Мартин Эмис

Зона интересов

THE ZONE OF INTEREST by Martin Amis

Copyright © 2014 by Martin Amis

© Сергей Ильин, перевод, 2016

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2016

* * *

Вкруг котла начнем плясать,

Злую тварь в него бросать;

Первым – жабы мерзкий зев,

Что, во сне оцепенев,

Средь кладбищенских камней

Яд скопляла тридцать дней.

И змеи болотной плоть

Надо спечь и размолоть;

Лягвы зад, червяги персть,

Пса язык и мыши шерсть,

Жала змей, крыло совы,

Глаз ехидны, – вместе вы

Для могущественных чар

В адский сваритесь навар.

Кость дракона, волчье ухо,

Труп колдуньи, зуб и брюхо

Злой акулы, взятой в море,

В мраке выкопанный корень,

Печень грешного жида,

Желчь козла кидай сюда,

Тис, что ночью надо красть,

Нос татарский, турка пасть,

Палец шлюхина отродья,

Что зарыто в огороде,

Пусть в котле кипит и бродит.

В колдовской бросай горшок

Груду тигровых кишок.

Кровь из павианьих жил,

Чтоб состав окреп, застыл.

Я в кровь

Так глубоко зашел, что возвращаться

Мне так же тошно, как вперед идти.

У. Шекспир. «Макбет»[1]

Часть I

«Сфера интересов»

1. Томсен: Первый взгляд

К вспышкам молний мне не привыкать, к грому тоже. При моем завидном опыте в этих делах не привыкать мне и к ливням, – к ливням, и солнечному свету, и радугам за ними.

Она возвращалась с двумя дочерьми из Старого Города и уже основательно углубилась в «Зону интересов». Впереди мать с дочерьми уже ждала, длинная аллея – почти колоннада – кленов, их ветви и широкие листья смыкались наверху. Стоял вечер середины лета, в воздухе поблескивали крошечные комары… Моя записная книжка лежала, открытая, на пне, ветерок любознательно листал ее страницы.

Высокая, широкоплечая, полная, но с легкой походкой, в белом, доходящем до щиколоток платье с фестончатым подолом, в кремового цвета соломенной шляпе с черной лентой, с покачивающейся соломенной сумкой в руке (девочки тоже в белом, в соломенных шляпах и с соломенными сумками), она вступала в большие пятна пушистого, желто-коричневого, как лани, золотистого, как львы, света и тепла и выступала из них. Она смеялась – откидывая голову назад, напрягая шею. Я, в моем сшитом на заказ твидовом пиджаке и саржевых брюках, с моим пюпитром и вечным пером, шел параллельно, не отставая.

И вот мы пересекли подъездную дорожку Школы верховой езды. Сопровождаемая двумя о чем-то просившими ее детьми, она миновала декоративную ветряную мельницу, майское дерево, трехколесные виселицы, ломовую лошадь, небрежно привязанную к железной водопроводной колонке, и пошла дальше.

В Кат-Зет[2] – в Кат-Зет I.

Что-то случилось с первого взгляда. Молния, гром, ливень, солнце, радуга – метеорология первого взгляда.

* * *

Ее звали Ханной – госпожой Ханной Долль.

Сидя в Офицерском клубе на софе, набитой конским волосом, среди развешенных по стенам лошадиной сбруи и изображающих лошадей картин, я отхлебнул эрзац-кофе (кофе для лошадей) и сказал другу всей моей жизни Борису Эльцу:

– На миг я снова стал молодым. Это походило на любовь.

– Любовь?

– Я сказал: походило. Что тебя так удивляет? Походило на любовь. Чувство неизбежности. Сам знаешь. На зарождение долгого, чудесного романа. Романтической любви.

– Déjà vu и все такое? Давай-ка. Расшевели мою память.

– Ладно. Мучительное обожание. Мучительное. Ощущение покорности и своего ничтожества. Как у тебя с Эстер.

– Там совершенно другое. – Он наставил на меня палец. – Там чувство отеческое. Ты поймешь, когда познакомишься с ней.

– Ну как бы то ни было. Потом это прошло и я… И я стал гадать, как она выглядит без одежды.

– Вот видишь? А я никогда не гадал, как выглядит Эстер без одежды. Увидев ее голой, я ужаснулся бы. Закрыл руками глаза.

– А увидев голой Ханну Долль, ты закрыл бы глаза, Борис?

– Мм. Кто мог бы подумать, что Старый Пропойца получит такую красавицу.

– Да. Невероятно.

– Старый Пропойца. Но ты все же прикинь. Не сомневаюсь, пропойцей он был всегда. Но не всегда старым.

Я сказал:

– Девочкам сколько? Двенадцать, тринадцать. Значит, она наших лет. Или немного моложе.

– А сколько ей было, когда Старый Пропойца ее обрюхатил, – восемнадцать?

– В то время он был наших с тобой лет.

– Ладно. Выйти за него – дело, я полагаю, простительное, – сказал Борис. И пожал плечами: – Восемнадцать. Однако она не покинула его, так? И тут уже шуточками не отделаешься.

– Я понимаю. Всегда трудно…

– Для меня она высоковата. Да если на то пошло, и для Старого Пропойцы тоже.

И мы в который раз задали друг другу вопрос: как можно было привезти сюда жену и детей? Сюда.

Я сказал:

– Эта обстановка больше годна для мужчины.

– Ну не знаю. Некоторые женщины ничего против нее не имеют. Некоторые женщины ничем и не отличаются от мужчин. Возьми хоть твою тетю Герду. Ей здесь понравилось бы.

– Тетя Герда может одобрять это в принципе, – сказал я. – Но ей здесь не понравилось бы.

– А ты думаешь, Ханне здесь нравится?

– Как-то не похоже на то.

– Нет, не похоже. Однако не забывай, она – жена Пауля Долля, и она последовала за ним сюда.

– Ну, возможно, она здесь приживется, – сказал я. – Надеюсь. Моя внешность сильнее действует на женщин, которым здесь нравится.

– Нам-то здесь не нравится.

– Нет. Но у нас, слава Богу, есть мы. А это не пустяк.

– Верно, мой дорогой. У тебя есть я, у меня – ты.

Бориса я знал целую вечность – он был ярок, бесстрашен, красив, ну просто маленький Цезарь. Детский сад, начальная школа, отрочество, потом, несколько позже, совместные, отданные велосипедным поездкам каникулы во Франции, Англии, Шотландии, Ирландии, трехмесячное путешествие из Мюнхена на Сицилию. Сложности в наших отношениях возникли, лишь когда мы повзрослели, когда в нашу жизнь вторглась политика – история.

Борис сказал:

– Ты-то к Рождеству уедешь отсюда. А мне тут до июня торчать. И почему я не на востоке? – Он отпил кофе, покривился, закурил сигарету. – Кстати, шансы у тебя, братец, нулевые. Например, где? Она слишком приметна. Та к что будь осторожен. Старый Пропойца, быть может, и Старый Пропойца, но он еще и Комендант.

– И все-таки. Случались вещи и более странные.

– Случались вещи куда более странные.

Да. Потому что то было время, когда каждый чувствовал фальшь, издевательское бесстыдство, поразительное ханжество любых запретов. Я сказал:

– У меня есть подобие плана.

Борис вздохнул и принял безучастный вид.

– Для начала потребуется звонок от дяди Мартина. После него я сделаю первый ход. Ферзевой пешкой на четвертую клетку.

Борис, помолчав, сказал:

– Думаю, пешка против не будет.

– Пожалуй. В общем, попытка не пытка.

Борису Эльцу было пора уходить, его ждал перрон. Месяц дежурств на перроне – взыскание внутри взыскания, полученное им за очередную кулачную драку. Перрон: выгрузка, селекция, затем поездка по березовой роще к Коричневому домику, в Кат-Зет II.

– Самое жуткое – это селекция, – говорил Борис. – Ты бы заглянул туда как-нибудь. Ради опыта.

Я одиноко позавтракал в Офицерском клубе (половина цыпленка, персики, заварной крем. Никакого спиртного) и направился в свой кабинет в «Буна-Верке». Там состоялось двухчасовое совещание с Берклем и Зидигом, касавшееся главным образом задержек в строительстве цехов по производству карбида; однако по ходу дела я понял, что проигрываю битву за передислокацию рабочей силы.

Уже в сумерках я возвратился в Кат-Зет I, в комнатку Ильзы Грезе.

Ильзе Грезе здесь нравилось.

* * *

Негромко стукнув по жестяной вращающейся двери, я вошел в комнату.

Совсем как юная женщина, коей она и была (в следующем месяце ей должно было исполниться двадцать), Ильза сидела на койке, сгорбившись, перекрестив лодыжки и читая иллюстрированный журнал; оторвать взгляд от его страницы она не соизволила. Форма ее висела на гвозде, торчащем из металлической балки, под которой я прошел, нагнув голову; одежду Ильзы составляли халат из темно-синей грубой ткани и мешковатые серые носки. Не обернувшись ко мне, она сказала:

– Ага. Запахло исландцем. Засранцем запахло.

Глумливая томность была для Ильзы привычной манерой в общении со мной, а может быть, и со всеми ее мужчинами. Моя привычная манера в обращении с ней, да и с каждой женщиной, сводилась, по крайней мере поначалу, к велеречивой чопорности (я обзавелся этим стилем как противовесом моей внешности, которую многие находили – недолгое, впрочем, время – устрашающей). На полу валялись ремень Ильзы с кобурой и ее плеть из бычьей кожи, свернувшаяся кольцом, точно худая спящая змея.

Я разулся. А сев и поудобнее прислонившись к изогнутой спине Ильзы, свесил через ее плечо амулет на золоченой цепочке, с импортными духами внутри.

– Явился исландский засранец. И чего он желает?

– Мм, Ильза, какой тут бардак. Выходя на работу, ты всегда выглядишь безукоризненно – этого у тебя не отнимешь. Но в приватной жизни… а ведь ты такая поборница чистоты и порядка в других.

– Чего желает засранец?

Я сказал:

– Чего он желает? – И продолжал с задумчивыми паузами между предложениями: – Он желает, чтобы ты, Ильза, пришла около десяти вечера в мою квартиру. Там я попотчую тебя бренди, шоколадом и осыплю дорогостоящими подарками. А ты расскажешь мне о твоих последних успехах и неудачах. Вскоре мое великодушное сочувствие возродит в тебе чувство меры. Ведь чувство меры, Ильза, есть то, что, как известно, тебе очень редко, но изменяет. Во всяком случае, так говорит Борис.

– Борис меня больше не любит.

– На днях он пел тебе хвалы. Если желаешь, я поговорю с ним. Надеюсь, ты придешь ко мне в десять. И после нашей беседы и угощения состоится сентиментальная интерлюдия. Вот чего я хочу.

Ильза продолжала читать – статью, которая в сильных и даже гневных выражениях доказывала, что женщинам ни в коем случае не следует брить или как-то еще лишать волосяного покрова свои ноги и подмышки.

Я встал. Она подняла на меня взгляд. Широкий, странно морщинистый, искривленный рот, глаза женщины, которая в три раза старше ее, изобильный каскад серовато-светлых волос.

– Ты засранец.

– Приходи в десять. Придешь?

– Может, приду, – сказала она, переворачивая страницу. – А может, и нет.

* * *

Жилищный фонд Старого Города был до того примитивен, что для работников «Буны» пришлось построить в его деревенском пригороде своего рода спальный район (с начальной и средней школой, больницей, несколькими магазинами, кафетерием и пивной – а также с десятками норовистых домохозяек). Я же довольно быстро отыскал в одном из отходящих от рыночной площади проулков – Садовая, 9 – вполне приемлемую, хоть и по-мещански меблированную квартирку.

У нее имелся один серьезный недостаток – мыши. После насильственного переселения владельцев этой квартиры ее около года использовали как жилье для строителей, в итоге, нашествия мышей стали хроническими. На глаза мне это маленькие твари не попадались, однако я почти постоянно слышал, как они шебуршатся в щелях и стоках, бегая, пища, кормясь, размножаясь…

При втором визите ко мне моя уборщица, юная Агнес, принесла большого, черного с белым кота по кличке Макс, или Максик. Макс был легендарным мышеловом. Все, что вам потребуется, сказала Агнес, это чтобы он гостил у вас раз в две недели; от блюдца с молоком Макс не откажется, но пищу поосновательней ему давать не следует.

Прошло совсем немного времени, и я проникся уважением к этому искусному и скромному хищнику. Максик казался одетым в смокинг – угольного цвета пиджак, идеально треугольная белая манишка и короткие белые гетры. Когда он припадал к полу и вытягивал передние лапы, коготки его раскрывались веером, изящным, как маргаритка.

Всякий раз, что Агнес отрывала его от пола и уносила, Макс, проведший у меня выходные, оставлял после себя устойчивую тишь.

Вот в такой тиши я и принял, а вернее, соорудил горячую ванну (чайники, кастрюльки, ведра) и придал себе к приходу Ильзы Грезе вид особенно опрятный и привлекательный. Поместил на стол коньяк, сладости, четыре запечатанных пакетика с крепкими колготками (чулки она презирала) и сел в ожидании, глядя в окно на старый герцогский замок, черневший в вечернем небе, совершенно как Макс.

Ильза была женщиной точной. Все, что она сказала, – слегка презрительно и до крайности томно, – все, что она сказала, едва лишь за ней закрылась дверь, это: «Давай по-быстрому».

* * *

До сей поры, как мне удалось выяснить, жена Коменданта, Ханна Долль, сама отводила дочерей в школу и забирала их оттуда, но сверх этого дома почти не покидала.

Она не посетила ни одного из двух организованных на пробу thés dansants[3]; не присутствовала ни на коктейле, устроенном в Политическом отделе Фрицем Мебиусом, ни на премьерном показе романтической кинокомедии «Два счастливца».

Пауль Долль не появиться на этих мероприятиях не мог. Он и появлялся, всякий раз с одним и тем же выражением лица, а именно выражением мужчины, который героически смиряется с нанесенной его достоинству раной… Он имел обыкновение держать губы сложенными в трубочку, словно собираясь засвистеть, – до поры (так, во всяком случае, казалось), пока на него не нападали некие буржуазные сомнения, после чего рот складывался в подобие клюва.

Мебиус спросил:

– Вы без Ханны, Пауль?

Я подобрался поближе.

– Нездорова, – сказал Долль. – Знаете, как это бывает. В известные дни каждого месяца.

– Какая жалость.

Мне между тем удалось хорошо разглядеть ее, да еще и в течение нескольких минут, сквозь дырявую зеленую изгородь на дальнем конце спортивной площадки (проходя мимо, я остановился и сделал вид, что просматриваю мою записную книжку). Ханна распоряжалась на лужайке пикником двух своих дочерей и их подруги – дочки Зидигов, я почти уверен. Плетеная корзина стояла еще не разобранной. Ханна не сидела с девочками на красном ковре, но время от времени опускалась рядом с ними на корточки, а после поднималась опять – стремительным движением бедер.

Если не одеждой, то уж определенно очертаниями (лицо оставалось от меня скрытым) Ханна Долль отвечала национальному идеалу молодой женщины – спокойной, деревенского обличия, созданной для деторождения и тяжелой работы. Я благодаря моей внешности приобрел обширные плотские познания по части женщин такого типа. Я успел задрать и расправить немало трехслойных сборчатых юбок, стянуть немало ворсистых рейтуз, забросить себе на плечи немало ног в подбитых гвоздями деревянных башмаках.

Я? Росту во мне шесть футов три дюйма. Белые, точно иней, волосы. Фламандский нос, надменная складка рта, соразмерный задиристый подбородок, прямые углы движущихся как на шарнирах челюстей, которые кажутся приклепанными под маленькими округлыми ушами. Плечи широкие и прямые, грудь как бетонная плита, тонкая талия, растяжимый пенис, классически компактный, когда отдыхает (с резко выраженной крайней плотью), крепкие, точно тесаные мачты, бедра, квадратные коленные чашечки, микеланджеловские икры, ступни почти такие же гибкие и красивые, как большие, пятикратно ветвящиеся лопасти моих ладоней. Ну и чтобы завершить описание этого арсенала своевременно доставшихся мне счастливых приманок, – глаза у меня ледяные, кобальтово-синие.

Все, что мне требуется, это словечко дяди Мартина, особое распоряжение столичного дяди Мартина, – и тогда я начну действовать.

* * *

– Добрый вечер.

– Да?

Я стоял на ступеньках оранжевой виллы, лицом к лицу с удивительной особой в плотной вязки шерстяном костюме (жилет и юбка) и с блестящими серебряными пряжками на туфлях.

– Хозяин дома? – спросил я. Мне было преотличнейшим образом известно, что Долль отнюдь не дома. Он пребывал на перроне – с врачами, Борисом и много кем еще, встречал Состав особого назначения 105 (предполагалось, что от Состава особого назначения 105 следует ждать неприятностей). – Видите ли, у меня чрезвычайно важное…

– Гумилия? – произнес женский голос. – Что там такое, Гумилия?

Вытеснение воздуха из глубин дома – и вот она, Ханна Долль, снова в белом наряде, мерцавшем в тенях. Гумилия, вежливо кашлянув, удалилась.

– Прошу простить за вторжение, мадам, – сказал я. – Мое имя Голо Томсен. Рад встрече с вами.

Я стянул палец за пальцем замшевую перчатку, протянул ей ладонь, которую она взяла в свою.

– Голо? – спросила она.

– Да. Ну, такова была первая моя попытка произнести «Ангелюс», неудачная, как видите. Однако «Голо» прилипло ко мне. Наши промахи преследуют нас всю жизнь, вы не находите?

– Чем могу быть полезна, господин Томсен?

– Госпожа Долль, у меня довольно срочные новости для Коменданта.

– О?

– Я не хочу быть мелодраматичным, однако в Рейхсканцелярии принято решение по вопросу, который, как мне известно, в высшей степени интересует его.

Она продолжала смотреть на меня, явно пытаясь составить мнение на мой счет.

– Я вас уже видела, – сказала она. – Запомнила, потому что на вас не было мундира. Вы его когда-нибудь носите? Чем вы, собственно, занимаетесь?

– Офицер связи, – с коротким поклоном ответил я.

– Если это важно, вам, наверное, лучше подождать мужа. Я не знаю, где он. – Ханна пожала плечами. – Не желаете лимонада?

– Нет – не хочу доставлять вам лишние хлопоты.

– Какие же тут хлопоты? Гумилия!

Теперь мы стояли в розовом свете гостиной: госпожа Долль спиной к камину, господин Томсен перед центральным окном, из которого открывался вид на вереницу дозорных вышек и Старый Город – на среднем плане.

– Очаровательно. Просто очаровательно. А скажите, – с покаянной улыбкой спросил я, – вы умеете хранить секреты?

Взгляд ее посуровел. Сейчас, видя Ханну вблизи, я обнаружил в ней черты более южные, может быть даже романские; да и глаза у нее были непатриотичными, темно-карими, цвета влажного жженого сахара и с каким-то густым блеском. Она сказала:

– Я умею хранить секреты. Когда хочу.

– Это хорошо. Дело в том, – сказал я, принимаясь врать напропалую, – дело в том, что меня очень интересует внутреннее убранство домов – их меблировка, общий рисунок. Вы ведь понимаете, почему мне не хочется, чтобы это стало известным. Увлечение не очень мужское.

– Нет, полагаю, не очень.

– Мраморные подоконники – это была ваша идея?

Замысел мой состоял в том, чтобы увлечь ее, заставить двигаться. И теперь Ханна Долль говорила, жестикулировала, переходила от окна к окну, а я получил возможность получше ее разглядеть. Да, эту женщину создавали с колоссальным размахом: в ней прочитывалась мощная гармония различных эстетических начал. А голова Ханны – с широким ртом, крепкими зубами и челюстями, гладкими (завершающая деталь) щеками – напоминала булаву, но соразмерную, расширявшуюся кверху. Я спросил:

– А застекленная веранда?

– Ну, либо такая, либо…

В незакрытую дверь вошла Гумилия с подносом, на котором стоял каменный кувшин и две тарелки с печеньями и пирожными.

– Спасибо, Гумилия, дорогая.

Когда мы снова остались одни, я мягко спросил:

– Ваша служанка, госпожа Долль. Она случайно не из Свидетелей?[4]

Ханна молчала, пока некие домашние звуки, мной не уловленные, не затихли, позволив ей ответить – не шепотом, но близко к тому:

– Из них. Я их не понимаю. У нее лицо благочестивой женщины, вы не находите?

– Да, и весьма. – Лицо Гумилии было нарочито неопределенным – и в отношении пола, и в отношении возраста (негармоничное сочетание мужского и женского начал, молодости и старости), и при этом немного ниже густой челки ее смахивавших на кресс-салат волос светилась редкостная уверенность в своей правоте. – Тут все дело в очках без оправы.

– Сколько лет вы бы ей дали?

– Э-э… тридцать пять?

– Пятьдесят. Я думаю, она выглядит так потому, что считает себя бессмертной.

– Ну что же, наверное, это сильно ее утешает.

– И ведь все так просто. – Ханна, склонясь над подносом, разлила лимонад, и мы присели – она на стеганую софу, я в деревенское деревянное кресло. – От нее требуется лишь подписать документ. И она получит свободу.

– Всего лишь «отречься», как они выражаются.

– Да, но знаете… Гумилия так предана моим девочкам. А ведь у нее и свой ребенок есть. Мальчик двенадцати лет. Взятый государством на попечение. Подписав стандартный формуляр, она могла бы поехать и забрать его. Но она этого не делает. Не хочет.

– Любопытно, не правда ли? Я слышал, что им полагается любить страдание. – Я вспомнил рассказ Бориса о Свидетеле у палочного столба[5], но решил, что потчевать им Ханну не стоит, – Свидетель просил, чтобы его били подольше. – Страдание подтверждает их веру.

– Представляю себе.

– Им это по душе.

Время шло к семи, озарявший гостиную розоватый свет внезапно потускнел… Я одержал немало удивительных, ошеломительных даже побед именно в этот час, когда сумерки, еще не разогнанные светом ламп или люстр, будто даруют нам некое неуловимое дозволение – напоминают о странных, словно причудившихся во сне возможностях. Получил бы я настоящий отпор, если бы мирно присоединился к ней на софе и, промурлыкав какие-то комплименты, взял Ханну за руку, а после (тут все зависит от того, как дело пойдет) нежно провел губами по основанию ее шеи? Получил бы?

– Мой муж… – сказала она – и смолкла, словно прислушиваясь к чему-то.

Слова эти повисли в воздухе, и на миг напоминание о муже покоробило меня – тем более что ее муж был Комендантом. Впрочем, я постарался сохранить вид и серьезный, и уважительный. Она продолжила:

– Муж считает, что мы можем многому у них научиться.

– У Свидетелей? Чему же?

– Ну, знаете, – равнодушно, почти сонно ответила она, – силе веры. Непоколебимой веры.

– Достойному рвению.

– Которым все мы должны обладать, не правда ли?

Я откинулся на спинку кресла и сказал:

– Понять, почему вашему мужу нравится их фанатизм, нетрудно. А как насчет их пацифизма?

– Вот это нет. Естественно. – И тем же оцепенелым голосом Ханна добавила: – Гумилия отказывается чистить его мундир. И сапоги. Ему это не нравится.

– Да уж. Не нравится, пари готов держать.

Я понял наконец, насколько вызванный ею дух Коменданта понизил тональность нашего весьма многообещающего и даже умеренно чарующего разговора. И потому, легко хлопнув ладонью о ладонь, сказал:

– Ваш сад, госпожа Долль. Не могли бы мы пройтись по нему? Боюсь, мне придется сделать еще одно постыдное признание. Я обожаю цветы.

* * *

Сад был разделен на два участка: справа возвышалась ива, частично заслоняющая низкие надворные постройки и небольшой лабиринт троп и обсаженных кустами дорожек, где дочери Ханны несомненно любили играть и прятаться; слева располагались роскошные клумбы, лужайка, белая ограда, за ней – стоящее на суглинистом возвышении здание Монополии[6], а за ним – первые розовые мазки заката.

– Рай. Какие великолепные тюльпаны.

– Это маки, – сказала Ханна.

– А вон там что за цветы?

После нескольких минут такого разговора госпожа Долль, ни разу еще мне не улыбнувшаяся, рассмеялась, благозвучно и удивленно, и сказала:

– Вы ничего не смыслите в цветах, верно? Вы даже не… Ничего не смыслите.

– Кое-что я о цветах знаю, – ответил я, расхрабрившись и, быть может, рискованно. – То, чего не знают многие мужчины. Почему женщины так любят цветы?

– Ну-ну, продолжайте.

– Продолжу. Цветы позволяют женщине почувствовать себя красавицей. Поднося женщине роскошный букет, я знаю, что он внушит ей мысль о ее красоте.

– Кто вам это сказал?

– Моя матушка. Да упокоит Господь ее душу.

– Что же, она была права. Начинаешь чувствовать себя кинозвездой. И это продолжается несколько дней.

И, осмелев до головокружения, я прибавил:

– Это воздает должное им обоим. Цветам и женственности.

И тут Ханна спросила у меня:

– А вы умеете хранить секреты?

– Будьте уверены.

– Тогда пойдемте.

Я верил в ту пору, что существует потаенный мир, который развивается и живет параллельно известному нам; он существует in potential, а чтобы попасть в него, нужно пройти сквозь пелену или завесу привычного, нужно действовать. Ханна Долль, быстро ступая, вела меня к оранжерее, свет еще не угас, и, в сущности, разве такими уж странными показались бы попытки уговорить ее зайти внутрь, где я смог бы потянуться к ней и, уронив руки, сжать пальцами белые складки ее платья? Странными? Здесь? Где все дозволено?

Она отворила дверь, наполовину стеклянную, и, еще не войдя, протянула руку и порылась в стоявшем на низкой полке цветочном горшке… Сказать по правде, пока я предавался любовным похождениям, в голову мою за семь или восемь лет не забредала ни одна благопристойная мысль. (Прежде я был своего рода романтиком, но изжил это свойство.) Вот и теперь, глядя, как изгибается тело наклонившейся Ханны, как напрягается ее зад, как покачивается вперед-назад, помогая ей сохранить равновесие, одна ее сильная нога, я сказал себе: это будет большой поебон. Так и сказал: большой поебон.

Выпрямившись, она повернулась ко мне и раскрыла ладонь. И что я увидел? Мятую пачку «Давыдофф», на пять сигарет. Три еще оставались в ней.

– Хотите одну?

– Я не курю сигарет, – ответил я и достал из кармана дорогую зажигалку и привезенную из Швейцарии жестяную коробочку манильских сигар. Затем подступил к Ханне, крутнул колесико, ладонью прикрыл от ветерка пламя…

Сей маленький ритуал имел огромное социосексуальное значение, ибо мы, она и я, жили в стране, где он приравнивался к преступному сговору. В барах и ресторанах, в отелях, на железнодорожных вокзалах et cetera висели таблички «Женщин просят не курить», а на улицах мужчины определенного пошиба – все больше курильщики – считали своим долгом подвергать поношениям сбившихся с правого пути женщин и выдергивать сигареты из их пальцев, а то и губ. Ханна сказала:

– Я знаю, что это нехорошо.

– Не слушайте никого, госпожа Долль. Внемлите нашему поэту. «Воздержись, воздержись, воздержись. Вот она, вечная песнь».

– Я обнаружила, что это немного помогает, – сказала она. – От запаха.

Последнее слово еще слетало с кончика ее языка, когда мы услышали нечто, нечто принесенное ветром… Беспомощный, дрожащий аккорд, фуговое созвучие человеческого ужаса и смятения. Мы замерли, нам казалось, что глаза наши разбухают. Я чувствовал, как мое тело сжимается, готовясь к удару еще более сильному. Затем наступила пронзительная тишина, зудевшая в ушах, точно комар, а за ней, полминуты спустя, неуверенный, неровный всплеск скрипичной музыки.

Казалось, все слова на свете существовать перестали. Мы курили, беззвучно вдыхая дым.

Ханна засунула два окурка в пустой пакетик из-под семян и спрятала его на дне лишенной крышки резиновой бочки.

– Ваше любимое сладкое?

– Э-э, манная каша, – ответил я.

– Манная? Манная каша ужасна. А как насчет пропитанного вином бисквита со сливками?

– У него имеются свои достоинства.

– Что бы вы предпочли, слепоту или глухоту?

– Слепоту, Полетт, – сказал я.

– Слепоту? Слепота гораздо хуже. Глухоту!

– Слепоту, Сибил, – повторил я. – Слепых людей все жалеют. А глухих не переносят.

Должен сказать, с девочками я поладил совсем неплохо, и по двум причинам: подарил им несколько пакетиков французских конфет и, что более существенно, скрыл удивление, когда услышал от них, что они близнецы. Неидентичные – Сибил и Полетт были просто родившимися одновременно сестрами, не обладавшими даже отдаленным родственным сходством: Сибил пошла в мать, а Полетт, бывшая на несколько дюймов ниже, уже исполняла мрачное обещание, данное ее именем[7].

– Что это был за страшный звук, мама? – спросила Полетт.

– О, просто какие-то люди валяли дурака. Притворились, что сейчас Вальпургиева ночь, и пытались напугать друг друга.

– Мам, а почему, если я не почищу зубы, папа всегда это знает? – спросила Сибил.

– Что?

– Он всегда прав. Я спросила у него почему, а он говорит: «Папа знает все». Но откуда он все знает?

– Он просто поддразнивал тебя. Гумилия, сегодня пятница, наполните для девочек ванну.

– Ой, мам. Можно мы поиграем с Богданом, Торкулем и Довом? Десять минут.

– Пять. Пожелайте господину Томсену спокойной ночи.

Богдан был поляком-садовником (старым, высоким и, разумеется, очень худым), Торкуль – ручной черепахой, а Дов, сколько я понял, подростком, помогавшим Богдану. Скоро я увидел их под ветвями ивы – сидящих на корточках близнецов, Богдана, еще одну помощницу (местную девочку, Брониславу), Дова и крошечную Гумилию, Свидетельницу…

Мы смотрели на них, Ханна сказала:

– Он был профессором зоологии, Богдан. В Кракове. Подумать только. Жил там. А теперь он здесь.

– Мм. Госпожа Долль, часто ли вы бываете в Старом Городе?

– О, почти ежедневно. Время от времени Гумилия подменяет меня, но, как правило, я сама отвожу дочерей в школу и забираю оттуда.

– А я там живу. Пытаюсь привести мою квартиру в достойный вид, но у меня иссякли идеи. Возможно, мне просто нужны хорошие драпировки. Вот я и подумал, не могли бы вы как-нибудь заглянуть ко мне и высказать ваше мнение?

Профилем к профилю. Не лицом к лицу.

Она скрестила руки и сказала:

– И как, по-вашему, это можно устроить?

– Да тут и устраивать особенно нечего. Ваш муж ничего не узнает. – Я решился зайти так далеко, поскольку, проведя в ее обществе час, убедился, и полностью, что женщина, подобная ей, не может питать привязанность, хоть какую-то, к мужчине вроде него. – Вы подумаете об этом?

Она довольно долго смотрела на меня молча – так долго, что улыбка моя начала скисать.

– Нет. Это очень безрассудное предложение, господин Томсен… Вы многого не понимаете. Даже если думаете, что понимаете все. – Она отступила на шаг: – Если хотите ждать дальше, пройдите в ту комнату. Ступайте. Вы сможете почитать там номер «Наблюдателя» за среду.

– Спасибо. Спасибо за гостеприимство, Ханна.

– Не за что, господин Томсен.

– Мы еще увидимся, не так ли, госпожа Долль, через неделю? Комендант был настолько добр, что пригласил меня.

– Раз так, то, полагаю, увидимся. До свидания.

– До свидания.

* * *

Пауль Долль нетерпеливо подрагивающей рукой наклонил графинчик над шаровидной коньячной рюмкой, проглотил налитое в нее, как истомленный жаждой человек, и налил новую порцию. И спросил через плечо:

– Не желаете?

– Если вы не против, майор, – ответил я. – О, большое спасибо.

– Стало быть, они приняли решение. Да или нет? Дайте-ка я догадаюсь, – да.

– Почему вы в этом уверены?

Он подошел к кожаному креслу, рухнул в него и рывком расстегнул верхнюю пуговку кителя.

– Потому что так я получу новые затруднения. Это же их руководящий принцип. Давайте создадим для Пауля Долля новые затруднения.

– Вы, как и всегда, правы, мой господин. Я противился этому, однако оно случилось. Кат-Зет III… – начал я.

* * *

На каминной доске в кабинете Долля стояла обрамленная фотография – большая, примерно в половину квадратного метра, глянцевая работа профессионального фотографа (снимал не Комендант, то была эпоха, предшествовавшая явлению Долля). Задний план резко делился надвое, смутное свечение с одной стороны, густая темень с другой. Свет обливал очень молодую Ханну, которая стояла в центре всей сцены (а то и была сцена – бала? маскарада? любительского спектакля?), одетая в перетянутое пояском вечернее платье. – В руках, закрытых по локти перчатками, она держала букет и источала смущение, вызванное непомерностью ее счастья. Прямой подол платья был подвернут и прицеплен к пояску, почти открывая все ее прелести…

Снимок был сделан лет тринадцать-четырнадцать назад – сейчас она стала куда красивее.

Говорят, что одно из самых страшных явлений природы – взбесившийся в пору гона слон. Из каналов, которые завершаются на его висках, стекают к челюстям две струйки мерзко пахнущей жидкости. В такое время этот огромный зверь пронзает бивнями жирафов и гиппопотамов, ломает перепуганным носорогам хребты. Такова «течка» слоновьих самцов.

Но я не слон. Я просто должен, должен, должен был обладать Ханной.

* * *

На следующее утро (в субботу) я выскользнул из «Буна-Верке» с тяжелым саквояжем, возвратился на Садовую и принялся просматривать еженедельный рапорт о ходе строительства. Естественно, он содержал множество расчетов, касавшихся нового бытового комплекса в Моновице.

В два ко мне пришла гостья, молодая женщина по имени Лоремэри Баллах, и я в течение сорока пяти минут развлекал ее. Это свидание было прощальным. Лоремэри, жене моего коллеги Петера Баллаха (добродушного и одаренного металлурга), здесь не нравилось, мужу ее тоже. В конце концов картель разрешил ему вернуться в Управление.

– Не пиши, – сказала она, одеваясь. – Во всяком случае, пока все это не кончится.

Я вновь обратился к работе. Столько-то цемента, столько-то леса, столько-то колючей проволоки. Между делом я отмечал в себе облегчение, равно как и сожаление, вызванные тем, что Лоремэри со мной больше нет (придется искать замену). У донжуанов вроде меня имеется девиз: «Соврати жену и оболги мужа», и, ложась с Лоремэри в постель, я всегда с осадочком неловкости вспоминал Петера – его полные губы, захлебывающийся смех, криво застегнутый жилет.

Обладая Ханной Долль, я никаких сожалений испытывать не стал бы. То, что она замужем за Комендантом, не составляло веской причины для любви к ней – но составляло вескую причину для того, чтобы затащить ее в постель. Я работал, складывая, вычитая, деля и умножая, и жаждал услышать мотоцикл Бориса (с его гостеприимной коляской).

Около половины девятого я встал из-за стола, чтобы извлечь из холодильника бутылку «Сансер».

Макс – Максик – неподвижно сидел на голых белых плитках пола, выпрямив спину и небрежно придерживая лапой маленькую и пыльную серую мышь. Жизнь еще теплилась в ней, мышь снизу вверх смотрела на Макса и словно бы улыбалась – улыбалась извиняющейся улыбкой, а затем жизнь выпорхнула из нее; Макс между тем продолжал смотреть в сторону. Убили ли ее кошачьи когти? Или смертельный страх? Как бы там ни было, Макс, не тратя зря времени, приступил к ужину.

* * *

Я вышел из дома и спустился в Старо Място. Пусто, как в комендантский час.

Что говорила мышь? Она говорила: чтобы смягчить мою участь, умиротворить тебя, я могу предложить лишь полноту и совершенство моей беззащитности.

А что говорил кот? Ничего он, естественно, не говорил. Лощеный, погруженный в мечты, царственный, принадлежащий к другому миру, другому порядку вещей.

Когда я вернулся в квартиру, Макс лежал, растянувшись на ковре в моем кабинете. Мышь исчезла, пожранная без следа, даже хвоста не осталось.

Той ночью небо над бескрайней евразийской равниной до очень позднего часа оставалось индигово-фиолетовым – цвет кровоподтека под прищемленным ногтем.

Шел август 1942 года.

2. Долль: Селекция

– Если Берлин передумает, – сказал мой визитер, – я дам вам знать. Спокойной ночи, майор.

И удалился.

Как и следовало ожидать, после происшедшего на перроне кошмара моя голова раскалывалась от боли. Я проглотил 2 таблетки аспирина (650 мг; 20.43), а на ночь несомненно придется принять «фанодорм». От Ханны никакого участия, понятное дело, не дождешься. Она, разумеется, видела, что я потрясен до мозга костей, и просто отвернулась, слегка вздернув подбородок, – как будто ее невзгоды по всем статьям превосходят мои…

А в чем дело-то, сладенькая моя? Может, тебе наши непослушные девочки не потрафили? Или Бронислава снова не оправдала твоих ожиданий? Или твои драгоценные маки расцветать не желают? Боже ты мой, какая трагедия, как ты еще жива-то осталась? Впрочем, у меня есть предложение, киска моя. Попробуйте сделать что-нибудь для вашей страны, мадам! Попробуйте сработаться с гнусными портачами наподобие Эйкеля и Прюфера! Попробуйте организовать предупредительное заключение 30, 40, 50 000 человек!

Попробуйте, барыня вы этакая, принять Зондерцуг 105[8]…

Ну не могу утверждать, что меня не предупреждали. Или могу? Верно, предупреждение я получил, но о возможности совершенно иной. Острая напряженность, затем чрезвычайное облегчение – а затем, снова-здорово, кардинальное осложнение. И что ожидало меня по возвращении домой? Новые неприятности.

Концентрационный лагерь 3, это ж надо. Неудивительно, что у меня раскалывается башка!

Я получил 2 телеграммы. В официальном сообщении Берлина значилось:

25 ИЮНЯ

БУРЖЕ-ДРАНСИ ОТПР 01.00 ПРИБ КОМПЬЕНЬ 03.40 ОТПР 04.40 ПРИБ ЛАН

06.45 ОТПР -7.-5 ПРИБ РЕЙМС 08.07 ОТПР 08.38

ПРИБ НА ГРАНИЦУ 14.11

ОТПР 15.05

26 ИЮНЯ

ПРИБЫТИЕ КЦЛ(I) 19.03 КОНЕЦ

Прочитав это, любой имел бы все причины полагать, что придет «простой» транспорт, в котором эвакуанты проведут всего-навсего 2 дня. Да, но за 1-м посланием последовало 2-е, из Парижа:

ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ ДОЛЛЬ ТЧК КАК СТАРЫЙ ДРУГ РЕКОМЕНДУЮ БЫТЬ КРАЙНЕ ОСТОРОЖНЫМ С СОСТАВОМ 105 ТЧК ОН СТАНЕТ ДЛА ВАС ИСПЫТАНИЕМ НА ПРОЧНОСТЬ ТЧК МУЖАЙТЕСЬ ТЧК ВАЛЬТЕР ПАБСТ ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС ИЗ САКРЕ КЁР КОНЕЦ

За годы работы я выработал правило «Не успел подготовиться? Готовься к неуспеху!». И потому принял соответствующие меры.

Времени было 18.57; мы ждали.

Никто не сказал бы, что на перроне я не выглядел импозантно: грудь колесом, крепкие кулаки прижаты к обтянутым галифе бедрам, ноги в высоких сапогах расставлены по меньшей мере на метр. А посмотрите, кто состоял у меня под началом: при мне был мой номер 2 Вольфрам Прюфер, 3 управляющих работами, 6 врачей и столько же дезинфекторов, мой верный зондеркоманденфюрер Шмуль и 12 его подчиненных (из них 3 говорили на французском), 8 капо плюс бригада брандспойтщиков, 96 штурмовиков во главе с капитаном Борисом Эльцем, усиленных отделением из 8 пулеметчиков с ленточным крупнокалиберным пулеметом на треноге и 2 огнеметчиками. Кроме того, я вызвал а) старшую надзирательницу Грезе и ее взвод (Грезе восхитительно тверда в обращении с норовистыми бабами) и б) наш нынешний «оркестр» – не обычное дерьмо с банджо, аккордеонами и дудками, но септет 1-классных скрипачей из Инсбрука.

(Люблю числа. Они – свидетельства логичности, точности и экономности. Временами я не вполне уверен в «один» – обозначает ли это слово количество или используется как… определение? Впрочем, главное – быть последовательным. А я люблю числа. Номера, числительные, целые. Цифры!)

19.01 очень медленно обратилось в 19.02. Мы почувствовали, как гудят и подрагивают рельсы. А я ощутил прилив энергии и сил. Мгновение мы простояли совершенно неподвижно – люди, ожидающие в конце железнодорожной ветки, на дальнем краю полого поднимающейся, похожей в своей огромности на степь, равнины. Рельсы уходили на половину расстояния, отделявшего нас от горизонта, и наконец на них объявился беззвучный СОН 105.

Он приближался. Невозмутимый, я поднес к глазам мой мощный бинокль: высокоплечее тулово паровоза, 1-глазого, с коренастой трубой. Поезд, приступая к подъему, повернулся к нам боком.

– Пассажирские вагоны, – сказал я. С запада такие приходят нередко. – Постойте-ка. 3 класса…

Вагоны плыли, словно намереваясь нас обогнуть, желтые, терракотовые, Première, Deuxième, Troisième[9] – JEP, NORD, La Flèche d’Or[10]. Наш главный врач, профессор Зюльц, сухо заметил:

– 3 класса? Ну вы же знаете французов. Они все делают стильно.

– Ваша правда, профессор, – ответил я. – Даже в том, как они поднимают белый флаг, есть определенное… определенное je ne sais quoi[11]. Не так ли?

Добрый доктор тепло усмехнулся и сказал:

– Черт вас возьми, Пауль. Touché, мой Комендант.

О да, мы болтали и улыбались друг другу, как коллеги, но не заблуждайтесь: мы были готовы. Я махнул правой рукой капитану Эльцу, и солдаты, получившие приказ близко не подходить, заняли свои посты вдоль запасного пути. «Золотая стрела» подкатила к перрону, замедлила ход и с ожесточенным пневматическим вздохом остановилась.

Ну-с, совершенно правы те, кто говорит, что 1000 человек на состав – это наивернейшее «эмпирическое правило» (и что до 90 % их будет отселектировано «налево»). Однако я уже подозревал, что от привычных норм проку мне нынче будет мало.

Первыми выгрузились не обычные торопливые военнослужащие или жандармы в штатском, но небольшая команда озадаченных на вид немолодых «проводников» (с белыми повязками на рукавах гражданских костюмов). Последовал еще 1 усталый вздох паровоза, и все погрузилось в безмолвие.

Распахнулась дверь 2-го вагона. И кого мы увидели? Мальчика лет 8–9 в матроске и нелепых расклешенных брючках; затем престарелого господина в каракулевой шубе; затем согнувшуюся над перламутровой ручкой палки из черного дерева старую каргу – согнувшуюся настолько, что палка стала для нее высоковатой, и, чтобы держаться за поблескивающий набалдашник, карге пришлось поднять руку выше головы. Открывались другие двери, из них выходили другие пассажиры.

Что же, к этому времени я ухмылялся во весь рот, покачивал головой и втихаря костерил старого придурка Валли Пабста – его «предостерегающая» телеграмма оказалась не более чем розыгрышем!

1000-я партия? Да тут и 100 не наберется. Что до селекции, всем им, за малым исключением, оказалось меньше 10 или больше 60; и даже молодые взрослые были отселектированы, так сказать, заблаговременно.

Вот посмотрите. Этот 30-летний самец широк в груди, верно, но колченог. Эта дюжая девка несомненно пышет здоровьем, но она же беременна. А прочие – кто в ортопедическом корсете, кто с белой тростью слепца.

– Ну, профессор, принимайтесь за работу, – съязвил я. – Вашему прогностическому искусству брошен серьезный вызов.

Зюльц, разумеется, смотрел на меня приплясывающими глазами.

– Не беспокойтесь, – сказал он. – На помощь мне прилетят Асклепий и Панакея. Я сохраню в чистоте и святости и жизнь мою, и искусство. А советчиком мне будет Парацельс.

– Я вам вот что скажу. Возвращайтесь в лазарет, – предложил я, – и попрактикуйтесь в селекции. Или поужинайте пораньше. Сегодня подают утку.

– О, прекрасно, – сказал он и достал из кармана фляжку. – Давайте все же займемся делом. Не желаете глотнуть? Прекрасный сегодня вечер. Я составлю вам компанию, если смогу.

Подчиненных ему врачей он отпустил. Я тоже отдал капитану Эльцу пару приказов, оставив при себе только 12 солдат, 6 зондеров, 3 капо, 2 дезинфекторов (предосторожность, оказавшаяся, как выяснилось, разумной!), 7 скрипачей и старшего надзирателя Грезе.

Сразу после этого согбенная старуха отделилась от неуверенно переминавшихся с ноги на ногу новоприбывших и захромала к нам с приведшей нас в замешательство живостью – ни дать ни взять улепетывающий рак. Трясясь от неодолимого негодования, она спросила (на вполне приличном немецком):

– Это вы здесь главный?

– Я, мадам.

– Известно ли вам, – осведомилась она, подрагивая нижней челюстью, – известно ли вам, что в этом поезде не было вагона-ресторана?

Встретиться взглядом с Зюльцем я не решился.

– Не было вагона-ресторана? Какое варварство.

– И вообще никакого обслуживания. Даже в 1-м классе!

– Даже в 1-м классе? Безобразие.

– Мы питались одним мясным ассорти, которое прихватили из дома. И минеральная вода у нас почти кончилась!

– Чудовищно.

– Почему вы смеетесь? Вы же смеетесь. Почему?

– Вернитесь назад, мадам, если сможете, – рявкнул я. – Старший надзиратель Грезе!

Ну вот, пока багаж складывали рядом с ручными тележками, а приезжих строили в аккуратную колонну (мои зондеры расхаживали среди них, мурлыча: «Bienvenu, les enfants»[12], «Etes-vous fatigué, Monsieur, après votre voyage?»[13]), я предавался ироническим воспоминаниям о Вальтере Пабсте. Мы с ним сражались в рядах Добровольческого корпуса Россбаха. Ах, сколько пота мы пролили, когда пороли, похрапывая, красных пидоров Мюнхена и Мекленбурга, Рура и Верхней Силезии, прибалтийских областей Латвии и Литвы! И как часто в долгие годы тюремной отсидки (после того как мы свели счеты с предателем Кадовым, который погубил в 23-м Шлагетера[14]) мы допоздна сидели в нашей камере, обсуждая при мерцающих свечах, между партиями бесконечной игры в 2-карточный покер, тонкости философии!

Я взял рупор и произнес речь:

– Приветствую, я и все прочие. Ну-с, я не собираюсь водить вас за нос. Вы приехали сюда, чтобы набраться сил, а затем вас распределят по фермам, где вы будете честно трудиться, получая за это честное довольствие. Мы не станем требовать слишком многого вот от этого юноши в матроске или от вас, господин в прекрасной каракулевой шубе. От каждого и каждой по таланту и способностям. Согласны? Очень хорошо! 1-м делом мы доставим вас в сауну, где вы примете – прежде чем разойтись по своим комнатам – теплый душ. Это потребует короткой прогулки по березовой роще. Чемоданы прошу оставить здесь. Их привезут в вашу гостиницу. Чай и бутерброды с сыром будут поданы сразу, несколько позже вы получите горячее тушеное мясо. Вперед!

В виде дополнительной любезности я отдал рупор капитану Эльцу, и тот повторил по-французски суть всего мной сказанного. После чего мы, вполне естественно, тронулись в путь, – все, кроме вздорной старухи, разумеется, оставшейся на перроне дожидаться, когда старший надзиратель Грезе поступит с ней надлежащим образом.

А я думал: ну почему так получается не всегда? И ведь получалось бы, будь на то моя воля. Поездка с удобствами, затем достойный дружеский прием. Так ли уж нам нужны громыхающие двери товарных вагонов, слепящие дуговые прожектора, жуткие вопли («Наружу! Выходи! Быстро! Быстрее! БЫСТРЕЕ!»), собаки, дубинки, плети? И каким цивилизованным выглядит в сгущающихся сумерках КЦЛ, как роскошно поблескивают стволы берез! Присутствовал, следует сказать и об этом, некий специфический смрад (и кое-кто из наших новоприбывших принюхивался к нему, вздергивая головы вверх), однако после ветреного дня с высоким давлением даже смрад не казался чем-то из ряда вон…

Тут-то он и появился – гнусный, анафемский грузовик величиной с мебельный фургон, но обличия решительно некультурного и даже хамского: рессоры его покрякивали, обросшая ржавчиной выхлопная труба вульгарно постреливала, хлопал зеленый брезент, водитель, которого мы видели в профиль, сидел за рулем, держа в зубах чинарик и свесив татуированную руку из окна кабины. Грузовик затормозил так резко, что его занесло, а затем стал перебираться через железнодорожные пути; его качало, покрышки, сцепляясь с рельсами, подвывали. Вот он тошнотворно накренился влево, ветер подбросил ближнее к нам бортовое полотнище вверх, и пожалуйста – на 2 или 3 неумолимые секунды мы увидели его груз.

Для меня это зрелище не менее привычно, чем весенний дождь или осенняя листва, – всего-навсего натуральные дневные отходы КЦЛ 1, перевозимые в КЦЛ 2. Но разумеется, наши парижане визгливо завопили в голос. Зюльц рефлекторно поднял руки, словно пытаясь парировать их вопль, и даже капитан Эльц резко повернул лицо в мою сторону. Мы были на волосок от полной дезорганизации нашего транспорта…

Ну-с, подвизаясь в сфере предупредительного заключения, без умения соображать на ходу и демонстрировать кое-какое присутствие духа далеко не уйдешь. Многие из комендантов, смею сказать, позволили бы подобной ситуации выродиться во что-нибудь решительно неприятное. Однако Пауль Долль – человек другой закваски. Я отдал приказ всего лишь 1 движением руки. И отдал не моим солдатам, нет, – моим музыкантам!

Должен признать, от краткого вступления скрипок особого толку не было, 1-е звуки лишь повторили и усилили беспомощный, вибрирующий крик. Но затем в дело пошла мелодия, поганый грузовик с его хлопающим брезентом, кренясь, миновал переезд, взвыл, покатил по изгибающейся серпом дороге (и вскоре скрылся из глаз), а мы зашагали дальше.

Все произошло в соответствии с моими инстинктивными предчувствиями: наши гости оказались совершенно неспособны постичь увиденное ими. Несколько позже выяснилось, что до сей поры они проживали в 2 роскошных заведениях – доме престарелых и сиротском приюте (построенных на деньги самых вопиющих мошенников из всей их шатии, Ротшильдов). Наши парижане – что они знали о гетто, погромах, облавах? Что они знали о благородном народном гневе?

Все мы шли едва ли не на цыпочках – едва ли не на цыпочках шли березовой рощей, мимо серовато-седых стволов…

Отстающая березовая кора, Коричневый домик с его штакетником, с цветущей в горшках геранью и ноготками, раздевалка, камера. Как только Прюфер подал сигнал и двери закрылись, а дверные винты были затянуты, я эффектно развернулся на каблуках.

Вот так-то лучше. 2-я порция аспирина (650 мг; 22.43) делает свое дело, успокоительное, очистительное. Это и вправду вошедшее в поговорку «чудо-лекарство» – и я слышал, что ни одно патентованное средство не обходится дешевле. Да благословит Господь «ИГ Фарбен»![15] (Напоминание: заказать на воскресенье, 6-го, какого-нибудь хорошего шампанского, дабы ублажить фрау Беркль и Зидиг – и фрау Уль и Зюльц, не говоря уж о бедной малышке Алисе Зайссер. Пришлось нам пригласить и Ангелюса Томсена, не стоит забывать, кто он есть.) Я обнаружил также, что коньяк «Мартель», употребляемый в изрядных, но не безрассудных количествах, имеет целительное воздействие. Более того, крепкое спиртное успокаивает мои безумно зудящие десны.

Я, конечно, понимаю шутки не хуже других, однако ясно, что мне придется сказать Вальтеру Пабсту несколько очень серьезных слов. С финансовой точки зрения СОН 105 был своего рода бедствием. Как я оправдаю мобилизацию всего отряда штурмовиков (да еще и огнеметчиков)? Как обосную дорогостоящее использование Коричневого домика, ведь обычно при поступлении столь малой партии мы прибегаем к методе, которую старший надзиратель Грезе применила к старухе с тростью из черного дерева? Старина Валли, несомненно, заявит: «Око за око», он все еще помнит ту мою шутку с мясным пирогом и ночным горшком, которую я сыграл с ним в эрфуртских казармах.

Конечно, считать, как мы, каждый грош – это мука мученическая. Возьмите те же поезда. Если б не деньги, все эвакуанты приезжали бы сюда, будь моя воля, в спальных вагонах. Это избавило бы нас от разного рода ухищрений – или, если угодно, от наших ruse de guerre[16] (потому как это и есть война, тут и говорить не о чем). Очаровательно, разумеется, что наши французские друзья увидели нечто такое, что они оказались совершенно неспособными постичь: это напоминание о поразительном радикализме КЦЛ – и дань восхищения оным. Жаль, однако ж, что мы не можем «ополоуметь» и начать сорить деньгами так, точно они «на деревьях растут».

(NB. Бензин мы не расходовали, и это следует считать экономией, пусть и малой. Обычно те, кто селектирован «направо», отправляются в КЦЛ 1 на своих двоих, а отселектированных «налево» везут в КЦЛ 2 на машинах Красного Креста и «скорой помощи». Но как бы я заманил этих парижан в машину после увиденного ими проклятого грузовика? Да, согласен, экономия очень малая, однако у нас всякая мелочь в счет идет. Разве нет?)

– Войдите! – крикнул я.

Это была Библейская Пчелка. В руках поднос с витым орнаментом, на нем бокал бургундского и, представьте себе, бутерброд с ветчиной.

Я сказал:

– Но мне хотелось чего-то горячего.

– Простите, господин, сейчас ничего другого нет.

– Я, знаете ли, работаю как вол…

Гумилия начинает суетливо расчищать место на низком столике у камина. Должен признаться, для меня загадка – как может женщина столь неказистая любить своего Творца. Опять-таки, нечего и говорить, что лучшая спутница бутерброда с ветчиной – это высокая кружка пенистого пива. А нас, всех до единого, топят в этой французской жиже, когда нам требуется лишь добрый кувшин «Кроненбурга» или «Гролша».

– Бутерброд вы приготовили или фрау Долль?

– Фрау Долль час назад легла, господин.

– Спит, значит. Еще бутылку «Мартеля». И это все.

А вдобавок ко всему прочему я предвижу бесконечные сложности и траты, связанные с предполагаемым строительством КЦЛ 3. Где материалы? Выделит ли Доблер необходимые фонды? Затруднения мои никого не интересуют и объективные условия тоже. Расписание транспортов, которые меня просят принять в следующем месяце, необъяснимо. И, как будто у меня и без того дел не выше крыши, кто позвонил мне в полночь из Берлина, как не Хорст Блобель? Пока он туманно излагал свои инструкции, меня бросало то в жар, то в холод. Хорошо ли я расслышал его? Я же не смогу выполнить такой приказ, пока здесь, в КЦЛ, находится Ханна. Это будет полный кошмар.

– Хорошая девочка, – сказал я Сибил. – Зубы почистила.

– Как ты узнаешь? По запаху?

Мне нравится ее милое смущение и недоумение!

– Папочка все знает, Сибил. Ты еще и причесаться пыталась. Я не сержусь! Приятно, когда кто-то старается следить за своей внешностью. А не слоняется весь день по дому в грязном халате.

– Я могу идти, папочка?

– Так ты сегодня розовые трусики надела?

– Вот и нет. Голубые!

Тонкая тактика – время от времени следует ошибаться.

– Докажи, – сказал я. – Ага! Ошибся.

Ну-с, существует распространенное заблуждение, каковое я намерен выбить из ваших голов без дальнейших проволочек: дескать, Schutzstaffel, Преторианская гвардия Рейха, состоит сплошь из одних пролетариев и Kleinburgertum[17]. Конечно, в ранние годы это могло быть справедливым в отношении СА, но никогда – в отношении СС. Перечень ее членов читается как выписка из «Готского альманаха». О, яволь[18]: эрцгерцог Мекленбургский; князь Вальдек, фон Хассен, фон Гогенцоллерн-Эмден; графы Бассевиц-Бер, Стахвиц и фон Родден. Да что говорить, здесь, в «Зоне интересов», у нас недолгое время имелся даже свой собственный барон!

Люди голубой крови, но и интеллигенты, профессора, юристы, предприниматели.

Я просто хотел выбить эту дурь из ваших голов и больше к ней не возвращаться.

– Подъем в 3, – сказал Свитберт Зидиг, – а до «Буны» 90 минут ходу. Они выдохнутся еще до начала работы. Заканчивают они в 6, назад возвращаются в 8. Неся на себе пострадавших. Ну и скажите, майор, как мы сможем добиться от них высокой производительности труда?

– Да, да, – сказал я. В моем большом, хорошо обставленном кабинете Главного административного здания (ГАЗ) присутствовали также Фритурик Беркль и Ангелюс Томсен. – Но, позвольте осведомиться, кто за это будет платить?

– «Фарбен», – ответил Беркль. – Совет директоров согласен.

Тут я отчасти воспрянул духом.

Зидиг сказал:

– Вы, мой Комендант, просили предоставить вам лишь заключенных и охранников. Вопросы общей безопасности остаются, разумеется, в вашем ведении. «Фабер» оплатит строительство и эксплуатационные расходы.

– Ну и ну, – сказал я. – Всемирно известный концерн содержит собственный концентрационный лагерь. Неслыханно!

Беркль заявил:

– Мы также обеспечим питание – независимо от вас. Перемещения заключенных в КЦЛ 1 и обратно не будет. А значит, не будет и тифа. Мы на это очень рассчитываем.

– А, тиф. Это наш камень преткновения, нет?

Впрочем, основательная селекция, проведенная 29 августа, облегчила, сколько я понимаю, наше положение.

– Они все еще умирают, – сообщил Зидиг, – около 1000 в неделю.

– Мм. Послушайте-ка. Вы планируете увеличение рациона?

Зидиг и Беркль быстро переглянулись. Я понял, что по этому поводу согласия у них нет. Беркль, поерзав в кресле, сказал:

– Да, я сторонник умеренного увеличения. Скажем, на 20 процентов.

– На 20 процентов!

– Да, мой господин, на 20 процентов. Это прибавит им сил и позволит протянуть немного дольше. Очевидно же.

Теперь рот открыл Томсен:

– При всем моем уважении, господин Беркль, ваша сфера – коммерция, а доктора Зидига – химическая технология. Комендант и я не можем позволить себе ограничиваться вопросами чисто практическими. Мы обязаны не упускать из виду нашу дополнительную цель. Политическую.

– Я тоже так думаю, – сказал я. – И кстати. На этот счет мы, Рейхсфюрер СС и я, держимся 1 мнения. – Я ударил ладонью по столу: – Нечего их закармливать!

– Аминь, мой Комендант, – сказал Томсен. – У нас здесь не санаторий.

– И цацкаться с ними нечего! Они думают – здесь что? Дом отдыха?

И что же я нахожу в умывалке Офицерского клуба? Разумеется, номер «Штурмовика»[19]. Надо сказать, что некоторое время это издание было в КЦЛ запрещено – по моему приказу. Я считаю, что «Штурмовик» с его отвратительным, истерическим выпячиванием плотской алчности еврейского самца причинил серьезному антисемитизму немало вреда. Людям следует предъявлять таблицы, графики, статистические данные и научные доказательства, а не занимающую целую страницу карикатуру, на которой Шейлок (к примеру) пускает слюни при виде Рапунцель. И этого мнения держусь не я 1. Такую политику отстаивает само Reichssicherheitshauptamt[20].

В Дахау, где начался мой стремительный взлет в иерархии лагерной системы, застекленный стенд с номером «Штурмовика» стоял в столовой заключенных. На уголовный элемент он действовал гальванизирующе, что часто приводило к вспышкам насилия. Наши еврейские братья уворачивались от неприятностей типичным для них способом – давали взятки, денег-то у них куры не клюют. Да кроме того, допекали их все больше свои же единоверцы, в особенности Эшен, старшина еврейского блока.

Разумеется, евреи сознавали, что в конечном счете этот грязный листок скорее способствует их делу, чем препятствует ему. В качестве дополнительной информации: хорошо известно, что издатель «Штурмовика» и сам еврей, а именно он пишет наихудшие из тамошних подстрекательских статей. И больше мне сказать нечего.

Ханна, представьте себе, курит. О да. Какая мерзость. Я нашел пустую пачку «Давыдофф» в ящике комода, где она держит свое белье. Если прислуга будет болтать, вскоре все узнают, что я не способен вымуштровать собственную жену. Странный, кстати сказать, фрукт этот Ангелюс Томсен. Он достаточно тверд, однако в его повадках есть что-то наглое, смущающее меня. Я гадаю, уж не гомосексуалист ли он (пусть и основательно загнанный внутрь)? Имеется ли у него хотя бы почетное звание или все держится на связях? Это было бы курьезно, поскольку нет у нас человека, которого ненавидели бы столь многие и настолько заслуженно, как ненавидят «коричневого кардинала». (Напоминание: грузовику надлежит отныне следовать объездным путем, к северу от Летних домиков.) Коньяк успокаивает и снимает зуд в деснах, однако он может похвастаться и 3-м свойством: способностью усиливать половое чувство.

Ладно, нет у Ханны таких недостатков и немочей, от которых ее не смогли бы избавить добрые старые 15 сантиметров. И когда я, приняв последний стаканчик «Мартеля» – или 2, – направлю стопы в спальню, ей придется с должной быстротой исполнить супружеский долг. А если она дурить надумает, я просто напомню ей волшебное имя: Дитер Крюгер!

Ибо я – нормальный мужчина с нормальными потребностями.

…Я уже направился было к двери, когда меня поразила неприятная мысль. Та к получилось, что балансовый отчет по Составу особого назначения 105 я не просмотрел. И Коричневый домик покинул сегодня вечером, не сказав Вольфраму Прюферу, чтобы он зарыл останки на Весеннем лугу. А вдруг ему хватило ума использовать для избавления от горстки щенков и старикашек 3-камерное изделие «Топфа и сыновей»?[21] Нет, конечно. Нет. Нет. Верх должны были взять люди поумнее. И Прюфер наверняка прислушался бы к 1-му же из бывалых людей. Например, к Шмулю.

Господи, нашел, право, о чем волноваться. Если Хорст Блобель говорил серьезно, вся эта чертова орава так или иначе обратится в дым.

Я понимаю, что должен как следует все обдумать. Лягу спать в гардеробной, как обычно, а Ханной займусь поутру. Нет ничего лучше, как подбираться к ним, когда они еще тепленькие, сонные, прижиматься и облегчаться в них. И никаких уверток я не потерплю. А после мы в превосходном расположении духа станем готовиться к приему гостей – здесь, на нашей вилле.

Ибо я нормальный мужчина с нормальными потребностями. Совершенно нормальный. Хотя, похоже, никто этого не понимает.

Пауль Долль совершенно нормален.

3. Шмуль: Зондер

Ihr seit achzen johr, – шепчем мы, – und ihr hott a fach.

Когда-то давным-давно жил на свете король, который велел своему любимому чародею изготовить волшебное зеркало. Это зеркало не показывало человеку его отражение. Оно показывало душу – показывало, кто он на самом деле.

Чародей не мог взглянуть в него и не отвернуться. И король не мог. И придворные. Целый сундук, наполненный сокровищами, предлагался первому же из жителей той мирной страны, который сумел бы проглядеть в зеркало шестьдесят секунд не отвернувшись. Не сумел ни один.

Я нахожу, что концлагерь и есть такое зеркало. Такое же, но с одной разницей. От него не отвернешься.

Мы состоим в ЗК, зондеркоманде, специальном отряде, и мы – самые печальные в лагере люди. На самом деле – самые печальные в истории человечества. А я – самый печальный из этих печальных людей. И это очевидная и даже измеримая истина. Я один из самых первых членов команды и ношу самый маленький номер – самый старый.

Мы не только печальнейшие из когда-либо живших на свете людей, мы и самые омерзительные. И все-таки положение наше парадоксально.

Трудно понять, как можем мы быть такими омерзительными, какие мы бесспорно и есть, никому не причиняя вреда.

Если взвесить все обстоятельства, мы, быть может, даже творим немного добра. И тем не менее мы бесконечно мерзки и бесконечно печальны.

Почти вся наша работа совершается среди мертвецов, а орудия ее – большие ножницы, клещи и киянки, ведра с бросовым бензином, черпаки, дробилки.

Но ходим мы и среди живых. И говорим: «Viens donc, petit marin. Accroches ton costume. Rappelles-toi le numéro. Tu as quatre-vingt-trois!»[22] И говорим: «Faites un noeud avec les lacets, Monsieur. Je vais essayer de trouver un cintre pour votre manteau. Astrakhan! C’est toison d’agneau, n’est-ce pas?»[23]

После большой Акции мы получаем обычно бутыль водки или шнапса, пять сигарет и сто грамм колбасы, изготовленной из копченой грудинки, телятины и околопочечного свиного жира. Мы хоть и не всегда трезвы, но никогда не голодны и никогда не мерзнем, по крайней мере днем. Спим мы в комнате над не используемым больше крематорием (рядом со зданием Монополии), в той, куда сносят мешки с волосами.

Мой философический друг Адам, когда он еще был с нами, любил повторять: «Мы лишены даже комфорта неведенья». Я не соглашался с ним и теперь не согласен. Я все еще не признаю себя виновным.

«Герой», тот, конечно, совершил бы «побег» и обо всем «поведал миру». Но у меня такое ощущение, что мир и сам все знает – и довольно давно. Как он может не знать, при нашем-то размахе?

Существуют три причины, или оправдания, которые позволяют нам жить и дальше. Во-первых, мы можем свидетельствовать, а во-вторых, отомстить – безжалостно. Свидетельствовать я готов, однако волшебное зеркало не показывает во мне убийцу. Пока.

Третья причина, и самая важная, в том, что мы спасаем (или продлеваем) жизни – по одной на транспорт. Иногда ни одной, иногда две – в среднем одну. А 0,01 процента – это не 0,00. И спасенными всегда оказываются молодые мужчины.

Делать это следует, когда они сходят с поезда; после построения на селекцию становится уже поздно.

Ihr seit achzen johr alt, шепчем мы, und ihr hott a fach.

Sie sind achtzehn Jahre alt, und Sie haben einen Handel.

Vous avez dix-huit ans, et vous avez un commerce[24].

Тебе восемнадцать лет, и у тебя есть дело.

Часть II

К делу

1. Томсен: Защитники

Борис Эльц собирался рассказать мне о Составе особого назначения 105, и я хотел услышать его историю, но сначала спросил:

– Как твои нынешние успехи? Напомни.

– Ну, есть та повариха из «Буны» и буфетчица в Катовице. Кроме того, я надеюсь добиться кое-чего от Алисы Зайссер. Вдовы штабсфельдфебеля. Он погиб всего неделю назад, однако она, похоже, весьма не прочь. – И Борис добавил кой-какие подробности. – Беда в том, что она через день-другой возвращается в Гамбург. Я уже задавал тебе этот вопрос, Голо. Женщины мне нравятся самые разные, но почему меня тянет только к простушкам?

– Не знаю, брат. Черта не такая уж и непривлекательная. А теперь, прошу тебя. Сто пятый состав.

Он сцепил на затылке ладони.

– Смешные они, эти французы, верно? Тебе так не кажется, Голо? Никак не могу отделаться от мысли, что они стоят в мире на первом месте. По утонченности, по учтивости. Нация признанных трусов и лизоблюдов – но по-прежнему предполагается, что они лучше всех прочих. Лучше нас, грубых германцев. Даже лучше англичан. И какая-то часть тебя соглашается с этим. Даже сейчас, когда они полностью раздавлены и корчатся под нашей пятой, ты все равно ничего не можешь с этим поделать.

Борис покачал головой, искренне дивясь странностям человеческой натуры – и в целом, и ее «искривленного дерева»[25].

– Такие штуки въедаются в сознание очень глубоко, – сказал я. – Продолжай же, Борис, будь добр.

– Ну, я испытал облегчение – нет, счастье и гордость, – обнаружив перрон в наилучшем его виде. Выметенным и политым из шланга. Особо пьяных среди нас не наблюдалось: время было еще раннее. Красивый закат. Даже запах ослаб. Подошел пассажирский поезд – загляденье. Такой мог прийти из Канн или из Биаррица. Люди вышли сами, без посторонней помощи. Ни плетей, ни дубинок. Никаких вагонов для скота, залитых бог знает чем. Старый Пропойца произнес речь, я перевел, и мы тронулись в путь. Вот тут и появился этот сраный грузовик. И провалил все дело.

– А почему? Что он вез?

– Трупы. Дневной урожай трупов. Доставка из Шталага[26] на Весенний луг.

По его словам, около дюжины трупов наполовину свисало сзади, и в воображении Бориса нарисовалась картина: экипаж призраков блюет, привалившись к борту корабля.

– Руки-ноги болтались. И это были не просто трупы стариков. Изможденные трупы. В дерьме, в грязи, в отрепьях, покрытые ранами, запекшейся кровью и нарывами. Сорокакилограммовые трупы забитых до смерти людей.

– Хм. Как некстати.

– Зрелище не из самых изысканных, – сказал Борис.

– Тогда-то они и завыли? Мы слышали вой.

– Да, там было на что посмотреть.

– И было что… э-э… истолковать. – Я имел в виду не только это представление, но и его изложение: история получалась основательной. – Над чем задуматься.

– Дрого Уль считает, что они ничего не поняли. А я думаю, им стало стыдно за нас – смертельно стыдно. За наше… cochonneries[27]. Грузовик, набитый трупами изможденных людей. Все это так бестактно и провинциально, тебе не кажется?

– Возможно. Хоть и спорно.

– Так второсортно. И решительно ничего нам не дает.

Обманчиво низкорослый и обманчиво худощавый, Борис был оберфюрером войск СС – хорошо вооруженных, сражающихся, боевых частей СС. Войска СС считались в меньшей степени скованными иерархическими соображениями – более донкихотскими и непринужденными, чем Вермахт; во всей их цепочке подчиненности допускались живые расхождения во мнениях, направленные и сверху вниз, и снизу вверх. Одно из расхождений Бориса с его начальством коснулось вопросов тактики (дело было под Воронежем) и привело к кулачной драке, в которой молодой генерал-майор лишился зуба. По этой причине Борис и оказался здесь – «среди австрийцев», как он выражался (да еще и пониженным в звании до капитана). Ему оставалось прослужить в лагере девять месяцев.

– А что насчет селекции? – спросил я.

– Селекции не было. Все они годились только для газовой камеры.

– Я вот думаю. Чего же мы с ними не делаем? Полагаю, не насилуем.

– По большей части. Зато делаем кое-что похуже. Тебе следует проникнуться определенным уважением к твоим новым коллегам, Голо. Много, много худшее. Мы отбираем самых хорошеньких и ставим на них медицинские опыты. На их детородных органах. Превращаем их в маленьких старушек. А после голод превращает их в маленьких старичков.

Я спросил:

– Ты согласен, что обходиться с ними хуже мы уже не можем?

– Ой, брось. Мы их все-таки не едим.

На мгновение я задумался.

– Да, но против этого они не возражали бы. Лишь бы мы не ели их живьем.

– Верно, однако то, что мы делаем, заставляет их есть друг друга. А против этого они возражают… Кто же в Германии не думает, Голо, что с евреев следует сбить спесь? Но происходящее сейчас смехотворно, и только. И знаешь, что в этом самое плохое? Какой из этих кусков не лезет мне в горло?

– Полагаю, что знаю, Борис.

– Да. Сколько дивизий мы связываем по рукам и ногам? У нас же тысячи лагерей. Тысячи. Мы расходуем человеческий труд, гоняем поезда, перегружаем работой полицию, пережигаем топливо. И убиваем нашу же рабочую силу! А ведь идет война!

– Вот именно. Идет война.

– И какое все это имеет отношение к ней?.. О, ты посмотри на нее, Голо. Вон там, в углу, с короткими темными волосами. Это Эстер. Видел ты в своей жизни что-нибудь хоть на одну десятую столь же милое?

Разговаривали мы в маленьком кабинете Бориса на первом этаже, из окон его открывался пространный вид на «Калифорнию»[28]. Эта самая Эстер принадлежала к Aufräumungskommando, команде расчистки, в которую входило двести-триста женщин (состав ее то и дело менялся), работавших в заполненном навесами Дворе – размером с футбольное поле.

Борис встал, потянулся.

– Я ее спас. Она била камень в Мановице. Потом кузина тайком протащила ее сюда. Конечно, Эстер разоблачили, она же была обрита наголо. И определили на чистку сортиров. Но я за нее заступился. Не так уж это и трудно. Отдаешь одну, получаешь другую.

– И за это она тебя ненавидит.

– Ненавидит. – Он горестно покивал. – Мы таки снабдили ее кое-какими поводами для ненависти ко мне.

Борис стал постукивать вечным пером по оконному стеклу и постукивал, пока Эстер не подняла на него взгляд. Она сильно округлила глаза и вернулась к своей работе (занятие у нее было странное – выдавливание зубной пасты из тюбиков в треснувший кувшин). Борис подошел к двери кабинета, открыл ее и поманил девушку к себе:

– Госпожа Кубис. Будьте любезны, идите сюда и возьмите почтовую открытку.

Пятнадцатилетняя, из сефардов, я полагаю (левантийский окрас), хорошо, крепко сложенная, атлетичная, она каким-то образом ухитрялась приволакивать, входя в кабинет, ноги; грузность ее поступи казалась почти саркастической.

