Киз Дэниел

Войны Миллигана (ЛП)

Эта книга посвящается всем уцелевшим, живущим таясь или открыто, и тем, кто дает им надежду.

Благодарности

Многие из тех, кто встречался с Билли Миллиганом и навещал его в период, описываемый в книге, щедро делились со мной своими воспоминаниями и переживаниями. Хотя большинство этих людей хорошо узнаваемы по ходу повествования, я считаю важным выразить им мою глубокую признательность за оказанную мне помощь.

Для начала я хотел бы поблагодарить людей, которые давали мне интервью и предоставляли мне (или подтверждали) подробности о событиях, упомянутых в книге.

Покойного доктора Дэвида Кола, директора Афинского центра психического здоровья; Аллена Вогеля, директора центра судебной медицины в Дейтоне; доктора Джудит Бокс, директора регионального отделения судебной медицины; доктора и психиатра Стеллу Кэролин; и доктора Шейлу Портер, психиатра, доктора наук. Покойного адвоката Гэри Швейкарта, адвоката Рэндалла Дана (и членов его конторы), адвоката Алана Голдсберри и его помощника Стивена Г. Томпсона. Детектива Уилла Зибелла из полиции Беллингхема, а также Тома Коула из Беллингхема, который помог мне прояснить ход событий во время побега Миллигана в штат Вашингтон. Танду К. Бартли, которая дала мне большое интервью после свадьбы с Билли, до того, как она его бросила, предоставив мне драгоценные сведения об обстоятельствах их брака.

Наконец, я выражаю благодарность Мэри за то, что она доверила мне свой дневник и разрешила опубликовать в этой книге отрывки из него, а также Джеральду А. Остину, который стал для Билли спонсором, работодателем и агентом.

Важную роль в возникновении, написании и публикации этой книги сыграли и другие люди. Я бы хотел поблагодарить Лу Ароника из издательства «Bantam Books» за его веру в мой замысел, Дженнифер Херши за тщательную вычитку с разъяснениями и адвоката Лорена Филда за уместные советы. Я считаю важным выразить признательность работникам агентства Уильяма Морриса, которые поверили в меня и боролись за то, что эта книга увидела свет и была выпущена в других странах: М. Рон Нолта, Марси Поснер, главу международного отдела, и особенно моего неутомимого агента, Джима Штейна, который поддерживал меня и подталкивал меня быть настойчивым в темные периоды, когда казалось, что все летит к чертям.

Тысяча благодарностей Хироши Хаякаве за то, что помог японским читателям познакомиться с историей Билли Миллигана.

И наконец, хотел бы, еще раз, сказать спасибо моим дочерям, Хилари и Лесли, за их поддержку и помощь, а также моей жене, Ори, которая неустанно работала над рукописью и аудиопленками. Ее решимость и острый взгляд оказали мне ценную помощь на протяжении нескольких лет исследований и переписки с редакцией об истории Миллигана.

Остальным, тем — а их много — кто не мог или не захотел быть названным, также спасибо.

…

Пролог

Войны Миллигана

В течение последних двух недель октября 1977 года, с интервалом в несколько дней, в окрестностях университетского кампуса Огайо были похищены три девушки.

Все три жертвы рассказали одну и ту же историю: как только они садились в свою машину, неизвестный мужчина, угрожая пистолетом, уводил их вглубь деревни, затем насиловал.

Менее чем, через сорок часов после третьего похищения, инспектор полиции Коламбуса зачитывал молодому человеку 22-х лет — Уильяму Стэнли Миллигану, его права. Арест «садиста из кампуса» был грандиозным успехом для коммиссариата Коламбуса.

Адвокат одной из жертв, который кичился тем, что не проиграл ни одного дела об изнасиловании, заявил:

— Дело это выигрышное. Действия полиции имели законную силу. Улики, найденные дома у обвиняемого, опознание жертвами и его отпечатки пальцев — у нас есть все, что нужно. У защиты нет ни единого шанса.

Между тем, два молодых адвоката, назначенных защищать Билли Миллигана — Гэри Швейкарт и Джуди Стивенсон — заметили некоторую противоречивость в поведении их клиента.

Испуганный молодой человек, каким Швейкарт его увидел, когда впервые пришел к нему в тюрьму, попросил встречи с адвокатом женского пола, поскольку мужчины его всегда пугали.

Вернувшись в адвокатскую контору, Швейкарт просунул голову в приоткрытую дверь кабинета Джуди Стивенсон и бросил:

— Догадайся, кто попросил о встрече с тобой?

Во второй визит Миллиган выглядел совершенно по-другому: он говорил и вел себя как мошенник-зубоскал.

Позднее Джуди Стивенсон поведала своему коллеге, что по-детски ведущий себя молодой человек, пытавшийся покончить с собой, бросаясь головой на стены своей камеры, нисколько не походил на хулигана в состоянии транса, свернувшегося клубочком.

Посему два адвоката запросили проведения психиатрической экспертизы Маллигана у судьи Джея Флауэрса. Они считали, что их клиент страдает шизофренией и не может быть привлечен к суду. Судья Флауэрс дала указание Юго-западному Центру психического здоровья в Коламбусе провести обследование обвиняемого.

Юго-западный Центр поручил это задание одному из своих терапевтов Дороти Тернер. Психолог довольно быстро поняла, что перед ней — человек, страдающий синдромом множественности личности (СМЛ).

Она встретила Дэвида (8,5–9 лет), который появился, когда начались его страдания. Чтобы побороть муки, Дэвид начал биться головой об стену, пока не потерял сознание. Именно он и открыл Тернер секрет: первый «Билли» (основная личность) поддерживался в состоянии сна, поскольку Артур (англичанин) и Рейджен (югослав) опасались, что если он проснется, то убьет себя, а заодно и их.

Хотя у Тернер и были теоретические познания в области СМЛ, в своей клинической практике она еще никогда не встречалась с подобного рода психическими заболеваниями. Дабы подтвердить свой диагноз, она обратилась к своей коллеге по Юго-Западному Центру — доктору венгерского происхождения Стелле Кэролин.

Чтобы не оказать какого-либо влияния на мнение своей коллеги, Тернер указала лишь на то, что молодой заключенный упоминал «провалы в памяти» на протяжении всей своей жизни. Эта деталь, которую Стелла Кэролин присовокупила к приведенным в медицинском досье Миллигана детским горячкам, навела ее поначалу на предположение, что эти приступы амнезии были вызваны инсультами. Еще не видя молодого человека, она объявила Тернер, что ее пациент, скорее всего, страдает от церебральных проблем и эпилепсии. Ироничная улыбка, появившаяся на губах Дороти Тернер, ее несколько озадачила.

В тюремной комнате для медосмотра Тернер представила своей коллеге Денни, Томми, Аллена и Рейджена. Открыв рот от удивления, психолог находилась в таком состоянии в течение всей встречи, в то время как одна личность за другой брали контроль над сознанием Миллигана. Особенно сильно ее потрясла личность Рейджена.

Тот, обменявшись с ней несколькими фразами, заявил своим резким славянским акцентом, что среди всех людей, которых ему довелось встретить в тюрьме, она была единственной, кто говорил без акцента.

Хотя позднее Стелла Кэролин узнала, что ей полагалось бояться этого Рейджена, она не могла не признать, что эта личность была ей симпатичнее остальных.

С самой первой встречи, она не сомневалась в том, что случай Миллигана подлинный. Впоследствии, уже после того, как доктор Кэролин приняла у себя в кабинете множество других пациентов, страдающих СМЛ, она объяснила:

«Испытав однажды это ни с чем несравнимое чувство, когда вы обнаруживаете наличие множественной личности, вы непременно распознаете его снова.

Речь идет об очень сильном переживании. Вы можете ощутить переключения, изменения в пациенте, а вместе с этим и собственные реакции, которые могут быть достаточно сильными. Это двойственное, ни на какое другое не похожее чувство, смесь сочувствия и сострадания. Впервые я испытала это чувство, когда встретила Билли Миллигана».

После того как Кэролин подтвердила диагноз множественного расстройства личности, Дороти Тернер без промедления позвонила Джуди Стивенсон.

— По закону я не имею права разговаривать сейчас с вами, — сказала она. — Но если вы еще не читали работы доктора Уилбур, почитайте.

Спустя несколько дней начальник тюремной охраны позвонил Гэри Швейкарту домой.

— Вы не поверите, — объявил ему он. — Но с вашим клиентом произошло нечто очень странное. Он кулаком разбил унитаз в своей камере и вскрыл себе вены осколками!

Чтобы предотвратить новые попытки самоубийства, шериф приказал надеть на Миллигана смирительную рубашку. Чуть позже врач проверил состояние заключенного и не поверил собственным глазам. Он вызвал дежурного охранника, чтобы тот подтвердил то, что он увидел: Миллиган выбрался из смирительной рубашки, свернул ее в комок, соорудив из нее подушку, и крепко спал.

Психолог Дороти Тернер пригласила Джуди Стивенсон, чтобы познакомить ее с другими личностями Миллигана. На безупречном оксфордском английском Артур объяснил адвокату, как он помогает наиболее молодым обитателям осознать ушедшее время. Пока они в реальном мире, сказал он им, они находятся «под лучом прожектора». Личность под лучом прожектора контролирует сознание, в то время как остальные члены семьи наблюдают или спят на заднем плане, в темноте.

Стивенсон встретилась с Томми, королем побега; трехлетней малышкой Кристиной (самой младшей в семье); с Денни, подростком, над которым издевался отчим Челмер; с Алленом, говорливым жуликом.

Несколько дней спустя адвокат узнала, что Артур управляет сознанием в спокойное время, когда обитателям ничего не угрожает. Рейджен же появляется в условиях опасности, вроде тюрьмы, в которой он сейчас находился, и решает, кто может завладеть сознанием. Именно Рейджен, хранитель ненависти и защитник внутренней семьи, наделенный силой десяти человек, разбил унитаз.

Гэри Швейкарт был настроен скептически, пока Джуди Стивенсон не познакомила его с разными личностями Миллигана. Адвокат был ошеломлен, но теперь он убедился, что это правда. Гэри не видел другого выбора, кроме как запросить полную психиатрическую экспертизу, чтобы определить психическое состояние Миллигана на момент совершения преступлений, и его вменяемость.

Швейкарт и Стивенсон столкнулись с двумя серьезными препятствиями во время работы над делом: управление по УДО Огайо и государственная клиника для душевнобольных преступников в Лиме.

Так как Миллиган был недавно освобожден по УДО после отбывания двух лет тюрьмы из пятнадцати, на которые он был осужден за кражу со взломом, Джон Шумейкер, глава управления по УДО, распорядился, чтобы его немедленно вернули в тюрьму за несоблюдение условий досрочного освобождения.

Гэри Швейкарт, осознающий все трудности защиты на большом расстоянии клиента с психическим расстройством, особенно таким тяжелым, сумел убедить судью Флауэрса запретить управлению по УДО задерживать обвиняемого, пока он находится под юрисдикцией суда округа Франклин (в Коламбусе) и взят под ответственность Департаментом психического здоровья штата Огайо.

Второй проблемой было убедить Билли пройти осмотр и лечение в психиатрической клинике Коламбуса. Обычная практика в Огайо, во время необходимого наблюдения с целью оценки психического состояния обвиняемого, как и во время возможного лечения, направленного на приведение его в состояние, позволяющее ему появиться в суде, состояла в том, чтобы направить подсудимого в государственную клинику для душевнобольных преступников в Лиме. Заведение, которое, по мнению большинства адвокатов и специалистов по психическому здоровью, было худшей лечебницей в Огайо.

Швейкарт и Стивенсон, убежденные, что Билли не выживет в таких условиях, сообщили о своем беспокойстве судье Флауэрсу. Адвокаты также подчеркнули, что особый характер расстройства их клиента требует более обстоятельной диагностики и специфического лечения. На их ходатайство судья Флауэрс ответил, что Миллиган пройдет осмотр в частной клинике Хардинга в Коламбусе. Доктор Джордж Хардинг, уважаемый психиатр старой школы, беспристрастно относящийся к СМЛ, согласился принять Билли в своем учреждении и сообщить о своих наблюдениях окружному суду.

В течение семи месяцев усиленных и утомительных исследований, Джордж Хардинг консультировался с разными экспертами в области СМЛ со всей страны, особенно с психиатром Корнелией Уилбур, (получившей известность после того, как вылечила Сивиллу, женщину с шеснадцатью личностями).

В сотрудничестве с ней доктор Хардинг раскрыл десять главных личностей Миллигана, среди которых находилось Билли-ядро или «основная личность». Он представил Билли остальным обитателям, что должно было способствовать состоянию, именуемому «общим сознанием» нескольких личностей.

12 сентября 1978-го, после семи месяцев лечения Миллигана, доктор Хардинг отправил судье Флауэрсу девятистраничный отчет, подробно описывающий медицинскую, социальную и психиатрическую историю Билли Миллигана: «Пациент заявил, что мистер Челмер Миллиган жестоко обращался с женой и детьми, и что сам он был жертвой актов садизма и сексуального надругательства, в том числе изнасилования».

По словам пациента, эти события происходили на протяжении года, когда ему было 8–9 лет, большей частью — на ферме, где он находился наедине со своим отчимом. Он боялся, что отчим убьет его, ибо (!) последний угрожал «закопать его на ферме, а матери сказать, что он сбежал».

С помощью своих коллег и книг по психиатрии Хардинг узнал, что почти все случаи СМЛ начинались из-за жестокого обращения в детстве, в частности сексуального насилия. В своем анализе психодинамики болезни Миллигана Хардинг подчеркнул, что самоубийство биологического отца Билли лишило его отцовской заботы и внимания, оставив его мучиться от мощного, иррационального, труднопреодолимого чувства вины, порождавшего в нем тревогу, внутриличностные конфликты и болезненную фантазию.

Таким образом, ребенок стал «легкой добычей для своего отчима, Челмера Миллигана, который злоупотребил потребностью мальчика в нежности и близости, чтобы удовлетворить собственные садистские наклонности…». Хардинг объяснил, что юный Миллиган отождествлял себя с матерью, которую нередко избивал ее муж, из-за чего сам сильно «страдал и переживал». Это отождествление привело к «некоей тревоге из-за расставания родителей, вследствие чего он уходил в свою воображаемую вселенную, столь же неясную и непредсказуемую, как и мир грез. Это расстройство, усугубляемое ужасным обращением, садистскими наклонностями и сексуальным насилием со стороны отчима, породило в Билли разделение личности».

Заключение доктора Хардинга было ясным и недвусмысленным:

«По моему мнению, теперь, после завершения слияния множественных личностей, пациент способен предстать перед судом. Я утверждаю также, что пациент страдает психическим расстройством и что из-за своей болезни не может нести ответственность за преступления, совершенные во второй половине октября 1977 года».

Прокурор округа Франклин, Бернард Явич, согласился с результатами психиатрической экспертизы Хардинга, и судье Флауэрсу не оставалось ничего, кроме как оправдать заключенного. Уильям Стэнли Миллиган вошел в историю американского судопроизводства как первый преступник, совершивший тяжкие преступления, признанный «невиновным из-за невменяемости», так как страдал от множественного расстройства личности.

Флауэс рекомендовал комиссии по исполнению наказаний отправить Миллигана не в Лиму, а в такое учреждение, где смогут справиться с СМЛ, по-прежнему спорным и малоизученным. После изучения дела судья по исполнению наказаний согласился с мнением судьи Флауэрса. Он предписал поместить Миллигана в афинский центр психического здоровья, под наблюдение доктора Дэвида Кола, специалиста по СМЛ.

Хотя во время диагностики, начатой Хардингом, было обнаружено, помимо Билли-ядра (основной личности), еще девять разных людей — всего десять сформированных личностей, разного возраста, пола, уровня IQ, по-разному проходивших предложенные им тесты, — доктор Кол быстро обнаружил существование еще четырнадцати дополнительных альтер-эго.

Тринадцать из них, как выяснил Кол, были вытеснены из сознания и глубоко спрятаны, так как Артур счел их «нежелательными». Благодаря опыту, накопленному за время лечения других больных СМЛ, доктор Кол сумел объединить («cмешать», или «слить») двадцать три обитателя, деливших тело Билли, в одну личность — новую индивидуальность, ранее не существовавшую.

Этот новый человек, объединивший всех членов семьи, помнил все, что делал и думал каждый из них с момента своего появления.

Они называли его «Учитель».

Несмотря на то, что центр психического здоровья Афин предназначался для простых людей, а не для душевнобольных преступников, Миллиган и не думал покидать здание без разрешения доктора Кола. Так как одна из особенностей лечения Билли требовала повышения доверия как к себе самому, так и к терапевту, доктор Кол постепенно предоставил своему пациенту больше привилегий и самостоятельности. Сначала Миллигану разрешалось покидать здание центра только в сопровождении санитара, а позже ему позволили в одиночестве — подобно другим пациентам — совершать короткие прогулки в пределах владений клиники.

Через несколько месяцев он уже мог выбираться в город в компании двух санитаров (чтобы купить необходимые инструменты для рисования, зайти в банк, когда ему нужно было купить холст, или познакомиться с новым адвокатом). Позднее ему разрешили покидать клинику в сопровождении лишь одного санитара. И, наконец, благодаря ролевым играм и инсценировке различных ситуаций, доктор Кол сумел подготовить Билли к самостоятельным прогулкам.

Разрешив все беспокойства по поводу нового этапа, необходимого в лечении Билли, доктор Кол заручился согласием директора центра, предупредил местные правоохранительные органы и сообщил службе условно-досрочного освобождения, что Билли будет покидать больницу в одиночестве.

Начальник службы УДО для взрослых, Джон Шумейкер, продолжал настаивать на постоянном присмотре за Билли Миллиганом и его врачами, что отличалось от его обычного отношения к условно освобожденным душевнобольным.

Когда судья Флауэрс не позволил вернуть Билли в тюрьму из-за нарушения правил условного освобождения, Шумейкер заявил, что Миллиган «выздоровел», и его можно вернуть за решетку еще на лет 30, так как заканчивается срок его предварительного заключения.

В течение некоторого времени прогулки по городу протекали без сучка без задоринки. Учитель гордился тем, что мог сохранить свою личность в целостности, и даже начал свободно общаться со студентами университета в Огайо. Успех терапии, проведенной доктором Колом, убедил Гэри и Джуди, что Билли способен вести нормальную жизнь.

Однако, в отличие от других пациентов, страдающих синдромом множественной личности, которые проходили лечение под другим именем, Билли Миллиган по причине своего ареста стал общеизвестной персоной — о нем много говорили в телевизионных передачах и газетах. Когда его диагноз стал известен общественности, как его врачи, так и он сам вызывали у всего мира глубокое сочувствие, однако в Огайо их мало кто жалел. Многие местные политики критиковали профессиональную компетенцию доктора Кола и ставили под вопрос достоверность диагноза, на который ссылались адвокаты при защите. Ни доктор, ни пациент не сомневались, что гром критики, раскаты которого доносились из Коламбуса, направлялся прямо к ним.

30 марта 1979 года газета Коламбус Диспэч опубликовала первую статью, посвященную Миллигану и его терапевту:

ДОКТОР ПОЗВОЛИЛ САДИСТУ СВОБОДНО РАЗГУЛИВАТЬ ПО ГОРОДУ

Джон Свитцер

Нам стало известно, что Уильям Миллиган, насильник с расстройством личности, содержащийся в афинском центре психического здоровья с прошлого декабря, получил разрешение свободно перемещаться по городу без какого-либо наблюдения.

Доктор Миллигана, Дэвид Кол, подтвердил «Новостям…», что Миллигану позволено покидать здание клиники, чтобы совершенно свободно прогуливаться по улицам Афин.

За этой статьей последовали и многие другие, в которых критиковали лечение Билли. Вот как называлась одна передовая статья, посвященная Билли: «Обществу нужен закон, который защитит нас».

Два представителя законодательной власти США, Клэр «Базз» Болл-младший из Афин и Майк Стинциано из Коламбуса, открыто критиковали клинику и самого доктора Кола, а затем пытались заставить судебные органы Огайо пересмотреть постановление, в связи с которым Миллиган был отправлен в Афины.

Также они требовали изменить закон, который позволял объявить обвиняемого «недееспособным из-за умственного расстройства».

Стинциано абсолютно безосновательно заявил, что доктор Кол разрешил Билли «свободно гулять по улицам», потому что написал о Миллигане книгу, которая принесла последнему дурную славу.

Эти два политика требовали создать комиссию для расследования случая в клинике. На смену все более злобным нападкам пришли колкие заголовки газет и статьи, появлявшиеся в прессе практически каждый день. В этих условиях директор центра психического здоровья в Афинах был вынужден закрыть Миллигана в стенах клиники, пока не спадет волнение в обществе.

Задетый несправедливыми обвинениями против терапевта, взволнованный жестокостью статей, которые критиковали его лечение и ставили под сомнение подлинность его диагноза, Учитель исчез. Земля ушла из-под ног Миллигана.

Давление на суд с требованием перевести Миллигана в государственную клинику для душевнобольных преступников в Лиме, увеличивалось. 7 июля 1979-го на первой странице газеты Коламбус Ньюс появился заголовок в красной рамке:

НАСИЛЬНИК БИЛЛИ МИЛЛИГАН МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ НА СВОБОДЕ В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ МЕСЯЦЕВ

Учитывая, что за три-четыре месяца Миллиган может быть признан психически здоровым, и что его могут освободить в силу удачного толкования федеральных законов Высшим судом США, репортер, бравший интервью у депутата Стинциано, писал:

«Он [Стинциано] считает, что жизни Миллигана может угрожать опасность, если жители Коламбуса встретят его, гуляющим по городу…».

После десяти месяцев беспрестанных нападок со стороны политиков и СМИ, окружной судья города Афины Роджер Джонс распорядился перевести Билли в государственную клинику г. Лимы — решение, которое впоследствии будет признано аппеляционным судом четвертого округа, нарушающим права Билли Миллигана.

4 октября 1979 года Билли Миллигана перевезли за 290 км от Афин, в заведение, описываемое многими как «адская клиника».

Здесь и продолжится реальная история.

Обитатели десять

На момент судебного процесса психиатрам, адвокатам, полиции и СМИ были известны следующие личности.

1. Уильям Стэнли Миллиган (Билли), 26 лет. «Первоисточник» или «ядро»; личность, далее именуемая «нераспавшийся Билли», или «Билли-Н». Бросил школу. Рост 183 см, вес 86 кг. Глаза голубые, волосы каштановые.

2. Артур, 22 года. Англичанин. Рассудительный, уравновешенный, говорит с британским акцентом. Самостоятельно выучил физику и химию, изучает медицинскую литературу. Бегло читает и пишет по-арабски. Твердый консерватор, считает себя капиталистом, тем не менее открыто высказывает атеистические взгляды. Первый, кто обнаружил существование всех остальных личностей. В безопасных ситуациях доминирует, решая, кому из «семьи» появляться в каждом случае и владеть сознанием Миллигана. Носит очки.

3. Рейджен Вадасковинич, 23 года. Хранитель ненависти. Имя составлено из двух слов (Ragen = rage + again — вновь ярость). Югослав, говорит по-английски с заметным славянским акцентом. Читает, пишет и говорит на сербскохорватском. Владеет оружием, специалист по каратэ, обладает исключительной силой, сдерживаемой благодаря его способности контролировать в себе поток адреналина. Коммунист, атеист. Считает своим призванием быть защитником «семьи» и вообще всех женщин и детей. Овладевает сознанием в опасных ситуациях. Общался с преступниками и наркоманами, для него характерно криминальное, а иногда и садистски-жестокое поведение. Вес 95 кг. Очень крупные, сильные руки, длинные черные волосы, свисающие усы. Рисует черно-белые рисунки, поскольку страдает дальтонизмом.

4. Аллен, 18 лет. Жулик. Будучи манипулятором, он является тем, кто чаще всего имеет дело с посторонними людьми. Агностик, его девиз: «Бери все лучшее от жизни». Играет на барабане, рисует портреты, единственный из всех личностей курит сигареты. Находится в хороших отношениях с матерью Билли. Рост такой же, как у Билли, хотя вес меньше (75 кг). Волосы носит на пробор (справа). Единственный из всех — правша.

5. Томми, 16 лет. Мастер по побегам. Его часто путают с Алленом. Как правило, агрессивен и необщителен. Играет на саксофоне, рисует пейзажи. Специалист по электронике. Светло-русые волосы, глаза цвета темного янтаря.

6. Денни, 14 лет. Тот, кто испуган. Боится людей, особенно мужчин. Однажды его заставили копать себе могилу и похоронили заживо. С тех пор рисует только натюрморты. Светлые волосы до плеч, голубые глаза, невысокий и худощавый.

7. Дэвид, 8 лет. Хранитель боли; тот, кто сопереживает. Берет на себя боль и страдания всех личностей. Очень чувствительный и восприимчивый, но рассеянный. Большую часть времени пребывает в замешательстве. Темные рыжевато-русые волосы, глаза голубые, рост небольшой.

8. Кристин, 3 года. «Ребенок для угла». Названа так потому, что именно она в школе стояла в углу. Смышленая маленькая англичанка, умеет читать и писать печатными буквами, но страдает нарушением речи. Любит рисовать и раскрашивать картинки с цветами и бабочками. Светлые волосы до плеч, голубые глаза.

9. Кристофер, 13 лет. Брат Кристин. Говорит с британским акцентом. Послушный, но беспокойный. Играет на губной гармонике. Волосы светло-коричневые, как у Кристин, но челка короче.

10. Адалана, 19 лет. Лесбиянка. Застенчивая и самоуглубленная, пишет стихи, готовит пищу и занимается хозяйством за всех остальных. У Адаланы длинные прямые черные волосы. Поскольку ее карие глаза иногда непроизвольно двигаются из стороны в сторону вследствие нистагма, про нее говорят, что у нее «танцующие глаза».

Нежелательные

Эти личности подавляются Артуром, поскольку обладают нежелательными чертами. Впервые они были выявлены доктором Дэвидом Колом из Афинского центра психического здоровья, штат Огайо.

11. Филип, 20 лет. Головорез. Житель Нью-Йорка, имеет сильный бруклинский акцент, говорит на жаргоне. Упоминание имени «Фил» дало полиции и прессе основание считать, что помимо десяти уже известных личностей существуют и другие. Совершил несколько мелких преступлений. Курчавые каштановые волосы, карие глаза, крючковатый нос.

12. Кевин, 20 лет. Планировщик. Мелкий преступник, планировал ограбление аптеки. Любит писать. Блондин с зелеными глазами.

13. Уолтер, 22 года. Австралиец. Воображает себя охотником на крупную дичь. Имеет отличное чутье, часто используется в качестве наводчика. Подавляет эмоции. Эксцентричный. Носит усы.

14. Эйприл, 19 лет. Стерва. Бостонский акцент. Вынашивает планы дьявольской мести отчиму Билли. Другие говорят, что она безумна. Умеет шить, помогает по хозяйству. Черные волосы, карие глаза.

15. Сэмюэль, 18 лет. «Вечный жид». Ортодоксальный еврей, единственный из всех личностей, кто верит в Бога. Скульптор, резчик по дереву. Черные вьющиеся волосы, борода, карие глаза.

16. Марк, 16 лет. Рабочая лошадка. Безынициативный. Делает что-либо, только если кто-то заставит. Предпочитает монотонную работу. Если делать нечего, просто сидит, уставившись в стенку. Иногда его называют «зомби».

17. Стив, 21 год. Закоренелый обманщик. Смеется над людьми, пародируя их. Самовлюблен, эгоцентричен. Единственный из всех, кто не согласен с диагнозом множественной личности. Его насмешливые подражания часто приносят другим неприятности.

18. Ли, 20 лет. Комик. Проказник, клоун, остряк, его розыгрыши раздражают других, заставляя вступать в драку, в результате чего они попадают в карцер в тюрьме. Жизнью не дорожит, о последствиях своих поступков не думает. Темно-каштановые волосы, карие глаза.

19. Джейсон, 13 лет. «Нагнетательный клапан». Своими истерическими реакциями и вспышками раздражения, которые часто кончаются наказанием, он как бы «выпускает пар». Блокирует плохие воспоминания, вызывая у других личностей амнезию. Шатен, карие глаза.

20. Роберт (Бобби), 17 лет. Фантазер. Постоянно грезит о путешествиях и приключениях. Мечтает сделать мир лучше, но не имеет амбиций или каких-либо интеллектуальных интересов.

21. Шон, 4 года. Глухой. Неспособен сосредоточиться, его часто считают умственно отсталым. Издает жужжащие звуки, чтобы почувствовать вибрации в голове.

22. Мартин, 19 лет. Сноб. Житель Нью-Йорка, любит покрасоваться. Хвастун, напускает на себя важность. Хочет много иметь, но не хочет работать. Блондин, серые глаза.

23. Тимоти (Тимми), 15 лет. Работал в цветочном магазине, где встретился с гомосексуалистом, который напугал его своим вниманием. Ушел в себя, замкнулся.

24. Учитель, 26 лет. Сумма всех двадцати трех личностей, объединенных в одну. Научил других тому, что они знают. Блестящий ум, восприимчив, обладает тонким чувством юмора. Он говорит: «Я — Билли, все в одном» и относится к другим как к андроидам, которых сам создал. Учитель помнит почти все. Именно его проявление и сотрудничество сделало возможным создание этой книги.

Предисловие

После неожиданного перевода Билли Миллигана в клинику для душевнобольных преступников в Лиме — психбольницу тюремного типа с усиленным наблюдением, от пребывания в которой адвокаты Билли пытались его спасти, — я встретил множество людей, называвших это учреждение «адской клиникой», так что я решил узнать о ней побольше.

Мною были обнаружены две статьи в «Откровениях Кливленда». Одна из них была опубликована 22 мая 1971 года и называлась:

НЕ НАЗНАЧЕНО НИ ОДНОГО ВСКРЫТИЯ В 26 СЛУЧАЯХ ПОВЕШЕНИЯ, СЛУЧИВШИХСЯ В ЛИМЕ

Эдвард П. Уэлан и Ричард С. Уидман

Лима, Огайо.

Согласно отчетам коронера округа Аллен, раздобытых нашей газетой, в клинике г. Лимы повесились 26 пациентов.

Доктор Нобль заявил «Откровениям», что не в его привычке просить провести вскрытие в случае смерти через повешение.

Бывший надзиратель, работавший в клинике с 1960 по 1965 гг., Винсент Дж. Де Вита, заверил наших репортеров в том, что знал двух пациентов, которые повесились из-за плохого обращения с ними в этом заведении.

Большая часть из этих 26 самоубийств была совершена с использованием весьма необычного способа повешения, который, судя по всему, известен всей клинике.

— Нужна большая решимость, чтобы покончить с собой таким способом, — поведал нам коронер. — Человек, который это совершает, может в любой момент спасти свою жизнь, просто поднявшись на ноги.

В статье нет описания этого «необычного способа», примененного самоубийцами, возможно, из боязни шокировать читателей, а возможно, чтобы избежать его распространения среди пациентов других заведений.

Спустя четыре дня, на первой странице «Откровений…» красовался заголовок крупными буквами:

ПО СЛОВАМ БЫВШИХ РАБОТНИКОВ, В ЛИМЕ ИСПОЛЬЗУЮТ ЭЛЕКТРОШОК КАК НАКАЗАНИЕ

Эдвард П. Уэлан и Ричард С. Уидман

Лима, Огайо.

В государственной клинике Лимы нередко используют электрошок в качестве угрозы или наказания.

Об этом рассказал «Откровениям» старый санитар, который уволился из этого учреждения, по причине ужасного обращения с пациентами.

Миссис Джин Ньюман, 46 лет, волонтер службы спасения[1], рассказала нам, что видела пациентку, которая стала настоящим «овощем» после неоднократных электрошоковых терапий.

Несмотря на очевидные страдания, испытываемые из-за этих воспоминаний, миссис Ньюман продолжила:

— Я считаю себя достаточно сильной женщиной. В своей жизни мне довелось увидеть немало ужасных вещей. Но то, что стало с этой женщиной — худшее, что я видела. Всего за несколько минут этот человек превратился в бессознательную груду плоти. От увиденного меня чуть не вырвало. В Лиме электрошок использовался только как средство угрозы или наказания, и уж точно не для лечения пациентов.

Я уже начал понимать, почему год назад Швейкарт и Стивенсон так настойчиво старались не допустить того, чтобы суд и министерство психического здоровья отправили их клиента в Лиму.

Зная, что сам Билли склонен к попыткам самоубийства даже в более лояльных условиях, я задался вопросом, появится ли у него желание покончить с собой в месте подобном Лиме.

Различные альтер-эго в СМЛ являются механизмами для выживания, однако Билли — основная личность, родившаяся первой под фамилией Миллиган — склонен к суициду, и когда в возрасте 14 лет он пытался спрыгнуть с крыши колледжа, его усыпили Артур и Рейджен.

Если Билли нераспавшийся окажется в Лиме, то я опасаюсь, что он может убить 24 личности, уничтожив лишь одно тело.

Вероятность этого была велика.

После перевода Билли, мои заявки на посещение немедленно отклонялись его новым врачом (кстати, не имевшим разрешения работать в психиатрии), который отвечал на мои просьбы, как мне показалось с глубокой неприязнью или даже враждебностью, которая была вызвана, по моему мнению, его опасениями, что я мог что-нибудь обнаружить

Осенью 1979 года информационное бюро Лимы по просьбам общественности организовало регулярные посещения клиники, одно из которых было выделено для меня. Чуть позже мне сообщили, что доктор Льюис Линднер отменил мой визит, более того, он приказал персоналу каждого павильона вообще не впускать меня в клинику.

30 января 1980 года в своем почтовом ящике я обнаружил несколько записок от Билли, где он описывал свою повседневную жизнь, а также письмо от пациента из Лимы, который звонил мне несколько дней ранее, чтобы рассказать о ситуации, произошедшей с Миллиганом.

Здравствуйте!

После нашего разговора по телефону я решил переписать свое письмо. Сразу перейду к самому важному. Меньше чем через сутки после посещения адвоката, Билли перевели из корпуса № 5 в корпус № 9. Режим этого корпуса гораздо жестче, чем в пятом.

Перевод был согласован медперсоналом на их ежедневном собрании. Эта неожиданная новость попросту повергла Билли в шок, но он справился… Теперь мы с Билли можем общаться только во время прогулок.

На одной из них он рассказал мне, что его держат в ежовых рукавицах. По его словам, ему запретили все посещения, почту и телефонные звонки, пока он не откажется от своего адвоката. Билли приказали перестать читать книгу [которую написал автор по делу Миллигана], а санитары мучают его. (Меня и самого обвинили в том, что я принес эту книгу Билли, и я понял, что эти люди не хотят, чтобы она была опубликована.) […]

Надеюсь, что я оказался полезен. Если я хоть чем-то могу вам помочь, просто попросите меня об этом.

С уважением, [скрытое имя[2]].

Позже, после официального протеста от адвоката Билли, заместитель генерального прокурора сообщил мне по телефону, что беспокоившие меня ограничения сняты. Таким образом, я снова мог посещать Билли.

Поскольку доктор Линднер не ответил на мое письмо, в котором ему было предложено изложить свою собственную версию о событиях в Лиме, я считаю необходимым уточнить, откуда я получал информацию относительно этого. Внешность, выражения лица и поведение доктора я описывал исходя из судебных заседаний, которые посещал сам; благодаря беседам с Миллиганом мне удалось восстановить его встречи с доктором; меры, которые принимал Линднер при лечении Билли, были нередко описаны в его собственных медицинских журналах; и, наконец, оценка его компетенции как психиатра была получена от других специалистов в интервью, которые были записаны на диктофон, а также из газетных статей, появлявшихся в «Откровениях» с 19 августа 1980 года.

В третьей статье из цикла, под названием «О чем молчат в государственной КЛИНИКЕ Лимы», приводилась цитата директора Департамента психического здоровья, Тимоти Б. Морица. Он признавал, что многочисленные жалобы на отсутствие адекватной психотерапии в Лиме, поступающие от пациентов, вероятно, могли быть обоснованными, поскольку, в силу своего территориального расположения, клиника страдала от нехватки квалифицированного персонала…

В течение большей части этого периода ограничений, мы с Билли не могли общаться друг с другом. Ему даже не разрешалось иметь при себе ручку и бумагу.

Лишь изредка и при постоянном присутствии надзирателя он получал разрешение писать.

Все эти стеснения Билли воспринимал как вызов, и в результате ему удавалась делать записи, в которых он описывал все, что происходило в стенах Лимы.

Повествование, касающееся мыслей, чувств и опыта, пережитого Билли, основывается на этих записях, сделанных в тайне и доверенных некоторым из посетителей, которые, в свою очередь, доставляли их мне.

Часть сторонних описаний, проливающих свет на заключение Миллигана в клинику Лимы, взята прямиком из дневника Мэри. Эта молодая, застенчивая пациентка, встретившая Билли во время своего пребывания в афинском психиатрическом центре, навещала его всякий раз, как была в состоянии проделать путь до Лимы. В конце концов, она сняла комнату недалеко от клиники, и стала навещать его каждый день, занося в свой дневник повседневные заботы Билли, его внешность и поведение, также как и чувства, которые она к нему испытывала.

Я признателен Мэри, за разрешение публиковать выдержки из ее дневника, которые зачастую подтверждают воспоминания Миллигана и свидетельствуют о реальности событий, которые, в противном случае, казались бы совершенно невероятными.

Мои беседы с психиатрами, адвокатами, как назначенными судом, так и частными, с инспекторами полиции и друзьями, чьи жизни за последние двенадцать лет пересекались с жизнью Миллигана, послужили ценным материалом, который я попытался объединить в единое целое.

О некоторых событиях.

Некоторые события, которые были лишь вскользь упомянуты в книге «Множественные умы Билли Миллигана», отныне могут быть описаны подробнее.

Если история двенадцати лет жизни Билли Миллигана читается как приключенческий роман, то лишь потому, что сам он прожил их именно так.

Дэниел Киз,

октябрь 1993, Флорида, США.

Часть I. Безумие

1. Выйти из-под луча прожектора

Полицейский фургон, перевозивший Билли Миллигана в Лиму, проехал через ворота, до самого верха увитые мощной колючей проволокой, оставив за собой вооруженную до зубов охрану, и остановился во дворе клиники.

Двое полицейских бесцеремонно вытащили заключенного-пациента из машины. Придерживая его за закованные в наручники запястья, они силой протащили его через старое здание с высокими потолками, в серых стенах которого зияли окна, высотой достигавшие четырех метров. Каблуки полицейских стучали по блестящему линолеуму. Табличка, висевшая в конце коридора над дверью, гласила: «Приемный покой. Корпус № 22».

Внутри, у противоположных стен, располагались два кабинета.

Полная рыжая женщина с лицом, усыпанным веснушками, ждала, пока один из полицейских неуклюже орудовал ключом от наручников.

— Досье! — потребовала она безжизненным голосом. Второй полицейский протянул ей толстую картонную папку.

Денни спросил себя, что это за место и зачем он здесь. Ладони были влажными, запястья болели. Он понял, что его руки скованы за спиной. Прямо в этот момент кто-то освобождал его от пары наручников.

— Мистер Миллиган, — сказала женщина, избегая взгляда Денни, — пройдите вперед и встаньте на пятно.

При этих словах дрожь пробежала по спине Денни. Как эта женщина могла узнать о существовании пятна? Было ли это написано в его медицинской карте?

Стоявший справа полицейский схватил его за руки и волосы и толкнул на пару шагов влево.

— Сукин сын, — пробормотал он, — в фургоне умудрился вылезти из сраных наручников.

Денни понял, что это и было причиной дурного настроения его стражников. Должно быть, во время поездки Томми занял пятно и выбрался из наручников. Вот почему сейчас они так сильно сковали его руки.

Рыжеволосая женщина сморщила нос, словно почуяла запах сгнившего хорька.

— Мистер Миллиган, — произнесла она, указывая пальцем на пол, — если вы хотите выбраться из Лимы, вы должны делать то, о чем вас просят.

Опустив глаза, он заметил начерченный на полу желтый круг. Он почувствовал облегчение. Речь шла не о том, что Артур когда-то назвал «пятном сознания». Всего лишь простой знак на грязном засаленном линолеуме.

— Вытащите все из карманов! — приказала женщина.

Он полностью вывернул их, показывая, что они пусты.

— В смотровую комнату, и раздевайся, гаденыш! — прогремел полицейский, стоявший позади него.

Денни прошел в комнату, затем стянул свою рубашку через голову.

Вошел надзиратель.

— Подними руки! — закричал он. — Открой рот! Подними волосы выше ушей! Повернись и положи руки на стену!

Выполняя эти приказы, Денни размышлял, будет ли надзиратель ощупывать его тело. Без сомнений, он никогда бы не допустил, чтобы этот человек прикасался к нему. Он бы вышел из пятна и позволил Рейджену его защищать.

— Покажи ступни! Хорошо! Теперь наклонись вперед и раздвинь ягодицы!

Получал ли этот человек удовольствие от своей работы?

Надзиратель порылся в одежде Билли, которую тот бросил в корзину с грязным бельем, затем протянул ему брюки и темно-синюю рубашку.

— В душ, больной-симулянт!

Денни поскользнулся на мокром полу. Он ударился мизинцем ноги, пытаясь потянуть на себя тяжелую железную дверь, обитую крупными заклепками. Когда ему удалось ее открыть, он увидел фонтан воды, который бил из ржавой трубы, торчащей из противоположной стены.

Денни встал под струю и тут же отскочил назад. Вода была ледяная.

Через несколько секунд «душ» автоматически остановился.

В комнату вошел карлик в белой униформе и резиновых перчатках. Он встряхнул баллончик с инсектицидом, и начал обрызгивать тело Денни, будто окрашивал стену краской из распылителя.

Глаза нещадно жгло. Денни сотрясали приступы острого кашля, когда смердящее удушливое вещество распространялся по его коже.

Закончив дезинфекцию, мужчина бросил к его ногам бумажный пакет, повернулся и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

В пакете лежали щетка, зубная паста, расческа и контейнер для анализа мочи. Денни вытерся, надел брюки и рубашку, а затем, сжав в руке бумажный пакет, пошел следом за другим надзирателем по коридору до зарешеченной двери, ведущей в маленькую комнату.

Денни закрыл глаза и вышел из пятна…

Томми проснулся на странной скамье в комнате, напоминающей тюремную камеру.

Почему его волосы влажные, а во рту пересохло?

— Где я? — произнес он в тишине. — Как я попал сюда?

Вскочив, он прислушался к себе, ожидая ответа, но никто не вышел с объяснениями.

Что-то было не так.

Он мог общаться с Артуром и Алленом после того, как доктор Кол слил их воедино. Однако Томми не слышал ни одного голоса. Ни звука. Ничего. Он был отключен.

О, черт! Его била дрожь. Он знал, что для начала ему нужно найти воду и напиться. Утолив жажду, нужно исследовать это странное место и выяснить, каковы шансы на побег.

Когда Томми переступил порог двери, яркий свет ослепил его. Он заметил, что его комната была лишь одной из многих, располагавшихся по обеим сторонам длинного коридора, запертого с левого конца решетчатой дверью. Томми посмотрел направо и увидел, что коридор соединяется с огромной комнатой, в которую ведут несколько других коридоров, похожих на этот — как спицы колеса, соединенные между собой втулкой.

Полдюжины надзирателей болтались вокруг главной канцелярии.

Вход в коридор, расположенный как раз напротив канцелярии, был заперт дверью, покрытой двойной сеткой — Томми отметил для себя, что она должна вести из этого павильона к другим частям здания.

На другом конце комнаты несколько людей сидели на стульях, еще несколько на столах, а некоторые ходили по залу, шаркая ногами. Один из них говорил в пустоту громким голосом. Рядом с собой Томми увидел человека, который пил воду из кулера, пока другие заключенные ждали своей очереди, выстроившись вдоль стены.

Хотя стоять в ожидании было неприятно, Томми осторожно прошел в конец ряда.

Когда человек, стоящий перед ним, наконец наклонился, чтобы попить, Томми заметил, что струйка воды не попадает в его рот и растекается по лицу. Он почувствовал жалость к этому зомби, хоть и не смог сдержать улыбку от комичности происходящего.

Неожиданно из темной комнаты выскочил тощий человек и с рычанием бросился к кулеру. Не снижая темп, сумасшедший сжал свои руки наподобие двойного кулака. Мужчина, склонившийся над кулером и все время старавшийся ухватить ртом струйку воды, не реагировал на крики, но Томми вовремя успел отпрыгнуть от сумасшедшего. Тот поднял кулаки высоко над головой, прежде чем изо всех сил ударить ими между лопаток пьющего больного.

Лицо несчастного подалось вперед, и кран воткнулся в одну из его глазниц. Когда он поднял голову, там, где должен был быть его глаз, зияла кровавая рана.

Пытаясь сдержать рвотные позывы, Томми нетвердым шагом вернулся в свою комнату.

Усевшись на кровать, он стал скручивать простыню, думая, как задушить себя. Томми знал, что если не вернется в центр психического здоровья в Афинах, то умрет, так или иначе.

Он лег на кровать, закрыл глаза и вышел из пятна.

Оказавшись во мраке, он затерялся в бесконечном поиске покоя…

— Миллиган!

Кевин резко проснулся — он всегда чутко спал — и бросился к двери.

— Миллиган! В круг!

По собственному опыту, полученному в тюрьме и психиатрической клинике, Кевин знал, что круг — это невидимая окружность трех метров в диаметре перед кабинетом главного надзирателя, на перекрестке коридоров. К этой зоне следует подходить осторожно. Туда попадали только по приглашению. Оказавшись там, следовало потупиться и опустить голову, иначе не избежать наказания.

Кевин направился к кабинету главного надзирателя и остановился на почтительном расстоянии. Не глядя на Кевина, главный надзиратель указал на дверь, которую охранял лысый санитар.

— Ты следующий в списке врача, Миллиган, — сообщил санитар. — Встань у стены и жди очереди.

«Это не ко мне, — подумал Кевин. — Я не разговариваю с врачами для чокнутых».

Пятясь назад, он вышел из пятна.

Ли, ожидавший в тени кулис, поинтересовался, почему ему позволили выйти. Артур давно выгнал его из сознания, потому что из-за его опасных выходок нередко все оказывались в карцере. Так же как Кевину и другим личностям, которых Артур называл «нежелательными», Ли не разрешалось выходить на пятно со времени заточения в тюрьме штата Огайо. То, что Кевин снова пришел в сознание, означало, что это место было опасным, и пятном владел Рейджен.

Быстро осмотревшись, Ли обнаружил, что находится в психиатрической клинике тюремного типа, где, очевидно, правил бал хранитель ненависти.

— Вперед, Миллиган! Твоя очередь!

В кабинете тесно стояло несколько пластиковых стульев, а на полу лежал роскошный ковер шоколадного цвета.

Человек, сидевший в кресле за письменным столом, внимательно посмотрел на него сквозь дымчатые очки.

— Мистер Миллиган, — заговорил он, — я доктор Линднер, главный врач государственной клиники г. Лимы для душевнобольных преступников. Я читал ваше досье и газетные статьи о вас. Перед началом работы я хотел бы, чтобы вы уяснили: я не верю в эти мнимые множественные личности.

Значит, вот где происходит все это веселье — в приюте для умалишенных Лимы!

А ведь государственные адвокаты обещали освободить его от подобных заведений…

Ли изучал сморщенное лицо доктора, его изящную бородку, близко посаженные глаза и лысеющую голову. Волосы, зачесанные назад, доходили до воротника белой рубашки. На Линднере был тесный галстук цвета морской волны, закрепленный тусклой булавкой в форме значка «мир и любовь» из 60-х.

Сосредоточившись на голосе, выражениях и нервном тике доктора, Ли едва слушал его слова…

Чем-то это все напоминало игру в бейсбол.

В Лиме игроки могли получить не более трех предупреждений. Только в случае третьего предупреждения нарушителя не выгоняли с поля, а успокаивали — его запирали в карцер и привязывали ремнями к кровати.

…Это же так легко сымитировать, подумал Ли.

Зазвенел телефон, и доктор Линднер поднял трубку.

— Да, он сейчас в моем кабинете. — Выслушав собеседника, он добавил: — Хорошо, посмотрю, что можно сделать.

Когда он положил трубку, выражение его лица изменилось, а голос смягчился.

— Ну что же, мистер Миллиган, вы, вероятно, понимаете, что я говорил о вас.

Ли согласно кинул головой.

— Два человека хотели бы с вами поговорить.

— Кто? Другие психи?

— Нет. Но им интересно ваше дело. Они проделали большой путь из Дэйтона, чтобы познакомиться с вами.

Ли сразу понял, кого имел в виду доктор — репортеров, которые хотели заключить соглашение на написание книги о Билли Миллигане. Когда Билли и Учитель отказали им в пользу другого писателя, те репортеры опубликовали недоброжелательные статьи об этом авторе.

Ли нарочито громко рассмеялся. Пародируя выражения лица и голос доктора Линднера, он сказал:

— Скажите этим двум, что они могут об этом забыть!

Он резко развернулся, вышел из пятна, ушел со сцены и скрылся за кулисами.

Через пятнадцать минут Денни вышел из камеры и направился в главную комнату, чтобы при свете прочитать в журнале «Поля и реки» статью о кроликах. Денни любил маленьких кроликов… Он мечтал завести кролика и заботиться о нем. Но, открыв нужную страницу, он увидел серию фотографий о том, как лучше разделывать кроликов, потрошить их и готовить.

Денни отбросил журнал, точно обжегся.

Он почувствовал себя обманутым.

Его глаза наполнились слезами, когда Денни вспомнил, что его отчим сделал с тем крольчонком…

Денни отчетливо помнил этот день: ему было около 9 лет. Папа Чел увез его с собой на ферму, чтобы он помог ему косить траву…

Билли увидел, как взрослый кролик вынырнул из своей норки и убежал. Подкравшись к норе, мальчик обнаружил брошенного там маленького серого крольчонка.

Опасаясь, что косилка Челмера его поранит, Билли взял крольчонка и положил под футболку.

«Не беспокойся, я найду тебе новое жилище, потому что ты теперь совсем один, а приюта для крольчат не бывает. Я бы принес тебя домой, но Папа Чел никогда не согласится. Я хочу выпустить тебя в поле, где ты сможешь найти свою маму».

Раздался гудок трактора. Билли знал, что это значит: нужно принести пиво Челмеру — и быстро. Он побежал к грузовику, чтобы взять бутылку пива в леднике, затем снова побежал во двор, где его ждал отчим, сидя на тракторе. Билли протянул ему пиво.

Челмер открыл его, сделал большой глоток, затем пристально посмотрел на него.

— Что у тебя там?

— Это крольчонок. У него больше нет семьи, и я подумал, что могу отнести его домой и ухаживать, пока не найду для него местечка получше. Или до тех пор, пока он сам не сможет о себе позаботиться.

— Дай-ка посмотреть, — проворчал Челмер.

Билли приоткрыл ворот рубашки.

Челмер широко ухмыльнулся.

— Хорошо, но прежде чем тащить его в дом, нужно его отмыть. Отнеси его туда, за гараж.

Билли не верил своим ушам. Папа Чел был добр с ним!

— Кролики требуют особого ухода, — заявил Челмер, — ведь у них полно всяких микробов и паразитов. А если ты занесешь в дом микробов, твоя мать будет вне себя. Подожди-ка меня минутку. — Челмер отправился в гараж и вышел с канистрой бензина и тряпками. — Теперь давай его сюда.

Он взял крольчонка за шиворот и облил горючим.

Запах был отвратительным.

— Что ты делаешь?! — удивленно спросил Денни.

Тем временем Челмер чиркнул своей зажигалкой, поджег кролика и бросил его на землю.

Пока зверек метался во все стороны, натыкаясь на стены и оставляя позади себя огненный след, Билли кричал.

— Ну и что ты скажешь на это, маменькин сынок? — спросил Челмер, хохоча во все горло. — Багз Банни барбекю!

Билли кричал без остановки.

Это его вина!

Если бы он оставил крольчонка в своей норе, малыш был бы жив!

Челмер бил Билли по лицу до тех пор, пока его рыдания не сменились сдавленными хрипами…

В общей комнате 22 павильона, Денни вытер слезы и с отвращением пнул журнал. Обхватив колени руками, он смотрел на людей, бесцельно снующих вокруг него…

Он задавался вопросом, навестит ли его Мэри. Он любил ее, потому что Мэри была застенчивой и пугливой, как и он сам.

Сейчас она бы тихонько посидела рядом с ним, а когда ему стало бы страшно, взяла за руку…Тогда ему, вероятно, пришлось бы покинуть пятно, поскольку Томми, который тоже любил быть рядом с Мэри, появился бы сказать, что ему хочется видеть ее чаще, что ей нечего бояться, даже если она просто пациентка, ведь она мудрее многих людей…

Но Мэри здесь не было.

Дверь смотровой комнаты доктора открылась, и оттуда вышел пациент со сжатыми кулаками. Мужчина направился прямо к Денни, неожиданно ударил его по лицу со всей силы, и бросился прочь по коридору.

Денни остался лежать на полу, а слезы текли по его пылающему лицу.

Почему, почему никто не вмешался, чтобы арестовать этого человека или прийти Денни на помощь? Не странно ли, что этот тип бьет его без причины, просто так, выходя из кабинета доктора?..

Надзиратели хохотали во все горло. Один из них крикнул ему:

— Вот ваш первый урок, мистер Миллиган!

Но Денни этого уже не слышал.

На пятно вступил Дэвид, чтобы принять боль, хоть он и не знал, почему так горит лицо.

Затем Джейсон занял его место, и начал выть все громче и громче, также не понимая, что происходит — до тех пор, пока его не увели надзиратели.

Только Учитель, молча наблюдающий за событиями из глубины сознания, знал правду.

Только Учитель мог помочь с ответом.

Но Учитель молчал.

Первый день в Лиме.

Он знал — это лишь начало того, что его ожидает.

2. Мэри, Мэри…

Мэри очень удивилась, узнав, что Билли переводят в Лиму.

Хрупкая девушка с короткими каштановыми волосами и бледным невыразительным лицом много часов провела с Миллиганом в главном зале Афинского центра. Из простого любопытства ее чувства переросли в симпатию, а затем и в глубокую привязанность.

Когда медсестры и другие пациенты рассказали Мэри о том, что его забирают, она захотела с ним попрощаться.

С трудом взяв себя в руки, Мэри вернулась в зал, хотя больше всего на свете ей хотелось свернуться клубком и замкнуться в себе. Усевшись на диван, она поджала ноги и сложила руки на коленях. В таком положении она сверлила глазами главный вход центра сквозь толстые линзы очков.

Она вспомнила, что услышала голос Билли прежде, чем увидела его самого. Это случилось через несколько недель после того, как депрессия привела ее в Афинский центр. Она была очень скромной, и большую часть времени проводила в одиночестве в своей комнате. Однако днем, сквозь дверь своей комнаты, она слышала голос Билли, доносившийся из главного зала. Он рассказывал одному санитару о том, как отчим Челмер издевался над ним: насиловал и закапывал заживо.

Эта странная и поразительная история пробудила в ней глубокую скорбь и сильное сочувствие к парню. Мэри не хотела покидать свою комнату, она просто продолжала подслушивать этот ужасный рассказ, сидя на кровати. Девушка вспомнила, что накануне слышала этот голос по радио, во время передачи «В конце концов», посвященной синдрому множественных личностей Миллигана. Ведущие беседовали с героем программы ― Билли, который рассказывал, что намерен бороться против жестокого обращения с детьми. Именно тогда Мэри прониклась к нему симпатией.

Спустя два дня Билли подошел к ней в общей комнате. Она сказала ему, что больше всего на свете любит книги, а он спросил, какие книги ей нравятся.

Билли сразу же очаровал ее. Он был полон жизни и энергии. За его плечами было немало ужасного, его жизнь была настоящим адом, но он все выдержал. Большинство пациентов вокруг нее и вправду выглядели больными… Да и сама она была сейчас в самой глубокой депрессии за всю свою жизнь.

Но Билли… Жизнь била из него ключом. Он с жаром рассказывал о том, что мечтает сделать, чтобы остановить насилие над детьми, когда выйдет из клиники.

Тогда она не совсем понимала, что происходит, но теперь знала, что почему-то Билли выбрал ее.

Он захотел обратить ее внимание на себя. Он добивался того, чтобы она сказала ему «привет». Мэри же уделяла ему внимание по-своему. Она смотрела, слушала, но не могла решиться заговорить с ним в течение нескольких недель.

Ее пугало ощущение того, что она интересна этому парню…

Она видела, что Билли искренне хочет помогать людям, что он не может сидеть без дела, в то время как работа терапевтов и социальных работников приносила вовсе не те результаты, которые хотелось бы. Билли говорил, что хочет поддерживать других пациентов.

Билли твердил ей о том, насколько важно показывать чувства. Он рассказывал ей, как сам научился вести себя более открыто в клинике Хардинга, после своего ареста.

― Врачи смогут по-настоящему помочь, только если довериться им и открыться, ― повторял он. ― А если забиваться в угол и уходить в себя, то ничего хорошего не выйдет.

На самом деле, во время их «общения», говорил только Билли. Однажды ночью он два часа рассказывал ей, как справиться с депрессией. Мэри думала, что он не прав, что его выводы о ней ― поспешны, но она не нашла в себе сил возразить ему.

Позднее, в своих нравоучениях, он начал делать акцент на том, что ей уже давным-давно следовало бы проявить характер и попросить его попридержать язык. Он даже несколько раз замечал, что она настолько робкая, что позволяет всем это использовать, будучи не в состоянии даже попросить их перестать.

Некоторые из его замечаний раздражали Мэри, но она все так же была им очарована.

Мэри знала, что она из тех, кто может всю жизнь наблюдать за людьми и изучать их. Она чувствовала себя вполне способной заставить его замолчать, однако ей этого не хотелось.

В конце концов, как-то она сказала ему:

― Ладно, а теперь уже помолчи немного!

Билли подскочил от неожиданности, а затем наградил ее взглядом, который ясно давал понять, что эта фраза его задела.

― Хорошо, но знаешь, тебе не обязательно было говорить мне это в таком тоне.

После этого разговора Мэри стала чаще пытаться заговорить с людьми, что, в свою очередь, сделало ее более раскрепощенной в общении с Миллиганом. Она действительно хотела разговаривать с ним, но смущалась так, что ей не всегда это удавалось. Билли был сильным и энергичным, полным задора… И рядом с ним, она, так сказать, не чувствовала себя на высоте.

Тем не менее, Билли казался ей очень добрым, спокойным и понимающим. Он нравился ей, хотя остальные парни того же возраста всегда ее пугали. Он очаровывал ее не физически, а интеллектуально.

Мэри вспомнила день появления Гаса Холстона в Афинском центре. Тогда она узнала, что тот познакомился с Билли в Ливане, исправительной колонии для несовершеннолетних.

Девушка слушала их разговоры о тюрьме, показывая свою осведомленность в этой сфере. Ей не нравилось, когда Билли так разговаривал — как хулиган, закаленный тюрьмой и жизнью с другими преступниками. Добрый и мягкий Билли привлекал ее гораздо больше. Ее очаровывал художник внутри него. Другой Билли.

Холстон признался, что попался за кокаин. Билли же оказался в тюрьме в семнадцать лет, когда Рейджен избил и ограбил двух мужчин, пытавшихся изнасиловать его на шоссе, а также ограбил аптеку в Грее, Ланкастер. Аптекарь признался, что ошибся при опознании, рассказывал Билли Холстону.

― Меня ограбил не этот парень, ― заявил он.

Тот факт, что адвокат, суля смягчение приговора, смог убедить семнадцатилетнего душевнобольного сознаться в преступлениях, которых тот не совершал, а также то, что парень получил от двух до пятнадцати лет тюрьмы, хоть и не находился на месте преступления, ― все это казалось Мэри ужасной юридической ошибкой.

Она также была ошеломлена, узнав, что на каждое рассмотрение освобождения Билли, управление по УДО отправляло на заседания своего представителя с ордером на арест. Билли рассказал ей, что начальник управления по УДО, Джон Шумейкер, пытался использовать каждую возможность, чтобы вернуть его в тюрьму.

Однажды до Мэри донесся разговор Билли с другой пациенткой. Мэри хотела обратить его внимание на себя, и она решилась присесть на стул за пределами своей комнаты. Однако Билли был так сильно увлечен беседой, что Мэри казалось, будто он ее даже не видит. Вскоре Билли поднялся, пошел в свою комнату и вернулся с блокнотом. Мэри заметила, что, продолжив свой разговор, Билли начал рисовать ее портрет, объясняя попутно своей собеседнице:

― Когда я не могу понять человека, то пытаюсь изучить его через рисунок. Иногда я даже рисую людей моложе, чем они есть на самом деле, чтобы лучше их узнать.

Мэри сидела с безнадежно подавленным видом, будто желая усложнить ему процесс рисования. Позже Билли сказал ей, что взгляд и ее недовольная гримаса так и не изменились ― что лицо Мэри всегда выражало глубокое отчаяние.

Ее воспоминания прервал доктор Кол, который заметно волнуясь, вошел в комнату. Мэри тут же поняла, что слухи о переводе Билли, ходящие среди персонала, оказались правдой. Представив, как полицейские везут его в Лиму ― связанного, будто животное, ― она знала, что закоренелый преступник внутри него выдержит все, но испугалась за доброго художника.

Когда доктор остановился и посмотрел на нее, она прошептала:

― Билли вернется, доктор?

Кол только грустно покачал головой.

Мэри вскочила, поспешив скрыться в своей комнате ― ей не хотелось, чтобы доктор видел ее слезы.

Немного успокоившись, но все еще с потерянным видом, она долго смотрела в окно. Мэри думала, разрешили ли Билли забрать с собой его картины, а также о том, что ей так и не довелось увидеть портреты, которые он с нее рисовал.

3. Спутанное время

Выражение «спутанное время» придумал Артур, чтобы объяснять хаос, царивший в сознании в те моменты, когда ни он, ни Рейджен не могли контролировать пятно. Члены семьи появлялись и исчезали без разрешения, и нежелательные личности пользовались неразберихой, чтобы завладеть телом. Нередко это вело к ужасным последствиям.

Именно во время одного из таких периодов Адалана вытеснила Рейджена из пятна на стоянке университета Огайо, а затем применила оружие, чтобы похитить молодую студентку факультета оптометрии. Плача, Адалана призналась в этом психологу Дороти Тернер, когда они сидели вдвоем в комнате для обследований в клинике доктора Хардинга. Трижды за две недели молодая лесбиянка пыталась таким образом получить хоть немного любви, чувство, говорила она, которое мальчикам внутри было не понять. Она не понимала, что в рамках закона совершила преступление, называемое «изнасилование» — даже если их совершила женщина.

За кулисами Адалана слышала, как доктор Хардинг помогает мальчикам достичь «общего сознания». В конце концов, она признала, что должна взять на себя ответственность за те ужасные страдания, которые она причинила этим трем девушкам.

Сейчас, когда она чувствовала, что снова начинается спутанное время, Адалана продвинулась к пятну. Удушающий запах грязного унитаза сразу же вызвал отвращение. Она предпочла остаться в стороне, слушая других, но большая часть того, о чем они говорили, не имело для нее никакого смысла. Только Рейджен, смотревший на нее сквозь око своего разума, считал ее мерзавкой из-за преступлений, которые она совершила, и пообещал убить ее при первом же удобном случае.

Адалана закричала, что скорее бы убила себя сама.

Артур пытался выйти на контакт с девушкой, но под управлением Рейджена большая часть когнитивных функций больше не отвечала. У Артура складывалось впечатление, будто он авиадиспетчер, который, выключив радары и радио, пытается вслепую предотвратить воздушное столкновение в в повергнутом в хаос мире Билли.

Тогда появился Дэвид и ударился головой об стену, а маленькая Кристин расплакалась. Только дети, а особенно Кристин, могли успокоить Рейджена. Этот югослав осознавал опасность, в которую попадали дети во время спутанного времени — ведь они могли появиться в пятне неожиданно, что подвергало их жизнь множеству рисков. Не отрекаясь от своего главенства в этой враждебной клинике, больше похожей на тюрьму, хранитель ненависти передал роль главного ведущего в этом цирке сознания Артуру, чтобы тот мог выбрать наиболее подходящую личность для изучения новой среды.

Не теряя времени, Артур выпустил в пятно Аллена.

Аллен лежал в полной неподвижности, опасаясь, что его тело развалится как сухое печенье, попытайся он сделать хоть малейшее движение. Одним из основных транквилизаторов от психоза, назначенных врачом, был «стелацин». От него постоянно пересыхали губы, и становилось сухо во рту. Аллен почувствовал, как постель крутится с такой силой, что пришлось сжать руки на своем поролоновом матрасе со страха, что его подбросит в воздух.

Тонкое шерстяное одеяло, прикрывавшее его голый торс, заставило подняться дыбом все волосы на его теле. Шерсть одеяла вызывала зуд, но Аллен не осмеливался даже пошевелить рукой, чтобы почесаться.

Самым трудным было открыть глаза, чтобы изучить окружающую обстановку. Сложность состояла в том, что Аллену пришлось бы с силой разжать веки.

В это «спутанное время» он ни с кем не мог общаться. У него не было ни малейшего представления ни о месте, где он находится, ни о событиях, которые привели его сюда.

Любопытство могло его погубить.

Спустя какое-то время Аллен зевнул, потянулся, а затем растер лицо руками, чтобы привести себя в чувство. Он осмотрел свое новое жилище. Светло-розовые стены были вычищены до блеска, но от этого не выглядели менее грязными. Кровать с дырявым матрасом. Сортир с кучей тараканов. Ржавый металлический стол без ручек на ящиках. Приделанная к стене исчерканная жестяная пластина, служившая зеркалом.

Аллен почувствовал, что его тело горит изнутри.

Если бы у него была ударная установка, он смог бы избавиться от своей тревоги…

Он побарабанил пальцами по металлическому столику около кровати.

Приглушенный звук удара стали о сталь прервал тишину. Услышав бряцанье ключей и железный стук, он почувствовал дрожь в позвоночнике — пришел надзиратель.

Он находился не в больничной палате, а в гребаной тюремной камере!

У него перехватило дыхание. По холодной и влажной от страха коже пробежала дрожь. Вытерев слезы ужаса, заполнившие его глаза, он грозно взглянул на открывающуюся дверь, чтобы узнать, кто пересечет порог.

Надзиратель выкрикнул с ухмылкой:

— Вставай! Пора жрать!

Аллен встал на дрожащие ноги.

Бросив взгляд на жестяное зеркало, он едва не рассмеялся, увидев отражение своего лица на исцарапанной поверхности. Дрожь прошла.

Он испытывал это чувство десятки раз — так почему же страх снова овладел им?

Осознав, насколько нелепо он выглядел со слезами на щеках, Аллен немного приободрился. Так же и его родной отец, Джонни Моррисон, будучи стенд-ап комиком, молол всякий смешной вздор в разгар серьезной семейной драмы. Перед самоубийством Джонни написал в записке: Последняя шутка. Маленький мальчик говорит: «Мам, а кто такие оборотни?» А мать отвечает: «Замолчи и причеши свое лицо». Грохот барабана и аплодисменты!

— А ну, встали в очередь за жратвой, куча дебилов!

— Пошел ты на хуй, Огги! — ответил один из заключенных.

Как только шаркающие шаги остальных заключенных за дверью затихли, Аллен вышел в коридор. Поток пациентов из всех коридоров проходил в зал, который находился на пересечении, потом направлялся через решетку. Аллен присоединился к концу толпы.

Вспомнив о Челмере, отчиме Билли, который приказывал ему: «Закрой глаза!», Аллен уставился в пол. Он знал, что может вести себя нормально. Никто ведь не делал ему замечаний, а значит, он вел себя вполне адекватно. Нужно лишь ни на кого не смотреть, и все будет в порядке.

Никто из заключенных не разговаривал с ним, и ни на что не провоцировал. Ни с кем не нужно знакомиться — ничего не придется вспоминать.

— За стол! — закричал лысый надзиратель.

— Иду, мистер Флик, — ответил один пациент.

Несколько умственно отсталых шли гуськом, потом встали друг за другом спиной к стене.

— Корпус А! Разойтись!

Пока все шло хорошо.

Аллен продолжал смотреть на свои ноги, пока ряды заключенных продвигались по холлу, подобно гигантской сороконожке. Лестничный пролет привел их к входу в туннель длиной метров в триста. Спустившись в туда, Аллен смог оглядеться лишь один раз.

Из-за канализационных труб, загромождавших коридор, ряды заключенных были вынуждены перемешаться. Резкие свистки пара и металлический грохот машин разрывали барабанные перепонки.

Аллен почувствовал, что этот туннель опасен. Если бы один из водостоков над его головой лопнул от давления, то все находящиеся в туннеле умерли бы, сварившись заживо. Граффити на стенах стали бы их единственной эпитафией. Стуком костяшками пальцев по бедрам и мелкими шажками он сымитировал ритм похоронного марша.

Когда заключенные заходили в столовую, множество вопросов скопилось в голове Аллена. «В каком корпусе он находится? Зачем? Знают ли они, кто он?» Эта шутка о Сивилле, кажется, говорила о том, что знают.

Ему нужно цепляться за реальность, не позволять страху прогнать его с пятна. Необходимо вступить в контакт с Рейдженом, Артуром и другими, чтобы понять, что происходит, и чего они ждут от него. Так как моменты потери реальности обычно предвещали внутреннюю революцию, он чувствовал, что внутри него назревает война.

Понимая, что желудок может не справиться с горохом, холодной картошкой и клейкими спагетти — всеми блюдами местной кухни — Аллен съел лишь кусочек хлеба с маслом и выпил напиток из растворимого порошка.

Возвращаясь в корпус, он вдруг осознал, что не может найти свою камеру. Зачем он так сглупил? Почему не записал номер камеры, выходя из нее? Господи! Может, обратиться к надзирателю и объяснить ситуацию? Но не станет ли он посмешищем в глазах других заключенных, или не будет выглядеть умственно отсталым, что, несомненно, спровоцирует невыносимые оскорбления?

Аллен шел в коридор, еле волоча ноги и роясь в карманах, чтобы найти хоть что-то, что помогло бы ему вспомнить номер камеры. Ничего, кроме начатой пачки сигарет.

Он прошел в помещение и стал рассматривать плохо освещенную комнату, где рядами стояли деревянные стулья и лавки. Шипящие водопроводные трубы извивались на потолке. Как и везде, стены были светло-розового цвета с окнами в полтора метра высотой и метр шириной, укрепленными стальными прутьями и грязными металлическими решетками. Пол покрывала серо-белая плитка с грязными пятнами и грязными стыками. В углу маленькая огражденная решеткой клетка отделяла надзирателей от пациентов. Надежное убежище в случае нападения.

Аллен сел на лавку и вытер со лба выступивший пот.

Черт возьми! Как ему найти свою камеру?

— Привет! Что с тобой?

Аллен удивленно поднял голову и обнаружил перед собой худого бородатого мужчину, изучавшего его своими черными глазами.

Аллен не ответил.

— Эй… а не тот ли ты парень с кучей личностей, о котором трубили по телеку и во всех газетах?

Аллен кивнул головой, пытаясь продумать ответ.

— Я в камере 46, твой сосед, — продолжил мужчина.

Аллен запомнил числа 45 и 47, а мужчина тем временем сел рядом на скамейку.

— Я видел твои рисунки в журналах и даже по телевизору, — сказал заключенный. — Твои пейзажи и натюрморты действительно хороши. Я тоже немного рисую, но не так хорошо, как ты. Может быть, ты сможешь показать мне пару приемов, когда у тебя будет время, конечно же.

Аллен улыбнулся фразе «когда будет время», но промолчал. Затем, спустя несколько мгновений, во время которых мужчина пристально смотрел на него в ожидании ответа, Аллен произнес негромко:

— Без проблем, но я рисую только портреты.

Мужчина улыбнулся, на этот раз с большей теплотой.

— Послушай, расслабься. Ты привыкнешь к этой крысиной дыре в два счета. Громилу Огги можно не бояться, а вот Флику, лысому, лучше не доверять. Он готов лизать зад начальнику любыми способами. Я здесь уже три года, а состарился всего на десяток. Меня зовут Джо Мэйсон.

Он подмигнул Аллену, встал и удалился, помахав рукой в знак прощания.

Аллен одним щелчком сбросил раскаленный комочек табака на кончике сигареты, а затем пошел искать свою камеру. В 47-й было полно вещей, которые он не узнал, и тогда он заглянул в 45-ю.

Бинго! Аллен обнаружил фотографии матери Билли, его сестры Кэти и брата Джима, приклеенные скотчем к шкафчику.

Он вытащил разные личные вещи из бумажного пакета, зажатого между ящиком и унитазом. Разгладив несколько помятых писем, адресованных Уильяму С. Миллигану, корпус № 22, он понял, что их должны были перевести в другое место. Он не мог долго находиться в корпусе A, так как только что появился Джо Мэйсон. Аллен почувствовал облегчение, потому что другие пациенты не ожидали встретить его здесь.

Кто-то громко постучал в его дверь. Аллен осторожно открыл, но отступил на шаг назад при виде настоящего Голиафа высотой более двух метров, заслонившего собой весь дверной проем. Мужчина, гигант c телосложением медведя и громадными ручищами, весил, должно быть, не меньше ста тридцати килограммов. Колосс, способный сломать вам кости словно ветки!

Держа в одной ручище пластмассовый бидон c холодным чаем, он протянул Аллену другую.

— Привет, меня зовут Гейб.

— А меня — Билли, — ответил Аллен, и его рука исчезла в огромной лапе гиганта.

Голос Гейба показался ему знакомым. Без сомнения, он был тем единственным из всего корпуса, кто осмелился послать Огги на хуй во время обеда, не опасаясь последствий.

Однако Гейб со своими золотистыми волосами и голубыми глазами, несмотря на свою небритую квадратную челюсть, выглядел симпатично ‒ скорее Давид, чем Голиаф.

— Я надеюсь, что ты не пересыльный зэк, — сказал Гейб тихим и приятным голосом.

Аллен пожал плечами.

— Я не знаю.

— Если ты не знаешь, значит, это не так. Я боялся, что ты окажешься одним из них. Вот уже двадцать один месяц в корпусе А нет новеньких. Это значит, что мы, переведенные уголовники Ашермана, незамедлительно отправимся по своим тюрьмам.

Он вопрошающе посмотрел на Аллена, ожидая подтверждения.

— Меня не из тюрьмы сюда направили, — сказал ему Аллен.

Когда гигант произнес имя Ашермана, Аллен вспомнил, что Гэри Швейкарт однажды упоминал недолгое существование в Уголовном кодексе Огайо положения, разрешавшего тюремному департаменту передавать в Лиму заключенных, которые должны были предстать перед судом за сексуальные преступления, а также тех заключенных, которые уже были осуждены в этом штате.

По словам Гэри, на них испытывали целый набор шоковой терапии. Многие из них превратились в овощи, другие повесились. Государство вскоре отозвало этот закон, посчитав его антиконституционным. Ашермановские заключенные, находившиеся в Лиме, снова должны были быть переданы в ведомство уголовно-исполнительной системы, даже если Департамент психического здоровья медлил исполнять это предписание.

— Тогда что ты делаешь в Лиме? — спросил Гейб.

— Невозможность привлечения к уголовной ответственности ввиду психических нарушений, — ответил Аллен. — Я находился в открытой психиатрической клинике для гражданских, но из-за политиканов оказался здесь.

Гейб покачал головой, прежде чем отхлебнуть холодного чая из бидона.

— Большинство пьет из стакана, но для меня в стакане едва ли наберется глоток. — объяснил он, — Хочешь?

Аллен улыбнулся, но отклонил предложение.

Позади гиганта раздался высокий голос.

— Двигай отсюда, жирная корова, ты загородил собой весь проход! — Маленький человечек прошмыгнул под мышкой у Гейба.

— Привет, …

— Этого болвана зовут Бобби Стил, — сказал Гейб.

Насколько Гейб был необъятным, настолько Бобби был тщедушным. Со своими маленькими черными глазками, волнистыми волосами и резцами, торчащими из-под губ, он больше всего походил на мышь.

— Откуда ты? — спросил Бобби.

— Из Коламбуса, — ответил Аллен.

— Мой друг Ричард оттуда. Ты, случаем, не знаешь Ричарда Кейса?

Аллен покачал головой.

Гейб оттолкнул Бобби, чтобы тот ушел.

— Дай мистеру Миллигану прийти в себя. Он никуда не убежит.

Гигант мило улыбнулся Аллену.

— Мы, тридцать пять социопатов из корпуса А, умеем вести себя прилично. В отличие от хроников из корпуса № 22.

Оба исчезли через секунду.

Аллен сел на свою кровать, задумавшись о встрече с этими двумя странными людьми. Они казались вполне симпатичными. Как и Мэйсон, художник из соседней камеры, они, казалось, были рады появлению новичка, и готовы были его принять. Судя по всему, интеллектуальный уровень в корпусе А был куда выше, чем в корпусе № 22. Но поскольку социопаты расценивались как категория особенно опасных людей, охрана здесь была усиленной.

— Я — не социопат! — объявил Аллен вслух.

Он знал, что это лишь эвфемизм, которым называют неизлечимо больных преступников. Это слово часто используют в смертельных приговорах. И в самом деле, некоторые считают, что убийца без моральных качеств и сочувствия не может извлечь урока из своего наказания, и поэтому его нужно казнить, чтобы защитить от него общество.

Как-то доктор Кол объяснил Билли, что его психическое расстройство не лишало его совести и чувств по отношению к другим людям, что и отличало его от преступников-социопатов.

В общем, здесь ему делать нечего.

Либо Томми, либо ему самому придется найти способ сбежать отсюда.

Аллен вытянулся на кровати и сбросил ботинки на пол. Он уставился в потолок, чтобы расслабиться и забыться. Но внешние звуки все равно проникали в его комнату. Он слышал шарканье ног за стеной, перемещение мебели. Множество голосов сливались в приглушенный гул, будто в раздевалке после важного матча. Аллен осторожно отбивал ритм по спинке кровати.

Лязг ключей предупредил его, что надзиратель идет по коридору к его комнате. Он прекратил барабанить. По мере того, как приближался лязг металла, звуки, издаваемые соседними заключенными, ослабевали, затем совсем прекратились. Когда прямо перед его дверью ключи вдруг перестали бренчать, Аллен понял, что надзиратель только что их схватил. В тот момент, когда дверь открылась, он живо выпрямился и сел на свою кровать, чтобы показать гостю, что он начеку.

Человек, переступивший порог, был ростом с Билли, где-то метр восемьдесят. Прядка черных заботливо уложенных жирных волос прикрывала лоб. Желто-белая рубашка, заправленная в брюки, не могла замаскировать выступающий живот. Брюки и начищенная обувь, вероятно, были взяты со склада полицейской одежды. На вид этому типу было лет сорок.

— Миллиган, — начал коп, — меня зовут Сэм Рузоли, для вас — мистер Рузоли. Я знаю, кто вы и кем вас считают другие. Ваша жизнь здесь может стать или очень приятной, или чрезвычайно трудной. Подчиняйтесь любому моему движению и взгляду — тогда все будет хорошо. Вы все поняли?

Грозный тон Рузоли вызвал в сознании Аллена ужасное воспоминание о прошлом Билли. Он старался, чтобы в его глазах не появился страх.

— Я — старший надзиратель этого беспокойного хозяйства, — продолжил Рузоли, — и я веду дела по-своему. Если вы будете на моей стороне и на стороне моих надзирателей, я не сильно испорчу вам жизнь.

Он улыбнулся пугающим оскалом.

— Вы же не хотите, чтобы я испортил вам жизнь, верно? — спросил он угрожающим тоном. Рузоли открыл дверь, развернулся лицом к Аллену и постучал по своему удостоверению: — Не забывайте это имя, Миллиган.

Когда старший надзиратель ушел, Аллен повернулся к окну и вгляделся во тьму за решеткой. Его угнетала сложившаяся ситуация — он оказался во власти этого опасного надзирателя. Он вспомнил предупреждение доктора Хардинга: «Жестокость порождает жестокость». Но как еще ему себя защитить? Если он подставит другую щеку, то ему сломают челюсть.

Сейчас ему не стоит ложиться спать. Мог появиться Рейджен и взять контроль над сознанием, что могло в итоге привести к печальным последствиям ‒ доктор Дэвид Кол предупредил его о такой опасности всего несколько дней назад. Психиатр Афинского центра объяснил ему динамику синдрома множественной личности. Аллен знал, что разум разделился, чтобы выжить, но вместе с тем это разделение влекло за собой множество рисков.

Увы, его перевели из Афинского центра психического здоровья раньше, чем маленький полный доктор смог окончательно объединить его личности в одну и обучить его новым механизмам защиты. У Аллена было ощущение, будто ему отрезали руки в разгар чего-то важного, например, игры на барабанах или работы над портретом. Почему ему не позволили выздороветь, прежде чем заперли здесь? Он бы мог надолго усвоить наставления докторов Кола и Хардинга, но теперь боялся, что уже поздно.

— Артур, я ненавижу спутанное время, — пробормотал Аллен в тишине комнаты. — Мой разум действует как торговый автомат. Мне нужно уйти. Артур, ты слышишь меня? Я хочу уйти отсюда! Я нахожусь здесь уже слишком долго, мне плохо. Очень плохо. Я устал. Пусть кто-нибудь другой займет пятно.

С облегчением Аллен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он позволил себе уйти в никуда.

Лишь созданная этим периодом путаница позволила необъединенному Билли случайно занять пятно.

Когда доктор Корнелия Уилбур — психиатр известной Сивиллы ‒ вернула Билли-Н сознание в тюрьме графства Франклин, она объяснила, что другие личности усыпили его восемь лет назад, в 1970, после попытки самоубийства, и он остается в этом состоянии, как Рип Ван Винкль.

Психиатр объяснила, что он ‒ настоящий Билли, рожденный на свет его матерью. Личность, существовавшая с рождения.

Это было немыслимо. Он не мог заставить себя поверить в это. Билли казалось, что все эти люди несут какой-то бред. После первого пробуждения, ему разрешили время от времени занимать пятно в лечебных целях — сначала в клинике Хардинга, а затем в центре психического здоровья в Афинах.

Но, после перевода в Лиму, члены его внутренней семьи держали его в душевном коконе, чтобы защитить от опасных людей, которые содержались в этом учреждении. Билли-Н вышел из своей комнаты и осмотрел странный мир, в котором он оказался. «При каждом моем пробуждении появляются проблемы. При каждом моем пробуждении мне говорят, что я натворил бед».

Он хотел увидеться с Мэри. В одном из последних писем она писала ему, что ей стало лучше, что ее выпустили из клиники. Билли-Н хотелось, чтобы она приехала в Лиму и облегчила его страдания.

Услышав приближающийся лязг ключей, он развернулся. Два надзирателя шли к нему по коридору. Один из них, что поменьше, указал на него.

— Вот он, Карл.

— Хорошо. Постой на стреме, — приказал второй.

Его коллега послушно встал у двери, которая вела в главный зал.

Когда Карл приближался к нему, Билли-Н заметил, что его длинные волосы были спрятаны под бейсболкой. Надзиратель оперся рукой о стену совсем близко к лицу Билли-Н.

От его грязной рубашки несло потом.

«Господи, хоть бы он не сделал мне ничего плохого», — взмолился Билли.

— Миллиган, мне нужно обсудить с тобой одно дело, имеющее непосредственное к тебе отношение, — из-за отсутствия передних зубов улыбка походила на ужасный звериный оскал.

— О чем вы хотите поговорить? — спросил Билли-Н, пытаясь скрыть свой страх.

Улыбку сменил тяжелый угрожающий взгляд:

— О твоем здоровье.

Билли попятился:

— Что вы имеете в виду?

Из-за спины Карл вытащил палку, распиленную надвое, и ударил Билли по подбородку.

Молодой человек отлетел к стене.

— Такие утырки как ты в Лиме долго не тянут. Если хочешь выжить, ты должен подписать страховку «Несчастные случаи в тюрьме».

Он положил деревянную рукоятку, чтобы ударить ладонью.

— Ты никогда не можешь знать, когда псих подойдет к тебе, чтобы разбить череп стулом или перерезать горло осколком стекла, только потому, что ты посмотрел в другую сторону. Ты удивишься, если узнаешь, что могут сделать эти ненормальные за шоколадный батончик.

— Ч-что?

— Ты всего лишь сраный насильник, Миллиган. Твоя жизнь ни хрена не стоит. Я знаю, что ты делаешь деньги, продавая картинки, и я готов поспорить на твои яйца, что ты будешь мне платить. Я хочу получить первый полтинник до пятницы. Надеюсь, ты понял меня.

Он харкнул на пол под ноги Билли-Н, затем развернулся и пошел прочь вместе со своим дружком.

Оставшись один в коридоре, Билли-Н съехал на пол, неспособный больше стоять на своих дрожащих ногах. Он хотел покончить с собой, так же, как он пытался это сделать, когда доктора сказали ему, что один из его обитателей совершил эти ужасные вещи с тремя юными девушками. Но Мэри сказала ему: «Живи, Билли. Однажды ты вернешь свой долг обществу. Тебя вылечат, и ты сможешь снова жить, свободным и здоровым».

Доктор Кол поддержал ее в этом: «Сыграй в их идиотскую игру, Билли. Выживи».

Билли хотелось, чтобы вернулся Учитель. Он хотел, чтобы Мэри навестила его.

— Я еще не совсем потерянный, — прошептал он. — Я еще не проиграл. У меня еще есть силы бороться.

4. Рука мистера Браксо

— O соле мио, ебал я это место

O соле мио…

О, моя красавица, поцелуй меня…

Перегородки, едва доходившие до груди, представляли собой некую пародию на приватность в запотевших душах корпуса A. В отличие от индивидуальных душевых корпуса № 22, здесь по потолку проходила единственная дырявая труба, будто изрешеченная пулями из охотничьего ружья. Хотя труба должна была подавать воду во всех направлениях, три крупные струи попадали напрямую в три кабинки.

— Фигаро… Гребаный мой… Фигаро, — пел Бобби Стил.

Кудрявые волосы молодого тенора, в данный момент мокрые и отброшенные назад, делали его похожим на мышь еще сильнее, чем когда Аллен впервые встретил его в компании Гейба. Бобби заткнул сливное отверстие в центре душевой старой тряпкой, и вода заполнила помещение. Сейчас он смеялся и пел, находясь в воде высотой десять сантиметров, как ребенок, с радостью барахтающийся в луже.

Он поднял голову, когда Аллен вошел, и покраснел от того, что его застали во время веселья в этом импровизированном аквапарке.

— А, Билли … эээ …, — Бобби запнулся. — Так что ты думаешь об этой психушке?

— Я предпочел бы застрять в другом месте, — ответил Аллен, входя в соседнюю кабинку и начиная намыливаться.

Бобби уже перестал краснеть, когда заглянул за перегородку. Благодаря его низкому росту край перегородки находился как раз на уровне его глаз.

— Я читал кое-что о тебе. Как ты оказался здесь?

— Это долгая и не очень интересная история, — сказал Аллен.

