Тонино Гуэрра, Федерико Феллини

АМАРКОРД

Я вспоминаю

Я знаю, знаю, знаю,

что у человека в пятьдесят лет

всегда должны быть чистые руки,

и я их мою по два, по три раза в день…

Но лишь тогда, когда я вижу, что они

у меня грязные,

я вспоминаю себя в ту пору,

когда был мальчишкой.

1

«Ладошки» появляются в марте. Никто не знает, откуда они прилетают. Это пух с деревьев, крошечные, невесомые перышки, плавающие в воздухе. Они словно прозрачные воздушные шарики или мыльные пузыри, которые опускаются вниз или взмывают вверх, кружатся в непрерывном танце, будто у них есть какая-то своя жизнь, цель и предназначение. Пролетев над крышами окраинных домишек, они достигают городка, усыпают сады и огороды, пляшут во дворах, где женщины уже развесили на ветвях проветрить легкие весенние платья.

Потом «ладошки», продолжая свой путь, прибывают на городской вокзал. Они летят в неподвижном воздухе, застывшем над железнодорожными тупиками. И наконец, вот они — над крышами домов. Они спускаются на мостовые и тротуары, устилают Главную улицу, проплывают, покачиваясь, перед квадратами распахнутых окон.

Ребятишки, идущие в школу, без конца подпрыгивают, пытаясь схватить таинственные пушинки. Они радостно кричат: «Ладошки! Ладошки! Весенний пух!»

Какой-то старик решил наловить их в шляпу — он размахивает ею, словно сачком для ловли бабочек.

Тем временем облако «ладошек» достигает берега моря. Оно окутывает бесчисленные окна Гранд-отеля, еще спящего за причудливо украшенным лепкой фасадом, пролетает над головами первой группки немецких туристов, разбивших лагерь на пляже подле черного мотоцикла-фургончика и время от времени бросающихся в воду с возбужденными, гортанными криками, и добирается до мола, на краю которого стоит представительный господин лет шестидесяти с длинными седыми волосами, ниспадающими ему на плечи из-под широкополой мягкой шляпы, в брюках, стянутых на щиколотках велосипедными зажимами. В городе его называют «Адвокатом».

Одной рукой он придерживает новехонький велосипед, снабженный уймой всех необходимых аксессуаров, а другую вытянул вперед, ожидая, когда на раскрытую ладонь упадет пушинка. И в самом деле — один из множества белых невесомых комочков медленно опускается на ладонь Адвоката, и он с довольным видом зажимает его в кулаке.

2

«Фогараццы» — это костры, которые жгут, празднуя приход весны. В каждом селении, перед каждой фермой складывают высокую поленницу. В эту кучу суют все, что может гореть: старые автомобильные покрышки, ящики из-под фруктов, ломаную мебель, старые, пропитанные бензином комбинезоны, деревянные балки, доски, пришедшие в негодность соломенные стулья. И в ночь на 19 марта посреди чуть вырисовывающейся на фоне темного неба громады гор вдруг вспыхивает огонек, едва заметная красноватая искорка. За ней — другая, третья. И затем разом вверх взвивается множество огненных языков, заполняя небо неяркими сполохами.

Один из этих костров виден вблизи: куча дров на гумне крестьянского дома. Отблески багрового пламени играют на лицах детей и старика крестьянина, смотрящего вместе с ними на разгорающийся все ярче огонь.

Другой костер разложен прямо на мосту. Сидящие на перилах люди переговариваются, смеются.

В центре Луговой площади тоже высится поленница. Такая огромная, что достигает крыш. А ее все еще продолжают укладывать. На самую верхотуру этой фогараццы забрался Мудрец, иными словами — дурачок, какие есть в каждом городке или селении, причем они частенько изрекают самые светлые и глубокие истины. Он укладывает дрова, которые подает ему какой-то парень, стоя на ступеньке приставленной шаткой лестницы. Другие молодые ребята, вооружившись вилами и палками, укрепляют основание этой деревянной горы. Вокруг столпилось полно зевак. С Главной улицы, из переулков появляются все новые и новые потоки людей. Целые семейства расхаживают по широкой площади, где царит атмосфера напряженного ожидания. Трое парней быстро прокладывают себе путь сквозь толпу, волоча по земле огромную охапку сушняка.

Бобо — подросток лет пятнадцати — несет, подняв высоко над головой, стул с отломанной ножкой. Он пытается пробиться сквозь плотную стену любопытных, окруживших фогараццу, но из толпы вдруг вытягивается рука и хватает парнишку за ухо. Это его отец — крепкий, коренастый человек, кажущийся увеличенной копией сына.

— Куда это ты собрался, бандит? А ну-ка тащи стул обратно.

— Папа, но мы же ничего не принесли! Он ведь ломаный.

Синьор Амедео — так зовут отца Бобо — обращается к стоящей рядом жене (она одних с ним лет, и ее простоватые черты смягчает выражение какого-то внутреннего благородства и степенности):

— Миранда, кто отец этого сукина сына?

Женщина подносит к губам палец, давая мужу понять, что здесь не место для подобных разговоров. Тогда Амедео оборачивается к сыну и говорит, указывая в сторону дома:

— Ты у меня еще схлопочешь! Сейчас же неси домой!

Бобо, скуля, как собака, которой привязали к хвосту консервную банку, уходит.

Под портиками на площади у одной из колонн останавливаются Угощайтесь и две ее сестры. Из сестер она самая красивая. За ней издали наблюдает Лисичка; у этой девушки совсем светлые, почти прозрачные и светящиеся, как у кошки, глаза; сразу видно, что она не в силах совладать со своим женским началом: есть в ней что-то дикое, хищное. Она прислонилась к стене под портиком в сторонке от всех, затаилась там, словно в засаде. Но фигурка в ситцевом облегающем платьице вдруг отделяется от стены и спешит прочь, будто присутствие Угощайтесь ей помешало. Она идет крадучись, почти вжимаясь в стены, вдоль витрин закрытых магазинов. Потом резко сворачивает налево, словно ей что-то неожиданно пришло в голову, и, воровато озираясь, пересекает площадь. Вскоре она вновь пристраивается под портиком, в другом темном и уединенном уголке.

С Главной улицы, ведя новенький, сверкающий велосипед, выходит Оливо Оливетти, по прозвищу Адвокат. Этого человека мы уже видели на краю мола. Он останавливается позади толпы восхищенных зрителей, окруживших фогараццу.

Бобо, сидя на мостовой посреди площади (за его действиями следят несколько приятелей), разбивает камнем желтые палочки поташа. Потом берет большой болт, отвинчивает гайку, забивает нарезку порошком, медленно навинчивает гайку обратно.

Между тем кто-то прокуренным, хриплым басом кричит, что пора зажигать костер. Из-под портиков выбегает парень с горящей тряпкой и незаметно бросает ее к подножию фогараццы. Солома вспыхивает, зрители указывают на огонь пальцами и, довольные, гогочут.

Языки пламени вздымаются вверх. Молодой, лет тридцати, мужчина, высокий и плечистый, подходит к костру, хватает лестницу и убегает, весело скаля зубы. Это дядюшка нашего Бобо, братец его матери, по прозвищу Дешевка. Наверху деревянной горы мечется Мудрец, одежда его загорелась, он не может слезть и испускает громкие вопли, то ли продолжая дурачиться, то ли потому, что и впрямь не на шутку струхнул. Снизу доносятся смех и аплодисменты. Пламя разгорается. Один из парней — в руках у него длинный шест — подбегает к поленнице и знаками показывает Мудрецу: хватайся.

Мудрец начинает перебираться с одного склона горы на другой, то и дело застревая между поленьями. Достигнув края, он свешивает ноги, пытается ухватиться за шест. Ему это не удается, он скользит вниз с кручи, падает в лижущий ее основание огонь, но тотчас вскакивает и ковыляет прочь, изрыгая проклятия и гася на себе тлеющую одежду.

Между тем гуляющие на площади спешат присоединиться к толпе, кольцом окружившей разгорающийся костер. Лисичка по-прежнему держится в сторонке. Какая-то девица оборачивается, словно ужаленная, и молча бросает разъяренный взгляд на ватагу толкущихся позади мальчишек. Не иначе кто-то из них ущипнул ее пониже спины.

От жаркого пламени раскраснелись лица. Огонь освещает балконы и окна только теперь мы видим, что дома кишат людьми. В одном из окон директор гимназии Зевс и учительница математики синьорина Леонардис со своим могучим, выдающимся далеко вперед бюстом. Гарь и дым, натолкнувшись на стены домов, устремляются ввысь, над крышами, наполняя, теплом непроглядную тьму уже наступившей ночи.

Бобо швыряет свою самодельную гранату. Раздается взрыв; Угощайтесь и обе ее сестры в ужасе отшатываются.

Высунувшись из окна, главарь местных фашистов, или попросту Шишка, длинный, худой, мрачного вида человек, разряжает револьвер в красное, задымленное небо. Внизу, в толпе, какой-то парень толкает в спину стоящую впереди него в самом первом ряду девушку. Та чуть было не падает в огонь. С проклятьями она возвращается на место.

Родители Бобо и его младший братишка сосредоточенно наблюдают, как пламя набирает силу. Мальчуган упорно вырывается от крепко держащей его за руку матери, и та в конце концов, потеряв терпение, начинает вопить как сумасшедшая:

— Никуда больше не пойдешь! Привяжу тебя к кровати! Тоже мне Нерон нашелся!

Еще один парень, вооружившись вилами, шурует в костре, шевеля горящие поленья. Высоко в воздух взмывают снопы искр, и люди на балконах и у распахнутых окон испуганно пятятся. Директор гимназии Зевс, хлопая ладонями по своей длинной бороде, гасит залетевшую в нее искру.

Угощайтесь, прячась за спины сестер, поправляет сползший чулок. Неожиданно оглушительный взрыв посреди площади заставляет всех на секунду позабыть о костре и оглянуться. Взорвавшаяся петарда оставила густое облако дыма, который стелется по мостовой и окутывает площадь.

Но это не единственный костер в городке. Много их и на окраинах, хотя там они, разумеется, помельче.

На тесной площади перед церковью священник дон Балоза застыл в религиозном экстазе перед маленьким костром, разложенным на каменной паперти. Вперив взгляд в пламя, он поправляет ногой выпавшую головешку.

Во внутреннем дворе одного из населенных беднотой домов ребятишки лет семи-восьми водят хоровод вокруг своего костерка. Вдруг все как по команде останавливаются и разом пускают струю на тлеющие головешки, которые издают громкое шипение.

В порту качается на волнах, подобно огромному блуждающему огню, бочка с горящим тряпьем и соломой. На судах и баркасах, пришвартованных у мола, моряки со своими семьями наблюдают за огненной бочкой, медленно удаляющейся в сторону маяка. На молу, среди прочих, стоит, опираясь на свой велосипед, и Оливо Оливетти по прозвищу Адвокат. Его взгляд и мысли следуют за языками пламени, лижущими бочку, пока морские волны, вздымающиеся все выше, по мере того как бочка удаляется от берега, не гасят последние искорки.

Но вернемся на Луговую площадь. Высокая фогарацца превратилась уже в жалкую груду обуглившихся поленьев. Все взгляды прикованы к Дешевке, который решил через нее перепрыгнуть. Болельщики образовали длинный коридор от середины площади до остатков костра, и в глубине этого коридора мы видим Дешевку, изготовившегося к прыжку. Наконец он разбегается и перепрыгивает через догорающий костер. Публика рукоплещет ему. Синьор Амедео сквозь зубы говорит жене:

— Да уж, ничего не скажешь, твой братец действительно самая настоящая дешевка.

А вот и другой парень разбегается и прыгает через костер.

И еще один подлетает к тлеющей груде поленьев, но, так и не решившись, обегает ее стороной. Толпа встречает его улюлюканьем и оглушительным свистом.

Трое парней за руки и за ноги хватают Лисичку и несут ее к костру. Девушка извивается как змея. Они приближаются к самому огню и делают вид, что собираются бросить ее в костер. Лисичка не кричит, а только в ярости скалит зубы, пытаясь высвободиться. Наконец ей удается встать на землю, но с одной ноги слетела туфля. Вот Лисичка вырвала руку и начинает царапаться. Тогда ее отпускают, и она уходит, прихрамывая, потому что туфлю так и не нашла.

Кто-то, не рассчитав прыжок, приземляется прямо на горячие поленья. Тут же вскакивает и убегает, расталкивая толпу и волоча за собой шлейф сверкающих искр. Угощайтесь смеется и поправляет прическу.

А вот через костер прыгает и Бобо. На него обрушивается град отцовских тумаков. Большинство из них приходится по голове. Потом отец хватает Бобо за руку и тащит домой. Следом идут мать и младший братишка.

В эту минуту всеобщее внимание привлекает лязг и грохот со стороны Главной улицы. Появляется Черная Фигура на своем блестящем от масла мотоцикле. С адским скрежетом он тормозит посреди площади. На голове у него кепка козырьком назад. Люди спасаются под портиками, жмутся к стенам.

Черная Фигура начинает свою карусель. Сначала он объезжает вокруг костра, потом с диким грохотом направляется к центру площади. Возвращается назад и на полной скорости пролетает по поленьям костра, таща за собой горящие головешки, поднимая облака золы, гари, огненных искр. Раздаются восторженные вопли. Черная Фигура повторяет на бис свое выступление, разбрасывая горящие поленья и головешки по всей площади. Некоторые пытаются преградить ему путь, но он рассеивает эти кучки смельчаков, то прибавляя газу, то делая резкие виражи и тормозя так, что заднее колесо дико скрежещет о камни мостовой. Наконец он останавливается поодаль и озирается вокруг с победоносным видом.

И вновь уезжает, пронесясь по тлеющему костру.

Многие уже расходятся. Люди окликают, ищут друг друга в толпе. Пустеют балконы, закрываются окна. Черная Фигура едет теперь медленно, его мотоцикл петляет среди бредущих по домам жителей городка.

Поздняя ночь.

Площадь пуста. Мостовая усеяна обрывками бумаги, покрыта слоем золы. Среди мусора мы видим и туфлю Лисички. Какая-то старушка совком наполняет бидон. Она берет золу из большой кучи, которая расплылась темным пятном по площади, там, где был сложен костер. С Главной улицы, ведя рядом велосипед, выходит Адвокат. Он отправляется спать последним. Дойдя до середины площади, он останавливается и после короткого раздумья обращается к нам уверенным и назидательным тоном, хотя говорит негромко, доверительно:

— Дата рождения этого поселения теряется во тьме веков. В городском музее хранятся орудия из камня, относящиеся к доисторической эпохе. Кроме того, я и сам открыл несколько древнейших захоронений в пещерах, что сохранились на землях графов Какарабос. Во всяком случае, первое письменное упоминание о нашем городе относится к двести шестьдесят восьмому году до нашей эры, когда он стал колонией Древнего Рима и отсюда взяла начало одна из римских дорог — виз Эмилия…

Неожиданно над площадью звенит голос:

— Адвокат!

Адвокат умолкает и поворачивает голову в ту сторону, откуда послышался возглас. И тут же следует оглушительный, словно взрыв, долгий и раскатистый непристойный звук. Адвокат сразу же пытается как-то сгладить эту «милую» шутку. Он даже хочет использовать ее как звуковое сопровождение для своей речи:

— Вот вам одна из черт веселого нрава наших жителей, в чьих жилах течет римская и кельтская кровь… Эти люди славятся жизнерадостностью, великодушием, прямотой и упрямством. От божественного Данте до Ортегаса и Д'Аннунцио не счесть высоких талантов, воспевших этот край, и его сыновей, которые оставили вечный, неизгладимый след в искусстве, науке, политике, религии…

И вновь его прерывает громкий неприличный звук. Адвокат, не в силах скрыть досаду и раздражение, оборачивается к пустынным портикам. И громко вопрошает своего невидимого обидчика:

— Ну кто ты? Хочешь прослыть остряком, а показаться боишься.

Снимает шляпу. И долго стоит с непокрытой головой, глядя на безлюдную площадь.

— Да покажись же. Я готов встретиться с тобой лицом к лицу и ответить на твои издевки.

В исполненном достоинства ожидании Адвокат вновь оглядывает пустынную площадь. Но, так и не дождавшись ответа, поворачивается и, ведя рядом велосипед, направляется в глубь площади. Но каждый его шаг сопровождают все новые трубные звуки. Адвокат, удаляясь, разводит руками, как бы говоря: чтобы нанести человеку удар в спину, особой смелости не требуется.

3

Учеников четвертого класса гимназии[1] построили перед зданием, сохранившимся еще со средневековья, — сфотографироваться «на память». У всех окон гимназии, выходящих во двор, столпились ученики других классов и с любопытством глядят на них. В группе человек пятнадцать; фотограф изо всех сил пытается расположить их перед объективом в каком-то порядке.

Директор гимназии Зевс, потрясая длинной, огненно-рыжей бородой, беседует с учителями, ожидающими, когда их пригласят фотографироваться.

Среди учеников — второгодник Бочка, парень из крестьянской семьи. Он старше всех своих товарищей. Девочки немножко побаиваются его. В кармане у него лягушка: он показывает ее стоящему рядом приятелю. Здесь и Ганди, высокий, худой, с большими черными глазами, глядящими из-под длинных вихров. А вот толстый косоглазый Вонючка. Рядом с ним Жердь; он в белой рубашке и при галстуке.

Как всегда, самый неугомонный из всех — Бобо. Он щиплет товарищей, переходит с места на место, то тут, то там садится на корточки, разрушая композицию группового портрета. Все это игра, которую он ведет на расстоянии. Временами, словно ненароком, Бобо поглядывает на окно третьего этажа, где смеется, наблюдая его выходки, хорошенькая девочка — Нардини.

Наконец фотограф, тощий человечек в больших, как у Гарольда Ллойда, очках, приглашает учителей занять места по бокам расставленной в три ряда группы.

Физик — толстяк, напяливший два свитера, и синьорина Леонардис учительница математики — становятся с левой стороны.

Директор Зевс, дон Балоза — преподаватель закона божьего — и учитель греческого языка, прозванный за свой тоненький голосок Писклей, занимают позицию справа.

Но в тот самый момент, когда фотограф, испустив вопль: «Спокойно, снимаю!», уже готов щелкнуть затвором, Бобо симулирует припадок, вновь нарушая с таким трудом составленную композицию. И тут вмешивается директор Зевс. Он награждает Бобо парой тумаков — у того голова мотается из стороны в сторону, — а затем яростным взглядом пригвождает его к месту.

Именно такое выражение лица директора и запечатлел групповой снимок. На фотографии мы видим его грозный, чтоб не сказать кровожадный, взор, устремленный на Бобо, который замер, вытянувшись по стойке «смирно» и глядя прямо перед собой.

Урок физики

Из отверстия, проделанного в черном ящике, выбивается лучик света и освещает шар, укрепленный на небольшом стеклянном основании. Шарик отбрасывает овальную тень на стоящий рядом экран.

Мы слышим голос учителя физики Бонджованни и время от времени видим его руку, появляющуюся в световом поле, — каждое слово он подчеркивает выразительным жестом.

— Как вы можете убедиться, тень по своим размерам кажется больше, чем отбрасывающий ее предмет, что является результатом дивергенции, то есть расхождения лучей, которые испускает источник света. Ясно? Откройте окна.

В классе поднимается гвалт. Одно из окон распахивают Бобо и Бочка. Еще два — другие ребята. Окна почти что упираются в стены высоких домов напротив, отчего в классе постоянно царит полумрак.

За партами школьники, которых мы недавно видели во дворе. Среди них две девочки — одна маленькая, худенькая, неугомонная; другая — толстая, бледная и смиренная, как монахиня.

Учитель стоит за кафедрой, на которой в беспорядке громоздятся самые разные предметы для опытов: слепок человеческого уха, сигара, морковка, которую учитель то и дело подносит ко рту и откусывает по кусочку. Потом он ставит ногу в грязном башмаке на сиденье стула и начинает завязывать шнурок.

Урок математики

Учительница математики нарисовала на доске два прямоугольных треугольника.

— Если на сторонах прямого угла C' взять два отрезка, то C'A'CA, а C'B'CB.

Она быстро пишет эти буквы на доске, и ее мощная грудь вздрагивает и колышется под легкой тканью блузки.

Ребята, только что упиравшиеся ступнями в нижние перекладины парт, теперь осторожно опускают ноги на пол и начинают тихонько ими перебирать; парты, словно сами по себе, едут к доске.

Главный зачинщик — Бочка. Он бесшумно скользит на своей парте впереди, а за ним движется весь класс,

Учительница продолжает давать объяснения и писать на доске, по своему обыкновению резко, нервно, порывисто, и ее обширный бюст вибрирует и подпрыгивает все сильнее.

— Как мы уже сказали, если квадрат одной стороны треугольника равен сумме квадратов двух других его сторон, то угол, заключенный между этими двумя сторонами, является прямым. Отсюда следует, что два треугольника: ABC и A'B'C' — подобны, а поскольку угол C' — прямой, то прямым будет и угол C.

Она поворачивается и неожиданно видит придвинувшиеся к ней почти вплотную парты. На месте, посреди класса, осталась только одна парта, за которой сидят две девочки.

Урок истории

Учитель истории вызвал Бобо. Вопросы и ответы звучат так, словно это не урок, а какая-то викторина. Преподаватель — худенький человечек, похожий на усталую лошадь. Он непрерывно курит. Затянувшись, он вынимает сигарету изо рта, задает вопрос, потом вновь затягивается. Говорит он вполголоса, совершенно безразличным тоном. Единственное, что по-настоящему волнует учителя: как бы не уронить пепел с сигареты. Но он любит, чтобы столбик пепла был как можно длиннее.

— Чей сын Друз?

— Тиберия.

— Куда удалился Тиберий, когда отошел от управления государством?

— На Капри.

— Убийство Агриппины?

— Шестьдесят девятый.

Учитель делает пометку на лежащем перед ним листке. Бобо, обеспокоенный этим, спрашивает:

— Что, разве не в шестьдесят девятом?

Учитель медленно вынимает изо рта сигарету, следя за тем, чтобы не стряхнуть пепел. И говорит вполголоса:

— Нет. В пятьдесят девятом.

Бобо с досадой ударяет кулаком по кафедре, отчего столбик пепла обламывается и падает. Учитель в отчаянии закрывает лицо руками. И, не в силах сдерживаться, начинает истерически кричать:

— Я с тобой с ума сойду! Ты меня доконаешь!

Урок родного языка

Вонючка следит взглядом за мухой. Жердь чешет руку. Бочка расстегнул штаны и любуется тем, что там увидел.

Солнечный луч неожиданно освещает кафедру. Он падает из крайнего окна, чудом пробившись через заслоны высоких стен. Сквозь пляшущие в воздухе пылинки мы видим лицо учителя, он щурится от яркого света. Мы слышим его хриплый, простуженный голос и видим, как вылетающие изо рта брызги слюны сталкиваются с танцующими пылинками.

— «И она распустила свои шелковые косы на трепещущую грудь…» Ну, и так далее, и так далее.