Борис сказал:

– Садитесь, пожалуйста. Мне нужен ваш чешский и ваш девичий почерк. – И, улыбнувшись, прибавил: – Эстер, почему я вам так противен?

Она подергала рукав своей робы.

– Мой мундир? – Он протянул ей остро заточенный карандаш: – Готовы? «Дорогая мама, запятая, это пишет за меня моя подруга Эстер… запятая, потому что я поранила руку, запятая». С твоего разрешения, я подиктую, Голо. «Когда собирала розы, точка». Как поживает Валькирия?

– Я увижу ее нынче вечером. Во всяком случае, надеюсь на это. Старый Пропойца дает обед для сотрудников «Фарбен».

– Знаешь, я слышал, она горазда на увертки. А если ее не будет, ты помрешь со скуки. «Как описать жизнь на сельскохозяйственной станции, знак вопроса». Хотя пока что вид у тебя довольный.

– О да. Я полон трепетных предвкушений. Я даже решился подъехать к ней, на словах, сообщил мой адрес. И теперь жалею об этом, потому что все время думаю: а вдруг она сейчас постучит в мою дверь? Не скажу, чтобы она так уж ухватилась за эту идею, однако меня выслушала.

– «Работа требует много сил, запятая». Тебе нельзя приводить ее к себе, особенно при той пронырливой суке, что живет на первом этаже. «Но мне так нравится жить за городом, запятая, на свежем воздухе, точка».

– Ну, что получится, то и получится. Она великолепна.

– Да, великолепна, но уж больно ее много. «Условия здесь и вправду очень достойные, запятая». Мне нравятся те, что поменьше. Они сильнее стараются. «Спальни у нас простые, запятая, но удобные, открыть скобку». К тому же их можно гонять по всей квартире. «А в октябре нам выдадут…» Знаешь, ты сумасшедший.

– С чего это вдруг?

– С него. «А в октябре нам выдадут великолепные пуховые одеяла, запятая, чтобы укрываться холодными ночами, закрыть скобку, точка с запятой». С него. Со Старого Пропойцы.

– Он ничтожество. – И я прибегаю к выражению на идиш, произнося его достаточно точно для того, чтобы карандаш госпожи Кубис на миг замер в воздухе. – Он grubbe tuchus. Толстожопик. Слабак.

– «Еда здесь, запятая, правда, запятая, простая, запятая, но полезная, запятая, и ее много, точка с запятой». Старый толстожопик злобен, Голо. «И все содержится в безупречной чистоте, точка». И коварен. Коварством слабака. «Огромные», подчеркните это, пожалуйста, «огромные купальни фермы, запятая… по которым расставлены очень большие ванны, точка. Чистота, запятая, чистота, тире, ты ведь знаешь немцев, восклицательный знак». – Борис вздохнул и попросил с нетерпеливостью подростка и даже ребенка: – Госпожа Кубис. Прошу вас, время от времени поднимайте на меня взгляд, чтобы я мог, по крайней мере, видеть ваше лицо!

Куря сигариллы и попивая из конических бокалов кир[29], мы озирали «Калифорнию», которая походила одновременно на огромную арену, опорожняемый универсальный магазин длиной в целый квартал, благотворительный базар с распродажей всякого старья, аукционный зал, торговую ярмарку, рынок, агору, сук – камеру забытых вещей всепланетного вокзала.

Утрамбованная груда рюкзаков, ранцев, вещевых мешков, чемоданов и сундуков (последние пестрели манящими путевыми наклейками, от которых веяло пограничными заставами, мглистыми городами) походила на огромный костер, ожидавший, когда к нему поднесут факел. Стопка одеял высотой с трехэтажный дом: никакая принцесса, как бы нежна она ни была, не смогла бы почувствовать горошину под их двадцатью, если не тридцатью тысячами. И повсюду вокруг широкие отвалы кастрюль и сковородок, щеток для волос, рубашек, пиджаков, платьев, носовых платков – это не считая часов, очков, всякого рода протезов, париков, искусственных зубов, слуховых аппаратов, ортопедических ботинок, корсетов. За ними взгляд утыкался в курган из детской обуви, в раскидистую гору колясок – одни были просто деревянными корытцами на колесах, другие затейливо изогнутыми экипажами для маленьких герцогов и герцогинь. Я спросил:

– Чем она тут занимается, твоя Эстер? Какое-то негерманское у нее дело, нет? Кому нужен кувшин с зубной пастой?

– Она ищет драгоценные камни… Знаешь, как она завоевала мое сердце, Голо? Ее заставили танцевать для меня. Она походила на струйку воды, я чуть не заплакал. Был мой день рождения, и она танцевала передо мной.

– Ах да. С днем рождения, Борис.

– Спасибо. Лучше поздно, чем никогда.

– И как себя чувствует тридцатидвухлетний мужчина?

– Нормально, я полагаю. Пока что. Скоро выяснишь сам. – Он провел языком по губам. – Ты знаешь, что они сами оплачивают проезд? Оплачивают билеты сюда, Голо. Не знаю, как было с теми парижанами, но таково правило… – Он наклонился, чтобы смахнуть вызванную едким дымом слезу. – Правило требует оплаты проезда третьим классом. В один конец. С детей не старше двенадцати берут половину. В один конец – Борис выпрямился. – Неплохо, не правда ли?

– Можно сказать и так.

– Надменных евреев следовало спустить на землю. Что и было проделано в тридцать четвертом. Но это – это охеренная нелепость.

* * *

Да, там были Свитберт и Ромгильда Зидиг, там были Фритурик и Амаласанда Беркль, были Ули – Дрого и Норберта, еще были Болдемар и Трудель Зюльц… Я… я, разумеется, пришел без пары, однако меня таковой снабдили – молодой вдовой Алисой Зайссер (штурмшарфюрер Орбарт Зайссер совсем недавно покинул наш мир с превеликим неистовством и бесчестьем – здесь, в Кат-Зет).

Да, еще там были Пауль и Ханна Долль.

Дверь мне открыл майор. Отступив на шаг, он сказал:

– Смотрите-ка, да он при полном параде! И у него имеется офицерское звание, ни больше ни меньше…

– Номинальное, мой господин. – Я вытирал ноги о коврик. – Да и звание-то ниже некуда, не так ли?

– Звание не есть бесспорная мера значимости, оберштурмфюрер. Главное – объем компетенции. Возьмите хоть Фрица Мебиуса. Звание у него еще и ниже вашего, а положение блестящее. Все дело в объеме компетенции. Ну, проходите, молодой человек. А на это внимания не обращайте. Несчастный случай в саду. Я получил сильный удар по переносице.

От которого глазницы Пауля Долля в миг почернели.

– Пустяки. Я знаю, что такое настоящие раны. Видели бы вы, во что я обратился в восемнадцатом на Иракском фронте. Меня там по кускам собирали. И об этих тоже не беспокойтесь.

Он подразумевал своих дочерей. Полетт и Сибил сидели вверху лестницы в ночных рубашках, держались за руки и неутомимо плакали. Долль сказал:

– Господи боже. Вечно они нюнят из-за сущей безделицы. Ну-с, а где же моя госпожа супруга?

Я решил не смотреть на нее. И потому Ханна – огромная, покрытая свежим загаром богиня в вечернем платье из янтарного шелка – была почти сразу отправлена в пустые просторы моего периферийного зрения… Я знал, что меня ожидает долгий, насыщенный лицемерием вечер, и все же надеялся достичь скромного, но успеха. План у меня был такой: завести разговор на определенную тему, привлечь к ней всеобщее внимание и, быть может, воспользоваться ее притягательностью. Притягательностью, увы, достойной сожаления, но почти неизменно приносящей плоды.

Высокий худощавый Зидиг и дородный низенький Беркль явились на вечер в деловых костюмах, прочие мужчины – в парадной форме. Долль, надевший свои регалии (Железный крест, «Шеврон старого бойца», перстень «Мертвая голова»), стоял спиной к дровяному камину, до нелепости широко расставив ноги, покачиваясь на каблуках и, да, время от времени поднимая руку к глазам и оставляя ее подрагивать у жутких припухлостей под бровями. Алиса Зайссер была в трауре, а Норберта Уль, Ромгильда Зидиг, Амаласанда Беркль и Трудель Зюльц блистали бархатом и тафтой, точно игральные карты – дамы бубен, дамы треф. Долль сказал:

– Угощайтесь, Томсен. Давайте, давайте.

На буфете в изобилии располагались тарелки с бутербродиками (копченая семга, салями, селедка), рядом полный бар плюс четыре-пять наполовину опустошенных бутылок шампанского. Я направился к буфету вместе с Улями – Дрого, средних лет капитаном с телосложением портового рабочего и сизым от щетины раздвоенным подбородком, и Норбертой, завитым суетливым существом в серьгах размером с кегли и в золотой диадеме. Словами мы обменялись немногими, но все же я совершил два умеренно удивительных открытия: Норберта и Дрого терпеть друг дружку не могут, и оба уже пьяны.

Я подошел к Фритурику Берклю, и мы минут двадцать проговорили о делах; затем из двойных дверей вышла Гумилия и, сделав робкий книксен, известила нас, что кушать подано.

Ханна спросила у нее:

– Как девочки? Получше?

– Все еще очень плохо, мадам. Никак не могу их успокоить. Они безутешны.

Гумилия отступила в сторону, Ханна быстро прошла мимо нее, Комендант, досадливо улыбаясь, проводил супругу взглядом.

– Ну-с, вы вот здесь. А вы там.

Борис сумрачно предупредил меня, что женщин усадят en bloc[30], а то и вовсе на кухне (возможно, вместе с отправленными туда пораньше детьми). Но нет – обедали мы на стандартный двуполый манер. За круглым столом нас сидело двенадцать человек, и если считать, что я оказался на шестичасовой отметке, то Долль занял одиннадцати-, а Ханна двухчасовую (технически мы с ней могли бы переплести наши ноги, но, предприми я такую попытку, контакт с креслом сохранил бы лишь мой затылок). По одну руку от меня восседала Норберта Уль, по другую – Алиса Зайссер. Повязавшие головы белыми платочками служанка Бронислава и еще одна, добавочная, Альбинка, длинными святочными спичками зажгли свечи. Я сказал:

– Добрый вечер, дамы. Добрый вечер, госпожа Уль. Добрый вечер, госпожа Зайссер.

– Спасибо, мой господин. Конечно, мой господин, – ответила Алиса.

За супом в этих краях было принято беседовать с женщинами; потом, когда заводился общий разговор, предполагалось, что они будут все больше помалкивать (обратившись в своего рода набивочный материал, в амортизаторы). Норберта Уль, низко склонив над скатертью красноватое, разочарованное лицо, хрипло посмеивалась каким-то своим мыслям. И я, не взглянув в сторону двух часов, повернулся от семи к пяти и завел беседу с вдовой:

– Я очень огорчился, госпожа Зайссер, узнав о вашей утрате.

– Да, мой господин, благодарю вас, мой господин.

Лет ей было уже под тридцать; интересная бледность, множество родинок (когда она села и подняла узловатую черную вуаль, у меня возникло ощущение цельности ее натуры). Борис был многоречивым поклонником округлого, малорослого тела Алисы (чьи движения казались этим вечером плавными и живыми, даром что передвигалась она погребальной какой-то поступью). Она поведала мне, в низменных подробностях, о последних часах штабсфельдфебеля.

– Такая глупая смерть, – закончила свой рассказ Алиса.

– Что же, сейчас время великих жертв и…

– Это верно, мой господин. Благодарю вас, мой господин.

Алису Зайссер пригласили сюда не как друга или коллегу, но как почтенную вдову скромного штурмшарфюрера, и она конфузилась, явственно и мучительно. Мне захотелось как-то успокоить ее. И некоторое время я пытался отыскать нечто положительное, какую-то искупительную черту – да, серебристый подбой черной грозовой тучи, какой выглядела кончина Орбарта. Я решил начать со слов о том, что, по крайности, штурмшарфюрер находился во время случившегося с ним несчастья под воздействием сильного обезболивающего – большой, пусть и принятой единственно для подкрепления сил, дозы морфия.

– Он не очень хорошо себя чувствовал в тот день, – сказала Алиса, показав свои кошачьи зубки (белые и тонкие, как бумага). – Вернее, совсем не хорошо.

– Мм. Его работа требовала немалой траты сил.

– Он сказал мне: знаешь, старушка, я не в лучшей форме. Совсем раскис.

Прежде чем отправиться в Кранкенбау[31] за лекарством, штурмшарфюрер Зайссер зашел в «Калифорнию», дабы уворовать там необходимые для его оплаты деньги. А покончив с тем и с другим, вернулся к своему посту на южном краю женского лагеря. Когда он подходил к картофельному складу (в надежде, быть может, передохнуть в тишине и покое), две заключенные покинули строй и побежали к ограде лагеря (форма самоубийства, на удивление редкая), и Зайссер, наведя на них автомат, отважно открыл огонь.

– Печальное стечение обстоятельств, – заметил я.

Поскольку отдача оружия застала Орбарта врасплох (как, несомненно, и сила принятого им наркотика), он, пошатываясь, отступил на пару шагов и, все еще поливая заключенных пулями, повалился на ограду, находившуюся под высоким напряжением.

– Трагедия, – сказала Алиса.

– Остается лишь надеяться, госпожа Зайссер, что с ходом времени…

– Да. Время лечит любые раны, мой господин. Во всяком случае, так говорят.

Наконец чаши с супом убрали и принесли главное блюдо – густую, бордовую тушеную говядину.

Ханна вернулась за стол, как раз когда Долль добрался до середины анекдота, связанного с состоявшимся семью неделями раньше (в середине июля) посещением лагеря Рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.

– Я отвез нашего высокопоставленного гостя на кроличью селекционную станцию в Дворах. Настоятельно советую вам заглянуть туда, фрау Зидиг. Роскошные ангорские кролики, белые и пушистые до того, что дальше и некуда. Мы их, знаете ли, сотнями разводим. Ради их меха, не так ли? Который согревает наши летные экипажи во время выполнения заданий! Там был один особенный экземпляр по кличке Снежок, – физиономия Долля начала расплываться в плотоядной ухмылке, – красавец совершеннейший. А доктор из заключенных – впрочем, что это я? – ветеринар из заключенных обучил его всяким кунштюкам. – Долль нахмурился (и поморщился, и болезненно улыбнулся). – Вернее, кунштюк был всего один. Но какой! Снежок садился на задние лапки, а передние выставлял, знаете, вот так и просил подаяние, – его научили просить подаяние!

– Полагаю, наш высокопоставленный гость был должным образом очарован? – осведомился Зюльц. (Почетный полковник СС Зюльц обладал, что вообще не редкость у медиков определенного склада, словно бы неподвластной времени физиономией.) – Его это развеселило?

– О, Рейхсфюрер пришел в совершенный восторг. Разулыбался от уха до уха – и захлопал в ладоши! И свита его, знаете ли, тоже захлопала. А все благодаря Снежку. Тот, судя по всему, испугался, но попрошайничать не перестал!

Разумеется, в присутствии дам мы, как истинные джентльмены, старались не упоминать о военных усилиях (и о здешней их составляющей – строительстве «Буна-Верке»). За все это время я ни разу не встретился с Ханной глазами, однако взгляды, которыми я обводил сидящих за столом, время от времени проскальзывали по ее освещенному свечами лицу (а ее взгляды – по моему)… Обсудив искусство правильного ведения сельского хозяйства, мы перешли к иным темам – целительным травам, скрещиванию овощных культур, менделизму, спорному учению советского агронома Трофима Лысенко.

– Жаль, что лишь немногие знают, – сказал профессор Зюльц, – о выдающихся достижениях Рейхсфюрера в области этнологии. Я говорю о его работе в Аненербе.

– Безусловно, – согласился Долль. – Он собрал там целые команды антропологов и археологов.

– Рунологов, геральдистов и кого угодно.

– Экспедиции в Месопотамию, Анды, Тибет.

– Компетентность, – сказал Зюльц. – Высокая мыслительная способность. Они-то и сделали нас хозяевами Европы. Прикладная логика – вся соль в ней. Никакой мистики тут нет. Знаете, я все гадаю, существовали когда-нибудь руководители государства, да, собственно, и все, кто состоит в управленческой цепочке, столь же интеллектуально развитые, как наши?

– Коэффициент интеллекта, – согласился Долль. – Умственные способности. Здесь тоже нет никакой мистики.

– Вчера утром я наводил порядок на моем столе, – продолжал Зюльц, – и наткнулся на два соединенных скрепкой меморандума. Вот послушайте. Из двадцати пяти командиров айнзацгрупп[32], которые работают в Польше и России, – а работа у них тяжелая, уверяю вас, – пятнадцать обладают докторской степенью. А теперь возьмите январскую конференцию государственных попечителей. Пятнадцать присутствующих, так? Восемь докторов.

– Что это была за конференция? – спросил Свитберт Зидиг.

– Она состоялась в Берлине, – ответил капитан Уль. – В Ванзее. Цель – утверждение…

– Утверждение окончательного плана эвакуации, – сказал Долль, задирая подбородок и складывая губы трубочкой, – освобожденных восточных территорий.

– «За Бугом», – сказал Дрого Уль и коротко всхрапнул.

– Восемь докторов, – повторил профессор Зюльц. – Ну хорошо, конференцию созвал и председательствовал на ней Гейдрих, мир праху его. Но помимо Гейдриха в ней участвовали должностные лица второго и даже третьего ранга. И тем не менее. Восемь докторов. Какая мощная команда. Вот так и вырабатываются оптимальные решения.

– Кто там присутствовал? – осведомился Долль, коротко взглянув на свои ногти. – Гейдрих. А кто еще? Ланг. Мюллер из Гестапо. Эйхман – знаменитый начальник вокзала. С его вечным пюпитром и свистком.

– О чем я и говорю, Пауль. Команда, обладающая интеллектуальной мощью. Первоклассные решения на всех уровнях власти.

– Дорогой мой Болдемар, в Ванзее никто ничего не «решал». Там всего лишь механически утвердили решение, принятое несколькими месяцами раньше. И принятое на самом высоком уровне.

Настало время подкинуть им мою тему, приковать к ней внимание. При сложившейся у нас политической системе каждый быстро понимает, что там, где начинается секретность, там начинается и власть. Ну а власть развращает, и это отнюдь не метафора. Однако, по счастью (для меня), власть притягивает – и это тоже не метафора. Моя приближенность к власти давала мне массу сексуальных преимуществ. В военное время женщины с особой силой чувствуют ее гравитационное притяжение; они нуждаются во всех своих друзьях и поклонниках, во всех защитниках. И я сказал, немного насмешливо:

– Майор, могу я рассказать о паре моментов, не получивших широкой огласки?

Долль слегка подпрыгнул в кресле и сказал:

– О да, прошу вас.

– Спасибо. Эта конференция была своего рода экспериментом, пробным шаром. И председательствующий предвидел серьезные затруднения. Однако все свелось к успеху, настолько большому и неожиданному, что Гейдрих, Рейхспротектор Рейнхард Гейдрих, потребовал сигару и бокал бренди. В середине дня. Гейдрих, который обычно пил в одиночестве. Получив бренди, он уселся у камина. А маленький билетный компостер Эйхман свернулся в клубочек у его ног.

– Вы там были?

Я вяло пожал плечами. А также наклонился вперед и в виде опыта засунул ладонь между колен Алисы Зайссер; и колени ее сжались, а рука легла на мою, что позволило мне сделать еще одно открытие: в добавление к прочим ее горестям Алиса была до смерти перепугана. Все ее тело дрожало.

Долль сказал:

– Вы были там? Или это слишком низкий для вас уровень? – Он дожевал что-то, проглотил. – Вы, несомненно, услышали все от вашего дяди Мартина.

Взгляд его черных глаз пробежался по сидящим за столом.

– От Бормана, – звучно сообщил он. – Рейхсляйтера… Я знавал вашего дядю Мартина, Томсен. В пору борьбы, когда мы были пылкими фанатиками.

Для меня это оказалось новостью, тем не менее я сказал:

– Да, мой господин. Он часто вспоминает вас и дружбу, которая доставляла вам обоим такую радость.

– Передайте ему мои наилучшие пожелания. И, э-э, прошу вас, продолжайте.

– На чем я остановился? Ах да. Гейдриху хотелось закинуть удочку. Посмотреть…

– Это вы об озере Ванзее? Так оно же замерзло к чертовой матери.

– Свитберт, прошу вас, – сказал Долль. – Герр Томсен.

– Закинуть удочку, посмотреть, не воспротивится ли государственный аппарат тому, что может показаться затеей несколько амбициозной, – распространению нашей окончательной расовой стратегии на всю Европу.

– И?

– Как я уже сказал, все прошло неожиданно гладко. Не воспротивился никто. Ни один человек.

Зюльц спросил:

– Что же в этом неожиданного?

– А вы вспомните о масштабах, профессор. Испания, Англия, Португалия, Ирландия. И о цифрах. Десять миллионов. Возможно, двенадцать.

Сидевшая, развалившись, слева от меня Норберта Уль уронила вилку на тарелку и пролепетала:

– Они же всего-навсего евреи.

Теперь стали слышны причмокивания и глотки двух штатских (Беркль методично выхлебывал из ложки соус, Зидиг прополаскивал рот «Нюи-Сен-Жорж»). Все остальные жевать перестали, и я почувствовал, что не только мое внимание приковано к Дрого Улю, который, приоткрыв рот, описал головой восьмерку. А описав, оскалил верхние зубы и сказал Зюльцу:

– Нет-нет, не будем заводиться, верно? Будем снисходительны. Эта женщина ничего не понимает. Всего-навсего евреи?

– «Всего-навсего евреи», – печально согласился с ним Долль (он с мудрым видом складывал салфетку). – Замечание несколько загадочное, не так ли, профессор, если учесть, что в Рейхе их пришлось полностью обезвреживать?

– Вы правы, весьма загадочное.

– Мы никогда не считали это легким делом, мадам. И понимаем, полагаю я, что стоит на кону.

Зюльц сказал:

– Да. Видите ли, госпожа Уль, они особенно опасны тем, что давным-давно поняли коренной биологический принцип. Расовая чистота равна расовому могуществу.

– Их вы на межрасовом скрещивании не поймаете, – добавил Долль. – О нет. Они уяснили его недопустимость задолго до нас.

– Что и делает их столь опасным врагом, – сказал Уль. – И жестоким. Мой Бог. Прошу прощения, дамы, вам этого лучше не слышать, однако…

– Они сдирают кожу с наших раненых.

– Бомбят наши госпиталя.

– Торпедируют наши спасательные шлюпки.

– Они…

Я посмотрел на Ханну. Сжав губы, она хмуро вглядывалась в свои лежащие на скатерти ладони – длинные пальцы ее медленно сцеплялись, сплетались и расплетались, как будто она промывала их под краном.

– И такое веками происходило по всей планете, – сказал Долль. – У нас имеются доказательства. Имеются их официальные документы!

– «Протоколы сионских мудрецов», – мрачно сообщил Уль.

Я сказал:

– Но право же, Комендант. Сколько я знаю, есть люди, у которых «Протоколы» вызывают сомнения.

– О да, есть, – ответил Долль. – Таких я отсылаю к «Моей Борьбе» с ее блестящим доводом. Слово в слово я это место не припомню, но суть такова. Э-э… Лондонская «Таймс» снова и снова называет этот документ фальшивкой. И одно лишь это доказывает его подлинность… Потрясающе, нет? Абсолютно неопровержимо.

– Да. Каждому следует зарубить это себе на носу! – согласился Зюльц.

– Они кровопийцы, – сказала супруга Зюльца, Трудель. – Совсем как клопы.

Ханна спросила:

– Можно я скажу?

Долль уставился на нее глазами разбойника с большой дороги.

– Об основном их свойстве, – сказала она. – Отрицать его невозможно. Я говорю о таланте по части жульничества. И жадности. Их даже малый ребенок видит. – Ханна мерно вдыхала и выдыхала. – Они обещают вам златые горы, улыбаются, водят вас за нос. А потом отнимают все, что у вас есть.

Не причудилось ли мне? Вроде бы обычные для образцовой супруги офицера СС слова, но в свете свечей они почему-то показались двусмысленными.

– Все это неоспоримо, Ханна, – сказал явно озадаченный Зюльц. Затем лицо его прояснилось. – Впрочем, теперь нам удалось попотчевать еврея его же зельем.

– Теперь перевес на нашей стороне, – согласился Уль.

– Теперь мы платим еврею его же монетой, – сказал Долль. – И ему уже не до смеха – у него слез не хватает. Нет, госпожа Уль. Мы никогда не считали это легким делом, мадам. И понимаем, полагаю я, что стоит на кону.

Когда по столу расставили салаты, сыр, фрукты, пирожные, кофе, портвейн и шнапс, Ханна отправилась наверх с третьим визитом.

– Они уже валятся, точно кегли, – говорил тем временем Долль. – Фронтовики едва ли не стыдятся принимать денежное довольствие, так легко они продвигаются. – Он поднял похожий на большую луковицу кулак и начал разгибать пальцы: – Севастополь. Воронеж. Харьков. Ростов.

– Да, – сказал Уль, – а то ли еще будет, когда мы прорвемся за Волгу. Сталинград мы разбомбили дотла. И взять его будет проще простого.

– Вы, друзья мои, – Долль обратился ко мне, Зидигу и Берклю, – можете спокойно собрать вещички и разъехаться по домам. Ладно, ваша резина нам все еще нужна. Но не ваше топливо. К чему оно, если мы получаем нефтяные промыслы Кавказа? Ну что? Отшлепала ты их наконец?

Вопрос был обращен к Ханне, которая, пригнувшись, чтобы не зацепить макушкой притолоку, выступила из сумрака за дверью в шаткий свет свечей. Усевшись, она сказала:

– Девочки спят.

– Хвала Господу и всем ангелам его! Они уже допекли меня этой чертовой чушью. – Долль снова повернулся к нам и сказал: – К концу года жидо-большевизм будет разгромлен. И придет черед американцев.

– Их вооруженные силы безнадежны, – сообщил Уль. – Шестнадцать дивизий. Примерно как у Болгарии. А сколько бомбардировщиков B-17? Девятнадцать. Анекдот, да и только.

– Во время маневров, – сказал Зюльц, – они гоняют грузовики с надписью «танк» на бортах.

– Америка никакой погоды не делает, – заявил Уль. – Это пустое место. От нее ничто не зависит.

Фритурик Беркль, по большей части молчавший, негромко произнес:

– Все это сильно отличается от опыта, приобретенного нами во время Великой войны. Прежде всего, наша экономика работает в полную силу…

Я сказал:

– О, кстати. Вам это известно, майор? В тот же январский день в Берлине состоялась еще одна конференция. Под председательством Фрица Тодта. Тема: вооружение. Реорганизация экономики. Подготовка к дальним перевозкам.

– Пораженческие настроения! – усмехнулся Долль. – Попытка подорвать нашу оборонную мощь.

– Ничего подобного, мой господин, – усмехнулся в ответ я. – Армия Германии. Армия Германии подобна природной стихии – она необорима. Однако ее необходимо оснащать и снабжать. И тут главная помеха – недостаток рабочей силы.

– Поскольку заводы пустеют, – сказал Беркль, – а на рабочих надевают солдатскую форму. – Он сложил на груди короткие толстые руки и перекрестил ноги. – Во всех кампаниях сорокового мы потеряли сто тысяч солдат. Сейчас теряем в Остланде по тридцать тысяч в месяц.

Я сказал:

– По шестьдесят. Тридцать – это официальная цифра. На деле шестьдесят. Следует быть реалистом. Основа национал-социализма – прикладная логика. Как вы сказали, никакой мистики в нем нет. И потому, мой Комендант, нельзя ли мне внести спорное предложение?

– Хорошо. Мы слушаем.

– У нас имеется неиспользованный источник рабочей силы – двадцать миллионов человек. Здесь, в Рейхе.

– Где же?

– По обе стороны от вас, мой господин. Женщины. Работницы.

– Невозможно, – самодовольно заявил Долль. – Женщины и война? Это бросает вызов самым дорогим нашему сердцу убеждениям.

Зюльц, Уль и Зидиг что-то забормотали, соглашаясь.

Я ответил:

– Знаю. Но все остальные используют их. Англосаксы. Русские.

– Тем больше у нас причин не делать этого, – заявил Долль. – Не собираетесь же вы обратить мою жену в какую-нибудь роющую траншеи потную Ольгу.

– Они способны на большее, чем рытье траншей, майор. Батареи, зенитные батареи, которые удерживали танки Хубе к северу от Сталинграда и стояли там насмерть, были женскими. Студентки, девушки… – Я потискал напоследок бедро Алисы, поднял перед собой руки и, усмехнувшись, сказал: – Я чересчур опрометчив. И слишком болтлив. Прошу вас всех простить меня. Мой дорогой дядя Мартин – большой любитель поговорить по телефону, и под конец дня у меня эти разговоры уже из ушей лезут. Или изо рта. Но все же, как вы относитесь к этому, дамы?

– К чему? – спросил Долль.

– К военной службе.

Долль встал:

– Не отвечайте. Пора разлучить его с вами. Нельзя позволить, чтобы этот «интеллектуал» совращал наших женщин! Ну-с. В моем доме мужчины после обеда уединяются. Не в гостиной, но в моем любимом кабинете. Там нас ожидают сигары, коньяк и серьезный разговор о войне. Господа – если вы не возражаете.

* * *

Снаружи в ночи ощущалось то, о чем я был наслышан, но чего покамест не испытал, – силезское умение устраивать зимы. А ведь было всего только третье сентября. Я стоял, застегивая шинель, на крыльце, под фонарем, словно заимствованным из каретного сарая.

В тесном кабинете Долля все, кроме меня и Беркля, громогласно рассуждали о чудесах, сотворенных японцами на Тихом океане (о победах в Малайе, Бирме, Британском Борнео, Гонконге, Сингапуре, Маниле, на полуострове Батаан, Соломоновых островах, Суматре, в Корее и Западном Китае), и нахваливали военное искусство генералов Сёдзиро Иида, Масахару Хомма, Хитоси Имамура, Сэйсиро Итагаки. Был и антракт потише, во время которого я спокойно согласился с тем, что склеротическим империям и нерешительным демократиям невозможно тягаться с набирающими силу расовыми аристократиями Оси. Затем все опять зашумели, обсуждая предстоящие вторжения в Турцию, Персию, Индию, Австралию и (ни больше ни меньше) Бразилию…

В какой-то момент я ощутил на себе взгляд Долля. Все неожиданно смолкли, и Долль сказал:

– А он немного смахивает на Гейдриха, нет? Сходство присутствует.

– Вы не первый, кто отмечает его, мой господин.

Помимо Геринга, который мог быть и бюргером из «Будденброков»[33], и Риббентропа, бывшего торговца шампанским, изображающего аристократа (в Лондоне, когда он состоял там в послах, но появлялся не часто, его прозвали Летучим Арийцем), Рейнхард Гейдрих был единственным видным нацистом, способным сойти за чистого тевтона, все прочие несли в себе обычную балтийско-альпийско-дунайскую закваску.

– Гейдрих не вылезал из судов, в которых отстаивал древность своего рода, – сказал я. – Однако все эти слухи о нем, гауптштурмфюрер, совершенно безосновательны.

Долль улыбнулся:

– Будем надеяться, наш Томсен избежит ранней смерти, которая постигла Протектора[34]. – А затем, возвысив голос, продолжил: – Уинстон Черчилль вот-вот уйдет в отставку. У него нет выбора. Его сменит Иден, который хотя бы меньше лебезит перед евреями. Вам известно, что когда солдаты Вермахта вернутся с Волги и из того, что останется от Москвы и Ленинграда, то на границе страны их разоружат войска СС? И после этого мы станем…

Зазвонил телефон. Ему и следовало зазвонить в одиннадцать: я заранее договорился об этом с Берлином, с одной из секретарш Секретаря[35] (девушкой услужливой, бывшей когда-то давно моей любовницей). Пока я говорил и слушал, все молчали.

– Спасибо, госпожа Дельмот. Передайте Рейхсляйтеру, что я все понял. – Я положил трубку. – Прошу прощения, господа. Вам придется извинить меня. В мою квартиру в Старом Городе вот-вот нагрянет курьер. Я должен принять его.

– Нет покоя нечестивым[36], – сказал Долль.

– Никакого, – согласился я и откланялся.

В гостиной лежала на софе, точно упавшее пугало, Норберта Уль, рядом с ней расположилась Амаласанда Беркль. Алиса Зайссер сидела, глядя перед собой, на низкой деревянной скамье в компании Трудель Зюльц и Ромгильды Зидиг. Ханна Долль только что поднялась наверх и уже не вернется. Я сообщил, ни к кому в частности не обращаясь, что вынужден уйти, и ушел, задержавшись на минуту-другую в коридоре, у изножья лестницы. Далекий рокот наполняемой ванны; шаги чуть-чуть прилипавших к полу босых ступней; покрякиванье скандализированных половиц.

Выйдя в сад перед домом, я обернулся и посмотрел вверх. Я надеялся увидеть в окне второго этажа голую или полуголую Ханну, глядящую на меня, приоткрыв рот (или с силой затягиваясь «Давыдофф»), однако надежда моя оказалась обманутой. Только задернутые шторы из какого-то меха или шкуры и прямоугольник света на них. И я пошел восвояси.

Мимо меня проплывали разделенные стометровыми интервалами дуговые лампы. Огромные черные мухи покрывали, как мех, их сетчатые колпаки. Да, и летучая мышь проносилась поперек кремовой линзы луны. Из Офицерского клуба – полагаю, оттуда – долетали благодаря хитрой акустике Кат-Зет звуки популярной песенки «Прощаясь, тихо скажи “пока”». А кроме того, я услышал шаги за своей спиной – и оглянулся.

Почти ежечасно ты чувствуешь здесь, что живешь посреди огромного, но переполненного сумасшедшего дома. Ребенок неразличимого пола, одетый в ночную рубашку до земли, быстро приближался ко мне – да, быстро, слишком быстро, все они передвигаются слишком быстро.

Маленькая фигурка вступила в поток света. Гумилия.

– Вот, – сказала она и протянула мне голубой конверт. – От мадам.

А потом развернулась и торопливо ушла.

Я столько страдала… Мне больше не по силам… Ныне я должна… Порою женщина… Мои груди начинают болеть, когда я… Ждите меня в… Я приду в вашу…

Перебирая эти мечтания, я вышагивал еще двадцать минут – вдоль внешней ограды «Зоны интересов», затем по пустынным улочкам Старого Города – и наконец достиг площади с серой статуей и чугунной скамейкой под гнутым фонарным столбом. Там я присел и прочитал.

* * *

– Ну и угадай, что она сделала, – сказал капитан Эльц. – Эстер.

Борис вошел в мою квартиру, открыв дверь собственным ключом, и теперь расхаживал по гостиной с сигаретой в одной руке, но без полного стакана спиртного в другой. Он был трезв, встревожен, сосредоточен.

– Помнишь открытку? С ума она, что ли, сошла?

– Погоди. Что случилось?

– Вся та чушь о хорошей еде, чистоте и ваннах. Она не написала о них ни слова. – И с негодованием (вызванным размерами и решительностью поступка Эстер) Борис продолжил: – Она написала, что мы – свора лживых убийц! Да еще и уточнила. Орава вороватых крыс, ведьм и козлов. Вампиров и кладбищенских мародеров.

– И все это пошло в Службу почтовой цензуры?

– Конечно, пошло. В конверте с двумя именами на нем – моим и ее. Что она себе думала? Что я просто опущу его в почтовый ящик?

– А теперь она снова лопатит дерьмо растворной доской?

– Нет, Голо. Это преступление, да еще и политическое. Саботаж. – Борис наклонился вперед: – Попав к Кат-Зет, Эстер дала себе обещание. Она поведала мне о нем. Сказала себе: «Мне здесь не нравится, я не собираюсь здесь умирать…» Потому она так себя и ведет.

– Так где же она сейчас?

– Ее бросили в одиннадцатый бункер. Первым делом я подумал: надо доставить ей туда немного воды и еды. Этой ночью. Но теперь полагаю, что это пойдет ей на пользу. Пусть посидит пару дней. Получит хороший урок.

– Выпей, Борис.

– Выпью.

– Шнапса? Что там делают с заключенными, в одиннадцатом бункере?

– Спасибо. Ничего. В том-то весь и фокус. Мебиус говорит так: мы просто предоставляем природе делать свое дело. А кто решился бы путаться под ногами у природы, мм? В среднем они протягивают там две недели, если молоды. – Он вгляделся в мое лицо: – У тебя подавленный вид, Голо. Ханна отказала тебе?

– Нет-нет. Продолжай. Эстер. Как нам вытащить ее оттуда?

И я сделал над собой необходимое усилие, попытался проникнуться должным интересом к вопросу жизни и смерти.

2. Долль: Проект

Если говорить совсем уж честно, мои подбитые глаза меня раздражают.

Можно и не упоминать о том, что против настоящих ранений я ничего не имею. Тут, смею сказать, мой послужной список говорит сам за себя, свидетельствует о моей телесной выносливости. На иракском фронте последней войны (где я, 17-летний, самый молодой старшина во всей Имперской армии, отдавал лающие приказы людям, которые были вдвое старше меня) я сражался целый день, ночь и, да, еще 1 день с развороченной левой коленной чашечкой и изуродованными шрапнелью головой и лицом, и к вечеру 2-го дня мне еще хватило сил, чтобы вонзать штык в кишки английских и индийских солдат, замешкавшихся в доте, который мы все-таки взяли.

Именно там, в госпитале Вильгельмы (немецкого поселения при дороге, которая соединяет Иерусалим с Яффой), оправляясь от 3 пулевых ранений, полученных мной во 2-й битве за Иордан, я изведал «волшебное обаяние» эротических шалостей, кои разделяла со мной пациентка того же госпиталя, худощавая и гибкая Вальтраут Ее лечили от разного рода психологических недугов, главным образом от депрессии; и мне приятно думать, что наши с ней залихватские спряжения помогли затянуться разрывам в ее сознании, как помогли они зарубцеваться пробоинам в моей пояснице. Ныне воспоминания о той поре сводятся у меня главным образом к набору звуков. И какой же контраст они составляют – кряканье и рвотные хрипы рукопашной, с 1 стороны, и воркование, нежные шепоты юной любви (нередко сопровождавшиеся настоящим пением птиц в роще или в саду) – с другой. Я романтичен. Мне подавай романтику – и все тут.

Ну-с, подбитые глаза нехороши уже тем, что они серьезнейшим образом разжижают присущую мне ауру непререкаемой властности. И не только в командном центре, или на перроне, или в бараках. В день, когда случилось это несчастье, я устроил здесь, на моей красивой вилле, блестящий прием для сотрудников «Буны», и в течение немалого времени мне едва-едва удавалось сохранять самообладание – я чувствовал себя каким-то пиратом или клоуном из пантомимы, или коалой, или енотом. Еще до приема меня совершенно загипнотизировало мое отражение в супнице: диагональный розовый мазок и 2 подрагивавшие зрелые сливы под бровями. Я уверен, что Зюльц и Уль обменивались дурацкими ухмылками и даже Ромгильда Зидиг едва подавила смешок. Впрочем, с началом общего разговора я ожил, возглавил его с обычной моей уверенностью (и без обиняков поставил на место господина Ангелюса Томсена).

Так вот – если дело шло подобным образом в моем собственном доме, среди коллег, знакомых и их супружниц, то как прикажете мне вести себя в обществе людей и вправду значительных? Что, если сюда прибудет группенфюрер Блобель? Или заявится с внезапной инспекцией оберфюрер Бенцлер из Главного управления имперской безопасности? А что, если, Боже оборони, Рейхсфюрер СС нанесет нам еще один визит? Да я не уверен, что смогу высоко держать голову даже в обществе нашего маленького билетного контролера оберштурмбаннфюрера Эйхмана…

А виноват во всем проклятый старый дурень, мой садовник. Вообразите, если желаете, воскресное утро и безупречную погоду. Я сижу за столом красивой комнаты, в которой у нас принято завтракать, настроение у меня великолепное – после деятельного, пусть и не совсем успешного «сеанса» с моей лучшей половиной. Уплетаю завтрак, любовно приготовленный Гумилией (удалившейся к этому времени в некий обветшалый храм Старого Города). Разделавшись с моими 5 сосисками (и осушив столько же чашек превосходного кофе), я встал и направился к французскому окну, намереваясь задумчиво прогуляться по саду и покурить.

Богдан с лопатой на плече стоял посреди дорожки спиной ко мне, тупо таращась на черепашку, которая поедала черешок латука. И едва я сошел с травы на гравий, старик с какой-то судорожной внезапностью повернулся, толстый клинок лопаты описал быстрый полукруг и врезал мне по переносице.

Ханна, когда она наконец спустилась сверху, омыла ушибленное место холодной водой и своими теплыми пальчиками приложила в моему челу кусок сырого мяса…

Но и сейчас, спустя целую неделю, мои подглазья отливают цветом больной лягушки – желто-зеленой жутью.

– Невозможно, – заявил (весьма типично для него) Прюфер.

Я, вздохнув, сказал:

– Приказ исходит от группенфюрера Блобеля, то есть от Рейхсфюрера СС. Вы понимаете, гауптштурмфюрер?

– Но это невозможно, штурмбаннфюрер. Мы не сможем это сделать.

Прюфер, как сие ни смешно, состоит при мне лагерфюрером, таким образом он – мой номер 2. Вольфрам Прюфер, молодой (едва за 30), неинтересно красивый (с круглым бесстрастным лицом), напрочь лишенный инициативности и, вообще говоря, бездельник каких мало. Кое-кто уверяет, что «Зона интересов» есть свалка 2-сортных недоумков. И я бы, пожалуй, согласился с ними (если бы это не говорило дурно и обо мне самом). Я сказал:

– Прошу простить, но я не понимаю значения слова «невозможно», Прюфер. Его нет в лексиконе СС. Нам надлежит стоять выше объективных условий.

– Но какой в этом смысл, мой Комендант?

– Смысл? Это политика, Прюфер. Мы заметаем следы. Нам еще и прах придется размалывать. В костедробилках, нет?

– Извините, мой господин, но я спрошу снова. Какой смысл? Если бы мы терпели поражение, тогда понятно, но мы же его не терпим. Когда мы победим в войне, а мы победим, все остальное станет совершенно не важным.

Должен признать, это соображение и мне приходило в голову.

– И когда мы победим, это все равно останется важным, отчасти, – возразил я. – Мы должны быть предусмотрительными, Прюфер. Какие-нибудь опасные типы могут начать задавать вопросы, вынюхивать да выведывать.

– Я все равно не понимаю, Комендант. Ведь когда мы победим, нам придется проделывать то же самое, но в куда больших масштабах, разве нет? С цыганами, славянами и так далее.

– Я тоже так думаю.

– Так чего же мы сейчас нюни распускаем? – Прюфер почесал в затылке. – Сколько там объектов, Комендант? Вам хотя бы примерно известно?

– Нет. Но их много. – Я встал, прошелся по кабинету. – Вы знаете, за очистку всей территории отвечает Блобель. Ах как он пилит меня по поводу зондеров. И как спешит разделаться с ними. Я спросил: «Почему непременно нужно избавляться от всех зондеров после каждой Акции? Они же никуда не денутся?» Но разве он меня слушает? – Я вернулся в кресло. – Ладно, гауптштурмфюрер. Попробуйте-ка вот это.

– А что это?

– А на что оно похоже? Вода. Вы здесь воду пьете?

– Боюсь, что нет, штурмбаннфюрер. Только ту, что в бутылках.

– Я тоже. Попробуйте. Мне попробовать пришлось. Давайте… Это приказ, гауптштурмфюрер. Отхлебните. Глотать не обязательно.

Прюфер отхлебнул немного воды, и она тут же потекла из его рта наружу. Я сказал:

– Походит на падаль, нет? Вдохните поглубже. – Я протянул ему мою фляжку: – Примите немного. Вчера, Прюфер, меня сердечно пригласили в администрацию Старого Города. На встречу с депутацией здешних шишек. Они сказали, что сколько эту воду ни кипяти, пить ее все равно невозможно. Наши объекты забродили, гауптштурмфюрер. И заразили грунтовые воды. Выбора у нас нет. Только вот запах будет немыслимый.

– Будет, мой Комендант? Вам не кажется, что он уже немыслим?

– Перестаньте вы жаловаться, Прюфер. Жалобы нас никуда не приведут. А вы только и знаете, что жаловаться. Остановиться не можете. Жалобы, жалобы, жалобы и жалобы.

Тут я сообразил, что повторяю слова Блобеля, сказанные им, когда я поначалу тоже пытался отвертеться от этого задания. А Блобель в его нападках, несомненно, повторял схожий нагоняй, полученный от Гиммлера. И Прюфер, вне всяких сомнений, произнесет нечто подобное, когда услышит возражения Эркеля и Струпа. Ну и так далее. Что мы имеем в наших охранных отрядах, так это иерархию жалоб. Эхокамеру жалоб… Разговаривали мы с Прюфером в ГАЗ, в моем кабинете. В мрачноватой (и несколько загроможденной) комнате с низким потолком. Зато письменный стол у меня был устрашающих размеров.

– Итак, дело это неотложное, – продолжал я. – Действительно неотложное, Прюфер. Надеюсь, вам понятно.

Стукнула в дверь и вошла моя секретарша, малышка Минна. И с неподдельным удивлением сообщила:

– Вас ожидает снаружи персона, назвавшаяся Шмулем, Комендант. Пришла, чтобы увидеться с вами, так она, во всяком случае, говорит.

– Велите ему стоять на месте, Минна, и ждать.

– Да, Комендант.

– Есть у нас кофе? Настоящий?

– Нет, Комендант.

– Шмуль? – Прюфер сглотнул, вскочил на ноги и снова сглотнул. – Шмуль? Зондеркоманденфюрер? Что он здесь делает, штурмбаннфюрер?

– Разговор окончен, гауптштурмфюрер, – ответил я. – Осмотрите захоронение, запаситесь бросовым бензином и метанолом, если таковой найдется, и поговорите с инженером Йенсеном о физике погребальных костров.

– Слушаюсь, мой Комендант.

Пока я сидел, размышляя, снова явилась Минна с охапкой телетайпов и телеграмм, меморандумов и коммюнике. Она – представительная и компетентная молодая женщина, пусть и несколько плоскогрудая (хотя жопа у нее в полном порядке, а задрав ее узкую юбку, вы… Не совсем понимаю, почему я это пишу. Решительно не мой стиль). В любом случае, я думал о жене. Ханна (пытался представить я) – здесь, во время нынешней Акции? Нет. Да и девочки, коли на то пошло, тоже. Пожалуй, им стоит ненадолго уехать в Розенхайм. Сибил и Полетт смогут поякшаться с теми 2 приемлемо безвредными клоунами, их дедушкой и бабушкой с маминой стороны, живущими в Лесном аббатстве – почерневшие балки, куры, «раскладные» рисунки Карла, анархическая стряпня Гудрун. Да, и природа Розенхайма. Сельский воздух всем им пойдет на пользу. А кроме того, Ханна при ее нынешнем «расположении духа»…

Ах, если б моя супруга была так же сговорчива, как томная Вальтраут! Где ты сейчас – Вальтраут?

– И это человеческое существо, – сказал я, выйдя во двор. – Отвратительно выглядишь, зондеркоманденфюрер.

Мои глаза? В сравнении с глазами зондеркоманденфюрера Шмуля мои – очи Златовласки. У него, почитай, и глаз-то нет, они умерли, упокоились, потухли. Таковы глаза зондера.

– Видел бы ты свои зенки, милейший.

Шмуль пожал плечами и скосился на краюху хлеба, которую уронил на землю при моем появлении.

– После меня, – сказал я и поймал себя на том, что начинаю заговариваться. – Знаешь, в ближайшие дни твоя группа увеличится в 10 раз. Ты станешь самой важной персоной во всем КЦЛ. После меня, естественно. Пошли.

Пока мы ехали в грузовике на северо-восток, я без всякой приязни размышлял об оберштурмфюрере Томсене. Несмотря на его бесполые манеры, он, как уверяют многие, большой ходок по женской части. И хорошо в таковом качестве известен, по-видимому. При этом ни с чьими интересами он считаться не склонен, да и в средствах не стесняется. По-видимому, именно он обрюхатил 1 из дочерей фон Фрика (дело было уже после скандала с катамитом); кроме того, я слышал из 2 отдельных источников, что он поимел даже Оду Мюллер! Еще 1 его победа – Кристина Ланг. Поговаривают, что Томсен сводничал для своего дяди Мартина – помогал Рейхсляйтеру вступить в связь с актрисой М. Ходят слухи и о том, что не все было чисто между ним и его тетушкой Гердой. (Или тем, что от нее осталось после рождения детей, – сколько их там, 8, 9?) Здесь, в КЦЛ, Томсен, как всем известно, оказался в своей стихии и перепробовал едва ли не целый взвод девиц из вспомогательного состава. Его друг, этот козел отпущения Борис Эльц, по всему судя, ничем не лучше. Да, но Эльц – потрясающий воин, а подобные люди (это стало более-менее официальной политикой) вправе пользоваться в любви такой же свободой, какую дает им война. Но чем может оправдать свое поведение Томсен?

В Палестине худенькая Вальтраут дала мне пример, которому я следовал всю жизнь: совокупление, совершаемое без подлинного чувства, есть дело – будем смотреть правде в лицо – во всех смыслах противное. Согласен, в этом отношении я солдат не типичный; я никогда не позволяю себе неуважительных разговоров о женщине, а вульгарный язык мне претит. Поэтому я всегда обходил стороной мир борделей с его невообразимой грязью и слизью, да и «утонченное» распутство – туфля-лодочка, втиснутая под столом между кожаными сапогами, задранная на кухне юбка, девка, идущая по городской улице вразвалочку, вихляя крупом, подмалеванные глаза, бритые подмышки, прозрачные трусики, черные чулки, пристегнутые к черному поясу, который обрамляет белую, выбритую верхушку бедер… такие штуки, спасибо большое, представляют для вашего покорного слуги Пауля Долля интерес весьма малый.

Нисколько не удивлюсь, если Томсен попытается подъехать к Алисе Зайссер. Картина вполне разительная: светловолосая каланча услаждается фигуристой булочкой с корицей. На моем обеде она выглядела весьма аппетитно. Что ж, ему лучше поторопиться, поскольку через 1–2 недели она вернется в Гамбург. Сейчас она доступна, приходит в себя после утраты штурмшарфюрера – утраты Орбарта, отдавшего жизнь, чтобы предотвратить побег из женского лагеря. Этот факт придает благородство всему облику его вдовы. Да и черный цвет ей к лицу. Когда мы пировали на моей вилле, траурное платье Алисы (с его тугим лифом) словно серебрилось в отблесках германской жертвенности. Ну вот видите. Романтика: я не могу без романтики.

Интересно, как долго Ханна намерена предаваться своему капризу?

Попомните мои слова: бросового бензина окажется недостаточно, и мне придется снова тащиться в Катовице.

– Остановите здесь, унтершарфюрер. Здесь.

– Да, мой Комендант.

Ну-с, в Секторе 4III(b)i я не был с июля, когда сопровождал Рейхсфюрера СС во время проводившегося им двухдневного «беглого осмотра». Я вылез из кабины грузовика (а Шмуль выпрыгнул из кузова) и с тяжелым чувством обнаружил, что, вообще-то говоря, могу слышать Весенний луг. Луг начинался примерно метрах в 10 от насыпи, на которой стояли, прижав к лицам ладони, Прюфер, Струп и Эркель, – тем не менее его было слышно и отсюда. Запах, само собой, но теперь еще и звук. Хлопки, шипение, бульканье. Я присоединился к коллегам и окинул огромное поле взглядом.

Без тени ложной чувствительности окинул взглядом огромное поле. Стоит повторить, что я нормальный мужчина с нормальными чувствами. Однако, когда на меня нападает искушение поддаться человеческой слабости, я просто думаю о Германии и о вере, внушаемой мне ее Избавителем, чью дальновидность, идеалы и надежды я неукоснительно разделяю. Доброта к еврею есть жестокость к германцу. «Правое» и «неправое», «доброе» и «дурное» – эти концепции свое отжили, их более не существует. При новом порядке одни действия приводят к положительным результатам, другие – к отрицательным. Вот и все.

– Комендант, – произнес Прюфер с 1-й из его напыщенных гримас, – в Куленгофе Блобель попробовал все это взорвать.

Я повернулся, посмотрел на него и сказал сквозь носовой платок (мы все прижимали к носам носовые платки):

– Взорвать и чего тем добиться?

– Ну, избавиться от них таким способом. Не получилось, Комендант.

– Что же, я мог бы сказать ему это еще до того, как он попробовал. С каких это пор взрыв уничтожает что-либо дотла?

– Я тоже так подумал. Все это добро просто разлетелось повсюду. Куски свисали с деревьев.

– И что вы сделали? – спросил Эркель.

– Собрали те, до каких смогли дотянуться. С нижних ветвей.

– А те, что были на верхних? – спросил Струп.

– Их мы просто оставили висеть, – ответил Прюфер.

Я снова оглядел огромное пространство, волнообразно колебавшееся, точно лагуна во время прилива, поверхность его обильно покрывали маленькие гейзеры, они рыгали и плевались; время от времени в воздух взлетали, вертясь, ошметки торфа. Я закричал, призывая Шмуля.

Этим вечером в мой кабинет неожиданно заявилась Полетт. Я с сигарой и стаканчиком бренди отдыхал в покойном кресле.

– Где Богдан?

– И ты туда же. Какое на тебе некрасивое платье.

Она сглотнула и спросила:

– И где Торкуль?

Торкуль была черепашкой (это не описка – «была»). Девочки любили ее: в отличие от ласки, ящерицы или кролика, черепашка сбежать не могла.

…Несколько позже я на цыпочках подкрался сзади к Сибил, которая делала за кухонным столом уроки, – и перепугал ее до смерти! А после обнял, смеясь, и поцеловал, и мне показалось, что она меня оттолкнула.

– Ты отталкиваешь меня, Сибил.

– Нет, – сказала она. – Просто мне скоро 13, папа. А для меня это серьезная веха. И потом, ты не…

– Что «не»? Ну. Продолжай.

– Ты нехорошо пахнешь, – сказала она и поморщилась.

Тут уж кровь моя начала закипать по-настоящему.

– Тебе ведь известно значение слова «патриотизм», Сибил?

Она отвернула лицо в сторону и сказала:

– Мне нравится обнимать и целовать тебя, папа, но у меня сейчас другое на уме.

Я помолчал, а затем сказал:

– В таком случае ты очень жестокая девочка.

А что же о Шмуле, о зондерах? Ах, мне так трудно писать о них. Знаете, я никогда не переставал дивиться бездне нравственного убожества, в которую всегда готовы упасть некоторые человеческие существа…

Зондеры, они исполняют свою страшную работу с наитупейшим равнодушием. С помощью толстых кожаных ремней они волокут объекты из душевой в мертвецкую, а там, вооружась плоскогубцами и долотами, извлекают из зубов золотые пломбы или, щелкая ножницами, состригают с женщин волосы; или выдирают из ушей серьги, срывают с пальцев обручальные кольца, а затем нагружают тележки (6–7 на 1 партию) и поднимают их к зияющим горнилам печей. И наконец, дробят кости, и грузовик увозит получившийся порошок и ссыпает его в Вислу. Все это, как уже было сказано, они проделывают с тупой бесчувственностью. Кажется, для них совершенно не важно, что люди, которых они обрабатывают, – это их товарищи по расе, их кровная родня.

И все же случается ли этим стервятникам крематория выказывать хотя бы малейшее оживление? О да. Это происходит, когда они встречают на перроне эвакуантов и отводят их в раздевалку. Иными словами, они оживают, лишь получив возможность предать и обмануть своих соплеменников. «Назовите вашу профессию, – просят они. – О, инженер? Великолепно. Нам всегда нужны инженеры». Или что-нибудь вроде: «Эрнст Кан – из Утрехта? Да, он и его… О да, Кан, его жена и дети пробыли здесь месяц или 2, а потом решили отправиться на сельскохозяйственную станцию. На 1-ю, в Станиславе». Если же возникают затруднения, зондеры с готовностью прибегают к насилию – заламывают смутьяну руки и тащат его лицом вниз к ближайшему сержанту, и тот надлежащим образом разрешает ситуацию.

Видите ли, Шмуль и прочие заинтересованы в том, чтобы все шло гладко и быстро, потому как им не терпится порыться в карманах сброшенной одежды, выудить оттуда выпивку или курево. Или что-нибудь съедобное. Они же все время жуют – все время жуют, эти зондеры – какие-то объедки, украденные в раздевалке (даром что пайки им положены относительно щедрые). Они могут сидеть на груде объектов и хлебать из миски суп; могут бродить по зловонному лугу по колено в его жиже и жевать куски ветчины…

Меня поражает их стремление уцелеть, протянуть подобным манером еще немного, а они полны этой решимости. Лишь некоторые (далеко не многие) отвечают нам категорическими отказами, несмотря на очевидные последствия: ведь и они тоже стали теперь Geheimnisträger’ми, носителями государственной тайны. И никто же из них не может надеяться продлить свое трусливое существование более чем на 2 или 3 месяца. На сей счет мы ведем себя открыто и откровенно: как-никак 1-я работа, какую получают зондеры, – это устранение тел их предшественников, да так оно продолжаться и будет. Шмуль обладает сомнительного достоинства отличием: он – похоронщик, дольше всех проработавший в КЦЛ, собственно, я не удивлюсь, если окажется, что и во всей концентрационной системе. В сущности, он человек «выдающийся» (даже охрана проявляет к нему малое, но уважение). Шмуль продолжает трудиться. Однако и он отлично знает, чем заканчивают все они – носители государственной тайны.

Для меня честь не является вопросом жизни или смерти: она гораздо важнее такого вопроса. Зондеры, совершенно очевидно, держатся иных взглядов. Чести они лишены и, подобно любому животному и даже минералу, стремятся лишь продлить свое существование. Существование есть привычка, с которой они не могут расстаться. Ах, если бы они были настоящими мужчинами, – да я бы на их месте… Но погоди. Ты никогда не был и не будешь ни на чьем месте. И то, что говорят здесь, в КЦЛ, правда: никто себя не знает. Кто ты? Не знаешь. Ну так приходи в «Зону интересов», и она тебя просветит.

Я подождал, когда девочек уложат, и вышел в сад. У пикникового стола стояла, скрестив руки, Ханна с белой шалью на плечах. Пила из бокала красное вино и курила «Давыдофф». За нею – оранжевый закат и несущиеся, клубясь, облака. Я небрежным тоном сказал:

– Ханна, я думаю, что вам следует на неделю или 2 уехать к твоей матери.

– Где Богдан?

– Боже милостивый. В 10-й раз: его перевели. – И ко мне это никакого отношения не имело, хоть я и не испытал неудовольствия, когда в последний раз увидел его спину. – В Штуттгоф. Его и 200 других.

– Где Торкуль?

– Опять же в 10-й раз: Торкуль мертва. Ее убил Богдан. Лопатой, Ханна, ты забыла?

– Ты говоришь, Богдан убил Торкуль.

– Да! Со злости, я полагаю. И с перепугу. В другом лагере ему придется начинать все сначала. Его могут ожидать трудности.

– Какие?

– Садовником он в Штуттгофе не станет. Там другой режим. – Я решил не говорить Ханне, что всякий, кто попадает в Штуттгоф, в 1-ю же минуту получает 25 ударов плетью. – Прибираться в саду пришлось мне. Торкуль. Уверяю тебя, зрелище было не из приятных.

– Почему мы должны ехать к маме?

Я немного помычал и помямлил, заверяя ее, что это хорошая мысль. Ханна сказала:

– Ладно, ладно, в чем настоящая причина?

– Ну хорошо. Берлин распорядился о незамедлительном выполнении некоторого Проекта. На какое-то время жизнь здесь станет неприятной. Всего на пару недель.

Ханна саркастически осведомилась:

– Неприятной? Да что ты говоришь? Серьезная перемена. Неприятной в каком смысле?

– Я не имею права разглашать. Это военное дело. И оно пагубным образом скажется на состоянии воздуха. Ну-ка, давай я тебе долью.

Минуту спустя я вернулся с вином для Ханны и здоровенным стаканом джина для себя.

– Я все обдумал. Уверен, ты согласишься, что так будет лучше. Мм, красивое небо. Наступают холода. Это нам поможет.

– Как?

Я покашлял и сказал:

– Ты ведь помнишь, что завтра мы идем в театр.

Мерцающий кончик ее сигареты походил в сумерках на светляка – взлетающего.

– Да, – продолжал я, – праздничное представление пьесы «И вечно пение лесов». – Я улыбнулся. – Ты хмуришься, кошечка моя. Перестань, мы должны делать вид, что ничего не случилось! Боже, Боже. Кто же у нас теперь надувшаяся девочка, а? Я напомнил бы тебе о Дитере Крюгере. Но ты ясно показала мне, что его судьба тебя больше не волнует.

– О, волнует, конечно. Разве ты не говорил, что Дитера отправили в Штуттгоф? И что при поступлении туда каждый получает 25 ударов плетью?

– Я так говорил? Ну, это касается лишь самых подозрительных заключенных. Богдан их не получит… «И вечно пение лесов» – это рассказ о сельской жизни, Ханна. – Я отхлебнул побольше резкого джина, основательно прополоскал им рот. – О стремлении создать образцовую общину. Органическую общину, Ханна.

То была объединенная годовщина, мы отмечали 1) наш убедительный успех на выборах 14 сентября 1930 и 2) принятие исторических Нюрнбергских расовых законов 15 сентября 1935. То есть причин для празднования было 2.

После нескольких коктейлей, выпитых нами в театральном буфете, мы с Ханной (центр всеобщего внимания) направились к нашим местам в 1-м ряду. Свет в зале померк, занавес, покрякивая, поднялся – и перед нами предстала дородная доярка, горюющая посреди пустой продуктовой кладовки.

«И вечно пение лесов» рассказывало о жизни крестьянской семьи в суровую зиму, которая последовала за Версальским диктатом. «Мороз уничтожил клубни, Отто» – такова была 1-я реплика и «Ну что ты уткнулся в эту книжку своим чванливым носом?» – другая. Все остальное полностью миновало мое сознание. И не то чтобы голова у меня совсем опустела – напротив. Как ни странно, я провел все 2½ часа, кропотливо оценивая время, которое потребовалось бы газу (с учетом влажности и высоты потолка), чтобы разделаться с наполнявшей зал публикой; прикидывая, какую часть ее одежды можно будет в дальнейшем использовать; высчитывая, сколько денег удастся выручить за ее волосы и золотые пломбы…

После спектакля, уже во время приема, 2 таблетки «фанодорма», запитые несколькими рюмками коньяка, быстро привели меня в норму. Я оставил Ханну в обществе Норберты Уль, Ангелюса Томсена и Олбрихта и Сюзи Эркель, а сам обменялся несколькими словами с Алисой Зайссер. В конце недели бедняжка отбывает в Гамбург. 1-я ее задача – выправить пенсию. По какой-то причине Алиса была белой от страха.

– Двигаться будем с запада на восток. Получишь под начало 800 человек.

Шмуль пожал плечами и вытащил из кармана брюк – вы не поверите – пригоршню маслин.

– Может быть, 900. А скажи мне, зондеркоманденфюрер. Ты женат?

Он ответил, глядя в землю:

– Да, господин.

– Как ее зовут?

– Суламифь, господин.

– И где она сейчас, твоя Суламифь, зондеркоманденфюрер?

Нельзя со всей честностью утверждать, что воронью мертвецкой недоступны никакие человеческие чувства. Довольно часто, выполняя свою работу, они сталкиваются с кем-то, кого хорошо знают. Зондеры видят, как их соседи, друзья, родственники входят в камеру, или «выходят» из нее, или и то и другое. Заместителю Шмуля случилось как-то умерять в душевой страхи своего 1-яйцевого близнеца. А не так давно среди зондеров был некий Тадеуш, хороший работник, который, взглянув в мертвецкой на конец своего ремня (они, видите ли, отволакивают объекты с помощью ремней), увидел собственную жену и упал в обморок. Впрочем, ему выдали немного шнапса и палку салями, и через 10 минут он вернулся к работе и бодро оттаскивал других.

– Ну так где же она?

– Не знаю, господин.

– Все еще в Лицманштадте?[37]

– Я не знаю, господин. Прошу прощения, господин, об экскаваторе они позаботились?

– Про экскаватор забудь. Это рухлядь.

– Да, господин.

– И еще: их необходимо тщательно пересчитать. Понятно? По черепам.

– Черепа не годятся, господин. – Он отвернулся в сторону, выплюнул косточку последней маслины. – Есть более надежный метод.

– Вот как? Ладно, сколько времени все займет?

– Зависит от дождей, господин. Это всего лишь предположение, но я думаю – месяца 2 или 3.

– 2 или 3 месяца?

Шмуль повернулся ко мне, и я вдруг сообразил, чем необычно его лицо. Не глазами (они были обычными глазами зондера), но ртом. И я понял – там, на верхушке насыпи, – что сразу после успешного завершения нынешнего мероприятия со Шмулем придется расстаться, прибегнув к соответственной процедуре.

Мне удалось собрать кое-какую дополнительную информацию о нашем сладеньком герре Томсене (несмотря на его репутацию, я все же думаю, что он «1 из этих»). Мать Томсена, старшая (и намного) единокровная сестра Бормана, вышла замуж с немалой для себя выгодой, нет? Ее муж владел торговым банком, а также коллекционировал современное искусство самого дегенеративного пошиба. Что-то знакомое – капиталы, современное искусство, мм? Не был ли «Томсен» некогда чем-то вроде «Томзена»? – гадаю я. Так или иначе, в 1929-м оба родителя погибли в Нью-Йорке при падении лифта (мораль: переступи порог этого Еврейского Содома – и ты получишь то, что столь «капитально» заслужил!). После чего их единственного сына, этого княжонка, неофициально усыновил его дядя Мартин – человек, который распоряжается ныне ежедневником Избавителя.

Ну-с, это нам приходится ишачить и обливаться кровавым потом – я едва сам себя не угробил, добиваясь моего нынешнего положения. А некоторые – некоторые рождаются с серебряной… Да, вот это смешно. Я намеревался использовать расхожую фразу, однако моя голова родила намного лучшую. И в совершенстве для него подходящую. Да. Ангелюс Томсен родился с серебряным хером во рту!

Нихт вар?[38]

Склонившись над моим домашним столом, я предавался глубоким, хоть и усталым размышлениям и внезапно услышал звук шагов; они приблизились и замерли. Это была не Ханна.

А размышлял я о том, что попал меж 2 огней. С 1 стороны, Главное экономическое управление вечно требует, чтобы я делал все возможное для увеличения численности рабочей силы (в военной промышленности), с другой – Главное управление имперской безопасности давит на меня, требуя устранить как можно больше эвакуантов, – и по очевидной причине (евреи образуют 5-ю колонну нестерпимых размеров). Я провел пальцами по лбу, словно рефлекторно отдал честь. Теперь же я вижу вдобавок (передо мной лежит телетайп), что этот идиот, Герхард Стадент из ГЭУ, разродился блестящей идеей: все трудоспособные матери должны работать, пока с ног не попадают, на обувной фабрике Хелмека. «Прекрасно, – скажу я ему. – Приходите на перрон и попробуйте разлучить их с детьми». Эти люди – они просто не умеют думать. Я громко сказал:

– Кто бы там ни стоял, войдите.

Наконец раздался стук, и в кабинет вползла – с видом весьма покаянным и горестным – Гумилия.

– Вы пришли, чтобы постоять здесь и подрожать, – проворчал я (настроение у меня было самое паршивое), – или у вас есть что сказать?

– Меня мучает совесть, господин.

– Да что вы? Это нам ни к чему. Совершенно никуда не годится. Итак?

– Я выполнила приказ госпожи Ханны, который мне выполнять не следовало.

Я совершенно спокойно поправил ее:

– Которое мне выполнять не следовало, господин.

Огонь, видите ли, все дело в огне.

Как заставить их гореть, голые-то тела, как добиться, чтобы их охватило пламя?

Начали мы со средств самых простых, с обычных досок, и почти ничего не добились, но затем Шмуль… Знаете, я начинаю понимать, почему зондеркоманденфюрер живет себе так, точно он неуязвим. Это он внес ряд предложений, которые оказались ключевыми. Записываю их для будущих справок:

1) Костер должен быть только 1.

2) Костер должен гореть непрерывно, 24 часа в сутки.

3) Огонь следует подпитывать топленым человеческим жиром. Шмуль организовал рытье отводных канав и создал подразделения черпальщиков, что, помимо прочего, привело к значительной экономии бензина. (Напоминание: доложить о нашей рачительности Блобелю и Бенцлеру.)

На этом этапе мы периодически сталкиваемся только с 1 техническим затруднением. Костер настолько жарок, что к нему невозможно приблизиться, нет?

И вот тут я вас спрашиваю… нет, это и вправду бесценно, вот это, оно действительно превосходит все прочее. Вдруг начинает трезвонить, чуть с крючка не срывается, телефон: Лотар Фей из Управления противовоздушной обороны гневно жалуется, представьте себе, на нашу ночную иллюминацию! Стоит ли удивляться, что я понемногу съезжаю с ума?

Гумилия хоть и сочла нужным поведать мне, что моя жена написала и даже отправила личного свойства послание хорошо известному распутнику, но просветить меня насчет содержания оного не смогла – или не пожелала. Конечно, вся история может быть совершенно невинной. Невинной? Это каким же образом? У меня нет никаких иллюзий относительно истерической чувственности, на которую показала себя способной Ханна, а кроме того, известно, что, едва ослабив священные путы скромности, женщина быстро скатывается к самому фантастическому разврату, к готовности становиться на четвереньки, вываливаться в грязи, обжиматься, извиваться, корчиться…

Ханна коротко стукнула в дверь, вошла и сказала:

– Ты хотел меня видеть.

– Да. – Я решил дождаться более удачного случая и потому сказал лишь: – Знаешь, необходимость ехать в Лесное аббатство отпала. Осуществление Проекта займет несколько месяцев, тебе придется свыкнуться с ним.

– Да я и так уезжать не собиралась.

– О? Это почему же? У тебя случайно не появился ли собственный Проект?

– Может быть, – ответила она и развернулась на каблуках.

…Я поднял руки, протер глаза. Это машинальное действие, подобное коему может непроизвольно совершать любой усталый, засидевшийся над уроками школьник, оказалось вполне безболезненным – впервые не знаю уж за сколь долгое время. Я спустился вниз, зашел в туалет, посмотрелся в зеркало. Да, мои измученные глаза были еще слегка налиты кровью, вялы, припухлы – так много дыма, так мало сна (не думайте, что составы приходить перестали). Но синяки сошли.

Пламя, испарения; даже когда воздух чист, он все равно зыблется и струится. Нет?

Подобно подрагивающей на ветру кисее.

Ну-с, зондеры под руководством Шмуля на скорую руку соорудили из покоробившихся железнодорожных рельсов подобие зиккурата. Высотой с кафедральный собор Ольденбурга.

Картина получилась, надо полагать, сверхсовременная, но, созерцая ее с насыпи, я всякий раз думаю о возведенных рабами египетских пирамидах. С помощью широких лестниц и подъемников зондеры нагружают огромную решетку, затем лезут по своим башням на колесах и начинают подкармливать огонь, швыряя в него объекты, а иногда выплескивая то, что от них осталось, из ведер. Башни покачиваются, как средневековые осадные машины.

По ночам рельсы отливают краснотой. И, даже закрывая глаза, я вижу гигантскую черную жабу со светящимися жилами.

Сообщение из гамбургской Государственной тайной полиции: вдовица Зайссер возвращается к нам, но с пересмотренным статусом. Теперь она эвакуантка.

Насчет лучшего способа подсчета зондеркоманденфюрер был прав. Не по черепам. Почти все объекты пускались в расход стандартным выстрелом в затылок, но зачастую делалось это неуклюже или поспешно, и черепа раскалывались. Строго научная процедура состоит, как мы установили, в том, чтобы подсчитывать бедренные кости и делить сумму на 2. Нет?

Чрезвычайное домашнее положение заставило меня активизировать уголовника-капо, которого я держал на угольном прииске Фюрстенграбе.

3. Шмуль: Очевидец

Думаю, убедив себя, что в помещении над бездействующим крематорием существует некое товарищество – человеческая общность или по меньшей мере уважительное ощущение содружества, – я обрету утешение, пусть даже бесконечно малое.

Конечно, там произносится множество слов, беседы наши неизменно серьезны, формулировки отчетливы и этичны.

Нередко приходится слышать такое: «Ты либо сходишь с ума в первые десять минут, либо привыкаешь». Можно, правда, сказать, что как раз те, кто привыкает, на самом деле и сходят с ума. Есть и еще один возможный исход: ты и не сходишь с ума, и не привыкаешь.

После окончания работы мы, те, кто не привык и не сошел с ума, собираемся и разговариваем, разговариваем. В команде, сильно увеличенной для совместного выполнения нынешней задачи, к этой категории принадлежит около пяти процентов людей – примерно сорок человек. И, придя в наше помещение, мы – с едой, выпивкой, сигаретами – собираемся несколько в стороне от прочих, обычно это происходит на заре, и разговариваем. Мне хочется думать, что в нас присутствует дух товарищества.

Я думаю, что мы рассматриваем положения и альтернативы, которые никогда еще не обсуждались, да в этом и необходимости не было: даже тот, кто знает историю человечества по дням, часам и минутам, не найдет в ней ни одного примера, модели, прецедента того, что происходит здесь.

Märtyrer, mucednik, martelaar, meczonnik, мученик. В каждом языке, каким я владею, это слово происходит от греческого martur, означающего «очевидец». Мы, зондеры, или некоторые из нас, будем свидетельствовать об увиденном. И это соображение, в отличие от любого другого, представляется лишенным двусмысленности. Та к мы, во всяком случае, полагаем.

Чешский еврей из Брно, Йозеф, его уже нет, записал свои показания, упрятал их в детскую галошку и зарыл под живой изгородью сада Долля. После долгих споров мы решили – голосованием – выкопать этот документ (временно) и ознакомиться с его содержанием. Я инстинктивно и, может быть, суеверно был против. И, как потом выяснилось, этот случай из лагерной жизни забыть мне удастся не скоро.

Манускрипт, черными чернилами написанный на идише, состоял из восьми страниц.

– «И тогда, – начал я, – пятилетняя девочка встала и…» Погодите. По-моему, он что-то напутал.

– Читай! – сказал один из наших.

Остальные поддержали его:

– Просто читай.

– «И тогда пятилетняя девочка встала и начала раздевать своего брата, которому был один год. Кто-то из зондеров подошел к ней, чтобы забрать одежду мальчика. И девочка громко закричала: “Уйди, еврейский убийца! Не прикасайся руками, с которых стекает еврейская кровь, к моему любимому брату! Я его добрая мама, он умрет на моих руках вместе со мной”. А мальчик лет семи или восьми…» – Я замялся, сглотнул. – Продолжать?

– Нет.

– Нет. Да. Продолжай.

– Продолжай. Нет. Да.

– «А мальчик лет семи или восьми, – продолжал читать я, – встал рядом с ней и сказал так: “Почему вы, евреи, отводите таких милых детей в газовую камеру – только для того, чтобы жить? Неужели жизнь среди банды убийц для вас дороже, чем жизни столь многих еврейских жертв?”…А одна молодая полячка произнесла в газовой камере очень короткую, но пылкую речь…»

– Хватит.

У многих в глазах стояли слезы – но не слезы горя или сознания вины.

– Остановись. «Произнесла очень короткую, но пылкую речь». Черта лысого она произнесла. Хватит.

– Хватит. Он врет.

– Лучше молчание, чем это. Хватит.

– Хватит. И не возвращай это в землю. Уничтожь – не прочитанным. Остановись.

Я остановился. И все отвернулись от меня, отошли, понуро направившись к нарам.

Я познакомился с Йозефом, фармацевтом из Брно, здесь, в лагере, и считал его серьезным человеком….Я серьезный человек и пишу показания. И что же, я пишу вот такое? Смогу ли я управлять моим пером или из-под него будет выходить – вот такое? Я уверен, намерения Йозефа были честны и даже возвышенны, но написанное им лживо. И аморально. Пятилетняя девочка, восьмилетний мальчик… существовал ли когда-либо ребенок, узнавший такую нечеловеческую жестокость, что она помогла ему постичь положение зондера?

Несколько секунд я продолжал читать молча, пока не добрался до конца страницы.

Одна молодая полячка произнесла в газовой камере очень короткую, но пылкую речь… Она прокляла преступления и гнет нацистов и закончила такими словами: «Мы не умрем здесь, история нашего народа обессмертит нас, наши начинания, наш дух живут и расцветают…» Затем поляки опустились на колени и торжественно прочитали некую молитву, их гордая осанка производила огромное впечатление, после чего они встали и все вместе запели хором польский гимн, а евреи запели «Атикву». Жестокая общая участь, постигшая их в этом проклятом месте, объединила лирические тона двух гимнов в одно целое. Таким образом они с глубоко трогающей душу теплотой выразили свои последние чувства, свою надежду и веру в будущее их…

Стану ли я врать? Буду ли нуждаться в обмане? Я понимаю, что я отвратителен. Но буду ли я и писать отвратительно?

Как бы там ни было, я все же перезахоронил страницы Йозефа.

Иногда, проходя мимо дома Коменданта, я вижу его дочерей – уходящих в школу или возвращающихся из нее. Время от времени их сопровождает маленькая служанка, но, как правило, мать – высокая, сильная на вид женщина, еще молодая.

Увидев супругу Долля, я, естественно, начинаю думать о моей жене.

Польские евреи не поступают в лагерь en masse[39], во всяком случае пока, но некоторые из них приходят сюда окольными путями, как пришел я, и, конечно, при встречах с ними я их расспрашиваю. Евреев Люблина отправляют в лагерь смерти Белжец, огромное число варшавских евреев отправили в лагерь смерти Треблинка.

Гетто Лодзи пока еще цело. Три месяца назад я даже получил известия о Суламифи: она по-прежнему живет на чердаке над пекарней. Я люблю жену всем сердцем и желаю ей всяческого счастья, однако при нынешнем положении вещей могу лишь радоваться тому, что больше никогда ее не увижу.

Как я рассказал бы ей о селекциях и раздевалке? Как рассказал бы о Хелмно и о дне молчаливых мальчиков?

Брат Сулы, Мачек, спокойно живет в Венгрии, он поклялся, что приедет за Сулой и увезет ее в Будапешт. Может, так и будет. Я люблю жену, но рад, что никогда ее не увижу.

На заре мы обсуждаем экстерриториальную природу лагеря, и все в спальне возвращается к норме: мы разговариваем, называем друг друга по именам, жестикулируем, повышаем и понижаем голос; и мне нравится думать, что нас объединяет дух товарищества. Однако чего-то недостает, и недостает всегда; что-то присущее человеческому общению отсутствует.

Глаза. Начиная работать в команде, ты думаешь: «Это я, всего лишь я. Я смотрю в землю или в сторону, не желая, чтобы кто-нибудь заглядывал мне в глаза». А спустя какое-то время замечаешь, что так поступают все зондеры – все стараются спрятать глаза. И кто бы мог подумать, насколько фундаментальна для человеческих отношений эта потребность видеть глаза? Да. Но ведь глаза – это окна в душу человека, а когда душа умирает, и глаза становятся неживыми.

Так товарищество это – или беспомощное многословие? Способны ли мы слушать – или хотя бы слышать – то, что говорят другие?

В эту ночь у подъемника погребального костра обламываются две опоры, и я, стоя на четвереньках во впадине между дюнами, скрепляю их куски, когда метрах в тридцати от меня останавливается на гравийной дороге открытый джип Долля. Немного повозившись внутри, он вылезает (оставив мотор работать вхолостую) и направляется ко мне.

На нем кожаные сандалии с толстыми ремешками и коричневые шорты – ничего больше; в левой руке наполовину пустая литровая бутылка русской, судя по этикетке, водки, в правой хлыст из бычьей кожи, которым он, подойдя ко мне, понарошку щелкает. В упругих рыжих волосах на его груди поблескивают, отражая ошеломительно яркое пламя костра, бусинки пота.

– Ну что, великий воин, как идут дела? Хочу поблагодарить тебя за твое усердие, зондеркоманденфюрер. За твою инициативность и преданность нашему общему делу. Ты был бесценен.

– Господин.

– Но знаешь, по-моему, мы уже основательно набили тут руку. И наверное, сможем обойтись без тебя.

Моя сумка с инструментами стоит у его ног. Я тянусь к ней, пододвигаю к себе.

– Твои люди… – Он прикладывает к губам горлышко бутылки, поднимает ее кверху дном. – Твои люди. Что, по их мнению, произойдет с ними по окончании Акции? Они знают?

– Да, господин.

Он печально спрашивает:

– Почему ты делаешь это, зондер? Почему не сопротивляешься? Где твоя гордость?

Плетеный ремень взвивается вверх – новый щелчок. И новый. Мне приходит в голову, что Долль муштрует свое орудие: металлический наконечник ремня смятенно взлетает, стремясь к свободе, но лишь затем, чтобы подчиниться властному рывку запястья. Я говорю:

– Люди всегда надеются, господин.

– Надеются? – Короткий пыхливый смешок. – На то, что мы вдруг передумаем?

– Надеяться – в природе человека, господин.

– Человека. Человека. А ты – ты тоже надеешься, благородный воин?

Пальцы моей опущенной в брезентовую сумку руки смыкаются на рукояти молотка; когда Долль снова откинет голову назад, чтобы глотнуть, я ударю его по белому подъему ступни – зубцом бойка. Он размеренно произносит:

– Ты живешь как неуязвимое существо, носитель государственной тайны. Потому что смог стать незаменимым. Все мы знаем эту уловку. Тут как с фабриками Лицманштадта, нет? – Приложившись к бутылке, он делает несколько глотков. – Посмотри на меня. Глазами. Смотри на меня… Да. Тебе это дается с трудом, зондер, – и правильно.

Он ополаскивает десны, ловко сплевывает (водка извергается поверх нижней челюсти ровной струей, словно изо рта керамической рыбины городского фонтана).

– Боишься умереть. Но не боишься убивать. Я вижу это по складке твоих губ. У тебя рот убийцы. Такие люди полезны. Я покидаю тебя, зондеркоманденфюрер. Трудись на благо Германии.

Я смотрю, как он удаляется, немного кренясь (занятно, что опьянение делает речи и мысли Долля более живыми, во всяком случае, поначалу). Носитель государственной тайны. Тайны? Какой тайны? Да от нее вся страна нос зажимает[40].

Змея, что поселилась в его хлысте, – это, возможно, гадюка, или мамба, или кобра. Что же до змей, живущих в костре Долля, так они – питоны, боаконстрикторы, анаконды, и каждая прожорливо норовит ухватить в ночном небе что-нибудь плотное.

Так есть ли средь нас товарищество? Когда в крематорий приходит орава обвешанных оружием солдат и та или иная часть нашей команды понимает, что настал ее черед, отобранные зондеры уходят, кивнув на прощание, или сказав что-то, или помахав рукой – а то и без этого. Уходят, глядя в пол. И позже, читая по ним «каддиш», я знаю: они уже забыты.

Если существует смертный страх, то существует также и смертная любовь. Она-то и лишает людей из зондеркоманды дееспособности – смертная любовь.

Часть III

Серый снег

1. Томсен: Выяснение обстоятельств

Герр Томсен.

С Вашего позволения, хочу попросить Вас об услуге. Вы помните Богдана, садовника? Мне сказали, что его без всякой на то причинны перевели в Штуттгоф.

Мне также сказали, что он причастен к весьма шокирующему произшествию, к смерти бедной Торкуль (черепашки), однако это настолько не отвечает его харахтеру, что я начала сомневаться в провдивости всей расказанной мне истории. Его имя – профессор Богдан Жозек. Девочки очень любили его и, конечно, они безутещны из-за пропажи черепашки – думаю, Вы это сегодня видели. Я сказала им, что Торкуль просто куда-то ушла. Они собираются завтра утром обыскать сат.

Простите, что обременяю Вас этим, но, по правде сказать, мне больше не к кому обратиться с такой просьбой.

Каждую пятницу между четырьмя и пятью часами меня можно найти рядом с песочницей Летних домиков.

Спасибо. Искринне Ваша, Ханна Долль.

PS. Извените меня за орфографию. Меня уверяют, что это «временное состояние». Но, думаю, я просто неспособна жить здесь. Странно, если мне что-то и довалось в жизни, так это языки. ХД.

Нет, это мало походило на пьянящий призыв или отчаянное домогательство, на которые я неоправданно, быть может, рассчитывал. Впрочем, спустя день-другой я показал письмо Борису, и тот попытался убедить меня, что, в определенном смысле, его можно считать обнадеживающим.

– Она давным-давно утратила всякое доверие к Старому Пропойце. И это хорошо.

– Да, но «искренне ваша», – закапризничал я. – И «герр Томсен». И «мне больше не к кому обратиться».

– Так ведь это самое лучшее, дурень. Приди в себя, Голо. Она говорит, что ты ее единственный друг. Единственный друг на всем свете.

На сердце у меня еще скребли кошки, и потому я сказал:

– Но я не хочу быть ей другом.

– Естественно, не хочешь. Ты хочешь всего лишь… Терпение, Голо. Оно производит на женщин сильное впечатление. Дождись окончания войны.

– Ну еще бы. Войны не соблюдают классических единств, брат. – Я подразумевал единство времени, места и действия. – «Дождись окончания войны», подумать только. Кто знает, что от нас к тому времени останется? Вообще-то говоря.

Борис пообещал оказать мне услугу – допросить старшего по бараку Жозека. И добавил:

– Постскриптум очаровательный. И почерк у нее хороший. Сексуальный. Естественный. Плавный.

Оставшись один, я предался размышлениям (воодушевляющие слова Бориса были еще свежи в моей памяти) и вновь принялся разглядывать письмо Ханны – похотливую округлость ее «о» и «е», бесстыдную стремительность «ж» и «т», размашистость «м».

* * *

Затем все затормозилось почти на две недели. Бориса послали во вспомогательный лагерь Голешо (с приказом провести чистку деморализованной охраны, вдохнуть в нее новую жизнь). А перед поездкой туда ему пришлось вытаскивать Эстер из Бункера 11 – это был главный его приоритет, что вполне разумно, поскольку в отсутствие Бориса она умерла бы от голода.

Как преступница политическая, Эстер находилась в ведении Гестапо. Неподкупный Фриц Мебиус пребывал, по счастью, в отъезде, а его заместитель Юрген Хордер валялся в дизентерийном отделении лазарета. Поэтому Борис обратился к Михаэлю Оффу, который, надеялся он, обойдется намного дешевле Юргена Хордера.

В итоге, когда в субботу вечером я увидел Ханну в театре, я мог лишь мимически изобразить бессилие и, пока Хорст Эйкель громогласно рассказывал анекдот Норберте Уль, быстро прошептать: «Следующая пятница…» Поначалу я чувствовал себя странно оцепенелым (пьеса «И вечно пение лесов» повествовала о жизни несколько оголодалого, но накрепко антиинтеллектуального клана деревенщины Северной Померании), однако очень скоро во мне произошла разительная перемена.

Казалось, за меня взялись самые разные физические силы. Стоя рядом с Ханной в компании случайно подобравшихся людей, я остро ощущал ее массивность и аромат; она представлялась мне огромной – Юпитером эротического притяжения. Ко времени, когда Долль увел ее, я уже настолько сорвался с резьбы и возбудился, что почти навязал себя бледной, вялой, чем-то перепуганной Алисе Зайссер, а позже долгое время лежал в постели и смотрел в темноту, прежде чем отказался от мысли нанести внезапный визит Ильзе Грезе.

* * *

Я сидел с чашкой синтетического кофе посреди кабинета Фритурика Беркля в «Буна-Верке» и читал совсем другое письмо. Автор его был начальником управления личного состава фармацевтической фирмы «Байер» (дочерней компании «ИГ Фарбен»), адресовано же письмо было Паулю Доллю.

Транспорт из 150 женщин поступил к нам в хорошем состоянии. Однако получить окончательные результаты мы не смогли, поскольку в ходе экспериментов все женщины скончались. Настоятельно просим Вас направить к нам вторую группу – той же численности и по той же цене.

Я поднял взгляд на Беркля и спросил:

– Сколько за женщину?

– Сто семьдесят рейхсмарок каждая. Долль запросил двести, но «Байер» надула его и заплатила сто семьдесят.

– А что «Байер» испытывает?

– Новое обезболивающее. Они там переусердствовали. Очевидно. – Беркль откинулся на спинку кресла, скрестил руки (черные волосы, лысина, очки в толстой оправе). – Я познакомил вас с этим письмом потому, что оно показательно. Это показатель порочной позиции.

– Порочной, господин Беркль?

– Да, господин Томсен, порочной. Что, все эти женщины умерли одновременно? Получив одну и ту же дозу? Это объяснение наименее идиотское. Или они умирали группами? Или одна за другой? Все дело в том, что «Байер» раз за разом повторяет одни и те же ошибки. И мы тоже.

– Какие?

– Ну хорошо. Вчера я шел по Двору, бригада рабочих протягивала там кабели к подстанции. Как водится, бегом, хоть их и шатало. Один упал. Ничего не уронил и ничего не разбил. Просто упал. Капо начал дубинкой вышибать из него дух, и тут вмешался британец из Шталага. Я и моргнуть не успел, как на того набросился унтер-офицер охраны. Чистый результат? Военнопленный лишился глаза, заключенный получил пулю в затылок, у капо сломана челюсть. И прошло еще два часа, прежде чем кабели дотянули до подстанции.

– И что же вы предлагаете?

– Обращение с рабочей силой как с предметом разового употребления до крайности непродуктивно, господин Томсен. Бог мой, эти капо! Что с ними такое?

Я сказал:

– Ну, если капо не справляется, по мнению охраны, с возложенными на него обязанностями, он лишается своего поста.

– Мм. Сокращение рациона и прочее.

– Все намного хуже. Его в тот же день забивают до смерти.

Беркль нахмурился и спросил:

– Вот как? И кто же? Охрана?

– Нет. Заключенные.

Беркль застыл. А помолчав немного, сказал:

– Вот видите, это лишь подтверждает справедливость моих слов. Цепная реакция насилия – и каждый в этой цепочке трясется от страха. Вся атмосфера становится психопатической. А пользы от этого никакой. Мы не укладываемся в график, не так ли, господин Томсен?

Наш предельный срок истекал в середине следующего года.

– Ну, не знаю. Мы все-таки продвигаемся – медленно, но верно.

– Имперская канцелярия давит на Совет директоров. Совет на нас. А мы на… Господи, вы только посмотрите туда.

Я посмотрел туда. И фигурами, привлекшими мое внимание, были, как и всегда (у меня тоже имеется кабинет в «Буне», и я провел перед его окном немало часов)… фигурами, привлекшими мое внимание, были не люди в полосатой одежде, которые выстраивались в ряд, или бежали цепочками, или теснили друг друга посреди стофутовой в длину толкотни, передвигаясь с неестественной быстротой, точно статисты немого фильма, передвигаясь быстрее, чем позволяли их силы и телосложение, словно ими правил безумный кривошип, чью рукоять вращала неистовая длань; фигурами, привлекшими мое внимание, были не оравшие на заключенных капо, не оравшие на капо эсэсовцы охраны, не оравшие на эсэсовцев охраны облаченные в комбинезоны техники компании. Нет, внимание мое привлекли господа в деловых костюмах – конструкторы, инженеры, управляющие фабриками «ИГ Фарбен» во Франкфурте, Леверкузене, Людвигсхафене, господа с переплетенными в кожу записными книжками и с желтыми рулетками, изящно вышагивавшие мимо тел изувеченных, лишившихся сознания и умерших людей.

– У меня имеется предложение. Оно, готов признать, довольно радикально. Вы согласитесь по крайней мере выслушать его? – Беркль положил перед собой невысокую стопку листков и достал из кармана вечное перо. – Давайте пройдемся по нему шаг за шагом. Итак. Насколько долго, господин Томсен… каков наибольший срок жизни наших рабочих?

Я устало ответил:

– Три месяца.

– То есть каждые три месяца нам приходится впрягать в работу их преемников. Так?

Снаружи донесся нечленораздельный вой, затем два пистолетных выстрела и знакомый ритмический звук ударов плетью. Беркль продолжил:

– Сколько калорий в день должен получать взрослый человек при условии, что ему предоставляется полноценный отдых?

– Не знаю.

– Две с половиной тысячи. Обитатели некоторых польских гетто получают три сотни. Это медленная казнь. В Шталаге – восемьсот. Здесь самые везучие получают одиннадцать сотен. Одиннадцать – плюс каторжный труд. Могу вам сказать: при рационе в одиннадцать сотен калорий и тяжелом труде рабочий теряет около трех кило в неделю. Дальше считайте сами. Мы должны дать им стимул, господин Томсен.

– Это какой же? Они знают, что их привезли сюда умирать, господин Беркль.

Он прищурился и сказал:

– Вы слышали о Шмуле?

– Конечно.

– Каковы его стимулы?

Я перекрестил ноги. Старина Фритурик начинал внушать мне некоторое уважение.

– Прошу вас, – сказал он. – Мысленный эксперимент. Мы производим скрупулезный отбор и создаем ядро из, скажем, двадцати пяти сотен рабочих. Перестаем избивать их. Перестаем требовать, чтобы они передвигались бегом, unverzüglich, unverzüglich[41] – обходимся без этих кошмарных пробежек едва держащихся на ногах людей. Мы даем им достойные – в разумных пределах – жилье и количество пищи. И они работают. Как работает Шмуль. Безотказно сотрудничают с нами. – Он поднял перед собой руки ладонями ко мне. – Их стимулами будут полный желудок и ночной покой.

– Что думает об этом доктор Зидиг?

– Я смогу заручиться его поддержкой.

– А Долль?

– Долль? Долль пустое место. Нам придется попотеть, однако я думаю, что мы двое, я и Свитберт, сможем склонить на свою сторону Совет директоров. И тогда сам Макс Фауст доложит о моей идее наверх.

– Наверх. Вам никогда не удастся убедить Рейхсфюрера.

– Я имею в виду не Рейхсфюрера.

– А кого вы имеете в виду? Не Рейхсмаршала же.

– Конечно, нет. Я имею в виду Рейхсляйтера.

Рейхсфюрером был Гиммлер, Рейхсмаршалом – Геринг, Рейхсляйтером – Борман.

– Ну что, господин Томсен?

По моему твердому убеждению, осуществление предложений Беркля повысило бы производительность «Буны» на двести-триста процентов, если не больше. Я вежливо кашлянул (словно напоминая ему о моем присутствии) и сказал:

– При всем моем уважении, боюсь, вы кое-чего не понимаете. Позвольте мне…

В дверь постучали, затем в кабинет просунулась голова секретаря Беркля (не секретарши), украшенная вялой извиняющейся улыбкой:

– Он ждет снаружи, мой господин.

– Проклятье! – Беркль встал. – Сможете уделить мне еще час утром в понедельник? Вы не поверите, Томсен, – мне самому верится в это с трудом. Вольфрам Прюфер пригласил меня поохотиться. В России. На оленей.

* * *

За периметром «Буна-Верке», примерно в километре от нее, находились два лагеря британских военнопленных. Между ними зиял распахнутыми дверьми грузовой склад, заваленный досками, лестницами, грудами кирпичей и бревнами. У одной из дверных створок я заметил лагерника, широкоплечего офицера в стеганой шинели и, подумать только, кожаных сапогах; он украдкой отдыхал, привалившись к поставленной на попа тачке. Я уже много раз видел его.

– Правь, Британика, – крикнул я. – Никогда, никогда, никогда англичанин…

– Правь, Британия. Никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом. А теперь посмотрите на меня.

– Где вас взяли в плен?

– В Ливии.

– Говорят, англичане любят цветы. Вы любите?

– Цветы – это неплохо. Ничего против них не имею. Забавно, я только что вспоминал о жимолости.

– Вам нравится жимолость?

– Это цветок. Но также и марка сигарет. Об этой «жимолости» я и думал.

– «Жимолость». Не знаю таких. А «Флотские» вам по душе?

– «Флотские». Весьма.

– А «Игроки»?

– Тоже недурны.

– Ваше имя?

– Буллард. Капитан Роланд Буллард. А ваше?

– Томсен. Лейтенант Ангелюс Томсен. Надеюсь, мой английский не слишком хромает.

– Сойдет.

– Я принесу вам «Игроков» или «Флотских». Принесу их вчера.

– Вы уже приносили их завтра.

Я пошел дальше и шел десять минут, а затем обернулся. Размерами «Буна-Верке» походила на город. Вроде Магнитогорска в СССР. Это будет самая большая и самая передовая фабрика Европы. Когда она заработает в полную силу, сказал Беркль, электричества ей понадобится больше, чем Берлину.

С точки зрения руководства Рейха, «Буна» обещает дать нам не просто синтетическую резину и синтетическое топливо. Она обещает дать автаркию, а автаркия, считает руководство, определит исход войны.

* * *

Ранний вечер в вестибюле (он же бар) Офицерского клуба: кушетки, кресла, кофейные столики, добытые два года назад, когда мы изгоняли из Старого Города десять тысяч евреев и славян; недурной кухонный буфет, заставленный бутылками вина и напитков покрепче, чашами фруктов, цветами; слуги из заключенных – в белых халатах поверх одежды из матрасной ткани; всякого рода лейтенанты и капитаны, пребывавшие либо на ранних стадиях опьянения, либо на поздних – похмелья; шумные гостьи – девушки из вспомогательного состава, старшие надзирательницы, в том числе Ильза Грезе и ее новая пятнадцатилетняя протеже, веснушчатая Хедвиг, с убранными под пилотку косичками.

Здесь можно было поесть, не проходя в столовую Клуба, и потому мы с Борисом заняли низкий столик на двоих. Со второй порцией аперитива (русская водка) мы уже управились, заказали третью и выбрали закуску (восемнадцать устриц каждому).

Негромко рассмеявшись, Борис сказал:

– Тебя не удивляет, что Ильза переключилась на женщин? Меня нет. Tout s’explique[42]. Она всегда говорила: «По-быстрому». Schnell. Тебе тоже?

– Да. Неизменно. «По-быстрому». Так рассказывай же, Борис. По-быстрому.

– Ну, произошло следующее. Я понимаю, старик-профессор со мной не согласился бы, но, по-моему, это довольно смешно. Богдан врезал Старому Пропойце каким-то садовым инструментом. Потому у него и были подбиты оба глаза. Получилось это случайно, но все-таки.

– От кого сведения?

– От старшего по бараку Богдана. Тот услышал это от адъютанта Прюфера. Адъютант – от самого Прюфера. А Прюфер – от Старого Пропойцы.

– Так. Значит, единственный источник – Старый Пропойца. А что произошло с Богданом?

– Голо, зачем спрашивать? Заключенный не может вышибить Коменданту мозги и ожидать, что это сойдет ему с рук. Представь, что было бы, если бы поползли слухи. Не обошлось, конечно, и без мелочной мести. И тебе следует извлечь из этого урок. Не связывайся со Старым Пропойцей.

– Как быстро за ним пришли? За Богданом.

– Той же ночью. Его просто засунули в очередную партию. И знаешь, что еще? Прежде чем покинуть сад, Богдан размолол в кашу любимую черепашку детей. Расплющил ее лопатой.

– Почему он это сделал?

– Потому что знал, какой конец его ждет.

– Нет, – сказал я. – Богдан Жозек был профессором зоологии. А внешне походил на старого поэта. Ну хорошо, что мне сказать Ханне? В конечном счете.

– Ты же мог выяснить все и сам. Я скажу тебе, кого следует расспросить. Ее даже подкупать не придется. Дашь ей за старания пару сигарет.

– Что мне сказать Ханне?

– То, что рассказал тебе я. Скажи, что это версия Долля, а единственное, что известно тебе наверняка, – Богдан уже на небесах… Посмотри на Ильзу. Господи, ее девчонка вряд ли старше Эстер.

Я спросил:

– Как ведет себя Эстер? И как ты ее вызволил?

– Кстати, брат, спасибо, что предложил мне деньги, но от них теперь толку никакого. Слишком много их здесь болтается. Произошло что-то вроде инфляции. А все из-за драгоценностей. Я предложил Оффу тысячу рейхсмарок. Мелкий пидор пожелал получить десять. А я уже отдал пять сотен старому хрену из почтовой цензуры. Ну и сказал: «Отпусти ее, и немедленно, иначе я тебе всю рожу расквашу».

– Борис.

– Больше ничего не придумалось. Меня машина ждала.

Мы оба смотрели на Ильзу, которая, похоже, учила Хедвиг вальсировать.

Борис сказал:

– Ну ты полюбуйся на нашу берлинскую пятничную давалку.

Выражение «берлинское пятничное купание» и родственные ему появились благодаря недавнему указу, запретившему жителям столицы Рейха принимать ванны в любые дни, кроме субботы и воскресенья.

– Я у нее теперь на плохом счету.

– Да что ты? – удивился я. – И почему?

– Осрамился немного. Не будем пока об этом. Меня тогда больше интересовала Алиса Зайссер… Я сегодня присутствовал при окончательной обработке, Голо.

– А. То-то я смотрю, ты нынче немного… не в себе.

– Окончательная обработка. Видел бы ты, сколько их туда запихали.

– Тише, Борис.

– Вертикальная упаковка. Как сардины в банке, только торчком. Вертикальные сардины. Они стояли на ступнях друг друга. Слипшись. А дети, младенцы, те просто висели среди взрослых на высоте их плеч.

– Тише.

– Бережливость, ничего не попишешь. «Циклон Б» дешевле пуль. В этом все и дело.

От соседнего столика к нам повернулась и уставилась на нас мясистая физиономия.

Борис, естественно, глаз не отвел, но громко спросил:

– Что? Что?.. О, да это веселый нищий, не так ли? Деньгами любишь сорить, верно?

Физиономия немного помедлила и отворотилась.

– Не забывай, Голо, – понизив голос, сказал Борис. – Когда будешь с Ханной. Ты ее единственный друг. На этом и играй. Но послушай. Обращайся с ней, как с бутылкой хорошего вина. Дай ей дозреть.

– Ко мне она прийти не может, – сказал я, – однако есть еще гостиничка в переулке за замком. Большой взяткой там можно добиться чего угодно. И, ладно, номера ее не идеальны, но достаточно чисты. «Зотар».

– Голо.

– В ней это есть, я знаю.

Основным блюдом был цыпленок с зеленым горошком и молодой картошкой, к нему подавалось красное, как кровь, бургундское, а следом шли персики, сливки и бокал-другой шампанского без газа. И наконец, кальвадос, грецкие орехи и мандарины. К этому времени мы с Борисом еще оставались самыми трезвыми здесь мужчинами, хоть и были изрядно пьяны.

– Единственный кусочек, – серьезно сказал Борис. – Сколько здесь заключенных? Семьдесят тысяч? Девяносто девять процентов их упали бы замертво, проглотив единственный кусочек того, что мы съели сегодня.

– Мне это тоже приходило в голову.

– Я бы сейчас с удовольствием начистил кому-нибудь морду.

– Не заводись. Ты еще за последнюю драку не расплатился.

– Я грызу удила, понимаешь? Хочу на восток. – Он огляделся. – Да, мне нужно подраться, и подраться с кем-нибудь покрепче. Чтобы драка протянулась дольше.

– Здесь желающих связываться с тобой не найдется. Особенно после того, что ты сделал с Трустом.

– Да нет, тут система иная. Непременно отыщется какой-нибудь наслышанный обо мне жирный ублюдок, на которого вдруг нападает отвага. Вон тот мужлан, к примеру, что торчит у камина.

Когда нам было по двенадцать лет, мы разругались, наорали друг на друга и закончили дракой, – и Борис набросился на меня с такой неистовой яростью, что я поначалу и сам себе не поверил. Меня словно трактор переехал, взбешенный, но также и уверенный в своей правоте. Когда мне удалось наконец подняться с земли, первая моя мысль была: должно быть, он давно и люто меня ненавидел. Но нет. Немного погодя он расплакался, стал гладить меня по плечу и просить, и просить у меня прощения.

– Голо, в Голешо меня посетило своего рода, э-э, антиозарение. Мне сказали… сказали, что в Кенигсберге перебили всех пациентов психиатрической больницы. Зачем? Чтобы освободить койки. Для кого? Для солдат, которые спятили, убивая в Польше и России женщин и детей. Прости, дорогой мой, я ненадолго отлучусь.

– Конечно.

Борис встал:

– Знаешь, Богдан не сомневался, что за ним придут. Сидел у двери и ждал. Предварительно раздав все свои земные сокровища.

– Земные сокровища?

– Ну да. Миску, ложку. Коврик. Ты засыпаешь, Голо… Пусть тебе приснится Ханна, – сказал он. – И подбитый глаз Старого Пропойцы.

Я и вправду задремал на пару минут. А очнувшись и оглядевшись, увидел Бориса, который стоял у камина и слушал, оскалив зубы и задрав подбородок, того самого мужлана.

* * *

Наступила пятница, я отправился на прогулку по дюнам, заросшим кустарником, чьи узловатые, словно вспученные черные ветви походили на высушенные ветром водоросли. С каждого возвышения здесь открывался новый вид на окрестности, и мое тело жаждало увидеть пляж, берег или хотя бы озеро, реку, ручей, пруд. Но видел я лишь повторение Силезии, повторение бескрайней евразийской равнины, раскинувшейся на двенадцать временных зон, до самой Желтой реки и Желтого моря.

Земля становилась ровнее, ровнее, и наконец я пришел к чему-то вроде сквера, какие встречаются в жалких городках Северо-Восточной Германии, – карусель с парой подвесных сидений, детская горка, детские же качели на двоих, песочница. На скамейках расположились несколько женщин, одна пыталась читать на ветру газету, другая вязала желтый шарф, третья вытягивала бутерброд из лоснистых складок белой жиронепроницаемой бумаги, четвертая просто сидела, глядя в пространство, – Ханна Долль сидела, уложив на колени руки ладонями кверху, и смотрела в пространство, смотрела во время. За спиной виднелись спартанские дачи – украшенные флажками Летние домики.

– Добрый день, мадам, – крикнул я.

Она встала, подошла ко мне и сказала:

– Не хочу показаться вам мелодраматичной, но, когда я шла сюда, за мной следили, и сейчас за нами тоже наблюдают. Поверьте, это правда.

Я изобразил широкую улыбку:

– Постарайтесь выглядеть непринужденно. Так, а где же девочки?

Я подошел к кружившейся карусельке. С собой я любовно, как мог бы подумать кто-то, прихватил два пакетика леденцов, однако теперь их надлежало оставить в кармане. Я спросил:

– Когда у вас день рождения? Хочу вам кое-что подарить. Та к когда же?

– Он уж сто лет как прошел, – ответила Полетт.

– А я знаю, как назову моих детей, – сказала Сибил. – У меня родятся близнецы Мэри и Магда. И еще мальчик – Август.

– Очень хорошие имена.

Я на несколько шагов отступил от карусели и почувствовал, что Ханна подошла поближе ко мне.

– Вы замечаете, фрау Долль, как одно время года сменяется другим? Ах эта тревожная пикантность позднего сентября! Я готов поклясться, что за нами следят.

Она изобразила радость:

– Следят? И не только мамаши? Ладно. Что вы можете сказать мне, герр Томсен?

– До ужаса неприятно сообщать вам дурные новости, – сказал я, натужно изображая веселость. – Однако Богдана Жозека больше нет.

Я ожидал, что она дрогнет, однако на деле это больше походило на прыжок, на судорогу, устремленную вверх и вовне, да еще ладонь ее взлетела к губам. Впрочем, она сразу опомнилась, встряхнула волосами и, повысив голос, сказала:

– Полетт, дорогая, не так быстро!

– Но для чего же еще нужна карусель! Это в ней самое главное!

– Потише!..Значит, его не отправили в Штуттгоф? – спросила она, улыбаясь.

– Боюсь, его отправили в никуда, – ответил, улыбаясь, я.

Мы так и продолжали улыбаться, пока я пересказывал ей услышанное мной от Бориса Эльца: неприятное происшествие с садовым инструментом, неизбежный приказ Прюферу, отправка карательной команды в барак. Про газ я ничего говорить не стал, она и сама все знала.

– А черепаха?

– Прощальный жест Богдана. По-видимому. Такова, по сути дела, версия вашего мужа. За некоторыми исключениями.

– Вы в это верите? Что Богдан мог?..

Я чопорно пожал плечами:

– Смертный страх порождает странные поступки.

– Вы верите хоть во что-то из этой истории?

– Ну вы же понимаете ход их мыслей, не правда ли? Нужно было, чтобы никто ничего не узнал. Заключенный не может так поступить с Комендантом и остаться в живых.

– Поступить как?

– Ну, ударить его – даже случайно. Богдан же подбил ему оба глаза.

– Богдан ничего не подбивал. – Безрадостная улыбка Ханны изменилась: расширилась и застыла. – Глаза ему подбила я.

– Вам что больше нравится? – крикнула из далекой от нас песочницы Сибил. – Знать все или не знать ничего?

– Не знать ничего, – завопил я. – Тогда можно все выяснить самому, а это забавно.

* * *

В ту же пятницу я шел в поздних сумерках по грязным проходам Кат-Зет III. Полностью оплаченный «ИГ Фарбен», Кат-Зет III был с буквалистским усердием скопирован с Кат-Зет I и Кат-Зет II. Такие же прожектора и дозорные вышки, такая же колючая проволока под высоким напряжением, такие же сирены и виселицы, такая же вооруженная охрана, такие же карцеры, такой же помост для оркестра, такой же позорный столб, такой же бордель, такой же лазарет и такая же мертвецкая.

У Богдана имелся pikkolo – так назвала его Ханна. Словечко двусмысленное. В отличие от piepl, обозначающего катамита, тут уж не ошибешься, pikkolo нередко был просто юным товарищем, подопечным, о котором заботился заключенный постарше. В данном случае подопечным стал пятнадцатилетний немецкий еврей по имени Дов Кон. Дов появлялся иногда в саду Долля (я видел его там в день моего первого визита). Ханна сказала, что Богдан и Дов были «очень близки»… Как и «Буна-Верке», Кат-Зет III все еще достраивался, пока в нем размещалась лишь колония строителей. Регистратор Отдела рабочей силы сказал мне, что искать Дова следует в Блоке 4(vi).

К этому времени я – отчасти посредством индукции – составил наиболее правдоподобную последовательность событий. Интересующее меня утро: сначала бурная ссора мужа и жены, во время которой Ханна наносит Доллю удар по лицу; в ходе дня синяки наливаются кровью и темнеют, и Долль понимает, что ему потребуется объяснение его травмы; в какой-то момент внимание Долля привлекает Богдан, возможно допустивший некую оплошность; Долль сочиняет историю с лопатой и преподносит ее вместе с инструкциями лагерфюреру Прюферу, адъютант которого обращается к карательной команде… Единственной, насколько я мог судить, загадкой оставалась судьба бедной Торкуль.

К Кат-Зет III я подходил со стороны «Буна-Верке», чувствуя – настолько уверенно, насколько это вообще возможно, – что никто за мной не следит.

Я стукнул моей дубинкой в дверь барака, распахнул ее и увидел помещение размером с два теннисных корта, вмещавшее сто сорок восемь нар – в три яруса, по двое-трое заключенных на каждой. На меня обрушилось тепло одиннадцати или двенадцати сотен тел.

– Старший по бараку! Сюда!

Мужчина лет пятидесяти с чем-то, довольно упитанный, выскочил из своей боковушки и поспешил ко мне. Я назвал имя, номер и повел головой в сторону. После чего отступил от двери и выдохнул задержанный в легких воздух. И закурил, чтобы дезинфицировать дымом ноздри, манильскую сигару. Запах в Блоке 4(vi) стоял особый: в нем отсутствовала недвусмысленная гнилостность луга и погребального костра, не походил он и на смрад дыма, валившего из трубы крематория (дыма, отдававшего плесенью сырого картона с примесью особой, напоминавшей, что человек произошел от рыбы, тухлости). Нет, то была виноватая вонь голода – кислятина и газы заторможенного пищеварения, сдобренные острым ароматом мочи.

Из барака вышел мальчик – не один. Его сопровождал капо: зеленый треугольник на груди (стало быть, уголовник), голые руки, густая татуировка которых создавала впечатление, что он одет в нательную рубаху с рукавами, колючая бородка, бывшая простым продолжением обрамлявшей его рот щетины. Я спросил:

– Ты кто?

Капо оглядел меня с головы до ног. А кем, коли на то пошло, был я с моим немалым ростом, льдистыми голубыми глазами, твидовым костюмом землевладельца и нарукавной повязкой оберштурмбаннфюрера?

– Имя.

– Стампфеггер. Господин.

– Можешь идти, Стампфеггер.

Поворачиваясь, чтобы удалиться, он произвел странный недоконченный жест – полуприподнял руку и сразу уронил ее. Мне показалось, что он хотел провести рукой собственника по черным волосам мальчика.

– Давай немного пройдемся, Дов, – сказал я. – Мне нужно поговорить с тобой о Богдане, юноша. Не исключено, что помочь мне ты ничем не сможешь, но нужно, чтобы ты не испытывал нежелания помочь. Тебе такая помощь ничем не грозит. Поможешь ты мне или нет, я все равно отблагодарю тебя.

Я вынул из кармана пачку «Кэмел»:

– Возьми пять штук. – Чего в ту пору стоили пять американских сигарет – пяти хлебных пайков, десяти? – Припрячь их где-нибудь.

На протяжении нескольких шагов мальчик размеренно кивал, и я почти проникся уверенностью, что он ответит мне со всей откровенностью. Мы остановились под лампой в сетчатом колпаке. Была уже ночь, что-то слегка ворошилось в черном небе – близился то ли дождь, то ли снегопад.

– Как ты сюда попал? Не волнуйся. Попробуй вот это.

Я протянул ему плитку «Хершис». Ход времени замедлился… Дов аккуратно развернул целлофановую обертку, с секунду вглядывался в коричневый шоколад, затем благоговейно лизнул его с краешку. Я наблюдал за ним. В деликатности мальчика присутствовал своего рода артистизм; возможно, у него уйдет не меньше недели на то, чтобы управиться с шоколадкой, орудуя одним лишь языком… Ханна говорила о глазах Дова, темно-серых, совершенно круглых, с легкими неровностями по обводам райков. Глазах, созданных для невинности и невинностью обладавших – когда-то; теперь в них полыхала опытность.

– Ты ведь из Германии. Откуда?

Глубоким, хоть время от времени и подскакивавшим на октаву вверх голосом он рассказал мне свою историю. Ничего необычного в ней не было. Осенью 41-го всю его семью забрали из одного из «еврейских общежитий» Дрездена; они провели месяц в лагере Терезиенштадт; затем их привезли сюда; сразу же по приезде мать мальчика, четырех его младших сестер, двух бабушек и деда, двух теток и восьмерых маленьких двоюродных сестер и братьев отселектировали налево; отец и двое дядьев протянули обычные три месяца (на рытье дренажных канав), а потом Дов остался один.

– Кто тебя опекает? Стампфеггер?

– Да, – неохотно ответил он. – Стампфеггер.

– И какое-то время – профессор Жозек.

– Он тоже, но его забрали.

– Тебе известно куда?

Дов помолчал немного и снова закивал.

– Богдан приходил сюда из Шталага попрощаться со мной. И предупредить, чтобы я не искал его на вилле. А потом вернулся назад – ждать. Он был уверен, что за ним придут.

Дов знал все.

В последнее свое утро Богдан Жозек ходил в лазарет (сменить повязку на воспалившемся колене) и в сад виллы попал позже обычного, около половины десятого. Он находился в теплице, когда из стеклянной двери комнаты для завтраков выскочил, прижав к лицу руку, Комендант – в пижамной паре. Сначала Богдан принял Долля (в этом месте рассказа я почувствовал, как на загривке у меня дыбом встают волосы), шатавшегося, в полосатой, синей с белым, одежде, за заключенного – новоприбывшего (живот еще округл, одежда еще чиста), не то пьяного, не то спятившего, не то намертво заблудившегося. Но тут Долль заметил пересекавшую лужайку черепаху, схватил с земли лопату и со всей силы ударил беднягу по панцирю.

– И сам повалился, господин. На гравий. Здорово ударился. Спиной. Его пижамные штаны были расстегнуты, сползли, и он в них запутался. Вот и упал.

Я спросил:

– Профессора Долль видел?

– Ему бы лучше спрятаться было. Почему он не спрятался, господин? Богдану следовало спрятаться.

– А он что сделал?

Дов, на лице которого появилось умоляющее выражение, сказал:

– Вышел из теплицы и помог ему встать. Усадил на стул, который стоял в тени. И принес бутылку воды. А Комендант махнул рукой – уходи, мол.

– Стало быть… – Я немного подумал. – Богдан знал. Ты сказал, что он знал – за ним придут.

– Конечно. Разумеется.

– Почему же?

Дов отвел глаза:

– Потому что он видел слабость Коменданта. Видел, как Комендант плакал.

Мы возвращались назад по отлого поднимавшейся узкой дорожке. На середине пути к бараку я отдал мальчику оставшиеся в пачке сигареты плюс десять американских долларов.

– Спрячь все в надежном месте.

– Конечно, – сказал он (почти разгневанно).

– Погоди. Долль знает, что ты дружил с Богданом?

– Не думаю. Я заходил в сад всего два раза.

– Ладно. Теперь, Дов, это наш с тобой секрет, идет?

– Но, господин. Прошу вас. Что мне сказать ему?

– Старшему по бараку?

– Этому все равно. Нет. Что мне сказать Стампфеггеру? Он спросит, о чем мы разговаривали.

– Скажи… – Должно быть, я и сам думал об этом на каком-то подсознательном уровне, потому что ответ у меня был готов. – Вчера в Шталаге между проволокой и оградой весь день простоял мужчина. Капо. В наручниках. На его шее висела табличка с надписью «Tagesmutter. Kleinaugen». Знаешь, что это значит?

Дов знал.

– Скажи Стампфеггеру, что его поставил туда я. Скажи, что я провожу расследование по приказу Берлина. Сможешь?

Он улыбнулся, поблагодарил меня и торопливо удалился в темноту.

И в снег. В первый снег осени, серый, как пепел, как глаза Дова.

Tagesmutter. Kleinaugen. Детская няня. Педофил.

* * *

Судя по всему, за мной, пусть и с перерывами, бессистемно, однако следили. Когда я работал в Военной разведке (Абвере), такое случалось нередко, а у человека, за которым следят, быстро развивается способность чувствовать это. Если за вами тайком ходят по пятам, вы ощущаете словно бы незримую нить, которая соединяет вас с вашим «хвостом», с преследователем; в зависимости от расстояния до него она то провисает, то напрягается. Когда нить натянута, вы можете, быстро оглянувшись, увидеть, как один из идущих за вами людей дергается либо замирает.

На сей раз за мной ходил заключенный, человек в полосатой одежде. Капо (это следовало хотя бы из его упитанности), такой же, как Стампфеггер, но с двумя треугольниками – зеленым и красным, то есть преступник и уголовный, и политический. Это могло означать многое, а могло почти ничего. Не исключено, что мой шпик просто перешел улицу в неположенном месте и когда-то проявил интерес к демократическому движению, но я так не думал – физиономия у него была мрачная, кислая, физиономия человека, хорошо знакомого с тюрьмой.

Но почему за мной следили? И кто эту слежку организовал? Недооценивать паранойю, которая владела Гестапо (здесь это означало Мебиуса, Хордера, Оффа и т. д.), было глупо, однако оно ни за что не воспользовалось бы услугами заключенного, тем более политического. Да и единственным подрывным действием, какое я до сей поры совершил, была дача плохого совета.

Здравый смысл указывал на Пауля Долля. О моих тайных отношениях с Ханной знали лишь четверо: их участники, Борис Эльц и Свидетельница, Гумилия. А значит, уведомить о ней Коменданта могли только двое, и Борис этого определенно не делал.

В ближайшее воскресенье мне и Ханне предстояло присутствовать в Офицерском клубе на фортепианном концерте и вечеринке, каковые устраивались в честь подписания 27 сентября 1940-го (вместе с Италией и Японией) трехстороннего соглашения. Я надеялся, что смогу дать ей знать: Гумилия переметнулась.

Еще более многообещающим был следующий день – в пять тридцать мы с Ханной должны были «случайно» столкнуться в Школе верховой езды. Я намеревался изобразить интерес к урокам оной, Ханна – навести справки насчет аренды пони: Полетт и Сибил положили глаз на шетландского коника по кличке Майнрад. Мысленно я набрасывал письмо к Ханне, хотя написать его мне было бы трудно: в нем я хотел сказать, что благоразумие требует покончить с нашей дружбой – или чем она там была.

* * *

– И сколько же оленей в вашем ягдташе?

– В моем? Ни одного. Я стрелял в воздух. Ужасное все-таки занятие. Вы видите прекрасное животное, мирно объедающее куст шиповника, – и что делаете? Лупите по нему из двух стволов. – Беркль снял очки, подышал на стекло, поднес к нему мятый носовой платок (он проделывал это каждые три-четыре минуты). – Очень красивая природа. И вполне приличная гостиница у озера. Там не одни лишь лачуги да юрты. Но чего ради я согласился на эту поездку? Вольфрам Прюфер. Я дважды обедал с ним à deux[43]. На редкость глупый молодой человек. Господин Томсен, доктор Зидиг говорит, что у нас нет этилацетата. Не знаю, что это значит. Вы знаете?

– Да. Невозможность колориметрических измерений. Уксусная кислота у нас имеется. Но нет этилового спирта.

Некоторое время мы проговорили о нехватке – вернее сказать, о полном отсутствии здесь – этилового спирта. А следом занялись прискорбным состоянием гидрирующего оборудования.

– Ну что же, доложите об этом в Берлин. Вы подумали о моем предложении, господин Томсен?

– Подумал. Предлагаемые вами изменения представляются вполне разумными. На первый взгляд. Однако вы кое о чем забываете, господин Беркль. В основном мы имеем дело с евреями.

Большие карие глаза Беркля словно погасли.

– Могу вас уверить, – продолжал я, – что в ведомстве Рейхсляйтера расхождений на сей счет не существует. В этом отношении весь высший эшелон власти единодушен.

– Да, да.

– Позвольте мне резюмировать его представления. В сущности, я процитирую слова самого Рейхсляйтера… Еврей, в соответствии с его генетикой и складом ума, ни к какой работе не расположен. Веками, нет, тысячелетиями он жил припеваючи, большое всем спасибо, за счет народов, которые давали приют его диаспоре. Работа, тяжкий труд был уделом простодушных гоев, между тем как еврей довольно посмеивался, жирел и богател. Физический труд – еврей к нему попросту не способен. Вы наверняка видели, как они отлынивают и симулируют. Единственный понятный им язык – грубая сила.

– Продолжайте, друг мой.

– Что же касается идеи об увеличении их пайка – она, если говорить прямо, смешна. Накормите еврея досыта – он и пальцем шевельнуть не пожелает. Будет полеживать да мечтать о молоке и меде.

– Повторю еще раз – Шмуль.

– Шмуль – аналогия ложная, господин Беркль. Шмуль усердствует не потому, что у него есть ясная цель. Здесь, в «Буне», еврей сознает, что едва наши фабрики заработают, его полезность для нас будет исчерпана, и потому при всякой возможности сует нам палки в колеса.

На это Берклю возразить было нечего. Помолчав, он с недовольным видом сказал:

– Лет шесть-семь назад в «Фарбен» работало много евреев. В том числе и на самом верху. Превосходные были люди. Чрезвычайно прилежные.

– И занимавшиеся саботажем. Или воровством патентов и их продажей американцам. Это хорошо известно. И задокументировано.

Со Двора донеслись крики, на редкость пронзительные и долгие.

– «Задокументировано». Где? В Аненербе? Вы меня утомляете, господин Томсен.

– А вы меня разочаровываете, господин Беркль. Вы бросаете вызов одному из краеугольных камней партийной политики.

– Продуктивное уничтожение, – с холодной покорностью произнес Беркль. – Но уничтожение, господин Томсен, не бывает продуктивным. – Он отвернулся от меня. – Я деловой человек. Я понимаю, что здесь мы получаем в свое распоряжение людей, которых можем эксплуатировать. Вопрос в том, как сделать это эргономично. Ну да ладно. Ваш дядя Мартин мне все равно не понадобится. Мы получили другой ход в Канцелярию.

– Да?

– Не к Рейхсляйтеру, не к Рейхсмаршалу, не к Рейхсфюреру. Сам Рейхсканцлер пожелал встретиться с представителями «ИГ» – хоть и совсем по другому поводу.

– И по какому же?

– По вопросу о химическом оружии, господин Томсен. Я собираюсь настоять на предлагаемой мной реформе, хотя без вашей поддержки это и будет сложно. – Он взглянул мне прямо в глаза: – Знаете, никогда не понимал, чего ради по поводу евреев поднят такой шум. Половину времени, которое я провел в Берлине, я даже не мог отличить еврея от арийца. Гордиться мне тут нечем, но когда евреев обязали носить звезду, лично я почувствовал облегчение. Потому что без нее – как мне было понять, кто есть кто? Можете на меня донести. И пусть меня сожгут на костре, как еретика. Нет. Определенно нет. Я никогда не видел причин поднимать такой шум насчет евреев.

* * *

В пятницу, направляясь из Старого Города в Кат-Зет I, я установил, что никто за мной не следит, и потому повернул на восток и пошел к Летним домикам, ни в малой мере не ожидая, что найду там кого-нибудь. Сыпал липкий дождик, редкий, холодный, над землей низко висели замаранные дымом облака; детская площадка была пустынна, промокшие «дачи» стояли запертыми. Все отвечало моему настроению, тщетности надежд увидеть Ханну. Я устало тащился по песку, среди кустов.

– Ну, теперь все понятно, – сказал прошлым вечером Борис. – Голо, если бы ты украсил Старого Пропойцу рогами, я ничего лучшего и не желал бы. Однако это всегда было опасной глупостью.

Странно было слышать такое от полковника войск СС (и кавалера трех Железных крестов), безудержного волокиты, обожавшего любую опасность… Я ответил:

– Насчет пижамных штанов – особенно красиво, нет?

– Да. Весьма. Муж, который пытается вставить жене и получает по морде. А потом выбегает в сад и падает, выставляя напоказ торчащий елдак. Но, Голо, это лишь все ухудшает. Уж больно мрачная выходит картинка. Такое варево, что и не расхлебаешь.

– Ну, может быть, хоть разок, в гостинице «Зотар». Я заходил туда – в ней не так уж и грязно и всего один…

– Не будь идиотом, Голо. Послушай. Все, что есть в Старом Пропойце смешного, делает его лишь более опасным, не менее. А власти ему не занимать.

Обзаводиться таким врагом во вселенной концлагерей, насквозь пронизанной смертью… Доллю достаточно будет лишь подтолкнуть ее в нужном ему направлении.

– Подумай, – сказал Борис. – Ты – ты, может, и уцелеешь. Живой побег Нового Порядка. А она?

Я на ходу поплотнее завернулся в шинель. Реалистичная сексуальная политика. Все средства хороши – в любви и на… Ну да, и посмотрите, как ведет последнюю Германия. Оступившейся жене Коменданта ни от Гаагской, ни от Женевской конвенции помощи ждать не приходится, она получит войну на уничтожение – и до победного конца.

…Я дошел до рощицы престарелых берез, в которой запах естественного распада превозмогал, большое ему спасибо, смрад облекавшего нас воздуха. Естественный распад, неподдельный, происходящий без участия человека; запах, навевающий воспоминания… Куда только не убредали в те мгновения мои мысли: к Марлен Мютиг, супруге петролога из «ИГ», с которой я столько раз обменивался шутками на рыночной площади; к Лотте Бестингер, недавнему пополнению женского вспомогательного состава; к старшей (и единственной незамужней) сестре Агнес – Кристине.

Впереди, перед высокой шпалерой, помечавшей границу «Зоны», показался павильон не то беседка. Кто-то начал было строить ее, да не хватило ему ни времени, ни леса: дощатая задняя стенка, две боковые – разной высоты, – половина крыши. Строение походило на деревенскую автобусную остановку. Я обогнул его.

Окна без стекол, деревянная скамья. И Ханна Долль, сидевшая в углу, накрыв колени синей клеенкой.

Она спала.

Следующий час был отмечен великим спокойствием, нельзя, впрочем, сказать, что никакими событиями он не знаменовался. Каждые несколько минут лицо ее омрачалось, и омрачалось по-разному (недоумением, болью); раза три или четыре ноздри Ханны раздувались, словно от невольного зевка; один раз по щеке сбежала слеза, а еще один на Ханну напала детская икота. В ее сне, в дыхании, в череде легких вздохов присутствовал ритм. То была жизнь, которая шла в ней, доказательство, повторявшееся раз за разом доказательство ее бытия…

И наконец глаза ее открылись, она посмотрела на меня, словно утратив – отчасти – самообладание, и я понял, что был здесь уже давно, еще до моего прихода, – в ее снах. Губы Ханны приоткрылись, я услышал звук, похожий на шум далекого морского прибоя.

– Was tun wir hier, – произнесла она твердо и нериторично (словно и вправду желая это понять), – mit diesen undenkbaren Leichenfresser?

Что мы делаем здесь, спросила она, среди этих немыслимых упырей?

Она встала, мы обнялись. Не поцеловались. Даже когда она заплакала, мы, наверное, думали о том, как это будет упоительно, но не поцеловались, не соприкоснулись губами. И все же я знал, что утонул в этом по уши.

– Дитер Крюгер… – наконец начала она.

Чем бы оно ни было, я утонул в нем. И чем бы оно ни было, мне придется пойти дальше.

Но куда? Куда мне теперь идти?

2. Долль: Объект

Если малое можно сравнивать с большим, а кошке дозволяется смотреть на короля, то получается, что я, Пауль Долль (главный исполнитель великой национальной программы прикладной гигиены), обладаю некоторым сходством с тайным курильщиком!

Возьмите Ханну. Да, уверен, она дает нам прекрасный, превосходный, сколько я понимаю, пример тайной курильщицы. А что у меня с Ханной общего?

Во-1-х, ей приходится искать уединенное место для удовлетворения ее «тайной» потребности. Во-2-х, она сталкивается с необходимостью прятать концы в воду: всегда же остается окурок, непременно испачканный яркой помадой, чинарик, бычок (а говоря со всей прямотой, трупы – пагуба моей жизни). В-3-х, ей приходится что-то делать с запахом, и не только самого дыма, но того, что он оставляет после себя, пропитывая одежду и в особенности волосы (а в ее случае – грязня дыхание, ибо если благоухание дорогой сигары наделяет силой внутренние ароматы мужчины, то вонь грошовых «Давыдофф» сквернит целительное благоухание женщины). В-4-х же, и в последних, на нее возложено обязательство – если она признает, не говорю уже понимает, существование такой концепции, как честность, – давать себе отчет в неодолимой притягательности того, что она делает: пропитывает себя смрадом и покрывает виной, точно некая грязная шлюшка, которая, воняя, выходит после рьяного перепихона на жаркую послеполуденную улицу…

И вот здесь мы расходимся, аналогия распадается. Да, здесь мы расходимся.

Ибо она делает то, что делает, по причине неправоты и слабости. А я делаю то, что делаю, руководствуясь правотой и неукротимой силой!

– Ты мазалась мамиными румянами.

Рука Сибил взлетела к лицу.

– Думаешь, ты все смыла, да? Но я вижу на твоем лице их следы. Или ты просто покраснела?

– Я не мазалась!

– Не лги, Сибил. Ты знаешь, почему девушки Германии не пользуются косметикой? Она подрывает их нравственность. Они начинают лгать. Как твоя мама.

– О чем ты говоришь, папочка?

– Как тебе пони? Лучше глупой старой черепахи, нет?

Думаю, даже самый стойкий Национал-Социалист признал бы, что задача, за осуществление которой СС взялась в Кульмхофе в январе этого года, отличалась исключительной трудностью. Да, это была мера отчасти крайняя, граничившая, быть может, с чрезмерностью, – Акция, повлекшая мобилизацию и возвышение зондера Шмуля. Она и по сей день остается малоизвестной, многие считают ее редким поведенческим отклонением, вполне возможно 1-разовым. Между собой мы неофициально называем ее Днем молчаливых мальчиков.

(Напоминание: жена Шмуля проживает в Лицманштадте. Выяснить, где именно.)

И кстати, если все еще существуют фантазеры, ухитрившиеся каким-то образом сохранить симпатии к нашим еврейским братьям, что ж, им следует поближе познакомиться – как пришлось сделать это мне (прошлым маем в Варшаве) – с еврейскими кварталами польских городов. Увидев представителей этой расы en masse, фантазеры распрощаются с любой «гуманистической» сентиментальностью, и распрощаются стремительно, нисколько меня этим не удивив. Улицы, усеянные покойниками, кишащие кошмарными привидениями, изобилующие картинами убогой нужды и лишенными половых различий мужчинами и женщинами. (Мне, любящему отцу, особенно трудно переварить их порочное пренебрежение к своим полуголым детям, которые завывают, попрошайничают, поют, стонут и дрожат, желтолицые, похожие на крошечных прокаженных.) В Варшаве каждую неделю десятки их заболевают тифом и каждый месяц умирают 5000–6000 из ½ миллиона евреев, такова их апатичность, дегенеративность и, скажем прямо, отсутствие даже зачатков самоуважения.

Ну, что касается дел более веселых, то надобно описать инцидент, который позволил мне и моему спутнику (Хайнцу Юбельхоэру, обаятельному «радикалу» из управления Рейхсфюрера СС) несколько развеять окружавший нас мрак. Мы болтали на еврейском кладбище с известным кинорежиссером Готтлобом Хаммом (снимавшим для Министерства просвещения документальный фильм), когда подъехал экскурсионный автобус «Силы через радость» и из него высадилась молодежная группа. Ну-с, мы – Готтлоб, Хайнц и я – прервали тогда похороны, чтобы сделать несколько фотографий. Этакие «жанровые» картинки, знаете, «Старый еврей над телом юной девы». Привезенные «Силой через радость» школьники смеялись до колик (к сожалению, эти фотокарточки попались на глаза Ханне, когда я навестил ее в «Лесном аббатстве», и она закатила мне черт знает какой скандал. Мораль: чувство юмора небеса посылают отнюдь не каждому).

И все же, все же… жена Шмуля шастает по улицам Лицманштадта – «Лодзи», как называют его поляки.

Эта Суламифь может мне пригодиться.

Думаю, мне следует связаться с тамошним главой Еврейского совета, которого зовут – куда я засунул этот доклад? – зовут Хаимом Румковским.

Разумеется, здешние обалдуи вынудили меня отправиться в Катовице за бросовым бензином. Я выехал туда (с 2 охранниками) в моем 8-цилиндровом дизельном «Штайре 600» во главе колонны грузовиков.

Когда с делом было покончено, я уселся пить чай с нашим штатским подрядчиком Хельмутом Адольцфуртом, средних лет «фольксдойчем» (в пенсне и с мыском волос на лбу). Затем Адольцфурт, как обычно, вытащил бутылку и мы опрокинули по стопочке-другой и 3-й. Неожиданно он сказал:

– Штурмбаннфюрер, вам известно, что с 6 до 10 вечера никто в этом городе не может сделать ни глотка?

– Почему же?

– В это время задувает южный ветер. Запах, штурмбаннфюрер. С юга сюда доносится запах.

– Сюда? Что за глупости, – беззаботно рассмеявшись, сказал я. – Это же 50 километров.

– У моих окон 2-ные рамы. Сейчас 7 без 20. Давайте выйдем из дома. Если вы не против, мой господин.

Мы спустились по лестнице, вышли во двор (где мои люди почти уж закончили работу). Я громко удивился:

– Он всегда такой сильный?

– Месяц назад был сильнее. С холодами стало полегче. Откуда он берется, штурмбаннфюрер?

– Ну, если начистоту, Адольцфурт, – сказал я (быстро думать мне не привыкать), – если начистоту, у нас на сельскохозяйственной станции очень большой свинарник, и там случилась эпидемия. Или свиной сепсис. Вызванный червями. Выбора у нас, сами понимаете, не было, свиней пришлось забить и сжечь. Нет?

– Люди говорят всякое, штурмбаннфюрер.

– Вот и объясните людям. Насчет свиней.

Последнюю бочку бензина затащили в грузовик. Я помахал рукой, призывая водителей. Затем отсчитал 1800 злотых, получил квитанцию.

По дороге назад, пока охранники дремали (престижную машину я вел, разумеется, сам), я несколько раз опускал стекло, выставлял голову наружу и втягивал носом воздух. Запах стоял такой, какого даже я не нюхивал, и становился все хуже, хуже и хуже…

Я ощущал себя увязшим в клоачном сне из тех, что время от времени снятся каждому из нас, – сами знаете, вы вроде бы попали в пенистый гейзер горячей грязи, бьющей из земли, точно колоссальная струя нефти, заливающая все вокруг, несмотря на любые ваши усилия.

– Они проговорили 2 или 3 минуты, герр Комендант. В огороженном месте за фермой.

Он подразумевал Школу верховой езды. Мой капо, Стайнке (в гражданской жизни – троцкистский головорез), подразумевал Школу верховой езды… Итак, 2 встречи: Летние домики и Школа верховой езды. И теперь 2 письма.

– Ты говоришь о наездницкой школе. О Школе верховой езды, Стайнке. Господи, ну и жарища же здесь. Они разговаривали у всех на виду?

– Да, герр Комендант. Людей вокруг было много.

– Просто говорили, так? Какие-нибудь документы друг другу передавали?

– Документы? Нет, герр Комендант.

– Письменные материалы?.. Да, ну что же, ты смотрел недостаточно внимательно, Стайнке. Передача письменного материала состоялась. Ты ее просто не заметил.

– Я упустил их из виду на несколько секунд, когда мимо меня проводили лошадей, герр Комендант.

– Ну да. В наездницких школах встречаются лошади, – сказал я. – Ты видел, какие нашивки носят здесь умалишенные, Стайнке? На них значится «дурак». На них значится «Я кретин», видел? Думаю, нам стоит заказать 1 для тебя. (Да, и 1, уж коли на то пошло, для Прюфера.) В наездницких школах встречаются лошади, Стайнке… И послушай. Им можешь больше не заниматься. Следи за ней. Понял?

– Да, герр Комендант.

– Как они приветствовали друг друга?

– Рукопожатием.

– Рукопожатием, герр Комендант. Как прощались?

– Рукопожатием, герр Комендант.

Мы отошли в сторону, к нам приближалась группа поляков (немыслимо нагруженных). Наш разговор происходил в 1-м из складов при дубильне. Сюда стаскивали всякий привезенный эвакуантами дешевый хлам, чтобы сжечь его, как топливо, в печи дубильни, – картонную обувь, старые мешки, деревянные детские коляски и так далее и тому подобное.

– Какой была относительная продолжительность 2 рукопожатий?

– 2-е было дольше 1-го, герр Комендант.

– А насколько долгим было 1-е?

Будучи безразличным ко всякого рода «внутреннему убранству», с инструментами я всегда управлялся довольно ловко. Этой весной, когда Ханна отправилась погостить в Розенхайм, я успешно осуществил мой «домашний» замысел – установку сейфа, встроенного в стену гардеробной 1-го этажа. Разумеется, я пользуюсь и запирающимся шкафчиком, который стоит в моем кабинете (ну и в ГАЗе у меня также имеется массивный несгораемый шкаф). Однако тот, что наверху, выполняет совсем другую задачу. Он снабжен всякого рода наборными дисками и тумблерами, но это не более чем фасад. Откройте его – и что вы увидите? 2-стороннее зеркало, позволяющее лицезреть часть ванной комнаты. Видите ли, с ходом лет моя жена стала, увы, стыдливой – в физическом отношении, – а мне нравится разглядывать ее в натуральном виде, на что я, как супруг, имею полное право. Что касается особого «зеркала» (и это mot juste[44], нет?), то я получил его в Бункере 10, где им пользовались для наблюдения за ходом некоторых медицинских экспериментов. Когда оно стало ненужным, я подумал: привет, а вот мне оно пригодится!

Ну-с, вчера, едва Ханна вернулась из Школы верховой езды (пони), я замер у зеркала по стойке смирно, ожидая вечернего «представления». Обычно Ханна открывает краны, а затем довольно вяло раздевается. Ожидая, когда ванна наполнится, она время от времени наклоняется, чтобы проверить температуру воды, – эта часть самая лучшая (за ее выходом из ванны понаблюдать тоже стоит, однако Ханна имеет раздражающее обыкновение вытираться, стоя у подогреваемой вешалки для полотенец, а вешалку мне не видно). Вчера было иначе… Ханна вошла, заперла дверь, прислонилась к ней спиной, задрала юбку и вытащила из штанишек 3 листка светло-голубой бумаги. Пробежав глазами написанное на них, она прочитала листки 2-й раз и, не удовлетворившись этим, перечитала снова. На миг она словно погрузилась в грезы. Затем сместилась, разрывая письмо в клочки, налево, спустила воду в унитазе и, выждав необходимое время, спустила еще раз.

Теперь мне предстоит поведать неприятную правду. Когда Ханна читала письмо в 1-й раз, лицо ее выражало ужас, затем недоуменную сосредоточенность, а после… Под конец ее ладонь всякий раз прижималась к гортани, а затем почему-то соскальзывала вниз и принималась ласкать грудь (при этом плечи ее словно тянулись друг к другу). Как чувствовал себя, наблюдая за этим, я, муж, вообразить, полагаю, не трудно. Но и это еще не все. Несмотря на очевидный факт ее возбуждения, несмотря на несомненную явственность того, что в ней забродили женские субстанции (увлажняя ее, ускоряя пульс, потаенно поблескивая), Ханне не хватило обычного чувства приличия, которое требовало от нее принять ванну.

И с тех минут к лицу ее словно пристало определенное выражение. Удовлетворенное, мирное – словом, нестерпимо самодовольное. Мало того, она расцвела физически. Примерно такой же Ханна была на 4-м месяце беременности. Полной силы и власти.

По мнению Мебиуса из Политического отдела, нам следовало предпринять что-то в отношении поляков.

– Сколько их?

– Окончательно еще не решено. Я бы сказал, порядка 250. – Он постучал по лежащий на его столе папке. – Работа не маленькая.

– 250. – Мне это число таким уж большим не показалось, другое дело, что астрономические цифры, сообщаемые мне на Лугу Шмулем, несколько сбили меня с толку. – Да, полагаю, это потребует серьезных усилий.

– И в определенном смысле виноваты тут мы сами.

– Как это прикажете понимать?

– Та свалка в дубильне, – он вздохнул, – устраивать ее было несколько неразумно, вы не находите?

– Простите, старина, я как-то не улавливаю вашу мысль.

– Не следовало вытаскивать этот хлам за пределы «Калифорнии».

– Да какой хлам-то?

– Ну бросьте, Пауль. Проснитесь. – И он с нажимом произнес: – Я говорю о мусоре, который свалили туда после умиротворения территории вокруг Люблина. Крестьянская одежда. Крошечные домашние тапочки. Грубые четки. Служебники.

– Что еще за служебники?

– Точно не знаю. Я лишь цитирую доклад Эркеля. Какие-то паршивые молитвенники, полагаю. Они же там ревностные католики. Вы заметили, до какого состояния эта свалка довела тех людей? Скандал, да и только. Как мы могли допустить такое?

– Прюфер.

– Прюфер. Медлить не следует. Действовать нужно быстро. Это не евреи, Пауль. Не старухи и не дети.

– Они что-нибудь знают, эти поляки?

– Пока нет. Конечно, какие-то подозрения у них имеются. Но в точности они не знают ничего.

– На какой исход они надеются?

– На то, что их просто рассеют, разошлют кого куда. Однако с этим мы уже запоздали.

– Ну ладно. Пришлите мне список – ближе к ночи, идет?

– Слушаюсь, мой Комендант.

Будучи кавалером 2 Железных крестов (2-го класса и 1-го), я полностью уверен в моей мужской полноценности, всем большое спасибо, и не имею нужды нервически похваляться мощью моего либидо; в том, что касается половой потребности я, как и во всем остальном, совершенно нормален.

Катастрофическая фригидность Ханны проявилась на довольно раннем этапе нашей супружеской жизни, сразу после того, как я свозил ее на медовый месяц в Швайнфурт (первоначальную ее неотзывчивость, проявившуюся еще раньше, в первую пору нашей близости, я объяснял причинами медицинского характера, однако сейчас их уже не существует). Лично я возлагаю вину за все на Дитера Крюгера. И тем не менее я принял брошенный мне вызов с вошедшим в пословицу опрометчивым оптимизмом молодости (вернее сказать, относительной молодости – 29 лет). Я не сомневался, что со временем Ханна начнет откликаться на мою нежность, чувствительность, исключительное терпение – присущий мне стоицизм лишь укреплялся чистотой моей любви. Однако все сложилось иначе.

Мы поженились на святки 28-го. А 1 неделю спустя, после нашего возвращения под Розенхайм, интуитивные подозрения Ханны официально подтвердились: задержка составляла 6 недель. И это все изменило. Видите ли, я, так уж случилось, являюсь приверженцем доктрины, выдвинутой великим русским писателем и мыслителем графом Толстым, призывавшим в его шедевре, название которого от меня сейчас как-то ускользает (там стояло немецкое имя, оно-то и привлекло мое внимание… Вспомнил! «Крейцер»), к воздержанию от любой эротической активности не только во время беременности, но также и во весь период кормления грудью.

Не то чтобы естественные процессы, протекающие в теле женщины, вызывали у меня особую тошноту. Нет, дело просто в принципе, в уважении к новой жизни, к бесценному и священному формированию человеческого существа… Мы вполне откровенно обсудили это, и вскоре Ханна, горестно улыбаясь, согласилась с превосходством моих доводов. Полетт и Сибил родились летом 29-го – к нашей безмерной радости! А в следующие 3½ года моя жена вынянчивала двойняшек.

Честно говоря, обстановка в нашей семье становилась все более напряженной. И когда настало наконец время возобновить супружеские отношения, мы были – как бы это сказать? – по существу, чужими друг другу людьми. Та 1-я ночь – обед при свечах, цветы, мягкий свет, тихая музыка, своевременное уединение, – та 1-я ночь получилась далеко не успешной. После некоторых предварительных затруднений я привел себя в состояние полной готовности, однако Ханна проявила совершенную неспособность справиться с одолевшей ее скованностью. Следующая ночь оказалась ничем не лучше – и следующая за той, и следующая за этой. Я умолял Ханну вновь заняться лечением (или по меньшей мере обратиться к врачу и получить от него какую-нибудь мазь), но тщетно.

Было начало 1933-го. Великой Революции предстояло вскоре прийти мне на помощь. Позвольте, я улыбнусь – точно так же, как, надо полагать, улыбается Клио, муза истории, когда становится ироничной. После поджога Рейхстага (27 февраля) и вызванных им бесчисленных арестов именно тот человек, который принес столько горестей в мою спальню, и стал для меня источником эротического облегчения. Я подразумеваю дружище Крюгера. О, но это уже другая история.

Стоит ли удивляться, что до той поры я, здоровый молодой мужчина с нормальными потребностями, вынужден был искать облегчения на стороне?

Начать с того, что я предавался чрезвычайно лиричному, почти райскому флирту с разного рода…

Стук в дверь.

– Войдите, – сказал я. – А, Гумилия.

Со списком Мебиуса.

Доводилось ли вам замечать, что ночью, когда вы в полудреме пытаетесь разгладить под собой смявшуюся простыню, сама эта необходимость лишает вас сна? И какие огромные усилия приходится прилагать, чтобы вернуть его! Да, тело – штука важная, важная и грузная, и это живое тело, мое, – ладно, пропитанное сном, но непотопляемое, полное жизни, жизни!

– Боюсь, утро сегодня паршивое. Ну что же, отправляемся туда, штурмбаннфюрер?

– Да, да. Уже выхожу, во имя всего святого!

– Все в порядке, мой Комендант?

Прюфер ждал меня на грязном крыльце. Серый туман, вяло прораставший серым снегом – пухлыми сырыми снежинками. Я откашлялся и сказал:

– Какой нам нужен барак? Я забыл.

…Станислав Ставижински, Тадеуш Жежик, Хенрик Пилески – ночью, когда я просматривал «меню» Мебиуса, мне время от времени удавалось соотнести с именем лицо. И я понял, что по меньшей мере некоторые из этих людей были легендарными работниками, истинными стахановцами, лесопилками и паровыми катками в человеческом обличье, которым раз за разом удавалось продержаться целый месяц в угольных шахтах Фюрстенграбе, а потом (прогорбатившись несколько недель на прокладке железнодорожных путей) вернуться туда еще на месяц… Сидя за столом в своем кабинете, массируя при свете лампы лоб, я начал испытывать серьезные сомнения в разумности предложенной Мебиусом меры и в результате (да и в связи с другими моими заботами) выпил много, слишком много рислинга, водки, арманьяка и прежде всего сливовицы и не смог заснуть до 04.07.

А потому в 06.28, занимая свое место на скамье за столом в подвале Бункера 3 (красный кирпич, окна отсутствуют), чувствовал я себя и вправду препогано. Кроме Прюфера, Мебиуса и меня присутствовали 2 агента Политического отдела и капитаны Дрого Уль и Борис Эльц. А также переводчик из Postzensurstelle[45], которого Прюфер отпустил: поляки, сказал он, «заключенные тертые» и довольно прилично понимают немецкий язык… Выравнивая стопку своих бумаг, Мебиус невозмутимо сообщил мне, что осложнений он не предвидит. Уль принялся еле слышно напевать. Эльц закурил сигарету и подавил зевок. Я откинулся на спинку скамьи и принял вид удовлетворенный, хоть в животе у меня и бурлило с похмелья. Не стоило мне глотать в 05.05 «фанодром». Все, на что я устремлял взгляд, как-то расплывалось и рябило, точно перегретая батарея отопления.

Подвал начали заполнять поляки, построенные в колонну по 5 и ведомые 1 вооруженным конвоиром (ладно, таковым был старший сержант Палич, но 1 вооруженный конвоир?). Я едва поверил своим глазам. Эти заключенные имели сложение медведей и горилл, из-под их полосатой формы выпирали здоровенные мускулы, широкие загорелые физиономии лоснились от пота (у них даже обувь была настоящая!). Мало того, от них так и тянуло боевым духом – как от 1-классной бригады моторизованных войск (какая-то часть моей души внезапно воспылала желанием повести их в бой). Они входили и входили, их становилось все больше – 100, 200, 250, 300, – последним появился, будьте любезны, еще 1 небрежный солист, ненавидимый заключенными «бывший поляк» и наш давний сотрудник, староста лагеря Бруно Бродневич!

Мебиус нахмурился, покивал.

– Смирно! – скомандовал он, хлопнув ладонью по лежащей на столе папке. – Первым скажет несколько слов Комендант.

Для меня это было новостью. Я обвел подвал взглядом. У каждого из нас, офицеров, имелась кобура с «люгером», на плечах Палича и Бродневича висело, разумеется, по автомату. Однако я нисколько не сомневался: если этот батальон громил учует опасность – даже намек на нее, – никто из нас, германцев, живым отсюда не выйдет.

– Благодарю, унтерштурмфюрер, – сказал я и откашлялся. – Итак, солдаты, вам, несомненно, хочется узнать… Вам хочется узнать, почему этим утром вас разлучили с командами, в которых вы состоите. Да, работать вам сегодня не придется.

Негромкое признательное бормотание, я едва не зашел слишком далеко и не упомянул о 2-ном пайке (2-ной паек, если говорить со всей прямотой, выдал бы нас с головой).

– Поэтому вы сейчас получите завтрак и некоторое количество свободного времени. Вот и прекрасно. Причину вам объяснит унтерштурмфюрер Мебиус.

– Благодарю вас, штурмбаннфюрер. Теперь внимание. Вы поляки. Водить вас за нос я не собираюсь.

Вот тут я не смог удержаться от тонкой улыбки. Фриц Мебиус был гестаповцем до мозга костей. Смотри, слушай, сказал себе я, – сейчас последует хитроумная увертка. Он сыграет на них, как на лютне…

– Сегодня после полудня, скорее всего, около 5, – сказал он и посмотрел на свои часы, – все вы до 1 будете расстреляны.

Я ощутил во рту вкус рвоты (и может быть, даже вскрикнул)… Однако ответом Мебиусу было молчание – молчание 300 мужчин, которые перестали дышать.

– Да, именно так. Я говорю с вами как с солдатами, – громко продолжал он, – потому что вы и есть солдаты. В большинстве своем вы состоите в Армии Крайовой. И хотите знать, почему у вас не развязаны руки? Потому что вы не смогли убедить ваш Центр в том, что Кат-Зет – это его актив. Там полагают, что вы обратились в мешки с костями. Да и кто бы поверил, что в месте, подобном этому, существуют мужчины, подобные вам? Я и сам верю в это с трудом.

Унтерштурмфюрер заглянул в свою зеленую папку, гауптштурмфюрер Эльц завораживающе твердой рукой разлил по 7 стаканам содовую воду.

– Я содрогаюсь при мысли о том, что вы можете оказаться на свободе. Получив приказ из Варшавы, вы сровняете лагерь с землей, мы и моргнуть не успеем. Все кончено, солдаты. Вы отлично знаете, что произойдет, если сегодня днем вы попытаетесь взять над нами верх. Вчера я дал себе труд напомнить вам, что у нас имеются ваши адреса и приходские книги. Вы же не хотите, чтобы ваших матерей, отцов, дедов и бабок загоняли дубинками в скотские вагоны. Не хотите, чтобы ваши жены, дети, племянники и племянницы изжарились в крематориях. Давайте, попробуйте. Вы знаете, на что мы способны.

Молчание усугубилось. Мебиус прищелкнул языком и сказал:

– Все, что вам осталось, – умереть, как положено солдатам. А потому сохраняйте порядок. Вы показали нам, что такое гордость и храбрость поляков. И мы проявили к вам определенное германское уважение. О, помимо прочего, вы получите ваш последний ужин. 2-ю порцию теплой бурды. А теперь – пошли вон. Гауптштурмфюрер? Прошу вас.

Этим вечером, в 22.07, мне пришлось вылезти из постели и выслушать устный рапорт Прюфера. Из Бункера 3 я направился прямиком в лазарет, где профессор Зюльц вколол мне витамины и 2 кубика хлорпромазина, средства, предположительно, антирвотного, равно как и успокоительного. Оно, впрочем, не помешало мне блевать на всем пути из лазарета, и, ковыляя в сторону дома, я был уверен, что плюхнусь в грязь (о встрече дневного транспорта и речи идти не могло).

Теперь же я сказал Вольфраму Прюферу:

– Извините, что я в халате. Следуйте за мной. – Ладно, я поклялся, что некоторое время ни капли в рот не возьму, однако счел, что после такого дня Прюферу следует глотнуть немного, а не составить ему компанию – это было бы не по-мужски. – Ваше здоровье. Как все прошло?

– Довольно гладко, мой господин.

Часть польского контингента, собравшаяся во дворе Бункера 3, решила умереть, сражаясь (на баррикаде, быстро разрушенной), но остальных, 291 человека, расстреляли между 17.10 и 17.45 совершенно спокойно.

– Акция образцовая, – сообщил Прюфер без какого-либо выражения на его непроницаемом лице. – По-своему.

Я снова наполнил стаканы, и мы продолжили разговор, оставив, тем паче что час был поздний, обычные формальности. Я спросил:

– Вас не удивило, что Мебиус повел себя с такой… с такой неизысканной прямотой? Я ожидал, что он прибегнет к какой-то хитрости. Ну, вы понимаете, к своего рода обману.

– К обману он прибег вчера. Заявил полякам, что им следует преподать урок, и пригрозил взять их семьи, если они попытаются что-нибудь предпринять.

– Где же тут обман? Так мы обычно и поступаем, разве нет?

– Больше не поступаем. По-видимому, процедура была чрезмерно хлопотной, вот мы от нее и отказались. Поиски чьих-то родных обходятся слишком дорого. Их же, сами понимаете, давно выселили из домов, они разбрелись по стране. А кроме того…

Некоторое время он разглагольствовал о том, что в любом случае эти самые родные по большей части погибли – кто под бомбами и обстрелами, кто на виселице, кто от голода и холода, – если, конечно, их не расстреляли по ходу прежних карательных мероприятий. А затем с присущей ему манерной медлительностью добавил:

– Что касается упомянутых им детей, ½ их, тех, что поздоровее, давно вывезли в Рейх и германизировали. Выходит, и тут игра не стоит свеч.

– Так эти солдаты, – сказал я, – они просто…

– Никаких осложнений. Похлебали супа, провели час-другой за писанием почтовых открыток, а когда пришло время, даже пели. Что-то такое патриотическое. И почти все вопили напоследок нечто вроде «Да здравствует Польша». Но и не более того.

– Да здравствует Польша. Смешно.

Прюфер, разминая шею, сказал:

– Ну и еще один конфуз едва не случился. Нам же нужно было переместить трупы до того, как их соседи по бараку вернутся с работы, крытые телеги у нас имелись, но с кровью мы, натурально, сделать ничего не могли. Не было времени. Вернувшиеся увидели ее. Возникло некоторое напряжение. Напряжение, мой Комендант. Мебиус считает, что нам, возможно, придется ликвидировать еще 1 их партию. Повторить все еще разок.

– Н-да. Как ваш брат, Прюфер?

– Который?

– Тот, что в Сталинграде. Фрайхерр? Нет. Ирмфрид.

Оставшись 1, я провел час в кресле у камина, баюкая на коленях бутылку и предаваясь самоанализу. Я занимаюсь (размышлял я) ликвидацией старух и мальчишек, между тем как другие солдаты демонстрируют блистательное мужество. И разумеется, я с завистливым преклонением думал об унтерштурмфюрере. Встать лицом к лицу с теми здоровенными поляками и со льдом в сердце сказать им: «Ihr weisst wie wir sind».

Вы знаете, на что мы способны.

Вот это и есть Национал-Социализм!

И заметьте, избавление от молодых и старых также требует от нас сильных сторон и достоинств, пусть и иных, – фанатизма, радикализма, суровости, неумолимости, жесткости, холодности, безжалостности и так далее. В конце концов (часто повторяю я себе), кто-то должен же это делать. Как всем известно, евреи, будь у них хотя бы ½ шанса, обошлись бы с нами точно так же. Они отличнейшим образом доказали это в ноябре 1918-го, когда наживались на войне, покупая по дешевке, а продавая…

…Я заставил себя подняться и пройти на кухню. Ханна стояла у стола, деревянными вилкой и ложкой выгребая из большой чаши зеленый салат и отправляя его в рот.

– Ну что же, – сказал я, тяжело вздохнув. – Пора на фронт. Главное совершается там. Я на ½ решил попросить о переводе. На восток. Именно там, пока мы с тобой разговариваем, Ханна, куется мировая история. И я хочу быть в гуще этого, нет? Мы вот-вот нанесем жидо-большевизму величайшее…

– Кому?

– Жидо-большевизму. На Волге. Мы нанесем жидо-большевизму величайшее во всей истории поражение. Ты слушала речь? Город практически в наших руках. Сталинград. На Волге, женщина. На Волге.

– Время еще раннее, – сказала она. – А ты уже опять напился.

– Ну да, возможно. Как возможно и… – Я протянул руку к банке с маринованным лучком. И, с силой прожевывая его, сказал: – Знаешь, дорогая, я тут подумал. Я подумал, что нам следует сделать то немногое, что в наших силах, для Алисы Зайссер. Она вернулась сюда. Как заключенная.

– Алиса Зайссер? Почему?

– Своего рода… своего рода… загадка. Пардон. Она арестована как неблагонадежный элемент.

– Что это значит?

– Все что угодно. Бродяжничество. Попрошайничество. Проституция, оборони Бог. Роптания. Педикюр.

– Педикюр? Что ж, да, вполне логично. В военное-то время. Такой удар по нашей нравственности. – Она полотенцем утерла рот, ее Gesicht[46] исказилось. – Которая уже, как я слышала, приходит в упадок.

– Чушь! Кто это сказал?

– Норберта Уль. Которая слышала это от Дрого. А он от Сюзи Эркель. А та от Олбрихта… ну ладно. В чем состоит то немногое, что мы можем сделать для Алисы Зайссер?

Начать с того, что я предавался в лесах, окружавших нашу баварскую ферму (которую мы снимали у родителей жены), чрезвычайно лиричному, почти райскому флирту с разного рода пастушками, молочницами и конюшенными девушками (началось все это, когда Ханна была на 4-м месяце). Как часто я в кожаных шортах и вышитой рубахе перепрыгивал через овечью купальню и вбегал в дверь амбара ради пылкой встречи с моей новой возлюбленной, а она с любовным вскриком, игриво повиливая укрытой льняным холстом попкой, улепетывала на всех 4 в наше потаенное гнездышко под стогом сена! И сколько часов скоротали мы в идиллическом загоне позади стригальни – Гензель, сжимавший улыбчивыми губами травинку, зарываясь лицом в девичий подол своей полногрудой, румяной Гретель!

Затем, в 32-м, мы с Ханной перебрались, что было неизбежно, в Мюнхен – в город моих мечтаний и устремлений.

Ушли в прошлое отары, ручейки, табуреточки доильщиц, первоцвет, богородская трава, свирели сельских дев. Приезжая каждый день в окрестности Дахау (где началась моя серьезная карьера) и возглавляя семью из 4 человек, я все еще находил время для идейных, но в высшей степени чувствительных отношений с весьма утонченной дамой по имени Ксондра, ее служебная квартира находилась на Шиллерштрассе, неподалеку от Центрального вокзала. Совершенно неожиданно она вышла замуж за преуспевавшего владельца ломбарда из Ингольштадта, но я продолжал обзаводиться в том же квартале и другими подругами – особенно стоит отметить Пуччи, Бубу и златовласую Маргерит. Впрочем, все это было очень давно.

Здесь, в Кат-Зет, да еще и в военное время, я никогда и мыслью себя не тешил о каком-либо «ненадлежащем поведении», считая, что было бы совершенно не по-германски компрометировать себя связью с коллегой (наподобие Ильзы Грезе) или с супругой коллеги (Берлин это не позабавило бы). А иных соблазнов здесь почти не наблюдается, поскольку лишь очень немногие из женщин сохранили менструации, да и волосы тоже. Если тебе совсем уж приспичит, тогда… Заведение в Катовице слишком убого и грязно, а вот краковское – предприятие германское и не уступит по чистоте оперному театру. Впрочем, со времени приезда жены я и туда ни ногой. Ах, я был образцом, идеалом, мечтой…

Однако ныне ситуация изменилась. А играть в эти игры могут 2. Разве нет?

У нас в Кат-Зет действительно имеется свинарник (скромный придаток к нашей сельскохозяйственной станции). А Алиса Зайссер получила образование ветеринарной медсестры. Форму она носит такую же, как все подсобные работники из числа заключенных: белая холщовая куртка с намалеванной на спине красной чертой и брюки с такой же полоской. Оглядевшись по сторонам, я постучал в окно ее операционной, и Алиса выскочила наружу.

– О, спасибо вам, спасибо. Спасибо, что пришли. Всегда так приятно видеть вас, герр Комендант.

– Герр Комендант? Пауль, прошу вас, – сказал я и дружелюбно усмехнулся. – Пауль. Нет – я и на минуту не забывал о вас. Бедная Алиса. Вам, наверное, туго пришлось в Гамбурге. Вы, должно быть, сильно нуждались. С пенсией ничего не вышло?

– Нет-нет. Ничего подобного. Меня арестовали прямо на вокзале, Пауль. Когда я сошла с поезда.

– Странно. – На груди она носила черный треугольник неблагонадежного элемента. А в треугольнике была вышита буква (обычно она обозначает страну происхождения). – Что может означать эта «Ц», вы же родились в Германии? – спросил я, улыбаясь. – Или все же на Цейлоне?

– «Цыганка».

Я на шаг отступил от нее.

– Ну, не могу сказать, что я этого не ожидала, – беспечно продолжала она. – Орбарт часто говорил: «Если с искренне вашим что-нибудь случится или тебе надоест и ты меня бросишь, – он так шутил, понимаете? – жди беды, любовь моя». Видите ли, моя бабушка была синти. И мы знали, что это есть в моем деле.

Да, сюрприз, и весьма неприятный. Цыган еще с середины 20-х распихивали по исправительным домам, а подчиненное Рейхсфюреру СС Центральное управление по борьбе с цыганской угрозой занималось ими уже довольно давно (и, как я узнал лишь пару дней назад, этих людей лишали собственности и любых прав). Ясно, что рано или поздно нам придется избавляться от названной угрозы окончательно… В Кат-Зет 2 имелся цыганский семейный лагерь (бывшие циркачи, владельцы танцзалов и так далее), его обитатели считались интернированными лицами, им татуировали на предплечье номер, однако голов не брили и на работы не гоняли. Насколько я знал, Алиса была единственной цыганкой-заключенной во всей «Зоне».

– Да, понятно. И все же я сделаю для вас все, что смогу, Алиса.

– О, я знаю, Пауль. Когда меня перевели из женского барака, я поняла, что это ваших рук дело. Женский барак – это и вправду конец всему. У меня нет слов для его описания.

– Выглядите вы вполне прилично, моя дорогая. И короткая стрижка вам очень к лицу. А это что, номер вашего телефона? Шучу. Нет? А ну-ка, Алиса, позвольте разглядеть вас получше. При такой температуре от вашего костюмчика толку мало. Надеюсь, вам выдали 2 одеяла? И паек смотрительницы вы получаете? Повернитесь на секунду. Ну, по крайней мере, веса вы не потеряли.

Голени у нее коротковаты, у нашей Алисы, но зад роскошный. Что касается всего прочего, грудей и так далее, тут сказать что-либо трудно, однако седалище у нее то еще, с этим не поспоришь.

– Знаете, здесь вам будет лучше, чем в лазарете. Не хотелось бы, чтобы вы работали в тифозном блоке. Или, уж коли на то пошло, дорогая, в дизентерийном.

– Нет, здесь совсем неплохо. Я ведь выросла в деревне. А свиньи такие милые.

– И я надеюсь, Алиса, надеюсь, для вас будет подспорьем священная память штурмшарфюрера. Вашего Орбарта. Он отдал жизнь за свои убеждения, Алиса. А чего еще можно просить от мужчины?

Она отважно улыбнулась. И вновь на какой-то миг ее осенил благодатный свет – священная аура германского мученичества. Пока она, обхватив себя руками и стуча зубами, возносила хвалы своему безгрешному мужу, я думал о том, как трудно бывает оценить фигуру женщины, пока ее не разденешь. Я хочу сказать, столь многое в ней может оказаться неправильным.

– Послушайте, Алиса. Я должен кое-что передать вам от госпожи моей супруги. Она хочет, чтобы в воскресенье вы пришли на виллу.

– На виллу?

– Ну, возможно, это вызовет 1–2 вопроса. Однако я – Комендант, и у нас имеется для вашего визита оправдание. Пони моих девочек. У него чесотка! Приходите и проведите у нас 2-ю половину дня.

– Что же, если вы считаете это дозволенным, Пауль.

– У Ханны есть кой-какие женские вещи, которые она хочет отдать вам. – Чтобы защититься от ветра, я запахнул шинель поплотнее. – Я заеду за вами на машине. Вас ожидают бифштекс, картофель и зелень.

– О, это было бы прекрасно!

– Сытный ужин. О да! А еще вы сможете понежиться в горячей ванне.

– Оох, Пауль, как я буду этого ждать.

– Стало быть, в воскресенье в полдень. Ну бегите, девочка моя. Бегите.

На Лугу я нынче бываю редко. Как и Шмуль. Ну, он время от времени заглядывает туда в полночь, дабы убедиться, что обработка идет, как ей следует, а затем возвращается к своим обязанностям встречающего. И теперь, чтобы переговорить со Шмулем, его приходится ловить на перроне.

С первым составом уже было покончено, и зондер сидел на чемодане, прямо под слепящим светом дугового прожектора, за которым никто не присматривал, – сидел и грыз клинышек сыра. Я подошел к нему сзади, наклонился и спросил:

– Почему ты оказался в самом 1-м транспорте из Лицманштадта?

Его челюстные мышцы перестали работать.

– В 1-м транспорте ехали нежелательные элементы, господин. А я был нежелательным, господин.

– Нежелательным? Мелкий занудливый школьный учитель вроде тебя? Или ты баловался и преподаванием политической теории?

– Я украл дрова, господин. Чтобы купить немного репы.

– Купить немного репы, господин. – Теперь я стоял над ним, выпрямившись, расставив ноги в бриджах. – Что ты думал о месте твоего назначения? Германия? Полагал, что тебя везут на работу в Германию? Верил в это?

– Нам поменяли деньги, которые ходили в гетто, на рейхсмарки, господин.

– Ооо. Это было умно. Твоя жена с тобой не поехала, верно, зондер?

– Нет, господин. Освобождена по причине беременности, господин.

– Я слышал, сейчас в гетто рождается мало живых детей. Другие дети у тебя есть?

– Нет, господин.

– Выходит, ту, довольно неэлегантную Акцию в Кульмхофе она пропустила. Встать.

Он встал, вытер сальные ладони о засаленные брюки.

– Ты был в Кульмхофе. В «Хелмно», как вы его называете. Ты был там… Замечательно. Ни один еврей из Кульмхофа живым не вышел. Полагаю, тебя сохранили из-за твоего немецкого. Скажи, был ты там в День молчаливых мальчиков?

– Нет, господин, – солгал он.

– Жаль… Та к вот, зондер. Известно тебе, кто такой Хаим Румковский?

– Да, господин. Председатель, господин.

– Председатель. Царь гетто. Я так понимаю, он та еще «персона». Вот, смотри. – Я достал из кармана письмо, которое получил нынче утром из «Лодзи». – Видишь марку? Это его портрет. Разъезжает по гетто в коляске, которую таскают тощие битюги.

Шмуль кивнул.

– Интересно, доживешь ли ты, зондеркоммандофюрер, до возможности принять его здесь.

Он отвернулся.

– Твои губы. Они всегда напряжены и поджаты. Всегда. Даже во время еды… Ты намерен убить кого-то, не так ли, зондер? Хочешь убить меня? – Я вынул мой «люггер» из кобуры, надавил дулом на выносливый лоб Шмуля. – О, не убивай меня, зондер. Прошу тебя, не надо. (Прожектор с треском погас.) Когда придет твое время, я точно скажу тебе, что делать.

В ночи появился желтый глаз 2-го состава.

– Вы знаете, – задумчиво сказал я, – вы знаете, на мой взгляд, 9 ноября нам следует предпринять нечто особенное.

Вольфрам Прюфер заморгал, изображая полное внимание, губы на его круглой физиономии напучились.

– Торжественная церемония, – продолжал я, – и воодушевляющая речь.

– Хорошая мысль, штурмбаннфюрер. Где? В церкви?

– Нет. – Я скрестил руки на груди. Он имел в виду собор Св. Андрея в Старом Городе. – Нет. Под открытым небом, – постановил я. – В конце концов, они, Старые Бойцы, сделали это под открытым небом…

– Да, но то был Мюнхен, а Мюнхен – практически Италия. А мы, штурмбаннфюрер, находимся в Восточной Польше. И в самом-то Святом Андрее холодно, как в леднике.

– Бросьте. Если говорить о географической широте, разница не так уж и велика. Будет идти снег, значит, будет. Натянем над оркестровым помостом брезент. Холод взбодрит нас. Укрепит нашу мораль. – Я улыбнулся. – Ваш брат на Волге, гауптштурмфюрер. Надеюсь, он не предвидит каких-нибудь чрезмерных осложнений?

– Нет, мой Комендант. Поражение в России – это биологическая невозможность.

Я приподнял брови:

– Знаете, Прюфер, а это неплохо сказано… Ну-с, что бы нам приспособить под урны?

В воскресенье вечером я отправился в Старый Город на церемонию в пивном погребке «Ратхоф» (в последние месяцы значительно расцветшем за счет серьезной клиентуры из «ИГ»). Увы, это было, в основном, еще одно «мероприятие Фарбен» – мы прощались с Вольфгангом Больцем, который возвращался, поработав здесь, во Франкфурт. Обстановка была довольно мрачная, мне пришлось прилагать усилия, чтобы сдержать мою веселость (визит Алисы Зайссер оказался безоговорочно успешным).

Так или иначе, я поговорил (или послушал их) с 3 средней руки инженерами, Рихтером, Рюдигером и Вольцем. Разговор, как обычно, вращался вокруг низкого уровня усердия (и прискорбно малых достижений) рабочей силы «Буны», того, как быстро рабочие обращаются в проклятие всего моего существования здесь – в объекты: в презренно массивные, неизменно тяжеловесные и косные смрадные мешки, зловонные бомбы, готовые того и гляди взорваться.

– Заключенные и так уж изнурены, мой господин. Почему они должны таскать на себе в Шталаг окровавленные тела своих товарищей? – спросил Вольц.

– Почему мы не можем посылать трупную команду, чтобы их собирала она, господин? Либо ночами, либо с раннего утра? – спросил Рюдигер.

– Нам говорят, что трупы необходимы для переклички, господин. Но ведь число мертвецов можно получать и от трупной команды, а там уж и вносить его в учетные книги, – сказал Рихтер.

– Прискорбно, – рассеянно согласился я.

– Бога ради, их же можно и подвозить.

– Тем более что носилок так и так не хватает.

– А уж о чертовых тачках и говорить не приходится.

– Дополнительные тачки, – сказал я (пора было уходить). – Хорошая мысль.

У двери стоял Томсен, надменно разглагольствуя о чем-то с Мебиусом и Зидигом. Мы встретились взглядами, он не то улыбнулся, не то усмехнулся, показав мне свои женские зубки. А затем в тревоге посторонился, и я, приметив в его белесых глазах проблеск страха, грубо толкнул дверь плечом и вышел на свежий воздух.

19.51. Прюфер, несомненно, был бы счастлив подвезти меня до дома на своем мотоцикле, тем паче что подмораживало и было еще довольно светло, однако я предпочел пройтись пешком.

В пору 1936–39 в Мюнхене ежегодно проводилось шествие, которое благосклонно оплачивалось Государством, – Ночь Амазонок, так оно называлось (я вспомнил о нем, проходя мимо места, где стояла взорванная нами 2 года назад синагога). Колонны обнаженных по пояс германских девиц двигались по улицам верхом на лошадях, затем девицы, исполняя со вкусом поставленные танцы, разыгрывали исторические сцены – прославляли наше Тевтонское Наследие. Говорят, сам Избавитель однажды терпеливо просмотрел весь этот прославленный нагой балет. Таков, сами понимаете, обычай германцев. Германец всегда полностью управляет своими желаниями. Он может набрасываться на женщину подобно пурпурному гению, а с другой стороны, когда того требуют обстоятельства, он довольствуется цивилизованным взглядом – но не испытывает побуждения прикоснуться…

Войдя в «Зону», я остановился, дабы подкрепиться несколькими глотками из фляжки. Хорошая прогулка мне всегда по нутру, какой бы ни была температура. Наверное, так я воспитан. Я чем-то похож на Алису, ибо остаюсь в душе деревенским пареньком.

Великоватые сиськи, подобные сиськам моей жены, можно назвать красивыми, для маловатых, как у Валтраут и Ксондры, годится характеристика «милые», а сиськи среднего размера можно обозначить как – как? Прелестные? Вот у Алисы сиськи как раз такие. Прелестные. И волнующе темные Brustwarzen[47]. Надо же, в какое игривое настроение она меня приводит!

Надо будет взглянуть. Но не прикасаться. Кара за осквернение расы, хоть она и налагается несколько беспорядочно, может быть довольно суровой (случается, повинным в нем и головы рубят). Да и в любом случае Алиса никогда не возбуждала во мне ничего, кроме чувств самых нежных и возвышенных. Я думаю о ней как о «подросшей» дочери, которую должно защищать, лелеять и смиренно почитать.

Минуя старый крематорий и приближаясь к садовой калитке, я обдумывал предстоящее рандеву с фрау Долль и ощущал приятное тепло уверенности, что согревает и щекочет тебя во время игры в 2-карточный покер (куда более сложной, чем кажется с 1-го взгляда): ты оглядываешь стол, подсчитываешь свои очки и удовлетворяешься тем математическим фактом, что партия осталась за тобой. Ханна не знает, что мне известно о переданном ею Томсену письме. Не знает, что известно мне и о послании, которое он вручил ей. Не знает, что я собираюсь «согнуть ее в бараний рог». Интересно будет понаблюдать за ее лицом.

Когда я поднялся по ступеням крыльца, Майнрад, наш пони, тихо заржал.

Ханна сидела на кушетке у камина и читала двойняшкам «Унесенных ветром». Когда я опустился на вращающийся табурет, никто на меня не взглянул.

– Послушай меня, Сибил, послушай, Полетт, – сказал я. – Ваша мать – очень порочная женщина. Очень.

– Не говори так!

– Дурная женщина.

– Что это значит, папочка?

Я неторопливо состроил гримасу еще более мрачную.

– Отправляйтесь по постелям, девочки.

Ханна хлопнула в ладоши:

– Марш отсюда. Я поднимусь через 5 минут.

– Через 3!

– Обещаю.

Когда они встали и направились к двери, я сказал:

– Хо-хо. Хо-хо-хо. Боюсь, времени у нас уйдет немного больше.

В свете каминного огня глаза Ханны казались похожими цветом и текстурой на пеночку, покрывающую крем-брюле.

– Я знаю нечто, тебе не известное, – сказал я, неторопливо поводя подбородком из стороны в сторону. – Знаю такое, о чем тебе не известно, что я его знаю. Хо-хо. Хо-хо-хо. Я знаю, что ты не знаешь, что я…

– Ты имеешь в виду герра Томсена? – живо осведомилась она.

Признаюсь, мгновение я не мог найтись с ответом.

– Да. Герра Томсена. Ну давай, Ханна, расскажи, какую игру ты затеяла. И знай. Если ты не…

– О чем ты говоришь? У меня больше нет причин для встречи с ним. И я, прежде всего, жалею о том, что навязала ему эту миссию. Он вел себя достаточно воспитанно, но я видела – все, что с ней связано, возмущает его.

И опять-таки я не сразу нашел слова.

– Правда? И что же это за «миссия»?

– Ни о чем, кроме «Буна-Верке», он и думать не может. Поскольку считает, что она определит исход войны.

– Ну, в этом он не ошибается. – Я скрестил руки. – Нет, постой. Не так быстро, девочка моя. Письмо, которое ты велела Гумилии передать ему. Да, о да, она рассказала мне об этом. Есть, видишь ли, люди, которые понимают, что такое нравственность. Итак, письмо. Не будешь ли ты добра осведомить меня о его содержании?

– Если хочешь. Я просила его о встрече у Летних домиков. На детской площадке. И там он без всякой охоты согласился узнать для меня о судьбе Дитера Крюгера. Я наконец получила возможность обратиться к человеку с самого верха. Имеющему настоящий вес.

Я вскочил на ноги, получив при этом от каминной доски скользящий удар по макушке.

– Будьте добры не дерзить мне, юная фрау!

Она помолчала, затем покаянно кивнула. Однако оборот, принятый нашей беседой, мне нисколько не нравился. И я сказал:

– А 2-е послание – то, что он тайком передал тебе в наездницкой школе?

– Оно содержало его ответ, разумеется. Полный отчет.

3 минуты спустя Ханна сказала:

– Я не стала тебе говорить. Понимаешь? Не стала. А теперь, если не возражаешь, я хочу выполнить обещание, которое дала дочерям.

И выплыла из комнаты… Нет. Наш недолгий разговор прошел совсем не так, как было задумано. Некоторое время я смотрел на решетку камина – на тщедушно ударявшие в нее язычки пламени. Затем взял бутылку того или этого и направился в мое «логово», дабы предаться там поверочным размышлениям.

В ту ночь я проснулся и обнаружил, что мое лицо онемело – полностью: подбородок, губы, щеки. Как будто его пропитали новокаином. Я скатился с дивана и 1½ часа просидел, опустив голову ниже колен. Не помогло. И я подумал: если какая-то девушка или женщина поцелует мои резиновые щеки или резиновые губы, я ничего не почувствую, совсем ничего.

Как омертвелая нога или рука. Омертвелое лицо.

3. Шмуль: Дыши глубже

Вдобавок ко всему нас осмеивают, что не очень, если можно так выразиться, приятно. Осмеивают и профанируют. Потолок герметичной камеры украшен Звездой Давида. Коврики для ног, которыми нас снабдили, – это обрывки талесов. Щебнем, использованным при строительстве рабами Транзитного маршрута IV – шоссе, ведущего от Пшемысля[48] в Тернополь, были дробленые остатки взорванных синагог и еврейских надгробий. А кроме того, существует «календарь Геббельса»: ни один наш праздник не обходится без Акции. И самые крутые «меры» приберегаются для Йом-Киппура и Рош ха-Шана – наших Дней трепета.

Еда. Думаю, мне удастся это объяснить.

Из пяти наших чувств вкус – единственное, какое мы, зондеры, можем контролировать, хотя бы отчасти. Остальные уничтожены, мертвы. Особенно странно обстоит дело с осязанием. Я переношу, отволакиваю, пихаю, хватаю – и занимаюсь этим всю ночь. Но ощущения прикосновения у меня больше нет. Я кажусь себе человеком, у которого руки заменены протезами, – человеком с искусственными руками.

А вспомнив, что нам приходится видеть, слышать и обонять, вы не станете отрицать нашу нужду в контроле над вкусовыми ощущениями. Знаете, какой вкус стоял бы в наших ртах, не будь у нас еды? Едва мы проглатываем прожеванное, он приходит, этот вкус, он возвращается – вкус нашего поражения, вкус полыни.

Я разумею поражение в войне с еврейством. Войне односторонней – в любом мыслимом значении этого слова. Мы ее не ожидали и слишком долго с подлинным неверием взирали на невероятную ярость Третьей Германии.

Приходит транспорт из Терезиенштадта – с немалым числом поляков. Во время трехчасовой задержки, вызванной непоявлением дезинфекторов, я завожу разговор с семьей пожилого инженера-технолога (состоявшего одно время в Еврейском совете Люблина). Я успокаиваю его дочь и внуков, обещая им обильную пищу и удобное жилье – здесь, в Кат-Зет, – после чего инженер проникается ко мне доверием, отводит меня в сторонку и рассказывает ужасную историю недавних событий в Лодзи. Историю о всесилии голода.

4 сентября на площади Пожарника собирается большая толпа. Плачущий Румковский оглашает последнее требование немцев: выдать для депортации всех взрослых старше шестидесяти пяти и всех детей младше десяти. На следующий день старикам и детям предстоит покинуть город…

Мне удается выговорить:

– Наверное, с ними все в порядке. Как будет и с вами. Посмотрите на меня, разве я выгляжу хотя бы наполовину изголодавшимся?

Но разумеется, на этом его история не заканчивается. В тот же день люди узнают, что в гетто доставлен для раздачи немалый запас картошки. И по улицам гетто прокатывается волна эйфории. Темой всех разговоров и помыслов становится не исчезновение взрослых старше шестидесяти пяти и детей младше десяти, но картошка.

– Не убивай меня, убей кого-нибудь другого. (Эти разговоры доставляют Доллю все большее удовольствие.) Я же не чудовище. Я не пытаю людей развлечения ради. Укокошь чудовище, зондеркоманденфюрер. Убей Палича. Убей Бродневича. Укокошь чудовище.

Иногда он говорит (и я обнаруживаю, что даже посреди всего происходящего свойственная ему манера выражаться оскорбляет меня):

– Убей кого-нибудь наделенного властью. Я же ничто. У меня нет власти. Я и власть? Куда там. Я – винтик огромной машины. Я – хлам. Я – мудак. Говно.

Почему бы тебе не дождаться следующего визита Рейхсфюрера? А не получишь его, попробуй Мебиуса. Чином он ниже меня, но роль его гораздо значительнее. Или Одило Глобочника[49], когда он здесь снова объявится.

А Пауля Долля не убивай – хотя, конечно, попробовать можешь, милости прошу. Долль – пустое место. Говно. Самый обычный мудак.

Труднее всего увильнуть от мысли о возвращении домой, к жене. То есть от мысли я увильнуть могу, более-менее. Но не от снов.

Во сне я вхожу на кухню, а Сула поворачивается на стуле и говорит: «Ты вернулся. Что случилось?» А когда я начинаю рассказывать, она какое-то время слушает, а потом отворачивается, качая головой. Вот и все. И ведь не то чтобы я рассказывал ей о первом моем месяце (который я провел, целыми днями копаясь в вагинах только что умерщвленных женщин, отыскивая потребные немцам ценности). Не то чтобы я рассказывал о Дне молчаливых мальчиков.

Вот и все, однако сон непереносим, и сам это знает и гуманно дает мне силы выбраться из него. Ныне я рывком сажусь в самом его начале. А потом, каким бы усталым я ни был, слезаю с нар и расхаживаю по полу – потому что боюсь заснуть.

Этим утром мы вернулись в одной из наших товарищеских дискуссий к теме облегчения. И вот что, в частности, было сказано.

«Нам следует каждый раз, с приходом каждого транспорта, сеять панику. Каждый раз. Ходить по перрону и нашептывать людям о смерти».

«Бессмысленно? Нет, не бессмысленно. Это могло бы снизить их темпы. И нервы им истрепать. Szwaby, Zabójcy[50] – они ведь тоже смертны».

Говоривший это – как и девяносто процентов всех евреев зондеркоманды – стал атеистом, проработав в ней первые полчаса. Но определенные догматы сохранил. Иудаизм, в отличие от других вариантов монотеизма, не считает, что дьявол способен принимать человеческое обличье. Все люди смертны. Впрочем, я начинаю сомневаться и в этой доктрине. Немец – не сверхъестественное существо, однако и ничего человеческого в нем нет. Он не дьявол. Он – Смерть.

«Они смертны. Они тоже трепещут. А что, если начнется паника? Кошмар!»

«Хорошо. Так и должно быть».

«Но зачем удручать наших людей? Зачем портить им последние минуты жизни?»

«Это не последние. Последние минуты они проводят, битком набившись в камеру и умирая. А пока их еще остается пятнадцать. Пятнадцать минут».

«Они все равно умрут. И мы хотим, чтобы это дорого обошлось Szwaby».

Кто-то говорит: «На деле мы панику не сеем. Ведь так? Мы улыбаемся и лжем. Потому что мы – люди».

Кто-то еще: «Мы лжем, потому что, если начнется паника, нам долго не прожить».

Кто-то еще: «Мы лжем, потому что боимся кровопролития и бесчинства».

Кто-то еще: «Мы лжем из страха за свою вшивую шкуру».

А я говорю: «Ihr seit achzen johr alt, und ihr hott a fach. Это все, что у нас есть. Больше ничего».

Голый по пояс, напяливший противогаз Долль походит на старую волосатую комнатную муху (на муху, сроки которой близятся к концу). Он и звучит, повторяя названное мной число, как муха: жужжит и ноет. А потом спрашивает о чем-то.

– Я ничего не понял, господин.

Мы находимся в «склепе» – большой впадине с наветренной стороны погребального костра. Я пересчитываю обгоревшие тазовые кости, перед тем как передать их дробильщикам.

– Я ничего не слышу, господин.

Он дергает головой, и я иду за ним вверх по склону.

Поднявшись, он срывает с головы противогаз и спрашивает:

– Ну что, дело идет к концу, нет?

– Половину пути мы определенно прошли, господин.

– Половину?

От костра нас отделяет метров шестьдесят, жар его, все еще непомерный, ныне умеряется холодом осени.

– Ладно, можешь не притворяться… Я знаю, что тебя беспокоит. Не волнуйся, герой. Когда мы с этим покончим, за вас возьмется известная тебе команда. Но ты и пятьдесят твоих лучших людей останутся жить с гордо поднятой головой.

– Какие пятьдесят, господин?

– О, их ты выберешь сам.

– Выберу, господин?

– Да, выберешь. Ладно тебе, ты уже делал это тысячу раз. Селекция… Знаешь, зондер, я никогда какой-либо ненависти к евреям не питал. Конечно, что-то с ними сделать следовало. Но я предпочел бы мадагаскарское решение[51]. Или поголовную кастрацию. Как в случае рейнских бастардов[52], нет? Внебрачных детей французских арабов и негритосов. Нет? Никаких убийств. Чик – и все. Однако твоя шайка-лейка – вы и так уже стерилизованы, не так ли? Уже утратили то, что делало вас мужчинами.

– Господин.

– Это было не мое решение.

– Нет, господин.

– Я всего лишь сказал: так точно, так точно! Сказал: да, да, гнусно, но – да! Sie wissen doch[53], нет? Я ничего не решал. Решал Берлин. Берлин.

– Да, господин.

– Ты знаешь эту белобрысую струю мочи, которая всегда ходит в гражданском? Думаю, ты слышал о Томсене, зондер. Он племянник Мартина Бормана – Рейхсляйтера, Секретаря. Вот этот Томсен и есть Берлин, – Долль усмехнулся и добавил: – А потому – убей Берлин. Убей Берлин. Пока Берлин не убил тебя. – Он усмехнулся еще раз. – Убей Берлин.

Уже уходя к своему джипу, Долль обернулся и сказал:

– Живи, зондер. – И усмехнулся снова. – Я – лучший друг соответствующих властей Лицманштадта. Может быть, я смогу устроить воссоединение. Твое и, э-э, «Суламифи». Ей сильно не хватает витамина «П», зондер. Протекции, нет? Она все еще там, знаешь ли. В мансарде над пекарней. Все еще там. Но где ее витамин «П»?

Как-то утром я шел мимо сада Коменданта и увидел фрау Долль, которая вела дочерей в школу. Она посмотрела в мою сторону и произнесла нечто совершенно для меня непривычное. Я отпрянул от ее слов, как от лезущего в глаза дыма. Пять минут спустя, стоя за караульным помещением, я – впервые после Хелмно – заплакал.

– С добрым утром, – сказала она.

Потребность в убийстве подобна приливному валу в устье реки, крутой волне, идущей против течения. Против того, что я есть и кем я был. Какая-то часть меня надеется, что эта волна наконец появится.

Однако, если мне доведется отправиться в газовую камеру (на самом деле я, наверное, фигура слишком приметная, а потому меня просто отведут в сторонку и прикончат выстрелом в затылок – хотя вообразить можно всякое), но если мне доведется отправиться в газовую камеру, я сольюсь со своими.

Я сольюсь с ними и скажу старику в каракулевой шубе: «Встаньте как можно ближе вон к тому забранному решеткой отверстию, господин».

И скажу мальчику в матроске: «Дыши глубже, дитя мое».

Часть IV

Бурый снег

1. Томсен: Лижет старую рану

Была там большая больная птица, я думаю, коршун, – большая больная птица, которая топотала по ветке дуба, что рос за виселицей, торчавшей на ухоженной (выкошенной полосками) лужайке перед плацем для перекличек «фарберовского» Кат-Зета.

Она топотала там во все поры осени – в буроватую, в желтоватую, в перенявшую цвета выздоравливавших подглазий Коменданта – и никогда не расправляла крылья. Просто моталась по ветке, временами свисая с нее.

Нет, я знаю, что такие птицы способны взлетать – при счастливом стечении воздушных флюидов или восходящих теплых потоков, однако больная проводила на ветке весь день. А может быть, и всю ночь.

Оставалось только гадать – любила ли она высоту? Иногда ветер забирался под ее маховые перья, и те встопорщивались, и я чувствовал ее усилия и, казалось, слышал отдаленный стон яростного желания. И все же взлететь ей не удавалось. Она и так уж была вверху, но летать не могла.

Время от времени птица резко снижалась на три или четыре метра, опадала, кренясь, словно кто-то тянул за незримую, привязанную к ней нить. Это движение казалось неестественным для нее, созданным рукотворным усилием, как будто она была воздушным змеем, которым правил неумелый мальчишка.

Возможно, он был безумен, этот громоздкий небесный убийца. Возможно, он умирал. Иногда тебе казалось, что он – не птица, а рыба, плывущая, тонущая в океане небес.

Я понимал эту птицу, я вобрал ее в себя и сохранил.

* * *

Вот что я передал Ханне в Школе верховой езды:

Дорогая Ханна.

События вынуждают меня начать с новостей еще более плохих. «Pikkolo» профессора Жозека, Дов Кон, также был «перемещен» (вместе с капо Стампфеггером, который проявлял к нему интерес и, возможно, был посвящен в его секреты). Это произошло через шесть недель после события. И понять случившееся особенно трудно, потому что мне казалось – Вам нет? – что у Дова имелись все возможности выжить.

После того, что Вы рассказали мне относительно обстоятельств Вашего брака, я не чувствую необходимости отдавать Вашему мужу хотя бы минимальную дань уважения как отцу Полетт и Сибил. Он есть то, что он есть, и становится лишь хуже. Если он считает себя имеющим право уничтожить троих людей, один из которых еще ребенок, из-за единичного случая компрометации его престижа, бывшего на самом деле проявлением доброты, – что ж. У меня есть защитник – мой дядя. У Вас защитника нет.

Безотлагательная необходимость состоит, стало быть, в том, чтобы мы – Вы и я – задним числом «нормализовали» наши прежние отношения. Я, как и положено дипломированному юристу, всесторонне обдумал этот вопрос и разработал версию, из которой следует многое. Думаю, нам следует держаться за нее. Выглядит она сложноватой, однако на деле очень проста. Ключ ко всему составляет Ваша уверенность в том, что Доллю не известны более ни состояние, ни местоположение Дитера Крюгера.

Дальнейшее Вам следует запомнить.

В письме, переданном мне Гумилией, Вы попросили меня об услуге и сообщили, что по пятницам Вас можно найти у Летних домиков. Мы встретились там, и я согласился навести справки о ДК – неохотно, поскольку мне (разумеется) ненавистно все, что отвлекает меня от моей священной миссии в «Буна-Верке».

Это (второе) послание, которое Вы сейчас держите в руке, – мой отчет. О первом письме Долль знает; весьма вероятно, что знает и о втором (за нами как-никак наблюдали). Если он обратится к Вам с вопросами, признайтесь во всем сразу, словно бы по собственной воле. А когда он спросит, что я сумел выяснить, просто объявите, что говорить этого не желаете. Я тем временем буду разузнавать о ДК (и Ваш муж, несомненно, тоже).

Встречаться мы отныне сможем исключительно на людях – и никакой переписки. Должен сказать, меня сильно тревожит то, что Вы задумали, – план Вашей кампании, так сказать, на домашнем фронте. При нынешнем положении дел у Долля нет причин наносить Вам удар. Но если Ваш план сработает, причины ему попросту не понадобятся. Однако Вы показались мне полной решимости, и, разумеется, последнее слово должно остаться за Вами.

Позвольте теперь сказать Вам кое-что от всего сердца.

За этим шли еще две страницы.

План Ханны, стоит отметить, был таков: сделать все для нее посильное, чтобы ускорить психологическое крушение Коменданта.

* * *

– Убери с лица это выражение, Голо. На тебя смотреть тошно.

– Какое?

– Кроткую улыбку. Как у школьника-альтруиста… А, понял. Значит, тебе удалось чего-то добиться, так? Поэтому ты набрал в рот воды и со мной ничем не делишься.

Я готовил на кухне завтрак. Борис провел ночь у меня (на полу в гостиной, под грудой старых штор) и теперь сидел на корточках, разжигая в печи огонь с помощью скомканных страниц «Расового наблюдателя» и «Штурмовика». Снаружи стояла бескомпромиссная погода четвертой недели октября – грузные низкие тучи, непрестанный дождь, вязкий туман и безграничный, заполненный лиловато-коричневой жижей нужник под ногами.

Сминая очередную страницу «Штурмовика» (безграмотной, пропитанной ненавистью газетки, издаваемой растлителем малолетних гауляйтером Франконии Юлиусом Штрейхером), Борис спросил:

– Зачем тебе этот порнушный листок? «Старый жид опаивает наркотиком несовершеннолетнюю блондинку». Офицерам лагеря читать «Штурмовик» не положено. Таково личное указание Старого Пропойцы. Он у нас человек рафинированный. Ну, Голо?

– Можешь не волноваться. Здесь я к ней и пальцем не притронусь. Исключено.

– А как же гостиница «Зотар» и так далее?

– Исключено. – Я спросил, сколько он хочет получить яиц и в каком виде. (Шесть, в поджаренном.) – Никаких тайных встреч. Я буду видеться с ней только на людях.

– И разумеется, увидишь девятого.

– Девятого? Ах да, девятого. Почему они так бахвалятся девятым ноября?

– Я-то знаю. Они вроде как готовы прикончить всякого, кто посмеет сказать об этом правду.

– Да, понимаю. Но ведь бахвалятся… Так, Борис, – Долль и поляки.

– Третий бункер? – Борис радостно рассмеялся и сказал: – Ах, Голо, в каком состоянии пребывал старина толстожопик. О господи. Косые с похмелюги глаза. Трясущиеся руки.

– Не все тут у нас храбрецы.

– Истинная правда, Голо. Отличный у тебя кофе. Итак, поляки. Даже мне показалось, что проделано все было лихо. Объявить трем сотням цирковых силачей, что им скоро крышка.

– И все же ты полагаешь…

– Что Мебиус все сделал как следовало. Да так и было. Однако Долль. Не будем жестоки, Голо. Скажем лишь, что Долль многим обязан коричневому цвету его штанов.

– И все это поняли.

– Он заскулил, слабо замахал руками. Вот так. Мебиус сказал: «Комендант!» А пахло от Долля блевотиной.

– Как бы там ни было, – я заново наполнил наши чашки, положив в Борисову три куска сахара и размешав их, – как бы там ни было, ты принял в этом участие.

– Они состояли в Армии Крайовой. Это был первый разумный приказ, полученный мной за многие месяцы… Мм, умирать они, безусловно, умели. С расправленными плечами и высоко поднятой головой.

Мы поели в молчании.

– Ну перестань, Голо. Опять это выражение.

Я сказал:

– Будь снисходителен к старому другу. Я принимаю его не часто. Большую часть времени я пребываю в агонии.

– Почему? Потому что приходится ждать? Почему?

– Просто потому, что я здесь. Это… это неподходящее для чувствительного человека место, Борис. (Да, подумал я. Я привык к немоте, но теперь с меня точно кожу содрали.) Потому что я здесь.

– Мда. Здесь.

Я, подумав немного, сказал:

– Что касается Ханны, я намерен дать обет молчания. Но прежде мне хочется, чтобы ты понял… Я полюбил ее.

Плечи Бориса обмякли:

– О нет.

Я собрал тарелки, столовое серебро.

– Ладно, брат, не буду с тобой спорить. Трудно представить, что это может кончиться добром. Сейчас. И хватит об этом.

Чтобы покурить, мы перешли в другую комнату. Выдающийся мышелов Марсик (только-только появившийся в квартире), полуприпав к полу, обнюхивал нижние кухонные полки, а потом вдруг сел и принялся гневно и бурно скрести себя за ухом задней лапой.

– Она недурна, верно?.. – Борис имел в виду Агнес. – Кстати, у Эстер все хорошо. Я вытащил ее из ветеринарного подразделения, – сообщил он не без (подумалось мне) самодовольства. – Слишком много работы под открытым небом. Да, а еще я видел Алису Зайссер. Ты слышал о ней?

– Слышал. Синти или рома?[54]

– Алиса – синти, – с сожалением сказал он. – Такая милая.

– Стало быть, и она исключается.

– Чмокни Алису в щечку – и ты нарушишь закон. Закон, Голо, о защите германской крови.

– И германской чести, Борис. Чем это карается?

– Зависит от того, кто ты. Если настоящий ариец, тебя обычно не трогают. И если солдат, разумеется. Но я – я отбываю испытательный срок. – Он прикусил нижнюю губу. – И они могут накинуть мне еще год, с них станется. Кстати, интересные новости из Египта, нет?

– Мм, – ответил я. Борис подразумевал поражение, которое под Эль-Аламейном потерпел от британцев самый талантливый из солдат Германии, Роммель. – А почему все вдруг примолкли насчет Сталинграда?

Борис обозрел кончик своей потухшей сигареты.

– Я не делал этого годами, но теперь часто думаю о прошлом. Теперь.

– Как и все мы.

* * *

Был вторник. В четыре пополудни Ханна вышла из стеклянных дверей комнаты для завтраков и в течение пяти минут прогуливалась по саду – под зонтом, в свободного покроя пальто без капюшона. Она знала, где я, но в ту сторону не глядела. А я находился в здании Монополии – там, где хранятся все их мундиры, сапоги, ремни…

Пауль Долль не был ее первым мужчиной.

1928-й, Ханна только что поступила в Розенхаймский университет Южной Баварии (французская и английская литература), где преподавал Дитер Крюгер. Она и пара ее подруг записались на курс лекций, который он читал (Маркс и Энгельс), – записались по той простой причине, что «он был такой красивый. Мы все по нему с ума сходили». Как-то раз он отвел ее в сторону и спросил, ощущает ли она пылкую приверженность делу коммунистов; Ханна соврала, сказав, что ощущает. Тогда Крюгер предложил ей посещать еженедельные собрания в задней комнате городской кофейни, на которых он председательствовал. Это была Ячейка. Так она узнала, что дюжий Крюгер – не только ученый, но и активист, не только преподаватель, но и уличный боец (а бои, со стрельбой и даже взрывами гранат, происходили: «Союз красных фронтовиков» сражался с отрядами правых партий, включая и НСДАП). Он и Ханна вступили в любовную связь и поселились более-менее вместе (это называлось «снять соседние комнаты»). Крюгеру было тридцать четыре, Ханне восемнадцать.

Через полгода он ее бросил.

«Я думала, что у него пропало желание спать со мной, – рассказывала она в беседке на границе “Зоны”, – но причина была не в этом. Иногда он возвращался ко мне – на одну ночь, понимаете? Или звал к себе. Он говорил: “Знаешь, в чем настоящая беда? Ты недостаточно левая.” Я и не была левой. Не верила в их дело. Мне вообще не нравятся утопии. В результате на собраниях Ячейки я часто засыпала, и это приводило его в бешенство».

Состоял в Ячейке и Пауль Долль. Я ничего удивительного в этом не усмотрел. В то время тысячи людей переходили из фашистов в коммунисты и обратно, даже не взглянув в сторону либералов. Ханна продолжала:

«Потом шайка “коричневых” очень сильно избила Дитера. Но это лишь укрепило его дух. Он сказал, что человек, подобный ему, не может поддерживать отношения с женщиной, лишенной подлинной веры, что это “немыслимо”. И ушел навсегда… я была несчастна. Сломлена полностью. Я даже пыталась покончить с собой. Видите, запястья. – Она показала мне белые следы швов, пересекавших синеватые вены. – Пауль нашел меня и отвез в больницу. В то время он был со мной очень добр…»

Я, недоумевая, спросил ее о родителях.

«Знаете, кого называют “осенними крокусами”? Вот к ним я и относилась. Получила при рождении двух братьев и двух сестер, которые были на поколение старше меня. Мама и папа – прекрасные люди, но в родители они уже не годились. Их больше всего волновали эсперанто и антропософия. Людвик Заменгоф и Рудольф Штейнер[55].

Пауль выхаживал меня, поил с ложечки лекарством. Успокоительным. Я не вправе искать для себя оправдания, но все это было страшным сном. А потом я узнала, что беременна. И, не успев опомниться, вышла замуж…»

Разумеется, в марте 1933-го, после пожара Рейхстага (27 февраля), четыре тысячи видных деятелей левого движения были арестованы, подвергнуты пыткам и брошены в тюрьмы. Среди них оказался и Дитер Крюгер.

Он попал в Дахау, и одним из его тюремщиков был капрал Долль.

* * *

Махнув рукой на двойственность моего отношения к услышанному от Ханны, я после одной-двух неудачных попыток сумел связаться со старым берлинским другом моего отца, Конрадом Петерсом из СД – подчиненной Рейхсфюреру СС Службы безопасности, или Партийной разведки. Петерс был когда-то профессором истории Гумбольдтского университета, а теперь помогал отслеживать деятельность врагов национал-социализма (сардонически специализируясь по масонам).

– Можешь говорить свободно, Томсен, – сказал он. – Эта линия не прослушивается.

– Спасибо, что согласились взять на себя такой труд, мой господин.

– Буду рад помочь. Мне не хватает Макса и Анны.

Мы помолчали. Затем я сказал:

– Первого марта арестован в Мюнхене. Двадцать третьего марта отправлен в Дахау.

– О. С первой партией. К Вакерле[56]. Там было нескучно.

– Вакерле, мой господин? Не Эйке?[57]

– Нет. В то время Эйке еще сидел в сумасшедшем доме Вюрцбурга. Гиммлер объявил его душевнобольным и засунул туда. На самом деле при Вакерле было еще и похуже.

Конрад Петерс, хоть он и занимал высокий пост, походил на меня. Мы оба были «апатичными попутчиками». Мы шли в общем строю, вернее, сопровождали тех, кто в нем шел, делали все для нас посильное, чтобы приволакивать ноги, истирать ковры и царапать паркет, но шли. Таких, как мы, было сотни тысяч, а может быть, миллионы.

Я сказал:

– В сентябре переведен в Бранденбургскую тюрьму. Вот и все, что я знаю.

– Дай мне пару дней. Он тебе не родственник, нет?

– Нет, мой господин.

– Уже легче. Стало быть, просто друг.

– Нет, мой господин.

* * *

К началу ноября изменения в эргономике «Буна-Верке» стали приносить ощутимые плоды: заметное ослабление темпов беготни (особенно явственное во Дворе) и значительное продвижение вперед. В итоге я счел нужным поговорить с главой Политического отдела Фрицем Мебиусом.

– Он появится примерно через полчаса, – сказал мне Юрген Хордер (тридцать с чем-то лет, среднее телосложение, прилизанные седые волосы, отпущенные до почти романтической длины). – Вы будете в понедельник на торжествах? Меня не пригласили.

– Офицеры, – сказал я, – их жены. Уполномоченные. Вас будет представлять ваш начальник.

– Повезло ему, нечего сказать. Там холодней, чем в аду будет.

Мы разговаривали на первом этаже Бункера 13, одного из множества трехэтажных коробов Шталага, сложенных из скучного серого кирпича; все его немногочисленные окна были заколочены досками, отчего он казался слепым, опечатанным (кроме того, Бункер отличался хитроумной акустикой, как, впрочем, и весь Кат-Зет). В первые десять минут до меня доносилась из подвалов череда медленно нарастающих, медленно обрывающихся воплей боли. Затем наступило долгое молчание, следом стук сапог по пыльному, а то и посыпанному гравием каменному полу. Появился вытирающий кухонным полотенцем руки Михаэль Офф (выглядел он, в его кремовой фуфайке, как молодой человек из разъездного парка аттракционов, распоряжающийся электрическими автомобильчиками). Он смотрел на меня, кивая головой и, похоже, пересчитывая языком зубы – сначала нижние, затем верхние. Потом взял с полки пачку «Давыдофф» и снова ушел вниз, и медленно нарастающие, медленно обрывающиеся крики возобновились.

– Добрый день. Прошу садиться. Могу быть вам чем-то полезен?

– Надеюсь, что можете, герр Мебиус. Дело довольно щекотливое.

Первоначально Мебиус был канцелярской крысой в штабе Тайной государственной полиции, Гестапа – не путать с Гестапо (настоящей Тайной государственной полицией)[58], или с Зипо (Тайной полицией), или с Крипо (Уголовной полицией), или с Орпо (Полицией порядка), или с Шупо (Охранной полицией), или с Тено (Вспомогательной полицией) или с Гехайме фельдполицай (Тайной жандармерией), или с Гемайндеполицай (Муниципальной полицией), или с Абверполицай (Полицией контрразведки), или с Берейтшафтполицай (Партийной полицией), или с Казернирт Полицай (Казарменной полицией), или с Гренцполицай (Пограничной полицией), или с Ортсполицай (Местной полицией), или с Жандармерией (Сельской полицией). Мебиус преуспел в своей полицейской карьере, потому что у него обнаружился талант к жестокости, приобретший широкую известность и бросавшийся в глаза даже здесь.

– Как идут дела в «Буна-Верке»? Вы побеждаете? «Буна» необходима нам.

– Да. Занятно, не правда ли? Резина – все равно что подшипники. Без них не повоюешь.

– Итак, герр Томсен. В чем затруднение?

Почти совершенно плешивый, лишь с несколькими заправленными за уши и достающими до зашейка прядями черных волос, темноглазый, с крепким носом и ровным ртом, он походил на приятно интеллигентного ученого. А между тем вызвавшим больше всего разговоров новшеством Мебиуса было использование при допросах опытного хирурга – профессора Энтресса из Гигиенического института.

– Я испытываю некоторую неловкость, унтерштурмфюрер. Вопрос довольно неприятный.

– Выполнение долга дело не всегда веселое, оберштурмфюрер.

Последнее слово он подчеркнул с некоторой брезгливостью (в Тайной полиции было модно презирать чины, звания и прочие внешние атрибуты власти. Там знали, что власть начинается с секретности, скрытности). Я сказал:

– Прошу вас, отнеситесь к этому как к пробной попытке. Просто я не вижу другого пути.

Мебиус дернул плечом и ответил:

– Продолжайте.

– На строительстве «Буны» достигнут устойчивый прогресс, все идет хорошо, отставание от графика незначительное. Главное – использовать установленные методы. – Я выдохнул через нос и добавил: – Фритурик Беркль.

– Денежный мешок, – сказал Мебиус.

– Если бы он ограничивался отдельными замечаниями, я пропускал бы их мимо ушей. Однако он болтает без умолку. Создается впечатление, что он придерживается довольно странных взглядов на наших, э-э, на наших пешеходов из Красного моря… Иногда я гадаю, усвоил ли он хотя бы в малой мере идеалы национал-социализма. Относительно деликатного уравновешивания двух наших неразделимых целей.

– Продуктивное уничтожение. Постулат любой революции. Продуктивное уничтожение.

– Вот именно. А теперь послушайте. Беркль называет евреев хорошими работниками – вы можете в это поверить? – нужно-де лишь относиться к ним помягче. И говорит, что на полный желудок они работали бы еще лучше.

– Полоумный.

– Я умолял его опомниться. Но этот человек глух к доводам разума.

– Скажите, а каковы объективные последствия?

– Вполне предсказуемые. Классическая эрозия иерархии подчинения. Беркль не подгоняет техников, техники не запугивают охрану, охрана не терроризирует капо, капо не бьют заключенных. И возникает что-то вроде полосы неудач.

Мебиус снял с вечного пера колпачок:

– Продолжайте. И прошу вас, побольше подробностей. Вы все делаете правильно, герр Томсен. Продолжайте.

* * *

Ступая с приемлемой устойчивостью, но невероятно медленно, походкой, представляющей собой нечто среднее между парадным маршем и гусиным шагом, откинув голову назад, словно из желания последить за далеким аэропланом, Пауль Долль одолел проход, разделяющий две половинки его стоячей аудитории, и поднялся по маленькой лесенке на низкую сцену. Температура была минус четырнадцать по Цельсию, шел настырный снег, побуревший от дыма погребального костра и того, что валил из труб крематориев. Я взглянул направо, на Бориса, затем налево, на далекую Ханну. Все мы были укутаны настолько, что приобрели сходство с матрасами, – как видавшие виды бродяги в зимнем северном городе.

Дойдя до задрапированной знаменем трибуны, Долль замер. За его спиной возвышались четырнадцать расставленных по доскам сцены «урн» (черных от вара цветочных горшков) с прислоненными к ним венками. Во всех четырнадцати мерцало пламя, над всеми вился дымок. Комендант выпятил сложенные трубочкой губы, постоял. И на миг мне всерьез показалось, что мы собрались здесь в этот мрачный полдень, дабы послушать, как он свистит… Но вот он засунул руку в складки своей шерстяной (с начесом) шинели и выдернул оттуда зловеще толстую стопку машинописных листков. Серое небо сменило окраску – с устричной на макрелевую. Долль посмотрел на него и громко объявил:

– Яволь… Тверди небесной и следовало потемнеть. Яволь. Ей следовало зарыдать и излить свое бремя на землю. Ибо сегодня День скорби Рейха!.. Девятое ноября, друзья мои. Девятое ноября.

Все понимали, конечно, – полностью трезвым Долль быть не может, начинало казаться, однако, что на сей раз он проявил, выпивая, определенную рассудительность. Несколько предусмотрительно принятых им стопок спиртного согрели его (и придали голосу звучность); зубы Долля больше не лязгали. Впрочем, он тут же извлек из ниши под наклонной верхней доской трибуны большой стакан бесцветной жидкости, над которой поднимался легкий парок, поднес к губам и отпил.

– Да. Девятое ноября. Священный день, имеющий тройное значение для нашего… для нашего необоримого движения… Девятого ноября восемнадцатого, восемнадцатого года евреи, и без того уж нажившиеся на войне, совершили коронное их мошенничество – пустили, по сути дела, с молотка наше возлюбленное отечество, продав его своим единоверцам с Уоллстрит, из Английского банка и с Парижской биржи… Девятого ноября тридцать восьмого, тридцать восьмого, после трусливого убийства нашего посла в Париже человеком с интересным именем, э-э, Гершель Гришпан, так? – «Хрустальная ночь»! «Хрустальная ночь», в ходе которой народ Германии, после стольких лет нестерпимых провокаций, стихийно восстал, чтобы добиться справедливости. Но я хочу поговорить с вами о девятом ноября двадцать третьего. Двадцать третье – день, который мы должным образом чтим как День скорби Рейха.

Борис подтолкнул меня пухлым локтем. 9 ноября 1923-го стало днем смехотворного провала баварского «Пивного путча». В тот день около девятнадцати сотен отборных пустомель и бездельников, психопатов и бандитов, озлобленных ополченцев, жаждущих дорваться до власти деревенских олухов, утративших веру студентов семинарии и прогоревших лавочников (всех обличий и размеров, всех возрастов, все – вооруженные, все в плохо пошитой коричневой форме, получившие, каждый, по два миллиарда марок, которые отвечали тогда, именно в тот день, трем долларам и четырем-пяти центам) собрались вокруг и внутри пивного зала «Бюргербраукеллер» неподалеку от мюнхенской Одеонплац. В назначенный час они, ведомые триумвиратом эксцентричных знаменитостей (военным диктатором, de facto, 1916–1918 годов Эрихом фон Людендорфом, асом люфтваффе Германом Герингом и приехавшим в автомобиле главой НСДАП, неистовым капралом из Австрии), вылезли из подвальной пивной и двинулись к Фельдхернхалле[59]. Это должно было стать началом революционного «Марша на Берлин».

– Они вышли на улицу, – продолжал витийствовать Долль, – серьезные, но веселые, люди железной воли, но с легкостью на сердце, смеющиеся, но полные увлажняющих их глаза эмоций, вышли и затрепетали, услышав радостные клики толпы. Их путь озарялся вдохновляющим примером Муссолини – его триумфальным маршем на Рим! Все еще шутившие, все еще певшие – да, они до самого конца глумились над нацеленными на них карабинами Республиканской государственной полиции и оплевывали их!.. Но тут – пистолетный выстрел, залп и начался расстрел! Генерал Людендорф продолжал идти вперед, трепеща от праведного гнева и расталкивая полицейских. Геринг упал, тяжело раненный в ногу. А сам Избавитель, будущий Рейхсканцлер? Ах, несмотря на то что обе руки его были когда-то сломаны, несмотря на свистевшие вокруг пули, ему достало отваги схватить беспомощного ребенка и унести его в безопасное место!.. И когда рассеялся наконец едкий запах кордита, четырнадцать мужчин[60], четырнадцать наших братьев, четырнадцать воинов-поэтов лежали, распростертые, в пыли!.. Четырнадцать вдов. Четырнадцать вдов и шесть десятков сироток. Яволь, вот это мы и чтим сегодня. Германскую жертвенность. Они отдали свои жизни за то, чтобы мы могли надеяться – надеяться на возрождение и уповать на еще более светлое завтра.

Бурый снегопад давно уже редел и теперь вдруг безмолвно прекратился. Долль снова взглянул в небо и благодарно улыбнулся. А затем, спустя всего лишь несколько ударов сердца, речь его стала сбивчивой, а лицо усталым, усталым и старым; Долль накренился вперед, накрепко вцепился в края трибуны.

– Сейчас я разверну… этот священный стяг – наше родное Знамя Крови. – Долль поднял его, чтобы показать всем нам. – Символически запятнанное – красным вином… Пресу… э-э, пресуществление. Как при Евхаристии, нет?

Я снова взглянул налево – и с катастрофическими последствиями: мы с Ханной встретились взглядами. Она прижала к носу ладонь в варежке и словно бы развернула ею лицо к сцене. А я после этого был какое-то время занят совершенно необходимой и упорной борьбой с чем-то, сдавившим мне грудь, и старался не прислушиваться к голосу Долля, который пьяно, с запинками рассусоливал об орденах, перстнях с печатками, гербах, бляхах, скандировании, клятвах, обетах, ритуалах, кланах, криптах, святилищах…

Наконец я поднял склоненную голову. Долль, чье лицо напоминало теперь огромную немытую клубничину, подбирался к концу.

– Может ли солдат плакать? – вопросил он. – О да, да! Ах, время от времени даже должен! Время от времени нам остается лишь оплакивать… Видите, я утираю слезы. Слезы горя. Слезы гордости. И я целую этот стяг, клейменный кровью наших священных героев… Вот. Вскоре вы присоединитесь ко мне… в исполнении «Песни о Хорсте Весселе» и «Был у меня один товарищ». Но сначала… три минуты молчания для… каждого из наших утраченных мучеников. За каждого из Старых Бойцов, за павших. Ах, при заходе солнца и на новой заре мы будем помнить их. Все до последнего, до последнего, они останутся с нами. Первый… Клаус Шмиц.

А через десять-двенадцать секунд последовал первый диагональный залп града – и началось.

* * *

Сразу за этим состоялся на редкость запьянцовский завтрак в Офицерском клубе, я провел его – по прошествии первого получаса (к концу которого Долля уложили на продавленный диван) – как в сладостном сне о покое и свободе: из граммофона неслась музыка, кто-то танцевал, и, хотя Ханна и я выдерживали расстояние, я чувствовал, что оба мы напряженно и непрерывно сознаем присутствие друг друга, и мне трудно было не поддаться давлению иного рода, иному давлению в груди, трудно было не смеяться и не уступать очарованию наивно пылких любовных песенок (из сентиментальных оперетт) – «Wer Wird denn Weinen, Wenn Man Auseinandergeht?» и «Sag’ zum Abschied leise Servus».

«Кто заплачет при нашей разлуке?». «Прощаясь, тихо скажи “пока”».

* * *

Прежде чем Конрад Петерс позвонил мне из Берлина, прошло десять дней.

– Извини, Томсен, все потребовало больше времени, чем я ожидал. Вокруг этого дела сложилась какая-то непонятная обстановка. Имеет место определенная, э-э, неясность очертаний. И своего рода мертвое молчание.

– Мне тут пришло в голову, – сказал я. – Его ведь не могли отправить в армию, верно, мой господин? Очистка тюрем еще не началась?

– Началась, но политических под ружье не ставят. Только уголовников. А твоего человека могли бы счесть, э-э, недостойным… Поэтому я пока не стал бы сдаваться. По моим предположениям, он еще носит где-то красный треугольник[61]. В каком-нибудь причудливом месте, знаешь, наподобие Хорватии.

По причинам, которые могут показаться более очевидными, чем они есть на самом деле, никакой приязни я к Дитеру Крюгеру не испытывал. Я питал презрение к тому, что он олицетворял, – презрение, которое давно уже разделяли все независимо мыслящие немцы. Он олицетворял национальную капитуляцию марта 1933-го. Такие послушные исполнители воли Кремля, как Крюгер (который, по словам Ханны, «всегда настаивал, что социал-демократы ничем не лучше фашистов»), постарались, чтобы у левых не было ни единства, ни силы. Казалось, что все происходившее было выверено губительными и все же артистичными пальцами. Коммунисты годами делали достаточно и достаточно бахвалились (своей «готовностью»), чтобы придать вид законности немедленному запрету их деятельности, а после пожара Рейхстага и вступления в силу – на следующий месяц – «Закона о защите народа и рейха» гражданские свободы и верховенство права отошли в прошлое. И как же поступили коммунисты? Разжали стиснутые кулаки и на прощание бессильно помахали нам ладошками.

Но и эти мысли тоже наводят меня на совершенно другие. Например: почему я ощущаю себя больной птицей, не способной летать? Не способной подняться в воздух?

Дядя Мартин рассказал мне недавно историю о Рейнхарде Гейдрихе – светловолосом паладине, которому рок послал медленную смерть от автомобильного сиденья (граната, брошенная в его машину, разворотила обшивку сиденья, нашпиговав диафрагму и селезенку Гейдриха клочьями кожи и конским волосом). Как-то ночью после долгой одинокой попойки Рейхспротектор Богемии и Моравии – Пражский палач – поднялся наверх, в ванную, и встал перед собственным отражением в большом, от пола до потолка, зеркале, достал из кобуры револьвер и дважды выстрелил в стекло, сказав: «Наконец-то я до тебя добрался, подонок…»

Правда состоит в том, что у меня есть и другая причина для обиды на Дитера Крюгера. Кем бы еще он ни был или не был (тщеславцем, хищником, человеком, злоупотреблявшим доверием к нему, бессердечным, порочным), он обладал отвагой.

Ханна любила его. И он был храбр.

* * *

Тянуть и дальше было нельзя. В последний день ноября я топтался во дворе «Буна-Верке», пока не увидел плотную фигуру капитана Роланда Булларда. Пропустив его вперед, я неторопливо, не забывая о бдительности, последовал за ним к одному из инструментальных складов, стоявших между Шталагами. Он нес туда наволочку с разложенными на ней деталями разобранного сварочного пистолета.

– «Игроки», – сказал я. – «Флотские». И – «Жимолость».

– «Жимолость»! Не самые дорогие, но самые лучшие. Вы очень любезны, мистер Томсен. Спасибо.

– Правь, Британия. Я навел кое-какие справки. Внемлите. «Нации, не столь достойные, как ты, падут в своих тиранских устремленьях. Но ты продолжишь процветать, в свободе и величии, на страх и зависть всем», – произнес я. – Мы поняли друг друга?

Он окинул меня взглядом, окинул еще раз и немного склонил свою кубическую голову.

– Я присматривал за вами, капитан Буллард. Завтра я… Вчера я видел, как вы погнули лопасти вентилятора в «Бюро полимеризации». Мне это понравилось.

– Понравилось?

– Да. Еще есть люди, подобные вам?

– Есть, двенадцать сотен.

– Так вот, по причинам, которые нас не касаются, я сыт Третьим Царством по горло. Они уверяют, что протянут тысячу лет. А мы не хотим, чтобы здешние пидоры протянули до…

– До две тысячи девятьсот тридцать третьего. Нет. Не хотим.

– Вы нуждаетесь в информации? Я могу помочь вам?

– Определенно.

– Так поняли мы друг друга?

Он закурил «Жимолость» и сказал:

– Внемлите. «Когда тираны нападут, ты устоишь под вражеским напором, сразишь врага ты наповал. Преодолеешь смуту и вражду, и всем назло восстанешь из руин». Да, мистер Томсен. Мы друг друга поняли.

* * *

Обстоятельства сложились так, что до отъезда в Берлин мне предстояло еще раз увидеть Ханну вблизи – на Декабрьском концерте (назначенном на девятнадцатое). Узнал я об этом, лишь когда Борис, в обществе которого я переходил плац-парад Шталага, схватил меня за руку и сказал, надменно и бесцеремонно:

– Быстро. Туда.

Он повел меня к огромному и неожиданно пустому пространству между Женским лагерем и внешним периметром. А когда мы начали пересекать его, легко застонал и признался:

– Это уже довольно давно было. Я безобразно разругался с Ильзой. В постели.

– Невелика беда.

– Но в результате Эстер изводит не только Ильза, но и ее подстилка, малышка Хедвиг.

– Из-за чего вы разругались?

– Ты не поверишь, – Борис мотнул головой, – в тот день я увидел, как она орудует плетью. Наверное, это на меня и подействовало. Я потерпел неудачу…

– Мм, – отозвался я. – Чего она не могла не заметить.

– Ладно бы только это. Я еще и сказал ей: «Да, Ильза, вот лучшая пытка для мужчины в постели. Тут даже плетка твоя не нужна. Просто заставь его потерпеть неудачу».

– Ты думаешь, Хедвиг способна всерьез навредить ей?

– Не так чтобы. Все дело в Ильзе. Они определили Эстер в свои любимицы, и та говорит, что это самое худшее. Все дело в Ильзе. А теперь… ш-ш. Смотри.

Мы приближались к стоящему особняком строению размером со склад, обшитому с четырех сторон свежими досками (впрочем, мокрая скатная крыша его явно протекала). Под ногами у нас похрустывала замерзшая грязь, в синем небе теснились огромные облака цвета слоновой кости, которые словно поигрывали крепкими мускулами.

– О, – выдохнул Борис, заглянув в пробитое на высоте его головы окно. – Сонет. Розе.

Моим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы проникнуть за штрихи песчинок на стекле, а затем приладиться к зебристому свету внутри. Большую часть помещения занимали ряды нар и груды какого-то оборудования с небрежно наброшенным на них брезентом. Потом я увидел Эстер.

– Она получает тройной паек. Им приходится заботиться о ней: Эстер их главная звезда.

Под надзором Ильзы Грезе, облаченной в полную форму надзирательницы (пелерина поверх белой рубашки при черном галстуке, длинная юбка, ботинки, туго затянутый ремень с гербовой пряжкой), Эстер и еще пять, нет, шесть, нет, семь девушек-заключенных, а с ними и Хедвиг, исполняли что-то вроде медленного вальса.

– Ильза страшно увлечена этой затеей, Голо. Наша берлинская пятничная давалка думает, что так она катапультируется в высшие сферы культуры, – сказал Борис. – А держится все на солистке. И если та подведет Ильзу…

Я наблюдал за происходящим. Движения Эстер были словно бы и неохотными, но непоправимо плавными, а в паузе она (босая) привстала на цыпочки, сцепила над головой пальцы, и руки ее образовали идеальную окружность.

– Она училась этому? – шепотом спросил я.

– Ее мать состояла в кордебалете. В Праге.

– А что случилось с матерью?

– Мы ее убили. Не здесь. Там. Карательная акция Гейдриха… Как по-твоему, сможет она хорошо вести себя во время концерта? Эстер испытывает большой соблазн повести себя плохо. Перед множеством эсэсовцев. Смотри.

Возглавляемый Эстер медленный вальс возобновился.

– Она родилась… – Борис поднял руку и указал на юго-запад, на ледяные вершины Высоких Татр. – Она родилась и провела десять детских лет вон там… Посмотри на нее. Посмотри на них, Голо, посмотри, как они танцуют в этих полосатых нарядах.

* * *

История Дитера Крюгера предсказуемо, но с неожиданной остротой поставила передо мной определенный вопрос.

Я только что простился с Фритуриком Берклем и был представлен его замене (Старому Бойцу, да, Старому Бойцу по имени Руппрехт Штрюнк), когда позвонил Петерс.

– Стало быть, так, – сказал он. – В день Рождества тридцать третьего перевезен из Бранденбургской тюрьмы в Лейпцигскую государственную. Доставлен туда в двести двадцатом «штайре». Там след теряется.

– Почему в служебном автомобиле, мой господин?

– Ну, я думаю, что приказ поступил с самого верха. Насколько я понимаю, возможностей существует лишь две. На свободу его определенно не выпустили. Стало быть, либо он бежал – несколько позже и при особо конфузных для всех обстоятельствах, – либо его отправили на особую обработку. Весьма особую.

– Убили?

– О, это самое малое.

Итак, вопрос был сформулирован ясно.

Желал ли я, чтобы непоколебимый Крюгер пребывал на свободе, отважно руководя, быть может, изолированной группой сопротивления, скрываясь, строя козни, подвергаясь опасности, – и чтобы его мужественная красота усиливалась и зрела, обретая достоинство и благородство?

Или я желал, чтобы от него осталось лишь усталое эхо в забрызганной кровью камере пыток, пригоршня пепла, вычеркнутое или затушеванное имя в регистрационной книге какого-то барака?

Итак – чего именно?

* * *

В четыре она вышла из стеклянных дверей комнаты для завтраков в сад…

При теперешнем положении дел у Долля нет причин наносить Вам удар. Но если Ваш план сработает, причины ему попросту не понадобятся.

Позвольте теперь сказать Вам кое-что от всего сердца. Дальше запоминать не следует. Возможно, следует начать забывать. И если Вы еще не прониклись ко мне никакой снисходительностью, Вам лучше сразу перейти к последнему абзацу (состоящему из восьми слов).

После того как мы избрали в канцлеры известного политического убийцу, изо рта которого при его публичных выступлениях нередко идет пена, человека, который почти что зримо покрыт кровью и слизью, после того, как жизнь всех, кто еще не обезумел, подверглась вульгарному осмеянию, эмоции, чувствительность и деликатность покинули меня и я обзавелся привычкой повторять себе почти ежедневно: «Забудь об этом. Забудь. Что – и об этом тоже? Да, забудь. И даже об этом? Да, даже об этом. Забудь. О, забудь обо всем». Этот внутренний процесс поразительно точно передан всего в девяти слогах английским поэтом Оденом (написано около 1920-го):

Реже и реже

Твердя «увы».

В той беседке или недостроенном павильоне я смотрел на Вас, спящую, и в эти шестьдесят или семьдесят минут почувствовал, как что-то происходит с самим источником моего существования. Все, что я отбросил и от чего отказался, вернулось ко мне. И я увидел, испытывая самоотвращение, как загрязнилась и ссохлась моя душа.

Когда же Вы наконец открыли глаза, я ощутил что-то вроде надежды.

Теперь я думаю, что начинаю все заново – начинаю с нуля. Меня постоянно ставят в тупик первопричины – как ребенка, или невротика, или банального поэта из бесхитростной повестушки, – это, уверен, диаметральная противоположность того, что обозначается словами «принимать все как само собою разумеющееся». Почему у ладони пять пальцев? Что такое женская туфелька? Почему муравьи, почему солнце? А потом я смотрю с решительным неверием, как нарисованные ребенком, обритые наголо мужчины и женщины – огромные головы, пять прямых линий – спешат под звуки оркестра вернуться в рабство.

Что-то вроде надежды – даже что-то вроде любви. Но любовь: а что это такое?

Все, что Вы делаете и говорите, согревает меня, трогает и наполняет трепетом. Ваша красота представляется мне не допускающей уподоблений. В моих снах я целую Ваши губы, шею, горло, плечи, бороздку между Вашими грудями. Женщины, которую я целую, здесь и сейчас не существует. Она живет в будущем, в каком-то ином краю.

Стихотворение называется «Изгнанники». (А кто мы, еще не ополоумевшие люди, как не внутренние изгнанники?) Заканчивается оно так:

Газовый свет в лавках,

Удел ладьи,

Ранний прилив

Лижет старую рану.

Дух наш скудеет, вступая в пору,

Поздноватую для любви и вранья,

Годы, по крайней мере,

Приучают к потере,

К запустению,

К смертной тени[62].

И вот на это мы отвечаем решительным НЕТ.

Я был бы бесконечно утешен, если бы раз в неделю, по вторникам, скажем, в четыре пополудни Вы выходили из дома и минут пять гуляли по саду. Я смотрел бы на Вас из здания на холме и знал: у Вас все в порядке (и гуляете Вы для меня).

Впереди огромная пустота – мои два, а может быть, три месяца в Рейхе, но что у меня есть, то есть, и я это удержу.

Когда будущее оглянется на национал-социалистов, оно сочтет их такими же экзотическими и невероятными, как первобытные плотоядные (неужели они и вправду существовали – велоцирапторы, тираннозавры?). Не люди, не млекопитающие. Они не млекопитающие. Млекопитающие теплокровны и юны.

Конечно, Вы уничтожите это письмо без следа. ГТ.

* * *

– Эстер сегодня провалится – намеренно. Да, и еще. Война проиграна.

– Борис!..

– А, брось ты. И я не только о Шестой армии говорю. Война проиграна в любом случае.

Я налил ему шнапсу. Борис от него отмахнулся. На Волге войска Фридриха Паулюса попали в окружение (и замерзали, и голодали). А вышедшая им на выручку три недели назад армия фон Манштейна в бой с Жуковым так пока и не вступила.

– Война проиграна. Эстер провалится. Вот. По капельке «сводника» за каждое ухо.

– Что? Что это? Eau des Dieux…

– «Сводник» способен сделать мужчину весьма привлекательным, Голо. Особенно если ему не занимать мужской силы. За уши. Не стесняйся. Вот так. Молодец.

Мы находились в тесной квартирке Бориса на Фюрерхайм, сообщая себе особую элегантность и ароматичность перед Декабрьским концертом в Фюрстенграбе. Хотя до окончания его годового понижения в звании оставалось еще пять месяцев, Борис вызывающе облачился в мундир полного полковника. Полного полковника, старшего полковника, действующего полковника войск СС. В ту ночь нервы Бориса совсем расходились.

– Вторжение в Россию, – сказал он, – было редкостной глупостью.

– О, так ты теперь по-другому запел, а?

– Признаюсь, я всегда был за вторжение. Тебе это известно. Ладно. После Франции я немного увлекся. Как и все остальные. После Франции ему никто и ни в чем отказать не мог. И капрал сказал: «А теперь давайте вторгнемся в Россию», а генералы подумали: «На первый взгляд – безумие, но то же было и с Францией. Мать-перемать, он же избранник судьбы. И кстати, пока мы при власти, можно попотворствовать и его горячечным галлюцинациям насчет евреев».

– Ишь ты. Величайший военный гений всех времен и народов. Это твои слова.

– Франция, Голо. Мы раздавили ее за тридцать девять дней. На самом деле за четыре. Куда быстрее, чем Мольтке. Франция[63].

Борис был моим кровным братом, а отношения наши начались далеко за пределами человеческой памяти (мы, по-видимому, узнали друг друга еще в те времена, когда составляли одного человека). Впрочем, случались у нас и серьезные расхождения. После захвата власти я находил невозможным оставаться с ним рядом: в 1933-м лишь два человека во всей Германии всем своим нутром желали мировой войны – и вторым из них был Борис Эльц. Затем, после вторжения в Польшу, в наших отношениях воцарилась froideur[64], продлившаяся до поспешного отступления от ворот Москвы в декабре 41-го. Да и в дальнейшем наши взгляды далеко не совпадали. Борис так и остался фанатичным националистом – несмотря даже на то, что обожаемой им нацией была фашистская Германия. И если бы он узнал сейчас о моей затее с Роландом Буллардом, то без каких-либо колебаний вытащил бы свой «люгер» и прострелил мне голову.

– До конца сентября все еще выглядело практически осуществимым. Война на уничтожение, Голо, это не мой жанр, но походило на то, что она себя оправдывает… и все-таки вторжение в Россию было глупостью. Отойди-ка в сторонку.

Ему захотелось получше разглядеть себя в зеркале над раковиной. Отклонившись под нелепым углом назад, Борис провел по своим оловянного оттенка волосам расческами, которые держал в обеих руках.

– Как по-твоему, – спросил он, – это очень нехорошо – любоваться на себя в зеркале?.. Я знаю, говорить так – преступление, но войну мы проиграли, Голо.

– Ладно, ты попал в самую точку.

– Господи, да все эти соображения уместились бы на обороте почтового конверта. Война на двух фронтах? На одном с СССР. На другом с США. А есть еще Британская империя. Вот и все соображения – на декабрь сорок первого.

– На ноябрь сорок первого, Борис. Ты от меня этого не слышал, но они уже записали их на обороте конверта. Люди из армии. И сказали ему, что победить он не сможет.

Борис едва ли не с восхищением покачал головой.

– Победить Россию он не может. И что он делает? Объявляет войну Америке. Это не преступный режим, дорогой мой. Это режим преступного безумца. А нас ожидает поражение.

Я, поеживаясь от смущения, сказал:

– Второй фронт пока что не открыт. А ведь союзники могут и порвать с Москвой. И не забывай, Борис, мы создаем чудо-оружие.

– И они тоже. Руками наших ученых. Позволь преподать тебе маленький урок военного искусства, Голо. Правило первое: никогда не вторгайся в Россию. Ладно, мы перебили пять миллионов человек, взяли пять миллионов в плен и уморили голодом еще тридцать. Что тем не менее оставляет в живых сто двадцать пять миллионов.

– Успокойся, Борис. Выпей. Ты слишком трезв.

– Выпью, когда все закончится. Даже если ты сровняешь с землей Ленинград и Москву, что потом? Тебе придется веки вечные иметь дело с яростным сопротивлением на линии фронта длиной в Урал. И как ты усмиришь Сибирь? Она же в восемь раз больше Европы.

– Да ладно, в прошлый раз мы это сделали – оккупировали Россию.

– Тут и сравнивать нечего. То была кабинетная война в старом стиле, да и велась она против умиравшего режима. А цель нынешней – добыча и истребление. Понимаешь, Голо, сейчас Красная армия – это всего лишь головной отряд. Биться с нами будет каждый русский, каждая женщина, каждый ребенок… До октября, до Киева, я думал, что мы выигрываем войну на уничтожение. Что массовыми избиениями можно достичь невозможного. – Он провел ладонью по лицу и нахмурился, словно дивясь сам себе. – Думал, что ночь побеждает, Голо, что она победит, а там посмотрим.

Я сказал:

– И что увидим?.. Плесни мне еще на палец-другой, если можно.

Он окинул меня оценивающим взглядом, дружески усмехнулся:

– Полагаю, ты ждешь не дождешься возможности подышать одним воздухом с Ханной… Убери эту улыбку с физиономии, Голо.

– Я улыбаюсь так только наедине с тобой.

– Ты лучше улыбайся так только наедине с собой. Я тебе уже говорил, меня от нее рвать тянет.

Надев шинели, мы пошли по Вишневой улице к гаражу. На среднем плане пейзажа производились пробные испытания новых крематориев фирмы «Топф», I и II (а вскоре заработают III и IV). Как удавалось пламени взбираться по высоченным дымоходам и вырываться в черное небо?

– Не симпатизирующий нам наблюдатель, – сказал Борис, чьи зубы уже постукивали, коротко и судорожно, – пожалуй, нашел бы все это достойным порицания.

– Да. И мог бы расписать черными красками.

– Оох, теперь нам придется сражаться как демонам. Нам потребуется все правосудие победителей, каким мы сможем разжиться. А я вынужден гнить здесь в компании сраных венцев.

Вишневая улица повернула налево и стала Лагерной.

– Приготовься, Голо. Эстер Кубис. Сегодня после полудня я прочитал ей длинную лекцию. А она, выслушав меня, сказала: «Я собираюсь наказать вас сегодня». За что, Эстер, за что?

– У нее глаза человека бескомпромиссного. И обид накопилось достаточно.

– Ты ведь знаешь, что произойдет, если она провалит спектакль, верно? Полчаса спустя Ильза Грезе забьет ее до смерти. Вот и все.

Я увидел крытую коляску мотоцикла и приготовился к оглушительному, леденящему получасу… «Война проиграна». Что же, я ослабел ненадолго – после того, как за последнюю неделю насмотрелся в «Буне» на лютые новшества Руппрехта Штрюнка. Но теперь дух мой окреп. Да, зайти так далеко было необходимо – перестараться, натворить побольше бед, все что угодно, все, лишь бы увериться: ночь победить не сможет.

– Ну залезай, – сказал Борис, оседлав водительское сиденье. И, прежде чем надеть огромные очки, в последний раз окинул взглядом возносившийся в небеса сигнальный огонь погребального костра. – А все Франция. Если бы не она, ничего этого не случилось бы. Все Франция.

* * *

Вспомогательный лагерь Фюрстенграбе пользовался в этих местах немалой известностью – не только из-за смертоносности его студеных угольных копей, противоречившей самому их назначению (средний раб мог продержаться там от силы месяц), но и по причине достохвальной вместимости его театра (выгодно отличавшегося от сооруженного на скорую руку театрика Кат-Зет I). Сложен он был из церковного красного кирпича и имел круглый зал и приземистый черный купол – здание это было реквизировано для наших нужд у города в 1940-м.

Мы покружили по двору – офицеры, сержанты, рядовые, химики, архитекторы, инженеры (изо рта каждого исходил метровый плюмаж пара), а затем стали понемногу подниматься по ступеням к дубовым дверям, за ними влажно поблескивали в мягком красноватом свете драпировки – кисея, обветшалый шелк. И на меня обрушился целый водопад воспоминаний: субботние утра в кинотеатрах Берлина (мы с Борисом, ясноглазые, невинные, сжимающие в кулачках конфеты); любительские спектакли в принаряженных ратушах; объятия и поцелуи, от которых трескались губы, мы с девушками занимались этим в задних рядах провинциальных синема во все купленное билетами время (два сеанса плюс киножурнал)…

Я сдал в фойе наши шинели и нагнал Бориса в мурлыкающем зале, где он уже склонился над Ильзой Грезе, которая расположилась в середине первого ряда. Подходя к ним, я услышал, как он игривым тоном произносит:

– Всем известно, э-э, прозвище или звание, которым наградили вас здешние заключенные, Ильза. И простите, но я думаю, что оно не вполне уместно. Половина его верна. Половина подходит вам идеально. – Борис повернулся ко мне: – Ты знаешь, как они ее называют? Прекрасное чудовище.

Я поймал себя на том, что разглядываю Ильзу так, точно вижу ее впервые. Сильные, по-мужски раздвинутые ноги, изобильный торс в черной саржевой форме с дурацкими значками и эмблемами – молния, орел, свастика. И ведь я целовал эти измятые губы, искал благоволения в пустоте этих словно высверленных глаз…

Она сдавленно спросила:

– Какая же половина, гауптштурмфюрер?

– Ну как же, прилагательное, разумеется. Существительное я гневно отвергаю. Знаете, Ильза, я готов предстать перед судом и под присягой заявить, что по сути своей вы человечны.

По синему бархатному занавесу скользнул луч прожектора.

– Зал наполняется, – сказал я.

– Минутку. Ильза, – с нажимом продолжал Борис, – следователь из Берлина сказал мне, что в лесу вы спустили собак на греческую девушку лишь потому, что она отстала и заснула в какой-то ямке. И знаете, что я сделал? Рассмеялся ему в лицо. «Только не Ильза, – сказал я. – Не моя Ильза». Приятного вам вечера, госпожа старшая надзирательница.

Когда они вошли в зал – Комендант и его супруга, – где-то вдалеке задребезжал электрический звонок. Он тоже надел парадную форму (увешанную наградами), а она… Впрочем, Ханна уже скрылась в тени, а тут и свет в зале погас.

Первым на сцену вышел собранный с бору по сосенке камерный оркестр (две скрипки, гитара, флейта, мандолина, аккордеон), и началось длинное попурри, задуманное так, чтобы привлечь мягкую сторону преторианских сердец (ранний Штраус, Петер Кройдер, Франц фон Зуппе). Затем сцена потемнела, музыканты перегруппировались. Дали свет. И началась часовая оперетта, основанная на «Страданиях юного Вертера» – романе Гете, пронизанном настолько приманчивым отчаянием, что в свое время он вызвал лавину самоубийств не только в Германии, но и по всей Европе: герой, бессмысленно прозябающий в буколической деревне, осиротевшая девушка, обреченная любовь (ибо девушка помолвлена с другим), обернувшаяся неудачей попытка застрелиться и медленное умирание…

Занавес, сдержанные аплодисменты, тишина.

Сержант СС, которому еще и двадцати-то не исполнилось, высокий, тощий, бледный и лишенный подбородка, встал на маленькое, освещенное прожектором возвышение и в течение сорока пяти минут читал по памяти стихи; его лицо и голос, то мрачневшие, то веселевшие, разыгрывали все чувства, какие поэты испытали и перенесли на бумагу. Пока он декламировал, я слышал, как за сценой ходили, перекатывая что-то и шепчась, люди (как слышал вздохи и ругань Бориса). Выбранными унтершарфюрером сочинителями стали Шиллер, Гельдерлин и – по диковинному невежеству – Генрих Гейне. Невежество слушатели с ним разделяли; аплодисменты, когда наступил их черед, оказались усталыми и жидкими, но вовсе не потому, что Гейне был евреем.

Во время короткого перерыва Пауль Долль, судя по всему трезвый, но странно пошатывающийся, удалился в театральное святилище и вернулся – рот приоткрыт, нос недовольно подергивается, словно проверяя подлинность какого-то запаха…

Свет потускнел, публика перестала бормотать (и начала кашлять), половинки занавеса медленно поползли в стороны.

Борис шелестящим, детским голосом сказал:

– Наконец-то Эстер…

Это был второй акт балета, который я уже видел когда-то, – «Коппелии» (музыка Делиба). Роскошная мастерская мага: свитки, зелья, метловища (и два переодетых шутами скрипача в разных углах сцены). Старый доктор Коппелиус – его со сдержанной живостью изображает Хедвиг, облаченная в долгополый сюртук и серый завитой парик, – готовится оживить выполненную в натуральный рост куклу. Эстер, окруженная куклами поменьше и манекенами (наполовину законченными или частично разобранными), косно восседает в кресле с прямой спинкой; вид у нее безукоризненный: пачка, все белое, расшитое блестками, трико, ярко-розовые туфельки; она якобы читает книгу (перевернутую вверх ногами – Коппелиус мимоходом придает ей правильное положение). Эстер незряче смотрит вниз.

И вот чародей начинает произносить заклинание, отрывисто маша руками, словно стараясь стряхнуть с них некую жидкость… Ничего не происходит. Он повторяет попытку, затем еще раз, и еще. Внезапно кукла вздрагивает и совсем уж внезапно вскакивает на ноги и отбрасывает книгу. Моргая, судорожно пожимая плечами, шумно и плоскостопо топая (и часто заваливаясь, точно доска, назад, в ожидающие ее объятия Хедвиг), Эстер ковыляет по сцене: истинное чудо нескоординированных движений, то нескладных, то роботовидных, – похоже, каждая ее конечность ненавидит все остальные. Движений комически, мучительно уродливых. Скрипки настаивают на чем-то, уговаривают ее, однако она, замерев ненадолго, продолжает куражиться.

Наверное, никто не смог бы сказать, как долго все это тянулось – в единицах несубъективного времени, – настолько яростным было покушение Эстер на наши чувства. Во всяком случае, казалось, что уже наступил и закончился январь. В конце концов Хедвиг, немного потыкав и потрепетав пальцами, просто-напросто сдалась и что-либо изображать перестала: подбоченилась и повернулась к своей наставнице, сидевшей в первом ряду, слегка наклонясь вперед. А Коппелия так и осталась спятившей заводной игрушкой.

Борис выдохнул:

– Ох, довольно…

Довольно. Этого было довольно. Заклинание все-таки подействовало, чары взяли верх, магия обратилась из черной в белую, гримаса апатии сменилась насильственной, но все же блаженной улыбкой, а кукла стала живой и свободной. При первом ее прыжке – не столько даже прыжке, сколько скольжении вверх – в самом его зените все сухожилия Эстер затрепетали, словно пытаясь, жаждая взлететь еще выше. Публика воодушевленно забормотала. А я спросил себя, почему новые движения Эстер, плавность которых ласкала взор, переносить мне, похоже, ничуть не легче.

Слева от меня раздался короткий, как выстрел, всхлип. Борис вскочил на ноги и устремился к выходу, согнувшись почти вдвое и прикрыв ладонью лицо.

* * *

Следующим утром, совсем еще ранним, мы с ним отправились в Краков на еле ползшем «штайре 220». Впереди нас, спасибо охранному отряду с его даром «организации», тащился грузовик, посыпая наш путь песком и солью. Ночь мы провели без сна.

Борис сказал:

– Только что понял. Она пародировала рабов. И охранников.

– Ты думаешь?

– То еле ходит, то марширует, еле ходит и опять марширует… А под конец, когда начался настоящий танец. Какое она бросила обвинение? Что выражала?

Я ответил не сразу:

– Свое право на свободу.

– Мм, и даже больше того. Свое право на жизнь. На любовь и на жизнь.

Едва мы вылезли из машины, Борис сказал:

– Голо, если дядя Мартин задержит тебя какой-нибудь херней, к твоему возвращению я уже отправлюсь на восток. Но я буду сражаться за двоих, брат. Придется.

– Это почему?

– Потому что, если мы потерпим поражение, – ответил он, – никто больше не будет считать тебя красавцем.

Я положил ладонь на затылок Бориса и притянул его к себе.

На состоявшемся после концерта приеме мы с Ханной, стоя в компании Мебиуса, Зюльца, Эйкелей, Улей и кое-кого еще, смогли обменяться двумя фразами.

Я сказал ей: «Мне придется съездить в Мюнхен, покопаться в архивах Коричневого дома»[65].

Она же сказала мне, поведя подбородком в сторону Пауля Долля (заметно окосевшего): «Er ist jetzt vollig verruckt».

Борис, который выглядел совершенно разбитым, сидел за столиком с графинчиком джина; рядом сидела Ильза, гладившая его по руке и улыбавшаяся ему. Стоявший на другом конце комнаты Долль вдруг развернулся на каблуках и направился к нам.

«Он уже полностью обезумел».

* * *

В город я попал к полуночи и, выйдя из Остбанхоф[66], почти ощупью направился по замерзшим, темным улицам (от людей остались лишь тени и звуки шагов) на Будапештштрассе, к отелю «Эдем».

2. Долль: Знай своего врага

Я понял!

…Решил задачку, догадался, постиг, распутал. Понял!

О, эта головоломка стоила мне многих, многих ночей скоординированных и хитроумных размышлений (я даже слышал, как покряхтываю от коварства) в моем «логове» – где, подкрепившись отборнейшим горючим, ваш покорный слуга, упертый штурмбаннфюрер, бросал вызов и колдовскому часу, и тем, что следовали за ним! Но вот, всего минуту назад, ко мне пришло озарение, и с первыми сияющими лучами утра меня словно окатила теплая волна.

Дитер Крюгер жив. И я этим доволен. Дитер Крюгер жив. Ханна снова у меня в руках. Дитер Крюгер жив.

Сегодня я позвоню и попрошу об услуге, об официальном подтверждении – человека, который, как говорят, является 3-м в Рейхе по объему власти. Чистая формальность, разумеется. Я знаю мою Ханну, знаю ее чувственность. Когда она читала в запертой ванной комнате то письмо, в груди у нее щемило вовсе не от мысли о Томсене. Нет, ей нравятся настоящие мужчины, потные, со щетиной на щеках, мужчины, которые и пукнуть могут, и подмышки моют не всякий день. Вроде Крюгера – и вроде меня. А не Томсена.

Все дело было в Крюгере. Я понял. Крюгер жив. И теперь я смогу вернуться к моему прежнему приемчику: к угрозе разделаться с ним.

«И когда рассеялся наконец едкий запах кордита, – записал я в моем блокноте, – четырнадцать мужчин, четырнадцать наших братьев, четырнадцать воинов-поэтов лежали распростертые в…»

– Ну что тебе нужно, Полетт? – спросил я. – Я сочиняю чрезвычайно важную речь. И кстати, для этого халатика ты слишком коротка и толста.

– Дело в Майнраде, папочка. Мама говорит, ты должен пойти и взглянуть на него. У бедненького какие-то сопли из носа текут.

– Ах. Майнрад.

Майнрад – пони гораздый на выдумки, можете мне поверить. Сначала чесотка, потом отравление шпанскими мушками. И каков же последний его кунштюк? Сап.

С другой стороны, не с худшей, это означает, что воскресные визиты Алисы Зайссер – питательные завтраки, неторопливые «окунания» – становятся семейной традицией!

Мало того, что человека постоянно изводят и провоцируют в его собственном доме. Нашлись персоны, которые сочли возможным, если вы, на хрен, не возражаете, усомниться в моей профессиональной пригодности и добросовестности…

Я принимал у себя в кабинете, в ГАЗе, делегацию медиков, состоявшую из профессора Зюльца, разумеется, а также профессора Энтресса и докторов Рауке и Бодмана. Суть вопроса? По их мнению, я стал «хуже» принимать транспорты.

– Что значит хуже?

– Вам больше не удается обманывать их, – сказал Зюльц. – Ну не удается же, верно, Пауль? И почти каждый раз приключаются весьма неприятные сцены.

– И виноват в этом только я, так?

– Не выходите из себя, Комендант. По крайней мере, выслушайте нас… Пауль. Пожалуйста.

Я сидел перед ними, весь клокоча от гнева.

– Очень хорошо. Что, на ваш взгляд, я делаю неправильно?

– Ваша приветственная речь. Пауль, друг мой, она… Слишком упрощена. И говорите вы так неискренне. Как будто и сами ей не верите.

– Конечно, я ей не верю, – самым обыденным тоном признал я. – А как бы я мог ей верить? Я что, по-вашему, рехнулся?

– Вы знаете, о чем я говорю.

– И ваша затея с бочкой, мой Комендант, – заметил профессор Энтресс. – Не могли бы мы как-то обойтись без нее?

– А затея с бочкой чем нехороша?

Бочка. До этого фокуса я додумался в октябре. Завершая мою приветственную речь, я говорил: «Имеющиеся у вас ценности оставите рядом с одеждой и заберете после душа. Но если у вас есть что-то особенно вам дорогое, то, без чего вы не можете обойтись, суньте это в бочку, которая стоит в конце перрона».

– Бочка-то чем нехороша? – спросил я.

– Она пробуждает тревогу, – сказал Энтресс, – а не грозит ли что-нибудь ценностям, которые мы оставим рядом с одеждой?

– На бочку ловятся только дети и дряхлые старики, Комендант, – сказал Зюльц. – Ничего, кроме пузырьков с антикоагулянтом и плюшевых медведей, мы в ней до сих пор не обнаружили.

– Со всем уважением, штурмбаннфюрер, отдайте рупор 1 из нас, – попросил доктор Бодман. – В конце концов, мы обучены успокаивать людей.

– Умение подойти к больному, штурмбаннфюрер, – сказал доктор Рауке.

Рауке, Бодман и Энтресс откланялись. Зюльц задержался – что было дурным знаком.

– Мой дорогой старый друг, – сказал он. – Вам следует отдохнуть от перрона. О, я знаю, как преданы вы вашему делу. Но дайте себе передышку, Пауль. Я говорю это как врач. И как целитель.

Целитель? Ага, води-ка за нос кого другого. Но почему, когда он произнес «мой дорогой старый друг», у меня перехватило горло и защипало в носу?

Ладно, хватит о мелочах. Если говорить о картине в целом, чрезвычайно рад сообщить, что она ослепительно ярка!

Это хорошее время – осень переходит в зиму, а поскольку близится 1943-й, нам надлежит «подвести итоги», чуток отдышаться и оглянуться на прошлое. Все мы не сверхчеловеки, никоим образом, и когда Рейх прилагал великие усилия (например, при ужасном отступлении от Москвы), случались мгновения, в которые я испытывал – от слабости и сомнений – почти фантастическое головокружение. Теперь нет. Ах, как оно сладко – возвращение веры. Wir haben also doch recht![67]

Избавитель в его большой речи, произнесенной 1 октября, ясно дал понять, что сопротивление жидобольшевизма на Волге сломлено почти на ¾. Он предсказал, что Сталинград падет в течение 1 месяца. И хотя это предсказание оказалось чрезмерно оптимистичным, никто не сомневается, что флаг со свастикой взовьется над тамошними руинами задолго до Рождества. Что же касается остатков населения, гауптштурмфюрер Уль объяснил мне, что женщины и дети будут депортированы, а все мужчины расстреляны. Это решение, пусть и суровое, безусловно верно – справедливая дань великим страданиям, которые претерпели Арийцы.

Я ни в коей мере не являюсь приверженцем триумфализма, ибо Национал-Социалисты никогда не хвастаются и не бахвалятся. Мы предпочитаем, скорее, неулыбчивую и зрелую оценку нашей исторической ответственности. Евразия принадлежит нам; мы очистим ее в процессе умиротворения, 1-временно прибрав к рукам неспособные сопротивляться нации Запада. Я поднимаю бокал за генерала Фридриха Паулюса и его доблестную 6-ю армию. Восславим нашу неотвратимую победу в Битве за Сталинград!

Шмуль наконец принес мне результаты подсчетов, произведенных на Весеннем лугу.

– Они немного завышены, нет?

– Если говорить об их точности, господин, то, вероятно, они занижены.

– Ну ладно, теперь мне следует разделить эту цифру на два, так?

– Я уже разделил, господин.

Ну что же, всегда было ясно, что цифра получится довольно большой, поскольку она образована не только транспортами, которые поступали к нам до начала использования кремации, в нее входили также заключенные Шталага, скончавшиеся от естественных причин зимой 1941/42-го, когда угольный крематорий вблизи лазарета на значительный период времени вышел из строя.

И все-таки. 107 000…

– Нас всех так взволновала твоя речь, – сказала во время завтрака Ханна.

Я спокойно намазывал маслом булочку.

– По-моему, получилось сносно.

– Подумать только. 14 коричневорубашечников. Бойня. Слыханное ли дело – 1-временная гибель стольких людей.

– Ну, всякое бывает.

– Коричневый, – сказала она. – Такой великолепный цвет. И такие прекрасные ассоциации.

– Ассоциации с чем, Ханна?

– С почвой, конечно. С землей. – Она протянула руку к яблоку. – Обидно, что последний час сложился так неудачно. Сколько всего пострадавших от переохлаждения и обморозившихся?

– Да, лучше было почтить каждого мученика 1 минутой молчания. Не 3.

Она сказала:

– В 5 будут передавать «Курта и Вилли». Я слышала небольшие отрывки. По-моему, интересно. Давай послушаем вместе, Пауль. Как когда-то.

Непривычное благодушие ее тона меня насторожило. Однако чем мне могут грозить «Курт и Вилли»? Я пришлепнул себя по бедру и сказал:

– «Курт и Вилли»? Давай. Мне нравятся «Курт и Вилли». Я их уж много месяцев не слышал. Передачка, я бы сказал, отчасти «второсортная» – смерть Би-би-си! – но вреда «Курт и Вилли» никому не приносят.

1-й транспорт этого дня пришел в 13.37. Болдемар Зюльц сказал в рупор все, что требуется. «Приносим свои извинения за то, что в товарных вагонах отсутствуют гигиенические удобства. Что же, тем больше у вас причин принять горячий душ и пройти простую дезинфекцию: у нас здесь болезней нет, и мы не хотим, чтобы они появились». Страх как хорошо у него получилось, не могу не признать. Стетоскоп, белый халат (и черные сапоги) – до ужаса хорошо. «О, и попрошу диабетиков и тех, кто нуждается в определенной диете, обратиться после ужина в гостинице к доктору Бодману. Благодарю вас». Черт знает как хорошо, настоящий 1-й класс.

В Коричневом домике обстановка ни с того ни с сего резко изменилась к худшему, мы услышали слишком хорошо нам знакомое хриплое бормотание, а я вдруг почувствовал, что мою левую руку (перчатку с нее я стянул) холодит что-то влажное. Я опустил взгляд: в руку вцепилась девочка лет 4–5. Реакция моя была странно замедленной (я зарычал и отпрянул); рычание я придушил и смог – с огромным усилием и еще большим смущением – исполнить мой долг и остаться там, как то и требовалось, до конца.

16.55: хозяйская спальня.

– Уже началось?.. О, так Вилли купил наконец машину?

Ханна, сидевшая в кресле спиной к окну, – на фоне сырой кисеи осеннего неба краски ее выглядели особенно теплыми – оказалась изрядно принаряженной. Собственно, нарядов было 2 (во что она была обута, я не видел): васильковое кимоно, подаренное мной по случаю нашей свадьбы (обшитый бахромой пояс, огромные рукава), а ближе к коже особая белая комбинация, или «ночная кофта». Этот 2-й предмет одежды также был подарен Ханне мужем; я выбрал его в «Калифорнии» за день до того, как она присоединилась ко мне здесь, в Кат-Зет (хотя, когда я предложил на следующую ночь «опробовать» новинку, мадам особой радости не проявила). При некоторой его спорности этот предмет одежды был великолепен: полупрозрачное, белое, точно сливки, облачение из настоящего шелка, гладкого, как попка младенца…

– Приятная легкая комедия, – сказал я, потирая руки и опускаясь на канапе, что стояло рядом с изножьем кровати. – «Курт и Вилли» – это то, что нам нужно, не все же пропаганду слушать. Как там теща Курта? Она всегда такая смешная.

Ханна ничего не ответила, просто потянулась к ручке настройки.

Лихой, исполняемый на аккордеоне мотивчик сменился бормотанием и звоном типичной пивной на Потсдамер-плац. Курт и Вилли обменялись «германским приветствием» – довольно апатичным, на мой взгляд, – а следом мы услышали берлинский выговор.

Вилли. Как делишки, Курт?

Курт. По правде сказать, не очень, Вилли.

Вилли. Хвораешь? Боже милостивый, да ты просто позеленел.

Курт. Знаю. Потому коньяк и пью.

Вилли. Ну, расскажи, в чем дело.

Курт. Эх! Я только что пережил нечто совершенно ужасное. Ты знаешь, над нами живет молодая женщина, еврейка. Образованная, серьезная профессионалка. Та к вот, сегодня она отравилась в своей квартире газом. Мы нашли ее час назад.

Вилли. Ой!

Курт. Просто она узнала, что ее отправят на восток.

Вилли. Да, тут было от чего расстроиться!

Улыбка, в которой расплывалось мое лицо, стала как-то обременять его. Я переменил положение моих перекрещенных ног и сказал:

– Я не уверен, Ханна, что это…

– Ш-ш-ш, Пауль, я слушаю.

Вилли. Непонятно, почему ее еще раньше не депортировали.

Курт. Что? А. Ну, она работала техником на оружейном заводе. Знаешь, Вилли, мы пытались ободрить ее, воодушевить, Лотта и я. Говорили, что там, куда она поедет, может быть, не так уж и плохо. Да все что угодно лучше, чем…

Вилли. Нет, друг мой. Быстрая смерть на собственной кухне гораздо, гораздо… Я на работе много чего узнал. Поверь мне.

Ханна спросила:

– Я забыла, где работает Вилли?

– В Министерстве народного просвещения[68], – хмуро ответил я.

Курт. Да что ты говоришь? Неужели это и вправду происходит?

Вилли. Ну да. Происходит.

Курт. Но зачем? Какой в этом смысл? Маленькая женщина – часть наших военных усилий. Это же никому не нужно!

Вилли. Нет, Курт. Нужно. Зачем? Чтобы внушить людям боязнь поражения. Боязнь наказания.

Курт. Но евреи-то тут при чем?

Вилли. Послушай, неужели ты не понимаешь? Страх возмездия! Каждый немец причастен к величайшему массовому убийству, какое когда-либо…

– Feindlicher Rundfunk! – завопил я. – Вражеское радио! Zweifel am Sieg! Сомнение в победе! Feindlicher Rundfunk!

– О, не вини «Курта и Вилли», – с преувеличенным безразличием сказала Ханна. – Бедный Вилли. Бедный Курт. Слушай. Они снова заказывают коньяк. У них с души от всего воротит.

А затем Ханна проделала нечто сильно меня расстроившее. Она встала, развязала пояс и сбросила с себя сапфировое кимоно – оставшись в одной комбинации! Ее тело казалось покрытым от горла до бедер сахарной пудрой, мне были ясно видны очертания ее грудей, ямка пупка, треугольник гениталий…

– Тебе известно, – спросила она, дергая комбинацию за воротничок, – у какой мертвой женщины ты украл вот это? – И она ладонями разгладила комбинацию, вверх и вниз. – Известно?

После чего Ханна взяла щетку для волос и высокомерно уставилась на нее.

– Ты… ты сумасшедшая, – сказал я и, пятясь, покинул спальню.

И раз уж речь у нас пошла о женах – сколько стоит «пани Шмуль»?

Желающий отыскать еврея в польском гетто волей-неволей обращается в Uberwachungsstelle zur Bekampfung des Schleichhandels und der Preiswucherei im judischen Wohnbezirk. Когда-то оно было подразделением Полиции еврейского гетто, подотчетной Гестапо, а на службу в нем были набраны люди, связанные с преступным миром довоенных времен, однако естественный отбор сделал свое дело, и теперь всем там заправляют шпики, стукачи, сутенеры и гопники. Криминализируй жандармерию – именно так ты сможешь «прижать» избранный народ и получить доступ к припрятанным им богатствам!

Вот и я волей-неволей, без всякой охоты, но обратился в Главное управление по борьбе с черным рынком и спекуляцией, расположенное в «еврейском жилом районе», – ja, die Uberwachungsstelle zur Bekampfung des Schleichhandels und der Preiswucherei im judischen Wohnbezirk.

В Берлине это таким скандальным не выглядело, верно? В те дни, когда в корне своем негерманская выдумка, «демократия», трещала по швам. Или в Мюнхене, нет? Румяная красавица 18 лет, свежая, как василек в ее петлице, вьется вьюном вокруг дюжего «интеллектуала», который почти вдвое старше нее.

Ну хорошо, в Берлине или Мюнхене, нет? Но ведь они-то жили в чинном Розенхайме с его парками, булыжными мостовыми и соборами с луковками куполов. И каждый мог сказать, что дружище Крюгер ведет себя со своей девочкой-подопечной как свинья, а Ханна, хоть мне и больно говорить об этом, проявляла не меньшее бесстыдство, – ах, да она так и тянулась языком к его уху (пальцы суетливо шевелятся, лицо заливает чахоточный румянец, бедра поерзывают, норовя прилепиться к нему). Все знали также, что они сняли смежные комнаты в имевшем весьма сомнительную репутацию пансионе на Бергерштрассе…

Мои инстинкты защитника были мучительно обострены. В то время мы с Ханной пребывали в отношениях самых сердечных: дружище Крюгер был, что называется, человеком занятым, а она всегда сохраняла «готовность» к прогулке по общественным паркам или к стакану чая в 1 из многих элегантных кафе города. Думаю, она понимала, что поступает нехорошо, и потому мои честность и спокойствие притягивали ее. Ну-с, 1 было ясно: она – девушка из среднего класса и радикалы ей совершенно неинтересны. Происходившее вряд ли было соединением умов – нет? Множество раз я тихонько поднимался по лестнице на ее верхний этаж и слышал пугающие завывания; они не были скромным воркованием, трелями и щебетанием здоровой, гигиеничной сексуальности! То были звуки страдания, скорби, возвращавшие меня ко времени моей жизни в пасторском доме, когда я, 13-летний, вынужден был целую ночь слушать, как тетя Тини рожает 2-ю.

Они осязаемы. Эти черные дела. Это запустение, нарастающее в нравственном мире человека.

В эти дни, эти ночи у меня возникает впечатление, что каждый раз, как я прихожу на перрон, случается нечто ужасное – я имею в виду, со мной лично.

– Поноси-ка вот это, – сказала она.

Поначалу казалось, что передо мной 1 из самых спокойных транспортов. Мирная выгрузка, приветственная речь (доктора Рауке), быстрая селекция и короткая поездка через рощу, послушные эвакуанты и никем не возглавляемые, но расторопные зондеры, которые расхаживали среди них, негромко объясняя то да се… Я занял позицию в коридоре, между входной дверью и раздевалкой, и тут преждевременно поседевшая жидовка подошла ко мне с вежливой вопросительной улыбкой; я даже голову склонил, чтобы ответить ей. А она, в судороге скотской ярости, подняла руку и мазнула чем-то по моему лицу – по верхней губе, по носу, по левой глазнице.

– Поноси-ка вот это, – сказала она.

«Этим» были вши.

Разумеется, я отправился прямиком к Болдемару Зюльцу.

– Это могло оказаться очень серьезным. Вам повезло, мой Комендант.

Я нахмурился, глядя на него снизу вверх (меня уложили навзничь на стол под сильной лампой).

– Сыпной тиф? – спросил я.

– Камчатскую вошь я узнаю с 1-го взгляда, – сообщил он и показал мне сжатого пинцетом грязного крабика, – а эта тварь европейская.

– Ну, транспорт пришел из Нидерландов. Из Вестерборка, не так ли?

– Знаете, Пауль, заключенные, они ведь готовы сгребать гнид с трупа русского и подсовывать их под воротники наших мундиров. В прачечном бараке. Экзантемный тиф. Весьма неприятная вещь.

– Да, они проделали этот фокус с унтерштурмфюрером Кранефусом. С ними должен был разобраться Прюфер. А стало быть, надеяться практически не на что.

Зюльц сказал:

– Снимите одежду. Аккуратно сложите ее и запомните, где она лежит.

– Зачем?

Он напыжился, словно собираясь произнести: «Дезинфекция!»

Мы оба загоготали как безумные.

– Пойдемте, Пауль. Просто надежности ради.

Ну ладно. Полное и значительное облегчение!

– Поноси-ка вот это, – сказала она.

За прошедшее время мне удалось устроить так, что Алису Зайссер перевели в маленькую тюрьму, находящуюся в подвале ГАЗ, – в результате у нас с ней появилась возможность проводить вместе драгоценные часы.

Когда мои тяжкие дневные труды завершаются (известно ли вам, что я порой засиживаюсь в моем кабинете далеко за полночь?), я заглядываю к малышке Алисе, как правило, принося что-нибудь «вкусненькое» – чернослив или кусочек сыра, и она благодарно поглощает его!

И чем же мы с ней занимаемся? Да просто беседуем. О прошлом, о весенней поре наших жизней, об общем для нас опыте – увитых зеленью беседках и рощицах нашей любимой сельской Германии. Она забавляет меня рассказами о ее летних шалостях на золотых песках Померании, между тем как я развлекаю ее историями о Хардтском лесе и моем вороном мерине Йонти – его струистой гриве, его мерцающих глазах!

Конечно, обстановка для бесед не идеальная.

– Зато вы в безопасности, Алиса. Побудете здесь хотя бы до того, как уляжется эта мания селекций. Безудержных селекций, и не только в лазарете, повсюду. Я ведь не могу уследить за всем сразу, сами понимаете.

Ее уважительная благодарность не знает границ.

– О, я верю в вас, Пауль.

О каких-либо неприличностях и речи идти не может. Я отношусь к ней благоговейно, для меня она – вдова павшего товарища. Более того, я вижу в Алисе своего рода подопечную, протеже, которую я должен неутомимо наставлять.

Она сидит, довольно чопорно, на своей узенькой койке, сложив на коленях руки. Я же предпочитаю расхаживать взад-вперед, как заводной, по маленькому свободному пространству между скамеечкой для ног и химическим туалетом.

– Я иногда очень скучаю по свежему воздуху, Пауль.

– Ах, Алиса, так уж оно устроено. Предупредительное заключение, нет?

Да, «Ячейка», еженедельные собрания в подвале занюханной столовки самообслуживания, бесконечная Диалектика! «Обращение продукта в ценность, надстройка над экономической базой, закон возрастающего обнищания…» Будучи сначала теократом, затем монархистом, затем милитаристом, я не устоял перед чарами марксизма – пока не отбросил «Капитал» и не приступил к усиленному изучению «Моей борьбы». И ко мне не замедлило прийти озарение. Страница 382: «Детище еврея Карла Маркса, учение марксизма, есть… превращение в определенный политический символ веры… превратных представлений… И все это… он поставил на службу своей собственной расе… Марксизм систематически планирует передать власть над миром евреям». Ну, с логикой такого калибра не поспоришь. Нет: quod erat demonstrandum[69]. Следующий вопрос, пожалуйста.

…Знаете, в те дни Ханне была свойственна своего рода спотыкливая неграциозность, она еще не приобрела осанки и выдержки, которые отличают ныне фрау Пауль Долль, первую леди Кат-Зет. И будем честны: нет в конечном счете ничего более тошнотворного, чем обожание девочек-подростков – присущая им ужасная манера открываться полностью, со всем их щенячьим жирком и жарким дыханием. Я просто-напросто ждал, когда она утомит дружищу Крюгера, что со временем и случилось (он начал то пропадать, то появляться снова). Но что произошло потом?

Вообразите, если желаете, общую гостиную пансиона: салфеточки, часы с кукушкой, жирную таксу, дремлющую (тихо пуская ветры) в углу. Все очень «уютненько», не правда ли? Мы с покинутой Ханной сидим за круглым столиком, мои тактичные соболезнования, мои petits cadeaux[70], мои – добрый дядюшка, да и только – поглаживания ее ручки und so weiter[71] понемногу приносят полезные плоды. Но тут звенит дверной звонок, и, яволь, дружище Крюгер просовывает свое рыло в дверь гостиной. Ему даже пальцами щелкать не приходится. Ханна торопится впереди него наверх, к очередному свиданию, сеансу стонов и содроганий. И так раз за разом, за разом, за разом.

О, но затем на помощь мне пришла сама судьба. Как-то ночью, после 1-го из его потных свиданий с этим в основе своей невинным ребенком, нашего марксистского льва изловили на Бергерштрассе худенькие пареньки из штурмового отряда (Команда 7). Досталось ему тогда на орехи так основательно, что соратники по КП и «Рабочему фонду» втихаря перевезли его в Берлин. Наши пути не пересекались 4½ года. И когда я в следующий раз увидел дружищу Крюгера, он лежал ничком на полу карцера в Дахау. Прекрасный случай получить полное удовольствие, нет? Я вошел с 2 товарищами внутрь и запер за собой дверь.

Было это в марте 1933-го, когда после пожара Рейхстага все пошло на лад. После пожара Рейхстага, видите ли, мы предприняли простой шаг – поставили всю оппозицию вне закона. Очистили автобан к автократии.

Кто поджег Рейхстаг?

Спившийся одинокий волк, голландский коммунист ван дер Люббе – с помощью спичек, хвороста и выданного ему добрым государством пропуска? Нет. Мы сами? Нет. Рейхстаг подожгла судьба, провидение.

В ночь на 27 февраля Рейхстаг подпалил Бог!

Ханна спросила:

– Кто этот жилистый мужчина, которого я каждый день вижу спускающимся по склону?

– Скорее всего, ты говоришь о Шмуле.

– В жизни не видела более печального лица. И он никогда не смотрит мне в глаза. Никогда.

– Да, ну что же, он возглавляет команду водопроводчиков. Ведает канализацией.

В целом оберштурмбаннфюрер СС Эйхман ребячливо педантичен во всем, что касается его ду-ду-ду и пуф-пуф-пуф; тем не менее случается, что транспорты накладываются один на другой (а это кошмар любого Коменданта). Осуществившийся сегодняшним ранним утром.

Руки у меня все еще подрагивают, а ведь я проглотил 3 «фанодорма».

Я настоял на использовании мегафона, но должен признать, что в этот раз дело быстро пошло… Однако я решительно не могу согласиться с тем, что стал хуже справляться с приемом эвакуантов. На самом деле это они стали лучше противиться приему. И легко понять почему (если подумать). Да, нам следовало предвидеть это, но век живи, век учись. Члены наших целевых общин сделали собственные выводы из очевидной и неопровержимой истины: Назад Никто Не Возвращается. Они сложили 2 и 2, и мы лишились «элемента внезапности»… Ладно, сформулирую это иначе: в вопросе о том, что ожидает этих «переселенцев» на восточные территории, мы уже не обладаем преимуществом, которое давала нам невероятность наших действий. Решающим активом их невообразимости.

Сегодня 1-й вариант приема провалился почти сразу – как только эвакуанты вылезли из скотских вагонов. Профессор Зюльц и его ребята даже к селекции приступить не успели; 800 мужчин, женщин и детей потоптались немного в жидкой грязи – и началось. Вопрошающее повизгивание, которое словно пыталось что-то найти, нащупать, рассмотреть, затем первый настоящий вопль, затем удар плетью, затем зуботычина, затем выстрел.

90 минут спустя удалось восстановить подобие порядка: 600 с чем-то уцелевших загнали – плетьми, дубинками и штыками – в фургоны Красного Креста и «скорой помощи». Я стоял на перроне, подбоченясь и прикидывая, сколько времени потребуется для очистки вот этого небольшого участка земли. Вдруг кто-то закричал, указывая вдаль дубинкой. И пожалуйста, по склону к нам поднимался с 4-часовым опережением графика пугающий призрак Состава особого назначения 319.

То, что за этим последовало, я забуду не скоро, хотя на самом деле Госпожа Удача улыбнулась нам, преторианцам. Поначалу я решил, что столкнулся с 1-м из тех случаев, когда предупредительное заключение переплетается еще с одной кампанией поддержки национальной гигиены, а именно с Т4, «Программой эвтаназии». 2-й состав привез простенький контингент «неизлечимых», в данном случае врожденных сумасшедших. Однако это были не дефективные германцы, это были дефективные евреи – партия психов из сумасшедших домов Утрехта. С помощью хорошеньких молодых медсестер эвакуанты тихо-спокойно зашагали по запасному пути, заваленному трупами, залитому кровью и заставленному дюжиной пирамид из промокших чемоданов и сумок. К обычным звуковым эффектам добавились всплески жуткого смеха.

Взгляд мой зацепился (и застрял на них) за 2 стариков – близнецов – в серебристых кудрях. Улыбки их выражали глубокое удовлетворение открывшейся им картиной – старики напоминали парочку много чего повидавших и даже преуспевших фермеров, гуляющих по праздничной деревне. Шедшая впереди них долговязая девочка-подросток в смирительной рубашке из зеленого брезента споткнулась об узел одежды и упала подбородком вперед, послышался тошнотворный треск. Она перевернулась на спину и засучила голыми белыми, как лапша, ногами. Все остальные с удовольствием разглядывали ее, а затем, когда надзирательница Грезе подошла к ней и, рванув за волосы, заставила встать, зааплодировали.

Ложась той ночью спать, я молился, чтобы мне не привиделись во сне голые близнецы, улыбающиеся в Коричневом домике.

…Знаете, если вы носите смирительную рубашку и падаете, то первым с землей встречается ваше лицо.

Видите ли, если вы носите смирительную рубашку и падаете и первым с землей встречается ваше лицо, встать вам уже не удастся – без посторонней помощи.

– Вам удалось просмотреть их?

– Да. Немного. Это не совсем по моей части, Пауль.

Неделю назад я, желая сделать наши ночные беседы более содержательными, ссудил Алисе 2 книги по этнобиологии. К сожалению, она не питает особой любви к печатному слову. Боюсь, ее дни в ГАЗ событиями не богаты (поскольку я, естественно, единственный, кто к ней заглядывает). Нет, дни эти не богаты настоящими событиями – только в 11.30 раздается скрежет металла, с которым в окошко-щель просовывают поднос с едой.

Прошлой ночью мы вспоминали о ранних днях ее и моего супружества – она мысленно перенеслась в Нойштрелиц, где встретила полного мужской силы сержанта Орбарта, я – в Розенхайм, где учил уму-разуму шалопайку Ханну, а после в Хебертсхаузен, что под Мюнхеном. Алиса пролила слезу или 2, говоря о своем безгрешном муже, а я поймал себя на элегическом тоне, таком, словно и моя супруга отошла в мир иной (возможно, при родах).

Это был поучительный час, и, уходя, я позволил себе с величайшей чинностью поцеловать Алису в чело – в мысок волос на нем.

– А, моя дорогая Сибил. Почему в слезах, красавица моя?

– Майнрад. У него вся шея распухла. Иди посмотри.

И каков же новый его кунштюк, последовавший за сапом? Мыт[72], вот какой.

А как развиваются события на Восточном фронте? Со всевозможной лояльностью, но и в тревоге я обращаюсь к моему радиоприемнику, однако из Берлина доносится лишь несколько озадачивающее меня молчание. Поначалу я думал: ну, отсутствие новостей уже хорошая новость, нет? Потом начал сомневаться.

Могу, однако, сказать вам, к кому здесь лучше всего обращаться за сведениями о нашем военном положении. Не к Мебиусу и не к Улю (оба устрашающе сдержанны). И не к Борису Эльцу. Эльц, естественно, отважен и, разумеется, полон благонадежного энтузиазма, но чрезмерно лукав и саркастичен. Если хотите знать мое мнение, слишком он умный, да только наполовину (я вам таких целую кучу назову).

Нет, человек, к которому следует обращаться, это, как ни удивительно, молодой Прюфер. Видит Бог, недостатков у Вольфрама Прюфера хоть отбавляй, тем не менее нацист он безупречный. Более того, его брат, Ирмфрид, служит в штабе Паулюса, нет? А почта, судя по всему (по крайней мере, сейчас, когда близится Рождество), – единственное, что добирается до Сталинграда и выбирается из него.

– О, мы победим, мой Комендант, – сказал он за вторым завтраком в Офицерском клубе. – Солдатам Германии наплевать на объективные условия.

– Да, но в чем они состоят, объективные условия?

– У врага численное превосходство. На бумаге. Но ведь любой солдат Германии стоит 5 русских. Наше оружие – фанатизм и воля. Русские не способны сравниться с нами в безжалостной жестокости.

– Вы уверены в этом, Прюфер? – спросил я. – Они сопротивляются с немалым упорством.

– Это не Франция или Нидерланды, штурмбаннфюрер. Не цивилизованные народы, обладающие сметкой и достоинством, которые вынуждают их склоняться перед превосходящей мощью. Русские – это татары и монголы. Они просто дерутся, пока их не перебьют. – Прюфер поскреб пальцем свой пробор. – По ночам они вылезают из сточных труб, зажав в зубах кинжалы.

– Азиаты. Животные. А нас все еще обременяет христианский образ мыслей. Но чем это может обернуться для 6-й армии, гауптштурмфюрер, и для операции «Блау»?

– При нашем-то энтузиазме? Победой, тут и сомневаться нечего. Просто достижение ее потребует большего времени, только и всего.

– Я слышал о тамошних неладах со снабжением. О том, что у армии многого не хватает.

– Это правда. У нее почти не осталось топлива. И продуктов. Солдаты едят лошадей.

– И, как мне говорили, кошек.

– Кошки уже закончились. Но это нехватка временная. Им нужно лишь снова отбить аэродром Гумрак[73]. А кроме того, лишения не могут остановить солдат Вермахта.

– Говорят, среди них распространились болезни. И не удивлюсь, если им не хватает и лекарств.

– 30 градусов ниже нуля, но у них много теплой одежды. Вот вши – беда настоящая. И вообще им приходится постоянно быть начеку. Ирмфрид как-то ночью проснулся оттого, что огромная мышь прогрызла его шерстяные носки и принялась за пальцы. Он не почувствовал боль сразу, потому что они отморожены. Да, и еще боеприпасы. Боеприпасов у них в обрез.

– Боже милостивый, как же они победят без боеприпасов?

– Для солдата Германии такие трудности ничего не значат.

– А как насчет опасности окружения?

– Ряды германских воинов несокрушимы. – Прюфер помолчал, явно ощущая некоторую неловкость, и прибавил: – Впрочем, на месте Жукова я бы ударил по румынам.

– Да ну, Жуков – мужик. Он слишком туп, чтобы додуматься до такого. Германскому командующему он и в подметки не годится. Скажите, как здоровье Паулюса?

– Вы о дизентерии? Он все еще прикован к постели, штурмбаннфюрер. Но послушайте, мой господин. Даже если бы нас окружили – формально, – Жуков не смог бы остановить Манштейна. Генерал-фельдмаршал Манштейн легко пробьется сквозь его войска. И 6 дивизий Манштейна изменят весь ход событий.

– Как вы сами сказали, э-э, Вольфрам, поражение невозможно биологически. Разве ораве крестьян и евреев по силам нас победить? Не смешите меня.

2 прибывших в 1 день, но совершенно независимо 1 от другого визитера из Берлина – дородный Хорст Склярц из Главного административно-хозяйственного управления[74] и бесполый Тристан Бенцлер из Главного управления имперской безопасности. Все те же старые песни.

У Склярца на уме только военная экономика, между тем как Бенцлера заботит лишь национальная безопасность. Иными словами, Склярц желает получить побольше рабов, а Бенцлер – побольше трупов.

Я на ½ склонялся к тому, чтобы запереть Склярца и Бенцлера в 1 комнате, и пусть они спорят там до посинения, но нет, они пришли и ушли по отдельности, а мне пришлось час и потом еще час сидеть и слушать, как орет на меня каждый из них.

Их мнения совпадали лишь по 1 теме. Оба, Склярц и Бенцлер, крайне неуважительно отозвались о качестве моей бухгалтерии и вообще работы с документами.

Вдобавок к этому сначала Бенцлер, а затем Склярц намекнули на 1 и то же – на возможность моего перевода во 2-степенную кельнскую Инспекцию концентрационных лагерей. Оба назвали это «повышением», несмотря на понижение в ранге и утрату какой-либо реальной власти (не говоря уж о резком уменьшении жалованья). А что еще важнее, в Кельне находится Штаб командования милитаризированной зоны и его вечно бомбят.

…Ну ладно, они наконец удалились. 1, пожалуй что, верно: канцелярскую сторону моей работы следует привести в больший порядок. Мой рабочий стол в ГАЗ, как отметили Склярц и Бенцлер, выглядит просто позорно. 1 копна бумаг на другой. И куда я засунул чертову иголку?

Уменьшение жалованья, а? Как удачно, что я сумел кое-что отложить – «на черный день», если угодно, – пока лагерь находился в моих руках!

– Поторопись, Пауль.

Вот и Декабрьский концерт подоспел!

В тот вечер я малость замешкался, был раздражен, разволнован, а все из-за Ханны, с вашего разрешения, которая надела туфли с высочайшими из ее высоких каблуков, да еще на голове башню соорудила, и когда мы 2 встретились в вестибюле (нас ждал служебный автомобиль), мне стало казаться, что ростом я в ½ нее. Сколько раз я ей говорил: германская женщина должна быть естественной, ходить на высоких каблуках ей не к лицу.

– Иду!

В итоге я метнулся в кабинет, поискал «ходули». Нет? Кожаные клинья, которые я иногда засовываю в сапоги, чтобы прибавить себе несколько сантиметров? Но найти их не смог, пришлось разодрать старый номер «Черного корпуса»[75], 16 раз сложить 4 страницы, потом еще 4 и использовать их. Германской женщине ходить на высоких каблуках не к лицу. Высокие каблуки годятся для потаскушек, семенящих по улицам Парижа и Нью-Йорка, так же как годятся их шелковые чулки, их атласные пояса с резинками, их…

– Пауль!

– Да, да.

Когда мы появились в театре Фюрстенграбе и поспешили, в аккурат перед тем как погас свет, к нашим местам в центре 1-го ряда, по залу прокатился рокоток завистливого восхищения, и меня, признаюсь, согрела прекрасная гордость, пусть и с примесью горечи. Каждый, уверен, отнес опоздание Коменданта на счет импровизированной «схватки» в супружеской спальне. Увы. Откуда им знать о прискорбной неполноценности фрау Долль на сей счет? Я грустно взглянул на прекрасное лицо Ханны – широкий рот, сильная челюсть, превосходные зубы, – но тут стало темно.

…Очень скоро я задумался, смогу ли я когда-либо посещать массовые собрания, не обращаясь в жертву моего разума, который принимается выкидывать всякие фортели. На прошлый случай, когда я понемногу погружался в размышления о материально-техническом обеспечении, которое потребуется, чтобы перетравить газом весь зал, нынешний не походил. Нет. На сей раз я мигом вообразил, что сидящие за моей спиной люди мертвы – мертвы и совсем недавно выкопаны из земли для жертвоприношения на погребальном костре. И каким же сладостным оказался запах Арийцев! Если отдать их дыму и пламени, горящие кости (я был совершенно уверен в этом) не расстанутся со своим свежим ароматом!

А затем, знаете ли, в пылу моего «транса» (концерт уже шел к концу – балет и так далее) мне представилось, что о сделанном мной открытии совершенно необходимо уведомить Избавителя. «Даже переходя из нашего мира в вечность, дети Тевтонов не гниют и не смердят». Мы пошли бы с ним вместе, он и я, чтобы вверить эту новую истину суду истории, и сама Клио улыбнулась бы и воспела нашу отвагу и справедливость нашего дела… Но тут, к моему огорчению, все закончилось и темнота бежала, вспугнутая истинным ливнем одобрительных выкриков.

Я повернулся, лучась улыбкой, к жене. Та выглядела теперь полной уродиной: откляченный, подрагивающий подбородок, налитые кровью глаза, пузырек слизи в левой ноздре, который тут же и лопнул.

– Ах, – сказал я.

…К туалетам тянулись длинные очереди, а когда я вышел в фойе, моя жена стояла в небольшой группе людей – Зидиги и Зюльцы, Фриц Мебиус, Ангелюс Томсен и Дрого Уль. Неподалеку от них сидел, закрыв ладонями лицо, отвратительно пьяный, ясное дело, Борис Эльц, а сияющая Ильза Грезе похлопывала его по плечу.

– Хореография Сен-Леона, – просвещал Зидига Мебиус. – Музыка Делиба. – Он повернулся и взглянул на меня с высоты своего весьма немалого роста. – А вот и Комендант. Я так понимаю, вы уже слышали, Пауль. Потому и вид у вас немного растерянный.

Последнее – несомненная правда. В уборной я обнаружил, что 2 газетных «клина» в моих сапогах промокли от пота. Возможно, вследствие этого во рту у меня пересохло до нестерпимости, и я, сложив ладони чашей, 2 раза наполнил ее теплой, желтоватой водой из ржавого крана, которую и выпил. А после нелегкой пары минут из меня забили струи рвоты, каковые я искусно направил в цинковый желоб мочеприемника. Пока я занимался этим, в уборную вошли и вышли из нее 5–6 офицеров СС.

Мебиус повысил голос:

– Манштейну пришлось развернуться и отступить. В 50 километрах к западу от Сталинграда Жуков нанес ему большой урон.

Наступило молчание. Я тоже развернулся и, сцепив за спиной руки, сделал несколько шагов. И услышал чавкающие звуки.

– Наступил в начале вечера в лужу! – воскликнул я с вернувшейся ко мне обычной моей живостью. – Да еще и обеими ногами. Такой уж я везучий.

Тут я почувствовал: надо что-то сказать, все же смотрят на меня, как-никак Комендант.

– Итак! – начал я. – 6-я армия сражается в одиночку, нет? Та к случилось, что я знаю о Сталинграде больше других. Молодой Прюфер, нет? У него… и я уверен, – сказал я. – Я более чем уверен, что Паулюс примет все меры, – продолжал я, – необходимые, чтобы не попасть в окружение.

– Herrgott noch mal[76], Пауль, он уже окружен, – сказал Мебиус. – Несколько недель назад Жуков опрокинул румын. Мы оказались в петле.

Томсен сказал:

– Прощай, нефть Донецкого бассейна[77]. Вперед к нефти «Буна-Верке». А теперь скажите мне, фрау Долль, и вы, фрау Уль, как поживают ваши прелестные девочки?

…На следующий день мой приемник, который ограничивается Национал-Социалистической станцией, и правильно делает, распространялся о «героической обороне» на Кавказе. А 6-ю армию он уподобил спартанцам при Термопилах. Но разве спартанцев там не перебили всех до единого?

Ханна стала заниматься в ванной комнате чем-то очень странным. Я могу видеть только ее нижние конечности – потому что она садится в кресло у стульчака, нет? Ее ноги с длинными пальцами сгибаются и вытягиваются, как будто она… какая-то разновидность эротических грез, я полагаю. Верно, вспоминает, как ночами (вечерами, утрами) она и дружище Крюгер вытворяли хрен знает что. Видимо, мысли о Крюгере (и послевоенной связи с ним?) доводят ее влагалище до точки кипения.

Что же, зато с Томсеном это ничего общего не имеет. На наших мероприятиях они и близко друг к другу не подходят. А теперь он уехал, и Стайнке мне больше платить не приходится (во избежание возможности будущих осложнений я покончил с ним, прибегнув к соответствующим средствам).

Крюгер жив. Я ожидаю, что подтверждение этого поступит из Канцелярии с часу на час.

И тогда еще 1 кусочек складной картинки ляжет на свое место.

На Рождество молодой Прюфер съездил, в отличие от его злополучного братца, домой. Когда он вернулся, я, не теряя времени, прижал его к стене, спросив:

– Вы знали, что они окружены?

– Да. Их окружили уже больше месяца назад.

– Так почему же мне не сказали? Я выглядел самым настоящим…

– Я не мог рисковать, штурмбаннфюрер. Теперь это серьезное преступление – писать о чем-то подобном в письме. Ирмфрид воспользовался нашим детским шифром.

– Детским шифром?

– Нашим с ним языком. Его только я понимаю. Простите, мой господин, но я не хотел подводить брата. Ему, насколько я знаю, и так сильно досталось. Брат говорит, что все они походят на сосульки. 2 недели назад брат видел, как несколько солдат изрубили голову гниющего трупа мула. А потом ели его мозги голыми руками.

– Мм. Но для солдата Германии… Как у них с боевым духом?

– Если честно, он мог бы быть и повыше. В канун Рождества солдаты плакали как дети. Убедили себя, будто Бог наказывает их за то, что они натворили на Украине. В прошлом году.

– Ну да. Прошлый год.

Я задумался, а Прюфер, подождав немного, сказал:

– Но позвольте мне успокоить вас, мой Комендант. О капитуляции не может быть и речи. Эти парни не просто 1-классные солдаты – они Национал-Социалисты. Не в меньшей мере, чем Фридрих Паулюс, сделанный, судя по всему, из закаленной стали. Они будут сражаться до последнего патрона.

– А патроны-то у них имеются?

Серьезное молодое лицо Прюфера отразило всплеск эмоций, которые он, впрочем, сумел подавить, в голосе его проступила хрипотца:

– Я уверен, германский воин сумеет умереть достойно. Думаю, германский воин понимает, что такое Sein oder Nichtsein[78]. О, не сомневаюсь в этом. И верю, германский воин сознает, что из этого следует.

– И как же будут развиваться события, Вольфрам?

– Ну, генерал-фельдмаршал, разумеется, покончит с собой. Со временем. А 6-я падет в буре славы. Врагу это обойдется дорого – тут сомневаться не в чем. И кто в конечном счете окажется победителем, Пауль? Престиж Германии. Честь Германии, мой Комендант!

– Бесспорно, – согласился я. И сел попрямее, и набрал воздуху в грудь. – Относительно престижа вы правы, гауптштурмфюрер. Когда ¼ из 1 000 000 солдат радостно расстается с жизнью – служа идее…

– Да, Пауль?

– Это становится посланием, Вольфрам, от которого весь мир бросает в дрожь. Guerre à mort[79]. Капитуляции не предусмотрены.

– Браво, мой Комендант! – воскликнул Прюфер. – Капитуляции не предусмотрены. Слушайте! Слушайте!

Все шло хорошо, в кои-то веки все шло хорошо, они спокойно раздевались, в Коричневом домике было довольно тепло, присутствовал Шмуль, его зондеры сновали в толпе, все шло превосходно, и снаружи так мило пели птицы, и я поймал себя на том, что даже «верю» во влажную, парную интерлюдию, которой мы подвергнем этих создавших для нас жуткие неудобства людей, в то, что мы и вправду позволим им помыться и переодеться, и накормим их, и уложим в теплые постели, но знал при этом: кто-то непременно все испортит, разрушит и подбавит безумия в мои ночные кошмары, и она это сделала, подойдя ко мне не с оскорблениями или проклятьями, нет, нисколько, совсем юная женщина, голая, возбуждающе красивая – каждым дюймом ее тела, – и, медленно подняв ладони, почти улыбнулась, потом легко пожала плечами, а потом, прежде чем отойти, произнесла всего одно слово.

– 18, – сказала она.

Говорить об этом немного рано, согласен, однако 1943-й пока что доставляет нам куда большую, чем прочие, долю разочарований.

Облегчу-ка я душу без дальнейших разговоров. Алиса Зайссер находится, деликатно выражаясь, «в интересном положении». И я вместе с ней.

Она беременна.

Переспав эту новость, я поднялся в 06.30 и спустился вниз, к одинокому завтраку. Вскоре я услышал прозаический стук в дверь, а затем в комнату вступила, шаркая, горничная.

– Курьер из Берлина, господин.

– Положи сюда, Гумилия. Прислони к корзиночке с гренками. И принеси еще чаю.

Я спокойно продолжал поглощать мою простокваш у, сыр, салями…

Тюремную карьеру Дитера Крюгера облекала странная пустота. Если взглянуть на солнце и на малое мгновение задержать взгляд, в ваших глазах появится пульсирующее, размытое пятно. За такой вот вязкой пульсацией и укрывался любовник Ханны. До сей поры.

Я протянул руку к тонкому белому конверту: мое выведенное тушью имя, золотой герб Канцелярии. Не дрогнувшей рукой я раскурил манильскую сигару, взялся за нож, перерезал конверту горло и приготовился к тому, чтобы узнать состояние и местопребывание дружищи Крюгера. И вот что я прочитал:

Lieber SS-Sturmbannfuhrer Doll.

Dieter Kruger. Leipzig, 12 Januar 1934. Auf der Flucht erschossen.

Mit freundlichen Empfehlungen,

M. B.[80]

…Застрелен при попытке к бегству!

Застрелен при попытке к бегству – пустые слова, за которыми может крыться много чего. Застрелен при попытке к бегству. Иными словами, как вариант, погиб от пули. Как вариант, или иными словами: забит ногами, либо дубинками, либо плетью, либо задушен, либо уморен голодом, либо холодом, либо погиб под пытками. Но погиб.

Возможных объяснений всего 2. Ангелюса Томсена дезинформировали – или же он, по каким-то своим причинам, дезинформировал Ханну. Но однако ж – зачем ему это?

«Последние героические бойцы Сталинграда, – бубнил мой верный приемник, – подняли руки, чтобы исполнить, быть может последний раз в жизни, национальный гимн. Какой образец создали воины Германии в этом великом 100-летье! Героические жертвы наших солдат в Сталинграде не тщетны. И будущее покажет, ради чего…»

Время: 07.43. Место: мой несколько запущенный кабинет. Я слушаю запись эпохальной речи министра просвещения, произнесенной им 18 февраля в Берлинском дворце спорта. Речь и сама по себе длинная, а бурные и продолжительные аплодисменты еще и продлевают ее. За время 1 из наиболее долгих оваций я успеваю прочесть и перечесть хорошую передовую статью в 1-м из недавних номеров «Фолкишер Беобахтер». Как она заканчивалась? «Они умерли, чтобы могла жить Германия».

Что касается министра, он завершил свою речь призывом к тотальной войне: «Восстань, народ! Пусть грянет буря!»

Когда свист и топот наконец стихли, я поспешил в Офицерский клуб, испытывая в этот час суровых испытаний нужду в солидарности и товариществе. Там я обнаружил настроенного подобным же образом Мебиуса, угощавшегося утренней выпивкой.

Я тоже наполнил стакан и поискал слова, способные развеять наше мрачное настроение.

– Ах, унтерштурмфюрер, – мягко сказал я. – Нет больше той любви, как если человек…

– Как если человек сделает что?

– Как если человек положит душу свою за[81]…

– Ад кромешный, Пауль! Откуда вы черпаете информацию? Из радиоприемника? Они не «положили душу свою». Они капитулировали.

– Капитулировали? Невозможно!

– 150 000 убитых и 100 000 пленных. Вы представляете, во что обратит эти цифры враг?

– В пропаганду?

– Да. В пропаганду. Бога ради, Пауль, придите в себя. – Он тяжело вздохнул. – В Лондоне уже куют «Меч Сталинграда» – «по указу короля». Черчилль лично вручит его «Могучему Сталину» на следующей встрече в верхах. И это всего лишь начало.

– Хм, это может выглядеть несколько… Да, но генерал-фельдмаршал, унтерштурмфюрер. Фридрих Паулюс. Истинный воин, настоящий римлянин, он наверняка покончил с…

– Да шли бы вы… Ни хрена он не покончил. Бражничает в Москве.

В эту ночь я вернулся на виллу с тяжелым сердцем. Я все с большей и большей ясностью понимал, что обманут – предан, хотя бы в помыслах, той, кто, как я верил, всегда будет стоять на моей стороне… Все-таки это был Томсен. Томсен заставлял набухать ее грудь. Томсен заставлял увлажняться ее гениталии. Но знать об этом я предположительно не могу, не так ли?

Я толчком открыл дверь. Ханна лежала поперек кровати и слушала вражеское радио, голос, который на безупречном верхненемецком говорил: «Теперь цивилизованные народы мира окончательно готовы выступить против фашистского зверя. Его маниакальная низость не может больше таиться в тумане, изрыгая грязное дыхание смертоносной войны. Скоро…»

– Кто это говорит?

– Паулюс, – весело ответила Ханна.

Я почувствовал, как намокают мои подмышки. И сказал:

– Крюгер. Он мертв.

– Мне говорили.

– Тогда почему же, позволь спросить, ты так сияешь?

– Потому что война проиграна.

– Ханна, ты только что совершила преступление. Преступление, которое, – сказал я, разглядывая мои ногти (и обнаруживая, что их следует почистить), – преступление, которое карается высшей мерой наказания.

– Сомнение в победе. Скажи, Пилли, а ты не сомневаешься в победе?

Я выпрямился во весь рост и ответил:

– Пусть полная гегемония и ускользнула от нас, возможности поражения не существует. Это называется перемирием, Ханна. Мирным договором. Мы просто назовем наши условия.

– Да нет, не назовем. Ты бы все-таки послушал вражеское радио, Пилли. Союзники согласятся только на безоговорочную капитуляцию.

– Исключено!

Ханна повернулась, легла на бок, ее комбинация задралась, показав мне коричневато-розовую ляжку великанши.

– Как они поступят с тобой, – спросила она, переворачиваясь на живот, выставляя напоказ сдвоенные холмы своей задницы, – когда узнают, что ты натворил?

– Ха. Ты о военных преступлениях?

– Нет. Я о преступлениях. Просто преступлениях. Я что-то никакой войны тут не заметила. – И она оглянулась на меня через плечо, улыбаясь. – Полагаю, они просто вздернут тебя. Нет? Нет? Нет?

Я сказал:

– И ты получишь свободу.

– Да. Ты будешь мертвым, а я свободной.

Разумеется, до ответа на такие слова я не снизошел. Мои мысли обратились к предмету более интересному – к продуктивному уничтожению зондеркоманденфюрера Шмуля.

3. Шмуль: День молчаливых мальчиков

В сентябре мне исполнится тридцать пять. Я знаю, эта декларация почти ничего не значит – она содержит две фактические ошибки. В сентябре мне все еще будет тридцать четыре. А сам я буду мертв.

При каждом восходе солнца я говорю себе: «Ну что же, не этой ночью». А на каждом закате: «Ну что же. Не сегодня».

Я обнаружил, что в жизни, целиком зависящей от обстоятельств, присутствует нечто инфантильное. Существовать от часа к часу – это, в определенном смысле, ребячество.

Смешно сказать: мне нечем защититься от обвинения в легкомыслии. Жить, не задумываясь о будущем, легкомысленно и глупо, еще большая глупость – задумываться о нем.

После того как немцы потерпели поражение на востоке, в лагере наступило смущенное затишье. Оно походило на приступ – я снова впадаю в напыщенность – смертельного смущения. Немцы поняли, как крупно они рискнули, поставив на победу; поняли наконец, что фантастические преступления, узаконенные их государством, все еще остаются незаконными во всем прочем мире. Это настроение просуществовало пять или шесть дней, ныне от него остались лишь относительно приятные воспоминания.

Селекции проводятся повсюду: на перроне, разумеется, но и в лазарете, на перекличках и даже в воротах. В воротах иногда рабочие команды подвергают селекциям дважды в день – при выходе из лагеря и при входе. И люди, похожие на обглоданную птичью дужку, – обглоданную и обсосанную – выпячивают грудь и стараются передвигаться трусцой.

Немцы не могут победить в войне против англосаксов и славян. Но, вероятно, они еще успеют выиграть войну против евреев.

Теперь Долль ведет себя на перроне иначе. Выглядит он не так неопрятно, как прежде, и отнюдь не столь очевидно пьян или мучим похмельем (или и то и другое). Его манера выражаться стала – и вот это странно – более уверенной и цветистой. На мой взгляд, он по-прежнему совершенно безумен, впрочем, это и неизбежно. Что им еще остается, как не подкручивать лимб безумия? Убеждения Долля подновились: он посовещался со своим интимнейшим «я» и пришел к выводу, что, да, поубивать всех евреев – дело самое правильное.

Зондеры же пережили Seelenmord – смерть души. Впрочем, ею же страдают и немцы; я знаю это; иначе и быть не может.

Я больше не боюсь смерти, хоть и боюсь умирания. А умирания я боюсь, потому что оно будет мучительным. Только это и привязывает меня к жизни – тот факт, что расставание с ней будет мучительным. Будет мучительным.

Опыт говорит мне, что умирание никогда не длится меньше шестидесяти секунд. Даже если получить пулю в затылок и повалиться на землю, точно марионетка, чьи нити мгновенно обрезали, умирание все равно будет длиться не меньше шестидесяти секунд.

И этой растянутой на минуту смерти я все еще боюсь.

Когда Долль снова приходит, чтобы увидеть меня, я надзираю в мертвецкой за работой парикмахерской и зубной команд. Члены парикмахерской команды орудуют ножницами; члены зубной – держат в одной руке долото или маленький, но тяжелый молоток, а в другой – тупой крюк для фиксации челюсти. На скамейке в углу спит, облизываясь во сне, эсэсовец-дантист.

– Зондеркоманденфюрер. Ко мне.

– Господин.

Вынув из кобуры, но не наставив на меня свой «люгер» (как будто вес пистолета удерживает его правую руку прижатой к бедру), Долль приказывает мне идти в кладовку, где хранятся шланги и метлы, кисти и хлорка, и сам идет следом.

– Я хочу, чтобы ты пометил в своем календарике дату.

Перед тобой палка колбасы, и ты съедаешь ее, и она уходит в прошлое. Перед тобой бутылка шнапса, и ты выпиваешь ее, и она уходит в прошлое. Перед тобой теплая постель, и ты спишь в ней, и она уходит в прошлое. Перед тобой день и ночь, и они тоже уходят в прошлое.

Я питал величайшее уважение к ночным кошмарам – к их разумности и артистизму. Ныне я думаю, что они жалки. Они совершенно неспособны предъявить мне что-нибудь хотя бы отчасти столь же ужасное, как то, чем я занимаюсь каждый день, – да они и пытаться перестали. И теперь мне снятся только еда и чистота.

– Тридцатое апреля. Запомни, зондеркоманденфюрер. Вальпургиева ночь.

Сегодня десятое марта. Я чувствую себя так, точно мне подарили целую жизнь.

– Где? – продолжает он. – В Коричневом домике? У Стены слез? И сколько осталось времени? Десять сотен часов? Четырнадцать сотен? И каким способом?.. Ты выглядишь подавленным таким обилием возможностей, зондер.

– Господин.

– Почему бы тебе просто не положиться на меня?

Девяносто процентов тех, кто служит в отрядах «Мертвая голова»[82], скорее всего, были когда-то совершенно заурядными людьми. Заурядными, прозаичными, банальными, серыми – нормальными. Они были когда-то совершенно заурядными людьми. Но больше они не заурядны.

– Но так легко ты не отделаешься, зондер. Прежде чем проститься со мной, тебе придется оказать мне услугу. Не тревожься. Предоставь все Коменданту.

Тот день в Хелмно выдался ошеломительно холодным. И наверное, о нем можно сказать только одно, он только одно и значил: день молчаливых мальчиков.

Но нет. Ветер шуршал в деревьях, ты мог это слышать. С пяти утра до пяти вечера немецкие солдаты орудовали плетьми, ты мог это слышать. Три газвагена раз за разом приходили из «замкового лагеря», разгружались в «лесном» и снова включали моторы, и ты мог это слышать.

21 января 1942-го цифры были такими огромными, что СС и Орпо отобрали еще сотню евреев, чтобы они помогали зондерам отволакивать тела к общей могиле. Эта вспомогательная команда состояла из подростков. Им не дали ни еды, ни воды, и они, голые, подгоняемые ударами плетей, проработали в снегу и окаменелой грязи двенадцать часов.

А когда стало темнеть, майор Ланге отвел мальчиков к ямам и перестрелял их одного за другим – и ты мог это слышать. Под конец у него вышли патроны и он разбивал черепа мальчиков рукояткой пистолета. И ты мог это слышать. Однако мальчики, всеми правдами и неправдами старавшиеся оказаться следующей жертвой, не издавали ни звука.

А после того еще и это.

– Она черноволосая, твоя жена, с белым прямым пробором. Похожа на скунса. Нет?

Я пожимаю плечами.

– Она работает по найму, твоя Суламифь. Искусная швея, обожает мундиры Вермахта со свастиками. Сто четвертая фабрика. А по ночам восстанавливает силы на чердаке над пекарней, что на Тломакской улице. Не так ли, зондер?

Я пожимаю плечами.

– Ее возьмут первого мая. Хорошая дата, зондер, – третья годовщина изоляции еврейской трущобы, – говорит он, оскаливая жуткие верхние зубы. – Ее возьмут первого мая и привезут сюда. Тебе не терпится увидеть твою Суламифь?

– Нет, господин.

– Ладно, я избавлю тебя от этого. Такой уж я сентиментальный старый дурак. Распоряжусь, чтобы ее убили прямо в Лодзи. Первого мая. То есть если утром того дня я не отменю мой приказ. Понятно?

Я говорю:

– Господин.

– А скажи. Был ли ты счастлив со своей Суламифью? Была ли то любовь, для которой все месяцы – май?[83]

Я пожимаю плечами.

– Полагаю, тебе пришлось бы объяснять, почему ты несколько опустился в ее отсутствие. Не следил за собой. Ах, ничего нет хуже презрения женщины. Твоя Суламифь, она ведь женщина крупная, не так ли? Скажи, Суламифь нравилось, когда ты ее наяривал, а, зондер?

День 31 августа 1939 года был четвергом.

Я шел из школы домой, с сыновьями, под безупречным, не вполне серьезным солнышком. Последовал семейный ужин – куриный суп, черный хлеб. К нам забегали ненадолго друзья и родственники, и каждый задавал один вопрос: не слишком ли мы запоздали с мобилизацией? Все испытывали большую тревогу и даже страх, но также чувство солидарности и стремление выстоять (как-никак мы были страной, которая девятнадцатью годами раньше победила Красную армию)[84]. Потом мы долго играли в шахматы, разговаривали о разных пустяках – обычные улыбки, переглядывания, а ночью я, желая показать, что ничего не боюсь, обнимал жену. Шесть дней спустя на улицах разбомбленного города во множестве гнили лошадиные трупы.

Когда я отправился тем первым транспортом – как предполагалось, в Германию, надеясь найти хорошо оплачиваемую работу, – то взял с собой сыновей: Хайма, ему было пятнадцать, и Шола, рослых, широких в плечах – совсем как их мать.

Они были среди тех молчаливых мальчиков.

А после того еще и это.

– Не беспокойся, зондер. Я скажу тебе, кого надо убить.

Часть V

Мертвые и живые

1. Томсен: Приоритеты рейха

– Нет, мне у вас нравится, тетушка, я здесь отдыхаю от реальности.

– Простая семейная жизнь на старый манер.

– Вот именно.

С нами был Адольф, двенадцати лет (названный в честь его крестного отца), Руди, девяти (названный в честь его крестного отца, бывшего заместителя фюрера по партии Рудольфа Гесса), Гени, семи (названный в честь его крестного отца, Рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера). Добавлением к ним служила троица дочерей: Ильза (одиннадцать), Ирмгард (четыре) и Ева (два) – и еще один мальчик, Хартмут (годовалый). Мало того, под Рождество фрау Борман сообщила важную новость: она беременна.

– То есть получится восемь, тетя, – сказал я, пройдя за ней на кухню – обитые сосновыми досками стены, шкафчики, калейдоскопический подбор фаянсовой посуды. – Еще рожать будешь?

– Да, мне нужен десяток. Тогда я получу главную награду. На самом деле их будет не восемь, а девять. Восемь у меня и так есть. Был же еще Эренгард.

– Действительно. – И я смело (Герда есть Герда) продолжил: – Прости, старушка, а что, Эренгарда в счет не приняли? И не могу ли я тебе чем-то помочь?

– Ну да. – Надев перчатки, Герда перенесла (предплечья ее подрагивали от напряжения) супницу размером с биде из духовки на каминную полку. – Конечно, идти в счет должны и умершие дети. Они вовсе не обязаны быть живыми. Когда родился Хартмут, я подала заявление на золотой «Крест немецкой матери»[85], и знаешь, что мне сказали? «Вам золотой не положен. Один ваш ребенок умер, значит, их только семь».

Я вытянул, сидя в кресле, ноги.

– Ну да, вспомнил. С Хартмутом ты переходила от серебряного к золотому. Радостный был день. Так могу я здесь что-нибудь сделать?

– Не смеши меня, племянник. Сиди где сидишь. Выпей бокал вина – что это у нас тут? – десертное. Вот. И рольмопс возьми. Что ты им даришь?

– Детям? Как обычно, наличные. Каждому своя сумма – строго по возрасту.

– Ты им всегда слишком много даешь, племянник. Испортишь детей.

– Я вот подумал, дорогая, что если десятый будет мальчиком, то у тебя могут возникнуть некоторые затруднения, – сказал я (такие дети автоматически получают имя Адольф и того же крестного, что у первенца). – Ты обзаведешься двумя Адольфами.

– Не страшно. Мы уже прозвали Адольфа – «Кронци». На всякий случай.

– Очень разумно. Кстати, извини, что я назвал Руди – «Руди». То есть извини, что я назвал Хельмута – «Руди».

Имя Руди сменили судебным порядком после того, как Рудольф Гесс, известный гипнотизер и ясновидящий (и третий человек в Рейхе), в мае 1941-го в одиночку улетел в Шотландию, намереваясь провести переговоры о мире с человеком, о котором он только и знал, что того зовут «герцогом Гамильтоном».

– Да чего тут извинять, – ответила Герда, – я и сама его то и дело Руди называю. Я хочу сказать, Хельмута называю Руди. Да, и запомни: не называй Ильзу Ильзой. Она теперь Эйке. Ее же в честь фрау Гесс назвали. Вот мы ее и переименовали в Эйке.

Накрыв стол на семерых и прикатив два высоких детских стульчика, тетя Герда принялась рассказывать смешные истории о своей домашней прислуге – о гувернантке (ужасно рассеянной), садовнике (большом лукавце), горничной (неряхе) и няньке (вороватой). А затем замолчала, о чем-то задумавшись.

– Не должны они все быть живыми, – наконец сказала она. – Мертвые тоже считаются.

Тем временем муж Герды, начальник Партийной канцелярии, серый кардинал Вильгельмштрассе[86], ехал, чтобы присоединиться к нам здесь, в старом семейном доме, стоящем в южно-баварской общине Пуллах. Откуда ехал? Из поместья в высокогорном районе Баварских Альп, Оберзальцберге, – из официальной резиденции, известной как Берхтесгаден, или Бергхоф, или Кельштайнхаус. Барды и мечтатели именовали его «Орлиным гнездом»…

Герда с неожиданным гневом заявила:

– Конечно, они считаются. Особенно теперь. Если их не считать, никто до десяти не доберется. – Она саркастически усмехнулась. – Разумеется, мертвые тоже идут в счет.

* * *

Было позднее утро. Дядя Мартин стоял, склонившись над столом в вестибюле, разбирая и раскладывая стопками накопившуюся в его отсутствие почту, огромную.

– У тебя ведь хорошая память на юбки с третьего этажа Управления СД, а, племянник? Знаю я, кто ты есть. Кобель. Мне нужна твоя помощь.

– Чем могу служить?

– Есть там одна девица, которую я… Тебе придется отнести часть почты в кабинет, Голо. Протяни-ка руки. Я их нагружу.

Поскольку мировая война приняла неожиданный оборот, поставив под вопрос геоисторическое будущее Германии и само существование национал-социализма, дел у Рейхсляйтера было предостаточно.

– Приоритеты, племянник. Сначала главное, остальное потом. Вот послушай, – тон его стал снисходительным, – Шеф любит овощные супы. Можно, пожалуй, сказать, что он страдает зависимостью от овощных супов. Ты тоже страдал бы, Голо, если бы принес обет отказаться от любого мяса, рыбы и птицы. И тут выясняется, что бабушка его диетической поварихи в Бергхофе была еврейкой. Ну нельзя же, чтобы человек такого пошиба готовил еду для Шефа.

– Очевидно.

– Я ее увольняю. И что происходит? Он отменяет мое решение – и она возвращается!

– Овощные супы, дядюшка. А его, э-э, компаньонка когда-нибудь готовит?

– Фройляйн Браун? Нет. Все, чем она занимается, – подбирает кинофильмы. Ну еще фотографирует.

– Эти двое, дядюшка, он… они действительно?..

– Хороший вопрос. – Он быстро поднимает конверт против света. – Они определенно удаляются вместе в… Тебе известно, Голо, что Шеф не раздевается даже перед своим личным врачом? Плюс к тому он фанатик чистоты. И она тоже. А когда дело доходит до спальни, приходится… ты же не можешь… приходится стягивать…

– Конечно приходится, дядюшка.

– Держи это попрямее. Подбородком придави… Рассмотрим вопрос под таким углом, племянник. Шеф выбрался из венской ночлежки, чтобы стать властелином Европы. Глупо, легкомысленно надеяться, что он окажется таким же, как все прочие люди. Мне и хотелось бы узнать некоторые подробности, но кого я могу о них расспросить?.. Герда!

– Да, папочка. – Проходившая мимо Герда поворотила к нам.

– Мне нужны объяснения.

– Да, папочка? – Она немного отступила.

Физически Борманы походили на Доллей. Герда, женщина моих лет, и женщина, выглядевшая великолепно, – живописца привлекло бы в ее лице очень многое – была, даже когда обувалась в сабо, немного выше шести футов ростом. А дядя Мартин представлял собой сжатую и оттого расширившуюся версию Коменданта, но был темноволос, ухожен и по-своему привлекателен: веселое лицо, способный расшевелить любую женщину взгляд. В губах его, на которых, казалось, вечно созревала улыбка, присутствовало что-то пикантное. Показательно также, что Мартин никогда не выглядел обескураженным ростом Герды, он выступал рядом с ней так, точно она делала его немного выше – несмотря на его изрядное брюшко и зад кабинетного труженика.

Он сказал:

– Ёлка.

– Они сговорились против меня, папочка. Обратились за моей спиной к Гансу.

– Я думал, Герда, что мы хотя бы на религию смотрим одинаково. Одна ее капля, попав им в рот, отравит их на всю жизнь.

– Именно так. По-моему, во всем виноват Карл Великий. Это он ее в Германию завез.

– Ты не Карла Великого вини, а Ганса. В последний раз. Ясно?

– Да, папочка, – пролепетала Герда нам, уже уходившим, в спины.

Кабинет дяди Мартина в Пуллахе: ряды серых архивных шкафов и картотечных шкафчиков, акры разделенной на секции поверхности стола, коренастый сейф. Я снова вспомнил Долля, его контору и кабинет – две постыдные поэмы нерешительности и небрежности.

– Дядюшка, что вы думаете о Шпеере? Этот человек представляет собой угрозу. – В кои-то веки я говорил с подлинным чувством: молодой министр вооружения и военной промышленности[87] с его пугающим упрощением методов работы (рационализацией, стандартизацией) был способен, как я тогда полагал, отсрочить поражение в войне самое малое на год. – Почему вы ничего не предпринимаете?

– Слишком рано, – сказал, закуривая сигарету, дядя Мартин. – Увечный – Геббельс, der Kruppel, – сейчас горой за Шпеера. И Трансвестит – Геринг, der Transvestit, – к нему прислушивается. Однако Шпеер скоро поймет, что против Партии он бессилен. А для меня Партия – превыше всего.

Я, тоже куривший, раскинувшись на кожаном диване справа от дяди, сказал:

– Вам известно, дядюшка, почему Шеф так любит его? Могу вам сказать. Не потому что он… ну, не знаю… упростил производство призматического стекла. Нет, Шеф смотрит на Шпеера и думает: я был бы таким же, как он, я был бы им – архитектором, свободным художником, – если бы меня не призвало на службу Провидение.

Вращающееся кресло Мартина медленно повернулось ко мне:

– И что?

– Просто сделайте так, чтобы он выглядел как любой другой загребущий администратор, дядюшка. Ну, вы знаете: чинит препятствия, выпрашивает ресурсы. И позолота быстро сотрется с него.

– Дай время… Ладно, Голо, – «Буна».

Когда мы в полдень вошли в гостиную, чтобы выпить, дядя Мартин сказал:

– Понимаю и сочувствую, сынок. Это кого хочешь с ума сведет. Мне тоже без конца выламывают руки по поводу военнопленных и иностранной рабочей силы.

Руди/Хельмут, Ильза/Эйке, Адольф/Кронци, Гени и Ева расположились вокруг елки (украшенной зажженными свечами, пряниками и яблоками) и с вожделением созерцали приготовленные для них подарки. Ирмгард сидела за пианино и повторяла, зажав модератор, самую высокую ноту.

– Перестань, Ирма! Ах, Голо, они твердят: никаких телесных наказаний! А как заставить кого-то работать без телесных наказаний?

– Действительно, как? Как? Впрочем, теперь, когда убрали Беркля, у нас на этот счет все в порядке. С ними больше не цацкаются. Мы вернулись к проверенным, испытанным методам.

– Их и так-то слишком много. Если не соблюдать осторожность, мы выиграем в военном отношении и проиграем в расовом. Голландский джин? – Дядя Мартин фыркнул и сказал: – Шеф на днях насмешил меня. Услышал, что кто-то пытается наложить запрет на применение противозачаточных средств в восточных территориях. Скорее всего, Дрочила – Розенберг, der Masturbator. И заявил: «Каждого, кто попытается это сделать, я пристрелю лично!» Его с верного пути не собьешь. Я иногда, чтобы повеселить Шефа, пересказываю ему то, что слышал о гетто в Лицманштадте. Как они там используют вместо гандонов детские соски. И он говорит: «Это полумера, мы предполагаем другое решение!» Ну, будем!

– Будем! Или, как говорят англичане, Cheers.

– Вот полюбуйся. А? Хорошая большая семья. В камине потрескивают поленья. Снаружи идет снег. Над нашей страной. Над Землей. И кухня со стряпухой, которая счастливее всего, когда выполняет свою работу. И те двое часовых у ворот. С сигаретами в рукавах. А ну-ка, послушай, Голо, – сказал он. – Хорошая история.

Дядя Мартин понемногу лишался волос, как и положено мужчине его лет, однако в форме заостренной пряди на его лбу присутствовало нечто артистическое, да и сама прядь еще поблескивала. Он провел по ней костяшками пальцев.

– В октябре, – начал он, не понизив голоса, – я заглянул в СД, чтобы получить от Шнайдхубера кое-какие бумаги. Мне потребовался мимеограф[88], и я забрал в свое распоряжение одну из машинисток. Пока я помечал страницы, она заглядывала мне через плечо. И я почти непроизвольно, Голо, просунул ладонь между ее икрами. Она даже не моргнула… Моя ладонь медленно поднималась вверх, миновала колени. Выше и выше. Выше и выше. А когда я добрался до пункта назначения, племянник, она просто – просто улыбнулась… Ну, я выпрямил большой палец и воткнул его в…

– И вправду хорошая история, дядюшка, – рассмеялся я.

– Увы, в эту самую минуту, племянник, в эту самую меня вызвали в «Вольфсшанце»! На целый месяц. А когда я вернулся, ее, разумеется, и след простыл. В машинописном бюро ни следа. Сосредоточься, племянник. Вся такая тряская озорница, рыжая. И тело – сплошные загогулины. Имя начинается на «к». Клара?

– О, девица известная. Только она не из бюро, дядюшка. Она чай разносит. Криста. Криста Гроос.

Рейхсляйтер растянул мизинцами рот и свистнул, да так пронзительно, что Ирмгард и Ева заплакали. Затем мы услышали убыстряющийся перестук крепких башмачков и в гостиную влетела, прижимая к бедру голого Хартмута, Герда.

– Племянник может воссоединить меня с моей улыбчивой рыженькой, – сказал дядя Мартин, глаза его были влажны.

Герда подняла Хартмута на плечо.

– Самое время, папочка. К марту от меня уже проку не будет. Понимаешь, Голо, – доверительно продолжала она, – после третьего месяца он и близко ко мне не подходит. Дети! Гусь на столе. Да перестань ты дрожать, Ева.

* * *

В следующие три дня я встречался с дядей Мартином лишь за обеденным столом. Он принимал посетителей – Макса Аммана (партийные издания), Бруно Шульца (вопросы расы и переселения) и Курта Майера (имперское бюро родословных). Каждый из этих чиновников, в свой черед, присоединялся за обедом к взрослым обитателем дома, и лицо каждого несло одно и то же выражение – капитана, который ведет свой корабль, руководствуясь указаниями из надзвездных сфер.

Я отправлялся с Гердой на долгие прогулки. Развлекать Герду, внимать Герде, облегчать Герде жизнь – это всегда было одной из моих задач и частью той ценности, которую я представлял для Рейхсляйтера. «После одного из твоих визитов, Голо, – как-то сказал дядя Мартин, – она несколько недель пела, когда мыла полы».

В то Рождество мы, укутавшись (Герда в твидовой шапочке, твидовом шарфе и твидовой шали), прогуливались под руку по лужайкам и улочкам. Обнимая ее, а это случалось довольно часто (рефлекс племянника, зародившийся тринадцать лет назад), я воображал, что обнимаю Ханну, – тот же рост, тот же вес. Я заставлял Герду не сутулиться и старался получить удовольствие от ее лица, от крепкого носа, от нежных, по существу, карих глаз. Но затем ее изящные губы разделялись и она начинала говорить… и я обнимал ее снова.

– У тебя такое лицо, Голито. Ты все время о ком-то думаешь, верно? Я вижу.

– От тебя ничто не укроется, тетушка. Да. И она твоего роста. Когда я заключаю тебя в объятия, твой подбородок утыкается мне в шею. То же и с ней.

– Ну что же. Возможно, после войны ты наконец остепенишься.

– Как знать. Война – дело темное. Невозможно сказать, что с нами случится под ее конец.

– Верно, Голито. Верно. Ну а как там Борис?

Мы приближались к краю поселка. Ничем не пахший воздух был великолепен. Великолепной была тишина – мы слышали только ровное похрустыванье под нашими ногами. Великолепными были сугробы и складки снега. Белого снега.

* * *

Чем же занимался дядя Мартин – с Максом Амманом, с Бруно Шульцем, с Куртом Мейером – в последние дни 1942 года? Он рассказывал мне об этом.

С издателем Партии Амманом дядя Мартин разрабатывал меры, имевшие целью упразднение немецкого шрифта. Зачем? А просто Канцелярия заподозрила, что старый готический шрифт (чья колючая узорчатость так услаждала глаз любого шовиниста) мог иметь еврейское происхождение. В результате появилась идея заменить его (ценой неисчислимых расходов) римской антиквой по всему Рейху: в школьных учебниках, газетах, документах, на уличных вывесках и так далее.

С Шульцем из управления по вопросам расы и переселения дядя Мартин пытался отыскать работоспособное определение «мишлинге», или этнических гибридов. Получив определение, они смогли бы решить, что с этими выродками делать. В том декабре он и Шульц «прикидывали стоимость» стерилизации семидесяти (по грубым оценкам) тысяч мужчин и женщин, которым, вероятно, потребуется к тому же провести по десять дней в больнице.

С Мейером, специалистом по расовым исследованиям, дело обстояло иначе. Работе с Амманом и Шульцем Рейхсляйтер отдавался всей душой, с энтузиазмом, а вот в присутствии Мейера не мог замаскировать некоторое раздражение, вызванное неизбежностью этой возни.

Отпрыски дяди Мартина могли временами задевать его самолюбие, но предки были для него причиной хронических мучений. От официального лица его ранга требовалось подтверждение арийского происхождения до четвертого колена включительно, а у Рейхсляйтера попытки этого рода упирались в белое пятно – в его прадеда.

Исследования генеалогии Бормана начались в январе 1932 года.

– И не закончатся никогда, – говорил он (пророчески). – Даже если русские перейдут Одер, а американцы Рейн, они все равно не закончатся.

Прадед дяди Мартина, Иоахим, был незаконнорожденным. А прапрабабушка была, как выражался дядя, «общегородской давалкой», так что о происхождении Иоахима оставалось только догадываться.

– Будь сегодня в мундире, племянник. Чтобы припугнуть Мейера. Я тоже мой надену.

Разгневавшись, он никогда и ни на кого руки не поднимал, разве что дома, как не был – изначально – и «Старым Бойцом», скорее, их казначеем. Тем не менее дядя Мартин получил недавно новое повышение и потому вышел к обеду в мундире обергруппенфюрера СС – генерал-лейтенанта.

* * *

– Я за эти исследования заплатил. Из своего кармана, между прочим. Но теперь предложил людям Мейера «пропорциональную поддержку» из государственных фондов. Может, мне и удастся ее обеспечить. На то время, пока я еще продолжаю работать.

– Вы работаете слишком много, дядя.

– Вот и я ему всегда это говорю, племянник. Всегда говорю ему: «Папочка, ты слишком много работаешь!»

– Видишь? Это все, что я от нее слышу. «Ты слишком много работаешь». Ладно, беги, Герда. Мне нужно обсудить с Голо кое-какие материи.

– Конечно, папочка. Принести вам что-нибудь?

– Просто нагнись по пути и сунь в камин еще одно полено. Наслаждайся картиной, племянник. Ах. Разве она не хорошая девочка?

– Чем занимаюсь? Вы имеете в виду – по собственному почину? Потратил несколько дней, покрываясь пылью в Гестапа. Красные наклейки, синие наклейки. Пытаюсь найти следы одного человека. Лично меня он не интересует. Я всего лишь удовлетворяю просьбу знакомой дамы.

– Дам удовлетворять ты умеешь. Животное.

– Мне и вправду не терпится вернуться в «Буну». Однако до того я в вашем полном распоряжении. Как и всегда, дядя.

– Что тебе известно об Аненербе?[89]

– Не многое. Исследование различных культур, не так ли? Своего рода «мозговой трест». Хотя мозги там, как я слышал, не из лучших.

– Вот. Возьми. Сейчас можешь не читать. Просто присмотрись к названию.

– «Теория космического льда». Что это?

– Ну, тут мы имеем дело с Шарлатаном – с Гиммлером, der Kurpfuscher. Все это сугубо между нами. Я никогда не придавал его антропологии большого значения. И траволечению тоже. Слабительные и простокваша. На этом долго не протянешь. Не вижу в них смысла.

– Ванны с овсяной соломой и прочее.

– Не заслуживают доверия. Но тут совсем другая история, Голо. Вот послушай. В Аненербе имеется отдел метеорологии. Предположительно, он работает над долгосрочными предсказаниями погоды. Но это всего лишь дымовая завеса. А работает он над теорией космического льда.

– Вы бы лучше объяснили мне, что это такое, дядя.

– Жарковато тут, нет? Дай-ка мне твою рюмку. Хорошо. Выпей.

– Cheers.

– Cheers. Так вот. Теория гласит, что арийцы… что арийцы не… Постой. Да, еще там целая история с утраченным континентом. В общем, все довольно специально, вдаваться в это мне сейчас неохота. Тут все разжевано. Мне нужно, чтобы ты это проштудировал, племянник. И растолковал мне шансы Аненербе на успех.

– Шансы на успех теории космического льда?

– Послушай, я не защищаю эту идею исходя из ее достоинств. Понятное дело. Да и как бы я смог?

– Никак не смогли бы. Вы же не специалист.

– У меня нет специальной подготовки. А вот в политике я разбираюсь, племянник. И мне важна не теория. Мне важно, кто в нее верит. Шарлатану она очень симпатична и Трансвеститу, кстати сказать, тоже. Другое дело, что к нему мы больше не прислушиваемся. Благодаря мне. Но Шеф, Голо, Шеф. Шеф настаивает на том, что теория космического льда выдерживает…

– Минуточку, дядя. Простите, но я думал, что у Шефа не хватает на такие штуки времени.

– О, Шеф проникается к ним все большим интересом. К рунам и прочему. И разрешает Увечному составлять для него гороскопы… Понимаешь, Шеф держится мнения, что если теория космического льда верна, если мы сможем обосновать и доказать ее правоту – тогда все. По его словам, нашим врагам придется тогда сложить оружие и извиниться. И Тысячелетний Рейх окажется узаконенным – узаконенным небесами, так он выразился. Та к что сам понимаешь, Голо. В данном случае я не могу позволить себе выбрать неверную сторону. Это выглядело бы совсем ни к черту. Поэтому выясни для меня все о космическом льде. Ясно?

– О, совершенно ясно, дядя.

– Один глоток. Давай, мальчик. Спать будешь крепче.

– Я вот подумал. Раз уж я здесь, так почему бы мне не заглянуть в Коричневый дом?

– Зачем? Там кроме паутины нет ничего.

– Они вполне могли получить документы СА за тридцать третий и тридцать четвертый. Всяко бывает.

– Кого ты разыскиваешь, скажи точно?

– О, одного коммуниста.

– Имя?.. Погоди. Можешь не говорить. Дитер Крюгер.

Удивился я сильно, но продолжил неторопливо:

– Да. Крюгер. Как странно. Но что вас так развеселило, дядя?

– Вот так так. Таки-таки-так. Извини. – Он откашлялся, харкнул в огонь. – Ладно. Во-первых, вся история с Крюгером – умора совершенная. Я от нее всегда завожусь. А теперь, племянник, чтобы сделать ее еще смешнее, ты, если я не ошибаюсь, ты, мой мальчик, вставляешь фрау Долль?

– Ну уж нет, дядя. В Кат-Зет? Не самое подходящее место.

– Хм. Малость мрачноватое, сколько я себе представляю.

– Да. Малость мрачноватое. Но подождите, мой господин. Вы сильно ушли вперед. Я в растерянности.

– Хорошо. Хорошо, – вытирая глаза, сказал он. – В начале ноября я получил от Коменданта телеграмму. Насчет Крюгера. Я на нее пока не ответил, но придется. Видишь ли, племянник, нас связывают священные узы, его и меня.

– Сегодня просто-напросто ночь сюрпризов, дядя.

– Самые что ни на есть священные. Чтимые сильнее, чем брачный обет. Соучастие в убийстве. Прикончи это, Голо, – сказал он, протягивая мне коньяк. – Та к вот. Начало двадцать третьего, племянник. Полувоенное формирование Долля обнаружило в своих рядах «предателя». Дело было в Пархиме. «Я невиновен, ваша честь! Я всего лишь передал им разрешение разделать его под орех». Однако Долль и его ребята засиделись в пивной, а потом перестарались в лесу. Я получил год. Помнишь, в то лето мы не выезжали с палатками за город? Долль получил десятку. Можно сказать, принял на себя предназначавшийся мне удар – отчасти. Отсидел пять. А кстати, почему он вдруг взялся за Крюгера? На нынешнем-то этапе игры? Потому что Крюгер отымел ее первым?

– Что вы ему ответите? Доллю.

– Ну не знаю, – сказал он, зевая. – Скорее всего, что застрелен при попытке к бегству.

– Это правда?

– Нет. Не более чем отговорка. Означающая, что он мертв.

– А он мертв?

– Увы. Ах как хочется рассказать тебе эту историю, племянник. Я знаю, уж ты-то понял бы всю ее красоту. Это одна из вершин этики национал-социализма. Однако во всем Рейхе не наберется и полудюжины человек, которым известно, что случилось с Дитером Крюгером. Может, и расскажу, но сначала мне надо будет как следует все обдумать. Да уж!

– Долль. Он ведь тоже был коммунистом, верно? Какое-то время.

– Ничуть. Долль всегда был убежденным нацистом. Этого у него не отнимешь. Нет, он просто выполнял задание коричневых. И навел на Крюгера «Команду семь». Парней с кастетами… А эта Ханна – почему она вышла за такого мелкого прохвоста? О, в те давние времена я и сам не отказался бы ее отвалять. Роскошная фигура. Вот только рот. Рот у нее широковат, ты не находишь?

– По-моему, очень красивый рот. А вы все еще встречаетесь с той актрисой? Маней[90], так? Или бросили ее?

– Нет, не бросил. Я хочу, чтобы она жила здесь. По крайней мере, между съемками. Герда полностью за – лишь бы я ее исправно брюхатил. Маню то есть. А заодно и саму Герду. Ей хочется родить десятерых и получить «Крест немецкой матери». Ладно, будешь уходить, погаси свет. Выключатель вон там.

На следующее утро, в пять, – в последний день 1942-го – дядя Мартин убыл. Куда? Сначала машиной в горный приют в Берхтесгадене, оттуда самолетом в Восточную Пруссию – в Растенберг, где находился главный полевой штаб. Из «Кельштайнхауса» в «Вольфсшанце» – из «Орлиного гнезда» в «Волчье логово»…

* * *

За завтраком я сказал:

– Нет, я с наслаждением провел бы с вами первый день нового года, дорогая. Но, увы, мне необходимо быть в городе. Уеду прямо с утра. Ганс подвезет меня в грузовичке. Рейхсляйтер доверил мне важное поручение…

Герда задумчиво сообщила:

– По-моему, фельдмаршал Манштейн – еврей. Ты не находишь? По фамилии же видно… А после Берлина, племянник?

– Назад в «Бану». Для ленивца, тетушка, дело черти находят.

– Что ты сказал? – переспросила она, глядя куда-то в сторону и как будто не ожидая ответа.

Ночью прошел дождь, потеплело, снег начал таять, и теперь желтое солнце мрачновато играло на свесах и скатах крыш. Водосточные трубы наперегонки занялись своим делом, вода из них так и била – мне все это напоминало множество разбегавшихся врассыпную мышей. Герда спросила:

– Папочка говорил тебе что-нибудь о войне?

– Практически ничего. – я отпил чаю, вытер салфеткой губы. – А вам?

– Практически ничего. По-моему, война ему не очень интересна. Не его сфера.

– Это верно, тетушка. Вы правы. Ему и «Буна» не очень интересна. Не его сфера. «Буна» – это синтетические материалы.

Струи талой воды посверкивали за запотевшими окнами, точно бисерные занавески. Где-то шумно шмякнулся оземь пласт снега.

– А чем важна «Буна»?

– Она даст нам автаркию.

– Что же в этом хорошего?

– Не анархию, тетушка. Автаркию. Мы перейдем на самообеспечение. Когда из ворот «Верке» вывезут первые пять тысяч тонн свернутой в рулоны резины, когда мы начнем превращать уголь в нефть со скоростью семьсот тысяч тонн в месяц, война примет совсем другой оборот, могу вас в этом уверить.

– Спасибо, что сказал, милый. У меня даже на душе полегчало. Спасибо, племянник.

– Скажите… а евреи дядю Мартина интересуют?

– Ну как же они его могут не интересовать? И разумеется, он полностью за.

– За что?

– За окончательное решение, конечно. Постой-ка, – сказала она. – А ведь он упоминал о войне. Упоминал. – Герда наморщила лоб: – Кажется, они поняли, почему мы так недооценили Красную армию. Докопались до сути. Россия вела недавно собственную войну, так?

– Вы, как и всегда, правы, любовь моя. Зимнюю войну с Финляндией. С тридцать девятого по сороковой.

– И проиграла ее, верно? Ну так вот, папочка сказал, что это они нарочно. Чтобы завлечь нас. Да, и еще!

– Что, тетушка?

– Считается, что Сталин перебил половину своих офицеров. Нет?

– Вы снова правы. Чистки. С тридцать седьмого по тридцать восьмой. Больше половины. Вероятно, семь десятых.

– А он и не перебил. Это была просто еврейская ложь, еще одна. И мы, простодушная нация, ей поверили. Они не мертвы. Они живы.

За выходящей в сад стеклянной дверью показался вдруг кусок прорванной водосточной трубы, пьяно и хамовато изрыгавший влагу, показался и откачнулся назад. На глазах Герды набухали слезы. Мыши разбегались, попискивая, перескакивая друг через дружку, все быстрее, быстрее.

– Они не мертвы, племянник. Жидо-большевики. Этих мерзавцев не берут ни зараза, ни грязь. Почему, милый? Скажи. Я не спрашиваю, почему евреи нас ненавидят. Я спрашиваю, почему они ненавидят нас так сильно. Почему?

– И сам никак в толк не возьму, тетушка.

– Они не мертвые, – испуганно сказала она. – Они все живые.

* * *

Первый день нового года, вагон первого класса, «Теория космического льда» (пухлый трактат нескольких авторов) лежала не открытой у меня на коленях. Я смотрел в окно. Сначала мимо проплыли, стеная, сильно разросшиеся, казавшиеся нескончаемыми пригороды Мюнхена: девственные луговые и лесные угодья обратились в литейные и иные фабрики, ощетинились пирамидами песка и гравия. Мы услышали вой городских сирен, поезд заполз в туннель и укрылся в нем более чем на час. Затем мы набрали скорость, и вскоре за окном понеслась облитая резким солнечным светом Германия – поток бурых, желто-коричневатых, янтарных, охряных красок…

Сама тональность смеха дяди Мартина сказала мне, что Крюгера нет больше среди живых. И я, естественно, вспомнил мой разговор с Конрадом Петерсом.

«Либо его отправили на особую обработку. Весьма особую». – «Убили?» – «О, это самое малое».

Мне необходимо было установить размер «самого малого».

Быть храбрым в Третьей Германии трудно. Для этого требуется готовность умереть – и умереть после предварительных пыток, которые, сверх того, ты должен вытерпеть, не назвав имен. Впрочем, и это не все. В оккупированных нами странах и самый жалкий преступник мог сопротивляться, а затем умереть как мученик. А здесь даже мученик умирает, как жалчайший преступник, в позоре и унижении, помышлять о которых немцу особенно страшно. И, умирая, не оставляет за собой ничего, кроме шлейфа страха.

В оккупированных странах такой человек стал бы возвышенным примером для подражания, но в Третьей Германии совсем не то. Мать и отец Крюгера, если они еще живы, даже и разговаривать о нем не станут, разве что между собой, да и то шепотом. Жена Крюгера, если у него была жена, снимет с каминной полки его фотографию. Детям Крюгера, если у него были дети, велят отвратить лица свои от памяти об отце.

И получается, что смерть Дитера Крюгера никому ничего не дала. Никому, кроме меня.

2. Долль: Логика ночи

Это было еще в ноябре, 9 ноября, в День скорби Рейха. Я проснулся, вернее, очухался в Офицерском клубе. Вот вам и здрасьте, подумал я, как это ты ухитрился отключиться среди дня, старина? Сморило тебя, нет? Торжественный завтрак закончился давным-давно, подававшаяся на нем еда, на которую все набросились с патриотическим пылом, разожженным моей мемориальной речью, уже начала портиться; меня окружали объедки и остатки гангстерского банкета: заблеванные салфетки, опрокинутые бутылки, торчащие из бисквитов окурки, а снаружи – замаранные сумерки Силезии. Серость ноября, серебристость февраля – вот они, краски Кат-Зет.

Я лежал, пытаясь отлепить язык от нёба, и тут на меня навалились вопросы…

Если то, что мы делаем, хорошо, почему оно так дурно пахнет – точно вскрытый нарыв? Почему на перроне, ночами, мы испытываем неодолимое желание напиться, да еще и по-свински? Почему мы заставили луг пениться и плеваться? Мухи величиной с ежевичину, черви, болезни, увы, мерзость, грязь – почему? Почему крысы, способные за раз уволочь 5 паек хлеба? Почему здешняя жизнь нравится, похоже, сумасшедшим, и только сумасшедшим? Почему зачатие и беременность обещают здесь и матери, и ребенку не новую жизнь, но верную смерть? Ах, почему вокруг одни нечистоты, болота и слизь? Почему мы сделали снег бурым? Таким, точно его ангелы обосрали? Почему?

В День скорби Рейха – в ноябре, в прошлом году, до Жукова, до Алисы, до новой Ханны.

…На стене конторы висит плакат: «Верность – моя честь, честь – моя верность. Борись. Повинуйся. ПРОСТО ВЕРЬ!» И я нахожу весьма знаменательным, что наше обозначение идеального повиновения – Kadavergehorsam – содержит в себе труп (это вдвойне любопытно, поскольку уничтожение кадавров – самая трудная работа на свете). Покорство трупа. Послушание трупа. Здесь, в Кат-Зет, в крематориях, в ямах: они мертвы. Но ведь и мы мертвы, мы – те, кто повинуется…

Вопросы, которые я задавал себе в День скорби Рейха. Они не должны снова прийти мне в голову, никогда.

Я должен наглухо закрыть определенную часть моего мозга.

Должен смириться с тем, что мы пустили в ход именно такое оружие – чудо-оружие тьмы.

И должен принять всей душой действенность смерти.

В любом случае, и мы всегда на это указываем, христианская система правильного и неправильного, хорошего и дурного нами категорически отвергается. Подобные ценности – остатки средневекового варварства – более не применимы. Есть лишь положительные результаты и результаты отрицательные.

– Теперь слушайте внимательно. То, что я скажу, чрезвычайно важно. Надеюсь, вы понимаете это. Связь с заключенной – дело само по себе достаточно серьезное. А уж осквернение расы… Оскорбление крови! Капрал еще может отделаться выговором и штрафом. Но я Комендант. Вы понимаете, не так ли, что это станет концом моей карьеры?

– Ах, Пауль…

Койка, скамейка для ног, умывальник, химический туалет.

– Упаси вас Бог сказать кому-то хоть слово. Кроме всего прочего, получится так: ваше слово против моего. А вы недочеловек. Я имею в виду, с юридической точки зрения.

– И зачем только вы делали это без 1 из ваших парижских штучек!

– Да закончились они у меня, – ответил я, размышляя. – Так вот, будьте осторожны, девочка моя. Ведите себя правильно. Не забывайте, что я сказал. Просто ваше слово против моего.

– Но кто же еще это мог быть?

Да, тут она заткнула мне рот. Алиса провела здесь 3 месяца, а весь штат тюрьмы составляли 2 грудастые надзирательницы да 1 немыслимо старый унтер-офицер.

– Конец вашей карьеры, – проскулила она. – А как насчет конца моей жизни? Вы сделали мне ребенка, и они наверняка…

– Вовсе необязательно. – Я взял Алису за подбородок, слегка приподнял ее голову. – Ладно. Слезами делу не поможешь. Вя-вя-вя. Вы ее только послушайте. Вя-вя-вя-вя-вя. Бросьте, девочка. Я Комендант. Что-нибудь да придумаю.

– Ох, Пауль…

– Перестаньте, – сказал я. – Перестаньте. Вы же беременны… Отцепитесь.

Несколько позже я использовал мой обновленный образ мыслей для повторного рассмотрения наших военных задач:

Задача номер 1. Приобретение Lebensraum, или жизненного пространства, или имперских владений.

Даже если безусловное верховенство от нас ускользает, мы несомненно можем выработать компромисс (болтовню насчет «безоговорочной капитуляции» следует игнорировать). Вероятно, нам придется вернуть Францию, Голландию, Бельгию, Люксембург, Норвегию, Данию, Латвию, Эстонию, Украину, Белоруссию, Югославию и Грецию, однако при наличии удачи они не будут возражать, если мы удержим за собой, ну, скажем, Литву, Судеты и часть Чехии плюс половину Польши (об Австрии, я полагаю, даже разговора не зайдет).

Итак. Задача номер 1: миссия завершена!

– Ну-с, Вольфрам. Что там за дрязги в Бункере 33? Будьте любезны, объясните.

– Понимаете, Пауль, была проведена большая селекция. И всех отобранных согнали в Бункер 33. 2500 человек.

– 2500 в 1 бункер? Сколько времени они там проторчали?

– 5 ночей.

– Боже милостивый. Чем объясняется задержка?

– Да ничем. Руки не дошли.

– На перекличку их, я полагаю, выводили?

– Естественно. Как же без переклички, Пауль! Нет, беда в том, что им дали кое-какую еду. Как правило, это никого не заботит. А тут вышла большая ошибка.

– С едой?

– С ней самой. Еду перехватили капо. Все вполне предсказуемо. Капо покинули бункер, обменяли еду на выпивку. Ну, понятно. Но потом они вернулись, Пауль… и началось побоище. Капо набросились на заключенных.

– Мм. Вот видите, к чему приводят излишние нежности. Еда, надо же. Кому принадлежала эта блестящая мысль?

– Скорее всего, Эйкелю.

– Ну! И сколько, вы говорите, объектов у нас на руках?

– 19. Прискорбно. И недопустимо. Но, в сущности, большого значения не имеет. Их же все равно отселектировали.

– Чудак вы, гауптштурмфюрер! Перекличка! Перекличка!

Наступило молчание. Прюфер помрачнел и какое-то время смотрел на меня с немалой озабоченностью. А потом почтительно кашлянул и тихо сказал:

– Пауль. Пауль. Относительно счета заключенных по головам, Пауль… Если общее число остается постоянным, никаких трудностей не предвидится. Вы забыли? Они вовсе не должны быть живыми.

Помолчав секунду-другую, я сказал:

– Нет. Нет. Конечно, не должны. Вы совершенно правы, Вольфрам. Это я глупость сморозил. Да. Хотят быть мертвыми – их дело. Живыми они быть не обязаны.

Постучала и просунула в дверь голову моя задастая Пятница, малышка Минна. Ее интересовало местонахождение определенной папки, и я объяснил, где, по моему мнению, та может находиться.

– Как вам перронная работа, Вольфрам?

– Ну, теперь я понимаю, почему она вам опротивела, Пауль.

– Хорошо, что вы меня подменили. Скоро я снова приду в себя. – Я постучал по столу. – Ладно. Что будем делать с капо? Тут необходимо проявить твердость. Фенол? Малый калибр?

Еще 1 озабоченный взгляд.

– Лишний расход военного имущества, Комендант. Знаете, проще их разжаловать. И тогда евреи с ними сами разберутся.

– Тем лучше для esprit de corps… Это французское выражение, Вольфрам. Означающее чувство локтя. Мораль, знаете ли.

С каждым днем Сибил становится все прелестнее. Неизменной страстью девочки – что несколько предосудительно – по-прежнему остается косметика. Сибил ворует ее из туалетного столика матери. Губную помаду, нет? Выглядит это довольно комично. Она то дуется на меня, то улыбается, показывая зубы в красных пятнах.

А видели бы вы, как она путается в лифчиках Ханны, примеряя их!

Цель номер 2. Создание 1000-летнего Рейха.

Что же, он просуществует столько же, сколько тот, который мы видели прежде, – заложенный Карлом Великим и разрушенный Наполеоном.

Как я уже признал, дорога нас ждет впереди, скорее всего, ухабистая. Однако, когда мы ее одолеем…

Существует факт, который подчеркивается недостаточно часто. На состоявшихся в июле 32-го выборах НСДАП получила 37,5 % – самое большое число голосов, набранных отдельно взятой партией за всю историю Веймарской республики. А это есть надежное свидетельство близости простых чаяний народа и золотого сна Национал-Социализма. Оно всегда стояло перед нашими глазами. Проведенный в ноябре 33-го плебисцит доказал, что нас поддерживают 88 %, а к апрелю 38-го этот показатель слегка превысил 99 %! Разве это не ясный знак крепкого общественно-политического здоровья Нацистской Германии?

О, когда мы одолеем лежащий впереди каменистый участок нашего пути и произведем небольшие изменения (включая, по прошествии времени, назначение более центристского главы государства), ничто на свете не сможет помешать нам оставаться на плаву в течение следующего 1000-летия.

Итак. Цель номер 2: миссия завершена!

На сей раз я пришел не в обычное время. Алиса сидела на скамеечке, медленно сплетая и расплетая лежащие на коленях руки.

– Ладно, женщина, можно больше не стенать. Заткните фонтан. Я поговорил с врачом. Простая процедура. Рутинная. Она такие все время проводит.

– Но, Пауль. Здесь же нет женщин-врачей.

– Здесь полно женщин-врачей. Заключенных.

– У заключенных нет никаких инструментов. А тут нужны особенные.

– Кое у кого есть. – Я усадил Алису рядом с собой на кровать и в течение изрядного времени успокаивал ее. – Ну, теперь вам лучше?

– Да, Пауль. Спасибо. Вы всегда находите выход.

И тут, к большому моему удивлению, я обнаружил, что высокие принципы, которые обычно сдерживали меня в присутствии оплодотворенной женщины, куда-то запропастились. И сказал:

– Продолжайте. Продолжайте. Вот так. А теперь подбросьте его на ладони.

Да, я дал себе волю и не сходя с места совокупился с нею. Думая (то были слова, к которым я часто прибегал в ситуациях более значительных): ладно, взялся за долбаный гуж, не говори, что не дюж.

Они совершенно необходимы, мои свидания с Алисой Зайссер, – чем же еще мне поддерживать мое достоинство и самоуважение? Я подразумеваю пугающие условия, которые сложились на вилле Долля. Неизменная благодарность Алисы, ее высокая оценка моих качеств (не говоря уж о трепете ее любовного блаженства) создают решающий противовес тому, что… что…

Я боюсь Ханну. Вот так. Чтобы доверить такие слова бумаге, требуется определенное мужество, однако это правда. Как описать мой страх? Когда мы остаемся наедине, я ощущаю в солнечном сплетении какую-то пустоту, похожую на шарик сжатого воздуха.

Начиная с ночи Декабрьского концерта Ханна принялась заново создавать свой облик, свой внешний вид. Она и раньше не была большой поклонницей сабо и платьев с закрытым лифом и широкой юбкой, но ее наряды всегда оставались похвально скромными. Теперь же она одевается, как кокетка – как многоопытная кокетка.

Увидев ее, я вспоминаю Маргерит, Пуччи, Ксондру, Бобо. И дело не только в поблескивающей косметике или чрезмерно оголенном теле (и выбритых подмышках!). Дело в выражении глаз, в хитрой расчетливости, которая светится в них. Суть подобных женщин в том, видите ли, что они все время думают о постели, о сексе. И хотя в утонченной подруге эта черта выглядит привлекательно, в супруге она совершенно несносна.

Ощущение, которое посещает меня, когда мы остаемся наедине, я могу уподобить лишь… не послевкусию сексуального провала, но его предвкушению. Интуиция тут решительно ни при чем: за последние 8 месяцев никаких провалов у меня с Ханной не было (как не было и успехов).

Сходя вниз, она по-прежнему выглядит поглощенной какими-то мыслями, самодовольной. Мечтает о женственных прелестях Ангелюса Томсена? Не верю. Она всего лишь глумится над отвергнутой ею мужественностью Пауля Долля.

…Прошлой ночью я сидел в моем «логове» и мирно клюкал (соблюдая умеренность, в последнее время я сильно уменьшил дозу). Вдруг я услышал треск дверной ручки, и проем двери заполнила Ханна – в зеленом бальном платье и перчатках по локоть, со свернутыми кольцом волосами на голых плечах. Я вмиг почувствовал, как моя кровь холодеет и отвергает ее. Ханна смотрела на меня не мигая, пока я не отвернулся.

Она подошла. И очень грузно, шумно уселась мне на колени. Кресло буквальным образом утонуло под хрусткими складками ее юбки. Как я хотел избавиться от ее веса – как хотел снять его с себя, снять…

– Знаешь, кто ты есть? – прошептала она (и мое ухо ощутило прикосновение ее губ). – Знаешь?

– Нет, – ответил я. – И кто же?

– Ты одинокий молодой человек, гребаный дурак в коричневой рубашке, ожесточенный гребаный шут, который марширует с коричневыми. Который поет с коричневыми, Пилли.

– Продолжай. Если тебе это необходимо.

– Ты гребаный коричневый болван, который, устав от грязных мыслей и одиноких забав с собственным гаденышем, засыпает в своей койке и видит худший из возможных снов. В этом сне никто с тобой ничего не творит. Творишь ты. Ужасные вещи. Несказанно ужасные. А потом просыпаешься.

– А потом я просыпаюсь.

– Ты просыпаешься и обнаруживаешь, что все, увиденное тобой, правда. Но ты не против. Ты возвращаешься к забавам с гаденышем. К грязным мыслям. Спокойной ночи, Пилли. Целую.

Стремление номер 3. Раз и навсегда сокрушить жидо-большевизм.

Давайте подумаем. С большевизмом нам до сей поры везло не сильно. Что касается жидовской стороны дела…

Не так давно в Линце произошло широко обсуждавшееся убийство, муж 137 раз ударил жену ножом. Люди, судя по всему, думали, что это перебор. А вот я сразу постиг логику его поступка. Логику ночи.

Остановиться мы уже не можем. Иначе чем же мы занимались последние 2 года, что думали о наших действиях?

Война против англосаксов не похожа на войну с евреями. В этом последнем конфликте мы обладаем, говоря по-военному, явным преимуществом, поскольку у нашего врага нет армии. Нет военного флота, нет военной авиации.

(Напоминание: переговорить со Шмулем, и поскорее.)

Итак. Жизненное пространство. 1000-летний Рейх. Жидо-большевизм.

Результат? 2½ из 3. Да, за это стоит выпить.

Срочное совещание в Политическом отделе! Я, Фриц Мебиус, Свитберт Зидиг и Руппрехт Штрюнк. Кризис на «Буна-Верке»…

– Этот хреносос примешал песок к машинному маслу, – сказал Руппрехт Штрюнк (слегка грубоватый старый партиец – чуть-чуть грубоватый, если совсем честно). – Чтобы повредить механизмы.

– Экономический саботаж! – ловко вставил я.

– Кроме того, они расшатали заклепки, – сказал Свитберт. – И заклепки повылетали. А еще попортили датчики давления. Теперь те дают ложные показания.

– Только Богу известно, что они еще натворили, – сказал Штрюнк. – Этих свиней наверняка не 1 десяток, и у них имеется координатор. И еще: должен существовать «крот». В самой «Фарбен».

– Откуда нам это известно? – спросил Фриц.

Свитберт объяснил. Злоумышленники портят только старое оборудование. Если вы используете тот или иной механизм либо устройство уже давно и оно вдруг заедает, отказывает, ломается или взрывается, никому и в голову не приходит, что его повредили. Штрюнк добавил:

– Они получили гребаный календарь 1-х запусков. Кто-то передал им гребаный календарь.

Я сразу же сказал:

– Беркль!

– Нет, Пауль, – ответил Фриц. – Беркль был всего-навсего размазней. Но предателем – никогда.

– Задержанного преступника допросили? – осведомился я.

– О да. Всю эту ночь он провел с Хордером. Пока ничего.

– Еврей, я полагаю.

– Нет. Англичанин. Капрал по фамилии Дженкинс. Сейчас он сидит, скорчившись, в низком карцере. Вскоре за него возьмется Офф. А следом Энтресс со скальпелем. Посмотрим, как ему это понравится. – Фриц встал, выровнял стопку документов. – Никому об этом ни слова. Ни слова в «Фарбен», доктор Зидиг, штандартенфюрер Штрюнк. Будем ждать, мой Комендант. Вы поняли, Пауль? И ради всего святого, не проболтайтесь Прюферу.

Разумеется, девочки умирают от желания покататься на этой маленькой развалине, на Майнраде, однако на сей раз у него опухоль на ноге и он еле ходит. А полагаться на еженедельную медицинскую помощь смотрительницы Зайссер мы какое-то время не сможем! Увы. Теперь к нам временами заглядывает Бент Суханек, неряшливый погонщик мулов, приписанный к Школе верховой езды.

Она была редкой птицей – жидовка-выдвиженка, работающая в Гигиеническом институте СС (СС-ГИ), 1 из малого числа врачей-заключенных, ведшая – под тщательным наблюдением, разумеется, – лабораторные исследования по бактериологии и экспериментальным сывороткам. В отличие от лазарета (богадельня или временная тюрьма) и Бункера 10 (массовые кастрации и удаления матки), СС-ГИ обладал вполне убедительным сходством с медицинским учреждением. Я заглянул туда для предварительного разговора, однако 2-ю нашу встречу устроил в тихой кладовке ГАЗ.

– Прошу садиться.

Происхождения она была смешанного, польско-германского, звалась Мириам Люксембург (говорили, что ее мать приходилась племянницей Розе Люксембург, знаменитой марксистской «интеллектуалке»), а у нас провела уже 2 года. Ну-с, в Кат-Зет женщины в целом стареют не очень грациозно, но главным образом от полного отсутствия еды (да и просто голод, хронический голод способен за 6 или 7 месяцев лишить женщину всего, что свойственно ее полу). Доктор Люксембург выглядела на 50, хоть, скорее всего, ей было около 30, однако вовсе не недоедание обратило ее волосы в подобие плесени и заставило губы втянуться в рот. Кое-какое мясцо на костях у нее осталось, более того, она была терпимо чиста.

– Из соображений секретности все должно быть сделано около полуночи, – сказал я. – Необходимые принадлежности вы, разумеется, принесете с собой. Что вам еще потребуется?

– Чистые полотенца и как можно больше кипяченой воды, господин.

– Вы, разумеется, дадите ей успокоительное, так? Знаете, 1 из этих таблеток, о которых столько рассказывают.

– У нас нет таблеток, господин. Придется прибегнуть к расширению и выскабливанию.

– Ну, делайте, что считаете нужным. А кстати, – сказал я. – Не исключено, что директива изменится. – Говорил я, что называется, чисто гипотетически. – Да, вполне возможно, что приказы Берлина претерпят видоизменение.

Мое начальное предложение, 6 хлебных паек, было не без высокомерия отвергнуто, и на эту встречу я принес мешочек, содержащий 2 блока «Давыдофф», за которыми должны были последовать еще 2; всего 800 сигарет. Я знал, она собиралась израсходовать этот капитал на своего брата, который боролся, непонятно как, за жизнь в каторжной команде, трудившейся на урановых рудниках за Фюрстенграбе.

– Видоизменения какого рода, господин?

– Канцелярия может предпочесть несколько иной исход, – объяснил я. – Если процедура пойдет не очень гладко. С точки зрения пациентки.

– То есть?

– То есть, господин.

– То есть, господин?

– В этом случае вы получите еще 800 «Давыдофф». Разумеется.

– То есть, господин?

– Гексенал. Или фенол. Простой укол в сердце… И не надо на меня так смотреть, «доктор». Вы ведь селектированы, не так ли? И сами проводили селекции. Отсеивали пациентов.

– Да, господин, иногда меня об этом просили.

– Избавлялись от новорожденных, – сказал я. – Отрицать это бессмысленно. Все мы знаем, что это происходит.

– Да, господин, иногда меня просят и об этом.

– Это требует своего рода героизма. Тайные роды. Вы рисковали собственной жизнью.

Она не ответила. Поскольку рисковала жизнью каждый день, каждый час, просто будучи тем, кем была. Да, подумал я, эти штуки прибавили пару мешков под твоими глазами и пару морщин над верхней губой. Я смотрел на нее вопрошающе. Наконец она сглотнула и сказала:

– Когда я училась в университете, а после в интернатуре, на уме у меня было совсем другое. Господин.

– Не сомневаюсь. Что же, теперь вы не в университете. Бросьте. Что такое 1 укол?

– Но я не знаю, как их делают, господин. Уколы в сердце. Фенол.

Я готов уже был предложить ей прогуляться до СС-ГИ и попрактиковаться – это называлось «Палата 2», и уколов там делали до 60 в день.

– Это же легко, не так ли? Простое, как мне говорили, дело. Укол под 5-е ребро. Все, что вам потребуется, – длинная игла. Легко.

– Легко. Хорошо, господин. Вот и сделайте укол сами.

Некоторое время я заново перебирал мои соображения… 1-е решение относительно Алисы Зайссер, принятое мной после долгого взвешивания всех «за» и «против», выглядело так: зачем рисковать? Однако и эта альтернатива была небезопасной, я столкнулся бы с обычной угрюмой неподатливостью трупа. И я сказал:

– Ну ладно, ладно. Скорее всего, Канцелярия будет придерживаться своего 1-начального постановления. Я почти уверен, что план не изменится. Кипяченая вода, говорите?

Полагаю также, что я желал сделать ее моей соучастницей. Для страховки, понятное дело. Однако теперь, когда мы задумались о возможностях исследования тьмы, можно сказать, что мне захотелось взять ее с собой, вывести оттуда, где свет.

– Когда я смогу осмотреть пациентку, господин?

– Что, заранее? Нет, боюсь, это не получится. – Чистая правда: там же внизу надзирательницы, свидетели. – Вам придется обойтись без осмотра.

– Возраст?

– 29. По ее словам. Но вы же знаете, каковы они, женщины. Ах да, чуть не забыл. Процедура болезненна?

– Без хотя бы местной анестезии? Да, господин. Весьма.

– Ладно. Значит, лучше использовать местную анестезию. Нам не нужно, чтобы она сильно шумела.

Мириам сказала, что на это потребуются деньги. 20 долларов, представьте себе. У меня были с собой бумажки только по 1. Я начал отсчитывать их.

– 1, 2, 3. Ваша, э-э, двоюродная бабушка, – сказал я с улыбкой. – 4, 5, 6…

Там, в Розенхайме, когда я был ленинистом (и даже мечтателем!), я нередко ломал вместе с моей будущей женой голову над главным трудом Розы Люксембург, называвшемся «Накопление капитала» (между прочим, Ленин, хоть она и критиковала его за использование террора, однажды назвал ее «орлицей»). В начале 1919-го, сразу после жалкого поражения Германской революции, Люксембург арестовал отряд берлинского Добровольческого корпуса – не мои парни из Россбаха, а просто шайка тамошних хулиганов под номинальным командованием старины Валли Пабста…

– 10, 11, 12. Роза Люксембург. Ее сбили дубинкой с ног, прострелили голову, а труп бросили в Ландверканал. 18, 19, 20. Сколько языков она знала?

– 5. – Взгляд Мириам стал твердым. – Наша процедура, господин. Чем раньше, тем лучше. Это аксиома.

– Ну, пока по ней ничего не заметно, – сказал я (приняв окончательное решение). – Когда я видел ее в последний раз, она показалась мне достаточно крепкой.

И кстати, без парижских штучек получается намного приятнее. Я выразительно наморщил нос и сказал:

– Думаю, мы можем немного подождать.

Шмуль, как человек опытный, оглядывал изнутри новое оборудование, а именно крематорий 4: 5 3-камерных печей (производительность: 2000 за 24 часа). Он с самого начала доставлял нам массу хлопот. После 2 недель работы задняя стена дымохода обвалилась, а когда мы привели ее в порядок, Шмуль всего через 8 дней сообщил, что крематорий снова «вышел из строя». 8 дней!

– Кладка опять рассохлась, господин. И огнеупорные кирпичи свалились в канал между печью и трубой. Пламени стало некуда выходить.

– Дрянное качество работы, – сказал я.

– Материал плохой, господин. Глину разбавляли. Видите вон те обесцветившиеся прожилки?

– Экономика военного времени, зондер. Я так понимаю, 2-й и 3-й свое дело делают?

– В ½ силы, господин.

– Боже милостивый. Что я скажу железнодорожникам? Что отказываюсь принимать транспорты? Увы, придется, я так понимаю, их снова закапывать. Снова костер, и снова слушай всякую хрень от противовоздушной обороны. Скажи-ка…

Зондеркоманденфюрер выпрямился. Закрыл ногой дверь печи, задвинул ее засов. Мы с ним стояли на некотором расстоянии 1 от другого в сером сумраке подвала – низкий потолок, сетчатые колпаки ламп, гулкое эхо.

– Скажи-ка мне, зондер. Стал ли ты чувствовать себя по-другому? Узнав время твоего, э-э… ухода?

– Да, господин.

– Разумеется, стал. 30 апреля. Сегодня какое? 6-е. Нет, 7-е. То есть. До Вальпургиевой ночи 23 дня.

Он извлек из кармана неописуемо грязную тряпку и принялся отчищать ею ногти.

– Я не ожидаю, что ты откроешь мне душу, зондер. Но есть в этом что-нибудь… положительное? В знании?

– Да, господин. В известной мере.

– Больше покоя и так далее. Больше решимости. Что же, извини, но я вынужден испортить тебе удовольствие. Твой последний долг может прийтись тебе не по вкусу. Не исключено, что тебе не понравится конечная услуга, которую ты мне окажешь. Мне и Рейху.

И я сформулировал его задачу.

– Ты свесил голову. Приуныл. Утешься, зондер! Ты избавишь своего Коменданта от нескончаемых неприятностей. А что касается твоей бедной махонькой совести, ну тебе же не придется так уж долго «жить с этим». Секунд 10, я бы сказал. Самое большее. – Я потер ладонью о ладонь. – Ну-с. Что ты намерен использовать? Дай-ка сюда твою сумку… Это что? Что делает здесь этот долбаный штырь? Похож на свайку с ручкой. Хорошо. Глядишь, и в рукав твой поместится. Проверь… Отлично. Верни его в сумку.

Я поманил Шмуля за собой. Мы выбрались из подвала и пошли по туннелю, пол которого покрывали листы поскрипывающей, посвистывающей жести.

– И помни, зондер, мы знаем, где сейчас твоя жена.

На самом деле, к большой моей досаде, мы этого больше не знали: пани Шмуль уже не жила на чердаке над пекарней, находившейся в доме 4 по Тломакской улице. И когда старшего пекаря подвергли допросу, он признался, что помог ей выбраться из гетто – ей и ее брату. Они направились на юг. Совершенно ясно куда – в Венгрию, где евреи, несмотря на все прежние погромы и избиения, оставались всего-навсего гражданами 2-го сорта (и даже опознавательных знаков не носили). Ну-с, и где же личные гарантии «президента» Хаима Румковского? Самое же возмутительное (я никак не могу свыкнуться с этой мыслью), самое возмутительное (я действительно не могу свыкнуться с ней) состоит в том, что все произошло прямо под носом Uberwachungsstelle zur Bekampfung des Schleichhandels und der Preiswucherei im judischen Wohnbezirk! Сколько я на них денег угрохал? Я сказал:

– Стой.

Ладно, по правде говоря, случившееся не так уж меня и обескуражило. Побег Суламифи – поражение лишь теоретическое, номинальное; угроза-то осталась в силе, заклинание держится надежно и крепко. Хотя мысль о Суламифи, которая привольно прогуливается по бульварам Будапешта, представляется мне, потратившему массу сил на ее поиски, эстетически неприятной.

– Ну что же, зондеркоманденфюрер. До 30-го. Вальпургиева ночь, нет?

Мебиус всерьез приложился к бокалу. Вытер салфеткой рот. Вздохнул и негромко сказал:

– Эта клика мелких кур. Норберта Уль, Сюзи Эркель, Ханна Долль. Ханна Долль, Пауль.

– Увы.

– Пораженчество. Развязность. Вражеское радио – что явственно следует из их разговоров. Та к вот, Пауль, я побеседовал с Дрого Улем, и после этого Норберта молчит в тряпочку. То же самое с Олбрихтом и Сюзи. Я беседовал и с вами, однако…

– Увы.

– Так вот, я не говорил об этом прежде, но вы же не можете не знать, что все ваше… положение висит на ниточке. Между тем Ханна улыбается и сияет при каждой малой крохе дурных новостей. А ведь вы Комендант! Если ничто не изменится, и поскорее, мне придется доложить обо всем на Принц-Альбрехтштрассе. Спрашиваю снова. Это же основа основ, не так ли? Можете вы или не можете призвать вашу жену к порядку?

– Увы.

Я решил отправиться в постель в благоразумный час и лежал, свернувшись клубочком, читая довоенный бестселлер «Всемирная еврейская чума».

Дверь распахнулась. Ханна. Голая, но на самых высоких ее каблуках. И в высшей степени размалеванная. Она приблизилась, наклонилась, обеими руками взяла меня за волосы. И грубо, до боли зарыла мое лицо в свой колючий куст – с такой силой, что у меня сплющились губы, – а потом презрительным толчком отбросила. Я открыл глаза и увидел вертикальные бусины ее позвоночника, изгиб талии, огромные, подрагивающие полушария зада.

Он играет со своим гаденышем, играет и играет. Он играет со своим гаденышем, играет и играет. Тьма – властитель, который пришел из Германии. Посмотрите вокруг: видите, как все оживает – там, где лежат мертвецы! Оно оживает!

3. Шмуль: Знак

Не на этой неделе. И не на следующей. Даже не на послеследующей. После нее.

К этому я готов. Но не готов к тому, а следовало бы.

Когда-нибудь кто-то придет в гетто или в лагерь и попытается найти объяснения почти комического усердия тех, кто так ненавидел немцев.

Я бы на его месте начал с вопроса: почему нас приставили к делу почему заставляли работать в ожидании нашего уничтожения?

Как-то в декабре 1940-го моя жена, вернувшись с текстильной фабрики в неотапливаемую комнатушку, которую мы делили с тремя другими семьями, сказала мне:

– Я провела последние двенадцать часов, отбеливая солдатские формы. Для восточного фронта. И ради кого я это делала?

Доведенная до нищеты, мерзнувшая, голодавшая, лишенная свободы, ставшая рабыней, она работала во благо тех, кто бомбил, обстреливал из минометов и пушек, а там и разграбил ее город, сровнял с землей ее дом, убил ее отца, бабушку, двоих дядьев, трех теток и семнадцать двоюродных братьев и сестер.

В том-то все и дело. Еврей может продлить свою жизнь, лишь помогая врагу одержать победу, – а что означает она для евреев, эта победа?

Не следует забывать и о моих молчаливых сыновьях, Шоле и Хайме, об их вкладе в войну – в войну с евреями.

Я задыхаюсь, я тону. Карандаша и этих клочков бумаги недостаточно. Мне нужны цвета, звуки – масляные краски и оркестры. Нужно что-то, большее слов.

Мы стоим посреди сырого, темного склепа под крематорием IV. Долль держит в одной руке пистолет, в другой сигару; поглаживает мизинцем бровь.

– Ладно. Давай поупражняйся в колющем ударе. Оружие должно выпасть из твоего рукава в ладонь, вонзи его вон в тот мешок. Как можно быстрее… Очень хорошо, зондер. Похоже, ты уже успел поупражняться, нет? Слушай. Повторяю. За Суламифью Захариас придут первого мая, в полдень. Если утром этого дня я не отменю мой приказ по телефону. Все очень просто. И очень изящно.

Он подступает ко мне, нос к носу, и говорит, блестя глазами и брызгая слюной:

– Вальпургиева ночь. Нет? Нет? Да? Нет? Да? Ночь. Вальпургиева… Сохранить жизнь твоей жены, зондер, ты можешь, – говорит он, – только убив мою. Ясно?

Земля подчиняется законам физики, вращаясь вокруг своей оси и огибая Солнце. Та к проходят дни, почва оттаивает, согревается воздух…

Сейчас полночь, мы в железнодорожном тупике. Пришел, проделав долгий путь, транспорт из лагеря неоккупированной Франции. В каждом его товарном вагоне имелся бочонок с водой и, что еще более необычно, детский стульчак. Начинается селекция, очередь, вытянувшаяся (в белом сиянии рефлекторов) по всей длине платформы, остается спокойной. Некоторые прожектора светят вполнакала, некоторые отвернуты; дует тихий, ласковый ветер. Внезапно над перроном круто снижается и сразу уходит вверх стайка ласточек.

Они переделывают тебя (бормочу я себе под нос), они переделывают тебя по своему образу и подобию, словно на кузнечной наковальне, а придав тебе молотом новую форму, смазывают своими выделениями, пачкают собой…

Тут я обнаруживаю, что смотрю на семейство из четырех человек: на женщину лет двадцати с младенцем на руках, мужчину лет тридцати и еще одну женщину, примерно сорокалетнюю. Предпринимать что-либо слишком поздно. Если поднимется хоть малейший шум, я умру сегодня, а Суламифь первого мая. И тем не менее, повинуясь непонятному, суеверному побуждению, я подхожу к мужчине, беру его за плечо, отвожу в сторону и говорю – так многозначительно, как никогда еще не говорил:

– Monsieur, prenez le garcon et donnez le à sa grandmère. S’il vous plaît, Monsieur. Croyez moi. Croyez moi. Celui n’est pas jeune? – Я качаю головой. – Les mères ayant des enfants? – Качаю еще раз. – Que pouvezvous у perdre?[91]

Поколебавшись несколько мучительных минут, он делает, как я сказал. И когда подходит их очередь, профессор Энтресс отправляет направо не одного человека, а двух.

Стало быть, я отсрочил смерть – смерть la femme[92]. На этот раз я стал спасителем жены. Более того, впервые за пятнадцать месяцев я позволил человеку взглянуть мне в глаза. Я воспринимаю это как знак.

Не сегодня. Даже не завтра. Послезавтра.

Я в пустой раздевалке Коричневого домика. Предстоит очень долгая заминка, причина которой – операторы, подающие в камеру «Циклон Б»: обоих вывел из строя не то наркотик, не то спиртное, а потому их приходится заменять.

Мы ожидаем транспорт из Гамбурга, СС и я.

Раздевалка с ее крючками и скамьями, с табличками на всех языках Европы имеет вид обстоятельный и практичный, а политая из шланга газовая камера и вправду сильно походит на душевую с торчащими из потолка рыльцами труб (да только водостоки в полу отсутствуют).

Вот и они. Прибывшие заполняют помещение, мои зондеры начинают сновать среди них.

Унтершарфюрер вручает мне записку от лагерфюрера Прюфера. В ней сказано:

«20 вагонов (прибл. 90 в каждом) из Гамбурга. Остановка в Варшаве: подцеплено 2 вагона. Всего: 22 вагона. 1980 переселенцев минус 10 % признанных годными для работы = 1782 прибл.».

Я вижу мальчика, явно прибывшего в одиночку, он как-то странно вышагивает, морщась от боли. Ну да, колченогий, а его ортопедический ботинок остался в куче вещей на платформе вместе со всеми прочими грыжевыми бандажами, ортопедикой и протезами.

– Витольд? – говорю я. – Витольд.

Он поднимает на меня взгляд, и миг спустя его пустое лицо озаряется благодарностью и облегчением.

– Господин Захариас! А где Хайм? Я ходил туда, искал его.

– Куда ходил?

– В пекарню. Ее закрыли. Заколотили досками. Я спросил у соседей, они сказали, что Хайм сто лет как уехал. С вами и Шолом.

– А его мать? Его мать? Пани Захариас?

– Они сказали, ее тоже нет.

– Уехала транспортом?

– Нет. Ушла. Со своим братом, он ее к себе забрал. А меня арестовали, господин Захариас! На вокзале. За бродяжничество. Тюрьма Павяк! Мы боялись, нас расстреляют, но они передумали. Та к Хайм здесь?

– Да, здесь, – говорю я. – Иди за мной, Витольд. Давай. Пойдем.

В березняке весна. Серебристая кора шелушится, проворный ветерок срывает с тонких, точно бумага, листьев капли воды.

Я посылаю капо, Креббсу, многозначительный взгляд и говорю со всей властностью, какой наделила меня мощь Германии:

– Kannst du mich mal zwei Minuten entbehren?[93]

Придерживая Витольда за руку, я веду его по обставленной цветочными горшками дорожке в сторону белой калитки. А там поворачиваю к себе лицом и, положив ему на плечи ладони, говорю:

– Да, Хайм здесь. Вместе с братом. Они работают на ферме. В полях. Если хоть немного повезет, ты тоже туда попадешь. Они стали большими мальчиками. Подросли.

– Но как же мой ботинок? В полях без него не обойтись.

– Весь багаж будет ждать вас в гостинице.

Новый звук заставляет меня поднять взгляд на дорогу: штабная машина Долля, ее дряблые лысые покрышки бешено скользят по грязи. Я подаю знак Креббсу.

– Сейчас вы получите бутерброды с сыром, а немного погодя горячую еду. Я скажу Хайму, чтобы он пришел поискать тебя.

– Да, хорошо бы.

Это его последние слова.

– Что произошло? – спрашивает Долль, глядя, как Креббс отволакивает труп за машину «скорой».

– Нарушитель порядка, господин. Требовал, чтобы ему вернули ортопедический ботинок.

– Ортопедический? Да, я сразу заметил – с ним что-то не так. Пятница, шесть вечера, зондер. В саду. Когда начнет темнеть.

Я уклоняюсь от птицы, летящей так низко, что я замечаю ее огромную тень, скользнувшую по моей груди.

– Когда начнет темнеть, господин.

С 1934-го по 1937-й Витольд Тржесяк и Хайм были близки, как братья-двойняшки. Они проводили вместе все выходные – либо в его доме, либо в нашем (и спали при малейшем оправдании того – прочитанная на ночь страшная история, пробежавшая под лестницей черная кошка, канун Дня всех святых, да та же Вальпургиева ночь – в одной постели).

В 1938-м его родители развелись, и Витольду пришлось с суровым бесстрашием сновать между Лодзью (отец) и Варшавой (мать). Это продолжалось и после вторжения – довольно долго. В 1939-м Витольду исполнилось двенадцать.

И вот он падает, словно в обмороке. Креббс отступает в сторону. Смерть Витольда заняла меньше минуты. Прошло примерно двадцать секунд, и его не стало. Зато стало немного меньше того, с чем мне придется проститься, – меньше жизни, меньше любви (быть может) и меньше воспоминаний, которые развеются, как пыль на ветру.

Не сегодня, даже не завтра. Послезавтра.

Часть VI

Вальпургиева ночь

1. Томсен: Грофац

Первые четыре-пять страниц «Теории космического льда» отбили у меня всякий интерес, какой я мог к ней питать; подобным же образом, проведя четыре-пять минут в Аненербе, я вполне уяснил для себя направление проводимых там исследований национальной культуры. И потому, даже с учетом написанного мной от руки пространного ханжеского упражнения в непредвзятости и скрупулезности, все мои дела в столице полностью подошли к концу в последнюю неделю февраля.

Весь дождливый и ветреный март я ощущал отчаянную, день за днем нараставшую потребность вернуться в Кат-Зет Средоточием раздиравшего меня нетерпения была не Ханна Долль (наши отношения, надеялся я, вылились в форму более или менее статическую). Нет, затруднительность моего положения определялась совсем другим – ходом строительства «Буна-Верке» и ходом войны.

Так что же меня задерживало? Неопределенная по срокам, но вполне вероятная встреча с Рейхсляйтером. В то время дядя Мартин, казалось, жил в тропосфере, снуя между Баварскими Альпами и Восточной Пруссией, между «Орлиным гнездом» и «Волчьим логовом»… Пользовавшаяся полным его доверием старая дева Вибке Мундт, секретарша Секретаря, семь, восемь, девять раз назначала, а затем отменяла наше свидание.

– Все дело в его новом задании, дорогой, – как-то сказала она по телефону. – В которое он ушел с головой.

– Каком задании, Вибке?

– Новое помешательство. Дипломатия. Возня с мадьярами.

Она ударилась в подробности. В сферу компетенции дяди Мартина попала теперь и Венгрия с ее евреями.

– Прости, дорогой. Я понимаю, что ты злишься. Но ты просто сиди спокойно и наслаждайся Берлином.

* * *

В отличие от Кельна, Гамбурга, Мюнхена и Майнца (и всей Рурской области), Берлин еще не пострадал. В конце 40-го и начале 41-го состоялось несколько «беспокоящих», как это называется у военных, налетов, однако они сошли на нет и 42-й прошел спокойно. Тем не менее все хорошо понимали, что довольно скоро небо над городом почернеет от самолетов.

Что и произошло после Дня люфтваффе (с его парадами, торжественными маршами и большими приемами): в ночь с 1 на 2 марта случилась первая бомбардировка силами многих эскадрилий. Меня разбудили сирены (три мощных аккорда, а следом пронзительный вой); я апатично накинул халат, спустился вниз и присоединился к пьянке в винных погребах отеля «Эдем». Часа полтора спустя наше упадническое легкомыслие внезапно испарилось, нам стало казаться, что в нашу сторону устало тащится слепой, спотыкающийся, перешагивающий через кварталы великан, каждый шаг которого отдается ударом первобытного грома, и остается только гадать, какая нам уготована кончина (разлетимся ли мы на атомы, сгорим, будем раздавлены, задохнемся, утонем), но чудище из Бробдингнега[94], если не сам Бландербор[95], с той же внезапностью накренилось, повернуло и отправилось крушить восточную часть города.

Сотни убитых, тысячи раненых, возможно, сотня тысяч лишившихся крова, миллион исхудалых, искаженных ужасом лиц. Бесконечный, потрескивающий ковер битого стекла под ногами, затянутое дымом сернисто-желтое небо над головой. Война наконец вернулась домой, туда, где она началась, – вернулась на Вильгельмштрассе.

В городе ощущалась какая-то огромная аномалия, что-то очень неправильное присутствовало в толпе его улиц, в самой атмосфере. И, проведя на них полчаса, вы понимали, что именно: отсутствие молодых мужчин. Вы видели небольшие, слабо охраняемые, согбенные рабочие команды (рабочих сюда привозили из покоренных стран), видели городских полицейских, эсэсовцев, но никаких других молодых мужчин на улицах не встречали.

Никаких, кроме передвигающихся на костылях, или в инвалидных колясках, или на велорикшах. А когда вы решались спуститься по ступенькам в одну из пивных на Потсдамер-плац, вам бросались в глаза пустые рукава и пустые штанины (и, разумеется, изувеченные по-всякому лица).

А ночью вы видели в коридорах отеля ряды того, что казалось на первый взгляд ампутированными ногами, – выставленные для чистки высокие сапоги.

* * *

– Ты позволишь мне попробовать нарисовать картину в перспективе? Я много о ней думал.

– Да, мой господин, прошу вас.

– Преступление, которому нет названия, начало совершаться, ну, скажем, тридцать первого июля сорок первого года, когда сила нацистов достигла зенита. Эйхман с Гейдрихом написали черновик письма и направили его Герингу, а тот вернул черновик, завизировав. «Желание» фюрера – окончательное решение. По сути дела, в письме говорилось: «Весь месяц мы занимались на востоке сбором рабочей силы. Власть находится в Ваших руках. Начинайте».

– Вы говорите о полномасштабном…

– Ну, возможно, они все еще предполагали просто отправить схваченных ими людей в какие-то холодные и пустынные края – сразу после быстрого разгрома России. Куда-нибудь за Урал или за Полярный круг. Уничтожение – путь долгий, кружной. Однако имело место давление снизу – своего рода соревнование в крайностях между полномочными представителями в Польше. Вам следует добавить к уже взятым еще три миллиона евреев, мой фюрер. Их слишком много, мы не справляемся. Хорошо? В августе-сентябре, когда претензии новых территорий уменьшились, последовал еще один нажим на рычаги власти. Произошел новый прорыв в нравственной сфере. И что он собой представлял, Томсен? Убийство не просто солдат, которым они занимались уже месяцами, но женщин и детей.

29 марта. Конрад Петерс в Тиргартене – дословно: в зоосаде – черные пни, закоптелый иней на траве… Профессор Петерс еще выше поднялся на службе, постарел и вид приобрел даже более внушительный, чем памятный мне по прошлому. Короткий, широченный, похожий формой на регбийный мяч, в галстуке-бабочке и ярком цветном жилете, в очках с толстыми стеклами, с огромным, изрытым морщинами лбом и почти полностью облысевшей головой. Он походил на лишившегося ног щеголеватого великана. Я спросил:

– Они утверждают, что уничтожение детей имеет рациональные основания, не так ли, мой господин?

– Да. Нынешние младенцы вырастут и году в шестьдесят третьем захотят отомстить нацистам. Полагаю, рациональное основание убийства женщин моложе сорока пяти состоит в том, что они могут забеременеть. А в случае женщин постарше оно таково: раз уж мы все равно этим занимаемся…

Он на миг остановился, видимо запыхавшись. Я отвел взгляд в сторону. Профессор рывком поднял голову, и мы пошли дальше.

– Людей – людей подобных нам с тобой, Томсен, – поражает индустриальный характер происходящего, его современность. И это понятно. Оно и вправду поразительно. Однако газовые камеры и крематории – это лишь сопутствующие явления. Идея их – ускорить события, сэкономить, разумеется, и пощадить нервы убийц. Убийц… этих нежных мыслящих тростников. Однако наши тростники обладают волей, а пули и костры в конечном счете сделают свое дело.

По дорожкам Тиргартена неторопливо прохаживались по двое, по трое и другие предававшиеся чинным беседам любители прогулок; это был берлинский аналог лондонского Гайд-парка, имелся даже «Уголок ораторов» (хотя в полный голос никто здесь не разговаривал, только шепотом).

– Известно, что айнзацгруппы уже поубивали – пулями – больше миллиона человек. Их для того туда и отправили – вместе с пулями. Вообрази. Миллионы женщин и детей. Пулями. Да, волей они обладают.

Я спросил:

– Как вы думаете, что… что с нами произошло? Или с ними?

Он ответил:

– А это и продолжает происходить. Нечто совершенно жуткое, чужеродное. Я не назвал бы его сверхъестественным, но лишь потому, что в сверхъестественное я не верю. Оно ощущается как сверхъестественное. Эти люди обладают волей? Но откуда она берется? Их агрессивность отзывается серой. Запахом настоящего адского пламени. А может быть, может быть, перед нами вполне простое и ясное человеческое поведение.

– Простите, мой господин, но как это может быть?

– Возможно, именно это и происходит, когда ты объясняешь всем, что жестокость есть добродетель. Которую следует вознаграждать как любую другую – продвижением по службе, властью. Не знаю. Вкус к смерти… К любой. К насильственным абортам, стерилизации. К эвтаназии – для сотен тысяч. Вкус к смерти поистине ацтекский. Сатурнийский.

– Значит, современность и…

– Все происходящее современно и даже футуристично. Как, предположительно, «Буна-Верке» – самая большая и передовая фабрика Европы. Но к современности подмешано нечто невероятно древнее. Восходящее к временам, когда все мы были мандрилами и бабуинами.

– Решение, сказали вы, было принято в зените их силы. А сейчас?

– Оно будет выполняться и, может быть, совершенствоваться и в корчах их поражения. Они понимают, что проиграли.

– Да, – согласился я. – Берлин. Настроение изменилось полностью, прежнее как ветром сдуло. Поражение стало осязаемым.

– Знаешь, как все его теперь называют? После Африки. После Тунисграда. Грофац.

– Грофац?

– Что-то вроде акронима[96]. Величайший полководец всех времен. Ребячливый немецкий сарказм, не более, – впрочем, вполне выразительный. Грофац… И сарказм изменил все. Никто больше не вскидывает руку. Снова «здравствуйте» да «привет». А ведь он заставил два десятка миллионов немцев по тридцать раз на день выкрикивать его имя – таков закон. Имя австрийского беспризорника… Ну что же, чары рассеялись. Наша десятилетняя Вальпургиева ночь подходит к концу.

Ветви деревьев уже опушились зеленью, скоро они начнут отбрасывать обычную их густую тень. Я спросил, как долго это еще продлится.

– Он не остановится. Пока Берлин не обретет сходство со Сталинградом. Надеюсь, Сопротивлению удастся прикончить его.

– Вы говорите о «фонах» – о полковниках?

– Да, о полковниках-пруссаках. Однако они все еще препираются насчет состава теневого правительства. Смехотворная трата времени и энергии. Как будто союзники подпустят к власти очередную команду немцев. Да к тому же и пруссаков. А тем временем наш мелкобуржуазный Антихрист продолжает держать страну в узде, by means, – Петерс перешел на английский, – of the nation’s nineteen guillotines[97].

Я сказал:

– Тогда откуда же все это кислое удовлетворение? Никак не могу свыкнуться с довольным видом всех, кто меня окружает.

– Они злорадны даже по отношению к самим себе. – Петерс опять остановился и, сочувственно поглядев на меня, сказал: – Они довольны, Томсен. Все, кроме тебя.

Пришлось объяснить, почему недоволен я. Живых картин я рисовать не стал, не стал говорить, что, закрывая глаза, всякий раз вижу скелет со свежими лохмотьями плоти, испустивший дух на козлах для бичевания.

– Вот так Грофац и Руппрехт Штрюнк совместными усилиями обратили меня в «кабинетного убийцу». Который и усердствует-то понапрасну.

Петерс нахмурился, горизонтально поднял палец, покачал им.

– Нет, не понапрасну, Томсен. Ставки еще остаются огромными. «Буна» и синтетическое топливо не выиграют войну, однако позволят ее затянуть. А с каждым проходящим днем…

– Именно это я и продолжаю себе повторять. До сих пор.

– Поверь мне, события сами собой остановят вашего герра Штрюнка. Очень скоро они станут убивать только женщин и детей. Потому что мужчины понадобятся им для работы. Та к что не падай духом, ладно? Старайся видеть в происходящем светлую сторону. Могу я задать тебе вопрос, который просто-напросто висит в воздухе?

– Как вам будет угодно.

– Для кого они убивают евреев? Cui bono?[98] Кто будет пожинать плоды, которые принесет избавленная от евреев Европа? Кто будет нежиться под ее солнцем? Не Рейх. От Рейха просто-напросто ничего не останется…

Всего на миг я подумал о Ханне – и о человеческом единстве, о том, во что обратила его война. А Петерс, улыбаясь, сказал:

– Знаешь, какой народ Грофац ненавидит пуще всего – сейчас? Потому что этот народ подвел его. Немцев. Вот подожди. Когда его выбьют из России, он сосредоточит все усилия на западе. Ему хочется, чтобы русские пришли сюда первыми. Поэтому тебе лучше не высовываться.

Я пожал ему руку, поблагодарил за потраченные на меня время и усилия.

Он пожал плечами:

– Это ты о Крюгере? Что же, мы почти докопались до истины.

– Я совершенно уверен, что узнаю больше. Мой дядя не откажет себе в удовольствии рассказать хорошую историю. В этом случае я непременно…

– Да, сделай. Я все думаю – Лейпциг, январь тридцать четвертого. Как раз там и тогда расстался с головой голландский пироманьяк[99]. – Петерс всхрапнул. – Нашему венскому визионеру очень хотелось прибегнуть к веревке. Повешенье намного унизительнее. Но он испугался, зная, что в Германии с восемнадцатого столетия никого по суду не вешали.

И Петерс указал вдаль, на кремовый купол опустошенного, заброшенного Рейхстага:

– Лейпциг, январь тридцать четвертого. Ты не думаешь, что Дитер Крюгер мог иметь какое-то отношение к Пожару?

* * *

Вибке Мундт была заядлой курильщицей – она могла за какой-то час до краев заполнить коричневатыми окурками пепельницу. Ну и кашляла тоже как заведенная – нередко и до рвоты. Прошел ровно месяц, я находился в ее кабинете в Канцелярии (на пострадавшей от бомб, но расторопно отремонтированной Вильгельмштрассе)… Прохаживался взад-вперед, немо наблюдая за движениями другой секретарши, помоложе, миловидной блондинки Хайди Ричер. Отвлеченно любуясь ее наклонами – вбок, вперед, – приседаниями, распрямлениями… В месяцы, проведенные мной в столице, я вел себя как располагающий неограниченными возможностями аскет: прогуливался после полудня по населенным рабочими пригородам – Фридрихсхайну, Веддингу, – рано и скромно ужинал в отеле (птица, паста и другие нерационированные продукты, к коим я время от времени добавлял устриц и лобстера), а затем уходил в свой номер (где не без риска для себя читал авторов наподобие Томаса Манна). У меня установилось то, что называют «взаимопониманием», с тремя-четырьмя берлинскими девушками, но я их не трогал. Борис осмеял бы меня за такое благочестие, однако я чувствовал, что приобретаю некоторый эмоциональный, а то и моральный капитал, и не хотел расточать его, не хотел проживать. А ведь я был мужчиной, который не так уж и давно совокуплялся с убийцей Ильзой Грезе… – Голубчик, ну что ты болтаешься туда-сюда, – сказала Вибке. – Он скоро появится. Вот, выпей чашечку этого паршивого кофе.

Ожидание в ожидании: я появился здесь в полдень, а было уже без двадцати три. И я снова перечитал два письма, которые забрал, оплачивая в «Эдеме» мой колоссальный счет.

Свитберт Зидиг добавил к своему еженедельному отчету конфиденциальную приписку, касавшуюся новейших достижений Руппрехта Штрюнка. Штрюнк отменил unverzüglich – работу, выполняемую заключенными бегом и с двойной нагрузкой. Теперь нагрузка была тройной, а бег спринтерским. По словам Зидига, Главный Двор «приобрел сходство с муравейником в разгар лесного пожара».

Второе письмо, датированное 19 апреля, пришло от Бориса Эльца (корреспондента, надо сказать, до крайности нерадивого). По большей части оно было написано своего рода шифром. То, что могло заинтересовать цензоров, почти всегда излагалось в прямо противоположном истине виде, то есть если Борис писал, что, «по слухам, юного абстинента ожидает скорое повышение – награда за его великолепную расторопность и блестящий, образцовый моральный дух», я понимал, что Старого Пропойцу скоро понизят в должности за вопиющую некомпетентность и сверхактивную продажность.

О Ханне в письме было сказано: «Я видел ее 30 января у Улей и 23 марта у Доллей».

Мертвящие, полагаю, были вечера. 30 января – десятая годовщина захвата власти, а 23 марта того же года был принят закон о чрезвычайных полномочиях, который ликвидировал конституционный строй, – закон, как его описывали, «устранивший страдания народа и государства»…

Заканчивалось письмо Бориса так:

На обоих приемах твоя подруга вынудила офицера по политическим вопросам сделать ей выговор за то, что ее настроение не совпадало с общим. Она была решительно мрачна, между тем как все прочие, естественно, восторженно радовались нашей близкой победе и горели националистическим огнем!

А теперь о серьезном, брат. Я отбываю на шесть недель раньше назначенного – время, проведенное мной среди австрийцев, подходит к концу. Нынче ночью я с переполненным радостью сердцем отправлюсь на восток. Не беспокойся. Я буду биться насмерть за то, чтобы Ангелюс Томсен сохранил свою привлекательность для арийских женщин. А ты, любовь моя, сделаешь все, что в твоих силах, для защиты нашей синеглазой, златовласой «Терезы», нашей бунтарки из Высоких Татр.

Как и всегда, Б.

– Хайди, – сказала Вибке, – будь добра, проводи оберштурмфюрера Томсена в малую столовую.

* * *

«Малая столовая», хоть ее и невозможно было сравнить с «большой» (банкетным залом в атриуме), все-таки была не такой уж и малой – обширное помещение высотой в тридцать футов, не без некоторой натуги вмещавшее многотонную хрустальную люстру. Присев за прямоугольный стол, я получил чашку настоящего кофе и бокал «Бенедиктина». Воздух здесь был насыщен табачным дымом и ощущением экзистенциальной драмы; рослый, полный, краснолицый мужчина в тесноватой визитке и сорочке с воротником «бабочка», обильно потея, читал с листка бумаги – на гладком, формальном немецком – пространный меморандум:

– Мы от всей души благодарим вас, герр Рейхсляйтер, за типично тевтонское гостеприимство. Наша память будет с особенной бережливостью лелеять величественные виды прославленного «Орлиного гнезда», великолепное исполнение «Тристана и Изольды» Рихарда Вагнера в Зальцбурге, экскурсию по Мюнхену с присутствием на трогательной церемонии в «Храме мучеников» и, последнее, но ни в коем случае не самое малое, пышный завтрак в собственном вашем поместье в Пуллахе, с вашими прекрасными детьми и вашей любезной, грациозной супругой. За все это, герр Рейхсляйтер, как и за пребывание в вашей великолепной столице, мы из глубины наших сердец…

– Не стоит благодарности, не стоит! А теперь к делу, – сказал Секретарь.

Придав своему лицу выражение особенно энергичное и веселое, дядя Мартин откашлялся и выпрямился в кресле. И, одарив переводчика почтительной, пусть и несколько обеспокоенной улыбкой, начал:

– Берлин жаждет упрочить крепкие узы, которые связывают его с Будапештом… Тем более что вы снова повели себя как наши союзники, а не как сторонние наблюдатели… Этот вопрос улажен. Что касается другого… Вы отлично знаете, что мы сожалели об отставке премьер-министра Бардоши, а политика, проводимая премьер-министром Каллаи… нас, прямо говоря, ужасает… В сложившейся обстановке Венгрия обратилась в подлинный рай (ein Paradies auf Erden) для евреев… Каждый обладатель крюковатого носа (jeder Hakennase) в Европе просто сгорает от желания пересечь вашу границу… Мы краснеем, господа, краснеем (wir erroten), размышляя о вашей концепции национальной безопасности!..

Дядя Мартин переводил горестный взгляд с одного лица на другое. Смуглый чернобородый мужчина министерского, возможно, ранга извлек из нагрудного кармана зеленый носовой платок и высморкался – сочно, как подросток.

– Мы просим вас, чтобы вы продемонстрировали честность ваших намерений, приняв определенные меры, соответствующие судебной практике Рейха… Первая: конфискация всех материальных ценностей… Вторая: запрет всех форм экономической и культурной деятельности… И третья: обязательное ношение звезды… После чего их надлежит сосредоточить в специально для того отведенных местах и подвергнуть изоляции. За этим в должное время последует высылка (Absendung)… Я приехал сюда, господа, прямо из «Волчьего логова»!.. Мне официально поручено передать личное приветствие Регенту Хорти, – дядя Мартин поднял к глазам картотечную карточку и, улыбаясь, сказал: – э-э, его светлости Регенту Венгерского королевства… который, когда он всего пару недель назад удостоил нас визитом… показался нам странно невосприимчивым к нашим рекомендациям… Итак, приветствие, а также обещание… Мы получим ваших евреев, даже если вы вынудите нас использовать Вермахт… Мы получим ваших евреев… Ясно? Das ist klar?

– Да, герр Рейхсляйтер.

– Оставайся здесь, племянник, я провожу наших высоких гостей к их автомобилям.

Вернулся он меньше чем через минуту. Отпустив слуг, но оставив при нас ликер, дядя Мартин выпил, стоя, бокал и сказал:

– Знаешь, Голо, с этим ничто не сравнится. Указывать целым государствам, что они должны сделать. – Он сел рядом со мной в кресло и просто спросил: – Ну?

Я сообщил, что составил длинный отчет, прибавив:

– Но позвольте мне просто сказать, что там все очевидно.

– Будь добр, изложи самую суть. Коротко.

Теория космического льда, дядя (начал я), известная также под названием «Доктрина вечного льда», утверждает, что Земля возникла, когда ледяная комета размером с Юпитер врезалась в Солнце. За этим последовала продлившаяся триллион лет зима, в ходе которой постепенно возникли и сформировались первые арийцы. Таким образом, дядя, от больших обезьян произошли только низшие расы. Нордические народы от начала земного времени сохранялись в замороженном виде на утраченном континенте.

– Утраченном каким образом?

– Затонувшем, дядя.

– И это все?

– В значительной мере. Удивительное место – Аненерби. Теория космического льда не единственное, что там пытаются доказать. Там пытаются доказать также, что утраченным звеном был не первобытный человек, а разновидность медведя. Что древние греки были скандинавами. Что Христос не был евреем.

– А кем же тогда? У них что, и все остальное в таком же роде?

– Амореем. Нет, кое-какие их работы великолепны, Аненерби стоит своего миллиона в год.

Да, подумал я, – стоит каждого пфеннига. То обстоятельство, что сотрудники Аненербе считались «жизненно важными для войны», избавляло их от военной службы, хотя армии они были и даром не нужны: ни один из них не прошел бы медицинского осмотра – ни один, иногда думал я, его просто не пережил бы. Физиономии у этих патентованных арийцев были ублюдочные, да и сами они казались выдуманными ублюдочным разумом – пучеглазые, с торчащими из обвислых ртов зубами, скошенными подбородками, красными и сопливыми носами. Большинство их принадлежало к категории сереньких научных работников или полупрофессиональных дилетантов. Я заглянул как-то в их «анатомическую лабораторию»: несколько голов кипятились в стеклянных чашах, установленных над бунзеновскими горелками, рядом виднелась банка с маринованными тестикулами. Studiengesellschaft für Geistesurgeschichte[100] – муляжи, фантастически беспорядочная смесь диаграмм, частей тела, кронциркулей, деревянных счётов, перхоти и текущей изо ртов слюны…

– Но и это по большей части пропаганда. В том-то их ценность и состоит, дядя. В поддержке пламени национализма. И в оправдании территориальных захватов. Польша есть просто часть исконной Германии – и прочее в этом духе. Что касается того, другого? Ладно, вы мне вот что скажите. Как относится к теории космического льда Шпеер?

– Шпеер? Да он никакого мнения высказать не потрудился, не снизошел. Шпеер – технарь. Он думает, что все это дерьмо.

– И он прав. Держитесь от нее в стороне, дядя. Рейхсфюрер и Рейхсмаршал, поддерживая ее, ничего не выиграют, а только выставят себя на посмешище. Забудьте о теории космического льда. Вам нужно принять какие-то меры против Шпеера. Чего он пока смог добиться?

Дядя Мартин снова наполнил бокалы.

– Ну что же, племянник, в феврале он заявил, что в течение года удвоит выпуск военной продукции. И ему поверили. Вот чего он смог добиться.

– Именно это и опасно. Разве вы не видите, дядя, к чему он подбирается, он и Заукель?[101] Шпеер хочет получить то, что со всей очевидностью принадлежит вам. Право преемственности.

– Преемственности?

– Если, упаси Бог…

– Упаси Бог… Все под контролем, племянник. Гауляйтеры на моей стороне. Разумеется. А они – это партия. Знаешь, Шпеер приказывает доставить ему целый состав запасных частей, а по пути к нему мои мальчики половину-то состава и выгружают. Кроме того, я подсадил в его министерство Отто Заура и Ферди Дорша. Его будут загонять в тупик на каждом шагу, а все, что он может сделать, – это подобраться поближе к Шефу и нагнать на того тоску. Теперь Шпеер просто еще один функционер. Не художник. С этим покончено.

– Отменно, дядя. Отменно. Я знал, что вы не станете просто сидеть, мой господин, и ждать, когда у вас обманом отнимут то, что по праву принадлежит вам.

Немного позже, когда я упомянул о времени отправления моего поезда, Секретарь позвонил в гараж и объявил, что проводит меня до Остбанхофа. У машины я сказал:

– Какая у нее дверца. Невероятно тяжелая.

– Бронированная, Голо. Приказ Шефа.

– Береженого Бог бережет, а, дядя?

– Залезай… Видишь? Лимузин, а повернуться в нем негде. Такова цена власти. Ну, как вы встретили Новый год?

– Очень мило. Мы с тетей просидели у огня до десяти минут первого. Потом выпили за ваше здоровье и разошлись по постелям. А как встретили вы?

Пригнувшиеся к рулям мотоциклисты дядиного эскорта понеслись вперед, чтобы расчистить для нас дорогу; мы проскочили перекресток на красный свет; мотоциклисты вернулись. Дядя Мартин покачал головой, словно не веря своим ушам, и сказал:

– До десяти минут первого? Можешь ли поверить, Голо, я просидел до пяти утра. С Шефом. Мы провели вместе три часа с тремя четвертями. Ты когда-нибудь видел его вблизи?

– Конечно, дядя, но только раз. На вашей свадьбе.

– Это было в 1929-м – мы с Гердой стояли на пороге нашего третьего десятилетия. Глава НСДАП так сильно походил на бледного, мешковатого, смертельно уставшего метрдотеля, что каждый, чувствовал я, из присутствовавших там гражданских лиц боролся с желанием дать ему на чай.

– Такая харизма. Я никогда не посмел бы даже вообразить наш с ним, э-э, tète-à-tète.

– Ты ведь знаешь, не правда ли, что люди годами мечтают провести наедине с Шефом пять минут, глаз за это отдать готовы? А я получил почти четыре часа. Только он и я. В «Волчьем логове».

– Как романтично, дядя.

Он усмехнулся и сказал:

– Знаешь, забавно. Возобновляя, э-э, знакомство с Кристой Гроос, за что тебе большое спасибо, я испытывал такое же волнение. Не то чтобы я… ничего подобного, разумеется. Просто такой же уровень восторга. Ты замечал, Голо, что рыженькие сильнее пахнут?

В следующие четверть часа дядя Мартин распространялся о своих делишках с Кристой Гроос. Поглядывая в тонированное окошко машины, я инстинктивно ожидал увидеть воздетые кулаки и негодующие лица. Но нет. Женщины, женщины, женщины, хлопотливые, хлопотливые, хлопотливые – и погружены они были не в прежние берлинские хлопоты (добыть и потратить деньги), жизнь их состояла теперь из иных забот – из попыток купить конверт, пару обувных шнурков, зубную щетку, тюбик клея, пуговицу. Все их мужчины – мужья, братья, сыновья и отцы – находились в сотнях, может быть в тысячах километров от них, и по меньшей мере миллион их уже погиб.

– Я же говорил вам, она девица прославленная, – сказал я, когда машина остановилась за Польским вокзалом[102].

– Ее превозносят заслуженно, Голо. Заслуженно. А я не без причины привез тебя сюда пораньше. Хотел доставить тебе удовольствие перед твоим отъездом. Рассказать об удивительной истории Дитера Крюгера. Конечно, делать мне этого не следует. Ну да теперь оно и неважно.

– О, вы умеете держать слово, дядя.

– В ночь перед казнью Крюгера мы совершили небольшое паломничество в его камеру. Я и несколько моих приятелей. И тебе нипочем не догадаться, что мы там учинили.

Пока Секретарь рассказывал, я опустил оконное стекло, чтобы ощутить вкус воздуха. Да, так и есть. Подобно Рейхсканцлеру (которого в этом отношении боялись все его собеседники, даже и дядя), город страдал халитозом. Причина была в том, что еда и напитки производились, обрабатывались, а весьма возможно, и придумывались компанией «ИГ Фарбен» (заодно с «Круппом», «Сименсом», «Хенкелем», «Фликом» и прочими). Химический хлеб, химический сахар, химическое пиво, химическое вино. А последствия? Газы, ботулизм, золотуха и чирьи. И куда ты денешься, если даже суп и зубная паста воняют черт знает чем? Теперь желтоглазые женщины пускали ветры в открытую, но это было лишь полбеды. Они пускали их и изо рта.

– На его голую грудь! – со скабрезной улыбкой закончил дядя Мартин. – На голую! Умора, правда?

– Да, дядя, это смешно, – ответил я, мучимый дурнотой. – Как вы и говорили – национал-социализм во всей его ироничности.

– Бесценно. Бесценно. Господи, как мы хохотали. – Он посмотрел на часы, на мгновенье притих. – Жуткое все-таки место, «Волчье логово». Сильно похоже на маленький лагерек, только со стенами толщиной в пять метров. Но Шеф – ах, Шеф готовит для наших восточных друзей пренеприятный сюрприз. Не упускай из виду Курский выступ. Когда почва подсохнет. Операция «Цитадель», племянник. Просто не упускай из виду Курский выступ.

– Непременно. Ну что же, дядя. Можно и не говорить, что я ваш вечный должник. Передайте мои наилучшие пожелания тетушке.

Он, помрачнев, сказал:

– Твоя Ханна. Я не против ее размеров. Нисколько. Как по-твоему, с какой стати я женился на фройляйн Герде Бух? Но ее рот, Голо, – ее рот. Он слишком широк. Чуть ли не до ушей.

Я втянул голову в плечи.

– По-моему, очень красивый рот.

– Что же, полагаю, когда ты вставляешь в него свой хер, этот рот выглядит нормально, – сказал дядя Мартин. – Ну, как всегда, радостей тебе, дорогой Голо. И береги себя получше.

* * *

Борис отправился на фронт с переполненным радостью сердцем, меня, готовившегося отправиться на мой собственный восточный фронт, тоже переполняли эмоции.

Курьерские поезда в Польшу и обратно никогда переполненными не были: поляков в них не допускали. Как, впрочем, и в любые другие – без специальных разрешений, и в трамваи, и в автобусы. Кроме того, им запрещалось посещать театры, концерты, выставки, кинотеатры, музеи и библиотеки, запрещалось иметь или использовать фотоаппараты, радиоприемники, музыкальные инструменты, граммофоны, велосипеды, сапоги, кожаные портфели и школьные учебники. Сверх этого, любой этнический немец мог, если ему захочется, убить поляка. С точки зрения национал-социализма поляки обладали статусом животных, но все же не насекомых или бактерий, как русские военнопленные, евреи, а теперь и цыгане – Алисы Зайссер нашего мира.

В итоге я получил в свое распоряжение купе и два спальных места на выбор. Любая роскошь подобного рода давно уже приправлялась для меня тошнотой (сколько унижения, сколько плебейства в деятельной принадлежности к расе господ), однако я немного утешился, обнаружив, что каждую поверхность внутри вагона покрывает толстый слой сажи. Полсантиметра сажи – и это в Германии. Война проиграна, Германия повержена. Я приготовился к восьмичасовой поездке (а затем к трехчасовой до Кракова). Что же, зато к Вальпургиевой ночи я уже буду в Кат-Зете.

Небольшая задержка – к поезду подцепляли вагон-ресторан. Я, разумеется, ограничусь корзинкой с едой, приготовленной для меня героической (и неимоверно дорогой) кухней отеля «Эдем». Прозвучал свисток.

И вот Берлин покатил на запад – Фридрихсхайн[103] с его закупоренными сальными протоками и тлетворными кафетериями, Аненербе с его скелетами и черепами, перхотью и соплями, Потсдамер-плац с ее изуродованными лицами и полупустыми солдатскими мундирами.

* * *

До Старого Города я добрался к четырем пополудни. Я собирался помыться, переодеться в чистое и отправиться с визитом на виллу Коменданта. Ага – открытка от оберфюрера Эльца. «Я уже схлопотал колотое ранение в шею, такая досада, – писал Борис. – Но это не помешает мне участвовать в завтрашней вылаз…» Последние две строчки были аккуратно вымараны.

Максик, легендарный мышелов, сидел, закрыв глаза, на расстеленном перед холодильником коврике. Я решил, что вчера сюда заглядывала Агнес, она и принесла Макса, чтобы тот потрудился. Выглядел он отъевшимся и теперь, исполнив свои обязанности, принял позу чехла для чайника – подобрал под себя хвост и все четыре лапы.

Дойдя до середины гостиной, я обнаружил, что шаги мои замедляются. Гостиная ощущалась как-то иначе, что-то в ней переменилось. В следующие десять минут я осматривал столешницы, выдвигал ящики комодов и буфетов. Квартира, это было ясно, подверглась тщательному осмотру. Гестапо в таких делах прибегает к одному из двух приемов: наносит, точно привидение, почти не оставляющий следов визит или ведет себя подобно землетрясению с последующим ураганом. Мою квартиру не то чтобы перерыли, но осторожно и поверхностно обыскали.

Я помылся с удвоившейся энергией и живостью, потому что после такого вторжения всегда чувствуешь себя замаранным – до средней силы тошнотворности (я представил, как Михаэль Офф, перекатывая в губах зубочистку, копается в моих туалетных принадлежностях). Впрочем, опустившись ненадолго в ванну – перед тем как окончательно ополоснуться, – я решил, что это было предупреждение, а то и просто беглый рутинный осмотр, которому подвергались многие, если не все сотрудники «ИГ». И полез в гардероб за моими саржей и твидом.

Когда я вернулся на кухню, Макс потягивался, потом присогнул передние лапы и неторопливо подошел ко мне. В целом он был животным не сентиментальным, но иногда, совсем как сейчас, выпрямлялся во весь рост, на миг замирал и валился на спину. Я нагнулся, погладил его по подбородку и горлу, ожидая хриплого урчания и мурлыканья с придыханием. Однако Макс не замурлыкал. Я взглянул ему в глаза – они оказались глазами совсем другого кота, почти пересохшими от жестокой враждебности. И я отдернул руку – но недостаточно быстро: у основания большого пальца появилась тонкая красная линия, которая через минуту-другую начнет, уж это я знал, сочиться кровью.

– Мелкое ты дерьмо, – сказал я.

Он не отпрянул, не попытался укрыться. Лежал на спине, глядя на меня и распустив когти.

Обнаружить в нем зверя было странно вдвойне. Потому что ночью, в поезде, я увидел сон (пророческий), в котором англичане разбомбили зоопарк, находившийся по другую от «Эдема» сторону Будапештштрассе. В моем сне солдаты СС бегали вокруг покореженных клеток, расстреливая львов и тигров, гиппопотамов и носорогов, стараясь перебить всех крокодилов, пока те не соскользнули в Шпрее.

* * *

Было пять сорок пять, когда я спустился по лестнице и вышел на площадь. Миновав развалины синагоги, я двинулся кривыми, сбегавшими под уклон улочками к ровной дороге и вступил в «Зону интересов», подходя все ближе и ближе к запаху.

2. Долль: Высшая мера наказания

Я пришел к заключению, что все это было трагической ошибкой.

На заре, лежа в кровати и готовясь еще к 1 погружению в неистовые ритмы Кат-Зет (побудка, умывалка, дизентерия, коврик для ног, перекличка, объекты, желтая звезда, капо, черный треугольник, выдвиженцы, рабочие команды, «Работа делает свободным», духовой оркестр, селекция, лопасть вентилятора, огнеупорный кирпич, зубы, волосы), к столкновению с 1000 вызовов моей способности выкрикивать холодные приказы, я так и этак прокручивал в голове мои всегдашние мысли и, да, пришел к заключению, что это было трагической ошибкой. Я говорю о женитьбе на столь крупной женщине.

И столь молодой к тому же. Ибо горькая правда состоит в том, что…

Конечно, рукопашный бой мне не в диковину, что я, думаю, и доказал на Иракском фронте Великой войны. Однако в тех случаях мне почти всегда противостояли люди серьезно раненные или обессиленные голодом либо хворью. И позже, в мой россбаховский период, я хоть и участвовал в перестрелках и прочем, но до настоящего физического насилия, до мокрых дел мы не доходили, если не считать истории со школьным учителем в Пархиме, да и там на моей стороне было значительное численное превосходство (5 к 1, нет?). Та к или иначе, это произошло 20 лет назад, а с тех пор я вел жизнь достославного чиновника, сидел за письменным столом, и задница моя понемногу перетекала за края жесткого сиденья стула.

Ну-с, я вовсе не утверждаю, что понять, куда я клоню, способен лишь гений. Я просто не могу сделать то, что необходимо для восстановления порядка, согласия и возможности спокойно работать в оранжевой вилле, – не могу отдубасить ее (а затем отволочь гигантскую ведьму в супружескую спальню и там доброкачественно поиметь). Слишком она, мать ее, большая.

Ну а малышка Алиса Зайссер – Алиса не многим больше Полетт. Место свое она знает и идет на попятную, стоит лишь штурмбаннфюреру слегка осерчать!

– Перестаньте хныкать, немедленно. Послушайте, такое происходит все время и по всему миру. Совершенно ни к чему устраивать из-за этого тарарам.

Скамейка, химический туалет, котелок с водой, наконец-то начинающей закипать на принесенной из моей конторы плитке…

– Глядите веселей, Алиса. Аккуратное прерывание беременности. Вам следует отпраздновать его – лежа с бутылкой джина в горячей ванне! Нет? Ну будет вам, улыбнитесь. Вот так. Все уже на ½ в прошлом. Ну что же, пора. Вя-вя-вя-вя-вя. Возьмите себя в руки, юная фрау, сами, без посторонней помощи. Или вам нужна еще одна оплеуха?

…Она принесла с собой немало причиндалов, эта Мириам Люксембург.

И 1-м делом установила раскладной столик (похожий на маленький операционный), постелила на него синюю тряпицу и разложила по ней: шприц, расширитель, зажим, длинную деревянную палку с наконечником в виде острой металлической петли с зубчиками. Инструменты были приличного качества – куда, куда более высокого, чем тот садовый инвентарь, к которому периодически прибегают костоправы СС.

– Померещилось мне, – с совершенным спокойствием осведомился я, – или сегодня в воздухе и вправду запахло весной?

Слегка раздраженная, быть может, тем, что я несколько раз откладывал сегодняшнюю процедуру, Люксембург вымученно улыбнулась; что касается Алисы, во рту которой уже расположился туго натянутый ремень, она ничего не ответила (разумеется, она давно уже не бывала под открытым небом). Облаченная в белую рубашку, пациентка лежала на расстеленном по ее койке полотенце, согнув ноги в коленях и разведя их в стороны.

– Так сколько времени это займет?

– Если все пойдет гладко, минут 20.

– Хорошо. Вы слышали, фрау Зайссер? Какая-либо необходимость поднимать шум и тарарам отсутствует.

Я намеревался испариться, едва Люксембург возьмется за дело, поскольку питаю большую брезгливость ко всему, что касается всякого рода женских отверстий. Однако остался, чтобы посмотреть, как она проводит дезинфекцию и вкалывает обезболивающее. И задержался на время растяжения – с помощью расширителя, походившего на пинцет, но только с обратным действием. Задержался я и на время выскабливания.

Очень странно. Я покопался в моих ощущениях, пытаясь отыскать среди них гадливость, – таковая отсутствовала.

Отвезя Люксембург в Гигиенический институт (и отдав ей бумажный пакет с дополнительными 400 «Давыдофф»), я спросил у нее, сколько времени потребуется малышке Алисе, чтобы снова стать самой собой.

20 апреля мы, конечно, отмечали 54-й день рождения определенного лица. Довольно скромное торжество в Офицерском клубе, почетная роль тамады была предоставлена Вольфраму.

– Dem Prophet der Deutschen Status, Selbstachtung, Prestige, und Integritat restauriert!

– …Einverstanden.

– Der Mann der seinen Arsch mit dem Diktat von Versailles abgewischt!

– …Ganz bestimmt.

– Der Grosster Feldherr aller Zeiten!

– …Richtig[104].

Единственным, помимо меня и молодого Вольфрама (милый юноша в итоге слегка перебрал), участником празднества, откликавшимся на тосты с живым энтузиазмом, была моя жена.

– Итак, – пробормотал я, – ты прониклась духом празднества.

– Прониклась, – пробормотала в ответ она.

Ханна, по обыкновению, разыграла целый спектакль. Разодетая как уличная девка, она ободряла множеством выкриков (слишком громких) каждого, кто произносил тост, а затем сменила их на сатирическое хихиканье, направленное на подрыв владевшего всеми настроения благопристойной торжественности. Я закрыл глаза и поблагодарил Господа за то, что Фриц Мебиус уехал в отпуск.

– Да, я прониклась духом празднества, – сказала она, – потому что, если нам повезет, оно будет последним. Интересно, как этот жалкий, мелкий дрочила покончит с собой? Полагаю, он уже разжился какой-нибудь гнусной пилюлей – припрятал на черный день. Тебе тоже 1 дали? Они их всем своим ключевым дрочилам выдают? Или ты недостаточно ключевой?

– Государственная измена, – сохраняя спокойствие, сказал я, – более чем заслуживающая высшей меры наказания… Да, именно так. С шуточками пора кончать.

Интересно будет посмотреть на ее лицо.

На сей раз аспергегиллёз – грибок в легких.

Школа верховой езды о возвращении Мейнрада и слышать не желает, поэтому я предложил продать его нечистоплотному погонщику мулов – на убой. Результат? Боже милостивый, нескончаемый девчоночий вой. Сибил в этом отношении ничем не лучше Полетт. Они практически переселились в грязный загончик Мейнрада, гладят его по боку, а он лежит себе и тяжко дышит.

А знаете – мне не хватает Дитера Крюгера!

Я и мои деревенские мордовороты прекрасно провели время наедине с ним – в 33-м, в камере, которую ему отвели в Дахау. Ах, мысленно я перебрасывал дружищу Крюгера из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, оставляя там, где мне, черт дери, хотелось. А когда приблизилась война, что же, я отправлял его выравнивать дюны в Штуттгофе, рубить камень в Флоссенбюрге, ковыряться в глиняных карьерах Заксенхаузена. О, я попросту измочалил Крюгера, изобретательно расширяя его страдания (одиночное заключение, каторжная команда, голодные пайки, медицинские опыты здесь, 75 ударов плетью там). Так или иначе, я, похоже, малость увлекся, перестарался, понятное дело, и мне перестали верить. Участь Крюгера была единственным, что давало мне власть над Ханной. В прежние денечки из нее удавалось даже выжать с помощью дружищи Крюгера странно страдальческое согласие на перепихон. Ах, какими далекими кажутся мне теперь эти экстатические соития.

Мне не хватает Дитера Крюгера.

– На фейерверке будете? – спросил Фриц Мебиус. Мы направлялись к его кабинету мимо сидевших за своими столами делопроизводителей. Бункер 11: Гестапо.

– Девочки будут. Я полюбуюсь им из сада.

Ни слова о Ханне, ни слова о супружеской дисциплине: Фриц хмуро обдумывал дело, которым мы сейчас занимались.

– Как провели отпуск? – спросил я (дом Мебиусов стоял посреди того, что осталось от жилого квартала в центре Бремена). – В забавах да потехах?

– Вам бы все шутки шутить, – устало ответил он, просматривая 1-ю страницу донесения Руппрехта Штрюнка. – Выходит, этот ублюдок и есть их координатор?

– Так точно. Капрал Дженкинс указал на него, а затем Штрюнк нашел в его инструментальном шкафчике календарь.

– Хорошо. Ах, Пауль. Стекол в окнах нет, электричества нет, воды нет; чтобы посрать, как ты привык делать поутру, приходится дожидаться полудня. Да еще тащиться 4 квартала, чтобы набрать ведро воды для смыва.

– Да?

– И все говорят лишь об одном – о картошке. – Он перевернул страницу, что-то подчеркнул. – Моя женушка до того довела меня этими разговорами, что у меня и вставать перестало. И мамаша ее ничем не лучше. И сестра. Картошка.

– Картошка.

– А в бомбоубежище, Исусе Христе, видели бы вы, как они смотрят на чужие бутерброды. Глазами едят, Пауль. Бутерброды гипнотизируют их. Жалкое зрелище. – Мебиус зевнул. – А я-то отдохнуть надеялся. Как же! Ладно, пойдемте.

Он повел меня по крошащимся ступенькам в подвал 2-го уровня.

– Давно этот джентльмен находится на нашем попечении?

– Э-э, 6 дней, – ответил я. – Почти неделю.

– Верно, Пауль, – через плечо сказал Мебиус (я почувствовал, что он улыбается), – 6 дней – это почти неделя. Кто из сотрудников «Фарбен» дал ему календарь?

– Он не говорит.

Фриц с хрустом остановился:

– Что значит – он не говорит? В конуре вы его держали? Электрод в елдак вставляли?

– Да, да.

– Ишь ты. А Энтресс?

– Поработал с ним. 2 раза. Хордер говорит, этот ублюдок – мазохист. Буллард. Булларду, мать его, наше обхождение нравится.

– Господи.

Он рывком открыл дверь. Внутри были 2. На стуле полуспал, зажав в зубах карандаш, Михаэль Офф; Роланд Буллард лежал на боку в грязи. Голова его, с удовлетворением отметил я, походила на половину граната.

Мебиус вздохнул и сказал:

– О, превосходная работа, агент. – И снова вздохнул. – Агент Офф, человек, который провел в конуре 72 часа, человек, который дважды попробовал скальпель профессионала, не проникнется нашими идеями от еще 1 удара по лицу. Та к он и не проникся. Не могли бы вы по крайней мере вставать, когда разговариваете со мной?

– Ортсгруппенляйтер!

По-моему, Фриц попал в самую точку. Человек, который…

– Воображение у вас имеется? Творческие способности, а, Офф? Нет, конечно.

Мебиус носком сапога ткнул Роланда Булларда под мышку.

– Агент. Ступайте в «Калифорнию» и приведите сюда хорошенькую маленькую Сару. Или вы до того изгадили дело, что он даже видеть не может? Поверните его голову… Ну разумеется, глаза вытекли. – Мебиус вытащил «люгер» и выстрелил в соломенный матрас, оглушительно. Буллард дернулся. – Ладно. Хорошо. Видеть он не может. Зато может слышать.

И я снова подумал, что умозаключения Фрица фундаментально верны. Хорошо, видеть он не может, но пока он может…

– Британцы безнадежно сентиментальны. Даже когда дело касается евреев. Я гарантирую, Пауль, что он у нас заговорит в 2 счета. Человек вроде Булларда – о себе-то он давно уж думать перестал, но…

Что я нахожу в эту прохладную пятницу в Офицерском клубе, как не номер «Штурмовика»? И на обложке его мы, обычное дело, обнаруживаем представления художника (уж какие ни на есть) об Альберте Эйнштейне, пускающем похотливые слюни при виде Ширли Темпл…

Я неустанно настаиваю: Юлиус Штрейхер нанес огромный вред наиболее тонко продуманной стороне нашего движения, а сам «Штурмовик» может составлять единственную причину, по которой – вопреки изначальным провидениям Избавителя – истребительный антисемитизм не был «подхвачен» Западом.

Я приколол к доске объявлений Клуба предупреждение всем офицерам (над другими чинами я, разумеется, не властен). Каждый, в чьих руках будет замечен этот грязный листок, 1) лишится месячного жалованья и 2) потеряет право на годичный отпуск.

Лишь прибегая к самым суровым мерам, которые подкрепляются боязнью или благорасположением ко мне, можно убедить некоторых, что я – человек, отвечающий за свои слова.

– Выйдем в сад, Ханна.

Она сидела, на ½ свернувшись клубком, в кресле у камина – с книгой и бокалом вина, – ноги ее располагались не столько под ней, сколько сбоку, нет?

– Полюбуемся фейерверком. И, о да – это смешно. Начальник команды сантехников Шмуль, не больше и не меньше, желает поднести тебе подарок. Он преклоняется перед тобой.

– Вот как? Почему?

– Почему? Разве ты не пожелала ему как-то раз доброго утра? Для людей его пошиба этого довольно. Я проговорился о дне твоего рождения, и он хочет что-то тебе подарить. Пойдем, снаружи так хорошо. Захочешь покурить – пожалуйста. А еще я должен рассказать тебе кое-что о нашем друге герре Томсене. Я сейчас принесу твою шаль.

…Вульгарное, темно-красное небо – цвета бламанже из дешевого кафе. В далекой низине мечутся, извиваясь над погребальным костром, языки пламени. Дымный воздух отдает вкусом горелой картофельной кожуры.

– Так что о Томсене? – спросила Ханна. – Он вернулся?

Я сказал:

– Ханна, я искренне надеюсь, что между вами не завелось никакой интрижки. Потому что он предатель, Ханна, и это доказано. Грязный саботажник. Чистейший мерзавец. Он выводил из строя важнейшее оборудование «Буна-Верке».

А услышав ответ Ханны, я понял, что мщение мое обоснованно, меня охватили на ½ трепет, на ½ стоическое облегчение, ибо она сказала:

– И хорошо.

– Хорошо, Ханна?

– Да, хорошо. Я обожаю его, а за это ценю лишь сильнее.

– Ну что же, – сказал я, – его ждут большие неприятности. Я содрогаюсь при мысли о том, что предстоит испытать нашему другу Томсену в ближайшие месяцы. Единственный, кто может облегчить его отчаянное положение, это я.

И улыбнулся, и Ханна улыбнулась в ответ, и сказала:

– О, ну разумеется.

– Бедная Ханна. Ты заражена роковым влечением к самым ничтожным отбросам наших тюрем. Что с тобой? Не пережила ли ты в нежном возрасте половое надругательство? Не слишком ли часто играла в младенчестве со своими какашками?

– Нет? Ты ведь обычно добавляешь «нет?». После 1 из твоих шуточек?

Я хмыкнул и ответил:

– Я лишь хотел сказать, что тебе, похоже, не шибко везет с любовниками. Та к вот, Ханна. Может начаться расследование. На твой счет. Поэтому успокой меня. Ты ведь никак не причастна к его делишкам? Можешь ли ты поклясться положа руку на сердце, что не сделала ничего, способного помешать осуществлению нашего здешнего проекта?

– Сделала, но меньше, чем следовало. Превратила здешнего Коменданта в жалкого пидора. Впрочем, это было нетрудно.

– Спасибо, что сказала, Ханна. Да, все правильно – с шуточками пора кончать. Как тебе сигарета – вкусная?

Интересно будет посмотреть на ее лицо.

– Пистолет-то тебе зачем?

– Так уж положено при общении с заключенными. А, вот и он. С твоим подарком. Посмотри. Он его как раз достает.

3. Шмуль: Не весь

Не этим утром, даже не этим полуднем. Под конец дня, когда начнет темнеть.

Живя в настоящем и живя с патологической стойкостью, я помню все, что произошло со мной с тех пор, как я попал в этот лагерь. Все. Чтобы вспомнить и пересказать один час здешней жизни, мне потребуется час. Чтобы вспомнить и пересказать месяц, потребуется месяц.

Я не могу забыть, потому что не могу забыть. И сегодня мои воспоминания наконец уничтожатся.

Таков единственный возможный исход, и я этого исхода хочу. Он позволит мне доказать, что моя жизнь – моя, и только моя.

По пути туда я зарою термос со всем, что успел написать, под кустом крыжовника.

И потому я умру не весь.

Послевкусие

1. Эстер: Ушедшая в воспоминания

В грубом хронологическом порядке…

Жизнь Шмулека Захариаса оборвалась в шесть сорок пять 30 апреля 1943 года – через час после моего ареста.

Роланд Буллард получил пулю в затылок 1 мая.

Фриц Мебиус умер от сердечного приступа 1 июня, под конец продолжавшегося целую ночь допроса.

Борис Эльц – шесть недель спустя, 12 июля, – был убит в решающий день поражения немецкой армии под Курском, во время битвы тринадцати тысяч танков на поле размером с Уэльс. Его обезумевшая «Пантера» повернулась боком к двум атаковавшим ее русским Т-34 и обратилась в огненный шар; Борис был посмертно награжден pour le mérite[105].

Вольфрам Прюфер и с ним еще два офицера СС были забиты до смерти камнями и кирками во время бунта зондеркоманды 7 октября 1944-го.

Конрад Петерс оказался среди пяти, примерно, тысяч подозреваемых, которые были арестованы в связи с попыткой покушения 20 июля 1944-го; а затем – среди двенадцати, примерно, тысяч заключенных, умерших в Дахау от тифа за первые четыре месяца 1945-го.

Дядя Мартин, Мартин Борман, – ну, прошел не один год, прежде чем удалось проверить и подтвердить касающиеся его факты. Он был ранен осколком русского снаряда (и затем принял цианистый калий) во время попытки бегства из Канцелярии в ранние часы 1 мая 1945-го, после совместного самоубийства новобрачных и принесения их тел в жертву, – исход, который он (как и Геббельс) предвидел. 1 октября 1946-го его приговорили к смерти in absentia[106].

Ильзу Грезе повесили в тюрьме Хамельна (Британская оккупационная зона) 13 декабря 1945-го. Ей было двадцать два года. Всю ночь перед казнью она громко распевала «Песню о Хорсте Весселе» и «Был у меня один товарищ»; ее последним словом (произнесенным «апатично», согласно приведшему приговор в исполнение Пьерпойнту, через руки которого прошел также лорд Гав-Гав) было schnell. «По-быстрому».

Пауля Долля в 1943-м понизили в звании и перевели на канцелярскую работу в берлинской Инспекции концентрационных лагерей (город бомбили каждую ночь, а затем и каждый день), но в мае 1944-го восстановили в должности коменданта. Он был арестован к 1946-му, судим в Нюрнберге и передан польским властям. В своем «последнем слове» Долль написал: «За время, проведенное мной в одиночной камере, я пришел к горькому пониманию того, что совершил серьезный грех перед человечеством». 16 апреля 1947-го его повесили перед Бункером 11 Кат-Зет I.

Профессор Зюльц и профессор Энтресс оказались среди тех нацистских докторов, что в начале 1948-го предстали перед судом в Советском Союзе и получили по «четвертаку» – по двадцати пяти лет заключения в рабских лагерях ГУЛАГа.

Тринадцать администраторов и директоров «ИГ Фарбен» (Фритурик Беркль в это число не входил) предстали перед судом Нюрнберга в июле 1948-го. Свитберт Зидиг получил восемь лет тюрьмы за использование рабского труда и массовые убийства. Руппрехт Штрюнк, довольно рано (в сентябре 1944-го) ушедший на покой, был приговорен к семи годам за хищения и захват имущества, использование рабского труда и массовые убийства. Ни одного килограмма синтетической резины, ни одного миллилитра синтетического топлива «Буна-Верке» так и не произвела.

Алиса Зайссер заболела туберкулезом бедра и в январе 1944-го была переведена в лагерь Терезиенштадт под Прагой, становившийся время от времени «потемкинским». Отнюдь не исключено, что войну она пережила.

* * *

Судьба Эстер Кубис неизвестна – по крайней мере, мне. «Она не сдастся, – повторял Борис. – Она неосторожна, но в конечном счете ее душа откажется доставлять им удовольствие». Он часто цитировал первые слова, какие услышал от нее. Вот они: «Мне здесь не нравится, я не собираюсь здесь умирать…»

В последний раз я видел ее 1 мая 1943-го. Нас обоих заперли в Блоке – только меня и ее. Меня должны были отправить в другой лагерь (им оказался Ораниенбург); Эстер отсиживала последние часы трехдневного заключения (без еды и воды) не то за неубранную, не то за неправильно убранную постель – Ильза Грезе была в этом отношении очень строга.

Мы проговорили почти два часа. Я рассказал ей о взятом с меня Борисом обещании (сделать для нее все, что в моих силах) – обещании, выполнить которое я уже не мог (мне и дать-то ей было нечего, у меня отобрали даже часы). Думаю, она слушала меня с подлинным вниманием, поскольку я теперь явно попал у Рейха в опалу. По-моему, она пришла к безмолвному заключению, что и Борис, возможно, был не тем, кем казался, – поправлять ее я не стал.

– Этот безумный кошмар закончится, Эстер, – сказал я под конец нашего разговора, – Германия потерпит поражение. Постарайтесь дожить до возможности увидеть это своими глазами.

Потом я задремал: ночь, проведенная мной в подвале Политического отдела, была долгой и однообразной, пусть и не очень мучительной. Первые шесть часов компанию мне составлял Фриц Мебиус, который хоть и орал на меня с невероятной силой (и это было не притворством, не игрой, а самым настоящим тысячелетним германским гневом), к насилию не прибегал. Его дежурство закончилось в полночь, и в подвал заглянул Пауль Долль. Вид у него был явно затравленный и вороватый, но ему удалось все же несколько раз ударить меня по лицу словно бы в стихийных порывах патриотического отвращения и даже двинуть кулаком в живот (довольно слабо, да и попал он лишь в ребра над солнечным сплетением). Потом мной до рассвета занимался Михаэль Офф, и занятия его были почти в точности такими же; по-видимому, кто-то приказал им следов на моем лице и теле не оставлять.

И вот что любопытно: внешне Долль напомнил мне отработавшего свою смену шахтера. На его мундире и бриджах поблескивали яркие искорки, а к спине прилип осколок размером с монету. Осколок зеркала.

Мебиус, Долль, Офф – все они истошно орали, все вопили как оглашенные. А я смутно и путано гадал, можно ли изложить историю национал-социализма на каком-нибудь другом, отличном от их, языке…

Когда я проснулся, Эстер стояла перед окном, упершись руками в подоконник. День был на редкость ясный, и я понял, что смотрит Эстер на Судетские горы. Я знал, что она родилась и выросла в Высоких Татрах (вершины которых всегда покрывал снег). Лицо Эстер, насупленной, но и слабо улыбавшейся, я видел в профиль; она так ушла в воспоминания, что не услышала, как за ее спиной скрипнула, открываясь, дверь.

В Блок вступила Хедвиг Бутфиш. Постояв немного, она присела, почти на корточки, бесшумно подобралась к Эстер и ущипнула ее за верх бедра – не злобно, нет-нет, но игриво, с силой как раз достаточной, чтобы напугать.

– Заснула стоя!

– Но ты меня разбудила!

И с полминуты они боролись, щекоча друг дружку, смеясь и повизгивая.

– Aufseherin![107] – крикнула с порога Ильза Грезе.

Девушки мигом угомонились, выпрямились, посерьезнели, и Хедвиг повела заключенную к выходу.

2. Герда: Конец национал-социализма

– Попробуйте выпить немного вот этого, бесценнейшая моя. Я подержу. Вот так.

– Спасибо, племянник. Спасибо. А ты похудел. Хотя не мне об этом говорить.

– О, я как трубадур, тетушка. Изголодался по любви.

– Подай мне ту штуку. Что ты сказал?.. Ах, племянник, – Борис! Я когда услышала, подумала о тебе и заплакала.

– Не надо, тетя. А то и я заплачу.

– Подумала и заплакала. Ты же всегда говорил – больше чем брат.

– Не надо.

– По крайней мере, о нем так мило, так много писали. Еще бы, он же был очень фотогеничным…

– У Гени все хорошо?

– Хорошо. У них у всех все хорошо.

– Хм. Кроме Фолькера.

– Да, верно. (Фолькер был ее десятым ребенком, если считать и Эренгарда.) Фолькер чувствует себя неважно.

– А все потому, что место здесь нездоровое!

«Местом» был Больцано, город в Итальянских Альпах (а временем – весна 1946-го). Судьба уцелевшим Борманам выпала неправдоподобная: они оказались в немецком концентрационном лагере, который с 1944-го по 1945-й назывался Бозеном[108]. Впрочем, рабского труда, бичеваний и избиений дубинками, голода и смертей там больше не было. В лагере, заполненном перемещенными лицами, военнопленными и прочими ожидавшими проверки интернированными, теперь распоряжались итальянцы, кормили в нем не до отвала, но вкусно, санитарные условия были приличными, а охране помогало множество священников и веселых монашек. Герда лежала там в лазарете; Кронци, Хельмут, Гени, Эйке, Ирмгард, Ева, Хартмут и Фолькер обитали по соседству – в большой армейской палатке. Я спросил:

– Американцы обходились с вами по-свински, тетя?

– Да. Да, Голо, именно так. По-свински. Доктор – не я, племянник, а доктор – сказал им, что мне нужна операция в Мюнхене. Туда каждую неделю поезд ходит. А американец ответил: «Этот поезд не для нацистов. Он для их жертв!»

– Жестокие слова, дорогая.

– А еще они уверены, что я знаю, где он!

– Правда? Ну что же, если ему удалось выбраться, он может быть где угодно. Скорее всего, в Южной Америке. В Парагвае. Центр Южной Америки – самый правильный выбор. Он даст о себе знать.

– Голо, а с тобой они тоже обошлись по-свински?

– Американцы? Нет, мне они дали работу… А, вы спросили о немцах. Не так чтобы очень. Им страх как хотелось замордовать меня, тетя. Однако власть Рейхсляйтера сдерживала их до самого конца. Как до конца приходили и ваши чудесные посылки.

– Может быть, это еще не конец.

– Верно, дорогая. Но это конец его власти.

– Шеф, племянник. Погиб, возглавив армию для обороны Берлина. И теперь все пропало. Конец национал-социализма. Вот что непереносимо. Конец национал-социализма! Понимаешь? На него-то мое тело и отзывается.

А затем она встревоженно спросила:

– Скажи, Голо, ты по-прежнему богат?

– Нет, милая. Все сгинуло. Осталось процента, может быть, три. – Отнюдь не мало на самом деле. – Они забрали все.

– Ну, сам понимаешь, стоит евреям унюхать что-нибудь вроде… Почему ты улыбаешься?

– Это были не евреи, дорогая моя. Арийцы.

Она умиротворенно сказала:

– Но у тебя же остались картины, objets d’art[109].

– Нет. Сохранился один маленький Клее и крошечный, хоть и очень хороший Кандинский. Подозреваю, что все остальное заграбастал Геринг.

– Ооо, это жирное животное. Три шофера, ручной леопард и ранчо с бизонами. Тушь для ресниц. И каждые десять минут он переодевался. Голо! Почему ты так спокоен?

Я легко пожал плечами и ответил:

– Я не жалуюсь. – Конечно, я не жаловался – ни на это, ни на что другое. Не имел права. – Мне здорово повезло, я пользовался льготами – как и всегда. И даже в тюрьме у меня была масса времени для размышлений, тетушка, и были книги.

Она немного приподнялась в кровати:

– Мы никогда не сомневались в твоей невиновности, племянник! Знали, что ты ни в чем не повинен.

– Спасибо, тетя.

– Я уверена, твоя совесть совершенно чиста.

Вообще-то мне хотелось бы поговорить о моей совести с какой-нибудь женщиной, но не с Гердой же Борман… Дело в том, тетенька, что мои ревностные попытки подорвать мощь Германии привели к новым страданиям людей, которые и так уж страдали, страдали неимоверно. И умирали, любовь моя. С 1941-го по 1944-й в «Буна-Верке» погибли тридцать пять тысяч человек. Однако я сказал лишь:

– Конечно, я был невиновен. Меня арестовали исходя из показаний всего одного человека.

– Одного человека!

– Показаний, вырванных пытками. – И я непроизвольно прибавил: – Это судебная практика Средневековья.

Она снова откинулась в койке и неуверенно произнесла:

– Но ведь Средние века… тогда хотели делать как лучше, правда? Бросали людей в воду… топили содомитов… в торфяных болотах. Что-то такое. И дуэли, племянник, дуэли.

Она не заговаривалась – насчет дуэлей (да и торфяных болот тоже). Рейхсфюрер СС на недолгое время снова ввел дуэли как способ решения вопросов чести. Однако немцы уже привыкли жить без чести – и без правосудия, свободы, истины и разума. После того как первый же нацистский вельможа (оскорбленный муж), получив пулю (от того, кто наставил ему рога), быстренько отдал Богу душу, дуэли запретили вновь… Тетушка вдруг вытаращила глаза и вскричала:

– Топор, Голо! Топор! – Затылок ее утонул в подушке. Прошла минута. – Все это делалось ради добра. Правда?

– Тише, тетенька. Тише, милая.

К следующему вечеру она ослабла еще пуще, зато голос ее окреп.

– Он мертв, Голо. Я это чувствую. Жена и мать умеют чувствовать это.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, дорогая.

– Знаешь, папочка никогда не любил папочку. Я хочу сказать, мой отец не любил твоего дядю Мартина. Но я настояла на своем, племянник. Ах какое чудесное чувство юмора было у Мартина! Он так смешил меня. А ведь особенно смешливой я не была, даже в детстве. Совсем молоденькой я вечно спрашивала себя: зачем люди издают этот глупый шум? Да и позже мне трудно было понять, почему они находят что-то смешным. Но папочка, он меня смешил. Как мы с ним хохотали… Ох, расскажи мне что-нибудь, Голо. А я пока отдохну. Мне нравится слушать твой голос.

У меня была с собой наполненная граппой фляжка. Я глотнул из нее и сказал:

– Он смешил вас. И вы всегда смеялись, тетя, даже если он повторялся?

– Всегда. Всегда.

– Что же, дядя Мартин рассказал мне одну смешную историю. Жил когда-то такой человек, Дитер Крюгер. Не сочтите меня высокомерным, мой ангел, но это было давным-давно. Вы помните пожар Рейхстага?

– Конечно, помню. Папочка так разволновался… Продолжай, племянник, говори.

– Рейхстаг загорелся через три недели после того, как мы пришли к власти. Все думали, что это дело наших рук. Потому что нам его небо послало. – Я глотнул еще. – Но это были не мы. Это сделал голландский анархист. В январе тридцать четвертого его казнили на гильотине. Однако был и еще один человек по имени Дитер Крюгер. Вы не спите, тетя?

– Конечно, не сплю!

– И этот Дитер Крюгер, он был причастен к одному из предыдущих поджогов голландца – тот спалил принадлежавшую системе социального обеспечения контору в Нойкёльне. Поэтому заодно казнили и его. Для ровного счета. Крюгер был коммунистом и…

– И евреем?

– Нет. Это неважно, тетя. Важно, что он занимался политической философией, публиковал статьи и был рьяным коммунистом… Поэтому в ночь перед его казнью дядя Мартин и его друзья пришли в камеру смертников. Прихватив с собой несколько бутылок шампанского.

– А его зачем? Шампанское?

– Чтобы провозглашать тосты, тетя. Крюгер уже был сильно избит, как же иначе? Однако они заставили его встать, сорвали с него рубашку и сковали руки за спиной. А затем провели потешную церемонию награждения. Железным крестом с дубовыми листьями. Орденом Заслуг германского орла. Шевроном старого бойца. Et cetera. Прикололи их к его голой груди.

– Да?..

– Дядя Мартин и его приятели произнесли речи, тетенька. Они восхваляли Крюгера как отца фашистской автократии. Таким он и отправился на казнь. Украшенным орденами героем национал-социализма. Как по-вашему, это очень смешно?

– Что? Украсить его орденами? Нет!

– Мм. Ну хорошо.

– Он же Рейхстаг поджег!

К последней нашей встрече она постаралась собраться с силами.

– У нас есть чем гордиться, Голо. Подумай о том, чего он достиг, твой дядя Мартин. Я хочу сказать, лично.

Наступило молчание. И вполне понятное. А вправду – чего? Расширил применение смертной казни в лагерях. Осмотрительно уклонился от обсуждения темы космического льда. Очистил алфавит от семитских влияний. Не позволил Альберту Шпееру развернуться в полную силу. Атрибуты власти дядю Мартина не интересовали, только сама власть, которую он неуклонно использовал для достижения целей исключительно тривиальных…

– Вспомни, как он решил проблему мишлинге, – сказала она. – И евреев, женатых на германских женщинах.

– Да. В конечном счете мы просто оставили их в покое. Тех, кто состоял в смешанном браке. Большое достижение.

– Но зато он получил своих венгров, – она удовлетворенно забулькала, – всех до единого.

Ну, не совсем так. Уже в апреле 44-го, когда война была давно проиграна, города разрушены до основания, миллионы людей влачили полуголодное существование, бродили бездомные, одетые в опаленные лохмотья, Рейх тем не менее счел разумным снять войска с фронта и ввести их в Будапешт. И начались депортации. Видите ли, тетя, это как тот муж в Линце, который нанес жене сто тридцать семь ударов ножом. Второй удар служил оправданием первого. Третий – оправданием второго. Та к оно и продолжалось, пока у него силы не иссякли. Из венгерских евреев уцелели две сотни тысяч, тетенька, а около полумиллиона были депортированы и убиты в Кат-Зет II – «Акция Долля».

– Он всегда говорил, – продолжала Герда, – что это его величайшее достижение на мировой арене. Знаешь, величайший вклад в историю – как государственного деятеля.

– Да уж, тетя.

– Теперь скажи, племянник. Чем ты собираешься заняться, любовь моя?

– Полагаю, что в конце концов вернусь к профессии юриста. Хоть и не уверен. Может быть, останусь переводчиком. Мой английский становится вполне достойным. Я совершенствую его by hook or by crook[110].

– Что? Говорят, это такой уродливый язык. И знаешь, Голо, тебе не следует работать на американцев.

– Знаю, дорогая, но все же работаю.

На OMGUS, американское Управление военного правительства, для достижения «пяти Д»: денацификации, демилитаризации, деиндустриализации, декартелизации и демократизации. Я сказал:

– Я пытаюсь кое-кого разыскать, тетя. Однако беда в том, что я не знаю ее девичьей фамилии. Не догадался спросить.

– Голито… Ну почему бы тебе не найти хорошую одинокую женщину?

– Потому что я уже нашел хорошую замужнюю.

– У тебя глаза исстрадавшиеся.

– Так я и страдаю. И считаю себя вправе страдать из-за этого.

– Ах, Голито, бедный. Кто ее муж?

– Они разошлись, она больше не носит фамилию мужа. Его сейчас судит МВТ[111].

– Эти свиньи. Еврейское правосудие. Он был хорошим нацистом?

– Одним из лучших… Как бы там ни было, я все еще не сдвинулся с мертвой точки. Справки наводить негде, ничего не осталось. – Под этим я разумел, что каждая папка, каждый скоросшиватель, каждая картотечная карточка, каждый клочок бумаги, связанный с Третьим Рейхом, были либо уничтожены перед капитуляцией, либо захвачены и конфискованы после нее. – Негде.

– А ты дай объявление в газеты, Голито. Все так делают.

– Уже пробовал. И не раз. Одна мысль приводит меня в уныние. Почему она сама меня не нашла? Это было бы не так уж и трудно.

– Возможно, она пытается, племянник. Или другое – она могла и погибнуть. В те дни гибло столько людей. Да ведь это всегда так бывает, верно? После войны. Никому не известно, где кто.

Я сидел у ее койки, держа на колене фляжку и думая.

– Найти меня было бы не так уж и трудно. – Я медленно встал. – Как это ни грустно, мне пора в дорогу, дорогая. Пора покинуть вас, тетушка. Тетушка?

Однако Герда уже спала, беспробудно.

– Благослови тебя Бог, мой ангел, – сказал я.

Наклонившись, я коснулся губами ее воскового лба, а потом направился к тем, кто ждал меня в грузовике.

* * *

Страдавшая от рака матки Герда умерла десять дней спустя, 26 апреля 1946-го. Ей было тридцать семь лет. В том же году умер и бедный Фолькер, вечно болевший и едва начавший ходить. Ему было три года.

Уже довольно долгое время я тоже страдал от своего рода недуга – от неспособности различить красоту там, где не различал ума.

Однако Герду я видел глазами любви, и она сохранила красоту даже на смертном одре. Глупенькую красоту Герды Борман.

3. Ханна: «Зона интересов»

В сентябре 1948-го я отправился искать ветра в поле.

К тому времени Четвертую Германию уже нельзя было, не погрешив против точности, описать словами «дом призрения на шлаковом отвале». В пришедшуюся на мое отрочество пору гиперинфляции деньги сохраняли свою текущую номинальную стоимость лишь на протяжении нескольких часов (в день зарплаты все разбегались по магазинам и лавкам, чтобы закупиться на неделю, а то и на месяц, и делали это безотлагательно); напротив, в послевоенный период деньги ничего не стоили с самого начала. Решением этой проблемы была, как водится, замена банкноты. Проведенная 20 июня реформа валюты положила конец Zigaretten Wirtschaft[112] – состоянию дел, при котором «Лаки Страйк» были слишком большой ценностью, чтобы их еще и курить, – и привела к возникновению Soziale Marktwirtschaft[113], или свободного рынка (ни рационирования, ни регулирования цен). И дело пошло на лад.

Проникшись донкихотским духом того лета, я купил автомобиль, грязный старый «торнакс» (его почерневшая заводная ручка всякий раз, как я за нее брался, а делать это приходилось часто, наводила меня на мысль о разломанной свастике), и смело покатил на юго-восток. Цель? Цель состояла в том, чтобы поближе подобраться к концу надежды – исчерпать ее и попробовать от нее избавиться. Я стал спокойнее, старше, седее (волосы и глаза мои выцветали), однако пожаловаться на телесное здоровье не мог, мне нравилось переводить для американцев (а работа pro bono[114], которой я отдавал свободное время, захватывала меня неподдельно), я обзавелся друзьями и даже подругами, меня можно было встретить на работе, в гарнизонном магазине, в ресторане, в кабаре, в кино. Однако выстроить для себя приемлемую внутреннюю жизнь мне не удавалось. Мои коллеги по OMGUS часто повторяли, что новым гимном Германии стало «Ich Wusste Nichts Uber Es» («Я ничего об этом не знал»), тем не менее все немцы той поры, медленно приходившие в себя после Vernichtungskrieg и Endlosung[115], предположительно становились другими, лучшими людьми. Я тоже стал другим и все-таки выстроить независимую, самодостаточную внутреннюю жизнь не мог. Возможно, впрочем, что это было всеобщей и великой национальной катастрофой (которую я, по крайней мере, не пытался облегчить для себя, «присоединившись» к чему-либо). Заглядывая в мою душу, я видел лишь разбавленное молоко одиночества. В Кат-Зет я, как и любой преступник, ощущал свою удвоенность (это я, но также и не я; а вот это опять я); после войны я чувствовал ополовиненность. И, утешаясь воспоминаниями о Ханне (постоянное мое занятие), я не чувствовал себя обиженным героем незаконченного рассказа. Я чувствовал себя героем рассказа почти и не начатого.

Я уже говорил: невозможно было жить в Третьей Германии, не обретая понимания того, что ты собой более-менее представляешь (а это всегда откровение, и часто несчастливое); да и что представляют собой другие – тоже. Однако теперь мне казалось, что Ханну Долль я почти и не знал. Я помнил и все еще ощущал сложное наслаждение, которое она мне доставляла, – ее осанку, манеру держать бокал, разговаривать, переходить комнату – все это наполняло меня сердечным весельем и грустью. Но где, в точности, развивались наши с ней отношения? И что за приторный смрад (против которого были бессильны стены и потолки) там стоял? А этот человек – он и вправду был ее мужем?.. Ханна, которую я знал, существовала в помойной яме ничтожества, в месте, которое даже его обитатели называли anus mundi[116]. Та к чем же мне было защититься от мыслей о Ханне пробужденной и перерожденной? Кем могла она стать – кем стала при наступлении мира и свободы, доверчивости, доверия? Кем?

При национал-социализме вы, взглянув в зеркало, видели вашу душу. Разоблачали сами себя. Это относилось par excellence[117] и a fortiori (с тем большими основаниями) к жертвам или к тем, кому удавалось прожить дольше часа и найти время взглянуть на свое отражение. Но относилось также и ко всем остальным: к злодеям, их пособникам, очевидцам, заговорщикам, безусловным мученикам («Красная капелла», «Белая роза», мужчины и женщины 20 июля)[118] и даже к мелким обструкционистам вроде меня и Ханны Долль. Все мы обрели понимание, все не смогли избежать откровения, сказавшего нам, кто мы такие.

Но кем на самом-то деле был этот другой человек? Вот что являлось зоной моих интересов.

И потому я возобновил попытки выяснить ее девичью фамилию.

* * *

Ханна встретила Пауля Долля в Розенхайме, они прожили там некоторое время, и потому казалось разумным предположить, что в Розенхайме они браком и сочетались. Вот я и поехал в Розенхайм. Фыркая, стуча, грохоча, застревая и снова срываясь с места, кошмарный «торнакс» все же одолел шестьдесят километров, отделяющих этот город от Мюнхена.

Розенхайм состоит из восемнадцати районов со своим отделом записи актов гражданского состояния (рождений, браков, смертей) в каждом. Поэтому задуманное мной легко поглотило бы весь мой недельный отпуск. Кстати сказать, к этому времени «отпуск» начали нахально именовать «отдыхом». Помимо ставших вдруг доступными товаров и услуг в Розенхайме, в самом воздухе его присутствовало нечто неопознаваемое. Оно могло быть чем угодно, но не возвращением к нормальности. Нормальности, к которой можно было бы вернуться, попросту не существовало, во всяком случае, после 1914-го и в Германии. Чтобы сохранить взрослые воспоминания о нормальности, человеку следовало прожить самое малое пятьдесят пять лет. И все-таки что-то в воздухе чуялось, что-то новое.

Я приехал туда в воскресенье и поселился в гостинице на самом краю Ридергартена. На следующее утро я первым делом раскрутил, мрачно сознавая тщетность моей затеи, заводную ручку «торнакса» и принялся описывать по городу концентрические круги.

В пять пополудни следующей субботы, а как же, я пил чай в павильоне на главной площади города, горло у меня было воспалено, в уголках глаз потихоньку скапливались слезы. Долгая и нудная работа, проявленное мной лукавство и подобострастие, а также потраченные деньги (те самые геройские новые дойчмарки) позволили мне просмотреть целых три гроссбуха – не узнав ничего нового. Иными словами, моя поездка, вся моя затея увенчалась смехотворным провалом.

Итак, я стоял там, скучно озирая мирный, свободный город. Да, несомненно: и мир, и свобода здесь присутствовали (столица находилась в блокаде, а на северо-востоке ее, в русской зоне, мира было маловато, а свободы и вовсе не было, зато ходили слухи о массовых захоронениях площадью в гектар). Что еще? Много лет спустя я прочитал первое донесение направленного в Берлин американского журналиста, состоявшее из семи слов: «Ничего отдающего здравым рассудком сообщить не могу». Шел тогда 1918 год.

В январе 1933-го, когда НСДАП наложила лапы на ключи от Канцелярии, незначительное большинство немцев не просто испытывало ужас, оно ощущало напор похожей на сон дурманящей нереальности: ты выходишь из дома, надеясь увидеть что-то знакомое, но о знакомом тебе напоминают лишь фотография или киножурнал, а весь остальной мир ощущается как абстракция, эрзац, мнимость. Быть может, именно это я различил в тот день в Розенхайме. Начало немецкого компромисса со здравым рассудком. Жанр остался только один – социалистический реализм. Ни волшебных сказок, ни готических повестей, ни эпопей о мечах и чародеях, ни дешевых приключенческих романчиков. И никаких любовных романов (с чем я уже начал свыкаться). Реализм – и ничего иного.

А отсюда неизбежно и упрямо следуют определенные вопросы.

«В верхах? – сказал тогда в Тиргартене Конрад Петерс – утонченный Петерс, который умер в Дахау покрытый нечистотами. – В верхах проводится доведенная до окончательной деградации бисмарковская реалистическая политика. В сочетании с галлюцинаторным антисемитизмом и всемирно-историческим тяготением к ненависти. Ах, но настоящая загадка – то, что происходит в низах. Там распространяется заурядная клевета на евреев, которой, впрочем, отнюдь не малая часть немцев не верит. Люди просто шагают, куда их ведут, как бараны на бойню. А там надевают резиновые передники и принимаются за работу».

Да, думал я, как же могла «дремотная земля поэтов и мечтателей», самая высокообразованная нация, какую знал мир, как могла она согласиться навлечь на себя столь дикий, столь фантастический позор? Что заставило ее народ, мужчин и женщин, позволить изнасиловать их души – позволить евнуху (Грофацу – Приапу-девственнику, Дионису-трезвеннику, тиранозавру-вегетарианцу)? Откуда взялась потребность в столь методичном, столь педантичном и столь скрупулезном исследовании скотского начала в человеке? Конечно, я этого не знал, как не знал и Конрад Петерс, и никто из тех, на кого я тогда смотрел, – семьи, хромающие ветераны, парочки влюбленных, компании очень молодых и очень пьяных американских солдат (так много крепкого, дешевого, упоительного «Ловенбрау»), сборщики пожертвований на какое-то «движение», одетые в черное вдовы, идущие куда-то гуськом бой-скауты, продавцы овощей, продавцы фруктов…

И тут я увидел их. Увидел далеко за людской толкотней – они уходили от меня, уменьшаясь, уходили от меня на дальнем краю площади. Их очертания – они сказали мне все. Мать и две дочери, все три в соломенных шляпках, с соломенными сумками в руках, в белых платьях с фестончатыми подолами.

Я побежал за ними, прорезая воскресную толпу.

* * *

– Вы уже слишком взрослые, – сказал я (пазухи моего носа горестно посипывали), – и слишком высокие для мороженого.

– Ничего подобного, – ответила Сибил, – я слишком старой для мороженого не буду никогда.

– Или слишком высокой, – согласилась Полетт. – Ох, ну пойдем, мам… мам! Ну пожалуйста. Пойдем.

В вестибюле «Гранда» я купил девушкам по порции бананового «сплита». Мать их в конце концов согласилась выпить апельсинового сока (себе я заказал большой шнапс)… Когда я, нагнав их в начале полого поднимавшейся улочки, коснулся плеча Ханны и произнес ее имя, она повернулась ко мне. Лицо ее застыло в испуге узнавания, глаза расширились, рука в белой перчатке взлетела к губам.

Голосом несколько сдавленным я поведал:

– Странное это слово, юные дамы, lustrum[119]. Пять лет. И не существует другого столь сильно меняющего человека периода, как тот, что лежит между тринадцатью годами и восемнадцатью. Вы, Полетт, если позволите, изменились особенно сильно. Стали настоящей красавицей.

И между прочим, это было правдой, чудесной; она выросла на пять-шесть дюймов, теперь на нее можно было смотреть, не видя длинной верхней губы и бессмысленно распяленных ноздрей Коменданта.

– А как насчет с восемнадцати до двадцати трех? – спросила Сибил.

– Или от нуля до пяти? – поддержала ее Полетт. – Да, вот именно. От нуля до пяти?

К застекленному атриуму отеля примыкала изысканная торговая галерея, и я надеялся, что двойняшки в конце концов не устоят перед манящим призывом неоновых огней, дорогих вещей, ароматов и красок цветочного магазина.

– Можно, мам?

– Не сейчас… Ох, ну хорошо. Пять минут. Не дольше.

Девушки убежали.

Я склонился вперед, положив ладони на бедра, и сказал:

– Простите, я не сообразил, что вы снова вышли замуж.

Ханна выпрямилась:

– Замуж? Да, по этой части я большая мастерица, не правда ли? – И она медленно произнесла: – Но у меня иной статус – вдова.

– Завтра вечером мне нужно быть в Мюнхене, – сказал я (вообще-то уехать я собирался этой ночью, мой чемодан уже покоился в заржавелом багажнике «торнакса»). – Нельзя ли мне увидеть вас перед отъездом, ненадолго? Скажем, за утренним кофе?

Она явно нервничала, в вестибюле было жарковато, левое колено Ханны подергивалось – вверх-вниз. Но самым зловещим знаком было другое: глаза ее то и дело закрывались – верхние веки сохраняли неподвижность, а нижние вскальзывали вверх. Когда с женщиной происходит нечто подобное, мужчине остается только одно – пробормотать какую-нибудь любезность и устремиться к двери. Она сказала:

– Нет. Нет, не думаю, что в этом есть смысл. Простите.

Поразмыслив немного, я спросил:

– Можно я вам кое-что покажу? – И достал бумажник, и извлек из него маленькую полоску газетной бумаги – частное объявление, которое я поместил в мюнхенской «Пост». – Сделайте милость, прочтите это.

Она взяла бумажку из моих пальцев и прочитала вслух: «Юрист и переводчик тридцати пяти лет ищет: а) профессионального преподавателя эсперанто и б) знающего наставника в теософии. Просьба ответить…»

– Я надеялся, что это увидят ваши родители. Правда, теперь мне уже тридцать восемь. – Я сумел воздержаться от попытки возбудить ее любопытство обещанием рассказа о последних часах Дитера Крюгера. И просто сказал: – Вы слишком добры, чтобы ответить отказом на просьбу уделить мне немного времени. Если это в ваших возможностях. Пожалуйста.

Вот тут Ханна и приняла решение и прозаично сообщила мне, где, когда и на какое время. Она даже адрес свой мне назвала, когда я о том попросил.

– Беда моя состояла отчасти в том, – сказал я, – что мне неизвестна ваша девичья фамилия.

– Большой пользы она вам не принесла бы. Шмидт. Ну где же эти девчонки?

* * *

Время от заката до рассвета я провел точно в бреду, в горячке – мне снились пустые, лишь наполовину осознаваемые кошмары, кошмары о бессилии. В них я силился поднять или переместить бесконечную череду громоздких, тяжелых почти до недвижимости предметов; затем пытался и не смог пробиться сквозь массивные, отлитые из золота и свинца двери; затем в постыдной немочи бежал от ухмылявшихся врагов или сжимался перед ними в комок; меня, голого, ссохшегося до полного ничтожества, осмеивали и изгоняли с издевками из спален, конференц-залов и залов бальных. В конце концов мои зубы принялись вальсировать вокруг челюстей, меняясь местами, прячась друг за друга, пока я не выплюнул их, как горстку гнилых орешков, и не подумал: готово дело. Я больше не могу есть, разговаривать, улыбаться и целоваться.

Погода за окном стояла никакая, но исключительно тихая.

Ханна назначила встречу у оркестровой эстрады за парком отдыха. «Это место все знают». И сказала также, что в ее распоряжении будет час. Просто сказала, и все, ничего не подчеркивая. Конечно, я решил проявить пунктуальность – и в том, что касается моего ухода, тоже.

Я сошел вниз, заказал завтрак, но съесть его не смог. И потому вернулся в номер, принял душ, побрился, а в половине десятого извлек из раковины умывальника букет, который купил вечером в «Гранде», и вышел на улицу.

* * *

Дорогу я спрашивал три раза, и все три раза мне отвечали с серьезной заботливостью (казалось, что прохожие, к которым я обращался, были готовы проводить меня – а то и отнести – к месту моего свидания). Я обогнул железнодорожный вокзал, судя по всему работающий (хотя невдалеке, на среднем плане, возвышалась гигантская вертикальная конструкция, составленная из покореженных рельсов), миновал два дочиста разрушенных бомбами квартала, обломки оттуда убрали, но в воздухе все еще резко пахло газолином. Все это было (по словам одного из тех, к кому я обращался, чтобы узнать дорогу) результатом бомбежек, происходивших в середине апреля 45-го, когда русские уже вошли в Берлин и их артиллерия обстреливала Канцелярию. Бомбардировщики принадлежали Британии – наименее исполненной ненависти и наименее ненавидимой немцами (и наименее антисемитской, кстати сказать) из всех воюющих сторон. Что же, думал я впоследствии, войны тоже состариваются: седеют, смердят, слабеют и сходят с ума, и чем они больше, тем быстрее стареют…

Пройдя эти кварталы, я увидел спортивную площадку (трое подростков играли, каждый со своим футбольным мячом, в «чеканку»), за ней круглый пруд – утиное семейство, одинокий лебедь. Когда я опустился на скамью, с которой ясно видна была круглая эстрада, – несколько стариков в поношенных синих саржевых мундирах с золотыми пуговицами укладывали там в футляры старые трубы и тромбоны – большой колокол Св. Каспара пробил со зловещими трехсекундными интервалами одиннадцать часов. И на фоне бесцветного, безликого, как восковка, неба нарисовалась она, неброско одетая в жакет и длинную юбку (и то и другое из темно-синей хлопковой ткани), – похудевшая (мы все похудели), но по-прежнему рослая, широкая, изобильная, по-прежнему легкая на ногу. Я встал.

* * *

– Это, разумеется, вам. Чтобы вы ощутили себя кинозвездой.

– Амариллисы, – сказала она (спокойная идентификация). – С толстыми, как у порея, стеблями. Минутку, я опущу их в воду.

Для этого ей пришлось опуститься на колени. Когда она встала и сняла с рукава травинку, я снова испытал сложное наслаждение, в состав которого входили странные элементы – жалость, восхищение. Делать так или этак, таким или этаким способом. Ее обыкновения, ее решения, ее выбор. Я ощутил острое желание, но и с примесью страха, и понял, что способность Ханны владеть моими чувствами осталась и неизменной, и полной; внушавшей трепет, но почему-то комичной, такой, что мне хотелось и смеяться, и плакать.

– Позвольте заверить вас, что мои ожидания крайне скромны, – сказал я, складывая, точно в молитве, ладони и кивая. – Переписка. Быть может, подобие дружбы…

Принято. Я продолжил:

– Поскольку очень возможно, что спасти нам ничего не удастся. Думаю, это нас не удивит.

– Нет, не удастся. – Она огляделась вокруг. – От того времени ничего и не осталось, не правда ли? Даже зданий или статуй.

Я достал из кармана пачку «Лаки Страйк», мы взяли по сигарете, пламя моей зажигалки стояло ровно (ни ветерка, тишь).

– Мм, пожалуй, я знаю, почему мое… появление сделало вас несчастной.

– Послушайте, я не хочу быть придирчивой, но с чего вы взяли, что я не была несчастной и до того? Я как была несчастна, так и осталась. Несчастна и сейчас.

Принято и это. Она продолжала:

– Вы не думайте, дело не в вас. Я давно живу в страхе увидеть кого-нибудь, все равно кого, из тех времен. Думаю, я даже встречи с Гумилией не перенесла бы. У которой, кстати, все хорошо.

В тоне Ханны никакой театральности не ощущалось – он был прямым и ровным, как и ее взгляд. Густые темно-каштановые волосы остались прежними, широкий рот остался прежним, прежней осталась и мужская квадратность нижней челюсти. Только по сторонам от носа появились вертикальные складки – вот и все изменения.

– Так или иначе, к трем часам мне необходимо быть в Мюнхене. В полдень я вас покину.

– Если это невротичность или попросту слабость, значит, я слаба. Пережитое оказалось мне не по силам. Я не сумела справиться с ним.

Я продолжал сочувственно двигать бровями, понимая, однако, что все мое существо – не только сердце – сопротивляется тому, что я слышу, отвергает его. Но молчал.

– Я все время представляю себе, что увижу Долля, ничего не могу с этим поделать. Увижу и умру. – Она задрожала, сжалась и сказала: – Если он прикоснется ко мне, я точно умру.

– Он не может к вам прикоснуться.

Долгое молчание. Долгих молчаний в том разговоре было немало. Св. Каспар укоризненно отзвонил четверть часа.

– Давайте поговорим немного о чем-то более приятном. Расскажите о вашей работе. А я тем временем успокоюсь.

– Ну, настоящей сменой темы это назвать нельзя, – сказал я. Впрочем, мне тоже хотелось поговорить немного о чем-то более приятном, и я рассказал ей о моей работе. О восьми миллионах заполненных вопросников, о пяти разрядах классификации – от «неповинен» до «повинен в серьезном преступлении».

– Этот пятый пункт. К нему и отнесли моего покойного мужа.

– Простите. Да. – Я замялся. – Но позвольте рассказать вам о том, что волнует меня по-настоящему.

Моя внеурочная работа мало имела отношения к «правосудию победителей» (можно подумать, что после войны было какое-то другое), она была связана с «возмещением ущерба», или со схемами репараций. В данном случае – с компенсациями за убитых родственников, за годы рабского труда и страха, за принуждение к физической и умственной немощности (и за отъем всех средств и всего имущества). То было правосудие жертв. Мой друг Дэвид Мерлин, еврей-адвокат и капитан армии США (один из самых блестящих и более всего поносимых денацификаторов), привлек меня к этой работе год назад, и она сразу показалась мне более чем потребной, но и более чем фантасмагорической: кто бы в то время мог представить себе Германию не только суверенную и платежеспособную, но еще и просящую прощения? А между тем все в ней изменилось. Новая реальность – возникновение в мае этого года государства Израиль – походила на инъекцию или оплодотворение, и Мерлин уже собрался отправиться в Тель-Авив с ознакомительной миссией.

Ханна сказала:

– Это лучшее дело, какое вы могли для себя найти. Бог вам в помощь.

– Спасибо. Спасибо. Та к или иначе, дни мои, как видите, заполнены. По крайней мере, у меня есть чем заняться.

– А у меня нет.

Она сказала, что занимается главным образом родителями – ногами матери, сердцем отца.

– Ну и пять часов в неделю учу разговорный французский. Учиться писать по-французски я не могу из-за моих неладов с орфографией. Дислексия, как вам известно. В сущности, главное мое дело – воспитание девочек.

Которые в этот миг – как раз отзвонило полчаса – и появились на дальнем краю пруда. Они постояли немного. Ясно было, что им велено было прийти посмотреть, как себя чувствует их мать. Ханна помахала им рукой, они помахали ей – и удалились.

– Вы им нравитесь.

Я с трудом сглотнул и сказал:

– Что же, очень рад, потому что и они мне нравятся, всегда нравились. Разве не мило, что Полетт может теперь смотреть на Сибил сверху вниз? Раз так, я стану другом вашей семьи. Буду приезжать сюда время от времени поездом и угощать вас всех ланчем.

– Простите, что я неотрывно смотрю на этого лебедя. Терпеть его не могу. Видите? Шея-то у него чистая, но посмотрите на перья. Они серы от грязи.

– Как польский снег. – Поначалу белый, потом серый, потом бурый. – Когда вы оттуда уехали?

Она ответила:

– Думаю, одновременно с вами. В тот день, когда они отправили вас. Первого мая.

– Почему так скоро?

– Это из-за предыдущей ночи. Вальпургиевой. – Она повеселела, всего на миг. – Вы что-нибудь знаете о Вальпургиевой ночи – помимо вещей очевидных?

– Продолжайте, я слушаю.

– Девочек она тогда очень разволновала. Не только фейерверком, костром и печеной картошкой. У них была книга, посредством которой они нагоняли на себя страх – и с превеликим удовольствием. Вальпургиева ночь – это время, когда можно пересечь границу, отделяющую зримый мир от незримого. Мир света от мира тьмы. Им это нравилось. Можно мне еще сигарету?

– Конечно… Мой друг, мой покойный друг, сказал, что Третий Рейх был одной долгой Вальпургиевой ночью. Он то же говорил о границе, но о границе между жизнью и смертью, о том, что она, похоже, исчезла. Тридцатое апреля. Ведь, кажется, в эту самую ночь странная тварь с Вильгельмштрассе положила конец своим страданиям?

– Правда? Ну, это еще и день моего рождения. Промежду прочим. – А следом она полным решимости тоном произнесла: – Хочу спросить у вас, поскольку не уверена, что правильно все понимаю. Посмотрите на лебедя, он действительно обозлен?

Лебедь – разгневанный какой-то обидой вопросительный знак из шеи и клюва, пристальный взгляд черных глаз. Испытывая некоторую неловкость, я сказал:

– О да. Что касается Вальпургиевой ночи, есть одно место – в «Фаусте», если не ошибаюсь: «По воздуху летит отряд, козлы и всадницы смердят»[120].

– Это хорошо. – И Ханна, возведя брови, продолжила: – Он попросил меня выйти в сад. Полюбоваться фейерверком. Сказал, что Шмуль… сказал, что Шмуль хочет подарить мне что-то на день рожденья. А теперь попробуйте представить себе, что вы там.

Их было трое в густевших сумерках. За садом – внизу под склоном – сверкала Вальпургиева ночь и, возможно, свистела, взлетая, ракета. Остатки заката, первые звезды. Зондеркоманденфюрер Шмуль стоял по другую сторону садовой ограды. В полосатой одежде. Вся обстановка, сказала Ханна, не походила ни на одну из тех, какие она когда-либо знала, о каких читала или слышала. Заключенный, который выглядел пьяным, вытянул из рукава длинный инструмент или оружие, что-то вроде пики с узкой поперечиной. Все было неопределенным, все казалось притворством.

Долль пинком распахнул калитку, сказал: «Ну, входи уж…»

Шмуль остался стоять на месте. Он рванул рубашку, приложил острие к груди. (Ханна, сказав это, вытянула перед собой сцепленные руки.) Шмуль посмотрел ей в глаза и произнес: «Eigentlich wolte er dass ich Ihnen das antun».

А Долль ответил: «Ну и какой от тебя тогда прок?»

И выстрелил ему в лицо. Поднял пистолет и выстрелил ему в лицо. Потом присел и выстрелил еще раз, в затылок.

Когда содрогания Шмуля затихли, Долль, не встав с корточек, медленно повернулся и поднял на нее взгляд.

Eigentlich wolte er dass ich Ihnen das antun. «На самом деле он хотел, чтобы я сделал это с вами».

– Говоря это, Шмуль смотрел мне в глаза. Я встречала его почти каждый день, и он никогда так не делал. Не смотрел в глаза. – Секунду-другую Ханна удивленно вглядывалась в сигарету, которую держала в пальцах, потом затянулась и бросила ее на землю. – Долль был весь в крови. Господи, что способна сделать пуля… И все пытался улыбнуться. А я вдруг поняла, кем он был все то время. Вот он, кошмарный маленький мальчишка. Пойманный за совершением какой-то явственной пакости. И все пытающийся улыбнуться.

– Так вы…

– О, я сразу забрала девочек и отвела их к Ромгильде Зидиг. Мы уехали при первой же возможности. – Она прижала ладонь к груди, прямо под горлом. – Ведь я же знала, что он такое. Ну-с, герр Томсен, дипломированный юрист, какие выводы вы можете сделать из этой истории?

Я развел руки:

– У вас было пять лет, чтобы все обдумать. Наверняка вы их уже сделали.

– Мм. Ну что же, в конечном счете хуже всего было то, что он не позволил Шмулю принять смерть от собственной руки. Вместо этого он его изуродовал. Знаете, встречая Шмуля на тропинке, я желала ему доброго утра. И чем бы он там ни занимался, тяги к насилию в нем не было… Я ведь права, верно? Выходит, Долль, не знаю, как-то склонил его нанести мне увечье, а то и убить.

– Этого-то я всегда и боялся. Уговорил Шмуля, надавил на него. Хотел бы я знать как.

– Я тоже хотела бы.

– В остальном – думаю, вы все поняли правильно.

Св. Каспар веско напомнил нам, что времени уже одиннадцать сорок пять. Было воскресенье, но больше в этом городе сотни шпилей не звучал ни один церковный колокол.

– Вам интересно, что произошло с Дитером? Кстати, а что говорил об этом Долль?

– Ну, Долль говорил, что он погиб. Та к ведь и было, верно? Долль чего только не говорил. И забывал сказанное, и сам себе противоречил. Говорил, что они перерезали все нервы в паху Дитера. Что заперли его голым в холодильнике, полном сухого льда. Что…

– Нет-нет, все это неправда.

– Да, я понимала, что все это правдой быть не могло.

– Его казнили, – твердо сказал я. – Он умер за свое дело, но умер быстро. Еще в самом начале. В январе тридцать четвертого. Мне сказал об этом Рейхсляйтер.

– Вот как… Вы сидели в тюрьме, верно? Не в лагере.

– Сначала в лагере, потом, слава Богу, в тюрьме. В сравнении с лагерем тюрьма – чистое блаженство. Стадельхейм, восемнадцать месяцев в крыле для политических… Я расскажу вам об этом в другой раз. Если он у нас будет.

Одиннадцать пятьдесят четыре, а я еще должен был спросить:

– Ханна, я ведь не выдумал это? В то время вы питали ко мне какие-то чувства?

Она подняла лицо, посмотрела на меня и сказала:

– Нет, не выдумали. И мне показалось… не знаю… я почувствовала, когда вы обняли меня в павильоне, что это правильно. Я выходила ради вас в сад, и делала это с удовольствием. Много думала о вас. Очень много. И так жалела, что мне пришлось уничтожить ваше письмо. Знаете, я нашла стихотворение, которое вы процитировали. «Изгнанники»:

Газовый свет в лавках,

Удел ладьи,

Ранний прилив

Лижет старую рану…

Она грустно покивала и продолжила:

– Но столько всего случилось. В то время вы были для меня олицетворением душевного здравия. Всего, что достойно, нормально и цивилизованно. А теперь все перевернулось с ног на голову. И я… Это печально. Вы больше уже не нормальны – для меня. Увидев вас, я снова оказываюсь там. Снова слышу тот запах. А я не хочу его слышать.

Что же, мне оставалось лишь с горечью признать, что сказанное ею не лишено оснований.

– Вы можете поверить, что я была женой человека, который убил людей больше, чем кто-либо еще во всей истории? Я. А он был таким вульгарным, таким… суетливым, уродливым, трусливым и глупым. Дитер тоже был по-своему безнадежен. Голова, забитая чужими идеями. Сталинскими. Понимаете? Я не очень. Не получается у меня. Долль. Долль. Мысль о том, что я могу лечь с мужчиной, чужда мне теперь. Я уже годы как ни на одного не глядела. Покончила с ними. И с собой.

Я на мгновенье задумался – или на мгновенье утратил эту способность.

– Вы не имеете права так говорить.

– Не имею права?

– Нет, по-моему, не имеете. Только их жертвы вправе сказать, что назад вернуться нельзя. Но они этого не говорят. Они отчаянно пытаются начать жить заново. От тех, кто был сломлен по-настоящему, мы попросту ничего не слышим. Они не говорят ни слова – никому. Вы, вы всегда были жертвой вашего мужа, но никогда не были жертвой.

Она повернула ко мне свое прямоугольное лицо:

– Все зависит от человека, не правда ли? Страдание не относительно. Разве не так было сказано?

– Но… о да, страдание относительно. Вы потеряли волосы и половину веса? Вы смеетесь на похоронах, потому что столько шума поднято из-за смерти всего одного человека? Зависела ваша жизнь от состояния вашей обуви? Ваших родителей убили? Ваших девочек? Вы боитесь мундиров, толпы, открытого огня, запаха мокрых отбросов? Вам страшно засыпать? Ваша душа болит, болит и болит? Есть на ней татуировка?

Ханна выпрямилась и на миг замерла, но затем твердо сказала:

– Нет. Конечно нет. Но как раз это я и имела в виду. Дело в том, что мы просто не заслуживаем возвращения оттуда. После всего сделанного.

Я ответил:

– Ну, значит, они победили, так? В случае Ханны Шмидт. Верно? «Дух наш скудеет, вступая в пору, поздноватую для любви и вранья. Реже и реже твердя “увы”».

– Точно. «Годы, по крайней мере, приучают к потере». И я имею в виду не войну.

– Нет. Нет. Вы же боец. Вы та, кто подбил Доллю оба глаза. Одним ударом. Господи, вы подобны Борису. Боец – вот кто вы на самом деле.

– Нисколько. Я никогда не была в меньшей мере собой, чем там.

– Выходит, вот это и есть вы? Женщина, спрятавшаяся в Розенхайме. Покончившая с собой.

Она скрестила руки, отвела взгляд и сказала:

– Кто я есть, уже неважно. Все намного проще. Вы и я. Послушайте. Представьте себе, как отвратительно будет, если то место породит что-то хорошее. То место.

Первый удар колокола: он будет бить тридцать шесть секунд.

– Сейчас я встану и уйду.

И я встал. Серое небо над головой – еще более серое, даже без призрака синевы. Я снова затрудненно сглотнул и негромко спросил:

– Можно я буду писать? Навещать вас? Это допустимо? Или запрещено?

Она опустила руки, снова отвела взгляд.

– Что же, я… я ничего не запрещаю. Это было бы… Но вы впустую потратите время. И мое тоже. Простите. Мне жаль.

Стоя перед ней, я чуть покачивался из стороны в сторону.

– Знаете, я приехал в Розенхайм, надеясь найти вас. Теперь вы рядом со мной, не затеряны где-то, и сдаться я не могу.

Она посмотрела на меня:

– Я не прошу вас не приближаться ко мне. Но прошу… прошу сдаться.

Я коротко поклонился, хрустнув коленями, и сказал:

– Я уведомлю вас о моем приезде. Пожалуйста, приготовьте девушек к чаепитию в «Гранде». В обществе их дядюшки Ангелюса.

Колокольня отбила девятый удар, отбила десятый.

– Разумеется, напоминать вам о цветах не нужно. – Ноги мои ослабели еще пуще, костяшки левого кулака были вдавлены в лоб. – Можете вы кое-что сделать для меня? Когда мы попрощаемся, сейчас, в этот воскресный полдень, тихо скажите «пока».

– Мм, я помню. Да, хорошо. Конечно. – И она выдохнула: – Пока…

Двойняшки вернулись в поле нашего зрения, стояли за белой птицей с длинной шеей, плававшей в круглом пруду.

– Пока, – ответил я и, развернувшись, тронулся в путь.

Благодарности и послесловие: «То, что случилось»

Разумеется, я в великом долгу перед loci classici[121], трактующими эту тему – перед трудами Иегуды Бауэра, Рауля Хилберга, Нормана Кона, Алана Буллока, Х. Р. Тревора-Ропера, Ханны Арендт, Люси С. Давидович, Мартина Гилберта, Иэна Кершо, Иоахима К. Феста, Сола Фридандера, Ричарда Дж. Эванса, Ричарда Овери, Гитты Серени, Кристофера Р. Браунинга, Майкла Бёрли, Марка Мазовери и Тимоти Снайдера – вот лишь некоторые из имен. Эти авторы создали макрокосм. Теперь же я хочу отдать должное тем, кто помог мне на уровне meso[122] и micro.

В том, что касается настроений и самой ткани существования в Третьем рейхе, это авторитетные труды «Я буду свидетельствовать» и «До горького конца» Виктора Клемперера; презрительно интеллигентный «Дневник отчаявшегося человека» Фридриха Река; захватывающий, полный политической остроты «Берлинский дневник 1940–1945» Марии Васильчиковой и «Письма к Фрее» Хельмута Джеймса фон Мольтке – памятник нравственной стойкости (и любви к жене), тем более убедительный, что он исповедально рассказывает о попытках увильнуть от прямых ответов, предпринятых после победы над Францией в июне 1940-го.

Относительно «ИГ Фарбен» и Аушвица III: прекрасно написанный «Адский картель» Диармайда Джеффриса, «Нацистские доктора» Роберта Джея Лифтона, «Я бежал из Аушвица» Рудольфа Врбы, «Аушвиц» Лоренса Риса, «Доброволец Аушвица: За пределами храбрости» Витольда Пилецкого «Человек ли это?», «Передышка» и «Канувшие и спасенные» Примо Леви. По части этоса и структуры СС: «Орден Мертвой головы» Хейнца Хёне (с великолепными приложениями) и «СС: Новая история» Адриана Вили.

Общую картину, неупорядоченные подробности и интуитивное понимание можно извлечь из следующих книг: «История Германии начиная с 1789» Голо Манна, «Размышления об истерзанном столетии» Роберта Конквеста, «Германский гений» и «Ужасная красота» Питера Уотсона, «Популярная история евреев» и «История современного мира» Пола Джонсона, «Сталинград, Берлин: Падение» и «Вторая мировая война» Энтони Бивора, «Прискорбный факт войны» и «Мировая война» Ниалла Фергюсона, трехтомник «Нацизм: История в документах и показаниях свидетелей» под редакцией Дж. Ноакса и Дж. Придхэма, «Экипаж бомбардировщика», «Армагеддон» и «Ад на земле» Макса Гастингса, «Ева Браун» Хайке Б. Гортемакера; «Секретарь» (книга о Бормане) Йохена фон Ланга, «Нацистский террор: Гестапо, евреи и рядовые немцы» Эрика Джонсона, «Гестапо» Эдварда Крэнкшоу и особенно его же великолепный «Бисмарк», ну и «Комендант Аушвица» – написанные в камере смертников воспоминания вечно пьяного массового убийцы Рудольфа Хёсса (из предисловия Примо Леви: «Несмотря на его попытки оправдаться, автор предстает перед нами таким, каков он и есть: вульгарным, глупым, невежественным и нудным негодяем»).

Что касается судорог и ритмов немецкой речи, главным моим наставником была Алисон Оуингс с ее «Фрау: Немецкие женщины вспоминают о Третьем рейхе». Оуингс раз за разом нащупывает, прибегая для этого к лести, юмору и обманам, пути к сближению с самыми разными женщинами – домашними хозяйками, героинями, консерваторшами, оппозиционерками, бывшими заключенными, бывшими охранницами. Собеседницы ее остаются анонимными – за одним исключением; сердцем этой увлекательной, пугающей и неизменно поучительной книги стало длинное интервью, взятое в Вермонте у Фреи фон Мольтке почти через полстолетия после казни ее мужа. Оуингс пишет:

Нервно пересаживаясь из одного маленького самолета в другой, чтобы добраться до ее дома, я предполагала встретиться с женщиной храброй и достойной – с такой я и встретилась. К чему я не была готова, так это к встрече с женщиной любящей.

«Тем, кто потерял мужей в ужасной войне, приходится – даже здесь, в этой стране – намного тяжелее, чем мне. Для них это было кошмаром: мужчины уходили воевать и уже не возвращались. Многие лишились мужей, которые ненавидели [режим] и тем не менее погибли. Это еще горше. Но для меня все было оправданным. Я думала: он выполнил свою жизненную задачу. Так и было. Несомненно.

Проговорив со мной достаточно долго, – сказала она, – вы поймете, что подобное испытание позволяет человеку заново выстроить целую жизнь. Когда его убили, у меня остались двое чудесных детей, двое моих сыновей. И я подумала: так. Этого тебе на всю жизнь хватит».

Если говорить о людях выживших и об их свидетельствах, мне хочется выделить из этого огромного устрашающего архива том, который заслуживает постоянного к нему обращения, – «Возвращение из ада» Антона Джилла. Это на редкость воодушевляющая сокровищница человеческих голосов, собранная и упорядоченная автором, который обладает и чутьем, и чувством такта. В сущности, эти воспоминания, эти драматические монологи способны придать новую форму нашему предположительному ответу на неизбежный вопрос: какими качествами нужно было обладать, чтобы выжить?

Обычно эти качества располагают в следующем порядке: удача; умение приспособляться – мгновенно и радикально; дар неприметности; единение с другим человеком или с группой людей; способность сохранять достоинство («люди, лишенные убеждений, ради которых стоит жить, – какой бы ни была природа этих убеждений, – как правило, гибнут», сколь бы яростно ни боролись они за жизнь); постоянно сохраняемая уверенность в своей невиновности (необходимость которой не один раз подчеркивается в «Архипелаге ГУЛАГ»); иммунитет к отчаянию и, опять-таки, удача.

Пообщавшись с персонажами книги Джилла, проникшись их стоицизмом, красноречием, афористической мудростью, чувством юмора, поэтичностью и присущей всем им высокой восприимчивостью, можно добавить к этому списку еще одно желательное качество. Решающий упрек идее нацизма состоит в том, что эти «недочеловеки» были, как выясняется, сливками человечества. А развитая, тонкая и чуткая чувствительность оказалась – не удивительно ли? – не помехой, но силой. Помимо почти единогласного неприятия мести (и полностью единогласного неприятия прощения), собранные в книге свидетельства обладают и еще одной общей чертой. Через все эти воспоминания красной нитью проходит чувство вины: мы спаслись, а кто-то более заслуживавший спасения, кто-то «лучший», чем мы, погиб. Но ведь это иллюзия, пусть и великодушная, – при всем должном уважении к кому бы то ни было, никого «лучше» вас попросту не было.

В книге он остался неназванным; однако теперь я обязан набрать на клавиатуре слова «Адольф Гитлер». Взятый в кавычки, он почему-то кажется в большей мере поддающимся истолкованию. Ни один из серьезных и видных историков не претендует на понимание этой фигуры, многие подчеркивают: не понимаем, а некоторые, такие как Алан Буллок, идут еще дальше и признаются во все сильнее одолевающем их замешательстве: «Гитлера я объяснить не могу. И не верю, что кто-нибудь сможет… Чем больше я узнаю о Гитлере, тем труднее мне найти для него объяснения». Мы очень многое знаем о «как» – как он делал то, что сделал, – но, похоже, не знаем почти ничего насчет «почему».

Высаженных в Аушвице из поезда в феврале 1944-го, раздетых, прогнанных через душ, обритых, получивших татуировки (номера), переодетых в наобум подобранное тряпье (и изнывавших от четырехдневной жажды) Примо Леви и его товарищей, итальянских заключенных, загнали в пустой барак и велели ждать. Дальше в этом прославленном месте его книги говорится:

…я замечаю за окном на расстоянии вытянутой руки великолепную сосульку, но только успеваю открыть окно и отломить ее, как откуда ни возьмись передо мной вырастает высокий крепкий немец и грубо вырывает у меня сосульку.

– Warum? – только и могу спросить я на своем плохом немецком.

– Hier ist kein Warum (здесь никаких почему), – отвечает он и кулаком отбрасывает меня внутрь барака[123].

В Аушвице никаких «почему» не было. А имелись ли «почему» в голове Рейхсканцлера-Президента-Генералиссимуса? И если имелись, почему же нам не удается их отыскать?

Один выход из этого затруднения подразумевает эпистемологический отказ: ты не должен искать ответ. И эта заповедь может принимать различные формы (приводящие нас к тому, что именуется теологией Холокоста). В «Отрицании Гитлера», сочинении почти сверхъестественной проницательности и твердости, Рон Розенбаум проявляет симпатию к духовной привередливости Эмиля Факенхайма (автора, к примеру, «Условий человеческого состояния после Аушвица»), но спокойно высмеивает секулярного, уверенного в своей правоте Клода Ланцмана (создателя «Шоа»), который называет любые попытки объяснения «непристойными». Розенбаум склоняется, скорее, к приятию позиции Луи Михилса (написавшего мучительно интимные воспоминания «Доктор 117641»): «Da soll ein warum sein. («Должно быть “почему”»). Как сказал Розенбауму в Иерусалиме Иегуда Бауэр «я и хотел бы найти [почему], да, но не нашел. В принципе, Гитлер объясним, но это не значит, что его объяснение найдено».

Все же не следует забывать, что загадка этого «почему» делима: во-первых, мы имеем дело с обратившимся в витию австрийским artist manqué[124]; во-вторых, с немецким – австрийским – инструментарием, которым он воспользовался. Известный историк Себастьян Хаффнер исследовал это явление с двух сторон – так сказать, снизу, в «Отрицании Гитлера» (воспоминаниях о жизни в Берлине с 1914-го по 1933-й, написанных в 1939-м, после того как их автор покинул Германию), и сверху, в «Значении Гитлера», глубоком аналитическом труде, увидевшем свет в 1978-м, когда Хаффнеру исполнился семьдесят один год (в 1914-м ему было семь). Первая книга при жизни автора издана не была, и попыток как-то объединить две представленные им картины не предпринималось. Но мы можем попробовать сделать это и обнаружить между ними связи, отмахнуться от которых нельзя.

Что касается духа и умонастроения, то Volk[125] и Фюрер, как представляется, были вскормлены одним и тем же мутным дунайским настоем. С одной стороны, народ с присущим ему «неверием в политику» (как выразился Тревор-Ропер), нетерпеливым фатализмом, народ, закосневший в раздражении и упрямстве, в том, что Хаффнер называет «обидчивой серостью» и «воспаленной готовностью ненавидеть», в отказе от умеренности, а в пору невзгод и от любых утешений, народ, который исповедует кредо «кто кого» (все или ничего, Sein oder Nichtsein) и готов принять иррациональное и истерическое. С другой – вождь, который позволил себе использовать эти же качества на уровне глобальной политики. Его загадочный внутренний мир, считает Хаффнер, во всей красе проявился в пору критического поворота войны, а именно в двухнедельный период между 27 ноября и 11 декабря 1941 года.

Когда блицкриг на востоке начал проваливаться, Гитлер зловеще заметил (27 ноября):

И в этом отношении я холоден, как лед. Если настанет день, когда германская нация окажется недостаточно сильной или недостаточно готовой отдать всю кровь за свое существование, пусть она погибнет, пусть некая большая сила уничтожит ее… Я не пролью о германской нации ни одной слезы.

К 6 декабря, как отмечается в «Журнале боевых действий оперативного отдела штаба Вермахта», Гитлер признал, что «никакая победа более не возможна». А 11 декабря, через четыре дня после Перл-Харбора, он смело, беспричинно и самоубийственно объявляет войну США. Где здесь то самое «почему» фюрера? Согласно Хаффнеру, он теперь «жаждет поражения» и желает, чтобы поражение было «настолько полным и катастрофическим, насколько возможно». С этого времени у его агрессивности появляется новая цель: немцы.

Такое толкование дает основу для понимания периода с декабря 41-го по апрель 45-го и помогает увидеть хоть какой-то смысл в Арденнском наступлении конца 44-го (которое, по сути, открыло восточную дверь русским), равно как и в двух невыполненных распоряжениях фюрера, отданных в следующем марте (одним был приказ о массовой эвакуации гражданского населения Западной Германии, другим – «Нулевой декрет» об использовании тактики выжженной земли). Теперь мы спрашиваем: как глубоко кроются истоки этого подсознательного стремления к самоуничтожению, а затем и его неизбежного антигосударственного следствия, сознательного стремления к «смерти нации»? И ответом, похоже, является: так глубоко, что и не сыщешь.

Центральная идея Гитлера – «жизненное пространство», – с великой помпой заявленная, и не раз, в «Моей борьбе» (1925), была с самого начала смехотворным анахронизмом (обоснования ее «доиндустриальны»); а ее sine qua non[126] – быстрая победа над Россией – заранее исключалось демографией и географией. Инакомыслящий автор дневника Фридрих Рек, происходивший из старого военного рода, едва узнав о нападении на Россию (июнь 41-го), «с буйным ликованием» написал: «Любимцы Сатаны перехитрили сами себя, они попались в силки, из которых им никогда не выбраться». Таким образом, говорит Хаффнер, «программатор», как любил называть себя Гитлер, «запрограммировал собственный крах».

Обе книги Хаффнера позволяют испытать редкостное волнение (пусть и мимолетное) от приближения к ясному пониманию; читая их одну за другой, ты ощущаешь себя шаг за шагом подходящим к связной картине. Но в итоге так и продолжаешь молить об ответе на огромный вопрос – вопрос о психическом здравии. В конце концов, вторая центральная идея Гитлера, мысль о существовании всемирного еврейского заговора, имеет прямым источником наиболее распространенное из психических заболеваний – это первейшее и самое жалкое клише шизофреника. На улицах оно проявляет себя как нутряная юдофобия (или в лучшем случае как неестественное «безразличие», о котором говорил Иэн Кершо), как скоротечный национализм и стадная покорность с припадками массового возбуждения; в Канцелярии – как медленное felo de se[127] разума, развращенного властью. Но безумие, если мы согласимся учитывать и его (а как его исключишь?), сделает наше исследование тщетным, ибо мы, разумеется, не можем добиться от сумасшедшего как связной картины, так и сколько-нибудь разумного «почему».

В чем состоит уникальная трудность примирения с «тем, что случилось» (если воспользоваться спокойной и негромкой фразой Пауля Целана)? Любая попытка ответить на этот вопрос будет по необходимости личной, и вот по какой причине. «Тема нацистского геноцида, – писал Мишель Андре Берштейн, – имеет, так или иначе, центральное значение для нашего самопознания». Не каждый относится к событиям 1941–1945 гг. в Восточной Европе именно так (я помню, однако ж, о сухой реплике В. Г. Зебальда, сводившейся к тому, что ни один серьезный человек ни о чем другом и не думает). Но я согласен с формулой Бернштейна, это безусловно один из определяющих моментов самобытности человека.

Мой собственный внутренний сюжет складывается из хронической безмятежности, за которой последовала своего рода отсрочка исполнения приговора. Вот вам иллюстрация. Книгу Мартина Гилберта «Холокост: Еврейская трагедия» я впервые прочел в 1987 году и не смог поверить тому, что читал; в 2011-м я перечитал ее снова и обнаружил, что мое неверие осталось целым и невредимым – оно ничуть не уменьшилось. Между этими датами я прочитал десятки посвященных Холокосту книг и, накапливая, возможно, знания, никакого понимания не накопил. Факты, изложенные в десятках тысяч томов, образующих историографию этого вопроса, ни малейших сомнений не вызывают, но остаются в определенном смысле невероятными, лежащими за пределами веры, их невозможно усвоить в полной мере. И я с большой опаской, но пришел к выводу: исключительность Третьего рейха коренится в упорстве, в поразительной ожесточенности, с которой он отталкивает нас от себя, не дается нам в руки.

Вскоре после этого отрицательного озарения (я не искал его и не смог понять) мне попалось на глаза новое издание «Передышки» Примо Леви (веселого, жизнеутверждающего дополнения к мрачному тому «Человек ли это?»), а в нем я обнаружил приложение, которого раньше не видел, – «Автор отвечает на вопросы читателей», восемнадцать страниц убористым шрифтом.

«Как можно объяснить фанатическую ненависть нацистов к евреям?» – таким был вопрос номер семь. В ответ Леви перечисляет чаще всего называемые коренные причины, которые он тем не менее находит «не соразмерными, не пропорциональными фактам, нуждающимся в объяснении». И продолжает:

Возможно, никто не сможет – более того, никто и не должен пытаться – понять, что произошло, поскольку понять значит почти оправдать. Позвольте объясниться: «понимание» какого-то предложения или поведения человека означает его «приятие» в себя, приятие автора предложения, попытку поставить себя на место этого человека, отождествиться с ним. Но ведь ни одно нормальное человеческое существо никогда не сможет отождествить себя с Гитлером, Гиммлером, Геббельсом, Эйхманом и бесчисленными другими. Это пугает нас, но и приносит нам облегчение, поскольку желательно, быть может, чтобы их слова (и, к сожалению, дела) оставались для нас непостижимыми. Это слова и дела не-людей, в сущности, антилюдей… Ничего рационального в ненависти нацистов нет, это ненависть, которая кроется не в нас, а где-то вне человека…

Историки скажут, что это, скорее, увертка, чем довод. Однако писатели не рассудочные (мы помним, что Леви был также романистом и поэтом) могут воспринять его финт или уклончивость как личный вызов. Леви вовсе не пытается установить знак «Вход воспрещен», как того требуют сфинксисты, противники любых объяснений. Напротив, он облегчает бремя нашего «почему» и тем самым открывает для нас новый путь.

Я особенно благодарен Ричарду Дж. Эвансу за просмотр моей рукописи, указание на некоторые исторические недостоверности и устранение нескольких серьезных ошибок в немецком языке, которым приправлен роман; благодарен я и моему почти полувековому другу Клайву Джеймсу за его предложения и мысли. Как я с самого начала сказал профессору Эвансу, единственная моя вольность в отношении с фактами состояла в том, что я заставил Фридриха Паулюса (командующего разбитыми под Сталинградом войсками Вермахта) перейти на сторону СССР семнадцатью месяцами раньше, чем он это и правду сделал. В остальном я твердо придерживался того, что случилось, со всем его ужасом, безысходным отчаянием и кровожадной тупостью.

Тем, кто смог выжить, и тем, кто не смог; памяти Примо Леви (1919–1987) и Пауля Целана (1920–1970); бесчисленным евреям, полу- и четверть-евреям, играющим огромную роль в моей жизни, – в частности, моей теще, Элизабет, самым юным из моих дочерей, Фернанде и Клио, и моей жене Изабель Фонеска.

Сноски

1

Перевод А. Радловой.

2

Сокращение от Konzentrationslager – концентрационный лагерь (нем.). – Здесь и далее примеч. перев.

3

Танцевальные вечера (фр.). – Здесь и далее перевод с фр. Елены Полецкой.

4

Подразумеваются Свидетели Иеговы.

5

По прибытии в концентрационный лагерь каждый Свидетель Иеговы получал 25 ударов палкой.

6

Подразумевается Польская табачная монополия.

7

Полетт означает «скромная, маленькая».

8

Состав 105.

9

Первый класс, второй, третий (фр.).

10

NORD – исторический пассажирский поезд «Норд-экспресс», в начале XX века курсировавший между Францией и Россией; во время Второй мировой войны это был один из основных поездов, пересекавших Германию. La Flèche d’Or – французский состав «Золотая стрела», которым переплывшие Ламанш англичане добирались до Парижа.

11

Не знаю что (фр.).

12

Добро пожаловать, дети (фр.).

13

Устали с дороги, мсье? (фр.).

14

Вместе с Рудольфом Францем Хёссом, будущим комендантом Аушвица, Борман участвовал в убийстве Вальтера Кадова, бывшего своего учителя в начальной школе, ложно обвиненного в том, что во время оккупации Рура он выдал французским властям Альберта Лео Шлагетера, позднее возведенного нацистской пропагандой в ранг «мученика».

15

ИГ Фарбен – консорциум крупнейших немецких химических корпораций, образованный в 1925 году. В его состав входил и «Байер», фармацевтический гигант.

16

Военная хитрость (фр.).

17

Мещанство, мелкая буржуазия (нем.).

18

Jawohl – так точно (нем).

19

Der Stürmer – еженедельник, издававшийся в Нюрнберге с 1923 по 1945 год.

20

Главное управление имперской безопасности.

21

Немецкая компания, занимавшаяся изготовлением печей для лагерных крематориев.

22

Заходи, морячок. Повесь костюмчик вот сюда. Запомни номер. Твой восемьдесят третий! (фр.)

23

Свяжите тесемки узлом, мсье. А я пока поищу плечики для вашего манто. Каракуль! Это же шкурка ягненка, верно? (фр.)

24

Тебе восемнадцать лет, и у тебя есть дело (идиш, нем., фр.). Под «делом» здесь понимается нечто коммерческое – магазин, лавка.

25

Выражение И. Канта из «Лекции о педагогике».

26

Лагерь военнопленных.

27

Свинство (фр.).

28

На самом деле место это в Аушвице называлось «Канада».

29

Коктейль из сухого вина и черносмородинового ликера.

30

Гуртом (фр.).

31

Haftlinge Krankenbau – лазарет лагеря Аушвиц I.

32

Военизированные эскадроны смерти, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных Германией территориях.

33

Роман Томаса Манна.

34

Рейнхард Гейдрих по прозвищу Пражский палач, «изобретатель» Холокоста, был назначен протектором Богемии и Моравии, умер в результате ранения, которое получил во время операции «Антропоид», осуществленной в Праге двумя офицерами Чехословацкой армии.

35

С 12 апреля 1942-го Борман состоял личным секретарем фюрера.

36

Парафраз библейской цитаты «Нечестивым же нет мира» (Исаия, 48:22).

37

Так в 1940–1944-х назывался оккупированный немцами город Лодзь.

38

Nicht wahr? – Не правда ли? (нем.)

39

В массе, скопом (фр.).

40

Цитата из «Отелло» У. Шекспира.

41

Стремительно, без проволочек (нем.).

42

Все объяснимо (фр.).

43

На пару, вдвоем (фр.).

44

Точное слово (фр.).

45

Почтовая цензура (нем.).

46

Здесь: лицо (нем.).

47

Соски (нем.).

48

Он же Перемышль.

49

Одило Глобочник (1904–1945) – один из политических деятелей нацизма, курировал создание системы концлагерей на территории Польши.

50

Немцы, убийцы (пол.).

51

Первоначально существовал план выселения евреев на остров Мадагаскар. На Ванзейском совещании Гейдрих объявил о его отмене.

52

Родившиеся в 1920-х дети немецких женщин и чернокожих солдат Антанты, которая оккупировала после Первой мировой войны Рейнскую область.

53

Вам виднее (нем.).

54

Синти и рома – западные ветви цыган. Рома проживают на территории Восточной Европы, синти – на территории Гремании, Франции, Италии и других заподноервопейских стран.

55

Людвик Лазарь Заменгоф (1859–1917) – польский врач и лингвист, известен прежде всего как создатель эсперанто. Рудольф Штейнер (1861–1925) – основоположник антропософии, философ, эзотерик, мистик и ясновидящий, на рубеже XIX–XX веков его духовные поиски были чрезвычайно популярны.

56

Хильмар Вакерле (1899–1941) – первый комендант концентрационного лагеря в Дахау.

57

Теодор Эйке (1892–1943) – генерал СС, одна из ключевых фигур среди тех, кто занимался организацией и руководством концлагерей.

58

Тайная госудраственная полиция (Гестапа) была организована в апреле 1933 года, а в ноябре того же года она была реорганизована и отдана под непосредственное начало председателя рейхстага Германа Геринга, с этого момента Гестапа превратилась в Гестапо.

59

«Зал героев» – огромный зал в центре Мюнхена, построенный в честь героев войны.

60

Неточность автора: в перестрелке во время этого марша погибло 16 нацистов.

61

Концлагерный знак политического заключенного.

62

Перевод Елены Полецкой.

63

Имеется в виду «План Шлиффена», предусматривавший захват Парижа за 39 дней, а всей Франции – за 42 дня. План был разработан Альфредом фон Шлиффеном и доведен до ума Хельмутом фон Мольтке Младшим.

64

Холодность, сдержанность (фр.).

65

Штаб-квартира НСДАП в Баварии.

66

Восточный вокзал в Берлине.

67

Все-таки мы правы! (нем.)

68

Полное название: Имперское министерство народного просвещения и пропаганды. Возглавлялось Йозефом Геббельсом.

69

Что и требовалось доказать (лат.).

70

Скромные подарки (фр.).

71

И так далее (нем.).

72

Мыт – острая инфекционная болезнь у лошадей.

73

Военный аэродром в Сталинграде.

74

Главное административно-хозяйственное управление СС – ведомство, руководившее всей хозяйственной деятельностью СС.

75

Das Schwarze Korps – еженедельник, официальный печатный орган СС.

76

Господи боже ты мой (нем.).

77

Речь, конечно, про нефть Волжского бассейна.

78

Быть или не быть (нем.).

79

Война на уничтожение (фр.).

80

Дорогой штурмбаннфюрер СС Долль.

Дитер Крюгер. Лейпциг, 12 января 1934. Застрелен при попытке к бегству.

С дружеским приветом, М. Б. (нем.).

81

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Иоанн, 15:13.

82

Части СС, отвечавшие за охрану концлагерей.

83

Как это ни странно, Долль цитирует «Бесплодные усилия любви» Шекспира – акт IV, сцена 3 (перевод П. Вейнберга).

84

Военный конфликт в период с 1919 по 1921 год между Польшей и советскими республиками, который в Польше называют Польско-большевистской войной. Ни одна из сторон не добилась желаемых целей, но в ожесточенном сражении под Гродно поляки захватили около 40 000 пленных, после чего был подписан мирный договор.

85

Почетные кресты немецкой матери вручались: бронзовый – за рождение 4–5 детей, серебряный – 6–7, золотой – 8 и более.

86

Улица в Берлине, на которой находились правительственные здания Германской империи. Само слово «Вильгельмштрассе» – нарицательное название правительства Германии.

87

Альберт Шпеер (1905–1981) – личный архитектор Гитлера, с 1942 по 1945 год рейхминистр вооружений и военного производства.

88

Аппарат для трафаретной печати.

89

Наследие предков (Ahnenerbe, нем.) – организация, занимавшаяся изучением истории, традиций и наследства немецкой расы.

90

Маня Беренс (1914–2003) – актриса, любовница Мартина Бормана; ее роман с Борманом не слишком афишировался, и широко известно о нем стало лишь в 1960-х, после чего ей было запрещено в течение 20 лет сниматься в кино.

91

Мсье, возьмите парнишку и отведите его к бабушке. Прошу вас, мсье. Поверьте, так будет лучше. Он уже не ребенок?.. О детях пусть их матери пекутся?.. Но что вы теряете? (фр.)

92

Женщина (фр.).

93

Ты можешь хоть две минуты обойтись без меня? (нем.)

94

Страна великанов, придуманная Джонатаном Свифтом, расположена где-то между Японией и Калифорнией.

95

Великан-людоед из валлийский сказки «Джек – покоритель великанов».

96

Gröfaz – уничижительный акроним от немецкого Größter Feldherr aller Zeiten (Величайший полководец всех времен), титула, которым немецкая пропаганда именовала Адольфа Гитлера в первые годы войны.

97

С помощью… девятнадцати государственных гильотин (англ.).

98

В чьих интересах? (фр.)

99

10 января 1934 года в Лейпциге был обезглавлен 25-летний голландский коммунист Маринус ван дер Люббе, обвиненный в поджоге Рейхстага.

100

Общество по изучению наследия предков – одно из официальных наименований Аненербе.

101

Фриц Заукель (1894–1946) – гауляйтер Тюрингии, с 1942-го по 1945-й комиссар по рабочей силе, один из главных создателей системы принудительного труда в Германии.

102

Имеется в виду Силезский вокзал в Берлине.

103

Рабочий район Берлина, с 1932-го по 1945-й он назывался Хорст-Вессель-Штадт в честь убитого там нацистского активиста и поэта Хорста Весселя.

104

– За пророка, возродившего Германское государство, самоуважение, престиж и единство!

– …Согласны.

– За человека, который подтирает задницу Версальским договором!

– …Непременно.

– За величайшего воителя всех времен!

– Верно! (нем.)

105

«За заслуги» (фр.) – орден, учрежденный в 1740-м прусским королем Фридрихом II, высшая военная и гражданская награда Пруссии.

106

Заочно (лат.).

107

Надзирательница! (нем.)

108

Немецкое название Больцано.

109

Произведения искусства (фр.).

110

Всеми правдами и неправдами (англ.).

111

Международный военный трибунал в Нюрнберге.

112

Сигаретная экономика (нем.).

113

Социальная рыночная экономика (нем.).

114

Безвозмездно, на общественных началах (лат.).

115

Война на уничтожение… Окончательное решение (нем.).

116

Анус мира (лат). Исаженное anno mundi – «год от сотворения мира» (лат).

117

Главным образом (фр.).

118

«Красная капелла» – разрозненные группы Сопротивления, действовавшие по всей Европе. «Белая роза» – студенческая антифашистская группа в Германии, действовавшая чуть более полугода, с июля 1942-го по февраль 1943-го. «Заговор 20 июля» – заговор немецких военных, окончившийся неудачным покушением на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года.

119

Пятилетие (лат.).

120

Перевод Б. Пастернака.

121

Букв.: классические места (лат.) – часто цитируемые места каких-то сочинений.

122

Срединный (греч.).

123

Примо Леви. Человек ли это? (пер. Е. Дмитриевой).

124

Бездарный художник (фр.).

125

Народ (нем.).

126

Непременное условие (лат.).

127

Самоубийство (лат.).

Content

Мартин Эмис
Зона интересов

Часть I «Сфера интересов»

1. Томсен: Первый взгляд

2. Долль: Селекция

3. Шмуль: Зондер

Часть II К делу

1. Томсен: Защитники

2. Долль: Проект

3. Шмуль: Очевидец

Часть III Серый снег

1. Томсен: Выяснение обстоятельств

2. Долль: Объект

3. Шмуль: Дыши глубже

Часть IV Бурый снег

1. Томсен: Лижет старую рану

2. Долль: Знай своего врага

3. Шмуль: День молчаливых мальчиков

Часть V Мертвые и живые

1. Томсен: Приоритеты рейха

2. Долль: Логика ночи

3. Шмуль: Знак

Часть VI Вальпургиева ночь

1. Томсен: Грофац

2. Долль: Высшая мера наказания

3. Шмуль: Не весь

Послевкусие

1. Эстер: Ушедшая в воспоминания

2. Герда: Конец национал-социализма

3. Ханна: «Зона интересов»

Благодарности и послесловие: «То, что случилось»

Сноски