты был просто в ужасе. Я знала, что уже слишком поздно. Я подумала, что, может быть, все еще наладится. Что ты потом выспишься и забудешь. Но ведь ты не забыл, да?

Он промолчал.

— Мы совершенно разные люди, — сказал наконец Алан. — Я был воспитан в тихой, консервативной семье. Здесь привыкли к тому, чтобы все шло постепенно, своим чередом. Ты же опережала время. Не знаю, почему. Я думал: как замечательно, когда мы занимались любовью в автомобиле твоего отца. Каждый раз я получал удивительные ощущения. Как думаешь, долго бы это продлилось?

— Не знаю. Какое-то время — да, — ответила Дафни.

Алан упаковал чемодан. После переезда он купил себе кое-что из одежды, и одного чемодана явно не хватало. Дафни сказала, что перешлет ему остальные вещи.

— Будешь дома к Рождеству. Встретишь в кругу семьи. Это хорошо.

— Видимо, да…

Чемодан оказался тяжелым, намного тяжелее, чем тогда, летом, когда он сюда переехал. Он купил другой и поедет с ним. Наверное, дело в возрасте. За последние три недели он постарел не на месяцы, а, наверное, на годы. Он редко смотрелся в зеркало, но теперь… На него глядел настоящий старик, человек, который уже не мог сам о себе позаботиться.

Он вдруг спросил себя, нужно ли прощаться с Дафни. Поцелуй в щеку выглядел бы оскорблением. Алан встал и просто сказал:

— До свидания, Дафни.

— До свидания, — ответила она и кивнула.

Алану показалось, что в ее прощании прозвучали более печальные нотки, чем если бы она назвала его по имени. Она стояла в дверном проеме, пока он спускался вниз по ступенькам. Дойдя до ворот, он обернулся. Он подумал, что еще никогда не видел столь грустного лица. Ничего не сказав, он лишь махнул левой рукой и вышел на улицу. Остановив первое же такси, он попросил отвезти его к Мраморной арке у Центральной линии метро.

Самый короткий день наступил и прошел. Уже сидя в поезде, Алан вспомнил о том, как Розмари приехала в дом Дафни. Как она упала на столик и опрокинула бокал с вином. Тогда она заявила, что ненавидит его, но он знал, что на самом деле Розмари его любит. Вот зачем она приехала — попытаться вернуть его. Теперь, как только он окажется наконец дома, он приложит все силы, чтобы выглядеть в ее глазах примерным мужем. Как давно он не говорил, что любит ее, а ведь это хочет слышать любая женщина, сколько бы лет ей ни было. Как давно он ничего ей не покупал и никуда не выходил с ней. Разве что в один из дешевых ресторанчиков на Хай-роуд. Что ж, можно все исправить, но задача перед ним стоит трудная. Слишком много всего произошло за последнее время… Алан вздохнул. Ему не хотелось думать о Дафни, но ведь совсем недавно он не мог больше думать ни о чем и ни о ком. Он вел себя как влюбленный без памяти мальчишка и совсем забыл, что уже давно стал стариком.

Семь тридцать вечера. Уже совсем стемнело, и на небе сияла луна. На станции стояло свободное такси. Водитель забрал у него чемодан и положил в багажник. Лоутон был очень красивым местом. Алана всегда удивляло, что, хотя городок находился на окраине Большого Лондона, и здесь попадались старинные здания, росло много древних деревьев, имелась станция метро и автобусный маршрут, проходящий по главной дороге, Лоутон никогда не причислялся к красивым лондонским пригородам. Таким, как Хэмпстед, Хайгейт, Чигуэлл или Далвич. Но к примеру, многоквартирный дом, где он жил — жил, и будет жить дальше! — был одним из вполне привлекательных зданий, построенных с десяток лет назад, когда архитектура вновь вышла за рамки серой обыденности.

Он дал водителю щедрые чаевые и занес чемодан в подъезд.

В его квартире горел свет. Он заметил его из окошка такси. Выйдя из лифта, Алан поставил чемодан на пол и нажал на кнопку звонка. Ему пришлось позвонить еще раз, прежде чем дверь открылась.

— Розмари, — сказал он. — Рози…

Она посмотрела на чемодан. Потом подняла голову.

— Что ты здесь делаешь?

— О, только не надо, Рози. Я ведь здесь живу.

— Жил. Но больше не живешь. Извини, у меня ужин стынет. Спокойной ночи.