Ребята за первой партой прикрывают лица носовыми платками, чтобы защититься от слюны декламирующего учителя.

Директор

Лицо директора гимназии Зевса. Злющим взглядом сверлит он одного за другим сидящих в классе учеников. На физиономии у него застыла постоянная угроза. Так и кажется, что он все время твердит: «Все вы у меня в кулаке! Всех вас вижу насквозь!»

Наконец, достигнув максимума тишины и внимания, он начинает урок грозным, рокочущим басом, скандируя для внушительности каждое слово:

— Аль-бу-ин под-пи-сал мир!..

Урок закона божьего

Дон Балоза ведет урок с закрытыми глазами. То и дело он обмахивается платком, который не выпускает из рук.

— Иисус представляет нам бога в виде отца. Бог — это отец всех людей. Но прежде всего он отец Иисуса. Иисус не присоединяется к всеобщему зову: «Отче наш!», а взывает: «Отец мой!»

Ученики слушают рассеянно, с отсутствующим видом. Мысли их витают где-то далеко.

Кто зевает, кто опустил голову на крышку парты. Слова дона Балозы повисают в воздухе:

— Иисус прежде всего сын божий. Он обладает таким же могуществом, как и его отец…

Бочка пытается дотянуться до сидящей впереди девочки. Вонючка и Жердь на цыпочках выходят из класса. Дон Балоза закругляется:

— А кроме того, существует еще дух святой, которого следует рассматривать в том же плане, что и отца и сына. Он, как и они, есть бог. Существует лишь один бог, но он в то же время и Иисус, и святой дух. Вот почему мы говорим, что бог триедин, то есть един в трех ипостасях…

Наконец священник открывает глаза и с удивлением видит, что класс опустел. На местах остались лишь две девочки.

Урок греческого языка

Пискля с большим пафосом декламирует по-древнегречески стихотворение Архилоха. Он почти в экстазе.

— Эпта некрон гар пезонтон ус эмарпсамен позйн кейлиой фонэес эймен…[2]

Затем смотрит на Бобо и повторяет специально для него особенно труднопроизносимое слово:

— Эмарпсамен.

Бобо, весь напрягшись и вспотев от усердия и страха, пытается повторить:

— Эмарп…

Но язык не слушается, и с губ его срывается звук, не только неблагозвучный, но почти что непристойный.

Класс разражается смехом. Бобо оглядывается на товарищей и говорит с притворным раздражением:

— Не смейтесь, идиоты, у меня и так ничего не получается.

Затем вновь поворачивается к Пискле, который смотрит на него с добродушным и снисходительным видом. Учитель даже слегка растроган его упорным стремлением справиться с нелегкой задачей. Бобо просит:

— Пожалуйста, повторите еще раз…

— Эмарпсамен. Обрати внимание на положение губ и языка… Эмарпсамен…

Бобо собирается с силами и совершает новую попытку:

— Эмарп…

Но вновь язык его подводит, и с губ срывается негромкий звук, вызывающий в классе дикий хохот. Мальчишки хохочут неестественно, преувеличенно громко. Один даже катается по полу от смеха. А Бобо снова оборачивается и говорит:

— Ну перестаньте, прошу вас… вы же видите, как это трудно…

Пискля вновь повторяет трудное слово:

— Эмарпсамен, эмарпсамен… Попробуй и ты быстро произнести два-три раза подряд, без перерыва… Может быть, в первый раз ты и ошибешься, но потом поправишься… У тебя обязательно получится…

Бобо несколько секунд молчит, чтобы вновь получше сосредоточиться. Потом решительно приступает:

— Эмарпс…

Вместо двух последних звуков опять раздается нечто неприличное, но теперь уже куда отчетливее. Бобо пытается произнести хотя бы только «псамен», но всякий раз изо рта вырывается одно и то же.

Он издает эти звуки все быстрее и быстрее, упорно и нахально, прямо в лицо учителю, который наконец начинает подозревать, что над ним насмехаются. Лицо у него мрачнеет, и, чтобы избавиться от Бобо, он кричит:

— Иди на место! Садись!

Урок рисования

Ученики по очереди зажимают пальцем нос. Учительница рисования смотрит на них, и на ее плоском, как камбала, лице отражается изумление. Бобо поднимает руку.

— Разрешите выйти! Вонючка воздух испортил!

Вонючка развалился на парте как свинья. Покраснев, он поднимает голову и, водя во все стороны своими косыми глазами, обиженно возражает:

— Ну что ты врешь!

Уборные

Бобо шествует по длинному широкому коридору, куда выходят двери классов. Заходит в уборную. Глубоко и облегченно вздыхает, словно наконец нашел спокойный уголок. Из кабинок, отгороженных невысокими, не доходящими до потолка дверями, слышится тихое журчание воды.

Он подходит к окну, из которого виден бескрайний простор голубого неба. Смотрит вниз, во двор. В одном из окон замечает женщину, разбивающую над сковородкой яйцо. Доносятся голоса; люди свободно идут по улице — каждый, куда ему надо. Над низкими крышами в воздухе плывет запах моря. Бобо мечтательно говорит про себя: «Интересно, есть ли кто сейчас на берегу?»

4

Набережная и пляж совсем пусты. Там царит ничем не нарушаемая тишина. Все невесомо, неподвижно, словно застыло. Но вдруг нереальность этого пейзажа, напоминающего полотна художников метафизической школы[3], нарушает резкий грохот мотоцикла, мчащегося на бешеной скорости. По безлюдному молу как угорелый летит, пригнувшись за рулем и как бы слившись воедино со своей машиной, Черная Фигура. Душераздирающе визжат тормоза: мотоцикл останавливается в полуметре от края. Испуганно взлетают чайки. И хотя вокруг нет никого, кто мог бы ему поаплодировать, Черная Фигура все равно доволен.

Он разворачивает мотоцикл и несется в обратную сторону, выписывая немыслимые кренделя и временами едва не касаясь ограждающих мол слева цементных блоков. Чуть не врезавшись в стену, отделяющую мол от порта, он на полном ходу резко сворачивает на улочку, ведущую в город, и постепенно треск его мотоцикла затихает вдали.

В это время из-за дюн появляется Лисичка — та самая загадочная девушка, которую мы уже видели на празднике, когда жгли костры. Она бредет, глубоко погружая босые ступни в песок, и своим хрипловатым голосом зовет:

— Фуманчу! Фуманчу!

Она вертит во все стороны головой, пристально вглядываясь своими прозрачными, фосфоресцирующими глазами в простирающуюся перед ней холмистую песчаную пустыню.

Сделав еще несколько шагов, девушка вновь повторяет свой зов, видимо, она ищет кошку. Но ленивые жесты, неспешная походка говорят о том, что поиски кошки — всего лишь предлог бесцельно побродить по дюнам. На вершине нагретого солнцем песчаного холмика она наклоняется, чтобы снять вцепившуюся в ногу колючку.

С лесов строящегося неподалеку дома несколько каменщиков окликают девушку, машут ей. Лисичка на них и не глядит. Поднимается и не спеша уходит, продолжая звать свою кошку:

— Фуманчу! Фуманчу!

Со строительной площадки синьор Амедео наблюдает за рабочими, готовящими раствор цемента и загружающими его в бадью: ее на канатах спускают сверху два других строителя. Синьор Амедео закуривает сигару и идет дальше, пробираясь между штабелями кирпичей, деревянными балками, длинными железными рельсами.

В одном из узких проходов перед ним вдруг вырастает Лисичка: она глядит на него в упор, не скрывая своего волнения. Синьор Амедео кусает кончик сигары. Улыбается и с легким вздохом спрашивает:

— Ну, тебе чего?

Прислонившись спиной к штабелю кирпича, она отвечает:

— Я потеряла кошку.

Амедео глубоко затягивается сигарой, словно хочет скрыть лицо за облаком дыма.

— Тут ее нет. Ну же, будь умницей, уходи.

Лисичка искоса бросает на него взгляд. Поднимает колено, чтобы упереться ногой в кирпичи, а может, для того, чтобы немного повыше приоткрылась нога.

— Жарко… Вы не чувствуете, как потеплело?

Отец Бобо не отвечает. Лишь лениво машет рукой: уходи, мол. Лисичка медленно отделяется от кирпичей, плавно проскальзывает мимо Амедео, едва не коснувшись его, и скрывается за грудой балок, потом вновь показывается из-за Дюн и наконец уходит прочь. Отец Бобо провожает ее взглядом — он по-прежнему держит в зубах сигару, но затаил дыхание и не затягивается.

Потом он возвращается на площадку и поднимается по мосткам на самый верх, на плоскую крышу дома.

Каменщики, усевшись кто где, обедают; одни едят хлеб с луком, другие хлеб с тушеными овощами. Выдубленный солнцем, высушенный, как чернослив, рабочий говорит остальным:

— Мой отец клал кирпичи, мой дед клал кирпичи, я кладу кирпичи. Тысяча, десять тысяч, горы кирпичей. Черт возьми, сколько кирпичей! А своего дома у меня так и нет!

Остальные каменщики выражают свое одобрение этому крику души нечленораздельным, но достаточно красноречивым мычанием. Что может сказать на это отец Бобо — подрядчик, он же старший мастер?

— Совершенно верно. И я был таким же, как все вы, тоже ничего не умел, а потом постепенно, мало-помалу, дошел до старшего мастера… Ах дорогой мой, необходимо терпение… ничего не достичь вот так, с ходу, раз-два!.. Надо стараться, вкалывать… — И, повернувшись, начинает спускаться по крутым мосткам.

5

Нынче, как и каждый вечер, все жители городка вышли прогуляться по Главной улице, которая соединяет две городские площади — Луговую и Муниципальную.

Толпа идет двумя встречными потоками в обе стороны; все шествуют медленно, словно это крестный ход.

Кого тут только нет: мальчишки, девчонки, юноши, девушки, дамы и господа — проплывают, словно парад-алле на цирковой арене; десятки раз они раскланиваются друг с другом, останавливаются перед витринами магазинов и затем вновь продолжают путь по двое, вчетвером, изредка в одиночку…

Директор гимназии Зевс, который тоже, прихрамывая, бредет по Главной улице, сверлит Бобо и его приятелей исполненным угрозы взглядом полицейского.

И недаром: ребята, ни на шаг не отставая, следуют за Угощайтесь, величественно выступающей в сопровождении своих двух сестер. Мальчишки зачарованно и конфузливо наблюдают за мягким, плавным колыханием ее пышных бедер: их изящные движения напоминают ритмичную работу огромных паровозных колес и поршней, И, чтобы побороть обуревающее его волнение, Бобо сопровождает каждое из этих потрясающих движений глубоким выдохом, подражая пыхтенью паровоза. Угощайтесь сохраняет полнейшую невозмутимость. Встречные при ее появлении улыбаются и подмигивают; в этих взглядах можно прочесть приятные воспоминания и недвусмысленные намеки… Она тоже временами улыбается в ответ — лукаво и снисходительно. Сестры, гордые и довольные, греются в лучах ее славы.

Вдруг Бобо и его дружки застывают как вкопанные перед большим окном какой-то конторы. Через стекло виден заваленный бумагами письменный стол, а за ним сидит чиновник лет пятидесяти в двух парах очков: одна на носу, другая поднята на лоб. Мальчики рассматривают чиновника долго и неумолимо. Оторвавшись от документов, которые внимательно изучал, он тоже глядит на них. Без сомнения, мы — свидетели ежевечерней шутки. Это что-то вроде «гляделок»: кто выдержит дольше. Внезапно чиновник вскакивает и, изрыгая проклятия, кидается к двери, чтобы схватить одного из этих паршивцев. Но Бобо и его товарищи удирают, свернув в узкий переулок.

Запыхавшись, они вваливаются в лавку, где продают птиц, клетки, собачьи поводки, просо и все необходимое для домашней живности. Хозяйка лавки с опаской смотрит на ворвавшихся подростков. Бобо спрашивает:

— У вас имеются в продаже какаду?

— Нет-нет, какаду нет, — поспешно отвечает хозяйка.

Ее пронзительный голос срывается и дрожит, совсем как крик попугая. Мальчишки, расхохотавшись ей в лицо, выскакивают из лавки и вновь вливаются в струящуюся по Главной улице людскую реку.

Шишка в высшей степени элегантен: на нем фашистская форма, в руке стек. Со всеми встречными женщинами, даже если они идут под ручку с мужьями, он здоровается коротким: «Привет!» С Угощайтесь обменивается долгим, заговорщическим взглядом.

Угощайтесь с сестрами идет дальше. Она останавливается у кинотеатра «Молния» и изучает афиши. Рядом с ней вырастает владелец «Молнии», господин лет пятидесяти, с черными усиками, который глубоко убежден, что он — вылитый Рональд Колмен.

— Когда будет фильм с Гэри Купером? — спрашивает у него Угощайтесь.

— В воскресенье.

С удовлетворенным видом она продолжает прогулку.

Среди праздной толпы бредет в плаще из грубой ткани крестьянин — он оглушен и растерян, как выпущенный на арену бык.

Адвокат, по-прежнему держа руль своего велосипеда, указывает на мемориальную доску под одним из окон и произносит шепотом:

— Гарибальди! — Потом, сделав несколько шагов в людском водовороте, останавливается и созерцает палаццо графини Какарабос. Прикрыв рот ладонью, чтобы никто, кроме нас, его не услышал, он доверительно шепчет: Пятнадцатый век!

Затем указывает на каменный балкончик, прилепившийся сбоку к другому зданию, на углу узкого переулка. И с гордым видом улыбается, как бы подчеркивая огромную ценность этого редкостного архитектурного памятника. Двигается дальше, как всегда высоко подняв голову и не обращая никакого внимания на окружающих, но тотчас вновь останавливается. Прислонив к животу велосипед, он обеими руками описывает в воздухе дугу. И вполголоса поясняет нам:

— Двойное окно!

И впрямь под самой крышей мы видим старинное, диковинное окно с полукруглым верхом, разделенное посередине тонкой колонной.

Угощайтесь с сестрами восхищенно разглядывает кольца и часы, выставленные в витрине ювелира. Но вдруг вновь встречается взглядом с Шишкой, чье отражение возникает в витрине. Дешевка тоже уставился на драгоценности, вернее, делает вид, что уставился. Рассматривая их, он произносит шепотом, но достаточно громко, чтобы могла услышать стоящая рядом Угощайтесь:

— Стоит мне захотеть, и ты забеременеешь от одного моего взгляда.

Угощайтесь вместе с сестрами уходит.

Дешевка глядит им вслед, потом переходит на другую сторону улицы, где у входа в фотографию неподвижно, словно манекен, с сигаретой во рту застыл Джиджино Меландри — местный красавчик. В руке у него телеграмма. Когда подходит Дешевка, он показывает ему телеграмму.

— Это от той, из Цюриха. «Приезжай немедленно больше не могу точка».

В этот вечер на Главной улице происходит нечто, вызывающее особое оживление: вдали слышится скрип извозчичьей пролетки. Это Мадонна — так его прозвали за необъятные габариты.

Гуляющие выстраиваются шеренгой вдоль витрин магазинов по обе стороны улицы, чтобы дать дорогу пролетке, везущей проституток для публичного дома: его состав в обязательном порядке сменяется каждые полмесяца. Размалеванные девицы курят сигареты в длинных мундштуках, сидя нога на ногу.

Дора, хозяйка заведения, важно и гордо восседает на облучке рядом с Мадонной, который правит лошадью с хмурым видом, словно желая показать, что не имеет к своим пассажиркам никакого отношения.

Завсегдатаи Коммерческого кафе сгрудились у двери. Некоторые дамы отворачиваются. Зато все остальные жадным взглядом провожают пролетку, следующую по Главной улице и поднимающую волну желаний. Вдогонку несутся восхищенный шепот, выкрики, непристойные шутки.

Время уже позднее. В мгновение ока Главная улица пустеет. Все расходятся по домам — пора ужинать. Но для кое-кого прогулка еще не окончена: Черная Фигура, согнувшись над рулем мотоцикла с зажженными фарами, преодолевает короткий отрезок Главной улицы и исчезает в глубине Луговой площади.

После ужина Главная улица опять немного оживает. Но теперь прохожие шагают торопливо, ныряя в двери кафе или кино. В полночь город вымирает полностью.

Все окна закрыты ставнями. Цепочку повисших над улицей фонарей чуть заметно колышет ветер, и фасады домов то выступают в их тусклом блеске, то снова погружаются в ночную тьму. Этой ночью покой Главной улицы нарушает медленно движущаяся автоцистерна. Ее владелец Карлини — городской золотарь по прозвищу Одеколон. Это пятидесятилетний приземистый человек с приплюснутым носом и огромными, зияющими ноздрями. Цистерна сворачивает в длинную подворотню у палаццо графов Какарабос и въезжает во внутренний двор, где ее поджидает доверенный человек графини, вероятно, камердинер, с большим ацетиленовым фонарем в руках.

Карлини вылезает из кабины и начинает не спеша раздеваться, пока не остается в одних кальсонах. Одновременно он спрашивает камердинера:

— Что упало?

— Брильянтовое кольцо госпожи графини.

— В котором часу это произошло?

— Графиня отправилась в уборную ровно в шесть часов вечера и в десять минут седьмого уронила перстень в унитаз.

Карлини вооружается крюком и очень ловко поднимает одну за другой четыре цементные плиты, закрывающие выгребную яму. Камердинер сразу же подносит к носу платок. Однако продолжает светить Карлини фонарем; а золотарь спускает ноги в люк и по грудь погружается в темную жижу. Как ни в чем не бывало он принимается долбить окаменевшие слои нечистот, пытаясь найти кольцо. Видя, что камердинер прикрывает лицо платком, Карлини говорит ему невозмутимо и рассудительно:

— Я считаю, что нет никакой разницы между ароматом и вонью: и то и другое — лишь оттенки понятия «запах». Может быть, если бы нас приучили, что аромат — это плохо, а вонь — хорошо, дела на свете шли бы совсем по-другому. И почему это люди не терпят дерьма?! Ведь оно такой же продукт нашего организма, как и мысль!..

На втором этаже зажигается окно, и мягкий свет озаряет старинный кессонный потолок. На фоне окна вырисовывается фигура графини в пеньюаре. Тихим, как вздох, голоском она говорит:

— Я полагаюсь на тебя, Карлини… Найди мне его. Я им очень дорожу… Это семейная реликвия.

Карлини стоит на дне зловонного колодца и внимательно шарит руками вокруг себя, перебирая один за другим все плавающие на поверхности этой отвратительной жижи комочки. Время от времени графиня окликает его, нежно и печально:

— Ну как, Карлини, нашел?

Карлини сощурил глаза и весь напрягся, стремясь придать большую чувствительность пальцам и ощупывающим дно ступням. Он отзывается почтительно, но не отвлекаясь от работы:

— Еще нет.

Не проходит и минуты, как графиня вновь с тоской спрашивает:

— Ну как, Карлини, нашел?

Но и на этот раз в воздухе повисает скупое «нет», содержащее в себе некоторый проблеск надежды.

6

Обедают на кухне, узкой и длинной, как кишка, — повернуться негде. За столом Бобо, его младший брат, на углу, рядом с синьорой Мирандой, сидит дедушка (он не ест, потому что, как всегда, уже обедал утром, в одиннадцать часов). Тут же Дешевка — братец синьоры Миранды, а во главе стола синьор Амедео, без пиджака, но в шляпе.

На первое сегодня суп. Посреди стола дымится большая миска. Миранда разливает суп по тарелкам. Бобо тянется за бутылью, чтобы налить себе воды, но его руку перехватывает отец и говорит:

— До супа не пьют.

У кухонного стола, служащего продолжением раковины, стоит служанка. Она повернулась спиной к обедающим. Это разбитная и аппетитная деревенская девчонка — зовут ее Джина. Дедушка гладит ее пониже спины и говорит:

— На столе не хватает ложки.

Она резко оборачивается и хлопает ладонью по нахальной руке.

Бобо, его братишка, отец — все держат ложки с супом у рта и дуют, чтобы остудить. Дешевка поставил свою тарелку рядом с пустой тарелкой для второго: он единственный, кто охлаждает суп, переливая его ложкой из одной тарелки в другую. Дедушка наблюдает за обедающими. Потом вдруг спрашивает:

— А соли достаточно?

Отец Бобо, уже снявший пробу, утвердительно кивает.

Джина, протиснувшись между сидящими рядом братьями, собирается унести со стола супницу. Бобо с зажатой в руке ложкой высоко поднимает согнутый локоть, чтобы дотянуться до груди служанки. Но, получив от родителя подзатыльник, Бобо обливает супом куртку.

В этот момент дедушка поднимается и говорит:

— Пойду на минутку выйду.

Джина ставит перед синьором Амедео большое блюдо с вареной курицей. Бобо тут же тянется к нему вилкой. Отец резко, словно отсекая ножом, бьет его по руке и бранится сквозь зубы.

— Я хотел взять крылышко, — хнычет Бобо, дуя на руку.

— А получишь вилкой по лбу.

Синьор Амедео накладывает второе себе, потом передает блюдо жене, которая кладет кусочек Дешевке и дает одно крылышко Бобо, а другое младшему сыну.

Возвращается дедушка, садится и объявляет:

— Теперь я чувствую себя лучше.

Брат Бобо разражается неестественно громким, деланным смехом.

Амедео срывает с груди салфетку, комкает и в сердцах швыряет ее в лицо сыну.

Дешевка ест молча.

Он сосредоточенно трудится над ножкой, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Дедушка, указывая на обглоданную косточку, говорит:

— На ней еще осталось мясо.

Потом опять проводит ладонью по заду Джины, которая на этот раз не на шутку рассердилась и кричит:

— Что вам мой зад — чаша со святой водой?!

Внезапно раздается звон колокольчика у входной двери. Миранда идет открывать. Отец Бобо раздраженно бормочет:

— Черт бы их всех побрал, не дадут пообедать спокойно!

На пороге появляется Миранда и, обращаясь к мужу, говорит:

— Это кавалер Бьонди. Просит тебя на два слова.

Амедео так низко наклоняется над столом, будто хочет впиться в него зубами, и меж тарелок и стаканов прокатывается яростное, приглушенное проклятие:

— Агарабарданарабембо!

Затем он резко встает и, раздраженно пыхтя, выходит из кухни.

Брат Бобо роняет на пол вилку и получает возможность заползти на четвереньках под стол. Он выныривает по другую сторону стола, поближе к двери. Но ему приходится поспешно вернуться на место, так как у входа в кухню уже слышатся шаги отца.

Синьор Амедео как ни в чем не бывало садится снова за стол. С невозмутимым видом отпивает из своего стакана глоток вина.

— Хорошее это «Санджовезе».

Ставит стакан. Вытирает рот салфеткой. Потом обращается к Бобо дружески, почти ласково:

— Ты вчера вечером ходил в кино?

— Да, папа, там было очень здорово.

— А что показывали?

— Фильм про индейцев… Белые, американцы, хотели построить железную дорогу, а краснокожие…

Но тут отец, подскочив, хватает его за шиворот.

— А ты там чем занимался?

Бобо отвечает жалобно, чуть не плача:

— Я? Ничем, папа.

