Сроковский Станислав

Оклот

Оклот

Люди крадучись бежали к своим домам, захлопывая двери, посматривали в окна, не идет ли кто-то чужой, а, увидев незнакомого человека, подпирали дверные ручки колами и никому до утра не открывали двери.

Дядя Антон был органистом. Однажды утром, идя за водой, он увидел приклеенный к колодцу листок бумаги, а на нем нарисованную виселицу и повешенного на ней человека с надписью Смерть ляхам. У него встали волосы на голове дыбом от страха. Забыв про ведро и коромысло, он быстро вернулся домой бледный и трясущийся. Тетя Елена хлопотала о топке, а их двухлетняя доченька Эмилька и старший сын Михаил спали в большой общей кровати.

– Леночка – сказал, заходя в избу – плохо. Надо бежать.

Тетя подняла большие грустные глаза и застыла.

– Уже и у нас около колодца бумага и виселица – сказал, скрежеща зубами. – После евреев будет наша очередь. Позавчера Яник, вчера Липшиц, сегодня мы, а завтра все – перечислял он нервно, сжимая кулаки.

Тетка не издала ни звука. Она водила испуганными глазами за кружащим по избе мужчиной и дрожала.

– Леночка, они не шутят – твердо сказал дядя. – Это уже в девятый либо десятый раз они показывают когти. – Смотрел на свои пальцы и считал, кто, когда и сколько бумаг увидел в деревне. – И смотри, кого выбирают?! – Подошел к тете. – Хенрик Козляк – учитель, Анна Бильская – библиотекарша, Юлек Князь – клубный в школе, Антон Гуза – лесохозяйственный, Болек Глаз – лесник, Марсель Палух – начальник хора, Зенок Холева – сельский староста, Вацек Яник – лавочник, Бартек Липшиц – церковный сторож.… Ну и теперь я, органист. Пристали к нам, чтобы мы бежали и оставили им свое имущество, дома, магазины, клубы, коней, инвентарь, поля, леса, землю. Есть часть правды в том, что говорят в деревнях, что на севере украинские банды режут поляков, иначе не было бы этих угроз на колодцах и заборах. Да, Леночка, это знак, чтобы собрать вещи и бежать – хрипел.

Тетка Лена еще шире отрыла свои красивые глаза, и казалось, что она не понимает, что ей говорят. Наконец она сказала:

– Может быть, это только для устрашения.

– Для устрашения? – Дядя изменился в лице. – Для какого устрашения, женщина?! Ты не видишь, что виселицу готовят! – крикнул. И начал осматриваться вокруг, как бы хотел пол дома забрать с собою.

Тетя Елена стояла поражена. Она забыла про огонь, который начал затухать. Только немного погодя она подошла к Эмильке, поправила ей подушку и вернулась на кухню, а, увидев, что огонь затухает, она подула тлеющиеся поленья – раздувая пламя.

Дядя ходил вокруг нее с опущенной головой и тревожным лицом.

– Может пойти к старосте? – размышлял он вслух. – Это умный человек и скажет, что делать.

– Видишь, староста Зенок пренебрег всеми этими предупреждениями, и в голову ему не приходит бежать. Может это какой-то ребенок шутит с этой бумагой.

– Ребенок говоришь? – Задумался он. – Тогда почему этот ребенок выбирает самых важных людей в деревне, а не таких нищих, которым до весны не за что прожить, как Сажа, Купиш или Юзек Брдык? Нет – надул губы – здесь работает чья-то голова покрепче! – Посмотрел Антон на тетку и сказал: – Пойду я к старосте.

Тем временем настало ясное, теплое утро. Приближалось время нестерпимой жары; была середина лета, начиналась жатва, и уже на рассвете деревня оживала. Мужики шли с серпами и косами в поля, за ними тянулись женщины с детьми, а дальше скот, коровы и козы, лаяли собаки, блеяли овцы, а в воздухе продолжался танец воробьев, ласточек, ворон, сорок и жаворонков. Из-под межи удирали зайцы, а около леса паслись косули. Аисты на высоких и тонких как палки ногах охотились за лягушками, а на берегах дороги свои холмики возводили кроты. Как будто ничего не предвещало несчастия, но чувствовалось атмосферу напряжения. Мужики шли в поля с опущенными головами. Женщины молчали, а церковный колокол в полдень звучал зловеще.

Дядя вернулся от старосты подавленным. Он узнал, что за Галичем тоже кто-то сначала вешал бумаги с виселицей, а потом, ночью, бандеровцы подожгли польские дома, а жителей истребили всех до одного. Косами, ножами, бритвами и топорами они отсекли головы, отрубили руки и ноги, а пилами расчленили тела. На стенах домов и придорожных камнях темнели большие пятна крови и сохли раздробленные мозги. Услышав все это, тетю начало тошнить.

– Староста говорил – рассказывал дядя далее, смотря озабоченно на тетю Елену – что бандиты брали младенцев за ноги, один ставал с одной стороны, а второй с другой и разрывали тела либо разбивали головы о камни.

Тетя Елена тряслась, держа руку на устах. Потом подбежала к Эмильке и накрыла ее своим телом, как бы она защищала ее от ударов вилами. Проснувшийся Михаил таращил глаза и выглядел, как бы его разбудили из кошмарного сна.

– Уже на деревни под Станиславовым напали – говорил дядя. – Староста пройдется по домам и скажет, чтобы каждый сделал себе укрытие. Этой ночью мы прячемся кто, где может, потому что все может случиться. После завтрака я выкопаю яму и этой ночью мы в ней спрячемся.

Тетя поставила на столе завтрак – хлеб с маслом и сыром, молоко и по кусочку жареной колбасы. Михаил вскочил с постели, помолился и бросился к тазу, чтобы умыть лицо. Эмилька потягивалась, и медленно открывала веки, и протягивала руки к тете Елене. Позавтракали они в молчании, а на удивленный взгляд Михаила дядя буркнул, что они пойдут копать землянку, потому что так надо и даже не объяснял почему, а Михаил покачал головой и послушно ответил, что если надо, то надо и он послушается отца.

До поздней ночи они копали в коровнике за конюшней глубокую яму, соответственно накрывая ее досками и бревнами, потом они пошли в курятник и сделали другое укрытие, на всякий случай. Дядя Антон решил, что будет лучше, если они спрячутся отдельно, он с Михаилом в одном месте, а тетя Елена с Эмилькой в другом. Если одно укрытие обнаружат, может второе будет сохранено.

– Тебя, Леночка и Эмильку, мы спрячем глубже – сказал он. – Потому что ты женщина, а Эмилька маленькая, ребенок, и вы не в состоянии сбежать, если вас найдут, а мы с Михаилом это другое, мы сильные и если придется бежать, мы дадим стречку в хлеба, и нас не догонят. Хлеба сейчас много, высокие ланы ржи, ну и кукурузы хватает. Я все обдумал.

Потом он велел тете взять толстый платок и одеяло для Эмильки, воду в фляжке для питья, несколько ломтиков хлеба на всякий случай и фонарь, который он купил на Рождество, другой возьмет он с Михаилом и они спрячутся в коровнике. Там их никто не будет искать.

Тетю и Эмильку они завели после ужина в курятник, где они построили специальное укрытие в глубине, за курами, которого не было видно даже, если кто-нибудь открыл бы широко дверь и посмотрел внутрь. Они шли один за другим, отец и сын, а потом мать и дочка, подкрадывались, согнувшись, как будто над их головами находилась низкая крыша. Их длинные тени вдруг раздвоились в разные стороны, они приостановились и осторожно посмотрели друг на друга. Когда дядя открыл дверь, закудахтали куры, и неожиданно пропел петух. Они остановились как вкопанные, боясь шевельнуться. Казалось, что кто-то наблюдает за ними. Дядя осторожно осмотрелся вокруг, но никого не заметил. Он открыл двери курятника пошире, куры захлопали крыльями, вокруг темно, хоть глаз выколи. Дядя включил фонарь, и длинный сноп света показал им дорогу. Куры, сидящие на лестнице, зашевелились. Тени с крыльями заиграли на стене. Маленькая Эмилька тихонько постанывала, но она не разрыдалась, предупреждена, что эту ночь она проведет с курами, которых днем гоняла во дворе. Когда они уже ложились в стог сена, который дядя накрыл клеенкой и мешками, тетя Елена крепко обняла Эмильку и начала ее качать. Дядя и Михаил медленно удалились, закрыв за собой курятник.

За конюшней дядя поднял голову и посмотрел на далекое, черное небо, полное тайн и мерцающих иголок света. Потом он долго прислушивался. Царила глубокая, ночная тишина. Она казалась страшной, как бы скрывающей в глубине своей черной сердцевины все горькие и мрачные загадки мира. Они вошли в навозную яму, накрылись одеялами и засыпали дыру изнутри соломой. Как только улеглись, прислушиваясь гудящей тишине, Михаил зашипел. Огромная крыса вскочила на его тело и промчалась по его груди. Михаил стиснул зубы, схватывая отца за плечо. Где-то тикали невидимые часы. Они лежали свернутые калачом, легко ошеломлены, с поджатыми ногами и напряженно прислушивались. Сон долго не приходил. Несколько других крыс пролетело над ними, словно они устроили соревнования по прыжкам в длину. Дядя и Михаил уснули только под утро, но скоро проснулись.

Их разбудили крики, призывы и страшный шум снаружи, а до их носов дошел запах гари. Они осторожно выползли на край ямы и застыли. Изо всех сторон пылало заревом. Деревня горела. Горячий воздух гудел над их головами. Какие-то страшные типы, будто призраки с косами, вилами и топорами, вытаскивали из жилищ, конюшен и сараев перепуганных, бледных мужчин, плачущих женщин и рыдающих детей, убивая их безжалостно. Дядя Антон поймал Михаила за плечо и почувствовал, что сын весь трясется. Дядя еще крепче его обнял и прошептал:

– Они нас не найдут.

Порывы ветра метали снопы искр, обрушивались крыши, падали стены и целые хаты, а мощное пламя поглощало дом за домом, как призрак смерти; вылетало из черноты труб и темных туч дыма и гари, и перебрасывалось между стрехами, зажигая дом за домом. Между жилищами метался на черных крыльях опаленный дьявол, виляющий огненным длинным хвостом, тянущий за собой смерть и ужас. А некое другое чертово отродье вытаскивало как раз из укрытия старосты маленького мальчика со светлыми волосами и разбивало его о придорожный камень, раскалывая его голову на две половины. Третий изверг, надутый, с больным, блестящим глазом нес на плече заржавленную пилу и издевательски смеялся.

– Полячки, сало с вас треба зробити – ворчал он как собака и напирал вперед как призрак из черной бездны. А когда ему другие слуги ада бросали у ног мужчин с горящими головами, подзывал к себе других, скалил желтые зубы и схватывал пилу; остальные придерживали жертву и пилили ее как бревно. Пила, заржавленными зубами врезалась в живот мужчины, и выдергивала ему кишки, желудок, сердце, внутренности вылезали наружу, а призрак волосатой лапой хватал топор и отсекал голову, руки и ноги, а потом сваливал корпус в пламя, тело начиналось шипеть и трещать, а призрак, метясь среди огня и дыма, хохотал, держась за живот. А когда в его руки попадала женщина, он срывал с нее платье и вколачивал в ее живот острый кол, шипя от радости:

– Шо тобе еще треба, проклята полячка?!

А когда женщина в судорогах била головой в камень, он, все время, хохоча, вбивал в ее чрево второй кол и добивал сапогом, прокалывая тело так, что кол входил в землю. Но и того было ему мало. Он раздавливал каблуком лицо, а потом, вскакивая на живот, выдавливал на коже черные печати смерти.

Михаил дрожал всем телом, а дядя прижимал его к земле и шептал: – Не смотри, сынок, не смотри – заслонял вид, но возможно, что напрасно, так как Михаил уже ничего не видел, только трепетал от страха, дрожал и стучал зубами, и выглядел как человек, который нашелся в стране сумасшедших и с открытым ртом смотрит, ничего не понимая. Мир зароился от извергов, видений и призраков. Привидения проскакивали между горящими домами, сараями и конюшнями и хохотали страшным, диким смехом, который превращался в бульканье. Стоны умирающих, рев темноты и страшные глаза дьявола, превратили эту страну в бездну ада. И когда казалось, что зло исчерпало свои возможности, дядя и Михаил увидели что-то, что сдавило от ужаса грудь, ум отняло.

Вот из горящего курятника высунулись два тонких силуэта – маленький ребенок и тонкая, высокая женщина. К ним подскочили два крупных типа и потянули в сторону поля, где стояли сжатые снопа ржи. Дядя почувствовал, что на его голову свалилась черная гора. Михаил скулил как щенок.

– Тихо! – зашипел выбивающийся из сил дядя. – Если нас найдут, то все погибнем, они и мы.

Михаил пытался стиснуть зубы, но не смог. Зубы судорожно стучали от ужаса. Они смотрели, как два бандита тянут в поле Эмильку и тетю Елену. Обе они крепко держались друг друга за руку, и надо было насильно дернуть, чтобы оторвать ребенка от матери. Эмилька рыдала, размазывая ручками слезы на лице. Елена смотрела с ужасом в сторону кучи навоза.

– То шо, Михайло?! – отозвался тяжелый, массивный тип, смотря на Эмильку. Ее светлые волосы развевал ветер. Ее красивые голубые глазки переполнены были слезами. Изверг скалил зубы в жестокой улыбке.

– То шо, Михайло? Шо скажешь? – обратился ко второму мучителю. – На дытыну или просто в огонь?

Дядя сразу понял, о чем они говорят, и хотел выскочить, чтобы быть вместе с Эмилькой и Леночкой, но Михаил повис на его руке изо всех сил. Рванулся дядя, но напрасно. Он посмотрел на сына и увидел в его лице признаки помешательства. Глаза расширены, щеки мертвенно-бледные, в глубоких, черных зрачках огонь.

– Шо? – заревел, заливаясь смехом, тот, кто спрашивал, указывая Эмильку.

Дядя Антон знал, что на дытыну обозначает разорвать ребенка за ножки, а просто в огонь смерть в огне. Все в нем бушевало. Там, в поле, верная смерть, а здесь сын, Михаил, который от этого ужаса сошел с ума. Пойду, выскочу, и меня разрежут пополам пилой, и Михаила замучат, размышлял. Если бы сразу пуля в лоб, я бы вышел. Но так… Михаил в ад попадет. Вырежут ему половые органу, язык вырвут. Нет, не могу, не могу! А бандеровец играл Эмилькой. Он брал ее за руку и вел к огню, а потом отступал, смотря, как Елена плачет и отчаивается. Позже подходил к Елене.

– Смейся, польска пани – издевался. – Смейся, смейся!

Бросал ее на колени и велел лизать сапоги. Елена лизала. Дядя закрывал глаза. Михаил тихо выл. Наконец толстяк прошептал что-то другому, и тот исчез за горящими домами, но скоро вернулся с длинной веревкой.

Дядя окаменел.

Боже! Их повесят!

Однако у бандитов были другие планы. Один из них принес два больших снопа ржи и бросил ребенку у ног. Толстые, волосатые лапы разорвали жгут. То же самое они сделали со вторым снопом. Потом палач соединил оба снопа и сделал один большой сноп. Велел привести ребенка с матерью. Дядя Антон зажмурил глаза, не понимая, что они собираются делать. Некоторое время ему казалось, что это что-то вроде игры, шутовской игры, насмешки над бессильными людьми, но тотчас он понял дьявольскую мысль и схватился за голову. Все происходило на его глазах, а он не мог ничего сделать. Михаил, вцепившийся в его плечо, дрожал, но ничего не произнес, как бы умер внутри.

Тем временем два бандита развязали сноп и впихнули внутрь ребенка и женщину, а потом заново связали жесткой веревкой. Такой способ связи звали оклотом. Никто не знал, откуда взялось это название.

– Ну, шо, Михайло? – говорил толстый. – Дытынка буде хныкати. Побачишь?

Дядя сжал кулаки.

Палач поджег сноп, и, отодвинувшись на несколько шагов, пожирал взглядом полыхающее пламя. Он слышал крик женщины, стоны ребенка – и хохотал.

Дядя и Михаил чувствовали угар горящего тела и слышали, как трещит умирающая плоть.

Дядя поседел, а Михаил онемел.

И дар речи никогда больше к нему не вернулся.

Content

Сроковский Станислав Оклот

Оклот