Она захлопнула дверь прямо у него перед носом! Он позвонил снова. Потом еще раз. Потом долго сидел, не понимая, что делать дальше. Взяв чемодан, он спустился вниз. Оказавшись на улице, он поднял голову и увидел, что свет в квартире погас. Стоп! А где же его ключи? Куда он их подевал? Неужели засунул куда-то в чемодан и с тех пор ни разу не вынимал? Присев на скамейке, он положил рядом чемодан и открыл его. Ключа нигде не было. Перекладывая с места на место одежду и обувь, он вспомнил, что это новый чемодан. Ключ наверняка был в старом, с которым он явился в дом Дафни…

Становилось холодно, и верхушка каменной ограды вокруг сада покрылась инеем. Он попытался собраться с мыслями. Куда теперь? В гостиницу? Или к кому-нибудь из приятелей?

Если на время остановиться у приятеля, то утром он мог бы приехать к Розмари и все объяснить: что он вернулся, что больше никуда не уйдет и никогда ее не бросит. Он вытащил телефон и позвонил Морин. Та ответила — правда, ему показалось, не слишком дружелюбно, — что он может остановиться в Кэрисбурк-хаусе, но всего на одну ночь.

Чемодан был очень тяжел. Он с трудом нес его по Хай-роуд, затем повернул на Йорк-хилл. В этот еще довольно ранний час Лоутон был пуст. Единственными, кто попался ему на пути в этот будний вечер, оказались какие-то подростки в капюшонах — из тех, кто обычно слоняется по подъездам, курит всякую дрянь, пьет энергетики и дешевое пиво.

— Что, заблудился, старик? — усмехнулся один из них.

Алан удивился, почему всегда считал это место вполне комфортным для проживания.

Глава двадцать шестая

К Рождеству все в жизни, так или иначе, меняется. 22 декабря Дафни улетела в Севилью, где остановилась в гостинице «Альфонсо XIII», договорившись с подругой, давно живущей в Испании, встретиться за рождественским ужином.

Дочери Мелиссы приехали навестить мать. Льюис остался у нее. Еще несколько дней назад он даже не мечтал о такой жизни. Ему очень понравилось, как хорошо здесь к нему отнеслись. За день до Рождества он выехал в город и позаботился о том, чтобы никто не остался без подарка.

Майклу снова позвонили из «Урбан-Грейндж», сообщив, что у его отца снова сильное недомогание и, возможно, он захочет его повидать. Он тут же приехал, однако застал Уинвуда-старшего за обедом, и тот не изъявил желания разговаривать. Вернувшись домой, Майкл позвонил Кэролайн Иншоу. Сказал, что если она хочет побеседовать с Джоном Уинвудом, то откладывать не стоит.

Это выглядело нелепым и абсурдным. Джон Уинвуд вот-вот собирался перешагнуть столетний рубеж. Он мог умереть не то что в любой день, а в любую минуту. Если бы только он умер… Для него это было бы лучше всего. Так было бы лучше и для всех остальных — ради всеобщего спокойствия. На Рождество к Майклу, как обычно, приехали его дети. Джейн начала звонить ему еще за неделю, обещая приготовить любимую индейку и привезти подарки. Ричард тоже позвонил. Он собирался остаться на Рождество, а на следующий день сразу же улететь в Сиэтл, где открывается какая-то конференция. Каждому из них Майкл купил по айподу — прежде всего потому, что такая вещь в принципе сейчас необходима и продается в любом салоне связи. В Сочельник он набрал номер Дафни и получил в ответ следующее сообщение: «Мы с Аланом расстались. До второго января я в Испании».

На Рождество выдалась умеренно холодная и влажная погода. Накрапывал дождь. Ричард уехал в Сиэтл. Весь предыдущий день он загружал всю музыку, которую только отыскал в отцовском доме, на свой новый «Айпод». Он был просто в восторге от подарка. Джейн, наоборот, не раз говорила, что никогда не научится обращаться с таким устройством. Она поблагодарила отца, но призналась, что считает себя настолько безнадежной в этом деле, что даже не вытащит это медиаплеер из коробки, не говоря уже о том, чтобы заставить его воспроизводить музыку. Майкл думал, что с ним, должно быть не все в порядке, поскольку после отъезда детей он почувствовал облегчение.

Его отец не умер. Утром 10 января Майкл даже задумался, не стоит ли что-нибудь подарить старику на день рождения. Но тут же возненавидел себя за то, что такое взбрело ему в голову. Последний раз подарок отцу он сделал в 1943 году, на Рождество. Собственно, сам подарок купила мать, и сейчас он уже не помнил, какой именно. Она сунула его в руки мальчика и заставила завернуть.

С Кэролайн Иншоу они договорились встретиться прямо в «Урбан-Грейндж». В 10 утра. Он приехал туда на двадцать минут раньше. Через четверть часа пришла Кэролайн, и они вместе направились в апартаменты Джона Уинвуда. Майкл заранее предупредил отца о своем визите, поэтому старик ждал его. Он постучал в дверь, — правда, не знал, зачем он это сделал, и понял, что допустил очередную глупость. Ответа не последовало, и Майкл почувствовал, что у него пересохло во рту.