Он вырывается, наконец ему удается выскользнуть, и он удирает в сад, преследуемый разгневанным папашей.

Скатившись с лестницы, Бобо сворачивает за угол дома, оглядывается и видит, что отец гонится за ним по пятам. Вновь бросается бежать и, достигнув другого угла, опять оглядывается. Он тяжело дышит, и по лицу видно, что он здорово напуган. Отец тоже останавливается. Он весь дрожит от слепой ярости, с которой не в силах совладать.

— Стой! А ну иди сюда, свинья поганая! Висельник проклятый!

— Ага! Я подойду, а ты меня по шее!

— Да я тебе все кости переломаю!

Амедео рвется вперед, пытаясь поймать сына, но тот снова ускользает. Бобо бегает вокруг дома, жалобно вереща:

— Это не я!

— С завтрашнего дня никакой школы, никаких денег, будешь ходить со мной на стройку и работать чернорабочим!

— Ладно.

— Я тебе покажу «ладно», чертово отродье!

Вот появляется и Миранда. Выходит на крыльцо из кухни и говорит:

— Амедео, успокойся, тебя соседи слышат.

— Ты мне скажи, от кого ты прижила этого змееныша! Я в его возрасте уже три года работал.

Ему отвечает Бобо:

— Слыхали, ты работал могильщиком. Старая песня, папа.

Отец в последний раз бросает на него полный бешенства взгляд и, поднимаясь по лесенке, говорит жене:

— В своем доме, черт подери, я веду себя как хочу. Понятно?

Он входит в кухню, останавливается и видит Дешевку, который все так же невозмутимо продолжает обедать. Амедео долго молча смотрит на него в упор, и взгляд его выражает нескрываемое презрение и отвращение. Миранда берет тарелку Бобо, чтобы отнести ему еду в сад. Муж спрашивает с угрозой:

— Куда ты? Поставь тарелку на место. Не то, смотри, я тут все разнесу.

Теперь нервы не выдерживают и у Миранды. Она кричит:

— Да скажешь ты наконец, что он натворил!

Муж выскакивает в коридор и возвращается с шляпой в руках.

— Это шляпа кавалера Бьонди. «Борсалино»[4]. Он меня заставил за нее заплатить! На, понюхай!

И сует шляпу под нос жене.

— Этот бандит, твой сыночек, в кино с балкона налил прямо на голову кавалеру Бьонди. Мне пришлось отдать ему три скудо!

— А я уверена, что это не он. Наверно, кто-нибудь из этих бездельников, его приятелей.

— Перестань защищать этого оболтуса! Что один мерзавец, что другой! Все твое воспитание! Уголовников растишь!

Миранда вопит, как с цепи сорвалась:

— Ну так сиди сам дома и воспитывай! Повоюй-ка с ними с утра до вечера! Вы меня все с ума сведете! Вот возьму да отравлю вас всех! Насыплю в суп стрихнина!

Дедушка выходит из кухни в гостиную. Взявшись обеими руками за спинку стула, он считает:

— Раз, два… три!

При счете «три» он издает громоподобный звук.

Миранда, вся растрепанная и потная, в отчаянии всплескивает руками.

— Сил больше нет! Я покончу с собой. Умру одна! И немедленно!

Выбегает в коридор, распахивает дверь уборной и запирается изнутри.

Муж кричит ей вслед, что раньше он покончит с собой. И обеими руками пытается разорвать себе рот. Потом дает выход своей ярости в целом потоке богохульств и проклятий, которые словно срываются с катапульты:

— О мадонна, черт побери! Так-растак-перетак!

Хватается руками за край скатерти и стаскивает ее на пол вместе с мисками, тарелками, бутылками, стаканами…

Дешевка успевает вовремя приподнять свою тарелку и вилку; скатерть выскальзывает из-под прибора, не нарушая его трапезы. Братишка Бобо тоже не теряет спокойствия — напротив, вся эта суматоха его забавляет, и он нахально хохочет во всю глотку — точь-в-точь так, как мы уже слышали прежде.

Час спустя дверь уборной открывается, и на пороге возникает Миранда. С видом жертвы она бредет по коридору на кухню.

В кухне Джина, напевая вполголоса танго «Района», раскладывает по столу осколки разбитых тарелок и стаканов. Дедушка всякий раз, как она наклоняется, чтобы поднять их с пола, любуется открывающимся зрелищем.

Миранда строгим, деловым тоном спрашивает у служанки:

— Сколько разбито тарелок?

— Пять.

— А стаканов?

— Три.

— Все равно ему платить придется.

И уходит. Дедушка указывает на пол возле раковины.

— Вен там еще осколок.

Джина наклоняется, пытаясь найти его, а дедушка впивается взглядом в ее ноги, открывшиеся до самых ляжек, перетянутых резинками. Джина выпрямляется, насмешливо смотрит на него и заявляет:

— Вы меня уж в третий раз заставляете наклоняться, чтобы посмотреть, чего у меня там. А что вам теперь нужно, кроме грелки? Ведь одной ногой в могиле стоите.

И ухмыляется. Дедушка берет ее за локоть и злобно, со свистом шепчет:

— Кто? Я? Ну это еще неизвестно. Но ты запомни, душа моя, если я и умру, то не от голода!

Джина вырывается и уходит, вызывающе качая бедрами, и тут ее опять настигает рука дедушки: он звонко шлепает ее по заду.

7

Крупным планом искаженное криком лицо учителя физкультуры. На голове у него фуражка с фашистским орлом.

— На караул!

Длинная шеренга авангардистов[5], выстроенная на привокзальной площади лицом к зданию вокзала и застывшая неподвижно, единым движением вскидывает винтовки. Вдоль шеренги, как на смотре, идет в сопровождении учителя сам Шишка. Среди замерших по стойке «смирно» парней мы видим и Бобо: ему нелегко дается эта вынужденная неподвижность. Шишка останавливается и салютует перед штандартом с фланга шеренги, а затем направляется к подъезду вокзала. Учитель физкультуры поворачивается и командует:

— Смир-но! Напра-во! Правое плечо вперед, шаго-ом марш!

Взвод, выполняя команду, следует за учителем в здание. Двое барабанщиков по бокам знаменосца со штандартом выбивают маршевый ритм, гулко разносящийся под сводами вокзала.

Перрон заполнен людьми в фашистской форме, в воздухе полощутся флаги: широкая черная полоса рядом с залитыми солнцем железнодорожными путями. Под грохот барабанов занимают свое место среди встречающих и авангардисты. Воздух дрожит от грубых окриков, резких команд, пронзительных призывов трубы.

Мы видим Сыновей волчицы, балилл (среди них братишка Бобо), Юных итальянок, Итальянских женщин[6] во главе с учительницей Леонардис; сразу за ней стоят Угощайтесь и ее сестры, на сей раз совсем не накрашенные.

Отдельную группу составляют учителя, директор гимназии Зевс, священник дон Балоза. Вокруг коляски с безногим столпились инвалиды первой мировой войны — все в касках; а поодаль три ветерана гарибальдийских походов, одному, наверно, полтораста лет, а то и больше.

Здесь и Адвокат, выглядящий весьма элегантно в своей форме, и местная фашистская милиция[7]: среди ее бойцов выделяется Дешевка. А позади пожилые фашисты — участники «похода на Рим»[8] — в черных рубашках и женщины тоже в черном; рядом маячит гигантский бюст табачницы. А вот и берсальер[9] с фанфарой — он как раз трубит сигнал.

Звонок, возвещающий прибытие поезда, заставляет всех мгновенно умолкнуть. Обрываются и звуки фанфары. Последние распоряжения отдаются уже знаками или шепотом. Кто поправляет мундир, кто съехавшую феску[10].

Двое служителей катят свернутую в рулон бархатную дорожку, расстилая ее до самого края перрона.

И вот вдали, на путях, показывается поезд: черный дымящий паровоз словно плывет по волнам пара. Состав подходит к перрону и останавливается.

Все с напряженным вниманием вглядываются в окна вагонов. Трижды трубит труба. А когда в одном из окон вырастает силуэт Федерале — руководителя областной федерации фашистской партии, под навесом перрона раздается воинственный гимн. Федерале совершенно лысый, пучеглазый, с торчащими кверху большими усами, острые концы которых сливаются с черными бровями.

Угощайтесь не отрывает от него взволнованного взгляда, у учительницы математики тоже возбужденно блестят глаза. Короче говоря, всех охватывает священный трепет. В этот момент гремит голос главного в Городке фашиста Шишки:

— Соратники, поприветствуем фашистским кличем нашего Федерале!

В ответ перрон оглашается громоподобным:

— Эйя-эйя-алала!

Братишке Бобо все вокруг кажется до ужаса огромным: мелькающие над головой руки с зажатыми в них кинжалами, реющие в вышине штандарты и знамена, громоздящиеся перед глазами крыши вагонов. До слуха его доносится отрывочная и бессвязная речь Федерале:

— Соратники… эта фашистская земля… глубокая борозда… бессмертный Рим… маяк человечества… судьба… победа… мы не свернем с пути…

Оглушительный грохот аплодисментов, вновь звуки фанфары, бой барабанов, команды, тут же кем-то отменяемые, начальство, шествующее по узкому коридору сквозь толпу… Угощайтесь во что бы то ни стало пытается проскользнуть поближе к эскорту Федерале. Пробираясь вперед, она истерически кричит:

— Я хочу до него дотронуться! Дайте мне до него дотронуться!

Один из немногих, кто не пошел встречать Федерале, — синьор Амедео. В этот час мы застаем его дома: он спускается с крыльца, ведущего в садик. Подходит к калитке, хочет открыть ее, но она заперта на ключ. Тогда он оборачивается к дому и раздраженно кричит:

— Миранда! Миранда!

Жена появляется на пороге не сразу.

— Кто запер калитку? — разъяренно рычит Амедео.

— Я.

— Так-растак-перетак!

Миранда спускается по ступенькам и подходит к мужу.

— Сегодня тебе лучше не выходить…

Неожиданно, словно только сейчас заметила, она развязывает и снимает с шеи мужа черный анархистский бант.

— Нечего красоваться.

— Ты что, думаешь, я испугался этих собравшихся на площади тараканов? Хватит, давай сюда ключ.

Миранда молча идет к дому, унося бант.

Муж окликает ее:

— Миранда!

Но она даже не оборачивается. Тогда он принимается вышагивать взад-вперед по садику, изливая в громких проклятиях переполняющие его горечь и ярость.

— Это просто неслыханно — запирать меня каждый раз дома, когда эти подонки устраивают свои вонючие демонстрации! Это верх издевательства над человеком!

Вдруг он останавливается и, оглядывая крошечный участок, отведенный под огород, замечает:

— Если тут не поливать, пропадет весь салат. Миранда!

Между тем из здания вокзала выходит на маленькую, залитую солнцем площадь все окружающее Федерале начальство, а следом — военизированные отряды. Федерале, словно что-то вдруг вспомнив, припускается бегом. За ним трусят рысцой все остальные.

Вдоль бульвара выстроились жители городка. Они рукоплещут. Болтаются вывешенные из окон флаги. Такое впечатление, что по мостовой, извиваясь, быстро ползет длинная черная змея. Звучит фанфара, задавая ритм бегу. Крупным планом перед нами лицо Шишки, который, задыхаясь, на ходу докладывает:

— Девяносто девять процентов населения записано в члены фашистской партии… У нас имеется… тысяча двести авангардистов и балилл… три тысячи Юных итальянок, четыре тысячи Сыновей волчицы… двенадцать тысяч фашистов… сорок четыре многодетные семьи…

Его физиономию сменяет вспотевшее лицо учительницы Леонардис. Она тоже с трудом переводит дыхание.

— Это изумительно… такой энтузиазм… он делает нас юными и в то же время древними-предревними. Юными — потому что фашизм омолодил нашу кровь своими светлыми идеалами… Древними — потому что… никогда еще так глубоко, как сейчас, мы не чувствовали себя сыновьями и дочерьми Рима…

Дешевка, который бежит в составе взвода фашистской милиции, орет во всю глотку, сопровождая свои слова выразительным жестом:

— Я вам одно скажу: по части баб Муссолини будь здоров!

Немного спустя на большом зеленом поле Юные итальянки выполняют в танцевальном ритме гимнастические упражнения по команде учителя физкультуры, стоящего на деревянной подставке с края поля.

— Р-р-раз, два, три, четыре… Пауза… Р-р-раз, два, три, четыре!..

Боже, до чего изящны движения Нардини! Руки ее движутся легко, словно молоточки по струнам фортепьяно. Бобо, стоя у кромки поля, внимательно, с восхищенным, мечтательным выражением наблюдает за ней. Наверно, сам того не замечая, он тоже плавно взмахивает руками, повторяя каждый жест Нардини.

Громкие аплодисменты с трибун, переполненных зрителями и представителями власти, награждают выступление Юных итальянок. Быстро построившись в колонну, они покидают поле.

А с краю уже выстроились авангардисты в трусах и майках; свою форму они сложили в сторонке аккуратными кучками, в одну линию, параллельную кромке поля. Среди них и Бобо. Маршируя с воинственным видом, под предводительством учителя, выходят они на зеленый прямоугольник. Воцарившуюся тишину нарушают отрывистые команды:

— Напра-а-во! Шаго-ом марш!

Отряд направляется прямо к трибунам. Но Бобо по ошибке в полном одиночестве вышагивает в противоположном направлении. Публика смеется. Кто-то из товарищей, скривив рот, окликает его:

— Бобо! Эй, Бобо!!!

Бобо в испуге и смущении поворачивается налево кругом. Поспешно, осыпаемый бранью, занимает свое место в рядах.

Отряд делится на три колонны, которые располагаются треугольником вдоль разложенной в середине поля огромной гирлянды цветов. Авангардисты наклоняются и начинают поднимать вверх на вытянутых руках эту колоссальную гирлянду.

По мере того как гирлянда поднимается, зрители видят, что это гигантский портрет дуче, составленный из многих тысяч цветов разных красок и оттенков. Темные цветы — для каски, шей, бровей и глаз, розовые — для губ, телесного цвета — для кожи лица, зеленые листья — для воротника мундира. В воздухе раздаются оглушительные аплодисменты — такие громкие, что заставляют трепетать лепестки несметного множества цветов, образующих портрет.

Все три группы авангардистов держат портрет на высоко поднятых палках. Бобо между двух соучеников, взволнованный, восхищенный, с головой погружен в царящую вокруг праздничную атмосферу… Однако перед взором его, оказывается, проносятся совсем иные картины…

Он видит себя и Нардини: взявшись за руки, они идут по длинной бархатной дорожке. За ними следует его брат с подушечкой, на которой лежат два обручальных кольца. У Нардини, хотя она по-прежнему в форме Юных итальянок, на голове длинная фата.

Они идут, освещенные солнцем, пока на них не падает какая-то огромная тень. Они останавливаются и поднимают глаза: перед ними высится портрет Муссолини. По цветам, образующим кожу лица, словно пробегает дрожь, цветочные губы раскрываются, и из огромного рта вырываются какие-то нечленораздельные глухие звуки… Потом мы различаем слова:

— Хочешь ли ты, авангардист Бобо Маркони, взять в жены Юную итальянку Альдину Нардини?

Еле слышным шепотом Бобо произносит традиционное «да». Он не в силах совладать с охватившим его волнением.

Воздух содрогается от рукоплесканий. Мы вновь видим Бобо — лицо у него залито слезами, он держит одну из палок, на которых укреплена гирлянда. В небе низко проносится самолет и разбрасывает над полем рой листовок, которые пляшут в воздухе, как обезумевшие бабочки.

К восьми часам вечера на городской площади еще ощутимы следы минувшего праздника. Из окон муниципалитета свисают полотнища флагов. У фонтана собралась кучка фашистов в форме; они слушают разглагольствования Мудреца. В глубине площади проходит, распевая, какая-то компания. Откуда-то доносятся даже звуки трубы. Мудрец чуть под хмельком.

— Соратники! — говорит он. — Нам обещали хлеб и работу. Но я вам скажу вот что: хлеб — оно, конечно, неплохо, но нельзя ли было бы заместо работы выдать нам вина? Не то сухой хлеб не лезет в глотку.

Общий хохот. Некоторые, пряча улыбку, отходят прочь. Один из чернорубашечников протягивает Мудрецу зажженную сигарету, Тот тянется за ней, но фашист, будто нечаянно, роняет сигарету в фонтан. Мудрец пытается поймать ее на лету, а все только того и ждали: пинками Мудреца сталкивают в воду.

На Главной улице тоже очень людно. Одни возвращаются домой, другие вышли прогуляться. Большинство в форме фашистских, организаций, многие молодые люди не успели переодеться и идут в спортивных костюмах. Две девушки с обручами. Бобо бредет, волоча за собой по земле фашистскую эмблему, которая тянется за ним, словно длинный хвост.

Перед Коммерческим кафе толпится народ, глазея на высоких чинов. Среди прочих и Угощайтесь. Она обменивается долгим взглядом с Шишкой, смотрящим на нее сквозь стекло из бара. Адвокат, держа руль велосипеда, беседует с учительницей Леонардис.

У стойки бара — все фашистское начальство. Иными словами, Шишка, Федерале, прочие избранные и их приближенные, в том числе инвалид войны в коляске. Шишка поднимает вверх палец и заказывает буфетчику:

— Мне рюмку «ферне». То же, наверно, и нашему дорогому гостю.

Остальные фашисты заказывают кофе.

У бильярда Дешевка с кием в руке. Он наносит удар, поражая шар противника, который описывает замысловатую кривую, но так и не попадает в лузу. Федерале с бокалом в руке подходит к бильярду.

Дешевка и его противник вытягиваются перед высоким начальством. Тот ставит бокал на борт бильярда, берет кий, который ему услужливо подает Дешевка, долго натирает его мелом и тщательно готовится нанести удар. Только он собрался ударить, как вдруг в кафе гаснет электричество. На мгновение воцаряется полная тишина, но затем сразу же слышится хор растерянных голосов. Кто-то говорит:

— Нет света во всем городе. Должно быть, какая-то авария.

В самом деле, Главная улица вся погружена в темноту. Это непредвиденное событие, пожалуй, даже создает повод для веселья. Люди оживленно перекликаются, раздаются взрывы смеха, там и сям вспыхивают огоньки зажженных спичек. Кто-то кричит:

— Луче! Луче![11]

А другой голос издалека откликается:

— Дуче! Дуче!

Фашисты подхватывают:

— Да здравствует дуче! Эйя-эйя-алала!

В кафе появляется официант со свечой в руке. Зажигает свечу и дама, сидящая у окна. Снаружи, с улицы, им аплодируют. Когда же эти шутливые аплодисменты смолкают, в неожиданно наступившей тишине вдруг раздаются негромкие звуки скрипки. Они льются откуда-то сверху. Но, святая мадонна, спаси и помилуй, что за мелодию играют? Все испуганно шикают друг на друга, прислушиваясь. Теперь мотив звучит совершенно отчетливо: сомнений нет — это «Интернационал»!..

Неожиданно начинается всеобщее паническое бегство. Звучат резкие военные команды, окрики. Слышится топот ног по мостовой. Раздается звук выстрела — кто-то стреляет в воздух из пистолета. Люди поспешно закрывают окна. Кто-то с грохотом опускает жалюзи.

В несколько минут Главная улица пустеет. Лишь кое-где мелькают тонкие лучики карманных фонариков, выхватывая из темноты искаженные злобой лица фашистов, сжимающих в руках оружие. Белое как мел лицо Шишки. Одно окно распахнуто. Снизу его освещают фонарики. Один из фашистов орет в бешенстве:

— Закрывайте! Закрывайте!

Появляется человек в пижаме и поспешно захлопывает окно. Трое чернорубашечников бегут, прижимаясь к стенам домов. Останавливаются и прислушиваются, пытаясь определить, откуда доносятся звуки скрипки. Один из них стреляет вверх, в темное ночное небо.

Свет фонарика выхватывает из темноты фигуру Лисички — она застыла, прижавшись к стене.

— Ты что тут делаешь?

— Иду домой.

— Бегом, живее!

Чернорубашечник подталкивает Лисичку прикладом, и девушка пускается бежать.

Вспышка света озаряет высокую стену старинного палаццо. Потом из темноты выступает какая-то крыша. Фашисты на площади окружили Мудреца. Он указывает рукой вверх.

— По-моему, играют вон там!

Множество тонких лучей устремляется в том направлении, куда указывает Мудрец. Неяркий пучок света поднимается все выше, выше, пока не освещает приземистую церковную колоколенку. Вдруг кто-то из стоящих на площади кричит:

— Вот он! Вон там!

И действительно, в слабом отсвете на краю одного из проемов колокольни вырисовываются очертания маленького граммофона.

Шишка первым открывает огонь по граммофону из своего револьвера. Остальные фашисты вслед за ним начинают палить из винтовок образца 91-го года. Одна из пуль задевает трубу граммофона, и иголка на пластинке слегка подскакивает. Но мелодия не умолкает.

Теперь палят уже все. На колокольню обрушивается град пуль. Некоторые из них опять попадают в трубу, потом в корпус граммофона. Иголка съезжает, мелодия на мгновение прерывается, но потом звучит вновь и вновь, пока не стихает сама по себе.

Снова воцаряется тишина. Слышно лишь тяжелое дыхание чернорубашечников, лица их искажены яростью. Неожиданно вспыхивает электричество во всем городке. Шишка затягивает фашистский гимн, который подхватывают все остальные. Они орут во всю глотку:

К оружию, мы — фашисты,

Пусть погибнут коммунисты…

и так далее…

Они строятся в колонну и, печатая шаг, направляются по булыжной мостовой, возмущая ночную тишину своими резкими голосами и громким топотом.

Полночь. В одной из больших комнат отделения фашистской партии, украшенной портретом дуче и черными, штандартами, собралось несколько фашистов, которых мы уже видели; среди них инвалид войны в своем кресле-коляске; в одной руке у него бутылка, в другой — стакан. Один из присутствующих — в штатском; волосы у него растрепаны, лицо бледное и растерянное.

Шишка сидит за столом. Он нервно закуривает сигарету, гасит спичку и устремляет взгляд на отца Бобо, которого в этот момент вталкивает в комнату полицейский. Отец Бобо так же бледен и растерян, как и другой задержанный. Шишка выпускает ему в лицо струю дыма.

— Сними шляпу.

Синьор Амедео стаскивает шляпу и, как бы извиняясь, говорит:

— Это привычка.

— А почему ты не приветствуешь нас по-римски?

Отец Бобо отвечает с невинным видом:

— Я не знал, что это обязательно. Я ведь не слишком разбираюсь в политике.

— В таком случае как понимать твою фразу: «Если Муссолини будет продолжать в том же духе, то я просто не знаю». Что ты хотел сказать этим «я просто не знаю»? Это угроза? Неверие в фашизм? Подрывная пропаганда?

Синьор Амедео ошарашен. Он отвечает:

— Да я не помню, чтобы говорил такое. Мне это кажется странным, потому что я обычно говорю только о своей работе. Ну я мог, допустим, сказать: «Уж и не знаю, что за штука эта политика».