Он знал, что Бобби хотел просто поболтать.

Обхватив перегородку обеими руками, Бобби оперся на нее своим подбородком.

— Тебя перевели из Ливана, так?

— Ну да, — ответил Аллен, заранее, зная какой будет следующий вопрос.

— Там было лучше, чем здесь?

— Намного лучше. Там было больше занятий, больше свободы. Я бы предпочел пробыть два года в Ливане, чем один год тут.

Лицо Бобби расплылось в широкой улыбке, очевидно, вызванной облегчением.

— Ништяк. Я ашермановец, и меня переведут туда.

Аллен был захвачен врасплох этим известием. Бобби не производил впечатления ни сексуального преступника, ни социопата.

— Мне говорили, среди заключенных много изнасилований?

Аллен понял, что Бобби очень обеспокоен этим вопросом из-за своих небольших габаритов.

— Ну да, бывает, но большинство парней сами напрашиваются на это. Бесполезно им говорить, что они — молоденькие и слабые — легкая мишень, они все равно не слушают советов, которые им дают…

Бобби убрал мыльную пену с глаз и пристально посмотрел на Аллена.

— Что за советы?

— Прежде всего, никогда ничего не бери, кто бы что не давал тебе без причины. То, что выглядит как дружеский жест, с большой долей вероятности будет иметь скрытый мотив.

— Не понимаю.

— Скажем, один из парней, которого ты не знаешь, подваливает к тебе и заводит с тобой разговор. Он производит впечатление классного парня, угощает тебя плиткой шоколада или дарит пачку сигарет. Но если возьмешь подарок, то должен будешь оказать этому человеку личную услугу — заменить ему бабу, к примеру. Если два мужика, которых ты едва знаешь, приходят к тебе и приглашают уединиться в тихом уголке, чтобы раскурить косячок, то наверняка после прихода тебе сунут в рот уже не сигарету.

Бобби вытаращил глаза.

— И держись подальше от толпы. Тебя могут изнасиловать в десяти шагах от надзирателя — заключенные встанут вокруг тебя в круг и будут ждать своей очереди.

Аллен вспомнил надзирателя, который пытался продать ему защиту за пятнадцать долларов.

— В общем, я уверен, что ты быстро научишься тому, как надо и не надо вести себя в тюрьме. И еще кое-что… Если какой-нибудь тип предлагает тебе свою протекцию сразу после того, как кто-то другой пристал к тебе без малейшей на то причины, шли его на хер. Они просто отрабатывают схему. Чтобы он тебя защищал, тебе придется отплатить ему любезностью.

Бобби вышел из своей кабинки с полотенцем, обмотанным вокруг бедер.

— Вот что меня защитит! — объявил он, широко улыбаясь.

Он протянул руку к коробке с мыльными принадлежностями, закрепленной у него на поясе, и вынул оттуда синюю зубную щетку. Аллен вздрогнул при виде бритвенного лезвия, врезанного в пластмассу. Он вспомнил свою первую заточку, которую сделал в тюрьме. Он назвал ее «уравнитель».

Жестокий оскал, появившийся на лице Бобби, не оставил никакого сомнения, что он не преминет воспользоваться «горлорезкой». Этот невысокий человечек облизнул лезвие языком и вышел из комнаты, но взгляд, в котором появился странный отблеск, все еще был прикован к Аллену.

«Что может заставить человека так перемениться?» — спрашивал себя Аллен, пока теплая вода массировала его спину, согревая и успокаивая. Когда он только вошел в душевую, Бобби барахтался в воде с невинностью ребенка, а минутой позже он уже превратился в хладнокровного убийцу. Аллен, кажется, понял, почему Бобби был Ашермановцем.

Аллен нахмурился. В глазах посторонних он и сам, несомненно, выглядел так же, когда превращался из Дэвида, Денни или Билли-Н в страшного Рейджена.

А что, если и Бобби Стил…?

Пожав плечами, Аллен отказался от этой мысли. Конечно, Бобби был не совсем здоров, но точно не страдал от синдрома множественной личности.

После завтрака «разумные» проводили время в главном зале, а «зомби» и «интроверты» без цели слонялись по всему корпусу. Небольшая группа надзирателей сидела кругом, хвастаясь ночными попойками и количеством девок, которых они поимели.

Громила Огги и лысый Флик патрулировали два коридора корпуса А. В это время в углу один из пациентов, отупленный принятыми лекарствами, блевал своим завтраком.

Старший надзиратель Рузоли отправил охранников в другую часть корпуса, чтобы собрать пациентов и отправить в отделение трудотерапии.

Сидя на стуле в голубой бейсболке, натянутой задом наперед, и положив ноги на деревянный стол, Бобби Стил читал старый журнал. Он жевал резинку, слушая радио через белый наушник. Приемник лежал на его животе. Джо Мэйсон, бородатый художник из камеры 46, играл в шашки с другим заключенным. Аллен заканчивал пятый неудачный пасьянс.

На полу лежал громила Гейб Миллер, держа в руке, вытянутой на уровне груди, стул, на котором сидел парень, еще меньше, чем Бобби. Гейб использовал стул и того, кто его занимал, в качестве тяжести для жима лежа. Молодого человека, которого использовали в качестве «штанги» явно начинало подташнивать.

— Опусти Ричарда, пока он не блеванул на тебя сверху, — посоветовал ему Бобби.

Когда Гейб осторожно поставил стул на плиточный пол, Ричард спустился и поспешно отошел, тяжело вздохнув, но при этом не проронил ни слова.

— Oкей, — сказал Бобби, — а заодно и мне принеси кофе.

Ричард улыбнулся и выбежал из общей палаты.

Аллен нахмурил брови, наблюдая за этим подобием телепатии.

— Что он хотел?

— Напиток из сухого порошка.

— Как ты догадался? Он же не сказал ни слова.

— А ему и не надо ничего говорить, — ответил Бобби с легкой улыбкой. — Ричард Кейс такой робкий, так сосредоточен на самом себе и закомплексован, что всегда боится, что другие возненавидят его и оттолкнут. Ты тоже сможешь легко научиться догадываться о том, чего он хочет только по выражению его лица, хотя иногда я все-таки пытаюсь заставить его рассказать хоть что-то.

— Да, я заметил.

— Ричард помог Гейбу потренироваться, и я отблагодарил его за это. Ему же нужно общаться с людьми.

— Ты заботишься о нем, как старший брат. Ты действительно думаешь, что это полезно для него ‒ ведь скоро ты уедешь в тюрьму, а он останется здесь?

— Я знаю, — Бобби грустно опустил глаза. — Уверен, что мне будет не хватать этого парнишки. Надеюсь, ты, Билли, присмотришь за ним немного, когда я уеду. Думаю, что ты ему нравишься. Постарайся, чтобы никто не причинил ему зла.

Аллен собрал карты своего шестого неудачного пасьянса.

— Я сделаю все возможное, — пообещал он.

Ричард напомнил ему робкую и молчаливую Мэри.

Аллен вспомнил, сколько ему пришлось приложить усилий, чтобы попытаться разговорить эту девушку, помочь выйти ей из депрессии. Ему бы очень хотелось, чтобы Мэри навестила его, но Лима была далеко от Афин. Мэри пришлось бы добираться несколькими автобусами и потратить на это целый день.

Аллен знал, что если бы он попросил ее, Мэри без колебаний приехала бы, но ему не хотелось вынуждать ее проделывать такую утомительную дорогу.

Он развернул письмо, которое обнаружил под своей кроватью. Кто его открывал, Аллен не знал, но подумал, что он имеет право прочитать его, как и любой другой из обитателей. Мелкий почерк, которым была покрыта бумага, отражал образ молодой женщины, сосредоточенной на себе, как будто она пыталась защитить свои слова от враждебного мира.

Аллен вооружился ручкой и бумагой, затем стал писать:

«Я скучаю по тебе, Мэри, но знаю, что мы никогда больше не увидимся. Я думаю, тебе не стоит сюда приходить. Иначе люди наверняка поймут, насколько ты дорога мне, а я боюсь, как бы некоторые из них не стали использовать тебя, мою мать или мою сестру, чтобы навредить мне. Я не могу пойти на это».

Аллен едва успел положить письмо в конверт, как Громила Огги проревел:

— Логан! Миллиган! Кейс! Мэйсон! Стил! Хоупвэлл! Браксо и Брэдли! В круг! Полуденные таблетки!

Разумные получали свои препараты первыми.

Затем Флик погнал зомби и интровертов друг за другом.

Аллен больше не мог выносить cтелазин; поэтому решил, что пришло время отправить кого-то другого в пятно за пилюлями.

Он моргнул…

Томми шел мелкими шагами к ряду пациентов, выстроившихся перед кругом. Бобби и Ричард копошились позади него.

— Ненавижу это дерьмо, которым меня пичкают, — сказал Бобби. — Когда меня впервые заставили проглотить эти таблетки, мой язык распух, в глазах помутилось, и мысли запутались… Эта фигня продолжалась, пока мне не дали когентин от побочных эффектов.

Бобби положил руку на плечо Ричарда.

— Этот везунчик получает старый добрый валиум. Большой В — В-10. Маленькая зеленая гадость.

«А-а, вот почему меня пустили в пятно», — подумал Томми. Пора принимать таблетки.

Не вопрос!

Томми попытался выскользнуть из пятна, но безуспешно. Никто больше не хотел глотать эти поганые лекарства. Ну почему он должен это делать?

Бобби и Ричард встали по бокам от него, и все трое заняли место в очереди к окошку, из которого медсестра раздавала лекарства.

Миссис Грундиг, женщина лет пятидесяти, носила очки миндалевидной формы, усеянные блестками. Шнурок был предназначен для того, чтобы удерживать очки вокруг шеи, когда она ими не пользовалась, но чаще всего она просто опускала очки на кончик носа. Под защитой двух охранников, которые стояли по обеим сторонам двери с раздвижными створками, за которой располагалась медсестра, она протягивала таблетки и кружки с водой, молча и с отвращением глядя на пациентов.

Выражение ее лица, сказал себе Томми, навевает на мысль, что она только что откусила бутерброд с дерьмом.

Внезапно один заключенный, примерно тридцати лет, очень худой, завыл.

— Я прошу вас, не надо! Я больше не могу, миссис Грундиг! Ваши пилюли делают меня слишком слабым. Я не могу двигаться, я не могу думать! От этих штучек я становлюсь сумасшедшим!

Струйка слюны стекала по губам мужчины.

Несчастный выглядит почти как зомби, подумал Томми, и они на самом деле собираются держать его в этом состоянии.

Пациент упал на колени, всхлипывая, как ребенок.

Миссис Грундиг бросила нетерпеливый взгляд на Громилу Огги. В ответ на этот молчаливый приказ, надзиратель встал позади бедняги, скрутил его худую руку, схватив его за волосы. Лысый Флик встал между ними и линией пациентов, как бы бросая вызов тому, кто посмеет вмешаться.

Миссис Грундиг вышла из дверного проема, оставив его открытым на случай, если ей нужно будет быстро вернуться назад.

— Мистер Браксо, или вы примете лекарства по собственной воле, или мы заставим вас это сделать. Что вы выбираете?

Браксо взглянул на нее посиневшими глазами.

— Разве вы не видите, что эти таблетки убивают меня?

— Я даю вам еще пять секунд. Решайте!

Когда Браксо неохотно протянул руку, Огги отпустил его волосы, потом поднял его за руку, чтобы убедиться, что таблетка выпита.

— Старая сука! — пробормотал Бобби.

Когда миссис Грундиг закончила с Браксо, Бобби, в свою очередь, подошел к окошку, взял лекарства и развернулся лицом к Огги.

— Открой рот! — приказал ему толстяк. — Покажи язык!

Следующим был Ричард. Томми внимательно наблюдал за ним. Когда он увидел, что молодой человек сплющил свой стаканчик перед тем как бросить его в уже почти полную урну, Томми осенила идея.

Когда настала его очередь, Томми положил таблетки в рот, языком отодвинул их в сторону щеки, и поднес стаканчик с водой к губам. Делая глоток, он выплюнул пилюли в стакан, и затем со скучающим видом раздавил его, пока Огги осматривал его рот.

У него получилось! Он их обманул!

Когда Томми наклонился к урне, торжествуя в глубине души, кто-то схватил его за запястье вытянутой руки.

Мистер Рузоли широко улыбнулся ему, прежде чем расправить пластиковый стаканчик.

Попался с поличным!

Старший надзиратель отвесил ему внушительную пощечину, подтащил к себе за волосы и заставил проглотить влажные липкие пилюли ‒ без воды.

Удар еще звенел в его ушах, когда Томми вышел из круга, чтобы вернуться в комнату отдыха. Отвратительный вкус лекарств опалил ему рот.

Бобби, смущенно улыбаясь, подошел к Томми,

— Я должен был тебя предупредить… У Рузоли глаз наметан на эту уловку. Не стоит рисковать, когда он здесь, Билли. Он не такой дурак, каким кажется.

— Это мы еще посмотрим! У меня еще есть для него несколько сюрпризов.

В действительности у него не было ни малейшей идеи в запасе, он лишь хотел, чтобы так было.

Единственным способом избавиться от ужасной горечи, оставшейся во рту после приема таблеток, было почистить зубы. Держа в руке щетку, густо намазанную пастой, Томми, петляя среди больных-зомби, сновавших в коридоре, прошел к умывальникам, прилегающим к душевой комнате. Холодная вода всегда вызывала острую боль в деснах вокруг его чувствительных задних зубов, но настроить теплую воду было сложно ‒ вода, идущая из кранов, обычно была либо ледяной, либо настоящим кипятком. Горячая вода растворила пасту прежде, чем Томми успел поднести щетку ко рту. Твердо решив избавиться от отвратительного вкуса, он просто прополоскал рот чистой водой.

Висевшее над умывальником жестяное зеркало запотело за несколько секунд. Томми вытер его рукавом и подскочил от неожиданности, обнаружив в зеркале отражение еще одного лица рядом со своим.

Мистер Браксо стоял позади, уставившись на Томми пустым взглядом. Его плохо выбритая нижняя челюсть безвольно отвисла, струйка липкой слюны стекала по губам. Томми догадался, что, находясь в медикаментозном ступоре от сильнейших транквилизаторов, несчастный заключенный его даже не видел. Осознав, что этот человек не контролирует себя, Томми отступил от него на шаг.

Браксо машинальным движениям открыл кран с горячей водой. Он сунул правую руку под струю обжигающей воды, даже не поморщившись, словно ничего не почувствовал.

Томми отшатнулся.

— Вы же сейчас ошпаритесь!

Браксо поднес вздувшуюся от кипятка руку ко рту и яростно впился зубами в свой указательный палец.

Хлынувшая кровь брызнула ему в лицо.

Томми завопил:

— Помогите! Боже мой! Господи! На помощь!

Браксо снова впился в изуродованную фалангу своего указательного пальца, разрывая зубами сухожилия. По его подбородку ручьями текла кровь.

Томми почувствовал неконтролируемые рвотные позывы.

Рвотные массы пошли у него изо рта и через нос, в ужасной судороге он согнулся пополам. Когда на пол рядом с ним упала фаланга пальца с содранной кожей, Томми потерял сознание…

Он открыл глаза. Ричард протирал ему лицо влажной тряпкой, не говоря ни слова, но его лицо выражало сострадание. Бобби в этот момент чистил стену и умывальник, забрызганные кровью. Браксо исчез.

Бобби сообщил ему, что Гейб прибежал, когда услышал его крики. Гигант отреагировал незамедлительно, зажав запястья Браксо в тиски своих рук, прежде чем потащить беднягу в медпункт. Без вмешательства Гейба тот бы просто истек кровью в душевой. Вероятно, крик Томми о помощи спас жизнь мистеру Браксо.

Рузоли вошел в туалет в сопровождении Флика и Огги. Он оглядел комнату, затем, улыбаясь, посмотрел на Томми.

— Ну, мистер Миллиган, вы освоились на новом месте?

Несколько дней спустя Ричард Кейс вбежал в комнату отдыха, широко раскрыв глаза и сильно волнуясь. Бормоча что-то непонятное, маленький человечек отчаянно тянул Бобби за рукав.

Тот достал свою бритву для защиты и вскочил.

— Тихо, Ричард, — сказал Аллен. — Успокойся…

Не обнаружив в коридоре непосредственной опасности, Бобби засунул свою бритву в носок.

— Что случилось, парень? Возьми себя в руки и объясни!

Ричард продолжал что-то бессвязно бормотать, пока Аллен не прервал его криком: «Стоп!» Удивленный Ричард резко остановился.

— Хорошо. Сделай глубокий вдох, медленно. Вот так, очень глубоко. А сейчас скажи нам, что не так.

— Вра-а-ачи го-оворят, что я-я мо-о-огу вернуться до-о-омой!

Бобби и Аллен переглянулись, и их лица расплылись в улыбке.

— Супе-е-ер, Ричард!

Они обменялись радостными рукопожатиями.

— Когда ты уезжаешь? — спросил Бобби почти с отцовской гордостью.

— Я пре-едстану перед су-удьей через две не-е-дели и до-доктор Милки сказал, что я- я смо-о-огу вернуться, к-когда он скажет су-удье, что-о я не-е опа-асен.

Ричард хлопнул в ладоши и поднял глаза к потолку.

— Благодарю тебя, Боже, — прошептал он, — теперь я мо-огу отдо-охнуть.

Он посмотрел вокруг, явно смутившись, затем его лицо обрело свою привычную невыразительность, как будто он снова погрузился в свой безмолвный мир.

— Вот это стоит отметить. Почему бы тебе не принести кул-эйд и мой радиоприемник? — предложил Бобби.

Ричард радостно кивнул головой, что должно было обозначать согласие, и вышел из комнаты.

— А что Ричард здесь делает? — спросил Аллен. — У него такой безобидный вид!

— Ричард был маменькиным сынком, — ответил Бобби. — Он любил мамочку больше собственной жизни. Однажды вернувшись вечером домой, он обнаружил своего пьяного в стельку отца спящим на полу, а мать — забитую до смерти молотком. Это уничтожило Ричарда. Его старика отправили в тюрьму, но сам он свихнулся и не мог думать ни о чем, кроме мести. Однажды он пошел в бакалейную лавку и, угрожая винтовкой, потребовал деньги из кассы, а затем сел на тротуар и стал ждать полицейских. Несчастный парнишка вообразил, что его посадят в ту же тюрьму, что и его старика, и что он сможет убить этого сукина сына. Но власти догадались о том, что он задумал, и он оказался здесь. Ему всего девятнадцать лет…

— А ты? Как ты оказался здесь?

Взгляд Бобби сделался холодным. Аллен понял, что совершил оплошность.

— Я здесь за то, что одним воскресным днем побывал в церкви…

Бобби прервался, заметив, что Ричард возвращается с кул-эйдом и радиоприемником. Бобби протянул руку к приемнику, но Ричард отвел его в сторону.

— Ч-что ну-нужно ска-сказать сна-начала?

— Спасибо, Ричард, — охотно ответил Бобби.

Сияя от удовольствия, Ричард протянул ему радио.

— Кул-эйд подходит для обычного праздника, но мне бы хотелось чего-нибудь покрепче, чтобы отпраздновать твое освобождение.

— Если бы мы начали за неделю до нужного срока, у нас могло бы получиться, — задумчиво произнес Аллен..

— О чем это ты? — взволнованно спросил Бобби.

— Я говорю про зимургию.

— Зиму-что?

— Зимургия. Брожение, если понятнее, — объяснил Аллен.

Бобби выглядел озадаченным.

— Чтобы приготовить алкоголь. Сивуху. Самогон.

Лицо Бобби просияло.

— А ты знаешь, как это делается?

— Я научился в Ливане, — ответил Аллен. — Заключенные называют это спотыкач. Но сначала я должен придумать, как обеспечить нас ингредиентами. Дайте мне немного времени. А пока я пойду, поищу шоколад к кул-эйду, и мы отпразднуем эту хорошую новость.

Ричард улыбнулся. Для счастья ему нужно было так мало.

5. Потерянное время

Позже в тот же день в коридоре прогремел голос Громилы Огги:

— Миллиган! Тебя ждут в медпункте!

Когда Аллен подошел к кругу, Рузоли указал на медпункт за своей спиной. Аллен шагнул за порог двери.

Внутри миссис Грундиг сидела за столом и изучала список пациентов.

По другую сторону стола сидел пузатый человек с густыми бровями, такими же черными, как и его блестящие волосы. Он жадно ел сэндвич с майонезом, стекавшим по складкам его лица к тройному подбородку.

— Познакомьтесь ‒ доктор Фредерик Милки, ваш лечащий врач.

Доктор Милки затолкнул в рот последний кусок сэндвича, оттопырив мизинец, потом облизал губы и быстрым движением водрузил пластиковые очки на нос.

— Присаживайтесь, мистер Миллиган, — сказал он с набитым ртом, указав на деревянный стул, сбоку от стола. — Первым делом я хотел бы сообщить вам, что являюсь лучшим психиатром Соединенных штатов и за их пределами.

Милки промокнул губы уголком бумажной салфетки.

— Вы обо мне не слышали? Спросите у кого угодно, и они подтвердят мои слова.

Он снял очки, протер их десятидолларовой купюрой, а потом взглянул на досье, которое лежало на столе перед ним.

— Ну что ж, мистер Миллиган, посмотрим, что привело вас сюда… Ага, вот…

На лице врача отразилось удивление.

— Свои преступления вы совершили в 1977 году, однако с тех пор лечились в клинике доктора Хардинга и в центре психического здоровья в Афинах. Какого же черта вас после всего этого отправили сюда?

Аллен не собирался ему отвечать. Любому здравомыслящему человеку достаточно будет лишь прочитать его медицинскую карту, чтобы понять причину его перевода.

Этот толстяк раздражал его.

После трех недель в Лиме, где его насильно пичкали стелазином и амитриптилином, чтобы он стал зомби, вроде мистера Браксо, а «лучший психиатр» спрашивает у него, почему его сюда перевели!

На мгновение Аллен представил, как послушно положит лекарство в карман, но вдруг ему в голову пришла идея, как можно выбраться из этой неприятной ситуации.

В конце концов, что ему терять? Главный врач Лимы Линднер сделал все возможное, чтобы запереть его здесь до конца дней.

— Я уехал из Афинского центра, — холодно объявил Аллен, — потому что обслуживающий персонал работал там просто отвратительно. Я просто вынужден был потребовать перевода. Тем более, я слышал, что на вашей кухне работает прекрасный французский шеф-повар.

Милки захихикал так, что складки на его лице затряслись.

— На самом деле, мистер Миллиган, я понятия не имею, почему вас сюда отправили, и мне плевать на эти россказни о ваших множественных личностях. По долгу службы, я должен узнать, ответственны ли вы за совершенные преступления, а также представляете ли вы опасность для себя и других.

Аллен кивнул.

Улыбка исчезла с лица доктора Милки.

— Позвольте мне задать вам несколько вопросов. Какое сегодня число?

— 30 октября 1979 года.

— Назовите пять президентов США в XX веке.

— Картер, Форд, Никсон, Кеннеди, Эйзенхауэр.

— Назовите как можно быстрее столицу Греции, — бросил вызов Милки.

— Афины, — немедленно ответил Аллен, и тут же спросил: — Назовите столицу Индии, доктор.

— Нью-Дели, — ответил Милки. — Могу похвастаться, что хорошо знаю географию. Назовите столицу Кубы.

— Гавана. Я тоже хорошо ее знаю, доктор. Столица Канады?

— Оттава. Пакистана?

— Исламабад. Норвегии?

— Осло, — ответил Милки. — Непала?

— Катманду, — без промедления ответил Аллен.

Еще через несколько таких обоюдных вопросов Аллену удалось заткнуть лучшего психиатра США и за их пределами с помощью столицы Замбии.

Покраснев из-за своего поражения, толстый психиатр заявил:

— Хорошо, мистер Миллиган, я больше не вижу необходимости продолжать этот экзамен. Не вижу ни малейшего признака психоза или недееспособности. В суде я объявлю, что вам здесь делать нечего, и вы можете вернуться в Афинский центр психического здоровья. С этого момента я отменяю прописанное вам лечение.

От радости Аллен заерзал на своем стуле. Ему и Ричарду повезло сегодня, и он до смерти хотел объявить эту новость щуплому парню.

— Все закончилось? — слабо спросил он.

— Если вы назовете мне столицу Замбии.

— Простите, доктор, но я тоже ее не знаю, — признался Аллен, и направился к двери с улыбкой до ушей, радуясь, что ему удалось обмануть психиатра.

— Похоже, вы поймали меня с помощью моей же ловушки, — сказал Милки.

Аллен повернулся к нему.

— Ну, вы же знаете жизнь, доктор. Иногда мы выигрываем, иногда проигрываем…

— Мне жаль портить вам удовольствие, господин Миллиган, но столица Замбии ‒ это Лусака.

Растерянный, Аллен вернулся в свою комнату.

И все же он был доволен исходом беседы.

Адвокаты будут рады узнать о том, что доктор Милки написал в его досье. Он позвонил Алану Голдсберри, напомнить, чтобы для Милки подготовили повестку в суд в качестве свидетеля на следующее слушание комиссии по пересмотру его дела.

Показать Милки, что Аллен тоже кое-что знает о мире, оказалось действенным. Это заслуживало хорошего тоста. Кажется, настало время серьезно подумать о том, чтобы сделать самогонную настойку…

Сначала отмена стелазина вызвала у Аллена сильную усталость и бессонницу. Но когда его организм начал избавляться от лекарства, он впервые за последние недели почувствовал себя живым. Чувства его снова наполнились теми деталями, которые отобрал стелазин.

Разумеется, Аллен знал, что уже третий день идет дождь, но только этим утром он услышал шум капель, которые барабанили по окнам. Пораженный, он посмотрел в окно и увидел дождь, капающий позади решеток и колючей проволоки. Эта успокаивающая картина завораживала его. Воздух, который проникал сквозь разболтанные петли окна, пах свежестью и чистотой. Аллену казалось, что он, наконец, вернулся к жизни.

Впервые со дня своего отъезда из Афин он почувствовал себя реальным, настоящим, живым.

Причесав волосы, Аллен покинул свою камеру, вооружившись куском мыла, зубной щеткой и полотенцем, чтобы привести себя в порядок перед завтраком. Когда он вошел в умывальную, то услышал голос Бобби, приказывающий Ричарду помыть себе за ушами.

— Доброго вам дня, господа! — бросил им Аллен.

Бобби протянул ему одну из бритв, которые передавали по цепочке.

— Держи, эта совсем новая. Лучше воспользоваться ей одним из первых, пока надзиратели не начали брить зомби. Они же используют каждое лезвие раз двадцать, а то и больше.

— Послушай-ка, у меня есть план, — объявил Аллен.

— Как сбежать?!

— Не-ет! Как состряпать пойло, достойное своего названия.

Бобби осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

— Чем мы можем помочь?

— Сначала надо собрать все ингредиенты. Начнем с хлеба. Возьми его за завтраком столько, сколько сможешь, и принеси в корпус.

— Хлеб? Зачем нам хлеб?

— Затем, что в нем содержатся дрожжи, друг мой, которые нужны для брожения. Смешаем хлеб с фруктовым соком и сахаром из хозчасти, и, вуаля ‒ водка! Или, по-тюремному, бормотуха.

— К столу! Построиться в ряды! — зычный крик надзирателя разносился по коридорам.

Ряды заключенных тянулись вдоль трехсотметрового тоннеля, загроможденного шипящими трубами канализационной системы.

В столовой было семьдесят пять столов, каждый на четырех человек, со стульями, прикрученными к полу железными штырями.

Специальные паровые обогреватели для пищи не давали ей остыть. Располневшие пожилые официантки раздавали пластиковые подносы заключенным. Ложки были единственными разрешенными столовыми приборами.

Завтрак состоял из овсяной каши, яиц, сваренных вкрутую, хлеба с маслом, молока и пластикового стаканчика с апельсиновым соком.

Так как автоматический раздатчик давал хлеба столько, сколько захочешь, Аллен шепнул Бобби, а тот ‒ Ричарду, что нужно взять хлеба столько, сколько возможно, не привлекая к себе внимания.

Гейб подошел и сел за последнее оставшееся место за их столом. На его подносе была двойная порция. Гигант молча отправлял еду в рот. Его ложка на мгновенье останавливалась лишь тогда, когда он видел, что три его компаньона по завтраку прячут хлеб в рубашку, пока надзиратели отворачиваются в другую сторону. Гейб нахмурил брови, но не проронил ни слова, и снова принялся опустошать свою тарелку.

— Черт возьми, Билли, как по — твоему мы пронесем фруктовый сок в камеру? Нальем его в карманы?

— Сейчас мы не будем его брать, он апельсиновый. Думаю, лучше вынести виноградный, который дадут в обед. Я тут придумал одну уловку, которая поможет нам.

Лоб Гейба снова нахмурился.

— Черт! — воскликнул он. — Какого хрена вы набиваете карманы хлебом? Зачем вам воровать фруктовый сок? Блин, да к чему вы готовитесь, мужики?

— Знаешь ли, друг мой, — сказал Аллен, засовывая очередной кусок хлеба за пазуху, — сегодня мы решили приготовить бормотуху.

— Разве можно сварганить бухло из хлеба и сока?

— Конечно. Мы принесем хлеб в корпус и, если нам повезет, к субботе у нас будет пойло, которым мы промочим глотку с нашими друзьями.

— Это типа сивухи, которую делают в тюрьме?

— Почти. Это будет не самый изысканный напиток, но нам сойдет.

Вернувшись в корпус, почти весь хлеб они спрятали в тумбочке Аллена.

Гейб устроился на унитазе, сложив ноги на задней спинке кровати и скрестив руки за головой. Ричард молча сидел на матрасе, только что допив стаканчик кул-эйда, а Бобби и Аллен пили кофе.

— Ну что, профессор, — сказал Бобби, — просвети нас, как пронести сюда сок?

— Нужно украсть в медпункте несколько мешочков с катетерами. Они достаточно крепкие.

Гейб озадаченно спросил:

— Что это за хрень такая ‒ «мешочек с катетерами»?

— Пакет для мочи, недоумок! — ответил Бобби. — Такие носят старикашки, которые не могут дойти до толчка.

Лицо Гейба сморщилось от отвращения.

— Не волнуйся, в медпункте мешочки стерильные, — заверил его Аллен. — к использованному пакету я и не притронусь!

— Я понял! — воскликнул Бобби. — Отличная идея! Можно сунуть мешочки за пояс и пронести сок!

— Нужно только найти способ украсть эти мешочки, — сказал Аллен.

— Я займусь этим, — заявил Гейб, вставая на ноги. — Они будут у меня к полудню, — уточнил он, прежде чем выйти в коридор.

— Ну вот, самое сложное скоро будет сделано! — обрадовался Аллен.

Ричард нервно усмехнулся.

Бобби почесал нос.

— Надеюсь, это сработает! Учитывая все это дерьмо, выпить совсем не помешает.

Бобби и Аллен играли в шахматы до самого обеда. Шахматная доска постоянно ездила по кровати, но они приноровились и к этому.

Ричард потянул Бобби за локоть, чтобы ему разрешили пойти взять еще кул-эйда. Бобби согласился.

Когда Ричард вышел за пределы слышимости, они обсудили необходимость подготовить этого молчаливого малыша к отъезду Бобби.

Бобби и Аллен сошлись на том, что Ричарду следует научиться летать на своих собственных крыльях, а для этого требовалось вытолкнуть его из гнезда для его первого полета, ‒ но Бобби предложил подождать более подходящего момента.

Процесс взросления пройдет легче, сказал он, после того, как Ричард предстанет перед комиссией по пересмотру дел, тогда он должен будет вернуться в клинику на несколько недель, необходимых для формального оформления его освобождения. Когда он будет уверен, что вернется домой, это смягчит шок от расставания. Кто-нибудь позаботится о нем, Бобби в этом не сомневался, потому что Ричард легко вызывал симпатию у других

Вернувшись с кул-эйдом, Ричард уселся на ноги Бобби, в то время, как шахматная партия продолжалась. Был уже почти полдень, когда на дверном пороге появился Гейб с загадочной улыбкой на губах.

— Жрать пора, мужики! — объявил он, вынимая из-под своей рубашки три мешка с катетерами.

— Как тебе удалось достать их? — спросил Бобби.

— Не парься. Я ведь достал их, так?

— Это будет превосходно! — сказал Аллен.

— Ну, идемте же, черт возьми! — воскликнул Гейб.

Аллен засунул один из мешков себе под рубашку. Бобби и Гейб сделали то же самое, и Ричард захлопал в ладоши, весь дрожа от возбуждения.

— Кормежка! — голос надзирателя раздался во всем корпусе.

Аллен встал в очередь. У него замирало сердце при мысли, что, ввязываясь в эту авантюру, он может вынести печальный приговор пересмотру своего дела.

И он понимал, почему так рискует. В Афинах Доктор Кол не раз повторял, что у него есть плохая привычка дразнить дьявола.

— Сначала надо разрезать хлеб на мелкие кусочки, — объяснил Аллен друзьям, когда они вернулись в свою комнату после завтрака.

Бобби помогал ему резать ломтики хлеба под внимательным взглядом Ричарда, в то время как Гейб стоял на страже.

— Потом засовываем куски хлеба в бутылку молока, а после добавляем коробку сахара. В хлебе есть дрожжи. Когда сахар и дрожжи смешаются с соком винограда, все начнет бродить, что создаст давление. Чем больше продлится процесс брожения, тем больше мы получим алкоголя. Это похоже на зерновой спирт, почти как пиво из кукурузы.

— Бутылка не увеличится под давлением? Пластик выдержит? — поинтересовался Гейб.

— Не переживай. — ответил Аллен, доставая резиновую перчатку из своей тумбочки. — Я вытащил эту штуку из урны, но я хорошо ее вымыл.

Он натянул манжет перчатки на бутылку, потом завязал горлышко резинкой.

— Перчатка наполнится газом, но сохранит нужное давление для нашего эликсира.

Бобби потянул пальцы перчатки так, что, они щелкнули.

— Можно добавить сок, когда все будет готово?

— Конечно, можно. Но сейчас надо спрятать баллон, пока природа делает свое дело. Брожение продлится неделю. Надо будет ходить по очереди и понемногу ослаблять давление в перчатке.

— Ну а где мы ее спрячем? — спросил Гейб.

Аллен подмигнул ему.

— Я думаю, что надежней всего ‒ прямо над корпусом надзирателей, в комнате отдыха. Дождемся ночную смену.

Бобби присвистнул.

— Прямо у них под носом!

— Точнее, — поправил Аллен, — НАД их носом. В этом коридоре столько запахов, что они ничего не почувствуют.

Накануне отправки Миллигана в Лиму, молодая студентка факультета журналистики, работающая в Латерн, газете университета Огайо, сумела обойти службу безопасности Афин и посетила открытый корпус.

Это интервью состоялось в запутанный период, и Сюзанна Прентис, вышеупомянутая журналистка, смогла побеседовать с Билли-Н.

Позже, уже после перевода Миллигана, Сюзанна написала ему, что общество боялось его, потому что не было с ним знакомо: люди страшились неизвестности. До их встречи она сама была напугана, призналась Сюзанна, но во время их беседы все опасения как ветром сдуло. Она нашла его приятным и дружелюбным и почувствовала стыд за свою предосудительность.

Девушка подчеркнула, что обычно репортеры выступают в защиту «ненужных» людей, но до сих пор никто не знал, как вести себя с таким человеком, как Билли Миллиган.

Билли-Н принял предложение журналистки о встрече 23 октября 1979 года, но встретиться с ней ему так и не удалось. Артур не настолько доверял Билли-Н, чтобы позволить ему говорить с прессой. Поэтому на время интервью пятно занял Аллен. Однако Билли-Н снова появился в нужное время, и увидел, как Сюзанна выходит из комнаты и машет рукой на прощанье. В следующее мгновенье его затошнило, и он понял, что одна из сигарет Аллена висит в уголке его рта. Это было ненормально. Артур установил правило, чтобы Аллен гасил свои сигареты, прежде чем выйдет из пятна. Полная пепельница окурков означала, что Аллен долго разговаривал с молодой женщиной.

Когда Билли-Н вернулся в свой корпус, он удивился, обнаружив в своей камере надзирателя Карла Льюиса, стоящего, скрестив руки, посреди его одежды и туалетных принадлежностей, разбросанных по полу. Зубная паста и коробка с тальком валялись на постели.

— Где мои деньги, тупица! — прорычал Льюис сквозь остатки зубов.

— Я сказал вам, что заплачу, — жалко сказал Билли-Н. — Не нужно было делать этого. Вы же стояли у меня за спиной сегодня утром, когда я солгал моему адвокату. Вы слышали, что я просил его послать вам сто долларов, якобы для замены моего старого радиоприемника на новый?

— Этим утром? Ты что, держишь меня за идиота, Миллиган? Это было три дня назад! А денег все еще нет!

— Я напомню ему. Наверное, он был занят, не мог заняться этим. Деньги будут завтра.

Льюис презрительно усмехнулся, выходя из камеры.

— Да, было бы неплохо. В первую очередь для тебя!

Неприкрытая угроза в словах Льюиса не ускользнула от Билли-Н. Он уже видел, что случалось с теми, кто отказались или не могли заплатить. Если надзиратель не получит своих денег, он очень разозлится на него.

Хотя Билли-Н не общался напрямую с Артуром или Рейдженом с момента перевода в этот ад, он знал, что они вернулись. Он нашел в своей камере записки, сделанные чужим почерком. Люди часто говорили ему о том, что он, очевидно, сказал или сделал, но он этого абсолютно не помнил. Еще хуже было то, что он снова «терял время». Не только минуты или часы, но и, как показало замечание Льюиса, целые дни.

Билли стало стыдно.

Вдруг он услышал рев толпы на улице. Он бросился к окну и удивленно увидел, что двор заполнен сотнями заключенных. Многие из них отчаянно махали лопатами; некоторые натянули капюшоны, чтобы скрыть свои лица.

Не веря в то, что происходит на его глазах, Билли-Н вышел из камеры, и закричал изо всех сил:

— Бунт! Бунт!

Карл Льюис бросил на него полный презрения взгляд:

— Миллиган, ты и правда идиот!

— Я видел, на улице! Они захватили двор! Вы ничего мне не сделаете! Они займутся вами, когда захватят этот корпус!

Льюис покачал головой.

— А ты только об этом и мечтаешь, да? Идиот! Они снимают фильм!

— Фильм?

— Представь себе, фильм. Для телевидения. Они снимают в Лиме, потому что она напоминает Аттику.

Расстроившись, Билли-Н вернулся в свою комнату, опустил голову и встал у окна.

Он мог бы догадаться — все это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. В этом мире нет справедливости.

6. Опьянение тюремным вином

После интервью Аллена газета университета Огайо Латерн превысила тираж газет Афин, Колумбии и Дейтона вместе взятых. Во вторник 6 ноября 1979 года была опубликована статья Сюзанны Прентис.

МИЛЛИГАН НЕ ПОЛУЧАЕТ ЛЕЧЕНИЯ!

«Я знаю, что мне нужна помощь. Чтобы жить нормальной жизнью и внести свой вклад в развитие общества, мне нужно больше помощи, чем та, которую я получаю сейчас».

Известный эксперт по синдрому множественной личности доктор Корнелия Уилбур, которая работала с Миллиганом, утверждает, что он не получал надлежащего лечения после перевода из Афинского центра психического здоровья в государственную клинику для душевнобольных преступников в Лиме 4 октября этого года.

По ее мнению, Линднер видит в Миллигане психопата и шизофреника.

Доктор Уилбур описала клинику в Лиме как настоящий ад. Она утверждает, что Миллиган не получит должного лечения до тех пор, пока политики используют его в собственных интересах. Она хочет, чтобы Миллигана вернули в Афины.

«Я совершил несколько преступлений, — сказал нам Билли Миллиган. — Сейчас, я полностью осознал это. Мне стыдно… И мне пришлось жить с этим чувством вины очень долго. А сейчас, я живу, постоянно задавая себе один и тот же вопрос: вылечат ли меня, или я буду гнить здесь, пока не сдохну?»

Рейджен пришел в бешенство, когда Аллен признался журналистке в других преступлениях, Артур считал статью, написанную молодой женщиной, очень положительной, а Аллен был недоволен тем, как она воспроизвела его слова: «Она выставила меня слабаком — сплошное нытье и жалость к себе…»

Что касается Билли-Н, то он высоко оценил статью и не нашел в ней недочетов. Он бы сказал то же самое, если бы у него хватило для этого смелости, и если бы он так же легко, как Аллен, владел словом.

Статья вызвала гнев медицинской бригады Лимы и администрации Департамента психического здоровья.

Благодаря этому успеху Сюзанна Прентис получила место репортера в газете Коламбус Ситизен Джорнал сразу после окончания учебы на факультете журналистики. В отличие от других репортеров, которые пытались войти в контакт с Миллиганом, Сюзанна смогла лично общаться с ним каждый раз, когда хотела взять у него интервью. И Билли-Н вызывал ее время от времени, чтобы предоставить ей материал для статьи.

Когда Билли-Н спрашивал себя, откуда взялись газетные вырезки, которые он только что нашел под кроватью, раздался стук в дверь. Он поднял голову и увидел, как в его комнату входит Бобби. За ним шел Ричард и нес в руках клетку с двумя песчанками.

— Ну, давай! — сказал Бобби Ричарду, побуждая робкого молодого человека говорить. — Скажи. Скажи ему!

Но Ричард сделал шаг назад, покачав головой, и Бобби заговорил вместо него.

— Ричард через несколько дней будет проходить комиссию, и его социальный работник заберет песчанок и отдаст их в зоомагазин. Это обычная процедура, если ты идешь в суд или должен покинуть корпус на несколько дней. Но в большинстве случаев они не отдают тебе обратно этих животных, потому что администрация зоотерапии снова включает тебя в список очередников. У меня самого их уже четыре, это максимальное количество. А если они увидят, что у тебя их больше положенного, то отберут всех. Ричард сказал, что доверяет тебе. Он знает, что ты будешь кормить их и разговаривать с ними, чтобы у них не появились комплексы.

Эти последние слова вызвали недоумение Билли-Н, но он знал, что Бобби пытается развеять тревогу Ричарда.

— Я буду беречь их, как зеницу ока. Я буду хорошо их кормить и каждый день чистить клетку.

Ричард показал на более крупного грызуна.

— Это Зигмунд, а второй ‒ Фрейд. Зигмунд умеет отвечать, когда ты с ним разговариваешь. Посмотри-ка: Зигмунд! Эй, Зигмунд, познакомься: это Билли.

Песчанка села на задние лапки и негромко пискнула. Билли потерял дар речи. Можно было подумать, что Ричарду действительно удалось пообщаться с маленьким существом!

Вытащив животных из клетки, Ричард положил их на плечо Билли-Н.

— Пусть они познакомятся с тобой, немного привыкнут к твоему запаху. Они не укусят.

По волосам Билли песчанки перебрались с одного плеча на другое, попутно обнюхав его уши. В конце Зигмунд устроился на одном и тихонько пискнул в знак одобрения. Фрейд вел себя более сдержанно.

Что-то сюрреалистическое было во всей этой сцене…

На прощанье Ричард погладил своих питомцев.

— Ведите себя хорошо, вы оба. Я приду к вам завтра.

Бобби потянул своего друга к двери.

— Не волнуйся. Они в хороших руках.

Тянулись монотонные дни.

Жизнь в Лиме проходила в парализующей рутине. Накануне суда Ричарда атмосфера всеобщей скуки, царившая по утрам в комнате отдыха, ничем не отличалась от атмосферы предыдущих недель.

Гейб делал двадцать четвертое отжимание, а Ричард сидел у него на шее, как наездник на мустанге. Бобби лежал перед ними на полу, Аллен читал номер Ньюсвик двухлетней давности.

Вдруг Бобби поднял голову и прошептал:

— Эй, здоровяк, а самогонка уже должна быть готова, как думаешь?

Не переставая отжиматься, Гейб спросил:

— Ну и когда мы зальем горло?

Бобби вопросительно посмотрел на Аллена в ожидании ответа.

— Пожалуй, лучше вытащить бутыль из тайника и спрятать в одной из камер до приезда второй группы, — предложил Аллен. — А вечером, после ужина, мы его выпьем. Но лучше не напиваться раньше, чтобы не шататься перед смотрителями, иначе попадемся. От конторы до столовой 843 метра.

— Откуда это ты знаешь?

— Я считаю шаги, чтобы не сойти с ума. И поверьте мне, парни, после того как мы выпьем эту смесь, вы не сможете и половину пути пройти ровно.

Гейб остановился, чтобы дать возможность Ричарду слезть со спины. Здоровяк уселся на землю.

— Не преувеличивай, Билли. Нету там столько спирта, и она не может быть шибко крепкой.

Гейб был обычным мирным человеком, скорее ведомым, чем лидером. Никто не считал его угрозой, если только он не был в гневе. В таких случаях он отличался необычайной силой. Он убил человека одним ударом кулака, разбив ему лицо о стекло машины, после того как тот человек всадил ему две пули в живот. Никто не спрашивал его, за что. Отряды безопасности перевозили Гейба из тюрьмы округа в Лиму в бронированном фургоне, отказавшись от менее надежного транспорта, потому что в его деле было написано, что в приступе гнева он вырвал дверь обычной полицейской машины.

— Я могу выпить всю бутылку один — и даже не пошатнусь, — заявил Гейб.

Аллен улыбнулся.

— Алкоголь, который ты пил до этого, ты покупал в магазине. Джек Дэниелс, Блэк Велвет, Саутерн Комфорт и всякое такое. Магазинная водка только кажется крепкой, но на самом деле в ней от 12 до 80 градусов из 200 возможных. В водке, которую я научился готовить в Лебаноне, от 120 до 160 градусов по той же шкале. Она такая же крепкая, как и контрабандная, только не пшеничная, а фруктовая. Выпив ее, ты сможешь машину перевернуть!

Друзья воодушевленно слушали Аллена и их интерес возрастал с каждым его словом.

— Окей! Я согласен! — сказал Бобби.

Бобби и Гейб ударили по рукам.

— Рискнем!

Они дождались смены надзирателей, в ходе которой павильон был почти пустым, и с беззаботным видом вошли в корпус надзирателей. Аллен следил за коридором, в то время как Гейб ухватил Бобби за пояс и с легкостью поднял его под потолок. Надзиратели проверяли заключенных, ходивших по коридору со стеклянными бутылками, поэтому их емкость была пластиковой. После всех манипуляций гигант спрятал бутыль в своей комнате и присоединился к остальным в очереди на обед.

После обеда четыре конспиратора встретились в камере Гейба, чтобы приступить к работе. Бобби вынес в кармане йогурт в картонной упаковке и старую футболку.

— Отлично, — сказал Аллен, — нужно отделить сивушные масла и только потом это можно будет пить.

Он пробил дырку в донышке йогурта и положил туда плотную ткань, затем пропустил образовавшуюся смесь во вторую бутылку из-под молока через этот импровизированный фильтр.

— Лучше отойдите, — посоветовал он. — От запаха этой бурды вырвет даже мусорщика, стоящего в цистерне с дерьмом. Когда вы попробуете вкус этой фигни, вы поймете, почему такой самогон называют «заворот кишок». А если вам понравится этот вкус, сивуху можно съесть.

Ричард непонимающе посмотрел на него.

— Зачем есть эту дрянь?

Аллен заговорщицки улыбнулся ему.

— По той же причине, по которой мы собираемся пить эту смесь.

Они получили почти четыре литра самогона, который решили выпить как можно скорее, чтобы сразу же уничтожить все доказательства его существования. Бобби встал у выхода, и Аллен опустошил часть жидкости из большой бутылки кока-колы одним глотком.

Напиток, со вкусом смеси бензина и электролита из аккумулятора, обжег его горло и пищевод, а кишечник словно наполнился расплавленным свинцом. Остальные засомневались, глядя на его страдания, но Аллен сдавленным голосом, со слезами на глазах сказал им:

— То, что надо!

Бобби посмотрел на Ричарда, приподняв бровь.

— Я п-попробую, — ответил тот.

Они торопливо допили самогон.

После того, как следы нарушения были уничтожены, они молча сидели еще минут двадцать, слушая радио. Аллен оцепенел. Звуки воспринимались с искажением. Он чувствовал усталость, головокружение, но в то же время он был расслаблен и доволен. Ричард быстро погрузился в беспамятство. Бобби едва не упал с унитаза и нарушил молчание, чтобы сказать, что его тело было мертвым еще десять минут назад. Из всех только Гейб и Аллен оставались достаточно трезвыми, чтобы вдруг понять, какую важную они забыли вещь.

— Черт, Как мы могли так протупить? — громко сказал Аллен. — Ведь Ричарду и Бобби нужно пройти через круг, чтобы вернуться в свои камеры! Есть у кого идеи?

Гейб с трудом встал на ноги и почесал светловолосую голову.

— Знаю. Ты пойдешь к наблюдательному посту в круге и попросишь иглу с ниткой у надзирателя. Он должен будет пойти в медпункт за ключом от шкафа. Это даст мне время, чтобы перенести их через круг. Не дыши на него во время разговора. И постарайся не споткнуться.

Аллен понял, что соображает куда хуже, чем Гейб, но все равно знал, что гигант так же пьян, как и он сам. Он попытался собраться с мыслями, чтобы выстроить план как можно лучше.

— А если он спросит, на кой черт мне нужна игла?

— Скажи, что у тебя порвалась рубашка, и ты хочешь ее зашить.

Встряхнув головой, чтобы лучше понять его мысль, Аллен проговорил:

— Но у меня нет порванной рубашки.

Нетерпеливо нахмурившись, Гейб резко рванул карман рубашки Аллена и протянул ему потрепанный кусок ткани.

— Вот, пожалуйста!

Аллен точно следовал плану Гейба. Как только надзиратель скрылся в медпункте, чтобы найти иглу, Гейб пересек круг большими шагами, держа Бобби под левой рукой и Ричарда под правой. Облегченно выдохнув, крайне сосредоточенный, Аллен мелкими шажками вернулся в камеру.

Он погрузился в сон раньше, чем его голова коснулась подушки.

На следующее утро Аллен проснулся с ощущением, будто его голова зажата в тиски. Чувствуя агонию, он пытался открыть веки, будто налитые свинцом, опасаясь худшего.

На задворках сознания он увидел себя в ярком круге своего бытия, в реальности.

Странно, подумал Аллен, что он никогда раньше не видел пятна. Он узнал о нем, когда Артур рассказывал детям, как войти в мир реальности и разговаривать с другими людьми, не принадлежащими их семье. Он объяснял им, делать все это можно лишь, когда находишься в световом круге, пятне. Сейчас Аллен ясно видел этот круг, будто он артист, стоящий перед публикой, в свете прожектора, а остальные ждут за кулисами или в своих гримерных.

Он хотел поприветствовать всех и выйти, но прожектор преследовал Аллена, оставляя заложником этого ослепляющего света. Он понял, что Рейджен и Артур сочли ответственным за это похмелье именно его, и не позволили никому другому пережить это. Аллен один должен был отвечать за последствия своих поступков.

Внезапно он услышал Артура:

— Что посеешь, то и пожнешь, — гулко прозвучало в пустой камере.

Пересохший рот с трудом выговаривал звуки, Аллен пытался встать. Заснуть в полночь пьяным вдрызг, чтобы заставить себя подняться в пять утра — это дерзкий вызов.

— Господи, помоги мне пережить эту пьянку! — прохрипел он.

Аллен обнаружил Бобби и Ричарда в общем зале, страдающими в тишине. Бобби поднял на него налитые кровью глаза.

— Ощущение, что я прожевал динамит, — сказал он жалобно.

Учитывая ситуацию, Ричард выглядел лучше. Одетый в строгий костюм, он выглядел скорее нервничающим, чем страдающим от похмелья. Иногда он встряхивал головой, чтобы убрать пряди волос, спадавшие на глаза.

— Позаботься о Зигмунде и Фрейде, хорошо?

— Можешь рассчитывать на меня, — уверил Аллен. — Я буду с ними разговаривать, чтобы они не комплексовали.

Несмотря на навязчивую головную боль, Ричард улыбнулся.

— Не хочется, чтобы они меня забыли, если я не сразу вернусь после суда. В окружной тюрьме меня могут задержать на несколько дней.

Когда настало время идти в суд, молодой человек выразительно посмотрел на Аллена и Бобби. В его глазах были слезы.

Борясь с собственными эмоциями, Бобби пожал ему руку и отвел взгляд.

— Все будет хорошо, парень.

Их прощание прервали Рузоли и Льюис, следующий за ним. Надзиратели шумно ввалились в комнату отдыха.

— Все к стене, сукины дети! — крикнул главный надзиратель и оттолкнул с дороги нескольких зомби.

Гневно раздувая ноздри и сверкая глазами, Рузоли прошел вдоль пациентов, выстроенных лицом к стене.

— Хорошо, скоты! — зло усмехнулся он. — Вы будете стоять здесь до тех пор, пока не сознаетесь, кто написал на стене, что я хуесос.

Аллен подавил смех. В этот самый момент потрескивающий динамик вызвал Ричарда Кейса явиться в круг. Юноша повернулся, чтобы выполнить указание.

— А ну к стене, сукин ты сын! — крикнул Рузоли.

Ричард, который очень боялся Рузоли, побледнел как покойник.

— Н-но я д-должен ид-д-т-ти на з-заседание.

Глаза Бобби сузились. Рузоли схватил рубашку Ричарда сжатым кулаком.

— Слушай меня, говнюк, ты будешь делать то, что я тебе скажу! Если я скажу поссать, ты сядешь на корточки. Если я скажу, что отымею тебя, ты молча встанешь на четвереньки. Ты понял?!

Он прижал голову Ричарда к стене и заорал:

— Ты понял, да? Ты понял?!

— Оставь его! — приказал Бобби тихим, но угрожающим голосом.

Надзиратель толкнул Ричарда обратно в строй, потом холодно посмотрел на Бобби, затем перевел взгляд на Ричарда.

— Тебе что-то не нравится, Стил?

Одним прыжком Бобби оказался между Рузоли и Ричардом, и достал из носка бритву.

Легко взмахнув рукой, он до кости разрезал запястье Рузоли. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он полоснул главного надзирателя по лицу, горлу и груди.

Кровь хлынула во все стороны, забрызгав лицо Аллена.

— О господи! — закричал он.

Его ноги подкосились, но Рейджен вмешался, не дав ему потерять сознание. Он же прижал Бобби к земле, чтобы не допустить убийства.

Лезвие, только что перерезавшее горло, отлетело на пол. В это время громкоговоритель объявил на максимальной громкости:

— Синий код! Корпус А! Синий код!

Взвыли сирены.

Карл Льюис разорвал свою рубашку и перевязывал кусками ткани горло Рузоли, чтобы остановить поток текущей крови.

— Блин, Сэм, я же говорил тебе не связываться с этим психом! О Боже, Сэм, не умирай! Сэм, я прошу тебя, не умирай!

Рейджен, занявший пятно из-за того, что Аллена охватил страх, видел приближение опасности. Сейчас, когда по коридору приближалась толпа накачанных охранников, он среагировал моментально. Одним взглядом он сообщил Гейбу о своих намерениях. Ловким движением левой ноги Рейджен задвинул лезвие под теннисный кроссовок Гейба. Гигант раздавил оружие подошвой, смешав его с пылью.

Охранники отвели Бобби в изолятор, а потом заперли остальных пациентов в их камерах.

Сигнализация наконец-то отключилась, но в корпус продолжала прибывать охрана.

— Всех вывести голыми! — крикнул начальник охраны.

Пациентов выводили из камер одного за другим, чтобы раздеть.

— Повернуться, толпа придурков! Лицом к стене!

В ходе осмотра они обыскали камеры, разорвали швы, выпотрошили подушки, опустошили тюбики с зубной пастой и флаконы с шампунем. Охранник в резиновых перчатках, натянутых до плеча, проверял каждый унитаз.

Коридор постепенно наполнялся хламом из камер и голыми пациентами, стоящими лицом к стене.

Лезвие Бобби они не нашли.

7. Зоотерапия

По приказу судьи Дэвида Р. Кинуорти, судебное заседание комиссии по пересмотру дела состоялось при закрытых дверях 30 ноября 1979 года. В дебатах участвовал представитель комиссии по УДО, сидевший в конце зала. Он был готов арестовать Миллигана, если суд официально признает того «безопасным для самого себя или для других», и тем самым вывести его из-под юрисдикции Департамента психического здоровья.

Адвокат Билли, Алан Голдсберри, круглое лицо которого возвышалось над телом, натренированным, как у игрока в американский футбол, удобно устроился рядом со своим долговязым помощником Стивом Томпсоном. Когда полицейский завел Билли в зал судебных заседаний, оба адвоката подвинулись, чтобы их клиент в наручниках сел посередине.

Месяцем раньше, после беседы с доктором Милки, Аллен попросил Голдсберри назначить ему встречу с психиатром.

— Милки сказал, что даст показания в мою пользу. Он решил отменить стелазин и распорядился перевести меня в корпус А. Он хороший человек, я доверяю ему. Напомни ему, чтобы он принес свои записи от 30 октября.

Но находясь на скамье свидетелей, и ссылаясь на медицинские архивы клиники, доктор Милки заявил суду, что обнаружил у Миллигана психоневротическую тревожность, осложненную депрессивными и диссоциативными чертами. Как утверждал доктор, он дважды осматривал Миллигана в Лиме, последний раз 30 октября, а также за полчаса до начала судебного заседания.

Когда прокурор спросил, является ли сегодняшнее состояние Миллигана таким же, как при установлении диагноза, Милки ответил:

— Да, он психически болен.

— Какие симптомы?

— Его поведение неприемлемо. Миллиган — преступник, виновный в изнасилованиях и ограблениях. Он находится в постоянном конфликте со своим социальным окружением; это тот тип личности, которого уголовное наказание ничему не научит.

Милки заявил, что считает Миллигана потенциальным самоубийцей, к тому же опасным для окружающих. Только психиатрическое учреждение с высоким уровнем безопасности может содержать его в хороших условиях, продолжил врач. Лучшее место в Огайо, по мнению Милки, куда Миллигана можно поместить — это Лима.

— Как с ним обращались?

— С пренебрежением.

Милки не объяснил, что имел в виду.

Отвечая на вопросы Голдсберри, он снисходительно признал, что не согласен с определением синдрома множественной личности, данным в последнем издании руководства по диагностике и статистике.

— Я исключил диагноз «синдром множественной личности», но я исключил так же и сифилис, принимая во внимание результаты его анализов крови. Симптомы данных болезней не были обнаружены у Миллигана

Показания Милки были опровергнуты такими врачами, как Джордж Хардинг, Дэвид Кол, Стелла Кэролин, а также психологом Дороти Тернер.

Затем судья Кинуорти попросил Миллигана дать показания перед судом.

Впервые в жизни Билли было разрешено давать показания на судебном процессе от своего имени. Выпрямившись, он уверенно подошел к ограждению. Миллиган дружественным кивком и легкой улыбкой поприветствовал наблюдателей, присутствующих в зале суда. Потом, замешкавшись из-за наручников, он нагнулся, чтобы коснуться Библии левой рукой, а правую поднять вверх.

Затем судья сказал ему говорить правду, только правду и ничего кроме правды, и перед глазами присутствующих предстал Учитель, потому что только он, как сумма всех личностей, мог знать всю правду.

Голдсберри задал вопросы о характере лечения, которое он получал в государственной клинике Лимы.

— Вам проводили гипнотерапию?

— Нет.

— Групповую терапию?

— Нет.

— Музыкотерапию?

Учитель рассмеялся.

— Они приводили некоторых из нас в помещение, где стояло пианино, и приказывали сидеть там. Там не было терапевта. Мы просто сидели в этой комнате несколько часов.

После, при перекрестном допросе, прокурор спросил:

— В ваших ли интересах сотрудничать с лечащим врачом?

Учитель печально покачал головой.

— Я не могу вылечить себя сам. Корпус А работает однообразно — в него просто входят и выходят. В Афинах у меня были периоды регрессии, но врачи там учили меня справляться с этим. Они знают, как это — лечить, а не наказывать…

Судья Кинуорти объявил, что решение будет вынесено в течение двух недель.

10 декабря 1979 года, спустя десять дней, Кинуорти постановил оставить Билли в клинике Лимы, но лечить его соответственно диагнозу «синдром множественных личностей». Никогда прежде суд Огайо не давал врачам психиатрической клиники указаний, как следует лечить их пациентов.

Аллен был подавлен, узнав, что Кинуорти решил оставить его в Лиме. Он знал, что санитары и охрана сделают все возможное, чтобы его жизнь стала невыносимой.

Через несколько дней после оглашения решения суда в прессе, в корпус А прибыл новый главный санитар. Мужчина быстро вошел в комнату отдыха и прошел вдоль выстроенных пациентов. Глаза его были черные и холодные, над плотно сжатыми губами выделялись тонкие усики. За поясом, частично прикрытый пиджаком, находился кусок электрического кабеля — кнут.

— Я — мистер Келли, ваш новый главный санитар. Ваш Бог. Ваш хозяин и учитель. Пока вы помните это, мы будем ладить. Если кто-то из вас думает, что он крутой парень, добро пожаловать в круг, ко мне в гости. У меня есть сюрприз для его задницы.

Он выдержал паузу и посмотрел на Аллена.

— Это касается всех, Миллиган!

Вернувшись в камеру, Аллен решил, что будет держаться от Келли подальше. Это был не гнев, а страх.

Аллен чувствовал, что не в силах больше терпеть это. Пусть лучше Рейджен, хранитель ярости, возьмет пятно под контроль.

Неожиданно в металлическую дверь постучали и распахнули с силой, не дожидаясь ответа. В дверь заглянул Гейб. Гигант был бледен, голос его дрожал.

— Бобби вернулся. Он в своей камере.

Аллен пробежал по коридору до камеры Бобби, распахнул дверь и в ужасе замер, не веря своим глазам. Черно-синие веки Бобби распухли так, что закрывали глаза. Струйка крови текла из носа по его распухшим губам.

— Чертова банда садистов! — выругался Аллен.

Грудь Бобби была покрыта синяками. Из повязок, полностью покрывавших руки, высовывались почерневшие пальцы. На указательном пальце правой руки не было ногтя.

— Бобби, держись. Это цена того, что мы никогда больше не встретимся с Рузоли. Он жив, но я сомневаюсь, что мы еще когда-нибудь увидим этого ублюдка.

На следующее утро в туалете вдруг снова появился Кевин. Он заморгал, глядя на иней, который покрывал окна с внутренней стороны. Он поежился от холода.

Еще не рассвело. Когда Кевин потер нос, его пронзила боль, будто от обморожения. В металлическом зеркале отражались его глаза, налитые кровью. Кевин побрызгал водой себе на лицо, но это не принесло никакого облегчения. Он чувствовал себя не в своей тарелке, потому что холод щипал его за ноги. Кевин опустил глаза и увидел, что на нем нет обуви, хотя кто-то из Обитателей догадался надеть две пары носков. Он вернулся в свою палату и обнаружил, что дверь его комнаты закрыта на ключ, а двери комнат остальных пациентов открыты.

Что за дела?

Кевин с отвращением пошел в сторону круга. Сама мысль о том, что ему нужно поговорить с новым старшим надзирателем, была неприятна.

Чтобы не говорить о проблемах Билли, Кевин решил вести себя вежливо. Он кашлянул, чтобы привлечь внимание сидящего за столом человека..

— Мистер Келли, я пошел в уборную, чтобы умыться, а когда я вернулся, дверь моей камеры была закрыта.

Келли недобро взглянул на него

— Ну и что?

— Я бы хотел обуться, перед тем как вы позовете нас на завтрак.

— Тем хуже.

— …Что?

— Я сказал: тем хуже!

Тут Кевин понял, что один из обитателей окунул всех их в дерьмо. Он подозревал в этом Учителя, который раскритиковал клинику, персонал и докторов Милки и Линднера во время суда.

— Я же не сделал ничего плохого! Пришлите наблюдателя!

— Об этом не может быть и речи! — пролаял Келли. — А ну, выйди из круга!

— Плевал я на тебя! — резко ответил Кевин. — Если хочешь, чтобы я вышел из круга, подойди и выгони меня отсюда, придурок!

Когда Флик и Огги взяли его под руки, чтобы закрыть в карцере, находившемся за служебным помещением, Кевин надеялся, что Рейджен поможет. Но защитник не появился. Металлическая дверь с грохотом захлопнулась, а Кевин стал бороться, чтобы остаться в пятне. Если Рейджен не придет на помощь, он сам пойдет против этих надзирателей-садистов.

Артур был поражен самоконтролем, который Кевин проявил в это трудное время. Он оказался ценным кадром. Чтобы вознаградить его за мужество, Артур объявил, что Кевин больше не числится в списке нежелательных личностей. Он снова получил право контролировать сознание.

Денни сел на металлическую пластину, которая служила кроватью в изоляторе. Удивленный и испуганный, он поджал под себя застывшие ноги. Температура в этой комнате едва ли превышала несколько градусов выше нуля.

— Что случилось? — спросил он громким голосом. — Кто что сделал на этот раз?

Денни хотел казаться смелым. Ему было почти пятнадцать лет, и он должен был доказать другим, что уже достаточно взрослый, чтобы управлять событиями. Шарканье ног и шум голосов за дверью указывали на то, что пришло время приема пищи, но он не знал, завтрак сейчас или обед. Денни уже давно не был в пятне.

Послышался стук каблуков, затем Келли закричал в дверь камеры:

— Миллиган! Твой поднос!

Когда Денни подошел, чтобы взять еду, дверь резко распахнулась. Келли схватил его за волосы, повалив на землю.

Никакого подноса, вместо этого злой розыгрыш нового старшего надзирателя.

Электропровод Келли просвистел в воздухе три раза, оставив три болезненные борозды на спине Денни. Продолжая хлестать, старший надзиратель обработал ему ребра ударами своих тяжелых ковбойских сапог. Денни рухнул на унитаз. Келли вышел из камеры так же быстро, как и вошел сюда, захлопнув за собой дверь и вновь закрыв ее на ключ. Все продолжалось лишь несколько секунд.

В сильном потрясении Денни свернулся под металлической кроватью. «Почему? Что я сделал? Почему взрослые всегда причиняют боль маленьким?» Ему казалось, что из глаз текут кровавые слезы.

— Рейджен! — завыл он. — Где ты?

Полчаса спустя психолог из охраны, следивший, чтобы пациенты в изоляторе были способны перенести ограничения, выпустил Денни. Тем не менее, врач сделал вид, что не заметил его свежие ссадины.

Лишившись всякого аппетита, Денни вытер остатки крови под носом и пошел в свою комнату.

Главный санитар Келли ждал его у двери вместе с Огги. Несмотря на весь свой страх, Денни подошел к ним. Он увидел, что клетка Зигмунда и Фрейда выставлена из камеры. Обрывки бумаги, застилавшие их домик, были разбросаны на полу. Денни посмотрел между санитарами, надеясь разглядеть, куда спрятались песчанки Ричарда.

Келли зло улыбнулся:

— Миллиган, несмотря на то, что сказал судья, здесь все будет по-другому. И у меня есть сообщение для тебя: «Второе предупреждение!»

Он освободил дверной проем и громко затопал по коридору.

Денни осмотрел свою камеру, чувствуя, как его захлестывает паника. Он тихонько позвал Зигмунда и Фрейда сначала около своей кровати, а затем и в каждом закутке своей комнаты.

Безуспешно.

Тогда он опустился на колени, чтобы проверить унитаз, и увидел на поверхности воды двух неподвижных зверюшек. Дрожащими руками Денни одну за другой поймал их. Он попытался согреть их, от всего сердца надеясь, что они еще живы. Ричард поручил ему заботиться о маленьких существах, и Денни должен был сделать это. Он положил Зигмунда на ночной столик, попытался слить воду из легких, двумя пальцами надавив на спинку песчанки, но из горла мышки вытекала только кровь. Тогда только Денни понял, что песчанок раздавили ботинками, и уже потом бросили в унитаз.

Он должен предупредить Бобби Стила. Бобби знает, что делать. Денни бросился в камеру друга Аллена, но она была пуста.

Денни спросил Джо Мэйсона, не знает ли он, куда делся Бобби.

— Его вернули в тюрьму этим утром, — сообщил Мэйсон.

Денни не верил услышанному. Не может быть, что Бобби не будет рядом с Ричардом, чтобы помочь ему после суда, когда он узнает о смерти Зигмунда и Фрейда.

Не в силах вынести этой мысли, Денни закрыл глаза и исчез.

8. Барбекю на колесах

Когда Алан Голдсберри узнал об избиении подзащитного, он подал заявление в суд «О нанесении тяжких телесных повреждений Билли Миллигану». Защищать Билли, по решению судьи Кинуорти, должен был местный адвокат Джордж Катман. Он связался с ФБР и позаботился о том, чтобы его клиент прошел медицинское обследование вне пределов психиатрической клиники Лимы. Было решено, что данный осмотр будет проведен в общественной больнице «Лима Мемориал». В кратком медицинском отчете было указано: «В результате обследования, на теле пациента обнаружены многочисленные гематомы на голове и на груди, а так же три глубоких рубца на спине».

Решение суда стало известным 2 января 1980 года. Прокурор округа Аллен сообщил прессе, что служащие государственной психиатрической клиники в Лиме полностью оправданы по делу Билли Миллигана. Суд постановил, что тяжкие телесные повреждения пострадавшего «не были нанесены служащими штата Огайо». Интересно, что на вопрос газеты Юнайтед Пресс Интернейшнл об истинном источнике травм, нанесенных Билли, Боуэрс отказался отвечать. Тем временем распространился слух, будто кровоподтеки на лице Миллигана появились в результате несчастного случая и он сам нанес себе удары кнутом.

Миллиган вернулся в государственную клинику Лимы. Однако вместо возвращения в свой корпус, его поместили в ветхий «мужской корпус», единственное здание в клинике, в котором были камеры-палаты, позволявшие санитарам наблюдать за пациентами днем и ночью.

Главный врач Хаббард объявил, что люди из ФБР вернутся проверить, не произошло ли новых «несчастных случаев» или «самоистязаний».

В толстых стенах палаты не было окон, за исключением наблюдательного окошка для санитара. Помещение напоминало склеп. Лампы дневного света под потолком были погашены, и только в комнате санитара тускло светилась лампа.

Из-за ширмы, которая делила палату на две части, до Аллена доносились, несмолкаемый свист респиратора, неприятные сосущие звуки, а также булькающие гортанные хрипы пациента, чью жизнь поддерживали приборы. Непрерывно пищал кардиомонитор.

— Бедняга, — подумал Аллен, — наверное, он в очень тяжелом состоянии.

Несмотря на свое любопытство, он не решился заглянуть за ширму, так как дежурная медсестра и охранник наблюдали за ним через окошко. Он старался не обращать внимания на неприятные звуки из-за ширмы, но так и не смог заснуть до рассвета.

Мать Билли и ее новый муж, Дел Мур, пришли навестить его на следующее утро. У них разгорелся горячий спор с доктором Милки по поводу его неблагоприятных показаний.

Аллен то и дело повторял:

— Милки, ты настоящий болван.

После их ухода надзиратель по имени Янгблад, который взялся наблюдать за Алленом, оказался более дружелюбным, чем его коллеги. Он попросил показать ушибы и следы от кнута.

— Я слышал, что о вас пишут в газетах, а сегодня вечером я видел вас в новостях, — сказал Янгблад. — Возможно, власти, наконец сделают что-нибудь с этим местом. Тут много незаконной дряни. Тяжело здесь находится и не иметь возможности ничего сделать.

Аллен взглядом указал на занавеску около кровати, около которой стоял тот

— Что с ним? Аппараты мешали мне спать всю ночь.

— Еще один пытался повеситься. Его успели снять, прежде чем он умер от удушья, но мозг оказался полностью разрушен из-за нехватки кислорода. У него повсюду торчат трубки. Бедный парень практически овощ. Устройства, которые к нему подключены, поддерживают в нем жизнь.

— Черт, это ужасно!

— Он недолго продержится, — добавил Янгблад. — А теперь мне нужно пойти к нему. Я вернусь после обеда.

Аллен расстроено кивнул. Он решил отвлечься, пытался почитать, но сосущие звуки и непрекращающийся писк мешали сконцентрироваться. Аллен отбросил книгу, накрылся подушкой и уснул.

Его разбудил грохот подносов с ужином. Надзиратель только что вошел в зал, толкая перед собой расшатанную тележку. Миссис Грундиг появилась чуть позже, неся прозрачную пластиковую трубку, шприц для питания, и бутылку с какой-то зеленоватой жидкостью. Медсестра с резиновыми перчатками на руках быстро удалилась за штору, за которой была постель пациента, находившегося в бессознательном состоянии. Аллену мгновенно расхотелось есть, когда он услышал ее слова.

— Моргните! Вы можете моргнуть глазами, мистер Кейс? Я пришла покормить вас. Моргните, если вы меня поняли, Ричард!

Аллен оцепенел.

Полумертвый бедолага за этой шторой…

Боже, неужели это Ричард?!

Аллен вскочил с кровати и бросился к занавеске, сбив на своем пути надзирателя и опрокинув подносы.

— Нет! — выкрикнул Аллен, отчаянно надеясь, что это ошибка, — О, Боже мой! НЕТ! — Он рванул занавеску с такой силой, что погнул направляющую на потолке. Когда Аллен увидел на кровати Ричарда, у него подкосились ноги, и ему пришлось вцепиться в спинку кровати, чтобы не упасть. Трубки и провода были подключены к маленькому телу, делая его похожим на робота.

Ричард потел, воздух свистел в трахеотомической трубке, взгляд был бессмысленно уставлен в потолок.

«Держись, Ричард! Не умирай!»

Ричард был уверен, что Милки будет свидетельствовать в пользу его освобождения, и подтвердит, что он готов выйти отсюда. Очевидно, это заседание также закончилось крахом надежды.

Не отрывая глаз от тела друга, Аллен старался подняться, чувствуя, как замерло его сердце. Он схватился за бортики кровати, чтобы унять дрожь, но кровать лишь затряслась вместе с ним.

В этот момент он испытал такие ярость, ненависть и бешенство, какие не испытывал прежде.

Аллен глубоко вдохнул, а затем они с Рейдженом издали неистовый крик. В нем была заключена вся их злость на доктора Милки.

Миссис Грундиг повернулась к нему, держа руки на бедрах.

— Мистер Миллиган, вас это не касается.

— Отойди от него, старая шлюха! — выругался Рейджен сквозь зубы. — Сейчас же!

У медсестры округлились глаза, при виде того, как он отрывает от кровати Ричарда железные прутья и размахивает ими перед собой, не давая санитарам подойти к себе. Одно из окон разлетелось на сотни осколков. Надзиратели, которых прибывало все больше, пытались остановить его, но Рейджен отправлял их на пол одного за другим.

«Почему, блять?! КАК?!»

Несколько надзирателей повалили его, чтобы затащить в душевую. Один из санитаров воткнул шприц для подкожных инъекций в шею Рейджена, и в глазах у него потемнело.

Когда Томми пришел в сознание, то с трудом открыл веки. Сначала его везли на каталке, которую затем сменили носилки, где он и лежал сейчас. Томми тотчас выскользнул из наручников, но надзиратель защелкнул их еще туже и стянул ремнем его лодыжки. Томми вновь удалось освободиться. На этот раз его привязали к носилкам за руки, ноги и за пояс, и торопливо повезли тележку прочь от мужской корпуса.

Он знал, что направляется к корпусу № 9 — корпусу общего интенсивного лечения. Условия в ОИЛ — самые жесткие, там ему ни оставалось бы ничего другого, кроме как быть привязанным к стулу.

Хотя он высвободился бы и там.

И убежал бы.

Но Томми везли не к ОИЛ № 9, а к выходу на погрузочную платформу.

Дрожа от страха, он внезапно понял почему. Томми не оставлял попыток освободиться, но санитары постоянно мешали ему, стягивая ремни все сильнее. Толстая некрасивая женщина запихнула ему таблетку глубоко в горло, а после носилки вынесли на набережную. С помощью надзирателя она затащила носилки на погрузочный мост и проскользнула в фургон.

Как только Томми увидел электрошкаф, он понял, что оказался внутри Барбекю на Колесах.

Официально использование электрошока в Лиме было запрещено, но некоторые пациенты рассказывали, что учреждение обходило закон, пользуясь обустроенным для этой цели фургоном, который мог быть подключен к электросети вне клиники. Чтобы избежать проблем, машину постоянно переподключали и перевозили.

Некоторые зомби не раз посещали Барбекю на Колесах.

Тем не менее, Томми был уверен, что Рейджен не позволил бы поджарить себе мозг и превратить их в зомби.

Он не видел лицо человека, который стоял позади, но неожиданно над головой возникла Библия. Затем она с силой обрушилась ему на лоб — один, два, три, четыре, и с каждым ударом голос запевал:

— Во имя Господа нашего, Иисуса Христа, я изгоняю вас, злые духи! Покиньте это тело и этот разум!

Голос походил на голос Линднера. Томми показалось, что он узнал главного врача, но он не был в этом уверен.

На голову приклеили электроды-липучки с проводами, затем включили оборудование. Томми услышал гудение электричества. Он не думал ни о чем, кроме того, что хотя бы сейчас Ричард может отдохнуть.

Разряды электрического тока обрушились на Томми.

Перед тем, как погрузиться во тьму, он позвал на помощь, но Рейджен не отозвался.

Он резко пришел в сознание от болезненных разрядов, обжигающих ему шею с одной стороны. Он приподнялся и увидел, что окружен размытыми силуэтами. Он попытался сфокусироваться на них, чтобы увидеть их четко, но ничего не получилось.

Стальные наручники сжимали лодыжки и запястья. На нем не было одежды, от чего он казался похожим на червяка. Только кусок сукна на поясе служил ремнем, которым он был привязан к столу. Тело тряслось.

Видимо, ему делали уколы в оба бедра, поэтому и растянули на металлическом столе.

Чей-то голос обратился к нему:

— Итак, мистер Миллиган, не сомневайтесь, спектакль удался. Вы сунулись в дела, которые вас не касаются; вы не повинуетесь установленным правилам; вы нанесли ущерб чести этого учреждения перед судом и ваши адвокаты действительно стараются, передавая жалобы в суд, дорожной полиции и ФБР… Это все очень и очень хорошо, мистер Миллиган! Поэтому вы сгниете здесь. И вы будете мечтать о том, чтобы умереть. Да, мистер Миллиган! КРАСНАЯ КАРТОЧКА! Вы вне игры!

На следующий день доктор Линднер отметил в медицинской карте Миллигана причины его направления в 9 корпус.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Льюис А. Линднер, доктор медицинских наук

19 декабря 1979, 21 ч 30.

Прошлой ночью во время моего дежурства у пациента Миллигана четко наблюдалась психотическая симптоматика. Считаю, что он определенно нуждается в более систематическом лечении. Поэтому я предлагаю терапевтической бригаде перевести его в больничную палату в закрытом корпусе […].

Клиника прикрепила к делу рапорт одного из надзирателей. В нем описывалось предшествующее поведение Миллигана, которое должно было доказать, что его необходимо изолировать и содержать в условиях максимальной безопасности:

ЗАЯВЛЕНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ

Направленный в МК [Мужской корпус] где пц. [пациент] был оставлен во избежание нанесения телесных повреждений самому себе. Пц. пытался освободиться. Направлен в корпус № 9. Пц. отказывался говорить, но не оставлял попыток освободиться. Ремни были затянуты сильнее в районе торса. Позже был привязан ремнем вокруг талии к бортикам кровати с обеих сторон. К 2 часам он расслабил руки и начал говорить связно. Пц. попросил воды и хотел знать, не поранил ли кого-нибудь. В ходе того инцидента никто не пострадал.

Подпись: Джордж Р. Нэш, ПАС III.

Все учреждение ОИЛ находилось в подвальных помещениях. Корпус № 9 ОИЛ, самый защищенный корпус в клинике, представлял собой «каменный мешок» внутри этого подземелья.

Билли Миллиган был заключен и стянут ремнями в изоляционных комнатах. Его поместили туда, где он не смог бы доставить серьезных проблем. Туда, где его можно контролировать полностью — подальше от праздных взглядов, любого сочувствия и надежды.

Это было абсолютное заключение. Заключение, полностью ограничивающее свободу и совершенное в своей жестокости.

9. Комната смерти

На объявлении, приклеенном выше информационного щита ОИЛ № 9, было написано:

«НАРУШЕНИЕ ИНСТРУКЦИИ = ПИНОК ПОД ЗАД!»

Когда надзиратели кричали «Курильщики!», пациентам разрешалось выйти из своих камер и дойти до дневного зала, больше известного как «зал курильщиков».

Все должны были сидеть прямо. Если кто-то хотел выйти в туалет, почитать или задать вопрос, то должен был поднять руку и ждать разрешения, чтобы заговорить. Просить о возвращении в камеру следовало таким же образом.

Бригаде надзирателей, прозванной «командой горилл», было дозволено все.

Надзиратели называли тех, за кем они следили «опасными психами» как если бы речь шла о бутылках нитроглицерина.

Когда Миллиган открыл глаза в одном из изоляторов ОИЛ № 9, его совершенно не интересовало — жив он, или уже умер.

Его оглушили уколом торазина, привязали за запястья и лодыжки, и оставили на сквозняке перед открытым окном.

Никто из Обитателей не знал почему.

Вновь царила неразбериха.

Когда тяжелая дверь камеры наконец-то открылась, свет ослепил Шона. Он чувствовал слабость, голод и жажду и никто не объяснил ему, что происходит. Из света появились размытые безликие силуэты. Один из них держал в руке шприц. Шон почувствовал, как по всему телу распространяется жгучая боль от инъекции. Губы этих существ двигались, но Шон не слышал ни звука.

Существа в белых халатах оставили дверь палаты открытой, но Шон был парализован. Он не мог придвинуться к двери, и она тоже не могла приблизиться к нему.

Эй, оставайся там, где ты есть, дверь, на твоих шарнирах, закрепленных в стене!

Будто по ту сторону было что-нибудь…

А он останется здесь… Навсегда.

В абсолютной тишине.

Как он оказался в этой новой комнате, не такой темной, как предыдущая?

Хотя какая разница!

…Здесь или там…

Его плечи прикрывало одеяло.

Грязный серый зал был полон людей.

Шон знал, что в этом месте не положено смотреть никому в глаза. До него не доносилось ни малейшего звука. Он оглох.

И что теперь? Кто о нем позаботится?

Никто…

Его кресло было желтым, большим и мягким. Шон хотел встать, но человек со связкой ключей толкнул его обратно в кресло.

Часы.

Книги и звуки сирены.

Потеря времени. Именно так, как устроил Учитель.

Но кто Учитель? И кто думает?

Послушай-ка! Часы указывают на время, когда пора уйти… время, когда пора спать. Ты не можешь больше терять время, если его не существует. Ты выпадаешь из времени, чтобы избежать реальности. Время проходит, и, очнувшись, ты оказываешься в другом месте.

Что происходит? Кто думает?

Это неважно, ответило подсознание.

Я хочу знать, кто ты.

Очень хорошо, ответило подсознание. Скажем так, я — друг семьи.

Я тебя ненавижу!

Я знаю.

Я — это ты.

Шон ударил кулаком по металлическому зеркалу, чтобы сфокусировать свое сознание. Он начал издавать губами жужжащий звук, до тех пор, пока не почувствовал вибрации в своем черепе. Лучше, чем ничего, но все равно почти ничего не слышно.

Когда человек со связкой ключей вышел из комнаты, Джейсон вытянулся в своем кресле, чтобы размять затекшую спину. Он собрался с мыслями и решил исследовать новую комнату отдыха.

Но когда он поднялся и поставил ноги на пол, его внезапно охватил страх. Джейсону показалось, что земля уходит у него из под ног. Уверенный в том, что все здание сейчас обрушится, он размахивал в воздухе руками, пытаясь схватиться за что-нибудь, чтобы устоять на ногах — но напрасно.

Долгий крик отчаяния вырвался из его горла.

То, что происходило с ним, не могло быть реальностью. Однако он видел, осязал, чувствовал…

Он упал в подвал здания, у которого не было подвала.

Дикая боль разлилась по его ногам. Попытавшись встать, Джейсон вновь почувствовал резкую пульсирующую боль в коленях. Он знал — то, что случилось, не было просто игрой его разума.

Джейсон оказался в туннеле.

Был ли это реальный туннель?

Нет.

Он оглянулся. Подземелье позади него, казалось, уходило в бесконечность. Перед его лицом возникла огромная дубовая дверь. Она была приоткрыта.

Он не терял время. Нет, он занимал пятно на данный момент. Но был ли он уверен в этом? Может, это просто воспоминание?

Нет, все это происходит прямо сейчас, в эту минуту.

А может…. Может, его уже освободили? И он на свободе? Далеко от тюрьмы. Ни решеток, ни закрытых дверей. Но тогда где же он находится?

Любопытство оказалось сильнее страха, и он толкнул огромную дверь.

Дверь вела в зал, который напоминал гигантский восьмиугольный склеп. Его пол был покрыт толстым ковром с длинным красным ворсом. В помещении звучала тихая похоронная музыка. На стенах висели полки, на которых стояли перевернутые картины. Там же было множество часов, и все они были без стрелок, а некоторые и без цифр.

Часы его разбитых жизней…

Холодный пот вывел его из оцепенения.

Он насчитал двадцать четыре гроба, расположенные как спицы колеса вокруг большой черной ступицы.

Луч света озарил центр зала

Каждый гроб отличался от остальных. На каждом из них было написано имя одного из Обитателей. Джейсон увидел металлическую табличку, на которой было выгравировано его собственное имя. Когда его взгляд упал на маленький розовый гроб, обитый шелком такого же цвета, с вышитым на атласной подушечке именем Кристин, на его глаза навернулись слезы.

Джейсон стучал по стенам до тех пор, пока не разбил руки в кровь, но не услышал ни звука.

— Где я? — закричал он — Что это за место? Что происходит?

Никто не ответил, и он исчез.

Пройдя в центр комнаты, Стив узнал некоторых из обитателей, спящих в гробу, которых до это он знал лишь как соседей.

Кристофер. Адалана. Эйприл. Сэмюэль.

Стив знал, что они не умерли, потому что они дышали, но когда он потряс Ли и Уолтера, чтобы узнать хоть что-нибудь, ему не удалось их разбудить.

Кто-то похлопал его по плечу. Это был Дэвид.

— Где мы? — спросил у него Стив.

— Нужно сойти с пятна, чтобы поговорить об этом.

Стив кивнул.

— Как мы выйдем отсюда? Этот коридор ведет в небытие!

Не ответив ему, Дэвид прошел сквозь стену. Когда Стив последовал за ним, он вновь оказался один в своей камере.

— Где ты, Дэвид?

Голос внутри ответил:

— Я здесь.

— Что это было за место?

— Это место… которое…

— Что? Место, которое что?

Дэвид вздохнул.

— Мне только восемь лет, скоро девять.

— Но это место тебе знакомо. Хотя ты не хочешь это признать.

— Это место создал я.

Стив резко повернулся, как будто это движение могло позволить ему увидеть Дэвида хотя бы краем глаза.

— Как это, ты его создал? Когда?

— Когда нас отправили в эту ужасную клинику.

— Зачем оно нужно? Почему Эйприл, Уолтер и остальные в гробах?

— Они сдались и больше не могут жить здесь, но бороться они не хотят.

— Они могут покинуть это место?

— Они могут приходить и уходить, — ответил Дэвид — Но если все уйдут… Когда последний ляжет в свой гроб добровольно — если его никто не будет заставлять — все закончится.

— Что значит «закончится»? Что ты имеешь в виду?

— Я не уверен…

— Ну тогда как ты можешь знать, что закончится?

— Я это чувствую, — сказал Дэвид. — Я это знаю, вот и все.

— Наверное, у меня галлюцинации — решил Стив — Я не верю во все эти глупости о множественных личностях.

Дэвид вздохнул.

— Как ты сделал это место? — спросил Стив.

— Оно появилось само, когда я перестал бояться.

Стив почувствовал, что онемение, которое его парализовало, вновь подниматься по спине, леденит сердце, затем горло, и добирается до мозга.

— Тогда скажи, что это за комната?

— Я называю ее «комната смерти».

Эти слова прозвучали разрушительным ударом кувалды по ледяной скульптуре.

И Стив, скептик, разбился вдребезги.

Немного света проникало сквозь решетки и проволочную сетку одиночной камеры. Маленькая комната больше не была такой холодной, как раньше — наверное, Томми удалось закрыть окно — однако, его одеревеневшие суставы ныли от боли.

С металлическим звоном открылась дверь. Миска с липкой кашей скользнула на пол. Не двигаясь, он смотрел на еду, а потом начал заталкивать ее в рот пластиковой ложкой. Когда ложка сломалась, он стал есть руками. Тело согревалось, по мере того, как он утолял голод.

Он все еще был жив, хотя не знал, почему.

Резко вскочив, он кинул взгляд на металлическое зеркало, покрытое грязью, и с удивлением увидел там того, кого вовсе не ожидал встретить в этой богом забытой дыре.

Там был он сам.

Учитель пришел, чтобы остановить падение в небытие.

После попытки установить контакт с кем-нибудь, он взял себя в руки и объединил воспоминания. Это был самый опасный период его жизни. Двадцать три козла отпущения одновременно ушли от него. Это слияние обладало эффектом дозы сульфата метамфетамина.

События вернулись к нему так ясно, словно произошли с ним самим.

Он не пойдет в комнату смерти, созданную Дэвидом. Он станет достаточно сильным, чтобы выжить. А еще он уничтожит это заведение — не только для себя, но и для всех других пациентов.

Но всему свое время…

Да, всему свое время.

Он вспомнил, что в недалеком прошлом пытался объединить личности, но удар электрическим током смешал его мысли.

Как же ему не хватало сейчас Афинского центра психического здоровья и доктора Дэвида Кола. Он очень рассчитывал на тамошний медицинский персонал. Благодаря им он понял, какой может быть жизнь, если он объединится. Эти люди помогли ему больше, чем все остальные, кого он встречал в жизни. Сейчас он столкнулся с их полной противоположностью.

Доктор Кол едва начал ломать барьер между добром и злом, пытаясь открыть ему глаза на тех мерзавцев, кого нужно остерегаться.

— Перестань быть таким наивным, Билли! — говорил ему доктор Кол. — На каждого хорошего человека, который тебе встретится, найдется мерзавец, который будет тебе вредить. Береги своих друзей, но береги и себя. Ты великодушен и акулы набросятся на тебя при первой же возможности.

— Что мне делать, доктор?

— Выживать — ответил ему доктор Кол. — В конце концов, ты объединишься и станешь свободным человеком.

Он не позволит этой клинике уничтожить себя.

Не позволит похоронить себя заживо, как зомби из корпуса № 9.

Он будет бороться — или объединенным в его реальную личность, или необъединенным, в виде двадцати трех личностей, потерянных в поисках Учителя.

Воспоминания складывались как пазл.

Мысли возвращались к нему сами по себе, он не заботился о них.

Несколько дней ни он, ни кто-либо другой не обронили ни слова — ни одного звука не сорвалось с его губ. Санитары могли контролировать его тело, но его разум оставался для них недоступным.

Когда заключение в изоляторе подошло к концу, он должен был изображать потерявшего рассудок. Он решил показать персоналу, что они сломили его. Они уверяться, что превратили его в зомби. Так как санитары относились к нему как к мебели, нужно было показать Марка — его собственного зомби. Сейчас он знал, что администрация меньше следит за ним, и в конце концов потеряет бдительность.

Расположившись поудобнее на стуле для курящих, Учитель не отрываясь смотрел в стену.

Не выражать ни малейших эмоций. Хранить молчание. Сохранять каменное лицо в любой ситуации, чтобы санитары были уверены, что он стал еще одним безмозглым овощем. Чертовски трудно изображать Марка — позволить челюсти безвольно отвисать и выполнять каждое движение замедленно. Но из разговоров санитаров он понял, что они считают его очередной оглушенной и напичканной лекарствами жертвой.

Через медикаментозный туман, который заволок разум, он собирал информацию. Он слушал. Впитывал. Не обращая внимания на имена санитаров (чтобы не создавать риск разоблачения), он перечислил их, дал им прозвища и запечатлел их в своей памяти.

Когда период принудительного лечения, длившийся с марта, закончился, он составил ассоциации для запоминания:

Номер 1, БСУ: большой, светловолосый, уродливый. Жует табак и играет в софтбол, сторонник Строха. Говорит что новый главный санитар Келли — главный враг. Еще БСУ говорит, что трахается с одной из телефонисток.

Номер 2, КПР: кретин, приземистый, рыжий. Морковного цвета волосы, примерно метр семьдесят пять. Остается сидеть с простодушным видом, когда все вокруг рвут глотки. Единственное, что узнал от него Миллиган — это его достижения в боулинге и то, что его начальника, надзирателя № 3, зовут Джек.

Номер 3, ДРУ: Джек Рваное Ухо. Нет одного уха, зато есть татуировка в виде змеи, извевающейся вокруг его левой руки. От него Билли узнал, что терапевтический персонал собирается два раза в неделю на этаже прямо под нашим, что доктор Линднер заведует отделением, а миссис Грундиг — старшая медсестра. И что другие члены персонала уже перестали стрелять себе в ногу. Интересная и полезная информация

Номер 4, БС: большая свинья. Носит очки Кока-кола. Сидит на посту в круге, ест фаст-фуд. Говорил о новом федеральном законе, регулирующим деятельность в этой клинике. Он только что был принят и скоро будет вывешен во всех корпусах. Но для всех, кто работает здесь, это шутка и только. «Что они могут доказать? — спросил он со смехом — На что будут опираться идиотские заявления? Ха, может они спросят мнение Миллигана?

— Таблетки и барбекю сделали свое дело — ответил Безухий — про его вонючий длинный язык можно забыть».

О! Как они ошибаются!

Учитель чувствовал, что сейчас его эмоции сливаются, но его встревожило это ощущение.

Его терзали мысли о судьбе Ричарда. Ложь, которая заставила его друга повеситься, злила его еще больше. Он приходил в бешенство от воспоминания о том, как персонал избил Денни и мучил электрошоком Томми. В глазах Учителя доктор Линднер превратился в отчима Челмера, которого Билли одновременно боялся и ненавидел.

Вместе с тем Учитель получал странное удовлетворение от того, что персонал и администрация считали, что довели его до состояния зомби. Теперь, когда они думали, что снова взяли контроль, они вполне могли совершить оплошность.

Учитель не показал им, кто он на самом деле, ему достаточно было молча наблюдать, не переставая интриговать и манипулировать ими. Даже то, что он может формулировать эти мысли, доказывало — борьба не прекратилась. Продумывание планов отражало его желание карабкаться вверх по стенам пропасти. Каждая его клеточка трепетала от искры жизни, соединяясь с другими, что придавало ему сил.

Его жизнь не закончится здесь. У него есть перспективы, и будущее будет таким, каким он его сделает.

Учитель запечатлел в памяти дату 14 августа 1980, когда в силу должен вступить новый порядок работы комиссии по контролю над исполнением наказаний. Тогда — если они не смогут доказать, что он опасен для окружающих или самого себя — его должны будут перевести в учреждение с менее строгим режимом, или отправить домой.

Учитель не забывал, что некоторые люди сделают все возможное, чтобы помешать этому.

Вот почему они бросили его здесь — в самой глубокой яме, которая была в их распоряжении: чтобы уничтожить остатки его жажды жизни.

Они будут удивлены.

Но он должен быть осторожным. Если он хочет эффективно подорвать эту репрессивную систему, логика должна взять верх над его гневом и жаждой мести. Ему придется столкнуться не только с санитарами, но и с руководством и всем заведением в целом, а также с политиками, использующими его как пешку. Билли Миллиган был политическим заключенным, полным решимости выжить, чтобы стать самой большой занозой Департамента психического здоровья штата Огайо.

Самой большой ядовитой занозой.

10. Шпион среди них

В Лиме права пациентов постоянно нарушались персоналом, однако расследования происшествий редко несли за собой наказание.

28 февраля 1980 года, почти через два месяца после того, как обвинения в избиении Билли Миллигана были сняты с работников клиники, губернатор Джеймс Род приказал полиции Огайо расследовать «обвинения в нарушениях прав пациентов, а также торговлей оружием и наркотиками в государственной клинике Лимы».

На следующий день Коламбус Диспэч опубликовал следующее:

Представитель телевизионного канала заявил, что в результате четырех месяцев расследования, журналисты обнаружили в Лиме возможность получить нелегальным путем марихуану и, по меньшей мере, нож. Охрана при этом и пальцем не двигала. Кроме того, были обнаружены факты совершения изнасилований.

Руководство, обеспокоенное утечкой информации в СМИ, ограничило общение пациентов с внешним миром. Поступило указание: Миллиган должен находиться под постоянным наблюдением санитаров, а также должны быть приняты все меры, чтобы он не смог общаться с журналистами.

Запертый в камере корпуса № 9 на двадцать два часа из двадцати четырех, без связи с внешним миром, Учитель чувствовал, что рассудок его мутнеет.

Лежа лицом на полу, измученный от напряжения, он смотрел на грязные трещины в бетоне, а затем наблюдал за тараканом, который отскакивал от стены, как мячик для пинбола, в поисках щели, в которую можно прошмыгнуть.

Отжаться удалось только четыре раза, после чего Учитель, задыхаясь, упал на онемевшие руки. Он резко поднялся и чуть было не потерял сознание, но головокружение вскоре прошло. На мгновение появилось тревожное ощущение, что он снова распался на двадцать три личности.

Учитель вспомнил технику, которой научил его доктор Кол, чтобы войти в самогипнотический транс, позволяющий контролировать соединение и разделение. Такие манипуляции с сознанием требовали большой осторожности — ведь если бы он надолго вышел из реальности, то больше никогда не смог бы вернуться обратно.

Учитель ненавидел это чувство. Словно он перестает быть живым.

Было отчетливо слышно тяжелое дыхание и сердцебиение. Он чувствовал, как его кровь проходит по каждой вене, артерии, мышце, создавая при этом утешительное впечатление цельности. Нужно было любой ценой оставаться цельным, ведь только Учитель мог управлять этим «театром теней», и соединять все их таланты, не потеряв себя. Только он мог показать судье Кинуорти, что с ним сделали его «доктора». Но, чтобы этого добиться, Учитель должен был найти способ избежать приема психотропных препаратов. Возможно, для лечения шизофрении эти вещества подходят, но у пациентов с синдромом множественной личности они вызывают лишь диссоциацию.

Он увеличил время занятий физкультурой до восьми часов в день.

День за днем одно и то же.

Учитель собрал много информации, и теперь ему срочно нужны были инструменты, чтобы записать все. Согласно новому правилу, введенному в отделении, пациентам ежедневно разрешалось недолгое время пользоваться авторучкой. Но, как смешно бы это не звучало, подобная просьба выдала бы существование Учителя.

В конце концов, он разработал технологию на основе хлопковых нитей, выдернутых из своих простыней. Смочив нити водой из туалета, он использовал их для написания слов на полу, под своей стальной койкой. Когда нитки высыхали, «слова» сохраняли хоть какую-то жесткость. Конечно, такой способ был ненадежен, но это здорово поможет ему, пока он не достанет карандаш и бумагу, чтобы отправить сообщения Писателю.

Учитель чувствовал себя заключенным больше, чем когда-либо — сейчас, он ощущал себя запертым и душой, и разумом, и телом. Временами он хотел закрыть глаза и убежать из этой реальности, бросить эту ношу на другого Обитателя… Но он не мог рисковать и снова потерпеть неудачу.

В одиночной камере он тренировался до тех пор, пока не смог сделать двадцать пять отжиманий подряд.

Его тело набирало силу. Легкие очистились, бицепсы затвердели. Он работал над каждой мышцей. Учитель дошел до пятисот отжиманий в серии по сто

Сейчас он чувствовал, что его тело находится в гораздо лучшей физической форме, чем когда-то в Афинах.

Но как сохранить разум, который всеми силами пытались уничтожить в этом месте? Он изголодался по общению, и мечтал о том, чтобы просто поговорить с кем-нибудь.

Однажды во второй половине дня Учитель с удивлением заметил, как старший санитар Льюис нагрянул в корпус № 9. Льюис сел за стол в круге, и принялся наблюдать за «людьми» вокруг него.

Скорее всего, его появление в этом корпусе являлось дисциплинарным взысканием за то, что тот отхлестал Денни электрическим кабелем. Увидев злобный взгляд Льюиса, которым тот окинул его, Учитель сначала испугался, что надзиратель вынашивает идею мести. Но, заметив ухмылку, которая вскоре появилась на лице Льюиса, Учитель понял, что тот рад видеть его в этом состоянии — плохо выбритого, с темными кругами под глазами, превратившегося в жалкого зомби.

Учитель позволил Рейджену взять на себя Льюиса.

Радио на полке позади старшего надзирателя, сообщило, что журнал Таймс выбрал аятоллу Хомейни «Человеком года».

Номер 1, БСУ облизал испачканные табаком губы.

— А ну подняли задницы! — закричал он, размахивая ремнем для правки бритв, согнутым петлей в руках. Когда он щелкнул им, словно дрессировщик кнутом, напичканные лекарствами пациенты все, как один, встали, и бесцельно зашатались по комнате.

Медсестра начала выкрикивать имена пациентов, раздавая им лекарства.

Учитель замер.

Ему захотелось провалиться сквозь землю.

Он вспомнил, как Артур просил Томми научиться какому-нибудь приему, чтобы не принимать таблетки.

Сейчас способности Томми были нужны как никогда ранее. Им, как можно скорее, нужно было достать бумагу и ручку потому, что нитки для импровизированного письма скоро должны были закончиться. Поэтому Томми предстояло использовать всю свою живость, которая превращала его в карманника, такого же быстрого и неуловимого, как Багдадский вор. Когда лекарства почти уничтожили общее сознание, он стал требовать, чтобы один из них написал на бумаге всю накопленную информацию. Нитки могут пригодиться потом, если другой способ письма будет недоступен.

Учитель хотел взять на себя решение всех проблем — это ведь он создал и Томми, и Артура? И, несомненно, он также способен владеть их навыками. Когда-то он прочитал, что целое больше, чем сумма частей. Но доктор Хардинг однажды заметил, что в его случае справедливо скорее обратное — сумма всех его частей больше, чем объединенная личность.

— У меня получиться лучше, — сказал Томми. — Разреши мне попробовать.

И Учитель уступил ему пятно.

Когда Артур заглянул под кровать в поисках записей из ниток, он нашел на их месте шариковую ручку и медицинские бланки, исписанные с обратной стороны почерком Томми.

«Где-то с 8 до 11:45 — Томми.

Естественно, ты спросишь, где я взял ручку и бумагу. Если ты заметил отверстия в этих листах, то, наверняка уже понял, что это бланки врачебных рецептов. Тебе интересно, откуда они у меня? Не пытайся узнать. Рейдж как-то сказал мне: „Цель оправдывает средства“.

Первым делом нужно прекратить прием этих сраных таблеток по четыре раза в день. Они ломают Учителя, а вместе с ним ломают и меня. Они уже ловили меня, когда я пытался выплюнуть таблетки. Но сейчас я действую по-другому… в толчке возле комнаты отдыха, рядом с унитазом, я прячу маленькое кольцо, которое вытащил из кнопки тревоги. Это кольцо такое же маленькое, как таблетки, которые нам дают. Я натренировался засовывать его в нос. Чтобы не попасться, я должен засунуть его достаточно глубоко. В ближайшее время я попробую проделать то же и с таблетками.

Что еще рассказать? Я видел пациента, который раскачивается вперед — назад, притоптывая ногой и прижимая к уху кассетный магнитофон. Кассета никогда не меняется, и мне кажется, она у него одна. Нам бы магнитофон пригодился больше. Вот бы его выкрасть».

Запись Артура:

«Время записи: 15:30.

Хорошая работа, Томми! Каждые вторник, среду и пятницу доктор Линднер собирает на пятнадцать минут весь персонал. Нужно узнать об этом больше.

Но я не хочу больше слышать о кражах. Мы не воры!

Артур».

Как Рейджен и приказал, Марк выходил из палаты и усаживался на один из стульев в комнате отдыха. Слюна медленно стекала по уголку рта, пока он слушал санитаров, которые спокойно болтали, не обращая на него внимания. Кто-то, говорили они, украл магнитофон у пациента. О случившемся решили не сообщать. По их словам, в корпусе 9 только один санитар мог совершить кражу.

Марк поднял руку и показал пальцем на туалет. Санитар кивнул и поднял большой палец в знак согласия.

— Не провались в дырку, Миллиган, а то утонешь!

Когда они оказались в уборной, Рейджен попросил Кевина занять пятно, чтобы разобраться со странным звуком, исходящим от вентиляционной трубы чуть ниже раковины. Время от времени высокочастотная вибрация позволяла услышать звук, похожий на телефонный звонок. Кевин встал на унитаз, чтобы лучше слышать звук, который он определил, как шум машины для мытья полов. Когда все стихло, он услышал голос откуда-то снизу:

— Здравствуйте, доктор Линднер.

— Мы проведем пятиминутное собрание персонала, — ответил он. — Пожалуйста, освободите помещение.

Черт возьми! Кевин не мог дождаться возвращения в палату, чтобы записать эту информацию в журнал. Собрания персонала проходят прямо под туалетом комнаты отдыха!

Когда прозвучал сигнал, призывающий выстроиться в очередь за лекарствами, он вспомнил, как Томми учил его прятать таблетки. Но нерешительность победила. Если Томми провалится, все они будут жестоко наказаны. Главный санитар Льюис не подкачает. Поэтому Кевин решил остаться в пятне и самому принять лекарство, чтобы избежать риска. Но вскоре он отказался от этой идеи. Следующим в плане Артура было прекращение приема этого вещества, обостряющего диссоциацию. Все сошлись на том, что Томми должен попробовать свой трюк с носом.

Если Томми поймают и накажут, Денни возьмет боль на себя.

Кевин вернулся в свою комнату, чтобы проверить, нет ли чего нового в сообщениях, записанных нитками. Он был удивлен, обнаружив под кроватью лист бумаги, ручку и маленький серебристо-серый квадратный магнитофон. Достав блокнот, он полностью прочитал дневник. Последней записью было:

«5:55.

Сделал пятьдесят отжиманий и стащил магнитофон. Никаких проблем.

Рейджен».

Ведение общего дневника, предложенного Учителем, было чертовски хорошей идеей, подумал Кевин. Это предотвратит много неприятных сюрпризов. Каждый может выполнять свою работу, и дело будет постепенно продвигаться. Он вдруг вспомнил, что Томми должен выполнить свое задание, и ему нужно освободить пятно. Кевин ушел.

Капля пота, скатившаяся по лбу до правого глаза, вызвала у Томми раздражение. Несмотря на боль, он попытался просунуть пальцы под металлическую дверь, чтобы добраться до монетки, которую обронил санитар. Томми интересовала не ее денежная стоимость, а миллион возможностей использовать этот кусочек металла. Наконец, используя пленку из магнитофона, украденного Рейдженом, он добрался до монеты.

После того, как он проиграл восемьдесят из ста попыток игры в «Орел-Решку», Томми вновь охватило чувство одиночества. Он решил записать свои мысли в журнале.

«9 часов вечера. Я достал десятицентовую монету. Неплохо, а? Завтра я попробую снять с ее помощью вентиляционную решетку в туалете комнаты отдыха. С помощью ниток, которыми мы пишем, я попробую определить, насколько глубоко нужно опустить наш новый магнитофон по трубе. Когда в понедельник начнется следующее собрание, мы сможем записать его.

Заранее пожалуйста.

Томми.

P. S.: Я изучаю возможности побега. Я торчу здесь уже четыре месяца. Разные вопросы путают мои мысли. Получу ли я лечение, которое мне нужно? Сколько времени я проведу в заключении? Вчера я слышал, что меня собираются перевести из пациентов доктора Милки к доктору Линднеру».

«Господи, помоги мне!

Я постараюсь позвонить или написать Мэри»!.

Без подписи.

Рейджен сидел на стуле в комнате отдыха павильона № 9 и не знал, почему он разделяет сознание с Марком, но увидев нового главного санитара за столом, сразу ощутил гнев.

Артур упрекал Рейджена за то, что он не вмешался, когда Льюис избивал Денни в павильоне А.

А теперь этого сукина сына Льюиса, этого чертова ублюдка, тоже перевели в самый тяжелый корпус!

Рейджен знал — что-то готовится, и он должен выйти из пятна, чтобы предоставить Аллена и Томми самим себе. Но он почувствовал, что у Марка нарастает напряжение, поэтому неожиданно он вновь оказался здесь, в комнате отдыха, как раз напротив пожилого пациента, который не мог контролировать свой кишечник.

Рейджен увидел, как старик корчится на своем сиденье, прежде чем решиться поднять дрожащую руку, которая поспешно опустилась, когда Льюис встал со стула, чтобы обойти стол.

Когда старик понял, что старший санитар направляется к коридору, он снова протянул руку.

— У меня тут авария, — смущенно сказал он.

Услышав голос старика, Льюис повернулся. Широкими шагами он вернулся в комнату, резко схватил пациента за воротник, толкнул его на пол и нанес страшный удар ногой в лицо. Ярко-алая кровь брызнула на стену.

— Сукин сын! — завопил Льюис, пиная несчастного в сторону уборной.

Старик кричал, обхватив голову руками, умоляя Льюиса прекратить его избивать.

Рейджен больше не мог сдерживать себя. Он вскочил со стула, несколькими энергичными шагами пересек комнату и сильно ударил главного санитара по голове. Голова Льюиса с мерзким звуком дернулась назад. Во взгляде Льюиса Рейджен прочитал удивление и страх, когда санитар поднимал руку для защиты. Но Хранитель ненависти понял, что может отомстить этому человеку за то, что он сделал с Денни.

Когда Льюис упал, Рейджен яростно ударил его ногой в ребра.

Он знал, что должен остановиться, прежде чем убьет этого выродка, но был не в состоянии контролировать свой гнев. Рейджен ударил его снова, еще и еще.

Ярость распространилась и на других пациентов. Некоторые кидались стульями через всю комнату, другие разбили телевизор на полке и перевернули стол.

Когда в корпусе № 9 заработал громкоговоритель, Рейджен подумал, что звук исходит из его головы. Он увидел, как Льюиса вырвало кровью, и понял, что едва не убил этого ублюдка.

Рейджен действовал на автопилоте. Этот мудак, мучитель детей и стариков, был обречен.

Потребовалось вмешательство Артура, чтобы обезвредить Рейджена, а потом и Аллена, для того, чтобы заставить его выйти из пятна. Заметив, что охранники в нерешительности остановились у входа в комнату отдыха, Кевин вернулся к своему стулу, где он остался сидеть, дрожа с головы до ног. В своем сознании Кевин слышал, как Аллен выкрикнул: «Рейджен, твою мать, мы объявим тебя нежелательным! Из-за твоей тупости мы останемся здесь гнить навечно!».

Но никто не ответил ему.

Доктор Линднер и санитары показывали пальцем на Льюиса, скорчившегося на земле. Кевин знал, что они хотят вынести главного санитара из комнаты — возможно, перенести в мужской корпус, но им нужно пройти мимо него, чтобы забрать санитара.

А потом Кевин понял, что остальные пациенты, измученные насилием персонала, медленно приближаются к нему. И они хотят его защитить!

Он не мог в это поверить.

Эти сумасшедшие глаза. Их зловещие улыбки. Половина этих людей были зомби, неспособные связать и двух слов, а теперь они стоят вокруг, защищая его своими телами. Почему?! Как они смогли понять, что происходит? Какая сила заставила их среагировать?

Голос доктора Линднера ворвался в его размышления.

— Миллиган! Встань и покажись! Я знаю, что ты там!

Кевин встал на ноги.

— Мы никому не хотим неприятностей, Миллиган!

— Тогда войдите в комнату и объясните это пациентам! — выкрикнул Кевин. — Почему же вы не хотите поговорить здесь?

— Успокойся, — сказал Линднер. — Мы просто хотим вынести мистера Льюиса из этой комнаты.

— О, он полностью ваш, — ответил Кевин.

Охранники осторожно подошли к Льюису, затем вытащили его из комнаты отдыха в коридор. Пациенты провожали их взглядами, ни на секунду не нарушая строй вокруг Кевина.

— Миллиган, персонал войдет в комнату, слышишь?! — сказал Линднер. — Мы хотим поговорить с вами!

Кевина охватило замешательство. Что он может сказать, что сделать?.. Он почувствовал, как Аллен берет контроль над телом, и скользнул в тень.

Действуй, длинный язык.

Рейджен создал очень сложную ситуацию!

Аллен знал, что не может долго рассчитывать на других пациентов. Его способности должны затмить слепую жестокость Рейджена. Аллен будет блефовать, лгать и использовать таланты мошенника, лишь бы защититься. Он должен убедить весь персонал в том, что если с ним что-то случится, то все они снова будут в полном дерьме.

Аллен выпустил санитаров из комнаты отдыха в коридор.

— Ты! Возвращаешься в изолятор! — сказал ему один из санитаров. — И останешься там до тех пор, пока в корпусе № 9 не будет наведен порядок и не уберут осколки стекла и прочий мусор.

Потом послышался голос. Аллен не был уверен, но ему показалось, что этот голос принадлежал доктору Линднеру:

— У Вас еще не скоро будет возможность поговорить с врачом, можете мне поверить!

Аллен сохранял молчание, слушая угрозы одну за другой.

Он чувствовал маленький магнитофон возле бедра в своем кармане. Целую неделю он записывал собрания персонала, их разговоры с глазу на глаз. Он узнал некоторые пикантные подробности о разных сомнительных действиях. Теперь же его единственной надеждой было вызвать чувство недоверия между сотрудниками ‒ создать иллюзию того, что среди них есть шпион.

Впервые за две недели Аллен заговорил во весь голос:

— А теперь послушайте меня. Я хочу кое-что сказать вам.

Спокойствие его голоса и расстановка слов заставили всех замолчать. Вспоминая историю, которую он слышал по телевизору о медсестре, готовившей лекарства для пациентов, он повернулся к миссис Грундиг и перечислил некоторые вещи, записанные на медицинских бланках.

— Миссис Грундиг, если не ошибаюсь?

Медсестра побледнела. Аллен улыбнулся, уверенный, что она хотела бы знать, откуда ему известно содержание этих бланков. Откуда он мог узнать, что за лекарства она дает ему?

Аллен смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

— Вы думали, что мы зомби, и были настолько глупы, что проворачивали свои махинации прямо у нас на глазах.

Он продолжал сыпать намеками и недосказанностями, слово в слово повторяя фрагменты разговоров, которые записал с помощью магнитофона. Аллен знал, что они сейчас задают себе один вопрос: как?! Как, черт возьми, он все это узнал?

Заметив, что они достаточно напуганы, Аллен стал уверен, что каждый из них будет перекладывать ответственность на других.

Он ликовал. Неужели это успех?

Среди персонала возникла такая напряженность, что они еще долго будут неспособны работать вместе.

Аллен боролся за то, чтобы его оставили в покое. Он должен заставить их поверить в то, что знает еще больше, чем рассказал; сказать ровно столько, чтобы у них разыгралось воображение, чтобы они начали гадать, какая еще компрометирующая информация у него есть.

Аллену позволили вернуться в камеру, вместо того, чтобы закрыть в карцере.

Внезапный спад напряжения привел его в возбужденное состояние. У него подкашивались ноги. О, Господи, как жарко!

Позднее он узнал, что один из социальных работников жаловался на то, что за ним следили после работы. Другие люди из персонала распространяли слух, что Миллиган был специально прислан в девятый корпус, чтобы следить за ними.

Показав, какую угрозу он может собой представлять, даже заключенный в тюрьму с высоким уровнем защиты, Аллен не сомневался, что они постараются задобрить его обещаниями, и дадут ему больше свободы.

Действительно, через несколько дней его перевели в корпус № 5/7, полуоткрытое отделение с меньшей степенью принуждения, чем в 9 корпусе.

Стычка Рейджена с главным санитаром Льюисом осталась безнаказанной.

Аллен попросил встречу с сестрой Билли, Кэти, которая хотела повидаться с ним на этой неделе, и попросил ее принести ему кофе и сигареты.

11. Послание на стене

Никто и представить себе не мог, что Миллигана могут поместить в отделение менее строгое, чем № 5/7, которое и так считалось средним. Конечно, условия здесь были лучше, чем в корпусе № 9, но даже тут персонал вполне мог забыть про него. Несмотря на рекомендации других психиатров и суда, его по-прежнему могли считать обычным шизофреником и накачивать наркотиками.

Вскоре Билли узнал, что большая часть заключенных и сотрудников считают корпус № 6 отделением с наименее строгими условиями содержания. По общему мнению, пациенты там были спокойными, занимались собственными делами, и большинство считались пассивными. Дверь отделения всегда была открыта. Пациенты могли отправиться в общую комнату, когда им захочется. Для того, чтобы ходить по всему зданию, достаточно было просто записаться в журнал.

Билли был уверен, что сможет придумать способ, чтобы его перевели в 6-е отделение. Он использует все двадцать четыре часа в сутках для того, чтобы разработать план, и осуществит его с помощью двадцати четырех специалистов в собственной голове. Сейчас единственное, чего он желал, не считая перевода в Афинский центр — оказаться в корпусе № 6.

Аллен начал размышлять. Его терапевты, конечно же, передали младшему медицинскому персоналу строгие инструкции. Ему разрешалось пользоваться ручкой и бумагой не больше часа в день, и только в общей комнате, под постоянным наблюдением одного из членов персонала. Если он решит написать письмо, санитары сразу узнают об этом. К тому же Аллен догадывался, что они читают письма, которые он получает.

Администрация учреждения и служба безопасности подозревали, что он описывает условия жизни в клинике, в этом он был абсолютно уверен. До него дошел слух, что им было предписано делать все возможное, чтобы помешать рассказать о происходящем в Лиме. Аллен знал, что это их слабое место.

— Вот какой план я предлагаю, — сказал Аллен Артуру. — Если мне удастся убедить Теда Гормана из КПК (квалифицированный персонал клиники), что мое состояние улучшилось, то возможно, команда терапевтов смягчит свое отношение ко мне и даст немного свободы. Может быть, нас даже переведут в корпус № 6.

— Задача номер один для нас, — уточнил Артур. — будет состоять в том, чтобы посеять раздор между скандальными сотрудниками службы безопасности и параноидальным персоналом клиники. Нужно настроить эти две группы друг против друга. Мы не сможем достичь этой цели в случае с санитарами: эти скоты слишком тупые, чтобы ими манипулировать. Но если мы сумеем убедить квалифицированный персонал, что Билли делает успехи, то вероятно, они прикажут надзирателям не препятствовать лечению враждебным отношением к нам.

— Да, и таким образом они сами будут вставлять друг другу палки в колеса, — добавил Аллен. — Когда в рядах их армии будет царить раздор, они ослабнут и станут уязвимыми.

В течение нескольких следующих дней только Артур и Аллен занимали сознание. Артур помогал Аллену, когда тот вел переговоры.

— Ты будешь играть роль честного молодого человека, который раскаялся, поняв масштаб своих ошибок, и теперь желающего стать лучше, — объяснил Артур. — Я буду там, чтобы подсказывать тебе подходящие фразы. Убеди мистера Гормана, что ты хочешь довериться ему. Ни одному члену терапевтической команды никогда не удавалось по-настоящему пообщаться с нами, поэтому помощник психолога будет гордиться, что ты выбрал его. «Миллиган хочет поговорить», — скажет себе он. — «Он начинает доверять нам. Он желает проанализировать свою проблему — хотя речь не идет о синдроме множественной личности». Я рекомендую описание эмоциональных проблем как лучший из подходов: психологи обожают анализировать эмоциональные проблемы других людей.

Когда Аллен почувствовал, что готов сыграть свою роль, он заявил новому старшему надзирателю, что хочет побеседовать с мистером Горманом. Через час его вызвали в круг, где сообщили, что помощник психолога примет его.

Старший надзиратель открыл дверь комнаты отдыха, которая выходила на «Вечный Коридор», такой длинный и пустой, что он казался бесконечным. Бюро высококвалифицированного персонала находилось в конце коридора, так называемой зоне повышенной безопасности.

Под наблюдением санитаров на терапию ходили только зомби и буйные пациенты. «Разумные» имели право ходить по «Вечному Коридору» самостоятельно.

Дойдя до середины коридора, Аллен заметил на правой стороне двустворчатую дверь. Он повернул ручку, но дверь не поддалась.

В отчаянии он пнул по ней, и тогда одна створка тихо открылась внутрь.

Аллен осторожно заглянул в приоткрывшееся пространство и увидел пустой зал с одним столом и несколькими стульями. Все было покрыто густым слоем пыли, на полу не было ни одного отпечатка следов.

Это следовало запомнить, чтобы потом использовать в своих целях. Он прикрыл дверь и продолжил свой путь к кабинету Гормана.

Помощник психолога поначалу проявил сдержанность.

— Что я могу для Вас сделать, мистер Миллиган?

— Мне нужно с кем-нибудь поговорить, — ответил Аллен.

— На какую тему?

— Я не знаю. Просто поговорить… О том, что меня беспокоит… и о том, что я хочу сделать, чтобы все это прекратилось…

— Продолжайте…

— Даже не знаю, с чего начать…

Разумеется, Аллен не собирался рассказывать этому человеку о своих реальных проблемах. Горман не верил в синдром множественной личности, и все же в суде он будет оценивать умственное состояние Миллигана. Аллен довольствовался тем, что выполнял план Артура. Он расскажет этому психологу лишь то, что тот желает услышать.

— Итак, что-то вас беспокоит, и вы хотите поговорить с кем-нибудь об этом, — приободрил его Горман.

— То, что я хочу понять — это… — начал Аллен, пытаясь сохранить серьезность, когда он произносил эти слова, — почему я стал таким ублюдком.

Психолог выразил свое согласие покачиванием головы и задумчивым выражением лица.

— Я хочу научиться ладить с такими людьми, как вы, которые здесь для того, чтобы помочь мне. Это невыносимо, знать, как сильно вы ненавидите меня за все, что я натворил.

— Я не испытываю ненависти к вам, — ответил Горман. — Я только стараюсь вас понять, чтобы работать с вами.

При этих словах Аллен сильно прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Ему надо было сообщить Горману только то, что представляло для него интерес, и постараться не сказать ничего такого, что в дальнейшем может быть использовано против Билли.

— Я буду рад помочь вам, — сказал Горман в конце беседы. — В ближайшие три дня я буду отсутствовать, но по моему возвращению мы снова вернемся к этому разговору, и обсудим его более детально.

Помощник психолога появился только на следующей неделе, зато со списком подготовленных вопросов. Аллен подозревал, что их составил доктор Линднер, но Артур считал, что его вопросы будут касаться тривиальных тем, которыми легко управлять, поэтому он предложил Горману чуть больше того, что тот просил.

— Всю свою жизнь я использовал людей. Я постоянно искал способы, как использовать других людей. Я не могу понять, почему стал таким. Чтобы измениться, мне нужна помощь.

Аллен наблюдал за лицом Гормана, за языком его тела. Он знал, что попал в точку: это было именно то, что хотел услышать психолог.

До следующего визита, Артур посоветовал Аллену быть более сдержанным, и не показывать усталость и отчаяние.

— Я не знаю… — пробормотал Аллен, не глядя в глаза Гормана. — Я так больше не могу. Мне очень жаль… Я не должен был никогда доверять никому из вас. Наверное, сейчас мне лучше помолчать.

Он опустил глаза в пол и изо всех сил старался показать, что он был готов раскрыть свои самые сокровенные мысли, а теперь вдруг дал задний ход.

— Что-то не так? — спросил Горман.

— Послушайте, сейчас надзиратели постоянно меня преследуют. Я не могу писать письма, ведь они захотят их прочитать; я не могу даже посидеть в комнате отдыха и почеркать на клочке бумаги, без их постоянного присутствия за моей спиной.

— Мы обсудим это с терапевтической командой. Я думаю, что мы сможем дать вам чуть больше свободы, чтобы вы могли писать свои письма.

Изо всех сил Аллен старался держать себя в руках, чтобы психолог не заметил его волнения. От Гормана ему больше ничего не было нужно. Бумага. Авторучка. Возможность изложить на бумаге то, что происходит вокруг него и в его голове, чтобы можно было рассказать об истории Лимы.

После встречи со следующей группой, Горман обратился к одному из надзирателей в присутствии Аллена.

— Отныне мистер Миллиган будет иметь свободный доступ к авторучке и бумаге. Никто не вправе мешать ему писать.

— Хорошая идея, — съязвил надзиратель — а на следующей неделе вы дадите ему номер в Ритц.

— Это решение принято терапевтической командой, — возразил Горман — и даже не пытайтесь прочитать то, что он пишет: это противоречит закону. Он может затаскать нас по судам. Мы позволим ему писать его семье и близким. Дайте ему небольшое послабление.

Аллен устроился в комнате отдыха, чтобы вести записи. Результат достигнутого оказался более впечатляющим, чем ожидалось. Один из надзирателей начал было оскорблять пациента, но остановился, увидев Миллигана с авторучкой в руках. Другой поднял кулак, чтобы ударить зомби, но не стал этого делать, встретившись глазами с Алленом.

Время от времени, надзиратели собирались в круг у стола и с ненавистью смотрели на Билли. Они понятия не имели, что конкретно он пишет, а также что движет им. Надзиратели видели, что Миллиган выходит из своей камеры с чистым листом бумаги и начинает на нем писать, затем вдруг листок исчезает, и он берет новый лист.

Осознание того, до какой степени он выбивает надзирателей из колеи, побудило его описывать все события, произошедшие после его перевода в Лиму: как господин Браксо ошпарил руку перед тем, как вцепиться в нее зубами, как они изготовили самогон и напились, как Льюис убил песчанок, как Ричард пытался покончить с собой…

Он писал восемь-девять часов в день.

Три дня спустя, он перенес свои записи в комнату отдыха, где спрятал их в одном из старых журналов, сваленных на самой высокой полке. Прямо у них под носом, спрятал на виду у всех.

Когда атмосфера стала накаляться, Артур решил, что в комнате отдыха больше не безопасно. Нужно было найти тайник для записок понадежнее, там, где никто и никогда не подумает их искать их.

Возвращаясь на следующей неделе из кабинета Гормана, Аллен прошел перед двустворчатой дверью в Вечном Коридоре. Он еще раз проверил ручку. Как и прежде, она не поворачивалась, однако задняя створка открылась без труда. Очевидно, человек, который должен проверять эту дверь, довольствовался тем, что нажимал на ручку передней створки и делал вывод, что она заперта.

Аллен скользнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Все было покрыто пылью, в том числе груда старых журналов, сложенных в углу.

Никаких следов. Это значило, что здесь уже давно никого не было.

Окна были около четырех метров в высоту, с бетонным выступом примерно в восемь сантиметров в ширину. Кроме видимых снаружи стальных решеток, окна изнутри были покрыты крепкими панелями из оргстекла, закрепленными в металлическую рамку, покрытую толстой решеткой.

Опираясь на решетку, Аллен посмотрел в окно, рассеянно постукивая по выступу, который издавал глухой звук. Ему показалось, что выступ состоит из крепкого бетона, прилепленного к подоконнику, но на самом деле это была просто формованная панель. Он поднял ее авторучкой и обнаружил ряд вертикальных перегородок. Аллен засунул руку в пространство между двумя перекладинами и наткнулся на горизонтальную стальную плиту. Все вместе создавало длинную и плоскую ячейку — идеальное место для того, чтобы прятать свои записи.

Кроме того, проникнуть в эту комнату не составляло никакого труда. Открыть дверь между комнатой отдыха и Вечным Коридором было для Томми детской игрой. Черт, ведь Аллен сможет прийти сюда один! Даже не нужна кредитная карточка — достаточно согнутого листка бумаги.

Он положил панель на место.

Прежде чем выйти из комнаты, Аллен придвинул стол к двери. Затем выскользнул в коридор, просунул руку в щель между дверями, подтащил стол как можно ближе к двери и закрыл ее. Если вдруг какой-нибудь пациент, возвращаясь из кабинета Гормана, пнет эту дверь, она вряд ли откроется.

Сейчас у Аллена было убежище, куда он мог спрятаться на пятнадцать-двадцать минут, пока не заметят его отсутствия. Но самое важное, что у него теперь был тайник для записей.

На следующий день он перенес листы, которые хранил между журналами в общей комнате, в свой блокнот, а затем спрятал их в небольшую полость под стальной пластиной. В целях безопасности Аллен положил на подоконник толстую пачку газет. Когда дело было сделано, он неторопливо вернулся в общую комнату, прошел мимо надзирателей, уселся на стул и принялся яростно писать.

За одним из надзирателей ему особенно нравилось наблюдать. Аллен широкому ему улыбался, а потом возобновлял написание заметок, в которых подробно описывал внешность и поведение его сторожа.

Новость о появлении «писателя», во время последнего собрания, распространилась по клинике, подобно лесному пожару. Теперь все знали, кто доносчик. Сотрудники предполагали, что Миллиган использовал других посетителей, чтобы тайно передавать свои доклады об условиях пребывания в клинике и действиях санитаров, накапливая, таким образом, материалы взрывоопасного характера.

Он узнал, что надзиратели предупредили генерального директора Хаббарда, что они уйдут из корпуса, если никто не запретит Миллигану писать. Однажды трое из них притворились больными. Аллен знал, что эта ситуация приведет администрацию в замешательство. Линднер не мог отправить его в отделение интенсивной терапии, потому что он не дрался, не причинял беспокойства, и к тому же мог снова поранить Льюиса.

Надзиратели были непреклонны. Они больше не хотели видеть Миллигана в корпусе № 5/7.

Терапевтическая команда предложила им компромисс. Целый день они будут держать Миллигана за пределами корпуса № 5/7 — его займут программой профессионального образования; в корпус он будет возвращаться только вечером, перед сном. Предполагалось, что эти меры могут положить конец его страсти к писанине.

Терапевтическая команда предложила расписать стены в Лиме. Аллен знал, прежде всего, это было попыткой показать судье Кинуорти, что ему организовывают арт-терапию. Администрация даже предложила ему минимальную оплату за труд. Когда он согласился, в его медицинскую карту была добавлена запись:

«Коррекция терапевтической программы.

Получено и записано 17.03.80.

Приложение к терапевтической программе: 17 марта 1980 (Мэри Рита Дули).

Пациент получил разрешение директора клиники, Льюиса Линднера, сделать роспись стен корпуса № 3. Пациент попросил разрешение начать работу немедленно. Пациенту потребуются рабочие материалы (краски, кисти, растворитель и т. д.). Если возникнет необходимость, то в целях безопасности будет предоставлен соответствующий персонал.

Пациент был принят 17 марта 1980 года доктором Джозефом Тревино. Последний заявил, что эта работа имеет терапевтический характер, и кроме того, украсит клинику.

Подписано:

Джозеф Тревино, доктор медицинских наук.

Льюис A. Линднер, доктор медицинских наук.

Мэри Рита Дули, социальный работник».

Меньше месяца оставалось до четырнадцатого апреля — дня прохождения комиссии.

На следующее утро, Боб Эдвардс, руководитель отдела образования, пришел за Кевином. Он проводил его в мастерскую, где стояли десятки банок с краской разных цветов.

— И что дальше? — спросил Кевин, ожидая, что Эдвардс объяснит ему, что он здесь делает.

— Мы выполним нашу часть контракта по обучению. Кроме минимальной оплаты, мы будем поставлять тебе краску и все, что понадобится.

— Хорошо, — ответил Кевин.

Так вот, о чем шла речь… Один из Обитателей будет рисовать. Ну, тогда, по крайней мере, одно было ясно: это будет не он! Конечно, Кевин видел банки с краской, картины и кисти везде, где он жил, и знал, что Аллен, Томми и Денни были художниками, но он никогда не прикасался к этим вещам. Он не умел ни красить, ни рисовать — черт возьми, он даже не мог намалевать человечка!

Во время пребывания в Афинах, когда Кевин слился с остальными обитателями в Учителя, он слышал, как рассказывал писателю одну историю, связанную с картинами: Артур перевел Сэмюэла в список «нежелательных», после того, как тот продал одну из картин Аллена с обнаженной натурой, желая избавиться от них. Артур установил строгое правило: никто не должен прикасаться к художественным принадлежностям, необходимым для портретов Аллена, натюрмортов Денни или пейзажей Томми. Только Рейджен, дальтоник, иногда рисовал углем. Кевин вспомнил свой рисунок тряпичной куклы Кристины, задыхающейся в петле висельника — та работа взбудоражила охранников тюрьмы графства Франклин.

И все-таки, кто же будет рисовать?

Эдвардс придвинул большую тележку с краской.

— Какие цвета тебе нужны, Билли?

Кевин знал, что должен сыграть свою роль. Он сложил в тележку банки с голубой, зеленой и белой акриловыми красками, а также горсть кистей и щеток. Тот, кто займется росписью, должен появиться в пятне!

— Это все?

Кевин пожал плечами:

— Пока что да.

Эдвардс отвел его по коридору до комнаты свиданий корпуса № 3.

— С чего ты начнешь? — спросил Эдвардс.

— Эй, мне нужно сконцентрироваться, окей?

Кевин рассчитывал на то, что если он выиграет немного времени, то появится один из художников и возьмется за рисование.

Он закрыл глаза и стал ждать.

Когда Аллен посмотрел на материал для рисования и стены комнаты свиданий, он вспомнил встречу с терапевтической командой, на которой он согласился применить свой талант для «украшения учреждения» в обмен на разрешение выходить из корпуса в течение дня.

Он снимал крышку с банки белой краски, когда Эдвардс спросил его:

— А где эскиз?

— Какой эскиз?

— Мне нужно увидеть эскиз того, что ты нарисуешь.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что нам это подходит.

Аллен заморгал глазами.

— Подходит для чего?

— Ну, понимаете, мы хотим быть уверенными, что ваша живопись будет… Эээ… Приятной. Не такой, как некоторые странные вещи, нарисованные на стене вашей комнаты.

— Вы хотите сказать, что должны утвердить эскиз того, что я собираюсь написать, прежде чем я начну работу?

Эдвардс кивнул головой.

— Но это же цензура! — возмутился Аллен.

Двое работников технического персонала перестали водить тряпками по полу и обернулись.

— Это государственная организация — негромко ответил ему Эдвардс — Мы нанимаем тебя для того, чтобы расписать стены. За результат отвечаю я. Например, мы не можем разрешить изображать людей.

— Никаких людей?!

Надежды Аллена рухнули. Не мог же он рассказать Эдварду, что не рисует ничего, кроме тел и портретов.

— Администрация боится, что ты нарисуешь реального человека, а это может нарушить его право на неприкосновенность личных данных. Нарисуй нам лучше красивый пейзаж.

И этот мужлан будет указывать Рафаэлю, имеет он право изображать людей или нет?! С сожалением Аллен понял, что он должен позволить Томми сделать эту работу.

— У Вас есть карандаш и бумага? — спросил он. Эдвардс подал ему пачку бумаги для рисования.

Аллен некоторое время просидел за столом с карандашом в руках. Он начал рисовать пейзаж — чего раньше никогда не делал. Он рассчитывал, что это вызовет любопытство Томми, и тот возьмется за рисунок. Аллен насвистывал, поглощенный рисованием, и надеялся, что Эдвардс не заметит, как трудно ему дается эта внешняя невозмутимость.

Перед тем, как покинуть пятно, Аллен написал на листе:

«Нарисуй что-нибудь приятное на стене корпуса № 3. Примерно три метра в высоту и полтора в длину».

Луч прожектора упал на Томми без предупреждения. Он сразу увидел карандаш в руке и сообщение на листе бумаги, узнал почерк Аллена, и понял, чего тот хотел от него. На этот раз Аллен хотя бы дал ему понять, что происходит.

Учитывая размеры стены, он быстро добавил к наброску Аллена маяк, стоящий на краю скалистого берега. Он был изображен на фоне моря, вместе с чайками, символизирующими свободу. По крайней мере, ЕГО сознание вырвется на свободу, когда он будет рисовать.

— Вот это хорошая идея! — обрадовался Эдвардс.

Томми смешал краски и приступил к работе.

Следующие три дня в 8:30 утра Эдвардс отправлялся искать Кевина, Аллена или Филипа. Большую часть дня в пятне был Томми — пока рисовал. Работа продолжалась до 11 часов — он должен был вернуться в корпус, на перекличку перед обедом. Потом Эдвардс снова провожал его, и Томми продолжал рисовать до трех часов. Когда изображение маяка было завершено, Томми нарисовал двух сов, отдыхающих на ветках деревьев, с луной на заднем плане. Цветовая гамма была тусклой, в основном коричневая и желтая охра.

На противоположной стене появился впечатляющий пейзаж, размером четыре на одиннадцать метров, в котором господствовали осенние цвета: золотые и красные. Олень остановился возле старого сарая. Петляющая дорожка и стая диких уток над сосновым бором.

Около входа в корпус № 3 Томми нарисовал изображение, из-за которого, проходящему через дверь, кажется, будто он идет по сельскому мосту, за которым черно-серые сараи переходят в другие изображения, создавая непрерывную панораму.

Каждый день, когда Миллиган заходил в комнату свиданий, пациенты, сидевшие там, улыбались и махали ему руками.

— Эй, художник, комната сейчас классно выглядит! Продолжай, художник! Мы почти как в лесу!

Однажды Томми отключился, держа кисть в руке. Вернувшись в пятно, он заметил изменения на фреске с маяком. Томми отметил, что часть пенящихся волн была закрыта свежим акриловым слоем. Чтобы выяснить, что произошло, Томми очистил эту область губкой, и с удивлением заметил рисунок маслом, изображающий сжатый кулак с поднятым средним пальцем — его посылали нахер. Томми тут же узнал почерк Аллена.

Убедившись, что больше никто не видел этой поправки, Томми яростно покрыл эту часть рисунка водной основой. Он хотел помешать Аллену.

Сначала Томми хотел пожаловаться Артуру, но тут же передумал — он внезапно понял, что хотел сказать этим своим рисунком Аллен. Когда-нибудь, когда они умрут или окажутся на свободе, администрация решит отмыть эти стены, чтобы избавиться от рисунков Миллигана. И тогда они обнаружат этот поднятый средний палец ‒ их последнее художественное послание руководителям Лимы. Томми согласился — идея отличная.

Через несколько дней администрация удивила его тем, что попросила сделать еще одну фреску — настолько им понравилась первая. Новая картина должна была расположиться у входа в здание, в коридоре между двумя решетками. Длина стены была тридцать метров, высота четыре метра — эта фреска стала бы одной из самых длинных в мире росписей, находящихся в помещении.

Томми вновь выбрал осенние цвета ‒ каштановый, оранжевый и желтый. Он писал целыми днями, настолько погрузившись в изображение природы, что иногда забывал о времени.

Каждый день, утром и после полудня, его приводили к внутренней стороне решетки, которую открывали электрическим пультом. Вот что значит быть сумасшедшим — ему достаточно было открыть вторую дверь, чтобы оказаться на свободе. Но он, разумеется, не собирался сделать этого. Томми толкал тележку с принадлежностями для рисования, тащил приставную лестницу и строительные леса в тамбур, потом дверь закрывалась за ним, и он оставался взаперти между клиникой и свободным миром.

Просто история всей его жизни.

С каждой стороны коридора ‒ внутри пациенты, снаружи посетители ‒ зрители собирались у решеток, чтобы посмотреть на его работу.

На третий день его отвлек необычный звук. В его направлении по земле катился какой-то предмет. Бутылка пепси. Подняв глаза, он увидел пациента, который махал ему рукой.

— Продолжай украшать стены, художник!

В его сторону катилась другая баночка, затем к его ногам по полу скользнул пакет мятных конфет. Томми засунул их в карман и благодарно кивнул пациенту, который их ему прислал. Осознание того, что сокамерники оценили его творчество, согревало его сердце.

Когда рабочий день закончился, измученный Томми убрал свой инвентарь и вышел из пятна.

Томми сменил Аллен. Он вернулся в корпус, чтобы помыться и выкурить сигарету, которую он нашел в кармане. А потом он устроился в комнате отдыха и строчил до отбоя.

Для персонала это было явной неожиданностью.

Надзиратели снова начали жаловаться. Напряжение стало настолько сильным, что Тед Горман упрекнул Аллена в том, что тот посвящает писанине слишком много времени, ссылаясь на то, что это вредно для его лечения.

— Когда я разрешил вам писать, — сказал он. — Я не ожидал, что вы приметесь за книгу.

На мгновение Аллен задумался, а потом решил, что пришло время.

— Мистер Горман, вы знаете, что я пишу книгу. Вы знаете, с кем. Вы хотите помешать свободе его слова? Или моей?

— Нет, конечно, нет! — поспешно ответил Горман. — Естественно, вы можете писать свою книгу, но не уделяйте этому так много времени, вот и все. И, ради Бога, прекратите так пристально смотреть на надзирателей, когда вы пишете!

— Но мне нельзя писать у себя в комнате, и мне приходиться сидеть здесь, чтобы получить право на ручку. А так как они всегда стоят за столом, то, когда я поднимаю глаза, они оказываются прямо передо мной. И как, по-вашему, мне на них не смотреть?

— Миллиган, вы же знаете, здесь много параноиков.

Аллен долго смотрел ему в глаза.

— Что вы предлагаете? Вы знаете, что я не должен находиться в корпусе с такими ограничениями, но меня держат здесь уже почти шесть месяцев. Вы знаете, что мне здесь нечего делать. Доктор Линднер знает, что мне здесь нечего делать. Но никто из вас не хочет открыто признать это!

— Ладно, ладно! Вам нечего делать в корпусе 5/7.

Аллен едва сдержал улыбку. Он понимал, что надзиратели были готовы подать из-за него в отставку.

На следующей неделе его перевели в открытый корпус.

Когда Аллен зашел в свою новую камеру корпуса 6, он обнаружил, что на решетчатых окнах нет сеток. Он посмотрел на двор через стекла своего второго этажа, и застыл с раскрытым ртом.

— Бли-ин! Внизу животное!

Раздался незнакомый голос:

— Ты что, никогда раньше не видел лань?

Аллен быстро осмотрелся.

— Кто это сказал?

— Я в другой камере, — ответили ему.

Аллен взглянул за дверь и увидел огромного отжимающегося афроамериканца.

— Что ты здесь делаешь? — спросил его мужчина.

— Я только что переехал, — ответил Аллен.

— Добро пожаловать. Меня зовут Зак Грин.

— Эй, там внизу лань!

— Да, и иногда появляется еще одна. Я здесь только одну неделю, но я их уже видел. Еще есть гусь и много кроликов. Сейчас они спрятались, но когда солнце будет пониже, снова выйдут во двор.

Аллен открыл окно, чтобы бросить через решетку печенье для лани. Проглотив пирожное, животное подняло на него глаза, и он был потрясен нежностью ее взгляда.

— У нее есть имя? — спросил он.

— Думаешь, я знаю?

— Я буду называть ее Сьюзи.

Когда лань в несколько грациозных прыжков удалилась, у Аллена скрутило живот. Он только что понял, что свободна была она, а не он.

— Боже мой, как бы я хотел тоже выйти и немного побегать! — говорил он, кружа по камере.

— Тебе ничего не мешает это сделать.

— Что ты несешь?

— Корпус № 6 — полуоткрытая секция. Ты можешь погулять по коридорам, а, если запишешься, то можешь выйти во двор и побегать вокруг здания. Они тут поощряют физическую активность.

Аллен не верил своим ушам.

— Ты хочешь сказать, что я могу один выходить из корпуса?

— Когда захочешь.

Аллен осторожно сделал шаг к главному коридору. Сердце бешено колотилось, пока он оглядывался по сторонам. Они были в заключении так долго, что он не знал, как поступить. Будто сами по себе, его ноги начали двигаться все быстрее и быстрее. Он чуть было не побежал, но быстро взял себя в руки, потому что коридор заполнили другие пациенты. Пока что Аллен решил просто ходить большими шагами. Ощущение того, что пот течет по его телу, приводило в восторг. Он ходил по коридору туда и обратно, а потом осмелился открыть дверь, чтобы выйти во двор.

С шага он перешел на рысь, затем на легкий бег, и наконец, Аллен побежал так быстро, как только мог. Его ноги стучали по бетону, ветер раздувал волосы, свежий воздух ласкал кожу.

Он почувствовал, как слезы потекли по его щекам, и остановился, задыхаясь. Он кивнул головой, зарыдав от радости — от того, что ему вернули свободу, которой он так долго был лишен.

Затем в его голове раздался голос: «Придурок, ты же в тюрьме!»

12. «Закон Миллигана»

С приближением слушания 14 августа 1980, Коламбус становился местом активной юридической и политической деятельности.

В результате быстрого перевода Миллигана из палаты корпуса № 9, со строгими условиями содержания, в корпус № 5/7, где условия были помягче, а затем и в полуоткрытый корпус № 6, — появились некоторые обнадеживающие знаки, которые свидетельствовали о заметном улучшении его психического состояния. Но многие, в том числе, некоторые газеты Коламбуса и несколько законодателей штата Огайо, подогревали опасения тех, кто боялся законного перевода Миллигана в заведение открытого типа, как Афинский центр психического здоровья, или вовсе освободительного приговора.

Во время первого судебного заседания судьи Кинуорти, 30 ноября 1979 года, адвокаты Билли поставили под сомнение легальность его ускоренного и принудительного перевода в Лиму.

Этот новый суд поднял две другие проблемы: после того, как Голдсберри подал прошение о переводе Миллигана в государственную психиатрическую клинику, суд должен решить, требует ли его психическое состояние содержания в учреждении с высокой степенью безопасности. Голдсберри также подал прошение о том, чтобы суд признал виновными в грубом нарушении генерального директора Лимы Рональда Хаббарда и заведующего по медицине Льюиса Линднера, так как они не исполнили решение Кинуорти от 10 декабря 1979 года.

Поэтому суд постановил, что Голдсберри будет допущен в государственную психиатрическую клинику Лимы для контроля над тем, насколько при лечении Миллигана учитывается диагноз СМЛ. Заверенную копию этого решения направили в государственную психиатрическую клинику Лимы.

Когда стало известно, что Департамент психического здоровья, возможно, будет вынужден принять решение о переводе Миллигана в открытую клинику или вернуть в Афины, а может быть, и освободит его, несколько законодателей штата при поддержке СМИ перешли в наступление.

Чтобы не допустить этого, законодатели Огайо в срочном порядке передали в Сенат проект поправки к закону 297 «гарантирующей, что опасные преступники не будут освобождены без судебного надзора».

19 марта 1980, менее чем за месяц до слушания, Коламбус Диспэч опубликовал этот законопроект, связав его с делом Миллигана

«ДЕЙСТВИЯ ПЕРЕД ВЫБОРАМИ: ОПРАВДАНИЕ ПО ПРИЧИНЕ ПСИХИЧЕСКОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ ВЫВОДИТ ИЗ СЕБЯ ИЗБИРАТЕЛЕЙ.

Роберт Рут

После месяца дискуссий, генеральная ассамблея Огайо, кажется, готова принять поправки, предотвращающие быстрое освобождение преступников, находящихся в психиатрических клиниках, после оправдания, по причине психических заболеваний.

Спорные поправки, затрагивающие Уильяма С. Миллигана, насильника, страдающего СМЛ, и тех, кого считают убийцами Кливленда, дали существенный импульс, необходимый для осуществления данных решений (закон № 297…).

Многие жители Огайо, как и другие граждане по всей стране, подозревают преступников в том, что они симулируют помешательство, чтобы избежать строгостей пребывания в тюрьме.

Недовольные приводят в пример случай с Миллиганом.

Еще одной причиной в пользу быстрого принятия сенаторского закона № 297 является то, что 1980 год будет годом выборов. Ожидается, что республиканское меньшинство в Сенате определит закон и порядок одной из главных тем предвыборной кампании.

В этом контексте простого упоминания имени Миллигана будет достаточно для того, чтобы вызвать бурные дискуссии об условиях его содержания, которые будут представлены привилегированными и слишком мягкими. Кроме того, это вызовет споры относительно опасности, которую представляет собой оправдание его безумия».

Приближалось судебное заседание 14 апреля. Адвокаты с обеих сторон обязали пригласить различных экспертов, чтобы оценить психическое состояние Миллигана и обоснованность его диагностики и лечения.

За два дня до судебного заседания доктор Линднер приказал добавить примечание в список ограничений, предназначенный для квалифицированного персонала клиники. Это был запрет любой встречи или телефонного разговора между Миллиганом и Писателем.

Незадолго до того, как судья Кинуорти открыл судебное заседание, Мэри заняла место рядом с Писателем. Схватив блокнот, она написала следующее сообщение крошечными буквами:

Сотрудники службы безопасности имеют небольшой список, который содержит имена пациентов в алфавитном порядке. Если его открыть на букве «M», то на левой странице есть машинописная приписка. В ней говорится примерно следующее: «Дэниел Киз (или мистер/доктор/профессор Киз) не имеет право навещать Уильяма Миллигана и даже заходить в клинику».

Доктор Линднер не пришел на судебное заседание.

Штат Огайо вызвал в качестве первого свидетеля доктора медицинских наук Джозефа Тревино.

Маленький и коренастый врач с седеющими волосами, который заменил Милки в качестве терапевта, ответственного за Миллигана, указал, что первый раз встретил пациента в отделении интенсивной терапии. Хотя он признал, что не беседовал с Миллиганом о его психологических и эмоциональных проблемах, Тревино заявил, что готов дать заключение о психическом состоянии пациента на основе изучения медицинской документации, начиная с 15-летнего возраста, а также его собственных наблюдений, сделанных в течение четырех-пяти бесед.

Когда Тревино спросили, предоставил ли персонал Лимы необходимые условия для лечения синдрома множественной личности Миллигана, и устроили ли они последнего, врач ответил, что в связи с редкостью этого заболевания, найти нужных специалистов оказалось трудно. В конце концов, он признал, что приказ от 10 декабря не обсуждался с ним.

— Имеется ли в деле копия постановления о лечении? — спросил Голдсберри.

— Я не знаю, — ответил Тревино.

— Вы хотите сказать, что вы никогда не обсуждали лечение Билли Миллигана детально?

Тревино пытался подобрать слова.

— Я не заметил симптомов множественной личности. Мистер Миллиган не вызвал у меня подозрений, которые склонили бы меня к данному диагнозу.

Чтобы освежить свою память Тревино просмотрел отчеты клиники и подтвердил, что, хоть Миллиган и не был психопатом, в декабре 1979 года ему неоднократно прописывали различные антипсихотические препараты, в том числе торазин.

— По причине высокого уровня тревожности, чтобы успокоить его, — объяснил Тревино. Также он заявил, что никогда не получал специальных инструкций от директора клиники, и до этого судебного заседания не знал о существовании письма доктора Кола, которое содержало список минимальных требований для лечения СМЛ.

Прочитав это письмо, Тревино заявил, что не согласен с его содержанием. Он не только возражал против программы лечения, предложенной доктором Колом, но и ставил под сомнение каждый из ее критериев.

— Если бы я применил это, — указывая на документ, сказал он. — лечение отняло бы у меня все время.

Тревино также отверг точку зрения Кола, согласно которой нужно верить в СМЛ, чтобы иметь возможность успешно проводить лечение.

— Я не думаю, что нужно верить в СМЛ, чтобы его лечить, — ответствовал он. — Я мог бы лечить шизофрению, даже если бы не верил в нее.

После перерыва заседания в 11 часов 5 минут к перилам, отделяющим судебный процесс от публики, подошел доктор Джон Вермьюлен, офицер из психиатрического отделения Центра судебной медицины. Бородатый психиатр, получивший образование у себя на родине, в Нидерландах, гортанным голосом с акцентом признал, что был в курсе о постановлении лечения, утвержденного судьей 10 декабря.

— Что вы сделали? — спросил его Алан Голдсберри.

— Я был удивлен тем, как истолковано это распоряжение. Я был в курсе спора, и знал, что Билли Миллиган находится в Лиме. И постарался больше узнать про СМЛ, чтобы решить, что делать.

Вермьюлен связался с несколькими консультантами государственного университета Огайо, которые направили его к Джудит Бокс, молодому психиатру из Австралии, которая лечила больных с СМЛ в тюрьме Чиликот, Огайо. Он попросил ее навестить Миллигана в Лиме и передать сообщение об этой встрече лично ему. Верьюлен консультировался с докторами Колом, Хардингом и Линднером, а также многими другими.

Когда его попросили обобщить выводы доктора Бокс, Вермьюлен заявил, что психиатр Бокс считает, что Лима ‒ неподходящее учреждение для лечения СМЛ. Она предложила несколько учреждений в Огайо и в других штатах, где могли бы позаботиться о Миллигане.

Когда судебное заседание возобновилось в 13:30, перед судом появился начальник главного управления города Лимы — Рональд Хаббард, толстый мужчина с дрожащим двойным подбородком. В руках он держал папку. Стив Томпсон, нескладный помощник Голдсберри, спросил его, содержатся ли отчеты об истории болезни и данные по уходу за больным в архивах, которые суд просил его принести с собой. Начальник главного управления быстро заглянул в свою папку и закрыл ее со словами:

— Да, конечно, все здесь.

Хаббард сообщил, что узнал о существовании распоряжения от 10 декабря лишь за 10 минут до заседания.

— Полученные мной документы написаны очень однообразно, — оправдывался он. — Вы можете утверждать, что я получал их раньше. Но я о них не помню.

Хаббард смущался и путался, когда Томпсон задавал ему вопросы об истории болезни и данных по уходу за больным, во время первого месяца пребывания Миллигана в Лиме. Пролистав принесенные документы, Хаббард, наконец, заявил, что хотя Миллигана перевели в Лиму 5 октября 1979 года, никакими данными до 30 ноября 1979 года он не располагает.

Явно удивленный этим признанием, Томпсон начал задавать вопросы другого рода.

— Где обычно хранятся эти конфиденциальные медицинские сведения?

— В корпусе. В шкафчике, закрывающемся на ключ.

— У кого есть доступ к этой информации?

— У врачей. Социальных работников. Воспитателей, надзирателей и медсестер.

Когда Томпсон спросил о датах изменения истории болезни и сведений о лечении, которые Хаббард принес с собой, начальник главного управления занервничал. Он медленно просмотрел документы. Тщательно перелистав все страницы, Хаббард сообщил, что многих записей не хватает. Кроме медицинских сведений с 30 ноября 1979 года, отсутствовали также записи с декабря по начало января 1980 года.

Доступны только отчеты по уходу за больным, на период с конца января по начало февраля 1980 года.

По залу суда пробежало волнение.

— Могут ли записи об уходе и медицинском наблюдении за мистером Миллиганом храниться в другом месте? — спросил его Томпсон.

Лицо Хаббарда побагровело, когда он ответил, постукивая пальцем по своей папке:

— Все записи здесь.

Во время судебного заседания 14 апреля Алан Голдсберри вызвал к трибуне также и доктора Джудит Бокс, которая не видела Миллигана с тех пор, как Вермьюлен попросил ее отправиться в Лиму, чтобы оценить его психическое состояние. Тогда у нее сложилось отчетливое впечатление, что администрация ждет от нее, опровержения диагноза синдрома множественной личности. Официальное лицо дало понять, что департаменту нужна ее помощь, чтобы избавиться от этой проблемы. Разгневанная, она позвонила Алану Голдсберри:

— У меня действительно есть ощущение, будто я должна объявить, что этот тип не страдает синдромом множественной личности, чтобы выручить клинику штата! Но что меня шокирует больше всего, так это ограничения, которые Лима накладывает на него. Ему даже нельзя пользоваться авторучкой. Конечно, кажется, что это полная глупость, запереть человека и отказать ему в использовании ручки. Но это одна из мелочей, которые убеждают меня в том, что персонал Лимы хочет добить Миллигана любой ценой! Я хочу, чтобы вы знали, что, если я могу что-то сделать, я буду рада вам помочь.

После того как доктор Бокс произнесла слова присяги, Голдсберри попросил ее рассказать о своем опыте работы, чтобы подтвердить может ли она провести экспертизу по СМЛ. Психиатр заявила, что получила диплом врача в Австралии и начала работать с Департаментом психического здоровья с 1979 года. Тогда ее пригласили посетить Миллигана, чтобы оценить лечение, которое он получал в Лиме. В ее практике встречались пациенты с множественными личностями, и она занималась лечением одного из них, в течение года и двух месяцев. А также она знакома с тридцатью другими случаями, с которыми или работала сама, или сталкивалась в научной практике. Она общалась с доктором Колом и доктором Корнелией Уилбур, лечившей Сивиллу. Все они были уверены в том, что Миллиган не получал в Лиме необходимого лечения.

Отвечая на вопрос, как бы она сформулировала диагноз Миллигана на основе общения с ним, она заявила, что подтверждает диагноз СМЛ.

— На самом деле, личности постоянно спят и занимают сознание от двух до трех часов в день. Личности Миллигана все время меняются.

Это подтверждает, что необходимое лечение позволит ему улучшить свое состояние, но такое лечение могут предоставить только учреждения, имеющие соответствующие отделения. Она видела документы доктора Кола, которые содержат перечень минимальных требований для лечения СМЛ, и так же рекомендует, чтобы Миллиган проходил лечение в соответствие с этими инструкциями.

Во время последнего перерыва в слушании, Миллиган передал записку своему адвокату. В ней сообщалось, что пятно сейчас занимает Стив. Рейджен усыпил Билли-Н и поручил Стиву передать записку в суд.

Стив подошел к трибуне и бросил вызывающий взгляд на людей вокруг.

— Почему вы не оставите Билли в покое? Он спит уже долгое время. Когда Билли выйдет из тюрьмы, он проконсультируется с доктором Колом.

Больше ничего Стив говорить не стал.

После выступления двух адвокатов, судья Кинуорти объявил, что вердикт пока не вынесен. Но он объявил, что примет его в течение двух недель, до 28 апреля.

Несмотря на постоянные попытки доктора Линднера помешать общению между Писателем и Миллиганом, жалоба, поданная Голдсберри в кабинет главного прокурора, вынудила клинику снять все беспокоившие его ограничения. Через несколько дней после заседания, прокурор Белинки позвонил самому Писателю, и сообщил, что запреты, наложенные Линднером, отменены. Теперь Миллигана можно будет навещать в обычные часы посещения. Более того, сотрудникам велели пропускать Писателя на территорию клиники с диктофоном.

25 апреля 1980 года Писатель приехал в Лиму, захватив с собой полную рукопись книги «Множественные умы Билли Миллигана».

Перешагнув порог клиники, он оказался в длинном коридоре, по бокам которого стояли решетки под электрическим напряжением. Проходя ко второй решетке, автор рассматривал огромную фреску, о которой уже слышал от других посетителей. На огромном рисунке удивительно реалистично был изображен пейзаж площадью около тридцати метров.

Вдали простиралась горная цепь с заснеженными вершинами, которые высились над озером с множеством островков, покрытых соснами и другими деревьями с листвой, опаленной осенью. Свод каменного моста направлял взгляд зрителя к тропинке, которая, извиваясь, вела к хижине. Сбоку от хижины находился понтонный мост. На другой стороне озера в лодке рыбачил мужчина.

Несмотря на то, что картина была подписана именем Билли, Писатель знал, что только Томми умел рисовать пейзажи. Он был счастлив удостовериться в том, что ему разрешили покидать корпус, чтобы иметь возможность полностью отдаться живописи, которая была самым важным делом в его жизни. Все время, пока Томми будет разрешено рисовать, его воображение будет вне этих стен.

Вторая решетка открылась, и Писатель прошел внутрь.

В главном коридоре корпуса № 3 пациенты стояли в очереди, ожидая, когда санитары сфотографируют их вместе с посетителями перед фреской с маяком. Одна из картин зала для посещений напомнила Писателю то место, которое Кэти, сестра Билли, ему показывала. Он узнал крытый мост, дорогу в Новый Иерусалим, которая вела на ферму в Бремене, где приемный отец Билли Челмер Миллиган (исходя из транскрипции показаний перед судом, представленных другими лицами) пытал и насиловал восьмилетнего мальчика.

Когда один из надзирателей завел Билли в комнату для посещений, Писатель с первого взгляда понял ‒ по выражению лица, по вялости рукопожатия, по монотонному тембру голоса, лишенного всяких эмоций — что молодой человек, направляющийся к нему, не Учитель. Билли в нем тоже присутствовал частично.

— С кем я сейчас говорю? — прошептал Писатель сразу же, как только надзиратель отошел на такое расстояние, что не мог расслышать его голос.

— Не знаю, не могу назвать вам имя.

— А где Учитель?

Он пожал плечами.

— Я правда не знаю.

— Почему же он не пришел на встречу со мной?

— Рейджен не может сосуществовать с другими. А это место слишком опасно.

Писатель понял смысл этого замечания. Как заметила доктор Марлен Кокан в клинике Хардинга, Рейджен защищал хуже, если сливался с другими личностями. А так как они находились в клинике тюремного типа, Рейджен должен был быть отдельно от других, чтобы контролировать пятно.

Писатель начал подозревать, что перед этой встречей сотрудники специально дали Билли повышенную дозу лекарств, чтобы он не смог рассказать об условиях его содержания и лечения.

Однако команда терапевтов Афинского центра психического здоровья не знала, что Миллиган часто начинал беседу под влиянием одной из своих личностей, а потом, беседуя с Писателем, переходил под влияние личности Учителя. Так как личности, говорившие «я не знаю, кто я», раньше были подвластны Учителю, Писатель предположил, что все Обитатели в курсе их договора о книге.

— Мне кажется, что Рейджен хочет узнать, сдержал ли я обещание не раскрывать другие преступления, в которых его могут обвинить, — предположил Писатель, — если он присоединится к слиянию и появится Учитель, дай мне знать.

Миллиган кивнул и начал читать рукопись.

Через несколько минут Писатель вышел в туалет.

Когда он вернулся, Миллиган поднял глаза, улыбнулся и показал на начало страницы 27, где было написано «Учитель».

Смена личностей произошла буквально на глазах.

Писатель и Учитель поприветствовали друг друга. Они не виделись с тех пор, когда Учитель появился в суде и доктор Милки быстро проверил его, во время первого заседания в присутствии судьи Кинуорти.

Учитель, как всегда щепетильный, предложил внести в рукопись несколько исправлений.

— Ты написал здесь: «Аллен вернулся в комнату, где Марлен курила сигарету». Но она не курит.

— Поставь крестик на полях. Я исправлю это.

Несколько минут спустя Учитель покачал головой.

— Ты пишешь: «Он ограбил гомосексуалистов на станции техобслуживания и использовал для этого автомобиль своей матери». Нужно уточнить: хотя «Гран При» был назван в честь моей матери, официальным владельцем машины был я. Можешь заменить эту фразу на «…он использовал Гран При, названный в честь его матери…»?

— Сделай для меня пометку, — кивнул Писатель.

Затем Учитель исправил сцену накануне Рождества, когда Кэти и ее брат Джим, споря Кевином, рассказали об уликах, подтверждающих его участие в нападениях, за которые его позже отправили в тюрьму. Учитель предположил, что Писатель добавит: «Кроме того, ты оставил семью на долгое время».

— Видишь ли, Джим ушел из семьи, и Билли должен был защищать маму в это время. Ему казалось, что Джим не справился со своими обязанностями и сбежал. Ну а когда Джим вернулся, Кевин набросился на Джима с обвинениями. Понимаешь, он считал, что Джим бросил маленькую Кэти и маму. Он ушел из дома в семнадцать, чтобы поступить в университет и служить в военно-воздушных силах. Брат оставил меня, единственного мужчину в семье, заботиться о маме и младшей сестре, еще ребенке. Мне было только пятнадцать с половиной лет, но именно я, Я должен был защищать их, не смотря на то, что у меня был старший брат! Знаешь, я тоже думаю, что Джим бросил семью.

— То, что ты говоришь, очень важно, — сказал Писатель. — Ведь я могу описать эту сцену с точки зрения Джима. Я говорил с ним по телефону. Теперь у тебя есть возможность внести исправления. Но ты уверен, что произносил эти обвинения тогда, или только сейчас, оглядываясь назад…?

— Нет, я говорил это еще тогда. Я всегда сильно злился на Джима за то, что он бросил нас.

— Интересно, Кевин чувствовал то же самое?

— Ну конечно. Кевин знал, что Джим нас бросил. Джим ведь никогда не отличался чувством ответственности, но он всегда боялся за маму и Кэти. Он делал все, что мог, чтобы с ними ничего не случилось.

Учитель продолжил читать, затем снова покачал головой.

— Ты заставляешь эту личность говорить: «Мда, ты хороший организатор». Он не сказал бы так. Скорее, это было бы что-то вроде: «Мда, ну ты и ловкач». Надо хорошо постараться, чтобы эти двое выглядели, как вульгарные тупые бандюги. Ведь такие они и есть, парни с очень грязными повадками. Много мата. Поверь, они не стесняются в выражениях.

— Сделай пометку на полях, — вновь сказал Писатель.

Учитель записал: больше грубых слов.

Когда Учитель до конца дочитал главу, в которой Рейджен переступил порог исправительной колонии в Ливане, где должен был провести от двух до пятнадцати лет, он заявил:

— Ты можешь передать то, что я чувствовал, дописав: «Рейджен услышал глухой звук тяжелых металлических дверей, которые закрывались прямо за его спиной». Потому что этот звук преследовал меня на протяжении бесчисленных ночей в тюрьме. Этот звук заставлял меня просыпаться с чувством тревоги в груди. Даже здесь, каждый раз, когда я слышу, как закрывается дверь, я вспоминаю свое прибытие в тюрьму Лебанона. Всю жизнь я испытывал жуткую ненависть к Челмеру. Но что такое истинная ненависть я узнал только в тюрьме. Например, Эйприл — она умеет ненавидеть по-настоящему. Она хотела бы видеть Челмера в смертельных муках — заживо сожженным у нее на глазах. Больше никто из нас никогда не испытывал подобных чувств. Все мы ощущали гнев, но не ненависть — до тех пор, пока меня абсолютно несправедливо не отправили в тюрьму. То, что я познал за решеткой… никому не следовало бы знать.

На пятый день, когда Миллиган зашел в зал, Писатель сразу заметил: что-то не так.

— Бог мой! Что с тобой?

— Они перестали давать мне лекарства.

— Думаешь, это сделали, чтобы помешать нам работать?

Он пожал плечами:

— Понятия не имею…

Его голос был монотонным, слова давались с трудом:

— Я очень слаб. У меня кружится голова. Сегодня ночью мне казалось, что у меня в голове работает компрессор. В комнате было всего 12 градусов, но на моем теле выступали огромные капли пота. Мне даже пришлось попросить чистые простыни, потому что мои были насквозь мокрые. Но сейчас я больше не дрожу так, как в последнюю ночь. Мне немного лучше. Я сказал Линднеру: «Больше никогда так не делайте!» Он ответил мне, что собирался постепенно уменьшить мою дозу лекарств, чтобы я не страдал от их недостатка…

— Кто ты сейчас?

— Хм… что-то идет не так… Я не могу вспомнить некоторые вещи. У меня начались провалы в памяти сегодня ночью, и все становится только хуже и хуже.

— Ты сможешь читать?

Он кивнул в знак согласия.

— Но ты не Учитель, не так ли?

— По правде говоря, я не знаю. Воспоминания ускользают от меня. Я мог бы быть Учителем, но провалы в памяти не позволяют мне.

— Ладно, может быть, Учитель вернется, пока ты будешь читать.

По мере того, как Миллиган читал рукопись, его голос становился более уверенным, а речь более оживленной. Когда он читал сцену, где Рейджен проникает в магазин медицинского оборудования для того, чтобы украсть коляску для маленькой Нэнси, он выразил одобрение кивком.

— Это не потревожит Рейджена, потому что им ни за что не удастся доказать что-либо. Но ты не сказал, как ему было страшно.

— Рейджену было страшно?

— Да, это был критический момент. Ограбления со взломом всегда являются стрессом для нервной системы, никогда не знаешь, что тебя ждет внутри — сигнализация, злая собака… Все возможно. И ты никогда не знаешь, с чем ты столкнешься лицом к лицу на выходе. Это действительно страшно.

Когда они просматривали окончание рукописи, Писатель заметил, как изменилось выражение лица Билли.

Учитель покачал головой и откинулся на спинку кресла. На его глазах блестели слезы.

— Ты справился. Это именно то, что я хотел. Ты словно побывал в моей шкуре.

— Я очень рад, что ты вернулся до того, как я ушел, — сказал Писатель.

— Я тоже. Я хотел попрощаться. Вот… Отдай это Голдсберри. Возможно, им удалось надавить на меня, чтобы я расписал это место за ничтожную плату, но так просто они не отделаются…

Когда они прощались, Писатель почувствовал, что Учитель сунул ему в руку сложенный клочок бумаги. Он не осмелился прочитать его, пока не покинул заведение.

ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ

СЧЕТ, ПРЕДЪЯВЛЕННЫЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КЛИНИКЕ ЛИМЫ, ШТАТ ОГАЙО.

1. Роспись между сетками безопасности (Вход): 25000 $.

2. Роспись в комнате свиданий в корпусе № 3 (Совы): 1525 $.

3. Еще одна роспись в корпусе № 3 (Маяк): 3500 $.

4. Еще одна роспись в корпусе № 3 (Пейзаж): 15250 $.

5. Дверь корпуса № 3 (крытый мост):3500 $.

6. Роспись в кабинете стоматолога (Городской пейзаж): 3000 $.

7. Роспись в мастерской керамики (деревенский сарай и трактор):5000 $.

8. Покрашенная и позолоченная рамка для свободной живописи: бесплатно.

Всего (без учета налогов) = 60335 $.

На обратном пути в Афины Писатель купил номер Коламбус Ситизен от 29 апреля 1980 и прочел на первой полосе:

МИЛЛИГАН ОСТАЕТСЯ В ЛИМЕ.

Лима (UPI).

Решением суда по исполнению наказаний в округе Аллен, Уильям С. Миллиган, 26-летний насильник с множественным расстройством личности, с понедельника остается под стражей в государственной клинике г. Лимы для душевнобольных преступников.

Алан Голдсберри, адвокат Миллигана, утверждает, что его клиент не получал надлежащего психиатрического лечения.

Голдсберри подал иск за халатность против Рональда Хаббарда, главного врача клиники в Лиме, а также против доктора Льюиса Линднера, психиатра Миллигана. Будут ли эти иски также отклонены Кинуорти?.

Так как судей назначают в Огайо, никто не удивился ни решениям Кинуорти, ни скорости принятия сенаторами генеральной ассамблеи Огайо «закона 297», ни тому факту, что управляющий Джеймс Рот подписал эту поправку всего через два дня после голосования.

Судья Джей Флауэрс, а также многие прокуроры Огайо (среди которых был Берни Явич, который представлял прокуратуру в деле Миллигана 1979 года), впоследствии говорили Писателю, что поправка прошла через Сенат и была немедленно подписана управляющим из-за разногласия мнений, окружавших дело Миллигана. Прямым следствием нового закона было содержание Билли в учреждении с повышенными мерами безопасности.

Отныне Департамент психического здоровья больше не имел права переводить его в психиатрическое учреждение с менее строгим режимом (в частности, в центр психического здоровья в Афинах) заранее не предупредив об этом суд. Ясно, что в таком случае информация сразу же будет подхвачена СМИ, и даст возможность прокурору и другим противникам воспрепятствовать переводу Билли Миллигана.

Эту меру назвали «закон Коламбус Диспэч» или «закон Миллигана».

Так Диспэч довольно тонко напомнил судьям и законодателям Огайо о том, что в этом году состоятся выборы.

13. Похитители дверей

Как-то в середине мая за завтраком Аллен заявил, что собирается изучить корпус № 6. Зак предложил пройтись вместе.

Они прошли по коридорам и проверили несколько дверей, обнаружив, что одна из них открыта, и по ней можно попасть на винтовую лестницу внутри здания.

Когда Зак и Аллен миновали последнюю ступень, они увидели другую дверь, на которой было написано: «Трудотерапия». За дверью находилось помещение, похожее на подсобку. Внутри лысый и голубоглазый парень пил кофе, держа в руке сигарету. Он вздрогнул, удивленный их появлением, потом улыбнулся им и пригласил в комнату.

— Меня зовут Ленни Кэмпбелл. Войдите, осмотритесь!

Аллен увидел ящики с материалами для изготовления керамики, вроде тех, что были у него, когда он работал в клинике Хардинга два года назад.

Зак вошел в помещение, на двери которого висела табличка: «Столярная мастерская». Аллен прошел за ним. В комнате стояли деревообрабатывающие станки, но было подозрительно чисто. Внутри никого не было. Ни одна машина не работала. В углу помещения стоял почти завершенный журнальный столик.

— Красивая вещь, — восхищенно сказал Аллен — Кто это сделал?

— Я. — ответил Кэмпбелл.

— Сколько же времени ты потратил? — недоверчиво спросил Зак.

— Примерно три недели.

— Ты собираешься поставить его в свою палату?

— Надеюсь, что нет! — воскликнул Кэмпбелл. — Я хочу продать его посетителям или персоналу.

— И сколько тебе заплатят за такую штуку? — спросил Зак.

— Мне предложили двадцать долларов.

— Двадцать долларов? — вскинул брови Аллен. — Черт, может быть, покупатель — твой лучший друг, не знаю, но это смешная цена! Я бы заплатил тебе пятьдесят долларов, и при этом чувствовал бы себя грабителем.

— Продано!

— Честно говоря, у меня нет здесь денег…

Кэмпбелл почесал лысину.

— В таком случае, я соглашусь на двадцать долларов. Он будет расплачиваться со мной сигаретами в течение месяца.

— Конечно, — иронично заметил Аллен. — Но ты потратил три недели на то, чтобы сделать это.

— Блин, я хотел бы уметь делать такие же вещи из дерева! — сказал Зак.

Кэмпбелл движением руки показал ему на дисковую пилу.

— Попробуй, чувак.

Зак рассмеялся.

— Я отрежу себе руку, это точно!

— Почему никто не использует это оборудование? — спросил Аллен.

— Ни один пациент пока не приходил сюда, — ответил Кэмпбелл. — а я прихожу сюда примерно три года. Один чувак ушел, он провел здесь два года, и его вполне устраивало просто сидеть и болтать здесь. Вот и все. Когда Боб Дэвис, начальник мастерской, заходит сюда, мы играем в карты и болтаем. Остальное время я работаю здесь и не вмешиваюсь в чужие дела.

— Что за бесхозяйственность, ведь все это оборудование простаивает! — возмутился Зак.

Аллен согласился с ним:

— Да, почему бы не исправить это?

Он лег на один из стальных столов, чтобы дотянуться рукой до выключателя сбоку.

— Убери руки, — крикнул Кэмпбелл. — У него вращается лезвие!

Аллен наклонился, чтобы заглянуть под стол.

— А для чего это?

— Сейчас покажу.

Кэмпбелл взял кусок дерева в углу.

— Это последнее, что у меня осталось. Вообще, я собирался сделать из него какую-нибудь вещицу, но ладно…

Он положил деревянный брусок на металлический рабочий стол и нажал на выключатель.

В воздух взлетели щепки.

— Электрическая пила! — воскликнул Зак.

— Блять, вот это сила! Посмотри, как она въедается в кусок дерева! — удивился Аллен. — На нем можно работать с любой породой древесины.

Ленни Кэмпбелл рассмеялся.

— Какая древесина?! Оглянитесь вокруг. Где вы видите хотя бы кусок древесины? Ничего, кроме бетона и стали. Мастерская укомплектована всем необходимым для работы с древесиной, кроме самой древесины.

Зак показал рукой на дверь с табличкой «Сушилка».

— Вот древесина.

Они рассмеялись.

— Это точно, — сказал Аллен в полный голос. — В здании почти все двери деревянные…

Зак улыбнулся.

— Так много деревянных вещей в этом здании…

— Я не хочу даже знать, что у вас на уме! — сказал Кэмпбелл.

После того, как Аллен и Зак покинули столярную мастерскую, они вернулись в свои камеры корпуса № 6. Через перегородку они совместно решали, каким способом раздобыть древесину, чтобы смастерить изделия. Зак настойчиво утверждал, что они могут расшатать и снять дверь между сушилкой и мастерской — никто этого даже не заметит.

— Мы можем сделать два журнальных столика, — сказал Аллен. — И мы не продадим их за двадцать долларов! Кэмпбелл, видно, сумасшедший, просить за них так мало…

— Когда у тебя нет ни цента, даже на дешевое курево, то немного денег — всегда лучше, чем ничего.

— Любой заплатит сорок-пятьдесят долларов за стол, Зак!

— Хорошо, вернемся в мастерскую завтра.

На следующее утро, они отправились в отделение трудотерапии, чтобы записаться в столярную мастерскую.

Гарри Видмер, Дед Мороз с рыжей бородой, недоверчиво взглянул на них через окно своего кабинета.

— Что вы хотите?

— Мы бы хотели ходить в столярную мастерскую, — сказал ему Зак. — Чтобы научиться работать руками.

— Вы умеете играть в карты?

— Да, — ответил Аллен.

— Хорошо. Когда вам надоест баловаться машинами, всегда можете прийти сюда, чтобы поиграть в карты. Не устраивайте бардак в мастерской и не приходите задавать мне вопросов, потому что я понятия не имею, как работает эта дрянь. Там есть ящик для инструментов и кое-что внутри. Этого вам должно хватить. А сейчас поднимитесь наверх и определитесь, что вы хотите смастерить. Только не отрежьте себе руку или ногу, хорошо?

Аллен и Зак осмотрели станки и поняли, что даже Ленни Кэмпбелл не знает, как работают многие из них. Он умел пользоваться дисковой пилой, ленточной пилой, электрическим рубанком и шлифовальным станком, но не имел ни малейшего понятия, как работать на токарном станке, и не знал как обращаться с электролобзиком.

— Где-то должен быть выключатель, — пробурчал Зак.

— Я смотрел, — сказал Ленни, — но нигде не увидел его.

Они залезли под верстак, чтобы поискать подходящую розетку, и Зак, в конце концов, ее нашел.

Когда они включили электролобзик, он заработал с таким ревом, что все трое подскочили и ударились головой о нижнюю часть верстака.

— Ну, по крайней мере, он работает, — отметил Зак.

— Ничего не остается, кроме как научиться пользоваться этой штукой самим, — сказал Ленни, потирая лысину.

Аллен почувствовал, что на его голове вырастет шишка.

— Может, мы найдем в библиотеке информацию на эту тему.

Изучив различные учебники «Сделай сам», они осторожно приступили к испытанию станков.

Все трое с жаром обсуждали, что принесет им больше денег ‒ столы, ящики для галстуков или подставки для журналов.

Порывшись в картонных коробках, сваленных в углу, Зак взял одну из них. Он тряхнул ее и там что-то забренчало.

— Что ты там откопал? — спросил его Аллен.

Зак вытащил несколько шестеренок и пружин, а также маленькие бронзовые цифры, которые разложил на столе.

— Без понятия!

Ленни покачал головой.

— Это детали от часов. Я не знаю, как их собрать.

— Дай посмотреть, — сказал Аллен.

Трогая мелкие металлические детали, он почувствовал, как просыпается Томми. Этот гаденыш заинтересовался.

— Думаю, я смогу их починить.

— В этом нет смысла, — посетовал Ленни. — У нас нет дерева для корпуса.

Зак внимательно рассмотрел дубовую дверь сушилки, затем взял отвертку и отвинтил шарниры. Открепив дверцу, он приставил ее к стене и улыбнулся.

— Готово!

— Этого хватит на три корпуса для часов, — сообщил Аллен.

— И на хрена нам так много? — спросил Ленни.

Он включил дисковую пилу, а затем Зак и Аллен поднесли к ней дверь, и, насвистывая, вместе распилили ее.

С последней недели мая до начала июня Аллен и Томми делили пятно между собой. Томми работал над фресками в керамической мастерской, а Аллен чинил часы в мастерской по дереву: сверлил отверстия, пилил, шлифовал, склеивал, покрывал лаком…

Когда все трое пациентов закончили работать над своими часами, Аллен объявил Ленни:

— Твои самые красивые. Очень оригинальный дизайн. Они стоят не меньше тридцати долларов. К тому же, это был бы отличный подарок.

— Я соглашусь на что угодно. Скоро у меня кончатся сигареты.

Надзиратель, который купил у Ленни столик, бросил взгляд на мастерскую и заметил трое настенных часов, выставленных в ряд на верстаке у стены.

— Я бы хотел вот эти, — заявил он, показывая пальцем на творение Ленни. — Я дам тебе за них пять долларов.

Ленни подошел к столу, чтобы взять часы.

— Черт, минуточку! — вскрикнул Аллен. — Ленни, я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Надзиратель повернулся к нему.

— Кто ты?

— Это Билли Миллиган, — ответил Ленни. — Мы сделали эти часы все вместе, втроем.

— Вот как!

Надзиратель хмуро посмотрел на Аллена.

— Я слышал о тебе, Миллиган.

Аллен отвел Ленни в угол комнаты и прошептал ему на ухо:

— Черт возьми, не будь психом! Позволь мне поторговаться с этим типом. Ты можешь выручить больше, чем пять долларов за эти часы!

— Ладно. Но если он сделает вид, что передумал, я отдам их ему за пять долларов.

Надзиратель позвал его в другой угол комнаты.

— Я правда хочу купить у тебя эти часы, Ленни. Я сейчас же отнесу деньги твоему социальному помощнику.

— Ленни никогда не продаст их меньше чем за тридцать долларов, — возразил Аллен.

— Ты свихнулся!

Аллен пожал плечами.

— Если вы хотите эти часы, следует заплатить именно эту сумму.

— Шел бы ты на хуй! — крикнул надзиратель, выходя из мастерской.

Часом позже, он вернулся с розовым чеком на сумму тридцать долларов, и протянул его Ленни. Переступив порог с часами под мышкой, он повернулся и бросил угрожающий взгляд на Аллена:

— Не вмешивайся больше в мои дела, Миллиган!

После того, как надзиратель ушел, Ленни радостно забегал из угла в угол.

— Чуваки, даже и не знаю, что мне делать с тридцатью баксами!

Аллен положил руку ему на плечо.

— Послушай, нам нужна половина этих бабок.

— Эй, но это были мои часы! — вскрикнул Ленни.

— Ты готов был продать их за пятерку долларов, — заметил Зак. — Что думаешь, Билли?

— Купим дерева. На пятнадцать долларов можно взять красивых дощечек из корейского кедра.

Как только Ленни согласился, Аллен воспользовался телефоном дежурного, чтобы передать просьбу. Из-за внутренней бюрократии психиатрической клиники нужно было ждать две недели до того, как древесину доставят в ателье.

— Со всеми этими машинами и временем, которым мы располагаем, — ворчал Ленни. — Возмутительно сидеть и ни хрена не делать.

— У кого-нибудь есть идеи? — спросил Зак.

— Ну, мы уже использовали одну дверь, — ответил Аллен. — Можем украсть еще одну.

— Это значит — снова рисковать, — заметил Ленни.

— Если нам нужна древесина, — проговорил Аллен, — то у нас нет выбора.

Дверь приемной исчезла первой.

Она вела в корпус № 15 и в кабинет юриста.

Захват этой двери оказался сложной задачей.

Трое напарников поставили перед этой дверью стойку со свежими напитками. Торгуя ими, они тайком открутили шарниры двери.

Пока Ленни отвлекал на себя внимание, Аллен и Зак положили дверь на столик и покатили его в отделение трудовой терапии. В токарной мастерской они поспешили избавиться от всех доказательств совершенного, распилив дверь на доски.

В течение следующих недель сотрудники и посетители буквально дрались за часы и журнальные столики.

Из-за нехватки дерева предпринимателям пришлось изменить порядок работы…

Они тщательно планировали все этапы работы, внимательно проверяли все детали, разделяли периоды работы между собой. Четыре дубовых стола и два столика для пикника ждали своего часа в кладовке. Деревянные стулья отдали в комнаты ожидания и кабинеты.

Аллен придумал и сделал из двух письменных столов прокурорские часы, свой шедевр. На штыре маятника он подписал: «Билли».

— Закончим тем, что нарвемся на неприятности, — сказал Ленни.

Зак презрительно фыркнул.

— Да что они нам сделают? Бросят в тюрьму? Я бы так хотел, чтобы у нас было много дерева самого лучшего качества.

— Да, но его нет, — бросил Ленни.

— Я вам сейчас скажу, о чем я думаю, — сказал Зак. — Это старое пианино в зале музыкотерапии, на нем никогда никто не играет. Оно и через несколько лет никому не понадобится.

Ленни и Аллен, поворчав, согласились.

В день операции под названием «Пианино», они вооружились инструментами, четырьмя колесиками и рулем, отодранным с тележки учреждения. Оказавшись внутри зала музыкотерапии, (никому, в общем, не нужного), они, не теряя времени, прикрутили колесики к крышке пианино и перевернули его. Потом приладили руль, который принесли с собой, на одну из боковых поверхностей. Доски и куски дерева, которые появились после разбора скамейки, стоявшей у пианино, они легко уложили между поднятых ножек инструмента.

Пока Ленни и Зак толкали конструкцию в коридор, Аллен направлял это импровизированное транспортное средство вперед. Никто не обратил внимания на трех рабочих-пациентов, кативших катили повозку, нагруженную кусками дерева.

Когда, наконец, с лесопильного завода прислали доски, они сделали новые часы и журнальные столики. В день, когда были разрешены телефонные звонки, Аллен связался с местным торговым предприятием, занимающимся торговлей по почте, и предложил ему привлекательную цену. Представитель фирмы приехал в клинику. Оценив образцы их работы и ее качество, он заказал 100 часов.

«Три Партнера» (так они себя называли) наняли пациентов из открытых корпусов, за еженедельную плату в 30 долларов. Томми разработал поэтапное производство, и токарная мастерская стала наиболее активным местом трудотерапии, когда-либо существовавшим в Лиме. Вскоре это предприятие стало настолько продуктивным, что «Три Партнера» могли купить протекцию нескольких сотрудников — почти все надзиратели хотели получить их часы.

Они научились обращаться с сапожными инструментами и обрабатывать кожу, благодаря чему открыли терапевтическую мастерскую кожгалантереи.

Ленни пришло в голову разобрать маленькую стенку, кирпичи которой они использовали для сооружения керамической печи. Позже они собирались приобрести еще три печки на полученную прибыль.

Директор трудотерапии, Гарри Видмер, однажды навестил их в субботу, в один из своих выходных дней.

Он проводил Аллена до мастерских и открыл дверь, которая до сих пор была заперта.

— Миллиган, ты, вроде, многое знаешь. Здесь целая куча машин, с которыми я понятия не имею, что делать. Долгое время я говорил себе, что их нужно сдать в металлолом, но не думаю, что нам удастся вытащить их отсюда. Что скажешь, из них можно что-нибудь сделать?

Томми пристально посмотрел на Дэвидсон-500, принтеры, офсетные формы и печатные станки, которые пылились долгие годы.

— Да, они могут пригодиться.

— Хорошо, берите их. Но не забудь про меня!

С помощью рабочих, образующих конвейер по сборке часов, «партнеры» перевезли типографское оборудование в пустую комнату, прилегающую к столярной мастерской. Поскольку производство деревянных изделий больше не требовало их непосредственного внимания, Ленни, Зак и Аллен начали испытывать эти новые машины.

Ленни предположил, что Гас Танни, отбывавший наказание в Ливане за подделку документов, сможет им помочь.

Гас научил их не только тому, как пользоваться печатными станками. После нескольких попыток, он сумел сделать дубликаты бэйджей персонала и пропусков, обязательных для прохода через решетки. Изумительные копии: почти невозможно отличить от оригинала.

— Черт, подумать только, администрация платит бешеные бабки за печать своих документов в городе! — сказал Зак. — Мы можем сделать это здесь, и гораздо дешевле. Все, что нам нужно, это смазка для печатного оборудования и кое-что для очистки ржавчины со станков…

Аллен догадывался, если однажды администрация прибегнет к использованию дешевой рабочей силы заключенных, чтобы печатать документы — деньги, выделенные клинике на эти цели, исчезнут без следа.

В то же время Арни Логан, молодой бизнесмен, освобожденный от ответственности по причине невменяемости после убийства конкурента, убедил Сонни Беккера, по прозвищу Толстяк, сторонника зоотерапии, объединиться с ним и вместе разводить домашних животных.

Логан обеспечивает капитал. Толстяк консультирует по юридическим вопросам, рассказывает своему партнеру, как заполнять заявки на закупку терапевтического оборудования и как заключать договоры с питомниками, для продажи им здоровых, чистых и, в некоторых случаях, обученных животных. Беккер подписал контракт с питомником из Детройта на поставку пятидесяти хомячков в месяц.

Столярная мастерская продавала клетки для животных Беккера и Логана, которые, в знак доброй воли, предлагали пациентам купленных животных — двух больших белых какаду, черного тукана с длинным разноцветным клювом и паукообразную обезьяну.

Аллен курировал образование синдиката «Пациентов — Рабочих» (двадцать четыре члена в деревообрабатывающем цеху, трое в типографии и шестнадцать в гончарной мастерской), а после убедил еще двадцать семь пациентов «штаба» зоотерапии присоединиться к ним.

Зак потребовал средства для создания бейсбольной команды клиники, и они купили оборудование и форму на вырученные деньги.

Первое время администрация игнорировала распространение кустарного промысла в помещениях трудовой терапии, но вскоре «Три Партнера» ясно поняли, что линия сборки, а также прибыль, которую они приносит, вызывает зависть среди надзирателей и других сотрудников клиники.

Аллен сообразил, что до сих пор надзиратели и сотрудники службы безопасности командовали тихой и спокойной психиатрической больницей, где они вдоволь могли потешаться над пациентами. Теперь кое-что поменялось, и им это не нравилось.

Аллен подозревал, что персонал побаивается последствий контроля пациентами системы трудотерапии.

Сразу стало понятно, что надзиратели получили разрешение применять старые добрые методы запугивания и физического насилия. Те, кто вымогали деньги из страховок пациентов и годами продавали им наркотики, стали еще злее, чем раньше. Один из надзирателей пырнул ножом заключенного. Рабочие стали все чаще обращаться в лазарет со следами от хлыста или гематомами на теле.

Товарищи отправили Зака с жалобой к человеку, наблюдающему за соблюдением прав в клинике, но это не принесло никаких результатов.

После того, как несколько надзирателей, отважившиеся подойти к машинам, в которых ничего не понимали, стали жертвами необъяснимых происшествий, пополз слух, что лучше не ходить в эту зону по одному. Таким образом, пациентам удалось взять под контроль коридоры, которые вели в столярную мастерскую и магазин. Надзиратели отказывались проходить дальше «уголка отдыха пациентов», если их не сопровождали пациенты-рабочие. Пошел слух о том, что если надзиратель, скитающийся по мастерским, получит ранение или на него что-то упадет сверху, пациенты не могли быть за это ответственными, потому что никто не мог этого предвидеть, ведь они работают на крупных машинах.

Самые жестокие надзиратели поджидали момента на углу, чтобы выловить рабочих по одному и избить их.

Администрация делала вид, что ничего не знает об этих нападениях. «Трех Партнеров» заставили затушить керамические печи, под предлогом необходимости работ на газопроводе. Но, спустя неделю, когда стало ясно, что в действительности, речь идет об одной из форм промышленного саботажа, Томми и Ленни переключили свои печи на электричество.

Администрация ответила тем, что отключила питание мастерской на три дня, чтобы якобы провести проверку безопасности.

Противостояние длилось почти весь июль.

«Три Партнера» стали терять рабочих так же быстро, как набрали. Многие новые пациенты-рабочие были допрошены, отправлены в карцер и избиты.

Однажды администрация объявила, не давая ни малейшего объяснения, что ателье трудотерапии больше не получит древесины.

Ситуация в корпусе ухудшалась, и «Три Партнера» решили, что им пора готовиться к самообороне.

Аномальная жара в середине июля еще больше усложнила ситуацию. Вода была отключена, и пациенты были на грани срыва. Когда ночью температура воздуха в камерах поднялась выше сорока градусов, и при этом пациентам не был выдан ни один вентилятор, начальник главного управления Рональд Хаббард потребовал от управляющего, чтобы он прислал в Лиму отряд с охраной. Персонал по безопасности, воспользовавшись ситуацией, бросил «Трех Партнеров» в карцер.

Аллен знал, что так случится. Это был лишь вопрос времени.

14 июля Аллен позвал Алана Голдсберри и попросил его отправить кого-нибудь в клинику, чтобы сфотографировать его фрески. Он хотел, чтобы Голдсберри отправил жалобу против штата Огайо за то, что они не оплатили подробный счет, который он выставил за художественную ценность своих творений. А также процент за минимальное количество времени на работу, на которое он вынужден был согласиться из-за оказанного на него давления. Аллен хотел, чтобы имена Линднера и Хаббарда обязательно появились в жалобе.

Его не интересовали деньги.

Толстяк Беккер объяснил, что благодаря огласке, связанной с юридической процедурой в суде, его не осмелятся убить.

14. Оружие войны

С момента встречи с Миллиганом в Афинском центре психического здоровья, Мэри испытывала к нему неподдельное чувство восхищения. На протяжении девяти месяцев девушка отслеживала и фиксировала все изменения, касающиеся условий заключения Миллигана в Лиме.

Всякий раз, когда Мэри запрещали общаться с Билли, она без конца звонила его сестре, матери или ее новому мужу, адвокату, чтобы спросить как он поживает. Когда она узнавала, что родственники Миллигана собираются навестить его, Мэри непременно просила их взять ее с собой.

Более того, чтобы иметь возможность видеться с Билли каждый день, на время летних каникул, она сняла комнату в центре Лимы. Мэри тайно выносила записи, которые вел Миллиган в месте заключения. Затем она печатала их на машинке, тем самым выступая посредником между Билли Миллиганом и внешним миром.

Вскоре беспокойство надзирателей и сотрудников центра, в котором содержался Билли, начало возрастать. Они опасались того, что Миллиган, который слишком часто виделся с молодой девушкой, мог с ее помощью открыть общественности все то, что происходило в стенах клиники. По словам Линднера и главного директора Хаббарда, их протесты не привели ни к каким результатам.

Мэри была убеждена, что о данном периоде жизни Уильяма Миллигана необходимо рассказать обществу.

Во время посещений Билли она внимательно за ним наблюдала и добавляла свои комментарии насчет его поведения. Благодаря полученному образованию, комментарии девушки получились весьма полезными. Кроме того, Мэри решила вести дневник своих встреч с Миллиганом, что походило на своего рода социологическое исследование.

Дневник Мэри

1980 г. 23 июля; среда.

Этим утром Билли добился восстановления в отделении трудотерапии. В 13:00, когда мы увиделись в главном зале, во время моего посещения, он принес с собой фотографии нескольких предметов мебели, которые вырезал из журналов. Билли тут же с большим воодушевлением начал мне рассказывать о своих грандиозных планах. Он попросил меня заказать 20 часовых механизмов и аксессуары для циферблатов. В тот день он словно сиял от счастья, радуясь своей победе: возвращению в отделение трудотерапии и возможности заниматься большими проектами. Я никогда не видела его таким счастливым.

Худшее, чего я бы хотела, это видеть его сломленным. Билли воодушевленно строил воздушные замки, казалось, даже не подозревая, что все его планы и мечты могут стереть в порошок. Поэтому я решила предостеречь его, и посоветовала пока повременить с грандиозными планами. На что он ответил мне: «Если я не смогу подняться и найти в себе силы, чтобы восстановить мои разрушенные замки, я перестану уважать себя. В таком случае, и жить не стоит…».

По просьбе Уильяма, мы договорились, что я буду навещать его не в 13:00, как я делала это обычно, а в 15:00, чтобы он мог заниматься трудотерапией.

24 июля; четверг.

Сегодня утром, пока Билли был в ОТТ, с приказом поместить его в карцер нагрянули надзиратели его крыла. Они не могли толком объяснить, за что его туда сажают, поэтому Боб Эдвардс, управляющий ОТТ, не дал им увести Миллигана без объяснения причины. Другие пациенты также встали на его защиту, и все это переросло в полуторачасовое противостояние между пациентами, надзирателями и администрацией, включая Линднера и Хаббарда.

В конце концов, пациентов ОТТ отправили в другую комнату, а Билли, тем временем, замкнулся в себе, свернувшись в клубок, в углу помещения. К счастью, в изолятор его все-таки не посадили.

Позже, когда я разговаривала с Миллиганом, он не мог рассказать мне ни о том, кто хотел отправить его в карцер, ни чего-либо другого, связанного с этим инцидентом.

Я подозреваю, что инициаторами этой идеи могут быть либо надзиратель, который шантажировал Билли, либо другой сотрудник, которому не понравилось то, что ему вновь разрешили вернуться в ОТТ.

30 июля; c реда.

В этот день, Уильяма ожидало новое испытание. Билли и его партнеры Зак и Ленни пытались продвинуть свою идею и работали не покладая рук в ОТТ, когда утром заявился пособник Хаббарда и попытался остановить их дело. Они устанавливали сборочную линию для производства своих изделий, когда этот тип заявил, что клиника может иметь проблемы с налоговыми органами, из-за того, что их предприятие якобы не платит налоги.

После долгих споров Билли удалось доказать, что десять долларов из общественного фонда его рабочих идет на налоги. Он сумел успешно разобраться и с другими аргументами, которые приводил ему человек Хаббарда, но эти споры сильно утомили и расстроили его. Билли был раздосадован тем, что ему постоянно приходиться спорить и обороняться, потому что администрация не перестает преследовать его и чинить ему препятствия.

На прошлой неделе, клиника пригласила «Трех Партнеров» сделать ступеньки во дворе учреждения, которое обеспечивало их древесиной. Когда дерево доставили, Билли и два его друга отправили туда свою бригаду рабочих. Спустя два часа они вышли на забастовку, потому что их труд не хотели оплачивать.

Они попросили администрацию предоставить им в обмен на проделанную работу равноценное количество древесины (на сумму 1200 долларов). Некоторое время администрация категорически отказывалась выполнять требование бастующих, но, в конце концов, согласилась. Дело в том, что по правилам клиники, если пациент изготавливает часы для самого себя, то он обязан изготовить еще одни часы, но уже для учреждения, в котором он находится. Таким образом, пациент возмещает материалы, которые были использован им. Билли и его друзья отталкивались именно от этого правила, установленного клиникой, ввиду чего администрация не смогла не выполнить их требования.

В итоге, этим утром для «Трех Партнеров» прибыла древесина на сумму 1200 долларов. Билли сложил ее в мастерской ОТТ, затем отправил бригаду строить ступени.

Сегодня в ОТТ Билли рисовал. Он не смог вспомнить, было ли это впервые, после его возвращения в корпус A.

Билли продиктовал мне три письма, которые мне нужно напечатать.

«Корпус А

Государственная клиника в Лиме

Лима, Огайо, 45802

Рональду Хаббарду, генеральному директору

доктору Льюису Линднеру, главному врачу государственной клиники в Лиме

Лима, Огайо, 45802

3 мая, 1980.

Уважаемые мистер Хаббард и доктор Линднер, я обратил внимание на то, что в ближайшее время состоится внеочередное собрание персонала клиники, на котором будет обсуждаться мое лечение. В соответствии с рекомендациями моих адвокатов, я должен сообщить вам о том, что не буду сотрудничать с Департаментом психического здоровья штата в ходе данного внеочередного собрания и отвечать на вопросы или проходить какие-либо психиатрические обследования, которые вы приготовили для меня, без моего адвоката и независимого эксперта-психиатра, нанятого мной.

Я прошу разрешения полной записи обследования для возможности использовать их в суде, по решению моих адвокатов, а также возможность пригласить представителей прессы. В заключение, я надеюсь, что штат позволит мне защитить свои гражданские права, если он хочет сотрудничать со мной.

Уильям Миллиган».

Копии: адвокатам Алану Голдсберри и Стиву Томпсону, доктору Вермьюлену и доктору Тимоти Морицу.

Письмо Мэри Алану Голдсберри:

4 августа 1980.

«Дорогой Алан,

Билли определил стратегию, которой необходимо придерживаться для того, чтобы устроить его будущее. Его подавляет неизвестность. Билли убежден, что самое важное сейчас — это знать, когда закончится его заточение в клинике. Миллигана настолько угнетает неопределенность его дальнейшей судьбы, что, по его словам, он предпочел бы сидеть в тюрьме: там, по крайней мере, известно, когда ты выйдешь на свободу. При этом он хотел бы весь срок заключения находиться в одиночной камере.

С уважением,

Мэри».

Письмо Миллигана Алану Голдсберри:

9 августа 1980 г.

«Дорогой Алан,

Я давно собирался написать это письмо, но не мог подобрать нужных слов. В некотором смысле, я должен вернуть достигнутый результат — заново научиться быть самим собой — настоящим Билли Миллиганом.

Если же наступят неблагоприятные времена, то я смогу рассчитывать только на ваше благоразумие и рассудительность, чтобы принять наилучшее для себя решение. Во мне не остается веры и надежды. Я часто думаю, что обстоятельства возьмут надо мной верх и вновь наступят времена былого хаоса. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы давно должны были убить Билли Миллигана.

Паршивых времен было много, но так дерьмово, как сейчас, мне еще никогда не было. Я уже не надеюсь на чью-либо помощь. Но все-таки мне кажется, что мы можем жить по-другому. Кэти, миссис Мур и я были в заключении у Челмера на протяжении многих лет. Думаю, в этом и кроется причина того, что я не могу воспринимать наших надзирателей как врачей. Все эти годы и месяцы борьбы порядком измучили меня. Произошло то, что должно было произойти.

Я знаю, что мы создали этот беспорядок сами — правда, с небольшой помощью представителей государства. Но мне больно думать, что, в конце концов, они будут смеяться последними.

Билли».

В следующий понедельник лидеры заключенных, Толстяк Беккер и Арни Логан из зоотерапии, собрались в столярке, чтобы решить, как им следует отреагировать на неожиданную волну агрессии, обрушившуюся на их деятельность.

Мы собрались, — сказал Зак старику Пэпи Мэссинджеру. — никого не пропускай, пока мы здесь!

Два помощника Пэпи, работавшие на отрезном станке, взяли по куску стропил и встали у входа в мастерскую. А в сушилке лидеры уже взяли кофе и начали обсуждать препятствия, которые чинили им санитары.

— В зоотерапии дела вообще ни к черту, — сообщил Арни Логан. — Многих наших парней избили без всякого повода.

— Мы попробовали все, что можно, — добавил Беккер. — И путем дипломатии, и через суды: я даже через федеральный суд прошел, но результата никакого. Администрация даже разговаривать с нами не хочет!

— Мы снова хотим стать теми, кем были! — подхватил Зак. — Им надо дать пинка под зад, чтобы они, наконец, поняли, что мы тоже люди.

— Нам нужно немедленно придумать план и начать действовать! — заключил Толстяк. По его лицу было видно насколько серьезны его намерения. — Иначе, они настроят нас друг против друга. Раньше им это удавалось, уверен, удастся и сейчас. А если они сделают это, мы снова будем полностью под их контролем. Поэтому мы должны действовать сейчас, пока мы еще достаточно сильны, чтобы дать отпор! Пока еще не поздно что-либо предпринимать.

Ленни предложил организовать групповой побег, но Аллен заметил, что это не устранит проблемы в учреждении: пациенты, которые останутся в Лиме, будут, как и прежде, страдать от несносного обращения. Зак высказал идею затеять всеобщий бунт, который позволит взять под контроль клинику. Но это предложение также решили пока отвергнуть.

— Что же мы должны сделать, чтобы до них дошло, что мы не шутим? — сокрушался Ленни.

— У меня есть связи с внешним миром, — заявил Логан. — Мы можем договариваться в обход начальства.

Ленни замотал головой:

— Лучшее нападение — защита.

Аллен оглядел всех собравшихся. В их глазах читалось полное отчаяние: эти люди готовы на все, лишь бы покончить с жестокостью персонала, от которой страдали все пациенты клиники.

Выслушав товарищей по несчастью, он вступил в разговор:

— Если мы решим действовать, то необходимо сделать все как следует. Нужно их наказать. Какой смысл отправлять неорганизованную свору пациентов громить клинику? Все чего мы добьемся этим, так это десяток разбитых окон. Затем охранники нас усмирят и запрут в корпусах. Я против насилия, но если у нас не остается другого выбора, кроме как прибегнуть к нему, то давайте, по крайней мере, все хорошенько обдумаем и будем действовать с умом.

— Точно! — согласился Зак.

— Что ты предлагаешь? — спросил Толстяк Беккер.

— Если мы затеваем бунт, он должен быть тщательно продуманным: нужно к нему тщательно подготовиться, — ответил Аллен. — Это должно быть масштабное нападение.

— Мы можем собрать команды хулиганов, которые разгромили бы все, — предложил Ленни.

— Если мы это сделаем, охранники нас так отделают, что мы не сможем даже и думать о нашем плане, — вновь возразил ему Аллен. — Поймите, это ничего нам не даст: когда нас усмирят, а они смогут это сделать, запрут по комнатам и сделают все, что угодно, чтобы опять полностью контролировать нас. В итоге, как видите, мы снова придем к тому же, с чего и начинали.

— Нельзя так рисковать: у нас слишком много денег и сил, и мы можем все это потерять, если сглупим.

— Но ведь так не может дальше продолжатся! — воскликнул Ленни. — Мы должны что-то предпринять!

— Точно, — согласился Аллен, задумчиво скрестив руки на груди. — Но наши действия должны быть быстрыми, а главное эффективными.

— В таком случае, давайте проголосуем — предложил Толстяк.

Собравшиеся единогласно выступили «за» войну.

— Отлично, давайте продумаем наши действия — сказал Зак. — Парни из мастерских будут основной ударной силой. Ребята из зоотерапии могут спланировать дополнительное нападение, которое послужит отвлекающим маневром.

— Разработайте свою тактику, — прервал Логан. — и готовьте свои силы, но главное держите нас в курсе, чтобы наши действия были согласованными.

Кивнув в сторону токарной мастерской, в разговор вступил Толстяк:

— Вы должны помочь нам сделать оружие. У нас есть и другие предметы, которые мы можем использовать. Мы достанем материал, к которому у вас нет доступа. Если вы передадите нам длинные деревянные дубинки, типа нунчаков, мы сможем оснастить их железной колючей проволокой, чтобы сделать из них хлысты. Тогда у нас будет приличный боевой арсенал.

— Отлично! — подхватил Зак, кивнув головой в знак согласия. — Мы набросимся на них так быстро, что они не успеют и сообразить, что происходит. У них не должно остаться времени для того, чтобы дать отпор. Потом мы отступим и дадим шанс тем, кто останется, вызвать дорожную полицию, национальную гвардию или еще каких-нибудь ментов. — Он помолчал несколько секунд и добавил: — А если все пойдет так, как это было в Кенте, или еще хуже… Что ж, мы, по крайней мере, будем готовы к этому.

— Можно взять заложников, — предложил Ленни.

— Никаких заложников! — приказал Аллен. — Если мы будем вести себя, как Аятолла Хомейни, то лишим себя поддержки общественного мнения, в котором так нуждаемся. Вспомните об Аттике. СМИ обвинили заключенных в том, что они убили надзирателей, взятых в заложники, хотя, во время расследования было доказано, что их уложили полицейские.

— Конечно, ты прав, Аллен. Но, мне кажется, не помешало бы использовать в качестве живого щита, по крайней мере, надзирателей или кого-то из администрации — поддержал Ленни Зак.

— А вы уверены, что мы сможем обеспечить безопасность наших заложников? — возразил Аллен. Оглядев присутствующих, он отметил: — Не забывайте, что среди нас есть настоящие психопаты, которые, в порыве гнева, могут убить или изнасиловать их. Такое развитие событий нам ни к чему. Предположим, что государство пойдет на диалог с нами. Они решат удовлетворить ниши требования и переведут нас из Лимы. Вот только все это полетит к чертям, если они обнаружат, что кто-то из заложников был изнасилован или порезан ножом! И тогда плакали все наши планы и усилия. Я категорически против использования живого щита. Это слишком большой риск, — заключил Аллен, оглядев своих товарищей по несчастью, надеясь, что он все-таки убедил их.

— Ну и что ты предлагаешь? — уже раздражаясь, спросил Ленни.

— Я предлагаю заранее определить, какие лица и ни при каких обстоятельствах не должны пострадать.

В конце концов, каждый остался при своем мнении.

С изготовлением оружия решили не медлить. Большую его часть бунтующие соберут в мастерской. Часть было решено, по возможности, замаскировать в помещении зоотерапии.

— Давайте посмотрим, что у нас выходит. Здесь нас от 26 до 31 человека; 22 в зоотерапии; 14 в оранжерее — подводил итоги Аллен. — Плюс игроки из команды бейсбола. Уже недурно! Разделим работу и попытаемся убедить других.

Аллен подал блестящую идею. Он предложил собрать все имеющиеся у них доказательства жестокого обращения с пациентами и ущемления их прав и поместить их в импровизированный сейф, который они оставят у главного входа в их крыло. Если, по несчастливому стечению обстоятельств, их всех убьют во время бунта, то общественности хотя бы станут понятны причины их мятежа.

Лидеры восстания окрестили себя «Сыновьями свободы» и решили начать атаку в понедельник 8 сентября. Кодовым словом восстания, которое должно было передаваться от пациента, к пациенту выбрали «Черный понедельник».

Администрация и надзиратели очень ценили и гордились бейсбольной командой клиники, поэтому не составило труда убедить их в том, что игрокам необходим дополнительный спортивный инвентарь: для тренировки запястья и лодыжек, чтобы набрать силу в обращении с битами. Бунтари настояли на том, что для их тренировок необходима боксерская груша. Игроки бейсбольной команды усердно тренировались: бегали вокруг здания или работали со своими битами, и все это видела администрация. Но они даже представить себе не могли, что на самом деле их пациенты совершенствуют свою физическую форму для предстоящего сражения.

Ленни хотел поскорее заполучить биты, поэтому он попросил членов бейсбольной команды собраться как можно быстрее. Биты лежали в металлическом ящике, закрытом на ключ. Тогда Ленни смекнул, что можно ослабить мебельные крепления на стене, чтобы ящик можно было открыть снизу. Мало того, они добрались еще и до бит своих соперников и стащили их.

Бейсбольные мячи «Сыновья свободы» собирались использовать как снаряды. Обувь с шипами припасли для рукопашных боев. Зак изловчился и при помощи опорных болтов изготовил своеобразный таран из биты и доски с мишенью.

В результате тренировок некоторые игроки стали настолько сильными, что разбивали свои биты о боксерскую грушу. Ничего не подозревающая администрация клиники разрешила покупку алюминиевых бит, чтобы заменить ломающиеся деревянные.

Стоит отметить, что усердная подготовка игроков не заставила ждать своих результатов. Бейсбольная команда Лимы, разгромив несколько команд в пух и прах, удивила и своих противников и администрацию клиники. Последние безмерно радовались внезапным и убедительным победам своей команды.

Одним из ключевых моментов плана было обеспечение контроля главного коридора безопасности, который скрывал фреску длиной тридцать метров. Томми попросил помощи у Ленни Кэмпбелла, так как тот знал об этом больше, чем он об электричестве. Ленни показал ему, как повернуть в обратную сторону электропитание решеток.

Кабель распределительной коробки, питанием 2300 вольт, проходил по потолку комнаты отдыха до рубильников, через которые охрана контролировала двери. Под предлогом ремонта подоконников, Ленни и Томми открыли коробку, подключили пару кабелей батареи к выключателю, затем, проверив питание, скрутили оставшийся кабель и закрыли коробку.

Кэмпбелл назвал их с Томми операцию: «Электрические угри». По плану, когда сотрудники безопасности будут заходить в коридор, два пациента бросятся в противоположный коридор. Когда служба безопасности заполнит коридор, Ленни начнет операцию «Электрические угри», закрыв внешнюю решетку. Он доберется до коробки, схватит кабели и подключит их к решеткам на воротах и к проволочной сетке.

— Всякий, кто тронет дверь с той или другой стороны окажется на электрическом стуле — заявил Ленни.

— А если они отключат основное питание? — спросил Томми.

— Это мало что изменит — усмехнулся Кэмпбелл. — Даже если они додумаются это сделать, через несколько секунд включатся резервные генераторы. Эта операция имеет решающее значение для нас, потому что остановка противника даст нам время установить на позициях другое оружие.

Зак предложил разлить в коридоре смесь из бензина, масла и скипидара, чтобы предотвратить использование динамита охранниками. Эта же смесь, разлитая на ступеньках лестницы замедлит продвижение охраны: им нужно будет передвигаться и действовать крайне осторожно, чтобы не допустить возгорания.

Еще одну операцию назвали «Кислотный дождь». Томми изучил систему пожаротушения мастерской до места. Используя шум работающих машин, заговорщики пробили бетон, перекрыли подачу воды, и наполнили пульверизаторы серной кислотой, взятой из типографии.

Рейджен предложил использовать ножи в рукопашном бою. Зак, которому понравилась эта идея, проследил за воплощением ее в реальность. Они придумали весьма изобретательный способ изготовить ножи: с помощью горелок (взятых под предлогом резки металлической арматуры, для трибуны на бейсбольном поле) они вырезали из емкостей для масла полосы металла. Используя фрагменты алмазной проволоки (доставленных «контрабандой»), они обрабатывали металл, чтобы сделать ножи. Рейджен на тренировках обучал всех ножевому бою. По его настоянию, к ножам добавили кожаные ремешки, которые сделали парни из мастерской по обработке кожи. Так можно быть уверенным, что заключенные не уронят свое холодное оружие, ну и, как сказал Рейджен, какой-нибудь идиот не попытается кинуть нож в стиле Джима Боуи.

Он смастерил манекен, набив соломой и песком, и повесил его в одном из помещений, куда никогда не проходили ОТТ или санитары. Как хранитель ярости Рейджен понимал, что многие пациенты вряд ли смогут хладнокровно убить человека, даже в случае необходимости. Но, тем не менее, он посчитал необходимым подготовить к ближнему бою всех заговорщиков. Рейджен показывал, как обращаться с ножом и обучал «Сыновей свободы» основным наиболее эффективным способам использования ножа.

Теперь пациенты клиники в Лиме были не просто кучкой недисциплинированных бунтарей, действующих без какого-либо плана. Благодаря тренировкам и подготовке они представляли собой реальную, подготовленную боевую силу и имели продуманную стратегию боя.

Все-таки Аллен втайне надеялся, что им не придется прибегать к насилию. Ему дольше, чем Толстяку Беккеру и Арни Логану удавалось решать проблемы дипломатическим путем, подавая жалобы на жестокое и бесчеловечное обращение, которому они подвергались в клинике. До тех пор, пока будет надежда на улучшение условий содержания, боевые группы «Сыновей свободы» будут в резерве. Аллену удалось убедить других в том, что операция «Черный понедельник» должна начаться только в крайнем случае.

Когда администрация объявила, что столярная мастерская больше не получит древесины с лесопилки, «Три Партнера» снова начали поиски материала в клинике. Они отправились в зал музыкотерапии, где, насколько помнил Зак, была деревянная панель, но двери были закрыты.

— Пошли отсюда, — сказал Ленни. — кто-то догадался, что мы делаем.

— То, что они знают и то, что они могут доказать — это две разные вещи — ответил Зак, не желая так быстро сдаваться — Доказательства рассеяны по всему Огайо и Западной Вирджинии.

Аллен прислонился к большой двустворчатой двери, которая внезапно распахнулась под его весом.

— Эй, мужики… — позвал он своих приятелей.

— Это часовня, чувак! — откликнулся Зак. — Мы не можем украсть церковные двери.

— А почему бы и нет? — спросил Ленни.

Зак задумался на несколько секунд, и, в конце концов, пожал плечами. Они приступили к осмотру дверных петель, прикидывая как бы попроще снять их.

Внезапно Аллен передумал:

— Забудьте об этом, ребята. Они слишком большие.

— Билли прав, — подтвердил Зак, осмотрев дверь сверху донизу. — Если мы и снимем их с петель, они все равно слишком большие и не пройдут через другие двери. Придется разрезать их пилой.

— Это займет слишком много времени, Зак, — возразил Ленни — Не думаю, что сейчас подходящее время и место для того, чтобы попасться…

Они прошли в часовню и осмотрели мебель в ней. Их внимание на какое-то время привлекли церковные скамьи, но присмотревшись внимательнее, они заметили, что те привинчены к полу и, чтобы открутить их, понадобились бы специальные инструменты. Срезать гайки ножовкой заняло бы слишком много времени.

Аллен подошел к пианино, но решил, что выносить его из часовни сложнее и рискованнее, чем из музыкального зала. Его взгляд скользнул над алтарем и остановился на массивном дубовом кресте высотой в шесть метров.

Зак и Ленни проследили за взглядом Аллена: идея с крестом им понравилась, но они заметили, что их друг колеблется.

— Ну же, Билли! — воскликнул Зак, в попытке уговорить сомневающегося приятеля. — Это же все мистика, дружище! У нас не будет никаких проблем, если мы позаимствуем этот крест.

— Да, — добавил Ленни — к тому же, он нам нужен!

Аллен внимательно рассмотрел полированное дерево. Крест не был собран из меньших кусков. Столяр вырезал в дереве большой кусок, а потом добавил к нему по бокам две крепкие двухметровые балки.

— Черт, он крепится к стене!

— Можно срезать гайки, — недолго думая, предложил Ленни.

— Этот крест весит, должно быть, не меньше ста пятидесяти килограмм, — справедливо заметил Аллен. — Если он упадет на мраморную плитку алтаря, то разобьет ее на куски и шум, можете даже не сомневаться, привлечет внимание надзирателей.

Пораскинув мозгами, «Три партнера» все же сообразили, как с помощью церковных скамей максимально бесшумно снять так нужный им крест. Они открутили две скамейки и прислонили их к кресту. Шнурами для штор они обвязали его горизонтальную часть, затем осторожно опустили крест. Аллену и его сообщникам потребовалось около часа, чтобы вытащить крест и кафедру из часовни, пронести их по коридорам и сложить в столярной мастерской.

Не теряя времени, они разобрали свою добычу. Ленни подсчитал, что сейчас у них хватит древесины, чтобы изготовить китайский шкаф, четыре журнальных столика и семь часов.

— Вы должны мне кое-что пообещать, — озабоченно сказал Аллен. — Когда мы получим из лесопилок достаточно дерева для наших проектов, мы сделаем новый крест для часовни.

— Не думал, что ты верующий, — заметил Зак.

— Я-то нет, но многие пациенты посещают эту часовню. Я буду спать лучше, если буду знать, что мы всего-навсего позаимствовали у них крест.

— Не беспокойся, парень! — успокоил его Ленни. — Мы сделаем его намного красивее, чем этот, как только у нас появится возможность. Даю тебе слово!

Департамент психического здоровья совершил серьезную ошибку, открыв клинику в Лиме. Администрация собрала в одном месте всех социопатов из тюрем и психиатрических больниц в Огайо. Речь шла, конечно же, о душевнобольных. Но никто и не подозревал, что у этих преступников было больше ума и таланта, чем у любого лица, ответственного за управление их пристанищем.

15. Точка сжатия

Дневник Мэри

12 августа 1980 г., вторник

Этим утром Билли, Зак и Ленни украли крест и кафедру из больничной часовни…

13 августа, среда

Сегодня Билли, Зак и Ленни украли щиты баскетбольных корзин в спортзале…

14 августа, четверг

Этим утром Билли, Арни Логана, Толстяка Беккера (адвокат из тюрьмы), Ленни и двух других пациентов вызвали в кабинет Хаббарда. Билли считает, что работников государственной клиники в Лиме подозревают в хищениях. Билли сказал мне, что федеральные агенты получили ордер на обыск домов, проверку прав на картины, написанные маслом в клинике, и на проведение допроса.

Хаббард был в ярости, потому что подумал, что кто-то из пациентов настучал федералам. Но Билли знает, что никто из заключенных не связан с этой историей. Билли сидел молча во время допроса, наслаждаясь ситуацией. Кроме этого, суд направил Хаббарду жалобу Билли, связанную с его настенными росписями. «Мы даже не можем смыть эту хрень со стены!» ‒ возмущенно кричал Хаббард. Приходил полицейский инспектор, чтобы сфотографировать картины.

16 августа

Билли сказал, что он не завтракал утром, потому что он забыл, как есть…

17 августа

Этим утром Билли не смог открыть свой шкафчик, потому что был слишком мал, чтобы дотянуться до ручки. Он также был слишком маленьким, чтобы читать.

Он пришел расстроенным и очень раздраженным. Его достало, что все проходит мимо него. Я успокаивала себя, что его состояние могло измениться, и через несколько минут так и случилось. Я заметила, что он не помнил некоторые вещи, которые произошли с ним за последние 13 часов. Он слегка улыбался, и весь остаток дня ему было гораздо лучше.

Сегодня мне было приятно услышать от Билли, что каждый день за час до моего прихода он начинал нервничать. В эти моменты он ходил кругами, даже когда был в ОТТ. Мне было жаль, что он беспокоится, но я, по крайней мере, чувствовала, что меня ждут.

В то время как пациенты-заключенные в Лиме обдумывали тотальную войну против руководства клиники, газета Плэн Дилер начала публиковать серию статей под заголовком «Недомолвки клиники в Лиме». Первая из них, написанная Жеральдини М. Строзиер, появилась 17 августа 1980 года.

В ЛИМЕ СУДЕБНЫЕ ПОСТАНОВЛЕНИЯ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЮТ.

Клиника в Лиме, которая несет ответственность за лечение своих самых опасных постояльцев, позволяет своим пациентам быть предоставленными самим себе, не решая большую часть их психических проблем. В конце концов, некоторых отпустят на свободу, и они будут жить в обществе, несмотря на то, что их не вылечили.

«Многие пациенты действительно перемолоты своеобразным миксером, который представляет из себя Лима, их умственные расстройства игнорируются переутомленным и безразличным персоналом», — об этом рассказали газете Плэн Дилер некоторые из бывших и нынешних пациентов этого заведения.

«Щедро раздаваемые лекарства придают даже самым жестоким пациентам видимость спокойствия», — подтверждают они.

Паритетная комиссия по аккредитации клиник (ПКАК), национальный орган, ответственный за их инспектирование, посчитал лечение, оказываемое пациентам Лимы, настолько неадекватным, что в августе прошлого года он отказался продлить временный сертификат, который был выдан годом ранее.

ПКАК, в частности, подчеркивает скромное количество личного состава учреждения, недостаточное для того, чтобы оказать индивидуальную медицинскую помощь, необходимую для более чем 90 % пациентов.

В 1974 году группа пациентов клиники штата, которая считалась самым жестоким и опасным учреждением в Огайо, запустила юридическую процедуру с требованием более гуманных условий и эффективного лечения их проблем.

Доказательства пренебрежительного отношения и жестокости были настолько удручающими, что судья Валински решил принять срочные меры для исправления ситуации и назначил адвоката из Толедо Джона Зарнецки, чтобы тот проследил за изменениями в клинике.

Генеральный директор Лимы Рональд Хаббард получил инструкции от вышестоящего начальства из Департамента психического здоровья штата, которое предписывало ему не общаться напрямую с Зарнецки.

«Все должно идти только через наших адвокатов», — заявил он.

Вторая статья появилась на следующий день:

ПАЦИЕНТЫ ИЗ ЛИМЫ ЗАЯВЛЯЮТ, ЧТО НЕ ПОЛУЧАЮТ НАДЛЕЖАЩЕГО ЛЕЧЕНИЯ.

Генеральный директор Хаббард оспорил достоверность заявлений своих пациентов. Просмотрев их медицинские карточки, он утверждает, что каждый из них ежедневно встречается с терапевтическим персоналом. Однако просмотр карточек, во многих случаях, не позволил ему определить, сколько времени персонал уделяет пациентам. И все же, большая часть времени, которое должно было приносить пользу, не использовалась для психотерапии. Дэвид Смит, например, проводит каждый день несколько часов, занимаясь зоотерапией — заботой о мелких животных.

Плэн Дилер опубликовала доказательства того, что врач назначает следующую встречу с больным лишь на свое усмотрение.

В третьей, и последней, статье Плэн Дилер, появившейся в киосках 19 августа, были раскрыты некоторые причины этих нарушений.

ПРОБЛЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КЛИНИКИ В ЛИМЕ ОБЪЯСНЯЮТСЯ ЕЕ МЕСТОПОЛОЖЕНИЕМ.

Многие руководители высшего звена государственной клиники Лимы соглашаются, что у заведения есть многочисленные недостатки. Однако они также заявляют, что настоящая причина этого кроется в местоположении клиники.

Директор Департамента психического здоровья, Тимоти Б. Мориц, признал, что многочисленные жалобы от пациентов по поводу отсутствия необходимой психотерапии в Лиме, возможно, имеют под собой основание, так как клиника страдает от нехватки квалифицированных кадров.

Он также признал, что некоторые члены медицинского персонала не соответствуют требованиям, которые предъявляются государством. К примеру, главный врач, Льюис Линднер — терапевт, то есть врач общего профиля, не имеет диплома психиатра.

Однако Мориц поддерживает назначение Линднера, который, по его словам, является настоящим врачом. «Мы выбрали доктора Линднера, и мы не хотим, чтобы его место занял другой врач. В этой должности будет только он, и никто другой».

Зарплата, которую предлагает государство, по словами Морица, не привлекает более квалифицированных сотрудников. Более всего он жалуется на то, что закон запрещает ему выплачивать психиатрам зарплату более 50 000 долларов в год, а эта сумма гораздо меньше того, что многие из них могут заработать в других организациях. Поэтому в Лиме нет такого количества высококвалифицированного персонала, как хотелось бы Морицу, и надзиратели, относительно малоквалифицированные, имеют большую власть.

В тот же день, в после обеда, пациент клиники под присмотром охранника отправился в город, чтобы сдать экзамены и получить диплом об окончании средней школы. Угрожая револьвером, он взял своего надзирателя в заложники. Когда заключенного заставили повернуть на Дейтон, он бесследно исчез.

— Никто из переведенных преступников больше никогда не войдет в эти двери, — сообщил администратор. — У нас семь побегов за три месяца!

Согласно телеграмме Ассошиэйтед Пресс, опубликованной Коламбус Диспэч в следующее воскресенье, один из сотрудников службы безопасности клиники, Роберт Рид, сообщил журналистам:

— В Лиме мы имеем дело далеко не с дураками. Они говорят, что они сумасшедшие, но на деле это умные ребята. Им не остается ничего другого, как сидеть целый день, обдумывая и отрабатывая свои планы.

Хаббард приказал немедленно усилить меры безопасности. Отныне пациентов должны были обыскивать при входе и выходе из корпуса.

Дневник Мэри

24 августа 1980 г. воскресенье

Билли вызвал меня этим утром. Он был совершенно опустошен и подавлен. В его голосе почти физически ощущалась тревога. Когда через несколько часов он вошел в комнату для гостей, то держал себя в руках. Он был в хорошем расположении духа — общаться с ним было сплошное удовольствие. Я превосходно провела с ним время. Билли сообщил мне, что события, произошедшие с ним с прошлого декабря, не сравнятся ни с одним воспоминанием из прошлого. Я настаивала, чтобы он объяснил, что имел в виду, но он отказался говорить об этом.

26 августа, вторник

Билли начал записывать показания пациентов об ужасном обращении, которому они подвергались в этой клинике. Сегодня он выглядел немного раздражительным.

29 августа, пятница

Я убедилась, что в этой клинике у детей Билли не было ни одной игрушки, с которой можно было играть, особенно у того, кто был слишком мал, чтобы дотянуться до ручки ящика. Поэтому в понедельник я принесла ему пластиковый мячик размером почти как мячик для софтбола. Я старалась найти игрушку, которая не вызовет много комментариев или издевательств. Сегодня Билли сказал мне, что кто-то играет с мячом, так как он нашел его на полу.

30 августа, суббота,

Билли оставался таким же всю неделю, скрывая от меня малейшие признаки того, что он сменил Обитателя. В воскресенье и понедельник он был в хорошем настроении, но во вторник пришел раздражительным и ворчливым. Сегодня он утверждает, что не спал уже три дня. Если бы он знал о причинах своей бессонницы, то он бы не сообщил мне этого. Билли рассказал мне, что на прошлой неделе они с Ленни сделали поддельную палочку динамита с фитилем, изготовленным из головок раздавленных спичек. Они зажгли фитиль и бросили свою фальшивую взрывчатку в середину комнаты, где было полно охранников, которые бросились на улицу, давя друг друга.

31 августа, воскресенье

Прошлой ночью Билли спал, как обычно, четыре часа. Отдохнув, он немного повеселел и объяснил, что из-за своего прошлого он, (как и его сестра Кэти), иногда внезапно впадал в гнев в ответ на невинное замечание ‒ только потому, что это выражение использовал Челмер, обращаясь к ним.

1 сентября, понедельник

Как это угнетает! Семь дней до возвращения в Афинский университет.

Билли рассказал мне, что способом идеального функционирования его множественных личностей является, по его мнению, устройство, в котором они могли бы объединиться в единое целое.

Процесс слияния неизбежно приведет к большим потерям, потому что части составляют больше, чем целое. Так или иначе, ему нужно будет установить систему надежного контроля над пятном, а также защиту от периодов путаницы.

Обитателям также нужно было найти способ больше не теряться во времени. Билли думал, что сможет организовать свое сознание таким образом, чтобы можно было решать конфликты, возникающие из-за противоречивых желаний и интересов разных членов семьи. Оказалось, что это фактически идеальное состояние для человека с множеством личностей. Недавно я думала о том же самом. Мне было бы очень жаль, если из-за слияния Билли потерял бы хоть малейшую частицу себя.

Билли сказал, что способность видеть мир глазами ребенка давала ему великолепные возможности, несмотря на то, что он не мог вытащить ящик из стола. В этом возрасте все кажется новым, все хочется узнать и открыть. Для него нет ничего обыденного или нормального, он замечает все мельчайшие детали так, будто видит их в первый раз, мелочи, которых другие не замечают, так как ко всему окружающему уже привыкли. И так он может делиться своими удивительными открытиями с остальными Обитателями.

Сейчас на его мяче есть следы от зубов, указывающие на то, что его кто-то покусал. Они напоминают укусы ребенка, но сделанные его зубами. Я спросила его, кто из детей не может дотянуться до ручки ящика. Он просто ответил: «Кому 4 года? Не Кристине».

4 сентября, четверг

Когда я пришла в 4 часа, Билли сказал, что у него серьезные проблемы и я должна вызвать полицию. Сотрудники безопасности сегодня утром провели рейд по всей клинике после того, как во вторник вечером нашли нож. Пациенты корпуса A узнали, что их будут обыскивать. Билли и некоторые другие заключенные вытащили свои вещи из ящиков и аккуратно разложили их на кроватях, чтобы надзиратели могли вести обыск, не переворачивая камеры вверх дном.

Вместо обыска они все разрушили. Они разорвали одежду Билли, раздавили его часы, когда те упали на пол. К счастью, они не тронули его бумаги. Самым возмутительным было то, что они уничтожили две красивые детские картины и разорвали на куски его рисунки. Билли был ошеломлен…

Он утверждает, что клиника находится на грани бунта.

После облавы Хаббард пришел осмотреть здание, в котором находится новый павильон. Пациенты облепили все окна и кричали ему: «Иди сюда, заходи, толстый сукин сын!», провоцируя его подойти ближе, чтобы они смогли его схватить. Конечно, Хаббард не подошел.

После обеда Билли отправился в ОТТ, где узнал, что ему не разрешили восстановить механизм часов своего деда, в наказание за вызов полиции. Он и Ленни кипели от злости. Они бросились уничтожать некоторые документы, а еще заблокировали противопожарное устройство. Катастрофа этого утра вызвала у Билли чувство безысходности. Он подавлен от ощущения бесполезности любых действий…

Вечная тема самоубийства обсуждается больше всего. Сегодня он бессвязно говорил о замысле покончить с собой, организовав все таким образом, чтобы его самоубийство было похоже на убийство, совершенное надзирателями ‒ акт, который шокирует общественность, чтобы заставить власти закрыть эту мерзкую тюрьму.

Я попыталась его убедить, что его смерть замнут, припишут его собственному безумию, и что лучший способ изменить этот ад — ‒ выжить, чтобы бороться. Но я попыталась сказать, что знаю, какие неимоверные страдания он испытывает в этих стенах, и как он страдал всю свою жизнь. И если он решит, что больше не сможет это выносить, я желаю ему обрести покой.

В 7 часов прибыл офицер полиции штата, и мне пришлось уйти.

Волна побегов вместе с разоблачающими статьями газеты Плэн Дилер оказали заметное давление на администрацию. Надзор стал более суровым, правила безопасности усилились, а наказания ужесточились.

Непрерывные обыски и нарастающая нервозность персонала убедили Аллена, что администрация что-то подозревает. Пациентов, зачинивших мятеж, внезапно перевели из зоотерапии.

Охранники избили нескольких заключенных в надежде выпытать, что они замышляют. Нескольких пациентов-рабочих бросили в карцер, ничего им не объяснив.

Прошел слух, что отделение трудотерапии скоро будет закрыто.

Аллен узнал от одного из сотрудников, что все уголовники, переведенные по программе Ашермана, были отправлены в тюрьму. Аллен заподозрил, что этими переводами Хаббард собирается избавиться от потенциально опасных лиц, которые взяли под контроль ОТТ и имеют влияние на пациентов и некоторых надзирателей.

Лидеры заключенных решили, что излишнее промедление ослабит их способность контратаковать и поставит под угрозу мятеж.

Хотя Аллен ничего не сообщил Мэри о плане мятежа, он посоветовал ей подготовиться к тому, что в следующий вторник ей придется покинуть свою съемную комнату и вернуться в университет. Он знал, что когда девушка навестит его в понедельник в 3 часа, учреждение будет закрыто.

Однако он хотел, чтобы Мэри участвовала в событиях с другой стороны ‒ чтобы она смогла засвидетельствовать то, что на самом деле произошло в Лиме.

Не объясняя причин, Аллен рассказал ей, что у Арни Логана появилась идея собрать показания пациентов, побывавших жертвами жестокого обращения. Эти подписанные заявления были спрятаны в маленький металлический ящик. Заключенные проложили внутренние стенки асбестом, который взяли на трубах отопления, чтобы защитить содержимое от огня, а затем запечатали ящик четырьмя металлическими полосками. Сверху на ящике Аллен написал: «Для полиции и ФБР». Содержимое этого ящика, объяснил он, позволит людям узнать, что условия содержания в Лиме были намного хуже чем то, что обрисовали статьи Плэн Дилер.

— Если что-то случится, со мной или с другими пациентами, если тебе помешают прийти ко мне в следующий понедельник, я хочу, чтобы ты передала журналистам сообщение. Что бы здесь ни произошло, скажи, чтобы они посмотрели содержимое металлического ящика.

16. Черный понедельник

Эта пятница была странной.

Утром прошло подозрительно спокойно, словно после всех этих месяцев организации и подготовки заключенные смирились с перспективой неизбежной смерти. Но уже через час недовольство стало брать верх. Необходимо было предотвратить преждевременное начало бунта.

Лидеры вносили последние поправки в план.

Аллен придумал кодовые сигналы на основе шахматных терминов. «Шах и мат № 1» означало, что двери успешно заблокированы. «Рокировка!» ‒ приказ Черной ладье (Заку) поменяться местами с Белым королем в зоотерапии. На каждом углу в коридорах стояли посты, передававшие сигналы серией свистков. После блокировки главного входа Аллен должен был свистеть пациенту, который находился в спортзале. Тот, в свою очередь, свистел наблюдателю корпуса № 22, а тот ‒ пациенту, караулившему вход к ОТТ, сигналившему постовому на лестнице, который, наконец, свистел парням в мастерской.

После каждого свистка караульный, отправивший сообщение, должен был оборонять свой пост.

В ночь перед пятницей «Три Партнера» закрыли столярку. Перед этим они разбили все печатные пластины в типографии.

Ранним утром 8 сентября, в Черный понедельник, Аллен и Ленни вошли в главный офис. Аллен взял телефон и позвонил в зоотерапию.

— Пешка королевы готова?

— Находится прямо возле меня…

Половина групп захвата расположилась в коридорах, пряча под рубашками ножи. Бойцы в библиотеке спрятали свое оружие в книгах.

Все были готовы.

Неожиданно в коридоре раздался оглушительный крик.

Появился один из лейтенантов-мятежников и схватил Аллена за руку:

— Идем! Там творится что-то странное! Реально странное!

Аллен, Ленни и Зак последовали к типографии за чрезмерно воодушевленным человеком. Он протянул им документы о работе предприятия за день, среди которых так же было письмо управляющего Рода с приказом о демонтаже этапных пунктов Лимы. Учреждение предполагалось закрыть, а здания передать уголовному департаменту Огайо и переоборудовать в тюрьму.

— Минутку! — воскликнул Аллен. — Если документы дошли до нас именно сегодня утром, это может означать, что администрация в курсе операции Черный Понедельник.! Возможно, это лишь ловушка, чтобы побудить нас отказаться от войны. Они ставят на то, что мы испугаемся рискнуть нашими жизнями, если Лима будет закрыта.

Аллен побежал к Арни Логану и попросил как можно скорее найти Толстяка Беккера. Если кто-то и мог расшифровать юридический язык этого документа, то только адвокат из тюрьмы.

В коридорах царило молчание, которое нарушали лишь социальные работники, приехавшие в местный офис. Они молча шли по центру коридора рядом друг с другом, держась спокойно, но настороженно, словно знали ‒ что-то затевается.

Вдруг в коридоре появился Толстяк Беккер с портфелем под мышкой, и подбежал к ним.

— Что здесь происходит?

Аллен протянул ему документ:

— Что это значит?

Беккер изучил его и задумчиво почесал голову.

— Судя по всему, Род приказал закрыть клинику.

— Я не верю в это, — сказал Аллен, — ни капли не верю!

— Ну хорошо, есть только один способ это проверить. Пойдем, сделаем несколько звонков на этаже.

Беккер поднял телефонную трубку и представился одним из работников.

Закончив разговор, он изменился в лице.

— Черт, они говорят, что вся администрация сейчас в Коламбусе. Я не знаю, правда ли это, но мы получим подтверждение только после обеда или еще позже. Если к ужину не будет никаких изменений, то это заявление ‒ блеф.

Аллен побежал в коридор. Он нашел пациентов зоотерапии, готовых сражаться, вооруженных шипами на ботинках, ножами в руках и огнетушителями у ног. Нужно было убедить их, что они должны отложить наступление хотя бы до второй половины дня.

Вопреки обычной процедуре, надзиратели не приказали пациентам собраться в своих корпусах на обед. Также странно, что телефон утром не звонил. Определенно, Хаббард и Линднер были в курсе операции «Черный Понедельник».

В 14.40 на лестнице раздался голос доктора Линднера.

Он хотел встретиться с Уильямом Миллиганом.

— Что тебе нужно, хуйло? — ответил ему Зак. — Билли никуда не пойдет! Ты никого не схватишь!

— Подожди минутку, — сказал Аллен. — Что происходит?

— Мы хотим, чтобы вы спустились к нам, Миллиган! — прокричал Линднер.

— Тогда почему бы нам не встретиться в середине коридора? Если одна из ваших горилл собирается прыгнуть на меня сверху, я хочу, чтобы были свидетели.

Три пациента, вооруженных ножами, спрятанными в брюках, проводили Аллена в коридор. Линднер и Хаббард оставались за сеткой безопасности.

— В этом нет необходимости, мистер Миллиган! — бросил ему Хаббард. — Кажется, вы так напугали людей, что сегодня после обеда они не хотят идти работать. Хотите обсудить это?

— Только не с тобой, толстая ты свинья! — парировал Аллен.

Один из пациентов, сопровождающих Билли, вытащил нож, затем быстро засунул его за спину. Линднер наверняка видел оружие, но он не проронил ни слова. Несомненно, врач знал, что этот пациент убьет его, не мешкая ни секунды.

— Губернатор приказал доктору Морицу закрыть Лиму и передать помещения исправительной системе. Я надеюсь, что теперь вы довольны.

— Ложь! — бросил Аллен.

Линднер отвел глаза в сторону.

— Поверьте, я тоже хочу, чтобы так и было! — ответил он, прежде чем покинуть коридор в компании Хаббарда.

Четыре охранника остались за дверью.

Аллен, неспособный определиться, где правда, а где ложь, почувствовал, как подступает тревога.

Вдруг Ленни побежал вниз по лестнице с радиоприемником в руке, крича:

— Послушайте, черт вас побери! Послушайте!

Директор Департамента психического здоровья, Тимоти Б. Мориц, сообщал о закрытии Лимы.

Они замолчали, застыв от удивления, вопросительно глядя друг на друга.

— Это же значит, что всех нас увезут отсюда! — воскликнул Ленни.

Зак заулыбался.

— Ну, лично я не пожалею об этом!

— Наверное, они узнали о войне. Кто мог проболтаться?

— О-о-о — протянул Аллен. — Мы в дерьме!

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Зак.

— Я хочу сказать, что нужно отменить атаку как можно скорее! Я боюсь, что будет слишком поздно отводить войска.

«Три Партнера» бросили клич пациентам собраться в самой дальней части коридора.

— Послушайте, вы должны избавиться от своих ножей, — объявил им Ленни. — Отнесите оружие в мастерскую ОТТ. Мы разберем его на части.

— Э, подождите-ка!

— Что происходит?

— Я не отдам мое оружие! Я хочу заколоть надзирателя, как ты учил!

— Успокойтесь, парни! — вмешался Аллен. — Боже мой, да у вас больше нет повода для смерти!

Было нелегко убедить заключенных отказаться от этой войны. Они слишком долго ждали ее.

— Все закончилось! — настаивал Аллен. — Послушайте меня, черт побери: все окончено! Они закроют Лиму! Мы победили!

— А это также значит, что они наймут новый персонал, — подчеркнул Зак. — Эх, даже в тюрьме будет лучше, чем в Лиме!

Воцарилась тишина.

Заключенные переваривали новость.

Затем все заведение словно взорвалось. Пациенты прыгали от радости, танцевали в коридорах, переворачивали всю мебель, которая не была прибита к полу или стенам. Грохот разбитых стекол прерывался победными криками.

Больше никаких репрессий, никаких методов, достойных самого Гестапо!

И, так как каждый из них знал, что пенитенциарная система и так переполнена и не смогла бы принять столько новых заключенных, пошел слух о досрочном освобождении и переводе в государственные клиники. Говорили даже об отмене наказания для пациентов, которых не считали опасными.

Когда до пациентов доходила эта новость, их тоска сменялась полнейшим ступором, а затем ‒ облегчением. На лицах появлялись улыбки.

Вдруг по громкоговорителю зазвучал голос директора Хаббарда, приказывающий пациентам зайти в корпуса.

Аллен посмотрел на часы ‒ 16:00. Они опаздывали уже на час. Но ни охранники, ни надзиратели так и не появлялись.

«Три Партнера», спускаясь по ступенькам к своему корпусу, столкнулись с заключенным по прозвищу Королевская Пешка, который в одиночестве продолжал нести вахту, держа вместо щита крышку от мусорки. Испуганный караульный готов был кинуться на прибывших.

Когда он узнал, что происходит, то рассердился:

— Бардак! Мне никогда никто ничего не рассказывает!

Когда пациенты вошли в корпус, повсюду господствовало спокойствие. Персонал по безопасности не проводил никаких досмотров, не опустошил ни одну камеру. Кажется, они не сомневались, что пациенты готовятся сдать оружие.

Проникнув в свой корпус, Аллен наткнулся на надзирателя.

— Здравствуйте, мистер Миллиган. Как прошел ваш день? Хорошо?

18 сентября 1980 года Плэн Дэйлер обьявила, что федеральный судья Николас Валински официально подтвердил: закон позволяет пациентам Лимы отказываться от дополнительного лечения лекарствами.

В «Период ожидания», во время которого, как он думал, доктор Линднер организует его перевод в Афины, Аллен приобрел привычку будить до завтрака зомби из своего корпуса. Если приходилось ждать, пока этим займутся надзиратели, то зомби опаздывали в столовую, а он опаздывал в ОТТ.

Утром, в понедельник 22 сентября, одевшись и почистив зубы, Аллен услышал, как на весь коридор заорали: «За стол!»

Большинство зомби уже привыкли подниматься, когда слышали этот крик. Чтобы вывести остальных, Аллену приходилось идти от камеры к камере и тащить их за руку или за ногу до самого коридора. Он знал, что как только они выйдут из комнаты, то смогут сами найти дорогу до зала.

Аллен отправился в столярную мастерскую.

Он обнаружил в углу одиноко сидящего Пэпи Мэссинджера, крепко сжимающего чашку кофе. Старик всегда был слаб умом: он так и не научился читать.

— Что-то не так, Пэпи?

— Они собираются отправить меня в Лукасвилль, пока штат не найдет в округе приют, чтобы меня пристроить. Доктор говорит, я никогда не смогу обслуживать себя сам.

— Конечно же, ты можешь сам о себе позаботиться! — Воскликнул Аллен, сев рядом со стариком. — Ты хорошо здесь работаешь. Ты серьезный парень и прекрасный столяр.

— Они правда закроют клинику?

— Да, так говорят.

— Я буду скучать по Лиме.

— Что?! Ты правда будешь скучать по этой дерьмовой дыре?

— Не по этому месту. По людям. Я еще никогда не встречал людей, подобных тебе и твоим приятелям. До вас никто никогда не пытался мне помочь. Раньше у меня никогда не было приятного повода, чтобы просыпаться утром.

Он обвел взглядом мастерскую, и движением подбородка указал на конвейер.

Никто больше не сделает для меня ничего из того, что сделали вы.

Аллен положил руку на плечо Мэссинджера.

— Эй, Пэпи, ты легко найдешь друзей! Старайся только не забиваться в себя. Выйди из комнаты и поговори с людьми. И ты увидишь, что тех, кто хочет тебе помочь, гораздо больше.

Аллен знал, что он кормит старика сладкой ложью. Пока у пациентов было, за что бороться, был общий враг, пока они готовы были умереть, чтобы улучшить условия жизни, ‒ их объединяла внутренняя солидарность. Но теперь, как только эта война оказалась бесполезной, как только оружие бунтовщиков превратилось в куски дерева и металла, снова стало господствовать старое правило «каждый за себя».

Энтузиазм и динамизм, царивший в мастерской ОТТ, исчез.

Весь день Аллен работал за шлифовальным станком. Его волнение росло. В следующие месяцы он мог оказаться в тюрьме, но с тем же успехом его могли бросить из одной лужи дерьма в другую. Он не позволял себе думать о вероятном возвращении в Афины. Но мысли об этой вполне реальной возможности не оставляли его.

В 15:00 Ленни собирался закрыть мастерскую, как делал ежедневно. Повернувшись к окну в двери, он сообщил Аллену:

— Билли, у нас недостает одного человека.

— О чем это ты?

— Что-то не сходится. У нас не хватает работника!

Аллен ощутил странное предчувствие.

— Ты посчитал Мэссинджера?

— Нет. Когда я видел его в последний раз, он пил с тобой кофе.

— Я видел его позже, — вмешался Зак. — Он работал на ленточной пиле, на сборочной линии. Он говорил, что нигде в мире о нем так не заботились.

— Черт!

Аллен бросился к ленточной пиле.

На рабочем столе он нашел отрезанную руку.

Кровавый след тянулся к сушильне.

— Хоть бы он был еще жив! — взмолился он. — Пожалуйста!..

Но когда он открыл сушильную комнату, то обнаружил на полу окровавленное тело Пэпи Мэссинджера.

Следующим утром в отделении трудотерапии все говорили только об одном ‒ самоубийстве Пэпи Мэссинджера.

— Интересно, кто придет на его похороны? — сказал Ленни.

— Он покончил с собой потому что думал, что никому не нужен. Ему казалось, что ему больше нечего ждать от жизни, — пояснил Аллен.

— Хорошо бы, если б нам разрешили включить музыку на его похоронах. Как думаешь, это будет уместно?

Аллен помотал головой.

— Его положат в общую могилу, вот и все. Пэпи был здесь чужой. Никто не станет организовывать музыку на его похоронах.

— А я думаю, музыка не помешает… — объявил Ленни задумчиво.

— Даже не надейся! — отрезал Зак.

— Есть разные стили похоронной музыки, — вмешался Аллен. — Все зависит от предпочтений человека, которого хоронят.

— Черт возьми, а кто-нибудь хоть догадывается, какую музыку любил Пэпи? — спросил Зак.

Аллен задумался.

— Я знаю, какую музыку он любил больше всего.

Он протянул руку и включил ленточную пилу.

Аллен опустил голову, когда двигатель и лезвие начали вращаться, издавая пронзительный гул. Зак запустил шлифовальный станок. Друг за другом, пациенты ОТТ включили четырнадцать машин в мастерской в честь Пэпи Мэссинджера.

Они стояли молча и неподвижно посреди грохота, от которого дрожал пол у них под ногами.

Ленни Кэмпбелл сообщил Аллену, что ему осталось сделать в ОТТ лишь одно, прежде чем его отправят в тюрьму.

— Я верну должок Барбекю на Колесах.

— И как ты собираешься это сделать?

— Ты же шаришь в электричестве, Билли. Ты мог бы догадаться.

— Раньше бы я понял. Но теперь ‒ нет.

Томми ощутил жуткий стыд за то, что не смог избежать электрошок.

Аллен посмотрел в окно. Зловещий фургон припарковался внизу у стены.

— Мы не сможем избавиться от этой дряни, — утверждал Зак. — Они договорились, что в случае жалобы и последующего расследования, им не останется ничего, кроме как переставить фургон. Нет фургона, нет доказательств. Когда они засунули Джо Мэйсона под электрошок, его адвокат подал жалобу, и пришли федералы. Но они ничего не нашли. Один из горилл увез Барбекю в город и поставил его на парковке у супермаркета.

— А если мы выведем фургон из строя, чтобы они не смогли перевезти его в другое место?

— Да, это было бы идеально, — ответил Аллен. — Может, сделаем зажигательную бомбу и спустим ее на веревке?

— Не думаю, что это сработает. Я это уже долго обдумываю, но после того, как тебя подвергли пыткам, Билли, я решил отплатить им их же монетой, в той или иной мере. И я знаю, как.

— Правда? Ты расскажешь нам о своей задумке?

Ленни показал пальцем на окно.

— Что вы видите внизу, вдоль стены, рядом с нашим окном?

— Ничего, — ответил Зак.

— Водосток, — сказал Аллен.

— И из чего он сделан?

— В этом старом здании все водостоки медные.

— А грузовик стоит у стены, прямо рядом с водосточной трубой! — проговорил Зак.

Аллен нахмурил брови. Возможно, до электрошока Томми мог бы осмыслить эти наблюдения, но он не понимал, куда клонит Ленни.

Тот взглянул на часы.

— Один из парней Арни Логана скоро будет выносить мусорные баки из зоотерапии. Скажете, когда увидите его, ладно?

Аллен расположился на окне, чтобы следить за входной дверью. Ленни надел резиновые перчатки, затем вытащил два длинных изолированных провода из шкафа в мастерской. Потом он открыл дверь электрощитка, который обеспечивал энергией станки, и соединил верхние кабели с предохранительной коробкой.

— Парень Логана идет! — воскликнул Аллен.

Он внимательно наблюдал за пациентом-мусорщиком, который вытолкал свою тележку во двор, а затем беспечно направился к фургону.

— Он направляется к Барбекю.

Аллен видел, как этот человек прошел за машиной, будто не увидел входную дверь. Приподняв подол рубашки, он размотал что-то похожее на длинную красную веревку, обмотанную вокруг его живота.

— Черт! Это же кабели питания, которые должны были подавать электричество на входные решетки!

Аллен описывал Ленни, как пациент закрепил один из концов кабелей к амортизатору перед фургоном, а другой к водосточному стояку.

Разбив форточку молотком, Ленни схватил свободные концы кабелей, переплетенных в электрощитке, а затем вытянул руки за решеткой по направлению к водостоку.

— Давай назад! — приказал он. — И передавай привет Барбекю!

Когда кабели соприкоснулись с водостоком, сильнейший удар тока прошел до фургона, разливаясь по всем трубам. Свет потускнел, так как электричество со всего здания с громким жужжанием уходило в кабели.

Ленни убрал их от водостока и отошел от окна.

— Черт возьми! — радостно воскликнул Аллен. — Дайте мне вдохнуть этот запах горелой резины! Тебе удалось расплавить все четыре шины. И внутри Барбекю должно быть тоже все в отвратительном состоянии!

Другие пациенты, прилипнув к окнам, начали вопить от радости. Все казармы вскоре наполнились счастливыми криками заключенных и грохотом разбитых стекол.

— Единственное, о чем можно пожалеть, — грустно сказал Аллен, следя взглядом за разлетающимися перьями, — так это то, что ты убил током целую стаю голубей.

17. Последние дни Лимы

Теперь, когда войны не предвиделось, Мэри решила не возвращаться в Афины, вопреки желанию своих родителей, которые пытались заставить ее продолжить учебу. Она не решалась уехать в университет, так как каждое мгновение, проведенное вместе с Билли, озаряло ее жизнь, наполняло ее волнением, смягчало депрессию. Девушка решила оставаться в Лиме, пока его не переведут, а потом переехать туда, куда его отправят, где бы это ни было. Она будет помогать Билли всем, чем сможет, она будет рядом с ним. Она никогда не думала об этом факте, как о подтверждении ее любви.

Ей и в голову не приходило произнести хоть слово о том, что она к нему чувствует.

Дневник Мэри

7 октября, вторник

— Запиши, — сказал Аллен. — Мы отдали ему его хлеб, но он был мокрым.

— Что ты этим хочешь сказать, если не считать намека на Библию?

— Мы сделали новый крест для часовни из сосны и красного дерева. Намного красивее того, который мы унесли, когда нам нужна была древесина.

10 октября, пятница

Капеллан утверждает, что произошло чудо, что по велению Бога в часовне появился новый превосходный крест.

11 октября, суббота

Мне позвонил Алан Голдсберри. Он хотел сообщить что штат Огайо отослал Билли счет за его лечение и госпитализацию в центр психического здоровья в Афинах и в Лиме. Они надеялись, что Билли заплатит им деньгами, которые он получил за рисунки.

Вот отрывок из письма Билли, которое он отослал своему адвокату и попросил меня его напечатать.

«11 октября 1980

Дорогой Алан

Обсудив с Мэри ваш последний телефонный разговор, я решил лично описать Вам мое финансовое положение, чтобы в дальнейшем не было подобных недоразумений.

Я хочу ясно дать понять: я скорее отрежу себе ногу, чем дам хоть один цент штату. Меня обворовали в центре психического здоровья в Афинах (причем апелляционному суду было на это наплевать) для того, чтобы запереть меня потом в эту сторожевую башню, где я не получаю никакой психиатрической или терапевтической помощи. Меня закрыли здесь, чтобы я сгнил. Моя враждебность по отношению к штату глубоко оправдана.

В этих условиях у меня нет причин проявлять „доверие“ к людям, причинившим мне больше зла, чем кто-то другой на земле, за исключением Челмера. На мой взгляд, этот счет за лечение ‒ не что иное, как узаконенное вымогательство. Я не допущу этого. И угроза возвращения в тюрьму меня уже больше не пугает.

Меня осмеяли, мне угрожали, меня ограбили под предлогом защиты, обманули физически и психологически, выставили на посмешище, мною манипулировали, избивали, глумились и унижали. Меня обманывали, на меня плевали и пытались промывать мозги. Мою семью и моих друзей преследовали. Мэри в марте того года попала под рэкет. Если вы видите хоть одну причину, чтобы я проявлял „доверие“, то назовите мне ее, пожалуйста.

Алан, большая часть вреда, который мне здесь причинили, необратима.

Вы можете представить себе, как это ‒ бояться уснуть? И не знать, проснетесь ли вы утром; не знать, убьет ли вас ночью ваша же часть? Быть неспособным доверять самому себе ‒ разве это просто? И знать, что шансы на выздоровление ‒ один на миллион?

Черт, в моем положении я даже не уверен в том, что хочу лечиться…

Алан, я устал от всех этих юридических битв, которые никогда не выиграть. Борьба со всем миром обходится нам обоим очень дорого, как финансово, так и психологически. Я думаю, что это последний бой и если мы проиграем, мы избавимся от войны навсегда.

Меня удерживает только тоненькая ниточка. Очень хрупкая.

Билли».

12 октября, воскресенье

Вот уже четыре дня Билли удается сделать так, что надзиратели не входят в комнату дневного пребывания. Он заключил с ними договор. Он ничего не будет рассказывать о взятках и других незаконных мерзостях, которыми они будут продолжать заниматься, пока не войдут в комнату дневного пребывания. А это означает, что не будет больше выговоров и дисциплинарных взысканий, ограничений, принудительных заседаний в течении этих четырех дней.

Пациенты пользуются вновь обретенной свободой.

Билли объяснил троим из них, как делать самогон, начиная с пакетов для катетера и прочего, сам он больше не захотел участвовать в этом. Он попросил в следующее посещение принести шахматы, чтобы научить меня играть.

16 октября, четверг

Так как персонал ОТТ должен сегодня отправиться в Коламбус, то ОТТ сегодня не будет работать. Я приехала в 13.30, и Билли сразу же расставил фигуры на доске, чтобы учить меня игре.

— Я не очень понятливый ученик, — предупредила я.

— Послушай, я научил играть многих из моих обитателей, и мы часто играем друг с другом в мыслях. Шахматы ‒ это прекрасная дисциплина для развития ума. Это очень важно ‒ держать ум в напряжении.

— Почему?

— Чтобы он не превратился в мастерскую дьявола.

— Не надейся, что я смогу играть быстро. Я должна подумать, прежде чем начать переставлять пешки.

— Все в порядке. Мне нравятся длинные партии.

Я раздумывала над каждым движением.

— Ну и? — сказал он (очевидно, ему все-таки не хватало терпения).

— А я и правда поверила, что ты любишь длинные партии.

— Это так. Я хотел сказать, партии, которые длятся один-два часа.

— И это ты называешь длинными?

Подумав около 45 минут над моим пятым ходом, я в конце концов решила не передвигать ни одной фигуры, чтобы позволить нейтрализовать атаку Билли.

— Ну и?

— Я не хочу ходить

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне нет никакого смысла ходить.

— Но ты должна ходить, таковы правила игры! — настаивал он.

— Никто не может заставить меня делать то, чего я не хочу. Я отказываюсь ходить!

Он рассмеялся до слез. В 16.45, не выдержав больше, он начал играть за себя и за меня, передвигая каждую фигуру меньше чем через две минуты. Меняясь местами, он пускался в подробные комментарии об общем положении, используя саркастические замечания по отношению к своему «противнику».

Я спросила себя ‒ не так ли он играет в шахматы мысленно?

Через некоторое время он снова заставил меня участвовать в игре, но после того, как я слишком долго раздумывала над моим вторым ходом, он сбил щелчком своего короля.

— Ты выиграла, — сказал он. — Я прекращаю эту партию.

— Я знала, что все, что мне нужно было делать, это ждать, когда ты сдашься.

Он пробурчал в ответ что-то невнятное.

— Послушай, ты можешь позвонить Голдсберри и попросить его узнать, когда меня отправят в тюрьму округа Франклин, чтобы пройти комиссию, и кто будет меня сопровождать? Я должен подготовить детей к тому, что они проснутся там в новой камере. Я не хочу, чтобы они испугались или что-нибудь натворили.

27 октября, понедельник

Подводя итоги двух последних недель, мне кажется, что распадаясь Билли старается избежать стресса, вызванного периодом ожидания. Он все чаще ведет себя, как отдельные личности, с меньшим слиянием. Сегодня я присутствовала во время проявления этого. Казалось, что Билли Д. терял своих компаньонов, по крайней мере, время от времени. А потом были эти поразительные контрасты, когда он переходил от Учителя к очень инфантильному Билли, или от Аллена, уверенного в том, что его перевели в Афины… к совершенно раздавленному Билли, который с трудом мог думать.

Когда снова появился Учитель, я решила спросить его, каково ему распадаться на личности, а потом снова приходить в себя.

— Это похоже на то, когда ты выходишь из автобуса после длительного путешествия в компании невыносимых туристов.

— Но тогда почему ты разделяешься? Почему бы всегда не оставаться одним целым?

— Ты же понимаешь, что синдром множественных личностей неизлечим. И так я помогу врачам лучше понять пациентов, которые живут с несколькими личностями.

— То есть ты сдаешься? — спросила я в ответ. — Принимаешь эту проблему?

— То, что некоторым людям кажется недостатком, может быть на самом деле большим достоинством.

— Я никогда не смотрела на вещи таким образом.

— Когда ты разрушаешь механизмы, которые личность разрабатывала очень старательно и точно, чтобы защищаться, ты делаешь ее уязвимой, готовой уступить любой агрессии… Личность впадает в депрессию, потому что не знает, как реагировать на свое новое состояние. Врачи должны не снимать защиту с множественных личностей, а обеспечить им защиту более эффективную и более легкую в управлении. Но так как сейчас это вряд ли возможно, СМЛ неизлечим.

— Это очень пессимистично, — заметила я.

— Нет, не обязательно. Скажем так, что если личность, пораженная СМЛ, однажды захочет вылечиться, то она должна вылечиться сама.

Как и просил меня Билли, в этот вечер я позвонила Голдсберри. Ему еще не удалось узнать дату прохождения комиссии. Прокурор Белинки не сможет представлять дело Билли в суде, сказал мне Голдсберри, но он будет работать с адвокатом, который этим займется. По словам Белинки, Департамент психического здоровья Огайо все еще не решил, куда отправить Билли, если судья даст согласие на перевод. Белинки предложил Центральную психиатрическую клинику Огайо (ЦПКО) или даже новый Центр судебной медицины в Дейтоне.

Билли никогда не говорил мне, кто он такой, и сегодня это меня действительно тревожило. Я чувствую себя обманутой, раздраженной и обеспокоенной мыслью, что если бы Билли вдруг умер, я бы даже не знала, с кем из его Обитателей я провела около четырех месяцев. Я тысячу раз пыталась объяснить ему, что мне очень нужно знать, с кем я разговариваю, но он пропускал это мимо ушей. Я не ставила целью заставить его нервничать или управлять им; но я хочу, чтобы он понял, как это важно для меня…

Я спросила Билли, есть ли, по его мнению, смысл жизни. Он отвечал:

— Нет. Люди ‒ ничто иное, как биологическое оружие.

Это выражение он позаимствовал у меня (а я услышала его в сериале Star Trek). Однако он думает, что люди должны учиться всему, что видят вокруг себя, и передавать это знание своим потомкам.

Главный вопрос, на который он хотел бы найти ответ, заключался в следующем: «Почему я здесь? Почему мы здесь?» Мы должны вступить в контакт с другими разумными существами, чтобы обмениваться знаниями. Открытие, сделанное землянами ‒ может быть, это именно то, что необходимо другим сущностям, чтобы ответить на Главный Вопрос. К тому же, если люди сделают Землю непригодной для жизни, им придется переехать на другую планету, чтобы продолжить свои поиски знаний.

Я много раз спрашивала у него, стоят ли эти поиски знаний того, чтобы мы переносили все муки человеческого существования. Он признался, что нет, но все-таки думает, что наш долг заключается в поиске.

Я понимаю, что его представления о жизни более здравые, чем мои.

31 октября, пятница

Сегодня Билли показался мне более цельным, чем в начале недели. Кажется, он вернулся в то состояние, в котором находился до октября, но мне сказал, что настроение у него мрачное. Он и парни из ОТТ сегодня утром долго вспоминали свою неудачную войну.

Билли признался мне, что его очень беспокоит то, что он повел людей убивать. Однако в глубине души он убежден, что это было необходимо…

2 ноября, воскресенье

Этим утром в 8.30 мне позвонил Билли. Вернувшись в свой корпус он увиедел, что сотрудники упаковывают все его вещи. Ему сообщили, что в понедельник утром его переведут в тюрьму округа Франклин. Там он останется до тех пор, пока не пройдет комиссию по пересмотру наказаний. Его вещи останутся в камере хранения на пропускном пункте, пока не станет известно, покинет Миллиган Лиму или вернется в свой корпус. Он хотел, чтобы я сообщила всем о его ситуации и пришла завтра в клинику забрать некоторые его вещи. Билли выглядел встревоженным; он сказал, что в данный момент он не совсем цельный: беспокоится о том, что случится, если кто-то другой проснется в тюрьме и запаникует, оказавшись запертым в камере, не зная, что это только на несколько дней.

3 ноября, понедельник: КАТАСТРОФА!

Департамент Психического здоровья решил перевести Билли в Центр судебной медицины Дейтона. Дейтон ‒ новая психиатрическая клиника, построенная для того, чтобы заменить психиатрическую клинику в Лиме. С самого открытия в мае прошлого года, до Билли доходили ужасные слухи о ней. Видимо, администрация Лимы думает, что прокурор Джеймс О' Грэди не будет возражать против его перевода в Дейтон. Таким образом, они смогут без проблем избавиться от Билли. Кроме того, так как речь идет о внутреннем переводе в аналогичную структуру, то прохождение комиссии не потребуется.

Я приехала в клинику в час дня. По причине перевода этим утром Билли был одет в костюм, и его ожидал полицейский фургон, но Хаббард был против его отъезда. Он объявил: «Миллиган никуда не поедет!». Билли в растерянности потребовал, чтобы ему объяснили происходящее. В конце концов, персонал клиники сообщил ему, что его переводят в Дейтон.

Когда мы увиделись, его лицо было жутко спокойным, но руки дрожали, а пульс был, наверное, больше ста тридцати ударов в минуту. Он казался уникальной личностью, которую я не встречала раньше. Я назвала его «M». Казалось, он абсолютно уверен, что все кончено. «M» сказал, что не испытывает злости к доктору Линднеру, но злится на самого себя за то, что был так наивен, поверив ему. На самом деле, не только «M», но и два других приняли за чистую монету слова Линднера. Рейджен никогда не доверял директору клиники ‒ он хотел воткнуть ему нож в спину. «M» потребовал, чтобы Голдсберри оставил любые попытки отправить его на комиссию.

— Я уезжаю, — заявил он мне. — Решение принято единогласно.

Он хотел сказать, что все обитатели собираются погрузиться в сон.

Я старалась убедить его, что слишком рано делать выводы, что администрация еще не приняла окончательного решения, и что даже еще не известно, действительно ли ему отменили прохождение комиссии.

Он мог разрушить себя из-за пустяка, не приняв во внимание доводы, которые вселяли надежду в этой ситуации. Мои аргументы не произвели на него никакого впечатления. Он решительно был настроен на то, чтобы с этим покончить.

Ужасное чувство тоски и грусти охватило меня при мысли о том, что я навсегда потеряю Билли. Я заплакала, потом пыталась смотреть телевизор, но мне не удалось сосредоточиться на событиях, происходящих на экране.

Мне требовалось находиться в компании других людей, но рядом со мной не было ни одного друга.

На следующий день вместо личности «M» вновь вернулся Билли. Он долго потирал лицо ‒ я знала, что это жест один из его способов бороться с тоской. Я видела, как ему плохо. Казалось, что он испытывает невыносимую муку.

В то же время ему нужно было концентрироваться, чтобы не потерять контроль над собой, оставаться на пятне и убедиться в том, что его отъезд проходит нормально.

— Скоро я уеду, — сказал он мне. — Остается совсем немного времени.

Я поняла, что он ориентируется на свои внутренние часы. Постепенно он угасал и уже не мог контролировать процесс.

— Если мне немного повезет, то я никогда не увижу Дейтон.

— Ты его увидишь, — заверила я его, — даже если ты не будешь об этом думать.

Он кивнул.

— Когда ты не на пятне, то продолжаешь думать; но словно во сне, точно мертвый. Я не знаю, на что буду похож снаружи, когда все уснут. Но я не верю, что в этом состоянии мы долго просуществуем.

Из этих и последовавших за ними слов я поняла, что один из его Обитателей может проснуться и покончить жизнь самоубийством.

Билли передвинул стул и сел напротив меня.

Глядя мне прямо в глаза, он сказал:

— Я не хочу больше, чтобы ты меня навещала. Не хочу, чтобы ты видела, как я превращаюсь в овощ.

Он взял мои ладони и сжал их, будто это был последний раз, который мы проводили вместе.

— Я люблю тебя и не хочу тянуть за собой в ад.

— О! Билли! Но разве ты будешь страдать?

— Нет… Когда мы уснем, это будет похоже на то, что мы все умерли. Но тебе будет слишком больно наблюдать за этим отсюда. Ты должна начать новую жизнь, Мэри. Одна. Я не могу увести тебя за собой в тюрьму.

— Но я могу быть нужной тебе! Я буду посредником между тобой и Дэниелом, буду передавать тебе записи и новости.

Он кивнул головой.

— Я не могу оставить тебя прямо сейчас! — настаивала я. — Мы же не знаем, когда они тебя переведут.

— Нет. Мы должны попрощаться сегодня.

Я подавила слезы, которые стояли у меня в глазах, чтобы он не видел, что я плачу.

— Я хотела провести с тобой всю мою жизнь, Билли!

— Я тоже, Мэри. Но сейчас это невозможно.

— Даже не думай, что время, проведенное с тобой ‒ это время страданий. Как раз наоборот. Единственное, что для меня было важным ‒ это быть вместе с тобой.

Меня терзала мысль о том, что я должна с ним расстаться, но я видела, что решение было принято. Он ужасно страдал, но мои визиты только усугубят существующее положение.

Я знала, что рано или поздно нам нужно будет сказать друг другу «Прощай», и что Билли ненавидит прощаться. Я только хотела, чтобы наши последние моменты вместе выглядели достойно.

Я не хотела каждый день тащиться в зал для свиданий, если это не радовало его, а мое присутствие только отягощало его. Я знала, что должна принять его решение, но безнадежно пыталась сказать еще что-нибудь, чтобы он остался рядом со мной хоть несколько минут.

У нас было столько всего сказать друг другу ‒ для этого не хватило бы и целой жизни ‒ и так мало времени для этого.

Билли заплакал. Я впервые видела его слезы.

Мне стало стыдно оттого, что я не плачу.

— Я знаю, что тоже заплачу, — сказала я ему, — но я верю, что со мной еще не все случилось из того, что должно случиться.

Мы крепко обнялись и долго стояли так, прижавшись друг к другу изо всех сил

— Спи спокойно, — сказала я ему.

— Береги себя, Мэри.

— Я была бы рада сказать тебе то же самое. Приятных снов, полных любви.

Перед тем как уйти, я долго рассматривала комнату свиданий. Я знала, что больше никогда не увижу ее. Билли стоял, и ждал, чтобы пройти через металлоискатель.

От грусти и тоски, накопившихся во время прощания, мне казалось, что я сейчас взорвусь. Вернувшись к себе в комнату, я поняла, что больше не могу прятаться в ней, будто в маленьком платяном шкафу. Мне нужно было почувствовать присутствие других людей. Не разговаривать с ними, а просто побыть рядом.

Я спустилась в холл гостиницы, чтобы делать записи в дневнике среди людей, которые смотрели телевизор.

Все закончилось тем, что я расплакалась, ‒ когда поняла, что забыла сказать Билли, как люблю его.

Часть II. Тайна

1. Дейтон

Новый Центр судебной медицины в Дейтоне производил неоднозначное впечатление. Здесь не было сторожевых вышек, и центр скорее походил на жилой комплекс, нежели на психиатрическую клинику повышенной безопасности. Тем не менее, двойная зарешеченная ограда, высотой в шесть метров с колючей проволокой по периметру, довольно резко напоминала об истинном назначении этого учреждения.

Коллеги из государственной клиники предупредили сотрудников безопасности нового учреждения, что первые пять пациентов, переведенные из Лимы, среди которых находился и Билли Миллиган, являются опасными душевнобольными, способными на убийство.

Руководители Департамента психического здоровья Огайо прекрасно знали, что более человечного директора подобного учреждения, чем нынешний молодой начальник Аллен Вогель, не найти. Вогель заявил своим служащим, которые еще не совсем привыкли к новому зданию, что он хотел бы создать в новой клинике атмосферу, кардинально отличающуюся от Лимы. Пациентам разрешат подходить к надзирателям и задавать им вопросы, на которые те должны будут вежливо отвечать.

Первое терапевтическое отделение состояло из четырех человек: школьного учителя(руководитель), психолога, молодого социального работника и старшего медбрата. Они должны опросить пациентов, каким видом деятельности они хотели бы заниматься и убедить вновь прибывших, что их соображения интересуют администрацию.

Вогель убедил персонал в том, что главное предназначение клиники ‒ это оказание терапевтической помощи. Меры безопасности он считал неизбежным злом и планировал свести их к минимуму.

Коллеги Алана Вогеля смеялись за его спиной.

Миллиган и четверо других пациентов, переведенных из Лимы, были первыми «гостями» новоой клиники-тюрьмы, а Билли был первым из них, кто переступил через его порог. Мэри, благодаря неимоверным усилиям и мольбам, все же удалось убедить Миллигана не предпринимать радикальных и решительных мер, до того как он не увидит новое заведение и лично не убедится в достоверности услышанной до этого информации.

Дейтон оказался таким же ужасным как Лима.

Томми проснулся, хлопая глазами, удивленный, что еще жив. Очевидно, ему дали отсрочку ото «сна». Без сомнения, его вызвали в пятно, чтобы он оценил систему безопасности новой клиники. Охранники, одетые с иголочки в новую униформу ‒ белая рубашка, черные брюки, значок (вылитые полицейские Коламбуса) ‒ привели Томми в здание и сняли с него наручники. Ему оставили только одежду. Личные вещи будут храниться на складе до тех пор, пока не решат, что из них ему можно взять с собой.

Камера Билли размером 2,5 на 3 метра находилась в корпусе Б. Из мебели и бытовых предметов были лишь раковина, туалет и шкаф. Простыни и полотенца лежали на кроватях, ожидая первых жильцов. Томми вошел в камеру и прибрал свою постель ‒ металлическую пластину, покрытую матрасом, таким же тонким, как кусок ветчины, что типично для исправительных учреждений. Его начала охватывать тревога.

Окна образовывали букву «L» в верхней части стены, с одним из углов комнаты. Томми внимательно осмотрел их в поисках какой-нибудь лазейки или дефект — что-нибудь, что могло бы дать ему возможность убежать из нового места заключения. Сами стекла ему бы не удалось разбить. Окна были из непробиваемого стекла, настолько толстого, что, по всей видимости, в решетках не было нужды. Не было и сомнений, что стекло выдержит пинки, таран и даже выстрелы.

Поняв, что со стеклом ничего не поделать, внимание Томми пало на пластиковый уплотнитель вокруг окна. Когда он потянул его вниз, уплотнение легко порвалось ‒ окно вышло из рамы и осталось у него в руках. На лице Томми появилась лишь усталая ухмылка. Он подержал его в руках, затем поставил окно на место. Некоторые особо безумные пациенты рисковали серьезно пораниться при попытке убежать таким способом.

Томми покинул свою камеру и отправился в комнату отдыха. Охранники наблюдали за ним через стекла своих боксов. Время от времени кто-нибудь из них подходил к Томми и пытался убедить его, что Дейтон не имеет ничего общего с Лимой.

По правде говоря, в некотором смысле они были правы. В отличие от Лимы, Дейтон был чистый и хорошо организованный. Однако здесь Билли испытывал нестерпимое чувство одиночества.

Толстое бронированное стекло отделяло пациентов от санитаров, находящихся в своих комнатках. Все общение осуществлялось с помощью системы микрофонов и громкоговорителей. В Дейтоне Билли чувствовал себя абсолютно изолированным от всякого общества: все были заперты в своих камерах и никто не мог ни к кому подойти. Вдобавок механический звук камер наблюдения постоянно резал слух и заставлял вздрагивать все сознание, усиливая его паранойю.

На следующий день прибыли еще несколько пациентов, среди которых был симпатичный молодой человек по имени Дон Бартли. Билли воспрянул духом: он решил, что они найдут общий язык, это тот человек, с которым можно создать команду.

Его отношение к Дейтону стало меняться. Он начал ценить это место.

Через два дня после своего прибытия заключенные получили разрешение провести собрание корпуса. Они обсуждали условия и проблемы места их заключения. Пациентов глубоко волновали, например, такие вопросы, как отсутствие фильтров для кофеварки или недостаточный запас сахара. Тривиальность этих жалоб раздражала Аллена. По крайней мере, здесь у них был кофейник, а они еще были недовольны! В Лиме не было кофе ни в одном из корпусов…

Когда надзиратели попросили их сделать несколько предложений по улучшению жизни в клинике, Аллен и четверо других заключенных предложили создать условия, в которых пациенты могли бы работать, применять или совершенствовать свои таланты. Их идея заключалась в том, чтобы в Дейтоне появились аудитория для зоотерапии, столярная и художественная мастерские, а также печи для обжига керамики.

Персонал пообещал достать им то, чего просила команда. Это заставило Аллена думать, что Мэри все-таки была права, сомневаясь в правдивости слухов, которые доходили до нее насчет Дейтона. Он начинал верить, что эти люди действительно хотели сделать из этого места приличное заведение.

Когда Дороти Мур, мать Билли, позвонила ему, чтобы сообщить о своем визите, Аллен заявил, что чувствует себя прекрасно на новом месте.

— Мэри хочет знать, может ли она прийти со мной, — сказала ему Дороти.

— Мы уже попрощались, — ответил Аллен, пожав плечами.

— Билли, она хочет переехать в Дейтон, чтобы быть рядом с тобой.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Мэри не должна связывать свое будущее со мной.

— Ты сам ей это скажешь, Билли. Не возражаешь, если она придет со мной?

Он был не в силах отказаться.

Дневник Мэри

23 ноября 1980 г., воскресенье

Через четыре дня после переезда Билли, я поехала вместе с Дороти в Дейтон. Мы прибыли в час дня и остались там до половины четвертого. У нас были кое-какие проблемы с поиском места. Новый Центр судебной медицины находится за старыми зданиями клиники Дейтона, в глубине оврага. Двойной решетчатый забор располагается очень близко к зданию и так высоко поднимается, что весь вид из окна портится.

Вход в учреждение был совсем маленьким. Нас проводили в сторону маленькой комнаты, в которой царила обескураживающая атмосфера. Все говорило о том, что посетители, здесь ‒ нежеланные гости. Билли зашел в комнату для посещений через другую дверь. Сначала он показался очень подавленным. Его мать захотела узнать, дают ли ему лекарства. Билли объяснил нам, что его медицинская карта не была направлена сюда вместе с ним. Ничего не зная о его состоянии, терапевтическая бригада Дейтона перестала давать Миллигану препарат «Элавил».

Через несколько минут разговора Билли вдруг оживился. Он был одет так же, как и в прошлый вторник (в тот день мне вернули всю его одежду, которую я принесла ему сегодня). Другой одежды у него не было, так как на новом месте ему ничего не выдали. Билли рассказал, что со дня прибытия в Дейтон он ничем не занимался — только сидел в своей комнате. Здание не отапливалось, и полы были холодными. Он попросил в следующий раз принести ему коврик.

Билли рассказал, что один человек из клиники посоветовал ему, чтобы он не верил своим многочисленным личностям, да и вообще в существование этого синдрома. Директор Аллен Вогель признался Дороти, что он раздумывает над тем, чтобы дать указание относиться к поступкам Билли, как к поступкам уникального индивидуума и лечить его, исходя из этого. Все по одной простой причине: они понятия не имеют, как работать с синдромом множественных личностей и, тем более, лечить его.

— Мама рассказала, что ты хочешь переехать в Дейтон, — заявил он вдруг.

— А ты этого хочешь?

— Поступай так, как считаешь нужным, Мэри, — ответил Билли, пытаясь показать, что ему безразлично.

Но я не верила ему.

Мне казалось, что он хочет, чтобы я осталась. Ему хотелось знать, когда я приду снова. И в то же время Билли не хотел заставлять меня делать что-то против воли или хоть немного давить на меня, как это было в начале сентября. Он не хочет, чтобы оставаясь рядом с ним, я тоже заперла себя в тюрьме. Билли боится искалечить мне жизнь.

Билли решил, что парни из Лимы рассказали кому-то про историю с крестом. Дейтонский священник отвел его в больничную часовню и показал пальцем на кафедру и крест, заявив c пафосом:

— Они там же, где и были!

Билли подумал, что Ленни, должно быть, признался в краже креста ‒ сейчас, когда им уже не нужно было бояться этой истории. Миллиган пожалел, что в часовне Лимы узнали о непричастности какого-либо чуда в возвращении кафедры и креста.

В течение первых недель настроение Аллена постоянно менялось на сто восемьдесят градусов. Он метался от надежды к разочарованию и раздражению, размышляя о новом месте своего пребывания. Он хотел верить, что Дейтон окажется более пригодным для жизни, чем Лима, и одновременно боялся обнаружить, что это всего лишь наивная мечта.

В день прибытия Билли пообещали, что ему вновь разрешат рисовать. Несколько недель спустя, зайдя в комнату для рисования, он не нашел ничего кроме бумаги и цветных карандашей.

— И что я, по-вашему, должен здесь делать? — расстроено спросил он у надзирателя, еле сдерживая раздражение.

— Сидеть и рисовать, — невозмутимо ответил ему надзиратель.

Этот инцидент сильно расстроил его. Он вновь попросил Мэри вернуться в университет, получить диплом и забыть его. Эта клиника была лучше Лимы лишь снаружи.

В конце ноября в Дейтон прибыло еще двадцать три человека. Условия жизни и качество еды быстро ухудшились. Картофельное пюре подавали холодным, у пациентов не было ни соли, ни перца, чтобы сделать блюдо хоть немного пригодным для пищи. Кусочки колбасы были нарезаны настолько тонко, что были чуть ли не прозрачными. Сухие горошины перекатывались от края к краю по подносу из белого железа, словно глиняные шарики.

Даже еда в Лиме была намного лучше!

На смену отчаянию, вызванного условиями содержания и ужасным обращением, пришло негодование, а потом гнев.

Отдельные возмущения не имели никакого эффекта, поэтому Аллен убедил остальных заключенных, что добиться каких-либо положительных изменений можно лишь коллективными усилиями.

— Мы напишем начальству письмо о том, что начнем голодовку. Мы сообщим об этом прессе и общественности. Понимаю, вы меня не знаете, но поверьте мне, мы сможем привлечь внимание СМИ.

Ему действительно удалось отправить сообщение наружу, и десятого декабря 1980 года Коламбус Ситизен Джорнал опубликовал статью, написанную Дугласом Бранстеттером:

МИЛЛИГАН ЖАЛУЕТСЯ НА ЖИЗНЕНЫЕ УСЛОВИЯ В ДЕЙТОНЕ И ОБЪЯВЛЯЕТ ГОЛОДОВКУ ЗАКЛЮЧЕННЫХ

Многие пациенты Центра судебной медицины в Дейтоне в этот вторник начали голодовку в знак протеста условиям их жизни, которые Уильям С. Миллиган охарактеризовал словом «плачевные» […]. Заведующий клиникой Аллен Вогель подтвердил, что отправил посредника выслушать жалобы пациентов. Он заявил, что они вполне «могут быть обоснованными».

После распространения в полуденных новостях репортажа, посвященного голодовке заключенных Дейтона, Аллен Вогель спустился к Билли для переговоров.

— Послушайте, Вогель, — сказал ему Аллен. — Если вы готовы относиться к нам, как к людям, а не как к заключенным, то мы готовы сесть с вами за стол переговоров. Давайте на чистоту. Ваш персонал и вы в частности никогда не стали бы обращаться так с настоящими тюремными заключенными, потому что они просто перерезали бы вам горло и оставили истекать кровью. Я скажу предельно коротко и ясно: если следующий обед будет непригодным для еды, мы бросим его на пол, чтобы надзирателям было чем себя занять. И чем больше мы будем оставаться голодными, тем тверже будем стоять на своем!

На следующее утро, заключенным подали горячий завтрак на изотермических подносах.

Аллен объявил об окончании голодовки.

Вогель понял, что нужно попытаться расположить к себе Миллигана, которого он считал кем-то вроде лидера заключенных.

— Моя главная задача в этой клинике — это обеспечение ухода моим пациентам, а не их заточение. Команда терапевтов принимает решения, а сотрудники безопасности ей подчиняются. Как думаешь, мы сможем работать все вместе без конфликтов?

Мистер Вогель, — ответил Аллен. — Вы должны найти способ занять пациентов. В вашей библиотеке работают два ассистента, но при этом на складе нет ни одной книги, кроме кучки журналов Нэшнл Джиографик. Предложите нам мотивирующие занятия. Не стоит ждать какой-либо инициативы от пациентов, которых только и делают, что накачивают лекарствами. Учтите, мистер Вогель, если вы продолжите будить спящего медведя, в конечном итоге он вас укусит.

Кевин, оказавшись в пятне, повел себя более прямолинейно:

— Иди к черту, Вогель! воскликнул он. — Не подходи ко мне! Ты устанавливаешь правила, хочешь играть в эту паршивую игру — без проблем! Но учти: мы не сдадимся!

Томми спросил, почему пациенты не имеют домашних животных:

— В описании клиники упоминаются курсы зоотерапии. Налогоплательщики платят за этот сервис — так почему же, мистер Вогель, у нас нет питомцев?

Переговоры прошли не безрезультатно. В следующий понедельник, один из охранников бросил на пол камеры Билли золотую рыбку в пластиковом пакете, со словами:

— Вот и твоя зоотерапия, Миллиган. А сейчас, будь добр, закрой свой рот!

Эта провокация чуть не вызвала бунт в Дейтоне.

На следующий день начальник службы безопасности клиники объявил, что отныне двери камер в течение дня будут закрыты. Таким образом, пациенты будут вынуждены проводить большую часть своего времени в гостиной.

Кевин направился в сторону камеры Дона Бартли, ему не терпелось обсудить с ним это новое правило. Он опустил дверную ручку, чтобы войти в комнату своего друга, но, к своему удивлению, обнаружил, что дверь открывалась не более чем на несколько сантиметров. Кевин бросил взгляд в окно, чтобы понять, что же там происходит. Бартли сидящий на кровати, показывал ему средний палец. Оказалось, он заблокировал дверь в свою камеру столом.

Когда Дон наконец пустил его, Кевин осознал невероятную ошибку, которую допустили архитекторы при планировки здания. Не считая тех дверей, что были в павильоне у входа, двери всех камер открывались внутрь! Как они могли допустить такую оплошность? Получается, если пациент не хотел принимать гостей в своей комнате, ему достаточно было лишь передвинуть свою железную кровать к двери, чтобы забаррикадировать ее. Тогда охране придется как-то распилить металлическую кровать, чтобы открыть дверь в камеру заключенного.

Дон Бартли намеревался закрыться в своей камере в знак протеста против новых мер, о которых сообщила служба безопасности, но Кевин уговорил его отказаться от этой идеи.

— Лучше сохранить этот козырь в наших руках, Дон. Он может оказаться очень полезным в случае серьезных проблем с охраной, — убеждал своего друга, Кевин. — Если когда-нибудь мы поднимем бунт, то сможем забаррикадироваться в наших комнатах. Только представь, дружище! Это же невероятно: надзиратели хотят закрыть нас в наших камерах, заперев двери, но они понятия не имеют, что те же двери могут сыграть с ними злую шутку и помочь нам забаррикадироваться изнутри камер!

Бартли оценил план Кевина по достоинству, но его все же не оставляло в покое несправедливое нововведение:

— Хорошо, но все-таки, что нам делать с новым правилом?

— У меня есть идея…

Кевин сказал остальным заключенным, чтобы на следующее утро, когда они будут покидать свои камеры, каждый взял с собой подушку и простыни. Затем, по плану, они должны были лечь на пол в коридоре, у своих дверей. Это должно было здорово обескуражить Вогеля, доказав ему, что вовсе не врачи правят в Дейтоне.

Все было сделано по плану.

Через три дня Вогель приказал, чтобы двери всех камер снова оставались открытыми.

Дневник Мэри

18 января 1981 г.

Встреча с писателем. Билли узнал, что Мориц (директор Департамента психического здоровья) ушел в отставку. Его реакция не заставила себя ждать: он заявил, что просто необходимо расположить к себе его преемника — чтобы он был на их стороне. По его мнению, для нас было бы лучше всего, если бы новым директором Департамента психического здоровья стала женщина.

Если верить газетам, Линднер находился под постоянной защитой полиции, с тех пор, как Арни Логан (еще будучи в Лиме) нанял киллера, чтобы убить его. Линднер заверил Арни, что хотел бы добиться его перевода в государственную психиатрическую клинику, каким бы ни было мнение Морица.

Но во время прохождения комиссии Линднер заявил, что Арни ‒ опасный тип, который должен оставаться в учреждении с высоким уровнем безопасности до конца своих дней.

27 января 1981 г.

Алан Голдсберри подал ходатайство судье Флауэрсу с просьбой принять решение о праве Миллигана проходить комиссию за закрытыми дверями каждые девяносто дней, как это было предусмотрено в прежнем государственном законе. Адвокат аргументировал свое прошение тем, что применение новой поправки 297 («закон Миллигана» или «закон Коламбус Диспэч») по отношению к его клиенту может иметь обратную силу и, следовательно, противоречить конституции страны.

Судья Флауэрс, однако, вынужден был уступить давлению, возникшему в обществе из-за закулисной игры СМИ и некоторых местных политиков — действия которые сыграли колоссальную роль в судьбе Билли и отрицательно сказались на его психическом здоровье. В начале февраля Флауэрс постановил, что Миллиган все-таки попадает под действие нового закона. Билли и все мы должны будем ждать сто восемьдесят дней до 4 августа 1981 — когда состоится следующее заседание комиссии, которое будет открытым для публики и прессы. В течение следующих месяцев, Голдсберри не сидел сложа руки: он собирал юридические документы, показания, стенограммы, заявления тех, кто считает, что Билли Миллиган не представляет опасности ни для себя, ни для общества, и должен быть переведен, в соответствии с законом, в психиатрическую клинику с менее строгим режимом.

Среди этих документов был доклад от 24 марта 1981, составленный психиатром из Дейтона, С.М. Сэмми:

«Рекомендации:

Он (Билли Миллиган) не является склонным к побегу и не требует содержания в учреждении с усиленной охраной. Мы рекомендуем перевести его в государственную клинику в Афинах; лечащим врачом назначить доктора Кола. Также возможно продолжение лечения в клинике доктора Корнелии Уилбур в Лексингтоне, штат Кентукки».

Томми заметил, что Мэри выглядела усталой. Ему нравилось, что она приходила каждый день, но также он видел, что обязанности, которыми обременяла себя Мэри, утомляли ее. Девушка изо дня в день выглядела все более бледной и уставшей. Она снова начала принимать антидепрессанты. Томми очень обеспокоился, когда узнал это.

— Я больше не могу, — заявил Томми Писателю, — Я готов на все, чтобы покончить со сложившейся ситуацией. Скоро что-то произойдет, точно говорю! Либо я выпрыгну через решетки и меня грохнут при побеге, либо я обращу это место в пепел. Я чувствую, как меня охватывает отчаяние, поэтому нельзя, чтобы Мэри оставалась со мной. Я хочу, чтобы она покинула Дейтон. Так будет лучше. Для всех… Я не хочу, чтобы она пришла получать мой труп.

Несмотря на ее протесты, аргументы и просьбы, некоторые люди упорно продолжали уговаривать ее не портить свое будущее, связывая свою судьбу с Билли. В конце концов, бедная девушка обессилела и сдалась. Последний раз Мэри пришла к Билли 25 марта 1981 года.

Больше они никогда не увиделись.

Доктор Кол должен был вернуться в Коламбус, чтобы пройти официальный допрос. Его показания будут учитываться при прохождении Миллиганом комиссии, которая начнется через две недели. В первую очередь, доктора спрашивали о его образовании, опыте работы в психиатрии. Затем прокурор приступил к перекрестному допросу.

— Как Центр судебной медицины в Дейтоне сможет поставить правильный диагноз и предложить адекватное лечение, если сам пациент Миллиган отказывается сотрудничать? — спросил прокурор Томас Бил.

— Возможно, он не доверяет терапевтам, — объяснил доктор Кол. — Вероятно, господин прокурор, мистер Миллиган опасается предоставить персоналу Дейтона информацию о себе и своих личностях, так как боится, что ее используют против него. Исходя из этого, я считаю логичным то, что он не доверяет их заключениям. Я уже встречал подобную проблему, — спокойно продолжил доктор Кол и добавил с нескрываемым упреком в голосе, — и позвольте заметить, происходило это в условиях намного более благоприятных, нежели в клинике, окруженной высоким забором и колючей проволокой.

Маленький полный психиатр поднял глаза на прокурора.

— Кто-то, в конце концов, должен решить, с кем мы имеем дело: с заключенным или пациентом. И это должен решить не я. Для меня Миллиган ‒ это пациент. Сотрудники тюрьмы Дейтона со всеми их предписаниями по безопасности, режимами контроля, камерами, мониторами и всем остальным заставляют думать, что Билли все-таки заключенный. Да что уж там! Меня ощупали и тщательно обыскали, перед тем, как пустили к пациенту в комнату встречи. И это, по моему скромному мнению, вовсе не похоже на благоприятное терапевтическое окружение.

Доктор Кол выдержал выразительную паузу и продолжил:

— Даже директор медицинской части досматривается каждый день и должен проходить через металлоискатель. Однажды я спросил у него: «Доктор Сэмми, а если бы вам нужно было заходить сюда десять раз в день, неужели они заставили бы вас всякий раз проходить проверку?» Он ответил мне: «Да, конечно!» ‒ будто я спросил что-то нелепое. Такие порядки кажутся мне весьма странными и неуместными в обычной психиатрической практике, и я думаю, что все это порождает некоторую неразбериху.

Выслушав доктора, Томас Бил спросил у него:

— Доктор Кол, скажите, пожалуйста, справедливо ли будет утверждать, что, по причине развития у Миллигана синдрома множественной личности, в течение пяти-семи последних лет он превратился в агрессивного и весьма буйного человека?

— У него были периоды жестокости и агрессии. Но если вы хотите, чтобы я отнес его к категории жестоких и агрессивных пациентов, то я никак не могу этого сделать. Я считаю правильным исходить из того, о чем, как мне кажется, свидетельствуют факты. В Афинах Миллиган вел себя прекрасно до тех пор, пока не произошла целая серия злосчастных событий. Именно с этого момента он начал испытывать страх и недоверие к окружающим, вследствие чего, к сожалению, результаты лечения начали сходить на нет. Как мне кажется в этом случае, безусловно, имеет место быть причинно-следственная связь. Вы ведь знаете, что Билли свободно выходил в город, никогда не приносил никому никакого вреда, не совершил ни одного преступления; его нельзя было ни в чем упрекнуть, даже тогда, когда он подвергался многочисленным провокациям. При помощи различных способов терапии я учил его управлять своими негативными эмоциями.

— Согласен, вы выступаете в роли наставника. Казалось бы, произнеси вы «Абракадабра! Все позади» и этого будет достаточно. Но ведь это не так. Терапия — длительный, эволюционный процесс и необходимо много времени, для достижения абсолютного результата, — парировал прокурор.

— Вынужден признать, мне так и не удалось до конца научить его держать язык за зубами, — отвечал доктор Кол, продолжая защищать своего бывшего пациента. — У Билли всегда был острый язык, и он не стеснялся выражать свое мнение, но я не помню ни одного случая, когда он заходил слишком далеко. Он был поборником справедливости и реформатором; Билли без конца был готов ринуться в новый крестовый поход, ввязаться в то или иное дело, но он никогда не делал никому зла, никому не угрожал и никогда ничего не крал. Ему действительно становилось лучше!

Майкл Эванс, от имени генерального прокурора штата Огайо, начал перекрестный допрос.

— Почему Миллигана перевели из Лимы в клинику штата?

— Вам объяснить только причину или рассказать всю историю?

— Меня интересует и то и другое.

— На тот момент психическое состояние Миллигана значительно улучшилось, и мы, как и сам пациент, были готовы отпускать его в город. Прошу принять во внимание то, что речь шла о пациенте государственной клиники. Миллиган начал выходить в город и в связи с этим в прессе одна за другой начали появляться статьи о нашем пациенте, которые были, мягко говоря, не очень позитивные. Среди них была и местная афинская газета, и пресса Коламбуса. Некоторые законодатели обратили внимание на беспокойство, вызванное этими статьями, и решили принять меры.

Комиссия внимательно слушала доктора, и после некоторой паузы он продолжил свой рассказ о Билли:

— Понимаете, внезапная популярность Миллигана, причем не в самом положительном свете, шумиха в средствах массовой информации, поднятая вокруг него, вкупе с ограничениями, касательно режима его содержания, которые появились в результате всего этого, сильно на него подействовали. Они нанесли вред его состоянию, снова вызвав глубокую тоску и как следствие, повторное появление некоторых симптомов, функциональных расстройств, и прочего, с чем мы успешно боролись в течение большого промежутка времени.

Комиссия молчала, понимая, что доктор еще не все сказал. Доктор Кол медлил. Его лицо незаметно осунулось и, казалось, его охватили грусть и сожаление о том, что все сложилось именно так, а не иначе:

— Знаете, уважаемые члены комиссии… — взволнованно произнес доктор Коул, но затем совладал с собой и продолжил. — Я убежден, если бы нас оставили в покое, то общество могло бы получить еще одного честного налогоплательщика.

— Можете ли вы наиболее точно описать его реакцию на все внешние волнения и раздражения? — невозмутимо продолжил допрос Майкл Эванс, не обратив внимания на минутное эмоциональное волнение допрашиваемого.

— Да, конечно. Он стал очень… очень подавленным, безутешным. Пациент начал отказываться взаимодействовать. Он был полностью разбит. Часто задавался вопросом: для чего все это нужно? Билли угнетало то, что он находится взаперти. Миллиган неустанно твердил, что все хотят, чтобы он провел в клинике остаток своих дней.

Роль «службы освобождения под честное слово» в этом деле казалась мне особенно губительной. Их постоянные угрозы, вечные вмешательства в жизнь Билли. Этот дамоклов меч каждый день свистел над нашими головами, и мы не знали, чего ожидать. Между тем, мы показывали нашу готовность сотрудничать: каждый раз, когда Миллиган куда-либо направлялся, мы тотчас же звонили в надлежащие структуры и оповещали их об этом. Если он спускался прогуляться вокруг домов или шел в «Макдоналдс» в ста метрах от нашего учреждения, ‒ мы тотчас звонили в местную полицию, офис шерифа и в службу условно-досрочного освобождения, чтобы держать их в курсе. Таким образом, с нашей стороны делалось все, чтобы они своевременно знали, куда наведывался Миллиган, в какое время он покинул учреждение, с кем, и т. д. Позднее мы так же продолжали оповещать их, особенно, когда решили, что Билли способен выходить на большее время. Это являлось частью договора, который мы заключили, чтобы обеспечить всеобщую безопасность. Но нужно понимать, что жить в таких условиях тяжело: ведь это колоссальное давление, стресс от осознания того, что все только и ждут повода, чтобы снова отправить его в тюрьму… Он то и дело повторял: «Если я вернусь в тюрьму, то я умру. В тюрьме меня точно убьют…» Задумайтесь на секунду, уважаемые члены комиссии, какое влияние могут оказывать такого рода размышления на человека, имеющего такие проблемы, как Билли Миллиган, — завершил свой длинный рассказ доктор Кол, пытаясь представить Билли в лучшем свете.

Первым неприятным сюрпризом комиссии 4 апреля 1981 года стало письмо, отправленное Миллиганом Арни Логану. Томас Бил «любезно» представил письмо на рассмотрение комиссией.

В этом аккуратно напечатанном на машинке документе говорилось о том, что Логан собирался нанять киллера, чтобы убить доктора Льюиса Линдера. Бил прочитал письмо вслух на слушании. Оно датировалось 18 января 1981 года (в тот же день Мэри в своем дневнике упоминала об этом

Содержание письма было следующим:

«Дорогой Арни,

Я решил ликвидировать Линдера и готов поспорить на двадцать пять тысяч долларов, что знаю, кого ты нанял. Если мои расчеты верны, даже полиция Соединенных Штатов не сможет остановить этого человека. Признаться, ты выбираешь истинных профессионалов своего дела, для выполнения своих заданий. Но, по моему мнению, ты выбрал абсолютно неверную тактику решения своих проблем. Ты должен учитывать одну единственную, но очень важную вещь: наем киллера вполне логично будет считаться асоциальным поведением с твоей стороны и уж точно не привнесет ничего хорошего в твое дело. Учел ли ты тот факт, что вряд ли какой доктор согласится взяться за тебя, зная, что рискует получить пулю в лоб, всякий раз как тебе что-то не понравится? Так вот, Арни, если Линдер причинил тебе столько боли, что ты утратил всякую надежду, тебя посещают мысли о том, что жизнь окончена и ты проведешь остаток жизни за решеткой… Тогда, Арни, я благословляю тебя.

Передай привет Сфинксу. Скажи ему, что камень приземлился во мху.

Всего наилучшего,

Миллиган».

Не трудно догадаться какое впечатление оказало это письмо на членов комиссии. Оно наводило на мысль, что прокурор действительно прав, утверждая, что Миллиган ‒асоциальный, более того, опасный для общества и место ему в тюрьме, а не в психиатрическом центре Афин.

Но это не все, что должно было удивить присутствующих в тот день в зале суда. Миллиган просил разрешения говорить в суде и дал присягу. Тогда молодой помощник Голдсберри, Стивен. Г. Томпсон, согласно протоколу попросил своего клиента представиться членам комиссии, назвав свое имя.

— Томми, — ответил он невозмутимо.

Изумленный шепот прошелся по залу суда.

— Вы не Билли Миллиган? — спросил не менее удивленный Томпсон.

— Неа. И никогда им не был, — в том же духе отвечал Томми.

Ответив на вопросы по поводу письма, предназначенному Арни Логану, Томми объяснил, что Аллен написал его, после того, как услышал, что Логан будет перемещен в Дейтон.

Аллен пытался льстить Арни, потому что боялся его.

— Заказать убийство Линднера было идиотской затеей, но не мог же я ему сказать это. Я не хотел стать его врагом. А для этого нужно соблюдать несколько простых правил: не говорить Арни Логану, что он должен делать; не приказывать ему; уважать его… Я прекрасно понимаю, что глупо убивать людей за то, что они свидетельствуют против вас в суде. Доктор Линднер сегодня выступает против меня, но я и не думал пристрелить его за это.

Посыпались вопросы о лечении и пребывании в клинике Дейтона. Томми спросили, почему он отказался сотрудничать с врачами Дейтона, на что тот ответил, что не доверяет им и боится:

— Логично же, что вы не хотите давать людям, которым не доверяете, копаться в ваших мозгах.

21 апреля 1981 года апелляционный суд 4 округа, наконец, принял решение, согласно которому перевод Билли Миллигана из Афин в Лиму, по решению окружного судьи Афин Роджера Джонса, принятому полтора года назад, признавался законным.

Суд постановил, что организовать перевод Миллигана без предварительного уведомления заинтересованного лица и его семьи, не позволив пациенту воспользоваться услугами адвоката, вызвать свидетеля или воспользоваться правом на судебное заседание в полной и надлежащей форме представляет серьезное нарушение его прав. Это должно повлечь за собой отмену вышеупомянутого приказа о переводе пациента в Лиму и его возврат в учреждение, где он находился до незаконного перевода.

Но в этом же постановлении апелляционный суд отказал в отмене этого перевода, несмотря на его незаконность. Суд отметил, что комиссия, изучавшая дело Билли Миллигана «считает, что располагает достаточными доказательствами … для подтверждения того, что пациент, в силу своего психического заболевания представляет опасность для себя и окружающих».

Никто не сообщил апелляционному суду ни то, что эти «доказательства» были предоставлены директором Фредериком Милки, который позднее признался, что не проверял Миллигана дольше, чем несколько часов, А также суду не сообщили и то, что Билли тогда находился под ответственностью главного врача Лимы Льюиса Линднера.

Через шесть с половиной недель после прохождения Миллиганом комиссии, судья Джей Флауэрс принял свое решение. Он приказал содержать Миллигана в центре судебной медицины Дейтона, «наименее строгом из доступных учреждений, которое соответствует всем необходимым требованиям для лечения и общественной безопасности».

Голдсберри немедленно подал жалобу на это решение, но, принимая во внимание нападки прессы и политиков, мало кто верил, что у Билли есть шанс вернуться в обычную больницу в обозримом будущем.

Теперь, когда Мэри больше не посещала Миллигана в Дейтоне, Рейджен решил, что Кевину можно позволить проводить больше времени в пятне. Сам же он редко выходил в пятно, так как был недоволен своим ухудшившимся английским: югославский акцент стал настолько сильным, что пациенты и охранники перестали его понимать. Однако Рейджен упрямо отказывался заниматься улучшением своих языковых навыков.

Артур не хотел занимать пятно, потому что в таких местах вроде Дейтона требовался аферист или смекалистый человек. Он считал, что здесь логика никак не поможет семье. Естественно, дети оставались за кулисами, и пятно в основном принадлежало Томми, Аллену и Кевину.

Через два дня после решения Флауэрса, социальный работник, стоявший в павильоне, попросил Кевина подписать формуляр, позволяющий Танде Бартли посещать его. Кевин не понимал, что ему делать и чего от него хотят. Тем не менее, он любил лакомства, которые приносили посетители, поэтому подписал формуляр и направился в приемную.

Он быстро осмотрел посетителей, и его взгляд остановился на девушке в короткой юбке, одиноко сидящей в углу. Когда он подошел, она скрестила ноги. Он провел взглядом от ее тонких лодыжек до округлых бедер.

— Кого вы хотели увидеть? — спросил Кевин.

— Вас — ответила она, кокетливо проведя языком по губам.

Кевин подумал, что эта Бартли определенно знает, как использовать свою привлекательность.

— Мой брат Дон много рассказывал мне о вашей истории. Я нахожу это очаровательным. Вы не возражаете, если я буду приходить к вам? Мы могли бы беседовать… — продолжала девушка.

Кевин посмотрел в глубокие черные глаза девушки и вздохнул:

— Честно говоря, я не уверен, что мое сердце сможет сильно сопротивляться этому.

Танда Бартли рассмеялась, оценив шутку Кевина, после чего сказала:

— Я видела вас много раз, когда приходила к Дону. Однажды я спросила его: «Эй, Дон, кто этот высокий красавчик, похожий на брошенного щеночка?» С тех пор он много рассказывал мне о вас.

— Неужели? И что же вы знаете обо мне? — вызывающе откликнулся Кевин.

— Я знаю, что люди совершают ошибки. А еще я знаю, что вас обвиняют в преступлении, но меня это мало заботит. Скажите, я могу помочь вам чем-нибудь?

— Вы тоже психиатр? — спросил Кевин.

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда, думаю, что вы одна из тех женщин, кому нравятся преступники, которых они собираются вывести на путь праведный.

Она прыснула, и ее смех был звонким и привлекательным.

— Я просто хотела сказать, — вкрадчиво сказала девушка, сексуально улыбаясь Кевину. — Что если у вас есть какие-то комплексы, ну, скажем, сексуального характера, то я могла бы помочь избавиться от них.

Кевин с энтузиазмом кивнул и положил руку на ее бедро.

— Так-то лучше. Кажется, это именно то, что большинство женщин видит во мне. Но сразу предупреждаю: в моей голове целая толпа, нуждающихся в помощи, — заигрывая, продолжал Кевин.

— Мой брат мне рассказывал об этом. Честно говоря, это даже возбуждает, — ответила Танда. Она снова провела языком по губам, сверля Кевина своими черными глазами.

Несколько дней спустя, когда Томми был доставлен под конвоем в комнату для посещений, он нашел там раздраженную Танду. Один из охранников у входа попытался заигрывать с девушкой, когда она проходила через металлодетектор.

— Представляешь, этот сукин сын в открытую кадрил меня! — возмущенно рассказывала она Томми. — Он облизнулся, и сказал мне: «Почему бы тебе не бросить этого насильника и не попробовать настоящего мужчину?». Еле сдержалась, чтобы не прикончить этого ублюдка! Ничего, когда-нибудь я подстерегу его на парковке, позволю ему распустить свои грязные лапы, а затем воткну в него нож!

Томми понял, что бойкая и игривая Танда, несмотря на невинную кукольную внешность, на самом деле женщина куда более решительная, чем те, кого он встречал раньше. Она явно была из тех, кто не получая приглашения, врывается силой.

— Не увлекайся насилием, Танда — настороженно предупредил ее Томми.

— Думаю, что ты-то уж точно умеешь контролировать свои эмоции. Ты занял пятно. Расскажи, на что это похоже изнутри?

Томми отчаянно пытался найти способ объяснить ей это.

— С тобой случалось такое, что во время прогулки по лесу, ты встречала мертвое животное и чувствовала запах падали настолько отчетливо и сильно, что тебя начинало тошнить?

Она покачала головой:

— Нет, но я могу представить себе каково это.

— Хорошо. Ты отворачиваешься и пытаешься представить другой запах, например, мороженого, или что-то другое приятно пахнущее: просто для того, чтобы не чувствовать этот зловонный запах смерти, чтобы увести свои мысли от него. Примерно такие ощущения я испытываю, когда выхожу из пятна. Ты сходишь с ума от того, что ты видишь. Это перестает существовать и ‒ бум! — ты спишь. Ты забираешь с собой часть себя, где-то еще храня другую часть — рано или поздно она вернется к тебе, но ты никогда не станешь цельным человеком. Вот что чувствовал Билли. Он ушел, потому что чувствовал отвращение. Он не хотел больше что-либо видеть или чувствовать…

С самого начала Томми знал, что Танда его использует. Но пока он не понимал, какие цели она преследует. Он видел, что Танда Бартли весьма умна, хитра и знает, как расположить к себе человека. Однажды, Томми заметил, как она умело манипулирует одной из медсестер, которая, по всей видимости, питала слабость к ее брату. Танда встретила девушку на парковке и через нее передала Дону то, что он просил. Через несколько недель, Танда вновь встретилась с медсестрой на той же парковке и передала ей немного марихуаны для брата.

Через неделю начальник охраны, мистер Гаррисон, ворвался в сектор «D», в сопровождении двух громил. Гаррисон нес в руках свою записную книжку. Аллен заметил, что они шли как-то подозрительно быстро. Гаррисон со своей свитой вошли в комнату санитаров, задали несколько вопросов, после чего начали рыться в медицинских тележках, чтобы узнать графики пациентов.

Что-то явно должно было произойти.

Гаррисон подозвал дежурную медсестру, Милли Чейс:

— Велите всем вашим пациентам собраться в гостиной.

Она мрачно посмотрела на него.

— Мне приказано не покидать сектор без разрешения офиса медсестер и уж тем более без замены.

— Это не наша проблема. Мы обыщем камеры и сделаем это прямо сейчас!

Лицо медсестры покраснело от гнева. Она включила свой микрофон:

— Внимание! Объявляю всем пациентам корпуса «D», прибыли охранники, которые собираются обыскать ваши палаты. Если у вас есть что-то, что нужно спустить в унитаз, то лучше сделать это сейчас немедленно!

Гаррисон оборвал ее и быстро выключил микрофон, но было уже поздно: гостиная опустела, все разбежались по палатам, чтобы скрыть то, что не должны были найти охранники. Вскоре в пустом коридоре из каждой палаты был слышен звук смываемой воды.

По клинике пошел слух, что Миллиган подговорил пациентов написать в администрацию жалобу на охрану, и уже отправил копию губернатору и разослал в прессу. Когда директор запретил охранникам проводить незаконные обыски в палатах, Гаррисон, судя по всему, решил, что все эти беспорядки дело рук одного человека.

Через несколько дней, охрана передала Томми табак. Аллен попросил Танду сообщить Писателю, что Артур решил закончить беседы.

Телефонный звонок разбудил Писателя в полночь 22 июля 1981 года. В телефоне прозвучал голос Танды Бартли:

— Простите за поздний звонок, но это действительно важно. Билли последнее время находится в депрессии — сказала она — и моему брату кажется, что он может покончить с собой. Томми не хотел звонить вам, но тот, кого зовут Аллен, решил, что вы должны быть в курсе.

— С ним все в порядке? Что произошло?!

— Несколько дней назад Билли закрылся в палате и поджег свой матрас. Охранники не смогли открыть дверь, но им удалось снаружи залить его камеру пеной из огнетушителя. Они вкололи ему снотворное, надели наручники и избили так сильно, что сейчас он находится в инвалидной коляске, — обеспокоенно ответила Танда, от волнения то и дело прерывая свою речь.

— Я выезжаю из дома завтра как можно раньше. Я приеду в Дейтон до полудня. Обязательно предупреди Билли через своего брата.

Несколько недель назад Билли говорил автору, что записал Танду Бартли, сестру Дона, в список своих постоянных посетителей. Самым удивительным было то, как эта женщина так быстро смогла узнать о существовании Аллена и Томми.

Как и обещал, Писатель прибыл в Дейтон на следующий день. Он прошел в комнату посещений, и увиденное шокировало его: Билли сидел в инвалидной коляске, с поднятой перевязанной ногой. Из-под бинтов, которыми была перевязана нога, было видно, что она сильно опухла и посинела.

— Томми? — спросил Писатель, плохо сдерживая свое изумление, пытаясь выяснить с какой из личностей он разговаривает.

Билли нерешительно кивнул.

— Что произошло, Томми? — продолжил Писатель.

Томми отвел глаза и сдавленным голосом ответил ему:

— Я не знаю… Но я чувствую себя не очень хорошо…

— Ты разговаривал с другими членами семьи? — продолжал расспрашивать Писатель.

Томми оглядел комнату быстрым испытующим взглядом, чтобы убедиться, что никто не подслушивает их, и тихо ответил:

— Только иногда…

— Ну, и что они говорят?

Томми наклонился к Писателю и прошептал:

— Я думаю, что Артур собирается убить нас.

— Странно, — удивился Писатель. — Это не похоже на него. Почему ты так думаешь?

— Он приготовил яд. Артур говорит, что мы никогда не освободимся, что нет никакой надежды на лучший для нас исход, и нам следует уйти раньше, причем самостоятельно. И даже не спрашивай меня, что он имеет в виду.

Томми, к удивлению автора, вдруг улыбнулся:

— Ты находишь это смешным, Томми?

— Я услышал смешную вещь, внутри себя.

— Кто это сказал?

— Я точно не знаю, — ответил Томми и замолчал.

После долгой паузы Писатель спросил:

— Ты хочешь что-то сказать?

— Иногда я не могу даже завязать шнурки на ботинках — раздосадовано выдохнул Томми.

— Томми, почему это представляет проблему для тебя? Я знаю, что Кристина и Шон не умеют завязывать шнурки, но ума не приложу, почему тебя настолько сильно расстраивает это?

— Я сам не понимаю почему, — удрученно откликнулся Томми. Помолчав, продолжил. — Некоторые врачи, которые работают здесь, говорят, что меня, скорее всего, освободят, но мне как-то не сильно в это верится. Если бы я вышел на улицу, то совершенно потерялся бы — вот что меня огорчает.

— Но снаружи у тебя много друзей. Кто-нибудь обязательно поможет тебе.

— Да… Я знаю, — ответил Томми, но было видно, что это не утешает его и досада вовсе не идет на убыль.

— Я разговаривал с некоторыми другими личностями, возможно, ты будешь переведен в новое отделение судебной медицины в Центральной психиатрической клинике Огайо, в Коламбусе — рассказал ему Писатель, надеясь подбодрить Томми этой новостью.

— Ни за что. Я был в Центральной психиатрической клинике Огайо в детстве. Ноги моей больше там не будет!

— Ты будешь находиться в отделении судебной медицины, которое откроется примерно через три недели. Тебе будет выделена…

— Я не хочу ехать, Дэниел! — оборвал Томми Писателя.

Но тот не унимался:

— … в двадцати минутах от твоей матери в Ланкастере. До Афин только полтора часа вместо трех. Доктор Кол и я смогли бы чаще приезжать к тебе.

— У меня нет сил начинать все с нуля в очередной сраной тюрьме, — раздраженно ответил ему Томми, немного повысив голос.

— Подожди, я скажу тебе, кто будет тебя лечить — продолжал Писатель.

— Даже если это будет сам Бог, мне пофиг. Я никуда не поеду!

— Это будет Джудит Бокс, и она попросила меня…

— Почему я должен постоянно таскаться из одной тюрьмы в другую? Почему они не обращают внимания на меня? — видно было, что раздражение Томми нарастает.

— Послушай, Томми, под руководством доктора Бокс, ты не будешь…

— Как ты не понимаешь?! В любом случае, Дэниел, будет то же самое. Они скажут: «Ты был здесь всего три месяца, на каком основании мы должны отпустить тебя?».

— Постарайся успокоиться и выслушать меня. Доктор Бокс лечила другие случаи множественных личностей. Она работала с доктором Колом и уже проверяла тебя. Джудит звонила по телефону Вогелю, подтверждая, что интересуется тобой. Последний раз, когда я говорил с судьей Флауэрсом, я попросил его перевести тебя в Афины и знаешь, что он ответил мне? «Когда я в первый раз отправил Миллигана в Афины, я не знал, что вокруг этого учреждения нет забора». Я заявил ему, что Дейтон ‒ не лучшее место для тебя, и потом он упомянул центр, который скоро откроется в Коламбусе. Судья сам сказал, что твой перевод в новое заведение может быть новым этапом в деле.

— Я не знаю, что и думать, Дэниел. — откликнулся Томми, все еще расстроенный, но уже заинтересованный тем, что говорил Писатель.

— Нет гарантий, что ты добьешься этого перевода, Томми, но так как об этом говорил сам судья Флауэрс, постарайся подумать об этом и поверить в лучший результат, если это произойдет. Самое важное для тебя ‒ иметь психиатра, имевшего опыт лечения твоей болезни. У нас уже есть доктор Джудит Бокс, которая сама заинтересована в работе с тобой, разве не глупо будет отказаться от такой возможности?! Я не могу обманывать тебя и питать пустыми иллюзиями: я сам не уверен на сто процентов, что мы сможем добиться твоего перевода. Но, Томми, если у тебя будет реальная возможность перевестись, не упускай ее, постарайся взять себя в руки и действовать рационально, насколько это возможно… — заключил Писатель.

— Я не могу. Я сорвусь, Дэниел! Это длится уже целую вечность, — сокрушался Томми.

— Ты предпочитаешь остаться здесь, без лечения?

— В любом случае, все закончится тем, что именно здесь я и сдохну.

Томми был в очень тяжелом эмоциональном состоянии: на него никак не действовали утешения Писателя, он даже не допускал возможности положительного исхода из всей этой истории. Несмотря на это, Писатель не оставлял попыток объяснить ему насколько важным для него может быть этот шаг:

— Доктор Бокс может дать тебе шанс. Ты будешь не единственным пациентом с множественными личностями в отделении судебной медицины. Она будет ответственной за первое в мире отделение лечения СМЛ. Тебе будет назначено специальное лечение и особое отношение. Если она сможет объединить твои личности и убедит судью Флауэрса в том, что ты не опасен для общества, то твои шансы вернуться в Афины резко увеличатся. Ты помнишь, судья сказал, что отделение судебной медицины может стать последним этапом, а это значит, что он учитывает другие этапы после этого. Из Лимы в Дейтон, из Дейтона в Коламбус, из Коламбуса в Афины, а потом ‒ почему бы и нет — свобода.

— В Коламбусе они будут давать мне по-настоящему нужные лекарства, или такое же дерьмо как и в остальных больницах? — спросил Томми. Казалось, будто его настроение наконец-то немного переменилось.

— Доктор Бокс знает, что тебе нужно, поверь мне. Во время последнего заседания, ты находился в пятне, когда она давала показания в твою пользу. — уверенно ответил Писатель.

Томми на секунду задумался. Затем испытующе глядя на Писателя, спросил:

— Если я поеду в Коламбус… Если я, в конце концов, решусь туда поехать… Сколько времени понадобится, чтобы они меня перевели?

— Я не знаю, — признался Писатель.

Томми поерзал в кресле, переваривая услышанное:

— Черт, но это может занять месяцы!

— Но ты на самом деле хочешь поехать? Если ты хочешь этого, то я позвоню судье Флауэрсу и скажу, что ты не получаешь достаточно эффективного лечения здесь, в Дейтоне, и примемся за твой перевод. Но если ты не хочешь ехать, то я не буду ничего предпринимать.

— Если я решусь поехать, то, как ты думаешь, можно ли сделать это скажем… через три недели? — спросил Томми.

— Я понятия не имею, Томми, — Ответил ему автор. — Все это зависит от администрации.

Немного поразмыслив, Томми заявил автору:

— Если ты веришь, что это может помочь мне, Дэниел, то действуй.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу принимать решения за тебя.

— Мне нужен кто-то, кто будет решать за меня, потому что я не могу сделать это сам. Я не знаю, что для меня лучше. — Обреченно сказал Томми.

— Я не могу взять на себя такую ответственность и решать за вас. Возрази мне, если я ошибаюсь: как я вижу, ситуация здесь с каждым днем ухудшается. В таком случае, по моему, любой переезд ‒ это перемена к лучшему.

— Людям не понравится, если я буду в Коламбусе. Газеты продолжат писать про меня всякие гадости.

— Томми, сейчас это не должно останавливать тебя! Еще долгое время ты будешь легкой мишенью для прессы и удобным инструментом манипулирования общественным мнением для политиков. Но это шанс, которым ты должен непременно воспользоваться, если хочешь выжить.

Он задумался на несколько минут, потом почесал ногу под бинтами и кивнул головой:

— Окей, я поеду.

Писатель позвонил судье Флауэрсу, чтобы сказать, что жизнь Билли в опасности. Он сообщил судье, что отделение судебной медицины открывается через три недели и доктор Джудит Бокс, которая уже работала с пациентами, страдающими СМЛ в коррекционном центре в Чилликоте, сообщила, что хотела бы видеть Билли среди своих пациентов в новом отделении лечения СМЛ. Так как это был внутренний перевод из одного заведения с усиленной охраной в другое, судья Флауэрс сказал, что разрешит перевод Билли в отделение судебной медицины, если все участники дадут свое согласие.

Заведующий клиникой в Дейтоне, Аллен Вогель, написал судье Флауэрсу:

«… лечащий персонал согласен с тем, что мистер Миллиган не получает необходимого лечения в центре судебной медицины Дейтона, т. к. он отказывается сотрудничать, см. детали в прилагаемом докладе. Мы рекомендуем перевести его в отделение судебной медицины, где он может получить лечение у доктора Джудит Бокс».

Мистер Миллиган и доктор Бокс дали свое согласие на перевод.

Билли переехал в Коламбус через два месяца после звонка Танды Бартли Писателю. Несколько дней спустя девушка переехала в Коламбус к Кэти, сестре Билли, чтобы иметь возможность посещать его каждый день.

2. Да здравствует свадьба!

Корпус «C» регионального отделения судебной медицины был первым отделением со специализацией СМЛ. Сейчас под его опекой находились только две девушки с этим расстройством, а штат сотрудников составляли доктор Бокс, руководитель отделения, социальный работник, двадцать один санитар и медсестры. По большей части это были люди, горящие желанием побыть в самом центре исследований этого мало изученного психического расстройства. Члены терапевтической группы были хорошо осведомлены о событиях, развернувшихся вокруг дела Миллигана. Тем не менее, Джудит Бокс старалась подготовить их к тому буму в СМИ, который не заставит себя ждать после возвращения Билли в Коламбус. Она настаивала на строгом соблюдении секретности: никакая информации о Билли Миллигане или двух других пациентках не должна просочиться в прессу.

Бокс не видела Билли с того момента, как по просьбе Департамента психического здоровья посещала его в Лиме. Она сотрудничала с адвокатом Миллигана, Аланом Голдсберри, и дала показания в его пользу на слушании 14 апреля, указав на свою готовность контролировать его лечение в Центральной психиатрической клинике Огайо. А теперь Департамент психического здоровья вновь передавал ей Билли, только теперь в синяках и на инвалидной коляске.

Через четыре дня после перевода в Коламбус Аллен позвонил Писателю.

— Я набрался мужества и сделал предложение Танде, — сказал он. — Она сразу же согласилась и сказала, что будет чувствовать себя спокойнее, если мы поженимся.

— Ты уверен, что это хорошая идея, Аллен?

— Впервые меня кто-то принял таким, какой я есть. Мы столько времени провели вместе в Дейтоне. Танда меня понимает, и мы любим друг друга.

— Я и не знал, что в клинике можно сочетаться браком!

— Это действительно законно.

— Ты не считаешь, что можно еще немного подумать?

— Мы уже приняли решение, Дэниел. Нам осталось определиться с датой. Мы оба не верим в бога и хотим, чтобы нас расписал представитель организации «Судьи Мира». Я хочу, чтобы ты был моим свидетелем, и нам было бы приятно, если бы ты произнес небольшую речь.

— Я не знаю…, — засомневался Писатель. — Надо подумать.

— Я хотел, чтобы ты первый узнал об этом.

Танда позднее объяснила Писателю, что, увидев, как в Центре судебной медицины Дейтона пары вступают в законный брак, она рассказала об этом Билли. Каждый из них тогда подумал, что другой откажется принять во внимание факт замужества до освобождения Билли.

— Когда я приехала в Коламбус и поселилась в квартире вместе с Кэти, я рассказала Билли о женитьбе одного пациента, котрого мы знали. Во время этого разговора мы поняли, что больше не хотим ждать.

— Это будет нелегко, — признался Писатель. — СМИ разыграют из этого целое цирковое представление. Ты готова противостоять этому?

— Я люблю Билли, и я намного сильнее, чем кажусь на первый взгляд.

— Но что тебя в нем привлекает?

Она покачала головой, подыскивая нужные слова.

— Он такой интересный, такой загадочный и такой уязвимый. Он может предстать в образе мачо, а потом стать нежным и робким. Он может перейти от расчетливой логики к крайней степени эмоциональности. Иногда он ведет себя как мерзавец, который манипулирует мной, или как вульгарный хулиган, но я-то знаю, что внутри него живет маленький испуганный ребенок. Я представляю, как сама смотрю на себя со стороны, как это делает он ‒ конечно, не теряя памяти, ‒ и понимаю, что любовь, которую я ему дарю, поможет ему преобразиться.

— И какая же это любовь?

— Что-то вроде той, которую называют «страстной любовью».

Танда думала, что все, что с ней произошло, сделало ее достаточно сильной, чтобы противостоять последствиям отношений с таким человеком, как Билли. Когда ей было три года, рассказала она автору, ее семья покинула рудник графства Флойд, Кентукки, чтобы поселиться в Цинцинатти, в Джорджии. Спустя три года они переехали в Дейтон, где с тех пор Танда жила с братом и родителями.

Ее прабабушка по отцовской линии была из рода Маккой, семьи, ставшей известной из-за своей традиции кровной мести, гордо уточнила девушка. Вендетта разразилась после того, как семья Маккой построила свой домик с застекленными окнами на горе, принадлежащей семье Хаттфилдов. Негодуя, Хаттфилды разбили окна нового жилища соседей. Чтобы отомстить, семья Маккой устроила засаду. Как-то раз Хаттфилды спускались с горы, чтобы отправиться в город. Маккой накинулись на них сверху с ледорубами, оставив членов враждебной семьи в крайне плачевном состоянии. Хаттфилдов отправили в больницу под охраной полиции.

— Мой отец был Бриар (Пренебрежительное название, используемое на Среднем Западе, особенно в Огайо, для обозначения приезжих из Кентукки и Восточной Виргинии — прим. пер.), — продолжала она, — а моя бабушка ‒ Чероки. С таким наследством я могу позаботиться и о себе самой, и о человеке, которого люблю.

Доктор Бокс была в курсе спора, который побудил доктора Кола стабилизировать состояние Билли с помощью амитала натрия. Она тоже считала, что речь идет о самом эффективном лечении, которое объединит его личности.

Когда она делала инъекции амитала, ее собеседник, будь перед ней Томми, Аллен или Филип, продолжал говорить, но голос его беспрестанно менялся, будто Обитатели появлялись в комнате друг за другом до самого слияния.

— Давайте не будем скрывать факты, — заявила она Писателю, — я не лечу Миллигана. Я всего лишь тушу лесные пожары.

Доктор Бокс намекнула на то, что через несколько недель после того, как Билли положили в клинику, вновь появились обвинения и крупные заголовки. Менее чем за три недели до выборов, 17 октября 1981 года, газета Коламбус Ситизен сообщила, что Дон Гилмор (депутат Коламбуса) выступил против предоставления Миллигану льготного режима, утверждая, что ему позволили выбрать себе соседей по корпусу, иметь цветной телевизор и игровую приставку.

Директор Департамента психического здоровья штата Огайо назвал обвинения политика «безосновательными». На самом деле, речь шла о черно-белом телевизоре, уточнил он. К тому же администрация как раз рекомендовала пациентам, находящимся на длительном лечении, приобретать подобные вещи.

Директор также напомнил депутату, что «любая несвоевременная огласка информации о пациенте, какой бы она ни была, может негативно сказаться на его лечении».

Но менее чем через месяц, Гилмор нашел новую причину, чтобы взяться за Миллигана и оспорить терапевтическую программу доктора Бокс.

Коламбус Ситизен Джорнал расквитался за предвыборную атаку, проведенную в этом месяце немногим ранее.

ГИЛМОР ПРОСИТ О НОВОМ РАССЛЕДОВАНИИ ПО ДЕЛУ МИЛЛИГАНА

Сьюзанн Прентис

Причиной беспокойства Гилмора стал инцидент, произошедший несколько недель назад. Миллиган, пациент, диагностированный как обладатель двадцати четырех личностей, потребовал бутерброд болоньез в 2.20 ночи. Гилмор подтвердил, что персонал клиники был вынужден готовить бутерброды всем остальным пациентам в павильоне.

Директор клиники, Пол Макэвой, между тем заявил, что утверждения заместителя Гилмора были не точными. Тем вечером пациенты просто получили угощение немного раньше, что является обычной процедурой в этом заведении[…].

Макэвой подтвердил, что у Миллигана нет особых привилегий в клинике, но тем не менее уточнил, что пациент пользуется большой популярностью у некоторых законодателей и СМИ.

Официальные представители Департамента психического здоровья Огайо уже отчитали Гилмора за его необоснованные публичные высказывания по поводу Миллигана.

Дезинформация, наглая ложь политиков, распространяемые через газеты очень раздражали Джудит Бокс. Она начала подозревать, что в клинике находится шпион, который передает сплетни репортерам, так как каждая скандальная статья содержала небольшую долю правды, щедро разбавленную вымыслами и небылицами. Вот что произошло на самом деле: охрана позвонила Джудит Бокс домой в час ночи, чтобы сообщить, что двое из ее пациентов, страдающих синдромом множественной личности, помещены в изолятор за драку, причиной которой явилась тарелка с сэндвичами, оставленная на столе самообслуживания для ночного перекуса.

Бокс оделась, добралась до больницы, и быстро уладила дело. Попросив санитаров выпустить двух указанных пациентов, она захотела убедиться, что с Билли все в порядке ‒ и обнаружила, что во время этого происшествия он мирно спал.

В повседневной жизни Билли доставлял не больше проблем, чем другие пациенты с СМЛ. Бокс проводила с ним столько же времени, как с другими, и не думала заниматься его множественными личностями глубже, чем другими пациентами.

— Но для газет Билли Миллиган ‒ это всегда проблема, — огорченно сказала она. — Я думаю, что некоторые политики пойдут на все, лишь бы их имя появилось на первой полосе.

Когда перед Рождеством Танда сообщила о намерении выйти замуж за Билли, доктор Бокс предложила пересмотреть вопрос, так как в это время она будет находиться в Австралии, на родине ‒ поездка была спланирована давно.

— Почему вы высказываете свое мнение по этому вопросу? — спросила ее Танда. — Кто, кроме нас, имеет право определять день нашей свадьбы?

— Я думаю, что вам нужно немного отложить церемонию, — ответила Бокс.

— Почему? Потому что вы думаете, что Билли не может решать сам за себя? Или потому что вы хотите присутствовать?

— Если личности распадутся, Танда, то пикника не получится. Я хочу быть там, чтобы помочь Билли пережить это трудное время. Я разговаривала с Денни и Дэвидом, и я не думаю, что они готовы жениться.

— Ну а я разговаривала с Учителем!

— Нет. Возможно, вы думаете, что говорили с ним, но на самом деле, вы разговаривали с Алленом.

— Послушайте, я думаю, что достаточно хорошо знаю Аллена, чтобы знать, когда я говорю c ним! — огрызнулась Танда.

— Дэвид и Денни говорят, что Учитель не был в пятне уже три недели.

— Дэвид и Денни, наверное, не знают, что Учитель появлялся, чтобы поговорить со мной, и я точно знаю, что это был не Аллен и не Томми. Томми высокомерный, он говорит что-то типа: «Эти гребаные засранцы не знают, что делают…» А Учитель спокойный, логичный и не проявляет эмоций.

— Все же вы говорили не с Учителем — настаивала врач.

Танда рассердилась. Неужели эта Джудит Бокс считает, что знает о Билли больше, чем женщина, которая его любит?!

— Да, я не психоаналитик, но я достаточно хорошо знаю Билли, чтобы знать, с кем говорю. Я всегда могу узнать его просто по его взгляду. Его глаза действительно стеклянные, если Учитель не в пятне. Мне достаточно посмотреть на него, и по выражению лица я понимаю, с кем имею дело.

— Иногда я подозреваю, что доктор Бокс использует болезнь Билли, чтобы укрепить свою репутацию психиатра. Например, тот факт, что она открыла отделение для пациентов с СМЛ… Билли действительно доверяет ей он никогда этого не делал. У меня складывается впечатление, что она пытается отложить наше бракосочетание, потому что не хочет, чтобы оно состоялось. Но я не из тех людей, кто принимает отказ. Если мне говорят, что что-то невыполнимо, то я чувствую, что должна взяться за это сама.

Священники и члены «Судей мира» отказались праздновать свадьбу в психиатрической клинике, но Танду это не остановило. Она встретилась с преподобным Гарри Уайтом ‒ пастором методистской церкви Коламбуса, директором нового дома для городских бездомных и священником улиц, ‒ и он согласился их обручить. Несмотря на возражения доктора Бокс, Танда убедила Билли назначить дату их свадьбы на 22 декабря 1981. Девушка уже знала, что Джудит Бокс будет в отпуске в Австралии и не сможет вмешаться.

Судья Меткалф сделал для них исключение, позволив избежать обычного периода ожидания и вступить в брак до Рождества ‒ через три месяца после перевода из Дейтона в Коламбус.

В день свадьбы, несмотря на мороз, репортеры и съемочные бригады стояли по щиколотку в снегу у входа в отделение судебной медицины, чтобы увидеть молодоженов. Журналисты хотели заполучить фото или видео со свадьбы. СМИ отказали в доступе в клинику, и телеканалы начали юридические процедуры, чтобы получить право пройти в учреждение и присутствовать при церемонии. Однако ни один судья не отменил решения руководства клиники, и журналистам пришлось довольствоваться толкотней вокруг Танды и Писателя, пока они пробивались через толпу к двери.

После строгой проверки на входе у металлоискателя, Танде и Писателю разрешили пройти в гостиную, где и состоялось бракосочетание. Некоторые члены персонала клиники присутствовали при церемонии, находясь в коридоре и в кабинетах, смежных с гостиной, отделенных двойным бронестеклом. Судебный исполнитель проверил брачный контракт и признал его составленным без ошибок.

— Сейчас, — сказал он Билли и Танде, — я хочу, чтобы вы подняли вверх правую руку. Это займет не более минуты, но вы должны дать присягу. Вы клянетесь, что оба находитесь в трезвом уме и твердой памяти, что вы совершеннолетние, не являетесь родственниками ближе второго поколения, и нет никаких законных оснований, не позволяющих заключить ваш брак, а также, что вся информация из этого формуляра донесена до вас правильно. Клянетесь ли вы в этом?

— Я клянусь, — сказала Танда.

— Я клянусь, — сказал Учитель.

— Еще вы должны оплатить девятнадцать долларов наличными, — сказал пристав, — я чуть не забыл об этом. — Вы выглядите милой парой, но я предпочел бы не платить за брачный контракт из своего кармана.

Танда протянула ему деньги.

Когда все бумаги были подписаны, преподобный Уайт подошел к молодоженам и передал им свечу, освещающую их всех.

— Эта свеча ‒ мой подарок молодоженам. Я желаю вам, чтобы вы зажгли эту свечу в первую годовщину вашего брака, вне этих стен.

Учитель и Танда взяли друг друга за руки.

— Я хочу прочитать строки из Библии о браке в Кане Галилейской. — объявил Уайт, — Эти слова породили изменения, и я надеюсь на то, что эти изменения произойдут и с вами…

Дрожащий огонь свечи отразился в черных глазах Танды, и преподобный начал читать текст из второй главы Евангелия от Иоанна:

— На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак. И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не пришел час Мой

Танда и Учитель внимательно выслушали историю о превращении воды в вино.

— Я прочитал вам это, — сказал преподобный Уайт, — в надежде, что Бог будет присутствовать в вашей жизни и любви, и вы сделаете жизнь друг друга интереснее и краше. Так же, как вода превратилась в вино, опьяняющий сильный напиток, я надеюсь, что через год, в годовщину вашей свадьбы, вы оба будете свободны, и жизни ваши обретут силу.

— Это прекрасно, — восхищенно прошептала Танда.

— Друзья мои! — произнес Уайт, — мы собрались здесь, на глазах у Бога и в присутствии этих свидетелей, чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака…

Билли и Танда повторили клятву, обменялись кольцами, и после того, как их объявили мужем и женой, склонили головы на время молитвы.

— Вы можете поцеловать невесту, — сказал Уайт.

Когда они обняли друг друга, присутствующие зааплодировали. Но бронестекло мешало участникам церемонии услышать их, и сквозь стекло зрители аплодировали беззвучно

Преподобный Уайт попросил одного из охранников проводить его к задней двери, чтобы не столкнуться с журналистами.

Оставив Танду и Учителя одних в зале для посетителей, Писатель вышел через заднюю дверь и принял необходимые меры, чтобы пресс-конференция Танды прошла в городском центре, а не на ледяном ветру на ступеньках у входа.

Позже в этот день один пациент, помещенный в другой корпус, отвел Учителя в сторону.

— Ты меня не знаешь, но я слышал, что ты сегодня женишься на этой прекрасной девчонке, которая всегда к тебе приходит. У меня есть подарок для вас двоих. Через несколько дней меня отсюда переведут, и перед отъездом я скажу тебе кое-что очень важное.

Низкий человечек с волосами песочного цвета и лицом низкопробного бандита меньше всего походил на мошенника.

Учитель попытался сразу выпытать информацию, но безуспешно.

— Я не скажу ни слова, пока не соберусь уезжать, — уперся тот.

Взволнованный, Учитель начал расспрашивать о нем у обитателей корпуса. Он выяснил, что человека зовут Барри Лейдлоу. Родом из Аризоны, трижды приговорен к пожизненному заключению за тройное убийство, два из которых произошли уже в тюрьме.

На следующий день Лейдлоу подозвал его и отвел в угол комнаты отдыха.

— Хорошо, Миллиган, я введу тебя в курс дела. Но ты никому не скажешь ни слова об этой истории, пока я тут, ты понял?

Учитель пообещал хранить молчание.

— Помнишь нового охранника, которого перевели из Лимы, с татуировкой в виде змеи, извивающейся вокруг его руки? Примерно три недели назад он пришел ко мне и еще одному пареньку, приговоренному к пожизненному, чтобы спросить у нас, готовы ли мы укокошить тебя за бабки.

Учитель быстро осмотрелся вокруг.

— Ты это серьезно?

— Никаких шуток. Мы даже не дали ему договорить. Мы тут же сказали, что не заинтересованы, потому что уверены, что попадемся. Тут невозможно такое провернуть.

— Слушай, — сказал Учитель, — если доктор Бокс не вернется до того времени, как ты уйдешь, сможешь ли ты повторить одному человеку то, что мне сейчас рассказал?

— Не вопрос, но не раньше, чем окажусь на свободе. Я бы рассказал раньше, если бы думал, что есть причины для беспокойства. Я думал, никто не осмелится против тебя что-то задумывать, но убедился в обратном. Какой-нибудь сумасшедший чувак примет предложение этого ублюдка, и в один прекрасный день появится перед тобой.

Учитель знал, что надзиратель с татуировкой змеи ‒ это Джек Рваное Ухо из Лимы. Однажды Билли слышал, как надзиратель хвастался, что, будучи в Юго-Восточной Азии, набил себе татуировку, а азиатские татуировки обычно красочные. Его же была сделана из чернил и золы ‒ татуировка преступника. Этот охранник провел какое-то время за решеткой.

Учитель знал, что должен быть осторожен. Он давно чувствовал, что на его жизнь кто-то покушается. Кто-то достаточно сильный, чтобы повлиять на политиков, и скормить прессе пару пагубных историй о нем. Кто-то, кто хотел видеть его смерть или запереть его до конца жизни. Кто-то, кто не верит в лечение или в социальную реинтеграцию, но верит в месть. Но у Учителя не было даже идеи о том, кто именно это мог быть, ни тем более доказательств существования своего преследователя.

Он вернулся в свою комнату, встал посередине и закричал:

— Кем бы ты ни был, пошел на хер, у тебя ни черта не получится! (Тихие аплодисменты раздались в его голове). — Ублюдки, вам меня не достать!

Учитель чувствовал, что перешел черту. Он знал, что не даст затащить себя в это. Не даст свалить себя на самое дно.

«Хватит жалеть себя! — сказал он. — Встань и борись, как мужик, за свое право на существование! То, что ты сделал с теми женщинами в 1978, было ужасным. Но твой разум был болен ‒ как и сейчас ‒ и ты сожалеешь об этом. Ты должен пережить чувство вины и выжить. Ты сможешь противостоять мукам, которым тебя подвергнут. Ты встанешь на ноги, вытрешь кровь с лица и уйдешь с гордостью!»

Вдруг его дверь распахнулась, и в комнату вошел социальный работник в сопровождении восьми охранников, среди которых был Рваное Ухо, который объявил:

— Мы пришли, чтобы проводить тебя в карцер, Миллиган.

— Я имею право знать, почему меня изолируют.

— На самом деле, мы не изолируем тебя, — возразил ему Рваное Ухо, — мы просто хотим, чтобы ты побыл там несколько минут.

Учитель подчинился. Как только он оказался в камере, охрана захотела его осмотреть.

Он не мог допустить этого.

— Я хочу знать, по какому праву!

Схватив заключенного за ворот рубашки, Рваное Ухо угрожающе прорычал, что его обыщут силой, если тот будет сопротивляться. Даже осознавая, что выбора нет, Учитель продолжил забрасывать их вопросами. Как только он отвернулся, чтобы раздеться, Оторванное Ухо разорвал его униформу, не дав ему снять ее самому. Учитель вышел из Пятна…

Прежде чем вернуть Томми одежду, они тщательно осмотрели его ступни и волосы. Ему приказали ждать, пока охранники не закончат обыскивать его камеру. Наверное, минут сорок его держали вне отделения. Охранники уже начали опустошать его комнату, когда вмешался посредник:

— Вы не сообщали мне об обыске этой комнаты!

— Вам сказали только то, что должны были сказать, — процедил Рваное Ухо.

Томми потребовал разрешения позвонить жене. Когда ему предоставили звонок, Томми попросил Танду не приходить, опасаясь, что ее тоже будут обыскивать.

Вернувшись в свою комнату, он обнаружил, что исчезли три его картины: две, которые он хранил под кроватью, завернутыми в бумагу, и одна из тех, что лежали на его столе прямо на виду. Надзиратели унесли все принадлежности для рисования, его бумагу и ручки.

Также исчезли его административные документы и дневник. Кнопки пишущей машинки были выломаны. Все, что носило имя его адвоката, было конфисковано, как и тетрадь, куда он писал о жестокостях надзирателей ‒ процедуры обысков и т. д. Они даже унесли обручальное кольцо Учителя.

«Поиск предметов контрабанды» ‒ таким было законное обоснование этого обыска.

Томми вспомнил, что слышал, как кто-то из персонала ‒ он не был уверен, кто именно ‒ заявил, что Миллиган и его адвокат, возможно, должны были дважды подумать, прежде чем снова писать письма в Департамент психического здоровья.

Томми почувствовал себя дураком, поверившим в надежды Учителя. Сейчас он не мог ни думать, ни вспоминать, ни быстро реагировать.

Артур и Рейджен беспрестанно ссорились.

17 января 1982 года Диспэч сообщил об отставке доктора Бокс.

ПСИХИАТР МИЛЛИГАНА УХОДИТ В ОТСТАВКУ!

Доктор Джудит Бокс, психиатр насильника с синдромом множественных личностей Уильяма С. Миллигана, ушла со своего поста в результате разногласий с администрацией Центральной психиатрической клиники штата Огайо.

Депутат Коламбуса, Дон Е. Гилмор, одобрил эту отставку.

Он заявил, что получал многочисленные жалобы от сотрудников больницы по поводу льготного режима, предоставленного доктором Бокс некоторым пациентам этой больницы для душевнобольных преступников, в том числе Уильяму С. Миллигану.

Джудит Бокс, с которой связались по телефону, энергично опровергла обвинения Гилмора. «Я думаю, что Гилмор постоянно ищет предлоги, чтобы его имя печатали в газетах», — сказала она нам.

Отставка доктора Бокс вступит в силу 8 февраля 1982 года. Психиатр ушла в отставку после того, как администрация клиники сообщила о том, что возобновление ее контракта не планируется.

«Что касается технической стороны, я не была уволена, ‒ уточнила она нам. ‒ Государство никогда никого не увольняет. Вы уходите в отставку, вот и все».

Танда осудила освещение этого дела в СМИ, и заявила об отрицательном влиянии случившегося на Билли и их отношения. Ее протест появился на первой странице Диспэч 4 февраля 1982 года.

ПО МНЕНИЮ ЖЕНЫ МИЛЛИГАНА, ОБЩЕСТВО СЛИШКОМ ЖЕСТОКО

Танда Миллиган заявляет о факте издевательств и преследований после замужества, но отрицает, что истинной причиной брака были слава или деньги.

«Мы постоянно подвергаемся ужасному давлению», ‒ говорит она.

Миссис Миллиган утверждает, что из-за преследований сотрудниками безопасности и недостатка в медицинском уходе, она не могла поговорить с личностью по имени «Учитель» начиная с самого Рождества. Ее муж, говорит она, с каждым днем становится все более замкнутым, и в последнее время, она встречается лишь с его «робкими» личностями. Миссис Миллиган заявляет, что поддерживает отличные отношения с каждой из личностей мужа, хотя всех их называет «Билли».

«Наши отношения имели мало возможности для развития. Я останусь на его стороне».

Танда сообщила Писателю, что известность их пары также увеличивала давление, которому она подвергалась со стороны своей семьи.

— Даже когда я объясняю им, что люблю Билли, они не хотят ничего слышать. Меня не устают убеждать: «Это не любовь. Это мимолетное увлечение, и мы будем молиться за тебя. Этот мужчина одержим демонами и духами». Как будто члены моей семьи какие-то «святые роллеры» (христиане, относящиеся к секте пятидесятников. Катаются (roll) по траве в религиозном экстазе — прим. пер.). Они даже пытались изгнать из меня демонов, — продолжила она. — Однажды они прижали меня к стене, крича «Изыди, демон, во имя Христа!» Они были убеждены, что я тоже одержима. По какой же еще причине я могла влюбиться в безумца?

Отношение ее брата Дона тоже было неоднозначным. Когда он бывал в хорошем настроении, объяснила Танда, он мог заявить с улыбкой:

— Я очень рад, что вы поженились. В некотором смысле, это я вас сблизил, влюбленные! — Но когда у него начиналась депрессия, Дон утверждал, что эта история ни к чему не приведет: — Они никогда не выпустят Миллигана!

— Он использовал Билли, — сказала Танда. — Когда-то я проносила травку моему брату, понемногу, но на каждой встрече. Когда у меня начались отношения с Билли, Томми заявил: «Я больше не хочу, чтобы ты рисковала. Я не могу этого позволить». Мой брат может любезно общаться с Билли, а минуту спустя послать куда подальше. И я знаю, что Дон им манипулирует, угрожая запретить мне его навещать. Но я говорю вам: у меня даже и мысли нет, чтобы выбирать между братом и Билли!

Через семь недель после их брака Танда не появилась во время, отведенное для посещений.

Аллен позвонил своей сестре, чтобы узнать, что случилось с его женой.

— Она недавно ушла, — сообщила Кэти. — В это время она уже должна быть в клинике.

Аллен почувствовал странное ощущение под ложечкой.

— Загляни, пожалуйста, в ее шкаф, Кэти.

Через несколько секунд его сестра снова взяла трубку.

— Шкаф пустой! Нет одежды, ничего нет!

Аллен попросил Кэти проверить его банковский счет. Как он и подозревал, Танда полностью его обчистила. Девушка исчезла вместе с их новой машиной и семью тысячами долларов, которые он заработал на продаже своих картин.

Кэти позвонила ему, чтобы сообщить, что нашла у комода прощальное письмо, написанное два дня назад.

Газета Ситизен опубликовала на эту тему статью под крупным заголовком на первой странице: «Жена Миллигана оставляет лишь прощальное письмо». Коламбус Диспэч на другой день компенсировала задержку информации цитатами из этого письма.

У МИЛЛИГАНА НИ ЦЕНТА ПОСЛЕ УХОДА ЖЕНЫ

Робин Йокам

Новая супруга мистера Уильяма С. Миллигана сбежала, прихватив с собой сердце мужа, а также общий автомобиль и 6250 долларов с банковского счета.

В следующее воскресенье у Миллигана не найдется ни одного повода для радости, хотя в этот день ему исполнится 27 лет, к тому же это будет день Святого Валентина, который он должен будет отпраздновать в качестве новобрачного. По словам его сестры, он взбешен и глубоко оскорблен отъездом жены Танды Миллиган, в девичестве Танда Кей Бартли.

21-летняя девушка оставила на комоде в его комнате прощальную записку, в которой она заявляет, что не может больше выносить «оказываемого на нее со всех сторон давления», признается, что она, вероятно, не должна была выходить за него замуж. Она осознает, что поступает недостойно, оставляя его, и просит прощения за «тайный отъезд».

Первым желанием Аллена было броситься к телефону и позвонить Мэри, но, едва не набрав номер, он положил трубку. Аллен не собирался причинять боль верной девушке, любившей его по-настоящему. Он упрекал себя за то, что повел себя так глупо, допустив, чтобы красота Танды затуманила его разум, и он поверил в ее фальшивую любовь

В отличие от Мэри, Танда не давала ему никакого интеллектуального стимула. Он должен был привести себя в благостное расположение духа, прежде чем войти в комнату для свиданий и поговорить с ней. Большинство разговоров сводилось к монологам Танды о лаке для ногтей, одежде, которую она хотела купить, о последних дисках и модной музыке.

Аллен не мог отрицать, что красота девушки была электризующей, но когда Танду охватывал гнев, она могла быть очень жестокой. Теперь он убедился, что она всего лишь использовала его в собственных интересах. Должно быть, она представляла себе, что после публикации книги, посвященной его истории, его картины принесут ему много денег. Сейчас, когда она его бросила, Аллен понял, что девушка, вероятно, с самого начала все спланировала.

Он рассказал Писателю про свое психологическое состояние на данный момент

— Я продолжаю чувствовать в себе несколько личностей, но за исключением состояния кризиса, во мне царит общая гармония. Скука ‒ самое неблагоприятное из чувств, которые испытываешь, находясь здесь, и лучший способ ее избежать ‒ чаще пускать в пятно детей. Их мир намного меньше: если дать им какую-то интересную вещицу, то они будут счастливы несколько часов.

Когда Писатель спросил, что происходит в его сознании, когда одна личность уступает место другой, то Билли описал это так:

— Я вижу все, что происходит, ведь какая-то часть меня все равно остается. Не знаю, сможешь ли ты это понять. Представь, что испытал бы ты, человек, живущий словами, вдруг утратив способность к чтению? Минуту назад ты был абсолютно уверен, что умеешь читать, а сейчас ‒ не можешь прочесть ни слова. Части моего «я» в буквальном смысле оторвались друг от друга. Моя память покидает меня. Я смотрю на физическое уравнение и понимаю его смысл, но в один момент я перестаю узнавать все символы. Хочешь верь, хочешь нет — но это ощущение имеет свою положительную сторону. Вместе с неведением приходит невинность. Вместе с невинностью приходят наивность, умиротворение и чистота.

Он назвал условия, необходимые для того, чтобы Учитель существовал вечно.

— Когда мне придется взять на себя ответственность за функциями, подобными адаптации к окружающему миру, это станет возможно. Я больше не смогу относиться к себе небрежно и довольствоваться присутствием в центре событий. Я больше не смогу бегать от своих обязательств. И когда реальность влепит мне здоровенную пощечину и вручит потребность день изо дня справляться с ежедневной рутиной, мне придется оставаться в сознании. И этого я желаю больше всего на свете.

Он не старался продемонстрировать докторам, что он уже не распадался на части.

— Я знаю, как работают учреждения, подобные этому. Строго говоря, им наплевать, что происходит у тебя в голове. Если ты не буйный, значит, ты не настолько болен, чтобы оставаться здесь — вот как они думают. Мне нужно в обычную больницу, такую как Афинский центр, где я смог бы научиться адаптироваться к проблемам по мере их появления. Со свободой придет чувство ответственности. А здесь им достаточно того, что у меня есть постель и еда. Возьми человека, наделенного безграничным интеллектом, и запри его в клетке. Единственный способ, который позволит ему вынести это состояние — попытаться выбраться из замкнутого пространства, вырваться или получить вещи извне. Если ничего из этого осуществить нельзя, быстро слетаешь с катушек. Тебя поглощает фрустрация. Ты задумываешься о самоубийстве. В конечном счете, ты окончательно прощаешься с рассудком и сводишь счеты с жизнью. Если же тебе нечем совершить самоубийство, ты уходишь в себя. Чтобы убежать, ты теряешься в мире собственных фантазий, создаешь свою вселенную, абстрагируешься от действительности с помощью порождений собственного разума. Учитель пожал плечами. — Они должны объединить меня и вернуть мне свободу, или дать умереть.

15 марта 1982 доктор Джон М. Дейвис, сменивший Джудит Бокс на посту руководителя регионального отделения судебной медицины, представил следующий письменный отчет:

«Нам кажется, что мистеру Миллигану была оказана надлежащая медицинская помощь, и что в достаточно сложный период своей жизни он продемонстрировал подлинное самообладание без манифестации деструктивных начал.

Вследствие вышеупомянутых психологических тестов и многочисленных бесед, целью которых была попытка определить опасность пациента, клинический психолог и лечащий психиатр пришли к следующему мнению: никакого явного признака потенциальной опасности у мистера Миллигана не выявлено. Поэтому данный пациент больше не нуждается в усиленных мерах безопасности, и суд принимает решение о переводе в государственную психиатрическую клинику с меньшими ограничениями, для дальнейшего терапевтического лечения».

Неделей позднее медицинская комиссия, собравшаяся на заседание по вопросу пересмотра приговора, подчеркнула, что реакция Миллигана на потерю жены доказывает: его положение стабилизировалось, и он уже не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих.

Во время своей беседы с комиссией, доктор Дейвис заявил судье Флауэрсу, что умение сдерживать эмоции, которое продемонстрировал Миллиган после ухода жены, произвело на него сильное впечатление.

Как и всем лицам, успешно прошедшим тест Ханда (что подтверждало отсутствие угрозы от пациента для себя и окружающих), он рекомендовал перевести Билли в открытое заведение.

Когда судья Флауэрс приказал, наконец, перевести Билли в Афинский центр, Департамент психического здоровья пытался отсрочить этот перевод, обосновывая это тем, что Миллиган не сможет получить в этом заведении надлежащего ухода. Тогда Флауэрс заявил: если Миллиган в самые короткие сроки не будет переведен, он привлечет к ответственности лиц, препятствующих осуществлению правосудия.

В издании Коламбус Диспэч от 11 апреля 1982 года директор Департамента психического здоровья штата Огайо раскритиковал судью Флауэрса: «Я не доволен его комментариями. Судьи не располагают образованием, которое позволяло бы заниматься медициной, или определять компетентность докторов».

Получив информацию о замечаниях директора, Флауэрс заявил: «Я высказал свое решение, и буду придерживаться его».

Начальник полиции Афин, узнав эту новость, публично высказался против возвращения Миллигана под его юрисдикцию. Выражая недовольство, он заявил, что уверен в той опасности, которую Миллиган представляет для города, и высказался против любого решения, позволяющего ему одному или в сопровождении кого-либо покидать границы центра психического здоровья в Афинах. Мэр Афин занял аналогичную позицию.

Студенческая газета Пост университета Огайо выразила противоположное мнение, прямо на первой странице издания от 12 апреля 1982 года, в редакционной статье, озаглавленной:

Будем справедливы по отношению к Миллигану

Уильям Стенли Миллиган возвращается в Афины, и мы не можем делать вид, что нас это не касается. Однако нас беспокоят не студенты и граждане этого города, а сам Миллиган.

Враждебность общественного мнения, подогреваемая средствами массовой информации Коламбуса и некоторыми политиками, ни в коей мере не помогает лечению синдрома множественной личности.

Нас заботит то, что Миллиган получает лечение, адаптированное к его психическому заболеванию. Давайте не будем забывать, что Уильям Стенли Миллиган — человек. Жители нашего города должны проявить сострадание по отношению к человеку в такой ситуации.

Мы не просим вас встречать Миллигана с распростертыми объятиями. Мы просим вас понять его. Это самое малое из того, что мы можем сделать.

Спустя два с половиной года после перевода в Лиму (осуществленному незаконно), Билли Миллиган упаковал свои личные вещи, готовясь к возвращению в Афины. Когда надзиратель по прозвищу Рваное Ухо и социальный работник сопровождали Учителя, закованного в наручники, к фургону для транспортировки, то они к своему удивлению заметили, что двор клиники, огороженный колючей проволокой, был заполнен пациентами и надзирателями, пришедшими попрощаться.

Увидев Миллигана, они махали ему и аплодировали. Руки Билли были закованы в наручники, поэтому в ответ он смог лишь поднять руки, чтобы помахать им. Тот факт, что все они собрались его проводить, грел ему душу — вся эта сцена напомнила ему прощание Роберта Редфорда в конце фильма «Брубейкер». И сегодня, в отличие от дня его свадьбы, он слышал аплодисменты.

3. «Убейте мне этого сукиного сына!»

Миллиган прибыл в афинский центр психического здоровья 15 апреля 1982 года. Охрана сопроводила Билли в его старое отделение, где с него сняли наручники. Пациенты и работники улыбались, поздравляли его с возвращением. Главная медсестра просто сказала ему: «Добро пожаловать домой, Билли».

Когда через несколько дней пришел Писатель, его ждал Учитель.

— Я рад, что это ты, — сказал Писатель, пожимая ему руку. — Давно не виделись.

Стоял теплый весенний день, они бродили по парку. Учитель был очень вдохновлен, смотрел куда-то вдаль, в сторону реки Хокинг.

— О боже, как здорово вернуться!

— Как твои дела?

— Я разделяюсь на несколько личностей, но не присутствую в их сознании. Я слышу их голоса, но не могу с ними говорить. Доктор Кол, однако, этого и добивается. По его словам, Рейджен настаивает на том, что я не должен находиться здесь, в открытой государственной клинике.

— Он серьезно?

Учитель кивнул.

— После двух с половиной лет контроля над пятном, в течение которых он чувствовал себя полным жизни и власти, Рейджен взбешен тем, что его вернули в заведение, откуда он пытался сбежать…

Он повернулся к зданию и посмотрел на пожарную лестницу, которая вела к одному из запасных выходов.

— Эту дверь он сломал, не так ли?

Писатель улыбнулся.

— После этого они стали ее охранять.

— Справедливо. Поскольку Рейджен теперь в надежной больнице, он теряет позиции главного. Они с Артуром во многих вопросах не могут найти общий язык. На этой неделе никто не контролирует пятно. Артур знает, что другие психиатры не одобряют регулярное использование в терапии амитала натрия, выбранного для меня доктором Колом, и что Департамент психического здоровья вмешивается в мое лечение. Контроль моего сознания — главный приз в ожесточенной битве, развернувшейся на два фронта — внутри меня и во внешнем мире.

— Как они там, внутри?

— Кевин вопит, что не хочет амитала, поскольку когда я цельный, он не может безнаказанно творить, что ему вздумается. Может, Артур и вычеркнул его из списка нежелательных, но от Кевина вечно одни проблемы. Пока я не под амиталом, ничто не может его остановить. Даже Рейджен не справляется с ним, когда общее сознание слабо или вовсе отсутствует. Кевин предоставлен самому себе, и он ведет себя в стиле «если я хочу выпрыгнуть в это гребанное окно — никто не помешает мне это сделать!» За эти два года он стал сильнее. Когда я выхожу из пятна передохнуть, Кевин обожает занимать сознание. Это настоящая проблема — держать его в спокойствии. Как-то в отделении судебной медицины он занял пятно в тот самый момент, когда доктор Бокс вводила амитал Томми. Изо всех сил он заорал: «Грязная шлюха!» Бедняжку чуть удар не хватил.

— Почему он это сделал?

— Он был взбешен тем, что женщина отбирает его власть, а…. — Учитель остановился и нахмурил брови, удивленный собственными словами. Пожав плечами, он продолжил, — … а Филип всего лишь апатичный хулиган. У него нет привычки хамить или разбойничать. Он просто надо всем смеется, и ничем не интересуется.

— Думаешь, нежелательные могут помешать в Афинах?

— Рейджен считает, что пока у доктора Кола трудности с назначением нам амитала, мы не должны находиться в открытой больнице.

— Но ты говорил, что доктор Бокс способна использовать амитал для контроля нежелательных.

— Амитал давал ей контроль над пятном, она могла решать, кому и как долго быть в сознании — доктор Кол этим никогда не располагал, а жаль. Сейчас ему придется убедить Артура и Рейджена сотрудничать для поддержания порядка, потому что я не в силах удержать Кевина и Филипа от самовольства.

На мгновение они замолчали и как раз вошли в здание.

— Я хотел бы навещать тебя по четвергам. Ты будешь здесь?

— Сложно сказать, — ответил Учитель. — Столько всего происходит. Я оставлю записку о твоем визите. Тогда, если я уйду, кто-то другой будет тебя ждать.

Писатель хотел убедить его присутствовать на следующей встрече но, пока они заходили в здание, он заметил легкую перемену во взгляде и мимике Миллигана.

Учитель исчез.

— Увидимся в четверг, — бросил ему Писатель.

Через несколько дней, во время завтрака, доктор Кол объяснил ему, что Томми настолько изменился, что больше не уверен в собственном существовании. Теперь он похож на Денни, замкнутого подростка, который появляется только чтобы принять боль.

Позже и Аллен отметил изменения в поведении Томми. Он с горечью упомянул кошмарное обращение, которое они переносили в Лиме — их силой вытаскивали из палаты, а после смерти Ричарда их связывали ремнями и пытали током в Барбекю. После этого Томми уже не был прежним. Аллен знал, что Томми чувствовал себя безумцем и стыдился потери памяти, равно как и невозможности принимать решения.

Через некоторое время доктор Кол понял, что между Алленом и Томми происходит жестокая борьба. Медсестры сообщали, что видели, как Аллен работал над портретом, а несколько часов спустя заметили Томми, который вышел из комнаты, нашел картину и испортил ее крупными мазками.

Аллен угрожал Томми сделать то же самое с его пейзажами, если он не прекратит портить его полотна.

— У меня не получается убедить Томми рассказать мне о причинах его поведения, — с сожалением сказал доктор Кол Писателю. — Может, он расскажет вам.

Писатель согласился попробовать наладить мир между двумя обитателями. Понадобились целые дни ненавязчивых расспросов, чтобы Томми наконец отреагировал:

— Аллен не имел права говорить тебе об электрошоке!

— Аллен знал, что с тобой что-то не так, что кто-то должен был попросить о помощи.

— Это моя проблема, Дэниел. Я расскажу тебе, когда приду в себя и буду готов.

И все же Томми описал то, что помнил из эпизода в Барбекю на Колесах и согласился на перемирие с Алленом.

В течение следующих месяцев Учитель с помощью доктора Кола боролся за то, чтобы завершить слияние и стать цельным.

В середине октября 1982 года, опираясь на отчеты доктора Кола, судья Флауэрс пересмотрел свое предыдущее постановление, и позволил Билли участвовать в прогулках по городу небольшими группами пациентов с сопровождением, но все же запретил покидать клинику в одиночку.

Билли проявлял нетерпение, убежденный, что политика опережает его терапию. Ему надоело видеть представителей власти, которые три года назад посмели признать его «недееспособным по причине психических расстройств», и уступать под давлением законодателей и СМИ. Пришлось ждать почти полгода до апреля 1983-го, пока судья разрешил ему «прогулки днем», при условии, что его будет сопровождать терапевт или другой «дееспособный» человек.

Билли не понимал, почему с ним все еще обращаются не так, как с другими пациентами, среди которых есть и убийцы, получившие право выходить из клиники, как только их психиатр решит, что они больше не опасны для себя и окружающих. Он никогда не переходил улицу в неположенном месте, по его словам — с тех пор, как его арестовали в октябре 1979.

Миллиган был примерным пациентом, перенеся многое из того, что не каждому под силу.

Однако факт того, что он должен выходить из клиники под присмотром санитара его лишь раздражал, в то время как список разрешенных посетителей — приводил в бешенство.

Писатель был в этом списке, наряду с молодой медсестрой Синди Моррисон, нанятой для практически ежедневного присмотра за Билли. Как и большинство работников Центра, Синди осуждала несправедливые ограничения, предписанные Миллигану, и вставала на его защиту при каждой возможности.

Коллектив терапевтов афинского Центра терпеливо воспринял указания судьи Флауэрса. Он назначил время для выходов за пределы больницы — с 7 утра до наступления ночи. На деле это означало — до 22 часов, пока не погасят фонари.

Билли снял дом, в котором он мог рисовать весь день, готовясь к моменту, когда ему позволят жить вне клиники, на «испытательном сроке».

К несчастью, этот дом находился прямо напротив дома, принадлежащего дяде Роберта Аллена, шерифа округа Афины.

21 июля 1983 специальный агент Говард Уилсон, по приказу начальника службы УДО в Коламбусе, начал следить за Билли. Шериф Аллен сообщил Уилсону, что каждый день Миллигана отвозят в Центр на желтом пикапе фирмы Датсун, зарегистрированном на имя Синди Моррисон. Он описал ее как молодую девушку ростом метр шестьдесят, обладающую средним телосложением и темными волосами длиной до плеч. «Миллиган, — уточнял он, — проводит весь день в доме, арендованном с конца прошлого месяца». Шериф предположил, что дом его дяди, находящийся в том же квартале, может послужить отличным местом для наблюдения.

Одетый в грязные джинсы, кепку и рваную футболку, натянутую на выпирающий живот, агент Уилсон проехался по кварталу на машине. Припарковавшись, он решил лесом пробраться к дому Миллигана, чтобы выйти к его западной части. Не имея возможности наблюдать за домом и двором со всех сторон, он обошел дом по кругу, зайдя с востока. Вдруг раздался лай. Миллиган вышел из дома, чтобы спустить собак.

— Найти его, Цезарь! Найти этого сукиного сына! Убить его, Таша!

Уилсон отступил в лес, чтобы оторваться от собак, а затем наблюдал за домом до наступления ночи. Когда зажегся свет на крыльце, он увидел, как Миллиган и молодая черноволосая женщина сели в желтый Датсун и уехали.

Когда Уилсон на следующее утро вернулся на свой наблюдательный пункт в 7:26, то свет на крыльце еще горел, но ни одной машины на дорожке не было. В 7:49 Датсун подъехал к дому, и Уилсон сфотографировал Миллигана и девушку, проходящих мимо него.

После обеда шериф Аллен предложил ему поохотиться на сурка в окрестностях, и дал ему карабин 22-го калибра.

Уилсон написал в своем отчете:

«На подходе к дому я увидел Миллигана, занятого стрижкой газона в саду. Я подошел к нему и сказал, что охочусь на сурка и не хотел бы его беспокоить.

Объект заявил, что будет рад разрешить мне охотиться в его владениях, и выразил надежду, что я избавлю его от нескольких сурков. Затем он продолжил свою работу, а я расположился на соседнем поле».

Также Уилсон опросил соседей, которые заявили, что часто видели Миллигана в сопровождении черноволосой женщины, занятого рисованием в поле.

Уилсон закончил свое наблюдение 22 июля в 8 часов вечера. В то время, когда он диктовал свой отчет в отделе условно-досрочного освобождения, шериф Аллен позвонил и сообщил ему, что увидел Миллигана и темноволосую девушку (как выяснилось, Синди Моррисон) во время прогулки по Корт Стрит в центре Афин, и смог их сфотографировать.

Синди Моррисон сообщила Билли, что постоянный надзор и угрозы ее пугают.

— Ты действительно думаешь, что кто-то хочет тебя убить?

— Я точно знаю, это наемный убийца. Кому-то очень нужна моя голова. Меня хотят или убить, или навсегда упрятать в тюрьму.

— Я боюсь, Билли. Наверное, мне лучше уехать. Мы не должны больше видеться.

— Думаю, ты права. Я буду скучать по тебе, но не хочу, чтобы ты жила в постоянной тревоге.

20 сентября газета Пост сообщила, что шериф Аллен признался в наблюдении за Билли Миллиганом.

«Служба условно-досрочного освобождения приняла участие по моей просьбе, — заявил он журналисту. — Именно я вступил в контакт с ними».

Когда другой репортер напомнил, что, с согласия бригады терапевтов, суд позволил Миллигану покидать Центр днем в сопровождении Синди Моррисон, шериф Аллен возразил: «Если его вылечили, он должен отправиться в тюрьму».

Шериф поделился этим мнением со всеми, кому непонятно отношение службы условно-досрочного освобождения к Билли.

Согласно закону штата Огайо, Миллиган, «оправданный по причине невменяемости» в 1979 году, не мог быть отправлен в тюрьму за эти же преступления. Единственной возможной мерой наказания оставалось поместить его в психбольницу тюремного типа с высоким уровнем безопасности до тех пор, пока Департамент психического здоровья не сочтет, что он больше не опасен для себя и общества.

На данный момент, большинство душевнобольных были отпущены на свободу. На эту же участь надеялся и Билли, с нетерпением ожидая решения.

Билли и его адвокаты считали, что служба условно-досрочного освобождения могла бы разрешить ему остаться на условном освобождении, как она делала это для более жестоких и более опасных осужденных, чем он — в том числе для неоднократно судимых.

Билли также подчеркивал, что после обнаружения у него психического заболевания, он не нарушил ни единого закона — вплоть до полного соблюдения правил движения по пешеходному переходу.

После признания Департаментом психического здоровья не представляющим опасности для себя и окружающих, Билли готовился к свободе с испытательным сроком на несколько лет, пока его не освободят от поводка.

Иногда до него доходили тревожные слухи о том, что начальник службы УДО намеревался посадить его в тюрьму. По сведениям Билли, Джон Шумейкер ждал, что Департамент психического здоровья признает Билли безопасным для себя и общества, с тем, чтобы вменить ему остаток заключения от двух до пятнадцати лет — руководствуясь каким-то нарушением, совершенным в период условного освобождения.

Адвокат Миллигана Алан Голдсберри навел справки об этих слухах, и убедил Билли в их безосновательности. К моменту нового появления Билли перед комиссией, судья Флауэрс, переборов упорное сопротивление шерифа Аллена, дал, наконец, «зеленый свет» программе «пробного разрешения на выход».

3 февраля 1984 года первая страница городской газеты Коламбуса крупными буквами гласила: «Миллиган может выходить за пределы больницы без сопровождения».

Репортер Гарри Фрэнкен процитировал речь, произнесенную Миллиганом перед судом присяжных:

«Моя жизнь сильно изменилась. Я прекрасно понял разницу между добром и злом. Это очень важно для меня. Я терпел насилие. Мне внушали ненависть. Мои действия не были направлены против женщин, они были вызовом всему миру. Я думал, что такой должна быть вся жизнь, что люди должны причинять зло друг другу… Я смеялся в лицо жизни и смерти».

В течение следующего года, противостояние между Билли и шерифом Алленом усиливалось, пока шериф не арестовал Миллигана за правонарушение, которого, по заверениям Билли, тот не совершал.

Детали вышеупомянутого происшествия:

ОТЧЕТ СЛУЖБЫ УСЛОВНО-ДОСРОЧНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ

22 ноября 1984 года, возле сарая Джорджа Миснера, жителя Афин, Огайо, раздался выстрел. Пуля, выпущенная из охотничьего ружья, пробила стену, вошла в стоявший там фургон, пронзила рефрижератор, вышла с другой стороны фургона и застряла в противоположной стене сарая. Общий ущерб — более 1600 долларов.

Назвавшийся Брюсом Расселом, признал вину в совершении выстрела, находясь в отделении шерифа округа. Он заявил, что водителем машины был досрочно освобожденный заключенный [Миллиган]. Рассел также заявил Дэйву Малависта из центра психического здоровья в Афинах, что условно-освобожденный заключенный находился вместе с ним [Расселом] во время происшествия, и он [Миллиган] знал о его намерениях. Нужно отметить, что в своих недавних показаниях в управлении окружной прокуратуры в Афинах, Рассел заявляет, что он «не вполне уверен», что условно-освобожденный заключенный знал о его намерениях [намерениях Рассела].

Кроме того, помощник прокурора Той заявил, что можно начинать судебное разбирательство против условно-освобожденного заключенного за угрозу убийства шерифа округа Афины и его семьи. Следует отметить, что эти надуманные угрозы были адресованы шерифу Роберту Аллену.

Брюс Рассел, бывший сотрудник Афинского центра психического здоровья, ответственный за выстрел, был обвинен в преступном вандализме. Он много раз возвращался к своей версии событий, и, после допроса, который проводил шериф Аллен, заявил прокурору, что изменил изложение фактов, потому что Миллиган ему угрожал.

Спустя месяц, за пять дней до Рождества, когда Билли наблюдал за вырубкой деревьев лесозаготовительной компанией, шериф Аллен припарковался у его дома, вышел из машины с ордером в руке и приступил к аресту. Так как Рассел на тот момент официально утверждал, что Миллиган «не знал о его намерении выстрелить из охотничьего ружья», обвинение в преступном вандализме было заменено на «соучастие в акте вандализма».

Следователь отказался предъявлять обвинение Билли на основании имеющихся доказательств, отметая все выдвинутые обвинения. Шериф Аллен продолжал упорствовать и вскоре заявил, что нашел очевидца, который может опознать в Миллигане водителя машины. Но когда помощники прокурора Роберт Той и Дэвид Уоррен подтвердили во время предварительного слушания дела, что не могут предъявить доказательства, судья принял новое постановление о прекращении дела.

В ответ прокуроры сообщили о своем намерении передать дело другому следователю и требовать обвинение на основании анонимных показаний по тем же пунктам. По всей видимости, не только шериф, но и прокуроры упорно стремились дать ход делу Билли, не заботясь о последствиях своих действий для налогоплательщиков.

Билли почувствовал, как он распадается. Он боролся за то, чтобы постоянно удерживать Учителя в Пятне, но страх, стресс и паранойя угрожали его целостности.

Он никому не раскрыл своих переживаний, даже доктору Колу.

Приезд из Колумбии Гэри Швейкарта, в помощь Алану Голдсберри во время процесса, принес ему значительное облегчение.

Арест его клиента, заявил Голдсберри на суде, несомненно, повлиял бы на его статус в глазах службы условно-досрочного освобождения. «Если бы мой клиент совершил какое-либо преступление, то служба УДО имела бы полное право распорядиться об отправке его в тюрьму за нарушение условий освобождения. Для выдвижения обвинения суду должны быть представлены доказательства. Обвинение не представило никаких доказательств, оставив, тем не менее, темное облако над головой нашего клиента. Защита намерена разогнать это облако».

Швейкарт заявил, что обвинение сознательно нарушает закон при проведении юридических процедур. «На момент ареста мистера Миллигана был заявлен факт наличия доказательств его вины, — подчеркнул солидный адвокат со стороны защиты, — однако, ни одного доказательства на суде представлено не было. Посмотрим, какими будут их дальнейшие действия».

Брюс Рассел, совершивший выстрел, выступил в защиту обвиняемого в вандализме. Он был освобожден условно-досрочно без внесения залога.

Так как Билли не было предъявлено обвинений, судья Флауэрс перешел к следующему этапу курса лечения, предписанного судом. Во время судебного заседания, проходившего в Коламбусе, Флауэрс смягчил условия освобождения с испытательным сроком: Билли был обязан посещать Центр психического здоровья для продолжения лечения не менее одного раза в неделю, и предупреждать администрацию о своем намерении выехать из округа Афин.

Многие участники национального женского движения громко высказали свое негодование в зале суда. Одна из женщин вскочила с криком: «Я требую предупредить женщин Огайо, что известный насильник будет на свободе!»

Снаружи другая феминистка попыталась напасть на Билли, но ее удержали подруги.

Билли заявил разъяренным женщинам, что понимает их реакцию. Он знал, что такое ненависть, так как сам множество раз был изнасилован собственным отчимом.

— Но я не зверь, каким меня представляет пресса. Приходите ко мне в Афины, и вы узнаете настоящего Билли Миллигана.

— Желаю вам удачи, — сказала другая активистка, — но вы должны понять: каждый раз, когда ваше имя появляется в СМИ, миллионы женщин трясутся от страха.

Три недели спустя, Билли покинул округ шерифа Аллена, чтобы расположиться на ферме, которую он арендовал. Миллиган занялся разведением скота, чтобы дополнить доход с продажи картин.

Через какое-то время после его переезда, Сильвия Чейз пришла в Афины для интервью. Команда передачи «20/20» засняла Билли, когда он играл с собаками, гулял по городу, кормил скот и рисовал. Большинство жителей города были готовы предоставить второй шанс своему самому печально известному обитателю.

Тем временем Роберт Аллен не позабыл о своей враждебности. Репортер из Бостон Феникс позже передал его заявление: «Если бы этот сукин сын (Миллиган) отсидел в тюрьме за насилие в Коламбусе и смирился со своим приговор, сейчас он был бы уже на свободе; он бы стал обычным гражданином, как вы или я. Черт возьми, он наверняка провел больше времени в чертовых психушках, чем если бы он сразу сел в тюрьму! Но не в этом проблема. Он все еще должен обществу много лет тюрьмы!»

— Однажды мне показали, — сказал Аллен, широко улыбаясь, — что у меня было решение этой чертовой проблемы на кончиках пальцев, но я позволил водить себя за нос. Я должен был убить этого сукиного сына и бросить в заброшенные шахты графства Мейс.

Две недели спустя Билли позвонил своему адвокату и сообщил, что Аллен с помощниками ворвались к нему в час ночи, и вновь задержали его за участие в стрельбе в амбаре.

Билли не признал себя виновным во время чтения обвинительного заключения, но был не в состоянии внести семьдесят тысяч долларов, необходимых для освобождения под залог. Аллен посадил его в тюрьму округа Афины, где Миллигана жестоко избили.

Его сокамерники Ларри Сабо и Мирон Маккормик через два дня написали в газету Коламбус Ситизен Джорнал. Ежедневная газета опубликовала их историю, а следом и опровержения шерифа, 8 марта 1985 года:

ШЕРИФА ЗАБАВЛЯЮТ ВЫДВИНУТЫЕ ПРОТИВ НЕГО ОБВИНЕНИЯ

Рэнди Линбирд, Афины

Заявления двух заключенных нашей тюрьмы, согласно которым шериф Аллен попросил их убить Уильяма Миллигана «и сделать это похожим на самоубийство», будут предметом расследования, проведенного самим Алленом, сообщил он вчера.

Шериф заявил: «Я буду расследовать это дело», давая понять, что он начнет судебное разбирательство против заключенных или против Миллигана.

Во время допроса, который состоялся вчера в окружной тюрьме Афин, Маккормик уточнил, что с третьим заключенным, Майклом Деем, он тоже имел связь через Аллена 25 февраля этого года.

Сабо утверждал, что Аллен сделал ему предложение во время обыска 25 февраля, во время которого заключенные получили приказ выйти из своих камер для осмотра: «Он хотел заставить меня убить Билли Миллигана и обставить это как самоубийство. Мне бы очень хорошо заплатили за эту работу».

Маккормик написал: «Он (Аллен) спросил, готов ли я помочь повесить Билли таким образом, чтобы все поверили, будто он сам повесился. Он сказал, что мне больше бы не пришлось беспокоиться насчет моего приговора». Источники, связанные с делом Миллигана, описывают его состояние как тяжелую депрессию. Заключения и обвинения, выдвинутые против него, могли в равной мере способствовать рецидиву.

Шериф Аллен объявил Афинс Ньюс, что не усматривает особого конфликта интересов в том, чтобы самому провести расследование по факту обвинений, выдвинутых в его адрес.

«Кто лучше меня сможет пролить свет на это дело?» — спросил он.

Позже он сообщил прессе о своих выводах: обвинения в том, что он хотел убить Миллигана, были безосновательными. Капитан Клайд Бисли из полиции Афин, который также вел это дело по просьбе шерифа Аллена, заявил, что один из заключенных признался в ложности этих обвинений; вся эта история была всего лишь инсценировкой, разработанной Миллиганом, чтобы опорочить Аллена.

Но Гэри Швейкарт и Рэндалл Дана, защитник от округа Огайо, пребывали в твердой уверенности, что Билли избежал настоящей опасности. Адвокаты получили приказ суда о переводе Миллигана из окружной тюрьмы Афин в Центр судебной медицины Тимоти Морица для прохождения психологического обследования. А немногим позже, 9 апреля 1985 года, судья Мартин приказал поместить его в больницу штата Массилон на северо-востоке Огайо, где Миллиган должен был наблюдаться около двух месяцев, до следующего прохождения комиссии.

Тем временем Брюс Рассел, который стрелял из охотничьего ружья на ферме своего бывшего работодателя, был освобожден условно через тридцать дней.

Томми пришлось пережить целую серию переездов и обследований, после чего, закованного в наручники, его перевели в отдел(ЦПКО) психического здоровья Тимоти Морица. Это было 17 июня 1985 года.

Переходя в зону допуска, Томми заметил знакомый силуэт, который заставил его испытать беспокойство.

— Кто это? — спросил он у идущей рядом медсестры.

— Новый директор по медицинским вопросам Центральной психиатрической клиники штата Огайо, включающего в себя отделение Морица.

— Кого-то мне он напоминает…

— Это доктор Льюис Линднер. Его недавно перевели сюда, потому что клинику в Лиме закрыли.

Произнесенные названия «Лима» и «Линднер» эхом отдались в его голове, возвратив в сознание самые зловещие воспоминания — место, где массово умирают люди.

4. День независимости

Девять дней спустя, ознакомившись с результатами психологических исследований Миллигана, судья Томас В. Мартин выдал разрешение на его перевод. Билли покинет Центр судебной медицины Тимоти Морица, где он находился под строгим контролем и будет переведен в открытый корпус Центральной психиатрической клиники, где он сможет выходить и возвращаться, просто расписываясь в журнале на выходе.

По совету Рэнди Дана (близкого друга Гэри Швейкарта) судья Мартин назначил Стеллу Кэролин терапевтом, ответственным за лечение Билли. В 1977 году эта седоволосая женщина с голубыми глазами была первой, кто вместе с психологом Дороти Тернер довели до сведения правосудия, что Миллиган действительно страдает синдромом множественной личности.

— Сегодня, спустя почти девять лет, — сокрушалась Кэролин с сильным эстонским акцентом, — я четко понимаю, что плыву против течения. Мои коллеги из Центральной психиатрической клиники Огайо постоянно насмехались над моим случаем. Они считали меня глупой и наивной, полагая, что я была сбита с толку этим мошенником Миллиганом. Когда Билли возвратился в отделение Мориц ЦПКО (Центральной психиатрической клиники Огайо), его репутация была там задолго до него самого. Каждый обзавелся четко сформированным мнением по отношению к нему, каждый считал, что знает о Билли больше, чем я или он сам. У всех — от простой домохозяйки до представителя верхушки властей, включая каждого самого невзрачного клерка — у каждого было свое отношение к Билли. «Он — преступник, алкоголик и наркоман», — настаивали они, — «и я должен относиться к нему, как он того заслуживает».

Несмотря на это давление, она видела Билли дважды в неделю, хоть ей и было трудно справиться с всеобщей враждебностью коллег.

— Я была совсем одна, — рассказала она Писателю, — против меня и Билли непрерывно велась борьба. Мне всегда приходилось объяснять, что и почему я назначаю, в чем конкретно заключается лечение… В этом коллективе работали уважаемые врачи, каждый из которых был опытнее меня и, к тому же, их поддерживал доктор Линднер. Они все ополчились против меня. Иногда я говорила себе: «Я просто сделаю все, на что способна», но и это было не столько для меня, сколько для Билли. Многие сотрудники отказывались понимать, что пока Билли меняет личности, все его противоречивые поступки — обоснованные последствия его болезни. Билли выходил, Денни развлекался на территории клиники, а Томми поздно возвращался. Вместо надлежащего лечения его наказывали, запрещая выходить из корпуса… На самом деле они просто не верили в существование СМЛ. А когда я пыталась возразить остальным членам терапевтической команды, доктор Линднер приказывал подчиниться воле группы.

Кэролин вспомнила о судебном заседании, во время которого она вместе с доктором Колом, психологом Дороти Тернер и доктором Джорджем Хардингом, засвидетельствовала, что Билли страдает от СМЛ. Билли стоял у перил, отделяющих судей от публики, постоянно переходя от одной личности к другой. Перемены бросались в глаза всем, кто его знал. Однако доктор Линднер заявил, что Билли страдает «псевдопсихопатической шизофренией». Стелла Кэролин никогда не слышала о такой патологии, о чем она, смеясь, и сообщила. Возможно, речь шла об устаревшей терминологии…

Так или иначе, на суде Линднер оставил ее в дураках. Сейчас он использовал власть, предоставляемую должностью, чтобы любым способом сбить Кэролин с толку.

Психиатр должна была выступать против организованной оппозиции, причем руководствуясь уже не только интересами Билли. Она была втянута в борьбу за власть, и осознавала, что причиной войны был не Миллиган. Стоило ей поставить диагноз «синдром множественной личности» — и проблемы градом обрушились на нее.

Билли, узнав, что Стелла Кэролин также подвергается нападкам, как ранее — доктор Кол и доктор Бокс, увяз в депрессии. Его состояние окончательно ухудшилось.

В то же время директор службы УДО Джон У. Шумейкер, проигнорировав оправдательный приговор по причине психического заболевания, принял решение, что хранение Миллиганом пистолета, обнаруженного в его квартире 10 лет назад является нарушением условий его условно-досрочного освобождения из Ливанского исправительного учреждения.

В глазах Шумейкера, восемь лет в различных психбольницах c высоким уровнем безопасности не вычитаются из тюремного срока Билли, так как служба УДО считает его «не подлежащим аресту» в период лечения.

Директор службы УДО был непреклонен в своем решении. Как только Миллиган выздоровеет и попадет под юрисдикцию суда, Шумейкер вправе арестовать его и отправить в тюрьму еще на тринадцать лет заключения — расплата за нападения, совершенные в районе автомагистрали; дело, в переговорах о котором, адвокат защитил 20-летнего виновника, не имея ни малейшего понятия о его психическом заболевании.

Шумейкер стоял на своем, несмотря на указание штата Огайо о том, что периоды вынужденного содержания осужденного в психиатрической клинике должны вычитаться из приговора суда.

— Я считаю пагубной директиву штата Огайо, рассматривающую период времени, проведенный в психиатрической клинике, как часть условно-досрочного освобождения, — заявил он, — и я рассчитываю использовать инцидент с Миллиганом для пересмотра этого закона и внесения необходимых изменений.

Джим Кура, адвокат, выделенный для безвозмездного представления Билли в суде графства Франклин, сомневался, что именно это настоящая мотивация Шумейкера.

Случай, ставший популярным благодаря СМИ, подобный случаю Билли, казался ему совершенно неприемлемым в качестве причины для пересмотра директивы.

— Это просто нелепо, — подтвердил он, — и я сказал это Шумейкеру. Нет никакого смысла претендовать на возможность изменения закона, основываясь лишь на вопросах дела Миллигана. Для этой цели нужно искать более подходящие, универсальные случаи. Дело Миллигана бесполезно для прецедентного права — оно слишком уникально, чтобы представить хоть один четкий прецедент для другой ситуации.

Позднее Кура пояснил:

— Я вижу и более правдоподобное объяснение. Билли знаменитость. В глазах представителей власти, типа Шумейкера, он стал символом — символом человека, побеждающего систему. И как следствие, они жаждут мести… Случай Билли просто создан для политической эксплуатации. Нападать на Миллигана все равно что нападать на Саддама Хусейна. Он — легкая добыча для политиков и прессы. Людям интересны подобные вещи, так было всегда. Это продает их газеты, и приносит им голоса. — Джим Кура сложил руки. — Билли пришлось в одиночку бороться против толпы могущественных людей. Синдром множественной личности, а также психические проблемы в целом превращают вас немного в параноика. Естественно, если на вас действительно нападают — вы больше не параноик. Так вот, вне всяких сомнений — люди нападают на Билли.

Когда Шумейкер узнал, что судья Мартин приказал перевести Миллигана в открытый корпус под ответственность доктора Кэролин, он направил директору Центральной психиатрической клиники Огайо новое постановление об аресте Билли.

Вот отрывок из этого документа, датированного 27 июня 1985 года:

Настоящим документом, мы наделяем вас правом и просим произвести арест и заключение под стражу Уильяма Стэнли Миллигана, который должен будет находиться в распоряжении службы условно-досрочного освобождения, в соответствующем учреждении. Этот документ является единственным необходимым документом для ареста.

Так как условия его условно-досрочного освобождения были нарушены, то режим освобождения под поручительство для него также недоступен.

К. Хатчинсон Бардин, директор отделения ЦПКО, регулярно встречалась с Билли: она отвечала за контроль его личного дела и осуществляла его лечение арт-терапией. 1 июля 1985 года мисс Бардин написала отчет, в котором заявила, что Миллиган придерживается установленного в корпусе регламента. Он постепенно увеличивает время, проведенное вне лечебного отделения: он использует его на занятия бегом, посещение кафетерия и прогулки с другими пациентами.

В следствие этого, судья Мартин разрешил Миллигану выходить из клиники в сопровождении ограниченного количества ответственных лиц, среди которых была Бекки Б, молодая выпускница университета Огайо, которая встречалась с Билли во время его испытательных прогулок в Афинах.

Бекки и сейчас регулярно навещала его в Коламбусе.

К концу беседы с девушкой, социальный работник Билли Глория Цастроу сделала вывод, что она — искренняя и рассудительная. Бекки только что сдала экзамен на степень бакалавра психологии, и искала место работы, связанное с психологией раннего детства, а также надеялась преподавать спортивную психологию в университете.

Но в своем ежедневнике Цастроу так же отметила, что Билли теряет чувство времени. Он не способен вспомнить, что с ним произошло. Он забывчив и беспокоен, ему все чаще требуется напоминать о встречах и мероприятиях, на которые он записан…

Доктор Кэролин связалась с Дэвидом Колом, чтобы больше узнать о результатах, достигнутых Билли в Афинах с помощью амитала натрия. Наткнувшись на протест медицинского персонала о назначении этого успокоительного, вызывающего сильнейшее привыкание, Кол заверил их, что амитал производил на Билли отличный эффект, чем на других людей. Этот раствор на время перемешивал все его личности.

По причине ухудшения состояния Билли, а также основываясь на твердой уверенности и поддержке доктора Кола, Кэролин снова начала лечение амиталом натрия.

— И во второй раз я просто опешила, — рассказывала она. — Потому что Билли тотчас собрался в единое целое, стал совсем другим человеком. Конечно, это продолжалось лишь около шести часов, пока действовало лекарство, (если принимать его трижды в день). Наверное, Билли не принимал препарат в необходимом количестве. Думаю, иногда он все же меня подводил. Однако, бесспорно это лечение доказало свою эффективность.

Психиатр зарегистрировала в своих записях наблюдений следующее, датированное 29 августа 1985:

«Пациент ведет себя менее напряженно с тех пор, как принимает амитал. Больше не заикается и не теряет сознание, его память продолжает улучшаться. Пациент утверждает, что больше не способен распадаться на отдельные личности: „Всю свою жизнь я привык к тому, что распадаюсь на несколько личностей и пускаю этот процесс на самотек. Теперь я должен противостоять реальной жизни“.

Раньше, описывая ей периоды спутанного времени, Билли сравнивал их с кинолентой, в которой не хватает нескольких кадров.

— Я будто только начинаю вести автомобиль, но в мгновение ока — он щелкнул пальцами — я уже проделал километр пути. И я продолжаю управлять машиной. В этот период я теряю контроль над сознанием. Похоже на резкий обрыв фильма, что-то вроде внезапного пробуждения. Представьте себе, что вы только допели песню до середины, а она вдруг оборвалась.

15 сентября 1985 года телеканал Афин показал документальный фильм о жизни Билли Миллигана. В материалах можно было увидеть интервью Бекки Б., в котором девушка утверждала, что подвергалась сексуальным домогательствам со стороны членов окружной прокуратуры Аллена. Бекки объясняла, что пока она подрабатывала официанткой в Студии 38, некоторые сотрудники этой прокуратуры заявили ей, что если она пойдет с ними, то дело Миллигана будет остановлено.

Адвокаты прокурора подали жалобу на телеканал, требуя запретить показ фильма. Режиссер, вынужденный изменить фильм, чтобы избежать судебных преследований, решил вырезать скандальные эпизоды:

— Я вырежу их и заменю куском черной пленки, чтобы публика знала, что мы подверглись цензуре.

18 октября судья Мартин разрешил Билли выходить за пределы больницы для работы на полставки в адвокатском бюро офиса Рэнди Дана, с условием, что он будет следить за работой Билли и найдет кого-нибудь для его сопровождения. Также Билли будет возвращаться в больницу каждый день в обед для приема лекарств.

Дана внес Билли в список работников адвокатского бюро как служащего офиса Огайо, с минимальной оплатой труда.

В начале ноября 1985, один из работников Дана получил по почте аудиокассету. Она содержала конфиденциальный телефонный разговор Билли с Гэри Швейкартом, записанный без их ведома в тюрьме округа Афины. В разговоре Швейкарт обещал вместе с Дана защищать Миллигана в суде по делу о стрельбе в сарае. Вскоре после этого шериф Аллен арестовал Миллигана.

Дана немедленно подал прошение о снятии всех обвинений по делу о сарае, потому что запись нарушала конституционные права Билли.

19 ноября, во время тщательного допроса Швейкарта в рамках судебного заседания в Афинах, шериф Аллен категорически отрицал свою причастность к этой записи.

— Этой записи не было. Она никогда не существовала, — заявил шериф, — это физически невозможно.

Тем не менее, полицейский Бартлетт показал в суде, что шериф указал ему место хранения этой магнитофонной ленты в полицейском участке, а затем приказал проверить ее, добавив: „Убедись, что за тобой никто не следит“. Бартлетт также заявил под присягой, что он, спрятав в кармане магнитофон, набрал тот же номер, что и Миллиган, а затем, оставаясь на расстоянии менее метра, в течение двадцати минут вел запись их разговора со Швейкартом.

Судья Томас Ходсон снял с Билли все обвинения по делу о перестрелке в сарае. 3 декабря, прежде чем вынести свое решение, он подчеркнул, что ни один американский заключенный никогда не был записан на пленку во время беседы со своим адвокатом. „Нет ни единого подобного случая ни в штате Огайо, ни в федеральных архивах“.

В судебном постановлении, которому было суждено войти в историю, Ходсон уточнил: „Абсолютная конфиденциальность связей между обвиняемым и его адвокатом — это традиция, которую мы чтим на протяжении всей нашей истории. Она является одной из важнейших гарантий нашей судебной системы, основным элементом контроля над властью, которая надежно сохраняет целостность этой системы. В данном случае, это право было нарушено штатом Огайо, который нанес нашей Конституции неизлечимую рану“.

М. Уоррен, окружной прокурор, которого с недовольным видом сопровождал шериф Аллен, выходя из суда, заявил репортерам, что его ведомство обжалует решение.

Билли был уверен, что теперь суд округа Франклин восстановит его право на „освобождение с испытательным сроком“. Вопреки всем ожиданиям, суд постановил, что он должен будет остаться на лечении в ЦПКО, под наблюдением доктора Льюиса Линднера.

Гэри Швейкарт был в бешенстве. Это решение напомнило ему вердикт апелляционного суда, признавший перевод Билли из Афин в Лиму „серьезным нарушением“ его прав, но не принявший никаких мер для исправления этой несправедливости. Спустя шесть лет, этот сценарий повторился. Конституционные права Билли вновь были нарушены, и суд опять ничего не сделал, чтобы это исправить. Вопреки так называемой приверженности правосудию, они собирались еще два года держать его в заключении под присмотром доктора Линднера.

Когда Рэнди Дана спросил у суда, какие условия потребуются, чтобы Билли разрешили покинуть больницу, судья и терапевтическая команда ответили, что ему надо будет найти работу и доказать свое стремление ее сохранить. После безуспешных попыток найти работу для Билли в частном секторе, Дана принял его на два месяца в качестве фактотума в адвокатскую контору. Каждое утро его будут забирать, чтобы отвезти на работу.

Доктор Стелла Кэролин не хотела, чтобы Билли пропускал прием лекарств в обед, и чтобы ему не пришлось ждать приема препаратов до возвращения в больницу, она потребовала, чтобы ее пациент имел право приносить с собой на работу дневную дозу препаратов. Билли мог бы принимать их самостоятельно и регулярно проходить контроль анализов крови и мочи. Контрольные записи, сделанные психиатром в этот период, были полны оптимизма, вызванного постоянными успехами Билли и стабильностью его слияния от приема амитала натрия.

Через шестьдесят рабочих дней Рэнди Дана был вынужден разорвать контракт с Билли. Адвокат сделал это крайне неохотно. Он симпатизировал своему клиенту и был обеспокоен испытаниями, выпавшими на долю молодого душевнобольного.

Гэри Швейкарт объяснил Билли, что Дана — отличный адвокат, хоть и прокурор в прошлом.

— Слушай все, что скажет тебе Рэнди. Даже если он вынужден выполнять государственные процедуры в рамках своей практики в адвокатской конторе, он на твоей стороне.

Билли внимательно слушал, когда однажды провожая его в больницу, Дана сказал:

— Билли, если когда-нибудь тебя освободят, уезжай на запад. И не останавливайся, пока не пройдешь хотя бы три города подряд, где никогда не слышали о Билли Миллигане. Сбрей бороду, смени имя и начни новую жизнь».

Чтобы стать другим человеком, потребуется время и стратегия, подумал Билли, заинтересованный в том, чтобы начать свой путь немедля.

Для начала он купил несколько национальных газет. Тщательно просмотрев рубрики некрологов, он отыскал имя человека, подходящего по возрасту и умершего недавно. Затем позвонил в бюро ритуальных услуг, упомянутое в сообщении о смерти.

— Добрый день, говорит страховая компания «Верность», — сказал он. — Мы хотели бы проверить свидетельство о смерти Кристофера Эжена Карра, чтобы выплатить страховку. Мы не хотели бы беспокоить членов семьи Карр в период траура.

Он спросил полное имя, номер свидетельства социального обеспечения, дату рождения и имена близких родственников умершего. Сотрудник все это сообщил ему по телефону.

Затем Билли отправил заявление о потере карты в службу социального обеспечения, попросив о замене, и заполнил бланк с информацией, которую сообщил ему сотрудник похоронного бюро. Получив по почте новую карту, он отправился в Бюро автотранспортных средств Огайо, где получил водительские права на имя Кристофера Эжена Карра.

Теперь он был готов последовать совету Рэнди Дана, когда суд в конце концов выпустит его на свободу. Он не будет терять ни минуты свободы. Он направится прямо на запад, как предложил Рэнди, и поспешит исчезнуть.

Доктор Кэролин написала в своих контрольных заметках от 13 февраля 1986 года:

«Пациент выполняет мои инструкции и всегда готов к сотрудничеству с тех самых пор, как я являюсь его терапевтом. Он начинает защищаться от сотрудников, когда ему кажется, что его внутренняя целостность под угрозой. На данный момент, я не вижу никаких оснований продолжать его лечение. Пациент проявляет удовлетворительную ясность сознания, понимая необходимость принимать препараты. Он осознает всю степень важности лечения вплоть до полного восстановления в обществе, а также понимает, что если он совершит преступление или каким-то образом нарушит закон, то понесет ответственность за свои действия и, если его осудят, сядет в тюрьму».

Кроме того, она порекомендовала предоставить Билли право проводить ночи вне больницы, но по установленному порядку. Вскоре судья Мартин разрешил ему уходить на ночь, при условии, что Билли найдет себе работу на полный рабочий день.

Несмотря на все обстоятельства, команда терапевтов не переставала оспаривать эффективность этих мер, и продолжала откладывать его ночные выходы. Кэролин была возмущена их отношением.

— Мне кажется, на данном этапе пациент имеет право отказаться от ограничений программы, предназначенной для пациентов c хронической задержкой развития — главным образом, для больных шизофренией. Способности пациента гораздо выше тех, на кого рассчитана эта программа, и заставлять его дальше ее придерживаться значило бы препятствовать полному восстановлению душевного равновесия пациента.

Хотя Рэнди Дана и думал, что намерения Департамента психического здоровья были самыми благими — содержание Билли под своей юрисдикцией помешало бы службе УДО арестовать его, — он подчеркнул, что его пребывание в психбольнице мало отличается от возвращения в тюрьму. Он попросил администрацию предоставить ему немного свободы и шанс восстановиться через получение профессионального образования за пределами больницы.

21 марта 1986 года, несмотря на протесты газет и прокурора, выждав несколько недель после разрешения, выданного судьей Мартином, команда терапевтов наконец предоставила Миллигану право покидать заведение, при условии, что он найдет себе работу и останется под наблюдением.

Рэнди Дана снова устроил его на работу с неполным рабочим днем.

Команда терапевтов также разрешила ему ездить в Ланкастер, штат Огайо, чтобы время от времени работать на стройке вместе со своим зятем, который должен был привозить его в больницу до 22 часов. Но когда некоторые сотрудники обнаружили, что Билли начал сам использовать новый красный пикап своего зятя для поездок на работу и обратно, они не разрешили ему парковать машину на стоянке больницы.

Команда терапевтов не понимала, что Билли уже не просто «мальчик на побегушках» в адвокатской конторе. Хоть он и начал с этого, занимаясь в основном поставками или чисткой машин за шесть долларов в час, Миллиган ходил по пятам за Даной, желая работать следователем.

— Я знаю о твоих способностях, Билли, и знаю, что ты любишь проводить время со следователями, но подумай о проблемах, которые могут из-за этого возникнуть…

— Я правда очень хочу работать следователем, Рэнди. Дай мне шанс. Позволь мне протянуть им руку помощи.

— Ты видишь, как сам даешь показания в суде, Билли? Ты представляешь, что тебе скажет прокурор на скамье свидетелей?

Дана продолжал ему вежливо отказывать, но в конторе Билли становился все популярнее. Он проводил все больше времени со следователями, большинству из которых нравилась его компания. В конце концов, Дана сдался и стал использовать его на службе, где его художественные способности пригодились для зарисовок сцен преступления.

Только позднее Дана узнал, что Билли хвастался тем, что работает с одним из детективов, расследующих «Дело Раттлера».

Так как воссозданный маршрут побега, предпринятого Уильямом Раттлером после предполагаемого убийства офицера полиции, содержал противоречивые сведения, Билли убедил одного из юристов-стажеров, бывшего пилота военно-воздушных сил, нанять самолет, чтобы сделать фотографии его пути с воздуха. Раттлер совершил убийство на перекрестке автомагистралей I-70 и I-7, после чего сошел с дороги и пересек город. Идея Билли заключалась в том, чтобы снять эту дорогу с воздуха. Он заполнил формуляр, дающий разрешение на выход с одной из видеокамер конторы, затем присоединился к пилоту в аэропорту. Они пролетели над автострадой, которая пересекает Коламбус, и Билли заснял движение автомобилей по земле.

Узнав об этом, Дана взорвался:

— Билли, что за бардак! Ты что, ненормальный? Ты не должен был делать этого!

Адвокат понял, что парня становится все труднее контролировать. Он спрашивал себя, в чем причина: в том, что Миллиган перестал принимать лекарства, или потому что у него появились проблемы с лечением.

Однажды после обеда один из следователей попросил Билли найти информатора. Билли взял рацию, камеру, закрыл их в багажнике служебной машины, которой постоянно пользовался, и отправился в путь к последнему известному месту пребывания этого человека.

Он слушал по радио песню «Занавес» Элтона Джона, когда в ней вдруг стали исчезать фразы. Это было похоже на телефонный разговор, прерываемый перебоями связи. Билли сразу же понял, что начинает распадаться на отдельные личности. Он старался сконцентрироваться, чтобы остаться собой, но вместо того, чтобы поехать к северу по автостраде номер 270 между штатами, он направился к западу на 70 автостраду, даже не вспомнив, что уже проехал транспортную развязку Коламбуса. Остановившись на обочине, он начал рыться в бардачке в поисках пузырька, где он хранил две капсулы амитала.

Увы, там было пусто.

Разрывы становились все чаще, как в первых фильмах, когда явление кинематографа еще только зарождалось. Он не имел представления о том, что происходило во время этих провалов. Было ясно, что дело не ограничивалось простой потерей сознания, так называемыми пробелами. Ничего подобного не было. Кто-то занял пятно, и он надеялся, что этот Обитатель, кем бы он ни был, принял дозу амитала. Но он не питал никаких иллюзий на этот счет, так как с каждой минутой чувствовал непрерывное ухудшение состояния. Должно быть, виновник разрывов выбросил таблетки в окно!

Машина дорожного патруля остановилась на обочине позади него. Увидев приближающегося полицейского, Аллен начал покрываться потом. Он знал, что в подобных обстоятельствах с трудом может выговаривать слова — мысли неслись в голове с бешеной скоростью, в то время как тело функционировало в замедленном режиме. Аллен не хотел, чтобы полицейский счел его пьяным. Он надеялся, что наклейка, прикрепленная к его машине, сигнализирующая об оплате дорожного сбора, сыграет в его пользу.

— Проблемы, сэр?

— Все хорошо, — очень медленно ответил Аллен. — Мне нужно было принять … лекарство… но окна были открыты… и ветер его унес. Я хотел попробовать найти его.

— В каком отделе вы работаете? — спросил полицейский, осматривая пропуск, прикрепленный к лобовому стеклу.

— В адвокатской конторе… с Рэндаллом Дана.

— Вы занимаетесь делом Раттлера?

Аллен кивнул в знак согласия. Он пытался не нервничать.

— Мне лучше остановить вашу машину, чтобы научить вас, как спасти убийцу полицейского!

— Эй, я просто посредник …

Хвала всевышнему, ему удалось обуздать свою речь, которая стремительно ухудшалась, если у него не было возможности принять дозу амитала натрия. Но сейчас ему удалось добиться контроля без лекарства, ценой огромного усилия и концентрации.

— Идите и поищите свое лекарство на дороге, — предложил патрульный. — Я прослежу, чтобы машины вас объезжали.

Пот огромными каплями струился по лицу Аллена, пока он мчался вдоль автострады, делая вид, что ищет таблетки. Он прекрасно знал, что не найдет их. Тот, кто заставил Билли покинуть пятно — вырвавшийся на свободу враждебный Обитатель — скорее всего выкинул их, а Аллен сейчас попросту терял время.

Кто это мог быть? Один из «нежелательных»? Может, Рейджен?

— Черта с два! — фыркнул он себе под нос. — Кем бы ты ни был, оставь Билли в покое!

Вернувшись к машине, Аллен убедил офицера, что с ним все будет в порядке — ему только нужно найти телефон, чтобы позвонить своему начальнику и предупредить об отсутствии, пока он будет искать новые таблетки. Полицейский кивнул, вернулся к своей машине и отправился дальше.

Аллен понимал, что в больнице это превратят в настоящую трагедию. Но без лекарства Билли будет не в состоянии выполнять свою работу, а он слишком дорожил этой должностью. По его мнению, именно работа являлась настоящей возможностью получить свободу. Аллен решил объяснить сотрудникам больницы, как именно он потерял таблетки, затем подождать, пока наступит эффект от новой дозы, двадцать пять минут. Как только его разум вернется в состояние покоя, и эти провалы исчезнут, Билли сможет продолжить путь.

Он остановился в придорожном кафе, позвонил в больницу и попросил позвать к телефону доктора Яками. Он, однако, не рискнул рассказать правду, опасаясь, что его оставят в отделении до осмотра доктора Кэролин. Подобного хода дел он не мог допустить. Не сейчас, когда на работе все так хорошо.

— Доктор Яками, — сказал Аллен. — У меня небольшая проблема.

Записи после наблюдения в больнице, сделанные доктором Яками:

18 июня 1986, 15.20:

Сегодня Билли позвонил мне из ресторана у шоссе и сообщил, что потерял в дороге пузырек с лекарством. Он сказал, что друг вытащил ее из бардачка, а, когда машина подпрыгнула на кочке, выронил ее в окно. Билли нужна была другая доза лекарства. Я посоветовал позвонить медсестре и приехать в отделение для получения лекарства. Во время телефонного разговора, он постоянно повторял одно и то же, а также казался весьма возбужденным и взволнованным.

Билли приехал к корпусу около 15.10. Он имел истерзанный вид и был очень возбужден. Я попросил его пройти со мной в комнату, поговорить. На нем были солнечные очки, которые он снял, но никак не мог удержать в руке. Они дважды упали на пол. Через левое плечо, на ремне у него висели камера и рация. Не переставая играть с рацией, он и ее уронил. Билли не смог обращаться с ней правильно, его психомоторные способности были сильно нарушены и он не был похож на самого себя.

Раньше я никогда не видел его в таком состоянии. Он уверил меня, что все стабилизируется через 25 минут после приема таблеток, и для беспокойства нет причин. Я сказал ему, что он должен оставаться в клинике до тех пор, пока не сможет вернуть контроль над собой, и что я не могу взять на себя ответственность, отпустив его в таком состоянии. Он не стал со мной спорить, несмотря на то, что эта мысль, как я понял, ему не понравилась.

Я назначил общий анализ крови и мочи. После сдачи анализов он должен был получить свою дозу препаратов и оставаться под наблюдением.

Но доктор Яками не смог взять у него кровь на анализ, так как Аллен не мог ни секунды стоять спокойно. В 16.10, после второй неудачной попытки, ему дали 200 миллиграммов амитала натрия.

Когда доктор Яками встал, чтобы уйти, Аллен начал настаивать на том, что как только лекарство подействует, ему нужно вернуться в контору судебных адвокатов. Яками ответил ему, что в таком состоянии он не может покинуть клинику.

Аллен преградил ему выход.

— Доктор, вы не выйдете отсюда, пока не разрешите мне покинуть клинику.

— Билли, если ты применишь физическую силу или будешь агрессивным по отношению ко мне, то знаешь, к чему это приведет.

— Я не хочу применять физическую силу, но не могу отпустить вас, пока мне не разрешат выйти.

— В таком состоянии я не могу позволить тебе покинуть корпус. Когда тебе станет лучше, доктор Кэролин решит, можно тебя отпустить или нет.

— Пожалуйста, разрешите мне вернуться на работу! — Не переставая умолять его, Аллен отступил, чтобы пропустить доктора:

— Если я не вернусь на работу, то меня уволят! Пожалуйста, разрешите мне уйти! Пожалуйста…

Доктору Линднеру доложили об этом инциденте, и он распорядился заключить Билли под стражу в корпусе. Миллиган, заключил врач, должен снова подвергнуться психологическому осмотру. 18 июня 1986 года в 15.40 доктор Кэролин записала в карточке Билли:

«Билли был возбужденным, возмущенным, испуганным и озабоченным. Он с трудом выговаривал слова, но его речь была связной и внятной. Во время беседы он переходил от поверхностной и непринужденной личности к другой, озабоченной и испуганной, а затем к третьей, возмущенной».

Помещенный под индивидуальный контроль, Билли узнал, что ему нужно будет спать в камере, под наблюдением.

На следующий день Рэндалл Дана позвонил Н.Л.Бюрли и сообщил Психиатрической клинике штата Огайо и доктору Кэролин, что Билли уволен. После обследования, казалось, его не в чем было упрекнуть, ведь все его функции восстановились, но Дана заявил, что с этих пор, он не желал бы иметь с ним никаких контактов.

Билли был опустошен этой новостью.

Через неделю Рэндалл Дана и Гэри Швейкарт встретились с командой терапевтов, а также с докторами Кэролин, Линднером и Яками, чтобы поговорить о происшествии, результатом которого стало заключение Билли под стражу в корпусе.

— Мое расследование закончено, — объявил Рэндалл Дана. — По моему мнению, его не в чем упрекнуть. Люди, которые с ним работали, подтвердили, что во время происшествия, он находился в деловой командировке, и всегда вел себя как образцовый работник.

Остальные собравшиеся затронули тему его лечения и результатов. Стелла Кэролин настаивала на продолжении лечения амиталом натрия, но Линднер заявил, что после беседы с Джеем Дэвисом, директором по медицине Департамента психического здоровья, он принял решение больше не назначать этот барбитурат. Дейвис предполагал, что они возьмут на себя слишком большую ответственность, если когда-нибудь Билли снова испытает состояние слияния нескольких личностей, сравнимое с тем, которое он испытал на прошлой неделе.

Никто не предложил взамен другого лечения, не считая длительной психотерапии.

На следующий день доктор Кэролин констатировала, что ее пациент ведет себя последовательно и разумно как в речи, так и в поведении.

— Я не вижу никаких причин отказывать ему в праве выйти на выходные.

Но доктор Линднер был решительно против любого выхода Билли за пределы не только учреждения, но даже корпуса.

Пациент должен будет оставаться в блоке двадцать четыре часа в сутки, до тех пор, пока директор или доктор Линднер не отменит эту меру. До нового приказа пациент должен оставаться под непосредственным наблюдением персонала.

В пятницу сразу после обеда, Билли отправился в санчасть, чтобы получить свою дневную дозу амитала. Медсестра позвонила в аптеку больницы. Положив трубку, она покачала головой, делая запись в своих документах.

— Фармацевт сказал, что теперь ему будет нужно разрешение на выдачу амитала натрия.

Услышав это, Билли задрожал. Он понял, что его собираются держать взаперти весь уикенд без медикаментов. Его предыдущий опыт с наркотиками научил его, что резкое прекращение приема барбитуратов может убить его. Он попросил медсестру позвать доктора Кэролин.

В 17.50 психиатр написала:

Пациент оживленный (бодрый), последовательный, в сознании. Симптомов расщепления сознания нет. Он продолжает принимать медикаменты в соответствии с назначениями. Пациент напуган; он боится прервать лечение, боится разделиться и оказаться не в состоянии вести себя нормально. Я убедила его, что во время уикенда лечение не будет прервано.

Медсестра, ответственная за распределение медикаментов, позвонила мне сегодня, чтобы сообщить, что для Билли больше нет лекарств и аптека не будет их поставлять, потому что дозировка будет изменена. Позвонили в аптеку и все выяснили. Препараты не будут изменены во время уикенда. Пациент будет продолжать получать по 200 мг амитала натрия трижды в день. Пациент будет закрыт в корпусе по приказу доктора Линднера и директора Дэна Миллера до конца расследования. Пациент понимает обстоятельства, однако продолжает опасаться прерывания лечения.

Психиатр убедила Билли, что персонал пообещал ей не отменять амитал до ее возвращения.

В это время Кэролин была уверена, что это лекарство не представляет опасности, если назначать его с осторожностью, как это делала она. Таким образом, тщательно контролируемая программа детоксикации, осуществленная в соответствующем медицинском учреждении, под контролем опытных людей, не будет представлять опасности для Билли.

Она выписала Билли амитал натрия на выходные дни, и он снова воссоединился.

Тогда Учитель вспомнил, что случилось на прошлой неделе с его пропавшими таблетками. Томми был убежден, что его никогда не выпустят из этого места. Придя в ужас от слов Линднера о необходимости его детоксикации, он начал время от времени пропускать прием лекарства, чтобы сделать себе запас, которым можно было бы воспользоваться в экстренных случаях.

В понедельник 30 июня, Глория Цастроу сделала отметку в своих записях:

«Доктор Линднер предлагает нам составить для этого пациента программу надежной детоксикации, и подготовиться к ее осуществлению в случае необходимости».

Что касается доктора Кэролин, она записала:

«17.45: Пациент продолжает вести себя, как единое целое. Разделения нет. Пациент напуган, потому что (цитирую): „Я снова разделюсь. Я потеряю контроль“. Пациент находится в депрессии, тревожен и испуган с тех самых пор, как ему сообщили о детоксикации».

Во второй половине этого же дня, доктор Яками послал «письмо для согласования» доктору Векслеру:

«Наш пациент Миллиган принимает 200 мг амитала натрия трижды в день. Более девяти месяцев. Доктор Линднер предлагает прекратить прием амитала. В связи с этим пациенту нужна программа детоксикации. Я был бы признателен, если бы вы изучили проблему и предложили программу надежной и испытанной стандартной детоксикации».

Доктор Векслер ответил в среду 2 июля 1986 года:

«Предложения по программе детоксикации пациента, принимающего по 200 мг амитала натрия трижды в день уже более девяти месяцев!

Этот препарат — быстродействующий барбитурат, действие которого длится от восьми до одиннадцати часов. Обычно выводится печенью. На этой стадии пациент, вероятно, приобрел сильную психическую и физическую зависимость от этого вещества, и имеет все шансы страдать от абстиненции при отмене. Процедура отмены препарата может поставить его жизнь под угрозу, поэтому должна осуществляться только в условиях стационара. Проявление симптомов абстиненции трудно сдержать, они могут вызывать психоз, конвульсии и смерть… Уровень смертности в период отмены барбитуратов высок… Я бы не испытывал такую программу в этом заведении из-за отсутствия отделения интенсивной терапии, а направил бы пациента в больницу, располагающую соответствующим оборудованием для детоксикации и способную осуществить нужную программу!

Д.Ж. Векслер»

Накануне длинных выходных 7 июля 1986 года Томми узнал, что доктор Линднер отдал распоряжение о его одиночном заключении под индивидуальным контролем. Персоналу не разрешалось проводить его детоксикацию до возвращения доктора Линднера из трехдневного отпуска.

Однако охрана, которая закрыла его в одиночной камере, получила большое удовольствие, объявив ему о том, что из-за недостатка персонала в клинике в этот выходной, они могут принять решение о прекращении употребления им лекарства раньше, чем это предусмотрено.

Томми решил, эти три дня он рискует остаться совсем без лекарств, и что вопреки предупреждениям доктора Векслера, персонал надеется на его детоксикацию. Томми снова прочитал листок с консультацией Векслера. Он отметил для себя слова «психоз, конвульсии и смерть», которые напомнили ему о Барбекю на Колесах в Лиме, а также о голосе, который его все еще преследовал, когда он с криками просыпался среди ночи: «Красная карточка, мистер Миллиган!»

Бог свидетель, он не будет спокойно сидеть и ждать смерти от абстинентного синдрома!

Привыкнув не доверять доктору Линднеру, он приготовился к такой ситуации. Он сохранил заколку для волос, закрученную вокруг большого пальца левой ноги, спрятанную под повязкой.

Он заметил, что приставленный к нему охранник курит травку. Еще Томми знал, что весь персонал с нетерпением ждет, чтобы посмотреть, что с ним будет происходить после прекращения приема барбитуратов. Два надзирателя принесли ведра со льдом, другие сидели рядом с камерой и были готовы вмешаться в случае его бурной реакции. Они надеялись, что он будет потеть, извиваться и издавать душераздирающие крики.

Но ничего из вышеперечисленного не происходило. Никто из них не понял, что амитал действует на Миллигана не так, как на других. В его случае эффект отсутствия проявлялся лишь внутри — помутнением сознания. Перерывы в сознании не прекращались. Он распадался на отдельные личности с огромной скоростью, его внутренние обитатели мелькали в пятне один за другим, пытаясь уловить, что происходит.

Один из надзирателей проворчал:

— Эй, ты же мне сказал, что у него сорвет крышу. В это время он уже должен быть в бреду! Что, блять, происходит?

— Я не знаю. Может быть, на это надо чуть больше времени, чем я думал. Он сильный.

— Не беспокойся, сейчас он расколется.

Они не знали, что Билли уже раскололся, но внешне это проявлялось не так, как они ожидали. Ему нужны были его специалисты, и каждый из них предстал перед ним, чтобы узнать, чем он мог помочь.

Через несколько часов один из надзирателей сказал:

— Иди, позвони Линднеру. Мы не сможем держать его в одиночном заключении, если у него не проявятся симптомы абстинентного синдрома.

Надзиратели разрешили Билли покинуть закрытый корпус. Будет еще время, чтобы позднее снова поместить его в одиночное заключение.

Билли знал, что теперь он должен был действовать, не теряя ни минуты. Он отправился в игровой зал и, среди пазлов и раскрасок, начал искать пластилин, из которого Сэмюель лепил фигурки. Найдя коробку с пластилином Плей-до, Томми оторвал кусочек, который он превратил в шарик, и зажал его в ладони. Он задумал эту операцию несколько недель назад, убив уйму времени, пока, наконец, не заметил, что медсестра, раздающая таблетки, оставляет свои ключи на стойке рядом с его картиной. Отмычка была найдена.

Томми беззаботно прохаживался, как будто ничего не произошло.

— Билли, иди принимать лекарства, — позвала его медсестра.

— Доктор Линднер сказал, что мне больше не разрешают их принимать.

— Я и не говорю об амитале натрия. Тебе прописали средство, уменьшающее прилив крови, и витамины.

Он подошел с разочарованным видом, и, спрятав размягченный пластилин в ладонь, с силой вдавил его в стойку.

— Мне действительно надо принять эти штуки? — спросил он, изображая плохое настроение.

— Это освободит тебе пазухи. Билли, не будь ребенком.

Он отвлек внимание медсестры, ткнув правой рукой в окно.

— Что это там, за стеклом?

Как только она отвернулась, он нажал на отмычку, отпечатав форму ключа в пластилине.

— Я не вижу ничего особенного, Билли, — сказала медсестра.

— Кажется, это была большая птица.

— Может быть, ее тень.

— Да, может быть.

Вернувшись в игровую, Томми сел напротив одного из столов и запомнил след, оставленный четырьмя зубцами ключа в пластилине. Как только их расположение четко уложилось в памяти, как карта дороги на волю, он вновь слепил из теста шарик. Ни одной улики. Все в голове. В нужный момент он достанет заколку для волос, спрятанную возле большого пальца ноги, и выпрямит ее, формируя крючок. Томми знал, как глубоко нужно его вставить, чтобы задействовать все кнопки замка. Сейчас нужно было сделать так, чтобы охрана дала ему время на действия. Человек, который его охранял, был настоящим наркоманом с вечной депрессией. Ему нужен был перерыв, чтобы раскурить свою травку.

— Эй, чувак! — позвал его Томми. — Мне нужно в туалет!

Они дошли до мужского туалета.

Томми улыбнулся.

— Эй, там, внутри, работает вентиляция. Если хочешь, я могу покараулить дверь, пока ты курнешь.

— Оу, круто, Билли. Очень круто!

Как только надзиратель закрылся в туалете, Томми пробрался к задней двери с бронированным стеклом, вскрыл замок и поспешно вернулся к своему посту.

— Эй, тысяча благодарностей, парень! — сказал, выходя, охранник.

— Черт, она должна быть хороша! — сказал Томми, помогая ему выветрить дым от марихуаны. — До сих пор можно учуять.

— Это было круто, чувак. Очень круто!

Они вместе прошли в общую комнату и уже садились, когда Томми вскочил.

— Черт возьми, я забыл поссать!

Надзиратель, естественно, не горевший желанием снова идти до туалета, отвел Томми до коридора.

— Окей, — сказал он, — я подожду тебя здесь. — Не шути, чувак! Будь здесь через десять минут. Пошевеливайся!

Дойдя до конца коридора, Томми демонстративно хлопнул дверью туалета.

Увидев, как охранник повернулся, чтобы поговорить с кем-то в комнате отдыха, он вышел через открытую раньше дверь. Менее чем через пять секунд он снова ее запер. Перепрыгнув через ограждение, Билли беззаботно направился к тому месту, где Аллен припарковал красный пикап. Он сдвинул форточку со стороны водителя, открыл дверь, просунув руку внутрь, и запрыгнул в машину.

Запасной ключ, который он спрятал под сиденьем, был на своем месте. Томми включил зажигание и запустил двигатель. Он громко засмеялся, отъезжая от больницы.

— Красная карточка, доктор Линднер! — закричал он. — Но вместо того, чтобы пешком покинуть стадион, я уезжаю на машине!

Он остановился в зоне отдыха, уничтожив свое удостоверение личности, затем сунул в бумажник карточку социального страхования и новенькие водительские права на имя умершего Кристофера Эжена Карра.

— Свобода! — крикнул он, выезжая на автостраду. — Свобода четвертого июля!

5. В бегах

В 17.30, в День Независимости, Льюис Линднер принял телефонный звонок от Билли Миллигана, который позже кратко изложил в своих «контрольных записях».

18.12, доктор Линднер:

«В ходе беседы пациент постоянно путался в бредовых, абсолютно параноидальных обвинениях, невзирая на мои многочисленные попытки привлечь его внимание к тому вреду, который может принести ему этот побег, тем более, накануне прохождения комиссии. Каждый раз когда я пытался вывести дискуссию на отвлеченные темы, он тут же возвращался к резкой критике.

Пациент заявил, что знает о моем вчерашнем обеде с доктором Джеем Дэвисом и Белинки, и потребовал описания содержания нашего разговора. Он утверждает, будто мы сговорились чтобы убить его, в том числе, с помощью детоксикации (он утверждает, что имеет достаточный запас амитала, чтобы поступить в другую больницу). Кроме того, он утверждает, что доктор Кэролин, как и вся ее команда, и Майк Эванс — против наших проектов. Он утверждает, что планировал свой побег заранее и информировал об этом судью, своих адвокатов, а также некоторых сотрудников клиники.

В ответ на мой совет о добровольном возвращении в клинику, пациент неоднократно утверждал, что нисколько не сомневается в том, что я поставил на ноги всю полицию страны, которая готова изрешетить его, чуть только он подумает вернуться — таким образом, назад ему ход заказан…»

6 и 7 июля 1986 года побег Билли был во всех заголовках Коламбус Диспэч: «Миллиган сбегает и исчезает», «Мало следов в побеге Миллигана».

Аллен оставил некоторые свои вещи в трейлере одного надежного человека в лесу Логан, Огайо. Потом он позвонил своему другу с сообщением о своем приезде, а также Ларри Крэддоку, мастеру по аудио- и видеотехнике, с которым подружился в Афинах, с просьбой принести ему в трейлер камеру. Аллен хотел снять три видео по тридцать секунд каждое, приняв все необходимые предосторожности, против любых дальнейших манипуляций — звук записи должен остаться в первоначальном виде.

В 14.15, в понедельник 7 июля, на автовокзале Коламбуса, Аллен передал работнице камеры хранения маленький пластиковый пакет с ключом от одного из ящиков. Дав ей пять долларов чаевых, он объяснил, что этот ключ предназначается для СМИ. Потом он зашел в телефонную будку, позвонил на телеканал Коламбуса и сообщил журналистам об оставленном заявлении в камере хранения автовокзала Грейхаунд, записанном на пленку.

На видео, показанном по телеканалам, элегантно одетый Билли Миллиган заявлял, что подготовил это сообщение, чтобы люди своими глазами видели, что он здравомыслящий человек, а не опасный безумец в бегах. Ему было важно донести до общественности тот факт, что побег оставался единственным выходом из ситуации, в которой он оказался: доктора не смогли договориться о лечении и назначении препаратов, так что его жизнь оказалась под угрозой, и, пав жертвой системы, Билли покинул поле боя. Лишь за пределами больницы он оказался в безопасности. Обвинения и шумиха в СМИ вокруг его дела, продолжал он, нанесли серьезный вред его лечению, и налогоплательщикам придется заплатить миллионы долларов на содержание его в больнице до конца жизни, если политиканским интригам не положить конец..

На следующей неделе, первый канал США Тудэй выпустил материал о деле национального масштаба: «Беглец, расщепленный на 24 личности».

В этой статье Гэри Швейкарт заявлял, что побег Билли разрушит все результаты, достигнутые за девять лет лечения, и выражал опасение, что его клиент может попытаться покончить жизнь самоубийством. «Я убежден, что Билли не причинит никому вреда, — утверждал Швейкарт, — но я беспокоюсь за него».

Судья Томас Мартин выдал ордер на арест по ходатайству помощника прокурора, который заявил, что если у Миллигана закончатся лекарства или он нарушит необходимый режим приема препаратов, может произойти разъединение, в следствие которого Билли может представлять опасность. Суд распорядился, чтобы по факту поимки Миллигана поместили в отдел психического здоровья Морица с максимальной безопасностью. Мартин также назначил на 11 июля судебное заседание по разрешению спора между Стеллой Кэролин и доктором Линднером о необходимом для Миллигана лечении. Полиция Коламбуса передала сообщение о розыске.

Рэнди Дана заявил репортерам Коламбус Диспэч, что он действительно считает эту ситуацию трагической:

«Он [Миллиган] работал в нашем отделе, где успешно адаптировался и добился такого успеха, что команда терапевтов собиралась порекомендовать судье предоставить ему право проживать в городе, с единственным требованием являться в больницу раз в неделю».

В последующие дни СМИ выражали надежду на добровольное возвращение Билли через контактное лицо Гэри Швейкарта. Однако судья Мартин сделал заявление:

— Даже если Миллиган вернется сюда, судебного процесса не будет. Его нужно будет осмотреть и заново оценить, прежде чем определяться с его лечением.

Читая в прессе этот комментарий судьи Мартина, Учитель понимал, что должен принять решение. Он доверял этому судье, который дал ему столько свободы, сколько позволял закон, но никак не доктору Линднеру. Томми наткнулся на доклад доктора Векслера, являющий собой доказательство опасности, которой собирались подвергнуть жизнь Билли через детоксикацию в центре Морица. Учитель прекрасно помнил кошмар, через который пришлось пройти Томми в государственной клинике Лимы.

Решение принято — нужно покинуть Огайо.

Но прежде Учитель должен поехать в торговый центр Вестланд в Коламбусе, где одна его знакомая могла достать для него запас амитала натрия на несколько месяцев вперед. Чтобы избежать ненужного внимания, он вырядился в длинный черный парик (предоставленный Ларри Крэддоком), бейсбольную кепку и солнечные очки с толстыми непроницаемыми стеклами — большинство людей отведут взгляд, случись им пересечься с инвалидом или душевнобольным.

Усевшись в торговом центре, в испачканной футболке, задранной на животе, с тем блуждающим выражением лица, что часто встречал у пациентов психиатрических заведений, Аллен проявил чудеса маскировки. Один из социальных работников больницы, Кэрол Харрис, прошел мимо него, не задержав взгляда.

Получив лекарства, Аллен приобрел компанию — Крэддок предложил помощь с побегом на запад.

— Если ты идешь по этому пути, то сделай все правильно. У меня есть друг в Аспене, он приютит нас на несколько дней.

— Ты не должен. Я справлюсь.

— В любом случае, мне нужно немного отдыха, — ответил Крэддок. — У тебя есть пистолет?

Учитель покачал головой.

— У меня нет в нем необходимости. Если меня арестуют, то арестуют. Если же выпустят, я хочу, чтобы все знали, что я был безоружен.

Арендовав старый Олдсмобиль Кале и заполнив багажник продуктами, принадлежностями для рисования, спальными мешками и снаряжением для кемпинга, Билли и Ларри отправились в Колорадо.

Они провели четыре дня в Аспене, у друга Ларри, после чего тот вернулся в Огайо самолетом.

Учитель любил рисовать с натуры, и вскоре приобрел привычку работать в городском парке, в компании других художников. Однажды актер Бадди Хакет остановился посмотреть, как он рисует.

— Если я вернусь, когда вы еще будете в городе — куплю у вас картину.

Хакет так и не купил у него картину, но раввин из Нью-Йорка дал ему 150 долларов за картину с видом гор Аспена, подписанную К. Карр.

Учитель не без удовольствия наблюдал за фотографом, снимающим репортаж об уличных художниках, он и сам попал в объектив репортера. Представившись репортеру Крисом Карром, арт-терапевтом из Флориды, он рассудил, что лучше ему покинуть город, пока его фото не появилось в местной газете.

За две недели в бегах Учитель пришел к выводу, что если он продолжит принимать по три таблетки амитала в день, вскоре он останется ни с чем. Он боялся, что того, что у него есть, может не хватить до обрастания в новом городе связями, необходимыми для пополнения запасов. Осознавая растущий риск распада на личности, он снизил дозу до двух таблеток в день.

Оставив в арендованном авто несколько вещей для полиции, он бросил его на парковке аэропорта Стэплтон в Денвере. Поддавшись внезапному импульсу, Билли позвонил сводному брату Джиму Моррисону, живущему в Ванкувере, Канада, и объяснил ему свою ситуацию.

— Куда ты собираешься ехать? — спросил Джим.

— Я бы хотел держаться южнее.

— Возможно, северо-запад больше подойдет, — заметил его брат. — Это сблизит тебя с тем, кого ты знаешь. Здесь никто не будет тебе надоедать, и они тебя не найдут.

— Это неплохая идея…

— Я бы помог тебе устроиться. Ты бы смог найти работу и начать новую жизнь.

— Ты меня убедил, Джимбо.

— Сообщи мне о времени вылета. Я приеду за тобой в аэропорт Сиэтла. Мне не терпится снова тебя увидеть, Билли!

— Отныне я больше не Билли. Я веду новую жизнь под именем Кристофера Эжена Карр, зови меня просто Крис.

На следующий день 17 июля 1986 года, служба безопасности аэропорта Денвера сообщила полиции, что машина Олдсмобиль Кале, взятая в Коламбусе, обнаружена на стоянке. Полиция Коламбуса тотчас связала это с исчезновением Миллигана.

— Если он собирается пустить нас по ложному следу, этот план обернется против него же, — заявил прессе Эдвард Морган, прокурор округа Франклин. — Обнаружение этой машины позволило нам завести дело о побеге.

Так как Миллиган пересек границу штата, служба условно-досрочного освобождения попросила помощи у ФБР в поисках беглого заключенного.

Листовки с фотографией и пометками «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» и «ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК» запестрели в полицейских участках по всей стране.

Джим Моррисон собирался встретить своего младшего брата в аэропорту Сиэтла, где Аллен занял место Учителя, измотанного до предела.

Джим предложил отвезти его на север до Беллингхема, где бы Билли заселился в отель, так как ночью Джиму придется вернуться в Ванкувер. Он решил вернуться на следующий день, чтобы помочь Билли подыскать подходящее место. В окрестностях университета Западного Вашингтона жилья было достаточно, а большинство студентов еще на каникулах.

— Так будет даже лучше, — обрадовался Аллен. — Мне еще нужно достать немного принадлежностей для рисования в художественном отделе университета.

На следующий день они нашли меблированную квартиру менее чем в полукилометре от факультета.

Когда Аллен увидел в окне заснеженную вершину горы Бейкер в середине июля, он кожей ощутил, насколько Томми не терпится нарисовать этот пейзаж.

Джим уже переступил порог, чтобы уйти, когда худощавый молодой человек, опираясь на костыль, открыл дверь соседней квартиры. Новый сосед Билли, назвавшийся Фрэнком Борденом, предложил выпить по кружке пива. Джим извинился и откланялся, а его брат принял приглашение.

Аллен изучил возможности для портретов, открывавшиеся в лице Бордена. Стрижка под Битлз, щеки грызуна. Очки авиатора в позолоченной оправе на зеленых глазах. Аллен заметил, что над кроватью висит меч самурая, и не удержался от вопроса:

— Я занимаюсь боевыми искусствами. Не позволяй моей больной ноге ввести тебя в заблуждение. Память об аварии на мотоцикле… Однако я вполне способен защитить себя.

Борден объяснил, что правительство оплачивает его учебу, а ВМС США выплачивают пенсию по инвалидности. Несмотря на юный внешний вид, в тридцать три года (на два года больше, чем настоящему Билли) Фрэнк говорил и вел себя, будто был намного старше.

— Что ты изучаешь? — спросил Аллен.

— Программирование. В душе я хакер.

— Я бы очень хотел научиться пользоваться компьютером.

— Я научу тебя основам.

В течение следующих недель Аллен подружился с Фрэнком Борденом. Его привлекала эта таинственная, подозрительная, однако вместе с тем необузданная и харизматичная личность. Он пользовался костылем только, если его левая нога начинала болеть. Большую часть времени он опирался на палку, которая, по его словам, могла в случае необходимости послужить и оружием.

— Мне не кажется, что это оружие имеет такой уж грозный вид.

Борден выкрутил ручку и вынул стальную шпагу из палки.

— Внешность может быть обманчива. Я умею пользоваться этой штукой, так что не шути со мной!

Наблюдая за ночными тренировками Фрэнка, вращающего саблей будто шампуром, Билли отметил: «Воинственный тип. Опасный ублюдок, остерегайся его».

Тем не менее, Фрэнк любил праздники, что очень устраивало и Кевина и Филипа. Если Борден и замечал какую-то противоречивость в поведении своего нового друга, то он никогда не показывал этого и не задавал никаких вопросов. Постепенно между двумя молодыми людьми установилось настоящее взаимоуважение. Долгие часы они проводили за игрой в шахматы.

Борден научил его основам информатики.

Однажды после обеда, Фрэнк спросил у Аллена, не знает ли он, кто бы мог достать ему поддельные документы.

— Я не знаю никого в штате, кто мог бы сделать тебе новые документы, удостоверяющие личность, но я могу научить тебя, как раздобыть их самому.

Не спрашивая о причинах смены фамилии, Аллен рассказал Фрэнку, как легко можно это провернуть.

С голым торсом, в простых шортах, Рейджен каждое утро влезал на заснеженную гору Бейкер. Ему нравилось, как солнце жгло кожу. Глядя на небо он не мог сдержать крик радости. Теперь он был человеком гор. Свободным человеком. Томми нарисовал покрытую снегом гору, такой, какой он ее себе представлял. Но больше его привлекал залив Беллингхема.

Он рисовал морской пейзаж, картину с изображением пристани или корабля менее чем за час. Он продал прохожим дюжины картин.

Один из его клиентов, хиппи среднего возраста по имени Мэллой, сдававший половину своего дома студентам, пригласил его на одну из своих еженедельных вечеринок в самом низу улицы.

— Мэллой проводит пиратские вечеринки, — объяснил ему Борден.

— Как это? — спросил Кевин.

— Эти парни доставляют бочку пива и берут за вход по три доллара с человека. Они получают от восьмисот до тысячи двухсот долларов в день.

— Хороший бизнес.

— Полиция ведет на них охоту. Соседи жалуются на музыку и шум до утра. Полицейские начали закрывать места такого рода.

Кевин любил поговорить со студентами университета и быстро стал завсегдатаем вечеринок Мэллой. В конце концов, он стал неофициальным вышибалой. Хиппи ценил умение Карра держать студентов под контролем, не пугая гуляк. Взамен он давал ему поесть и разрешал забирать с собой продукты.

Однажды вечером, сидя на табуретке с несколькими студентами, Аллен предложил организовать свои собственные пиратские вечеринки.

— Можно скинуться и снять джакузи под открытым небом.

Идея привела студентов в восторг.

Когда Том Коул, молодой управляющий фирмы по прокату джакузи, доставил заказ, Аллен помог ему разобраться с механизмом. Они поладили. После праздника, Том решил оставить ему джакузи, пока не появится новый клиент, чтобы в случае новой вечеринки не привозить эту махину опять.

Этот знак доверия подтолкнул Аллена предложить ему партнерство. Он мог покупать джакузи в Ванкувере, перевозить их до Беллингхема и устанавливать их за плату в пятьсот долларов. Аллен мог бы сдавать или продавать джакузи в дома престарелых для лечебных целей.

Том признал, что это превосходная идея.

Аллен напечатал себе набор визиток на имя профессора Кристофера Эжена Карра.

Между тем, он снова начал терять время — все чаще и чаще. Чтобы продлить запасы амитала, ему пришлось сократить дозировку с трех до двух таблеток в день, затем до одной, и иногда ему приходилось пропустить один или два дня. Казалось, что время на его часах исчезает.

Примерно через две недели ему позвонил Фрэнк Борден.

— Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу. Зайди в мою квартиру и разбей мой компьютер.

— Ты шутишь?

— Вовсе я не шучу, мудак. Выключи его и разбей. Убедись, что разбились жесткие диски. Вдребезги.

Аллен четко выполнил его инструкции.

В ту же ночь Борден вернулся со спортивной сумкой, набитой банкнотами. Он хвастался, что давно проник в информационные сети нескольких банков, скачал данные всех их счетов и перевел сотую долю каждого на несколько счетов своей новой личности. Сегодня он пойдет в каждый из этих банков снимать наличные.

— Давай, пользуйся. Возьми немного денег, — предложил ему Борден.

Аллен соблазнился, но впервые в жизни он некоторое время размышлял о последствиях поступка такого рода.

— Если я возьму хоть один доллар из этих денег, меня арестуют.

— Эти деньги не на учете, придурок.

— Это плохо для моей кармы, — сказал Аллен. — Если меня поймают с украденными деньгами, то порвут на куски.

Борден заворчал.

— Парень, если ты говоришь правду, я в дерьме.

Аллен покачал головой.

— Ты и так по уши в дерьме, идиот.

— Может быть… но в любом случае, у меня есть новый «я», и я выкручусь. Ты можешь отвезти меня в Канаду?

— Без проблем. Поехали.

Борден положил свою спортивную сумку и маленький рюкзак в кузов фургона. Они перешли границу без проблем. Когда таможенник спросил их о причине их пребывания в Канаде, Аллен ответил просто:

— Мы на каникулах.

Мужчина подал им знак ехать дальше.

Борден попросил Билли направиться к Уайтхорс, портовому городу с казино и стриптиз-клубами, в десяти минутах езды от Ванкувера. Он достал бумажник.

— Я должен избавиться от всех моих прежних документов, Крис. На, возьми эти штуки.

— Эй, что ты хочешь, чтобы я сделал с твоими документами? Мне своих достаточно.

Борден засунул свой студенческий билет, свои кредитные карточки и водительские права под сиденье.

— Сделай кое-что для меня. Послушай, я не смогу получить мою ежемесячную пенсию по инвалидности, и не могу изменить мой почтовый адрес. Если чеки заваляются в моем почтовом ящике, они узнают, что я уехал. Мне нужно прожить еще некоторое время. Сделай это для меня, ладно? Переведи корреспонденцию и обналичь чеки.

Позвони сборщику металлолома, чтобы он забрал мою колымагу.

— Я освобожу твой почтовый ящик, но почему я не могу послать тебе твои деньги?

— Лучше, чтобы ты не знал, где я нахожусь, идиот. Если ты когда-нибудь захочешь связаться со мной, передай через парня по имени Лефти Перл. Он будет знать, как передать мне сообщение. Я не хочу иметь более одного контакта.

— Почему этот парень, Перл, а не я?

— Потому что Перл может послать мне траву туда, где я буду находиться, а тебя это не касается.

Аллен подождал, пока Борден найдет номер в мотеле, затем отправился в обратный путь. Теперь, когда его друг ушел в подполье, он, вероятно, больше никогда не услышит о нем.

Но спустя две недели Борден позвонил ему.

— Нужно уладить одно дело. Я должен перевезти кое-что. Ты можешь приехать за мной на фургоне? Ничего не говори ни Лефти, ни кому-то другому.

Аллен отправился в Уайт Хорс и нашел Фрэнка. На обратном пути Борден попросил его остановиться в пограничном городе Блейн, где он отвел Аллена к старому жилому автофургону, затерянному в самой глуши.

— Оставь двигатель включенным. Я скоро вернусь.

Примерно через пять минут Борден вновь появился с патронами Магнум 44 калибра и пистолетом-пулеметом Узи, который он спрятал в кузове фургона.

Аллен отвез его в Беллингейм, где они остановились, чтобы перекусить.

— Чувак, я не хочу участвовать в вооруженном ограблении, — сказал Аллен. — Я не хочу ввязываться в такое дело.

— Просто я хочу, чтобы ты отвез меня на пристань. Я должен подняться на борт корабля и побеседовать с некоторыми людьми. Тебе нужно будет только подождать меня. Если они выстрелят мне в спину, защищайся и убегай так быстро, как только можешь.

— Во что ты впутываешься, Фрэнк?

— Все, что я могу сказать, так это то, что если повезет, моя ставка утроится.

— Я не повезу наркотики в Канаду, предупредил его Аллен.

— В этом не будет необходимости. Я встречусь кое с кем сразу после получения товара. Ведь тебе даже не придется отвозить меня в мотель. Я вернусь через пятнадцать-двадцать минут.

Они припарковались на пристани. Фрэнк вышел из фургона, засунул Магнум в брюки и поднялся на борт большого парусного катера.

Аллен ждал. Он почувствовал нарастающее напряжение. Начались провалы. Дети, Рейджен и он сам по очереди появлялись в пятне.

Он потерял счет времени.

Когда Аллен вновь появился в пятне, его часы показали ему, что прошло три часа. Черт возьми, куда делся Фрэнк?

Вдруг он увидел, что на катере зажглись огни навигации. Когда человек спустился по трапу, чтобы отдать швартовы, Аллен запаниковал.

Он был уверен, что Борден не мог бросить его в машине. Испугавшись и разозлившись, Аллен почувствовал, что все его части вернулись, напряжение становится невыносимым.

В следующее мгновение он исчез.

Рейджен схватил Узи и выпустил обойму в корпус отплывающего корабля. Судно удалялось на полной скорости, и вскоре уже было вне досягаемости. Югослав бросил свое оружие в воду в порту.

Аллен ничего не помнил об обратном пути в Беллингхем. Он не мог вспоминать, что случилось с Борденом. Почему он не вернулся? Если Фрэнк не вернется, то он ничего не вспомнит? Филип или Кевин увели его куда-то?

Когда в почтовый ящик Фрэнка пришел чек о пенсии по инвалидности, Аллен пошел в банк, чтобы его обналичить. Сотрудница банка с подозрением посмотрела на него.

— Вы не Фрэнк Борден. Я знаю его, он все время приходит сюда.

— Я его двоюродный брат, — ответил Аллен. — Фрэнк попросил меня обналичить чек за него.

— Для начала нужно, чтобы он его подписал, — сказала она, протягивая в окошко листок бумаги.

— Без проблем.

Однако Аллен сказал себе, что лучше не заходить больше в этот банк и подумал, нужно ли ему самому подписывать этот чек и следующий вместо Фрэнка, перед тем, как положить их на свой счет. Он позвонил в контору по буксировке старых машин, и договорился о продаже машины Фрэнка с помощью одного из удостоверений личности, забытых в грузовике. Старьевщики были рады получить за бесценок машину, которая еще была на ходу.

Через несколько дней владелец дома, в котором жил Фрэнк, позвонил его родителям и сказал, что он беспокоится за судьбу их сына, так как ни разу не видел его с 15 сентября — того дня, когда он и его новый сосед Крис Карр заходили к нему заплатить за проживание. Отец Фрэнка заявил о его исчезновении в полицию Беллингхема 27 сентября.

30 числа того же месяца шеф полиции Беллингхема доверил расследование об исчезновении Фрэнка Бордена Уиллу Зибеллу. Этот 44-летний следователь предположил, что речь идет об обычной проверке, которая необходима в подобных случаях.

Предварительное расследование показало, что Карр и исчезнувший Фрэнк много времени проводили вместе. Отец Бордена подтвердил, что он видел нового друга своего сына, и казалось, что с этим парнем не все в порядке. В пятницу 3 октября следователь Зибелл отправился в квартиру 515 на Ист Мертл, где он обнаружил Кристофера Карра, который сидя в шезлонге собирался принять солнечные ванны.

Молодой человек сказал, что не имеет ни малейшего представления, где находится Фрэнк Борден. Он сказал, что последний раз видел Фрэнка, когда тот попросил довезти его до Канады.

— Его родители подали заявление о его исчезновении, — сказал Зибелл.

— Послушайте, господин следователь, мне жаль, но я же не его нянька!

Вернувшись в контору, раздраженный бесцеремонностью молодого человека, Зибелл посмотрел его личное дело.

Кристофер Юджин Карр не имел никакого криминального прошлого. Но следователь все-таки решил нанести ему еще один визит.

В следующий понедельник, когда он пришел к Карру, его не было дома. Зибелл нацарапал записку на обратной стороне визитной карточки, в которой попросил друга Бордена позвонить ему как можно быстрее, и засунул ее в дверную щель.

После вопросов следователя Зибелла Кевин решил, что пора смыться. Он свалил в кузов грузовика вещи и картины всех Обитателей. Ранним утром следующего дня отправился к дому Тома Кола в Саддэн Вэлли. Эта маленькая деревня располагалась на берегу озера в 12 километрах к северу от Беллингхема. Кевин сказал Коулу, что ищет новый съемный дом, и тот предложил ему переехать вместе — с ним и таксой по имени Бодайшос, и вместе оплачивать жилье. Кевин тут же согласился. Когда они разгружали картины из грузовика, Коул просто остолбенел перед одним из пейзажей.

— Черт возьми! — воскликнул он, восхищенный картиной. — Как бы прекрасно это выглядело в гостиной моих стариков!

Быстро посоветовавшись в мыслях с Томми, Кевин отдал Тому картину, чтобы тот подарил ее своим родителям.

Решив, что маскироваться под именем учителя искусств теперь небезопасно, Кевин предложил Коулу помочь развить бизнес по сдаче джакузи. Он решил предлагать их старым людям. Гидравлический лифт, приделанный к ванне, позволит инвалидам залезать и вылезать из джакузи.

Кевин был уверен, что спрос на такое предложение точно будет.

Компанию назвали Каскад Гидравлик Динамикс. Так как они были первыми на рынке подобных услуг, то могли заработать целое состояние. Кевин будет заниматься коммерцией: продавать услугу небольшим домам престарелых, которые не могли позволить себе большие затраты.

— Мы поможем людям и в то же время сами разбогатеем! — воодушевленно говорил Кевин.

Ему удалось быстро убедить в этом Коула.

На следующие выходные они организовали пиратскую вечеринку. Их доходов хватило, чтобы заплатить арендную плату и покрыть текущие расходы. Но после обеда, когда Кевин слушал новости по местному радио, он услышал, что диктор объявляет:

— Власти сообщают, что Уильям Миллиган, человек с расщеплением личности, который сбежал из психиатрической клиники Коламбуса, может находиться в районе Беллингхема…

Кевин поспешно повернул ручку частоты, чтобы посмотреть, передают ли другие станции это сообщение, но таких не было.

В это время Бодайшос залаял. На дорожке остановилась машина. Через окно Кевин узнал полицейского, который спросил его об исчезновении Бордена.

Стук в дверь заставил Тома выйти из кухни.

— Черт побери, кто они, эти парни?

Кевин шепнул ему встревоженным голосом:

— Слушай, у меня нет времени объяснять, но они хотят впутать меня в исчезновение Фрэнка Бордена.

— Ты шутишь! Или… это так?

— Нет. Бордена завербовали опасные типы, чтобы качать бабло с банковских счетов при помощи своего компьютера. После окончания контракта он вошел во вкус и начал работать на себя. Он сглупил, и за ним гонятся по пятам. Но не могу же я объяснить это детективам!

— Что я должен сделать?

— Скажи им, что ты видел Фрэнка несколько дней назад. Опиши его, расскажи о его костыле, о его ноге и все такое. Если они спросят тебя обо мне, скажи им, что меня здесь больше нет, и что ты не знаешь, куда я уехал.

Мысль о том, что ему придется иметь дело с детективами Беллингхема, заставила Коула занервничать, но Кевин знал, что ему можно доверять. Из смежной комнаты он слушал, как Том говорит им как раз то, о чем он его просил. Потом он услышал голос детектива Зибелла:

— Прекрасно, мистер Коул, если Вы увидите Криса Карра, передайте, что у меня есть несколько вопросов, которые я хочу ему задать.

Как только машина с детективами исчезла за углом, Кевин начал собирать вещи.

К нему подошел Коул и сел на кровать.

— Честно говоря, я подозревал, что наша супер-афера с джакузи слишком хороша, чтобы продлиться долго.

Уверенный в том, что Коул рано или поздно услышит объявление по радио, Кевин решил действовать на опережение. Он кратко изложил ему свою историю и сказал, что если он хочет узнать об этом больше, то может прочитать написанную о нем книгу.

— Ты смеешься надо мной! — воскликнул Коул.

— Я пришлю тебе экземпляр.

— Куда ты собираешься ехать?

— На самый юг, в Лос — Анджелес. А потом посмотрю.

— Я поеду с тобой! — заявил Коул.

— Не нужно, Том.

— Ого, вот так партнер! Хотя бы в один конец, чтобы понять, что происходит.

Коул бросил несколько вещей в сумку, взял на руки Бодайшоса и зашел в фургон вместе с Кевином. Когда они выехали с автострады в сторону университетского квартала, Коул скептически взглянул на него.

— Хорошо, что это за глупости о твоих множественных личностях? Это как в «Сивилла» или «Три Лица Евы»?

— Это слишком долго и сложно рассказывать, но если ты едешь со мной, то должен знать, в чем дело. — Кевин остановился перед книжным магазином университета. — Наверное, она есть здесь, в отделе психологии — купи, и я тебе ее подпишу.

Коул вернулся с книгой в коричневом бумажном пакете.

— Там внутри твоя фотография! — сказал он, вытаращив глаза.

— Это не моя фотография, — ответил Кевин, — это фотография Билли. Я не таким вижу себя в зеркале.

Когда Кевин ехал по трассе в сторону Портленда, Коул погрузился в книгу. Время от времени он недоверчиво качал головой.

— Кем из десяти ты являешься в данный момент?

— Ты не дошел еще до той части книги, где говорится обо мне. В то время я был одним из нежелательных.

20 ноября детектив Зибелл получил телефонный звонок от офицера безопасности Саддэна Вэлли. Мужчина узнал от соседей Тома Коула, что агенты ФБР явились в квартал, чтобы задать вопросы о Крисе Карре. Однако они уже исчезли, не оставив адреса. Он видел, что Кристофер Карр постоянно ускользает у него из рук, и это раздражало Зибелла. Он был убежден, что этот молодой человек сыграл главную роль в исчезновении Фрэнка Бордена.

В тот же день агент ФБР пришел в полицейский участок Беллингхема, чтобы передать ориентировку на розыск условно освобожденного заключенного, который сбежал из психиатрической клиники штата Огайо. Сначала Зибелл не узнал в Уильяме Миллигане соседа и друга пропавшего молодого человека — пока агент ФБР не добавил, что Билли Миллиган может жить в Беллингхеме под именем Кристофера Эжена Карра.

В этот момент детектив был уверен, что Миллиган убил Фрэнка Бордена.

— Что вы сделали, чтобы узнать, где скрывается Миллиган? — спросил он.

— Наши агенты опросили его брата, Джима Моррисона, который живет и преподает в Ванкувере. Он нам сказал, где его найти.

Тим Коул уже не знал, что думать.

Крис Карр — или Билли Миллиган — беспрестанно повторял, что Каскад Гидравлик Динамикс предоставляет больше возможностей преуспеть во Флориде.

Перспектива вместе начать бизнес на джакузи взбудоражила Коула. У Миллигана было не только полно хороших идей, но он еще оказался человеком, способным выжить на улице, законы которой он хорошо знал. Том смог многому научиться у него. Он начал называть его Билли.

В Портленде Билли сделал длинный междугородний телефонный звонок некоему Рэнди Дана через оператора в Сан-Франциско, чтобы его звонок не смогли отследить.

Когда Коул спросил его, что с ним случилось, Билли объяснил ему, что Дана был его адвокатом, назначенным штатом Огайо, а также его работодателем. По мнению Билли, государство еще должно ему деньги.

Дана только что сообщил ему, что на следующей неделе он выезжает из Коламбуса и отправляется в Ки Бискейн, во Флориду, чтобы принять участие в важном совещании юристов.

— Он сообщил название отеля, где остановится, и свой номер телефона. Я собираюсь встретиться с ним.

Двое молодых людей продолжили свой путь на юг, останавливаясь на каждом пляже вдоль калифорнийского берега. Вода была слишком холодная для того, чтобы купаться, но еще никогда в жизни Коул не чувствовал себя таким свободным.

Конечно, были и напряженные моменты.

Когда они приближались к Сакраменто, Том почувствовал изменения в своем товарище. Билли запаниковал, когда над ними пролетел вертолет. Он приказал Коулу остановиться на обочине дороги, потом выпрыгнул из фургона и скрылся в лесу.

Коул побежал за ним. После горячего спора ему удалось его убедить, что это был, по всей видимости, вертолет для наблюдения за автодорожным движением. С большой неохотой Билли вернулся в машину.

Они остановились на несколько дней в маленьком отеле в Сакраменто. Билли объяснил Коулу, что он ждет, когда придет посылка с его лекарствами, которую его друг отправил до востребования.

И тут Коул понял ситуацию. Без своих препаратов Билли распадется, как он прочитал в книге.

Он рискнул спросить у Билли, кто он такой в данный момент. Товарищ посмотрел на него недобрым и недоверчивым взглядом.

— Я ни черта не понимаю, кто я такой. А тебе какое дело?

— Пойми меня правильно. Кем бы ты ни был, мы партнеры и друзья.

Билли только пожал плечами. Через несколько мгновений он достал нож и начал резать на куски один из матрасов в их фургоне, произнося странные речи. Испугавшись, Коул отступил назад.

— Зачем ты это делаешь, Билли?

— Оставь меня в покое, блять! — заорал он.

Билли схватил телефон, позвонил в полицию Беллингхема и попросил позвать Уилла Зибелла.

— Он взял Тома Коула в заложники, — сказал он сыщику, — и если он не прикажет своим людям прекратить его преследовать, он убьет своего пленника и развесит куски его тела на деревьях.

Как только он положил трубку, Коул бросился к двери с Бодайшосом на руках.

— Успокойся, Том! Я сказал это ради твоей безопасности, чтобы они не подумали, что ты — мой сообщник. Я бы не хотел, чтобы у моего партнера были проблемы за укрывательство и помощь беглецу, которого ищет ФБР!

Коул был благодарен ему за это.

После получения лекарств из Огайо, Билли, казалось, снова стал самим собой на какое-то время. Он принимал свои таблетки, но переживал периоды беспокойства. Он выглядел отстраненным, недоверчивым и запрещал Коулу одному выходить из номера мотеля.

В Лос-Анджелесе под именем Кристофера Карра, Билли купил дробовик и ножовку по металлу, чтобы укоротить ствол. Когда они выезжали из города, он выстрелил по светофору и стеклам какой-то машины.

Коул пытался угадать, какая из личностей Билли позволяла себе такие вольности.

Билли научил его заправляться на старых автозаправках, которые еще не оборудовали устройствами для прочтения современных кредитных карточек. Хотя Коул превысил лимит, разрешенный по карточкам, таким образом они смогли обеспечить себя горючим, не тратя наличные деньги.

— Мне весело, как никогда! — сообщил ему Том.

Они продолжили свой путь.

Чаще всего машину вел Коул. Что касается Билли, то он казался погруженным в свои мысли.

Однажды во второй половине дня, когда они вышли, чтобы облегчиться, Миллиган сказал, что слышал шум в кустах.

— Иди-ка взгляни, Том.

Коул посмотрел на ружье в руках Билли. Он покачал головой.

— Я ничего не слышал.

— Давай, иди посмотри!

— Я не хочу туда идти. Там, наверное, полно змей. Если ты такой любопытный, иди и посмотри сам! Я подержу ружье.

Когда они вновь тронулись с места, Билли поднял Бодайшоса за загривок. В следующий раз, когда Том откажется делать то, о чем он его попросит, сказал он угрожающим тоном, он выбросит таксу в окно. Коул сразу схватил Билли за волосы и грубо загнул его голову назад.

— Если тронешь мою собаку, я тебя убью, понял! Кем бы ты ни был!

Грубость этой реакции вернула Билли в действительность. Он чаще принимал свои таблетки и, казалось, снова стал самим собой. Они с Коулом долго болтали о своей афере с джакузи, которая могла их сделать богатыми, и принести облегчение старым костям пожилых людей Флориды.

Но чем больше они приближались к Флориде, тем более раздражительным становился Коул: «Разве Билли так себя ведет?» — спрашивал он себя. Подружившись со своей жертвой и узнав о ней все что можно, не избавится ли он от него, чтобы восстановить свои документы и принять его личность?

Том знал, что сейчас фальшивые документы Кристофера Карра больше не нужны Билли, и у него нет ни времени, ни денег, чтобы достать себе новые.

Коул больше не мог спать спокойно: он постоянно был начеку, на случай, если Билли задумает что-то против него.

В Ки Бискейн Билли сказал, что попросит отца, имеющего связи с мафией, дать деньги для организации продаж джакузи в дома престарелых.

— Но я должен поговорить с ним один на один. Он никогда не принимает незнакомых людей. Даже меня он ненавидит. Я буду должен убедить его, что изменился и что это сделка выгодная.

Когда Билли предложил ему пройтись вдоль каналов, чтобы посмотреть на аллигаторов, Коул заметил, что его «партнер» говорит и ведет себя точно так же, как поступал Джек Николсон в «Полете над гнездом кукушки». Том спросил себя, не собирается ли он отдать его на съедение аллигаторам.

Билли снова начал говорить странное:

— Ты высадишь меня здесь. За углом живет мой двоюродный брат. Я хотел тебе его представить, его и его друзей, но в конце я сказал себе, что лучше тебе не встречаться с ними.

Увидев недоумение Тома, Билли объяснил ему, что они везли наркотики из Кубы, но некоторые их знакомые взорвали самолет, который должен был сбросить груз на парашютах в определенных точках. После этого у них украли груз. Сейчас обе группировки вступили в беспощадную войну.

— Они очень хорошо организованы, — утверждал Билли. — Никому не говори об этом, или подвергнешь свою жизнь опасности.

— Я никому ничего не скажу, — заверил Коул.

— Хорошо, встретимся завтра на этой стоянке после обеда. Потом я пойду поговорить с Рэнди Дана.

— Хорошо.

— Я хочу взять напрокат лимузин, и мы поедем в отель ждать его прибытия.

— Oкей.

После ухода Билли Коул посадил Бодайшоса на колени и повернул на север.

Через несколько километров он остановился, чтобы обдумать ситуацию. Все было бессмысленно. Вдруг его осенило, что Билли только что избавился от него.

Он позвонил в полицию Беллингхема и сообщил детективу Зибеллу о некоторых событиях, которые произошли во время их поездки, и рассказал о местонахождении Билли. Коул повторил его слова о торговле наркотиками и намерении встретиться с адвокатом из Огайо здесь, в Ки Бискейн.

— Все идет как надо, — сказал Зибелл. — Это его метод. Он ворует личность другого человека.

Том вспомнил ружье и аллигаторов.

— Будьте осторожны! — предупредил его Зибелл. — Если его арестуют, он может обвинить вас, что вы несете за это ответственность.

Коул не хотел больше ничего слушать. Он быстро доехал до Джексонвиля, провел там ночь, а на следующий день преодолел за десять часов тысячу двести километров, которые отделяли его от Детройта.

Если когда-нибудь психическое состояние Билли восстановится, сказал он себе, он очень хотел бы узнать об этом.

Но Том Коул больше никогда не видел Билли Миллигана.

Когда Рэнди Дана открыл дверь своего номера в гостинице, то услышал телефонный звонок:

— Это я, — сказали на том конце провода.

Рэнди сразу же понял, что это был Билли.

— Как дела? Это же чертово совпадение, знаешь ли. Я только что приехал! Откуда ты звонишь?

— Из вестибюля отеля на первом этаже.

Дана почувствовал, что ему необходимо сесть.

— Что? Откуда? Из отеля?

— Ага, я внизу. Можно мне подняться в твой номер, чтобы мы могли поговорить?

— Нет! Тебе нельзя подниматься в мой номер! Оставайся на месте, я буду внизу через минуту.

— Хорошо, — сказал Билли. — Но не звони в полицию.

— У меня и в мыслях не было звонить в полицию!

Повесив трубку, Дана вытащил бутылку виски из чемодана и сделал долгий глоток прямо из горлышка.

Будучи лицензированным адвокатом, юридически он был обязан передать своего клиента властям. Тем не менее, он отлично знал причины, подтолкнувшие Билли к побегу из больницы. Дана позвонил судье Мартину, но секретарша ответила, что судья вернется только через три часа.

Адвокат собрался с силами и спустился по лестнице в вестибюль, чтобы встретиться с Билли. Выйдя из лифта, он увидел, что вокруг стойки регистрации и бассейна было полно изысканно одетых конгрессменов.

Он заметил Билли, сидящего с другой стороны бассейна, в баре ресторана. Билли был одет в джинсовые шорты с рваными краями и грязную майку и имел жалкий вид. На нем были солнечные очки и панама.

Дана никогда прежде не участвовал в приемах такого рода; он не знал ни одного из этих знатных лиц: государственные судьи, федеральные судьи, прокуроры, вице-директор ФБР, профессора права, члены Верховного Суда…

Он отправился на этот конгресс, потому что только что был избран председателем адвокатского бюро в секции Американской коллегии адвокатов. В этом качестве его пригласили представить информационную программу адвокатуры. Принадлежность к совету секции уголовной юстиции Американской коллегии адвокатов повысила бы его авторитет.

И вот сейчас он обливался потом, ощущая неприятную сухость в горле. Что ему делать? И что сделает Билли?

Дана сел рядом с ним и заказал выпить.

— У тебя довольно потрепанный вид, Билли.

— Я пробежал большую часть пути до отеля, — ответил он.

Прежде чем Дана смог что-то добавить, к Билли подошли два человека в пиджаках.

— Миллиган? — спросил один из них.

Его напарник показал ему свой значок.

— Мы из ФБР, — объявил он.

Ошеломленный Дана поднял голову.

— О, Господи!

Не теряя ни минуты, два федеральных агента надели на Билли наручники и толкнули его к выходу.

— Подождите минутку! — воскликнул Дана. — Куда вы его ведете?

— Кто вы, мистер? — спросил его один из агентов.

Дана понял, что эти двое, наверное, приняли его за незнакомца, с которым Билли просто болтал.

— Меня зовут Рэнди Дана.

— Встаньте и положите руки на стойку, мистер Дана.

— Что… Что? Почему?

Агент ощупал его одежду.

Дана повернулся.

— Послушайте, я его адвокат.

— Держите руки на стойке, мистер.

— Я — адвокат, назначенный судом штата Огайо для защиты этого человека.

Агенты были озадачены.

— У вас есть документ?

Рэнди показал им свою визитную карточку. Рука дрожала так сильно, что он чуть не выронил свой бумажник.

— Я — его адвокат.

— Тогда мы заберем вашего клиента. Нам сообщили, что он очень опасен.

Дана увидел, что выражение лица Билли изменилось. Завеса страха в глубине его глаз показала ему, что он сейчас разделится. Адвокат побежал догонять федеральных агентов, которые уводили своего арестанта к стоянке, но две другие машины ФБР остановились под визг шин, и из них вышли люди, чтобы преградить ему дорогу.

— Ничего не говори, Билли! Пусть никто не говорит ни слова, ты слышишь меня? Не говори им абсолютно ничего!

Некоторые участники конгресса бурно выражали свое негодование, а другие вышли из холла, чтобы посмотреть, что происходит:

— Ничего не говорите без вашего адвоката!

— Что происходит? Почему вы задерживаете этого человека?

— У вас есть ордер на арест?

— Этот человек — его адвокат. Он имеет право разговаривать со своим клиентом!

Другие агенты ФБР встали стеной вокруг Миллигана.

— Дамы, этот человек — наш заключенный! Я прошу вас не препятствовать законному аресту.

— Ничего не говори, Билли! — повторял Рэнди. — Сегодня вечером тебя выпустят под залог!

— Я бы не рассчитывал на это, — сказал ему один из агентов.

— В нашем ордере указано, что этот человек находится в бегах. Завтра утром вы можете поговорить с судьей.

Конвой из трех машин тронулся с места и исчез.

Не глядя в глаза ни адвокатам, ни судьям, которые пристально смотрели на него, Рэнди пробежал по холлу, вернулся в свой номер, сделал еще один большой глоток виски из бутылки и начал звонить по телефону.

Один из агентов ФБР порылся в бумажнике Билли и нашел его фальшивые документы.

— Профессор Кристофер Эжен Карр? Это одна из твоих знаменитых множественных личностей?

Томми смотрел прямо перед собой, ничего не отвечая.

— У тебя есть другой адвокат, по имени Гэри Швейкарт, не так ли? — спросил его второй агент.

— Да.

— Что он делает на Ямайке?

Аллен понятия не имел об этом. Он пожал плечами.

— Мне нечего сказать.

— Что это за игра, парни? — сказал первый агент. — Я очень хочу знать.

— Почему полицейские Коламбуса столь нетерпеливы, что загоняют тебя в угол, если ты всего лишь сумасшедший, сбежавший из психушки?

— Мы слышали, что ты принадлежишь к группировке, которая грабит наркокараваны из Кубы. Твой адвокат тоже замешан в перевозке кокаина?

— Я буду говорить только в присутствии моих адвокатов, — ответил Билли, положив таким образом конец допросу.

Агенты ФБР отправили его в федеральный исправительный центр Майами, где после предъявления обвинения его посадили на ночь в тюрьму. На следующее утро Миллиган предстал перед федеральным судьей для слушания дела об экстрадиции.

Судья обвинила его в «побеге с целью скрыться от правосудия», и назначила дату его явки в суд на 1 декабря 1986 года. Миллигана передали в исправительное учреждение Майами, без возможности освобождения под залог. Из этого учреждения полицейские отправили его в тюрьму округа Дейд, переполненность которой уже достигла критической стадии.

Спутанное время, начавшееся во время его ареста, оставило детей в тюрьме без защиты. У него украли все вещи, даже кроссовки.

Взамен ему дали бумажные тапочки.

После трех дней тюремного заключения суд разрешил освободить его из тюрьмы и отправить в Огайо под охраной двух следователей из Коламбуса. Эти двое представились, но Аллен не смог запомнить их имена. Он не мог думать о них иначе, как «Сыщик Толстый» и «Сыщик Большой». Они сообщили ему, что пришли, чтобы вернуть его в Огайо.

Прежде чем отправиться в аэропорт, Большой и Толстый остановились пообедать в ресторане отеля, где они провели ночь. Во время обеда Кевин заметил двух человек, сидящих за соседним столиком, которые внимательно следили за ним. Как только он закончил есть, они подошли к нему.

Кевин заметил выпуклости, которые выдавали наличие кобуры под их пиджаками.

— Черт возьми, что вы хотите? — спросил он у них. — Вы наемные убийцы?

Полицейские Коламбуса даже не повернулись, из чего Кевин сделал вывод, что они, наверное, сообщники.

Эти двое быстро показали ему свои значки.

— Я детектив Зибелл, полиция Беллингхема, а это детектив Дюпентелер. Может быть, вы помните, что я уже допрашивал вас в прошлом по поводу исчезновения Фрэнка Бордена. По странному стечению обстоятельств, кажется мы остановились в одном отеле.

— Конечно, — ответил Кевин насмешливым тоном. — Я всегда верил в совпадения.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, — сказал Дюпентелер.

— Я не в настроении, коп!

— А мы, собственно, ничего не будем у вас спрашивать о…

— Вы не думаете, что я должен иметь адвоката?

— Гммм… Извините, парни, — пробормотал Толстый. — Как только он произносит слово «адвокат», обсуждение заканчивается.

Когда полицейские из Беллингхема ушли, Кевин понял, что эту встречу, вероятно, организовали детективы Большой и Толстый. Но были и другие вопросы, на которые он хотел бы получить ответы: как детектив Зибелл, с северо-запада штата Вашингтон — настолько удаленном от юго-востока Флориды, насколько позволяла география США — узнал, что он находится в Ки Бискейне? И как ФБР смогло найти его в Бискейне именно в тот момент, когда он встретил Рэнди?

Наверное, Рэнди позвонил в ФБР, другого объяснения он не находил. Ему ни разу не пришло в голову, что Том Коул мог накануне позвонить Зибеллу, и, не желая того, сообщить ему столько деталей, что детектив смог вычислить отель, где проходил конгресс юристов, а также адвокатов, назначенных судом Огайо, которые снимали там номер.

Простым звонком в ФБР Зибелл получил право на арест Билли Миллигана. В аэропорту Майями Аллен спросил у полицейских Коламбуса:

— Вас не затруднит купить пачку сигарет? Полет будет длинным.

— Ты получишь сигареты, когда вернешься в Коламбус, — ответил ему Большой.

— Да ладно, давай дадим ему свои сигареты, — сказал его сослуживец, — какая разница?

— Я сказал — нет. В прошлом месяце я бросил курить, не может быть и речи о том, что весь полет я проведу в отделении для курящих

Аллен посмотрел детективу прямо в глаза.

— Послушай, приятель, я знаю, что есть указание руководства федеральной авиации, которое разрешает мне подняться на борт этого самолета. Достаточно мне пригрозить громким голосом, и ты сам поведешь этот самолет до Коламбуса в течение ближайших трех дней.

Детективу по прозвищу Большой не удалось скрыть свое разочарование, когда его сослуживец приказал: — Хорошо, купи этому ублюдку сигареты.

Приземлившись в аэропорту Коламбуса, пока самолет продолжал двигаться к отдельно расположенной взлетной полосе, Аллен насчитал девять приближающихся полицейских машин с воющими сиренами. Как только самолет остановился, машины окружили его. Четвертое подразделение полицейского спецназа в одежде подразделения полиции по борьбе с уличными беспорядками, а также внушительное количество полицейских, вооруженных винтовками, расположились около трапа самолета.

— Господи, что здесь происходит? Они ожидают президента? — спросил Аллен.

— Они здесь из-за тебя, приятель.

— Из-за меня?

— Это еще ничего. Подожди и увидишь, как тебя примут средства массовой информации.

И правда, Аллен заметил толпу журналистов, собравшихся с одной стороны самолета. Серия вспышек ослепила его, как только он ступил на ступеньку трапа.

— Это шутка?

— Послушал бы ты, что о тебе рассказывают! — сказал ему один из полицейских.

Средства массовой информации окружили аэропорт. Все городские репортеры томились ожиданием перед окружной тюрьмой.

— Мы их облапошим, — сказал один полицейский. — Выйдем через переднюю дверь, проедем метров пятьсот и остановимся. Потом пересадим тебя в обычную машину, которая довезет тебя до психиатрической клиники.

— К чему весь этот цирк? Можно подумать, я кого-то убил.

— А разве это не так, профессор Кристофер Карр?

Аллен почувствовал, как холодок пробежал по его спине:

— О чем вы говорите?

— Ты что, не читаешь газет, Миллиган?

— Думаете, что у меня было время читать газеты?!

Полицейский вынул смятый номер газеты Коламбус Диспэч от 25 декабря 1986 года.

Аллен торопливо прочитал:

МИЛЛИГАН ПРИЧАСТЕН К ЗАГАДОЧНОМУ ИСЧЕЗНОВЕНИЮ

Роберт Йокум

Душевнобольного Уильяма С. Миллигана подозревают в том, что он сыграл роль в исчезновении студента университета Беллингхема, Вашингтон, где Миллиган жил по фальшивым документам.

Лейтенант полиции Беллингхема, Дэвид Макдоналд, считает, что вышеупомянутый студент [Фрэнк Борден], в возрасте 33 лет, был убит.

Миллиган, который жил под чужим именем Кристофера Карр, познакомился с Борденом, когда они жили в одном доме.

— Миллиган — серьезный подозреваемый, — утверждал Макдоналд. — Мы допрашивали его много раз; и он дал нам несколько противоречивых показаний, прежде чем исчезнуть.

— Принимая во внимание имеющиеся в нашем распоряжении доказательства, если бы я принадлежал к семье мистера Бордена, то не надеялся бы, что его найдут живым.

Макдоналд заявил, что власти не знали настоящую личность Миллигана до его ареста в Майами. ФБР установило его настоящее имя и связалось с полицией Беллингхема. У Миллигана были водительские права, выданные штатом Вашингтон на имя Кристофера Карра.

Вот каково было объяснение этого невероятного полицейского изложения приговора и этого безумия СМИ.

Вот за что его сейчас обвиняют в убийстве.

6. Добровольное голодание

Рэнди Дана оказался в сложной ситуации: присутствие рядом с Миллиганом во время ареста ставило на карту его репутацию и карьеру. ФБР и Управление генерального прокурора Коламбуса собирались провести тщательное расследование его причастности к побегу Миллигана.

25 ноября газета Коламбус Диспэч опубликовала опровержение юриста:

АДВОКАТ МИЛЛИГАНА ОТРИЦАЕТ СВОЕ СОУЧАСТИЕ

«За двадцать пять лет, что я работаю в этом кабинете, мы никогда не укрывали беглецов, и никогда не будем совершать противозаконных действий такого рода».

Вчера Дана опроверг заявления о том, что спланировал встречу с Миллиганом во Флориде, или о том, что знал о передвижениях своего клиента в то время, как он был объявлен в национальный розыск. «Зачем мне делать что-то подобное? Я не тупой! Зачем мне рисковать потерей лицензии и идти в тюрьму за укрывательство клиента?»

Однако адвокат, которого пригласил Дана, чтобы защищать его от обвинений в предоставлении убежища Билли Миллигану, посоветовал ему больше не представлять интересы Билли. «Если вам предъявят обвинение, то Миллиган может быть вызван в качестве свидетеля, чтобы изложить свою версию событий. Он может с легкостью указать на вас пальцем и обвинить в том, что это вы организовали побег».

Во время международной встречи адвокатов Дана отказался бросить Билли, не поддавшись давлению со стороны коллег, которые старались убедить его прекратить защищать Миллигана. Рэнди снова и снова отвечал, что Билли нуждается в нем больше, чем когда-либо.

Дискуссия затянулась; они много пили и вели жаркие споры до рассвета.

— Тот факт, что ты оказался с Билли во Флориде во время его ареста, тебя скомпрометировал. Ты впутался в конфликт интересов…

— Речь идет не только о тебе, Рэнди. Это дело может подорвать доверие к адвокатской конторе. У тебя есть и другие клиенты, чья судьба может зависеть от этой истории. Некоторые из них сидят в камере смертников, их тоже нужно защищать…

— Это даже не в интересах Билли, чтобы ты оставался его адвокатом. Пришло время кому-то другому взяться за его дело…

— Но кто сможет взяться за это? — решительность Дана начала ослабевать.

— Почему бы не Гэри Швейкарт? Он следил за этим делом с самого начала. Билли знает его и доверяет ему.

Дана устало покачал головой.

— Сейчас он занимается частной практикой, а у Билли нет денег.

— Ты же знаешь, это никогда не было проблемой для Гэри. Он займется им безвозмездно.

— Это не подходит для Гэри, — настаивал Дана.

— Если ты и дальше будешь защищать его, то это не подойдет ни для твоей семьи, ни для людей, которые работают с тобой. Это не подойдет для самого Билли.

Дана вздохнул. Он чувствовал, что напряжение, которое жило в нем, усилилось.

— Я понимаю, что вы правы, но откажусь от этой затеи, только если Гэри примет у меня эстафету.

Гэри Швейкарт согласился защищать Билли, возобновив с ним отношения. Он посетил его в тюрьме округа Франклин 9 декабря 1986 года, спустя девять лет и один месяц после того, как он вместе с Джуди Стивенсон впервые занялся делом Миллигана.

— Ты помнишь, что я сказал тогда, когда впервые встретился здесь с тобой?

Билли утвердительно кивнул головой.

— Ты сказал Денни не открывать рот, так как у стен тоже есть уши.

— Ничего не изменилось. Не разговаривай ни с кем, кто бы это ни был, только со мной!

Билли кивнул.

— С кем я говорю сейчас? — спросил Гэри.

— Аллен.

— Я так и думал, — ответил адвокат. — Передай остальным то, что я тебе только что сказал, и пусть они тоже выполняют это указание.

— Я попытаюсь, Гэри, но ты же знаешь, что я здесь не командую.

Вернувшись в контору, Гэри позвонил своему бывшему начальнику и близкому другу Джеймсу Кура, молодому адвокату, выделенному для безвозмездного представительства в суде округа Франклин, чтобы сообщить, что он согласился защищать Билли Миллигана бесплатно.:

— Предусмотрены различные судебные заседания, чтобы определить, что с ним будет, а также где и кем будет рассмотрено дело. Служба условно-досрочного освобождения будет ждать малейшего удобного случая, чтобы снова отправить его в тюрьму. Я не могу один нападать на Шумейкера и службу условно-досрочного освобождения, Джеймс, — мне нужна помощь адвокатов, выделенных для безвозмездного представительства в суде округа. Я хочу, чтобы твоя контора формально взяла это дело на себя и объявила меня адвокатом

Джеймс Кура просидел молча весь вечер, в то время как коллеги настойчиво уговаривали его друга отказаться от защиты Миллигана. Но как только имя Швейкарта было произнесено, Джеймс уже знал, что Гэри согласится, и ему понадобится помощь. Для дела, по которому уже было принято решение, как в случае Билли, суд не разрешит больше истратить и сотни долларов. Никакой другой адвокат, находящийся в здравом уме, не согласился бы вести без вознаграждения такое сложное дело. Только Гэри Швейкарт был тем идеалистом, который пытался сделать все возможное из-за простых моральных убеждений. За это Джеймс обожал Гэри и стал одним из его самых близких друзей. И сейчас, вопреки здравому смыслу, Кура не мог отказать Гэри выступить в этом деле на его стороне.

— Ты прав, — сказал он. — Здесь много политики, поэтому никакая другая легальная организация не сможет оказать тебе поддержку. Я включу одного из членов моей команды в это дело, чтобы работать вместе с тобой.

Тем не менее, в адвокатской конторе округа Франклин отказались брать на себя это дело: адвокаты жаловались, что они и так перегружены работой, а в деле Билли Миллигана слишком много противоречий и чрезмерная освещенность в СМИ, чтобы они смогли правильно вести его.

— Это дело как раз для тебя, Джеймс, — сказала ему Джуди Стивенсон. — Ты должен был быть адвокатом Миллигана с самого начала.

Кура знал, к чему она клонит. В 1977 году он назначил Гэри и Джуди на защиту молодого человека, обвиняемого, казалось бы, в классическом деле по изнасилованию. Через некоторое время, однако, Гэри вернулся в офис и сказал начальнику, что его коллеги и он сам чувствует, что может не справиться с этим делом. Впервые в истории защита требовала оправдательного приговора по причине безумия. Судебная речь, в которой говорилось о том, что обвиняемый страдает от синдрома множественной личности, наверняка могла вызвать гнев прессы и политиков не только на национальном, но и на международном уровне.

В это время Кура занимал пост директора адвокатского бюро и судебные дела, за которые брался только он, коллеги называли иго именем — «Кура». Дела, за которые никто не хотел браться: опасные клиенты, клиенты, которые отказались от своего адвоката, безумные и просто беспокойные клиенты… Раньше Гэри и Джуди всегда умудрялись скинуть на него подобные дела, и хотя в 1977 году им не удалось убедить его заняться делом Миллигана, она снова предприняла попытку.

Теперь, когда Билли стал главным подозреваемым в деле об убийстве, Джон Шумейкер, начальник службы условно-досрочного освобождения, был более непреклонным, чем когда-либо: благодаря полномочиям, которые ему предоставлял «закон Миллигана», он собирался отправить Билли в тюрьму, как только суд и Департамент психического здоровья освободят его.

— Нельзя позволить Шумейкеру заняться этим, — сказал Гэри.

— Очень хорошо, — ответил Кура. — Я отвлеку и заблокирую соперников, но именно ты примешь мяч.

Швейкарт и Кура попросили суд оставить доктора Стеллу Кэролин в должности терапевта, ответственного за Билли, но прокурор округа Франклин заявил, что его департамент возражал бы против этого, так как психиатр не является сотрудником клиники.

Судья Мартин принял решение, что до следующего прохождения комиссии Миллиган на два месяца должен быть помещен в отдел психического здоровья Тимоти Морица, в Коламбусе. Снова.

В Коламбус Диспэч написали об этом решении 12 декабря: «МИЛЛИГАН НЕ ПОЛУЧИТ ПРАВА НА ВЫБОР СВОЕГО ВРАЧА».

На закрытом судебном заседании было решено, что Миллигана будет курировать доктор Льюис А. Линднер, заведующий медицинской части отдела Морица, или другой врач из персонала этого учреждения.

В тот день, когда его заключили в отдел Морица под контроль Линднера, Билли понял, что ему плевать на это. Он походил кругами по комнате, изучил поверхность пола, сосчитал все квадраты плиточной облицовки и решил, наконец, покончить жизнь самоубийством. Несмотря на поддержку Гэри, он потерял всякую надежду. Он знал, что систему не изменить, что все время бесконечно повторяется один и тот же сценарий: его переводят из одной психиатрической клиники в другую. Он видел себя загнивающим в глубине грязных корпусов в течение ближайших тридцати лет.

Он не хотел больше жить так. В прошлом он прибегал к угрозам покончить жизнь самоубийством, чтобы манипулировать людьми, которые были рядом с ним, но сейчас достиг той стадии, когда не мог больше играть в эту игру. Он познал радость жизни на свободе без чувства стыда за то, что носил имя Билли Миллиган. Он знал, что без этого клейма смог бы осуществить все, что задумает. Однако общество никогда не позволит ему испытать это удовольствие снова. Самое лучшее, что он может сделать сейчас, — это умереть. Там, куда он попадет после своей смерти, если это «после» существует, можно начать жизнь сначала. Он не знал, чего ожидать в загробной жизни, но нет ничего худшего, чем ходить кругами вечно, быть заключенным за вращающейся дверью без выхода.

«Но как?»

Команда терапевтов велела вести за ним круглосуточный индивидуальный контроль, даже в туалет он не мог сходить без наблюдения. Никакой возможности сбежать. Из-за истории болезни и предыдущих попыток самоубийства, персонал принял все необходимые меры предосторожности, чтобы он не смог посягнуть на свою жизнь.

В спутанное время Артур, Рейджен и Аллен обсуждали необходимость совершить самоубийство. В конце концов Рейджен принял аргументы Артура, для которого смерть была единственной реальной защитой от психических и духовных мучений, которые он испытывал. Выбрав разумный способ положить конец своим мукам, все личности могли бы снова взять контроль над их собственной судьбой.

Они приняли решение умереть от голода. Это был подходящий способ. Достаточно терпеливо ждать, когда пройдут спазмы желудка, которые продлятся лишь несколько дней. Затем придут галлюцинации и ощущение эйфории, а потом закончится и боль: физическая, моральная и духовная, — навсегда. Речь шла не о манипуляции. Билли не мог смириться, что его используют и клиника, и политики, и СМИ. Было невыносимым знать, что он главный подозреваемый в убийстве человека.

Потребление калорий сокращалось поэтапно, методично, для того, чтобы сделать процесс менее болезненным для самых маленьких. Артур думал, что детей нужно подготовить, побудить проявлять мужество. Он объяснил им, что они не должны есть ни в коем случае, если они хотят переехать в новый дом, где им не придется делить одну комнату на всех, а у каждого будет своя собственная. Какой ребенок отказался бы от такого предложения?

После первой недели он уже не чувствовал голода. Персонал быстро понял, что он съедает лишь несколько кусочков пищи в день, так как он находился под постоянным наблюдением санитаров, которые записывали его поведение каждые пятнадцать минут. В своем блокноте по передаче смены медицинские работники давали санитарам указание заставлять Миллигана есть больше. Персонал клиники стал взвешивать его каждое утро, затем дважды в день. Когда они пригрозили, что лишат его сигарет, если он не будет нормально питаться, он пожал плечами.

— В любом случае курить вредно, — ответил Миллиган. Он ничего не рассказывал им о своих планах. Они не знали, что внутри он уже мертв. После нескольких дней частичной голодовки, он услышал, как Артур говорит детям, что все идет как надо: «Наконец мы дошли до того момента, когда умирают. Вы будете испытывать небольшое чувство голода, может быть, даже почувствуете небольшую боль. Но как только это пройдет, каждый из нас обретет свой дом. Мы сможем делать все то, что мы всегда хотели; каждый из нас будет владеть пятном. Мы снова все встретимся, только в другом мире».

Вранье, конечно, но Артур не знал, что еще можно им сказать. Голодные стоны детей вызвали жестокий спор между личностями, за которым последовало логическое обоснование и, наконец, единодушное согласие. Последнее собрание состоялось на шестой день. Последнее разделение на личности, последняя потеря памяти. В итоге все жители согласились покончить с этим. Потом голоса затихли, тишина господствовала в его голове. Впервые в жизни он искренне хотел умереть.

В глазах администрации клиники тот факт, что Билли очень мало ест, был не более чем фарсом, но только до тех пор, пока он полностью не прекратил принимать пищу. Терапевты были вынуждены признать существование проблемы и попытались убедить его в том, чтобы он начал с ними переговоры.

— Скажи нам, что ты хочешь, Билли!

Подразумевалось: «Мы откликнемся на твою просьбу, и ты снова начнешь есть».

— Я ничего не хочу, — отвечал он. — Оставьте меня в покое.

Он не рассказывал им о своем решении умереть от голода. В один день он совсем прекратил есть. Во время смены персонала психолог записал эти слова в тетрадь наблюдений:

«Билли ничего не ел сегодня. Наблюдайте за ним. Может быть, он начинает заболевать. Грипп?»

Вечером надзиратель, который передавал ему поднос с едой, спросил:

— Эй, парень, ты голодный?

Билли отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Ты под наркотиком?

Миллиган продолжал улыбаться.

— Хорошо, если не хочешь есть, никаких проблем, дружище.

После того как на следующий день Билли отказался завтракать, к нему пришел доктор.

— Оставьте меня в покое, — сказал ему Билли, смотря в пол. — Я всем доволен. Я счастлив. Я только хочу, чтобы меня не трогали.

— Возьмите у него анализ крови, — приказал доктор медсестрам, — проверьте, не принимает ли он наркотики.

Результаты анализа были отрицательными. Поначалу в прессе писали, что он тайно принимает еду. Департамент психического здоровья отправил новых надзирателей сторожить его камеру.

Скоро он престал говорить. Осознание того, что клиника больше не сможет никак повлиять на его судьбу, вызывало у него чувство глубокого удовлетворения. Теперь он был ведущим в этом танце. После смерти его труп вынесут отсюда через лестницу.

Несмотря на их остервенелое желание посадить его в тюрьму, им не удалось заключить в клетку его разум, и они не смогут долго хранить его тело закрытым в камере. К своему большому изумлению, Билли понял, что это был самый счастливый период в его жизни. Наконец-то он увидел конец тоннеля. Скоро все кончится.

Он сожалел о том, что сделал со своей жизнью, он чувствовал себя виноватым за то, что использовал и мучил некоторых людей, особенно тех трех женщин, на которых напал в порыве безумия. Но он не испытывал больше жалости к самому себе, потому что вскоре собирался уйти из жизни. Конечно, он бы очень хотел услышать, что будут рассказывать после его ухода, но на самом деле это его не волновало. Не терпелось узнать, что же ждет его после смерти.

Посреди груди появилось сильное жжение, как будто его душа разрывалась на части. Одна из них кричала: «Давай! Вперед, сделай шаг!» Тогда как остаток инстинкта самосохранения шептал ему: «Нет, нет… Остановись». Он не испытывал физической боли, скорее невыносимые душевные страдания, сосредоточенные в его сердце: все тревоги и беды его жизни, казалось, накопились, разъедая его, как кислота. Он знал, что на время можно было охладить это жжение алкоголем или наркотиками, но проснувшись, он бы снова испытал боль, которая его поджидала. Не определяемая стетоскопом, она пожирала его, как пожар, бушующий под кожей.

Единственный способ покончить с этой мукой — принять смерть. Это фактически означало то же самое, что нажать на курок. Принятие собственной смерти устранило бы боль. Он спрашивал себя, испытывал ли его настоящий отец, Джонни Моррисон, то же самое, прежде чем повернуть ключ зажигания в закрытом гараже.

Он почувствовал, будто поднялся над болью. Начались галлюцинации. После десяти дней без пищи он увидел невероятные вещи. Тысячи птиц летели перед окнами, настолько реальные, что он крикнул надзирателям: «Вы их видите? Вы видите птиц?» А какие цвета! Пурпурный, ярко-голубой, — невероятные оттенки. Он поворачивал голову во все стороны, чтобы увидеть, откуда исходят эти переливающиеся отблески, но они не имели видимого источника. Картины и звуки смерти. Он вспомнил тот день, когда Челмер закопал его живьем, тогда ему было восемь, почти девять лет. Именно тогда Денни впервые увидел цвета смерти…

Июньское утро. Кукуруза высотой почти 60 сантиметров в полях. В росе блестит солнце, и капельки струятся по лобовому стеклу. Маленький Билли ждал в грузовике, одетый в китайские серые шорты и майку, на ногах пара синих мокасин. Челмер вышел из дома. Жестким и нервным движением он надел кобуру своего пистолета 22 калибра и сел в машину. Он резко выжал сцепление своего пикапа и тронулся с места как ураган, скрипя шинами по гравию аллеи. Когда Билли увидел, что они выехали с дороги 22 на аллею, ведущую к кладбищу, его охватил страх. Челмер приказал ему не выходить из машины. Билли смотрел, как его отчим подходил к маленькому кладбищу с 12-угольной оградой. Из-за высокой травы он не видел, что делал Челмер, но когда отчим вернулся к фургону, он выглядел спокойней. Они снова отправились на север по дороге 22. Это было странное маленькое кладбище. Билли слышал истории о черных мессах на ней, и знал, что там был похоронен подросток. Он спросил себя, на что это похоже — умереть?

На вершине холма Челмер остановил машину у бара Оазис, из которого вышел через час с упаковкой пива под мышкой. Он не переставая пил на протяжении всего пути до фермы. Разгрузив трактор, Челмер бросил тяпку под ноги Билли и приказал ему начать полоть ряды кукурузы. Когда Билли работал, он не поднимал глаз от земли. Он услышал, что отчим спускается с холма на тракторе. Вдруг кулак Челмера обрушился на его голову, и он упал на землю.

— Ты пропустил там сорняк, болван!

Билли поднял заплаканные глаза на разгневанного отчима. Челмер пошел к сараю, то и дело останавливаясь, чтобы глотнуть пива из бутылки. Некоторое время отчим работал внутри, потом заорал:

— Иди сюда!

На пороге сарая Билли заколебался, не решаясь войти.

— Подержи это, — приказал Челмер, показывая на край металлического диска, — пока я закручу болт.

Как только Челмер закончил с диском, он со всей силы ударил Билли по затылку. Маленький мальчик закачался, наполовину оглушенный, и рухнул на трактор. Челмер схватил красный резиновый шланг, который он использовал для побоев, сделал петлю вокруг руки Билли, чтобы затем закрепить обе руки за спиной. С криком и воем Билли извивался на земле, пока отчим его связывал.

— Твоя мать — шлюха, а ты — грязный ублюдок! Ты знаешь, что твоя мать никогда не была замужем за Джонни Моррисоном? Ты — внебрачный сын шлюхи и еврейского актера!

Билли бился в своих веревках.

— Я тебе не верю!

Челмер схватил его сзади за штаны и за волосы, чтобы вытащить на улицу. Билли вспомнил сарай для инструментов, где отчим привязал его к рабочему столу, чтобы изнасиловать. Он думал, что он снова ведет его туда, но на этот раз его мучитель потащил его на кукурузное поле и бросил у дерева. Билли завыл от боли, тогда Челмер вынул из кобуры револьвер.

— Если заорешь еще раз, маленький ублюдок, я пристрелю тебя! Ты понял? — Челмер развязал ему руки и кинул лопату.

— Копай! — приказал он.

Билли закрыл глаза, и погрузился во мрак. Денни поднял глаза и спросил себя, что он такого сделал, чтобы так прогневать папу Чела.

— Что такое? Что происходит? — застонал он.

— Я велел тебе вырыть траншею для стока!

Денни вырыл траншею в метр глубиной и два метра длинной, так как приказал ему его отчим. Когда он почти закончил, Челмер допил последнюю банку пива, бросил ее в кусты и вырвал лопату из его рук.

— Маленький паршивый выродок. Когда ты копаешь яму, нужно держать лопату прямо, вот так. Потом ты ставишь ногу сверху, нажимаешь, вот так, и выбрасываешь землю из ямы.

Он бросил целую лопату земли прямо в лицо Денни.

— Ты настоящее ничтожество, сын проститутки! — прокричал он и ударил Денни лопатой в живот. Мальчик упал на колени и согнулся от боли. От удара ноги Челмера он скатился в траншею. Отчим держал его ногой, чтобы он не вылез. Денни забился, когда полная лопата земли накрыла его лицо. Он уцепился за ботинок, который прижимал его к земле, и оттолкнул его от себя. Отчим пошатнулся и чуть было не упал на него. Взбешенный мужчина снова вынул свой пистолет и приставил ствол к голове Денни. Свободной рукой он схватил старую ржавую печную трубу и надел ее на голову ребенка, царапая кожу лица. Другой конец трубы он прислонил к задней стенке траншеи.

— Дыши через нее, а не то задохнешься!

Он продолжал забрасывать его землей. Денни чувствовал на себе шипы сапога, который пригвоздил его к земле. После того как на нем скопилась целая куча земли, он почувствовал ужасный холод, который распространился по всему телу. Он едва мог пошевелиться. Денни подумал, что если согнет колени, то может быть сможет приподнять землю, но Челмер может выстрелить в него сверху. Если ему повезет и он не будет двигаться, то отчим в конце концов уйдет. Он услышал, как его палач орет во все горло, как звенит лопата, будто ею бьют по деревьям. Потом он почувствовал вес тела Челмера, который ходил по нему сверху, и замер. Он боялся, что его тело взорвется от такого давления. Вдруг теплая жидкость спустилась по трубе и потекла по его лицу, заливая глаза и рот. Денни ощутил запах мочи, он начал кашлять, потом его стошнило. Он задыхался. Это была смерть.

Он беспокоился о судьбе мамы и Кэти. Позаботится ли о них Джимбо, вернувшись из путешествия на Небесном Патруле? Он снова почувствовал, как сапоги Челмера зашевелились над ним, но на этот раз они рыли землю, под которой он был погребен. Он потерял сознание. Появился Дэвид, чтобы принять боль. В его голове звучали бессвязные голоса. Сквозь них можно было разобрать только нежный голос Адаланы, когда она пела, чтобы успокоить детей: «Двадцать четыре дрозда сделали пирог… Когда пирог был готов, они запели…» Томми безуспешно отбивался от веревок, завязанных на его руках. Аллен сучил ногами, разбрасывая землю в стороны. Денни снова появился, плюясь и кашляя. Челмер развязал его и кинул мокрое полотенце. Денни вытер землю с лица, шеи и ног, пытаясь держаться подальше от этого садиста. Каждый раз, когда его отчим поворачивался, он подпрыгивал и был готов убежать. Не в состоянии произнести ни слова, он только рыдал и старался не свихнуться.

На обратном пути Челмер снова остановился в Оазисе. Он пробыл там около часа. Открыв глаза, Билли спросил себя, почему у него столько земли в волосах и ушах. Он часто пачкался на ферме, но на этот раз перешел все границы. Мальчик увидел, как его отчим вышел из Оазиса с упаковкой из шести банок Блю Риббон в руках. Когда Челмер залез в грузовик, он бросил на Билли угрожающий взгляд, его глаза были налиты кровью.

— Если ты хоть что-то расскажешь своей матери, то в следующий раз я закопаю тебя в сарае, а этой шлюхе скажу, что ты убежал, потому что больше ее не любишь.

Билли чуть было не спросил: «Что ей расскажу?» — но не осмелился.

Когда Челмер вывел свой грузовик на дорогу 22, он щелкнул вставными зубами и с ужасной гримасой вынул челюсти изо рта.

— Если ты откроешь свой рот, и у меня возникнут проблемы, то увидишь, как я выбью зубы твоей дорогой мамочке.

Билли понял, что он никому ничего не может сказать. Когда они приехали домой, он проскользнул в ванную комнату, потом спустился в подвал, где хранил цветные карандаши и краски. Он сел на землю, и его стало трясти от бешенства и испуга. Он кусал себе губы, кусал свои руки и, раскачиваясь вперед и назад, целый час проплакал в тишине. Он не мог позволить себе рассказать матери, что произошло. Если он только заикнется об этом, Челмер в очередной раз изобьет ее, а может и вовсе убить. Мысль о том, что он причинит боль своей матери, была невыносимой. Он хотел бы, чтобы время рассеялось, прекратило существовать…

Билли знал, что теперь ему нужно было найти способ защитить себя. У него не было больше семьи. Может быть, он еще слишком мал, чтобы бороться с Челмером, но сейчас у него не было другого выбора, кроме как сопротивляться ему, чтобы выжить.

У него появилась привычка уходить внутрь своего сознания, и эти периоды длились все дольше и дольше. Он обнаруживал себя в незнакомых местах, изумленный и сбитый с толку.

Когда начался учебный год, Билли начал бояться возможных проблем, которые могут возникнуть, если он вдруг очнется, не зная, где находится. Он все еще уважал своих учителей и директора, но отныне ничего из того, что ему говорили, не оказывало на него никакого влияния. Если кто-то пытался помешать ему выйти из класса, он просто его обходил. Никакое наказание не могло сравниться с тем, что его отчим заставил его пережить. Теперь никто не мог причинить ему боль.

Челмер насиловал и истязал его в течение следующих пяти лет, но Билли выжил. И если он смог уцелеть, испытав такое насилие, он сможет уцелеть в любом случае. Если не считать, конечно, его желания умереть и заживо похоронить самого себя.

17 февраля 1987 года газета Афин Ньюс опубликовала на первой странице статью из Ассошиэйтед Пресс под названием:

ПОСЛЕ 34-ДНЕВНОЙ ГОЛОДОВКИ БИЛЛИ МИЛЛИГАН ТРЕБУЕТ ПРАВА НА СМЕРТЬ

Гэри Швейкарт заявил репортеру АП, что Миллиган попросил представлять его интересы в суде, чтобы добиться признания его права на смерть, или, если он от этого откажется, помочь ему найти адвоката, готового это сделать. Ни Джеймс Кура, ни он сам, еще не приняли решения.

Миллиган был срочно переведен в отделение интенсивной терапии медицинского центра Маунт-Кармел, где его привели в норму после голодовки, прежде чем отправить в отдел психического здоровья Тимоти Морица.

— Департамент психического здоровья начал юридическую процедуру, чтобы получить право кормить тебя насильно, — сообщил ему Кура. — Что ты хочешь от меня, Билли?

— Я хочу, чтобы мне позволили спокойно умереть.

— Ты в этом уверен? — спросил адвокат.

— Слушай, если ты не хочешь бороться за мое право на смерть, я сделаю это сам.

— Если это твой выбор, я это сделаю. Я твой адвокат, Билли, и буду бороться за тебя. Моя позиция всегда состояла в том, чтобы бороться за дела моих клиентов, какими бы они ни были. Я не решаю, что будет лучше для них; я предъявляю им факты и позволяю самим сделать выбор. И я защищаю многих типов, которые сидят голые в своих камерах и кидают свои испражнения на всех, кто туда заходит… Но, несмотря на это, я считаю, что они имеют право принимать собственные решения. Это моя философия, и к тебе она тоже относится, Билли.

— Это все, о чем я прошу, Джеймс.

Кура провел юридическое расследование. В ходе одного недавнего дела женщина, объявленная сумасшедшей, потребовала на основе своих религиозных убеждений признать ее право отказаться от медицинского ухода. Верховный суд Огайо согласился и вынес решение, согласно которому любой человек может воспользоваться правом отказаться от принудительного лечения. Это дело рассматривалось настолько недавно, что, чтобы изучить этот прецедент, адвокат должен был работать с временной карточкой Верховного суда штата Огайо, заполненную примечаниями, сделанными от руки, чтобы исправить грамматические ошибки.

19 февраля 1987 года Кура защищал в суде право Билли на смерть. Он знал, что победа в этом деле определит судьбу его клиента, и все же упорно боролся. Он не хотел видеть, как бьется связанный Билли, когда его насильно кормят через трубочки.

Суд вынес решение в его пользу, и 20 февраля 1987 года Коламбус Диспэч сообщила крупным заголовком:

СУДЬЯ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ, ЧТО МИЛЛИГАН МОЖЕТ ПРОДОЛЖАТЬ ГОЛОДОВКУ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ

Из-за того, что Миллиган ничего не просил, не пытался торговаться, не высказал никакой угрозы, не предъявил ни ультиматума, ни требований, ни ходатайства, СМИ заменили термин «голодовка» на «добровольное голодание». Тогда персонал клиники и Департамент психического здоровья пришли в панику: они были уверены, что выиграли дело в суде, но теперь поняли, что их самый знаменитый пациент скоро умрет по собственной воле, в то время, когда он у них в руках.

Возможность наконец-то иметь полный контроль над своей судьбой принесло Билли удовлетворение. Он мог видеть, как все эти умники суетятся за стеклянными стенами: директор Закман и доктор Линднер, а также психолог, социальный работник, старший санитар и несколько других личностей в костюмах и галстуках, которых он не знал. Они много раз пытались навязать ему свои правила и условия, но все было напрасно. Убедившись в провале этой стратегии, они затем попытались внушить ему чувство вины, утверждая, что самоубийство противоречит его религии, и привели в его комнату священника. После того, как и это не оказало должного влияния на их пациента, один сотрудник заметил, что несмотря на мать-католичку, в документах Миллигана указано, что его настоящий отец был евреем. Тогда они пошли за раввином. Когда тот узнал, что Билли было 32 года, он сказал ему:

— Ты хочешь побить рекорд Христа, не так ли?

Его постоянно спрашивали, чего он хочет.

— Совсем ничего, — неизменно отвечал он. Но персонал по-прежнему считал, что Миллиган пытается чего-то добиться, и что, если найти и предоставить то, что ему нужно, он прекратит это бессмысленное голодание. СМИ звонили каждый час, чтобы узнать новости о его состоянии. «Невероятно, — думал Билли, — до какой степени они интересуются моей судьбой». Одна медсестра, рыдая, умоляла его поесть. Сотрудники и администрация, понял он, испытывали к нему сострадание. Они были не согласны видеть, как он слабеет, но чувствовали свое бессилие, разговаривая с человеком, желающим умереть. Билли понял, что научился пассивному сопротивлению, сталкиваясь с Челмером. Он пережил пытки своего отчима, не поддавшись ему; теперь никто не сможет его сломить.

Его желудок начал раздуваться. Его десны кровоточили, когда он прикасался к ним. Зрение стало размытым. Его пальцы оставляли полоски света в поле зрения, когда он махал ими перед глазами.

Однажды около полуночи он проснулся, весь в поту, и закричал всем: «Я сделал все, что мог!» Добравшись до умывальника, он посмотрел на лицо в зеркале. Он увидел свои желтые, глубоко посаженные глаза с черными кругами вокруг глазниц. Слабый и растерянный, он знал, что сейчас зайдет туда. Он чуть не потерял сознание, но усилием воли взял контроль над своим телом и сделал глоток воды.

Он почувствовал себя странно. Чего-то не хватало.

Он прислушался, — ничего, кроме тишины.

Вдруг он понял, что все они исчезли: Артур, Рейджен, Томми, Дэвид, Денни и другие. Их голоса смолкли. Больше не было тех личностей, с кем он делил сознание. Это слияние произошло не из-за химических веществ. Нет, оно исходило изнутри. Его умирающий разум собрал куски Шалтая-Болтая. Это было тайной. Он снова сможет жить единым целым, прежде чем погрузится во тьму.

Учитель сейчас был один, рядом с ним не было его верных друзей. Он молча позвал их, но не получил ответа. Когда он понял, что потерял их навсегда, то разрыдался. Смертельно опасная терапия соединила его.

Тогда Учитель громко заговорил.

Когда назначенный для наблюдения санитар застал его за этими монологами, он подумал, что это предсмертный вздох, и сообщил об этом администрации заведения. Те нагрянули посреди ночи, окружили его кровать и начали ждать. Учитель знал, что даже если он передумает и снова начнет принимать пищу, то, безусловно, будет уже слишком поздно. Он чувствовал себя как будто разорванным. Он выиграл. Они сдались.

Он научил их многим вещам во время своего голодания, например, насколько их лечебные процедуры вредны для пациентов. Они уже изменили свое отношение благодаря ему. Теперь, когда все было закончено или почти закончено, он сожалел о том, что не принес больше пользы другим пациентам. Если бы можно было вернуться назад, чтобы все изменить, что бы он сделал? «Если ты не можешь их победить, стань одним из них», — сказал он себе. Билли сам сформулировал эту мысль, это была не расщепленная мысль, его собственная. Однако он не знал, как соединиться с ними, несмотря на то, что они сами подталкивали его сделать это разными способами, говорили, что он может помочь понять многие вещи.

— Вы можете гарантировать мне, что произойдет, если я буду жить? Вы скажете, когда я смогу выйти из клиники? Можете показать мне, как начать новую жизнь?

— Мы постараемся, Билли.

— Вы можете предложить мне подходящий план жизни, и пообещать, что сдержите свои обещания? Вы предоставите мне другого терапевта, как приказал судья Джонсон?

Его слова побудили их к действиям. Они начали вести переговоры о назначении нового терапевта, который не являлся сотрудником отдела Морица. Казалось, администрация клиники сейчас близка к тому, чтобы разрешить провести психологическую экспертизу за пределами Огайо. Они согласились попросить суд на следующей медицинской комиссии через два месяца выписать его из клиники.

— Мы хотим предложить тебе профессиональное образование, чтобы ты смог обеспечить себя. Что еще мы можем сделать сейчас, чтобы доказать, что мы на твоей стороне?

В его голове пронеслась новая мысль. Информатика. Ущерб, который Фрэнк Борден мог нанести системе с помощью своего компьютера, возникла у него в памяти. Если бы администрация разрешила ему купить компьютер на деньги его социальных пособий, это было бы доказательством их доброй воли и искренности обещаний. Он самостоятельно научился бы пользоваться им. Потом он смог бы внедриться в информационную систему Департамента психического здоровья, чтобы выяснить, блефуют ли они или на самом деле сдали позиции. Если они соврали, Билли мог бы в любое время снова начать голодовку и умереть. Однажды Борден объяснил ему, что для разрушения информационной системы нужно создать логическую бомбу, способную стереть все архивы цели. Может быть, он смог бы научиться создавать такую программу, которая в случае предательства отомстила бы за него после того, как он умрет. Эта идея обрадовала его, и он засмеялся.

У него никогда не было намерения вести с ними переговоры. Это был его последний фортель, последний взрыв смеха. Это было похоже на последнюю шутку, которую его родной отец оставил в своем предсмертном письме, перед тем как завести мотор в закрытом гараже.

«— Мама, что такое оборотень?

— Заткнись и причеши свое лицо».

В отличие от Джонни Моррисона, неудавшегося комедианта, он посмеется последним, перед тем как умереть. Это стоило того, чтобы пожить еще немного.

— Если вы разрешите мне купить компьютер и оборудование к нему на свои деньги, — сказал он, — то я съем бутерброд с арахисовым маслом.

Они согласились. В этом случае необходимо добиться официального разрешения, на это уйдет несколько недель, но они заверили, что он получит свой компьютер. Как только персонал вышел из комнаты, он снова упал на подушку, посмотрел в потолок и улыбнулся в пустоту. Теперь, когда он принял решение выжить, — его новая философия заключалась в том, что он остается на этой планете, чтобы плевать на весь мир.

7. Хакер

Джеймсу Кура предстояла нелегкая задача: через месяц должна была состояться медицинская комиссия, и нужно было подготовить к ней Билли Миллигана. Для этого адвокат решил ознакомиться со всей историей болезни своего клиента, от самого начала. Он вынужден был начать судебное разбирательство, чтобы отдел психического здоровья Морица согласился, наконец-то, допустить его к своим архивам.

Взяв распоряжение суда, Джеймс, вместе с охранниками клиники, пошел, в маленькую комнату без окон, в которой находились только маленький стол и стул. История болезни Билли, состоящая из высокой кипы документов, поднималась почти до потолка. Записи о его поведении, написанные от руки, иногда интервалом в пятнадцать минут, когда он находился под индивидуальным наблюдением; доклады психиатров; протоколы собраний терапевтической бригады, некоторые из которых относились к тому периоду, когда его впервые отправили в клинику… Все эти документы были собраны, как догадался Кура, на случай, если адвокатам понадобятся какие-либо доказательства.

Во время судебного заседания 20 марта, раздраженный медлительностью судебного разбирательства Билли попросил разрешения самому задать вопросы психиатру. Судья Джонсон возразил ему, поскольку в суде интересы Билли представляют адвокаты. И уж тем более он не мог этого сделать, потому что человек с психическими заболеваниями не имеет права опрашивать свидетеля. Тогда Билли заявил, что отказывается от своих адвокатов.

Судья Джонсон вновь вынужден был отказать. Он оставил Джима Кура в качестве адвоката, назначенного судом округа Франклин, и Гэри Швейкарта, который, по согласию суда, должен был помогать ему на бесплатной основе. Затем судья перенес заседание на 17 апреля.

Доктор и психоаналитик Корнелия Уилбур, которая одиннадцать лет назад поставила Билли диагноз «синдром множественной личности», заявила в своих свидетельских показаниях, что штат Огайо назначил Миллигану лечение, не соответствующее его состоянию.

— Центр судебной медицины Морица — это тюрьма, — заявила она. — Если бы Билли Миллиган получал должный уход, сейчас он был бы здоров и уже смог бы работать и платить налоги, как любой другой гражданин нашей страны.

Она посоветовала суду разрешить доктору Стелле Кэролин продолжить начатую с Миллиганом терапию.

Заместитель прокурора Майкл Эванс тотчас выразил несогласие. Департамент психического здоровья хотел назначить для лечения Миллигана социального работника с психиатрическим образованием — Шейлу Портер, которая будет работать под наблюдением дипломированного психиатра.

Чуть позже Кура объяснил судье, что Билли сбежал, так как считал, что ему угрожает опасность в лице доктора, желающего причинить ему вред. Этот спор о лечении и выборе подходящих лекарств стал главной проблемой.

В глазах Кура лекарства были страшной вещью. Во всех клиниках, где находился Билли, ему выписывали множество таблеток, призванных помочь ему или погубить. Психиатрические клиниках, особенно государственные, были печально известны тем, что использовали лекарства в качестве химической «смирительной рубашки», чтобы притупить и зомбировать своих пациентов, в первую очередь, конечно же, нарушителей порядка.

Миллиган всегда был бунтарем. Он утверждал, что в нем хотели уничтожить творческий дух. Иногда Билли задавался вопросом, какова же была истинная цель персонала психиатрической клиники: помочь ему или обеспечить спокойствие и тишину в клинике, удерживая под тотальным контролем?

Билли заявил, что ему ничего не оставалось кроме как сбежать, потому что кто-то во всей этой судебно-медицинской системе явно пытался убить его с помощью «лечения».

Кура был уверен, что такой аргумент будет невероятно сложно подкрепить доказательствами перед судьей и присяжными. Согласно заявлению Билли, выходило, что злодеями в этой истории были охранники. Эти доводы нужно было подавать очень осторожно, и так, чтобы судья непременно поддержал версию подсудимого и его адвоката.

20 апреля 1987 года судья Джонсон приказал отправить Миллигана в отделение Морица с высокой степенью безопасности еще на целых два года.

Кура сразу же проинформировал суд, что обжалует это решение. Все свидетели, в том числе и государственные, были согласны с утверждением, что Билли не представляет никакой опасности ни для кого, кроме самого себя. По мнению адвоката, причина помещения Билли в отделение Морица, заключалась в том, что он показал себя человеком, предрасположенным к самоубийству.

Только после того, как Джеймс подал официальный запрос для доступа к документам службы условно-досрочного освобождения, он нашел достоверное объяснение столь строгому приговору судьи Джонсона.

Глава службы условно-досрочного освобождения (УДО) лично писал многочисленные письма судье Джонсону с просьбой передать им Билли. В ожидании очередной комиссии по условному освобождению, он планировал снова отправить Миллигана в тюрьму. Для этого, как полагал Шумейкер, у него имелось достаточно оснований: Билли Миллиган попал под юрисдикцию службы условно-досрочного освобождения, когда сбежал из тюрьмы, и они выдали ордер на его арест.

Однако Кура знал, что по итогам этой комиссии заключенные могли получить условно-досрочное освобождение. Отдел УДО обладал особым статусом: он не отчитывался перед каким-либо руководством, а решения не подлежали обжалованию. По мнению Джеймса Кура и Гэри Швейкарта, отдать Билли в руки Шумейкера было равносильно смертному приговору. Они даже не сомневались, что Билли либо покончил бы жизнь самоубийством, либо его смерть обставили так, чтобы это было похоже на суицид.

Оба адвоката сошлись во мнении, что оставляя их клиента под юрисдикцией Департамента психического здоровья, судья Джонсон все-таки хотел помешать возвращению Билли в тюрьму. Кура был ошеломлен, когда понял, что на самом деле судья был на их стороне.

Команда терапевтов и другие люди, которые работали с Билли, радовались, его стремлению изучать информатику. Они много раз пытались убедить его приобрести какие-нибудь профессиональные навыки, помимо его таланта художника, которые позволили бы ему зарабатывать на жизнь после освобождения.

Билли хотел купить оборудование на деньги, перечисленные ему отделом социальной помощи. Таким образом, минуя службу закупок отдела психического здоровья, он хотел приобрести все необходимые принадлежности и программное обеспечение компьютера.

— Мне понадобятся дискеты, кабели и кое-какие программы, — распоряжался Билли. — И я не хочу, чтобы служба безопасности доставала меня или вообще забрала мои дискеты при проверке металлоискателем, прежде чем я успею хоть раз их использовать.

Администрация постановила, что вся вычислительная техника, заказанная Миллиганом, сразу должна быть направлена социальному работнику, занимающемуся его делом, который передаст все Билли в день доставки.

Они также согласились не разглашать прессе информацию о нем: Миллиган не хотел, чтобы СМИ узнали об условиях, при которых он согласился прекратить голодовку. Пресс-релизы ограничивались простой констатацией факта о стабилизации состояния пациента, и о том, что постепенно он идет на поправку.

После обеда, наконец, прибыло его оборудование. Билли тщательно проверил содержимое посылок — все было правильно. Миллиган не заказал модем, так как понятия не имел, как с ним обращаться, и был уверен, что охрана тоже не умеет им пользоваться.

Борден объяснил ему, что модем связывает компьютер с телефонной сетью, и позволяет получать информацию из любой точки мира. Информация всегда была лучшим союзником Билли.

После этого он передумал и заказал модем и книги о телекоммуникациях.

Департамент психического здоровья выдал ему разрешение на изучение программирования, но взамен потребовал, чтобы он как можно скорее приступил к лечению. В психиатрической клинике Огайо Билли Миллиган никому не доверял, поэтому он согласился встречаться с социальным работником, которого департамент, в свою очередь, надеялся использовать в качестве его терапевта.

Кура напомнил Миллигану, что Шейла Портер принимала участие в его деле с самого начала в 1977 году. Являясь социальным помощником, специализирующимся в психиатрии, она работала с психологом Дороти Тернер и доктором Стеллой Кэролин. Сейчас, десять лет спустя, суд доверил ей жизнь Билли Миллигана.

Уже у входа в комнату свиданий, когда Билли проходил через металлоискатель, он заметил ее. Шейла Портер откровенно его разглядывала. Это была стройная женщина с черными пронизывающими глазами, черными волосами, уложенными по последней моде, и фарфоровой кожей. Алая помада была того же оттенка, что и лак на длинных ногтях. Билли помнил ее совсем другой. Надо сказать, она не была похожа на остальных психиатров, которых он когда-либо встречал.

Портер быстро написала несколько слов в желтом блокноте, лежащем перед ней. Билли знал, что она будет записывать: все психотерапевты так делают. Но ведь они еще даже не разговаривали, какого черта ей писать?

Заметки Шейлы Портер:

22 мая 1987 года; 19 часов 30 минут.

Впечатление: внешний вид не совсем опрятный; за последние десять лет постарел и похудел. Я думаю, что при нашем разговоре присутствовал именно «Билли», несмотря на то, что он часто употреблял местоимение «мы» (имея в виду других личностей, живших в нем). Он огорчен: говорит о самоубийстве, убежден, что застрял в психиатрической клинике на всю жизнь.

Потухший взгляд. Он лишен надежды, действительно лишен надежды. Социопатия? Билли пришел в комнату свиданий по доброй воле и был расположен к разговору. Он сказал, что помнит меня и не желает, чтобы я «была втянута в это дерьмо». Сам факт того, что Миллиган, по его же мнению, является политическим заключенным, которого никогда не освободят, приводит его в бешенство.

Несколько раз повторил, что не опасен, и не убивал того человека в Вашингтоне, более того, не совершал никаких преступлений после изнасилований.

Он сказал, что должен отказаться лечиться под моим руководством по двум причинам:

1. Если он будет лечиться у кого-либо из этого окружения, то это может создать риск для его намерения получить более свободные условия содержания.

Цитата: «Для лечения мне нужно больше, чем просто беседы. Мне необходимо научиться жить с моей болезнью в обществе»;

2. Мнение социального работника, предлагающего освободить его, не сможет перевесить мнение психиатров, утверждающих, что его нужно держать в психбольнице. Он боится, что мои отчеты не доходят непосредственно до судов и их перехватывает Департамент психического здоровья.

Подробно обсудили работу в адвокатской конторе, ощущение себя жертвой, в борьбе между доктором Кэролин и доктор Линднером, его побег: поездки и занятия в то время, когда он находился в бегах; его поимку.

Билли, конечно же, попытался пустить в ход свое обаяние, начал торговаться со мной.

Он оживает, когда говорит о тех редких моментах свободы, но очень быстро впадает в прежнюю угрюмость.

У него нет:

1. Ни капли доверия к кому бы то ни было. Он стремится к полному доверию, подобно детскому доверию к родителям; но любая попытка разочаровывает его;

2. Никакой мотивации к выздоровлению — Билли не только не видит причины для этого, но вовсе боится оказаться уничтоженным, если вдруг ослабит свою защиту. Он не знал, может ли доверять кому-нибудь. Ему посоветовали «никому не верить».

Джеймс Кура выразил Билли свои опасения насчет того, что Департамент психического здоровья мог вести двойную игру: они, конечно, позволили Шейле Портер заботиться о нем, но игнорировали ее рекомендации, привлекая более квалифицированных специалистов, которые заявляли, что Миллиган должен остаться в блоке повышенной безопасности.

Билли хотел довериться этой женщине, сотрудничать с ней, но его обманывали так много и так часто… Сейчас, ему было крайне сложно поверить в то, что на этот раз все будет по другому. «Иметь бы в козырь в руках, если они вдруг решат сместить ее…» — обдумывал он, пересекая пункты контроля на обратном пути в свой корпус. В этот момент по громкоговорителю объявили:

— Миллиган, для вас прибыло новое оборудование.

Билли очень обрадовался — его модем наконец-то привезли!

Он устроил так, чтобы наблюдатели каждый день сопровождали его в тренажерный зал. Миллиган бросил курить, рисовал, изучал программирование и работал за компьютером.

Несколько раз вставал вопрос о времени, когда ему разрешалось рисовать, но новый директор, Памела Хайд, объявила:

— Миллиган может рисовать, когда посчитает нужным. Если он просыпается посреди ночи и хочет рисовать, пусть рисует!

Сотрудники поняли, что они должны позволять Миллигану делать практически все, что он хотел, и когда он хотел. Кроме того, Билли пришел к выводу, что новый директор намеревалась держать прессу в стороне.

Другими словами, администрация клиники выбрала тактику сотрудничества и уступок, чтобы поскорее избавиться от него.

Это был период спокойствия.

Тем временем получение доступа к информационным архивам Департамента психического здоровья заняло у него несколько недель.

Он не пытался попросту копировать их данные. Ему было необходимо изучить систему, чтобы понять ее структуру. Билли начал спокойно и размеренно — времени на глубокий анализ у него было предостаточно. Если в вашем распоряжении находится важная информация, напоминал он себе, и вы знаете, как работает система, вами больше не смогут играть как пешкой. Вы можете обратить против них их же инструменты управления. Именно так Миллиган и намеревался нанести удар. Он будет терпеливо осваивать эту систему, призванную его уничтожить.

Между тем, руководство сдержало обещание, позволив ему иметь компьютер. Настало время и ему выполнить свою часть договора.

Миллиган сказал Шейле Портер, что готов к сотрудничеству.

8. Здесь был Билли. Ах! Ах! Ах!

Заметки Шейлы Портер

«3 июня 1987 года.

В библиотеке со своим компьютером. Миллиган воодушевлен информатикой: создает собственные программы, ломает коды и правила шахматной игры. Занят, активен, менее разочарован. Предложила ему программу профессионального образования. Все время беспокоится о моих отношениях с департаментом. Интересный ответ — он об этом подумает. Говорил о необходимости иметь план, чтобы не повторять ошибок.

11 июня 1987 года.

Чувствует себя неважно. — головные боли. В комнате. Показал мне свой компьютер. Познакомил со своими программами. Сказал, что заинтересовался профессиональной подготовкой — все еще недоверчив, но намного меньше, чем ранее. Хороший контакт. Поговорили об Уайет (художник).

12 июня 1987 года.

В комнате для гостей. Принес рисунки для меня. Объяснил мне, что не может принять предложение о профессиональной подготовке. Спрашивает себя о причинах интереса, который проявляет к нему Департамент психического здоровья. Вспомнил, что отсутствие конформизма приводит к проблемам. Я задала ему вопросы о „других личностях“. Не хотел много говорить об этом. Разные стили рисунка. „Я могу делать все, что могут делать они“.

17 июня 1987 года.

Поговорили о… пропавшем человеке — гении информатики.

Целыми днями не выходил из комнаты.

Рассказал, как однажды Борден внедрился в систему Федеральной депозитной Страховой Корпорации и стянул у них 187 тысяч долларов.

Затем скрылся в Канаде.

„Я помог ему раздобыть новое имя, но для этого использовал свои личные денежки — очень боялся брать его незаконные деньги. Я никогда не совершал ни одного преступления, после изнасилований“.

Последняя фраза — предмет гордости.

Предыдущие преступления — поступки „Робина Гуда“. Увидел женщину, которая ела корм для собак на 5 Авеню. Своровал продовольственные талоны в магазине. Кто? Рейджен и Икс, потом Икс все распространил. Кто они? Неугодные. Не работают.

Медикаменты облегчают дело. Может оставаться Билли, но „не может помешать смене личностей“. Пытается оставаться в сознании — однажды, даже искусал себе руку до крови, чтобы не переключаться. В некоторые дни это происходит легко, в другие переключается сорок-пятьдесят раз.

Стелла (Кэролин) сказала мне, чтобы я не доверяла Аллену. Он обвел ее вокруг пальца.

27 июня 1987 года.

Я замечаю небольшие изменения от визита к визиту — он переключается и скрывает это от меня. Поговорить об этом со Стеллой. […]

30 июня 1987 года.

Выглядит подавленным. Мрачный. Терял время с 16.30 до 19.00. Говорит, что это происходит часто, без какой-либо последовательности. Просто перестает вести себя как нормальный человек. Чувствовал себя нормально только при приеме препаратов. Доктор сказал, что его зрачки расширяются.

Билли говорит, что этого не происходит, когда он разговаривает со мной, но часто случается днем… Он манипулирует нами, чтобы получить препараты? Или на самом деле что-то идет не так?

Имел в распоряжении лекарства до самого Сиэтла — Кристофер Карр, он же № 1. Думает, что не смог бы остановиться, если бы принимал препараты. Вредно для его концентрации и эффективности. Разговаривал с Кристофером о счастье стать другой личностью — прошлого нет, можно гордиться собой.

8 июля 1987 года.

Признался, что несколько раз „отключался“, во время наших бесед. Очевидно: отстает, пытается „наверстать“ упущенное в разговоре. Маленькая шалость? Что это? Начало появляться больше различных личностей, однако, говорит, по-прежнему, Билли. Может быть, просто различия стали менее заметными? Я чувствую изменения — кто же, на самом деле, находится передо мной?

22 июля 1987 года.

… говорили о раннем детстве. Спросила его, какие воспоминания остались у него о биологическом отце… Миллиган ответил, что его отец был из шоу-бизнеса — хороший друг Джимми Дуранте. Сказал, что есть старые фотографии, где его брат, сестра и он сидят на коленях мистера Дюранта».

Билли рассказал ей о прекрасном чувстве юмора Джонни Моррисона, о любви и нежности, которые он проявлял к своим детям. К сожалению, Дороти не смогла терпеть пристрастие мужа к азартным играм, и они разошлись, когда Билли было всего четыре года. Джонни много раз пытался покончить с собой. Билли вспомнил тревогу, которую испытывала его мать при одной мысли, что ее детей могут похитить, если Джонни не заплатит тот или иной карточный долг. Он видел, как она поспешно собирала чемоданы, прежде чем отправить малышей на самолете в Коламбус, где они были единственными пассажирами рейса.

Шейла Портер спросила его, чем он хотел бы быть похожим на Джонни Моррисона.

— Прежде всего, я обязан ему чувством юмора. Джонни был евреем, и я похож на него глазами и волосами, — ответил Билли.

— Ты думаешь, что унаследовал его артистические способности и, заодно, склонность к депрессии?

Билли потер виски, прежде чем кивнуть головой:

— Я думаю, у нас есть все эти признаки, да.

Когда он узнал, что жалоба, которую подал Кура, была отклонена, и Департамент психического здоровья снова бросил его, Билли убедился, что, несмотря на все свои обещания, чиновники оставят его гнить в облезлом корпусе этой клиники.

Хотя ему не в чем было упрекнуть Шейлу Портер, он решил, что пришло время сообщить этим важным персонам из департамента, чему они подвергнут себя, если не сдержат своих обещаний.

Найдя номер телефона внутреннего коммутатора Департамента психического здоровья, он составил документ со всеми возможными порядковыми номерами, на пятьдесят цифр выше и пятьдесят цифр ниже стандартного номера.

Он провел сутки, набирая номера на своем телефоне. В первый раз ему удалось подсоединиться к факсу Департамента психического здоровья. Результат для него был, по сути, бесполезным, но он помог ему понять, что цель близка. Наконец, он присоединился к линии цифровой связи и обнаружил, что большая часть документов, поступает в Департамент психического здоровья посредством микроволновой связи. Сведения, предназначенные для использования или хранения, затем передавались на компьютеры.

Когда специалисты по компьютерной технике включали компьютеры, заказы на покупки, расписки в получении, личные дела служащих, записи наблюдений медсестер и медицинские архивы пациентов принимались главной системой перед тем, как быть заархивированными в центральном компьютере. Билли проложил себе тропинку в их базе данных. Около 23.30, сделав, как ему казалось, тысячную попытку, он вдруг увидел на экране мелькающий логотип: ДЕПАРТАМЕНТ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ ШТАТА ОГАЙО.

У него получилось! Он не смог удержаться, чтобы не подпрыгнуть на стуле, от радости, когда появилось главное меню:

1. ТЕКСТОВОЙ РЕДАКТОР

2. ВВОД ДАННЫХ

3. ТЕЛЕКОММУНИКАЦИИ

Билли начал изучать данные. Согласно его плану, он собирался занести туда вирус, которым он смогу бы управлять на дистанции, на случай, если администрация не выполнит своих обещаний. Но прежде всего, Билли Миллигану нужно было ознакомиться с сетью, обеспечить себе тайные пути входа и подготовить пути выхода, дающие ему возможность незаметно появляться и исчезать в сети департамента.

Просматривая системные каталоги, он нашел «меню» сервера. Миллиган сделал копию программы, которая высвечивала текст на экране, затем, используя их текстовый редактор, ввел следующие слова: «БИЛЛИ БЫЛ ЗДЕСЬ. АХ! АХ АХ!».

Убедившись, что его сообщение появилось в меню (оно, ко всему прочему, еще и мигало), Билли сохранил его, затем попытался стереть. Но, несмотря на все свои усилия, он не смог удалить свое сообщение из документов. Миллиган стал узником системы департамента.

«Боже мой!» — подумал Билли.

Он попал в такое дерьмо! Миллиган знал, что, завтра утром, когда операторы включат свои машины, его сообщение появится на всех экранах. Ему нужно было хорошенько напрячь мозги, но пока он не видел никакой возможности исправить ситуацию.

Билли решил подготовить свою комнату для тщательного обыска, который обязательно прикажут провести завтра утром. Он отключил свое оборудование, сделал резервную копию своих дискет, затем лег в постель. По его расчетам, служба безопасности нагрянет сразу после 9 часов.

Операторы, которые пришли на следующее утро в Департамент психического здоровья, занимались своей обычной рутинной деятельностью: пили кофе, сходили в туалет, поболтали до звонка, оповещающего о начале рабочего дня. Когда раздался привычный сигнал, все операторы склонились над своими столами, включили свои компьютеры и приняли бланки входных данных, готовых к введению в программу.

К всеобщему удивлению, сегодня, вместо обычного логотипа и меню «Пуск» сервера, на экранах появилось мигающее сообщение: «ЗДЕСЬ БЫЛ БИЛЛИ. АХ! АХ! АХ!».

Волна неуверенного шепота прокатилась по помещению. Ответственная за ввод данных начала кричать:

— Ничего не трогайте! Не шевелитесь! Черт возьми, что происходит? — она выскочила из комнаты, продолжая вопить. — Пусть никто не трогает компьютеры! Вообще ничего не трогайте!

Прибежав к лифту, она поднялась на одиннадцатый этаж и присоединилась к служащим, которые как ненормальные бежали по коридору в одном направлении: к кабинету директора Пэм Хайд.

Кто-то, по-видимому, опередил уже ее, так как через открытую дверь она услышала гневный крик:

— Кто позволил этому негодяю приближаться к компьютеру?

Билли сидел за столом в аудитории и ждал охрану.

В 9.30 он услышал бряцание ключей, за которым последовал шум шагов, направляющихся в коридор. Улыбка расцвела на его лице.

Вдруг дверь с силой открылась и надзиратель завопил:

— Миллиган! Обыск в камере!

Он приподнял плечи, возвратился в комнату и жестом руки пригласил их войти. Охранники попытались заставить его пройти вместе с ними, чтобы он мог присутствовать при обыске его вещей, но тот отказался:

— Послушайте, телохранители, я прекрасно знаю, что вы сейчас собираетесь делать, так что лучше я сдохну, чем соглашусь составить вам компанию.

— Сучье отродье! Наглец!

Пока охранники разбрасывали его одежду, социальные работники ждали в коридоре. Один из надзирателей уронил на пол принтер и пинком выкинул его из комнаты.

— Эй, осторожнее с оборудованием! — крикнул Билли.

— Твое оборудование конфисковано! — пролаял охранник, выдергивая кабели сзади монитора и компьютера.

— Если вы что-то сломаете, то должны будете вернуть мне деньги. Все это я купил на свои личные сбережения.

В поисках дискет, они выкинули из комнаты компьютер и все оборудование к нему. Один из охранников нашел три пустых коробки.

— Где дискеты? — зарычал он.

— Я отправил их по почте, — ответил Билли.

На самом деле, он не смог бы сделать этого посреди ночи, но такое, конечно же, не могло прийти в голову охранникам. Миллиган спрятал дискеты в аудитории дневного пребывания.

— Почему вы забираете мои вещи? — спросил он.

— Служба безопасности считает, что ты представляешь серьезную угрозу, Миллиган.

— Но что я сделал? Я сидел спокойно и собирался посмотреть телевизор!

— Ты точно что-то натворил, — язвительно возразил охранник. — И здорово взбесил этим администрацию. Ты находишься под антисуицидальным наблюдением, Миллиган!

В качестве наказания Билли заключили под индивидуальное наблюдение. Администрация появилась только перед обедом. Один из охранников сопроводил их в лечебный кабинет, для встречи с доктором Линднером, доктором Закманом, личным секретарем Пэм Хайд, а также другими влиятельными лицами ДПЗ.

— Мистер Миллиган, вы осознаете, что мы можем привлечь вас к ответственности перед уголовным федеральным судом за данный акт шпионажа?

Он пожал плечами:

— Я пациент, болеющий психическим заболеванием. Что вы можете сделать? Отправить меня в другую клинику?

Билли отлично научился играть в их игру.

— Мы можем сделать вашу жизнь невыносимой. Что вы скажете, если мы отправим вас в Дейтон? Ничто не помешает нам попросить суд провести ваше дело через юрисдикцию исправительной системы и мы сможем начать соответствующую процедуру, Миллиган.

Его раздражали подобные угрозы.

— Минуточку. Я пользуюсь этим компьютером уже целый месяц. Черт возьми, как вы думаете, что я делал все это время? Как вы думаете, какую информацию я мог извлечь из ваших папок? Советую задуматься об этом. Например, вы выкладываете 11,90 доллара некоторым привилегированным поставщикам за поднос с едой… Подумайте о ваших сделках с торговыми фирмами, о суммах, предоставляемых на поставки питания из Дейтона. Не говоря уже о личных файлах ваших служащих…

Сообщая эту компрометирующую информацию, Билли понял, что его собеседники не могут знать, что он сделал с их данными. Он заметил, как они обмениваются тревожными взглядами.

Миллиган узнал эти детали, тщательно изучив один из их счетов. Теперь, убедившись, что его предположения подтвердились, ему нужно было убедить представителей департамента, что он выдал лишь самые невинные примеры из огромного количества информации, которым он якобы обладал, после взлома их системы. Кроме того, Билли Миллиган узнал о завышении цен и незаконности некоторых контрактов. Он дал им понять, что обладает самой конфиденциальной информацией департамента, с помощью которой нанести серьезный ущерб их имиджу не составило бы особого труда: личные дела других пациентов.

— Департамент психического здоровья имеет более девяноста трех тысяч пациентов, чьи личные дела составляют сто сорок миллионов мегабитов в сжатой базе данных, — конечно, он не добрался до личных дел пациентов, но его собеседники не могли знать, что он блефует. — Вы стоите передо мной и пытаетесь научить меня жизни с помощью ваших сотрудников… Но вы скрываете то, что многие охранники и сотрудники департамента имеют уголовное прошлое… Как вы думаете, эта информация может заинтересовать СМИ?

Все молча, смотрели на Билли. Он продолжил:

— Значит так, вы не только замените мою компьютерную технику, но и, как обещали, отправите меня к эксперту по синдрому множественной личности, на психиатрическую экспертизу, за пределами штата. И я хочу, чтобы вы сдержали еще одно из своих обещаний, если меня признают здоровым — то есть не разъединенным и не опасным — вы порекомендуете суду освободить меня.

Он знал, что многие судьи Огайо строго выполняют рекомендации Департамента психического здоровья. Его годовой бюджет, составляющий четыреста сорок миллионов долларов, обеспечивал ему звание крупнейшего департамента в штате. Эти психиатры-бюрократы на самом деле были политиками, противоречить которым рискнул бы мало кто из судей. Они обладали значительной властью, и Билли решил заставить их обратить на него внимание.

Официальные лица решили побеседовать с восставшим хакером без посторонних глаз, поэтому, извинившись, они отправили всех собравшихся по своим рабочим местам. Справившись с этой задачей, они с улыбкой на лице вернулись к Билли.

— Мистер Миллиган, у вас есть минутка?

— Конечно, — ответил он, и кивнул на приставленного к нему надзирателя. — Вы хотите, чтобы моя горилла нас услышала, или мы будем соблюдать медицинскую тайну?

— О! Мы отменили индивидуальное наблюдение, — очевидно, они были готовы вести переговоры. — На нас произвело большое впечатление, что вы способны достичь подобных вещей, не имея специального образования. Очевидно, у вас незаурядные способности к обучению. Мы хотели бы направить эти ресурсы в правильное русло.

— Как, по вашему, я смогу это делать, если вы отправите меня в тюрьму?

— О! Конечно, нет! Мы будем придерживаться изначальной программы: нас попросили продолжать тот путь, которым мы шли до этого. Мы поговорим с Шейлой Портер. Начнем с того, что вызовем сюда специалистов, чтобы узнать их мнение, о вашем случае, затем, как можно скорее, — возможно через неделю — вы сможете отправиться на обследование в Бостон.

Они уже говорили о возможности пройти обследование в другом штате, так ничего и не предприняв, для осуществления этого замысла.

— Это мне подходит, — ответил Билл. — Я никогда не был в Бостоне.

Администрация выполнила свои обещания.

Сначала, психиатр, работающий в институте Морица, навестил Билли 5 января 1988 года. Он записал результаты своей экспертизы медицинской карте пациента:

«Являясь дипломированным психиатром, я могу с достаточной степенью уверенности утверждать, что психическое состояние мистера Миллигана больше не отвечает общепринятым критериям опасности, ни для него самого, ни для других. По моему мнению, больше нет необходимости содержать его в отделении с высоким уровнем безопасности, а также в центре судебной медицины Тимоти Морица.

Также мне показалось, что симптомы психического заболевания, а именно депрессии и/или множественной личности, уже более шести месяцев не проявляются, другими словами, болезнь находится в состоянии ремиссии. Следовательно, по моему мнению, причин оставлять Миллигана в клинике больше нет. Итак, я рекомендую вернуть мистера Миллигана в общество, посредством условно-досрочного освобождения».

Кроме того, Билли встретился с Джорджем Б. Гривсом, директором центра Риджвью по изучению синдрома множественной личности. Гривс, обследовавший его десять лет назад, написал:

«Уильям Стэнли Миллиган — один из самых известных случаев синдрома множественной личности (СМЛ), после „Евы“ (Крис Костнер Сайзмор) и „Сивиллы“…

Я не нашел в его документах никаких оснований, для его принудительной госпитализации. Мне кажется, что помещение его в клинику не является необходимым или предпочтительным условием его лечения…

Очевидно, медицинское обоснование постоянного содержания мистера Миллигана в государственном учреждении с высоким уровнем безопасности заключается в неизбежной и постоянной опасности, которой он может подвергнуть других или самого себя. В его документах и личном деле, а также в ходе беседы с самим Уильямом Миллиганом, я не нашел никакой информации, которая подтвердила бы реальность этой угрозы».

Выводы и оценка данных экспертов делали поездку Миллигана с Шейлой Портер в Бостон вполне реальной.

Прокуратура и служба условно-досрочного освобождения были поражены, узнав, что Билли рекомендуют пройти психиатрическую экспертизу за пределами штата. Оба органа сразу попытались воспрепятствовать осуществлению этой поездки.

Прокурор связался с отделением полиции Беллингхема в штате Вашингтон, чтобы запросить у них информацию по делу об убийстве, в котором Билли был представлен как главный подозреваемый.

Детектив Зибелл ответил ему 25 января 1988 года:

«В ответ на ваш запрос представляем новые данные о расследовании дела об исчезновении Фрэнка Бордена, в сентябре 1986 года. После шестнадцати месяцев тщательного расследования, нашим службам не удалось обнаружить тело мистера Бордена. По моему мнению, мистер Борден умер, став жертвой убийства.

Наш главный подозреваемый в этом деле — Уильям Стэнли Миллиган».

Кроме того, в письме судье Джонсону от 12 февраля 1988 года, Джон Шумейкер лично выразил протест против поездки Билли в Бостон:

«Эта поездка является слишком рискованной и небезопасной, учитывая криминальное прошлое Миллигана, а так же факт, согласно которому, он будет обязан вернуться в тюрьму, как только попадет под юрисдикцию службы УДО. Все это ясно показывает, что этот тип представляет реальную угрозу для общества, ввиду чего поездка в Бостон ни в коем случае не должна состояться.

По этим причинам, служба УДО выступает против любого выезда Миллигана за пределы штата Огайо, равно как и против его нахождения в терапевтической среде, что не позволяет вести за ним постоянное наблюдение. Кроме того, мы предлагаем снова передать Миллигана под нашу юрисдикцию».

Тем не менее, судья Джонсон не последовал рекомендациям Шумейкера, и Шейла Портер вместе со своим пациентом полетела в Бостон.

С 22 по 27 февраля 1988 года Билли находился в больнице Маклин Белмонт, в штате Массачусетс.

После четырех дней индивидуальных бесед, тщательного психологического обследования, неврологических экспертиз и электроэнцефалограмм, доктор Джеймс A. Чу (дипломированный специалист «Американской Организации Психиатрии и Неврологии») записал в своем отчете от 3 марта 1988 года:

На основании результатов обследования я не считаю необходимым госпитализировать мистера Миллигана, основываясь на возможный риск нанесения вреда окружающим или самому себе. Мне кажется, что личности пациента объединились/слились.

Доктор Дэвид Кол умер от сердечного приступа 14 марта 1988 года. Когда Шейла Портер сообщила ему эту новость, Билли произнес всего лишь два слова:

— Я его предупреждал…

Он отказался объяснять смысл этих слов. Шейла, однако, надеялась разгадать их тайное значение. Она уже несколько раз слышала, как он говорил, что все, кто пытались ему помочь, в конечном итоге, пострадали.

Десять дней спустя, апелляционный суд 10 округа штата Огайо отклонил поданную Джимом Кура просьбу об обжаловании судебного решения, принятого судьей Джонсоном о продлении заключения Билли в блоке повышенной безопасности еще на два года. Однако Джонсон сам неожиданно решил пересмотреть вынесенный им же приговор. На основе последних заключений и комментариев психиатров, где утверждалось, что личности Миллигана объединились, и его состояние стабилизировалось, судья разрешил ему жить у своей сестры Кэти, с условием, что он найдет работу. Отныне он должен был быть помещен в общее отделение больницы.

Джонсон дал Билли «условное освобождение» только от его интернирования в психбольницу. Кура объяснил данное решение, как уловку судьи, которая должна была помешать службе УДО арестовать Миллигана. В то же время, Департамент психического здоровья отказался предоставить Шумейкеру отчеты психиатрических экспертиз и другую информацию относительно программы лечения Миллигана. Все дело Билли Миллигана, сказали они, является врачебной тайной.

Шумейкер перешел в контрнаступление. Он процитировал своим подчиненным отрывок из обновленного Уголовного кодекса штата Огайо от 3 мая 1988 года:

— «Все служащие штата, а также местные служащие, обязаны предоставлять любую информацию в отделение надзора за условно-досрочно освобожденными заключенными, по просьбе директора вышеупомянутого отдела, в рамках выполнения своих служебных обязанностей». — После этого Шумейкер продолжил: — Я официально требую, чтобы мне была передана вся информация подобного рода. Также я прошу вас удостовериться, что все люди, имеющие к этому отношение, были проинформированы о том, что Миллиган является отъявленным нарушителем правил «освобождения под честное слово». Передайте им, что вероятный мотив его преступлений был установлен еще несколько лет назад, и он снова будет отправлен в тюрьму для нового слушания, как только он окажется под юрисдикцией УДО.

В тот же день Шумейкер направил начальнику службы УДО служебную записку, с жалобой на позицию, занятую судом штата Огайо: «Я хотел бы, чтобы вы, вместе с бюро генерального прокурора, изучили различные варианты нашего предписания. Предположим, мы просто арестуем Миллигана по выходу из клиники и отправим в исправительное учреждение штата Огайо? Если эта линия действий окажется проблемной, станет ли генеральный прокурор подавать на наше имя ходатайство о неприкосновенности личности, чтобы определить точное распространение юрисдикции суда?»

По всей видимости, оставляя Билли под руководством отделения психического здоровья, Шумейкер намеревался найти слабое место в защите, предложенной судом. Кура понял, что среди множества досье заключенных, получивших условно-досрочное освобождение, дело Билли входило в число тех, которые шеф полиции хранил в ящике своего стола.

Билли нужно было найти работу до того момента, как его выпустят на свободу, поэтому, учитывая этот факт и то, что никто в Коламбусе не хотел предоставлять ему рабочее место, отделение психического здоровья предложило ему временное трудоустройство в качестве программиста, с зарплатой десять долларов в час.

9. Пустая комната

«Условное освобождение» Миллигана на год предполагало ряд других договоренностей, выдвинутых судьей Говардом Джонсоном. Среди них была обязанность связываться с Шейлой Портер как минимум два раза в неделю, и оставаться под наблюдением юго-западного центра психического здоровья, который будет регулярно отправлять в суд отчеты о наблюдаемом прогрессе.

Таким образом, положение Билли изменилось. Вместо того чтобы находиться в непосредственной зависимости от отделения психического здоровья, отныне он был помещен под опеку «Комитета 648», местного органа охраны психического здоровья, занимающегося пациентами центра, интегрированными в общество.

Миллиган освобождался от наблюдения отдела Морица. Теперь Билли будет находиться под наблюдением комиссии работников Центра психического здоровья, занимающейся ре-интеграцией пациентов в общество: поиск жилья, работы, всяческое содействие в повседневной жизни.

Вся сложность, по мнению Шейлы Портер, заключалась в том, что большая часть их клиентов была хроническими шизофрениками или людьми с серьезными психическими расстройствами. Персонал был обучен работать как раз с такими пациентами, применяя стандартные процедуры и методы. Но, по ее словам, случай с Билли был особенным. Она признавалась, что члены комиссии не были подготовлены к работе с ним. Им еще никогда не приходилось иметь дело с такими пациентами как Билли Миллиган.

Сотрудники «Комитета 648» поехали вместе с Билли искать квартиру. Они решили начать с наиболее заселенных районов, где арендные ставки были доступными, и не требовалось заранее информировать людей, которым хотелось знать имя нового соседа. Комитет забрал его от Кэти, и они начали ездить по квартирам, помогая Билли заполнить формы заявок. Но везде исход был одинаковым: как только он называл свое имя, двери захлопывались прямо перед его носом.

Эти переживания, по предположению Портер, спровоцировали у Билли появление двух негативных тенденций: чувство отчужденности и нарциссизм. Он начал недовольно высказываться в адрес комиссии, считая, что «Комитету 648» следовало лучше организовать работу, чтобы избежать подобных ситуаций. Как бы он ни был прав или неправ, но с методикой комиссии необходимо было считаться.

«Комитет 648» желал любой ценой донести это до Билли. Они ждали от Шейлы Портер, что она заставит его играть по их правилам, тогда как Билли просил ее подогнать учреждение под его потребности.

Она отлично знала, как отреагирует Билли на подобное положение дел. Шейла догадывалась, что в данном случае, Миллиган, скорее всего, прибегнет к своей обычной стратегии «разделяй и властвуй».

Она вызвала Филиппа Касса, местного директора «Комитета 648»:

— Единственное, на что я никогда не пойду — это просить Билли притворяться, что он следует правилам, — сказала Шейла. — Это не сработает. И дело даже не в лечении. Он попадет в ту же ситуацию, которую пережил ранее. Все рухнет, он вновь начнет борьбу и, в конечном счете, Билли закончит тем, что его вернут в больницу и в проигрыше будет как он, так и мы.

— А чего ты ждала? — раздраженно воскликнул Касс, пожав плечами.

— Я хочу быть единственным человеком, занимающимся его делом. Я рассчитываю отучить Билли от метода «разделяй и властвуй». Мне кажется, его нужно лишить собеседников, которых он мог бы настраивать друг против друга. Поэтому я хочу, чтобы им занимался один человек, и только один.

Касс сказал, что подумает над ее предложением.

Спустя несколько дней он перезвонил ей:

— Я много думал на счет нашего разговора о Билли. И должен признать, Шейла, вы правы. Зачем снова изобретать велосипед? Я изучил личное дело Миллигана и увидел, что все идет по одному и тому же сценарию. По какой-то причине, когда система находится в состоянии конфронтации с Билли, она сама кусает себя за хвост и впутывается во внутренний конфликт… Но в результате больше всего страдает Билли, так как весь прогресс, достигнутый благодаря лечению, идет псу под хвост. Единственный способ избежать подобного развития событий — следовать плану, предложенному вами, Шейла. Но вы ведь понимаете, что к вашим обязанностям терапевта добавятся еще кое-какие. Вам, ко всему прочему, придется стать тем человеком, который будет взаимодействовать с судом.

Шейла Портер приступила к работе, взяв на себя новую обязанность. Теперь всякий раз, когда Билли необходимо было покинуть пределы штата, она лично должна была поставить в известность суд.

Новый план, согласно которому лечением Билли занимался только один человек, быстро принес свои плоды. Состояние Миллигана поразительным образом начало улучшаться.

В течение следующих шести месяцев Билли работал в Департаменте психического здоровья Огайо оператором ЭВМ. Шейла Портер, наконец, нашла ему квартиру. Билли нравилась эта работа. По вечерам и выходным, он отдыхал и занимался рисованием.

20 января 1989 года Гэри Швейкарт позвонил Билли и сообщил, что Верховный суд Огайо единогласно постановил, что его конституционные права были действительно нарушены четыре года назад, когда помощник шерифа Аллен тайно записал их телефонный разговор, когда он находился в тюрьме за инцидент с сараем.

— По крайней мере, Шумейкер не сможет использовать эту инсценировку перестрелки, чтобы отправить меня в тюрьму, — обрадовался Билли, узнав эту радостную новость. — Вы уже второй раз спасаете мою шкуру, мистер Швейкарт.

— Это было бы так, если бы ты был обычным гражданином, — ответил Гэри. — Но в нашем случае получается, что суд одно дарит, а другое забирает. Да, они признали нарушение твоих конституционных прав и заявили, что практика записи разговора между адвокатом и клиентом придается «всеобщему осуждению». Но при этом, они поддерживают выдвинутые против тебя обвинения. Суд отправляет твое дело в Афины, где новый судья определит, была ли запись сделана специально для того, чтобы получить конфиденциальную информацию, и позволила ли она обвинению что-либо узнать о нашей стратегии защиты во время судебного процесса.

— Тогда служба УДО снова отправит меня в тюрьму, — расстроился Миллиган.

— Билли, я обещаю, что ты не сядешь в тюрьму, — Гэри попытался подбодрить его, чтобы тот не опускал руки раньше времени.

— Не давай обещаний, которые ты не сможешь сдержать, Гэри. Я очень уважаю тебя и благодарен за все, но не стоит давать такие обещания — отвечал Миллиган — У меня всегда было чувство, будто кто-то всерьез взялся погубить меня. Кто-то намного сильнее и меня, и тебя.

Гэри не стал комментировать последние слова Билли и просто задал ему вопрос:

— Я когда-нибудь бросал тебя, Билли?

— Нет, но…

— Вот и отлично. Тогда постарайся успокоиться и прислушаться к моим словам. Не паникуй из-за этой истории. И самое важное — что бы ты ни натворил, ни в коем случае не сбегай. Иначе ты подставишь и себя, и меня.

Как Шейла Портер, так и Билли Миллиган с каждым новым днем ощущали, как нарастает всеобщее давление. Его восьмимесячный контракт с Департаментом психического здоровья заканчивался в марте, и порядок «условного освобождения» требовал его возвращения в психиатрическую клинику штата Огайо, в случае отсутствия у Миллигана рабочего места. Как назло, на тот момент у Билли не было никаких идей по поводу дальнейшего места работы. Портер установила контакты с руководителями различных обществ, которые, казалось, готовы были взять его, но персонал систематически отказывался с ним работать, как только узнавал, кто он такой.

Ситуация была безвыходная, даже безнадежная. Желая с кем-нибудь проконсультироваться, Шейла позвонила старому другу Джерри Остину, бывшему социальному работнику из Нью-Йорка, который теперь работал в области политтехнологии. Некоторое время Остин руководил выборной компанией Джесса Джексона во время президентских выборов.

— Джерри, помоги мне найти верное решение. Ты привык «продавать» политических деятелей. Помоги мне «продать» Билли Миллигана, — обратилась к старому другу доктор Портер.

— Давай обо всем по порядку, Шейла. Расскажи мне все в подробностях, — ответил ей Джерри Остин, готовый помочь своей приятельнице.

Тогда Шейла рассказала ему о ситуации на рынке труда и реакции потенциальных работодателей и коллег Билли, о трудностях, которые она встретила во взаимоотношениях со штатом, об угрозах, которые представляли Шумейкер и служба условно-досрочного освобождения…

Закончив свой рассказ, девушка, с надеждой в голосе вновь обратилась к своему собеседнику с вопросами:

— Что ты об этом думаешь, Джерри? Может, мы не с того начинаем? Или нам стоит выбрать другой подход в нашем деле?

— Не волнуйся, Шейла, думаю можно будет что-нибудь придумать с твоим Миллиганом. Отправь его ко мне, я поговорю с ним, — ответил Остин.

Чуть позднее Шейла Портер рассказала Билли о своем разговоре с Джерри Остином и объяснила ему, что он специалист по производству рекламных роликов для кандидатов, участвующих в выборах, встреча с которым может быть очень полезна для него.

— Джерри поработает над твоим имиджем, Билли. Нам важно, чтобы люди воспринимали тебя как обычного молодого среднестатистического американца.

Услышав историю Миллигана, Остин поддержал его, а просмотрев его рисунки, посоветовал ему продолжить рисовать. Он принял меры, чтобы Билли смог переехать в городскую квартиру с гаражом, которую он сможет превратить в ателье художника. Более того, Джерри дал ему новую работу. Остин объяснил Билли, что из-за организации политических кампаний, он нажил себе много врагов и для него крайне важна информационная безопасность. Таким образом, Билли стал консультантом Джерри Остина в области информационной безопасности. Суть работы Миллигана заключалась в обеспечении для Остина и его товарищей в Коламбусе информационного поля, свободного от слежки и прослушивания. В идеале, результат его работы должен был препятствовать проникновению чужих глаз и ушей в информационную сеть Остина.

Впечатленный той степенью доверия, которую оказал ему Джерри, а также его щедрой помощью, Билли установил новейшее и наиболее совершенное по техническим параметрам оборудование, приобретенное его новым работодателем. В Миллигане проснулись прежнее старание и заинтересованность в деле. Он с завидным рвением бросился изучать устройства защиты информационной системы Остина, осуществляющие неусыпный контроль над его квартирой.

Тем временем, Джерри Остин показал картины Билли экспертам в области искусства, и они подтвердили, что у молодого человека действительно есть талант. Остин стал его покровителем и осенью решил организовать выставку работ Миллигана. Билли, у которого вновь появилась мотивация, начал творить с большей, чем когда-либо, страстью порождая на своих полотнах сюрреалистические образы.

В дальнейшем Билли Миллиган нарисовал ряд интересных картин для предстоящей осенней выставки в галерее искусств.

В их числе было изображение на холсте размером в метр двадцать на метр пятьдесят, выполненное акриловыми и масляными красками. На картине подросток, потерявший сознание, лежит на бетонном полу, свернувшись калачиком, совсем близко к электрокабелям, здорово смахивающим на те, что используют во время шоковой терапии. На заднем плане было исполнено граффити на кирпичной стене, восклицавшее: «Дали жив!».

На другой картине в метр восемьдесят на метр двадцать, был изображен гладиатор цвета стали. Его лицо скрыто под маской из яичной скорлупы, из-под которой можно разглядеть лишь голубые глаза. Закованный в золотые кандалы, гладиатор взмахивает кистью художника. Потоки желтого, пурпурно-красного и синего бьют ключом из гигантских тюбиков краски, парящих в небе.

На еще одном холсте Билли изобразил мрачную даму невероятной красоты. Ее образ с черными, как вороново крыло, волосами, проглядывает из глубины газонов и зелени кустарников. Передний план заполнен лестницами и тайными проходами, которые находятся под охраной тряпичной куклы, распятой наподобие огородного пугала. На картине так же присутствовали треснувшее яйцо, ваза, в которой погибал цветок и некое подобие глазного яблока, поверхность которого была испещрена прожилками угрюмо парящего вокруг привидения.

Общее количество творений Билли составило девятнадцать сюрреалистических картин. Все они были полны силуэтами в капюшонах, тенями, пристально смотрящими на зрителя, и тряпичными куклами, сшитыми из разных кусков ткани, распятыми или покрытыми кровью.

Директор галереи, Бренда Круз, решила назвать выставку Миллигана следующим образом: «Билли — крик изнутри». Она назначила открытие выставки в Коламбусе на пятницу, 27 октября 1989. Показ картин должен был продлиться до 15 декабря.

За три недели до открытия выставки Гэри Швейкарт сообщил Билли, что он вызван в афинский суд на заседание, которое пройдет пятнадцатого октября, по делу стрельбы в сарае. На тот момент этому делу было уже четыре года.

В день слушания Билли сказал Гэри, что его подставили. Миллиган был уверен, если судья признает его виновным даже в незначительном нарушении, Шумейкер восторжествует. И уж тогда-то он изо всех сил постарается, чтобы его, Билли, посадили за решетку еще лет на тридцать.

— Я не позволю Шумейкеру отправить тебя в тюрьму, — заверил его Гэри.

— Даже не знаю, Гэри. Я уже полностью разочаровался системе нашего государства.

Адвокат положил свои огромные руки на плечи Билли:

— Твои враги оказались в тупике, Билли, — сказал Швейкарт, хитро улыбнувшись.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Потом все объясню.

По прибытии в зал суда округа Афины, Гэри в частном порядке поговорил с адвокатами противоположной стороны.

Швайкарту и Билли Миллигану предложили сделку. С 1985 года случилось многое, и обстоятельства изменились в пользу обвиняемого. Один из основных свидетелей был осужден за преступление, другой — за два преступления, третий свидетель потерял всякое доверие, путаясь в нескольких противоречивых версиях перестрелки, а четвертый умер.

Так как человек, совершивший выстрел уже заплатил за ремонт жилого фургона и вышел на свободу всего через тридцать дней заключения под стражу, то преступление, в котором обвинялся Миллиган, превратилось в мелкое, притом почти без доказательств.

Судья, седоволосый мужчина благородного вида, предложил сделку. Он отменит один из пунктов обвинения из-за отсутствия доказательств и объединит другие, чтобы оставить только два. Если Билли согласится на «не желаю оспаривать» решение суда (понести наказание без признания своей виновности) и откажется от своей жалобы против шерифа Аллена и штата Огайо, его приговорят к одному году тюрьмы. Сделка была довольно привлекательной ввиду того, что приговор сочли бы уже исполненным за время его нахождения в центре Морица.

Билли был ошеломлен и разгневан таким предложением:

— Я невиновен и хочу доказать это в суде, Гэри!

— Послушай, нам предлагают очень выгодную сделку, советую принять предложение, — попытался убедить его Швейкарт.

— Но мы можем выиграть! — возмутился Билли, с недоверием глядя на своего адвоката. — Это на тебя не похоже, Гэри. Зачем ты это делаешь?

С усталым видом Швейкарт ответил своему подзащитному:

— Моя мать учила меня не играть с огнем. Ты никогда не знаешь заранее, что может произойти в суде. Благодаря этой сделке у тебя, по крайней мере, будет уверенность, что ты не попадешь в тюрьму.

— Не могу поверить, что ты просишь меня торговаться с ними, — недоумевая покачал головой Миллиган. — Дай мне время, я спрошу у Остина, что он думает по этому поводу.

Но Билли не удалось связаться с Джери Остином по телефону. Он отправился к Гэри и, вновь с удивлением взглянул на него:

— Ты просишь меня признать себя виновным в поступках, которые я не совершал. После того, что было… После всего, что меня заставили испытать, — Билли сделал паузу, пытаясь совладать с собой. — Я не могу поверить, что ты просишь меня признать себя побежденным!

— Я тебя понимаю, и прекрасно знаю, через что тебе пришлось пройти, Билли, — голос Гэри был усталым, как будто он изо всех сил старался не рухнуть без сил. — Но уверяю тебя, при нынешних обстоятельствах выгоднее всего будет, если мы примем предложение судьи, Билли.

— Я не узнаю тебя, Гэри, — продолжал сокрушаться Билли.

Некоторое время Миллиган молчал. Затем он опустил глаза и сказал:

— В газетах снова будут писать, что я был виновен.

— Пойми же ты, сейчас не время заботиться о своей репутации в штате Огайо. Единственное, что нужно брать в расчет, это то, что ты не попадешь в тюрьму. Мы не можем рисковать: суд присяжных все еще может запросто приговорить тебя.

Билли сокрушенно пожал плечами и, наконец, согласился со своим адвокатом:

— Наверное, ты прав…

Пройдя в зал заседаний, Гэри объявил судье, что обе стороны пришли к взаимному соглашению. Согласно сделке, судья приговорил Билли Миллигана к одному году тюрьмы, но сразу же отменил это судебное решение, ввиду нахождения подсудимого в отделении Морица.

Во время небольшой вечеринки, Гэри Швейкарт пожаловался на сильную головную боль и ретировался.

3 октября 1989 году на первой странице Коламбус Диспэч можно было прочитать: «Миллиган виновен по двум статьям обвинения». Газета, издаваемая университетом Огайо, Пост анонсировала: «Миллиган признан виновным, но избежит тюрьмы».

Спустя две недели Коламбус Диспэч опубликовала статью Майка Хардена о выставке Миллигана, которая вот-вот должна была открыться:

САМОПРОВОЗГЛАШЕННЫЙ ХУДОЖНИК, КОТОРЫЙ СКОРЕЕ СОБЕРЕТ БОЛЬШЕ ДЕНЕГ, ЧЕМ ХВАЛЕБНЫХ ОТЗЫВОВ

[…]наконец-то Билли Миллиган выставляет свои работы напоказ. […] Круз, владелица галереи, не нуждающаяся ни в деньгах, ни в проблемах, которые могут принести ей семь недель этой выставки, согласилась предоставить Миллигану для картин свою площадку.

— Я хотела дать ему шанс… В худшем случае, работы Билли — просто нагромождение примитивных символов, понятных ему одному, в лучшем — он продемонстрирует определенный потенциал, — так оправдала свое решение владелица галереи.

Было гораздо легче найти трех охранников, которые будут отвечать за безопасность, чем найти ассоциацию, готовую согласиться на еще не обозначенный процент от выручки, который Миллиган собирался выделить на благотворительность. Некоторые считают, что настойчивое желание Миллигана пожертвовать часть средств, вырученных от выставки — искренняя демонстрация раскаяния и солидарности. Другие интерпретируют это как новую пиар-компанию одного из самых хитроумных болтунов, когда-либо ходивших по улицам Коламбуса.

Вернисаж выставки под названием «Билли — крик изнутри» состоялся в пятницу 27 октября 1989 года в галерее Бренды Круз.

На страницах «Зрительное искусство» издания Коламбус Элайв от 9 ноября, Лиз Яшон отчиталась о выставке и рассказала о жизненном пути художника:

Билли Миллиган попал в центр медийной и политической бури, в одном только Диспэч появившись двести девяносто семь раз между 1978 и 1979 гг. За последнее десятилетие Миллиган стал жертвой оппортунизма политиков, различных манипуляций средств массовой информации, остервенения социальных институтов и жестокости общественности, жаждущей мести. — Ко всему прочему, журналистка процитировала следующее откровение Миллигана: — «Когда-то мне казалось, что я нахожусь в комнате полной друзьями, но, к моему великому огорчению, что-то пошло не так. Трагическая часть моей жизни прошла, но сейчас, я с грустью осознаю, что комната, полная друзей, пуста».

На следующей неделе Билли узнал, что Рэнди Дана арендовал частный самолет, чтобы отправить Швейкарта в больницу Джона Хопкинса. Там специалисты подтвердили диагноз докторов из Огайо, который адвокат держал втайне. У Гэри Швейкарта был обнаружен рак. Ему оставалось жить не больше трех месяцев.

10. Канадский скелет

Вечером 7 марта 1990 года, через два месяца после смерти Гэри Швейкарта, ведущий передачи Коламбус Ньюсвотч 4 Даг Адаир объявил, что канадская конная полиция обнаружила скелет человека, погребенного под несколькими десятками сантиметров снега на лыжном курорте Вистлер в Британской Колумбии, к северу от границы с США. Детективы Беллингхема решили, что речь идет о трупе Фрэнка Бордена.

— Чтобы узнать, замешан ли как-то Билли Миллиган в исчезновении человека в Беллингхеме, штат Вашингтон, полиция попросила нас помочь. Поэтому Ньюсвоч 4 вышлет ей свои видеозаписи картин, которые этой осенью Миллиган показал на выставке в Коламбусе, — вещал Даг Адаир.

Ведущий с седыми волосами, торчащими во все стороны, добавил подозрительным тоном:

— Писал ли Миллиган пейзажи в том регионе, где был убит Борден? К слову, последний, с кем видели жертву, был именно Билли Миллиган… Канадская полиция производит осмотр скелета. Тем не менее, они уточнили, что к моменту выдвижения обвинения в убийстве, может пройти год.

Билли непринужденно ответил на демонстративную обеспокоенность Писателя фактом обнаружения трупа:

— Мы с тобой уже разговаривали об этом периоде моей жизни. Я уже говорил тебе, что Фрэнк Борден жив.

— Ты сказал, что он был жив, когда ты видел его в последний раз, в 1986 году. За это время его могли убить. У полицейских есть скелет, который может оказаться скелетом Бордена, и на данный момент ты являешься их главным подозреваемым.

— Да, ты прав. Но это не скелет Бордена.

— Давай разберемся: ты сказал, что отвез его в Канаду, и спустя две недели перевел его обратно через границу, когда он отправился на поиски оружия. Позднее, ты видел, как он поднимался на борт корабля. Но оттуда он уже не спускался. Скажи мне, это точно был последний раз, когда ты его видел?

— Точно. И когда канадские полицейские сравнят слепки зубов своего скелета со слепками Бордена, они поймут, что это не он. Так что кончай беспокоиться.

Вечером следующего дня, канадская полиция объявила о таинственной пропаже слепков зубов Бордена. Без этих слепков PMRC заявила, что у них нет другого выхода, кроме как провести тест на ДНК, результаты которого станут известны через несколько месяцев.

Билли побледнел:

— Это плохая новость, — задумчиво произнес он.

— Почему? — спросил Писатель.

— Тест на ДНК можно запросто подделать. Они могли получить образцы волос с расчески в квартире Бордена. Тогда полиция может заявить, что ДНК волос и скелета совпали и тем самым добиться моего ареста. Блин, Фрэнк, какой же ты сукин сын!

— Нельзя так говорить о покойниках, Билли.

— Говорю тебе, он не покойник, и кости эти — не его, — раздраженно ответил Миллиган. — Черт возьми, я поверить не могу, что они разворотили дело четырехлетней давности и так преуспели в Британской Колумбии! Мне придется принять меры.

— Что ты хочешь сделать? — поинтересовался Писатель немного обеспокоенно.

— У меня есть два выхода, — задумчиво сказал Билли тихим голосом. — Через кого тебе знать не обязательно, но я держу связь с Фрэнком. В моих силах либо дать полиции понять, что Борден вскоре должен связаться со мной, либо рассказать все прессе. Нельзя допустить, чтобы тест на ДНК проводило правительство США или ФБР. Иначе, я уверен, они не пожалеют сил для того, чтобы идентифицируемый скелет оказался скелетом Бордена.

Через неделю Писатель отправился домой к Миллигану для проведения еженедельной беседы. Видно было, что Билли не спит уже несколько дней. Но, несмотря на это, он зевал и улыбался.

— Как я тебе и говорил, не стоит волноваться: Борден жив!

Писатель включил магнитофон и уселся на стул:

— Отличная новость, Билли. Расскажи мне обо всем. Я внимательно слушаю.

Билли встал и начал рассказывать, расхаживая по комнате:

— В субботу в час дня звонит телефон. Я снимаю трубку и слышу: «Салют, мудак». Естественно я удивился и спросил, кто звонит. Какой-то парень на другом конце провода говорит мне: «Это дебил». Я сразу же понял, что это Борден потому, что только мы с ним называли так друг друга: я был «мудак», а он «дебил». Потом он сказал: «Я слышал, что ты хочешь меня видеть?». Не сдерживая волнения, я ответил: «Где ты, черт бы тебя побрал!» Фрэнк назвал мне город, в котором он находится, назначил встречу и объяснил, как его найти, затем попрощался со мной: «Увидимся завтра».

— И о чем ты думал в тот момент? — спросил Писатель.

— Я был взбешен. Я хотел знать, где он. Ему следовало хотя бы прислать мне свою фотографию с недавним выпуском газеты, чтобы доказать, что он жив. Но все оказалась намного сложнее, чем я думал. Фрэнк сказал мне, что я ни в коем случае не должен кому-либо рассказывать то, что я знаю о нем. Он объяснил, что дело не только в большом риске попасть за решетку. Если о нем узнают, он может получить пулю в лоб.

Видно было, что Миллиган нервничает, вспоминая свой разговор, с Фрэнком Борденом. Немного помолчав, он продолжил:

— Я стал настаивать, и спросил, знает ли он, что меня обвиняют в убийстве и от него зависит очень многое? Знаешь, что ответил Фрэнк? Он сказал, что не в курсе, попрощался и попросту положил трубку…

Писатель был ошеломлен и сильно обеспокоен:

— Билли, только не говори мне, что ты выезжал из города, не спросив разрешения у судьи Джонсона.

Миллиган пожал плечами:

— У меня не было времени, Дэниел. Это была суббота. Мне нужно было двенадцать часов, чтобы туда добраться. Я приехал на парковку торгового центра в половину восьмого утра в воскресенье и ждал еще почти час. Вскоре я заметил серый с металлическим блеском автомобиль марки Транс-Ам, поворачивающий на парковку. Я сразу сказал себе, что это должно быть Борден. Я знал, что ему понадобится некоторое время, чтобы меня узнать, так как я здорово изменился с тех пор, как мы виделись последний раз. Поэтому мне пришлось выйти из фургона и сесть на багажник автомобиля, чтобы быть на виду.

Он притормозил в шаге от меня, опустил стекло и сказал, чтобы я ехал за ним. Сев в машину, я завел двигатель и последовал за ним. Приблизительно через двадцать пять минут, Борден остановился рядом с ресторанчиком у дороги. Точного названия сейчас и не вспомнить… Кажется, это был «Шонис»… Или «Элби», что-то в этом роде. Мы зашли внутрь, сели и начали разговаривать.

— Расскажи, о чем вы говорили, — продолжил расспрашивать Писатель Билли.

— Ну, я был, мягко говоря, зол на Фрэнка, потому что во время нашей последней встречи я жутко перепугался за него, когда тот поднялся на борт корабля и пропал, — продолжал возбужденно рассказывать о своей встрече Билли. — Но он объяснил мне, что произошло, где он был и почему пропадал.

— Расскажи мне обо всем. Что произошло? — попросил его Писатель.

— Он сказал, что поднялся на этот корабль, чтобы забрать семь килограммов колумбийского «Белого Китая». Предполагалось, что он доставит его другому типу, какому-то ослу, который должен был провезти товар через север Юты, на другой конец страны, чтобы тем самым замести следы в провинции.

— Что такое «Белый Китай»? — поинтересовался Писатель.

— Это синтетический опиумный препарат, используемый как болеутоляющее. Но фишка в том, что его можно продавать как героин. Только «Белый Китай» обязательно надо разбавлять перед продажей в розницу, иначе он может убить.

— Ага, понятно. А Фрэнк? Он должен был заключить сделку на этом корабле?

— Да, сделка должна была быть заключена именно там. Но как только он поднялся на борт, его по лестнице через другой борт провели на рядом стоящее судно, чтобы произвести обмен. Там, на корабле, кто-то внезапно открыл огонь, и они настояли, чтобы Борден ушел другим путем.

— Билли, — сказал Писатель, пытливо смотря на своего собеседника. — А не выдумываешь ли ты всю эту историю?

— Я клянусь тебе, что это правда! — воскликнул Миллиган. — Я хотел узнать, что произошло. Мне необходимо было знать правду.

Писатель немного помолчал и, спустя несколько секунд раздумий, попросил Билли продолжить свой рассказ.

— Фрэнк сказал мне, что эти люди отвезли его в Блейн, еще севернее по побережью, и… — Билли осекся и покачал головой. — Нет, это бессмысленно. Ты все равно не поверишь. Если честно, я и сам-то не знаю верить Бордену или нет. Просто, все, что он рассказал, немного смахивает на безумие.

— Не страшно, просто повтори, что он тебе рассказал.

— Фрэнк объяснил мне, что когда уезжал из Канады, то и понятия не имел, что полиция Беллингхема обвинила меня в его убийстве. Он уехал в Гонолулу, на свою бывшую военную базу, потом в Баху. Провел какое-то время в Мексике, после чего перебрался в Санта-Фе, где и жил, пока не закончились почти все его деньги. Тогда он решил снова вернуться к информационному пиратству. У него появилась навязчивая мысль проникнуть в сети Лас-Вегаса, ибо, как он сказал мне: «Именно там находятся бабки». Борден начал собирать информацию, неделя за неделей. По его словам, он уже записал около 300–400 дискет.

— Ого, это, наверняка, отняло много времени. Он искал наобум?

— Деятельность хакера похожа на деятельность художника или любителя паззлов. Когда последний кусочек встает на место, информация, которую ты накопил, становится бесценной, поскольку она может быть использована в очень разных целях.

— А какую именно информацию он искал, Билли? — поинтересовался Писатель.

— Номера банковских счетов.

— Это были счета конкретных людей?

— По его словам, нет. Он не знал, чьи банковские номера попадали в его руки, — ответил Билли. — Да и ему было все равно. На тот момент он не ассоциировал Лас-Вегас с организованной преступностью. Фрэнк думал, что все это байки, фантазии голливудских режиссеров. Так что он продолжил копаться в базах данных различных казино, бюро лицензий, игорных комиссий и во всем, что могло иметь отношение к государству. Таким образом, он определил, кто был самым богатым человеком в городе, у какого игорного дома была лицензия, у какого нет… Он заинтересовался также личными досье, списками телефонных номеров — одним словом, любой информацией, которая могла принести какую-то пользу.

— Поразительно! — удивился Писатель. — У них что не было никакой системной защиты?

— Некоторые серверы в этом не нуждаются, поскольку содержащаяся на них информация является настолько доступной, что может считаться открытой, — принялся объяснять Билли. — Но есть люди, которые беспокоятся за сохранность своих данных и очень трепетно относятся к своей информационной безопасности. Фрэнк не осознавал, что у некоторых может стоять довольно сложная система защиты, к примеру, цифровой дозвон, определяющий номер звонящего. На этом он и попался: за ним приходили и, как сказал Фрэнк, ему страшно повезло, что его не было дома.

Миллиган понимал, что все, что он рассказывает, сильно смахивает на сюжет какого-нибудь блокбастера. Но раз уж Писатель просил его пересказать историю Фрэнка, несмотря на всю ее фантастичность, Билли продолжил:

— Когда Борден понял, что украденная им информация принадлежит большим шишкам из мира организованной преступности, Фрэнк решил сбежать, чтобы спасти свою шкуру. Ему нужны были новые персональные данные, но времени, чтобы сфабриковать их самому, не было. Он позвонил в Департамент юстиции, не называя себя, и предложил им сделку. Фрэнк понял, что располагает особо важной информацией и может позволить себе торговаться с представителями государства. В обмен на дискеты он потребовал новое имя и свободу. Департамент попросил прислать им две-три дискеты и перезвонить через несколько дней. Борден согласился. Когда он снова с ними связался, агент на другом конце провода произнес: «Хорошо, мы заинтересованы в сотрудничестве с вами».

Представители Департамента юстиции объяснили ему, что благодаря той информации, которую он предоставил им, нескольким членам преступной группировки будет вынесено обвинение в Нью-Йорке. Хоть я и называю его «дебил», Фрэнк вовсе не дурак: он настоял на том, чтобы ему обеспечили защиту, на случай если этим типам удастся избежать правосудия. Именно по этой причине его родные и полиция Беллингхема не были поставлены в известность. Люди, контактировавшие с Фрэнком, помогли ему попасть в программу по защите свидетелей. Когда я рассказал ему, что полиция хотела повесить на меня канадский скелет, он пообещал, что поговорит с этими людьми и попросит их заняться моим вопросом.

— Знаешь Билли, какой-то неправдоподобной получается эта история, — заметил Писатель. — А как же слепки зубов?

У Билли Миллигана не было ответа на этот вопрос, да и с Писателем он, как уже говорил ранее, был согласен: как-то слишком все закручено. Некоторое время Билли обдумывал рассказанное, уставившись в пол, затем снова заговорил:

— Фрэнк сказал мне: «Болван, я не позволю им обвинить тебя в убийстве», — продолжал Билли, так и оставив вопрос Писателя без ответа. — А я бросил ему: «Честно говоря, я бы придушил тебя прямо здесь, Фрэнк… но я слишком рад тебя видеть, чтобы сделать это». Он улыбнулся и сказал, что тоже очень рад нашей встрече. Затем добавил, немного помявшись: «Послушай, чувак… Мне жаль, что я доставил тебе столько неприятностей. Но на кону моя жизнь, старик». Понятно, что мне нужны гарантии, потому что у меня нет никакого желания выступать на суде в роли убийцы, тем более сейчас, когда я знаю, что этот негодяй жив. Я объяснил ему все это, на что он пообещал защитить меня в случае чего: «Если хоть раз тебя привлекут в качестве обвиняемого, не сомневаюсь, что телевидение и газеты расскажут об этом. Тогда я использую все мои связи, чтобы тебя оправдали. Я не позволю им обвинить тебя в убийстве, которое ты не совершал. Я у тебя в долгу, старик, ты ничего не рассказал обо мне, хотя мог. Не беспокойся, я тебя прикрою». Он положил руку мне на плечо и ободряюще улыбнулся. На этом мы и разошлись. Не знаю, что и думать…

Билли, наконец, закончил свой рассказ о встрече с Фрэнком Борденом.

Писатель пошел на кухню, чтобы выпить стакан воды, и увидел на кухонном столе городскую газету, утренний выпуск. Там было интервью с Билли, где он утверждал, что встречался с Борденом более чем за пятьсот километров от города. Пробежавшись глазами по газете, он вернулся в комнату, где Билли уже вовсю храпел на диване.

Писатель вернулся домой со смешанными чувствами и мыслями: он одновременно был и смущен, и расстроен. Рассказ Билли об этой странной беседе вызвал у него недоверие. Эта история казалась весьма своевременной: она как будто была написана по заказу.

На следующий день в теленовостях Даг Адаир сообщил последние детали дела «канадского скелета»:

— […] и если окажется, что скелет все-таки принадлежит Бордену, — сказал ведущий. — Канадская полиция, прежде чем огласить результаты экспертизы, отправится в Коламбус, чтобы поговорить с Билли Миллиганом. Прошлой ночью мы сообщали вам, что слепки зубов Бордена, неожиданно обнаруженные в Северной Каролине, были отправлены на Западный берег. Власти намерены поскорее разобраться с этой историей. Напоминаем, что Билли Миллиган — главный подозреваемый в деле исчезновения и возможно убийства Фрэнка Бордена в 1986 году […]

Афин Ньюс опубликовала телефонное интервью сыщика из Беллингхема, который с уверенностью заявил: если слепки зубов Бордена совпадут со слепками зубов скелета, Билли Миллигана обвинят в убийстве:

— В настоящее время ведется дело по исчезновению человека, — говорил сыщик. — Но если наши подозрения насчет принадлежности скелета Бордену подтвердятся, то дело будет переклассифицировано в убийство.

Через некоторое время Коламбус Ньюсвотч сообщила, что Даг Адаир отправился в Британскую Колумбию, чтобы провести экспертизу по слепкам зубов Бордена.

Спустя неделю, посреди ночи, телеграмма прервала напряженное ожидание. Сообщение было следующего содержания:

— […] скелет, обнаруженный в Канаде, не является скелетом пропавшего человека, которого последний раз видели четыре года назад в обществе Билли Миллигана. Из чего следует, что никаких доказательств, что Борден убит, нет.

Таким образом, расследование убийства, в котором обвиняли Миллигана, было остановлено.

Билли пытался найти след Фрэнка Бордена по номеру социального обеспечения (страхования), а также по номеру, по которому они связывались перед его исчезновением. Но поиск на компьютере показал, что номер социального обеспечения Фрэнка Бордена был стерт. Любая связь с его прошлым была уничтожена; его прежняя личность больше не существовала. Теперь он стал кем-то другим.

Билли знал, что это значит, и испытывал чувство жалости к Фрэнку Бордену — каким бы ни было его новое имя, и где бы он ни находился.

11. Пропавший документ

Во время беседы с Джимом Кура 7 мая 1990 года, судья Говард Джонсон напомнил, что в скором времени Миллиган должен пройти комиссию. Отчеты психиатров подтверждали, что его состояние стабилизировалось, и он более не представляет угрозы ни для самого себя, ни для других.

— Пришло время освободить Билли, — объявил Джонсон.

На этот раз Кура отказался.

Теперь он смотрел на Говарда Джонсона, как на единственную преграду, отделяющую Билли от службы УДО.

Перед своей смертью Гэри Швейкарт находился в хосписе со своей семьей и друзьями. Когда пришло время прощаться, он подозвал к себе Джима Кура и Рэнди Дана. Они молча подошли к нему, и Гэри сказал:

— Поклянитесь мне, что вы позаботитесь о Билли. Я хочу, чтобы вы присмотрели за ним как следует.

Адвокаты пообещали, что доведут дело Миллигана до конца и не оставят его в беде.

Джим Кура теперь стоял перед трудной задачей: чтобы остаться верным своей клятве, он должен был противостоять Шумейкеру, который просто горел желанием посадить Билли за решетку. В течение некоторого времени адвокат Миллигана ограничивался тем, что умышленно затягивал время. И действительно в законе штата Огайо было оговорено, что время условно-досрочного освобождения засчитывалось, как время, проведенное в тюрьме. Даже учитывая пять с половиной месяцев побега Билли, (хотя принцип вычитания этого времени казался спорным, с юридической точки зрения), Кура подсчитал, что срок максимального приговора должен Билли вот-вот закончиться.

Шейла Портер связалась с некоторыми высокопоставленными лицами из службы УДО, которые согласились письменно подтвердить, что Билли действительно был условно освобожден.

Вооружившись этим письменным подтверждением, Кура попросил судью Джонсона зафиксировать август 1990 года как дату, когда Билли последний раз проходил комиссию. Таким образом, эта дата не входила в тот временной промежуток, за который Шумейкер мог бы арестовать Миллигана и отправить его в тюрьму из-за нарушений его условий УДО.

Однако Кура не знал, что в то время Шумейкер не разделял точку зрения своего шефа. По его мнению, после того как Билли оправдали по причине психической болезни, он находился вне досягаемости службы УДО. Поэтому время, проведенное Миллиганом на свободе благодаря условно-досрочному освобождению, не засчитывалось. Директор службы УДО заявил, что Миллиган никогда не придерживался правил досрочного освобождения, исходя из чего они и не отсчитывали время от срока заключения, пока Миллиган не вернулся в тюрьму.

Джим Кура пытался понять причины неистового желания Шумейкера посадить его клиента, который провел в психиатрической клинике повышенной безопасности больше времени, чем, если бы сел в тюрьму.

Среди газетных вырезок, представленных в официальных документах службы УДО, к которым он получил доступ, Кура нашел фотографию Билли. Неизвестный художник добавил ему пару рогов на голове, шрамы на обе щеки и, что самое удивительное, перерезал горло Билли на фотографии.

В конце концов, Кура пришел к выводу, что Шумейкер, по каким-то личным, непонятным Джиму причинам, возненавидел Билли Миллигана.

В распоряжении адвоката были все документы службы УДО о Билли, но чтобы разобраться в них, ему нужно было изрядно постараться. Поэтому Джим Кура попросил помощи у адвокатов, специализирующихся на защите клиентов, обвиняемых за нарушение правил условного освобождения. Коллеги некоторое время объясняли ему механизм внутренней бюрократии службы УДО. Они также объяснили ему значение сокращений, аббревиатур и административных кодов, которые были необходимы, чтобы истолковать сотни документов, содержавшихся в деле Билли.

— Интересно, — заметил один из адвокатов, рассматривая одну из бумаг. — Эта запись свидетельствует о том, что у Билли уже было условно-досрочное освобождение. Значит, где-то в бумагах должен быть официальный документ от службы УДО, согласно которому Билли переводился в режим условно-досрочного освобождения. И к тому же этот документ должен был быть подписан Шумейкером. Нам необходимо найти эту бумагу. Она чрезвычайно важна для нас и может сыграть ключевую роль в защите Миллигана.

Кура понимал, что этот текст неопровержимо докажет, что у Билли нет никакого основания для возвращения в тюрьму, но ему не удалось найти его в документах, которые были в его распоряжении.

Используя указание суда, обязывающее службу УДО обеспечить адвокату Билли Миллигана доступ к документам его судебного дела, Кура отправился в офис учреждения и попросил посмотреть документы, которые Шумейкер, как ему сказали, хранил в ящиках письменного стола.

Кура тщательно просмотрел их, но ничего не нашел.

Тогда он попросил разрешения просмотреть бумаги, хранящиеся в других письменных столах, но безрезультатно. В существовании этого документа сомневаться не приходилось. Но, к несчастью для Билли и его адвоката, эту бумагу никак не удавалось отыскать. Джим Кура начал думать, что документ мог быть утерян или спрятан. В самом худшем случае (о чем адвокат и думать не хотел), этот документ никогда не составляли, и это означало бы, что Билли никогда не восстанавливался в праве на условно-досрочное освобождение. В таком случае, его клиенту все еще грозил реальный срок.

Этот подлинник от службы УДО мог бы просто перевернуть все дело и значительно облегчить работу адвокату. В отсутствии этого ключевого документа, Джиму пришлось бы довольствоваться всего лишь справкой.

Заставить Шумейкера признаться, что, согласно этой справке, служба УДО уже освобождала Билли?..

Джиму не верилось, что им удастся это сделать.

11 июня 1991 года Джон Шумейкер пришел в контору адвокатов по назначению суда, чтобы дать показания. Джим Кура посмотрел на своего оппонента: стареющий пузатый чиновник в очках с железной оправой, одетый в светло-голубой костюм и белый галстук. Глядя на него, Кура подумал: «Этот упрямый человек является воплощением службы условно-досрочного освобождения».

Билли появился в конторе одетым в ослепительно белые брюки, гавайскую цветную рубашку и соломенную шляпу — как будто он только что прибыл с пляжа Санта-Крус. Адвокат Миллигана представил их друг другу, и мужчины обменялись вежливым рукопожатием.

Как представлялось Джиму Кура, Шумейкер, находящийся на посту руководителя службы УДО на протяжении стольких лет, обладал почти божественной властью над судьбами заключенных штата Огайо, освобожденных по УДО. Если бы Билли выиграл дело, в жизни Джона Шумейкера ничего бы не изменилось. В отличие от Билли, для него это не было вопросом жизни или смерти.

Кура расставил стулья таким образом, чтобы большой чиновник сел непосредственно напротив Билли. Все эти годы Миллиган был в глазах руководителя службы УДО не более, чем просто именем и набором информации, которая поступала к нему из отчетов подчиненных, газетных статей или телевизионных передач. Адвокату хотелось, чтобы во время этой встречи, Шумейкер увидел в Билли человека: из крови и плоти, дышащего с ним одним и тем же воздухом.

Кура знал, что до сего дня Билли считал Шумейкера настоящим чудовищем, воплощением самого дьявола. А фотография Билли, прикрепленная к досье службы УДО, свидетельствовала о том, что ее директор (или любой другой сотрудник службы) воспринимали Миллигана в том же ключе.

Однако в восприятии Джима Кура руководитель службы УДО был просто человеком, обладающим ошеломляющими полномочиями. Даже судьи не имеют такой значительной власти, как служба УДО, поскольку они ограничены рамками строгих правил, налагаемых юриспруденцией, Верховным Судом, Конституцией и Апелляционным судом.

Но сам Шумейкер воспринимал всю эту власть совсем по-иному.

Действительно, служба УДО не отчитывалась ни одному из учреждений, опекающих психически нездоровых людей. Она издавала свои собственные правила, ее решения редко подвергались обжалованию или протесту. Последнее слово всегда было за службой УДО. Власть подобного рода — когда твои решения не подвергаются никакой критике, никаким возражениям — должна была спровоцировать у тех, кто обладал такой властью, отрицательный эффект в виде некой формы одиночества, если так можно выразиться. Что, в свою очередь, могло изрядно отвлечь руководителей данной службы от их изначальной миссии.

Во время дачи показаний Шумейкер продемонстрировал, что в его распоряжении находится множество документов по делу Билли, но, кажется, он не знал о существовании многочисленных деталей, зафиксированных в его же личных архивах. Несколько раз Кура протягивал ему документы, связанные с основными процедурами службы УДО, в которых местные представители службы докладывали, что уведомили терапевтов Билли о том, что их пациент находится на условно-досрочном освобождении, следовательно, он должен поддерживать связь с региональными отделениями учреждения.

Шумейкер утверждал, что местные представители его службы действовали самостоятельно, без его разрешения. Затем, вновь подчеркнул он, с 1977 года Билли Миллиган более не подчиняется службе УДО и, по его мнению, он должен провести за решеткой в штате Огайо еще 13 лет.

Документы службы УДО были в полном беспорядке. Все бумаги хранились без какого-либо принципа сортировки данных: они не были сгруппированы ни в хронологическом порядке, ни по виду документа. Досье Миллигана состояло из набора записок, газетных вырезок, отчетов и писем, разложенных, как попало, по разным папкам и раскиданных по разным отделам. Джим Кура начал склоняться к тому, что служба УДО умышленно разбросала документы, чтобы помешать адвокату Билли Миллигана найти ту деталь, которая так была ему нужна.

Слушание свидетельских показаний затянулось и продлилось дольше, чем было предусмотрено.

Помощник Шумейкера Ник Сэнборн, начальник отдела надзора за условно-освобожденными заключенными, ждал своей очереди за пределами бюро, в обществе адвоката, назначенного на это дело генеральным прокурором. День близился к обеду. Все трое, включая Джона Шумейкера, решили сходить поесть, прежде чем начнется второе слушание.

Перед отъездом Сэнборн протянул Куре папку документов:

— Ваше бюро просило нас передать остальные документы о Миллигане. Вот, если хотите, можете взглянуть.

Кура поблагодарил его и положил коробку на стол.

Билли вышел купить на обед хот-доги, пока Кура просматривал документы. Пролистывая их, он наткнулся на фотографию Билли с рогами и перерезанным горлом. Он отложил ее в сторону, чтобы предъявить ее в суде, во время перекрестного допроса.

Затем Джим вдруг увидел кое-что и замер от неожиданности. Он узнал дрожащую подпись Шумейкера внизу страницы. Кура осторожно вытащил вышеупомянутый документ и внимательно прочитал его:

«Штат Огайо

Служба условно-досрочного освобождения

Специальный экземпляр — R/W/A/L

— Принимая во внимание, что Уильям С. Миллиган, № 8 924 LEC1, приговорен к наказанию в виде лишения свободы на срок от двух до пятнадцати лет и находится под надзором службы УДО с 25.04.1977;

— принимая во внимание, что он считается совершившим побег с 04.07.1986;

— принимая во внимание, что директор Отдела по контролю за освобожденными по УДО порекомендовал считать вышеупомянутого Уильяма Миллигана освобожденным по УДО во время его побега, начиная с 09.12.1986;

— принимая во внимание, что руководитель службы УДО тщательно изучил все детали и данные, имеющие отношение к этому случаю, находящиеся в его распоряжении;

настоящим, служба УДО, в силу своих полномочий, переданных ей в соответствии со статьей 2967.15 пересмотренного Свода законов Огайо, пересматривает меру наказания, применяемого в отношении вышеупомянутого Уильяма С. Миллигана, который был досрочно освобожден с 09.12.1986, под контролем и наблюдением Отдела по Контролю за Освобожденными по УДО. Подписано и заверено печатью лично мною.

10 февраля 1988,

Коламбус, Огайо.

Джон У. Шумейкер, руководитель службы УДО».

В верхнем правом углу можно было прочитать следующие слова, набранные печатной машинкой: «Вычесть время: 5 месяцев и пять дней». Вот он — этот документ, о существовании которого говорили другие адвокаты, помогающие Джиму. Документ, который сыграет ключевую роль в деле Уильяма С. Миллигана! После долгих поисков, Кура, наконец, держал в руках доказательство того, что Билли отбывал свое наказание, находясь на свободе, по решению службы УДО!

— Я нашел! — радостно воскликнул он, справившись наконец с оцепенением.

Билли, отбросив хот-доги, подбежал и в спешке прочитал содержимое документа, после чего на лице Миллигана появилась довольная улыбка:

— И это подписано рукой Шумейкера! Этот документ противоречит тому, что недавно он заявлял в качестве свидетеля!

— А еще это доказывает, что время, которое ты должен провести под контролем службы УДО, подходит к концу, — добавил не менее довольный адвокат.

Они пошли в копировальный зал и сделали дюжину копий.

— Я хочу сохранить его себе, — все еще сияя, сказал Билли. — Сохранить на память. Это мой билет на свободу!

Когда Сэнборн вернулся с обеда и сел на место свидетеля, Кура пытался не показывать своего волнения. Один из его преподавателей в юридической школе сказал как-то: «Если у вас есть что-то, способное разрушить показания свидетелей на перекрестном допросе, то будьте сдержанны. Задавайте вопросы так, будто на самом деле вы ничего не знаете — заставьте его поверить в это. Позвольте ему отрицать факты снова и снова, не возражайте ему. И в один прекрасный момент просто достаньте документ, который разнесет в пух и прах все его лживые показания. Это момент, о котором мечтает и которого ждет любой адвокат».

Кура держал в руках документ именно такой разрушительный силы. Оставался лишь грамотно и эффективно воспользоваться этим.

Семью неделями позже, Билли Миллиган, одетый в черную футболку с надписью «Терминатор 2: Судный день», предстал в зале суда перед судьей С. Говардом Джонсоном.

Судья попросил присутствующих адвокатов представиться для протокола заседания. Каждый из них встал и назвал свое имя.

Когда все представились, Джим Кура вновь поднялся и назвал имя еще одного человека:

— А также дух Гэри Швейкарта…

Джонсон уважительно кивнул головой.

Началось заседание. После того, как судья дочитал последний доклад совета психического здоровья, он поднял голову и объявил:

— По-видимому, мистер Миллиган не страдал серьезными психическими расстройствами в момент составления этих отчетов, и нет ничего, что указывало бы, что он представляет опасность для себя и окружающих, — судья Джонсон говорил громко и отчетливо. — По мнению психиатров, Уильям Миллиган больше не нуждается в постоянном контроле. Все указывает на то, что Миллиган контролирует свои действия на протяжении уже достаточно долгого времени и не представляет никакой угрозы обществу.

1 августа 1991 года в 4 часа судья С. Говард Джонсон постановил полностью освободить Билли Миллигана от психиатрического и юридического контроля.

Билли встал, еле сдерживая свое волнение и ликование.

Друзья и сочувствующие окружили его, чтобы пожать руку и дружески похлопать его по плечу. Приняв поздравления, он направился к выходу: сначала неторопливо, с достоинством свободного человека.

Затем Билли — все же не выдержав — в радостном волнении выбежал из зала суда.

Эпилог

Его уносит дьявол…

Хотя Кэти, сестра Билли, уже привозила меня на ферму Челмера в Бремене, штат Огайо, вместе с самим Билли я никогда здесь не был.

Как-то осенью 1991 года, во время телефонного разговора, Билли Миллиган сообщил, что хочет снова увидеть это место и просит меня составить ему компанию.

— Ты уверен, что это хорошая идея? Это может быть слишком больно.

— Нет. Ничего подобного. Я хочу вернуться.

Мы договорились, что поедем туда через день.

Билли был за рулем. Когда мы съехали с шоссе 22, чтобы поехать по дороге на Иерусалим, я заметил, как он побледнел.

— Ночью эта дорога навевает воспоминания, — признался он мне. — Тогда на этих полях добывали природный газ. Вся округа была освещена. В первый раз, когда он привез меня сюда, мне казалось, что он тащит меня в ад.

— Может быть, стоит вернуться? — предложил я.

— Нет. Я хочу увидеть то место, где я расщепился… ну, или лишился рассудка.

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Мне страшно. По правде сказать, у меня такое ощущение, будто меня вызвали в кабинет директора. Крутит живот. Я не перестаю спрашивать себя: «Что если Челмер ждет меня там, со своим карабином или с цепями в руках? Вдруг, когда я зайду в сарай, он спрыгнет со стропил прямо на меня?»

— Как ты отреагируешь, если это произойдет?

— Сначала буду в ужасе… Но затем я порежу его на кусочки! Конечно, я знаю, что он мертв… Но, думаю, в глубине души я все еще не смирился с его смертью.

— А смиришься когда-нибудь?

— Ага, — он нервно рассмеялся. — Никто в моей семье не хочет, чтобы я знал, где он похоронен, но мне необходимо увидеть его могилу. Я должен ее найти. Мне пришло в голову эксгумировать его труп и воткнуть в его сердце деревянный кол или же старый добрый штык.

Билли взглянул на меня.

— Я считаю, что должен подождать еще немного… Когда я буду готов увидеть его могилу, Шейла Портер поедет со мной. Но это неважно…

Съезжая на дорогу, которая ведет к ферме, Билли вскрикнул от удивления. Маленький дом исчез.

— Его разрушили? — громко спросил он.

Там, где некогда возвышалось главное здание фермы, остался только участок черной земли, окруженный сгоревшими дубами.

— Должно быть, пожар был страшный, — заметил Билли. — Невероятно свирепый. Некоторые деревья находятся больше чем в двенадцати метрах от дома. Этот дуб сожжен на двадцать пять метров в высоту. Точно сам дьявол уничтожил эту ферму. Протянул свои руки из глубин ада, чтобы забрать ее с собой.

Миллиган разочарованно бродил по участку с выжженной землей, пиная опавшие листья.

— Проклятье!

— Что?

— Дьявол сделал это раньше меня.

Только сарай, в котором его пытали, остался цел.

Билли осторожно приблизился к нему. Он показал мне веревки, которыми связывал его отчим. Они свисали со стропил.

Пока мы шли по земле, заросшей сорняками, Билли с трудом сдерживал слезы:

— Почему их никто не выбросил? Как так вышло, что я нахожу то, что напоминает мне о детстве? Черт, я хочу, чтобы мне вернули мое гребаное детство!

В гараже Билли наткнулся на канистру с бензином, из которой Челмер облил крольчонка, а потом поджег. Когда я увидел, как побледнел Билли, то сказал ему:

— Пойдем! Ты уже достаточно увидел.

— Нет, — сказал он. — Я многое вспоминаю. И мне нужны эти воспоминания. Мне было восемь лет, почти девять, когда он впервые привез меня сюда.

В углу я нашел наполовину похороненный под слоем пыли кусок шифера, на котором маслом был нарисована птица — красный кардинал.

— Ты должен взять это, на память о твоих первых творческих успехах, — предложил ему я.

— Нет! — закричал Билли, отказываясь даже прикоснуться к шиферу, который я ему протягивал. — Я не хочу ничего забирать отсюда! Оставь это там, где нашел!

Он добавил:

— Ничего не трогай! Вещь, которую мы вынесем отсюда, будет словно чума, которую мы рискуем распространить.

Я аккуратно положил шифер на место.

Подойдя к сараю, Билли остановился и перевел дыхание.

Там, внутри, он положил руки на рабочий стол и описал мне, как Челмер привязывал его и насиловал, а потом окроплял кровью разодранной кошки.

— Даже сейчас я вижу, как он причиняет страдания маленькому Билли, — сказал он мне. — Я слышу крики Билли и ужасный смех Челмера.

Когда Миллиган вышел, он вздрогнул и показал пальцем на цилиндрический предмет, который валялся в сухих листьях.

— Вот эту печную трубу Челмер положил на лицо Денни, когда закопал меня живьем.

Он замер на месте.

Слезы текли по его щекам, и я отошел, решив оставить его наедине с самим собой.

Он успокоился и задумался.

— Все в порядке? — спросил я через некоторое время.

— Я не разъединился, если ты хочешь узнать это, — ответил он. — Я все еще Билли.

— Я рад этому.

— Я думал… Я спрашивал себя, может, Челмер сам был жертвой сексуального насилия, будучи ребенком?… Я пытался представлять себе страдания, которые он перенес, чтобы объяснить то насилие и ненависть, которые он проявлял ко мне.

Уже подходя к машине, Билли повернулся:

— Что если отец Челмера насиловал его, потому что сам когда-то был изнасилован своим отцом? Что если таким образом насилие передалось мне из поколения в поколение, через Челмера?

— Куда тебя приведут эти размышления, Билли?

— Я узнал, что жертвы насилия часто становятся насильниками. Это не оправдание, но этим можно объяснить, почему я так сильно страдал. Чтобы положить конец этой цепи страданий, возможно, меня нужно было наказать за то, что я сделал этим трем женщинам. Я пережил это наказание и — наконец, понял.

Сейчас я понимаю, что мои жертвы будут всю жизнь страдать из-за ран, которые я нанес им. Мне очень жаль. Что если они по моей вине продолжили цикл и причинили вред маленьким детям? О! Боже мой! Пусть они найдут в своем сердце силу простить и излечиться!

Он посмотрел на почерневшие деревья.

— Мне кажется, прежде всего, я должен простить Челмера. Я найду его могилу, чтобы убедиться, что он действительно мертв. Но я не стану осквернять место его захоронения. Я скажу, что прощаю его… Чтобы его дух простил человека, который причинил ему боль, когда он был ребенком. Возможно, прощение сможет восстановить всю цепь страданий в прошлом и изменить будущее. Нужно, чтобы люди перестали причинять друг другу боль.

Мы сели в машину.

Билли завел двигатель.

Он проехал мимо сгоревшей фермы по ухабистой дороге и выехал на крытый мост по дороге на Новый Иерусалим.

Он уехал не обернувшись, даже не бросив взгляд в зеркало заднего вида.

Благодарности

Несказанно благодарен Ольге Чайковой, Марату Хусаинову, Анастасии Пчельниковой, vassilimi, Илье Вердиеву, Ольге Мисири и natalodeon за перевод книги, отдельное спасибо Ольге, Марату, Анастасии, vassilimi и Илье за самую высокую активность. Также Марату за участие в редактуре, корректуре и постоянную помощь редакторам и корректору.

Спасибо Володе Абовяну и Лизавете Лисицыной за блистательную редактуру, и Анастасии за вычитку, корректуру и помощь в редактуре. Ваш труд неоценим, и я искренне благодарен за то, что не жалели время и проявляли терпение при работе над книгой. Благодаря вам тысячи людей смогут узнать продолжение истории самого известного человека с синдромом множественной личности.

Также в переводе участвовали: Лиана Яковлева, Laiona, Casya, kishu.

Организация: Tangerine

Примечания

1

Женщина, работавшая в волонтерской службе спасения

2

Чтобы защитить их личную жизнь, я решил скрыть или изменить имена пациентов, проходивших лечение в одной клинике с Билли, а также имена медсестер, санитаров, охранников и других незначительных сотрудников различных учреждений, в которых находился Билли.

Content

Киз Дэниел Войны Миллигана (ЛП)

Благодарности

Пролог

Предисловие

Часть I. Безумие

1. Выйти из-под луча прожектора

2. Мэри, Мэри…

3. Спутанное время

4. Рука мистера Браксо

5. Потерянное время

6. Опьянение тюремным вином

7. Зоотерапия

8. Барбекю на колесах

9. Комната смерти

10. Шпион среди них

11. Послание на стене

12. «Закон Миллигана»

13. Похитители дверей

14. Оружие войны

15. Точка сжатия

16. Черный понедельник

17. Последние дни Лимы

Часть II. Тайна

1. Дейтон

2. Да здравствует свадьба!

3. «Убейте мне этого сукиного сына!»

4. День независимости

5. В бегах

6. Добровольное голодание

7. Хакер

8. Здесь был Билли. Ах! Ах! Ах!

9. Пустая комната

10. Канадский скелет

11. Пропавший документ

Эпилог

Благодарности

Примечания