Картина Дюрера «Руки молящегося» по-прежнему висела на стене, но теперь уже — на более видном месте. Сидя в кровати, сидя в своем передвижном кресле, направляясь в ванную, Джон Уинвуд всегда мог иметь эту репродукцию перед глазами, и Майкл теперь понимал, что старику это доставляло удовольствие.

Когда они вошли, отец сидел в своем кресле. На нем была новая одежда. Видимо, кто-нибудь из персонала «Урбан-Грейндж» специально по его личным поручениям делал для него покупки. Возможно, это Даррен или одна из сиделок. Майкл поморщился, размышляя о том, что служащего попросили найти и купить темно-синие брюки и рубашку с розовыми и белыми узорами и высоким воротником, чтобы скрыть шею. На ногах у старика красовались цветные кроссовки. Кэролайн Иншоу, видимо, пораженная необычным видом столетнего человека, впилась в него взглядом.

— Доброе утро, мистер Уинвуд, — сказала она. — Как вы себя чувствуете?

Уинвуд-старший хрипло засмеялся:

— Так же, как и всегда. Чем могу служить, леди? Не знаю, зачем я вас об этом спрашиваю. Я и так уже знаю. Спрашивайте дальше…

— Пожалуйста, расскажите, известно ли вам что-нибудь о жестяной коробке с кистями рук мужчины и женщины? По данным экспертизы, она была спрятана приблизительно в тысяча девятьсот сорок четвертом году.

Джон Уинвуд вздохнул.

— Вы очень красивая женщина. Как жаль, что вам приходится тратить свое время на беседы об отрезанных руках и коробках.

Майкл увидел, как лицо Кэролайн побагровело.

— Мистер Уинвуд, вы не могли бы все-таки ответить на мой вопрос?

— Ну хорошо. Да, мне это известно. — Старик вздохнул, и в глазах его мелькнул недобрый огонек. — Это я положил в коробку эти руки. Я их отрезал. У меня, должно быть, имелась на то какая-то причина, но я уже забыл. Давно это было. Рука женщины принадлежала моей жене, а мужская — одному парню по имени Джонсон, Клиффорд Джонсон. Это был ее любовник. Но что мне было делать? — Он выглядел весьма довольным собой. — Я обнаружил их в постели. Сначала я задушил мужчину. Ведь если бы первой я убил ее, то он вполне мог со мной расправиться. Потом я убил Аниту и отрезал им руки. Я уже сказал, что не помню, зачем это сделал. Наверное, просто так…

— Мистер Уинвуд, — спросила пораженная Кэролайн, — это… правда, или вы так шутите?

— Вы находите это забавным? Ну что ж, о вкусах не спорят. Я выгнал потом кучу детей из подвала недостроенного дома. Среди них был и мой сын. Потом, пробравшись туда, я спрятал коробку с руками в таком месте, где, как мне казалось, ее никто не найдет. И оказался прав. Можно мне продолжить?

— Да, пожалуйста…

— От него я потом избавился. — Уинвуд-старший хмуро кивнул в сторону Майкла. — Отправил к своей двоюродной сестре Зоу. Это была мягкая, сентиментальная женщина, которая не могла иметь собственных детей. Итак, моя жена была мертва. Я продал дом, как только закончилась война, и снова женился. Никто не задал мне никаких вопросов. Я говорил, что овдовел, и это была правда. Мне поверили. Я женился на женщине по имени Маргарет Льюис. Ее муж погиб на войне, где-то в Северной Африке, в местечке под названием Мерса-Матрух. Ей остался большой дом и целая куча денег, даже не знаю, сколько точно. Тысяч сто. В то время это были огромные деньжищи. Все видели, как я безумно любил ее…

Она запала на мою внешность. В то время я был очень красив, и это было главное. — Он с интересом посмотрел на Кэролайн Иншоу. — С такой, как у вас, внешностью, вы, видимо, хорошо меня понимаете. «Срывайте розы поскорей»[27]… Я всегда так и делал. С двадцати трех лет я больше нигде не работал. Потом доктор сказал, что у меня шумы в сердце. Так или иначе, Маргарет прожила долго, потом, наконец, умерла. Я женился на другой богатой женщине — еще более богатой, — которую звали Шейла Фрейзер. Ее увлечения и заботы меня абсолютно не трогали. Меня никогда не интересовали ни бабочки, ни эти… которые едят одежду… моль, кажется? В общем, насекомые, дикая природа, растения, деревья и все прочее. Я терпеть не мог ее разговоров о листьях, рыбе, выдрах и прочей чепухе во время обеда. Она умерла — и к ее смерти я уже отнесся небезразлично, хотя сейчас не стоит об этом… К тому времени я уже был прекрасным пожилым джентльменом. Так меня называли. Мне не хотелось больше жить одному, и тогда я отыскал лучшее место в этой стране, где за мной смогли бы ухаживать и позаботиться как следует. С тех пор я живу в этом роскошном приюте. Я продал дом и получил кучу денег. После моей смерти останется кругленькая сумма. Она достанется ежам. Я тебе уже говорил, Майкл… Кто бы подумал, что я дотяну до ста лет? Ну хорошо, почти до ста. Вы собираетесь предъявить мне обвинение?

Он внезапно стал выглядеть намного моложе. Конечно, восемьдесят лет — не тот возраст, когда человека можно считать молодым… Но сейчас Уинвуду-старшему можно было дать не больше восьмидесяти.

— Да, собираюсь, — ответила Кэролайн. — Но мне хотелось бы задать вам еще пару вопросов. Вообще-то вам понадобится адвокат. Вы в состоянии отправиться со мной в Лондон? Желательно прямо сейчас.

— Я никуда не выезжал отсюда уже восемнадцать лет. Раньше я выходил. У меня была одна подруга в деревне, и я навещал ее. Какое это было время! Есть одна старая песня, которую пела моя мать, — когда мужчина думает, что любовь прошла, он встречает свою последнюю любовь. Да, замечательное время! — Он тяжело вздохнул. — Нет, я не думаю, что смогу поехать в Лондон. Это слишком далеко. Мне нужно подумать. Майкл, передай мне стакан воды. Он стоит на столике, возле кровати…

Майкл почувствовали, что не может даже пошевелить ногами. Они сделались тяжелыми, как будто окаменели.

— Я же сказал, передай мне стакан воды, — заворчал его отец. — Давай, живей. Не просить же мне о таком пустяке даму?

Майкл с трудом поднялся, но едва не потерял равновесие. Слегка покачиваясь, он подошел к столику, поднял стакан и отнес отцу. Джон Уинвуд неотрывно следил за ним немигающим взглядом. Майкл отвернулся от него, снова сел, но вместо того, чтобы вновь посмотреть на отца, опустил голову, обхватив ее ладонями. В комнате стало тихо, затем Кэролайн издала слабый стон. Широко раскрыв глаза, она как будто задыхалась. Майкл поднял голову. Его отец пил воду из стакана, но при этом что-то судорожно глотал…

— Заприте дверь, — проговорил Джон Уинвуд. В руке у него блеснула небольшая бутылочка.

— Нет, — ответил Майкл, не понимая, в чем дело. — Я не могу…

— Слишком поздно, сынок…

Бутылочка выпала из рук отца, упала на ковер и прокатилась по ковру. Старик резко осел, его лицо исказилось. Он начал задыхаться, издавая скрипучие и булькающие звуки. Кэролайн в ужасе вскочила на ноги. Майкл бросился к двери, распахнул ее настежь и закричал в коридор:

— Эй, там, кто-нибудь! Скорее сюда! Нам нужна помощь!

Даррен пришел очень быстро, затем появилась Имоджен, потом мужчина, которого Майкл видел впервые. Прошло всего пять минут, но было слишком поздно. Незнакомый мужчина, оказавшийся врачом, спросил:

— Что он принял?

— Он сказал мне, что это цианистый калий. У него якобы имелся запас цианида, когда он переехал сюда. Я тогда не поверил. Но видимо, напрасно…

Врач попросил, чтобы Имоджен сопроводила Майкла и Кэролайн Иншоу вниз. Он собирался присоединиться к ним через десять минут. Их провели в какую-то серую комнату. Ни один из них не произнес ни слова, все просто сидели и ждали.

Доктор появился даже немного раньше, чем истекли обещанные десять минут. Майклу он понравился больше, чем Стефани.

— Вскрытие тела, конечно, все покажет, — сказал врач. — Но он принимал обыкновенный аспирин. Смерть от цианида выглядела бы совершенно по-другому. — Он вздохнул и покачал головой. — Вероятно, это был все-таки сердечный приступ.

— Так, значит, его смерть не имела никакого отношения к таблетке, которую он проглотил?

Кэролайн Иншоу, казалось, была разочарована, но все еще потрясена.

— Никакого, — ответил врач. — Это не первый его сердечный приступ, но… последний.

— Он думал, что в молодости у него были шумы в сердце, — вмешался Майкл.

Но никто не обратил на его замечание ни малейшего внимания.

Хотя Норман Бэчелор был очень плох, и врачи давали крайне неутешительный прогноз, он все-таки выжил. Даже приехал проведать своего брата Стэнли, потому что теперь именно его жизнь находилась под угрозой. У него был рак поджелудочной железы, и врачи уже ничего не могли сделать. Стэнли почти целый день проводил в постели. Когда приехал Норман, он лежал в кровати с верным Спотти. О смерти Джона Уинвуда объявили в крошечной заметке в газете — и то только потому, что старику почти исполнилось сто лет. Стэнли видел ее в «Дейли-Миррор», но Элен прочитала ее первой, а Норман просто еще раз повторил.

Норману очень нравилось, как готовит Элен. Раньше — очень стыдясь, — он думал, что Стэнли скончается до 5 января. На этот день он как раз забронировал себе билет на поезд «Евростар», отправляющийся во Францию через Ла-Манш. Он присел на краю постели Стэнли, хотя и Стэнли, и Элен просили его не делать этого. Когда он встал, чтобы взять себе чашку чая, его тело вдруг пронзила страшная боль. Лицо его исказила гримаса, ноги подкосились, и он со стоном рухнул на пол. Спотти залаял и соскочил вниз. Подбежала Элен, но ничем помочь уже было нельзя. Норман был мертв. Позже Стэнли готов был поклясться, что последние слова брата были о том, что он родился на кухонном столе.

Перед Богоявлением Льюис сказал Мелиссе, что ему нужно домой. Все остальные уехали, и ему тоже нужно было уехать.

— Но почему? — удивилась Мелисса. — В этом нет никакой нужды, если только у тебя дома нет кого-нибудь важного дела.

— Ну, в общем-то, ничего такого…

И он остался. В ту же ночь он перешел из отдельной спальни, в которой ночевал с Сочельника, в спальню Мелиссы. В марте позвонила Норин Леопольд, и ему посоветовали пригласить ее в Чисуик. Норин, которая оказалась тихой и довольно сентиментальной женщиной, сказала им с Мелиссой, что они настолько романтичная пара, что у нее, глядя на них, просто душа радуется. Ньюмену она рассказала, что Анита Уинвуд все-таки отказала Джеймсу Рэйменту. Льюису хотелось знать, получилась ли у дядюшки любовная интрига с Анитой, но Норин была из разряда женщин, которых в Лондоне считали «старомодными». Когда он спросил, она ответила, что ничего не знает о подобных вещах. Рэймент был ее отцом и не стал бы рассказывать дочери подробности о своих любовных приключениях. Джеймс только заметил, что был рад ее отказу, ведь иначе он бы никогда не повстречал ту милую девушку, которая потом стала их матерью.

Норин упомянула о том, что Джеймс был инженером. Скорее даже автомехаником, подумал Льюис. Однако он преуспел, начал собственное дело, и его семья ни в чем не нуждалась.

— Он часто говорил о вас, — сказала Норин. — По его словам, вы были единственным англичанином, по которому он искренне скучал.

Льюис вспомнил, что его родители в 1944 году предоставили Джеймсу на несколько месяцев комнату, а тот использовал ее вовсе не по назначению и притом совершенно бесплатно. Однако Норин ему понравилась, и в последующие дни они с Мелиссой показали ей основные достопримечательности столицы: лондонский Тауэр, Национальную галерею, музей Мадам Тюссо, где они оказались самыми пожилыми посетителями. Все трое дважды сходили в «Хэрродс»[28] и проехались в вагоне первого класса до Брайтона. После этого Норин отправилась в пятидневную экскурсию на Корнуолл, а Льюис и Мелисса поженились.

Стэнли Бэчелор умер в больнице Сент-Маргарет всего через семь дней после смерти его брата Нормана.

— Ну вот! Еще на две вдовы больше стало… — проговорила Морин. Она нисколько не сожалела, что ее невестку постигла та же беда. Члены поредевших семей и родственники встретились на похоронах Стэнли. Вообще пожилые люди ходят на такие мероприятия гораздо чаще, чем молодежь. Кто-то предположит, что подобные ритуалы задевают их за живое, и, возможно, окажется прав. Они лучше, чем молодые, понимают, что похороны — тоже часть жизни. Ее последний штрих. У стариков в этом деле большой опыт, о похоронах они знают все. И здесь для них не бывает никаких сюрпризов.

Как Морин и Элен, Розмари тоже пришла на похороны Стэнли. Пришел и Льюис со своей новой женой Мелиссой. Все так уставились на нее, что со стороны казалось, будто они рассматривают отреставрированные фрески или лепнину в кафедральном соборе. Мужчины сошлись во мнении, что старик Льюис все-таки молодец, всем дал фору. А женский вердикт сводился к тому, что у Мелиссы, по меньшей мере, одна подтяжка на лице. Самым неожиданным гостем стал Майкл. Его отец недавно умер в приюте. Все знали об этом, и некоторые сочли его появление дурным тоном. А кто ему сказал про похороны? Этого никто не знал. На самом деле ему позвонила Морин. Дафни не пришла. Должен был явиться Алан, и находиться здесь им вдвоем было бы неудобно.

Алан действительно собирался прийти. Несколькими неделями раньше Дафни выслала ему второй чемодан с вещами, и именно в нем лежал черный как смоль, почти новый костюм, который он и собирался надеть. Все это время он жил один, но его чувства к Розмари изменились. Он предпринимал отчаянные усилия возвратиться в квартиру на Трэпс-хилл. Он жаждал вернуться к ней. На него нахлынули воспоминания, разные мелочи, которые преследовали его ночью, во сне, и лезли в голову днем, когда он выходил в магазин за едой или сидел в одиночестве в своей небольшой квартирке, которую недавно снял. Звук ее швейной машинки, вид какого-нибудь нового платья, которое она только что сшила, ее рыбный пирог… Алана беспокоило, что большинство из тех, кто пришел на похороны и хорошо знал его, справлялись о Розмари. Может быть, она нездорова? Разве они не знали, что они уже много месяцев живут отдельно друг от друга? На эти вопросы он отвечал уклончиво и ушел домой до того, как нужно было прощаться с усопшим у края могилы.

Квартира-студия, которую он снял на Бакхерст-хилл, была крохотной, едва больше комнаты. Кухней служило несколько небольших ящиков, встроенных в стену, рядом с дверью в санузел с душем. Никакой ванной здесь, естественно, не было. Он стремился по возможности чаще выбираться из этой клетки на улицу. Поэтому сразу же воспользовался поводом и пришел на похороны Стэнли. Придя домой, он решил подумать, как ему поступить дальше. Видимо, нужно было предпринять еще одну попытку. Но как? Явиться к Розмари в квартиру на Трэпс-хилл и попросить прощения? Ну хорошо, сказать, что он любит ее, что всегда любил, что, видимо, он оставил ее в каком-то помешательстве… Через некоторое время Алан заснул. На этот раз ему приснилось, что он вернулся к жене. Это было в восемь часов субботним утром. Розмари поднесла ему чашку чая, приговаривая, что наступает прекрасный день. А потом предложила повидать вместе Фрею и ее ребенка. Когда Алан вскочил, поняв, что это был всего лишь сон, по щекам его скатились две крупные слезы.

Счастливая Розмари возобновила знакомство с несколькими сверстницами, с которыми давным-давно училась в школе. Оказалось, что Сильвия и Памела вдовы, причем неплохо обеспеченные своими покойными мужьями. Теперь все трое подружились и стали вместе ходить в кино, театр, даже записались на курсы французского — возраст здесь был не помеха — отправлялись по выходным на автобусные и речные экскурсии, покупали билеты на книжные ярмарки.

Во время одной из таких увеселительных поездок Розмари Алан усиленно строил планы своего возвращения в прежнюю квартиру. Свой старый чемодан, который прислала Дафни, он оставил в съемной квартире-студии. Ключа в нем он так и не нашел. Видимо, он все-таки был потерян. Возможно, ключа в чемодане вообще не было.

Итак, он приехал. Перед этим он долго ломал голову, нужно ли купить цветы. Но потом решил все-таки обойтись пока без них. Как бы то ни было, дома никого не оказалось. Для Алана это было горькое разочарование. Он предпринял еще одну попытку, уже днем, в среду на следующей неделе.

Розмари была на дневном спектакле, и на этот раз в сопровождении мужчины, которого тоже звали Алан. Они познакомились на литературном фестивале в Харрогите. Алан, с которым она все еще состояла в браке, предположил, что было бы все-таки разумнее зайти утром, и решил это сделать в понедельник.

Он никак не мог избавиться от дрожи. Словно молодой любовник, он проснулся в четыре утра и потом, ворочаясь, не мог сомкнуть глаз. А вдруг Розмари снова укажет ему на дверь? Например, увидит в окно и не захочет впускать к себе? Но он все равно должен это сделать, ему нужно туда пойти.

Розмари открыла ему дверь. Она улыбалась, на ней было новое платье, — явно не из тех, которые она обычно шьет. Она выглядела намного моложе, чем тогда, когда они виделись в последний раз, и эта мысль Алана не обрадовала.

— Рози, — проговорил он, — можно мне войти?

Она кивнула, все еще улыбаясь.

В квартире ничего не изменилось. Она была такой же, какой он оставил ее, уходя. Он присел, и Розмари тут же предложила выпить кофе. Видимо, все будет хорошо, все наладится, мелькнуло у него в голове. Она налила ему кофе, и он сразу отметил, что кофе стал намного вкуснее и ароматнее, чем прежде. Значит, в его отсутствие она научилась его варить…

Она даже постройнела, сделалась более очаровательной. Алан не переставал удивляться. Может быть, всего этого он раньше просто не замечал?

Розмари присела и принялась рассказывать о каком-то спектакле, который недавно посмотрела, и о литературном фестивале в Йоркшире.

— И что же, ты одна отправилась в театр? — удивился Алан. — Что ж, молодец…

— Я отправилась не одна.

Фраза звучала очень просто. Но по спине Алана пробежала дрожь. Выпив кофе, он сказал, что живет в квартире-студии, но теперь решил оттуда съехать. Ведь какой смысл там жить одному? Да и арендная плата высокая…

Розмари взяла поднос и отнесла на кухню. Вернувшись, она напомнила, что кажется, у него остался ключ «от этого места».

— Да, ключ у меня действительно был, но вынужден признаться, что я его где-то потерял. Ума не приложу, куда он мог подеваться.

— Ладно, это уже не имеет значения, правда? — ответила Розмари. — Тебе ведь он не нужен. Но мой совет: лучше все-таки не съезжать из той квартиры-студии. Если только ты не подыщешь себе что-нибудь получше.

— Розмари… Рози, я подумал, что мне нужно вернуться сюда. К тебе… Я очень хочу.

— Нет-нет, не садись. Была рада с тобой повидаться, но через десять минут должна уходить. Ну что, а ты к себе, в студию?

— Рози, позволь мне вернуться.

— Нет, Алан, не думаю. Так не пойдет. Ты бросил меня без особых на то причин, а теперь я говорю тебе «нет». — Она распахнула входную дверь. — Пока, Алан. Я уверена, что мы еще с тобой встретимся.

Он снова наступил на те же грабли, что и несколько недель назад. Этот отказ с ее стороны, видимо, окончательный, решил он.

Алан понятия не имел, что теперь предпринять. Ни сейчас, ни в будущем.

Глава двадцать седьмая

Пока Джон Уинвуд был жив, и связь с ним поддерживала только Зоу, Майкл всегда думал об отце со страхом в душе и пытался — более или менее успешно — не вспоминать о нем. Как только Зоу умерла, обязанность поддерживать связь легла на него. Старик совершенно испортил ему жизнь одним только своим существованием. Но начало этому он положил еще тогда, когда Майкл был ребенком. Теперь Уинвуда-старшего не стало. Майкл почувствовал себя намного счастливее, чем когда-либо. Ведь даже когда у него была любимая Вивьен, был жив его ненавистный отец, он знал о его существовании, которое само по себе могло навлечь на него, на его жену и детей какую-нибудь беду. Такую, о которой никто ничего не подозревал. Его отец обладал уникальной аурой зла. Но теперь его нет и никогда не будет. Даже такой, как он, не сможет воскреснуть из царства мертвых.

Без отца, без его угрюмого присутствия, Майкл вдруг понял, как любит своих детей. Когда кто-нибудь из них навещал его, он по-настоящему наслаждался их присутствием и вообще жизнью. Он с нескрываемой радостью обнял Джейн, подробно расспросил ее о делах Ричарда, справился о его новой жене, о недавно родившемся ребенке. Поинтересовался, когда же, наконец, сын познакомит его со своим семейством? Оказывается, Джейн снова выходит замуж? Ну, надо же! Он поздравил ее, сказал, что рад за нее, и попросил как-нибудь познакомить с женихом.

Приблизительно через два или три месяца после того, как он получил известие от Розмари, что Алан теперь живет где-то в Эппинге, Майкл неожиданно встретил Дафни Джоунс. Это произошло в кафе «Лавилл». Для него она всегда была Дафни Джоунс. В это кафе он пришел впервые. Он никогда не принадлежал к той категории людей, у которых вошло в привычку покупать себе утром кофе в пластиковом стакане, накрывать крышкой и потягивать, сидя в кафе, или взять с собой домой или на работу. Но он решил взять себе кофе, выйдя из автобуса № 46, следующего к станции «Уорик-авеню». Просто из автобуса, остановившегося рядом с кафе, он неожиданно заметил Дафни. Она сидела за столиком на балконе и, видимо, наслаждалась великолепным видом проложенного внизу канала, воды которого в блеске солнца, медленно текли в сторону виднеющегося вдали моста. Совсем как в Венеции.

Улыбнувшись, она пригласила его к себе за столик. Такой улыбки он не видел на лице женщины с тех пор, как потерял любимую Вивьен.