Шишка его резко перебивает:

— Ты, может, и про граммофон ничего не знаешь?

— Какой еще граммофон?

Шишка кричит в ярости:

— Ты брось со мной хитрить! Отвечай!

Отец Бобо явно испуган.

— Я спал. Вы же сами подняли меня с постели. Мне не дали даже галстук надеть.

— Галстук или бант анархиста?

— Какой бант?

Шишка машет рукой, давая понять, что ему все известно. Он встает и подходит к инвалиду, за спиной которого стоят несколько чернорубашечников с бандитскими рожами. Инвалид (видимо, все это оговорено заранее) наливает из бутылки в большой стакан — доверху.

Пока он наливает, Шишка спрашивает у отца Бобо:

— Хочешь выпить за грядущие победы фашизма?

Синьор Амедео опасливо смотрит на группу в глубине комнаты.

— Сказать по правде, в такой поздний час…

Инвалид протягивает ему стакан. Амедео берет его и нюхает содержимое.

— Да ведь это касторка! — говорит он с отвращением.

— Давай-давай пей, она прочистит тебе мозги и желудок!

Амедео крайне оскорблен.

— Я не буду это пить!

Один из бандитов, бывший боксер, подонок по фамилии Негрини, обхватывает его сзади и силой усаживает на стул. Потом с двух сторон нажимает большими пальцами на то место, где верхняя челюсть соединяется с нижней, заставляя Амедео открыть рот.

Один за другим ему вливают в горло три стакана касторового масла. Шишка, инвалид и все остальные бандиты с удовлетворением взирают на эту сцену.

Уже очень поздно — может, час, а может, два часа ночи.

У ворот дома Миранда дожидается возвращения мужа. С тревогой и тоской вглядывается она в глубь плохо освещенной, пустынной улочки, ведущей к центру. Она еле сдерживает рыдания.

Вот кто-то появился вдали. Маленькая мужская фигурка. Миранда отделяется от калитки и устремляется навстречу.

Синьор Амедео бредет медленно, неверными шагами, словно пьяный. Жена бросается к нему с криком:

— Амедео! Амедео!

Он поднимает на подбежавшую жену усталые глаза и молчит. Его вид говорит обо всем… Миранда сперва берет его под руку, но затем оставляет и бежит вперед, словно указывая дорогу.

Немного спустя отец Бобо уже сидит в большой деревянной лохани. Одежда его свалена в кучу в углу кухни. Миранда то и дело прерывающимся голосом повторяет:

— Вот, не хотел меня слушать!

Муж не отвечает. Он позволяет мыть себя, как ребенка. На пороге кухни появляется Бобо. Он босиком и в трусах. В глазах у него жалость и тревога. Но, пытаясь хоть немножко развеселить родителей, он говорит, зажав нос:

— Черт побери, папа, ну и вонь!

Отец не реагирует даже на эту выходку. Миранда оборачивается в сторону сына и грозным взглядом приказывает ему вернуться в постель. Амедео поднимается, вылезает из огромной лохани и выходит из кухни в коридор. С него еще капает вода, но он не спешит вытираться. Останавливается посреди коридора. Пристально смотрит на закрытую дверь, за которой спит брат его жены Дешевка, и из уст Амедео вырывается свистящий шепот:

— Если на меня донес этот мерзавец, а я уверен, что это сделал именно он, то пусть меня посадят за решетку, но я проломлю ему башку!

Издав страшный, полный бессильной ярости стон, Амедео разражается потоком таких проклятий, что только стекла дрожат в кухонном буфете.

8

В Гранд-отеле и вокруг него работа в самом разгаре. Маляры красят оконные рамы, садовники поливают клумбы, горничные вытаскивают на балконы матрацы, чтобы проветрить их на солнышке. Снуют плотники с досками на плече, на террасе рабочие покрывают белой краской железные стулья, заржавевшие от соленого морского воздуха.

В одном из кресел на террасе гостиницы сидит невысокий худощавый человек. Его волнистые волосы зачесаны от висков кверху, чтобы хоть немного скрыть сияющую на макушке лысину. Лицом он похож на англичанина: у него пышные, аккуратно подстриженные усы, которые он то и дело приглаживает пальцами, и молодящие его лицо, несмотря на морщины, светлые глаза с мягким, добрым выражением. Он говорит:

— Меня зовут Лалло. Я все лето не вылезаю из Гранд-отеля. Я, что называется, здесь завсегдатай. Зимой я служу в банке. Заместителем директора. А летом беру отпуск и провожу два месяца в Гранд-отеле. Официанты, бармен и весь персонал относятся ко мне весьма почтительно. Я окрестил Гранд-отель «старой дамой». Каждый год я прихожу сюда, как пчеловод к улью, собирать мед любви. Я дарю свою нежность и жду нежности в ответ. Я — единственный из жителей городка, кто посещает Гранд-отель. Правда, три года назад, зимой, сюда, говорят, наведалась Угощайтесь. Даже более того, именно в результате этого приключения, которое я лично считаю маловероятным, ее якобы и прозвали «Угощайтесь». Не знаю, известно ли вам это, но ее настоящее имя Нинола. Если верить слухам, дело было так…

На заднем сиденье длинной черной «диланды» сидят Угощайтесь и посланный за ней служащий муниципалитета, мужчина лет сорока. Машина не спеша едет по аллее, ведущей к морю. Холодный зимний вечер. Служащий что-то говорит жалобным просительным тоном. Угощайтесь слушает его слегка встревоженно.

— Нинола, ну постарайся, чтобы мы не ударили в грязь лицом. Князь мужчина что надо. Когда увидишь, что дело идет на лад и он доволен, намекни ему, как бы между прочим, нам, мол, необходимо закончить строительные работы на побережье. Только он может нам помочь. Покажи свое воспитание, говори с ним не на диалекте, а по-итальянски, ведь это все-таки принц крови, а не какое-нибудь дерьмо собачье.

«Диланда» въезжает на набережную, сворачивает в ворота Гранд-отеля и останавливается у лестницы.

В сопровождении управляющего Угощайтесь пересекает гостиничный холл, где диваны еще упрятаны в белые полотняные чехлы, поднимается по ведущей на второй этаж широкой лестнице, идет по длинному коридору. Управляющий замедляет шаг перед номером, в котором остановился князь. Деликатно стучит, потом приоткрывает дверь и знаком приглашает Угощайтесь войти.

Когда она входит в комнату, взгляд ее прежде всего привлекает потолок очень высокий, лепной. Комната большая, с огромной постелью под балдахином; у другой стены — широкий диван; белая мебель покрыта лаком.

Потом Угощайтесь замечает и князя. Он стоит у окна спиной к двери. Это высокий, худой господин в визитке. Угощайтесь подходит к постели. Она настолько взволнована, что не может даже как следует раздеться. Спускает чулки, еще не разувшись, снимает трусики, прежде чем снять платье. Однако, сбросив наконец одежду, она вытягивается на постели, не забывая покрасивее расправить на подушке волосы, и охрипшим от волнения голосом обращается к князю:

— Ваше высочество, угощайтесь!..

Мы вновь видим Лалло, который невозмутимо и бесстрастно продолжает:

— Я-то не слишком верю этой истории. Как не верю и всему тому, что рассказывает Заклинатель Змей. Он, как известно, прирожденный враль. За выдумкой в карман не полезет. Но зимой я люблю послушать его вранье все-таки время коротаешь… Правда, два года назад сюда действительно приезжал эмир со своими тридцатью наложницами. Это я видел собственными глазами.

Лалло рассказывает, и вызванное его словами воспоминание оживает.

Мы видим, как через большие стеклянные двери, ведущие в полутемный холл Гранд-отеля, входит эмир, за которым подпрыгивающей походкой следуют одна за другой тридцать закутанных в белые покрывала женских фигур. Весь персонал гостиницы, выстроившись по стенам холла, низко кланяется.

Эмир с двумя телохранителями, громко хлопая в ладоши, сгоняют женщин, как кур, к дверям лифтов.

Лалло продолжает свой рассказ:

— Правда и то, что каждую ночь эмир собственноручно запирал на ключ двери всех тридцати комнат. До сих пор все соответствует действительности, но дальше рассказ Заклинателя трещит по всем швам…

Выходящий на море фасад Гранд-отеля. Все окна освещены, и в каждом окне силуэт закутанной в покрывала восточной красавицы.

Снизу, с набережной, Заклинатель Змей — тщедушный, маленький, кое-как одетый человечек с хитрыми глазками и сигаретой в зубах — с жадностью глядит на всех этих женщин.

Вдруг из одного окна, потом из другого, третьего спускается вниз что-то белое. Это свернутые жгутом простыни. Заклинатель Змей быстро карабкается вверх по одной из этих веревок, проникает в комнату, и взору его открывается постель, на которой уже распростерлась совершенно обнаженная наложница эмира. Лица ее не видно, ибо его скрывает чадра. Заклинатель приподнимает чадру и видит под ней арабское лицо дивной красоты. Он бросается на постель, даже не дав себе труда раздеться.

Потом спускается по скрученной простыне и карабкается вверх по другой.

Заклинатель влезает в окно второй комнаты, где ведет себя так же, как и в первой. Вновь спускается на землю и лезет в третью комнату…

Опять перед нами Лалло. Он говорит:

— Заклинатель уверяет, что в ту ночь, не разбирая, где красотка, где дурнушка, он побывал в двадцати восьми комнатах! Вот тут-то враль и попался! Ведь даже я в мои лучшие времена за ночь мог посетить не более семи… комнат, что уже является европейским рекордом… Нет, если хотите знать правду, то я вам скажу другое: «старая дама» раскрывает свои объятия только вашему покорному слуге. Я занимаю свой пост, как только здесь начинают приводить все в порядок перед летним сезоном…

Коридорные расстилают дорожки. Горничные снимают белые чехлы, закрывающие диваны и кресла, кисею, которой, подобно сетке от комаров, укутаны свисающие с потолка люстры.

Мы видим, как к подъезду один за другим подкатывают роскошные лимузины. Мягко хлопают их дверцы.

Лалло вполголоса комментирует:

— Это сплошь «изотта-фраскини», «альфа-ромео»… А вот «мерседес-бенц»… видите эмблему на радиаторе?

Вносят пестрящие гостиничными наклейками чемоданы прибывших. Сидя на диване в холле, Лалло рассматривает одну за другой проходящих к лифту женщин и провожает их томным взглядом.

Потом поднимается и выходит на террасу, уставленную столиками, за которыми уже сидят разодетые, надушенные дамы. Бразильский оркестр начинает играть румбу. Несколько пар танцует между столиками. Лалло в сторонке потягивает фруктовый сок со льдом. Долго наблюдает за дамой, сидящей рядом с мужем. Обращаясь к нам, говорит:

— Вот эта — моя прошлогодняя любовь. Чешка.

Потом устремляет пристальный взгляд на другую даму, сидящую за столиком в одиночестве. Подходит к ней. Указывает на луну. Спрашивает на ломаном итальянском — так он обычно разговаривает с иностранцами:

— Луну видеть?

Женщина улыбается. Лалло подсаживается к ней и продолжает:

— Леопарди писать стихи. Вы знать Леопарди?

Женщина отрицательно качает головой и отвечает:

— Нет, я первый раз приехать в Италия.

— Данте Алигьери вот такой, а Леопарди такой.

И Лалло показывает: Данте повыше, а Леопарди пониже. Потом встает из-за столика, помогает даме подняться и жестом приглашает следовать за собой. Они удаляются в сторону набережной. Теперь на террасе почти все танцуют, хлопают пробки шампанского, кто-то гасит брошенную сигарету каблуком блестящего лакированного ботинка.

Вскоре Лалло возвращается с берега моря. Он один. Волосы у него слегка растрепаны. Он без стеснения, с оттенком нескрываемого удовлетворения делится с нами:

— Я люблю ее. И она тоже меня любит. Сегодня вечером она дала неоспоримые тому доказательства…

9

Бобо, еще не совсем проснувшись, вяло и неохотно причесывается. Раздается голос матери:

— Ты воду не пил?

— Не помню.

Кладет гребенку. Делает несколько шагов по комнате, надевает куртку.

— Как так не помнишь! Если пил, то ты не можешь идти на исповедь!

— Воду пить можно. Это есть нельзя.

— И воду нельзя… Не забудь сказать ему, что ты бандит и постоянно выводишь из себя родителей… и сквернословишь. Все, все скажи. Платок не забыл?

Бобо выходит из дома и затворяет за собой дверь. Ему до смерти надоели эти поучения, но вместе с тем он несколько смущен и испуган.

Вот он уже в коридоре, ведущем в ризницу. Навстречу ему идут две старушки с длинными свечами в руках. Он их пропускает, потом входит сам.

В ризнице вдоль стен высятся большие темные шкафы, украшенные резьбой. Подле деревянной скамьи стоит гипсовая статуя святого Людовика Гонзаги: святой держит в руке цветок лилии. Священник дон Балоза запирает ящик со свечами. Он говорит:

— Встань вон там.

И кивает на длинную скамью.

Бобо опускается на колени перед скамьей и крестится на стену, в которую чуть ли не уткнулся носом. Дон Балоза спрашивает:

— Как давно ты не исповедовался?

— С рождества.

— Ходишь ли ты к мессе по воскресеньям и на церковные праздники?

— Когда у меня была свинка, то не ходил.

— Чтишь ли отца и мать?

Бобо поднимает глаза от стены и поворачивает голову к подошедшему дону Балозе, который остановился у него за спиной.

— Я-то их чту, а вот они меня нисколечко. Если бы вы знали, как они меня лупят по башке!

— Значит, есть за что. Лжешь ли ты?

— Приходится.

— Пожелал ли ты когда-либо добра ближнего своего?

Бобо вновь отворачивается к стене.

— Да. Особенно плащ Жерди.

— Он тебе так нравится?

— Чертовски! То есть я хотел сказать — да. Очень! Он весь в металлических пряжках, как у полицейских в штатском из английских фильмов.

Дон Балоза улыбается, потом садится на скамью рядом с коленопреклоненным Бобо. Задумчиво глядя на него, спрашивает:

— Совершаешь ли ты нечистые поступки? Ты знаешь, о чем я говорю? Ведь всякий раз, как ты это делаешь, святой Людовик плачет!

Бобо косит глазом. Лицо его заливает краска стыда. В голове у него проносятся мысли, высказать которые он не решается: «Черта с два я тебе скажу! А сам-то ты никогда этим не занимаешься?»

Перед его мысленным взором предстает учительница Леонардис, которая пишет на классной доске, тряся своими тяжелыми грудями и извиваясь всем телом.

«Бьюсь об заклад, что и ты поглядываешь на буфера Леонардис. Да и на задницу Победы тоже…»

Он вспоминает памятник павшим в городском скверике. Бобо с приятелями не раз жадно созерцали мощные нагие чресла бронзовой Победы, которую взвалил себе на спину солдат-гигант.

Бобо смотрит на священника и говорит ему, правда, только про себя: «А на что мы, по-твоему, ходим смотреть, когда на святого Антония ты благословляешь всякую живность? На бараньи курдюки?»

Он вновь видит дона Балозу, благословляющего домашних животных по случаю праздника святого Антония. Перед церковью настоящее столпотворение: сюда приводят и приносят для благословения лошадей, кур, кроликов, ослов, овец, собак, кошек. Бобо и его товарищи исподтишка наблюдают, как крестьянки после окончания церемонии садятся на велосипеды и разъезжаются.

Кожаное седло, заостренное, словно морда какого-то животного, зарывается в юбку молодой крестьянки, и из-под туго натянутой ткани вдруг выступают пышные ягодицы. Вот другое седло проникает меж ляжек. И еще одно решительно впивается в мягкую плоть…

Мальчишки, вытаращив глаза, как зачарованные смотрят на этот щедрый фейерверк женских тел.

Однако перед глазами Бобо вновь стена над скамьей. Дон Балоза, твердо решивший от него не отступаться, по-прежнему рядом.

— Ну так как?

— Что?

— Сам знаешь что!

Бобо, изливая душу, продолжает свой внутренний монолог: «Ну как же удержаться, когда увидишь груди табачницы и ее глаза с поволокой, совсем как у Кэй Фрэнсис?»

Бобо представляет табачницу за прилавком. Огромный бюст, распирая тонкую блузку, выдается так далеко вперед, что едва не достигает покупателя. Бобо застыл и смотрит на нее как завороженный. Потом говорит)

— Одну сигарету — отечественную.

Табачница глухим, низким голосом, проникающим в самую душу, спрашивает:

— Экспортную?

У Бобо хватает сил лишь слабо кивнуть. Он прикрывает глаза, словно один звук ее голоса доставляет ему великое наслаждение. Он берет сигарету, выходит из лавки на улицу, где его, как всегда, ожидают приятели. Они обсуждают, сколько могут весить груди табачницы.

— Я думаю, килограммов сорок.

— Больше! Сорок каждая!

Бочка, спокойно и решительно направляясь к двери лавки, говорит:

— Пойду спрошу у нее самой.

И в самом деле подходит к прилавку и спрашивает:

— Извините, синьора, сколько весят ваши буфера?

Табачница швыряет ему в лицо горсть карамели, которую она зачерпнула из стоящей на прилавке банки.

При этом воспоминании Бобо, все еще стоящий на коленях, улыбается. Он поворачивается к дону Балозе и говорит:

— Однажды меня поцеловала девушка — взасос.

— Вот видишь, кое-что все же всплывает!

Бобо рассказывает, как однажды на окраинной улочке он повстречал Лисичку. Девушка никак не могла надуть велосипедную камеру. Он приладил трубочку ниппеля и принялся накачивать камеру. Вдруг Лисичка провела рукой по его волосам, потом повернула к себе его голову и впилась в рот, как впиваются медицинские банки…

— Я и не знал, что так целуются. А вы знали? — спрашивает он дона Балозу с видом сообщника.

— Здесь я задаю вопросы, а не ты. Продолжай.

Вновь уткнувшись носом в стену, Бобо рассуждает сам с собой: «Знаю я тебя, потом донесешь отцу, а он опять примется лупить меня по башке».

Теперь в его видениях настал черед Угощайтесь. Она входит в кинотеатр «Молния». Сумерки. Бобо замечает ее и через несколько минут входит следом. Поднимается на балкон.

Фильм уже начался, и струящийся из кинобудки дрожащий белый луч, в котором танцуют мириады пылинок, бросает неяркие отсветы на пустые ряды. Лишь в одном из кресел в середине балкона сидит Угощайтесь и, не спеша затягиваясь сигаретой, наслаждается своим любимым Гэри Купером, который в мундире северян скачет на экране.

Бобо сидит очень далеко от нее, в одном из первых рядов. Но он то и дело пересаживается на несколько мест, пытаясь к ней приблизиться. Сперва, стремительно перемещаясь назад, он оказывается в том же ряду, что и Угощайтесь; потом постепенно, кресло за креслом, он продвигается все ближе вдоль ряда, пока наконец не усаживается в соседнее с нею кресло.

Угощайтесь продолжает курить, не обращая на мальчика никакого внимания. Гэри Купер ухаживает в этот момент за дочерью полковника.

Бобо, взволнованный и разгоряченный, скосил глаза на приоткрывшиеся полные ляжки: юбка Угощайтесь вздернулась, собравшись в складочки на животе. Зажмурясь от страха, он протягивает руку и кладет ее на толстую ляжку, которую обхватывает резинка, как веревка — чайную колбасу.

Но Угощайтесь и теперь не обращает на это ровно никакого внимания. Изо рта ее спокойно, одно за другим, выплывают колечки дыма.

Бобо становится смелее, и его рука осторожно продвигается все дальше. Тогда Угощайтесь опускает свои огромные веерообразные ресницы, пристально глядит на руку Бобо, затем, медленно повернувшись к красному, взмокшему от волнения мальчишке, с добродушным любопытством спрашивает:

— Что ты там ищешь?

Бобо застывает, будто его хватил паралич. Медленно убирает руку, а потом, опустив плечи и весь сжавшись от стыда, покидает балкон кинотеатра.

Дон Балоза, сидящий на скамье в ризнице, наклоняется к Бобо. Он не отстает:

— Однако ты так и не сказал мне, занимаешься ты этим или нет. Я уверен, что занимаешься.

Бобо молча глядит на священника. Лицо у него усталое.

Статуя святого Людовика в ризнице церкви.

На лице Бобо написаны тоска и тревога, дон Балоза весь подался вперед; слушая исповедь, он то и дело вытирает лоб, глаза, набрякшие щеки.

— В наказание ты должен прочесть десять раз «Отче наш», пять раз «Богородице» и три раза «Славься в вышних».

Вечером того же дня мы встречаем Бобо на улице. Он проходит мимо присевшего на корточки человека, который, опустив железную штору лавки, продевает сквозь петли дужку замка. Бобо ускоряет шаг, словно боясь куда-то опоздать.

Но тут же замедляет шаг. Нерешительно, с несколько разочарованным видом, останавливается у табачной лавки и глядит на дверь. Железная штора опущена более чем наполовину, однако внутри виден свет. Значит, если он хочет купить свою ежевечернюю сигарету, еще можно попытаться. Он наклоняется посмотреть, что делается внутри.

Владелица табачной лавки перетаскивает из одного угла в другой мешок соли. Заметив краем глаза появившегося из-под железной шторы Бобо, она даже не удостоила его взглядом.

Мальчик несколько секунд стоит в нерешительности, не зная, просить ему сигарету или нет, потом бросается помочь табачнице.

Более того, он хочет перенести мешок сам, один.

Огромная грудь табачницы тяжело вздымается от напряжения. Она отталкивает Бобо от мешка.

— Не мешай, тебе его не поднять!

Бобо по-детски обижается.

— Как это — не поднять?! Да я могу поднять восемьдесят килограммов. Однажды я поднял даже своего папу.

Табачница, облокотившись на мешок, переводит дух.

— Кому другому расскажи.

Бобо не отрываясь смотрит на нее.

— А вы сколько весите?

— Понятия не имею.

— Вот увидите, я и вас подниму.

Бобо краснеет, с него градом катится пот, тем более что табачница, оторвавшись от мешка, идет опустить до конца штору. Дразнящим, но в то же время снисходительным тоном она говорит:

— А ну, посмотрим.

Бобо подходит к женщине, обхватывает руками ее необъятные, упругие бедра и, собравшись с силами, приподнимает ее.

Табачница взвизгивает от изумления и испуга. Бобо медленно опускает женщину на пол, упиваясь прикосновениями ее скользящего вниз трепещущего тела к его горячей щеке. Задыхаясь, он говорит:

— Спорим, я подниму вас еще раз?

И, не ожидая ответа, вновь поднимает толстуху. Теперь его возбуждение передается и женщине. Когда он еще держит ее на весу, она проводит рукой по волосам мальчика и шепчет:

— Не надо, ты весь вспотел…

Но Бобо, делая еще одно страшное усилие, вновь отрывает табачницу от пола. Теперь уже сама женщина его провоцирует:

— Бьюсь об заклад, больше тебе меня не поднять!

И тогда Бобо, весь в поту, тяжело дыша, как загнанный осел, вновь принимается поднимать ее — поднимает и опускает, поднимает и опускает целых пять раз!

Наконец он выдыхается: эта навалившаяся на лицо тяжесть душит его.

— Мне не вздохнуть… я не могу… вздохнуть…

Табачница, раздосадованная, подталкивает мальчика к двери.

— Иди, иди… мне пора закрывать…

Потом, словно уже обо всем позабыв, спрашивает:

— Так что ты хотел? Отечественную?

Заходит за прилавок, берет сигарету и протягивает ее Бобо.

— Вот, держи, я тебе ее дарю.

Бобо берет сигарету; он еле переводит дух, не может вымолвить ни слова. Подходит к железной шторе, нагибается, чтобы поднять ее, но у него не хватает сил.

— Не могу.

Табачница, тоже подойдя к выходу, берется за ручки, легко приподнимает штору на полметра и выталкивает из лавки Бобо. Он еще не пришел в себя, тяжело переводит дыхание, колени дрожат. Медленно бредет он вдоль стены, держа перед собой сигарету, словно это свеча.

10

Под раскаленным добела небом плывет в мареве набережная, расплывается гигантская глыба Гранд-отеля, плывет в слепящем зное мол, в мясных рядах пляжа расплываются фигуры купальщиков.

Асфальт плавится. На набережной — вдавлины от лошадиных копыт и длинный след велосипедной покрышки.

Необъятная поверхность моря дымится.

На Муниципальной площади ни намека на тень. Лишь скользит по камням крошечная тень голубя. Фонтан пересох. Главная улица словно вымерла. Все окна закрыты ставнями.

В витрине фотографии «Четыре времени года» теперь выставлен другой портрет Гэри Купера. Лицо у него потное, на голове кепи Иностранного легиона.

У дверей Коммерческого кафе стоя спит официант. Вдоль стены, высунув язык, трусит собака.

Внутри собора чуть прохладней. Дон Балоза сидит на скамье спиной к алтарю, опустив руки на колени, и ловит ртом свежий воздух из распахнутой двери ризницы.

Владелец кинотеатра «Молния» Рональд Колмен, один-одинешенек в пустом партере, уставился в угасший экран.

Огромное дерево во дворе одного из больших, населенных беднотой домов отбрасывает на землю круглую тень. В густых ветвях дерева, укрывшись от солнца, спят несколько ребятишек.

Над древнеримскими стенами на окраине города, над раскаленными крышами домов, над белым от камней и высохшим до последней капли ложем реки стоит неумолчное гудение шмелей.

Вечером принадлежащий муниципалитету грузовик с большой овальной цистерной поливает Главную улицу. Группка прохожих, наверное одна семья, спасаясь от струй, испуганно жмется к стене дома. В руках у них свертки. Вот поливальная машина проехала, и семейство продолжает свой путь.

Из подъезда в переулке выходит другая группа. У этих тоже в руках кульки и сумки. Они явно торопятся, должно быть уезжают или боятся опоздать к назначенному часу.

Перед нами — синьор Амедео. Он приостанавливается и оборачивается на идущих позади жену, Бобо и его братишку. Как только они приближаются, он трогается дальше, опережая их на несколько шагов и как бы возглавляя это маленькое шествие.

Группами движутся в том же направлении и другие. Люди идут по мостовой во всю ширь улицы, торопятся, словно боясь отстать от остальных. Восемь мальчишек бегут гуськом, в затылок друг другу.

С окраины движется запряженная лошадью телега. На ней полно народу. Сзади, свесив ноги, сидит мужчина с чемоданом на коленях.

А вот шествует дон Балоза во главе группы школьников. Колонну замыкает монахиня.

Из выходящих на набережную улиц выплескиваются все новые и новые людские потоки. Некоторые остаются стоять у парапета. Другие спускаются по лесенке на пляж. У самого берега моря не протолкнуться.

Лодочник отталкивает от причала большой катамаран, полный пассажиров. По морской глади скользят и другие лодки — белые, перегруженные до предела.

На молу давка, шум, крики. Пришвартованный к молу баркас наполняется пассажирами. Среди них мы замечаем Адвоката. Он пристроился на корме, взгляд его устремлен на горизонт. В порту одна за другой отваливают от берега лодки и лодочки.

В маленькую гребную шлюпку садятся Бобо, его брат, мать и отец. На веслах — один из работающих у отца каменщиков, которого мы уже видели на стройке. Вдруг с одной из лодок падает в воду арбуз, и какой-то парень бросается за ним в море.

Рональд Колмен, хозяин «Молнии», изящно правя веслом, ведет катамаран с Угощайтесь и ее сестрами. Угощайтесь в легком открытом платье, которое она приподнимает, чтобы не замочить. Сестры ее в купальных костюмах.

В окнах Гранд-отеля полно иностранных туристов, не отрывающих глаз от моря. Даже на самом верху, на террасе, меж мавританских куполов гостиницы темнеют маленькие фигурки. И мы тоже как будто смотрим вместе с ними на морскую гладь откуда-то сверху, шарим по ней взглядом сквозь окуляр подзорной трубы, пока не упираемся в линию горизонта.

Это обозревает морские дали через установленную на треноге длинную подзорную трубу директор гимназии Зевс. Рядом с ним физик и синьорина Леонардис. По асфальтированной террасе между мавританскими куполами (они выложены какими-то чешуйчатыми пластинами, сплошь побитыми и в трещинах) бродят несколько иностранных постояльцев Гранд-отеля. Среди них мы узнаем чешку: на плечах у нее белая шаль, раздуваемая ветром; она то и дело прикрывает ею лицо. Директор Зевс беседует с учителем физики.

— В скольких километрах он пройдет?

— В восьми. Так мне сказали.

— А подзорная труба во сколько раз приближает?

— Эта подзорная труба сокращает расстояние в сорок раз. Таким образом, получается, что «Рекс»[12] пройдет от нас всего в четырехстах метрах.

Директор разочарованно разводит руками.

— Ну, на расстоянии четырехсот метров я ничего не вижу!

— На земле или на море?

— А какая разница?

— Дело в том, что в открытом море видимость в десять раз выше по сравнению с тем же расстоянием на земле.

Директор Зевс крайне удивлен.

— То есть?

— То есть при помощи нашей подзорной трубы мы увидим «Рекс» в четырехстах метрах, но это все равно, как если бы он проходил в сорока!

Директор Зевс долго стоит, недоверчиво глядя на учителя физики, а потом обменивается взглядом с учительницей Леонардис, как бы желая поделиться с ней своими сомнениями.

В открытом море плывет человек. Это Дешевка. Он останавливается передохнуть и оглядеться. В километре от него, в открытом море целая флотилия лодок и катамаранов. Оттуда еле слышны какие-то крики. А берег теперь уже совсем далеко. С пляжа не доносится никаких звуков. Дешевка плывет дальше.

Большие и маленькие катамараны, баркасы, лодки, которые раньше бороздили необъятные морские просторы, стоят сейчас неподвижно, борт к борту, вытянувшись в длиннющий полукруг. Они слегка покачиваются на волнах.

Какой-то человек, сидя на борту переполненного баркаса, спрашивает Адвоката:

— Скажите, а сколько он, по-вашему, весит?

Адвокат обводит взглядом всех сидящих в ряд попутчиков, словно пытаясь угадать, кто из них его таинственный недруг. Не желая отвечать на трудный вопрос, он вновь устремляет взгляд к линии горизонта.

За него отвечает другой пассажир, стоящий возле каюты:

— Как два Гранд-отеля!

Задавший вопрос говорит соседу:

— А я думаю — больше. Как два Гранд-отеля плюс арка Юпитера.

— Добавь еще мою фигу, — отзывается сосед.

На носу сидит красавчик Джиджино Меландри со своей матерью — худой, томной дамой. Они нежно держатся за руки: мать хочет всем показать, что, когда сын с нею, он принадлежит только ей и ни одну женщину не удостоит даже взглядом.

Крупным планом мужское лицо. Это крестьянин, замкнутый и робкий. Он подыскивает слова, чтобы высказать свое мнение.

— А по мне, «Рекс»… — начинает он в замешательстве. — Не знаю, что и сказать…

Неподалеку беседуют несколько господ. Это люди уже немолодые, по виду банковские служащие.

— Теперь он плывет в Венецию, а потом вернется в Геную. А из Генуи отправится в Америку и впервые пересечет Атлантический океан.

— На этот рейс заказал себе билет Беньямино Джильи — он будет петь в «Тоске» в Метрополитен-опера.

В разговор вмешивается сидящий рядом рабочий в майке:

— Да будь у меня такой голос, как у Беньямино Джильи, я б куда хочешь поехал!

На одном катамаране разрезают арбуз. На другом тоже начали закусывать, запуская руки в бумажные кулечки.

Многие купаются. Среди купальщиков и Бобо. Он подплывает к катамарану Угощайтесь и, замерев между двумя его корпусами, любуется снизу мощными ляжками красотки, которые свисают с белых реечек сиденья.

Внезапно всеобщее внимание привлекает какой-то шум, доносящийся со стороны далекого берега. В последних лучах заходящего солнца к флотилии, застывшей в бесконечном ожидании, широкими кругами приближается маленькая моторка, оставляя за собой длинный пенистый след.

За рулем уже можно различить Шишку. Рядом с ним две молодые блондинки, с виду немки, а сзади восседает на голубой подушке Лалло — романтический завсегдатай Гранд-отеля; по морю от винта расходятся пышные усы морской пены. Лодка останавливается метрах в двадцати от остальных. Шишка выключает мотор. С катерка слышатся голоса, взрывы смеха.

Угощайтесь, пожалуй, с большим вниманием, чем другие, наблюдает за тем, что происходит на моторке, которая чуть покачивается на волнах, похожая на большую, неизвестно откуда прилетевшую чайку. С катера, словно звук выстрела, доносится негромкий хлопок. Там откупорили бутылку шампанского.

Какой-то тип, наблюдая за происходящим с борта рыбачьего баркаса, с изумлением констатирует:

— Шампанское!

И глотает слюнки, словно сам сделал глоток из бокала.

На заляпанной гудроном барже Заклинатель Змей и еще несколько человек едят мидий — берут их руками из стоящей перед ними большой глиняной миски и с жадностью высасывают. Заклинатель, оторвавшись от этого занятия, начинает свой рассказ:

— Меня животные любят так, как никого на свете… видно, запах у меня какой-то особенный… Вот вам один случай: в прошлом году я отправился в море на катамаране… Было, наверно, часа два пополудни. Вышел я в открытое море и остановился выкурить сигарету, как вдруг вижу — подплывает к самому борту дельфин и глядит на меня… На следующий день возвращаюсь на то самое место, тихонько свистнул, и дельфин тут как тут: высовывается из воды и кладет голову на борт… На третий день поглядел-поглядел на меня и вдруг говорит: «Мама!»

И, нимало не заботясь о том, верят ему или нет, Заклинатель принимается сосредоточенно высасывать очередную ракушку.

Дешевка доплывает наконец до лодок. Никто не обращает на него внимания, может, просто не замечают. Он хватается за борт ближайшей лодки, чтобы немного передохнуть.

Потом вновь пускается вплавь и кружит между лодок, словно кого-то ищет. Неожиданно катамаран Угощайтесь становится носом кверху. Она изо всех сил цепляется за сиденье, Рональд Колмен и сестры ползают по дну, а за спиной у них держится за борт Дешевка и изо всех сил тянет вниз. При этом он оглушительно хохочет.

— Прекрати, болван! Отпусти!

Дешевка разжимает руки, и катамаран, раза три сильно качнувшись, вновь обретает равновесие. Угощайтесь хватает весло и замахивается на Дешевку, но тот мгновенно исчезает под водой.

Море постепенно темнеет. Далекий берег угадывается лишь по цепочке светящихся точек.

Бобо с братишкой, перегнувшись через борт, вглядываются в черную морскую глубь, в которой сверкают, словно светлячки, мириады фосфоресцирующих рыбок.

Их отец любуется звездным небом. Взглянув на молчаливо сидящую рядом жену, он говорит, словно сам себе:

— Человек живет в своем городе и не замечает, что за столпотворение у него над головой! Вертятся миллионы таких шариков, как земной, и все они куда-то летят… Все, все вокруг куда-то летит… Летят Солнце, звезды, наша Земля, а значит, летим и мы… И тут говори не говори, а на самом-то деле все не так: идем мы или стоим на месте, как вот сейчас, мы все равно в то же время летим… Вот ведь, черт побери, какая штука! И как она только держится, эта махина? Возьмем, к примеру, меня: надо мне построить дом, что ж, дело нехитрое — берешь столько-то кирпичей, столько-то мешков извести… А в воздухе-то, скажи на милость, где ты положишь фундамент?! И подумать только, не какие-нибудь там игрушки, мелочь всякая… все тяжеленное, огромное… одной земли сколько… а не земля, так огонь… везде огонь, горит, пылает… пылает, черт его подери, миллионы лет, пылает себе и пылает… а мы вспыхиваем и гаснем, как спички… Миранда, тебе не холодно? Накинь что-нибудь на плечи. Хочешь мой пиджак?.. И нечего на это закрывать глаза… ну сколько мы можем еще протянуть — самое большее — десять, ну еще двадцать лет… Ты замечаешь, как быстро бежит время?..

На одной из лодок — дон Балоза с группой школьников и монахиня. Они молятся, и их приглушенные голоса сливаются в невнятное бормотание.

Одного мальчика укачало и рвет.

Вдруг раздаются звуки аккордеона. Все умолкают и прислушиваются.

Играет слепой по прозвищу Шарманщик; ему лет пятьдесят с лишним; черные очки, рыжеватые волосы, бледное, чуть перекошенное лицо.

Он все время передергивается от какого-то внутреннего тика, словно его щекочет невидимая рука. От звуков аккордеона в воздухе разливается грусть.

Угощайтесь слушает самозабвенно. Мелодия внезапно обрывается, и вновь наступает тишина.

Когда аккордеон смолкает, Угощайтесь чувствует в душе пустоту. Она начинает говорить, и эту проникновенную исповедь обращает к себе самой, к Рональду Колмену, к своим сестрам, а также и к нам:

— Да, может быть, я ошибалась: я метила слишком высоко… Но в этом я виновата лишь отчасти. Поймите меня правильно, я и не думаю задаваться… это не в моем характере… однако я сама должна признать: во мне есть что-то такое, чего нет в других девушках… например походка… ведь мне достаточно нацепить на себя любую старую тряпку, или сделать несколько шагов, или просто поднять руку, и я, сама не знаю почему, сразу произвожу впечатление, все на меня смотрят — одним словом, я не из тех, мимо кого проходят, не заметив. О встрече с такими, как я, вспоминают долго. И мне это льстит: женщине всегда приятно, когда она чувствует на себе взгляды… Взгляды — но не руки… А кто только и думает, как бы тебя облапить, того я всегда ставлю на место… Правда, и я сделала в жизни несколько ошибок не так уж много, — но иногда все же поддавалась, уступала… я ведь тоже не кусок льда. Теперь я, конечно, раскаиваюсь и поняла: красота порой доставляет тебе радость, но это с одной стороны, а с другой — она может тебя и погубить. Знаете, сколько мне лет? Я не стыжусь сказать правду. Я даже всегда немного прибавляю себе, не то что другие. Мне тридцать лет! И все же я продолжаю ждать… Да, мне хотелось бы дождаться одной из тех долгих встреч, которые длятся всю жизнь, мне хотелось бы иметь семью, детей, мужа, чтобы вечером, быть может за чашкой кофе с молоком, было с кем словом перемолвиться… А иногда — почему бы нет? — и заняться любовью, потому что без этого ведь тоже нельзя… Однако главное чувства, они куда важнее, чем физическая близость… А чувства меня просто переполняют… и я готова их все отдать… Но кому?.. Кому они нужны?..

Шишка запускает мотор, и катер удаляется, оставляя за собой длинную, освещенную луной дорожку. Потом отплывает баркас с доном Балозой и мальчиками. Теперь лодочная флотилия — это множество застывших в безмолвном ожидании теней. Вот ее покидает еще несколько катамаранов. Возвращающиеся на берег насмехаются над теми, кто еще остается.

— Какого черта вы ждете?!

— Появится он вам, как же!

— В лучшем случае схватите воспаление легких!

Оставшиеся обескуражены, разочарованы. Люди закутываются потеплее, потому что стало прохладно. Они уже утратили всякий энтузиазм. Шевелятся тени. Во тьме горит огонек сигареты. Густой туман окутал вдалеке берег и скрыл мерцавшие точки света.

Сколько времени уже прошло?.. Синьор Амедео неотрывно уставился в темноту. Жена его уснула. Растянулись на дне лодки и Бобо с братишкой. И на большом баркасе многие спят.

Но вот, когда все уже потеряли надежду увидеть трансатлантический лайнер, в ночи раздается хриплый рев сирены. На баркасе кто-то кричит: «Рекс»! Кажется, это голос Мудреца. На катамаранах и всех прочих плавучих средствах поднимается страшная суматоха. Люди вскакивают на ноги, каждый пытается забраться повыше. Родители расталкивают сонных детей.

Темная, чернее ночи, гора растет и с каждой минутой надвигается все ближе, мощно, с глухим шипением разрезая взбудораженные волны. На лодках и катамаранах начинается паника, мечутся неясные тени, воздух пронизывают испуганные крики.

— Он нас раздавит!

— Стой!

— Помогите!

— Мама!

Кричат взрослые, плачут дети — всеобщее смятение.

И действительно, кажется, что черная громада гигантского лайнера вот-вот обрушится на сбившиеся в кучу суденышки. Все бросаются в беспорядочное бегство — мелькают весла, корпуса катамаранов, кили яхт… Паруса не хотят подниматься, моторы никак не заводятся. Многие в отчаянии прыгают в воду. Сдавленные от страха голоса, крики, проклятия:

— Джино! Джино!

— Не волнуйся!

— Спокойствие! Сохраняйте спокойствие!

— Ах, чтоб его!..

— Да перестаньте же, мы спасены!

И в самом деле, теперь уже многие видят, что «Рекс» пройдет на некотором расстоянии от их лодчонок. Все быстро успокаиваются и, разинув рот, тяжело дыша, глядят на лайнер…

Огромный, весь сверкающий огнями корабль проносится мимо них, как сказочное видение. Даже слепец Шарманщик вскочил и спрашивает:

— Ну, какой он?

— Весь белый, — шепчет ему сосед.

Слепой снимает черные очки и смотрит прямо перед собой в тщетной надежде хоть что-нибудь увидеть своими незрячими, пораженными катарактой глазами.

С верхней палубы «Рекса» выглядывают люди, маленькие фигурки в вечерних костюмах. Кто-то машет рукой. Доносятся звуки музыки. На палубе танцуют.

Отец Бобо, сняв шляпу, застывает в немом восторге перед этим олицетворением могущества.

Угощайтесь стоит и плачет. Плачет потому, что, несмотря на свои недавние признания, понимает, что сердце ее навеки отдано таким вот блестящим господам.

В одном из баркасов Черная Фигура запускает вхолостую мотор своего мотоцикла и приветствует лайнер оглушительным грохотом. Многие аплодируют.

Но вот «Рекс» уже далеко — маленькая цепочка огней, одно из многих созвездий в ночном небе. В который раз доносится далекий хриплый вой его сирены.

Люди на лодках по-прежнему стоят молча — переваривают фантастическое зрелище. Но вдруг до флотилии докатываются огромные волны, поднятые могучим винтом «Рекса». Они обрушиваются на катамараны, грозя их перевернуть и вновь создавая неописуемый хаос. И все же в темноте звучит смех и раздаются веселые возгласы.

11

Сумасшедший дом — небольшое здание типа загородной дачи, стоящее в глубине сада. В ограде за домом есть невысокая калитка из толстых железных прутьев — по-видимому, служебный вход.

За этой калиткой, выглядывая через прутья, стоит человек лет сорока с острым, как лезвие ножа, взглядом. На лице его, особенно в глазах, устремленных на дорогу, читается нетерпеливое ожидание. Это сумасшедший дядюшка нашего Бобо. Зовут его Лео.

Позади него в отдалении маячат другие больные, которых можно было бы принять за простых огородников, если бы около них не расхаживал санитар в белом халате.

Лео приникает к калитке, услышав какой-то далекий шум. Пытается просунуть голову сквозь железные прутья. Вдруг начинает нервно смеяться. Отходит от калитки и чуть не бегом бросается к виднеющемуся в глубине полузаросшей аллеи зданию больницы.

Мимо калитки проезжает извозчичья пролетка. Рядом с кучером восседает Бобо, а на сиденьях друг против друга — его родители, дед и братишка. Пролетка огибает ограду и останавливается у ворот. Бобо и все остальные слезают. У матери Бобо в руках сверток.

Лео поспешно шагает по длинному коридору, что ведет к главному входу. Он почти касается плечом стены, словно ища поддержки. На лице его радостная улыбка. Но вдруг он застывает как вкопанный, растерянно глядя перед собой.

Его родные, сбившись в кучку, машут ему издали. Они стоят у конторки, за которой сидит толстый привратник.

Лео замер метрах в двадцати от них. В глазах у него страх и растерянность перед предстоящей встречей.

От группки родственников отделяется Бобо. Он бежит навстречу дяде и таким образом сглаживает общую неловкость. Лео успокаивается и вновь приветливо улыбается родственникам. Он целует племянников, отца, брата и Миранду, которая протягивает ему привезенный пакетик. А потом, довольный, направляется впереди всех к выходу.

Синьор Амедео провожает их взглядом. Он задержался, чтобы переговорить с привратником.

— Мне кажется, ему лучше.

— Не то слово! Он более чем нормален, — отвечает привратник.

Синьора Амедео эти слова явно радуют. Он поворачивается, чтобы уйти, но, вдруг спохватившись, шарит в кармане и протягивает привратнику сигару.

Холмистый пейзаж. Зеленые и желтые склоны густо поросли дроком. Холмы, напоминающие больших спящих слонов, кажутся выросшими среди долины по мановению волшебной палочки. А вдоль дороги пестреют голубые калиточки, увитые розами; маленькие цветущие розы карабкаются вверх по столбам ворот или по натянутой проволоке. Залитая солнцем дорога, петляя меж холмов, плавно уходит вверх.

Бобо опять устроился рядом с кучером. В пролетке дядя Лео, отец, мать, дедушка. В ногах у них, прислонившись спиной к дверце, примостился младший брат Бобо.

У Лео на коленях пакетик, привезенный Мирандой. Он с жадностью, но аккуратно ест пирожное. Оглядев брата, отца, Миранду, он говорит, как будто только сию минуту понял это:

— Все вы очень хорошо выглядите, просто очень. И ты, Миранда, тоже. Да и я прекрасно себя чувствую… можно сказать, гораздо лучше.

Затем, указывая на белеющую в глубине кипарисовой аллеи церковь, спрашивает у Миранды:

— А что, жив еще дон Паццалья?

— Да он уж лет десять как умер!

— Как?! Он ведь еще в прошлом году был жив! — растерянно восклицает Лео.

— То был дон Ремиджо.

— А что, разве дон Ремиджо тоже умер?

— Нет, дон Ремиджо жив.

— Так вот, я и говорю… Я видел его в прошлом году. Он шел и нес куда-то цветочный горшок. Кто его знает, куда он шел?..

Амедео внимательно и с улыбкой наблюдает за братом. Тот весь расслабился, но взгляд по-прежнему острый, проницательный. Дедушке жарко. Он беспрерывно вытирает лоб платком. Время от времени он снимает серую соломенную шляпу и проводит платком по взмокшей лысине, потом снова надевает шляпу. И вдруг говорит:

— Когда Лео было лет восемь, он был умнее всех. Ты уж меня прости, Амедео, но голова у него была такая светлая, не то что у тебя. Ох и умен же был, черт меня подери!

Отец Бобо добродушно кивает.

— Что верно, то верно! Кто ж с этим спорит.

— Ведь ему ничего не стоило мессу отслужить: он знал латинские слова «доминус… доминус» и еще «вобиско»…[13] Ты помнишь, Лео, как ты служил мессу?

Лео на мгновение задумывается, припоминая. Потом качает головой: нет, не помнит. И вновь принимается за пирожные.

Бобо на облучке совсем извертелся. Все ему любопытно: и то, что видит он в долине, и то, что происходит во дворах крестьянских домов, и то, что летает в небе.

И всякий раз он с воодушевлением оборачивается к сидящим в пролетке.

— Дядюшка, ты видел, какие розы? Дядя Лео, смотри, отсюда уже видно море!

Только усядется и через минуту вновь вскакивает и, обернувшись, спрашивает:

— Папа, можно я буду править лошадью?

— Нет.

— Ну папа, для чего же я здесь сижу?! Пожалуйста, разреши мне взять вожжи!

— Нет! — решительно говорит отец и с улыбкой добавляет: — Наверно, это был бы первый случай, когда лошадью правит осел!

Лео забыл о пирожных. Он не отрывает взгляда от колеса пролетки. Даже немного наклонился вперед, чтобы удобнее было следить за мельканием колесных спиц, которые, вращаясь, словно сливаются.

Сидящая рядом Миранда вдруг замечает, что карман пиджака у Лео оттопырен.

— Лео, что у тебя в кармане?

Он оборачивается к ней и отвечает по-детски серьезно:

— Камни.

Затем и в самом деле достает из кармана пригоршню камней и показывает их отцу и брату.

— Но зачем ты таскаешь их в кармане? Они же тяжелые…

— Они мне нравятся.

Он произносит это очень уверенно. И снова опускает камни в карман, приводя в замешательство синьора Амедео, видящего в этой причуде один из явных признаков душевной болезни. Амедео тут же спешит как-то развеять возникшее у всех неприятное впечатление.

— А помнишь, Лео, как нас с тобой однажды заперли на кладбище?

Лео тотчас же утвердительно кивает.

— Мы держались за руки, и ты ревел.

— Молодец! У тебя память получше, чем у меня. А ведь нам было тогда лет восемь.

Он хватает брата за руки и сжимает их в порыве родственных чувств. А Лео с довольным видом продолжает вспоминать:

— Я тебе говорил: «Давай свистеть, чтоб не было так страшно».

— Папа, а вы видели блуждающие огни? — спрашивает братишка Бобо.

— Какие там блуждающие огни! Ведь мы от испуга себя не помнили!..

Бобо свешивается с высокого облучка.

— Папа, небось вы со страху полные штаны наложили?

— А ты, дорогой мой, веди себя прилично, не то…

Дедушка поднимает руку и кричит:

— Эй, Мадонна!

Извозчик оборачивается.

— Стой! Тпру!

— Что случилось? — спрашивает Амедео.

Лео уже привстал. За него отвечает Миранда:

— Лео хочет сойти. Ему надо.

Лео слезает. За ним дедушка.

— Пойду и я отолью.

Дядюшка Лео переходит на другую сторону дороги. Озирается, выбирая укромное местечко. Старик тоже сходит с дороги и останавливается у края оврага в нескольких шагах от сына.

Амедео тем временем беседует с извозчиком.

— Славная у тебя лошадка, право, славная. Сколько ей?

Мадонна знает про свою лошадь все, что можно знать о лошади, и готов говорить о ней часами.

— Три года и два месяца. У нее один только недостаток: не выносит паровозного гудка. А мне, черт подери, приходится целыми днями торчать у вокзала, чтоб поймать седока. Что тут поделаешь? Каждый раз, как загудит поезд, кидаюсь к ней и держу под уздцы!

Дедушка трогает Лео за плечо, чтоб вернуться к пролетке, но вдруг замечает, что сын обмочился.

— Лео! — В голосе его одновременно изумление и укоризна.

Лео оборачивается. На лице у него улыбка.

— Готово!

Сидящие в пролетке тоже видят, что произошло. Однако Бобо все же считает своим долгом объявить об этом во всеуслышание:

— Папа, дядюшка Лео напрудил в штаны!

Дедушка подходит к пролетке и, усаживаясь, говорит:

— Он забыл расстегнуть брюки…

— Ничего, — отзывается Миранда. — Мы попросим нашего арендатора одолжить ему пару брюк.

Синьор Амедео сквозь зубы изрыгает проклятие или скорее горькую жалобу, словно в ответ на успокоительные заверения, полученные от больничного привратника:

— Нормальный! Черта с два!

Лео с невозмутимым видом пересекает дорогу. Подходит к пролетке. Прежде чем занять свое место, обращается к Бобо:

— Да, ты прав. Отсюда действительно видно море. Длинная синяя полоска.

Влезает и садится на место. Пролетка продолжает свой путь по дороге, привольно бегущей по гребню холма.

Мы вновь видим все семейство в просторной кухне крестьянского дома. Длинный стол беспорядочно заставлен посудой: здесь только что кончили обедать. Амедео без пиджака, но в шляпе беседует с крестьянином-арендатором. Это невысокий человек; его иссушенное солнцем лицо избороздили глубокие морщины, но глаза хитро поблескивают. На нем грубая вязаная безрукавка и полотняные рабочие брюки.

— Сам знаешь, Мизинец, земля никогда не подведет.

— Так-то оно так. Но вот ежели, к примеру, побьет градом, то прости-прощай винная ягода.

— Да ведь сильный град выпадает не каждый год.

— А хоть и в этом году: такая сушь и жарища, что сам господь бог небось поджарился на небесах. Коли засуха не кончится, то заместо винограда мы соберем жареные каштаны.

Под портиком, также без пиджака, сидит дядя Лео и смотрит на залитое зноем гумно, где играет мальчик лет трех в трусиках и майке.

Мальчик наклоняется над кирпичом. Пыхтя, пытается его поднять. Волосы у него рыжие и лицо тоже рыжее от веснушек. Наконец ему удается поднять кирпич. Однако, когда он встает со своей ношей, у него сваливаются трусики. И он не может идти, потому что запутался в них. Приходится опустить кирпич на траву и подтянуть трусики. Затем малыш вновь нагибается за кирпичом.

Дедушка с извозчиком Мадонной разлеглись на заднем сиденье пролетки лошадь они выпрягли и пролетку поставили в тень у сеновала. Неподалеку от них в плетеной соломенной корзине лежит на спине восьмимесячный младенец. Несмышленыш вперил в небо широко раскрытые глазенки и дрыгает ножками, должно быть, отгоняя кусающих его мошек.

В конюшне Бобо с братишкой дразнят осла. Ручкой метлы они легонько стукают его между задних ног. И хохочут. Осел брыкается все яростнее. В распахнутую низенькую дверку, выходящую на гумно позади конюшни, они видят, как шествует мимо наседка с цыплятами. Бобо локтем толкает брата.

— Пошли погоняемся за ними!

Они выбегают во двор. Каждый хватает по четыре цыпленка.

Миранда с женой крестьянина, толстой женщиной в платке, стоят на огороде возле курятника. Крестьянка вручает хозяйке корзину с десятком свежих яиц.

Миранда идет через гумно, посреди которого малыш все еще топчется подле кирпича, пытаясь его поднять. Она останавливается около сидящего под портиком Лео и показывает ему лукошко с яйцами.

— Лео, хочешь выпить свежее яичко?

Лео глядит на корзинку. После некоторого раздумья берет яйцо.

— Может, потом и выпью. А пока положу в карман.

Миранда с некоторым замешательством возражает:

— Нет, в карман лучше не класть. Оно может разбиться.

— Ну тогда подержу в руке.

Из кухни под портик выходят Амедео с Мизинцем.

— Ну я пойду прогуляюсь по усадьбе. Кто со мной? — Он кладет руку на плечо брату.

Но Лео не отвечает. Он молча показывает Амедео яйцо.

— Что ж, если тебе больше нравится здесь — сиди. — Потом берет яйцо и тоже молча его разглядывает. Наконец изрекает: — Вот и я всякий раз, когда вижу яйцо, готов часами на него глядеть… А, Миранда? И все потому, что, сколько ни ломай голову, ни за что не поймешь, как это природа, так ее разэдак, умудряется достигать такого совершенства в своих творениях!

— Да нет, дорогой мой, все потому, что природу создал бог, а не такой болван, как ты!

— Ладно, ладно! Ты только и думаешь, как бы шпильку подпустить!

Малыш на гумне наконец поднял кирпич и медленно, но решительно направляется к корзине, в которой лежит его братик. Он явно что-то задумал.

Крестьянка, несущая в подоле только что снятые с грядок баклажаны и салат, вдруг испускает громкий вопль и опрометью бросается к корзине с младенцем. Оказывается, трехлетний малыш уже собрался обрушить кирпич на голову братца. Испугавшись крика матери, он роняет кирпич на землю. Он совсем обессилел, глаза его полны слез.

Мать грубо хватает его за руку, подтаскивает к расстеленному возле сеновала одеялу и толкает так, что он со всего размаха плюхается на одеяло.

— Ах ты паршивец! — кричит она. — Ревновать вздумал! Насквозь тебя, негодника, вижу!

Малыш широко раскрывает рот, зажмуривается и, наконец, разражается ревом.

Тем временем Амедео, его жена и крестьянин спускаются по тропинке, ведущей к границам надела. Отец Бобо то и дело останавливается посмотреть на посевы и шпалеры виноградных лоз. Мизинец говорит ему:

— Так ведь крестьяне — мы, одним словом — встаем ни свет ни заря и гнем спину дотемна, а в городе рабочий разве так надрывается?

— Это верно. Однако одно дело жить здесь, на природе, и делать все, чего захочет твоя левая нога, и совсем другое, когда у тебя целый день кто-то стоит за спиной и погоняет.

— Вы, хозяин, конечно, правы, только все равно у нас не жизнь, а сплошное мученье.

Они доходят до заросшего высокой травой небольшого оврага. Мизинец, раздвигая палкой траву, показывает родник. Вода бежит из-под земли непрерывной струйкой. Мизинец наклоняется, находит в траве стакан, наверно не случайно тут оставленный, моет его, наполняет водой и протягивает хозяину.

— Попробуйте сами и скажите, прав я или нет.

Амедео делает глоток. Держит воду во рту, чтобы прочувствовать ее вкус.

— Да, ты прав. Легкая, как воздух. Попробуй-ка и ты, Миранда. — Он подает жене стакан. — Сделаем так. Наполни фьяску[14] водой и дай мне, а я отнесу в лабораторию. Вот увидишь, эта вода помогает пищеварению. Кто знает, может, мы даже сможем ее продавать…

В этот момент с вершины холма, где стоит дом, доносится отчаянный вопль. Миранда, крестьянин, Амедео оборачиваются и глядят вверх.

И видят бегущего к ним вниз по тропинке братишку Бобо. Мать и отец бросаются ему навстречу.

Мальчик останавливается возле них, задыхаясь, весь в поту, и произносит:

— Дядя Лео влез на дерево!

Все поспешно направляются к дому.

На верхушке высоченного вяза у края гумна сидит Лео. Ухватившись за ветки, он раскачивается и вопит во все горло:

— Хочу женщину! Хочу женщину! Хочу женщину-у-у!

Голос его разносится по выжженному солнцем гумну; внизу, под вязом, растерянно мечутся дедушка, извозчик Мадонна, Бобо и жена крестьянина.

Дедушку, правда, все происходящее не слишком тревожит. То и дело он отрывает взгляд от Лео и рассудительно говорит Мадонне:

— Требование вполне нормальное! Ему же сорок два года! Черт возьми, да я в его возрасте!..

Мадонна, по-видимому, не разделяет этого мнения, но молчит. Старик вновь смотрит на сына и, внося свою лепту в общие уговоры, взывает к нему:

— Слезай, Лео! Послушай, что тебе говорит твой папа!

В ответ с верхушки дерева раздается все тот же дикий вопль:

— Хочу женщину-у-у-у-у!

Дедушка кружит по гумну и бормочет, обращаясь скорее к самому себе, чем к остальным:

— Ну где я ему возьму женщину?!

Между тем уже подоспели Амедео, Миранда и крестьянин.

Первую информацию они получают от извозчика.

— Он полез вверх быстро, как кошка. Мы в это время запрягали лошадь.

— Святая мадонна, только бы он не надумал броситься вниз!

— Миранда, иди в дом и сиди там! Нечего устраивать здесь театр!

Бобо подходит и начинает карабкаться на дерево.

— Папа, можно я за ним полезу! — кричит он отцу.

Отец вне себя от ярости.

— Немедленно отойди от дерева, пока я уши тебе не оторвал!

Бобо быстро спускается и удирает.

Амедео обращается к крестьянину:

— Мизинец, сбегай-ка за лестницей.

Крестьянин направляется к дому, а Амедео заходит в сарайчик, где сложен инструмент. Запершись там, он дает выход своему неистовому, исступленному гневу: бьет себя по щекам, топчет шляпу, колотится головой о стену, изрыгая поток проклятий.

— Так-растак-перетак! Сумасшедшие должны сидеть в сумасшедшем доме!..

Потом поднимает с земли шляпу, отряхивает ее, нахлобучивает на голову и выходит из сарая совершенно успокоившись.

Мизинец уже принес лестницу и приставляет ее к толстому стволу вяза. Он лезет вверх, и все не отрывают от него глаз.

Достигнув последней перекладины, он обращается к Лео негромко, проникновенно:

— Послушайте, синьор Лео, слезайте, не то у вас может закружиться голова.

Но Лео продолжает вопить. Теперь к нему взывает Амедео:

— Лео! Ну поразвлекся, и хватит. Слезай скорее, мы сейчас будем есть арбуз.

Бобо бежит и подбирает посреди гумна камень. Показывает его отцу.

— Папа, дядюшка бросается камнями!

В этот момент воздух со свистом разрезает другой камень. Амедео продолжает уговаривать брата:

— Ну, Лео, перестань. Еще немножко, и ты размозжил бы голову отцу. Ну подумай, что ты делаешь… — Потом оборачивается к извозчику: — Мадонна, подгони сюда лошадь. А ты, Миранда, позови детей… Давай, папа, сядем в пролетку и сделаем вид, что уезжаем!

Мадонна подает пролетку. Все влезают и занимают места в том же порядке, что и раньше. Амедео вновь взывает к брату:

— Лео, давай спускайся. Уже поздно, пора ехать домой. Видишь, мы уже сели в пролетку!

Лео перестает кричать. Смотрит вниз на гумно. И вроде бы собирается слезать, но нога его скользит по тоненькой веточке. Тогда он ставит ногу на прежнее место. И вновь начинает вопить:

— Хочу женщину-у-у-у-у-у!

Все опять задирают головы вверх. Только дедушка закрывает лицо руками, как будто плачет.

— Пожалуйста, без сантиментов! — говорит Амедео. Он встает и выталкивает всех из пролетки. — Слезай, Бобо, живее, Миранда… Послушай, Мадонна, будь другом, гони в сумасшедший дом и вызови санитаров…

Все выходят из пролетки и стоят, молча уставившись на верхушку вяза. Пролетка резко срывается с места и уезжает.

Солнце уже садится. Крики Лео постепенно превращаются в какой-то протяжный вой, которому издалека заливчато вторят собаки.

Синьор Амедео, дедушка, Миранда, Бобо, его брат, а также крестьянин с женой разбрелись по всему гумну. Кто сидит, кто стоит. Все словно окаменели от долгого ожидания. Амедео заткнул большими пальцами уши, чтоб не слышать этого душераздирающего жалобного крика. Бобо подходит к нему и говорит:

— Папа, папа!

Отец отнимает руки от ушей.

— Папа, может, мне съездить за Лисичкой?

Отец несколько мгновений неподвижно смотрит перед собой, потом неожиданно хватает Бобо за руку, зажимает его между ног и осыпает градом ударов по голове, по ребрам, по спине. Братишка разражается своим дерзким, оглушительным хохотом. Бобо уходит, скуля как побитый пес.

Наступила ночь. И наконец темноту долины прорезают два тонких луча, в которых пляшут пылинки, — это фары приближающейся санитарной машины.

Стоящий посреди гумна ацетиленовый фонарь освещает Амедео и всех остальных. Услышав шум подъезжающей машины, они приободрились и сгрудились в ожидании у ворот.

Машина останавливается рядом с фонарем. Из нее выходят два санитара и маленькая монахиня, почти карлица: росту в ней метра полтора. Крестьянин указывает на вяз. Монахиня-карлица, не произнося ни слова, ловко карабкается по прислоненной к вязу лестнице и исчезает в густой листве. Мертвая тишина. Все не отрывают глаз от темной верхушки вяза. Сверху временами доносится голос монахини:

— Ну, пошли! Слезай, Лео.

Немного спустя раздается наконец шорох ветвей, и всем становится ясно, что ей удалось уговорить Лео.

Как только его ноги касаются земли, санитары мягко подхватывают его под руки и засовывают в машину, которая сразу же трогается и уезжает. Родные Лео провожают ее взглядом. По выражению их лиц можно понять: они рады, что все кончилось благополучно, — но вид у всех измученный.

Уже глубокой ночью экипаж Мадонны проезжает по безлюдной Главной улице. Бобо и его брат спят. Амедео, Миранда и дедушка глядят перед собой открытыми, невидящими глазами.

12

Адвокат, держа руль своего велосипеда, стоит на аллее под конским каштаном. Внимательно и встревоженно смотрит он на виднеющийся вдалеке пляж, где сторожа спешно складывают солнечные зонты; купальщики беспорядочной толпой движутся к набережной. Но вот Адвокат указывает нам на небольшое облачко в небе. В голосе Адвоката неподдельное беспокойство.

— Вон то золотистое облачко не предвещает ничего хорошего!

Неожиданно налетает порыв ветра, и Адвокат еле успевает подхватить свою шляпу. Он прислоняет велосипед к стволу конского каштана, нахлобучивает шляпу поглубже и держит ее обеими руками.

— Это характерный признак морских смерчей, обрушивающихся каждое лето на берега Адриатики, как правило, между одиннадцатью утра и полднем.

Ветер развевает полы его легкого пиджака и мешает ему говорить.

— Каждому морскому смерчу предшествуют глухие раскаты, от которых содрогается земля и которые происходят…

Ветер обрушивается на Адвоката так яростно, что не дает ему закончить. Он несколько секунд молчит, наклонив голову, а потом продолжает все более поспешно, ибо на исчерпывающие объяснения времени и впрямь уже нет.

— Морской смерч — это сильнейший ураган, порожденный перегревом земли. Этот смерч может иметь форму воронки, цилиндра или спирали. С-тысяча девятисотого года по сегодняшний день на побережье Адриатического моря обрушилось тридцать два морских смерча. Практически раз в год. Смерчей не было только в двадцать втором и двадцать четвертом годах.

С отчаянием смотрит он, как его велосипед уносит ураганом. Руками и ногами он обхватывает ствол дерева, но, несмотря на столь неудобное и чреватое опасностью положение, продолжает:

— Не знаю, успею ли я рассказать все, что мне известно о морских смерчах… Вижу, что ветер усиливается…

Его с головой окутывает облако песка.

Километрах в двух от пляжа в воздухе с сумасшедшей быстротой кружится огромная спираль смерча, всасывая в себя с каждым порывом вихря все новые массы воды из моря. И вот эта растущая на глазах спираль стремительно приближается к берегу и обрушивается на пляж. Смерч вздымает горы пыли, вырывает из земли сложенные зонты, разносит в щепки купальные кабины. Затем достигает набережной, обволакивает Гранд-отель, колотит тысячами песчинок и камешков в плотно закрытые ставни. Несется по улицам, переулкам, аллеям, увлекая за собой газеты, бумагу, простыни, накрывает прижавшиеся к стенам домов автомобили с замершими внутри пассажирами, поглощает брошенный на рельсах посреди улицы трамвай. А затем, разбившись на тысячу вихрей, кружит по всему городку.

Все летит, мелькает в воздухе: шляпы, цветы, выдранные из цветочных горшков, целый стог сена, куры, которые, словно снаряды, ударяются о металлическую сетку забора и застревают в ней головами. Несчастные, застигнутые смерчем на улице, в отчаянии обхватывают стволы деревьев. Вопит, вцепившись в чугунную ограду виллы, женщина. Вот юноша преследует свой пиджак, который улетает от него прочь. Какой-то человек удирает от фруктовых ящиков, которые гонит за ним по пятам ветер. Посреди Луговой площади бьет фонтан пыли. Качаются и гудят от ветра колокола собора.

Бобо хохочет и, распластав руки, как крылья, отдавшись на волю ветра, несется по Главной улице. Он укрылся было в каком-то подъезде, но тотчас вылетает обратно, позволив ветру доставить себя туда, где стоит Угощайтесь. Прислонившись к витрине фотографии «Четыре времени года», она борется с юбкой, которую ветер задирает ей на голову. Бобо хватается за Угощайтесь, как за якорь, и, тесно прижавшись к ней, замирает вне себя от счастья.

Заклинатель Змей с одной намыленной щекой и салфеткой на шее вместе с другими клиентами выглядывает из окон парикмахерской на Главную улицу, где кружатся клубы пыли. Но вдруг взгляд его привлекает лодка. Скребя днищем по булыжной мостовой, она продвигается вперед, словно ее несет мощное течение реки. Неужели это явь? Нет, не может быть! И он живо воображает, как рассказывает всем об этом случае:

— Даю честное слово! Лодка! Посреди площади! А в ней господин из Анконы. Выхожу я из парикмахерской и…

Заклинатель открывает стеклянную дверь и выходит на порог как раз в тот момент, когда лодка, ударившись носом о стену дома напротив, вновь оказывается посреди мостовой. В лодке сорокалетний господин из Анконы (как и сообщил нам Заклинатель). Вцепившись в борт, он испуганно вскрикивает. И вдруг на мгновение встречается взглядом с Заклинателем.

Господин протягивает руку в надежде, что его схватят и вытащат. Заклинатель пытается ее поймать, но безуспешно. Тогда он бросается по ветру за лодкой. С шеи у него слетает салфетка. Он поднимает ее.

Но вот господин в лодке с удивлением видит, как Заклинатель пролетает у него над головой, едва не задевая окна домов. А затем исчезает внутри палаццо графов Какарабос.

Заклинатель пролетает сквозь анфиладу комнат, над столами и диванами, огибает большую люстру, проносится по коридору почти вплотную к портретам предков, словно близорукий генерал, принимающий парад ветеранов, затем попадает в кухню и пулей вылетает в открытое окно.

Во дворе его подхватывает вихрь. Городок внизу стремительно уменьшается; теперь Заклинатель ясно видит все, что ветер поднял в воздух вместе с ним.

Вот впереди соломенная шляпа, а за нею уже видны горы.

Заклинатель облетает вокруг горы Педрос, но внезапно теряет высоту и стремительно пикирует вниз. По счастью, он падает в огромный стог сена и, зарывшись, исчезает в нем…

Но вернемся к действительности. Морской смерч уже пронесся, и на земле, и в небе теперь царит ничем не нарушаемая тишина. Ветер неожиданно утих. Песок, медленно оседая, застилает все вокруг. Люди открывают окна, выходят из домов посмотреть на причиненный ущерб. На набережной — груды песка и разбитые купальные кабины, на которые с отчаянием глядят пляжные сторожа.

Прямо перед стройплощадкой отец Бобо среди множества шляп, которые ветер принес на берег, ищет свою. Он примеряет одну, потом другую, третью.

В церкви дон Балоза и пономарь выметают на улицу горы песка.

Посреди Муниципальной площади стоит тумбочка, целая и невредимая. Из какой же спальни она сюда залетела?..

А на Луговой площади люди глазеют на Мудреца, который с корзиной в руке собирает посреди мостовой рыб.

13

Раннее утро. Лето давно уже кончилось. Холодно. В доме у Бобо кто-то зажигает на кухне свет. Это дедушка. Старик стоит и смотрит на стол и громоздящиеся вокруг него стулья. Он не спеша, аккуратно расставляет их, словно хочет убить время. Потом распахивает большое окно в сад и вдруг с изумлением замечает, что снаружи все закрыто плотной стеной тумана. Исчезли деревья, исчезли соседние дома.

Дедушка возвращается к двери. Гасит электричество, чтобы посмотреть, пропустит ли завеса тумана утренний свет. Вновь зажигает электричество. Уходит из кухни. Зажигает люстру и в гостиной. Открывает окна, но видит перед собой только густую серую мглу. Проходит по коридору. Распахивает входную дверь.

Некоторое время стоит на крыльце, и взгляд его тонет в плотном тумане. Смотрит вниз на ступеньки. Видна лишь самая верхняя. Он ставит на нее ногу. Теперь видна следующая. Он тихо и осторожно спускается, пока не оказывается в саду.

Теперь его охватывает нерешительность, словно он не уверен, куда ему надо. Наконец идет направо. Делает несколько робких шагов: в восемьдесят лет жизнь человека может зависеть от всякой случайности. Нагибается и шарит по земле, словно слепой.

Нащупывает белый от инея кочан капусты.

— Только в двадцать втором году был такой туман, — комментирует он вполголоса.

Выпрямившись, решительно движется вперед; чтобы не наткнуться на что-нибудь, он вытянул перед собой руки. Неожиданно для себя оказывается у калитки. Минует ее — и вот он на улице.

Но улицы перед ним нет, вообще нет ничего. И все же дедушка выходит. Идет вдоль ограды, цепляясь за прутья решетки. И подбадривая себя, шепчет:

— Сначала буду держаться за эту, а там дальше — другая… потом должен быть фонарный столб…

Забор кончился, но дедушка продвигается вперед, по-прежнему вытянув руку, надеясь, очевидно, наткнуться на соседнюю ограду.

Но ее нет. Исчезла. Сбитый с толку, дедушка резко останавливается.

— Да куда же она делась?

Проходит несколько шагов вперед. Опять останавливается. Он потерял всякие ориентиры. В полной растерянности зовет служанку, надеясь, что она спасет его из этой поглотившей все вокруг пустоты:

— Джина! Джина!

Ждет ответа, хоть какого-нибудь отклика. Но тщетно. Однако ухо его улавливает глухой стук: где-то заперли ставни. Но где? В какой стороне? Сзади, за спиной, или очень далеко? Он двигается черепашьим шагом и, охваченный смятением, рассуждает сам с собой:

— Я уже нигде. Ни тут ни там… — Останавливается и озирается, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь ориентир. — Куда же я попал? Если смерть похожа на это, тогда она и впрямь не очень приятная штука… Прости-прощай все на свете! Ни тебе людей, ни деревьев, ни птиц в воздухе… Какое свинство!

Оборачивается, вдруг услыхав позади какой-то звук, точно металлическое позвякивание.

— Кто там?

В ответ раздается резкий звонок велосипеда, причем звонит он все настойчивее, все ближе. Старик выставляет вперед руки, боясь, что кто-то вот-вот на него наедет.

— Осторожней! Осторожней!

И вот он различает перед собой длинную неясную тень, которая словно висит в воздухе. Ноги, будто при замедленной съемке, вертят педали невидимого велосипеда. Дедушка восклицает сердито и слегка удивленно:

— Чудо морское! И куда тебя, дьявола, несет на велосипеде?!

А когда вокруг опять наступает пугающая тишина, принимается вновь отчаянно звать:

— Джина! Джина! Джина-а-а-а-а!

Цокот копыт и скрип колес заставляют его быстро обернуться, и он со страхом вглядывается в ту сторону, где туман клубится особенно густо и откуда, по-видимому, и доносятся эти звуки. В самом деле, за пеленой смутно вырисовывается какая-то темная масса. Потом из тумана выплывает по воздуху лошадиная голова, а за ней и туловище лошади, которое настолько слилось с экипажем, что кажется каким-то огромным доисторическим чудовищем. Старик застывает на месте и со страхом глядит на медленно приближающуюся темную глыбу.

— Э! Это ты, Мадонна? Дино!

Пролетка останавливается, и тут же сверху слышится голос извозчика:

— Что случилось?

— Где я?

Мадонна, подавив смешок, отвечает:

— То есть как — где? Разве вы не видите, что стоите перед своим собственным домом!

Тень кучера становится все меньше и меньше, пока не сливается в одно темное пятно с лошадью и пролеткой. Извозчик уезжает.

Дедушка пытается хоть что-то разглядеть сквозь сплошную завесу тумана.

— Так, может, я ослеп?!

Он опять начинает потихоньку двигаться, но, сразу же наткнувшись на препятствие, досадливо крякает. Оказывается, он столкнулся с братом Бобо, который направляется в школу. Мальчик смеется.

— А ты куда собрался в такую рань?

— Как куда? В школу!

И уверенным шагом уходит.

Дедушка смотрит вслед, пока мальчик не исчезает в тумане. Старик делает еще несколько шагов и наконец оказывается у калитки своего дома, но все еще никак не может прийти в себя от пережитого.

— Вот ведь… Ну надо же!..

Братишка Бобо шагает вдоль длинной аллеи конских каштанов. Ни впереди, ни позади ни души. Может, конечно, и есть другие прохожие, но их не видно. Деревья кажутся какими-то темными, висящими в воздухе пятнами.

Внезапно отрывистый короткий звук, словно удар костяшками пальцев по чему-то твердому, заставляет мальчика обернуться. Звук повторяется, теперь ближе. Но все равно ничего не видно. Мальчик прибавляет шагу. Теперь резкие удары об землю раздаются впереди него. Он вновь в испуге останавливается.

Но вот рядом с ним что-то падает на землю точно с таким же звуком. Это каштан. Мальчик облегченно вздыхает. И, снова обретя уверенность, продолжает свой путь. По широкой аллее проезжает грузовик с зажженными фарами. Он производит какое-то совсем уж нереальное впечатление.

Братишка Бобо выходит из аллеи и углубляется в пространство, начисто лишенное каких-либо ориентиров. Вокруг него тусклая серая мгла, наполненная звуками: звонок велосипеда, звон бубенчиков лошади, стук открываемых ставен. Слабо светящийся круглый циферблат вокзальных часов словно повис в пустоте.

И вдруг впереди, в этой бездонной серой пропасти, вырастает огромный силуэт быка. Гигантскую тень сотрясает дрожь, должно быть, от горячего дыхания, вырывающегося из ноздрей. Бык стоит неподвижно. Длинная веревка, которой привязывал его пастух, тянется, петляя по земле, как змея. Животное лишь еле заметно, совсем тихонько шевелит головой. А вверху, как раз между рогов, светятся вокзальные часы.

У мальчика от страха и неожиданности перехватило дыхание, и он не в силах даже закричать. Он пятится задом, как рак. По счастью, огромное животное, испустив тяжелый вздох, мягко и бесшумно поворачивается и мелкой рысцой удаляется в туман.

В переулке, скрытом густой пеленой, слышны голоса. Переговариваются двое: один, скорее всего, из окна, другой — снаружи. Разглядеть, кто это, невозможно. Один из голосов, кажется, принадлежит Мудрецу.

— Ты что, уже хлебнул с утра?

— А как же, пол-литра тумана!

Посреди необъятной серой пустыни без единой приметы и ориентира возникает высокая тень. По очертаниям это, похоже, фигура Адвоката. Да, рядом вырисовывается велосипедный руль.

— Наш городок расположен в зоне низкого атмосферного давления, подверженной образованию иногда очень плотных скоплений тумана — таких, как сегодня. Не знаю, видите ли вы меня, но я нахожусь посреди Луговой площади…

Его прерывает залп вульгарных звуков. Они несутся со всех сторон. Сегодня у него не один, а много преследователей. Адвокат даже не поворачивает головы.

— Как вы сами только что убедились, туман сразу увеличивает число моих недругов, что свидетельствует лишь об их трусости.

Гремит новый залп.

— Извините, придется мне ответить им на том же языке.

И Адвокат, надув щеки, с оглушительным треском выпускает воздух. Повторив это несколько раз, все громче и громче, он исчезает в тумане, продолжая палить налево и направо.

У окна парикмахерской стоит Угощайтесь и смотрит на улицу. На ней голубой халатик. Горящим взглядом впилась она в афишу нового фильма, вывешенную на стене дома напротив. Сверху на нее смотрит тускло освещенное четырьмя маленькими лампочками огромное лицо Гэри Купера. Порой актер будто улыбается, порой — нет. Угощайтесь не отрывает от него глаз.

За столиком в Коммерческом кафе Дешевка беседует с маленьким толстым китайцем — из тех, что раза два в год откуда ни возьмись появляются в Городке, обвешанные галстуками, которые они продают по «лиле» за штуку.

— А у вас в Китае есть туман?

— Есть. У нас все есть — туман, снег, дождь…

— А у вас туман желтый или серый, как здесь?

— Селый. Точно такой…

И указывает за окно. Официанты и немногочисленные посетители, сидящие за столиками, с улыбкой прислушиваются к неизменно серьезной и любезной речи китайца.

Дешевка не отстает от него:

— Как знать, правду ли ты говоришь. Ведь еще неизвестно, что за хреновина творится у вас там в Китае! А ты, наверно, просто рассказывать не хочешь!

Китаец вежливо отвечает:

— Нет-нет, я лассказывать. Ты сплашивать, я говолить.

Дешевка прикрывает рукой лицо, пытаясь подавить разбирающий его смех. Незаметно переглядывается с остальными, которые слушают, откровенно потешаясь. Затем, опять напустив на себя серьезность, продолжает!

— К примеру, китайские дети рождаются через девять месяцев или раньше?

— Челез девять.

— Стоп, стоп! Прежде чем отвечать, хорошенько подумай. В одной книге написано, что вы все маленького роста потому, что рождаетесь раньше.

Китаец машет руками и отрицательно качает головой.

— Неплавильно! Книга неплавильная.

— Нет, правильная. В ней перечислены все различия, которые существуют между нами, итальянцами, и китайцами. У вас волосы гладкие, а у нас вьющиеся, ведь правда?

— Плавда.

— У вас глаза раскосые, а у нас нет. У вас кожа желтая, как дерьмо, а у нас белая…

Китаец согласно кивает.

— У вас нет пупа, а у нас есть.

Китаец немедленно возражает:

— Пуп есть. Мы тоже иметь пуп.

— А я не верю! — И, протягивая руку к штанам китайца, добавляет: — Ты лгун… Ты просто насмехаешься надо мной… Сейчас я посмотрю…

Китаец пытается оттолкнуть эти руки.

— Вот видишь, не хочешь показать?! Это потому, что у тебя ничего нет!

Китаец взмок от пота и очень смущен. Он позволяет Дешевке расстегнуть на себе сперва пиджак, потом рубашку и затем брюки.

Посетители и официанты корчатся от смеха, который они, однако, всеми силами пытаются скрыть от продавца галстуков. Теперь китаец уже раздет и стоит во весь рост. С торжествующим видом он указывает пальцем на свой пуп. Дешевка поворачивается к нему спиной и, прикрыв рот платком, трясется от беззвучного смеха.

Гранд-отель похож на гигантскую тень спящего слона. Мавританские купола тонут в густом тумане. Просторная пустынная терраса кажется необъятной, уходящей в облака. И на этой повисшей в воздухе танцплощадке танцуют сами с собой Бобо, Жердь, Бочка и Ганди. Четверо подростков, охваченные сладким томлением и позабыв обо всем на свете, насвистывают самые мелодичные мотивы из американских фильмов и перебирают в такт ногами, тесно прижав к себе воображаемых партнерш.

Бобо танцует танго, щека к щеке со своей Нардини, которая ему грезится наяву. Жердь откалывает румбу, делая то мелкие шажки вбок, то неожиданно быстрые повороты. Бочка плывет в медленном танце, обхватив толстый зад невидимой танцовщицы. Ганди, напевая себе под нос, то и дело прерывается и начинает что-то нашептывать покоящейся у него в объятиях даме. Его шипения не разобрать, но по звуку слова будто немецкие.

Вдруг Жердь перестает танцевать, останавливается и, оттопырив указательным пальцем карман пальто, выпускает в Бобо три пули. По неукоснительно выполняющемуся уговору, Бобо должен сделать вид, что смертельно ранен, и он как подкошенный падает на мокрый пол террасы. Однако в последний момент успевает выстрелить в Бочку, который тоже валится наземь. Жердь спасается бегством, нырнув в туман, окутывающий террасу. Вслед за ним разбегаются и все остальные.

На пляже, за перилами балюстрады, туман навис так низко, что почти не видно песка.

И уже совсем не различить, где кончается песок и начинается вода. Моря словно нет, оно исчезло. Издали с рейда доносится глухой, прерывистый вой сирены. Это сигналит пароход, который вот уже часа два безуспешно пытается войти в канал порта.

14

Бобо лежит в постели. Лоб у него в поту, зубы стучат — его трясет от сильного жара. Он мечется, капризничает, бормочет себе под нос что-то непонятное.

К постели подходит мать. Она ставит на тумбочку возле кровати чашку с горячим молоком.

— Если я умру, похороните меня с оркестром, — без конца твердит Бобо.

Миранда протягивает руку и вынимает из-под мышки у сына градусник. Надев очки, смотрит на шкалу.

— Немножко повышена!

Бобо с подозрением глядит на мать и берет у нее градусник.

— Дай посмотреть. — Потом вопит: — Тридцать восемь и одна, почти тридцать девять!

Мать все так же спокойно подает ему чашку с молоком.

— Выпей горячего молочка — и все пройдет, вот увидишь.

— У меня так сильно бьется сердце!

— Это от слабости.

Бобо делает глоток молока. Миранда садится подле постели и принимается штопать носок, который натянула на деревянный гриб. Бобо уставился в потолок. Потом переводит взгляд на стену и пытается отогнать муху. Плаксиво говорит:

— Муха!

— Где?

— Раньше сидела вон там. У нас, наверно, единственный дом во всем городе, где мухи есть даже зимой!

Миранда озирается вокруг, ища глазами муху. Но потом вновь принимается за работу. Бобо поворачивается на бок, высоко натягивает одеяло, потому что его бьет озноб. Из-под одеяла видны только одна щека и лихорадочно блестящие глаза, пристально устремленные на мать.

— А у вас с папой как получилось?

— Что получилось?

— Ну, как вы познакомились… полюбили друг друга.

Мать поднимает на него глаза и смущенно улыбается.

— Что за разговоры! Разве я помню? Твой отец не из тех, кто теряет время на ухаживание. Он был простым рабочим в Салюдечо, а у моих родителей водились денежки, потому они его не очень-то жаловали. Короче говоря, мы удрали из дому, никому не сказав ни слова.

— А когда вы с ним в первый раз поцеловались?

Мать напускает на себя строгость.

— Чего тебе только в голову не взбредет! Я и не знаю, целовались ли мы с ним. Когда мы впервые встретились, он снял шляпу — и все тут. Он говорит, это самое большее, что он мог сделать для девушки и до этого никогда так не делал. В наше время было не то, как теперь, когда черт знает что вытворяют.

Бобо, весь в поту и ознобе, пытается приподняться и сесть. Глаза его лихорадочно блестят.

— Вот я, например, ничего такого не вытворяю.

Мать перестает штопать и пытается уложить его обратно.

— Ну ты же еще ходишь в коротких штанишках. Тебе рано думать о таких вещах.

Бобо стучит зубами, волосы у него мокрые. Он уже почти бредит.

— Тогда немедленно сшей мне длинные брюки. У него-то они есть!

— У кого — у него?.. — рассеянно спрашивает Миранда; ее мысли заняты совсем другим. Она поворачивается к двери и зовет служанку: — Джина! Джина!

— Хочу длинные брюки или хотя бы зуавские!

— Если будешь хорошо себя вести, я куплю тебе.

В дверях появляется Джина, и Миранда поспешно говорит ей:

— Пойди посмотри, не идет ли доктор.

Бобо, уже не в силах сдерживаться, продолжает свою исповедь:

— Она говорит: «Не посылай мне больше записок!» А я ее спрашиваю: «Почему?» Она мне отвечает: «Это уж мое дело».

Мать вновь поворачивается к нему:

— Теперь успокойся, ляг, и дай я тебя оботру.

— Записки я буду писать кому хочу и когда хочу.

Миранда берет тальк и присыпает белым порошком грудь и шею сына, который не умолкает ни на секунду.

— В Африку! Вот стану врачом и уеду в Африку! Тогда она узнает…

Наконец опускает голову на подушку и, не пытаясь больше унять дрожь, еле слышно бормочет:

— Ну и жара, наверно, сейчас в Африке!

15

Над Главной улицей висят длинные полотнища с надписью: «ТЫСЯЧА МИЛЬ»[15]. На улице ни души. Но на балконы кое-кто уже вынес стулья. В окнах мелькают лица. И вот одновременно вдоль всей улицы зажигаются фонари.

Вдалеке раздается шум мотора. Он доносится со стороны арки Юпитера. Оглушительный, тревожный грохот нарастает с каждой секундой. Балконы и окна мгновенно заполняются зрителями; все в полной уверенности, что уже приближается первый гонщик. Но увы! Это всего лишь Черная Фигура, как всегда, гонит на сумасшедшей скорости по улицам, сопровождаемый свистом и бранью. Но теперь никто не отходит от окон. Люди переговариваются, окликают друг друга. Крики, возгласы, взрывы смеха. Многие уткнулись в газеты. За аркой, там, где начинаются поля, по обе стороны дороги толпятся люди, другие забаррикадировались за грудами прессованной соломы. Одиноко маячит на дороге фигура невысокого солдатика с трубой в руке. Он должен подать сигнал, когда вдали появятся фары гоночных машин.

На каменном балкончике в форме кубка, прилепленном к старому палаццо Главной улицы, устроились Бобо, Ганди, Жердь и Бочка. У них тоже газеты и карандаши, чтобы отмечать прохождение участников пробега. Бобо держит огромные карманные часы деда. Жердь и Бочка горячо обсуждают участников гонки.

— Я болею за Пинтакуду.

— Да твой Пинтакуда в подметки не годится Нуволари!

Бобо не участвует в этой дискуссии. Краешком глаза он следит за окном дома напротив, у которого стоит Нардини и разговаривает с юношей лет восемнадцати. Он курит и дает затянуться Нардини, которая кашляет от дыма, но весело хохочет.

Наконец до Главной улицы долетают звуки трубы: это сигналит солдатик, стоящий на посту за аркой Юпитера. Уже стемнело. Все люди, сопя и отталкивая друг друга, высовываются из окон и вглядываются в ночную темень. Сначала со стороны полей появляются какие-то мерцающие отблески, потом фары резко освещают арку и отбрасывают ее тень далеко вперед. Тень, удлиняясь, скользит по Главной улице к площади и надвигается на зрителей, облепивших окна и балконы. Темное пятно накрывает и ребят на трибуне-кубке. Но вот тень так же внезапно укорачивается и возвращается к подножию арки Юпитера; уже отчетливо видны фары первой машины, которая в мгновение ока проносится по Главной улице и с воем исчезает за Муниципальной площадью. Зрители на несколько секунд замирают, внимая грохоту мотора, который постепенно затихает в полях за мостом Акаба. И тогда собравшиеся снова начинают перекликаться, раздаются восхищенные возгласы. У окон, на балконах, на «кубке» — повсюду царит возбуждение.

— Кто это?

— Номер семьдесят семь!

Ганди, сверившись с газетой, кричит:

— Кампари!

Имя гонщика повторяют во всех окнах.

Бобо глядит на часы, потом громко зовет:

— Нардини! Нардини!

Девочка поворачивается к нему и досадливо хмурится.

— Хочешь, скажу точное время, когда он прошел?

— Мы знаем, — отвечает она равнодушным голосом.

Бобо с огорченным видом говорит Бочке:

— Запиши: одиннадцать часов двенадцать минут.

Вдали снова звучит труба. И опять тень арки стремительно растет, затем так же стремительно укорачивается. Еще один «болид» с грохотом проносится по Главной улице и исчезает в полях.

Раздаются оживленные комментарии зрителей:

— Девяносто первый!

— Кто это?

— Какой-то немец.

— На «мерседесе».

Бобо, облокотившись на борт кубка, не отрывает глаз от окна, в котором стоят Нардини с юношей. Они уткнулись в раскрытую газету. Чем они там занимаются? Может, целуются? Вот что мучает Бобо. Шум приближающейся гоночной машины его уже не волнует, А Нардини с юношей даже не думают опустить газету, чтобы взглянуть вниз. Красная гоночная машина въезжает на Главную улицу и так резко тормозит, что ее заносит в сторону. Останавливается. Потом дает задний ход и вновь тормозит, оказавшись как раз под окнами Нардини. Гонщик в черном кожаном шлеме снимает большие очки, и мы видим его перепачканное маслом, пыльное лицо. Только теперь мы понимаем, что это не кто иной, как Бобо. Сидя за рулем своей машины, он кричит:

— Нардини! Нардини!

Девочка опускает газету и с интересом смотрит вниз на гонщика. Во взгляде Бобо нескрываемое презрение; он сплевывает, запускает мотор и стремительно уносится вдаль на своей красной машине.

Однако все это лишь игра воображения. Бобо по-прежнему тут, на кубке, пожирает глазами скрытую газетой парочку в окне.

Вновь звучит сигнал трубы. Новый гонщик пролетает, как снаряд, в коридоре домов, кишащих зрителями. Но на этот раз устрашающий рев мотора сопровождается пронзительным визгом собаки, попавшей под колеса этого метеорита, который с включенной сиреной продолжает свой дикий бег уже за мостом Акаба.

Светает. По обеим сторонам Главной улицы толпятся желающие поглядеть на длинную кровавую полосу, оставшуюся на мостовой после происшествия, а потом обсудить со всеми. Вдруг издали кто-то громко объявляет:

— Ухо!

И размахивает зажатым в руке собачьим ухом. Очевидно, это все, что осталось от несчастного пса.

16

На экране — джунгли. По тропинке медленно бредет старый слон. Следом за ним крадется белый охотник.

Партер полон до отказа. Среди зрителей и Бобо; открыв рот, он следит за слоном, еле передвигающим ноги. Это кадры из фильма «Покоритель вершин». На балконе тоже яблоку негде упасть. Угощайтесь по своему обыкновению курит.

Слон доходит до поляны, усеянной скелетами его сородичей. Бессильно валится на землю: видно, пришел его смертный час. Раздаются удивленные возгласы. Кто-то комментирует:

— Это кладбище слонов.

Из-за тяжелой бархатной шторы запасного выхода вдруг вылезает Мудрец. Обращаясь к зрителям, сидящим в первых рядах, где места подешевле, он кричит:

— Снег выпал!

Многие оборачиваются и смотрят на Мудреца, а тот добавляет:

— Выпал и не тает! Вся земля белая!

В зале суматоха. Зрители вскакивают и спешат к выходу. Но есть и такие, что хотят досмотреть фильм.

— Садитесь! Садитесь! — кричат они.

И все же любопытство одерживает наконец верх. У выхода образовалась давка. Зрители врываются в узкий коридор, идущий от входных дверей «Молнии». Толкаясь, спускаются по лестнице с балкона. Проходят мимо Рональда Колмена, владельца кинотеатра. Во взгляде у него ярость, но он сдерживается и молча стоит у кассы. Все скапливаются у дверей и застывают на пороге, глядя на падающий с высоты снег.

В воздухе легкий белый хоровод. Бобо и другие ребята выбегают на улицу и руками ловят падающие хлопья. А Бобо даже высовывает язык. Муниципальная площадь уже покрыта белыми сугробами. Извозчик Мадонна пытается натянуть на голову лошади клеенчатый капюшон. Посетители Коммерческого кафе приникли к стеклам и смотрят на улицу.

Снег ложится на крыши, заносит стоящие на путях поезда, укутывает бронзовые чресла Победы на памятнике, падает на недостроенный дом, что возводит отец Бобо, на Гранд-отель — его мавританские купола уже побелели, — на мачты скопившихся в порту суденышек. Непрерывно и бессмысленно падает на гладь моря.

Снегопад не прекращается и ночью.

Снежные водовороты крутятся вокруг фонарей на Главной улице, над вокзальными часами. Перед освещенным окном спальни, у которого стоят в пижамах Бобо и его брат. Весь следующий день тоже идет снег.

Из-за угла дома выглядывает какой-то человек. Видна только половина лица; на голове шерстяная вязаная шапочка. Он внимательно смотрит на покрытую снегом площадку напротив него. Потом резко срывается с места и, по колено в снегу, бежит к бьющемуся в ловушке воробышку.

На конце врытого в землю столбика укреплен прямоугольный деревянный брусок. К нему привязана длинная веревка, другой конец которой уходит за сарай, где сидят в засаде двое мальчишек. Под бруском на снегу насыпана горстка кукурузных зерен и хлебных крошек. К этой приманке, подпрыгивая, приближаются несколько воробьев. Вот они уже под бруском. Клюют. Мальчишки за стогом дергают за веревку, и брусок обрушивается на воробьев.

Прошел день, вновь наступила ночь, а снег все падает и падает. На Луговой площади, Главной улице, Муниципальной площади вовсю идет расчистка. Занимаются ею безработные; у них изможденные лица, на головах старые шляпы, клеенчатые капюшоны для лошадей, джутовые мешки. Они сгребают снег, расчищая дорожки для пешеходов. Уборка снега продолжается и на следующий день.

Наконец выглянуло солнце. Снегопад прекратился. Городок покрыт двухметровым слоем снега. Тропинки, траншеи, проходы образуют нечто вроде огромного лабиринта, по которому вынуждены передвигаться жители. Некоторые надели резиновые сапоги. Не видно ни автомобилей, ни велосипедов, ни лошадей.

Единственный, кто пользуется транспортом, — Черная Фигура: как угорелый носится он по этому лабиринту на своем мотоцикле, заставляя людей вжиматься в снежные стены.

Несколько человек, взобравшись с лопатами на крышу палаццо графини Какарабос, сбрасывают снег во внутренний двор.

Голова Адвоката одиноко плывет по лабиринту, возвышаясь над стенами-сугробами. Она увенчана темной меховой шапкой. Вот голова останавливается. Поворачивается в нашу сторону. Адвокат обращается к нам, и слова, вылетая изо рта в клубах пара, как у лошади на морозе, скользят по расстилающемуся на уровне его лица снежному ковру:

— Этот год запомнится, как год большого снега. Если не говорить о ледниковом периоде… — Адвокат на мгновение замолкает и с опаской озирается, видно боясь, что его опять перебьет невоспитанный оппонент. Затем продолжает: — …такой обильный снегопад в нашем Городке наблюдается впервые. Метр девяносто пять сантиметров! Вот и мне тоже впервые пришлось оставить дома велосипед. Что же касается…

Снежок попадает прямо в лицо Адвокату, сбивая с него шапку. Адвокат на миг пригибается, а затем, вновь вынырнув из-за сугроба, продолжает с серьезным видом:

— Это не он, это, должно быть, какой-нибудь мальчишка… Так вот, я говорил, что исключительно сильные снегопады были отмечены в тысяча пятьсот сорок первом, тысяча шестьсот девяносто четвертом, тысяча семьсот двадцать восьмом и в тысяча восемьсот девяносто девятом году, когда случай поистине исключительный — снег выпал тринадцатого июля…

Он быстро нагибает голову, уклоняясь от снежка, который пролетает, не поразив цели. Вновь появляется над снежным бруствером и говорит:

— К сожалению, я лишен возможности продолжать, ибо, встав здесь, мешаю свободному передвижению своих сограждан.

Только теперь мы видим, что за спиной у него действительно скопилась длинная очередь, ожидающая, когда он сдвинется с места. Адвокат продолжает свой путь, и все гуськом следуют за ним.

Бобо идет по тропинке меж сугробов. Он то продвигается вперед короткими перебежками, то катится по ледяной дорожке. Вот он проскользил довольно долго, и на его лице появляется радостная улыбка. Но внезапно внимание Бобо резко переключается. Он видит вдалеке Нардини, которая перешла ему дорогу и движется по одной из пересекающих площадь тропинок. Мальчик добегает до нее как раз в тот момент, когда Нардини сворачивает в траншею, что слева.

Бобо достигает того места, где только что находилась девочка, и видит перед собой три расходящиеся в разные стороны тропинки. Он выбирает среднюю. Обгоняет какую-то старуху и вновь оказывается на перекрестке. Беспомощно переводит взгляд с одной дорожки на другую. Впереди кто-то идет. Но это не Нардини — она словно растаяла в воздухе. Бобо бегом возвращается назад. Мечется взад-вперед. Он заблудился в лабиринте и никак не может из него выбраться.

Вот мы вновь его видим: он мчится по узкому коридору между сугробами, который ведет к входу в собор. Добегает до конца. Останавливается, с трудом переводя дыхание. Смотрит на старуху, которую родственники, поддерживая с двух сторон, ведут в церковь. Потом переводит взгляд на свисающую с крыши длинную гирлянду сосулек. Они похожи на церковный орган. Напряжение, в котором Бобо до сих пор находился, постепенно ослабевает.

Он входит в церковь — просто из любопытства. На скамьях перед алтарем всего несколько человек. Из темного угла, где стоит чаша со святой водой, появляется дон Балоза, который заботливо спрашивает Бобо:

— Как мама?

— Теперь получше. Она еще в больнице, но доктор говорит, что она вне опасности.

Дон Балоза берет мальчика за руку.

— Я очень рад. И не забудь передать ей от меня привет, когда пойдешь ее навестить.

Во второй половине того же дня Бобо с отцом отправляются в больницу. Они идут по длинному коридору, в глубине которого широкая дверь светлого дерева с матовыми стеклами. Они открывают ее и идут уже по другому коридору, читая номера палат. Останавливаются перед номером 42. Синьор Амедео тихонько нажимает ручку двери. Осторожно заглядывает. Входит, следом за ним Бобо. Палата большая, очень высокий потолок. У стен три железные койки. Все три заняты.

Миранда сидит на кровати возле окна. Сиделка расчесывает ей волосы. Больная рассматривает свои руки и от нечего делать то снимает, то надевает обручальное кольцо, которое стало ей великовато. Увидев мужа и Бобо, спрашивает, слегка повышая голос:

— Вы уже обедали? — И, не дожидаясь ответа, обращается к Бобо: — А ты, наверно, как всегда, сердишь отца?

Бобо подходит к кровати и, чтобы сделать матери приятное, дав понять, как ему не хватает материнской защиты, говорит жалобно:

— Папа без конца дает мне подзатыльники!

Отец тем временем подходит к окну. Кладет шляпу на подоконник и выглядывает наружу.

— Я и не знал, что здесь такой красивый сад. А под снегом кажется, что он весь в цвету!

Потом поворачивается к жене и смотрит на нее долго и ласково.

— Ты хорошо выглядишь, Миранда.

Бобо радостно подпрыгивает, тыча пальцем в окно:

— Опять снег пошел!

И в самом деле, за окном кружатся хлопья снега. Бобо уткнулся носом в стекло.

Амедео обращается к жене:

— Нет худа без добра, Миранда: в такую погоду в самый раз лежать в постели.

Снегопад все усиливается. Снег валит большими хлопьями, вертикальной стеной заслоняя фасады домов. Внизу, в лабиринте тропинок, бушует снежная битва. В ней участвуют и взрослые и дети. Снежки шлепаются в стены, в витрины, один попадает в голову какому-то парню, другой — в спину пожилого человека, нагнувшегося, чтобы слепить себе снаряд, третий — пониже спины Угощайтесь, которая оборачивается и смеется, глядя на целящегося в нее из-за сугроба Дешевку. Она тоже решает принять участие в веселом сражении. Но тут же сдается и обращается в бегство, а в спину и главным, образом ниже ее летит град снежков.

Многие уже покинули лабиринт дорожек и бегают, проваливаясь в глубокий снег. Кто-то прокалился по самую грудь. Снежки летят и сверху, из окон: их лепят из снега, собранного с карнизов.

Вдруг с неба доносится какой-то странный крик. Все задирают головы кверху, но белые хлопья не позволяют ничего рассмотреть. Крик повторяется. Впечатление такое, что он доносится с колокольни, тонущей в снежной круговерти.

Мудрец, стоя на одной из тропинок, указывает в небо.

— Это, должно быть, как раз над нами.

Все смотрят в указанном направлении. И вдруг высоко над ними появляется какая-то неясная серая тень.

Два больших крыла с силой рассекают воздух. Они все ниже и ниже, вот их уже можно отчетливо разглядеть. Вскоре они замирают, и птица медленно планирует к центру площади. Вновь раздается приглушенный, хриплый крик. И перед зачарованным взором всех присутствующих на снежный покров опускается огромная птица. Это павлин графини Какарабос. И среди вихря белых хлопьев он распускает веером свой чудесный хвост, весь в голубых и золотых кружочках, подобный усеянному звездами небосклону.

17

Звенит колокольчик входной двери, и эхо его разносится в тишине квартиры. Бобо просыпается, зажигает на тумбочке лампу, которая тускло освещает комнату. Рядом на узкой кроватке спит его брат. Бобо слышит на ступеньках крыльца чьи-то торопливые шаги. Потом приглушенный шепот у входной двери. Шум отъезжающей машины. Бобо еще несколько секунд прислушивается, но в доме вновь воцарилась полная тишина. Тогда он гасит свет и засыпает. Но на рассвете его вновь будят какие-то шорохи и голоса.

Слабый свет, просачиваясь сквозь ставни, освещает спальню. Бобо прислушивается к доносящимся из коридора голосам. Наверно, к ним кто-то приехал. И с ребенком, судя по плачу. Бобо встает с постели, распахивает дверь, еще не совсем проснувшись, бредет по коридору на кухню, где видит плачущую в уголке за плитой Джину.

Он еще не отдает себе отчета в том, что произошло. В гостиной сидят какие-то люди, которых он никогда прежде не видел. С дивана поднимается высокая толстая женщина, по виду из деревни, обнимает его, и он чувствует у себя на щеке слезы. Тут же ревет какой-то ребенок — наверно, тот самый, чей плач он слышал из своей комнаты. Мальчик плачет и непрерывно повторяет:

— Тетя умерла!

Какой-то пожилой человек кладет на голову Бобо большую тяжелую ладонь. В этой тяжести есть что-то успокаивающее. И тут Бобо пускается бежать, спасаясь от людей, которые хотят его утешить. Он уже догадывается о страшной истине. Вбежав в спальню родителей, он запирается изнутри.

Постель пуста и аккуратно застелена. На ночном столике мамины очки. Кто-то из коридора пытается открыть дверь и несколько раз дергает за ручку.

— Открой, Бобо.

Голова у Бобо идет кругом, к горлу подступает комок, он в отчаянии кричит:

— Нет, не открою! Не открою!

Потом сползает на пол в уголке между окном и шкафом. И разражается безутешными рыданиями.

Сверху из окна мы видим дедушку, разговаривающего в углу сада с мужчиной лет тридцати.

Дедушка — вид у него недоверчивый и встревоженный — говорит:

— Я совершенно не понимаю, что тут происходит!

Молодой мужчина берет его под руку.

— Дядюшка, я вам все объясню в машине.

Старик упирается, совсем сбитый с толку.

— Какая еще машина? Куда это мы едем?

— В Салюдечо… Вернулся один наш родственник из Америки и хочет вас повидать.

— Если он хочет, почему же он не приехал сам?

Мужчина вновь подхватывает его под руку и, что-то нашептывая, подталкивает к калитке. Наконец ему удается вытащить старика на улицу.

Дон Балоза в клубах ладана, прикрыв глаза, поет «Из глубин». Рядом с ним покрытый цветами гроб синьоры Миранды, а вокруг множество застывших в молчании людей. Бобо, его брат, отец и служанка в окружении родственников стоят у гроба. На синьоре Амедео черный костюм, который ему тесен. Лицо бледное, осунувшееся, взгляд покрасневших глаз устремлен на покойную.

Все, как по команде, крестятся, и Бобо говорит отцу, тихонько дергая его за рукав:

— Папа, надо перекреститься!

Отец, чуть помедлив, крестится.

Церковь наполняют звуки органа — мощные, оглушительно громкие. Дешевка, стоящий позади, рядом с утешающим его Джиджино Меландри, вдруг бледнеет и падает в обморок. Наступает некоторое замешательство. Двое молодых людей поднимают его и выносят из церкви на свежий воздух. Отец Бобо, слегка повернув голову, цедит сквозь зубы им вслед:

— Отнесите его в бордель!

Колокола заунывно звонят. Похоронные дроги уже перед дверями церкви. В сторонке — закрытая карета, в которую вместо извозчичьей пролетки запряг лошадь Мадонна. Тут же стоит «балилла»[16]. Музыканты городского оркестра выстраиваются в колонну. Подходят несколько опоздавших.

Из дверей церкви четверо мужчин выносят на паперть гроб. Следом за ними теснятся все остальные. В толпе мелькает бледное лицо Бобо. Дон Балоза и двое служек, несущих большой крест, появляются из боковой дверцы, становятся метрах в ста от церкви. Позади них сразу же формируется похоронный кортеж. Много венков и цветов. Кто-то говорит дону Балозе, что пора трогаться.

Процессия направляется к центру города. Звучат первые ноты похоронного марша. Музыканты шагают медленно, широко переставляя ноги, словно на коньках. За оркестром следуют дроги и старухи с зажженными свечами. За гробом идут близкие и дальние родственники. Потом детский хор из приюта. А позади нестройная толпа людей, многие ведут велосипеды. Среди них и Адвокат. За толпой движется коляска Мадонны. И замыкает шествие «балилла», внутри которой, кроме водителя, никого нет.

В коляске сидят Бобо, его брат и еще шестеро детей — их двоюродные братья и сестры из деревни. Из окон и щелей они с любопытством следят за происходящим впереди и сзади. Больше всего их интересуют венки.

— Тринадцать штук!

— Нет, двенадцать.

Бобо из окошка замечает наклеенный на стене дома некролог в траурной рамке с именем матери. На дверях какой-то лавки опускается железная штора, несколько прохожих при виде процессии снимают шляпы. Мудрец провожает кортеж римским приветствием. Потом вдруг лошадь пускается рысью; коляску трясет и бросает во все стороны; дети хохочут, щиплют друг друга, шалят. Мадонна, сидящий на козлах, просовывает в щель кнутовище, пытаясь угомонить их. Бобо хватает кнутовище и цепляется за него изо всех сил, пока Мадонне яростным рывком не удается вытащить его обратно.

Неожиданно процессия останавливается перед опущенным шлагбаумом на переезде. За железнодорожными путями — кладбище. Тишину резко нарушает звон, доносящийся неизвестно откуда. Возможно, из будки обходчика.

В толпе идущих за гробом жителей Городка Угощайтесь с черной вуалью на лице. Здесь и директор гимназии Зевс. Из окон коляски выглядывают лукавые мордашки маленьких родичей Бобо.

По рельсам движется поезд; в нем полно детей, которые весело машут из окон. Шлагбаум поднимается.

Процессия, миновав переезд, входит в ворота кладбища.

В доме тишина. Бобо и его брат в щель неплотно притворенной двери видят отца, сидящего в кухне на своем обычном месте, за накрытым столом. Он сидит неподвижно, словно окаменев. Двигаются только пальцы, методично скатывающие из хлебного мякиша маленькие шарики.

Бобо отрывается от двери, проходит по коридору, спускается в сад. Выйдя, оказывается на улице. Останавливается, размышляя, куда идти. После короткого раздумья направляется в сторону моря.

Аллея, ведущая к морю, кажется ему сейчас, как никогда, длинной. Он садится на скамейку, но сразу же вскакивает и продолжает путь. На набережной ни души.

Облокотившись о балюстраду, Бобо наблюдает за длинной цепочкой муравьев, поднимающихся вверх по одному из столбиков и куда-то бегущих по барьеру. И вдруг начинает давить муравьев указательным пальцем.

Чуть позже мы видим Бобо, уже шагающего по молу. Он доходит до портового маяка. Внезапно его отсутствующий, блуждающий взгляд привлекает облако «ладошек», легко танцующих у него над головой и над поверхностью моря. Только сейчас он заметил, что воздух полон этих сверкающих пушинок. Значит, пришла весна.

18

Два длинных накрытых стола стоят в тени высоких раскидистых дубов, возвышающихся над зеленой долиной, которая тянется до самого моря. Здесь празднуют свадьбу Угощайтесь. На ней длинное белое платье. Рядом супруг, маленький карабинер-южанин; он держится довольно скованно. Столы уставлены тарелками, стаканами, фьясками с вином. Наступило время тостов: первым поднимается гость лет шестидесяти.

— Я поднимаю этот бокал за молодоженов! Скажу вам вот что: живите в своей Баттипалии счастливее всех в Италии!

Аплодисменты. Потом все тянут руки со стаканами, желая чокнуться с невестой. И только Мудрец продолжает жевать. Перед ним на столе метра три сосисок и свеча. Он заявляет:

— Я сожру все эти сосиски и свечу тоже.

Его обступает кучка любопытных.

Вокруг стола резвится на свободе всякая живность: куры, индюк, свинья. Бобо выпил и непрерывно смеется. Он швыряет кусками хлеба в кур, те разбегаются. Его очень смешит индюк. И свинья, которой он угодил в зад куском сыра.

Свинья, стремительно удирая, ищет спасения за стогом соломы, где сидят спиной к стогу двое. Она высокая, здоровая — настоящая деревенская девушка, он — тоже классический тип местного крестьянина. Он ей говорит:

— Ты мне нравишься.

А она отвечает:

— Фиг я тебе нравлюсь.

— Ты красивая.

— Черта с два красивая.

Но вот слепой Шарманщик ставит себе на колени аккордеон и, сделав проигрыш, начинает своим хриплым голосом петь мадригал невесте.

Пусть на свете немало чудес,

Городов покрасивей, чем наш Городок,

Но вдруг вечерком, когда солнце зайдет,

Взгрустнется тебе на чужой стороне.

Вспомнишь родные края и поймешь,

Что прекраснее их на Земле не сыскать…

Как же сможешь ты жить от них вдалеке?

Угощайтесь растрогана и плачет, жених утешает ее, а гости громко хлопают, как бы говоря: не надо грустить, будем радоваться и веселиться.

Фотограф устанавливает свой аппарат и командует:

— Займите свои места! Сядьте! Сейчас мы сфотографируемся на память.

И под аккомпанемент Шарманщика фотограф щелкает снимки «на память». Сначала Угощайтесь с мужем. Потом Угощайтесь с сестрами. Потом молодожены с ближайшими родственниками. Потом молодожены со всеми приглашенными.

Большая часть этих фотографий попадает в битком набитые шкафы городского фотографа. Многие снимки в этом шкафу уже подернуты дымкой далеких времен… Вот еще молодой отец Бобо с Мирандой. А вот золотарь Карлини в солдатском мундире, Адвокат со своим неизменным велосипедом, в мантии университетского профессора, Черная Фигура за штурвалом бутафорского самолета. Вот Бобо в пеленках, а это пляж, переполненный людьми в нелепых купальных костюмах, которые были в моде много-много лет назад…

Примечания

1

соответствует 8-му классу 10-летней школы

2

семеро мертвыми пали, когда мы пешком их настигли, а нас — их убийц тысяча было… (древнегреч.)

3

направление в итальянской живописи 30-х годов, главой которого был художник Джордже Де Кирико (1888–1978)

4

всемирно известная фабрика шляп

5

название организации фашистской молодежи

6

названия детских и женских фашистских организаций

7

военные подразделения фашистской партии

8

бескровный государственный переворот, в результате которого в 1922 г. к власти в Италии пришел Муссолини

9

горный стрелок в итальянской армии

10

черная феска с кистью — головной убор фашистской милиции

11

Свет! Свет! (итал.)

12

итальянский трансатлантический лайнер, считавшийся при режиме Муссолини одним из символов его «могущества»

13

«Dominus vobiscum!» — «Да пребудет с вами господь!» (лат.) — форма обращения священника к молящимся

14

оплетенная соломой бутыль, обычно двухлитровая

15

традиционные в Италии автомобильные гонки

16

модель итальянского малолитражного автомобиля 30-х годов

Content

Тонино Гуэрра, Федерико Феллини
АМАРКОРД

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания