Владимир Матэр

Золотой дракон

Рисунки М. Паукера

В узком кругу военных разговор рано или поздно обязательно пойдет о службе. Так было и на этот раз. Когда преодолели «первую полосу» застолья — тосты в честь именинника, вспомнили о недавних тактических учениях. Но жены и взрослые дети явно заскучали, и это заметил один из гостей, подполковник.

— Послушайте, друзья, — заметил он. — Не всегда же мы только тем и занимались, что воевали или учились воевать. Было время — влюблялись. Хотите, расскажу одну историю? И поскольку среди нас сегодня молодежь, то, наверное, не лишне будет заметить: все, что происходит с нами в молодости, имеет значение куда большее, чем мы иногда предполагаем.

Согласие было единодушным. Наверно, еще и потому, что подполковник слыл человеком с неудавшейся личной судьбой. В свои сорок восемь лет он был холостяком и, кажется, не собирался жениться, хотя и нравился женщинам.

— Вы конечно знаете новый микрорайон в западной части города. Лет пять или шесть назад на месте двенадцатиэтажного красавца стоял небольшой бревенчатый домик с застекленной верандой. Их, похожих один на другой, много было рассыпано там.

Домик таился в глубине, на задворках, среди огородов, которые давно уж никем не возделывались и зарастали в ожидании своего часа лопухами.

Когда в последний раз я пришел туда, дом показался мне грустным, покинутым и совершенно облысевшим: не росла уже под его окнами раскидистая черемуха. Черные ветки ее почему-то всегда представлялись мне руками, с мольбой воздетыми к небу.

А в ту весну — начало нашей истории — черемуха цвела с какой-то безудержной радостью. Огород, двор, скамья — все кругом было устлано белопенным цветом. И сам дом в лунную ночь, казалось, плыл вместе с облаками в загадочную даль.

Может быть, я выражаюсь слишком старомодно, но все было именно так…

За год до события, о котором я хочу рассказать, мы с Николаем, я звал его тогда Николкой, окончили военное училище и служили в войсках — командовали взводами. Две маленькие звездочки на золотых погонах, портупея через плечо, широкий офицерский ремень — все это вызывало у нас великую гордость за принадлежность к офицерскому корпусу.

Николай был моим самым близким и единственным другом. Вместе мы учились в ремесленном, позже вместе работали на одном заводе, в один день были призваны в армию и направлены в военное училище. И там служили в одной роте, в одном взводе, в одном отделении.

После окончания училища, к нашей радости, мы получили назначение в один военный округ. Но Николая оставили служить в областном центре, а я оказался в отдаленном гарнизоне, в небольшой уральской деревушке с мягким лесным названием.

Я не завидовал другу. Напротив, даже жалел его. Потому что не в городе становятся истинными солдатами.

В день расставания мы дали клятву: хоть раз в год, но обязательно встречаться. И пусть весенний май будет нашим месяцем встречи.

Мы ведь были мужчинами, черт побери. На перроне щелкнули каблуками, взяли под козырек и пожали руки: сдержанность — признак мужественности. Потом уж, в вагоне, я смахнул слезы…

И вот он — май. Столько событий произошло за эти месяцы!

Николай, только что сменившись с караула, встречал меня на вокзале. Как и при расставании, мы взяли под козырек и, не удержавшись, расплылись в улыбках.

Самым достойным местом отметить встречу, по нашему общему мнению, был, конечно, ресторан. Только там, казалось, можно проявить свою несомненную взрослость и независимость.

Мы заняли столик на двоих рядом с оркестром. Заказали коньяк, который терпеть не могли, но слыхали, что его пьют солидные люди. И целую вазу шоколадных конфет, которые все еще обожали.

Звучала музыка. Плавно вращался зал вместе с набившейся в него публикой. И весь мир, такой благожелательный, тоже вращался вокруг нас — мы являлись центром.

Было уже поздно, когда головы мужчин, словно по велению, стали поворачиваться в сторону двери. Разумеется, повернулись и мы. Прежде увидели громоздкие часы над входными дверями. Они показывали ровно двадцать два ноль-ноль. А под часами… Под часами, щурясь и улыбаясь, стояли три женщины в непривычных, невиданно длинных вечерних платьях. Две — так себе, обыкновенные, и не очень молодо выглядевшие. А вот та, что стояла посредине… У меня перехватило дыхание, а друг мой достал носовой платок, аккуратно сложенный вчетверо, и промокнул крутой лоб, не обронив ни слова. Но я-то давно знал язык его жестов и понял, что Николай тоже в смятении.

…Они заняли столик неподалеку от нашего. Там вскоре появилась бутылка лимонада и три пирожных.

— Николка? — сказал я вопрошающе.

— Не отпустят, — ответил он. — Она им нужна.

В это время заиграла музыка. К их столику подлетела целая стая ресторанных завсегдатаев. Разных возрастов и достоинств. Не утерпел и я. Длиннее всех на голову, в кителе с золотыми пуговицами, я, конечно, обратил на себя внимание. Она встала и сделала шаг мне навстречу.

В молодости такие победы вызывали у нас гордое сознание собственной исключительности. Я посмотрел сверху вниз на своих соперников и вывел девушку в круг танцующих.

— А как вас зовут? — спросила она, танцуя.

— А вас?

— Женя.

— Женя! — Меня прорвало и понесло… — Честное слово, вы такая девушка. Как в старинных романах. Вы «Айвенго» читали? Вы непременно стали бы королевой турнира…

— На ноги наступаете, — нахмурившись, перебила она.

— Извините. Правда, Женя. Ну что тут хорошего в ресторане?! Кривые рожи и женщины… — опрометчиво убеждал я.

— Ну уж! — возразила она.

— То есть, конечно, нельзя обо всех, — я понял, что допустил оплошность. — А мы с другом показали бы, чего вы заслуживаете. Пойдемте, Женя, к нам за столик.

— Ну, прямо, — недобро сказала Женя. — Какой скорый!

Тут музыка кончилась, пары стали расходиться, а я все еще не выпускал ее из рук. Она безуспешно пробовала высвободиться и заалела, возмущенная. На нас начали оборачиваться.

— Так, да?!

— Женечка…

— Королева, да?!

— Честное слово!.. — Я был, как в бреду.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Идем! Отпусти руку.

Я познакомил ее с Николаем, усадил за столик и бросился к буфету. Уже без опаски. Потому что ее подруги теперь были с кавалерами. Я купил немного муската, апельсинов, яблок и еще шоколадных конфет. На все деньги, которые остались…

Мы угощали ее и танцевали наперебой.

Мало-помалу неловкость и напряжение рассеялись. Всем нам стало легко, просто и весело. Мы будто бы знали друг друга уже давно, смеялись по всякому пустяку, дошло до того, что я стал называть нашу новую знакомую Женькой.

Стрелки на часах незаметно подобрались к двенадцати. Мы с Николаем посидели бы еще, до закрытия. Так и планировали. Чтобы потом побродить два часа по ночному городу и — на вокзал: к утру мне следовало приехать в часть. Но теперь с нами была Женька.

— Поздно, — сказал Николай. — Пора домой, Женечка. — Он произнес эти слова с такой отеческой строгостью и, как мне показалось, нежностью, что я невольно испытал укол ревнивой зависти. Он всегда умел — теперешний полковник и доктор технических наук — точно и ко времени сказать то, что, может быть, и раньше, но беспорядочно бродило в моей голове. В мужской дружбе один всегда верховодит, сам о том не догадываясь.

На вешалке мне подали ее пальтишко. Далеко не новое…

— Женя, — сказал я, когда мы вышли из ресторана, — обещай больше никогда не ходить сюда с этими… твоими подругами. И вообще…

— Ну уж, никогда, — ответила она, капризно поведя головой.

— Никогда, Женька! Только с нами! Изредка…

Самыми достойными людьми для меня в то время были военные. Ведь только недавно закончилась война. А кто ее выиграл?! И я считал — все относятся к военным точно так же. И Женька, конечно.

— Если ты станешь слушать нас, — сказал я, — мы познакомим тебя с нашими друзьями. Мировые парни, офицеры.

— Вы сами мировые, — заверила Женька.

Держа нас под руки, она шла, пританцовывая.

— Мы — вне конкурса… Если хочешь, будем вместе ходить в театр, кино, в музеи. Правда, Николка?..

Мы проводили ее до того самого домика с застекленной верандой на берегу реки. Сырым холодом потягивало с поймы. Тревожно и недобро поблескивали оконные стекла, вода в размытых колеях.

Разбежавшись, Женька перелетела через большую лужу и замерла. Вышедшая из-за туч луна осветила ее фигурку, край искристого платья.

Сколько мне было тогда? Двадцать три…

От города до станции, где мне следовало сходить, всего шесть часов езды. А там еще двенадцать километров, если идти напрямик, через лес, — и вот он, наш гарнизон. В общем, пустяк. Я спокойно успел к началу занятий, и не было усталости от бессонной ночи. Только бодрость и радость. Может быть, по этой причине я даже получил в тот день благодарность от командира полка за занятия со взводом. Все-то было легко, все клеилось…

В июне Женьке исполнялось девятнадцать. Мы с Николаем получили приглашение. Женька сообщала мне об этом в коротеньком письме и спрашивала, в какой день лучше устроить «сабантуйчик».

Она спрашивала об этом меня, и аккуратные, ровные, ученические строчки письма казались полными особым смыслом…

На крыльце дома с черемухой встретила нас мать Женьки, пожилая, хлопотливая, растерянно взволнованная.

— Проходите, гости дорогие, — говорила она. — Рада с вами познакомиться. Женечка мне рассказывала. Ждет вас…

Из комнат доносились веселые голоса. Мы с Николаем, достав бархотки, которые носили за голенищами, наводили глянец.

— А как прикажете величать? — спрашивала мать. — Отчества, простите, не знаю вашего.

В это время на пороге появилась Женя — в легком коротком цветастом платье. С улыбкой на губах и в глазах. Неотразимо милая.

Я забыл свое отчество, забыл начисто. Меня же в самом деле никто нигде по отчеству не называл. Для начальников и своих солдат я был «товарищ лейтенант».

— Ну что вы, — с трудом преодолевая смущение, ответил я матери Жени. — Зовите меня просто по имени.

— По-родственному, стало быть, — сказала мать с понимающей улыбкой.

Эти слова привели меня в состояние беспомощно глупого блаженства. Я подумал, что Женя ведь и в самом деле может быть моей…

Стол с вином и закусками был приготовлен на веранде. Три парня и три девушки стояли перед распахнутыми окнами и оживленно болтали, смеясь и потягивая сигареты. Но даже табачный дым не мог перебить запаха черемухи. Уже поблекшие цветы источали острый аромат.

Мне показалось, что насмешливый разговор у окна каким-то образом касался меня и Николая.

— Вот, — сказала Женя, — знакомьтесь, — И представила нас своим друзьям. Ресторанных подруг среди них не было.

Наше появление вызвало настороженность.

— Не стесняйтесь, — говорила Женя. — Будьте, как дома.

— А не в казарме, — не лучшим образом сострил один из парней.

Мы с Николаем посмотрели на него. Он начал было похохатывать, но примолк.

Тут на веранде появилась еще одна девушка, и все внимание переключилось на нее.

— Чего опаздываешь? — накинулась на нее Женя, но, увидев блеснувшее в волосах девушки украшение, ахнула и закачала головой:

— Какая штука! Просто чудненько!

Я не знал, было ли таким уж чудненьким украшение, но блестело золотом оно здорово. Три головы дракона, изогнув шеи, взирали свирепо и хищно.

Вскоре последовала команда садиться за стол, и обстановка мало-помалу разрядилась. Лица повеселели. Парни снова стали посмеиваться, потирать руки и рассказывать всякую всячину. Не очень, чтобы… Но смеялись все. Было досадно только, что Женя заняла место хозяйки во главе стола, а не рядом со мной.

Потом завели радиолу. Женя танцевала самозабвенно, без передышки. Со всеми. Лицо раскраснелось, глаза блестели. Лихо веселая, она была еще краше.

А парни мне не нравились. Пошловато вели себя. Допускали вольности с Женей. И сердце мое сжималось.

Однако все откатилось прочь, когда мы оказались с Женей наедине. Не знаю, как это случилось. Может быть, даже случайно. Мы сидели на скамье под старой черемухой с руками-ветками, воздетыми к небу. Волнующе близко светились Женины глаза. И то, что чувствовал я, словами не передать…

Женя все основательней входила в мою жизнь. Я засыпал и просыпался с мыслью о ней. На стрельбище, проверяя в мишенях пробоины, сделанные солдатами, видел ее профиль. Никому не говорил, чтобы не показаться смешным, но в пении птиц на заре мне чудился ее голос. И наконец понял и сказал себе, что влюблен.

Так вот, значит, что такое любовь! Когда забываешь о себе, когда ради нее готов, не задумываясь, броситься в огонь. Не спрашивая, зачем, для чего это нужно. Когда нестерпимо хочется быть лучше, стать необыкновенным, достойным любви.

Я уже твердо решил, что начну готовиться к поступлению в военную академию, и, мечтая, видел себя умудренным боевым офицером, рядом с которым под руку гордо шагает Женя.

Но временами меня одолевала мрачная ревность. Мне виделась Женя с ее ресторанными подругами, с парнями, вроде тех, которые были у нее на дне рождения. Равнодушно нахальными, беспечно веселыми. И от таких видений избавиться было не просто.

Вспоминался и детский восторг Жени, когда она увидела блестящее украшение подруги. После дня рождения я обегал все галантерейные магазины города: хотелось доставить Жене радость, да разве сразу найдешь то, что нужно?

Но месяца через три золотого дракона я все-таки добыл. На окраине небольшой, полузаброшенной деревушки, где наша рота расположилась на привал после учебной атаки, оказался бревенчатый магазинчик. Крыльцо в три ступени, мощная решетка на окне-бойнице, выцветшая вывеска. На прилавках и полках лежали конфеты, пряники, мануфактура, под стеклом — разные украшения. И среди них, хищно изогнув шеи, — золотой дракон. Представляете мою радость? Дракон, разумеется, был не золотым, из позолоченного стекла, но блестел. И впечатление в самом деле производил.

— Что, сынок? — спросила меня однажды мать, пряча руки под фартуком. — Никак собираешься привести в дом молодуху?

— Собираюсь, мама, — ответил я.

Мать бессильно опустилась на табуретку, и по ее щекам покатились слезы.

— Ну что ж… Пожалуй, пора, — сказала она. — Ты появился на свет, когда отцу не было и двадцати пяти… — И задумалась. — Царство ему небесное.

— Мы редко видимся, мама. Она живет в городе… — И тут впервые я подумал с обидой, что судьба несправедлива ко мне, забросив в медвежий угол, откуда можно выбраться не чаще двух раз в месяц.

— Была бы девушка хорошая, — сказала мать. — А это, — она увидела украшение, которое я извлек из полевой сумки, — ей?

Я согласно мотнул головой.

— Чадушко ты мое любезное! Да кто же дарит девушке такое страшилище? Неужто нет получше?

Мама не знала, что этот дракон так нравится Жене.

— Не страшилище, мама, а произведение искусства, — ответил я с досадой, невольно принимая сторону Жени, хотя понимал, что дракона вернее было бы назвать произведением ширпотреба.

Мать посмотрела на меня, вздохнула и утерла слезу.

— Коли серьезно затеяли, теперь все у вас пойдет по-своему.

То, что Женя станет моей женой, для меня было решенным. Только я все еще никак не осмеливался сказать ей об этом и возлагал большие надежды на золотого дракона. Мне казалось, он поможет в трудном разговоре.

Поезд прибывал в город слишком рано, чтобы идти прямо к Женьке. И потому с вокзала, как и обычно, я направился в офицерское общежитие, где жил Николай. Он уже собирался на службу.

— Как тут у нас дела? — спросил я вместо приветствия, имея в виду прежде всего Женьку.

Он будто бы не слышал моего вопроса. Но спустя некоторое время промолвил уклончиво:

— Видел как-то раз… издалека… Шла… — и перевел разговор на другую тему.

Что-то обидное почудилось мне в Колькиной недоговоренности.

…Женя в простеньком халатике, с косынкой, накинутой на плечи, перетянутая, как оса, пробиралась меж грядами своего огорода.

Солнце заливало землю. Женя обратила к солнцу лицо и потянулась.

Я не знаю, доводилось ли вам испытать это удивительное изумление, когда покоряет одна какая-нибудь маленькая деталь в облике любимой женщины, в ее одежде, в жесте. Если нет, вряд ли вы любили…

Я не мог оторвать глаз от Женьки. И стоял у забора, любуясь, пока она не скрылась за домом.

Она даже не услыхала звука щеколды и, когда я вошел во двор, сидела, задумавшись, на скамье, лузгая семечки.

— Жень, здравствуй!

Она испуганно обернулась, стряхнула с колен шелуху.

— Здравствуй. — И улыбнулась обрадованно.

Я в то время, как уже говорил, копил в себе человеческие добродетели, чтобы нравиться ей. И твердо не был уверен, что лузгать семечки во дворе неприлично, хотя знал — в трамвае, например, никак нельзя. Женина приветливость меня ободрила, и потому, как тогда после ресторана, я ринулся делиться с ней скромным своим багажом по части воспитанности.

— Но я же не в трамвае, — с капризной гримасой сказала она, выслушав сбивчивые мои рассуждения.

— Так не о трамвае и разговор, — растерянно промолвил я.

Женя обиженно отвернулась. И тут я вспомнил о золотом драконе.

— Жень! Ты погляди.

Даже не взглянув, она небрежно отвела мою руку.

Меня иногда озадачивала ее непоследовательность. Женя могла в мгновенье сменить гнев на милость. И наоборот.

— Ты зря сердишься, Женя. Так нельзя, — сказал я, чувствуя, что во мне все обрывается и меркнет солнечный день.

— Посмотри.

Увидев золотого дракона, она поднесла пальцы ко рту и, враз изменившись, глянула на меня распахнутыми бархатными признательными глазами.

— Ты… это мне?

— Конечно, тебе. Кому же еще?

Она порывисто схватила игрушку, чмокнула меня в щеку и убежала хвастаться подарком перед матерью.

Вместе с теплом Женькиных губ я успел уловить запах табака, исходивший от ее волос.

Незаконченность, неопределенность Колькиной фразы и запах табака на миг соединились горькой пугающей нитью. Мне вдруг представились те, ресторанные девицы. Все, все, что угодно, но неверности, как человек военный, я простить бы не мог. Кровь бросилась в голову.

Я попытался отогнать подозрения. Ведь ревность, как мне было известно из книжек, унижает человека. Вскоре мы уже мирно, по-родственному, как говорила ее мать, пили чай на веранде.

Но самого главного я не сделал. Не сказал, что люблю ее, что хочу, чтобы стала она моей женой. Не сказал, потому что не я, а золотой дракон вызвал у нее такое доброе настроение.

«В следующий раз, — решил я. — В следующий раз — обязательно!»

Сама судьба шла навстречу. Удача ведь, как и беда, в одиночку не ходит. Не успел я вернуться в полк, как меня вызвали в штаб и вручили командировочное предписание. И вот я снова поехал в город, значит — и к Жене. Теперь уже полный смелости. С твердым намерением. А мечты опережали одна другую. Целую неделю мы будем вместе. Я сделаю ей предложение. Я скажу ее матери об этом. И останусь у них в доме на правах жениха. Целую неделю под одной крышей!

Я не стал звонить с вокзала Николаю. Зачем? Теперь можно позвонить прямо Жене. Сейчас же скажу ей…

— Женя, — закричал я, услыхав родной, сипловатый спросонья голос.

— Что так рано? Я еще в постели… А правда, чудненько мы покутили вчера… — И осеклась. Она принимала меня за кого-то другого. И только сейчас поняла ошибку.

В сердце мне стучало ее настороженное, испуганное дыхание.

Не помню, повесил ли я трубку…

Я встретил ее однажды. Года через три или четыре. Яркие губы. Пустые глаза. Громкий смех. И усталость… сквозь порывистые жесты…

Вот и все.

Она умерла, не дожив до тридцати. Меня известили об этом: я получил по почте бандероль. В ней был тот самый золотой дракон и записка, написанная чужою рукой: «Она просила, когда ее не станет, переслать вам эту безделушку».

Ума не приложу, откуда был известен адрес войсковой части, в которой я тогда служил.

Content

Владимир Матэр
Золотой дракон