— Как ты думаешь, если венецианцы приедут сюда в отпуск, они будут польщены или разочарованы?

— Наверное, они все-таки не приедут, — усмехнувшись, ответил Майкл.

— В детстве мы жили с тобой по соседству и даже встречались в водоводах, играли вместе. Но не помню, чтобы разговаривали о чем-нибудь серьезном. Но тогда мы были еще слишком юны, верно? Что же тебя сюда привело?

— Замечательный автобус номер сорок шесть, — усмехнулся Майкл. — Собирался где-то дальше выйти и пересесть на метро. Только вот уже забыл, куда собирался. Пообедаем вместе?

Она согласилась.

Три месяца спустя он уже добрую половину своего времени проводил у нее, в доме на Гамильтон-террас. Он был счастлив. Комнату Вивьен он запер, открывая лишь, когда приезжала Джейн с мужем.

Примечания

1

Голландская болезнь вяза — грибковая болезнь, поражающая деревья семейства вязовых и вызывающая их массовую гибель.

2

Давид Риццио (Риччо) (ок. 1533–1566) — итальянец, личный секретарь и фаворит королевы Шотландии Марии Стюарт, зверски убитый заговорщиками-протестантами.

3

Эдуард V (1470–1483) и его брат Ричард Йоркский (1473–1483), сыновья английского короля Эдуарда IV. В 1483 г. парламент издал закон, которым объявил принцев незаконнорожденными. Ставший королем Англии дядя принцев, Ричард III, поместил их в лондонский Тауэр. Судьба принцев неизвестна, считается, что они умерли или были убиты в Тауэре.

4

Джейн Грей (1537–1554) — некоронованная королева Англии с 10 по 19 июля 1553 г. Правнучка короля Генриха VII имела лишь призрачные шансы прийти к власти. Однако в 1553 г. смертельно больной Эдуард VI отстранил католичку Марию от престолонаследия и назначил наследницей протестантку Джейн. Но Мария подняла мятеж в Восточной Англии, и Тайный совет, оценив соотношение сил, низложил Джейн. Джейн Грей и ее муж были заключены в Тауэр и приговорены к смерти за измену.

5

Warlock (англ.) — волшебник, колдун, маг. — Прим. пер.

6

Широкая улица в северо-западной части Лондона. Названа в память о сражении 1806 г. при селении Мейда в Италии, где английские войска одержали победу над французскими. — Прим. пер.

7

Многоквартирные дома для людей пенсионного возраста. В таких домах есть персонал, который можно в любое время вызвать по телефону.

8

Детская игра, в конце все играющие оказываются в «доме», набитом, как коробка сардин.

9

Документальный сериал о модных бутиках и шопинге.

10

Кому от этого польза? (лат.)

11

Библия. Ветхий Завет. Песнь песней Соломона.

12

Spot (англ.) — пятно.

13

Десерт из клубники со взбитыми сливками.

14

Тэмми Уайнетт (1942–1998) — американская кантри-певица, исполнительница хита «Оставайся со своим мужчиной». «Он всего лишь мужчина» — цитата из этой песни.

15

«Спэм» — марка мясных консерв, появившаяся в 1937 г. и во время Второй мировой войны, ставшая одним из основных продуктов питания солдат американской армии. До сих пор служит предметом шуток гурманов.

16

Вид морских моллюсков.

17

Итальянский виноградный алкогольный напиток крепостью от 40 до 55 %.

18

Слова царя Ахава из Третьей книги Царств цитирует герой в романе Дж. Оруэлла «Да здравствует фикус!».

19

Крупнейший универмаг на Оксфорд-стрит.

20

В феодальной Англии — свободные землевладельцы.

21

В 1980 г. англиканская церковь выпустила новый молитвенник для «альтернативных форм богослужения».

22

В Евангелии от Луки некий сотник просит Иисуса исцелить его слугу словом, не утруждаясь приходом к больному, и говорит: «Ибо я и подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает».

23

Орудие для пыток — четыре колеса с вбитыми в них железными остриями. Колеса крутились в разные стороны и перемалывали все, что попадало между ними.

24

Raiment (англ.) — одежда.

25

Эррол Флинн (1909–1959) — голливудский актер, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х гг.

26

Перевод Александра Величанского.

27

«Срывайте розы поскорей, подвластно все старенью» (пер. А. Лукьянова) — из поэмы Роберта Геррика «Девственницам: спешите наверстать упущенное». Поэт, прославляя радости молодости и весны, советует отбросить скромность и скорее надевать подвенечный наряд, потому что молодость быстротечна и все «ближе миг заката».

28

Известный универмаг в Лондоне, один из самых фешенебельных универмагов мира.

Content

Рут Ренделл
Эксгумация юности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания