Монс Каллентофт

Дикая весна

Этот роман – чистейшей воды вымысел и ничего иного. Всякое сходство с реальными людьми или событиями является случайностью. Я также позволил себе некоторые географические вольности.

Mons Kallentoft

Vårlik

© 2010 Mons Kallentoft. First published by Natur & Kultur, Sweden. Published by arrangement with Nordin Agency AB and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

Пролог

Май 2010 года (В пространстве тьмы)

Где ты, папа?

Ты должен быть рядом со мной.

Куда ты пропал? Папа, папочка, приходи скорее!

Братишка плачет.

Он совсем маленький. Лежит на полу и плачет, он описался. Здесь пауки – а вдруг и змеи приползут? Ящерицы, вараны с желтыми зубами – это они скребутся? Ты будешь виноват, если мы умрем, папа!

Он говорит: «Плохие, плохие!»

Как дома у бассейна, папа. Он боялся прыгнуть в воду, даже с надувными рукавами. А я не боюсь. Я смелая. Я смелее его, потому что мне шесть лет, а ему три, хотя скоро будет четыре.

Я вся вспотела, мне жарко. Но только иногда. Я сняла свитер. Можно мне было снять свитер? Опять звуки, и я слышу, как дядьки снова пришли. Свет под дверью исчезает, что-то тикает, и становится темно, и пусть братишка замолчит, иначе они побьют нас. Я боюсь, и я кричу: «Не бейте меня! Не бейте!»

И тогда свет под дверью появляется снова, и дядьки уходят, но скоро они вернутся – они нас тогда убьют? Они убьют нас, папа?

Нас заперли, и я хочу, чтобы нас отпустили. Они приносят нам еду, у нас есть горшок, и нам дали мелки – мы рисуем фигуры на полу и на стенах. Мы их не видим, но все равно рисуем.

Мне страшно. Братишка боится еще больше.

Что это тикает? Где эти мерзкие ящерицы? Они блестят в темноте.

Как ужасно все время бояться… Я обнимаю братишку, он теплый, он плачет, и это как страшный сон, о котором я никому не хотела рассказывать. Поэтому все это происходит теперь, папа, что я никому не рассказывала?

Если быть добрым, то к тебе все будут добрыми.

Как ты, папа. Ведь ты добрый, правда? Ты вправду добрый, и я выпускаю его из рук, стучу в запертую дверь, кричу: «Не приходите! Я не хочу умереть! Мы не хотим умирать!»

Скорее, папа, приходи!

Шестью годами раньше

Мое тело стонет от желания испытать безусловную любовь, ощутить кипение в жилах – только этого оно и желает.

Это самое главное из всех чувств – моя единственная потребность, единственное, чего хочу я.

Вас отобрали у меня.

Я сама так захотела, о вас никто не знает. Я отдам вас другим людям, которые, я надеюсь, будут добры к вам.

Не предполагалось, что вы вообще появитесь на свет, а вас к тому же оказалось двое, и я вижу себя в палате, вижу, как бледный мертвый весенний свет стокгольмского неба пронизывает унылое помещение, падает рентгеновскими лучами на линолеумный пол, пытаясь прогнать меня прочь…

Я оставлю вас. Навсегда. Я отдам вас, и у вас не останется обо мне никаких воспоминаний, а кто ваш отец – это и вовсе не имеет значения. Может быть, меня изнасиловали, когда я валялась в беспамятстве в одном из притонов или в жестком голубом свете туалетов на Центральном вокзале, или кто-то воспользовался мною в одном из тайных помещений пустых переходов метро, когда я заснула крепким сном химического счастья.

Но однажды оказалось, что вы есть во мне. А теперь вы лежите в соседней комнате, скоро вы увидите свою новую мать и нового отца, и я хочу кричать, но это должно произойти, я хочу прочь отсюда, любовь не для меня, и вы останетесь моей огромной, всепоглощающей тайной.

Вашим отцом мог быть кто угодно.

Так что никогда не задавайтесь этим вопросом.

Вот открывается дверь в мою палату, я вижу вас, и вы – самое прекрасное на этой планете! Не забывайте этого! Вы плачете – может быть, свет слишком резкий? Вы лежите у меня на руках, мне удается вас убаюкать.

«Не спеши, – говорит акушерка, – твое время у тебя никто не отнимет!»

И она забирает вас, а я цепляюсь за край кровати и рыдаю, но так будет лучше, так будет лучше. Вас унесли от меня, но знайте, что мама любит вас.

В коридорах университетской больницы повис запах смерти и бактерий, с которыми не справятся никакие антибиотики, и я вылезаю из постели, натягиваю свою одежду, висящую в шкафу, пробираюсь по коридору в лифт, стараясь никому не попадаться на глаза, потому что они наверняка попытаются остановить меня. Однако никто не замечает меня – я знаю, как сделаться невидимой.

Я не чувствую ни стыда, ни вины.

Или чувствую? Бесполезно прислушиваться к своим чувствам.

Я так тоскую без вас. И я не могу, не хочу сдерживаться.

Вскоре я сижу в такси, которое высаживает меня у площади Сергеля, и я, спрятав в ладони свернутую тысячную, здороваюсь с темнокожим мужчиной, которого знаю. И легко нахожу дорогу в самые отдаленные закутки станции метро, где собрат по несчастью одолжит мне шприц и зажигалку. Укол – и мир снова становится таким, каким он должен быть, раскрывает мне объятия, избавляет от тяжелых чувств.

Час спустя я стою на Сенной площади в душном вечернем свете. Повсюду камеры видеонаблюдения. Они видят меня.

Я же вижу двух девочек, лет семи, бегущих по черно-белым плитам площади к окнам Дома культуры, – вижу, как они отражаются в окнах, но не могу различить их лиц. Я оборачиваюсь. Люди стоят группками, некоторые кивают в мою сторону, словно говоря: «Так ты вернулась…»

Я киваю в ответ.

Снова оборачиваюсь.

Девочки исчезли.

Растворились в своем отражении.

Часть I

Жадная любовь

Глава 1

Линчёпинг, 7 мая, понедельник

«Кажется, в небе можно увидеть свое отражение, как в зеркале, – такое оно сегодня оглушительно-надрывно-голубое. Оно такого же цвета, как огонь у самого жала сварочного аппарата», – думает мама, шагая по плитам Большой площади, где булыжники тесно прижались друг к другу, спаянные тысячами человеческих шагов; шагами людей, которые проносились здесь туда и обратно, в погоне за тем, чего они хотели получить от жизни.

Солнце стоит низко, его лучи пронизывают атмосферу, как блестящие острые копья, прежде чем обжечь лица людей, сидящих под огромными зонтами, натянутыми над летними верандами кафе «Мёрнерс инн» и Центрального отеля. Обманчивое тепло, в глубине которого еще таится зимняя стужа.

Мама смотрит в сторону здания, где расположено бюро по продаже недвижимости, – в окнах угадываются отчаянные объявления. Она отмечает, что возле банкомата пусто, и поднимает глаза к часам под кровлей – тяжелые стрелки, кажется, прибиты гвоздями в определенном положении, однако они могут двигаться, она знает это наверняка.

Четверть одиннадцатого.

Пустые витрины по обеим сторонам площади. Магазины и кафе, которым пришлось закрыться в связи с экономическим кризисом. Объявления о распродажах еще остались, умоляют прислушаться к ним среди пыльцы, танцующей в лучах света.

«Удивительно, как мало людей на улице», – думает она. Никакого блошиного рынка, никаких крестьян, пытающихся продать экологически чистые овощи, выращенные в теплицах; никаких эмигрантов, торгующих фруктами без кассы, никаких барахольщиков, продающих за немыслимые цены всякую мелочь, которой давно место на помойке.

Но старичок, торгующий горячими сосисками с маленького переносного прилавка, на своем месте. Он сидит на корточках под своим оранжево-желто-красным зонтиком в ожидании проголодавшихся гуляющих, мечтающих недорого перекусить.

Десять крон за горячую сосиску. И продавец цветов тоже тут со своими розовыми, желтыми, красными и оранжевыми тюльпанами.

Дети – девочки-близнецы, которым уже шесть, – бегут впереди нее, подбегают к банку «SEB», останавливаются у банкомата, где она обычно снимает деньги, прежде чем отправиться по другим делам. На девочках одинаковые розовые куртки, одинаковые джинсы, белые кроссовки с четырьмя красными полосами на боку.

Их двое, однако они дышат, движутся, говорят как один человек. Они во всем похожи. Незнакомые люди обычно не различают их, однако умиляются той радости, энергии и красоте, которую излучают девочки, словно все их существование – хвалебная песнь этому миру и тому, что они существуют в нем.

Светлые волосы взъерошены ветром, фигурки движутся в такт, но немного порывисто и непредсказуемо – свидетельство того, что так много еще всего интересного в самих себе и в огромном мире, который в данный момент, на этой площади, в их маленьком провинциальном городишке принадлежит им целиком.

Мама вдыхает весенний воздух.

Она ощущает запах распустившихся тюльпанов, отчаянный запах, словно цветы хотят шепнуть ей: «Почему наша жизнь так коротка, когда твоя, ваша такая долгая?»

«Вы принимаете все как данность, – думает мама, глядя на своих дочерей. – Я же ничего не принимаю как данность – знаю, что все можно потерять…»

Мужчина в черной куртке с поднятым капюшоном ставит свой велосипед рядом с банкоматом. Не запирая велосипед на замок, он рукой в перчатке осторожно поправляет рюкзак на багажнике.

Мужчина оставляет рюкзак, но не снимает деньги в банкомате, а идет через площадь в сторону улицы Букхолларегатан.

Мама не думает о том, кто этот человек. Почему на нем капюшон, несмотря на весеннее солнце, почему он оставляет велосипед и рюкзак.

Девочки уже подбежали к банкомату. Они оборачиваются к ней и улыбаются, и ей хочется подбежать к ним, схватить их на руки, обнять, поцеловать – показать им, как она их любит, чтобы эта любовь дала им чувство защищенности, уверенности и свободы.

Но тут им на глаза попадается прилавок с сосисками. Привычка и голод заставляют их пробежать мимо матери и прямо к старичку, скучающему под зонтом от солнца за прилавком, разукрашенным изображениями сосисок.

Они скачут перед мужчиной в капюшоне, и он тоже спешит туда.

«Есть ли у меня наличность?»

Конечно же, в кошельке лежат две монетки по десять крон. Она роется в сумочке в поисках кошелька, а мужчина с черной бородой уже дал девочкам по сосиске в булочке. Когда она подходит, он кивает ей, как старой знакомой.

– Сок. Они любят грушевый, не так ли?

Грушевый. Или яблочный.

Мужчина говорит с резким акцентом. Она роется на дне сумочки – и они лежат там, как она и помнит, две десятикроновые монетки, холодные на ощупь. Она протягивает их мужчине, который кивает, благодарит и приглашает их заходить еще.

Девочки бегут к белым тумбам, похожим на куски сахара, стоящим перед Центральным отелем, возле натянутого, как парус, куска брезента, отделяющего летнюю веранду кафе.

Девочки отбрасывают длинные тени, и мама бежит за ними, крича, чтобы они были осторожны и не закапали свои новые куртки кетчупом. Потом она спохватывается, возвращается к прилавку, а продавец уже стоит с протянутой рукой, держа в ней две салфетки.

Она качает головой, удивляясь собственной забывчивости, и вскоре уже сидит на одной из белых тумб рядом с дочерьми и смотрит, как они едят, видит, как они уверенно и привычно расправляются с жирными сосисками.

Солнце ласкает им щеки, заставляя их слегка раскраснеться.

На открытой веранде сидят люди.

«Кто вы такие?» – думает она, стараясь избегать мыслей и чувств, на которые у нее нет сил. С претензией одетый пенсионер в синем клубном блейзере, в бежевых шерстяных брюках. Волосы зачесаны назад. Кем он раньше работал – инженером на заводах самолетной техники «Сааб»? Профессором в университете? А может, он в прошлом главный врач нейрохирургического или ожогового отделения университетской больницы? Или самый обычный старичок, всю жизнь гнувший спину, который теперь пытается украсить свою старость, изысканно одеваясь? Старается придать торжественности своей жизни, чтобы не думать о неотвратимо приближающейся смерти…

Она проклинает себя за эти мысли.

За одним из столиков на веранде ресторана Мёрнерса четыре пожилых иммигранта играют в кости. Они выкладывают на стол спички, так что она не сомневается – играют на деньги. За другим столиком – прогульщики старшего школьного возраста, ибо они наверняка прогуливают, если у них не «окно» в такой ранний час. За другими столами сидят люди всех возрастов – наверняка те самые безработные, потерявшие работу, когда местные предприятия начали закрываться одно за другим. В их глазах отчаяние, тревога – удастся ли найти новую работу? Или все пропало и они не смогут прокормить семью, обеспечить своим детям достойный старт в жизни?

Сильно накрашенная молодая женщина в белом плаще курит.

«Я узнаю ее, – думает мать, – она работает в салоне красоты возле церкви Святого Ларса».

Мимо заведения Мёрнерса проходят трое мужчин в темных костюмах – возможно, служащие одного из немногочисленных в городке адвокатских бюро. Или просто банковские клерки, мечтающие стать финансовыми воротилами. Такие все еще есть, даже в Линчёпинге. Они поправляют свои галстуки, мерцающие на солнце, как мерцает дешевый шелк фабричного производства. А может быть, они продавцы копировальной техники или мобильных телефонов или работают в страховой фирме, расположенной на площади…

Возле столика на веранде Центрального отеля сидит группка студентов университета. Технари, судя по их интеллигентному виду и немного неуклюжему поведению. Джинсы, вязаные свитеры, кроссовки для дальних переходов. В маленьких портфельчиках у них наверняка компьютеры. На столе перед ними – самый обычный кофе безо всего.

«Что я знаю о людях в этом городе?» – размышляет мать, вытирая дочерям рты салфеткой. Сосиски уже съедены, и теперь ее обожаемые девочки по очереди тянут через трубочку зеленый сок с химическим привкусом, который так любят.

«На самом деле я ничего не знаю, – думает она. – Только то, что мы живем бок о бок, и мы такие разные, и мы не ссоримся лишь потому, что решили проявлять друг к другу терпение. Однако всех нас связывает одно – вне зависимости от количества денег на счете, происхождения или профессии – у всех у нас одна и та же простая мечта о счастье!

Но иногда мы кусаемся. Кусаем друг друга. Но только не сейчас. Не здесь. В такой чудесный весенний день ничего плохого не может случиться. В эту минуту Линчёпинг – один из самых надежных и безопасных коконов для человеческой жизни».

Местный красно-оранжевый автобус останавливается возле памятника Фольке Фильбютеру, потомку первого королевского рода Швеции. Несколько человек садятся в автобус, который продолжает свой путь к замку. Попрошайка, пожилая женщина с редкими волосами, сидит с протянутой рукой возле торговой галереи.

– Ну что, вы наелись?

– Да, мамочка.

– Тогда пойдем снимать деньги.

– Можно я буду нажимать на кнопки?

– И я тоже, я тоже хочу!

– Мы можем нажимать вместе!

И они устремляются через площадь к банкомату, где по-прежнему стоит велосипед с рюкзаком на багажнике.

Мать видит афиши в витринах банков. Узнает стиль прежних объявлений и компаний; ей не хочется вспоминать имя, но оно приходит само.

Куртзон.

Банк «SEB» отдал рекламное место в своих витринах фирме гениального, но не любящего яркого света финансиста.

Девочки уже подбежали к банкомату, возле них открывается автоматическая дверь банка, и на улицу выходит мужчина с большими загорелыми руками. На его плечах – кожаный жилет. Оглядевшись, мужчина улыбается девочкам и уходит в сторону старого здания суда.

Мать быстрыми шагами приближается к девочкам, но спотыкается о булыжник мостовой, который оказывается чуть выше остальных, и роняет сумочку.

Бумажник выкатывается на мостовую.

Зеленая блестящая карточка «Виза».

На счету еще немало денег. До конца месяца осталось прилично, а «резерв» она пока вообще не трогала.

Она опускается на колени, ощущая хруст в коленных суставах.

Девочки стоят возле банкомата, и она видит их, словно в замедленном кино – как они играют, делая вид, что вставляют карточку, нажимают на кнопки и затем вынимают из окошка для выдачи купюр огромное сокровище.

Сумочка снова в руке, и, уже собираясь подняться, она слышит шипение, переходящее в оглушительный свист. Словно трещотка гремучей змеи вибрирует с такой силой, что звук сливается в единый гул.

Она видит, как девочки замирают и зажимают уши ладонями, и понимает, что звук исходит из рюкзака на багажнике велосипеда, и она хочет броситься к ним, но не может пошевелиться, ибо ее тело застыло в бессмысленной позе. Она видит и то, как меняются лица девочек, – словно звук из сумки невидимыми ядовитыми зубами впивается в них всех троих.

И тут мать кричит.

Но ее крик тонет в холодной бело-голубой вспышке, за которой следует жар за пределами возможного, и ее отбрасывает назад. А затем остается только тишина, покрывающая бесконечно болезненный гул, несущийся над всем городом и дальше над только что проснувшимися лесами и зеленеющими полями, над водой и человеческим жильем.

А девочкам кажется, что мир исчезает, словно разорванный на куски миллионами кровожадных хищников, чтобы потом раствориться в заливающем все свете и снова возникнуть в иной ипостаси – где-то в белом пенистом небе без начала и конца.

Глава 2

«Ты теперь на небе, мама?»

Приближаясь к гробу, в котором лежит ее мать, Малин Форс ощущает легкую вибрацию под ногами. Она слышит отдаленный гул, но ни сотрясения, ни звуки не вызывают дребезжания стекол в часовне Вознесения.

«Наверное, взрывают у Ламбохове, где строят дорогу», – думает Малин, опуская глаза и разглядывая черные кружева на подоле своего длинного черного платья.

«В Линчёпинге много строят благодаря антикризисным мерам и то и дело что-нибудь взрывают. Или происходит нечто другое – может быть, это ты, мама, хочешь что-то сказать и всем своим отрицанием мира заставить его взлететь на воздух?»

Последний снег давно растаял, обнажая глинозем, под которым притаилась трава, ожидающая своего часа, и Малин, стоя у окна гостиной в своей квартире, видела, как голые, внешне безжизненные ветки бьются на весеннем ветру, и ей показалось, что она почти ощущает, как поток жизни течет под их корой, пытаясь заставить черное зазеленеть, переродиться в нечто новое. Возможно, сама жизнь пела в ветках дерева, и Малин почувствовала, что что-то должно произойти, что эта дикая весна обнажит нечто, сокрытое в потемках душ.

Стоя перед окном, она сделала глубокий вдох. Отнесясь к приближению весны с осторожностью, справившись с зимней неудержимой тягой к алкоголю, справившись с одиночеством, Малин подумала, что всегда что-то происходит и весна всегда держит свои обещания.

Сейчас в ее руке красная роза.

Она видит раскрашенные темперой стены часовни, вкрадчивые оттенки оранжевого и голубого и возвышение, на котором стоит гроб, – в той части, где потолок наиболее высок, чтобы подчеркнуть сакральное ощущение.

Вибрация и гул стихли. Она стоит спиной к собравшимся и думает, что это не гроза, ибо небо совершенно голубое, ни единого белого пятнышка, а деревья и земля в очередной раз создают жизнь после зимы, спеша доказать свое плодородие.

«Стебель розы обрезан, без шипов, его можно держать в руке без всякой опаски. Вся боль убрана – разве не этого ты хотела, мама, не в этом ли была твоя тайна?»

Малин останавливается у гроба. Слышит тишину, дыхание остальных.

«Собравшихся не много – по маме скорбят папа, я, ее внучка Туве. Но действительно ли мы оплакиваем тебя, мама, – Туве и я? Тот факт, что я хотя бы шепотом произношу этот вопрос, стоя у твоего гроба, уже само по себе событие, не так ли?

За спиной у меня не слышно всхлипываний, не слышно плача. Я ощущаю только затхлый воздух часовни, чувствую, как солнце, проникая сквозь тонкие шторы, согревает все помещение, но не ситуацию, и когда закрываю глаза, то вижу твое лицо, мама, жесткие устремленные вниз морщины вокруг твоих губ и твой взгляд, который никогда не встречался с моим.

Я вижу тебя, мама, когда поворачиваюсь к остальным, сидящим на скамьях, и мне хотелось бы сказать, что я испытываю скорбь, но я не испытываю ничего».

* * *

Телефонный звонок раздался дождливым субботним утром тремя неделями раньше, когда Малин была одна в кухне и готовила овощное пюре – один из психотерапевтических приемов, которым она теперь иногда предается, чтобы унять тягу к текиле, ко всему, что способно гореть…

Голос папы звучал на другом конце возбужденно и нервно, печально, однако твердо. И все же Малин показалось, что где-то в глубине его голоса слышится нотка облегчения.

После первых слов он расплакался, но потом взял себя в руки и рассказал, что они с мамой были на поле для гольфа «Абама», как мама на третьей или четвертой лунке выбила мяч за ограждение и увидела, как он исчезает в волнах Атлантики; как он заметил, что у нее испортилось настроение, однако она сдержалась. Но вот на следующем ударе клюшка у нее соскользнула, и мяч улетел в густой кустарник под пальмами – и это ее доконало.

«Я увидел, как она покраснела. Потом схватилась за горло, словно не могла дышать, и упала в траву, в свежеподстриженную траву, и не шевелилась. Малин, она уже не шевелилась и не дышала, понимаешь, что я говорю? Ты понимаешь, Малин?»

Она все поняла.

– Папа, ты где?

– В больнице Тенерифе. Они привезли ее сюда на «Скорой».

Она задала следующий вопрос, хотя уже все знала, услышала по особой интонации в голосе отца – той интонации, которую много раз улавливала в голосах родственников, которым в качестве инспектора криминальной полиции сообщала о смерти близких.

– Как она себя чувствует?

– Она умерла, Малин. Она была мертва уже тогда, когда ее клали на носилки.

Папа. Долговязая неуверенная фигура где-то на скамейке в холле какой-то испанской больницы. Он без конца проводит рукой по седеющим темным волосам.

Ей хотелось бы, чтобы он был рядом – чтобы можно было утешать его, но тогда, стоя у плиты и помешивая булькающие в горшке овощи, она поймала себя на том, что не испытывает ни тревоги, ни страха, ни даже грусти, а лишь видит перед собой гору практических дел, которыми теперь предстоит заниматься.

«Туве. Янне, мой бывший муж. Я должна рассказать им. Огорчится ли Туве?» Малин смотрела на часы из ИКЕА на стене кухни, потом увидела свое посвежевшее, узкое лицо, отраженное в оконном стекле, светлые волосы, стриженные под пажа, обрамлявшие выступающие скулы, и вспомнила, что на следующей неделе записана к парикмахерше.

– Малин, она умерла. Ты понимаешь это?

– Есть там кто-нибудь рядом с тобой?

– Малин!

– Кто-нибудь может приехать к тебе?

– Хассе и Кайса Экваль уже едут сюда. Они отвезут меня домой.

– Я закажу билет на самолет. Завтра я приеду.

– Не надо, Малин. Я справлюсь сам.

И снова она услышала ту же нотку облегчения в голосе отца. В нем звучало обещание, что она сможет снова завоевать что-то, обернуться однажды, глянуть через плечо и увидеть себя в зеркале, познать свою самую сокровенную тайну.

* * *

Гости, пришедшие на похороны, сидят, сгорбившись, на скамьях часовни.

Ближайшие родственники в первом ряду.

Тело мамы, доставленное сюда с Тенерифе самолетом.

Малин стоит рядом с гробом и видит, как папа плачет – тихо, беззвучно. Туве, облаченная в потрясающе красивое черное платье с мелкими белыми цветами, кажется, уже заскучала. Они заранее условились, что Малин подойдет к гробу первой, а Туве – после дедушки.

В руке у Туве белая роза, которую она выбрала сама. Глядя на свою шестнадцатилетнюю дочь, Малин ощущает укол совести. За то, что так часто бывала плохой матерью, ставила работу, а потом и выпивку на первое место.

Янне сидит рядом с Туве в неуклюжем синем костюме, купленном в «Дрессмане», судя по всему, специально для этого случая. На скамьях позади них сидят еще человек десять, тоже все в темном. Пожилые пары папиного возраста. Некоторые из них ей знакомы еще по Стюрефорсу – это те, с кем ее родители общались в ее детстве.

Никаких братьев и сестер. Таковых у нее не имелось.

Никаких других родственников тоже.

Гроб простой модели, без всяких украшений, вокруг него – несколько венков с Тенерифе. Имена на венках Малин незнакомы, она думает, что не знает этих людей в лицо, и это, наверное, даже к лучшему.

Она закрывает глаза.

Мама снова стоит перед ее внутренним взором, но сейчас это просто изображение, не имеющее ничего общего ни с чем человеческим – с плотью, кровью и чувствами. Малин открывает глаза, старается ради папы выдавить из себя слезу, но как она ни старается, у нее ничего не выходит.

Пастор – женщина лет пятидесяти – улыбается кроткой улыбкой со своего стула у окна. Она только что произнесла стандартную речь о том, каким прекрасным человеком была мама, о ее талантах к украшению дома и игре в гольф.

«И к тайнам, – хотелось бы добавить Малин. – У нее был такой талант к тайнам, к сохранению пристойного фасада любой ценой, а также к тому, чтобы демонстрировать свое особое положение и свою значимость, и что все остальные, особенно я, недотягивали до ее уровня».

Пока пастор произносила свою речь, у Малин возникло острое ощущение, что теперь уже поздно, что все потеряно, словно до того момента существовала некая эфемерная возможность сесть за стол и поговорить – как два взрослых человека.

Она могла бы напрямую задать вопрос:

«Мама, почему тебе всегда было наплевать на меня? На меня и Туве?»

Или, пожалуй, так:

«Ты когда-нибудь любила меня, мама? Любила нас?»

Она кладет розу на крышку гроба.

Губы Малин шевелятся, она шепчет своей матери, лежащей там, в гробу:

«Ты меня когда-нибудь любила, мама? Бог знает, как я любила тебя. Не так ли, ведь я тебя любила?»

* * *

Пятьсот сорок два дня. Столько дней Малин не брала в рот спиртного. Столько времени они с Янне не ссорились, столько времени ей удавалось сопротивляться острой тоске души и тела по алкоголю, так неимоверно долго ей удавалось держать под контролем свой недуг.

Ее коллеги по Линчёпингской полиции, особенно Сакариас «Зак» Мартинссон и комиссар Свен Шёман очень встревожились, что у нее начнется рецидив, когда услышали о смерти ее матери, о внезапном инфаркте, о том, что Маргарета Форс будет перевезена домой для похорон и что Оке Форс намерен продать квартиру на Тенерифе и вернуться в Швецию.

Смерть матери – испытание для любого, рассуждали ее коллеги, но для трезвого алкоголика такое событие могло означать полный срыв, когда будет откупорена бутылка, и дело в лучшем случае закончится попойкой, если не чем похуже.

Однако Малин сказала им всем, чтобы они не беспокоились, когда они спросили ее, как она.

Со скорбью, если она вообще испытывает нечто подобное, она вполне справится.

Практическая сторона дела, как оказалось, пошла ей на пользу – теперь у нее не было состояния, что ей некуда себя девать: беседовать с отцом по телефону, найти похоронное бюро, убраться в их квартире перед приездом папы, договориться с пастором… Все нужно было организовывать и устраивать.

Когда она рассказала Туве о смерти бабушки – по телефону, всего час спустя после звонка отца, – та отреагировала с тем безразличием, на какое способны только подростки. Она тоже прежде всего подумала о практической стороне дела – спросила, поедут ли они на Тенерифе. Затем Малин услышала в ее голосе страх.

– У тебя ведь нет в доме ничего, что можно выпить?

– Вода и кока-кола, Туве.

– Это не шутка.

– Я обещаю не пить, Туве.

– Обещаешь? Ты должна поклясться!

– Обещаю, – повторила Малин и вдруг поняла, что смерть матери дает ей шанс вновь завоевать утраченное было доверие.

Ей стало стыдно.

На работе она испытывает профессиональную радость от грубого насилия и убийств, от несчастья других. Она знает это, давно смирилась с этой мыслью. Но человек, который инстинктивно думает, какой выигрыш сулит ему смерть собственной матери, – что это за существо?

И тут ее снова охватила тяга к текиле.

Тяга к оглушающей силе алкоголя. К бесчувственности опьянения. Это страстное желание могло возникнуть в любой момент, всегда без предупреждения. Она пыталась найти логику в этих атаках, некую модель, чтобы избегать ситуаций, пробуждающих в ней былую жажду, – однако никакой логики или алгоритма обнаружить не удалось.

Болезнь. Паразит. Непредсказуемый вирус, взрывающий твой организм по собственному капризу. Научись жить с этим, как с незаметной постороннему глазу инвалидностью.

Но тогда, когда она стояла над кастрюлей с овощным пюре, после разговора с папой и Туве, тяга была сильнее, чем когда бы то ни было. И тогда она сделала то, что иногда ее выручало. Причинила себе боль – опустила пальцы одной руки в булькающее, только что измельченное толкушкой пюре, почувствовала жар и жжение, однако температура была недостаточной, чтобы повредить кожу.

Лицо Туве рядом с Малин, они сидят рядом на церковной скамье. Кожа у Туве ровная и гладкая, никаких прыщей и угрей, какие обычно бывают у подростков. Туве перебирает пальцами розу, мать и дочь быстро переглядываются, однако не знают до конца, что хотят сказать этими взглядами.

Перед ними лежит в гробу их бабушка и мама. Вот они видят, как дедушка и папа в черном костюме приближается к гробу. Они видят, как он отворачивается, медлит, ловит ртом воздух, плачет и кладет на гроб алую розу, прежде чем вернуться на свое место.

Малин и Туве снова переглядываются, думая, что им делать с этим мгновением.

И вот Туве поднимается и движется к гробу; даже не пытаясь выдавить из себя слезу, она кладет на него свою розу.

Туве ничего не шепчет, ничего не произносит, лишь возвращается на свое место, и Малин смотрит на папу, снова на Туве, в глубине души желая прочесть их мысли, но вместо этого видит Янне, который медленно, как и положено по ритуалу, приближается к гробу, словно все, что происходит в часовне Вознесения в этот обычный будний день, – всего лишь пьеса, которую необходимо доиграть до конца.

«Скорее бы все это закончилось», – думает Туве и закрывает глаза. У нее просто нет сил смотреть, как все эти старички и старушки, которых она даже не знает, один за другим подходят к гробу и что-то шепчут.

– Прощай! – произносит кто-то из них вслух, и Туве вздрагивает, открывает глаза, замечает боковым зрением, что дедушка плачет. Его жалко, его она всегда любила – но бабушку? Ее она никогда не знала, а того, кого не знаешь, невозможно оплакивать. Похоже, что и мама не особо убита горем, хотя Туве заметила, как она старалась это изобразить.

Изображать чувства.

Все, кого она знает, регулярно этим занимаются.

Она думает о письме, которого ждет. Она никому не рассказала о нем, а маме даже заикнуться не смеет. Ясное дело, было некрасиво и гнусно подделать ее подпись на документах.

Но, может быть, все получится?

И тогда она обрадуется?

Нет.

Не обязательно. Совсем не обязательно.

Маму может вообще занести неизвестно куда.

И Туве не может сдержать улыбку, когда думает о письме, которое, возможно, придет, однако улыбаться здесь нельзя – нигде не сказано, что ты обязан плакать, но улыбаться точно запрещено.

* * *

Часовню заполняют звуки псалма. Звучание органа, пытающееся разогнать затхлый воздух, придать дневному свету то естественное тепло, которого ему не хватает.

Когда Малин была здесь в последний раз, хоронили жертву убийства – толстого одинокого человека, о котором мир, похоже, забыл с самого начала.

Следом за папой Малин направляется к выходу, видит, как он кивает людям в проходе.

Она тоже кивает. И думает, что, наверное, так и следует себя вести.

И тут распахиваются двери часовни, и в неожиданно ярком свете фигура папы превращается в странный черный контур, а возле его головы парят две девочки с ангельскими крылышками. Лица у них белые и испуганные. Такие испуганные, что Малин охватывает желание кинуться вперед, подхватить их и прижать к себе.

Она моргает.

Теперь, когда глаза привыкли к свету, она видит только отца. Только папа – и запах конденсированного страха.

Глава 3

Малин и мама. Минувшее

Когда я потеряла тебя, мама?

Когда ты исчезла? Потому что тебя не было рядом, когда я была маленькой, правда? А где же ты была?

На планете заботы о себе самой. И я приходила к тебе, и, конечно, мне разрешалось посидеть у тебя на коленях, но не больше пяти минут, потом ты должна была заняться чем-то другим, а я была слишком тяжелая, слишком жаркая, я мешала. Как может мать считать, что ее дочь мешает?

Так что я отворачивалась и убегала к папе – именно он ездил со мной на соревнования по легкой атлетике, подвозил на футбольные матчи, следил за тем, чтобы я была подстрижена. Ведь так?

Ты был повернут ко мне, папа, не так ли? Ведь был?

Я помню, как сидела в своей комнате в нашем доме в Стюрефорсе и ждала, что ты, мама, зайдешь ко мне. Скажешь что-нибудь ласковое, погладишь меня по спине.

Но ты ни разу ко мне не зашла.

Я лежала в кровати и смотрела в белый потолок, не в силах заснуть.

Однажды ночью была гроза, и я пришла к вам в постель, залезла к тебе. Мне было пять лет.

Ты зажгла лампу на тумбочке.

Папа спал рядом с тобой.

Ты посмотрела на меня и сказала:

– Ложись рядом со мной. Ты боишься грозы?

Потом ты погасила свет, и я ощутила тепло твоего тела через ночную рубашку; ты увлекла меня в сон, словно вся ты была кораблем, наполненным теплом.

Когда я проснулась утром, ты уже встала. Я нашла тебя в кухне. Заспанную, с мешками под глазами.

– Я всю ночь не сомкнула глаз, – сказала ты. – И все из-за тебя, Малин.

Ты редко сердилась, мама.

Но казалось, что тебя нет, даже когда ты была в комнатах на нашей вилле. Ты решала, как мне одеваться, – во всяком случае, пыталась, стремясь сделать меня более женственной, ибо девочкам надлежало быть такими. Я ненавидела юбки, которые ты пыталась на меня надеть. И платья.

И я старалась сдержаться. Ты хотела сделать меня маленькой в этом мире – чтобы я всегда знала свое место.

«Ты не особо умна, Малин.

Тебе бы замуж за человека с деньгами.

Может быть, тебе стоит стать воспитательницей детского сада? Тебе бы это подошло. Но только уж старайся.

Тебе бы замуж за человека с благородной фамилией».

Стань частью моей собственной неудачи, моей неспособности принять то, что мне выпало, – и то, что я сама сотворила!

Ты ненавидела реальность, мама.

Ненавидела ли ты меня? Как напоминание о твоей собственной реальности?

Слова, произнесенные твоим недовольным голосом, когда я приносила домой хорошие оценки.

«Ты, наверное, кокетничаешь с учителями?»

И потом, когда появилась Туве, ты проклинала мою неуклюжесть: как я могла забеременеть? Просто взять и залететь – в таком юном возрасте? Ты сказала, что я – то есть мы – нежеланные гости, потому что ты готова сквозь землю провалиться перед всеми хорошими знакомыми за то, что я принесла в подоле.

Туве.

Ты никогда не смотрела на нее. Ты ни разу не взяла ее на руки. Ты решила, что она – позор, только потому, что она не вписывалась в идеальную картину твоей жизни, которую ты силилась нарисовать.

Но эта картина никого не волновала, мама.

Меня волновала только ты.

Я хотела твоей любви. Но поскольку я не получила ее в детстве, то, наверное, уже и не желала ее во взрослом возрасте, да и ты все равно мне ее не давала.

А была ли эта любовь?

Чего ты боялась, мама? Одному богу известно, как мне нужна была твоя поддержка, когда я училась в полицейской академии – и была одна с Туве.

Папа иногда приезжал в Стокгольм.

Но ты не желала.

«Женщины не должны становиться полицейскими!»

С годами пропасть росла. Нелюбовь стала больше, чем любовь, уничтожила ее, и я вынуждена была наплевать на тебя, мама.

Я тоскую по той матери, которой у меня не было, но не могу оплакивать ту мать, которая у меня была.

Стало быть, я плохой человек?

Глава 4

Острый запах паленого в воздухе, наверняка от строительного взрыва, звук которого она слышала ранее, ударил в ноздри, от чего утреннее солнце вдруг стало тревожным.

Малин прижимается к отцу на вымощенной камнем дорожке, ведущей от дверей часовни; ей хочется обнять его, она видит, что ему более всего на свете хотелось бы находиться где-нибудь в другом месте.

Ветер треплет крону дуба, на котором зеленые почки еще скрывают свои размашистые жесты. «Я была права, – думает Малин. – Внешне лишенные листьев стволы на самом деле вибрируют от зарождающейся в них жизни, по всему городу распускаются почки».

Женщина-пастор улыбается, берет папу за руку, негромко говорит что-то, чего Малин не может разобрать. Затем Малин берет отца за руку, а во второй руке ощущает мягкие пальцы Туве, сжимающиеся неожиданной цепкой хваткой. Янне уже ушел вперед, он стоит возле своей последней машины – серебристого «Ягуара» старой модели, которую сам привел в порядок. Вид у него такой, словно ему жутко хочется закурить, хотя Малин знает, что он в жизни не выкурил ни одной сигареты.

Папа высвобождается. Делает несколько шагов в сторону, и тут мимо него парадом проходят остальные гости, пожимая его протянутую руку.

– Спасибо, что вы пришли.

– Поминки будут у нас дома, на Барнхемсгатан.

– Вы ведь придете?

Гости на похоронах мамы Малин еще не совсем древние, однако уже стареющие, и наверняка в душе каждый радуется, что сегодня в гробу не он.

Пока ласточка гоняется за ветром над медной крышей часовни, Малин представляет себе гостей в виде коллег по отделу расследований Линчёпингской полиции. Толстая женщина с крашеными рыжими волосами превратилась в Свена Шёмана, ее шестидесятидвухлетнего начальника, который в последние годы снова набрал те килограммы, которые ему вроде бы удалось сбросить, и при малейшем напряжении издает пыхтение и стоны, так что Малин начинает казаться, что он в любую минуту может отправиться вслед за ее мамой.

Пожилой мужчина с залысиной будет изображать Юхана Якобссона, измученного образцового отца маленьких детей, который, кажется, очень доволен жизнью в таунхаусе. А вот загорелый джентльмен – вылитый Бёрье Сверд, который сбрил свои висячие усы после того, как его жена Анна умерла пару лет назад от рассеянного склероза. Бёрье не встретил новую женщину; вместо этого он посвящает всю свою жизнь своим собакам, стрельбе из пистолета и работе.

Сумасшедший Вальдемар Экенберг, энергичный, склонный к применению насилия полицейский из соседнего городка Мьёльбю, перевоплотился в маленькую высохшую прокуренную женщину с жестким, решительным голосом.

– Соболезную. К сожалению, не смогу быть на поминках. Она была прекрасным человеком.

Ее коллега и напарник Зак. Здесь – добродушный дяденька с острым носом и внимательными глазами, даже чем-то похож на настоящего Зака с его бритым затылком, стальным взглядом и слабостью к красавице-эксперту Карин Юханнисон, хотя оба они состоят в браке.

И вот парад гостей закончился.

Они идут к своим машинам, стоящим на парковке. Ни один из них не похож на Карима Акбара, сорокалетнего курда, возглавляющего полицию Линчёпинга. Карим уже пришел в себя после развода, дописал свою первую книгу о вопросах интеграции и постоянно фигурирует в газетах и в телепередачах в своем безупречном костюме и с идеально уложенными волосами. У него новая женщина – прокурор, которую Малин на дух не переносит. Та труслива, типичная карьеристка, которая не позволяет им допрашивать даже тех, на кого указывают как на педофилов.

«Что за глупые игры? – думает Малин. – Мама умерла. Это похороны моей собственной мамы, а я занимаюсь мыслительными играми».

Туве подошла к Янне, к его «Ягуару».

Они терпят друг друга, Малин и Янне, ради Туве.

Встречаясь с Янне, Малин не произносит ни слова о важном. Лучше так, лучше отгонять от себя ярость, горечь и одиночество, не называя их словами.

Их разговоры касаются Туве. Что ей надо купить, кто что оплачивает, как и где их общая дочь будет проводить свободное время, каникулы.

Есть ли у него новая женщина?

Малин ничего такого не заметила, не видела и не слышала. Она такое обычно печенкой чует, да и Туве ни словом не упоминала о том, чтобы в домике на опушке по дороге к равнине Мальмслет появилась новая женщина.

Малин берет отца под руку, ведет его к парковке, спрашивает:

– Сколько человек придет на поминки?

– Все, кроме Дагни Вьёркквист. Она едет на другие похороны в Шерблакку.

Шерблакка.

Место, где расположен крупнейший в регионе комбинат по сжиганию мусора. Иногда запах из Шерблакки налетает на Линчёпинг ядовитым облаком.

Слава богу, сегодня такого нет.

Только этот странный запах паленого, как после взрыва, и… Малин не решается додумать эту мысль до конца… паленого мяса и страха.

Неужели этот запах исходит от мамы?

Они кремируют тела тут же, в помещении, соединенном с часовней; неужели они так торопятся, что мама уже горит, что ее тело уже охвачено языками пламени, так что запах ее горящего мяса разливается в воздухе, как невидимый след?

Но нет. Так быстро от похорон к кремации не переходят.

Гроб все еще стоит внутри. Внезапно Малин охватывает желание кинуться обратно, открыть крышку гроба и положить горячую ладонь на щеку мамы и сказать: «Прощай, прощай, мама! И я прощаю тебя, из-за чего бы ни получилось так, как получилось».

Но она остается на парковке рядом с отцом. Видит, как одна за другой отъезжают машины, отгоняет от себя видения гроба. Чтобы отвлечься, Малин поспешно включает телефон с большим дисплеем, который ей удалось выпросить у Карима Акбара, – единственное техническое усовершенствование в этом году, – и начинает нервно перебирать пальцами по кнопкам. Как только телефон включается, раздается звонок.

На дисплее номер Свена Шёмана.

Он?

Сейчас?

«Он знает, что я на похоронах, – стало быть, случилось нечто из ряда вон выходящее», – думает Малин и ощущает хорошо знакомое чувство возбуждения, которое всегда охватывает ее перед новым большим и важным расследованием. Она почти надеется, что так и будет, но потом накатывает стыд, на этот раз в двойном размере – за то, что она испытывает удовольствие от работы как освобождение именно в этот момент и именно таким образом.

Кто на этот раз попал в беду?

Парочка алкашей укокошили друг друга?

Дерзкое ограбление?

Дети?

Девочки, которые только что померещились ей в виде ангелочков.

Боже, только бы не несчастье с детьми. Насилие, зло в отношении детей – единственное, против чего она безоружна.

* * *

– Малин слушает.

– Малин?

Голос у Свена взволнованный, почти растерянный. Но он берет себя в руки.

– Я знаю, что звоню очень некстати, но произошло нечто чудовищное. Кто-то взорвал бомбу на Большой площади. Мощный заряд. Много пострадавших. Вероятно, есть убитые. Там полная неразбериха и…

Малин слышит слова Свена, но что он на самом деле говорит… что он такое говорит? И она понимает, не понимая, и губы произносят:

– Я сейчас приеду.

Папа смотрит на нее, слышит ее слова и видит, что она уже несется куда-то прочь – вид у него испуганный, но он спокойно кивает ей, стоя возле своего старенького черного «Вольво», словно желая сказать: «Ничего, я справлюсь». Но в его глазах читается что-то еще – затравленность и одновременно облегчение, которого Малин не может сейчас осознать, хотя и понимает, что это важно.

– Поезжай прямо на площадь.

– Буду там через пять минут. Или через десять.

Она нажимает на кнопку отключения, поправляет длинное черное платье и бежит к Туве и Янне.

Янне выглядит озабоченным, смотрит на нее, наморщив лоб, когда она почти бегом приближается к ним, путаясь в длинном платье. Наверное, он видел, как она разговаривала по своему новому телефону, и понял, что включилось ее профессиональное «я».

Если кто-то из службы спасения нужен сейчас на площади, так это Янне.

Что там сейчас происходит?

Как на войне. Оторванные части тел, кровь и крики. Янне нужен там. Кигали в Руанде, Босния, Судан. Назовите хоть одну современную горячую точку, где он не побывал бы в своем стремлении помогать другим.

– Мы должны ехать, ты и я, – говорит она и хватает его за руку, объясняет, что произошло, и Туве произносит, повернув к ним свое открытое юное лицо и глядя на них ясным взглядом:

– Поезжайте. Я позабочусь о дедушке. Поезжайте, это важнее.

– Спасибо, – произносит Малин и поворачивается спиной к Туве, ощущая, что уже поступала так тысячу раз – на тысячу раз больше, чем надо.

К ним подходит отец.

– Папа, звонили с работы, произошло нечто ужасное, я вынуждена уехать.

– Поезжай, – отвечает он без колебаний. – Поминки – невеселое мероприятие, уверяю тебя.

Он не спрашивает, что случилось, – похоже, ему даже не любопытно.

* * *

Минуту спустя Малин уже сидит в своем новом белом служебном «Гольфе», Янне рядом с ней.

Папа и Туве возьмут «Ягуар».

Весенние лучи прогрели воздух в машине – он стал горячим, как в бункере посреди пустыни.

В зеркало заднего вида Малин видит папу и Туве, стоящих на парковке у часовни. Они обнимают друг друга, но Малин не видит, плачут они или нет. Ей кажется, что это не так – она старается представить себе, как они черпают друг в друге энергию, чтобы прожить остаток этого дня, вынести все то будущее, которое последует за ним.

Янне делает глубокий вдох, откашливается, прежде чем произнести:

– Я видел, что взрыв бомбы может сделать с человеческим телом, Малин. Будь готова к самому страшному.

Глава 5

Два серо-белых голубя поклевывают комочек чего-то, напоминающего мясо. Малин думает, что это человеческое мясо – или как? Кусочек разорванного на клочки тела – словно острые зубы дракона разорвали его на части.

Мостовая на Большой площади покрыта пятнами пыли и мусора. Грязная табличка со словами «Распродажа», написанными от руки оранжевым фломастером, пролетает мимо нее на ветру вместе с сотнями лепестков тюльпана.

Вправду ли там, впереди, человеческое мясо?

Малин движется в сторону предмета, лежащего на земле в десяти метрах перед входом в аптеку. Поднимает руки, отгоняя голубей, чтобы те перестали клевать.

Похоже на то.

Только бы это была ошибка…

Нет, нет, нет…

Подол ее черного платья развевается на ветру, когда она медленно приближается к тому, чего не хочет видеть.

Они с Янне припарковали машину возле «Гамлета», и со стороны улицы Стургатан никаких разрушений не было видно, людей тоже. Была лишь всеобъемлющая тишина, когда они распахнули дверцы машины и побежали в сторону площади и ожидающей их картины.

Может быть, звонок Свена ей все же приснился? И никакого взрыва не было? А может быть, это вовсе не бомба, а взрыв газа? Хотя в Линчёпинге давно уже перестали использовать газ…

Они приблизились к площади. Сбросили темп, словно пытаясь успокоить пульс, собраться, подготовиться, включить профессиональные стороны своей личности.

Вся земля перед обувным магазином и киоском «Пресс-бюро» была усыпана осколками выбитых стекол. Запах горелого мяса и шерсти стал ощутимее, но Малин не слышала криков.

Они завернули за угол галереи и увидели площадь.

От этого зрелища у Малин чуть было не подкосились ноги. Она вынуждена была остановиться, перевести дух, в то время как Янне кинулся вперед к машинам «Скорой помощи» и пожарным, въехавшим на площадь со стороны «Мёрнерс инн» и Центрального отеля.

Пожарные и врачи «Скорой помощи» кружились вокруг лежащих людей, накрытых блестящими одеялами, с небрежно перевязанными окровавленными головами. Некоторые из раненых разговаривали по телефону.

«Наверняка звонят родственникам», – подумала Малин и сама ощутила острое желание позвонить Туве, хотя они расстались всего несколько минут назад.

Везде – осколки, пыль и мусор. Прилавочек цветочника перевернут, тюльпаны разбросаны по площади. Обезумевшая белая собачонка с окровавленными лапами носится туда-сюда, а бело-серые голуби кружат над всей этой сценой, пролетая над площадью и отражаясь в массе осколков. Все окна отеля – наверняка штук пятьдесят – выбиты, стекло обрушилось вниз миллионом мелких осколков. Ресторан и бар отеля в нижнем этаже стоят пустынные, открытые всем ветрам, словно Бог спустился с небес и рассказал людям, что настал Судный день.

Малин крепко зажмурилась.

Снова ощутила запах горелого мяса и ткани.

Увидела полицейских в форме, оцеплявших место происшествия полосатой лентой.

Постаралась привыкнуть, понять, что она видит, заставить глаза приспособиться к острому, как нож, весеннему свету, от которого все бледные после долгой зимы люди на площади казались почти покойниками – на фоне их белых, как полотно, лиц кровь на булыжниках мостовой казалась еще краснее.

Продавец хот-догов.

Навес над его прилавком превратился в пустую стальную раму. Контейнеры для сосисок разбросаны по мостовой, а брезентовый навес над верандой кафе снесен, словно гигантские губы протянулись с небес и всосали в себя весь воздух, чтобы потом выплюнуть гору битого стекла на головы тем жителям Линчёпинга, которые решили посидеть на солнышке на Большой площади именно в этот день.

В стороне, у бывшего здания суда, – две полицейские машины. Черная зияющая дыра там, где раньше находился банкомат «SEB». Но на площади не валяются деньги – видимо, все купюры превратились в пыль, оказавшись в эпицентре взрыва.

Может быть, это была попытка взорвать банкомат, чтобы извлечь деньги?

Нет.

За последние несколько лет в стране не зарегистрировано ни одной попытки взорвать банкомат. Тот, кто хочет украсть деньги, делает это при помощи скимминга[1] – или пытается тайно завладеть чужой картой и пин-кодом.

«И бомба была слишком мощной, – думает Малин. – Может быть, это ограбление, вышедшее из-под контроля?»

Как ни удивительно, камеры видеонаблюдения над банкоматом не пострадали. Окна выбиты, металлические рамы, державшие стекла, местами расплавились.

Перевернутые велосипеды. Рваные шины.

Свен? Зак? Бёрье? Юхан? Вальдемар?

Малин протерла глаза, но так и не увидела никого из коллег; однако она понимала, что они где-то поблизости.

Внутри банка тихо и безлюдно, стайка зевак столпилась на углу возле кафе и художественной галереи «Пассаж». В доме рядом еще один банкомат, принадлежащий торговому банку, – он в целости и сохранности.

Почему? Потому что на них, в отличие от «SEB», нельзя взвалить вину за финансовый кризис? Потому что они вели себя примерно? Малин подумала об Аннике Фалькенгрен, генеральном директоре «SEB», заработавшей двадцать миллионов в тот год, когда разразился кризис. И к тому же та намеревалась повысить себе самой зарплату. О том, как ее стиль руководства толкнул многих людей в пропасть, в то время как она безудержно хапала деньги.

Хорошо наштукатуренный вампир, попивающий шампанское в своем дворце в Юрхольме.

Вполне возможно, что кто-то захотел взорвать ее – и то, что она собой воплощает.

Несколько раз за последние годы Малин буквально тошнило от алчности директоров банка. Наверняка не ее одну. Директоров надо отправлять на улицу просить милостыню – как теперь приходится делать многим другим.

Так что любопытные должны были бы стоять здесь, поближе к банку.

А вдруг это террористический акт? А вдруг раздастся второй взрыв?

Перевернутая коляска.

«Что нужно, чтобы задеть меня за живое?» – думает Малин, видя, как голуби клюют мясо, о происхождении которого ей даже не хочется думать.

Несколько пожарных, которых она не знает в лицо, накрывают желтым полиэтиленовым покрывалом другие куски мяса – куски людей. Нога. Маленькая нога, глаз, кусочек лица – что здесь произошло, черт подери? Два разорванных на куски лица. Нет.

Белая собака лает. Трясет своими пораненными о стекло лапами, так что кровь брызжет на осколки и булыжники площади, и тут Малин замечает тучную фигуру Бёрье Сверда – как он берет пса за поводок, опускается на колени и притягивает его к себе, осторожно гладит, пытаясь успокоить.

Тошнота.

Жажда.

Интересно, «Гамлет» открыт? Как хочется сейчас кружку пива и рюмку текилы, и чтобы эти голуби не клевали… Опять они, проклятые!

В машину «Скорой помощи», стоящую у входа в отель, вносят носилки. Возле носилок – подставка с капельницей; тут же стоит врач, которого Малин знает. Его голубой халат забрызган кровью.

Голуби.

Она снова приближается к ним. «Держи голову в холоде, Малин, не теряй самообладания».

И тут она видит Янне, который, надев желтую форменную куртку поверх выходного костюма, спокойно и методично заботится о двух раненых студентах, на которых до этого момента никто не обращал внимания. Он бинтует их раны, разговаривает с ними; Малин видит, как шевелятся его губы, и, хотя она не слышит слов, чувствует, какой он высокопрофессиональный, уверенный и человечный, как общение с ним помогает людям справиться с шоком. Ей снова хочется пойти в «Гамлет».

Но это не выход.

Голуби.

Они клюют мясо, кожу, волосы – детские волосики. Малин кидается к ним, вскинув руки, словно отпугивая хищников.

Неприлично.

«Кыш!» – кричит она, и голуби улетают в небо, смешиваясь с низко парящими ласточками.

Малин останавливается рядом с тем, что клевали голуби.

Опускается на колени.

Расправляет черную ткань платья.

Чувствует, как все внутри сжимается, однако ей удается сдержать позыв рвоты.

Обгорелая щека. Нежная детская щека, словно оторванная от головы, от скулы невидимой, неудержимой силой.

И глаз, все еще на месте, там, где ему и положено быть – прямо над щекой, словно он все еще может видеть.

Маленький открытый карий глаз, который смотрит на Малин, словно желая что-то сказать ей, о чем-то попросить.

Она отводит взгляд и кричит, обращаясь к пожарным с желтыми покрывалами:

– Вот здесь еще! Здесь еще накройте.

* * *

Кого ты видишь, Малин, меня или мою сестру?

Не знаю, не хочу смотреть, видеть останки того, что было мною, моей сестрой и мною.

Нам было по шесть лет, Малин.

Шесть лет.

Разве может жизнь быть такой короткой?

Мы хотим еще.

Может быть, ты можешь продлить нам жизнь, Малин? А папа – где он? Почему он не здесь, он должен быть здесь, и мы хотим, чтобы он был здесь, потому что маму увезли на «Скорой», она почти с нами, правда?

Тут темно и одиноко, а этот белый песик, который танцует на месте, такой жуткий… Убери его, Малин! Убери песика!

Ты уходишь прочь по площади, не в силах смотреть на щеку и глаз. Осколки стекла хрустят под твоими черными выходными туфлями, и ты думаешь, сколько человек погибли. Двое детей? Две девочки? Кто-то еще?

Теперь мы все знаем, Малин, знаем все твои мысли, хотя нам всего по шесть лет. Внезапно мы все знаем и владеем языком, и с этими знаниями приходит понимание, что мы ничего не знаем, – и это пугает нас, так пугает, что ты слышишь наш страх, свистящий в воздухе, как звук собачьего свистка, – он вроде есть, и его вроде бы нету.

Свен Шёман и Зак стоят возле черной машины перед «Мёрнерс инн». Ты приближаешься к ним, Малин.

Ты тоже боишься, не так ли? Боишься того, куда может увести тебя этот взрыв. Боишься той страсти, той тяги к ясности, которую наша страшная и внезапная смерть может вызвать в тебе.

И тогда все самые злые силы снова пойдут плясать в тебе.

Нам было по шесть лет, Малин.

Всего шесть.

Потом нас уничтожили. И ты знаешь, что мы можем уничтожить тебя.

Поэтому ты любишь нас, не так ли? Потому что мы можем дать тебе успокоение. Такое же успокоение, которое можешь подарить нам ты.

* * *

Свен Шёман наклоняется к машине; на фоне ее черного лакированного бока его профиль и глубокие морщины на лбу кажутся еще отчетливее, придавая его лицу выражение суровой, непоколебимой решительности.

Несмотря на внешнее спокойствие, все они перевозбуждены.

Зак только что поздоровался. Кивнул ей особым образом, который означает: «Привет, напарница, начинаем работать». Она посмотрела на него и подумала: «Что бы я делала без тебя, Зак? Случись с тобой что-нибудь – справилась бы я с этой работой?»

Похоже, Зак вдыхает в себя запахи площади, его суровые зеленые глаза видят дальше, чем позволяет зрение.

– Двое погибших, не меньше, – произносит Малин. – Двое маленьких детей.

Зак кивает, закрывает глаза.

– Одна женщина получила тяжелые ранения, – говорит Свен.

– А сколько всего раненых? – спрашивает Малин.

– Более тридцати, – отвечает Свен. – В основном легкие ранения. Порезы. У большинства все не так страшно, как кажется на первый взгляд.

– Да, плохо дело, – говорит Зак. – Двое детей, стало быть? Какого возраста?

– Этого мы пока не знаем, – отвечает Малин. – Но того, что я видела там, достаточно, чтобы предположить: как минимум двое детей. Карин и ее группа только что приехали, они займутся этим.

Уголком глаза Малин видит, как красавица Карин Юханнисон, судмедэскперт, направляется в сторону желтых пластиковых покрывал на земле, под которыми лежат детские щеки.

– Существует ли риск второго взрыва? – спрашивает Малин. – Когда речь идет о теракте, часто так и бывает – сначала один взрыв, потом второй, когда люди кидаются в панике в одну сторону.

– Именно так было в Куте на Бали, – кивает Зак.

– Надо убрать отсюда любопытных, – говорит Свен. – Поставить более мощное оцепление, охранять место происшествия собаками, отправить раненых. Допросить всех, кто что-либо видел.

– Мне кажется, второй бомбы все же нет, – произносит Малин. – В противном случае она взорвалась бы сейчас.

– А мы точно знаем, что это была бомба? – спрашивает Зак. – Может быть, это было что-то другое?

– Что именно, черт подери? – спрашивает Свен, и Малин думает, что лет десять не слышала, как он ругается, если вообще когда-нибудь слышала, и видит в его глазах первые признаки паники. Он проработал в полиции почти тридцать пять лет, видел и слышал все, и вот теперь такое: мощный взрыв, бомба среди бела дня, прямо на центральной площади города… Непонятно, с какого конца взяться за дело. Как защитить жителей города? Как защитить себя, своих коллег, пока они выполняют свою работу? А вдруг эта задача окажется им не по плечу?

– Утечка газа, – спокойно отвечает Зак.

– Газом в Линчёпинге не пользуются уже десять лет.

– А может быть, это была неудачная попытка ограбления? – спрашивает Зак. – Кто-то пытался взорвать банкомат?

– Уж больно мощная тут была бомба, – говорит Свен. – Но, конечно же, неуклюжих грабителей пруд пруди. Я только что заходил в банк – никакой попытки ограбления перед взрывом не было. Но они все в шоке, и нам придется допросить сотрудников банка как можно скорее.

– Тут нечто другое, – задумчиво произнесла Малин. – И мы все трое это знаем.

– Кто-нибудь звонил, угрожал?

– Нам никаких звонков не поступало, – отвечает Свен.

Черный «Мерседес» пробрался через заграждение, полицейские в форме пропустили его – и теперь он останавливается у кинотеатра на Огатан. Из него вылезает Карим Акбар, начальник линчёпингской полиции, одетый в черный с белой полосой костюм и отутюженную розовую рубашку.

Малин снова оглядывает площадь и замечает нечто, на что не обратила внимания раньше, – как Даниэль Хёгфельдт из газеты «Корреспондентен» и еще несколько журналистов ходят среди легкораненых, все еще находящихся за заграждением.

Неужели никто не может увезти их?

Она слышит вопросы журналистов, как фоновый шум, слышит щелканье фотоаппаратов, видит, как мигают красные лампочки записи на видеокамерах, и слышит голос Карима:

– Сегодняшнее происшествие станет крупнейшим событием в нашей жизни. Натиск СМИ уже начался.

И ей хочется дать ему по морде, крикнуть ему: «Сегодня погибли дети! Их разорвало на мелкие куски! А у тебя одни СМИ на уме!»

– Карим, – спокойно произносит Свен. – С большой вероятностью можно утверждать, что на площади сегодня взорвалась бомба. По всей видимости, погибли двое маленьких детей и одна женщина получила тяжелые раны. И еще много раненых. Наверное, это и есть сейчас наша главная проблема, не так ли? А не СМИ.

Карим хмурит брови.

– Я не то имел в виду. Существует ли риск новых взрывов? Это может оказаться терактом международного масштаба.

– В таких ситуациях риск всегда существует, – отвечает Малин.

– Уберите народ с площади, – говорит Карим. – Немедленно.

С этими словами он покидает их, направляясь к группе полицейских, стоящих рядом с только что прибывшим взводом подкрепления.

– Послушайте меня! – кричит он им.

– Так что тут все же произошло? – негромко произносит Свен, втягивая живот. – Малин, что ты думаешь?

Она качает головой.

– Понятия не имею.

– Зак?

– Это не обычное ограбление. И не хулиганство. В этом можно быть уверенным. А если б кто-то хотел взорвать банкомат, то сделал бы это ночью, а не среди бела дня, когда вокруг масса народу… Нет, тут что-то другое.

Они стоят молча. Потом Зак произносит:

– Мне не хочется даже думать об этом, но вдруг Карим прав, когда говорит, что это теракт с международными связями? А что, если это исламские террористы? Но тогда каким ветром их, черт подери, занесло в Линчёпинг?

Еще некоторое время все стоят молча, в задумчивости.

«Да, – думает Малин. – Зачем террористам взрывать бомбу именно в Линчёпинге – других мест не нашлось? Но с другой стороны – почему бы и нет? Квартира в Шеггеторпе, или Рюде, или Берге вполне могла стать штаб-квартирой террористов с таким же успехом, как квартира в Русенгорде, Мадриде или Париже».

Полицейские в форме, которым только что отдал приказ Карим, прогоняют с площади журналистов, фотографов и любопытных – и Малин видит, как молодой начальник полиции города берет под контроль ситуацию, которую не найти ни в одном сборнике инструкций. В состоянии ли он, крещеный курд, представить себе, что за терактом могут стоять исламисты? Само собой. А какой религии придерживаются большинство курдов? Кто они – шииты? Или сунниты?

Сотрудники «Скорой помощи»» и пожарные увозят с площади раненых, в то время как Бёрье Сверд уводит белого песика в сторону Госпитальной площади.

Вскоре все подходы к площади перегорожены бело-голубыми лентами.

– Что же это могло быть? – снова произносит Свен.

Все трое ощущают, как пассивность растекается по телу, словно парализующий яд, но ни один из них не в состоянии из нее вырваться, словно все они ожидали от этого дня чего угодно – но только не того, что случилось. Словно те силы, которые вырвались наружу в этом городе, кажутся им чуждыми и почти сверхъестественными, а ответственность, возложенная на их плечи, стала непосильной еще до того, как они приняли ее на себя.

Затем они переглядываются, словно все трое хотят спросить друг друга: «С какого же конца нам взяться за это дело?»

– Как прошли похороны? – спрашивает наконец Свен.

– Да, как все прошло? – вторит Шёману Зак.

Малин стоит, уставившись на коллег, переводит взгляд с одного на другого, отказываясь отвечать на этот идиотский вопрос. Как им в голову могло прийти, что у нее есть время думать о похоронах?

– Нам придется вызвать всех прямо сейчас, – произносит Свен. – Всех, кто сегодня выходной: Юхана, Вальдемара… Всех до одного. Начнем с этого. Не так ли?

Он указывает рукой в сторону площади, выбитых окон отеля. «Вид у него усталый, – думает Малин. – Я впервые заметила, как он постарел».

– Мы останемся здесь, допросим как можно больше народу, – продолжает Свен. – Затем я поручу Аранссону, чтобы всех, кто был на площади или вблизи нее, допросили. Как уже было сказано, перед взрывом никаких попыток ограбления банка не предпринималось. Сотрудники банка сидят в конференц-зале. Когда я только что заходил туда, они были спокойны – похоже, никто не пострадал, взрывная волна была направлена вовне. Я переговорил с директором отделения банка. Он не заметил ничего необычного. Сказал, что ни с того ни с сего вдруг как рванет – как гром среди ясного неба…

В ушах у Малин раздается звонок. Слабый, но настойчивый сигнал, и она задумывается, что бы это могло быть.

– Слышите этот звук? – спрашивает Малин. – Может это быть очередная бомба?

Слова вылетают сами, остальные встревоженно смотрят на нее. Все прислушиваются.

– Я ничего не слышу, – говорит Зак.

Свен качает головой.

Звук исчезает, словно его втягивают пустые помещения Центрального отеля.

Голуби вернулись. Они тянут клювами пластиковые покрывала, которыми накрыты останки тел двух девочек; солнце проглядывает между домами, осколки стекла начинают сверкать в его лучах, и Малин думает: «Какой джинн вырвался из бутылки, что за черный цветок расцвел?»

Само зло, исполненное силой, пустившее корни в глубину всего живого?

И тут слышится иной звук.

Громкий, однотонный свист, доносящийся из черной сумки, которую взрывом отбросило на веранду отеля, на которой все еще толпятся любопытные.

Страх в глазах Зака и Свена.

– Проклятье! – кричит Зак. – Проклятье!

И он кидается к сумке – а Малин видит, как с другой стороны площади туда же устремляется Янне.

Глава 6

Зак хватает черную сумку.

– Нет! Не-ет!!! – кричит Малин.

Поначалу он намеревался броситься на нее, чтобы сдержать силу взрыва своим телом. Это против всех правил, но кому есть дело до правил, когда что-то вот-вот взорвется?

В такой ситуации забытую сумку надо расстреливать с безопасного расстояния. Однако Зак хватает ее. Хочет отбросить как можно дальше от людей.

Но тут звук резко смолкает.

И он снова опускает сумку, а потом протягивает ее Янне, который открывает замок-молнию. Роется в ней.

Зак видит капли пота на лбу Янне и замечает, как Малин приближается к ним.

Одежда.

Книги.

«Айпод».

И, наконец, телефон. Янне смотрит на дисплей, показывает им – пропущенный звонок.

– Чертовски странный рингтон, – говорит он и приподнимает один уголок рта, обозначая улыбку. Затем опускает сумку.

Несколько секунд спустя со стороны отеля появляется мужчина среднего возраста и говорит:

– Это моя сумка. Я сидел вон там, в «Мёрнерс». Должно быть, ее отбросило сюда взрывом.

На площадь прибыли Юхан Якобсон и Вальдемар Экенберг. Вместе с Малин, Заком и Бёрье Свердом они методично допрашивают всех легкораненых, еще оставшихся на месте, – тех, кто может после допроса отправиться домой, не рискуя впасть в состояние шока. Затем они опрашивают всех зевак, скопившихся на площади, привлеченных звуком взрыва, и сиренами, и сплетнями, которые уже распространились по городу, как взрывная волна. Опросить следует всех. Кто знает, кто может что-нибудь знать? Кто знает, в каком направлении пойдет расследование?

Юхан поначалу сам почти в шоке. Особенно когда ему рассказали о погибших детях – они такого же возраста, что и его собственные. Бёрье с самого начала держится на удивление спокойно. Вальдемар, как всегда, непоколебим – с сигаретой в углу рта и дружелюбным взглядом, который он умеет включать, когда это требуется. Малин знает, что его жена лишилась работы несколько месяцев назад, когда обанкротилась компания «Рекс компонентс»… Однако безработица жены, похоже, мало волнует Вальдемара.

Зак, как обычно, деловит, однако заметно, что он потрясен – и как будто хочет отомстить за то, что произошло на площади, словно он не в состоянии воспринимать случившееся отстраненно и все еще находится в самом эпицентре взрыва. Это делает его таким маленьким – и одновременно таким величественным.

Они задают тысячи вопросов. Но ответы практически одни и те же.

– Вы заметили что-нибудь подозрительное?

– Нет.

– Что происходило в последние минуты перед взрывом?

– Я пил кофе, все было как обычно.

– Я ничего не знаю.

– Я ничего не заметил.

– Мне стало любопытно, и я пришел сюда.

Страх в глазах, в позах – у всех один. Что же такое произошло? Отрицание и осознание смешаны воедино и сливаются в чувство страха, однако этот страх недостаточно силен, чтобы удержать любопытных в стороне от ужасной картины. Как после одиннадцатого сентября, когда толпы любопытных устремились к тому месту, где стояли небоскребы и где погибли тысячи людей, – и по телевизору можно было наблюдать, что любопытство в глазах зевак сильнее страха.

Малин допрашивает одного за другим.

Студентка с пластырем поверх раны на лбу, всего года на четыре старше Туве.

– Я пила кока-колу в «Мёрнерс», – говорит она, – хотела посидеть на солнышке, прежде чем пойти в библиотеку заниматься. Насколько я поняла, взрыв раздался внутри банка. Почему-то у меня сложилось такое ощущение. Что вы думаете по поводу случившегося? Кто мог такое сотворить?

– Именно это мы и намерены выяснить, – отвечает Малин и видит, что девушка, стоящая перед ней, не питает особого доверия к способностям полиции.

И вот, по прошествии нескольких часов, все находящиеся на площади опрошены. А также все сотрудники банка, включая директора филиала. Правда, несколько сотрудников еще до прибытия полиции покинули здание и отправились домой.

Большое количество полицейских в форме помогали в проведении опросов. С каким-то сомнением, словно в нерешительности, они обходили жителей Линчёпинга, собравшихся на площади, и получали те же ответы, что и Малин и ее коллеги из следственного отдела.

Никто ничего не заметил. Никто ничего не знает.

Аранссон организует, чтобы раненых, доставленных в больницу, тоже допросили – как и тех, чьи имена успели записать, но кто успел уйти, так и не побеседовав с представителями власти.

Малин идет по грудам мусора, ощущая, как осколки стекла хрустят под ногами, и видит Карин Юханнисон, которая прочесывает территорию вокруг банка в поисках каких-нибудь зацепок.

Вокруг множество полицейских.

Когда происходит нечто подобное, совсем не заметны сокращения, на которые полиция вынуждена была пойти в последние годы в свете кризиса. Все мысли о бюджете потом. Однако городу нужно куда больше полицейских. Особенно в отделе по борьбе с насилием в семье. У них невероятно низкий процент дел, передаваемых в суд, например, по педофилии. Лишь одно заявление из десяти приводит к судебному разбирательству.

«Чушь какая-то, – думает Малин. – Детей мы обязаны защитить. Чего стоит общество, которое не в состоянии защитить детей?»

Щека, детская щека.

«Кто же ты?» – думает Малин о погибшем ребенке, направляясь к Свену. Теперь в его глазах нет ни страха, ни паники. Только целенаправленность, продиктованная опытом.

– Поехали в отделение, – говорит он. – Соберемся и постараемся прояснить картину.

* * *

Поначалу Малин проехала мимо квартиры папы и мамы по Барнхемсгатан, не останавливаясь, чувствуя, что должна ехать прямо в отделение полиции в старом квартале. Но потом все же развернулась и подъехала к дому.

«Мне нужно домой, нужно к Туве и папе, я должна прийти на поминки и исполнить свой долг».

Машину она припарковала на старой автобусной площади, где один из многочисленных бомжей рылся в урне, а компания девочек-подростков в коротких юбках и тонких блузках направлялась куда-то вместе с парнем постарше, одетым в пуховик.

Даже здесь ощущался запах гари – чуть уловимый оттенок в воздухе смешивался с запахом собачьих испражнений в парке Садового общества – всех тех зимних испражнений, которые собачники были не в состоянии собрать на морозе, и теперь потихоньку оттаивающих на весеннем солнце.

На улицах лежат остатки песка, которым их посыпали. Иногда асфальт под ногами предательски скользкий, как напоминание, что холод ушел совсем недавно. Малин тщетно пыталась избежать этого чувства на парковке, и теперь она стоит у окна в гостиной родительской квартиры, где когда-то стояли на подоконнике ныне давно увядшие растения. Малин оглядывается, прислушивается к звукам, которые издают папа и Туве на кухне.

Гости уже разошлись.

Кофе весь выпит, но жирный, тяжелый запах пирожных и бутербродного торта все еще висит в воздухе, от чего у Малин просыпается голод.

В кухне папа стоит у мойки, быстро водя щеткой по старинному фарфору; Туве вытирает свежевымытую посуду.

– В холодильнике есть еда, если ты проголодалась.

Он улыбается Малин, смотрит почти с облегчением. «Ты теперь свободен, папа, не так ли?»

– Я не голодна, – отвечает она.

– Ты должна была проголодаться, – говорит Туве. – Съешь чего-нибудь.

Малин открывает холодильник и берет с бутербродного торта несколько креветок.

Прямо перед ней в холодильнике – бутылка мандаринового ликера.

Тяга к спиртному ударяет в живот, в сердце, в душу, и Малин произносит:

– Туве, ты обожала такие вот креветки из банки, когда была маленькая.

– Не представляю себе, – отзывается Туве. – Мне кажется, у меня все же был хоть какой-то вкус. Я ведь не ела этих креветок прямо из банки?

Папа смеется, но смех тут же обрывается.

– В четверг встреча по поводу наследства, – говорит папа. – У адвоката Страндквиста. В два часа в его конторе на улице Святого Ларса, двенадцать. Это необходимо сделать.

«Ясное дело, необходимо», – думает Малин. И против своей воли начинает думать о наследстве, оставшемся от мамы, – знает, что в нынешней ситуации папа получит все, однако жадность сжимает горло. Она не отказалась бы получить хоть часть тех миллионов, которые можно выручить от продажи их квартиры на Тенерифе.

Я хочу!

Дай мне!

Это мое!

Жадность человеческая – лучший друг зла. Плевать мне на это гребаное наследство.

– Да все будет в порядке, – говорит Малин, заставив себя не думать о наследстве. – Ведь это всего лишь формальность.

Папа кивает, но продолжает:

– Дело не в этом, дело в том, что…

– Понимаю, это тяжело, – говорит Малин. – Но мы будем там вместе. Все уладится.

– Мне тоже надо присутствовать? – спрашивает Туве.

– Нет, тебе необязательно, – отвечает папа. – Ну что, мы закончили?

Туве кивает и кладет полотенце на край мойки.

– Я должна ехать в отделение, – говорит Малин. – У нас сейчас будет очень много работы.

Никто до сих пор ни словом не заикнулся о взрыве. Словно то, что произошло всего в пятистах метрах отсюда, – совсем другой мир.

– Мы понимаем, – произносит Туве. – Мы смотрели экстренный выпуск новостей. А это правда – про детей?

Она не напугана. Не жаждет сенсационных подробностей. Просто ей любопытно. Она слишком хорошо отдает себе отчет в том, какую грязь мир может вылить на человека, – и слишком хорошо для своего возраста подготовлена к восприятию этой грязи.

– Не могу сказать.

– А что же вам тогда известно? Хоть что-то ты можешь сказать?

Тут Малин осознает, что им ничего не известно – кроме того, что они сами не имеют права поддаваться панике, что шок среди жителей города по поводу случившегося не должен перекинуться на полицию. «Мы должны сохранять голову в холоде, – думает она. – Мы просто обязаны, но это будет нелегко. Кто знает, какие идеи возникнут у Карима?»

Малин оставила их в кухне, в обрамлении ярко-зеленых кухонных шкафчиков, которые наверняка были последним писком моды лет двадцать назад. «Похоже, вам хорошо вдвоем», – думает она, сбегая вниз по лестнице.

* * *

Оке Форс видит свою дочь из окна гостиной.

Как весна окружает ее, как желтые крокусы на пригорке тянутся к ней, словно хотят попросить у нее защиты от неизвестности будущего.

Он касается пальцами одного из цветочных горшков, думает о том, что никогда не сможет рассказать ей всю правду – сцена будет разыгрываться на встрече у адвоката. Все должно идти своим чередом и все образуется – ведь должно же все как-то утрястись, не так ли?

Он видит, как Малин проходит мимо «Ягуара» Янне, – свет падает так, что ее светлые волосы кажутся нимбом над головой. Он видит, как сияет этот нимб, и думает: «Ты и понятия не имеешь, какая бомба вот-вот взорвется в твоей жизни. Даже представить себе не можешь – но я надеюсь, что ты простишь меня».

* * *

Доска в конференц-зале уже почти вся исписана, когда Малин, последняя из всех полицейских оперативной группы следственного отдела, входит туда.

На ней по-прежнему длинное черное платье. Она чувствует, как неуместно оно сейчас выглядит. К тому же оно покрыто грязью и пылью.

Коллеги вернулись с Большой площади. Все в сборе. Как и на платье Малин, у всех на одежде пятна грязи и пыли, напоминающие о тревоге, грязи и хаосе на площади.

Тем не менее в конференц-зале царит удивительное спокойствие. Впрочем, за всем этим кроется внутренний хаос, острая тревога. Что произошло? Какое зло вылезло наружу из своего укрытия? Неужели потусторонние силы таились под снегом, мутировали на морозе, а то, что мы приняли за красоты весны, на самом деле оказалось новой формой зла, сокрытой за многочисленными упоительными запахами?

Малин садится напротив Зака.

Ей хочется выглянуть в окно на площадку детского сада. Дети как раз на прогулке – они возятся в песочнице, катают пластмассовые машинки, прыгают через скакалочку, залезают на новую горку, установленную на площадке всего пару месяцев назад. Яркие цвета, в которые раскрашена горка, заставляют Малин неожиданно вспомнить состояние тяжелого похмелья.

Полицейские молча ждут, что Свен Шёман, которому выпала роль руководителя предварительного следствия, начнет первое совещание о ходе расследования взрыва, произошедшего у банка «SEB» на Большой площади Линчёпинга 7 мая, – взрыва, унесшего жизни двух девочек, личности которых пока не установлены, взрыва, при котором еще пять человек получили серьезные ранения.

Свен перестает писать на доске, оборачивается – и полицейские надеются на чудо, что он каким-то непостижимым образом уже разрешил это дело, так что они могут сказать: «Опасность миновала», – и сообщить об этом всем жителям города.

Но этой весной в Линчёпинге чудесам, видимо, нет места.

– Хочу сказать вам сразу, – говорит Свен Шёман, – сюда направляется СЭПО[2]. Речь может идти о деятельности, направленной на подрыв общества. Формально же ответственность возложена на нас, мы будем помогать СЭПО в их параллельном расследовании, однако не можем рассчитывать на их помощь.

– Скоры они на руку, – шипит Экенберг.

– Успокойся, Вальдемар, – отвечает Карим Акбар. – Я только что беседовал с Карин Юханнисон. Для полной уверенности она провела экспресс-анализ дыры, образовавшейся на месте банкомата – там действительно была заложена бомба. Так что нам потребуется помощь. Похоже, бомбу подложили рядом с банкоматом, а не внутри его, и бо́льшая часть взрывной силы была направлена вовне. Судя по всему, это был зарядище мощностью в одну килотонну. Ранее при попытке взорвать банкоматы с целью получения денег использовались заряды меньшей силы – раз в двадцать меньше. Так что мы можем исключить версию о том, что речь идет об обычной попытке ограбления.

Свен указывает на доску.

Похоже, все остальные согласны с ним – это не обычное преступление.

– Я записал возможные версии, – говорит Свен, – которые мы могли бы обсудить. Прежде всего нас интересует вопрос, кто может стоять за таким действием.

«Действием», – думает Малин.

Щека. Глазик, уставившийся на нее.

Два маленьких ребенка убиты.

А Свен называет это «действием», но это всего лишь способ дистанцироваться от произошедшего, – это необходимо, чтобы расследование шло максимально эффективно.

– Что нам известно о погибших? – произносит Малин.

Коллеги смотрят на нее – судя по их взглядам, только что осознав, где она побывала в первой половине дня, какие события происходят сейчас в ее жизни.

Тревога.

Сочувствие.

Малин ненавидит сочувствие. Но тут же ощущается и сомнение: а вдруг она не выдержит такого удара? Сорвется, снова запьет?

– За меня волноваться не надо, – говорит Малин, желая опередить их. – Ведь сейчас я более всего нужна здесь, не так ли?

Юхан Якобсон кивает. Вслед за ним кивает Карим – и произносит:

– Мы благодарны тебе, что ты в первую очередь думаешь о погибших.

– Так что мы о них знаем?

– Пока что ничего, – отвечает Свен. – Существует теория, что это дети той женщины, которая поступила в университетскую больницу с тяжелыми ранениями. Похоже, именно она и дети находились ближе всего к бомбе, когда та сдетонировала. Речь идет о двух маленьких детях, это Карин установила точно. Но их личности пока не установлены.

Малин кивает.

– Могли ли дети быть мишенью? – спрашивает она.

– Скорее всего, они случайные жертвы, – говорит Свен, – которые по непонятному и жестокому капризу судьбы оказались в том самом месте.

Жестокий каприз?

Малин чувствует, что она на стороне детей.

Если им, конечно, не все равно, где бы они сейчас ни находились.

* * *

Мы здесь, Малин.

Рядом с тобой.

И еще везде.

Нам наскучило слушать то, что вы там обсуждаете, когда говорите о разных фракциях в обществе.

Вы всегда так рассуждаете, по-взрослому, пытаясь все понять и объяснить.

О правых экстремистах, которые сильны в городе. Может быть, за взрывом стоят они? Но ведь они любят банки, капитализм… И, несмотря на свои громкие, болезненные взгляды, они никогда ничего особенного не совершили тут, в Линчёпинге, – кроме двух-трех сошедших на нет демонстраций.

Теперь говорит тот, которого зовут Карим. Нам обязательно надо его слушать? Мы хотим улететь прочь, к маме, погладить ее по щеке.

Но мы остаемся, слушаем.

Он рассматривает версию теракта.

Вы, остальные, не хотите об этом даже думать, но он поднимает вопрос – может быть, ему известно что-то, чего вы не знаете.

Он произносит вопрос открыто и громко: не могли ли стоять за взрывом исламисты? Может быть, в Линчёпинге существует тайная террористическая ячейка? Может быть, в исламском сообществе города начались темные течения, заставившие некоторых молодых безработных направить свою энергию не в то русло? Однако Свен возражает, говоря, что мусульмане города никогда не были замечены в проявлениях экстремизма и что в этой группе нет особых социальных проблем – помимо тех, которые всегда присутствуют в группах с высоким уровнем безработицы.

Карим настаивает: кто-то должен допросить местного имама, рано или поздно. Возможно, СЭПО знает что-то такое, что нам неизвестно. И даже если это покажется притянутым за уши, проявлением расизма, мы все равно должны его допросить. Вспомните, что случилось в Эребру. Тот бывший узник Гуантанамо обычно посещал мечеть – а потом он перебрался в Пакистан, и там его обвинили в терроризме. Но что знал об этом имам в Эребру? И что доказывает, что в Линчёпинге нет террористической ячейки?

И мы слышим, что думает Карим. Он думает так: «Хотя Швеция послала свое подразделение в Афганистан, народ не понимает, что идет война. Исламисты хотят убить нас. Они хотят убить наши семьи, наших жен, женщин и детей. Либо мы, либо они. Все просто».

И еще он думает о своем отце, Малин, – который бежал от националистически настроенных мусульман в Турции и затем наложил на себя руки в Сундсвале. Одинокий, ненужный, измученный тоской по родине.

Вы думаете слишком много. Постарайтесь сделать зло простым, понятным.

Мы так много не думаем. Мы чувствуем. Но лучше ли это?

Вы так много говорите.

Нет, мы не в состоянии слушать, как наши тела разорвало на части, Малин, как нас убило, как наша кровь обагрила мостовую площади и забрызгала ящики с цветами в цветочном магазине. Нет, мы лучше посмотрим на детей на площадке детского сада, притворимся, что до сих пор можем качаться на качелях, съезжать с горки, прыгать и бегать или просто грызть яблоко.

Это так здорово.

Просто ужасно здорово.

И он прав, этот Свен, – это наша мама лежит в больнице, подключенная ко всяким шлангам, и дышит так, что нам становится страшно.

Вы опять болтаете, хотя эти двое, Бёрье и Юхан, в основном отмалчиваются. Но ты, Малин, ты иногда что-то говоришь, и Зак дополняет твои слова, а Вальдемар относится ко всему скептически, сидит мрачный и словно обиженный. Нам кажется, что ему пора выкурить сигарету, чтобы успокоиться. Наш папа иногда так делал. Он был очень добрый. Но его здесь сейчас нет.

А теперь вы обсуждаете активистов в Линчёпинге. Левых активистов – студентов, которые добились закрытия меховых магазинов. Может быть, теперь они взялись за банки? А что, если это заговор против «SEB», направленный прямо в сердце жадной капиталистической свиньи?

Стоит проверить, чем занимались в тот момент известные активисты – и все их связи, говорит Свен.

Ты морщишь нос, Малин, – ты что, не веришь ему? Но кто вообще мог подумать, что в Линчёпинге может разорваться бомба?

Дети на площадке. Они забираются высоко, но мы парим еще выше.

Мы парим над всем.

Вы говорите о камерах видеонаблюдения, о том, что надо затребовать записи и изучить, вдруг они зарегистрировали виновных, или можно увидеть бомбу до взрыва.

– Технический отдел вовсю работает над этим, – говорит Свен. – Они собирают улики, стараются узнать как можно больше о бомбе, установить личность погибших. Мы должны выяснить, существует ли угроза для банка. На площади других бомб не было – но вдруг они появятся? Здесь или где-то еще?

Все задаются этим вопросом, но именно Свен произносит его вслух.

– Этого мы не можем знать, – отвечает Карим. – Но пока никто не возьмет на себя ответственности за взрыв или не направит угрозы о новых терактах, мы все равно не сможем огородить полгорода.

Они когда-нибудь перестанут говорить, Малин? Это совсем не интересно.

Карим рассказывает о своей пресс-конференции, а у здания полицейского управления собралось не менее сотни журналистов, которые терпеливо дожидаются, когда вы подбросите им новый материал.

Сейчас им скучно, этим журналистам, но они в одну секунду способны превратиться в толпу хищных варанов.

Так много возможностей, думаешь ты, Малин, так много путей – по какому из них пойти?

И тут звонит телефон Свена.

Женщина со шлангами, подведенными к животу и горлу, – наша мама, – она на некоторое время пришла в себя и назвала свое имя. Ее зовут Ханна, Ханна Вигерё, а мы… нас зовут Тюва и Мира, и теперь только ты можешь помочь нам, Малин. Мы надеемся на тебя.

* * *

Свен Шёман складывает свой мобильный телефон.

– Теперь нам известна личность женщины, отправленной в университетскую больницу. Ее зовут Ханна Вигерё, ей тридцать восемь лет. У нее были близнецы, так что с большой вероятностью можно сказать, что погибшие – шестилетние Тюва и Мира Вигерё, проживающие в Экхольмене.

– Так она очнулась? – переспрашивает Вальдемар Экенберг. – Если она выживет, то у той сволочи, которая это сделала, груз на совести будет чуть меньше.

– Если у них есть совесть, – добавляет Бёрье Сверд.

– Уверен, что нет, – отвечает Вальдемар.

– Она находилась в сознании недолго, – говорит Свен. – Надо проверить, кто ее родственники, сообщить им…

– Я уточню, – спокойным голосом отзывается Юхан Якобсон, – и параллельно проверю активистов движения защиты животных и правых экстремистов.

– Мы можем побеседовать с ней? – спрашивает Малин.

– По словам врачей – нет. Она получила очень тяжелые травмы, почти все время находится без сознания, – отвечает Свен. – Сегодня ей предстоит большая операция. Нам придется подождать с допросом. Аранссон с его группой как раз допрашивает раненых в больнице; похоже, других тяжелораненых нет. Затем они возьмутся за тех, кто успел уйти с площади, но чьи имена мы успели записать. Малин, вы с Заком побеседуете с имамом, хотя вам и кажется неприличным обращаться к нему прямо сейчас. Вальдемар, вы с Бёрье допросите тех сотрудников банка, которых не оказалось на месте, хорошо? И спроси про камеры. Надо выяснить и про другие камеры наблюдения в городе. Управление лена наверняка хранит списки тех, кому дано разрешение на установку камер.

Бёрье кивает.

– Мы начнем прямо сейчас.

– Чувствую запах крови, – произносит Вальдемар и ухмыляется.

– Гиен я беру на себя, – говорит Карим. – СМИ точно с цепи сорвались. Что же касается СЭПО, то подождем, пока они появятся.

Доска за спиной Свена вся исчеркана, слова «исламисты» и «активисты» подчеркнуты много раз.

Малин читает надписи на доске.

– А не может заговор быть направлен против конкретной семьи, а не против банка или общественности? – спрашивает она.

Коллеги снова смотрят на нее – похоже, эта мысль никому даже в голову не пришла.

– Маловероятно, Малин, – отвечает Свен. – Тут другое – нечто больше, масштабнее. Они всего лишь попались на пути. А если кто-то действительно хотел устранить их, то ведь есть более простые способы, чем подкладывать бомбу у банка, не так ли?

Малин кивает.

– Я просто хотела озвучить это предположение.

– После того, что произошло сегодня, вам всем будет предложен дебрифинг[3] и кризисная психотерапия, – говорит Карим. – Знающие люди будут находиться в вашем распоряжении, только скажите слово!

Между строк читается: но лучше не говорите этого прямо сейчас. А еще лучше – не говорите никогда. Не валяйте дурака. Будьте сильными, делайте то, что от вас ожидается, не моргнув глазом, не поддавайтесь слабости и ранимости, которая живет внутри вас. Сейчас надо действовать, а не предаваться какой-то дурацкой терапии.

– Начните с имама, – говорит Свен. – Но будьте осторожны. Мы не хотим, чтобы газеты расписали нас как ненавистников мусульман. И в нынешней ситуации само наличие связи вообще сомнительно.

– Тогда, может быть, нам все же подождать? – спрашивает Малин. – Пока отложить этот вопрос?

– Вы должны допросить имама, – говорит Карим. – Это приказ. Мы должны задержать тех негодяев, которые это сотворили. У тех двух детей вся жизнь была впереди – как и у тех, что играют там, на площадке. Если даже мы и наступим кому-то на больную мозоль, ничего не поделаешь. Понятно?

– Ясное дело, имама надо допросить немедленно, – произносит Вальдемар, но Малин видит сомнение в глазах Зака, Юхана и Бёрье: зачем все это нужно на таком раннем этапе расследования, когда на самом деле ничто, кроме разве что общих настроений у общественности, не указывает в эту сторону.

Но таковы предрассудки.

И они влияют на нас. Особенно перед лицом внешней, неопределенной опасности.

Малин смотрит в окно. На площадке детского сада двое детишек заползают в домик, и со стороны кажется, что они исчезают, словно их поглотило иное измерение.

Глава 7

Мы играем в домике без стен, в темной и тесной комнате – найдем ли мы выход отсюда?

Но разве это мы плачем от огорчения?

Разве не другие дети?

Они еще живы. К ним приближается плохое.

Мы видим их, Малин. Эти маленькая девочка и мальчик еще меньше, они заперты в темноте, им страшно, они кричат.

Они и мы – одно. Каким образом, Малин? Как? Мы должны это узнать.

Снаружи злые люди. Или один злой человек. Дети плачут, они хотят спать. Им очень страшно.

А нам хорошо.

Мы гоняемся друг за другом в том белом мире, который теперь принадлежит нам, где цветы вишни расцветают один за другим, показывая свою красоту, свое желание жить.

Я гоняюсь за ней, она за мной, мы играем в пятнашки.

Мы как мягкие игрушки на кроватях в нашем доме.

Мы улетаем от детской площадки садика, от домика. От игр, в которых не можем участвовать.

Лампы горят под потолком, ослепляя нас, но веки мамы опущены, и мы не знаем, сможет ли она когда-нибудь посмотреть на нас, погладить по спинке своими теплыми руками, когда мы уже лежим в кроватках в нашей комнате и собираемся спать.

Мама.

Доктор режет тебя, но мы не хотим этого видеть. Зеленая простыня закрывает тебя в том месте, где он опускает свой скальпель, и мы закрываем глаза, так спокойнее.

Закрой нам глаза ладонью, мама.

Папа. Он должен бы быть здесь, не так ли, мама?

Но его здесь нет – по крайней мере, он не у нас.

Мама.

А ты?

Ты придешь сюда? Ты придешь к нам?

Капли, падающие с операционной лампы на твою щеку, – это наши слезы.

* * *

Я хочу быть с вами, дети мои.

Я вижу и слышу вас, но пока не могу прийти к вам. Сначала эти дяди и тети попытаются починить меня. Но я не хочу становиться прежней, мне не нужны та любовь и радость, которые обещает прекрасный май.

Я хочу быть с вами, с папой, я хочу, чтобы мы снова стали семьей, – и тогда я не смогу оставаться здесь.

Не плачьте. Не бойтесь. Я чувствую ваши слезы. Я сплю, и мне не больно, когда дядя режет меня. Он пытается мне помочь, потому что он добрый.

Возможно, я скоро приду к вам.

Но я ничего не могу обещать.

Мы не всегда все решаем сами. Но это вы уже знаете, не так ли?

Жизнь – эта не лампа, которую мы сами гасим, когда хотим.

* * *

«Фотовспышки любят меня, – думает Карим Акбар, – они любят меня, и от них у меня повышается адреналин, несется по жилам, и я чувствую, что живу!»

В большом, обшитом деревянными панелями зале суда, который пришлось выделить под пресс-конференцию, собралось не менее сотни журналистов.

Карим стоит за длинным столом светлого дерева. Поднимает руки, пытаясь угомонить толпу, когда вопросы сыплются градом. Потому что этой толпой должен управлять опытный режиссер.

Он опускает ладони, пытаясь успокоить собравшихся, заставить сесть на места – и это срабатывает.

Он думает, что чувствовал себя слабым и неуверенным, когда жена бросила его, но новая любовь сделала его сильнее, чем когда-либо, и теперь он знает – для него нет ничего невозможного.

Что такое краткий миг одиночества? Для такого человека, как я, всегда найдется новая любовь. Я могу позволить себе немного лихости, не так ли?

Вскоре все расселись и слушают его; слепящее сверкание вспышек прекратилось, и он рассказывает им то, что знает, – про бомбу, что имена погибших не разглашаются, пока не будут оповещены родственники. Но ничего более. Ни слова о версиях, о подозреваемых, и когда он заканчивает, вопросы сыплются снова.

– Вы подозреваете теракт?

– СЭПО подключена к делу?

– Было ли это покушением на банк?

– Есть ли риск новых покушений?

– Кто-нибудь взял на себя ответственность?

Карим уклончиво отвечает на все вопросы, что в настоящий момент они допускают разные версии, что ответственность за случившееся на себя пока никто не взял.

– Погибшие – кто они?

– Женщина выживет?

– Учитывая интересы родственников…

Еще десять-двадцать вопросов, прежде чем он поднимется, скажет: «В нынешней ситуации это все, что я могу вам сообщить!» – и выйдет из зала, словно триумфатор.

* * *

Даниэль Хёгфельдт выключает магнитофон, смотрит на белую дверь, за которой скрылся Карим Акбар. Коллеги вокруг него кажутся растерянными – похоже, задаются вопросом, как сделать из всего этого хоть какой-то материал. Он видит сомнение в их глазах. Неужели все это действительно случилось? Мощная бомба взорвалась в маленьком провинциальном шведском городке?! И за этим стоит тревога: если может случиться такое, то может случиться все что угодно. Никто и никогда не может чувствовать себя в безопасности.

Полиция скрытничает. Они всегда так делают, когда сами топчутся на месте.

«Карим Акбар ведет себя надменно, как высокопоставленный чиновник, – думает Даниэль. – И какая уверенность в себе – словно он открыл в себе новую жилу и теперь готов к большим свершениям…»

Малин Форс. Наверняка в самой гуще расследования. Неформальный лидер.

Давненько же они не виделись… Он встречался с ней только один раз после того, как она вернулась с реабилитации – и тогда была рассеянна, словно душа ее парила в других мирах, когда они занимались сексом в его квартире.

Похоже, он ее когда-то любил.

Это было до того, как Даниэль повстречал ту женщину, с которой он теперь. Малин пришла бы в ярость, если б узнала об этом.

«Хотя плевать мне на твое мнение, Малин Форс. У тебя был шанс».

Однако его волнует, как она себя чувствует. Произошло ли нечто новое в ее жизни? Он ничего не знает, ничего о ней в последнее время не слышал. Но ведь так обычно и бывает с любимыми, с которыми ничего не получилось?

И еще этот Карим Акбар… Какая шишка на ровном месте, черт подери! Какое-то время казалось, что он изменится. Но, похоже, никто не меняется.

* * *

– А женщинам вообще разрешается сюда входить?

Малин и Зак стоят в гаснущем вечернем свете перед заводским корпусом в Экхольмене, где располагается мечеть мусульманского прихода Линчёпинга. Здание расположено у подножия поросшего лесом холма, оно словно вдавлено в тишину и бессмысленную темноту. Краска на кирпичных стенах, когда-то выкрашенных в белый цвет, местами облупилась, ряды маленьких окошек под самой крышей, крытой ржавыми железными листами, и ворота из еще более ржавого железа.

«Здание, наводящее тоску», – думает Малин и смотрит на холм, весь покрытый подснежниками и первоцветами. Кажется, природа преисполнена похотью. В воздухе разливается сладковатый аромат, похожий на запах двух тел после любовного акта. Слегка пьянящий, словно самое лучшее уже произошло. Вокруг мечети – несколько совершенно неуместных каштанов; их остроконечные цветки кажутся Малин белыми эрегированными членами.

Этой весной ее снова охватила тоска по сексу. Отдаться целиком мощному, суровому акту, где не задается никаких вопросов – ни до, ни после.

Она знает, что ей необходимо снять стресс. Но с кем?

«Или мне нужно нечто другое? Любовь? Словно она может прийти ко мне…» Малин чувствует, как все в животе сжимается, как будто черные железные когти впиваются в сердце. Ее одиночество кроется не в том, что ниже пояса; ей нужны теплые объятия, в которых можно спрятаться, уши, готовые слушать то, что она хочет сказать, мозг и сердце, которые отвечают ей, хотят ей добра, любят ее за то, какая она есть.

«Мне не хватает того, кого можно любить. Но признаться в этом даже самой себе слишком страшно».

«Сосредоточиться», – думает Малин. Сосредоточиться на работе, на их визите в мечеть.

– Сегодня всем полицейским разрешено входить всюду, куда они захотят, – отвечает Зак. – Даже женщинам-полицейским.

– Думаешь, он здесь?

Мухаммед аль-Кабари.

Лицо, известное из газеты «Корреспондентен» и из программ местного телевидения. СМИ представляют его как демагога с бородой, отказывающегося выразить четкую позицию по поводу терактов одиннадцатого сентября в Нью-Йорке и взрывов в поездах в Мадриде.

Однако он четко высказался против всякого насилия, вспоминает вдруг Малин, и внезапно ей становится как-то не по себе. Зачем они пришли сюда – так сразу и без всяких доказательств?

Зак пытается открыть ворота, но они заперты. Под небольшим окошечком виднеется старообразный черно-белый звонок.

Малин нажимает на кнопку, никакого звука не слышно, но уже через две минуты им улыбается поросшее бородой лицо Мухаммеда аль-Кабари.

Ему около пятидесяти. Острый нос подчеркивает глубину умных карих глаз.

– Я ждал вас, – любезно произносит он на безупречном шведском. – Входите!

Малин вопросительно смотрит на него, и он догадывается, о чем она.

– Женщины всегда могут зайти сюда, – говорит он. – Как и мужчины. С покрытой головой или нет.

Мухаммед аль-Кабари плавно движется в своей длинной белой рубахе.

Мечеть состоит из единственного большого помещения с белыми стенами, после небольшого предбанника с вешалкой и маленькой дверцей, за которой, скорее всего, скрывается туалет и комната для омовения. На полу – восточные ковры, плотные и мягкие.

– Снимите обувь!

Аль-Кабари отдал им это указание отеческим голосом, не оставляющим места для возражений.

Помещение оказывается куда больше, чем кажется снаружи, потолок высокий, однако Малин чувствует себя взаперти. Аль-Кабари садится на ковер в уголке и скрещивает ноги по-турецки. Угол освещен падающим солнечным светом.

– Садитесь.

Малин и Зак тоже садятся на ковер, и аль-Кабари смотрит на них, выжидая, когда они возьмут слово.

– Мы пришли сюда в связи со взрывом на Большой площади, произошедшим сегодня утром, – произносит Малин. – Я исхожу из того, что вам известно о случившемся.

Аль-Кабари вздыхает, разводит руками.

– Это ужасно.

– Погибли две девочки, – говорит Зак.

– Я понимаю, почему вы пришли, – говорит аль-Кабари, и Малин вдруг слышит свой голос, бормочущий извинения, хотя она никогда не просит прощения в ходе следствия – ни по какому поводу.

– Наш начальник отправил нас побеседовать с вами. Вы же понимаете – бомбы и мусульмане. Для большинства в нашем обществе это взаимосвязано. Я прошу прощения, если вы чувствуете себя неоправданно задетым.

Аль-Кабари смотрит на них с сочувствием, расправляет на коленях полы длинной рубахи.

– Ваш начальник – крещеный курд? – спрашивает он.

– Да, это так, – кивает Зак.

Аль-Кабари качает головой.

– Как много противоречий! – произносит он. – Я тружусь ради понимания и толерантности. Чтобы наша община вошла в общество. Но это совсем не просто. Когда я осудил взрывы в Мадриде, даже в «Корреспондентен» об этом не написали. Похоже, такое мое поведение не вписывалось в их картину мира.

Малин озирается – у нее такое чувство, словно за ней следят.

Никаких мигающих красных точек под потолком. Никаких камер, записывающих их разговор.

«Само собой, тут нет никаких камер. Это моя паранойя».

– Разрешите мне говорить без обиняков, – произносит Зак. – Вы слышали или замечали что-нибудь в вашей общине, что могло бы иметь отношение к утреннему происшествию?

Аль-Кабари качает головой:

– Зачем вам вообще задавать мне этот вопрос?

Затем, сделав небольшую паузу, он продолжает:

– Я могу заявить, что в моей общине все тихо. Заверяю вас, что такого фанатизма у нас нет. Здесь нет сумасшедших, доведенных до отчаяния подростков или свихнувшихся талибов, скрывающихся в какой-нибудь крошечной квартирке. Могу вам это гарантировать. Здесь только множество людей, пытающихся создать себе мало-мальски приемлемую жизнь.

Малин чувствует искренность в словах имама. Скорбь по поводу положения дел.

– Сегодня вечером у нас будет собрание. Многие обеспокоены тем, что случилось. Я знаю, что вы должны поймать того, кто убил этих девочек. Я не знаю ничего такого, что могло бы вам помочь. Но призываю кару на головы виновных.

* * *

Телефон Малин начинает звонить, когда они идут обратно к машине между белыми кирпичными домами Экхольмена. «Папа или Туве, – думает она. – Я должна быть с ними!»

Малин вытаскивает из кармана телефон, видит на дисплее номер Свена. Останавливается, нажимает на кнопку ответа, а перед ней в сгущающихся сумерках отчетливо виднеется бритый череп Зака.

– Это Свен. Как у вас все прошло в мечети? Вы нашли его?

– Мы только что вышли оттуда. Честно говоря, я не думаю, что все это имеет отношение к мусульманам в Линчёпинге. Шансы равны нулю.

– Он ничего не знает?

– Нет, и у меня сложилось впечатление, что он говорит правду.

– Но вы, я надеюсь, беседовали с ним осторожно? Он рассердился, что вы пришли?

– Он не рассердился, Свен, а проявил полное понимание. Что-нибудь новое?

– Наши люди допросили всех свидетелей, находившихся на площади, пострадавших и всех, кто уцелел, но не пожелал остаться. Однако никто не заметил ничего особенного. Просто ничегошеньки. И еще старик, торговавший сосисками. Видимо, мы пропустили его среди всеобщей неразберихи. Он сказал, что знает Ханну Вигерё, что она иногда приходила на площадь с детьми в первой половине дня.

– Это что-то значит?

– Она работает в доме для взрослых умственно отсталых. У них скользящий график, и иногда она бывает свободна по утрам, так что во всем этом нет ничего странного. К тому же она некоторое время находилась на больничном, так что у нее была возможность приходить туда.

– А Вальдемар и Бёрье – они побывали в банке?

– Да, они запросили записи камер видеонаблюдения банка, материалы придут из Стокгольма завтра утром – судя по всему, все хранится в некоей центральной базе данных. Они переговорили и с последними неопрошенными сотрудниками. Никто не заметил ничего необычного или людей, ведших себя подозрительно. Кроме того, я связался с начальником охраны «SEB» в Стокгольме. По его словам, никаких угроз банку в последнее время не поступало. Само собой, он выразил сомнения, что теракт вообще был направлен против них, – он считает, что взрыв произошел именно в том месте по случайному стечению обстоятельств. Однако они закрыли все свои филиалы на неопределенное время.

– Они переговорили еще раз с начальником отделения банка?

– Да. И он тоже не заметил ничего необычного. Он подчеркнул это.

– А Юхан?

– Он вовсю занят изучением правых и левых экстремистов города. Пытается собрать все, что нам известно, воедино, найти ключевых лиц, которых мы могли бы допросить, но это сложно – они уже пару лет сидят тихо.

– Сюда могли переехать новые горячие головы, – отвечает Малин. – Из Умео, Лунда или Уппсалы.

Она слышит, как Свен на другом конце задумчиво произносит «угу».

– И еще мы знаем чуть больше о Ханне Вигерё, – продолжает он. – У нее были веские причины находиться на больничном. Ее муж, некий Понтус Вигерё, отец девочек, погиб в автокатастрофе полтора месяца назад. Типичная авария в гололед – ехал на работу, вылетел с трассы и врезался прямо в старый дуб. Сама знаешь, каково было в конце марта, когда дороги обледенели, как каток, а потом сверху присыпало снегом. Он работал в фирме «Тидлундс хиссар» в Чизе.

– Что-нибудь необычное в этом ДТП?

– Нет, следствие показало, что это просто несчастный случай.

– Бедная женщина, – проговорила Малин. – Сначала муж, теперь дети… Просто кошмар какой-то!

– Да уж, иначе не скажешь, – вздохнул Свен.

– А другие родственники?

– Никого не можем разыскать. Никаких бабушек и дедушек, все давно умерли.

– Что, и друзей нет?

– Нет. Похоже, это семейство варилось в собственном соку.

Стоя рядом с Малин, Зак нетерпеливо топчется в траве, глядя вверх на балконы, на которых, словно луны, белеют спутниковые антенны, направленные куда-то в бесконечный мир.

– А девочки – их личность формально установлена?

– Пока нет. Карин и другие из криминально-технической лаборатории работают вовсю, сравнивая ДНК девочек с ДНК Ханны Вигерё. От Карин пока ничего нового нет.

На мгновение в трубке повисает пауза, и Малин вдыхает в себя запахи квартала. Здесь пахнет жареным мясом с примесью тмина и корицы, и Малин, вдруг понимая, что проголодалась, мысленно проклинает людей, которым не хватает ума закрывать окно или балконную дверь, когда они готовят еду. Затем она ощущает в весеннем воздухе горьковатый запах травы и вспоминает, как в детстве носилась по газону на родительской вилле в Стюрефорсе, когда этот запах обещал вечное движение, свободу тела… Как она обожала это чувство, чувство безграничной свободы!

– Вы все еще в Экхольмене? – спрашивает Свен.

– Да.

– Тогда можете заглянуть в квартиру Вигерё, раз уж вы все равно там.

– Так они здесь живут?

– Я сказал об этом на совещании.

– Я пропустила. И Зак тоже.

– Сейчас так много всего происходит, – говорит Свен. – Трудно все сразу переварить.

«Мозг не справляется, – думает Малин, – слишком много всего, весь мой мир – сплошной взрыв!»

– Что мы будем делать в квартире? Допустимо вот так входить туда? Ведь они потерпевшие.

– Войдите внутрь, – говорит Свен. – Это важно. Вы должны почувствовать, кто они такие. Вернее, какими они были. Ты сама знаешь, Малин. Прислушаться к голосам следствия.

«Голоса, – думает Малин. – Я послушаю их».

Но будут ли они слышны в квартире?

– Экхольмсвеген, 32а. Отправляйтесь туда. Посмотрим, что там можно найти в их комнатах.

Малин слышит жужжащий звук.

– Я отключаюсь, – говорит Свен. – Ко мне посетители.

Глава 8

Свен Шёман сидит, откинувшись в своем кресле, а двое мужчин, сидящих перед ним, пьют кофе из невзрачных стаканчиков с эмблемой «Севен-Илевен»[4].

Они представились, назвав только свои фамилии.

Брантевик, мужчина лет пятидесяти, одетый в коричневый вельветовый пиджак. Красное, явно усталое лицо с рыхлой нездоровой кожей заядлого курильщика.

Стигман. Парень примерно возраста Малин с короткими светлыми волосами и острым подбородком. Проницательный взгляд. Одет элегантно, но небрежно – голубой джемпер и черные джинсы.

СЭПО.

На часах еще нет шести, а они уже здесь.

– Вам удалось что-нибудь выяснить? – хриплым голосом спрашивает Брантевик.

Свен рассказывает о следственных действиях – подробно, во всех деталях.

Оба сотрудника СЭПО кивают. Ни одного вопроса.

– А вам? – спрашивает Свен, глядя в окно на оранжевый фасад университетской больницы и машины, скопившиеся на огромной парковке.

– Вы можете нам что-нибудь дать? Существуют ли, к примеру, какие-нибудь международные связи, о которых нам надлежит знать? Религиозная подоплека? Или политическая?

Стигман набирает в легкие воздуха, начинает говорить – и, судя по голосу, он любит сам себя слушать:

– В нынешней ситуации это сугубо конфиденциальная информация, но между нами могу сказать, что никакими подобными данными мы не располагаем. Никакой предварительной информации к нам не поступало.

Свен кивает.

– Мы остановились в Центральном отеле.

– Они работают?

– Да, те номера, которые ведут на заднюю улочку.

– Ах ты, черт!

– Похоже, они намерены подавать завтрак в зале заседаний. А стойка администратора почти не пострадала.

– Только вы вдвоем?

– Пока да, – отвечает Брантевик. – Завтра приедут еще сотрудники. Я руковожу нашим следствием. Держите нас в курсе вашей работы!

– А вы будете держать нас в курсе своей?

Мужчины по другую сторону стола улыбаются.

Кажется, Стигману хочется сказать: «Sure, Charlie, sure!»[5], но он сдерживается.

* * *

Когда сотрудники СЭПО покидают его кабинет, Свен опирается локтями о стол и снова смотрит вниз на здание больницы.

Ханна Вигерё.

Где-то там она борется сейчас за жизнь.

Еще около десяти пострадавших останутся в больнице, некоторые – на несколько недель. Легкораненых отпустили домой, тем, кто находился в состоянии шока, оказали помощь, но шок во всем городе сохранится надолго. Возможно, он никогда не пройдет совсем.

Что такое все же произошло?

Свен думает о своих коллегах-полицейских. О том, что беспардонная целеустремленность Вальдемара Экенберга теперь им очень пригодится. И что умение Юхана Якобсона находить в компьютере невероятные вещи – одному богу известно, как ему это удается, – будет очень кстати. Как и зрелость Бёрье, и железная воля Зака. Но более всего им нужна сейчас интуиция Малин. Возможно, именно она поведет их по верному следу.

И еще Карим Акбар. Похоже, он подошел к определенному водоразделу в своей жизни, когда вместо того, чтобы становиться терпимее, стал видеть все черным или белым. «Они» против «нас» – и кто его упрекнет в этом, когда случилось ТАКОЕ?

Малин.

Свен знает, что должен поговорить с ней, но времени на это нет. Легко предположить, что она с головой окунется в работу, что ей, возможно, надо бы поступить наоборот – заняться своими близкими. И не в последнюю очередь – Туве. Но общественность, налогоплательщики Линчёпинга очень нуждаются в ней сейчас.

«Мне она сейчас очень нужна, – думает Свен. – И пусть следует своей интуиции».

* * *

В подъезде на Экхольмсвеген пахнет по́том, табачным дымом и мокрой собачьей шерстью. Здесь неожиданно сыро – парит, словно они внезапно перенеслись в джунгли. Под потолком мигает почти перегоревшая лампа дневного света, от которой выкрашенные в желтый цвет бетонные стены кажутся еще более блеклыми, а серый с разводами пол выглядит так, словно на нем кишат черви.

Малин звонит в дверь, на табличке которой написано «Вигерё».

– Как того требует вежливость, – бормочет она.

Они с Заком терпеливо ждут.

Малин звонит снова.

– Заходим, – говорит она.

– Не совсем хорошо…

– Да нет, в такой ситуации… – произносит она и достает связку ключей, находит отмычку. Минуту спустя дверь квартиры открыта.

Как выглядит самое обычное?

В коридоре – обои с цветочками. Вешалка из ИКЕА, под ней – подставка для детской и взрослой обуви, аккуратно расставленной ровными рядами.

Прибранная кухня с желтой мебелью. Вокруг круглого стола – две табуретки и два деревянных стула, которые кажутся совсем новыми. Гостиная с угловым диваном в зеленую клетку, телевизор с плоским экраном. На стенах – черно-белые фотографии морских пляжей. Они наверняка тоже из ИКЕА.

Они заходят в спальню. Жалюзи опущены, слабый свет пробивается через щелки. Две кровати с белыми покрывалами.

Малин тянется к выключателю, включает свет. Комната наполняется мягким светом, и Форс видит в рамках над кроватью фотографии – снимки из жизни девочек: как они в годовалом возрасте возятся в песочнице, как катаются на пони, резвятся на пляже, растут, танцуют на празднике в садике, играют на площадке с синей горкой, как позируют в Стокгольме перед парком аттракционов «Грёна Лунд».

Пластмассовые игрушки радостных цветов в деревянном ящике. Игры, сложенные аккуратной стопочкой. Две одинаковые куклы.

Портреты девочек крупным планом.

Самые симпатичные девочки, каких только можно себе представить.

Большие красивые глаза.

На одном снимке мама гладит их по щечкам.

Малин слышит за спиной тяжелое дыхание Зака. Его внуку два с половиной. Зак видел внука только пару раз, и Малин это известно. Трудно организовывать регулярные встречи, когда твой сын – звезда канадской национальной сборной по футболу.

– Проклятье! – шепчет Зак. – Вот проклятье!

Малин садится на одну из кроватей. Кладет ладони поверх натянутого белого покрывала.

Сестренки. Они наверняка дружили. Были лучшими подругами. «Мы против всего мира!» Так иногда бывает у сестер. И у братьев тоже.

Тут лампочка под потолком мигает, раздается щелчок, и комната снова погружается в темноту, и Малин вновь чудится тот свистящий звук, который она слышала на площади.

Она видит в темноте комнаты тот глаз на площади. И щеку, оторванный кусок человеческого лица, детского лица. Перед ее внутренним взором отчетливо стоит теперь эта картина, и она знает, что и глаз, и щека принадлежат одной из девочек – не важно, кому именно, пусть это будет щека обеих девочек-близнецов.

«Пусть им будет там хорошо», – просит за них Малин, и звук исчезает. Она на ощупь пробирается по темной комнате, так что весь мир кажется ей черным.

* * *

Малин, Малин.

Мы видим, как вы с Заком обыскиваете нашу квартиру, слышим, как вы ругаетесь при виде наших кроваток.

Красивые, правда?

Ничего странного вы не найдете, ничего необычного. Лишь самые обычные вещи и бумаги, да еще фотографии из жизни, где всё как у всех.

Ведь правда?

Близнецовая жизнь. Любовь вдвойне, счастье вдвойне.

Мама спит.

Как ты думаешь, она будет снова здесь жить?

Мы никогда уже не будем…

Теперь наш дом – мир чувств.

Всех чувств. Здесь есть все, что может испытывать человек, – даже то, что расположено далеко за пределами высказанного.

Здесь темно и холодно. Словно долгой весенней ночью, и мы хотим, чтобы мама и папа пришли и обняли нас.

Но где же наш папа, Малин?

Где он?

Где они?

Теперь вы закрываете дверь в то, что было когда-то нашим домом.

На лестнице ты оглядываешься, Малин, и ломаешь голову, что это за смутные контуры видны в темноте.

Ты снова слышишь свист. Или это пение птиц?

Это всего-навсего мы, Малин, наши парящие в воздухе тела, ищущие покоя, пытающиеся присвоить себе космос.

Но у нас не получается, Малин. Мы не можем обрести покой.

Глава 9

Карим Акбар сидит в своем кабинете – у него такое чувство, что он прикован к креслу. Кожа спинки перегрелась, и он тоскует по телу своей новой женщины, по всему, что с ней связано.

Он хочет услышать ее голос, в каждом звуке которого звучит ее острый ум. Он хочет почувствовать ее дыхание, когда она шепчет ему на ухо, почувствовать ее желание, ее страсть – как вся природа жаждет жизни по весне.

Его бывшая жена, которая уехала в Мальмё с коллегой-психологом и сыном Байраном, пусть катится к черту.

Водопад влюбленности.

«Это я могу себе позволить», – думает Карим.

Вивианна – прокурор, приехала из Норрчёпинга год назад. Она на пять лет моложе. Она никогда не играет в поддавки, она умна – и словно пробуждает в нем хищника своими устремлениями, она заставила его снова стремиться к карьерным успехам, а сама наверняка станет генеральным прокурором.

Только что звонила министр юстиции. Она хотела услышать о положении дел, о ходе следствия. Карим вовсе не удивился ее звонку, ведь во всех новостях они со своей бомбой – главная новость дня.

У него включен телевизор. Новости. И вот он видит съемки Линчёпинга, видит себя самого, а за окнами полицейского управления парковка уже опустела, уличные фонари придают странноватый желтый оттенок весеннему вечеру, который, как понимает Карим, весьма прохладен.

Вот на экране лицо министра юстиции. Прокуренное, морщинистое и строгое.

– В настоящий момент мы не видим никаких признаков того, что в деле замешан международный терроризм… Я полностью доверяю местной прессе…

Карим выключает телевизор и смотрит на офисные помещения в верхнем этаже здания суда.

В одном из помещений горит свет. Это ее офис. Он видит ее силуэт – она сидит перед компьютером за своим рабочим столом.

Тут в телефоне раздается сигнал.

Он читает сообщение.

«Вижу тебя. Ласкаю себя, глядя на твою тень. Заходи ко мне!»

* * *

Малин идет домой из управления, ощущая головокружительные запахи цветов в парке Садового общества, чувствует, как их крохотные тычинки посылают тайные сигналы ее телу: расслабься, соверши глупость, отдайся своим слабостям, кого волнует, что будет потом!

Но она знает, что надо держаться.

Во что бы то ни стало.

На часах начало одиннадцатого – похоже, один из самых долгих дней в ее жизни все же заканчивается. Настали сумерки, светящиеся кроны уличных фонарей пока не заполнены насекомыми, однако загадочным образом вибрируют от просыпающейся жизни.

Оцепление на Большой площади уже снято.

Люди зажгли погребальные свечи прямо на земле перед тем местом в стене, где находился банкомат. Там теперь не меньше сотни свечей, цветы, маленькие записочки детям, которые, по словам СМИ, погибли на этом месте, но их личности пока официально не установлены.

Несколько девочек в возрасте Туве стоят посреди площади, обнявшись, шепчутся, плачут.

Везде горят свечи. По всей площади их, наверное, штук пятьсот. Огоньки освещают это обыденное место, как маленькие тревожные факелы, и Малин думает, что сама доброта сочится из камней, поднимаясь против зла, которое затронуло всех.

Эти огоньки – как колыхающееся молчание, крошечные коконы надежды, что все это ошибка, недоразумение, что произошедшее на самом деле никогда не происходило. Свет распространяется по миру, стараясь закрепиться, прогнать тьму. Удастся ли ему это?

На сайте газеты «Корреспондентен» Малин только что прочла, что все церкви города открыты. Туда можно пойти, чтобы поговорить, побыть с другими, вместе предаться скорби, успокоить растревоженную душу. В Домском соборе проходит служба – скорее всего, тысячи людей собрались в огромном каменном зале, там наверняка спокойно и красиво, но Малин не хочет туда, ее тянет домой, ей не нужны коллективный страх, горе и отрицание.

Тело ноет от усталости и суеты дня, в воздухе еще ощущается слабый запах пыли, горелой ткани и мяса. В Центральном отеле стекольщики вставляют новые стекла, несколько официантов «Мёрнерс инн» моют швабрами деревянный пол открытой террасы.

«Мёрнерс» открыт. Глупая идея. Естественно, там пусто.

Пиво?

Это было бы чертовски кстати.

«Всего одну кружечку», – думает Малин, проходя мимо паба по пути в сторону Огатан.

Но нет.

Нет, нет.

Как бы ни жаждало тело, что бы ни нашептывали цветы.

Папа и Туве дома в квартире. Она только что беседовала с ними по телефону, они ждут ее, смотрят телевизор, и Малин надеется, что они устали и не захотят ни о чем разговаривать. Такое ощущение, что в этот день весь запас слов уже исчерпан.

Она видит перед собой Туве – когда ей два года, три, четыре, пять, шесть. Она видит, как Туве делает все то же самое, что и девочки на фотографиях в спальне в квартире Вигерё… Видит, как Туве делает все остальное, становясь старше. Все то хорошее, что, несмотря ни на что, было в ее жизни – и то, что еще наверняка будет.

Затем она ощущает укол совести. Думает, что слишком часто Туве оказывалась у нее на втором месте.

«С тех пор, как я бросила пить, стало гораздо лучше, но я по-прежнему слишком много работаю, – думает Малин. – У меня не хватает сил, чтобы до конца воспринять ее мир.

Вот так обстоит дело.

Этого я не могу отрицать сама перед собой», – думает она и проклинает себя, свою слабость. Ей так хочется стать частью мира Туве, ее мечтаний и ее жизни.

Но хочет ли этого Туве?

«Ей уже шестнадцать. С каждым днем она все самостоятельнее. Сильная, уверенная – какой я никогда не была».

Запах лета в синеве весеннего вечера.

Запах лета и отвратительный запах зла, скрывавшегося под снегом.

Два маленьких обгорелых, разорванных на куски детских тельца.

Глава 10

Малин на минутку останавливается в подъезде дома на Огатан. Прислушивается к гулу, доносящемуся из паба «Pull & Bear» на первом этаже дома. Кажется, она слышит звук пива, наливаемого из бочки в ожидающие его запотелые кружки.

Этот звук – иллюзия, она это знает, и он не пугает ее: какие бы чувства он ни пробуждал в ней, она уверена, что в состоянии контролировать их.

Малин сжимает кулаки, врезаясь ногтями глубоко в кожу. Боль помогает. С тех пор, как бросила пить, она тренировалась интенсивнее, чем обычно. Эндорфины и физические муки сдерживают тягу к спиртному, хотя и не удаляют совсем. Пробежки вдоль реки Стонгон – туда и обратно, заплывы по десять километров в бассейне «Тиннербексбадет» – пятидесятиметровую дистанцию на одном вдохе, когда тело вот-вот взорвется, а тяга к спиртному обращается в пыль. Зимой – долгие часы в тренажерке полицейского управления. Штанга весом почти в сто кило возле самой шеи в положении лежа. Жми ее вверх, иначе ты умрешь – никто не поможет тебе в этом подвале, никто не услышит твои слабые стоны и крики о помощи, если ты уронишь ее на себя.

Тягу к алкоголю можно победить страхом и мучениями, которые включают лимбическую систему, когда они преодолены. Тяга исчезает с приходом физического истощения.

Однако она может вернуться в любой момент. Показать свое насмешливое лицо и прошептать нежно на ухо: «Делай что хочешь, Малин, но я всегда с тобой, я никуда не денусь – и в конечном итоге решаю я».

Малин старается отогнать от себя гул, доносящийся из паба.

Весна в городе.

Днем солнечный свет ослепляет, освещая всю ту грязь, которая до поры до времени была скрыта под снегом.

Легко одетые девушки, о которых мечтают мужчины после долгой зимы, когда похоть впала в спячку. Природа пробуждается к жизни лишь для того, чтобы снова умереть несколько месяцев спустя в бесконечном круговороте. Голодные хищники просыпаются в своих берлогах, выходят на охоту. Они гоняются за детенышами других зверей, убивают их, чтобы накормить своих, обеспечить им выживание.

Легко одетые мужчины. Малин отпустила вожжи, сдерживающие ее собственную похоть, все невинные поиски всех людей – всего лишь танец гормонов.

Мягкие тела.

Упругие тела.

Она застыла неподвижно перед домом.

Глубже вонзает ногти в ладони, но не настолько, чтобы разорвать кожу.

«Я брожу кругами, – думает Малин. – На моем лице написано разочарование. Горечь. Мне скоро тридцать семь. Время проходит мимо меня. Из всего этого должно получиться нечто путное, а не только бесконечные поиски неизвестно чего.

Что-то должно произойти.

Тайны.

Поиски чего-то, что заставит меня двигаться дальше. Веры в себя, веры в других. Чего-то, что сможет излечить меня от этого беспокойного состояния. Обычной весны для этого мало.

Может быть, бомба? Две невинно погибшие девочки…

Мария Мюрваль? Жертва насилия в нераскрытом деле, которое сводит меня с ума. Можешь ли ты повести меня дальше, Мария, – ты, по-прежнему сидящая в своей палате в больнице Вадстены, отказываясь выйти из себя, стать прежней…

Ты тоскуешь, Мария, не так ли? Ты тоскуешь по небытию точно так же, как две девочки Вигерё тоскуют, плачут и кричат, умоляя вернуть им жизнь».

Она опускает руку.

Черное платье все мятое и грязное.

Утром были похороны.

Кажется, это было тысячу лет назад. Об этом не хочется думать. Лучше смотреть вперед, не так ли?

Малин открывает дверь подъезда и минуту спустя, стоя в прихожей, видит, как Туве надевает свой бежевый плащ, копию «Барберри» из магазина «Н&М». Малин думает, что этот плащ делает Туве старше, она кажется такой сознательной – лучше, чем эта убогая съемная квартирка, лучше, чем сама она когда-либо была.

– Ты собираешься домой к папе? Можешь остаться здесь.

– Знаю. Но я устала после долгого дня. И потом, у меня там учебники, которые я должна взять завтра с собой в школу.

«Конечно, Туве. Ты спасаешься бегством, не так ли? Как всегда делал твой отец».

– Ты не можешь остаться?

– Мама, пожалуйста!

«Хорошо, – думает Малин. – Хорошо. Но я, черт подери, не пью уже почти полтора года – ты не могла бы оставаться у меня чуть почаще?»

– Ради дедушки…

– Я разговаривала с дедушкой весь вечер. Он сказал, что не возражает, если я уйду.

В гостиной включен телевизор, какая-то викторина, Малин слышит из комнаты тяжелое дыхание отца – он не спит, ждет ее, свою дочь, чтобы вместе подвести итог этому дню, когда он похоронил свою жену, а она – свою мать.

Малин смотрит на Туве. Потом невольно трясет головой.

– Что такое?

– Ничего. Просто устала. Давай поторапливайся, чтобы не опоздать на автобус. Будь осторожна. Там может случиться все что угодно. Может, поедешь на такси?

– Нет.

– Хорошо, поезжай на автобусе.

Слово «автобус» повисает в воздухе, как усталое проклятие.

– Ты расстроена, мама?

– Туве, сегодня утром я похоронила собственную мать. Само собой, я расстроена.

Туве смотрит на нее. По ее взгляду легко догадаться, что она слышит фальшь в только что сказанных словах. Но тут Туве улыбается, делает два шага вперед и обнимает Малин. Мать и дочь стоят в прихожей, освещенные бледным светом лампы, и Малин ощущает запах дешевых духов Туве – от нее пахнет сладко и мягко, и этот запах – самый знакомый на свете.

И в то же время от Туве пахнет чем-то другим, чем-то новым – она как чужое существо, которое Малин так и не смогла до конца изучить и понять.

Она обнимает Туве крепче.

Туве тоже.

И Малин сдерживает слезы, загоняет проклятые соленые капли глубоко себе в глотку.

* * *

Дверь за Туве захлопывается с приглушенным стуком в тот момент, когда Малин опускается на диван рядом с отцом.

Он поднимает пульт, отключает телевизор, и некоторое время они сидят молча, глядя на позеленевшую медную крышу церкви Святого Ларса за окном, и видят, как высокие облака покрывают синее ночное небо.

У отца острый профиль, и Малин думает о том, каким красавцем он был в молодости, да и до сих пор еще прекрасно выглядит – и хорошо бы он нашел себе новую женщину, какую-нибудь добрую милую женщину, ибо не сможет жить один.

– Ну, как ты? – спрашивает она.

– Все хорошо, – отвечает он.

– Уверен?

Папа кивает, и у Малин возникает ощущение, что он хочет ей что-то сказать. Вот сейчас он наконец-то расскажет ей нечто важное, что она давно хочет от него услышать…

Малин встает, подходит к окну и некоторое время смотрит на улицу, прежде чем обернуться.

Взгляд у отца ясный, но усталый.

– Не пора ли тебе рассказать? – спрашивает она.

– Рассказать о чем?

Вид у отца одинокий и испуганный, испуг перед одиночеством, и Малин осознает, что нет смысла давить на него – если он и носит в себе нечто, то не расскажет этого, во всяком случае, сегодня.

– Я устала, – произносит Малин. – Такой долгий был день.

– Ты собираешься ложиться?

Она кивает.

– Тогда я пойду к себе.

– Почему вы пришли сюда? Вы могли бы остаться у тебя.

Папа смотрит на нее многозначительным взглядом.

– Так захотела Туве?

– Нет, она ничего об этом не говорила.

– Но ты захотел. Почему?

«Это допрос, – думает Малин. – Я допрашиваю его».

– Почему ты захотел прийти сюда? Ты хочешь, чтобы мы поговорили о маме? О ней ведь особенно нечего сказать. Ты лучше всех знаешь, какие прекрасные отношения у нас ней были.

Папа встает.

Он стоит перед журнальным столиком, засунув руки в карманы своих серых вельветовых брюк, его лицо кажется неожиданно круглым в свете оранжевого торшера.

– Малин, дорогая. Она только что сошла в землю.

– Нисколько не рано, если тебя интересует мое мнение.

Она чувствует, как слова сами вырываются наружу в порыве внезапной ярости, и этот поток невозможно сдержать, как раньше не получалось подавить импульс напиться до бесчувствия, до блаженного беспамятства.

«Зачем я все это говорю? – думает Малин. – Мама была человеком с ледяной душой, но она никогда не причиняла мне физической боли. Или причиняла? Может, она меня била, хотя я этого и не помню… Может, я вытеснила эти воспоминания?»

– Я ухожу, – говорит папа. – Если не получится раньше, то встретимся у адвоката.

Однако не уходит.

– Малин, – произносит он. – Не моя вина, что она была такой. Я не раз пытался поговорить с ней, убедить ее больше заниматься тобой, Туве…

– Теперь уже поздно.

– Не суди ее слишком строго, Малин. Потому что тогда ты осуждаешь всех.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что тот, кто сам без греха, пусть бросит первый камень.

– Так теперь я виновата в том, что мама была холодной равнодушной ящерицей?

Папа закрывает глаза, словно сдерживая гнев, желая что-то сказать, но потом выпускает воздух из легких длинным выдохом.

– Тебе надо поспать, – говорит он. – Наверное, там, на площади, было ужасно. Эти бедные девочки…

Девочки.

Глаз.

Лицо.

И Малин ощущает, как вся ярость улетучилась; она кивает отцу – кивает несколько раз.

– Прости, – говорит она. – Недостойно с моей стороны говорить плохо о маме сегодня.

– Всё в порядке, – отвечает папа. – Мы поговорим в другой день. И ты меня прости, если я веду себя странно.

Странно?

«Не похоже, чтобы ты был особо грустным, в отчаянии, сломлен горем. Так какой ты, папа? Загадочный, опустошенный, растерянный?»

– Я пошел, пора спать, – говорит папа.

Затем он уходит в прихожую, и Малин слышит, как он надевает пальто, а потом выкрикивает: «Спокойной ночи! Целую!», и Малин отвечает: «Пока, папа, спокойной ночи!»

* * *

Туве видит письмо на комоде в прихожей, едва войдя в квартиру на Мальмслетт. Видимо, папа положил его на видном месте, когда пришел домой с работы.

Она видит логотип в уголке, слышит краем уха, как папа возится в гостиной. Он что, пылесосит? У нее возникает чувство, что кто-то только что ушел, что другой, неизвестный человек только что побывал в доме.

Папа. Вот и он, и она обнимает его. Он тверже, чем мама, надежнее и проще, но и скучнее – она не может отделаться от этой мысли, от этого чувства.

– Тебе письмо, – говорит папа, когда они размыкают объятия. – Не понимаю, откуда оно.

– Да нет, это просто реклама какой-нибудь школы, – отвечает Туве и надеется, что он не услышит ложь в ее голосе. – Тут кто-то был?

Папа с удивлением смотрит на нее.

– Тут? Кто мог тут быть в обычный будний вечер – кроме тебя?

– Да, само собой, – бормочет Туве, и теперь ее черед ощутить, что в воздухе повисло ощущение лжи, так что она берет письмо в руку и начинает подниматься по деревянной лестнице в свою комнату на втором этаже.

– Устала, – говорит она. – Пойду лягу.

Папа смотрит на нее, кивает, прежде чем задать вопрос:

– Как там мама?

В его голосе звучит чувство долга, от которого в Туве вспыхивает раздражение.

– Нормально, – кратко отвечает она.

– А дедушка?

– С ним тоже все в порядке.

* * *

Письмо у нее в руке.

Она чувствует, как трясутся руки, и пытается открыть конверт пальцами, не повредив содержимого.

Логотип школы в уголке.

Мечта.

Не какая-нибудь там заурядная школа. Прочь от всех проблем!

От мамы.

Боже, как ей стыдно, когда у нее возникает эта мысль!

Она роняет конверт. Торопливо поднимает, и в конце концов ей удается открыть его аккуратно.

Одинокий лист белой бумаги.

Плотный лист хорошей бумаги. Это может означать только одно, не правда ли? Туве берет письмо с собой в кровать, зажигает ночник и разворачивает листок. Читает, улыбается – и теперь ей хочется прыгать и смеяться от радости, и кричать, но тут она чувствует, как в животе все сжимается: «Мама, мама, как я расскажу обо всем этом маме?»

* * *

Малин сняла одежду и улеглась в кровать под одеяло в дешевом пододеяльнике.

Под собой она чувствует очертания мягкого, хорошо знакомого, одинокого матраса.

Пытается вызвать в памяти образ мамы, но это не получается – лицо так и не обретает черт, остается контурным наброском.

«Почему я не могу увидеть тебя, мама? Почему я не испытываю скорби? Или я вытеснила скорбь?

Не думаю. Ты предала меня однажды, не так ли, и ту скорбь, которую я должна бы испытывать сейчас, я чувствовала тогда, ведь так? Возможно, именно эту скорбь я испытывала всю свою жизнь.

Существует ли уважительная причина, по которой можно предать своего ребенка? Бросить его? Нарушить единственно безграничное доверие любви? Повернуться к нему спиной из мелкой злобы, каким-то образом злоупотребить им…

Нет.

Тогда ты заслуживаешь смерти. Тогда ты предатель.

Тайна пока принадлежит папе, но я чувствую, что где-то что-то вот-вот прорвется».

Малин поворачивается на бок. Пытается заснуть, готовясь к тому, что сон придет не сразу, как это обычно бывает, но на этот раз сон наваливается на нее мгновенно.

Во сне она видит Марию Мюрваль.

Еще она видит маленького мальчика на кровати в другой палате; у мальчика нет лица, но есть большой черный рот, и из этого рта вылетают слова на языке, которого Малин не понимает – она даже не знает, человеческий ли это язык.

Еще во сне ей являются девочки с площади.

Они парят, белые и прекрасные, над больничной койкой своей матери.

Прибор искусственной вентиляции легких пищит в ее сне. Он сигнализирует, что жизнь еще не угасла, что пока есть надежда. Девочки улетают вверх и вперед, летят над лесом, далее в сторону неподвижного темного побережья.

И тут девочки кричат. Они оборачивают лица к Малин и кричат от ужаса. Звучат еще какие-то детские голоса, и скоро весь сон Малин наполняется детскими криками.

– Выпустите нас! – кричит чей-то голос.

– Выпустите нас! Выпустите!

Глава 11

Свен Шёман не мог заснуть – в комнате было слишком жарко, – так что он поднялся, не включая света, на цыпочках пробрался по дому, по скрипучему полу, в кухню и сделал себе бутерброд из домашнего хлеба, испеченного женой.

А затем он поступил так, как поступал уже тысячу раз.

Спустился по лестнице в подвал своей виллы, зашел в столярную мастерскую, стены которой были звукоизолированы старыми упаковками от яиц. Бутерброд он съел, стоя у токарного станка, не в силах заставить себя запустить его, тем более взять в руки одну из заготовок, над которыми сейчас работает.

И вот теперь он сидит на табуретке возле станка и своих инструментов, ощущая все одиночество этого помещения, думая о тех чашах, которые он выточил и которые обрели новые дома благодаря магазинчику народных промыслов на Тредгордсгатан.

В его городе взорвалась бомба.

Кто мог себе представить, что такое возможно? Но теперь это случилось. Две девочки убиты, и когда все носятся туда-сюда, когда общественность охвачена коллективной паникой, он стоит среди всего этого, как древняя сосна, которую ни один ураган не в силах сломать.

Малин.

В отношении нее он не уверен. Ей удается продержаться без алкоголя, и у них с Туве вроде бы снова наладились отношения. А вот с Янне?..

«Я не жалею, что заставил ее отправиться в реабилитационный центр, хотя в каком-то смысле ощущаю, что она никогда больше не сможет мне доверять, словно раньше она считала само собой разумеющимся, что я всегда прислушаюсь к ее воле, как бы там ни было.

Она управляла машиной в нетрезвом виде.

Приходила на работу пьяная.

Все это чуть не принесло ей крупные неприятности, и кто-то другой мог пострадать. Ни того, ни другого я просто не мог допустить.

А теперь еще ее мать… Помню, что происходило со мной, когда умерла моя мама. Как будто у меня отняли чувство защищенности, я почувствовал, что наконец-то стал взрослым, что теперь свободен от страха потерять ее.

Я горевал, но прежде всего я рос. Она прожила большую жизнь, дожила до преклонных лет, ее любовь я могу ощущать и сегодня. Но тогда у меня возникло чувство, будто во мне образовалась дыра, которая никогда не заполнится.

Малин балансирует на тонком канате. Все что угодно может заставить ее оступиться и сорваться в темноту. Но Малин – человек, а нам, людям, нужно уметь справляться именно с этой задачей – быть людьми».

* * *

Маленькие беззащитные люди.

Убить каждого, кто поднимет на них руку.

Убить.

Юхан Якобсон смотрит на своих детей, спящих в детской на первом этаже дома. Он наконец-то дает волю чувствам, не испытывая ни малейшего стыда.

Его дети почти ровесники девочкам, погибшим сегодня на площади. Невероятно. Но вместе с тем все это реально.

И Малин.

Малин, которая как раз в тот день хоронила мать. Кажется, это взрыв каким-то противоречивым образом помог ей собраться и выпрямиться. Она словно стала плотнее, отчетливее – происшедшее помогло ей справиться со своей бедой, выжить.

Юхан закрывает дверь в комнату детей.

Стоит в темной прихожей.

Кто бы ни был виновен в этом взрыве, мы должны задержать его или ее. Или их.

«Здесь проходит водораздел, – думает он. – Тот, кот совершает насилие по отношению к детям, нарушает наш общий человеческий контракт, и после этого контракт уже невозможно восстановить. Эти люди утратили право принадлежать к человеческому сообществу.

Почему люди идут в полицию? Почему я сам стал полицейским?

Всем известно, что я вовсе не такой мачо, как Вальдемар. И как Бёрье, кстати.

Но я люблю тонкую работу. Разобрать по косточкам людей и события. Покопаться в истории человеческой жизни. Увидеть закономерности, приведшие их к определенной точке в их жизни.

И четкость. Во всяком случае, в таких делах, как это. Потому что, если отбросить покровы, конфликт обнажается и становится предельно простым. Я – против тех, кто делает детям больно. Белое против черного. Все проще простого».

* * *

Бёрье Сверд спит.

Спит и Вальдемар Экенберг.

Они спят каждый на своей небольшой вилле, и их безмятежное дыхание объединяет их.

В постели у Бёрье спят его овчарки. Теперь он разрешает им забираться в кровать, с ними ему не так одиноко по ночам, и он замечает, что они тоже чувствуют себя более уверенно. И ему самому спокойнее от чуткого присутствия собак. Как будто они в состоянии не подпустить зло.

Бёрье сходил на службу в Домский собор – один из двухсот тысяч пятисот жителей города, пришедших туда. Стоя в самом конце, он смотрел на спины сидящих на церковных скамьях, видел мягкий, но мощный свет, освещающий лик Христа на алтаре, а лампады на стене заставляли камни петь, требовали чего-то от собравшихся, требовали справиться со страхом и паникой – об этом говорил и епископ.

«В такой момент особенно важно объединиться. Ни на кого не указывать пальцем, проявлять терпимость и не позволять страху руководить нашими поступками и нашим выбором. С верой в доброе начало в человеке мы победим зло!»

Тут Бёрье невольно фыркнул. Чем вера помогла Анне? Победила ли она злую болезнь?

Нет, конечно же.

Но почти до самого конца у нее была полноценная жизнь. Ей было тяжело и больно, однако каждый день он видел в ней неукротимую силу, желание жить и, возможно, веру в доброе начало в человеке.

Стоя в церкви, он думал о Малин.

Казалось, ее мучает, по сути, то же самое, что и Анну. И точно так же она борется, пытаясь видеть хорошее, в то время как могучая темная сила в любой момент грозит утащить ее на дно. «Но ведь именно тогда, – подумал он, – когда жизнь выстраивается вдоль такой четкой линии, нам становится особенно очевидна суть бытия, и мы в состоянии понять, что эти основополагающие противоречия и есть божий замысел».

«Но здесь, в этой церкви, – продолжал он рассуждать, – мы пытаемся совместными усилиями убедить самих себя в том, что противоречий не существует, что бы там ни говорил пастор. В трудные времена мы ищем утешения, в остальное же время нам плевать».

Он вышел из церкви до конца службы. Почувствовал, как кончился весь кислород, как пламя свечей потянулось за ним. Домой шел пешком, ибо стоял теплый весенний вечер. И Бёрье думал, что ему хочется домой, к простой и понятной собачьей любви…

* * *

Вальдемар Экенберг спит, обняв жену. Она лежит без сна и смотрит на него, восхищаясь его твердостью, способностью никогда не сдаваться. Ее не беспокоит его склонность к расизму и упрощениям. У него наверняка есть на это причины. Он заботится о ней и всегда заботился. Они проживут на одну его зарплату, если понадобится. Ей никогда не нравилась работа в «Рекс компонентс» – сидеть целыми днями и заносить данные в компьютер. С другой стороны, ей нравилось чувствовать себя нужной. Но Вальдемару, кажется, даже нравится, что она не работает, потому что тогда все домашние дела делаются идеально и каждый вечер на столе полноценный ужин.

Вальдемар заботится о своих.

О своих коллегах.

О Бёрье, Юхане, Свене. О Малин. Сегодня за ужином он сказал, что волнуется за нее. Вдруг она снова начнет пить после смерти матери? «Но она, похоже, держит ситуацию под контролем, правда?» – спросил он, словно его жена могла это знать. Однако одно она знала точно: как бы мы ни старались помочь человеку, в конечном итоге он сам должен справиться со своими демонами.

И кто знает, какие кошмарные сны преследуют на самом деле эту Малин?

* * *

Зак сидит за компьютером в кухне. Он только что проснулся и не смог снова заснуть. Находит в недрах компьютера фотографию своего внука, живущего в Канаде. Мальчика зовут Пер, родители зовут его Пелле, и Зак переживает, что видел его всего несколько раз.

Из спальни доносится храп жены, и этот звук дает Заку чувство покоя, однако он все равно не в состоянии заснуть.

Проклятие, какой ужас – эти девочки на площади…

Что бы он сделал, случись такое с его Пелле?

Он бы выкурил тех негодяев, которые это сделали, из их нор.

Однако он знает, что лишенная четкого плана агрессия в подобных делах лишена смысла. Они должны вести себя методично, не позволять ненависти или злости ослеплять себя.

Зак снова смотрит на фотографию внука.

Вот он делает свои первые шаги в цветущем саду его сына Мартина…

Проклятие.

Он знает, что может нажать посильнее, если потребуется.

«Иди к черту», – думает Зак, видя перед собой монстра в человеческом обличье.

Глава 12

8 мая, вторник

Чего хочет журналист? Поймать правду. Выпустить ее в свет.

Паразитировать на ней, делать выгоду. Дать собственное ви́дение, поделиться им с теми, кто пожелает слушать. Если они вообще чего-то сами хотят, эти журналисты.

Часы показывают еще только без четверти семь, когда Малин паркует машину перед зданием полицейского управления, но, несмотря на ранний час, перед входом уже собралась небольшая стайка журналистов.

На парковке стоят машины каналов SVT и TV4. В таком деле, в такой чрезвычайной ситуации особенно важно держать СМИ подальше, не давать коршунам раскачать лодку, распространить в обществе страх.

Но, возможно, жители Линчёпинга и без того напуганы? Кто знает, когда взорвется следующая бомба? Какие пласты пришли в движение?

Малин втягивает в себя свежий утренний воздух, ощущая запах пробуждающегося хлорофилла, запах жизни, которая ждет расцвета, – кажется, вся природа жаждет слиться в любовных объятиях сама с собой и забыться в упоении.

Здесь ли Даниэль Хёгфельдт? В этой ли стае?

Она его не видит, а когда приближается к входу, журналисты кричат ей:

– Малин! У тебя есть для нас что-нибудь новенькое? Каковы ваши главные версии? Активисты, исламисты… кто-нибудь взял на себя ответственность?

Она качает головой, поднимает руку, закрывая лицо и жалея, что не надела темные очки, но все же в глубине души рада, что на ней красивое голубое платье – на случай, если она все же попадет где-нибудь в кадр. Кобура с «ЗИГ-Зауэром» спрятана под белым летним пиджаком. Белые полукеды французской модели. Она почувствовала себя очень стильно одетой, когда смотрелась в зеркало у себя в спальне, и порадовалась тому, что ее облик восстановился и приобрел новые черты с тех пор, как она бросила пить.

Она по-настоящему хороша собой. Упругая кожа, плавно облегающая высокие скулы, блестящие волосы, живые голубые глаза. Смотрится неплохо.

«Но почему же тогда я одинока?» – подумала Малин.

– Без комментариев, – произносит она, когда толпа расступается, возможно, из уважения – многие из них освещали другие случаи, в которых она была задействована, и знают ей цену.

Тут автоматические двери бесшумно распахиваются, и она входит, слыша характерное шипение, когда створки закрываются у нее за спиной. И в этот момент звонит ее телефон. Она роется в сумке, находит мобильник, видит на дисплее номер Даниэля, не хочет отвечать, но все же отвечает.

– Это я, Малин.

И она слышит по его голосу, по деловитости его тона, что это звонок чисто по работе. Он не намерен встречаться, чтобы потрахаться.

– Слушай меня, – говорит Даниэль. – Я решил позвонить тебе первой, учитывая ситуацию. Мне на мой редакционный адрес пришло сообщение от людей, которые именуют себя Фронт экономической свободы. Они пишут, что ведут войну против всех банков, которые называют форпостами алчности, и еще они пишут, что вчерашний взрыв организовали они. И что намерены продолжать.

Малин останавливается возле стойки дежурного, за которой сидит только что вошедшая администратор Эва, и кивает ей.

– Что ты сказал?

– Ты слышала, что я сказал. Фронт экономической свободы. Слышала о таком?

– Нет, никогда.

Малин движется к своему рабочему месту в открытом офисном пространстве, отмечая, что она пришла первая из следователей оперативной группы, однако бесчисленное количество полицейских в форме уже бегают туда-сюда с чашками кофе и бумагами в руках.

– Никогда не слышала ни о каком Фронте экономической свободы, – повторяет она.

– Но такое ощущение, что информация серьезная, – говорит Даниэль. – Они прислали ссылку на свой сайт – зрелище не из самых веселых, черт меня подери!

Она уже у компьютера.

– Адрес, Даниэль, адрес!

– Как звучит. Точка se.

– Подожди, я включаю компьютер. А адрес электронной почты?

– Сообщение пришло от анонимного отправителя.

Ее пальцы бегают по клавиатуре.

Не то.

Проклятие! Наконец ей удается набрать в обозревателе верный адрес.

Надпись синими буквами на светло-зеленом фоне. Знак, представляющий собой горящие логотипы «SEB», «Nordea», «Swedbank» и «Торгового банка».

Она читает:

«Банки страны, владельцы, руководители и сотрудники которых стали выразителями безудержной алчности, угрожают всему климату в обществе. Их поведение превращает мир, в котором предстоит жить нашим детям, в клетку с дикими хищниками.

Поэтому Фронт экономической свободы объявляет войну банкам Швеции. Они и их алчность должны быть уничтожены!»

Фотографии с Главной площади после взрыва.

Малин прокручивает дальше.

Фотографии банковских офисов в других городах. Под всеми одна и та же надпись:

«Следующая мишень?»

И, наконец, в самом низу страницы еще текст:

«Жертвы среди мирного населения не исключены в нашей борьбе за спасение нравственности, взаимной заботы и любви между людьми».

– Ну что, посмотрела?

В голосе Даниэля слышатся страх и отвращение, но также и ожидание – похоже, он надеется, что его похвалят и похлопают по плечу.

– Да.

Никаких других заголовков и ссылок, больше ни слова об организации – только то, что поместилось на стартовой странице.

– Очень подозрительно, – произносит Малин. – Ты выложил это на ваш сайт?

– Нет. Решил сначала позвонить тебе.

– Подожди, пожалуйста, еще немножко. Пока мы не проверим это. Просто чертовщина какая-то!

– Я не могу ждать, Малин. Ты прекрасно это понимаешь.

– Ты можешь создать панику, Даниэль.

– Люди имеют право знать, Малин. Почему ты думаешь, что они не разослали это куче других СМИ? Если ты пробьешь это, то наверняка найдешь еще в нескольких местах. Неужели никто другой не сообщил вам? Неужели вы сами не получили этого сообщения?

«Получили ли мы сообщение? Я не знаю. Получил ли его кто-то еще? Или только Даниэль? Если да, то почему только он?»

Она закрывает глаза, видит перед собой фотографии девочек на стене квартиры и понимает, что Даниэль прав.

Люди должны знать.

– Хорошо, – говорит она. – Поступай так, как должен. Но как ты думаешь, почему сообщение отправили именно тебе?

– Не знаю. Но ведь я – ведущий журналист главного новостного ресурса города, так что это вовсе не странно, согласись. Если, конечно, они как-то связаны с Линчёпингом.

– Разве не логичнее им было обратиться в национальные СМИ?

– Возможно, они так и сделали. Через две секунды это будет везде. Или они хотят подчеркнуть свою местную принадлежность… Откуда мне знать? Они прекрасно понимают, что все распространится мгновенно, как бы они ни поступили.

– Хорошо. Еще раз спасибо. Мы обратимся к тебе. В первую очередь технический отдел, который попытается отследить отправителя сообщения. Ты можешь переслать его мне?

– Само собой.

– Отлично.

В трубке повисает пауза.

– Ну, а вообще как у тебя дела? – спрашивает Даниэль после десяти секунд, которые кажутся долгими, как целый год. – Я слышал про твою мать…

– Извини, сейчас не могу говорить об этом. Мне нужно срочно заняться делом.

Малин кладет трубку.

* * *

Жертвы среди мирного населения не исключены…

Фотографии на сайте, похоже, взяты из газет. Четкие и подробные, как обычно выглядят снимки профессиональных фотокорреспондентов.

На фотографиях с площади видны желтые пластиковые покрывала.

Думать о том, что скрывается под ними, не хочется.

…объявляет войну банкам Швеции. Они и их алчность должны быть уничтожены.

«Неужели правда? – думает Малин. – Неужели за всем этим стоит дьявол, поклоняющийся деньгам? Дикая жадность банков и финансовых воротил, которая кусает сама себя за хвост?»

* * *

Спустя полчаса вся оперативная группа стоит в кабинете Свена Шёмана.

Вальдемар Экенберг, Бёрье Сверд, Юхан Якобссон, Зак, Малин и Карим Акбар. Они смотрят на компьютер, стараясь уловить то, что скрывается за словами.

– Так вот оно что, – произносит Вальдемар Экенберг. – Осталось поймать этих сумасшедших из Фронта экономической свободы – и дело раскрыто.

– По-моему, страница выглядит неубедительно, – возражает Юхан. – И я нигде не столкнулся ни с каким упоминанием о Фронте экономической свободы, когда делал обзор всех экстремистских организаций в городе. Нигде, ни разу. Кажется, те, кто базируется в Линчёпинге, более всего интересуются правами животных.

– Могли образоваться новые группы, – говорит Бёрье. – Кто знает, до чего могут довести людей кризис и чудовищная несправедливость и до какого отчаяния эти люди могут дойти…

– Поручим техническому отделу отследить, откуда отправлено сообщение, а также найти сервер, на котором находится страница, – говорит Свен. – От других СМИ никаких сигналов не поступало, и «Корреспондентен» выложила информацию на свой сайт пять минут назад, так что высока вероятность, что сообщение было послано только Даниэлю Хёгфельдту.

– Это указывает на их местную привязку, – говорит Бёрь-е.

– Может быть, – отвечает Малин. – Но вместе с тем они могли использовать «Корреспондентен», чтобы мы думали, будто они имеют четкую локальную привязку.

– Если они разбираются в технике, – задумчиво произносит Юхан, – то могут обгонять нас на сто шагов. Мы никогда не доберемся до них обычным путем.

– Как вы думаете, сколько их может быть? – спрашивает Зак.

– Невозможно сказать, – отвечает Свен и нажимает на кнопку «обновить».

Стартовая страница изменилась.

Теперь первым идет видеоклип со ссылкой на «Ютьюб».

Свен запускает клип.

Человек в серой куртке с капюшоном и черных джинсах, с черной маской на лице, стоит в каком-то помещении, напоминающем склад, с листком бумаги в руке. Светлый видимый участок руки явно указывает на то, что рука принадлежит белокожему человеку.

– Похоже на видео «Аль-Каиды», – говорит Карим. – То, в котором они отрубают голову пойманному западному человеку.

– Черт!.. – шипит Зак.

– Мы поймаем эту сволочь! – восклицает Вальдемар.

Малин кажется, что проходит вечность, прежде чем мужчина начинает что-то читать по бумажке на камеру. Голос твердый, но хриплый, без всякого акцента – очевидно, микшированный, чтобы его невозможно было узнать.

– Шведский народ, – говорит мужчина. – Избегайте банков! Вы никогда не знаете, когда придет новый привет от Фронта экономической свободы. Банки, финансовые корпорации и капиталисты рисковых компаний будут наказаны и уничтожены. Пусть дрожит крупный капитал, пусть родится новое время с новой этикой и новыми отношениями между людьми – чувства без алчности.

На этом клип заканчивается.

Полицейские молча стоят вокруг компьютера Свена.

Малин думает, что нечто такое рано или поздно должно было появиться, чем бы там оно ни объяснялось.

Она смотрит в окно в сторону больницы. Там медсестры и санитарки выполняют свою тяжелую работу в течение долгих дежурств – в пользу кучки толстосумов, сидящих в Стокгольме, которые одним нажатием клавиши делают деньги на идиотских сделках, сбросивших страну в экономическую пропасть. Там пациенты получают убогое питание. Там безработные и прочие оставшиеся за бортом переполняют психиатрическое отделение.

Проклятые алчные вампиры…

Ясное дело, в конце концов кто-то отреагировал.

Туча закрывает солнце, затеняя день и кабинет Свена.

– Дьявол! – восклицает Вальдемар. – Эту гниду я лично прикончил бы выстрелом в затылок. Похоже, он швед…

– К черту! – отвечает Свен. – Прекратить эти разговоры. Возьми себя в руки, Экенберг. Но он и впрямь, похоже, швед. Давайте отбросим эмоции и проанализируем всё в спокойной обстановке, методично обсудим состояние дел. Разумеется, это может оказаться правильной версией, но мы прекрасно понимаем, что это может быть и ложный след. Кучка сумасшедших, которые хотят подшутить, воспользовавшись ситуацией.

– Ты так думаешь? – переспрашивает Вальдемар. – Этот мужик похож на человека, который шутит? Я считаю: пора выжечь этих психов из тех нор, в которых они прячутся.

– Надо передать видео на экспертизу в технический отдел, – говорит Свен. – Выяснить, что с него можно получить, – добавляет он.

В следующую секунду раздается звонок в дверь офиса, и несколько мгновений спустя в кабинете появляется рыжая веснушчатая ассистенка.

– Нам только что доставили с посыльным видеозапись с камеры слежения банка, расположенной над входом. Остальные они пришлют, как только смогут, – говорит она, протягивая допотопную видеокассету. – Начальник службы безопасности банка сделал здесь пометки. Он считает, что нам следует посмотреть запись как можно скорее.

Глава 13

«Значит, сейчас мы увидим лицо убийцы?»

Малин ощущает, как адреналин приливает к сердцу, как оно начинает биться быстрее.

Вся оперативная группа перебралась в обычный зал заседаний, куда кто-то вкатил стойку с телевизором и видеопроигрывателем.

Площадка детского сада пустует, на фоне прекрасного весеннего дня кажется, что качели и горки скучают без детей.

От технического отдела пока никакой информации не поступило, хотя Малин знает, что Карин Юханнисон и ее команда работали всю ночь. Что именно взорвалось? Какое взрывчатое вещество использовано в бомбе? Чем был вызван взрыв? Пультом на расстоянии? Или таймер бомбы был выставлен на определенное время? Какова точная мощность заряда?

«Никто из нас не успел ни о чем подумать», – возникает вдруг мысль в голове у Малин.

Бомба взорвалась вчера.

Затем они разбежались в разные стороны, хватаясь за все что попало. А теперь у них есть Фронт экономической свободы и видео из банка.

События происходили одно за другим, и у Малин возникает ощущение, что они находятся сейчас в пустоте. Словно никто из полицейских так до конца и не осознал, что на главной площади города взорвалась бомба.

«Мы кидаемся во всех направлениях, вместо того, чтобы остановиться, оглянуться, – думает Малин. – Мы гоняемся за теми мячами, которые появляются в наших узколобых головах. У нас нет времени остановиться, подумать. Нарастающая невысказанная паника, заключенная в вопросе, который каждый шепотом проговаривает внутри себя: “А что, если мы с этим не справимся?”»

Справится ли с этим Линчёпинг? Вчера в церкви города пришло пятнадцать тысяч человек, ища утешение там, где его принято искать. На Большой площади все больше свечей, все больше цветов – судя по всему, народ уже начал посылать туда цветы из Стокгольма, Гётеборга и Мальмё, и еще бог знает из каких городов.

Такого просто не бывает. Этого не могло случиться.

Однако это случилось. И что делают в таких случаях? Когда отрицать уже невозможно и ты остаешься наедине со своим страхом? Тогда посылаешь цветок, ищешь утешения в коллективной судьбе. Может быть, даже хорошо, что все превратилось в реальный, зримый кризис вместо медленного и абстрактного экономического кризиса, сжимающего горло?

«А я, – думает Малин, – вчера я похоронила свою мать. О чем я мечтаю? Чего я хочу?

Если я остановлюсь, мне придется отвечать на этот вопрос.

Лучше уж посмотрю видеозапись».

* * *

Но вот Карим Акбар нажимает на кнопку воспроизведения, полицейские откидываются на спинки неудобных стульев – и видят в уголке кадра, снятого с максимальным приближением круглой линзой, как мужчина в черной куртке с капюшоном ставит рядом с банкоматом велосипед и медленно уходит оттуда в направлении Госпитальной площади.

Беззвучные черно-белые кадры.

Полицейские молчат.

На видео отчетливо видны плакаты в окнах банка. «Фонд Куртзона».

Куртзон.

Малин название кажется знакомым, но она никак не может вспомнить, в какой связи его слышала. Кажется, это какая-то новая фондовая компания? Но это не важно, лучше сосредоточиться на записи.

На багажнике велосипеда прикреплен черный рюкзак.

«Подонок, – думает Малин. – Но кто он? Тот же человек, что и в видеоклипе с “Ютьюба”?»

И тут, словно из ниоткуда, в центре кадра появляются две девочки в розовых курточках и джинсах, бегущие к банкомату, а из банка появляется размытая фигура мужчины с обнаженными руками.

Невозможно увидеть, кто этот человек.

Обычный посетитель.

Но разве она не узнает его?

Нет. Ей просто кажется, и никто из остальных оперативников не реагирует.

Боже мой! Я узнаю девочек.

Они проходят рядом с банкоматом и снова исчезают.

Затем, минут через пять, после того, как прошли еще двое клиентов, девочки возвращаются, а позади них можно разглядеть их мать.

Их темные волосы кажутся темно-серыми на черно-белой пленке и, несмотря на плохое качество записи, видно, как сияют их глаза, как они наслаждаются этим весенним утром на площади, завоевывая мир каждым своим шагом.

Малин закрывает глаза.

Зак увидел то же, что и она. Никаких сомнений, это близняшки Вигерё – убитые, разорванные на куски дети.

Взрывная сила бомбы в рюкзаке, должно быть, была направлена и в сторону банкомата, и в сторону площади. Для специалиста в такой задаче нет ничего невозможного.

Велосипед уничтожен полностью. Возле банка не удалось обнаружить никаких кусков, иначе Карин обязательно обратила бы на это внимание. Он, наверное, расплавился и превратился в молекулы. В эпицентре взрыва возможно все.

Девочки поворачивают головы, смотрят на велосипед, на рюкзак, словно из него доносится какой-то звук. Затем – чернота.

* * *

Малин.

Мы видим самих себя в эти последние секунды, но мы не чувствуем боли.

Мы не успели почувствовать боль.

Теперь мы так этому рады.

Малин, что ты собираешься делать теперь?

Ты сомневаешься? Ты видела человека, который оставил перед банком велосипед. Это он. Это он взорвал нас, это он убил нас, потому что теперь мы мертвые.

Вокруг стало темно, Малин.

А потом – светло, и ясно, и холодно. Словно мы не можем освободиться от самих себя, пока все не будут свободны.

Ты не понимаешь, что мы имеем в виду? Все одинокие люди, которые полны жизни и о чем-то мечтают.

Малин.

Что ты чувствуешь, когда видишь, как нас взрывают? Как нас убивают?

Другие дети живы – те, запертые, – и мы им завидуем.

Но мы не хотим быть там, где они. Там страшно и жутко, маленький мальчик все время плачет, а старшая сестра пытается его утешить, но у нее не получается, не получается, Малин, потому что они одни, им страшно, они боятся темноты, они боятся того, что снаружи в темноте…

Смотри на нас, Малин, увидь нас такими, какими мы были.

* * *

Запись идет без звука, однако Малин кажется, что до нее доносятся голоса девочек. Но она не может разобрать, что они говорят.

Так что она отгораживается от их бормотания и прислушивается к словам Свена Шёмана.

– Считайте это официальным совещанием в рамках расследования, – говорит Свен. – Нам необходимо структурировать нашу работу. До сего момента мы были слишком разбросаны. Первый вопрос: что мы здесь видим?

– Это может быть тот же человек, что и на видеоклипе на сайте Фронта экономической свободы, – произносит Юхан Якобсон. – Или кто-то другой. Однако стиль одежды тот же и телосложение то же.

На этом Юхан замолкает, но остальные видят, что он хочет еще что-то сказать.

– Гнусная сволочь! – шипит он. – Гореть тебе в аду!

Все остальные смотрят на него, стыдясь того, что думают о том же самом, удивленные такой вспышкой гнева – это так не похоже на Юхана. А Вальдемар Экенберг произносит:

– Гореть он будет.

Затем Малин слышит, как Бёрье Сверд делает глубокий вдох.

– Проклятье! Ребята, возьмите себя в руки! Мы все глубоко возмущены произошедшим, но так просто нельзя.

Затем слово снова берет Свен:

– Теперь нам известно, что человек, подложивший бомбу, приехал на велосипеде с северной стороны и удалился на восток. Это дает нам возможность запросить данные с других камер наблюдения. Работа над получением видео уже ведется, – добавляет он. – И еще я хочу получить записи камер, расположенных внутри банка. К тому же мы должны постараться разыскать других людей, фигурирующих в видеозаписи, если мы этого еще не сделали. Нам следует также обратиться к общественности с просьбой о свидетельских показаниях. Видел ли кто-нибудь человека в черной куртке с капюшоном? Обратил на него внимание, узнал его в лицо или, может быть, по фигуре? Разумеется, техническому отделу придется проанализировать и эту видеозапись.

Словно устав от звука собственного голоса, Свен замолкает.

– Соображения? – спрашивает он.

– Складывается впечатление, что он был один, – говорит Зак. – Но мы не знаем, не было ли у него помощников поблизости или в другом месте. Однако с большой долей вероятности можно утверждать, что бомба находилась в рюкзаке.

– Наверняка, – кивает Свен. – Карин это подтвердит. Начнем с Фронта экономической свободы. На сайте показаны филиалы банков из других городов. Я сообщу полиции в этих местах, чтобы они приняли дополнительные меры безопасности. Думаю, СЭПО сделает то же самое. К тому же я задам работу компьютерным экспертам нашего технического отдела. С этого момента они будут направлять все силы на то, чтобы отследить отправителей сообщения Даниэлю Хёгфельдту, видеоклипа и сайта.

– Они свяжутся с «Ютьюбом» по поводу того, кто выложил этот клип? С какого IP-адреса он загружен? – спрашивает Юхан.

– Само собой разумеется. Как вы все понимаете, эта новая группа – наша основная версия. Мы должны их разыскать – любой ценой. Скорее всего, тот мужчина, оставивший велосипед возле банка, – член группы. Юхан, у тебя есть соображения по поводу известных активистов, которые могут стоять за такими действиями? Где прослеживался бы тот же алгоритм – сперва нападение, затем сайт и угрозы…

Остальные члены оперативной группы выжидательно смотрят на Юхана, и Малин замечает, что его это нервирует.

– Гарантирую, что это не правые экстремисты. Это полностью противоречит их идеологии. Зато есть некая София Карлссон, на которую я натолкнулся в своих поисках вчера, она из левых, – говорит он. – Крутая девушка, суровая веганка, которая отсидела срок за поджог фермы по выращиванию норки в Чизе. Ей сейчас лет двадцать пять. Она и ее подельники работали примерно по такой же методике. Называли себя защитниками животных. Я помню ее поведение на допросах. Она была разгневана на все и вся, но вполне адекватна и умна. Судя по всему, живет в Линчёпинге. Вы всегда можете поговорить с ней – это хорошее начало.

– Отлично, Юхан, – кивает Свен. – Малин и Зак, возьмитесь за нее, как только закончится совещание.

– Что-нибудь еще, Юхан? – произносит Свен, и Малин думает: как здорово, что он берет на себя командование, включает свой опыт и свое реноме.

– Из того, что я накопал вчера, интересной мне показалась только она. Но я с удовольствием продолжу свои изыскания.

– Давай, – говорит Свен.

– А СЭПО? – спрашивает Зак. – Им наверняка что-то известно; чего мы можем от них ожидать?

– Ничего, – качает головой Карим Акбар. – Абсолютно ничего.

– Они звонили мне, – поясняет Свен. – Я дал им то, что у нас есть, но у них для нас ничего нет. Во всяком случае, они так утверждают.

Малин видит перед собой с десяток мужчин в черных костюмах. Кошмарный сон – куча народу из службы безопасности, которые ходят туда-сюда и портят все на своем пути необоснованными подозрениями и неуклюжими задержаниями.

– Слава богу, что мы пока не пересекаемся с ними, – произносит Малин, думая про себя: «Эти мерзкие типы из СЭПО наверняка думают, что они круче простых провинциальных следователей».

Она спохватывается, заметив, что сама себя принизила. «Прекрати чувствовать свою неполноценность, Форс! Это не про тебя».

– А национальное управление? – спрашивает Бёрье.

– Нет, черт бы их побрал! – вырывается у Вальдемара.

– В данной ситуации – нет, – отвечает Карим. – У семи нянек…

– Нам предстоит проанализировать видеозапись и клип, – снова произносит Свен.

Затем он умолкает. Смотрит прямо перед собой, словно ожидая, что кто-то другой предложит какую-нибудь версию, но остальные предпочитают отмалчиваться.

– Есть ли еще предложения, как нам решить задачку с Фронтом экономической свободы?

– Привлечь экспертов по внутренней безопасности из университетов страны, – говорит Зак. – Возможно, им что-то известно об этом Фронте.

– Сделаем, – отвечает Карим. – Я лично займусь этим.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Свен. – Нам остается лишь надеяться, что что-нибудь появится, когда общественность посмотрит видеозапись и клип.

Малин задерживает дыхание. Прислушивается к дыханию других. Понимает, что надо торопиться – шансы раскрыть преступление наиболее велики в первые семьдесят два часа.

– Хорошо, – говорит Свен. – Тогда мы работаем дальше, как договорились. Этот Фронт может оказаться группой, одиночкой или чем-то еще. В этом мы все единодушны, не так ли? Посмотрим, что еще появится. А теперь к положению дел в целом…

И он подводит итоги, как мог бы вкратце рассказать о поездке в отпуск или о конференции на только что отремонтированной ферме, превращенной в отель.

Ни один допрос на месте происшествия или допрос легкораненых не дал ничего интересного. Однако теперь предстоит расширить круг опрошенных, включив в него всех, кто мог заметить нечто интересное в центре города. Ни сотрудники банка, ни их начальник не отметили ничего особенного. Некоторые сотрудники пребывали в шоке, однако всех удалось допросить.

И еще исламский след.

Там нет никаких зацепок. И допрос имама тоже ничего не дал. Возможно, это была поспешная и неуклюжая мера. Осторожность и уважение в дальнейшем – и прежде всего осторожность!

– Я не хочу, чтобы СМИ обвиняли нас в расизме, – говорит Карим, когда Свен умолкает.

– Он производил впечатление очень разумного человека, – говорит Малин. – И вчера в мечети было полным-полно народу. Они обеспокоены, как и все остальные.

– Хорошо, – кивает Карим. – Но я хотел бы подчеркнуть, что считаю допрос аль-Кабари совершенно правильной мерой. Он как никто в курсе настроений в исламских кругах Линчёпинга.

– Эту версию пока оставляем открытой, – отвечает Свен. – В нынешней ситуации мы не можем позволить себе ничего отбросить.

– Я согласен, мы не можем вычеркнуть версию об исламистах. Но все же: теперь нам известно, кто стоит за всем этим, – протестует Вальдемар. – Похоже, это тот самый проклятый Фронт свободы. Зачем невиновный взял бы на себя ответственность за теракт, в котором погибли две девочки?

– Забавы ради, – отвечает Малин и кладет ногу на ногу под столом.

– Это какой-то болезненный цинизм, – восклицает Юхан. – Забавы ради?!

– Или чтобы привлечь внимание к вопросам, которые они сами считают важными.

– Ерунда, – отвечает Вальдемар. – Мы их скоро возьмем.

– Другие версии? – спрашивает Зак. – Криминальные мотоклубы? Грабители, взрывающие банкоматы?

– Насчет грабителей – эту версию мы смело можем закрыть, – отвечает Свен. – На это ничто не указывает. И связей с преступными группировками на сегодняшний день тоже не отслеживается.

– Окей, – произносит Зак.

– А взрывчатое вещество? – спрашивает Бёрье. – Где они его достали? Из чего оно состояло и какие использовались реагенты?

– Это мы узнаем от Карин, и наверняка очень скоро, – отвечает Свен. – Проверьте, случались ли в армии пропажи боеприпасов в последнее время? Или на крупных стройбазах, где продают взрывчатые вещества? Можно ли заказать это через Интернет в Швеции? Похоже, они немного в этом разбираются, Бёрье.

Бёрье разводит руками.

– Да я в этом деле просто любитель. «Книга рецептов анархиста» – дикое, но очень увлекательное чтиво. Думаю, будет легче искать, когда Карин расскажет нам о составе.

За окном открылись двери садика.

Из здания вываливается куча малышей в яркой одежде. Они кидаются играть, наслаждаясь своей способностью двигаться.

Малин думает о Туве, которая сейчас наверняка в школе – о том, как ее движения совершенно не похожи на детские; они ленивые, тягучие, однако осознанные и экономичные, невероятно сексапильные в глазах мальчиков ее возраста. Затем ее мысли перескакивают на отца, который сейчас наводит уборку после вчерашних поминок.

Потом она думает о маме, которая с большой вероятностью уже стала пеплом, и тут ей приходит в голову, что они не обсудили, как поступить с ее прахом. Может быть, его следует где-нибудь развеять? Они не сделали этого после похорон, так что урна, скорее всего, у папы дома. Наверное, его надлежит развеять над каким-нибудь полем для гольфа на Тенерифе. Или она окажется в Роще памяти, куда Малин иногда приходит, когда ее тоска по чему-то невысказанному становится сильнее ее…

«Может быть, я что-то вытеснила из сознания? – думает она. – В таком случае, что именно?»

Однако ей не удается погрузиться целиком в это чувство. Ее возвращает к реальности голос Свена, который рассказывает, что именно им известно о девочках и об их матери, которую вчера успешно прооперировали, однако ее жизнь до сих пор в опасности.

– Мы пока не можем ее допросить – по мнению врача, с которым я разговаривал, – говорит Свен. – Не раньше завтрашнего дня. Или еще позже.

– Вы все видели видеозапись, – говорит Малин. – Бомба могла быть подложена с целью уничтожить их. Ее взорвали – если она управлялась на расстоянии, – как раз в тот момент, когда девочки вернулись к банкомату.

– Вряд ли, – с сомнением качает головой Вальдемар. – Притянуто за уши.

– Малин, Вальдемар прав, – говорит Свен. – Мы можем исходить из того, что эта семья – невинные жертвы.

– Не подумать ли нам об охране Ханны Вигерё в университетской больнице?

– Ты слышала, что я сказал.

Малин кивает, думая о том, что девочки, скорее всего, и есть именно невинные жертвы. Во всяком случае, невинны они при любых обстоятельствах.

Тут слово снова берет Вальдемар:

– Эти свиньи наверняка могли бы пощадить детей, если б захотели. Это точно. Но они, вероятно, намеревались показать, что настроены серьезно.

Глава 14

Время не щадит никого.

Часы на торпеде автомобиля показывают одиннадцать и по радио начинают передавать сводку новостей, когда Малин и Зак сворачивают на Рюдсвеген и медленно проезжают мимо северной ограды кладбища. Деревья за каменной стеной стараются привлечь внимание Малин. Их ветви усыпаны маленькими розовыми цветочками, которые колеблются на ветру, и Малин думает, что цветочки любой ценой хотят остаться, цепляются за ветви, но их борьба обречена на поражение.

Невозможно бороться с тем, кто ты есть. Спросите тех, кто знает, – они вам скажут.

Один важный момент, который изменился в ней с тех пор, как она бросила пить, – ее интуиция или, как сказали бы коллеги, ее способность предвидения обострилась. Более всего во сне. Словно отсутствие алкоголя очищает сознание, делает его более податливым для всего необъяснимого.

Ее это не пугает.

Но она знает, что многих могло бы испугать.

Вместо этого она пытается раскрыться навстречу этим предчувствиям, использовать свой дар видеть больше, чувствовать больше, чем другие.

Но что это может значить?

Бессмысленно пытаться внести ясность в этот вопрос.

Ей это видится так: ветер проносится в кронах деревьев. Ты едва различаешь шепот. Или не слышишь шепот. Все просто, ничего особенного.

Тревожные тени на серых замшелых камнях кладбищенской ограды.

Цветы, вибрирующие от предвкушения жизни и смерти, конца, но и начала. Розовый – цвет всех младенцев, не так ли?

Роща памяти.

Малин не видит ее из-за цветущих деревьев.

Не там ли мама найдет свое пристанище?

– Как твой папаша? – спрашивает Зак.

– С ним вроде всё в порядке.

– А с тобой?

– Со мной?

– С тобой всё в порядке?

– За меня ты можешь не беспокоиться.

– Ты же знаешь – за тебя я беспокоюсь автоматически.

– С какой стати?

Зак смеется.

– Потому что за тобой тянется хвост твоих прежних срывов. Больших и малых. Поэтому.

Малин ухмыляется в ответ. Некоторое время они едут молча.

Малин сосредотачивается на новостях. Взрыв занимает в них главное место. Диктор не говорит ничего нового, затем рассказывает об опустевших филиалах банка, о том, что с разных концов страны поступают сигналы: люди боятся проходить мимо банков.

Заведующий отделом информации банка «Нордеа» заявил, что они усилили охрану всех своих офисов и что они, как и все остальные банки, пока держат свои офисы закрытыми, но с большой вероятностью в течение ближайших одного-двух дней можно будет снова спокойно совершать банковские операции.

– Разумеется, мы со всей серьезностью относимся к случившемуся.

– Кто бы сомневался, – шипит Зак сквозь зубы.

За окном машины такой весенний день, о каком можно только мечтать, когда ртуть в термометре поднимается неожиданно высоко, и лишь несколько случайных облачков омрачают ясное синее небо.

– Ну и хорошо, что эти долбаные банки посидят закрытыми, – продолжает Зак. – До чего же стыдно им должно быть за то, что они натворили в последние годы!

– Что до меня, то лучше уж они были бы открыты – только б не было всей этой истории, – говорит Малин.

– Ясное дело. Я не то имел в виду…

– Знаю.

Они проезжают мимо старой части Линчёпинга.

С каждым днем люди одеваются все легче. Словно все же доверяют весне, теплу – несмотря на все то, что случилось.

Некоторые многоэтажки, мимо которых они проезжают, давно ждут покраски, но муниципалитет вынужден был закрыть этот проект – бюджета не хватило, когда количество безработных в городе резко выросло. Пошли разговоры о том, чтобы на несколько дней в неделю закрывать бассейн «Тиннербексбадет» и сократить расходы на содержание городских детских площадок.

Проклятые банки!

Неужели эти гребаные директора банков и национальные капиталисты не понимают, что от их алчности детям живется хуже? Что малыши рискуют поранить ногу от того, что на неблагоустроенной площадке оторвется доска и вылезут гвозди?

«Ответственность, – думает Малин. – Это сейчас стало совсем не модно – помимо ответственности за собственный банковский счет».

Радио бормочет какие-то новости по поводу того, что в Колмордене родились комодские вараны – впервые вараны размножились в неволе.

«Что едят новорожденные вараны?» – думает Малин. Потом перед ее внутренним взором встает картина – десять крошечных варанчиков рвут на части мышь.

Кто рвет на части Линчёпинг?

София Карлссон?

Активистка.

Отсидела два месяца в тюрьме после нападения на норковую ферму в Чисе – ныне закрытую. Ей дали всего два месяца, так как не удалось доказать, что именно она или группа, в которую она входила, устроила поджог на ферме. Однако ей вменили в вину то, что она угрожала владельцу.

Борец за права животных. Гордится тем, что рушит успешные предприятия, гордится своим тезисом, что животные и люди равны…

Малин закрывает глаза. Слышит, как двигатель машины делает свое дело. Думает: «Хватило бы у меня сил выполнить свое».

* * *

В подъезде двухэтажного желтого дома, где расположены студенческие квартиры, повис запах пиццы и мочи.

Отсюда до университета не более пятисот метров, так что студенты, проживающие в жилом квартале Рюд, считаются счастливчиками.

Те же, кто живет в обычных квартирах, относятся скорее к той группе, которую принято считать балластом: безработные рабочие, иммигранты, одинокие мамы с малышами, алкоголики, психически больные.

Никто добровольно не выбирает для жизни Рюд – за исключением студентов, которым удалось раздобыть здесь жилье.

И среди них – София Карлссон.

По словам Юхана Якобсона, она изучает биологию – это заставляет Малин, нажимающую на кнопку звонка рядом с потрепанной, разрисованной граффити дверью, подумать о червях, насквозь проедающих деревянный гроб.

Зак стоит рядом с ней, чуть наклонившись вперед. Наготове. Готов выхватить свой пистолет, если что-нибудь произойдет. Готов применить насилие – приложить те силы, которые потребуются, чтобы к чему-то приблизиться.

Дверь открывается, и тоненькая низкорослая девушка лет двадцати пяти высовывает голову и смотрит на них. В носу у нее блестят колечки, а неопрятные жирные волосы, заплетенные в дреды, поблескивают в свете одного из лестничных окон.

«Копы» – так, похоже, думает она, затем делает попытку захлопнуть дверь, но Зак успевает вставить ногу.

– Даже не пытайся!

И София Карлссон уступает натиску, открывает дверь, впускает их внутрь. Единственная комната куда более ухоженная, чем представлялось Малин. Чисто, уютно, на длинной книжной полке на вязаной салфетке стоят фарфоровые фигурки животных. На столе – компьютер, у стены – раскладной диван, задернутый покрывалом в цветах растафари. Легкий запах гашиша. Только плакат «Защитники животных» показывает, что София Карлссон – активистка.

Хорек, грызущий женщину, одетую в шубу.

Из ран на ногах женщины сочится кровь.

София Карлссон не произносит ни слова, садится на диван, смотрит на них.

Стоя перед ней, Малин и Зак предъявляют свои удостоверения.

– Мы предполагаем, тебе известно, что случилось, – говорит Малин.

– Нет, а что?

– Бомба на Главной площади. Фронт экономической свободы. Ты что-нибудь о них знаешь?

– Нет. С какой стати я должна что-то о них знать? Только слышала о них по радио и читала в новостях в Интернете.

– Ты заглядывала на их сайт? – спрашивает Зак.

София Карлссон кивает.

– Тебе что-нибудь о них известно? – снова спрашивает Малин. – Их поведение с нападением и последующим выступлением в СМИ очень напоминает те методы, которые ты использовала против норковой фермы.

– Вы хотите сказать, что я замешана в каком-то долбаном взрыве?

Зак делает шаг вперед, наклоняется над Софией Карлссон.

– Двое детей погибли, – шепчет он. – Если тебе что-то известно, то рассказывай прямо сейчас.

Затем Зак пятится назад и проводит рукой по полке, скидывая фигурки животных; зверюшки падают на пол и разбиваются.

Малин порывается остановить его, но тут же передумывает. Здесь нужна ярость в стиле Вальдемара Экенберга.

София Карлссон подскакивает, кричит:

– Вы сумасшедшие! Просто буйно помешанные!

– Сядь, – произносит Малин, и София опускается на диван, качая головой.

– Вчера, когда взорвалась бомба, я была на лекции. Это очень просто проверить.

– Ты что, действительно думаешь, что мы подозреваем тебя? – произносит Зак наигранно дружелюбным тоном.

– Тогда какого черта вы ко мне приперлись?

– Мы ищем, – говорит Малин. – Выслеживаем того, кто подкинул бомбу, – убийцу детей. Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

– Если вы пришли только для того, чтобы посмеяться надо мной, то можете убираться!

– Что ты думаешь по поводу того, что они сделали? – спрашивает Зак. – О том, что совершил этот Фронт экономической свободы, как они сами утверждают.

Малин смотрит на компьютер.

«Можем ли мы конфисковать его?

Нет. У нас нет ничего на Софию Карлссон. Она имеет лишь поверхностное отношение к следствию – если вообще можно утверждать, что она имеет к нему отношение…»

София смотрит на них снизу вверх. Проводит ладонями по покрывалу. Обиженное, испуганное выражение ее лица сменяется холодным, почти маниакальным.

– Я считаю, что это правильно, – говорит она. – Банкам надо задать жару. С алчностью надо бороться. И в борьбе могут быть невинные жертвы.

Малин с трудом подавляет в себе импульсивное желание дать ей по губам, выбить дурь из этой девчонки, сидящей перед ней.

– Но, – добавляет София Карлсоон, – я об этом ничего не знаю. Ничегошеньки.

– Покуриваешь? – спрашивает Зак. – Тут такой запах…

София не отвечает. Просто смотрит в пустоту, мимо Малин и Зака.

Когда они покидают дом в Рюде, перед подъездом, из которого они только что вышли, останавливается черный «Вольво». Из него вылезают двое, одетые в джинсы и почти одинаковые синие пиджаки. Должно быть, это Стигман и Брантевик, о которых упоминал Свен.

Малин и Зак кивают им.

– Мое почтение, – говорит Зак, когда они встречаются на тротуаре. Два сотрудника СЭПО не могут сдержать улыбок, словно все это для них просто игра.

«Свиньи из СЭПО, – думает Малин. – Воображаете о себе бог знает что. Но ответьте мне, что хорошего вы сделали за последние двадцать лет?»

Она рывком открывает дверцу машины.

Уже на трассе их обгоняют четыре мотоцикла.

Стоп!

Подожди-ка…

Мужчина на видеозаписи возле банкомата. Тот, который вышел из банка.

– Поехали обратно в участок! Мне надо снова посмотреть видео, снятое у банкомата.

* * *

– Вот, вот оно! – восклицает Малин и нажимает на паузу.

От весеннего солнца в зале заседаний стало удушливо жарко, живот у нее свело от рулета, купленного в киоске и съеденного по дороге.

Зак сидит рядом, они оба подались к экрану, и Малин указывает на размытый контур мужчины с обнаженными руками, выходящего из банка за несколько минут до взрыва.

– Видишь его? Видишь, на кого он смахивает?

– Нет. Я вижу только очертания.

– На этом приборе можно увеличить?

– Хм, это видеоплеер двадцатилетней давности, так что я почти уверен, что нет.

Малин нажимает кнопку на пульте, и видеозапись начинает прокручиваться медленно, шаг за шагом.

– Вот!

Малин снова нажимает на паузу. Внезапно лицо мужчины видно отчетливо.

– Голову даю на оттяп, что это Дик Стенссон, – говорит Малин.

Зак зажмуривается.

– А ты, возможно, права, черт подери!

Дик Стенссон, лидер местной мотоциклетной банды «Членоголовые», имеющей статус филиала «Ангелов ада»[6]. Им так и не удалось ни разу засадить его, однако список того, в чем его подозревали, очень длинен: шантаж, торговля наркотиками, мошенничество, незаконное хранение оружия, нанесение тяжких телесных повреждений, убийство…

– Если это все-таки он, – размышляет Малин, – почему находился в банке всего за несколько минут до взрыва?

– Ты имеешь в виду, что он мог быть их мишенью? – спрашивает Зак.

– «Лос Ребелс» в Римфорсе укрепили свои ряды. А они связаны с «Бандидос», это нам известно.

– Никто из сотрудников банка не упомянул о Стенссоне, когда их допрашивали после взрыва.

– Возможно, для них он всего лишь посетитель – один из многих, – говорит Малин. – Он ведь неизвестен общественности. Или известен?

– Нет, неизвестен, – кивает Зак. – Кроме того, сотрудники банка могли находиться в состоянии шока, хотя это и было не очень заметно.

– Все-таки странно, что он находился в банке непосредственно перед взрывом, – задумчиво произносит Малин.

Ощущение.

Искорка.

И следствие получит еще одно направление. Те секунды четкости и направленности, которые она испытала после прошлого совещания оперативной группы, снова сменились хаосом, как в первые минуты после взрыва, когда мусор сыплется на землю, как пыльные, покрытые сажей звезды.

«Я в самом эпицентре взрыва, – думает Малин. – Но понимаю ли я его?»

– Все же это немного странно, – произносит она вслух.

– Стенссон имеет право держать счет в банке, как и все остальные, – говорит Зак. – Однако не отправиться ли нам на Егарваллен, в их логово, и не спросить ли Стенссона, что он делал в банке? – продолжает он свою мысль.

– Мне кажется, надо сначала спросить директора отделения банка, – говорит Малин.

– У меня есть предложение получше, – отвечает Зак. – Пусть с директором побеседуют Вальдемар и Бёрье. Посмотрим, смогут ли они добиться от него, был ли Стенссон вчера в банке.

Малин кивает. Вальдемар Экенберг не погнушается тем, чтобы засунуть пистолет в глотку тому, кого он хочет заставить заговорить. Хотя вполне вероятно, что директор банковского филиала понятия не имеет, кто такой Дик Стенссон. Однако натравить на него Вальдемара всегда можно. «Почему мы должны сочувствовать банковской крысе? Мы заботимся о том, чтобы не было второй бомбы. А эти банковские типы заслужили самого сурового обращения».

– А мы? Что будем делать мы? – спрашивает Зак.

– Мы проверим, к чему пришел технический отдел. Тебе разрешается встретиться с Карин, Зак.

– Ну-ну, полегче, Малин, – говорит Зак. – Берегись!

Форс видит, как его зеленые глаза сверкают в свете замершего экрана телевизора.

«Вы с ней все еще трахаетесь, – думает Малин. – Боже мой, как бы мне хотелось иметь кого-нибудь, с кем можно заняться любовью!»

Глава 15

Интересно, как это выглядит со стороны, когда Зак занимается любовью с Карин Юханнисон?

Они встречаются тайно уже два года.

«Но они очень хорошо скрываются», – думает Малин.

Карин Юханнисон сидит за своим столом в государственной криминалистической лаборатории. Она медленно помешивает сахар в чашке с горячим чаем. Светлые волосы падают прядями на ее аристократические скулы.

На Карин тонкая белая блузка, подчеркивающая грудь, а стены в ее кабинете без окон заставлены полками, где нагромождения бумаг, папок и книг образуют своего рода артистический беспорядок. На полу – розовый с красным восточный ковер, тут же – роскошное офисное кресло с высокой спинкой и кожаной обивкой, которое она наверняка купила за свой счет. Малин узнает дизайн, но не может вспомнить название фирмы, и это ее раздражает – и она раздражается по поводу того, что ее раздражают такие мелочи.

Они сидят на двух кожаных пуфиках напротив Карин.

Как она смотрит на Зака?

«Я хочу тебя. Прямо сейчас!»

Вот так она на него смотрит.

Перед своим внутренним взором Малин видит их сплетенные тела в номере какого-нибудь дешевого отеля, например «Стонго», что рядом с вокзалом.

– Мы знаем, что это была за бомба, – произносит Карин. – Какое взрывчатое вещество было использовано и как оно детонировало.

– Давай, – произносит Зак, и Карин улыбается.

– Механизм бомбы был запущен с пульта. Мы нашли остатки капсюля-воспламенителя, какие используются при дистанционном управлении, а также фрагменты передатчика. С таким пультом можно стоять как угодно далеко. Он действует как IED, что по-английски означает Improvised explosive device – бомба, которую кто-то собрал сам, из разных составных частей и взрывчатых веществ. В основе бомбы был пероксид ацетона. Он есть у военных и довольно часто встречается в строительстве. Вероятно, это самое распространенное взрывчатое вещество.

– Где именно можно достать этот самый пероксид ацетона? – спрашивает Малин, подаваясь вперед, чтобы продемонстрировать заинтересованность, и ощущает, как пуговицы на платье вдавливаются в кожу; ей приходит в голову, что она немного обнажается, когда делает это движение. «Он мог бы пожалеть девочек, если видел – или они видели – место, где находилась бомба, когда приводили ее в действие. Это что-то значит? Помимо того, что они хотели показать серьезность своих намерений?» – думает она.

– Имея специальное разрешение, его можно закупить через оптовиков. А такое разрешение большинство крупных строительных компаний имеет. Если же ты военный и особенно начальник, ты наверняка можешь без труда получить доступ к нему. Кроме того, есть еще немало нелегальных препаратов, циркулирующих в обществе, – украденных с военных складов и со строек. И все это тоже можно раздобыть, если иметь связи в преступном мире. К тому же его наверняка можно заказать по Интернету из-за границы. Но пероксид ацетона долго не хранится, так что он постоянно в движении на рынке. Запасы все время обновляются, так что тот, кто подложил бомбу, достал его совсем недавно.

Зак кивает, а Малин сосет губу, думая, что теперь Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг могут искать более предметно, когда стало известно, какие вещества использовались, – но одновременно с этим стало труднее. Стандартные штуки. С большой вероятностью их не удастся отследить.

– А за границей пероксид ацетона часто встречается? – спрашивает Зак.

– Его можно достать в любой европейской стране. Он производится в нескольких странах, но не в Швеции. Однако если захотеть его достать, то достанешь. К тому же его можно сделать самостоятельно. И многие бомбы в Ираке и Афганистане изготовлены с использованием пероксида ацетона – это так, для вашей информации. Его не раз использовали в терактах, последний случай – в лондонских автобусах. Однако это не имеет значения. Любой человек, решивший сделать бомбу, скорее всего, использовал бы именно его.

В Ираке и Афганистане повстанцы используют также нитрат аммония, который имеет похожий химический состав, но для нашего случая он слишком громоздкий. Для взрыва такой мощности, как на площади, потребовалось бы не меньше тонны.

Карин видит разочарование Малин. А та понимает, насколько трудно сделать какие-либо оперативные выводы из этой новой информации.

– Прости, Малин, мне хотелось бы дать тебе что-нибудь более специфическое. Но я могу сказать одно – тот, кто делал эту бомбу, прекрасно знал свое дело. Это не любительская поделка, а стабильная конструкция, где снаружи был прочный металлический корпус. Пероксид ацетона очень чувствителен, многие экспериментаторы сами на нем подрывались, но этот человек знал, что делает. И пульт дистанционного управления – штука весьма продвинутая.

– Стало быть, мы имеем дело с профессионалом, – произносит Зак, и Карин кивает.

– И он мог сознательно направить силу взрыва в сторону площади. Но это невозможно сказать наверняка. Заряд весил от трех до пяти килограммов. Примерно такое количество пероксида ацетона необходимо для бомбы с такой взрывной силой, как наша.

– А пульт? – спрашивает Малин.

– Мы нашли лишь крошечные остатки. К сожалению, о нем невозможно сказать ничего конкретного.

Мужчина в черной куртке с капюшоном.

Тот, который оставил бомбу перед банком, на багажнике велосипеда.

«Должно быть, он ушел с площади, – думает Малин. – Встал где-нибудь в сторонке и привел в действие бомбу. Видел ли он в тот момент площадь? Девочек? Может быть, он ушел далеко, вышел из зоны видимости, потому что если он увидел девочек, приближающихся к банкомату, и нажал на кнопку, то с каким же злом мы имеем дело?! Не сам ли это Демиург, страшное кровавое животное без кожи, которое пробуждается по весне в своей норе после зимней спячки и пускается на охоту за душами людей? Монстр, убивающий ради убийства…»

Палец, нажимающий на кнопку.

Возможно, это был одиночка. Руководитель Фронта экономической свободы? Или кто-то совсем другой? Парень из мотобанды, желающий отомстить Стенссону? Впрочем, бомба по Стенссону очень сильно промазала – и как это могло получиться, если она приводилась в действие дистанционно? С другой стороны, с бомбами часто возникают проблемы. Это скорее правило, чем исключение, – в тех случаях, о которых мы слышим, так что нельзя сбрасывать со счетов, что мишенью все же был Стенссон.

Речь может также идти о религиозной группе, которая хочет показать свою силу, демонстрируя, что может нанести удар где угодно и когда угодно… Впрочем, ничто не говорит в защиту этой последней версии.

«Аль-Кабари наверняка держит своих под контролем, – думает Малин. – И у меня возникло явное ощущение того, что он сказал правду – он действительно хочет помочь в создании нормально функционирующего общества».

– А капсюли? – спрашивает Малин. – Их как-то возможно отследить?

– Там то же самое. Единственное, что мне удалось установить, – что это самая распространенная модель. Возможно, он или они знали, что капсюли тоже невозможно будет отследить.

Некоторое время все трое сидят молча.

Карин делает глубокий вдох.

– Еще я могу окончательно подтвердить, что погибшие девочки – действительно двойняшки Вигерё. Тюва и Мира. В возрасте пяти лет они побывали у зубного врача, там им сделали рентген, ибо у них была необычная аномалия зубов – некоторые зубы срослись по двое. Мы сравнили рентгеновские снимки со своими находками на Большой площади – и теперь все сомнения отпали.

– Значит, теперь мы знаем наверняка то, что знали и так, – вздыхает Малин.

* * *

В офисе банка «SEB» на Большой площади вместо стекол теперь большие фанерные щиты, словно кто-то забил окна в ожидании мощного урагана.

Вальдемар Экенберг и Бёрье Сверд стучат в только что поставленную новую дверь. За их спинами погасли погребальные свечи, уже начали увядать цветы. Но все время приходят новые люди, с новыми свечами и новыми тюльпанами таких же огненных оттенков, что и сам эпицентр взрыва, принося новый страх, новую скорбь по утраченному спокойствию.

Через пару минут дверь банка открывает девушка в сером офисном костюме.

Они входят внутрь. В отсутствие дневного света все помещение кажется подземельем.

Несколько банковских служащих за прилавком, обшитым дубовыми панелями, напускают на себя занятой вид – похоже, они крепко сидят на своих стульях, несмотря на кризис. Банки и их сотрудники – единственные, кто зарабатывает еще больше денег, несмотря на огромные потери по кредитам, констатирует Вальдемар.

«Какой идиотизм – бояться, – думает он, подходя вместе с Бёрье к прилавку. – Если есть банк, который сейчас находится в полной безопасности, так это “SEB”».

Он чувствует, как внутри поднимается волна раздражения.

Банковские свиньи. Все тело зудит, желая как-то выразить свое недовольство.

Потолок покрывает тонкая бежевая каменная пыль. Только что проснувшиеся мухи уже поползали туда-сюда в этой пыли, образовав дорожки, сливающиеся в причудливый узор.

«Как схема нашего расследования», – думает Вальдемар, вынимая бумажник и показывая одному из банковских служащих свое полицейское удостоверение.

– Нам нужен ваш начальник, – произносит он, стараясь вызвать уважение. – Его зовут Джереми Лундин.

Вальдемар принюхивается.

С момента взрыва прошел всего один день, но кажется, что это было уже очень давно. Внутренние помещения банка почти не пострадали – видать, бомбу делал человек, знающий свое дело, вся взрывная волна оказалась направлена наружу, в сторону площади, в сторону людей. «Разве все должно было быть не наоборот? – размышляет Вальдемар. – Если банк был главной мишенью, вся разрушительная сила должна была быть направлена внутрь, в здание. С другой стороны, подрывник мог занервничать и поставить велосипед с рюкзаком задом наперед…»

Впервые у него возникают сомнения по поводу Фронта экономической свободы. По поводу Стенссона на видео он поначалу и слышать не желал, тем более идти кого-либо допрашивать. Но теперь у него возникает чувство, что в этом все же что-то есть.

И с какой стати этот Фронт экономической свободы вдруг взялся из ниоткуда? Впрочем, именно это произошло в семидесятые годы, когда появились Баадер и Майнхоф[7]. Словно из пустоты.

Почти что.

– Он в своем кабинете, – проговорила молодая рыжеволосая женщина.

– Мы хотели бы побеседовать с ним.

Женщина звонит по телефону. Она разговаривает с кем-то, кивает, а когда она кладет трубку, Вальдемар спрашивает:

– Вам известно, побывал ли вчера в банке Дик Стенссон? Он ведь ваш клиент, не так ли?

– Я вчера не работала, слава богу, – отвечает женщина. – И я не имею права давать информацию о клиентах банка. Поговорите об этом с Джереми.

– Вы знаете, кто такой Дик Стенссон?

Женщина качает головой.

Ни одна живая душа не упомянула вчера на допросе Дика Стенссона. Они вообще ни одного клиента не назвали по имени – вероятно, именно потому, что в них крепко вбито: соблюдать конфиденциальность в отношении своих клиентов. Однако выманивать у клиентов деньги вполне разрешено.

Или от взрыва у них у всех произошел легкий заскок?

Такое ощущение, что весь мир кружится слишком быстро.

Вальдемар кладет обе руки на прилавок перед женщиной.

– Это совершенно исключительная ситуация, – говорит Бёрье.

Глаза Вальдемара сужаются, превращаясь в две узкие черточки. Почти не разжимая губ, он произносит:

– Двух маленьких девочек разорвало взрывом на мелкие части. Им было по шесть лет. А такая пигалица, как ты, не может дать информацию… Скоро мы получим записи ваших видеокамер, и тогда ему крышка. Ты прекрасно знаешь, кто он такой.

Женщина поднимает на них глаза.

Без тени страха.

Смотрит ясным взглядом.

Затем кивает и говорит:

– Да, он наш клиент. Но был ли он здесь вчера, я не знаю. Вам придется поговорить об этом с Джереми.

– Спасибо, – отвечает Вальдемар.

– Вы можете пройти в его кабинет. Прямо по коридору.

* * *

– Является ли Дик Стенссон клиентом банка и был ли он здесь вчера перед самым взрывом? – произносит Вальдемар, нависая над столом Джереми Лундина.

Директор банковского филиала, лет тридцати пяти на вид, полноватый, одетый в блестящий синий костюм, с зачесанными назад светлыми волосами, с ужасом взирает на него из своего кресла, словно желая попятиться – от пропитанного никотином и кофе дыхания Вальдемара и его гнева.

Джереми Лундин пыхтит, надувает круглые щеки, а его водянисто-серые глаза пытаются сориентироваться в происходящем.

– Успокойся, – говорит Бёрье, беря на себя роль доброго полицейского.

Но Вальдемар не дает себя сбить и продолжает:

– Послушай, ты, клоун банковский, Дик Стенссон был вчера здесь за несколько минут до того, как взорвалась бомба, или как?

Джереми Лундин барабанит пальцами по светлой крышке стола, смотрит мимо них на пустую стену.

– Стенссон был здесь, да. Он клиент нашего банка.

– И вам известно, кто он такой? – спрашивает Бёрье.

Джереми Лундин кивает.

– А ты, клоун, не врубился, когда мы тебя вчера допрашивали, что это исключительно ценная информация? Ты прекрасно знаешь, что он за птица! И тебе наверняка известно, что конкурирующие мафиозные группировки иногда взрывают друг друга.

– Почему вы ничего не сказали? – спрашивает Бёрье, усаживаясь в одно из кресел для посетителей.

Вальдемар остается стоять, раскачиваясь вперед-назад.

– Я думал, это не важно. Теперь я понял, что был неправ. Я собирался вам звонить. Но мы очень тщательно оберегаем анонимность наших клиентов. А он хороший клиент. У него несколько вполне успешных предприятий, имеющих у нас свои счета.

– Что делал у вас Стенссон вчера? – спокойным тоном спрашивает Бёрье.

– И говори правду, – шипит Вальдемар, усаживаясь на стол Джереми Лундина рядом с компьютером.

– Он вносил деньги.

– Я так полагаю, что он пришел с наличкой, – произносит Вальдемар. – Он часто это проделывал?

– Каждый понедельник в первой половине дня. В кассе, в зале. Вчера я лично принимал у него наличные. И не подумайте худого: он всегда предъявлял квитанции, откуда получены деньги.

– В одно и то же время, каждую неделю? – задумчиво переспрашивает Бёрье.

– Да, – кивает Джереми Лундин. – И в этом нет ничего странного. Мне известно о его репутации, но он не был осужден, а его фирмы в полном порядке. Для нас он обычный клиент, как и все.

«Лжет? – думает Вальдемар. – Вряд ли. Для него Стенссон и вправду самый обычный клиент, анонимность которого следует охранять любой ценой, при любых обстоятельствах. Потому что в этом – защита интересов банка и его прибылей».

– В ближайшее время мы затребуем данные обо всех трансакциях Стенссона в вашем банке. Будь уверен, – говорит Вальдемар.

Джереми улыбается.

– Пожалуйста! – отвечает он

– Еще один вопрос: что вам известно о Фронте экономической свободы?

– Ничего, – отвечает Лундин, в то время как непослушный локон падает ему на лоб.

Глава 16

Уже перевалило за четыре, когда Малин и Зак паркуют машину возле промзоны, которую байкеры из криминального мотоклуба «Членоголовые» называют своим домом.

С юга налетела низкая облачность, и теперь чистое майское небо окрасилось серыми тонами, от которых крепость мафии кажется еще более приземистой.

Егарваллен. Сонная промзона в нескольких километрах от Рюда. Несколько заброшенных мастерских, популярный пансионат для животных, клочок леса – и несколько зданий за высоким забором, принадлежащих мотоклубу, камеры наблюдения над двумя ржавыми створками железных дверей в кирпичной стене.

Звонок рядом с переговорным устройством.

Они звонят. Малин никогда не доводилось бывать внутри, однако она представляет себе открытое пространство с мототреком, несколькими мастерскими и потрепанным административным зданием.

Наркотики.

Шантаж.

Незаконное строительство.

Взыскание долгов, мошенничество, подлог. Ходят многочисленные и упорные слухи о том, чем занимаются «Членоголовые».

Заказные убийства.

Одного из лидеров «Ангелов ада» взяли в прошлом году в Гётеборге за убийство. Но в Линчёпинге полиции пока что не удалось ничего сделать ни с их филиалом «Членоголовые», ни с их соперниками «Лос Ребелс».

Усталый, хриплый голос в динамике:

– Кто вы такие и что вам надо?

Малин смотрит на двери и чувствует, что стоит перед неприступной крепостью зла.

Нельзя давать грязи закрепиться.

Потому что иначе она заполонит все.

Весь мир превратится в черную комнату.

Зак подносит к камере свое удостоверение.

– Полиция. Мы хотим поговорить с Диком Стенссоном. Он на месте?

Долгое молчание. Потом – треск в громкоговорителе, и двери со скрипом открываются. Малин убеждается, как хорошо ее представления соответствовали реальности. Большие мотоциклы в ряд перед двумя серыми зданиями мастерских.

Что за этими стенами? Какие дела там кроются? Что таится взаперти?

Обшарпанное офисное здание. Их встречают. Этакая бородатая обезьяна в кожаном жилете и клетчатой рубашке выходит им навстречу быстрыми, агрессивными шагами и произносит неожиданно мягким, дружелюбным тоном:

– Добро пожаловать в клуб «Членоголовые»!

Твердое, однако приятное рукопожатие.

Зак чуть заметно качает головой, когда они идут вслед за мужчиной в сторону офисного здания.

– Дик примет вас незамедлительно, – говорит мужчина и минутой позже оставляет их одних в приемной перед дверью из массива дуба. Если снаружи строение выглядит потрепанным, то внутри все с иголочки – стены приемной свежевыкрашены белой краской, в подвесной потолок встроены галогеновые лампы, а кожаные кресла выглядят современными и роскошными. Черная кожа кажется мягкой и упругой; Малин понимает, что они дорого стоят – и у нее возникает ощущение, что она пришла в гости к преуспевающему предпринимателю с хорошим вкусом.

Но вот дубовая дверь открывается, и низкий голос с упругими деловыми нотками и легким налетом скуки призывает их из глубины кабинета:

– Заходите!

Секунду спустя Малин видит Дика Стенссона в серой толстовке, сидящего за письменным столом перед большим тонким монитором. К вошедшим Стенссон обращается таким тоном, словно он финансовый консультант в каком-нибудь банке или страховой компании:

– Чем могу помочь?

На его узком волевом лице играет улыбка, и Малин ощущает всю тяжесть своего тела, когда опускается на один из двух стульев, поставленных посреди кабинета.

– Ты был вчера в банке, непосредственно перед взрывом. Так? – спрашивает Зак.

Дик Стенссон кивает.

– Именно так, – отвечает он. – Мне чертовски повезло, что я не попался под руку этим негодяям. Я успел дойти до замка, когда рвануло. Звук и там был слышен весьма отчетливо.

– Что ты делал в банке? – спрашивает Малин.

– Вносил деньги. Выручку некоторых наших отделений и личные средства. Ничего особенного. Проверял состояние своих фондов. У меня есть немного акций «Куртзон глобал». Могу рекомендовать.

– Директор банка Лундин сообщил нам, что ты имеешь обыкновение посещать банк в одно и то же время каждую неделю.

– Он заведующий филиалом, а не директор банка, – отвечает Стенссон. – Да, я человек с устойчивыми привычками.

Он откидывается назад в кресле, глаза его сияют.

«Он классно выглядит, – думает Малин. – Просто даже привлекателен во всей своей самоуверенности».

Привлекателен?

Взять себя в руки!

– Ты не боишься такой регулярности? – спрашивает Малин, и Дик Стенссон, ухмыляясь, переводит взгляд на нее, а потом изображает на лице удивление.

– А чего мне бояться?

– Регулярность делает тебя уязвимым.

Стенссон кивает.

– Но это показывает, что меня ничто не тревожит, не так ли? Что решаю в конечном итоге я.

Малин кивает, думает, что сидящий перед ней мужчина опьянен самим собой, считает себя непобедимым, и что-то такое в этом есть, что возбуждает в ней вполне физический интерес.

– Так ты не думаешь, что тот, кто подложил бомбу у входа в банк, на самом деле охотился за тобой? – спрашивает Зак.

– Мне это представляется очень маловероятным, – пожимает плечами Дик Стенссон, продолжая бегать пальцами по клавиатуре, словно ему срочно понадобилось ответить на важное сообщение, которое никак не может подождать.

– Почему маловероятным? – спрашивает Малин. – У тебя нет врагов?

– У меня нет врагов, – отвечает Стенссон и качает головой.

– Ты ощущал нарастание угроз в отношении тебя в последнее время?

– А почему в отношении меня вообще должны существовать угрозы? – спрашивает Стенссон.

– До нас дошли сведения об эскалации насилия между вами и…

– Как я уже сказал, я обычный честный предприниматель.

– Хватит всей этой болтовни, – произносит Малин. – Мы все трое прекрасно знаем, кто ты такой и чем занимаешься. Двух маленьких девочек нет в живых. Мы пытаемся выяснить, что произошло. Если у тебя есть хоть малейшая зацепка, выкладывай, иначе я стану паяльником у тебя в заднице – до самой могилы.

Дик Стенссон улыбается.

– Я смотрю, вы дамочка с темпераментом, – говорит он веселым голосом, и у Малин возникает острое желание перескочить через стол и свернуть нос этому клоуну, но она сдерживается.

– Спокойствие, только спокойствие, – произносит Зак стальным голосом, словно желая одновременно призвать к порядку Стенссона и успокоить Малин. – Так тебе нечего нам рассказать?

– Нет.

– Можешь быть уверен, что в ближайшее время мы проверим все твои делишки, – говорит Зак. – Будь уверен. Каждую бумажку.

– У полиции есть на это время? – Дик Стенссон снова улыбается. – И мне ничего не известно об этом Фронте экономической свободы.

– Так ты и о нем знаешь? – спрашивает Зак.

– В Интернете он во всех заголовках на первой странице.

– Ты видел что-нибудь необычное вчера на площади, обратил на что-нибудь внимание? – спрашивает Малин.

– Я видел девочек. Видел, как они ели сосиски, и подумал, что они такие милые… я люблю детей. И еще я подумал, что они слишком хороши для жизни на нашей жестокой планете. Помню, я именно так подумал, Малин.

Дик Стенссон смотрит прямо ей в глаза своими ледяными голубыми глазами. Его взгляд суров и холоден; она пытается найти в нем хоть каплю тепла и искреннего чувства, но ничего такого там нет.

– Вам следовало бы сосредоточиться на том, чтобы задержать этих активистов из Фронта экономической свободы. Ведь они признались, что это они.

– Мы работаем над этим, – отвечает Зак, и Малин видит, как он проклинает сам себя за то, что вообще ответил Стенссону, начал оправдываться за полицию перед этой свиньей.

– Спасибо. У нас все, – говорит Малин и поднимается.

* * *

Мы слышим двигатели, Малин.

Там, внутри, в мастерской.

Мы слышим, как они воют, словно ужасные голодные звери, слышим, как они поют свою звериную песню.

Здесь много закрытых дверей. Надо ли их открывать?

Теперь наши имена выложены в Интернете. На страницах газет. Все знают, кто мы такие.

Девочки Вигерё.

Мама.

Она дышит. Она борется. Мы пытаемся увлечь ее к нам, зовем ее, но она сопротивляется, хочет побыть еще там, где она сейчас, но скоро она придет к нам.

У нее жар. Ей снятся сны, в которых она видит наши лица и дяденек, которые не похожи на людей.

Дяденек, у которых очень мало качеств.

Мы зовем папу.

Мы видим человека в капюшоне, человека с рюкзаком на багажнике велосипеда.

Кто он, Малин? Он – наш страх? Или наша тоска по жизни… Еще, и еще, и еще!

Мы еще не успели, Малин, мы хотим еще пожить. Ты можешь подарить нам еще немного времени?

Мы хотим, чтобы ты помогла нам, Малин, стать теми, кем мы были, – теми, кем мы должны стать.

А вот опять кричат другие дети, Малин. Они зовут тебя. «Приходи, приходи!» – кричат они и тоже зовут своего папу, но он не знает, где они, а их мама не может прийти, потому что она мертвая, как и мы.

На самом деле мы не хотим им помогать, Малин. Почему они должны жить, если нам нельзя? Но надо помогать друг другу, быть настоящим товарищем, поэтому помоги им, Малин, спаси их.

Они ждут, что ты придешь и спасешь их. Сделай это – и тогда, возможно, ты спасешь себя.

Прислушайся, и ты услышишь их.

Взрослые должны приходить, когда дети зовут.

Но ты их не слышишь.

Ты их не слышишь…

* * *

Зак высаживает Малин перед домом песочного цвета на Огатан.

В квартире горит свет.

Туве? Хочется надеяться.

Малин мечтает посидеть рядом с Туве на диване. Чтобы Туве почувствовала, что у нее есть мать, которой она не безразлична. Для которой нет ничего важнее дочери – ни работа, ни алкоголь. Которая не звонит из трижды проклятого реабилитационного центра, чтобы сказать, что ей уже лучше.

«А еще мне так не хватает подруги, – думает Малин. – Настоящей подруги, с которой можно поговорить о серьезных вещах. И подурачиться. Может быть, Хелен Анеман, диктор радио, могла бы стать для меня такой подругой? Вполне возможно. Хелен умная, веселая, с развитой эмпатией». Однако просто встретиться и поговорить почему-то все не получалось. А Малин не из тех, кто звонит без всякого повода. В последний год она в основном слышала Хелену только по радио.

В машине по пути обратно они с Заком обсуждали Стенссона.

Провели своего рода мозговой штурм.

Может быть, кто-то хотел навредить ему и создал сайт Фронта экономической свободы с целью отвлечь полицию и направить их по ложному следу?

Вполне вероятно.

Нет пределов изощренности, на которую способна организованная преступность. И эти проклятые ворюги живут припеваючи – о такой жизни обычным трудягам и мечтать не приходится, от такой роскоши безработный рабочий в обморок упал бы.

Честность – не больно прибыльное занятие.

Или просто несколько активистов воспользовались случаем продвинуть свой посыл, когда возможность привлечь внимание была наиболее велика?

Когда они уже подъезжали к центру, Малин набрала Свена Шёмана. За день технический отдел не сильно продвинулся в отслеживании цифровых следов. IP-адрес отправителя сайта Фронта экономической свободы был скрыт при помощи весьма продвинутых технических решений. Вставал вопрос, удастся ли им вообще распознать его или хотя бы добраться до того, кто предоставляет ему хостинг. Они пытались также выяснить, откуда было послано сообщение в «Корреспондентен», и отправили запрос в «Ютьюб», однако ясно было, что ответ оттуда придет нескоро.

Что касается взрывчатого вещества, то отследить его будет исключительно трудно – или вообще невозможно.

Во второй половине дня Юхан Якобсон, Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг допрашивали других известных полиции активистов, но беседы ничего не дали. Никто ничего не знал о Фронте экономической свободы. Он возник, словно облако дыма после взрыва, – и, вероятно, готов был столь же быстро раствориться, исчезнуть. Никакие другие СМИ, кроме «Корреспондентен», сообщения не получали. Кроме того, они побеседовали с профессором Стокгольмского университета, который заявил, что ни о каком левом активизме экономической направленности в Швеции даже не слышал, тем более о каком-то Фронте экономической свободы. Правда, коммунисты устраивали однажды акцию протеста перед зданием Отдельного банка, но это было еще в семидесятые. Предположение о том, что здесь замешаны правые экстремисты, профессор счел слишком маловероятным. Зато вполне вероятно, подчеркнул он, что появился некий новый тип деятельности по подрыву устоев общества – в связи с трудными временами и усилением расслоения. Вопрос состоял только в том, когда последует реакция со стороны тех, кто чувствует себя выброшенным за борт.

Технический отдел продолжал анализ видеозаписей камер наблюдения рядом с банкоматом. Записи никакой ценной информации не дали, но на них можно было различить Стенссона, направляющегося в офис Джереми Лундина с портфелем в руках.

Никаких новых событий в банковских офисах, указанных на сайте, зарегистрировано не было. Банки в стране по-прежнему были закрыты. СЭПО молчала, про исламистов не было слышно ни звука, и Карим потратил бо́льшую часть дня на то, чтобы держать СМИ на расстоянии. Кто-нибудь из журналистов мог разнюхать о связи с мотоклубами и Стенссоном, и тогда розничные продажи газет резко выросли бы. Наверняка найдутся сотрудники банка – в том числе и сам Джереми Лундин, – которые не откажутся получить от «Афтонбладет» вознаграждение за ценную информацию. Они договорились не продолжать ревизию предпринимательской деятельности Дика Стенссона – скорее всего, все это находилось далеко за пределами основного круга расследования, а им надо сохранить концентрацию внимания на главном, хотя это кажется почти невозможным в условиях постоянно меняющейся ситуации.

– Мы продолжим этот разговор завтра, Малин, – произносит Зак, когда она уже собирается захлопнуть за собой дверцу машины.

Небо еще больше потемнело.

В воздухе повисло предчувствие дождя – возможно, весна снова сменится зимой. «Может быть, у нас тоже будет как в Норрланде, – думает Малин. – Там природа пропускает весну и кидается прямо в лето. Из младенчества – вперед, минуя детство. Возможно, чтобы избавиться от ранимости и мучений детского возраста?»

– Надеюсь, хоть дождя не будет, – говорит Малин.

– Отлично поработала сегодня, партнер! – произносит Зак, и Малин кивает, хочет проверить, научилась ли она принимать похвалу, дает ей отложиться в мозгу.

– До завтра!

Она захлопывает дверцу.

Смотрит на окна своей квартиры.

Моя дочь.

Ты там?

Она думает о Туве.

О той шестилетней девочке, которой та когда-то была.

Глава 17

На стене тикают кухонные часы из ИКЕА.

Они показывают четверть девятого. Туве спокойно и методично режет морковку – она настояла на том, чтобы приготовить еду, хотя Малин слишком устала и сочла, что они могли бы немного шикануть и взять пару порций горячего навынос в ресторане «Дворец Мин».

На Туве короткая юбочка из хлопчатобумажной ткани, слишком тонкая розовая блузка и черные леггинсы. При виде этого ее облачения Малин поначалу хотела сказать, что смотрится такой наряд слишком уж легкомысленно, но потом сдержалась и подумала, что, наверное, именно так и должна выглядеть девочка-подросток весной по моде этого года.

– У тебя что, дома нет совсем никакой еды?

– У меня есть все необходимое, чтобы приготовить спагетти с мясным фаршем, если хочешь.

– Мы можем сделать большую порцию и заморозить на следующий раз, – говорит Туве.

– Давай.

И теперь лук с чесноком шипят на сковородке, а в кастрюле бурлит вода.

– Может быть, позвоним дедушке? – предлагает Туве. – Он наверняка тоже проголодался.

– Ты не думаешь, что он устал?

– С его испанскими привычками? Он рассказывал, что они с бабушкой иногда садились ужинать в десять вечера.

– Наверное, он хочет, чтобы его оставили в покое, – задумчиво произносит Малин.

– Не думаю, – возражает Туве. – Мне кажется, это ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

«Меня раскусили», – думает Малин.

Носитель правды.

Эта взрослая юная девушка.

По какому пути пойдет твоя жизнь, Туве?

– Я сейчас позвоню ему, – говорит Малин, и через час все трое сидят в кухне у Малин, поедая спагетти с фаршем и дешевым, уже натертым пармезаном. Приятно сидеть втроем и беседовать о пустяках. Когда папа спрашивает о деле, о том, продвинулись ли они в расследовании взрыва, Малин рассказывает о разных направлениях следствия и поясняет, что в этой ситуации они не могут отбросить ни одну из версий, исключить ни одну из возможностей, хотя некая организация и выступила в СМИ и взяла на себя ответственность за это деяние.

– Люди только об этом и говорят, – произносит папа, и Туве поддакивает.

– Все боятся, – говорит она. – Боятся, что снова рванет. Как они пообещали в «Ютьюбе». Тот ролик посмотрели все. Как ты думаешь, будут еще взрывы?

Малин кладет нож и вилку. Чувствует, как хорошо было бы пропустить стаканчик красного столового вина к спагетти, но вместо этого они пьют газировку, изготовленную в сифоне, только что купленном Малин, и пузырьки в стакане напоминают ей о многообещающих пузырьках в бокале ледяного пива – однако это воспоминание не мучительное, а спокойное.

– Не знаю, будут ли новые взрывы, – говорит Малин. – Постарайтесь держаться подальше от банков.

– В Линчёпинге это не так просто, – отвечает папа. – На каждой площади по паре штук.

– И экономическому спаду все конца не видно, – вздыхает Малин. – «Дити тракс»! Я думала, это самое стабильное предприятие, какое только можно себе представить.

Сегодня стало известно о новом сокращении. Когда все уже подумали, что ситуация начала меняться, что дела пошли в гору не только на биржах, но и в реальной экономике. На предприятии «Дити тракс» в Мьёльбю увольняют триста двадцать человек – а в том муниципалитете и так с рабочими местами дела обстоят очень плохо.

– Ничто не вечно, – лаконично произносит папа.

– Сегодня в Домском соборе опять служба, – говорит Малин. – И они думают, что опять придет много народу. А завтра около полудня на площади будет поминовение. А в четыре – минута молчания по всему муниципалитету.

– По-моему, все церкви открыты, – говорит папа.

Туве, которая до этого момента молчала, открывает рот.

– Типичный случай. Как что-то случается, все бегут в церковь. Мотивы весьма прозрачны.

– По-моему, ты слишком строга, Туве, – говорит Малин.

– Может быть. Но ведь даже Богу, наверное, надоело только утешать? Он наверняка хочет, чтобы ему оказывали внимание и в обычные дни.

После ужина они сидят втроем на диване и смотрят сериал о террористической группировке в США. Как внешне вполне благополучные мужчины оказываются фанатиками-мусульманами, жаждущими отмщения за несправедливости по отношению к ним и их семьям.

– В реальной жизни все, скорее всего, совсем не так, – говорит папа, и Малин не знает, что ответить, но в конце концов произносит:

– В жизни все еще отвратительнее. Во всяком случае, мне так кажется. А тебе, Туве?

Малин оборачивается к дочери и видит, что та заснула – сидит с полуоткрытым ртом и закрытыми глазами, погрузившись в сладкие подростковые грезы.

– Я могу отнести ее, – говорит папа, и Малин хочет возразить, хочет сама отнести дочь в кровать, служившую ей еще в детстве, но потом берет себя в руки. Пусть это сделает папа.

– Очень хорошо. Для меня она уже тяжеловата. Твоя спина выдержит?

– С моей спиной все в порядке.

– Я пойду в спальню, сниму одеяло с кровати.

* * *

Папа аккуратно кладет Туве в кровать. Они оставляют ее в джинсах и джемпере, а потом стоят рядом в темноте и видят, как она во сне натягивает на себя одеяло, поворачивается на спину и закидывает руки за голову.

– Когда дети так спят, значит, они чувствуют себя в безопасности, – говорит папа.

– Туве уже не ребенок.

– Ты никогда не спала в такой позе, Малин, – произносит папа, словно не слыша ее. – Ты всегда сворачивалась в клубок, в позу зародыша. Мне всегда думалось: ты словно опасаешься, что весь мир гонится за тобой, хочет сделать тебе больно.

– Ты пытался успокоить меня, когда я спала?

Папа кивает.

– Каждый вечер. Я заходил к тебе в комнату, гладил тебя по щеке, пытался настроить твои сны на более спокойную волну. Но это не помогало. Ты съеживалась, словно пытаясь защититься от опасности.

– От какой опасности, папа? Расскажи!

Папа выходит из спальни.

– Дети понимают и чувствуют гораздо больше, чем мы думаем, – громко произносит он, и Малин слышит, как он включает воду на кухне.

* * *

«Они поверили, что я сплю», – думает Туве.

Так приятно лежать и слышать их голоса, слышать, как дедушка рассказывает маме о ее детстве. «Я никогда раньше не слышала, чтобы они так разговаривали, – и мама не сердится и даже не раздражается. Интересно, что она хочет, чтобы он ей рассказал?

А теперь и мама выходит из комнаты.

Оставляет меня одну».

Туве потягивается, думает, что она, как ни странно, так и не собралась рассказать маме о письме, что придется сделать это в какой-нибудь другой день, пока никакой спешки, и мама ведь не откажет ей.

Или откажет?

Разозлится-то уж точно.

Туве чувствует, как в животе все сжимается, – нужно все ей рассказать как можно скорее.

Потому что мама спросит, когда она получила письмо, и если выяснится, что прошло много дней, она станет подозрительной, обидится, подумает, что ее в чем-то подозревают, разозлится – и дальше может случиться все что угодно.

Просто все что угодно.

Только бы она не начала снова пить. Только не это.

Но как ей рассказать?

Все это уже превратилось в тайну, которую надо будет раскрыть. А она подделала их подписи на бланке.

Туве чувствует, что мысли носятся в голове кругами; она то ли грезит наяву, то ли погружается в сон – и видит аудиторию с высокими потолками, ряды стульев, где сидят люди, куда более интересные, чем те убожества, которыми в основном заполнен ее гимназический класс в Фолькунгаскулан.

Люди со своим стилем.

Все они словно взяты из современного романа в духе Джейн Остин. Так думает Туве и уносится на крыльях мечты куда-то далеко, мечта вплетается в сон, и скоро она спит крепко и самозабвенно.

* * *

Они сидят за кухонным столом. Прихлебывают травяной чай из кружек, и Малин чувствует, как по всему телу растекается ощущение покоя.

Папа сидит напротив нее.

Его так хорошо знакомое лицо неожиданно кажется чужим, в темных глазах отражаются чувства, которым она не знает названия.

«Он хочет поговорить, это заметно», – думает Малин, и тут папа произносит:

– Малин, хочешь услышать нечто ужасное? Можно, я расскажу тебе одну страшную вещь?

Малин чувствует, как холодный черный кулак ударяет ее в солнечное сплетение, а затем рука выворачивает ее внутренности, ей страшно, она не хочет слышать, что именно он намерен ей раскрыть, – существует ли какая-то тайна? Она кивает, не в силах выдавить из себя ни звука, в горле пересохло, она слышит лишь тиканье часов.

– Я не скорблю по твоей маме, – говорит он. – Я испытываю облегчение, и от этого мне стыдно.

Малин чувствует, как рука, сдавившая внутренности, ослабевает.

Так вот каково сегодняшнее признание…

– Я тоже по ней не скорблю, – говорит она. – И совесть меня по этому поводу не мучает.

– Правда, Малин? Мне трудно это себе представить. Меня совесть мучает ужасно, но я ничего не могу поделать – я чувствую то, что чувствую.

– Не будь так строг к самому себе, папа, – говорит она. – От этого никому лучше не станет.

– Я не поеду обратно на Тенерифе. Останусь здесь.

– Я думала, ты любишь тепло.

– Люблю. Но туда захотела переехать она, а не я.

– Ты хочешь продать квартиру?

– У нее был тяжелый характер. Временами она бывала невыносима, мы оба это знаем.

Малин улыбается.

«Временами – это мягко сказано».

– Иногда мне немного одиноко. И всё.

– Вы так долго прожили вместе… Может быть, ты просто вытесняешь скорбь? Такое случалось со многими.

– Мне кажется, я слишком долго горевал, – отвечает папа. – Обо всем том, чего не получилось.

Некоторое время они сидят друг напротив друга в полном молчании и попивают травяной чай.

– Чувства не бывают неправильными, – говорит Малин.

Папа смотрит на нее, потом произносит:

– Да, наверное, так. А вот ложь? Ложь ведь всегда неправильна?

– Смотря о какой лжи ты говоришь, папа. Ложь бывает разная.

Папа трет глаза.

Малин хочет спросить его о прахе матери. Он наверняка уже получил урну. Где он намеревается рассыпать пепел? Но сейчас она не в состоянии спрашивать.

– Я очень хочу по-настоящему узнать Туве, – говорит папа. – Мне кажется, еще не поздно.

– Думаю, нет, – отвечает Малин. – Она всегда тянулась к тебе. Но о какой лжи ты упомянул, папа?

– Я пойду к себе, – говорит папа и поднимается, и Малин чувствует, как он в тысячу первый раз бежит от чего-то неизбежного, и ей хочется встряхнуть его, заставить его рассказать – как они порой выбивают правду из подозреваемых.

Но она сидит неподвижно.

И слышит, как он исчезает в городской ночи.

* * *

«Чем заняты мои любовники?»

Малин лежит нагишом в своей постели, положив руку между ног, но ощущает лишь усталость и пустоту.

«А есть ли у меня любовники?

Прошло уже много месяцев с тех пор, как у меня был Даниэль Хёгфельдт. С Янне все кончено навсегда, еще полтора года назад, и никого другого у меня с тех пор не было».

Она вынимает руку, кладет обе ладони поверх одеяла и вслушивается в темноту.

«Вы там, девочки? – спрашивает она. – Вы как та девочка, какой я была когда-то? Вы – это я?»

Малин поднимается с постели, подходит к окну, поднимает жалюзи и видит, что облака унесло ветром, ночь ясная, исполненная мягкого света, который ласкает планету и желает всем людям добра.

Она закрывает глаза. Потом открывает их снова и видит двух девочек, парящих перед ее окном – они словно два белых ангелочка без крыльев.

Малин видит, как они разговаривают, шепчутся, ссорятся, гоняются друг за другом в своем космосе, не обращая на нее внимания.

Она улыбается, смеется, знает, кто они такие, но не хочет им мешать.

«Все попадают туда? Ты тоже, мама, хочешь показаться мне? Хочешь попросить прощения?»

Внезапно девочки замирают, поворачиваются к Малин, и вдруг кожа исчезает с их лиц, они покрываются глубокими кровоточащими ранами, а глаза покрыты слоем сажи.

Руки превращаются в обрубки.

Ноги болтаются в воздухе, оторванные от тел, и девочки кричат, но ни один звук не срывается с их губ.

Они кричат.

«Я не хочу слышать ваших криков», – думает Малин, снова закрывая глаза в надежде, что девочки исчезнут, когда она откроет их.

Поднять веки.

За окном лишь одинокое звездное небо.

Малин слышит только собственное дыхание.

Одинокое дыхание одного-единственного человека – ничего особенного, и все же в нем всё.

Глава 18

Девятое мая, среда

Малин поднимает с пола в коридоре газету. Вся первая страница посвящена их делу – взрыву, потрясшему весь город.

Варан, родившийся в Кольмордене, изображен на маленькой фотографии в верхнем углу.

Малин кладет газету на кухонный стол, читает ее, пока включает кофеварку, ощущая, как мозг просыпается к жизни, пока она занимается мелкими домашними делами.

Каждая сволочь желает что-то сказать.

Губернатор, бывший министр сельского хозяйства, такой жирный, что вот-вот лопнет, тетка от партии умеренных – все высказываются на тему о том, что людям важно ощущать безопасность, и поэтому на улицах должно быть больше полицейских. Карим Акбар говорит: «Без комментариев». Мухаммед аль-Кабари высказывается по поводу расизма – как трагично, что в связи со взрывом в городе все взгляды обратились на мусульман. Однако аль-Кабари демонстрирует понимание. С учетом тех терактов, которые были совершены ранее во имя его религии, это вполне понятно – однако горько. Люди должны научиться жить бок о бок. СЭПО – некий комиссар Фрик – тоже высказывается о том, что они ведут свое расследование, параллельное расследованию линчёпингской полиции, и что сотрудничество идет хорошо, можно даже сказать – образцово. Единственный, кто не высказывается, – это Дик Стенссон, однако Даниэль Хёгфельдт уже разнюхал о его визите в банк и продолжает разрабатывать эту связь – не был ли теракт направлен против Стенссона?

Не высказывается и Фронт экономической свободы – только их сообщение или манифест, называй как хочешь. Скриншоты в газете, слова о том, что никому не удалось получить новой информации об организации, что ранее она не была известна и что у полиции Фронт экономической свободы на сегодняшний день является главной версией, но они не могут на сто процентов исходить из того, что за взрывом скрывается эта организация. Карим Акбар: «Международный опыт показывает, что после таких событий нередко появляются люди и организации, берущие на себя ответственность за них, хотя не они стоят за терактами».

Фотографии девочек.

Тюва и Мира.

Вигерё.

Тюва и Мира Вигерё, шести лет от роду.

Их личность официально установлена.

Никаких других родственников, помимо матери, обнаружить не удалось, а она все еще находится в больнице – без сознания.

Далее – записи с камеры наблюдения. Мужчина в капюшоне выглядит как тень, невозможно разобрать, кто это.

Судя по всему, запись показывали вчера по двум телеканалам. Может быть, поступили новые сигналы о том, кто этот подрывник?

Газета «Корреспондентен» опубликовала скриншоты с изображением мужчины. Журналисты берут интервью у нескольких жителей Линчёпинга, просят их высказаться по поводу мужчины на видео, и хотя самые неприкрытые проявления их ненависти редактор вычеркнул, она все же очевидна.

– Нет такого наказания, которое было бы достаточно суровым для таких, как он.

– Пристрелить его!

– Может быть, он – воплощение зла?

Кажется, жителям города нужен кто-то, на кого они могли бы обратить свой гнев, свою ненависть, свой страх, – и вот теперь у них есть этот человек с видеозаписи. Он стал злым демоном, которого надо догнать и уничтожить.

«Однако он человек, – думает Малин. – То, что он совершил, ужасно, и мы должны взять его».

«Газете известно не больше, чем нам, – откусывая бутерброд, продолжает рассуждать Малин. – А у нас на самом деле ничего нет, только куча догадок и предчувствий. Но многие хорошие, вполне успешные расследования начинались именно так – с тихих голосов, нашептывающих что-то в усталые уши полицейских».

Внезапно в кухне появляется Туве в халате и отрывает Малин от ее размышлений. Дочь трет глаза, бормочет: «Доброе утро», а Малин думает, что Туве, должно быть, вставала ночью, чтобы раздеться.

– Ты рано поднялась, – говорит Малин.

– У тебя есть кофе? – спрашивает Туве.

– С каких пор ты пьешь кофе?

– Ты многого обо мне не знаешь, мама.

– С каких пор?

Туве мотает головой, подходит к кофеварке и наливает себе чашку черного маслянистого напитка.

Малин смотрит в окно.

За окнами – голубое небо в ярком утреннем свете с плотным тепловым центром и деревья со всеми своими почками, которые вот-вот взорвутся, разрываемые изнутри жизнью. Малин смотрит на Туве. Видит ее грудь – налитую, упругую под желтой махровой тканью поношенного халата.

От того дождя, который висел в воздухе вчера вечером, не осталось и следа. Никто не может противостоять силам весны.

* * *

Ровно в девять начинается совещание оперативной группы.

Усталые следователи с ввалившимися глазами молча сидят вокруг стола, продолжая начатую игру, танцуют свой танец, с ноткой отчаяния проговаривая положение дел в следствии – которое должно, по требованиям всего мира, продвигаться вперед, дать людям правду, а жертвам насилия – справедливость.

То, что видеозапись показали вчера по телевизору, ничего не дало. Никто также не назвал по имени человека из клипа Фронта экономической свободы.

Они обсуждают все гипотезы одну за другой.

И наступает молчание. Понимание того, как мало дали им их предчувствия, ощущение того, что они уже застопорились, хотя с момента взрыва бомбы прошло всего два дня.

А Малин смотрит на Зака, который сидит спиной к детям, играющим на площадке детского сада. У него большие мешки под глазами, и Малин задается вопросом, не побывал ли он у Карин Юханнисон после того, как подвез ее домой. Трахался ли он с нею на столе из нержавеющей стали в криминалистической лаборатории, рядом с вытяжным шкафом, полным запахов химикалий, и автоматическим прибором для встряхивания пробирок?

«Жена Зака Гунилла ничего не знает об их интрижке. Никто ничего не знает, кроме меня. Но я не стану осуждать тебя, Зак. Ты выполняешь свой долг. Мы все выполняем свой долг. Правда?»

Молчание нарушает Вальдемар Экенберг.

– Будем брать их живьем? – спрашивает он, и Юхан Якобсон с Бёрье Свердом в один голос отвечают:

– Какого черта, Вальдемар?

– Нам удалось получить дополнительную информацию о семействе Вигерё, – произносит Свен Шёман, не обращая внимания на комментарий Вальдемара. – Материальное положение у них было самое обычное. Папа при жизни был монтером на заводе лифтов в Чисе, Ханна Вигерё, судя по всему, работала в центре для инвалидов, но после рождения детей перешла на полставки. Ну, а потом муж погиб в ДТП. Ничего странного во всем этом нет.

– Как состояние мамы Вигерё? – спрашивает Бёрье.

– Похоже, стабилизировалось, – отвечает Свен. – Но допросить ее мы пока не можем.

«Может быть, ты все же выживешь, – думает Малин. – Возможно, существует крошечный шанс, – однако как ты будешь жить дальше?

Твой муж умер.

А теперь и двое детей.

Смогла ли бы я продолжать жить, если бы что-нибудь случилось с Туве?

Я чуть не спилась в тот раз, когда была близка к тому, чтобы потерять ее. И я чуть совсем не пропила все мои отношения с ней.

Сама сделала то, что не успел убийца.

Чему я только не подвергала Туве!»

Малин чувствует, как ей хочется спуститься в тренажерный зал полицейского управления, почувствовать, как слишком тяжелая штанга выдавливает из организма тягу к алкоголю, заставляет улетучиться навсегда.

Но стоит ей подумать об алкоголе – и на нее снова накатывает желание выпить, и она вдавливает ногти в ладонь другой руки и жмет, пока не начинает чувствовать сладкую боль.

Сработало.

Как обычно.

– В их квартире не обнаружено ничего необычного. Ничто не указывает на то, что кто-то угрожал им, – говорит Малин. – Может быть, следует допросить ее коллег по работе? Спросить, известно ли им что-нибудь об этой семье?

– Мы не можем тратить на это время и ресурсы, – отвечает Карим Акбар. – Это самые обычные люди. Они лишь случайно оказались на пути террористов. Нам следует сосредоточиться на поисках Фронта экономической свободы. Кто они такие? Загляните под каждый камень, допросите всех известных нам людей, связанных с активистами как правого, так и левого толка, подгоняйте технический отдел – какие-нибудь следы они должны найти!

«Прошлое Ханны Вигерё я проверю сама», – думает Малин, но знает, что с этим придется подождать; сейчас надо проявить лояльность к следствию в целом. Раскол в группе может привести к тому, что они упустят и те немногие зацепки, которые у них есть.

– Пока это остается в центре нашего внимания, – говорит Свен. – Юхан, Вальдемар и Бёрье, вы продолжаете заниматься этим. Кроме того, мы запросим бумаги Стенссона из банка и попросим отдел экономической преступности все проверить. Может быть, там что-нибудь обнаружится.

Малин кивает, сама не понимая почему. Она закрывает глаза, желая, чтобы мозг сам все упорядочил, но стройной схемы не складывается – возможно, они ищут в правильном направлении, а может быть, и нет.

Затем звонит телефон Свена – они слышат, как он говорит: «да», «нет», «да-да» и кладет трубку.

– Это был Андерссон из технического отдела. Им удалось выяснить, откуда было послано сообщение в редакцию «Корреспондентен». С одного из компьютеров в кафе «Сайдуок» на автобусном терминале возле Центрального железнодорожного вокзала в Стокгольме.

– Я знаю это место! – восклицает Малин. – Там наверняка есть камеры наблюдения. Вдруг нам повезет?

– Запросим снимки немедленно, – говорит Свен. – Не должно быть сложностей в том, чтобы выяснить фамилию владельца и название охранного предприятия.

– Отлично. Все знают, чем им заниматься? – спрашивает Карим.

Полицейские, сидящие вокруг стола, кивают.

Малин думает, что их разные версии крутятся вокруг единого центра, как молекулярные частицы вокруг ядра атома. Частицы похожи на заблудившиеся луны.

Исламисты, мотоклубы и самое горячее, что, скорее всего, и является ключом к загадке, – Фронт экономической свободы. Видео на «Ютьюбе», похожее на заявления исламистов, мужчина в записи камеры наблюдения возле банкомата…

Один и тот же человек? Нет. Это можно было увидеть – но кто знает, сколько человек насчитывает этот самый Фронт?

– Дайте мне вегана, я засуну ему в задницу кусок мяса, – внезапно произносит Вальдемар, и все замолкают, уставившись на него.

– Пардон, – бормочет он. – Но я чувствую, что мы должны начать куда-то двигаться. Сейчас все торчит во все стороны, как иглы у ежа.

– Малин, Зак, – говорит Свен. – Пойдемте ко мне в кабинет, попытаемся совместными усилиями найти того или тех, кто послал сообщение в «Корреспондентен». Окей?

– Окей, – отвечает Малин. – Прямо сейчас.

Глава 19

Свен Шёман стоит за своим письменным столом, прижав к уху белую потрескавшуюся телефонную трубку. Воздух в его кабинете проникнут атмосферой сосредоточения. Малин и Зак сидят на стульях для посетителей, от нетерпения подавшись вперед.

Три коротких разговора – и Свен вышел на нужного человека, того сотрудника «Секуритас», который отвечает за камеры видеонаблюдения на автобусном терминале Стокгольма.

Малин только что в очередной раз увидела, как работает Свен, и снова подивилась его мощи и опыту, тому, как вся его усталость испаряется, когда он сосредотачивается на важной задаче.

– Добрый день, меня зовут Свен Шёман, полиция Линчёпинга, начальник предварительного следствия по делу о взрыве на Большой площади. Вы в курсе, хорошо…

Свен умолкает. Малин видит, как он сжимает челюсти, как набухают желваки, когда он слышит, что отвечает ему человек на другом конце.

– Вы хотите сказать, что СЭПО связались с вами еще вчера и запросили видеозапись за интересующее нас время? И вы отдали ее им?

Снова тишина, затем опять голос Свена – начальственный и умоляющий одновременно:

– А копия? Я предполагаю, что у вас все хранится в цифровом виде, так что вы наверняка можете послать нам копию? По электронной почте?

И тут лицо Свена замирает в гримасе отвращения.

– Вы хотите сказать, что запись была у вас в одном экземпляре? На видеокассете – и вы отдали ее СЭПО?

Свен приподнимает бровь, глядя на них, и Малин понимает, что у них возникнут проблемы – ни за что на свете СЭПО не отдаст им копию записи теперь, когда они обогнали полицию на два шага.

– Хорошо, мы поговорим с ними. Спасибо за помощь.

Свен кладет трубку и опускается в свое рабочее кресло.

– СЭПО опередили нас, – произносит он. – Об остальном вы уже догадались.

– Нам чертовски нужно это гребаное видео, – говорит Зак.

Малин ухмыляется.

– Все пошло еще хуже, чем можно было ожидать, – говорит она. – Что будем делать?

– Вы вдвоем поедете и навестите СЭПО в Центральном отеле. Проверьте, не отдадут ли они нам то, что нам нужно. Надавите на них, насколько это возможно.

* * *

На Большой площади вовсю работают мастера. Миллионы парящих в воздухе частиц пыльцы отражаются в лучах весеннего солнца и отбрасывают микроскопические тени на свежевымытые булыжники.

Столяры монтируют новую крышу над верандой «Мёрнерс инн», натягивают новую ткань на отремонтированные кресла Центрального отеля. Стекольщики вставляют новые стекла в окна отеля на первом этаже, техники устанавливают новый банкомат в здании закрытого офиса банка «SEB», в то время как другие стекольщики заменяют фанеру, которой временно были забиты окна, на новые сияющие стекла. Возле магазинчика «Пресс-бюро» уборщики собирают последний мусор, оставшийся от взрыва, в большие желтые контейнеры.

Но отгоревшие свечи оставлены на месте. И цветы. Хотя большинство из них уже завяло и новых, кажется, не появляется.

Вчера в церквах было куда меньше народу.

А вскоре кто-нибудь выметет с площади и свечи с цветами.

«Взрыв бомбы, – думает Малин. – А для кого-то – новая работа».

Толчок, который так необходим жителям Линчёпинга. Во всяком случае, некоторым из них – тем, кто оказался безработным и никак не может найти новую работу. Тем, у кого нет образования, – или просто слишком старым, кого общество прожевало и выплюнуло, больше ими не интересуясь.

Черные ласточки летают низко, проносясь над блестящими крышами.

«Они не поют, – думает Малин, когда они с Заком направляются к входу в отель. – А ласточки вообще когда-нибудь поют? Голуби воркуют, это я знаю…» Тут она осознает, что мысль о птицах – всего лишь способ не думать о девочках, об оторванной щеке с открытым одиноким испуганным глазом, который снова смотрит на нее, стоит ей подумать о них. Такие красивые были девочки – кажется, так высказался Стенссон, когда они бежали, когда ели сосиски – с очаровательной детской жадностью, полностью поглощенные своим голодом и его утолением, словно это самое главное в жизни».

– Не думай о них, Малин, – во всяком случае, не думай так, – говорит Зак, и она молча кивает.

Они уже вошли в холл и направляются к светловолосой девушке с безупречным макияжем, стоящей за зеркальной стойкой отеля, в которой Малин видит отражение своей голубой юбки и своих белых кед. Она вынимает полицейское удостоверение, спрашивает:

– СЭПО. Где они устроились?

Похоже, на девушку производит сильное впечатление вид Малин – наверное, она узнала ее. Вероятно, не раз видела на страницах газет.

– В зале Фольке Фильбютера на третьем этаже. У них там временный офис.

Малин и Зак ждут возле лифта, уже нажав на кнопку, когда девушка окликает их:

– Не торопитесь! Я должна позвонить и спросить, готовы ли они принять вас.

– Не нужно, – отвечает Малин. – Они знают, что мы придем.

Двери лифта медленно закрываются, и тот скользит вверх.

Стены тесной коморки тоже облицованы зеркалами, и Малин с Заком видят самих себя в тысячах отражений. В лифте ощущается запах торговцев и бизнесменов, и – дзинь! – они приехали, и прямо перед ними видна приоткрытая дверь зала Фольке Фильбютера, и оттуда доносятся голоса, возбужденно переговаривающиеся с характерным стокгольмским акцентом, – голоса людей, убежденных, что они все могут и все знают.

Малин входит.

* * *

Его зовут Стигман – на вид лет тридцать, одет в костюм элегантного покроя. Малин видела его сегодня утром возле подъезда Софии Карлссон. Вместе с пожилым, потрепанным типом по фамилии Брантевик он сидит за столом заседаний, на котором, как бы небрежно брошенные, лежат поверх стопки бумаг два «Айфона».

Малин и Зак стоят перед ними в позе просителей, оба раздраженные и злые, как бывает, когда ощущаешь, что не контролируешь ситуацию и ничегошеньки не можешь сделать.

Стигман, чертов клоун, только что рассказал им, что СЭПО послала в Линчёпинг шесть сотрудников, но делом занимаются гораздо большее количество людей, и что их работа сейчас находится в той критической стадии, когда вся информация должна в строжайшем порядке оставаться в кругу сотрудников СЭПО. Поэтому он сожалеет, но они не могут выдать видеозапись из кафе «Сайдуок». И никакой другой информации он им дать не может.

– Должен сказать, что вы молодцы, что так быстро добрались до этой информации. Не ожидал от вас такой прыти.

Малин более всего хочется послать этого клоуна далеко-далеко, крикнуть ему, что пора заканчивать с этой таинственностью – ведь новая бомба может взорваться в любой момент, и, может быть, им удастся этому воспрепятствовать, если им дадут копию этого трижды проклятого видео.

Зак тяжело вздыхает, проводит рукой по своему бритому черепу, потом разворачивается и выходит в коридор.

Малин остается одна перед двумя мужчинами из СЭПО. Они разглядывают ее, как проститутку в амстердамском квартале красных фонарей.

– Но ведь я могу посмотреть видеозапись? Здесь и сейчас?

Стигман качает головой.

– Мне очень жаль, но она в Стокгольме, у меня здесь нет копии, но если б даже она у меня была, я не смог бы вам ее показать.

– Чертова свинья, – выпаливает Малин, не в силах более сдерживаться. – Ты не даешь мне вести расследование! Ты хочешь прочесть об этом завтра в «Афтонбладет»? Или увидеть в новостях? Как СЭПО тормозит ход следствия?

– Делай что хочешь, – отвечает Стигман. – Но мне казалось, что ты умнее. Не очень-то хорошо выглядит, когда силовые структуры начинают выносить в СМИ свои разногласия. Но, возможно, тебе нет дела до своей карьеры?

Угроза – и угроза в ответ.

Бессмысленное хождение по кругу.

– Я знаю, кто ты, – произносит Малин. – И я тебе это еще припомню.

Стигман снова ухмыляется ей.

– Не стоит казнить гонца, – отвечает он, и Малин вдруг понимает, что он прав. Решение по поводу видеозаписи принял не сам Стигман – оно принято кем-то другим, кто считает себя повыше других.

Когда Малин выходит из зала, Брантевик кричит ей вслед:

– Послушайте, девушка! Оставьте эти дела большим парням. Пойдите выпейте кофе. На улице такая отличная погода.

* * *

Так они и поступают. Спускаются к Гюлленторгет, заходят в кафе и выпивают по двойному эспрессо. Крепкий кофе очень вкусный, вокруг затишье, а на веранде кафе они вообще одни. Никаких мам с колясками. Никаких безработных. Никаких студентов.

Отсутствие людей делает пустые витрины магазинов на площади еще более выразительными – зияющие окна, за которыми скрываются чьи-то личные трагедии, складывающиеся в рассказ о сегодняшнем дне, о несбывшихся надеждах и лопнувших мечтах, которые для многих стали результатом экономического кризиса.

Немногочисленные люди, идущие мимо, таращатся на них.

Смотрят с подозрением.

Поспешные движения, словно они стремятся как можно скорее пройти открытое пространство. У входа в новую торговую галерею сидит пожилой мужчина и просит милостыню. Славянская внешность. «Я голоден», – написано на его табличке. Он наверняка как-то связан с группировками попрошаек с Балкан. Или и вправду нуждается? «Строго говоря, он не должен тут сидеть, но у нас есть дела поважнее», – думает Малин.

– Какой день! – восклицает Зак. – Жаль только, что люди не решаются выйти на улицу.

– Ничего странного.

– Только ты какая-то странная.

– Заткнись, козел!

– Козел? Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Зак, что-то бормоча себе под нос, потягивает кофе.

Через некоторое время подходит официантка, чтобы забрать их чашки.

– Народу мало, – говорит Зак.

– Никто не решается пойти в центр, – отвечает девушка. – Народ напуган до смерти. Единственное, что все обсуждают, – когда будет новый взрыв.

– А ты? – спрашивает Малин. – Ты не боишься?

– Честно говоря, не боюсь. Мне кажется, опасности нет. Но я бы лично трижды открутила голову тому, которого показали на видео – того, что подложил бомбу возле банка.

Малин вздрагивает от ее слов. Открутить голову…

Официантка всего на пару лет старше Туве, симпатичная, но с некрасивым шрамом на подбородке. Чувствуется, что это крутая девушка, которая хорошо знает, чего хочет.

Она останавливается и замирает у их столика, держа в руках поднос.

– И даже если б я боялась – я не позволю каким-то грязным террористам управлять моей жизнью; ведь тогда получается, что они добились, чего хотели, не так ли?

* * *

От кофе по телу разливается упругая волна энергии, когда они идут обратно к машине, припаркованной у «Гамлета».

«Когда на Большой площади назначена минута памяти? В обеденный перерыв? – думает Малин. – Похоже, это уже скоро. Может быть, нам пойти туда, посмотреть, кто придет, много ли народу соберется…»

Зак прерывает ход ее мыслей.

– Эспрессо крепкий попался, – говорит он, и Малин кивает, ощущая, как в кармане пиджака начинает звонить телефон.

– Свен, толку ноль, – говорит она, сняв трубку. – Они отказались дать нам видео.

– Я предпринял формальные шаги, – отвечает Свен. – Послал запрос главному начальнику СЭПО. Может быть, нам все же удастся заполучить эту запись.

– Еще что-нибудь?

– Да, – говорит Свен. – Только что звонили из университетской больницы. Врач Ханны Вигерё. Он говорит, что она очнулась и что у нас есть небольшая возможность побеседовать с нею, очень кратко и с осторожностью.

– Мы будем там минут через пять, максимум десять, – говорит Малин.

– Спросите Петера Хамсе, – добавляет Свен.

«Задавака-доктор, – думает Малин. – У нас сегодня просто парад задавак».

Она ощущает, как адреналин в крови смешивается с кофеином, от чего возникает чувство кайфа – как в тот единственный раз, когда она попробовала кокаин, на той дикой вечеринке в годы учебы в полицейской академии в Стокгольме.

Глава 20

Сейчас она придет, мама, чтобы поговорить с тобой.

А на Большой площади, где взорвалась бомба, собираются люди.

Очень много людей.

Они держатся за руки, ощущают теплое весеннее солнце на щеках, вдыхают свежий ветер. Многие из них плачут. Мама, скажи, они плачут из-за нас, ведь правда? Или все же немножко из-за самих себя?

Ты что-то должна сказать Малин, мама; вопрос только в том, найдешь ли ты эти слова, сможешь ли понять, что она обязательно должна услышать.

Мы надеемся, но более всего мы хотели бы, чтобы ты пришла к нам сюда – и скоро так и будет, правда?

Зло движется, как безногая ящерица.

Его черные языки лижут воздух.

Нечто ужасное пришло в движение и приближается к тебе, мама, а ты не можешь убежать.

А мы не хотим тебя спасать, потому что хотим, чтобы ты была тут, с нами, и тогда, возможно, папа появится тоже.

Но все же, мама…

Скажи ей все, что ты знаешь. Постарайся собрать воедино образ, воспоминание и мысль, пошевели языком, скажи слова, которые вновь сделают нас семьей.

Теперь ты дышишь самостоятельно. Зонд из твоего носа убрали, в твоей палате вибрирует свет, но не тот прекрасный весенний свет, который царит снаружи, а унылый и серый.

Держись от них подальше, мама, не приближайся к ним.

Приходи скорее к нам.

Приходи к нам, мы любим тебя, и вместе мы спасем тех детей.

* * *

«Я дышу.

Я знаю это.

Воздух заполняет мои легкие, и я вижу металлическую конструкцию под потолком. Но тела у меня нет, где мое тело, вас ли я вижу, дети, здесь ли вы, мои девочки? И что такое случилось, что за странный белый свет появился и заставил померкнуть солнце?

У меня, должно быть, есть глаза.

Но есть ли у меня руки, ноги? И имеет ли это значение? Потому что зачем мне ноги и руки, если я больше не могу прикасаться к вам, обнимать и ласкать вас, возиться с вами, мои девочки? Потому что я знаю, что вас нет, хотя вы рядом, и я знаю, что не хочу жить без вас.

Я слышу, как вы зовете меня во сне, который, я знаю, совсем не сон. Я хочу быть с вами, но я не могу.

Я в больнице, не так ли? Это больничная палата, и я больна. Но в каком смысле я больна? Я не испытываю физической боли. Наверное, я должна этому радоваться.

Расскажи, говорите вы. Веди ее вперед. Но что я должна рассказать?

Я пытаюсь что-то сказать. Но язык не желает слушаться.

Хотя нет, он поворачивается. Но он говорит не те слова, которые надо сказать, не так ли?»

* * *

Врач.

Он стоит перед Малин.

Но что он говорит?

До чего же он красивый…

Зак стоит рядом с ней в больничном коридоре рядом с одноместной палатой Ханны Вигерё.

Ее врач, Петер, Петер Хамсе, что-то шепчет им, но она не может сосредоточиться на его словах.

«Ты должна, Форс. Возьми себя в руки.

Не его ли я хочу?»

Он ее возраста, на пальце нет кольца, и они взаимно обратили внимание друг на друга у стойки дежурной медсестры. Малин сразу это заметила, и теперь ей трудно сосредоточиться на том, что он говорит; вместо этого она видит ямочку у него на подбородке, мужественный нос и идеально очерченные скулы.

«Что делает со мной весна?

Нужно послушать, что он говорит».

Но вместо этого она чувствует, как ей хотелось бы затащить этого врача Петера Хамсе в первый попавшийся туалет, в первый попавшийся кабинет медсестры или душ, запереться и предоставить все естественному ходу событий.

Оторвав взгляд от Петера Хамсе, она смотрит вдаль по коридору, и ей кажется, что желтый линолеум тает, как слой покрытого мочой снега, и как в окне в дальнем конце коридора прорисовываются два детских личика.

Она закрывает глаза.

Гасит возбуждение в теле.

Прогоняет желания.

Девочки.

Чего им нужно здесь? Вы хотите забрать к себе маму, не так ли?

Затем она смотрит на Зака, а потом переводит взгляд на Петера Хамсе, который смотрит на нее с добродушным интересом, и Зак ухмыляется, а Петер Хамсе произносит:

– Пять минут. Спокойно и тихо. Позвоните, если ей станет хуже.

Затем он поворачивается и идет прочь по коридору, по пузырящемуся линолеуму, к ожидающим лицам взорванных девочек.

Какой-то прибор мигает зеленой лампочкой и издает писк с интервалом в десять секунд.

Странный бледный, но насыщенный свет, тяжелое дыхание женщины, агрессивный запах химикатов.

Малин запоминает палату Ханны Вигерё.

Шланги, подведенные к ее телу, опущенную до самого нижнего положения кровать, желтые казенные одеяла, которыми прикрыты ее пострадавшие ноги – вряд ли она когда-нибудь снова сможет ходить.

«Вы здесь, девочки?

Вы здесь, не так ли?»

Малин ощущает их присутствие, ей даже не нужно их видеть, она не боится их, надеется на их помощь.

Зак обходит вокруг кровати, становится так, чтобы заслонить собой свет, падающий на лицо Ханны Вигерё, и черты ее лица становятся отчетливее. У нее приятное лицо, теплое и доброе, – хороший человек, вся жизнь которого взорвана в клочья и который лежит теперь один в больничной палате, с повязкой на голове, в то время как тело, наверное, более всего хочет умереть.

Малин гладит ее по щеке, называет свое имя, объясняет, кто они такие, рассказывает, что произошло, не называя девочек. Ханна Вигерё открывает глаза и смотрит прямо перед собой полным ужаса взглядом.

* * *

Не бойся, мама!

Она добрая.

Не бойся того, что случилось.

Скоро ты будешь здесь, с нами.

Представь себе, что это мы гладим тебя по щеке.

Представь себе, что ты ощущаешь тепло наших ладоней.

Постарайся рассказать.

* * *

«Что вы говорите?

Кто это там? Что вы мне только что говорили? Я знаю, что случилось с моими девочками, почему вы здесь, и я пытаюсь вам что-то сказать – я как будто бы знаю, что хочу выговорить, но не могу связать слова и мысли воедино.

Теплая рука, прикоснувшаяся к моей щеке, – это приятно.

Продолжай, пожалуйста, кто бы ты ни был. Или это несколько рук… Да, это ваши руки, мои девочки, – возможно, вы где-то есть, и не только в моих снах.

Что я видела?

Я видела девочек и свет.

Но у меня не получается это сказать.

Знаю ли я что-то важное? Угрожал ли кто-то мне, нам?

Я видела, как девочки подбежали к банкомату, а затем я увидела свет – такой резкий, какого никогда в жизни не видела. Сейчас я вижу незнакомое лицо, это лицо молодой женщины, не девочки, и она смотрит на меня тепло и дружелюбно. Волосы у нее подстрижены под пажа, ее губы шевелятся, и мне хотелось бы услышать, что она говорит, но я ничего не слышу, и я чувствую, как шевелятся мои губы, но я не знаю, что я говорю, какие безотчетные мысли опережают мои слова.

Не получается.

Не складывается.

Я хочу к вам, мои девочки, к вашему папе.

Но я не знаю, как это сделать.

Скажите мне, что надо сделать, чтобы умереть?»

* * *

Ханна Вигерё смотрит не отрываясь, мигает, снова смотрит – в ее взгляде нет покоя, только страх, почти паника, и о чем бы ни спрашивала Малин, ответ один и тот же:

– Деньги, деньги девочек…

– Вы собирались снять в банкомате деньги?

Они запросили сведения в банке. Денег у семьи было немного, но у девочек имелись собственные накопительные счета, и на каждом лежало по нескольку тысяч.

– Вы собирались снять деньги девочек?

– Деньги, деньги девочек… – снова шепчет она.

Зак смотрит на Малин. Качает головой, словно хочет сказать взглядом: надо прекращать, она бредит, переживает момент самого большого ужаса, и мы не должны держать ее там, мы заканчиваем. Малин умолкает, снова гладит ее по щеке, видит, как Ханна Вигерё закрывает глаза и начинает дышать спокойнее, когда слова перестают рваться из нее.

«Девочки», – думает Малин, потом еще несколько раз гладит по щеке Ханну Вигерё, прежде чем подняться.

Они выходят из палаты. В коридоре Малин делает глубокий вдох. Здесь воздух другой, чище и свежей.

«Там, в палате, пахло смертью», – думает она.

– Ты тоже почувствовал? – спрашивает она Зака.

Он кивает.

Зак отошел в туалет, она стоит одна с Петером Хамсе возле лифтов, которые ведут вниз, в просторный больничный холл.

«Он красив до абсурдности», – думает Малин и слышит свой голос, рассказывающий о беседе с Ханной Вигерё – что та напугана и сбита с толку, не сказала ничего путного, а, похоже, застряла в своих невыносимых воспоминаниях о том, что было за секунду до трагедии.

Петер Хамсе посмотрел на нее теплым взглядом, когда она произносила слова «невыносимые воспоминания», и теперь он говорит:

– Ей не надо волноваться, Я позабочусь о том, чтобы ей дали хорошую дозу успокоительного. И обезболивающего, чтобы ее не мучили боли.

– Она выживет? – спрашивает Малин.

– Думаю, да.

– Но у нее останутся травмы на всю жизнь?

Петер Хамсе кивает:

– С большой вероятностью – да.

Затем они стоят молча и смотрят друг на друга, Малин подсознательно придвигается к нему, и он делает шаг вперед, и Малин замечает, как ее покачнуло, как ее неудержимо тянет к этой ямочке на подбородке, и тут они улыбаются друг другу, и Петер Хамсе разводит руками, бормочет что-то о том, что место неподходящее, и Малин произносит:

– Весна на улице.

– Весна. А козлы всегда козлы, – доносится голос Зака, и минуту спустя они уже стоят в лифте. Зак ухмыляется, а в ушах у Малин все еще звучит голос Петера Хамсе:

«Я позвоню, если что-нибудь произойдет».

«Что-то уже произошло», – думает Малин, и ее охватывает стыд за то, что творится в ее теле.

Ей стыдно перед девочками, перед Ханной Вигерё, перед папой и мамой, перед Туве и Янне, даже перед Даниэлем Хёгфельдтом.

– Расслабься, Малин, – говорит Зак. – Всё в порядке. Побудь и ты козлом.

Она пытается рассмеяться шутке Зака, но у нее не получается – больше всего на свете ей хотелось бы побежать в «Гамлет», плюхнуться перед стойкой и пить, пока не исчезнут все эти проклятые чувства, пока сама она не рассыплется на мелкие кусочки.

Глава 21

Вечер захватил город, за окнами гостиной повисли фиолетовые сумерки. Малин сидит на диване рядом с Туве, попивая клюквенный сок в ожидании того, когда закончится сериал, который они смотрят, и начнутся новости.

Когда около четырех настала минута молчания в память о девочках Вигерё, Малин сидела за своим рабочим столом в полицейском управлении, и тут произошло нечто удивительное.

Вся деятельность вдруг приостановилась, все тела прекратили движение, звуки перестали существовать – мир, каким она привыкла его видеть, исчез.

Молчание и уважение.

Но девочек там не было.

Малин чувствовала, что они где-то в другом месте.

Но вот минута закончилась, и суета в управлении продолжилась.

Малин вытягивает ноги.

«А вдруг в новостях передадут нечто такое о нашем деле, чего мы пока не знаем?» – думает она.

Весь вечер Туве была молчалива и задумчива, но сказала, что хочет остаться переночевать у нее, завтра – большая контрольная по математике, ей хочется поспать как можно подольше, прежде чем бежать в школу.

«Или она просто присматривает за мной?

Мне кажется, что она все больше доверяет мне, но может быть, мне просто хочется в это верить?»

Взрыв.

Малин думает о враче, с которым познакомилась сегодня.

Петер Хамсе.

Никогда раньше она не ощущала такого неодолимого инстинктивного притяжения к другому человеку – и она уверена, что он почувствовал то же самое. Дыхание у нее перехватывает, когда она представляет себе его лицо, его тело под белым халатом, и ей хочется отдаться этому чувству, прокрасться в туалет и освободить себя от той средневековой похоти, которая вселилась в нее.

Взрыв.

Такое у нее сейчас ощущение – словно она находится в эпицентре взрыва, где все одновременно сыплется на нее, где материя становится плотной и сжатой, и ничто не может зацепиться, ничто не может закрепиться, ничто ничего не значит, и она вынуждена каждую секунду следовать непосредственному чувству.

«Мама мертва.

Мама умерла три недели назад, и на днях должна состояться встреча по поводу наследства. Папа придет туда. Сейчас всем этим занимается он; понимает, что я должна работать, хотя ничего и не говорит, – или есть какая-то другая причина?

В моем взрыве что-то подступает ко мне, мне надо бы испытывать скорбь, гораздо больше чувств, но я вижу перед собой только папу, как он ходит взад-вперед по квартире на Барнхемсгатан – и он наконец-то свободен, наслаждается долгожданным одиночеством.

Мама. Твое лицо – как застывшая маска, твоя жизнь – как искаженный ракурс, как кулиса, как ложь, как бесконечная ложь внутри другой лжи, которая тоже внутри другой лжи и в конце концов все это становится правдой, а затем в один прекрасный солнечный день тебя хватил инфаркт на поле для гольфа.

Странное дело: я не испытываю скорби, я ничего не чувствую, только облегчение, и еще страх, что ядро тайны вдруг лопнет, как бутон алой розы, и я скоро узнаю, почему я стала такой, какой я стала. Но и это чувство не может закрепиться, над ним тоже властвует взрыв, он кидает меня то туда, то сюда, и все происходит, и происходит, и происходит. Я вижу это, но не могу охватить – тем более справиться с этим или вообще что-то сделать.

Взрыв лиц. Таким бывает расследование. Взрыв слов и связей, которые не собрать воедино – во всяком случае, мне сейчас так кажется.

Мухаммед аль-Кабари на коврах в своей мечети.

Расизм. Но так ли уж странно, что мы ищем там?

Или девочки сознательно были избраны мишенью? Но что это может означать?

Дик Стенссон. Отвратительно привлекательный. Его высокомерная улыбочка, его деньги. Они плохо пахнут.

И мужчина в капюшоне на видеозаписи. Тот, который подложил бомбу возле банка. Тот, кого ненавидит весь город.

Он относится к Фронту экономической свободы? София Карлссон как-то с ним связана? Сколько их, и кто тот человек на видеозаписи из кафе на автобусном терминале в Стокгольме? Той самой, которую эти свиньи из СЭПО отказываются нам отдать…»

Малин закрыла глаза.

Мозг взрывается от мыслей, и когда Туве спрашивает ее, о чем она думает, Малин отвечает:

– Я совершенно ни о чем не думаю, пытаюсь перезагрузить мозг. Просто сейчас так много всего происходит, Туве, – у меня такое ощущение, что я не поспеваю за событиями.

«Петер Хамсе. Моего возраста. И без кольца. Я должна позвонить ему».

И тут она снова видит девочек. Оторванный кусок лица с глазом.

Расширенные от страха глаза мамы Вигерё.

«Дети не должны умирать.

Детей нельзя убивать, взрывать на мелкие кусочки, а вот смерть мамы – это допустимо, она дожила почти до семидесяти.

Что делает папа? И что делает Янне? А Даниэль Хёгфельдт? Мне следовало бы поговорить с Туве, расспросить о ее подростковой жизни – о чем она мечтает? Но я боюсь, что она расскажет мне что-то новое, еще что-то, чего я не хочу слышать, и я знаю, что только бутылка – текила и пиво – могут спасти меня, если всего станет слишком много и я рассыплюсь на куски в тщетной попытке все это в себя вместить.

Всего два дня назад я стояла у гроба мамы.

Что я ей сказала?

Что я прошептала?

Что я хотела высказать?

Петер Хамсе.

Его лицо, его тело, то, как он смотрел на меня, – его появление подобно взрыву.

Обними меня. Спаси меня от моих страстей».

– Мне надо в туалет, – произносит Малин и поднимается.

* * *

Петер Хамсе закончил свое дежурство в больнице, отыскал в Интернете номер Малин, и теперь он сидит за компьютером в своей квартире на Консисториегатан и размышляет, позвонить ей или нет, не покажется ли он слишком заинтересованным, если позвонит в тот же день; однако он знает, что если решит подождать, то, скорее всего, не позвонит вообще.

Черт, до чего она хороша!

Сексапильная, строгая, атлетичная, с умными глазами, блондинка со стрижкой под пажа – как раз в его вкусе.

Но в ней еть нечто большее.

Нечто другое.

Какая-то уязвимость, ранимость в сочетании с невероятной внутренней силой, отчего она показалась ему чертовски привлекательной.

Он вводит ее имя в поисковик «Гугл».

Малин Форс.

Более пяти тысяч ссылок, он сидит и читает в Интернете статьи о всяких расследованиях, в которых она участвовала, и думает, что она всякое повидала, через все прошла – должно быть, она чертовски крута.

Это слегка отпугивает.

Может, лучше дать задний ход?

Но, черт подери, он не тряпка. Между ними натянулась тугая нить. Как подростковая влюбленность, когда зашкаливает от гормонов.

Он встает.

Думает:

«Я позвоню.

Завтра. Может быть. Или мы снова столкнемся, когда будет повод снова пообщаться по поводу Ханны Вигерё. Лучше подойти к делу с осторожностью».

* * *

– Ты вроде бы успокоилась, мама, – говорит Туве, когда Малин возвращается из туалета, и та думает: «Неужели? И что я должна ответить?» Она чувствует, что краснеет, и только надеется, что Туве не обратит на это внимания.

– Я очень устала, Туве. Наверное, усталость и заметна.

– Нет, тут что-то другое, – произносит дочь.

Малин думает: «Она читает меня, как открытую книгу, но даже не подозревает, что я делала в туалете, потому что дети обычно не склонны воспринимать своих родителей как сексуальных существ.

Что я знаю об интимной жизни Туве? Ничего. Она никогда не рассказывает, чем она занимается со своими парнями – с теми, с которыми встречается. Но я уверена, что она уже потеряла невинность. Или нет?»

Сериал наконец-то закончился.

Начинается программа новостей, Туве встает и произносит: «На это меня уже не хватит, пойду еще раз повторю математику», – и Малин кивает, сосредотачивает все внимание на телевизоре.

На экране появляется одна из ведущих, которые обычно читают новости, – молодая женщина, – и произносит: «Всего полчаса назад наша программа получила от Службы государственной безопасности видеозапись. На ней представлен мужчина, который, предположительно, имеет отношение к взрыву бомбы в Линчёпинге, унесшему жизни двух девочек. Сейчас мы покажем запись, на которой мужчина отправляет сообщение из кафе «Сайдуок» на автобусном терминале в Стокгольме в половине шестого утра во вторник. Если кто-нибудь располагает сведениями об этом мужчине, мы призываем вас немедленно связаться со Службой государственной безопасности по телефону 010–568 70 00».

Запускается видео.

Мужчина в черной куртке с капюшоном что-то набирает на компьютере в зале ожидания. Шапка натянута на лоб. Он сидит один в ряду, где пять компьютеров, и можно разглядеть его лицо.

Запись черно-белая.

Но четче, чем что бы то ни было в этом расследовании.

«Сэповские свиньи!

Они передают видеозапись на телевидение.

А нам не дают.

Как это можно объяснить?

Их поведение объяснить невозможно. Таинственность ради таинственности. Взрыв долбаных тайн».

Запись показывают снова.

Тот же мужчина, что и возле банка?

Может быть, но этот кажется меньше, субтильнее. Какого возраста? Лет двадцать шесть – двадцать семь, и вот он сидит и пишет свое сообщение в редакцию «Корреспондентен».

Изображение расплывчатое.

«Черты лица ускользают, становятся маской. Кого я вижу – убийцу, подрывника, пожирателя детей? И почему он в Стокгольме?» Черты у него безукоризненно шведские, лицо чистое и гладкое, совершенно невинное, и Малин задерживает дыхание – если кто-то в этой стране знает этого молодого человека на телеэкране, то самое позднее завтра утром у них будет его имя, или у СЭПО будет его имя, и, скорее всего, им тоже кто-нибудь позвонит.

«Знаю ли я его?

Нет, я никогда его раньше не видела».

И тут мужчина поднимается, исчезает из кадра, и остается только длинный ряд компьютеров в пустом зале ожидания.

Снова лицо ведущей; она повторяет то, что говорила до показа видео, а номер написан внизу экрана, и еще она говорит, что видео можно посмотреть на их странице в Интернете и что оно будет показано еще раз в конце выпуска.

Малин вскакивает.

Видео еще раз прокручивается у нее в мозгу, и она успевает подумать, что сейчас жахнет – в нашем расследовании произойдет взрыв.

И тут звонит телефон.

Свен Шёман.

Голос у него вязкий, усталый, раздраженный, исполненный надежд – все вместе.

– Что ты думаешь обо всем этом?

– Судя по всему, господа из СЭПО решили сыграть по своим правилам, – говорит Малин.

– Но теперь наверняка лед тронется, – отвечает Свен. – Какого черта они не могли дать нам это видео?

– Престиж, – произносит Малин. – Сам знаешь, как это бывает.

– Убиты две шестилетние девочки. Фактически всем банкам страны угрожают взрывами. Многие боятся выходить из дому. А эти думают о престиже!

– А вот так вот, – говорит Малин.

– Подожди, мне звонят, не вешай трубку.

Минутой позже в телефоне снова слышится голос Свена.

– Человек опознан. – Он произносит фамилию. – Прописан в Линчёпинге. Увидимся в управлении как можно скорее. Заку я тоже позвоню.

Глава 22

Перед полицейским управлением – ни одного журналиста.

Только пустая парковка, где конусы света от уличных фонарей пытаются сдержать нежеланную темноту.

Часы показывают без двадцати пяти десять.

Темно почти как ночью.

Малин успела вбежать в комнату Туве, сесть на край ее кровати и сказать, обращаясь к ее спине за письменным столом:

– Там что-то случилось. Мне срочно нужно на работу.

Не оборачиваясь, даже не поднимая глаз от учебника математики, Туве ответила:

– Поезжай. У меня тут есть чем заняться. Ты же знаешь, я прекрасно справлюсь сама.

– Точно?

– Поезжай.

Малин почувствовала, что Туве почти желает отделаться от нее, однако осознала, что это чувство – скорее рационализация, чтобы в очередной раз бросить дочь, в очередной раз отдать предпочтение работе. Малин было стыдно, когда она выходила из квартиры, но сейчас она стоит с Заком и Свеном Шёманом перед входом в полицейское управление и слышит слова Свена:

– Позвонила его мать. Из Грэнны. Она уверена, что видела на видеозаписи своего сына.

– Почему она позвонила нам? – спрашивает Зак; вид у него усталый, словно он уже успел заснуть к тому моменту, когда Свен позвонил ему.

– Похоже, она не особенно задумывалась над этим или просто не успела записать номер СЭПО.

– Так кто же он?

Малин чувствует, с каким нетерпением она это произносит, буквально выплевывая из себя слоги.

– Его зовут, если все верно, Юнатан Людвигссон. По словам матери, они не общались в последние лет пять-шесть, поскольку он, по ее мнению, стал придерживаться слишком крайних взглядов – во всем, от еды до экономики и окружающей среды. Особенно в том, что касается общества и экономики. Судя по всему, его папашу выгнали с завода, когда там возникли проблемы, – после того, как управляющая компания перезаложила предприятие.

– Веган, – говорит Зак, и в его голосе слышится легкий оттенок отвращения. – С экономической фрустрацией.

Свен кивает.

– А где он сейчас? Ей это известно?

– Она думает, что он живет в Умео.

Морщины вокруг глаз Свена кажутся глубже, он выдыхает, его живот еще больше оттопыривается, и Малин понимает, что он что-то скрывает.

Ведь этот Людвигссон должен быть прописан в Линчёпинге.

– Валяй, рассказывай! – говорит она.

– Мы пробили его по базе, – говорит Свен. – И знаете что? Раньше он проживал в Умео, но полгода назад перебрался в Линчёпинг.

– И что?

– Что дальше? – говорит Зак.

– Он прописан у некой Софии Карлссон. А нам известно, кто она такая.

– Ах ты, черт! – восклицает Малин.

– Проклятье! – бормочет Зак.

– Поехали туда, пока СЭПО не влезло туда всеми копытами.

– Если они уже не там, – говорит Свен.

– Ударим в большой барабан? – спрашивает Зак.

– Вызовем подкрепление, – говорит Свен. – Но войдем тихо и спокойно, как вы думаете?

– Да хорошо бы, но слишком много народу, все может пойти к черту, – говорит Зак.

– Бум-бум, – шепчет Малин себе под нос.

* * *

В подъезде в Рюде по-прежнему воняет мочой.

На этот раз сильнее, чем в прошлый.

И еще пролитым вином.

Малин ощущает тягу к спиртному, пытается отогнать ее, но внутри ее звонит непрерывный зуммер.

Свен Шёман, Зак и Малин надели бронежилеты. Под белым пиджаком у Малин торчит кобура, Малин держит ее приоткрытой, готовясь в любой момент вытащить пистолет, если это понадобится.

Два подразделения рядом с квартирой – десять полицейских в защитном обмундировании, расставленных вокруг дома и чуть поодаль, среди весеннего вечера, который, кажется, сам еще не решил, теплый он или холодный.

Малин тяжело дышит; она слышит легкие шаги Зака у себя за спиной, тяжелое пыхтение Свена и надеется, что его сердце выдержит, что он не упадет на холодный камень.

СЭПО не видно.

Может быть, им даже никто не позвонил.

Авось они сладко посапывают в своих удобных номерах в Центральном отеле.

Свиньи.

И что же, Юнатан Людвигссон там, в квартире, за этой дверью, которая уже во второй раз за последние два дня возвышается перед Малин? В тот раз ей удалось сохранить маску, этой Софии Карлссон, но Малин помнит, что она сказала – типа того, что банки надо спалить, и тогда жертвы неизбежны.

Неужели эта молодежь – потому что в ее глазах они еще очень молоды – хладнокровные террористы? Своего рода новая шведская лига в духе «Фракции Красной Армии»? Тогда как мог Юнатан Людвигссон оказаться таким простофилей, что не подумал о камере наблюдения на автобусном терминале? Хотя он, конечно, надеялся, что им не удастся найти компьютер, с которого отправлялось сообщение…

Фронт экономической свободы.

А вдруг в квартире заложены бомбы? Может быть, им стоит быть осторожнее? Вызвать саперов? В окнах квартиры виднелся свет от экрана телевизора – возможно, там сейчас паника, если Юнатан Людвигссон увидел самого себя в новостях.

Они переводят дух, приводя в порядок дыхание. На двери нет глазка. Свен и Зак достают пистолеты, становятся за спиной у Малин. Она звонит в звонок, и звук в глубине квартиры превращается в медленно тлеющий бикфордов шнур, и вот она слышит шаги, приближающиеся к двери, – медлительные, усталые и одинокие.

Дверь приоткрывается.

Кольцо в носу.

Дреды.

Усталость в глазах, взгляд затуманен, и Малин ощущает запах марихуаны, острый и отчетливый.

– Опять ты? – спрашивает София Карлссон. – Что ты здесь делаешь?

– Ты прекрасно это знаешь.

– Что?

«Вид у нее откровенно удивленный», – думает Малин, отодвигает Софию Карлссон и входит в пропахшую марихуаной квартиру.

«Похоже, ей даже наплевать на наш приход, хотя она только что выкурила приличную дозу прямо в квартире».

Свен и Зак проскальзывают мимо Софии Карлссон с пистолетами в руках – та, похоже, даже не замечает их, – и вскоре Малин слышит, как они кричат:

– Проверка окончена!

– Закончил!

– Квартира осмотрена!

– Спокойствие, только спокойствие, – произносит София Карлссон.

* * *

София Карлссон сидит на своей кровати, на покрывале в цветах растафари, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми и воспринимать то, что они рассказывают ей о Юнатане Людвигссоне, проживающем у нее. Очевидно, что она не смотрела сюжет в новостях.

Они вываливают на нее все сразу, и она преувеличенно морщит лоб. «Однако она настолько под кайфом, что врать просто не в состоянии», – думает Малин.

– Так Юнатан имеет какое-то отношение к бомбе? Могу себе представить, что это так, но мне об этом ни хрена не известно, клянусь, однако хорошо сработано. Юнатан крут.

«Хорошо? Ты, что, совсем спятила?

Две шестилетние девочки погибли».

Малин сжимает кулаки, видит, что Зак делает то же самое, но Свен поднимает руку, останавливая их, призывая к спокойствию, указывает на себя, словно желая сказать: «Предоставьте это дело мне».

– Мы не подозреваем, что ты имеешь к этому отношение, – говорит Свен. – Но мы забираем тебя с собой, у нас в участке ты проспишься; а еще мы конфискуем твой компьютер.

– Он не прикасался к моему компьютеру.

– Он по-прежнему живет у тебя?

– Что?

– Он живет здесь?

– Он здесь только прописан. Ему сюда приходила почта.

– Ты уверена?

– Ты хочешь сказать, что я с ним трахаюсь? – София Карлссон поднимает глаза к небу и прикрывает рукой низ живота. – Никогда в жизни. Я люблю только цветных парней.

«Продолжай, Свен, додави ее!» – думает Малин.

– Так он никогда здесь не жил?

– Нет. Он живет в прицепе на равнине где-то под Вадстеной. Я там не была. Он живет с друзьями.

– Под Вадстеной?

– Нет, я хотела сказать, в Клокрике. Возле старой церкви Святой Троицы. Я была там у него.

– Так ты там была?

София Карлссон подносит руку ко рту, показывая, как курят косяк.

– Ясно, – произносит Свен. – А оружие у них там есть?

Его прямой вопрос заставляет Софию Карлссон вздрогнуть, широко раскрыть глаза; на секунду взгляд ее проясняется, и Малин опасается, что сейчас она начнет протестовать, вести себя, как и положено несговорчивой активистке. Но тут гашишный туман снова наваливается на нее, она становится сговорчивой, рассказывает то, что им важно знать.

– Ясное дело, у них есть оружие. Несколько пистолетов, парочка гранат. И еще Юнатан купил себе автомат «А4».

– Так много оружия? – переспрашивает Свен без удивления или возмущения в голосе.

София Карлсоон кивает, ее веки падают, и она произносит:

– А теперь уходите, я буду спать.

Тут Малин подскакивает к ней и залепляет ей две звонкие пощечины.

– Черта с два ты у меня поспишь! Ты покажешь нам дорогу.

Глава 23

– Вон там. За тем большим домом. В котором все окна черные.

София Карлссон указывает пальцем со своего места на заднем сиденье полицейской машины – между Малин и Заком.

Опьянение немного рассеялось, мозг не так затуманен, как раньше, остались только усталость и жажда. Она не в состоянии спорить и упрямиться и привела их на нужное место. Малин хочется спросить: «Почему? Почему ты предаешь своих?» Видимо, что-то такое между ними произошло – легко представить, что не так-то просто иметь дело с Юнатаном Людвигссоном.

– У них там есть взрывчатые вещества?

Это был последний вопрос, который Свен задал ей в квартире. София ответила, что не знает, и тут же попросила у Малин еще косяк, не демонстрируя ни малейшей обиды за пощечины.

Большое темное здание, видимо, принадлежавшее свободной церковной общине, слегка освещенное лунным светом, расположено на боковой улице в Клокрике – маленьком поселке, лежащем прямо посреди равнины, ничем не защищенном от ветра, морозов и летнего зноя.

Забытая богом дыра. Две-три сотни жителей, которых вполне устраивает простая жизнь в сельской местности. Но церковь кажется заброшенной – идиотские телепрограммы, игры онлайн и порнуха в Сети отняли у нее последних прихожан.

В этих домах, в которых по большей части уже погашен свет, наверняка до сих пор играют в лото.

Здание церковной общины, за которым должен находиться прицеп, возведено в гордом одиночестве на небольшой возвышенности, за которой начинается лес. Кажется, оно возвышается над маленьким поселком, словно говорит жителям: «Мы следим за вами!»

– Сколько их там может быть? – спросила Малин где-то на полпути.

– Может быть, он там один. Максимум четыре человека.

Карим Акбар, присоединившийся к ним, что-то пробурчал с пассажирского сиденья рядом со Свеном, потом добавил:

– Пошлем на захват униформированных полицейских.

Малин хотела было возмутиться, но потом вспомнила про Туве, оставшуюся дома в постели, и промолчала. Вместо нее слово взял Зак:

– Ясное дело, пойдем мы с Малин. У нас бронежилеты.

– Даже не обсуждается, – ответил Карим решительным тоном, и вопрос умер в темном салоне машины, пока фары метр за метром отмеряли дорогу, которая, возможно, приведет их к человеку, виновному в самом ужасном преступлении в истории города.

Свен не пользуется рацией, опасаясь перехвата. По мобильному со включенным динамиком он отдает команды наряду, подъехавшему вслед за ними, и некий Сундблум с сильным акцентом, характерным для шведов, живущих в Финляндии, ведет группу из десяти человек в полном защитном обмундировании, рапортуя по своей гарнитуре о приближении к зданию общины.

– Пока никаких прицепов не видно.

Малин пытается разглядеть полицейских возле дома. Они идут на расстоянии пять метров друг от друга, приседая, преодолевают фасад дома, делятся на группы по двое, и затем исчезают в темноте.

– Визуальный контакт с прицепом установлен. В окнах свет.

– Выполняйте приказ, – говорит Свен, и далее слышится глухой удар – наверное, вылетает выбитая дверь, думает Малин, и крики, но никакой перестрелки, снова крики, и громкий голос, который рычит:

– Лечь! Всем лежать смирно, черт подери! Теперь вы у нас в руках, чертовы засранцы!

И тут Малин видит темную фигуру, которая выбегает из-за угла дома, и успевает подумать, что это не полицейский, – прежде чем фигура кидается вниз по улице и выбегает на поле, которое колышется в лунном свете, как спокойное море.

– Проклятье! – восклицает Форс и через мгновение выскакивает из машины.

Она несется по улице, выбегает на поле и устремляется за фигурой, которая мелькает далеко впереди, как черный силуэт.

Кто бы это ни был, он явно пытается сбежать.

Сердце стучит в груди.

Не вынимать пистолет. Подобраться сзади, повалить. Многие часы, проведенные в тренажерном зале в подвале управления в этот трезвый год, мили на беговой дорожке, тысячи метров в бассейне «Тиннербексбадет», вся та физическая боль, которую она доставляла себе во время тренировок, чтобы победить тягу к алкоголю, чтобы справиться с неожиданными вспышками зависимости, – все это не прошло бесследно. Сердце колотится вовсю, но тело несется вперед, она чувствует это, а темный силуэт сбросил темп – возможно, его силы на пределе. Это и есть Юнатан Людвигссон?

В темноте это невозможно определить.

Слышит ли он мои шаги?

Он перешел на шаг.

Еще сто шагов – и я настигну его.

Она гонится за своей дичью, бежит навстречу луне, и две девочки без крыльев с белыми лицами и белыми волосами, развевающимися в свете луны, подгоняют ее вперед.

* * *

Беги, Малин, беги.

Кто бы там ни был в поле впереди тебя, тебе нужно его догнать, не так ли?

Повали его на землю.

Это зверь?

Очень увлекательно смотреть, как ты гонишься за ним, Малин, но это, похоже, не самое жуткое, что произойдет сегодня ночью.

Запертые дети спят. Они связаны с нами. Отвратительные ящерицы грызут решетку, дети слышат ящериц и злых дяденек в своих снах.

Ты чувствуешь ветер, Малин?

Холодный ветер, дующий над равниной и над городом.

В этом ветре – шепот смерти, Малин. И может быть, может быть, эта смерть ищет тебя.

Мы не знаем.

* * *

«Что вы говорите?

Чего вы хотите от меня? Мне сейчас не до вас». Малин чувствует, как молочная кислота взрывается в мышцах ног, пробирается по животу в легкие и сжимает сердце, как черные горячие щипцы-кусачки.

«Я не могу сейчас сдаться».

И тут черная фигура на поле перед ней останавливается. Оборачивается, роется в кармане.

«Вынимает оружие?

И если он вынимает оружие, он может оказаться быстрее меня. Я умру? Неужели это произойдет?»

Она собирает последние силы, пробегает зигзагом последние двадцать метров, отделяющие ее от этого человека.

Огонек.

«Из дула перед выстрелом, который убьет меня?

Но звука нет. У него что, глушитель?»

Она кидается вперед. И ощущает горячий толчок в щеку.

* * *

Зак подходит к прицепу – это вагончик-прицеп марки «КАБЕ», метров двенадцати в длину.

Из окон струится слабый свет.

Перед вагончиком, на земле, усыпанной мусором и металлоломом, стоят три бочки с горючим, и он видит шестерых накачанных полицейских, нависающих над тремя молодыми людьми, одетыми в потрепанную грязную одежду, какую носят безработные, бродяги, бездомные и приверженцы нью-эйдж[8].

– Который из них Людвигссон?

– Его тут нет, – отвечает Сундблум из двери прицепа. – Он как раз вышел помочиться.

– Значит, это за ним погналась Малин, – произносит Зак. – Он рванул через поле.

– Ей удалось его догнать?

– Не знаю. Я поспешил сюда. Карим и Свен побежали за ней, а на Софию Карлссон мы надели наручники.

Сундблум кивает.

– Этих зовут Конрад Экдаль, Ян Тёрнквист и Стефан Тёрнваль. Это все, чего мне пока удалось от них добиться.

– Что у нас тут, внутри?

– Я нашел только компьютеры, но в таком большом прицепе может быть сколько угодно тайников. Однако со связью у них, похоже, проблем нет.

На деревьях вокруг прицепа висят кабели, идущие к антенне на крыше.

– Что-нибудь о Фронте экономической свободы?

– На одном из компьютеров была открыта их страница. Больше я ни к чему не прикасался.

– Отлично, – говорит Зак. – Юханнисон уже едет.

Карин.

Обозначить дистанцию для других. Не называть ее по имени.

Глупо.

Мы трахаемся, и всего лишь. Тут о любви речи не идет.

Он видит перед собой аристократическое лицо Карин – как оно может измениться за секунду и выражать животный инстинкт, когда она ощутит его запах.

– Технический отдел здесь все обыщет, – продолжает Зак.

Трое молодых людей, лежащих на земле, стонут и всхлипывают, на что раздается «заткнитесь, свиньи!», и все звуки исчезают в темноте, приглушаясь в матовом свете луны.

«Где Малин? – думает Зак. – Почему так долго?»

* * *

Это был не пистолет.

Он остановился, чтобы закурить сигарету, покорившись судьбе, – услышав ее шаги за спиной, он понял, что ему не уйти, что игра окончена.

Она сбила его с ног.

Немного обожгла щеку об огонек его сигареты.

Прижала его лицо к земле, грубо вдавив его в глинозем на поле, не заботясь о том, может ли он дышать.

– Это ты Юнатан Людвигссон? Это ты убил двух девочек? Это ты, отвечай? Если да, то можешь не волноваться – я отправлю тебя к праотцам тут же, на этом долбаном поле!

Она перевела дух, продолжая вдавливать его лицо во влажную землю, дергая его за длинные дреды.

– Ты можешь дышать, а? Можешь?! А девочки уже не дышат, ты знаешь об этом, да?!

И тут она ощутила удар в бок и, ослабив хватку, упала на сторону, так что клок его дредов остался у нее в руках, а человек, распростертый на земле, стал хватать ртом воздух, но не проронил ни звука.

– Тысяча чертей, Малин! Ты, что, пытаешься его задушить?

В голосе Свена нет возмущения, это просто констатация факта.

И теперь Малин стоит на коленях рядом с мужчиной. Фыркает, видит возмущенное лицо Карима, смотрит, как Свен надевает на задержанного наручники и поднимает его на ноги.

– Я просто держала его до вашего прихода.

– Да видел я, как ты его держала, черт подери!

Мужчина. Ему не больше двадцати пяти. Борода. Чисто шведские черты лица, сердитые голубые глаза, длинные грязные дреды.

Малин помнит его лицо по видеозаписи.

– Это Юнатан Людвигссон, – говорит она, поднимаясь, и движется обратно по полю, в сторону полицейских машин и вагончика-прицепа.

Глава 24

10 мая, четверг

Юнатан Людвигссон сидит в помещении для допросов номер один, по другую сторону большого черного стола, в конусе света от галогеновой лампы.

Малин наблюдает за ним через одностороннее зеркальное стекло из соседней комнаты – в помещении для допросов оно выглядит как обычное зеркало. Карим Акбар и Свен Шёман стоят рядом с ней. Свен только что сказал ей четко и ясно: «Тебе его допрашивать нельзя. Ты думала, что он пытался убить тебя там, на поле, а это плохая исходная позиция. Зак и Юхан Якобсон допросят его. Юхан только что приехал, он свежий и отдохнувший».

Малин пыталась протестовать, но напрасно.

И теперь, глядя сквозь стекло, она видит упрямство в глазах Юнатана Людвигссона. «Я не намерен, черт возьми, ничего вам говорить». От адвоката он отказался, заявив: «Они – тоже часть этой прогнившей экономической системы. Все они одним миром мазаны – мне такой адвокат не нужен».

Часы на стене показывают без двадцати пяти час.

Людвигссон смотрит на крышку стола, Малин видны только его дреды.

В прицепе они не обнаружили никакого оружия, о котором говорила София Карлссон. Никаких пистолетов, никаких гранат – ничегошеньки. Никаких взрывчатых веществ, но там сейчас работает Карин Юханнисон – и она прочесывает весь прицеп и окрестности в поисках улик. И пока никто не проговорился – ни один журналист в Клокрике не появлялся.

Тело Малин умоляет об отдыхе, глаза чешутся, все мышцы ноют, и она подозревает, что Зак, проводящий допрос, так же измотан, как и Юнатан Людвигссон. Она смотрит на его волосы – дреды в свете лампы напоминают грязных дождевых червей.

Юхан же выглядит свежим. Вероятно, дети заснули рано, и он вместе с ними, так что уже успел проспать несколько часов.

Магнитофон на столе в помещении продолжает крутиться, а в камере предварительного заключения сидят трое других задержанных в Клокрике. Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг только что приехали и немедленно допросят тех троих, пока они растеряны и не до конца сбросили с себя сон.

– Итак, – говорит Зак, и его голос мягко звучит из колонки, расположенной под потолком, как раз над тем местом, где стоит Малин. – Что ты делал в Стокгольме позавчера утром?

– Я не был в Стокгольме, – отвечает Юнатан Людвигссон, не поднимая глаз. – И больше я ничего не скажу.

– Смотри на нас, когда разговариваешь с нами, – произносит Юхан. – Слышишь? Мы знаем, что ты был в Стокгольме, и мы знаем, что это ты послал сообщение о Фронте экономической свободы в редакцию «Корреспондентен». Мы знаем, что именно ты стоишь за сайтом, – и скоро мы узнаем, что это ты организовал взрыв бомбы на Большой площади, от которого погибли две девочки. Это всего лишь вопрос времени.

Юнатан Лудвигссон продолжает смотреть в стол. В помещении тишина.

– Ты крепко влип, ты это понимаешь? – говорит Зак. Вся мягкость улетучилась, он смотрит в сторону зеркала, словно желая сказать Малин: «Я заставлю его заговорить, черт подери!». – Ты можешь начать с того, что расскажешь о Фронте экономической свободы. Кто вы такие?

Малин барабанит пальцами по полочке под окошком наблюдения, смотрит на Зака, на его лицо, которое в этом скудном свете напоминает череп, ощущает присутствие Карима и Свена, их тяжелое, напряженное и полное ожиданий дыхание.

Пистолет, оказавшийся сигаретой. Ярость, которую она испытала там, на поле, уже отлегла, однако Малин чувствует, что может в любую секунду завестись снова. На щеке у Людвигссона – небольшой синяк после их столкновения.

– Лучше расскажи, – мягко произносит Юхан. – Ради себя самого.

– И ради девочек, – добавляет Зак. – Которых ты убил. Которым навсегда останется по шесть лет. Какие у тебя ощущения от того, что ты убил двух девочек?

Юнатан Людвигссон продолжает смотреть в стол. Даже головой не качает. Вздыхает, набирает в легкие воздуху, прежде чем поднять глаза на Юхана и Зака. Взгляд у него совершенно пустой, словно он ушел в другую часть себя – ту, где всё по нулям.

Он смотрит на зеркало. Ухмыляется тем, кто, как он, видимо, догадывается, скрывается за ним.

– Ты – убийца детей, – произносит Юхан. – Самый ужасный вид убийц. И через две сотни лет тебя будут вспоминать как убийцу детей.

Юхан Людвигссон моргает. Проводит большим и указательным пальцами по рту, словно застегивая молнию.

– Скоро мы допросим твоих дружков, – говорит Зак. – И кто-нибудь из них точно расколется. Вид у них был такой, как будто они вот-вот наложат в штаны.

– Перепуганные, как зайцы, – говорит Юхан и смотрит на Людвигссона.

«Подрывник?» – думает Малин.

Может быть. Подрывник перед Олимпийскими играми в Стокгольме был такой же заблудший политический фанатик типа Людвигссона, перегнувший палку. Но ему удалось выполнить свою миссию. Олимпийские игры в Стокгольме не проводились, и слава богу.

Она смотрит через стекло на Людвигссона, который внутренне мечется между страхом и высокомерием.

– Расскажи о Фронте экономической свободы, – повторяет Юхан. – Многие согласятся с вами по сути дела. Люди ненавидят банки – так и есть. И многие наверняка сочтут, что это правильно – наказать банки за их жадность.

Людвигссон улыбается ему заговорщической улыбкой.

– Если ты расскажешь, если ты признаешься, то твои идеи займут немало места в СМИ. Ты станешь великомучеником – но это возможно, только если ты заговоришь.

– Твой папа, – произносит Зак. – Его выгнали с работы?

– Да. И теперь ему не найти другую работу. И все потому, что эти гребаные банки дали слишком большие кредиты долбаному инвестору. Именно такие, как этот Фалькенгрен, сломали жизнь моему отцу – а в этой стране масса таких людей, как мой папа. Но банки и их лакеи только набивают себе карманы. Этот самый Фалькенгрен заработал в прошлом году двадцать миллионов, а моего папу выгнали взашей, потому что банк рефинансировал предприятие, на котором он работал. Это абсурд. Полный бред. И этому нужно положить конец.

Произнеся эти слова, Людвигссон поднимает брови, затем опускает веки и делает вид, что заснул.

– А сейчас ты откроешь свой поганый рот и все расскажешь, чертов детоубийца, слышишь?

Зак встает – два шага вперед, – сжимает в пальцах дреды и сдергивает Юнатана Людвигссона со стула. Малин видит, как все это происходит, чувствует, что внутренне поддерживает насилие – так ему и надо! Ненависть к убийце детей – все то же неконтролируемое чувство, как и тогда на поле. Карим и Свен неподвижно стоят рядом с ней, стиснув зубы.

– Ты у меня заговоришь, чертова дрянь! Все расскажешь о Фронте экономической свободы, о том, что ты делал в Стокгольме, и о том, как ты или кто-то другой подложил бомбу.

– Ты послал сообщение, другие взорвали бомбу! – кричит Юхан, но его злость звучит убого, в нем нет настоящей ярости. – Кто он – человек с велосипедом?

– Это что такое? – кричит Юнатан Людвигссон, стоя на цыпочках под хваткой Зака, с перекошенным от боли лицом. – Что за чертова Гуантанамо?

Но Юхан не отвечает. Просто игнорирует вопрос. Похоже, он решил, что дружелюбные разговоры закончились. Он продолжает наседать:

– Кто был человек, подложивший бомбу возле банка?

Зак поднимает руку, так что носки Юнатана Людвигссона отрываются от пола.

– ЦРУ, вы просто проклятое ЦРУ! Я не знаю никакого человека с велосипедом.

Зак отпускает Людвигссона, так что тот плюхается на стул.

– Ты не знаешь? – переспрашивает Юхан. Теперь его голос звучит по-настоящему жестко, словно его собственные дети погибли от взрыва.

Так что ярость в нем все же есть.

Насилие по отношению к детям вырисовывает характер человека.

«Такое не прощают, – думает Малин. – Такое нельзя прощать».

– И ты думаешь, мы тебе поверим? – рычит Юхан.

Юнатан Людвигссон ухмыляется.

– А если б даже и знал, я бы все равно тебе не рассказал, верно?

Затем он снова делает все тот же жест, проводя пальцами по губам, Зак снова кидается на него, Людвигссон сгибается, уходя от удара, и в ту же секунду Карим, стоящий рядом с Малин, приходит в движение и открывает дверь в помещение для допросов. Его темное лицо в профиль кажется еще темнее в неровном свете, и он произносит властно:

– Достаточно. Хватит. Оба по домам спать. И ты тоже, Малин.

* * *

Карин Юханнисон обследовала все поверхности в прицепе на предмет отпечатков пальцев, перерыла все ящики в поисках доказательств, заглянула в каждый угол, ища следы, остатки взрывчатых веществ, пероксида ацетона или чего-либо другого, необходимого для производства бомбы.

Прошло немало времени.

И вот теперь она стоит одна в тесном помещении.

Убирает с лица прядь светлых волос, ощущает усталость, однако ей хотелось бы видеть сейчас рядом с собой Зака.

То, что начиналось как невинное приключение на стороне, стало для нее чем-то большим – и все получилось совсем не так, как ей представлялось. Теперь она вдруг осознает, что ей мыслилось все как раз наоборот – что она будет играть с ним в игру страсти, что она будет управлять процессом и вертеть этим грубым, словно вырубленным из деревяшки топором, полицейским.

«Он использует меня. Когда хочет. А не я его. Между тем сексуальное общение с Калле прекратилось вообще, я его не переношу, а его это, кажется, вполне устраивает. Бывает ли нам вообще весело вместе?

Неужели я влюблена в Зака? Не хочу даже думать об этом…»

Вместо этого она громко ругается, чтобы заглушить свои мысли, начинает размышлять о трех изъятых ими компьютерах и о том, что вагончик являлся как бы маленьким технологическим центром.

Она стоит неподвижно, вдыхая затхлый воздух – запах бедности, дешевого отпуска в кемпингах, сигаретных окурков и пустых бутылок, немытой посуды из-под фасолевого супа, и снова произносит:

– Проклятье!

«Мы что-то пропустили», – думает Карин, встает на колени, шарит руками вдоль краев пробкового пола, трогает плинтусы рядом с диваном, но те сидят намертво – похоже, к ним никто не прикасался с тех пор, как был построен прицеп. Она продолжает поиски в той части, где расположены кухня и туалет, ползает на четвереньках – и вновь возвращается туда, откуда начинала поиски.

Поднимается.

Кухонные шкафы привинчены к потолку.

Но разве потолок не ниже, чем он должен быть?

Карин снова встает на один из встроенных диванов, открывает кухонный шкафчик, достает барахло, которое только что сложила обратно, засовывает пальцы одной руки под верхнюю кромку и нажимает.

Потолок внутри шкафа вдруг отсоединяется, падает вниз, увлекаемый неодолимой силой, – и пальцы Карин касаются холодной стали.

Она роется дальше.

Достает свои находки.

«Узи». «ЗИГ-Зауэр». Три гранаты. Она продолжает рыться в пространстве между потолком вагончика и наружной крышей, и вдруг ощущает пальцами нечто вязкое.

Может быть, следовало бы соблюдать осторожность?

А что, если тут заложена бомба?

Однако она не в силах сдерживаться, тянет на себя пакет и видит нечто – это похоже на три больших упаковки со взрывчатым веществом, белые кристаллы за полупрозрачным полиэтиленом, которых достаточно, чтобы взорвать целый квартал Линчёпинга.

Осторожно, Карин!

– Мне нужна помощь! – кричит она полицейским, которые, как она надеется, все еще стоят снаружи. – Срочно!

И тут Юханнисон слышит резкий агрессивный звук – писк, проникающий в плоть и кровь, и дальше, куда-то за пределы спинного мозга.

* * *

– Мы ничего не знаем.

Допрос трех других активистов ничего не дал.

– Да, у него действительно был открыт тот сайт, когда мы вошли, но ведь на этот сайт сейчас пялится большая часть Швеции, не так ли?

Вальдемар Экенберг был неудержим. Разбил губу Конраду Экдалю, однако добиться чего бы то ни было ни от кого из них не удалось.

Свен Шёман сидит в своем кабинете, устало опустившись в черное кожаное кресло.

Часы показывают половину третьего утра, но светать еще не начало. Он думает о том, как идут дела у Карин в вагончике-прицепе.

Удалось ли ей что-нибудь найти?

Полицейские из оперативной группы уже дома, в своих постелях, сам же он решил урвать несколько часов сна в комнате для отдыха – этого дивана ему вполне хватит.

Все это время он ходил от одного помещения для допросов к другому.

Трое растерянных, сбитых с толку молодчиков, похоже, говорили правду. Они сказали, что собрались в вагончике, чтобы выпить, – они понятия не имели, что Юнатан Людвигссон может иметь какое-то отношение к Фронту экономической свободы. София Карлссон, сознание которой теперь полностью прояснилось, кажется, тоже говорит правду.

Это ставит в тупик.

Но, возможно, у Юнатана Людвигссона было множество других сообщников.

Или он просто работал с одним напарником.

Свен думает о своей жене, спящей в постели дома, на вилле.

Дорого бы он отдал, чтобы прижаться сейчас к ее жаркому телу.

Свен закрывает глаза.

Может быть, ему удастся заснуть прямо здесь, в кресле?

Но нет, тогда откажет спина.

Он встает.

В эту минуту звонит телефон. Свен успевает подумать: «Это наверняка Карин. Она закончила работу в вагончике».

Глава 25

Что происходит ночью, когда опускается тьма?

Мы видим, как ты спишь, Малин.

Ты вернулась домой, некоторое время смотрела на спящую Туве, а потом легла и заснула, не раздеваясь.

Но мы понимаем, что ты устала. То, что случилось с нами, бередит твой мозг, сердце, душу.

Кто совершил над нами зло?

Юнатан? Прихожане аль-Кабари? Или те, которые обожают мотоциклы? Кто-то еще? И что произошло там, в вагончике?

Кто взорвал бомбу в Линчёпинге в прекрасный весенний день?

Чего добивается зло? Пытается ли оно добраться до сидящих взаперти мальчика и девочки? Тех, которых ты должна поскорее спасти, Малин.

И все остальное, Малин.

Как твое тело громко требует чего-нибудь выпить.

Твоя мама. Твой папа и Туве. Со своими тайнами. Мы любим тайны, но не такие.

Зубы варана, Малин.

Кровожадные звери проснутся в своих берлогах сегодня ночью.

Кто движется в сторону больницы? Где мама борется, сама не зная с чем, в своей больничной койке в одинокой палате.

Что-то черное приближается к ней.

Проснись, мама, проснись!

Нет, не просыпайся.

Приходи к нам. Не просыпайся, не просыпайся больше никогда.

* * *

Малин спит, подложив руки под голову, но это не спокойный сон ребенка.

В ее снах ей являются лица.

Ее мама стоит в черном углу и возмущенно ругается, но никаких отчетливых слов не доносится из ее рта, лишь нечленораздельные звуки, которые, кажется, режут тело Малин на куски. В другом углу комнаты девочки Вигерё играют с двумя другими детьми. Они возят машинки из «Лего» туда-сюда, по какой-то заданной траектории, напоминающей о том, как самый первый человек в истории чего-то пожелал.

Папа стоит с протянутой рукой, хочет дать ей куклу – маленького пупса, который тянет к ней свои пластмассовые ручки, словно желая сказать: «Помоги мне, Малин! Спаси меня!» – и Туве смотрит на нее, стоя посреди комнаты, а в ее глазах отражается совершенно незнакомый пейзаж, где розовые облака тают вдали над пылающим горизонтом.

Лица появляются и исчезают. Лицо Свена Шёмана, Карин Юханнисон, Мухаммеда аль-Кабари, Юнатана Людвигссона, Дика Стенссона. Они смеются над ней, кричат: «До чего же ты глупая, черт подери!» Затем поле зрения во сне сужается до черной точки уплотненной материи, где все злые дела людей и все их противоречащие интересы сливаются воедино, и тут ее барабанные перепонки взрываются, кожа тает, стекает с тела, окровавленные руки, ноги, пальцы, глаза и сердца сыплются с неба, как огненный дождь. Медведь ест медвежонка в пещере на одиноком забытом острове, съедает свое собственное дитя.

Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар.

Хор звучит все отчетливее среди сугробов из черной пыли – последней картинки из ее сна.

Аллах акбар.

Слова превращаются в свистящий звук, и девочки повисают перед глазами Малин. Они и испуганы, и спокойны одновременно, и во сне она знает, что все уже произошло и будет происходить еще.

Потом становится тихо.

Как после внезапного взрыва.

Ей тяжело дышать, она делает мощные дыхательные движения, но воздух не поступает в легкие, недостаток кислорода давит, но в конце концов ей удается повернуться на бок – она спала, уткнувшись лицом в подушку.

Малин делает глубокий вдох и исчезает в пустом черном сне, похожем на смерть.

* * *

Юнатан Людвигссон лежит на кушетке в камере.

Спать он не может. Охранник просовывает голову в окошко на двери.

«Проверяет, не покончил ли я с собой, – думает Людвигссон. – Ищейки наверняка разнюхали, что хранится у меня в тайнике.

И что теперь будет?

А мне наплевать.

Лучше молчать. Как я делал до сих пор. Остальные ничего не расскажут, потому что ни о чем не знают.

Есть вещи, которые больше меня, – что может быть более невероятным, чем взрыв! Такое случается, но такого не бывает. И одно я точно знаю – тот, кто не подаст голос, как бы и не существует.

Сейчас на планете идет борьба. Между нами и природой. Между нами и нашей собственной сущностью, и в этой борьбе все средства хороши.

Хотя, вероятно, на этот раз я… мы зашли слишком далеко».

В камере холодно, оранжевое казенное одеяло не греет, все тело ноет, и тут вновь распахивается окошко на двери, и он видит черный глаз.

Бум.

Глаз исчезает, однако он все еще есть там, в двери, но теперь это другой глаз, похожий на детский, – и он хочет удушить его своим гневом. Юнатан Людвигссон садится на край кушетки, желая отогнать ненавистный глаз.

«Почему я не могу вдохнуть?

Я должен выбраться отсюда, убрать этот глаз!»

Юнатан Людвигссон подскакивает с кушетки, кидается к двери, крича:

– Выпустите меня! Выпустите меня!

Он бьет по окошку, по детскому глазу, излучающему лучи, от которых его сердце готово остановиться.

– Спокойно, спокойно! – раздается за дверью голос охранника, и дверь открывается.

Свет из коридора.

– Что такое?

Глаза охранника.

– Я хочу рассказать, – говорит Юнатан Людвигссон.

– Рассказать о чем?

– О том, что я сделал.

* * *

Карин Юханнисон роется среди оружия и гранат в вагончике-прицепе – предельно осторожно, чтобы ничего не случилось.

Она всерьез испугалась, когда начал пищать будильник, лежавший под подушкой на одном из стульев. На мгновение у нее мелькнула мысль, что вагончик и тайник заминированы, что ее сейчас разорвет на атомы, как тех бедных девочек.

А это был всего лишь гребаный будильник.

Но за те краткие секунды, пока он звонил, у нее перед глазами прошла вся ее жизнь.

Калле, мама, папа, все ее любовники, Зак. Как ей страстно хотелось прижаться к нему в те секунды, забрать его с собой туда, куда, как она думала, ей сейчас придется отправиться…

А потом наступила тишина. Стало тихо и одиноко, и она вдруг поняла, чего ей не хватало в жизни.

Собственно, Карин подозревала это и раньше, знала, что у нее должно быть такое желание, но не испытывала его. Но тут неродившиеся дети проплыли у нее перед глазами, и она ощутила желание, какого не испытывала до сих пор и даже не ожидала от себя, – страсть, которая больше самой страсти, жадность до новой жизни, когда сама жизнь вот-вот прервется. Словно все прояснилось лишь теперь, когда она чуть было не стала жертвой гигантской катастрофы.

Так все и меняется в жизни: медленно и незаметно, а потом вдруг и резко.

Но это была не бомба.

А всего лишь будильник.

* * *

Свен Шёман спит, свернувшись калачиком на диване в комнате отдыха. Он переговорил с Карин об оружии и взрывчатке, обо всем, что нашли в вагончике, но у него нет сил даже думать о том, чтобы снова допрашивать Людвигссона. Пора спать, и ему, и Свену, чтобы они могли проснуться и взглянуть на все свежим взглядом, охватить это самое запутанное, самое трудное расследование, в каком ему когда-либо доводилось участвовать. От этого дела у него возникает чувство, будто он находится в гуще событий, движимых какими-то внутренними механизмами, на которые он, все они ни черта не могут повлиять.

Тут в его сне раздается стук.

– Свен, Свен!

Но он не хочет просыпаться.

Старое тело, старый, но ясный мозг хочет спать, раскладывая впечатления дня в аккуратные ящички, которые можно потом сгруппировать иным, более понятным способом.

Но кто-то хочет другого.

Кто-то трясет его.

– Свен, Свен! Проснись!

Он садится. Протирает глаза. Видит, кто стоит перед ним, – это ассистент Антоншерна, умный молодой человек, однако ему всего лишь двадцать пять, он слишком молод для полицейского.

– Он хочет рассказать, – сообщает Антоншерна.

– Кто и что хочет рассказать?

– Людвигссон хочет рассказать о том, что произошло. О том, что он сделал.

Свен встает, распрямляет спину.

– Сколько времени?

– Половина пятого. Уже светает.

* * *

У нас есть силы, мы можем посылать вам сообщения, не так ли?

Мы не такие маленькие и бессильные, как вы все думаете, мы можем помочь вам, Малин, мы правда можем помочь.

Но для этого ты должна поверить, что мы существуем, – если ты не будешь верить в нас, мы исчезнем, и нас больше не будет.

Мы сейчас у мамы.

Мы сидим на краю ее кровати, шепчем ей слова любви, а кто-то приближается к ней по коридору – медленно, медленно приближается человек, который незаметно пробрался по подземным ходам больницы и поднялся по лестнице на девятый этаж и который теперь, как невидимка, крадется к ее палате.

Мы хотим помочь ему, потому что хотим забрать тебя к себе, мама.

Мы не можем больше без тебя, и мы знаем, что тебе больно, так больно – и эта боль навсегда останется с тобой. И тем не менее тот врач считает, что тебе лучше, и, возможно, мы могли бы сейчас помочь тебе, мама, но мы не будем этого делать.

Дверь в твою темную палату открывается.

Человек в черном капюшоне входит.

А мы исчезаем, шепнув тебе на ухо: «Скоро мы увидимся, мама!»

* * *

Ханна Вигерё чувствует, как воздух кончается. Он исчезает медленно; неожиданно ее словно завернули в вату, она пытается дышать, но у нее не получается.

«Я заметила, что вы только что были здесь, девочки.

Я знаю, чего вы хотите.

И я хочу того же.

Поэтому я не стала бы сопротивляться, ни капельки, даже если б могла чисто физически оказать сопротивление.

Но и моя воля не борется. Я хочу того, что сейчас произойдет, и могу контролировать свой самый базовый инстинкт.

Нет.

Не могу.

Я хочу дышать, дышать, но и не хочу.

Кто-то шепчет “прости, прости меня”.

Я хочу, чтобы тот, кто прижимает подушку к моему лицу, смог задушить меня. Но я все же пытаюсь дышать.

Тот, кто давит, налегает сильнее.

Воздуха нет, все становится черным и белым и черным, я покидаю убогую палату, вижу, как комната превращается в черную точку, чтобы потом взорваться белым светом пылающей магнезии и белого фосфора – и я уже по другую сторону.

Я чувствую, что вы здесь, мои девочки.

Мама пришла к вам.

Я зову вас.

Мира! Тюва!

Снова и снова я выкрикиваю ваши имена.

Вы здесь, но вы не слышите и не видите меня.

Но вы здесь.

Я это точно знаю.

Обещаю, что никогда не устану вас искать».

Часть II

Из черного в белое

(В пространстве тьмы)

Папа!

Приходи скорее. Братик очень боится, и я тоже – даже больше, чем когда мама улетела на небо.

Приходи скорее, папа. Скорее!

Дяди очень злые. Они сердятся. И темно, тут слишком темно; я обнимаю братика, но я слишком маленькая, и здесь слишком страшно, а он не любит, когда страшно, и я тоже. Я боюсь, папа, но я стараюсь думать про день рождения, про Рождество и всякое другое приятное, про моих подружек, которых здесь нет.

Мы хотим, чтобы ты спас нас; почему ты не приходишь, почему ты отправил нас на самолете с этими дядями?

Я боюсь ящериц.

Они показали нам их. Сказали, что ящерицы нас съедят, если мы не будем слушаться.

Они грызли решетку своими страшными зубами. Стучали по решетке.

Они хотели съесть нас, я видела. И у них такие узкие светящиеся мерзкие глазки…

Ты должен быть с нами, папа. Мы не должны оставаться одни.

И братик, я обнимаю его, и он играет, и я играю с ним. Мы рисуем мелками в темноте, хотя и не видим, что получается.

Мы проголодались, папа. Мы не хотим умирать. Мы не хотим сидеть взаперти.

Мы хотим обратно, на другую сторону моста.

Мама на небе. Ведь она там. Ты сказал это, папа, но мы пока к ней не хотим. Мы хотим, чтобы ты пришел, убрал мерзких дяденек, а потом обнял нас и долго-долго не отпускал, а потом мы будем играть, купаться, снова играть и забудем про все страшное.

Но страшное сейчас здесь. Тут пахнет смертью.

Я хочу скорее прочь отсюда, папа. Прочь.

Только ты можешь забрать нас отсюда.

Или кто-то другой тоже может это сделать?

Я снова кричу, мне так страшно, и он тоже кричит, и мы кричим вместе, папа, услышь наши вопли!

* * *

Вы там, мои девочки?

Каждый день я задавалась вопросом, что с вами, лежа в моей темной вонючей комнате, и спрашивала себя, правильно ли я поступила.

Теперь я знаю, что с вами случилось. Вас разорвало на куски взрывом.

Я никогда себе этого не прощу.

Но я должна была держать вас подальше от этих нелюдей любой ценой, я должна была спасти вас. Первейший долг каждого родителя – защитить своих детей. И я сделала то, что было в моих силах, но этого оказалось мало, и теперь я хочу только одного – попасть к вам. Но с какой стати вы приняли бы меня – ту, которая предала вас больше всех?

Пламя стеариновой свечи освещает сырые стены, грязь медленно стекает на черный пол, от чего он становится холодным и липким, на нем невозможно лежать.

Я слышу поезда над собой и под собой, чувствую, как от них сотрясается гора.

Я хочу, чтобы вы были здесь, но мысль о вас, о том, кто я и откуда, сильнее меня.

И я готовлю шприц.

Затем я нахожу тоненькую вену между двух пальцев, ощущаю укол, выжидаю несколько секунд, задуваю свечу, и скоро моя тьма становится другой – белой, мягкой тьмой; это тьма лжи, я знаю, но она все же лучше, чем тьма истины и реальности.

Глава 26

Позвонил Свен Шёман. Голос у него был сонный, стояла ночь или очень раннее утро.

Его слова:

– Мы нашли в прицепе оружие и взрывчатку. Я хочу, чтобы ты провела допрос. Ты его взяла, и ты лучше всех почувствуешь его голос, заставишь его рассказать все, всю правду.

– Мне нужно выспаться, Свен, хорошо? Сегодня на поле я на какую-то секунду простилась с жизнью. Я его избила, с какой стати он станет признаваться мне? Неужели никто другой не может взять это на себя?

Свен замолчал, словно что-то обдумывая.

– Мне нужно сейчас твое присутствие, Малин. Возможно, он боится тебя, – а страх может быть хорошим помощником в некоторых ситуациях. У тебя было время успокоиться. Ты справишься, Малин. Потом поспишь. Днем, в комнате отдыха. Я сам только что спал там. Это работает.

«Похоже, поспать мне все равно не удастся, – подумала Малин, – возможно, где-то тикает новая бомба». И она побежала в душ, облилась холодной водой, чтобы проснуться, оделась, написала записку Туве и поехала прямиком в управление.

И теперь, когда на часах четверть седьмого, Малин сидит в помещении для допросов напротив совершенно бодрого Юнатана Людвигссона, держа в руке чашку черного как смоль кофе; она только что включила магнитофон и пытается разложить мысли по полочкам, чтобы добиться от него того, чего ей нужно… чего им нужно.

Малин смотрит на Юнатана Людвигссона.

Невинные голубые глаза. Это не глаза убийцы. Но зачем тогда оружие? Зачем Фронт экономической свободы? Возможно, именно ты там – на видеозаписи камеры наблюдения, с велосипедом возле банка, однако я считаю, что это маловероятно.

Технический отдел продолжает анализировать две видеозаписи, сравнивая твою походку с походкой человека возле банка, – этим занимается специальный эксперт по паттернам движения.

И взрывчатка, которую нашли в твоем прицепе.

Технический отдел вовсю определяет, та ли это взрывчатка, которую использовали при изготовлении бомбы, взорвавшейся на Большой площади.

Размышления Малин прерывает голос Юнатана Людвигссона:

– Тебе тяжело? Я вижу, у тебя уставший вид, но я хотел рассказать все сейчас, прямо сейчас – в камере со мною случилась ужасная вещь.

– Что ты хотел рассказать? – Малин наклоняется к нему через стол, смотрит в глаза. – Обещаю, что ты можешь доверять мне. Я не буду на тебя давить.

Людвигссон медленно моргает, потом набирает воздуху в легкие.

– Остальные ничего не сказали, не так ли?

– Сказали только одно – они понятия не имели, что это ты стоишь за Фронтом экономической свободы.

– Так и есть. Они ни хрена не знали. Весь этот проект – моя выдумка.

– Я бы не стала называть взрыв бомбы на Большой площади, унесший жизни двух девочек, проектом. Рассказывай все с самого начала. Кто сделал бомбу? Ты сам?

Малин слышит свой голос со стороны. Он звучит мягко, но в нем присутствует легкий намек на угрозу, и теперь она хочет польстить ему, дать ему почувствовать свою значимость и тем самым подвести его к признанию. Потому что даже если он и говорит, что хочет все рассказать, ничто не доказывает, что он хочет озвучить именно правду.

– Тебе действительно удалось привлечь к себе внимание этим терактом. Я слышала, что об этом писали даже в «Нью-Йорк таймс».

Юнатан Людвигссон кивает.

– Вот именно, – произносит он. – Внимание. Я хотел воспользоваться шансом и привлечь внимание к тому, как банки вытягивают из обычных людей все соки, как они разрушают все общество своей надменностью и алчностью, отсутствием истории; я хотел использовать этот взрыв, чтобы донести до людей антикапиталистический лозунг. Так что я придумал эту уловку с Фронтом экономической свободы, чтобы обнародовать свой посыл.

«Мозг. Пока плохо ворочается, – думает Малин. – Но если я правильно понимаю его, он хочет сказать, что не имеет никакого отношения к бомбе. Может быть, это своего рода идиотское отмщение за отца – весь этот Фронт экономической свободы…»

– То есть ты хочешь сказать, что придумал всю эту историю про Фронт экономической свободы, когда бомба уже взорвалась? Чтобы донести до народа свои антикапиталистические призывы и восстановить честь своего отца?

– Именно, – кивает Людвигссон, вертя два своих дреда между пальцами. – Сайт я создал за несколько часов на своем ноутбуке, когда гостил у приятеля в Стокгольме. Загрузил фото банков, сам снял видео на фоне белой стены в его квартире и выложил в «Ютьюб».

– Мне трудно во все это поверить, – отвечает Малин. – Ты просто пытаешься вывернуться, не так ли? Ты убил двух маленьких детей и теперь пытаешься уйти от ответственности.

– Я могу показать вам, как закодировал страницу, показать брандмауэр, защищающий мой IP-адрес. Вам ведь не удалось ни обойти, ни расшифровать коды, не так ли? Я могу показать, как я это сделал и на каком сервере расположена страница. Этого должно быть достаточно как доказательства.

– Доказательства чего? Что не ты взорвал бомбу?

Юнатан Людвигссон смотрит на Малин, понимает абсурдность своих слов.

– Я знаю все о шифровании и дешифровке. Изучал это в университете в Умео – среди прочего.

– Мы нашли в твоем прицепе взрывчатку. Такую ты использовал при изготовлении бомбы, которая взорвалась на площади?

– Это не я взорвал бомбу на Большой площади. И я не убивал никаких девочек.

Отчаяние.

Во всяком случае, в какой-то степени.

– Двух маленьких девочек, – продолжает Малин. – И у тебя прошлое воинствующего активиста. Чтобы я тебе поверила, ты должен представить более серьезные доказательства того, что ты не имеешь отношения к бомбе. Можешь ты это сделать?

– Да.

– И какие же?

– Мой приятель в Стокгольме… Я был с ним в его квартире, когда взорвалась бомба, так что это не мог быть я, верно?

«Ты вполне мог, – думает Малин, – сговориться с другими, сделать бомбу, спланировать теракт, но находиться в Стокгольме в момент взрыва».

– Как фамилия твоего приятеля? Где он живет? Номер телефона?

– Его зовут Юхан Шё. Он живет на набережной Хунштуль.

И Людвигссон называет номер телефона.

Малин знает, что по другую сторону зеркала его слышат, что Свен немедленно проверит данные.

– Я послал сообщение утром, – продолжает Юнатан Людвигссон. – С автобусного терминала в Стокгольме, прежде чем сесть на автобус и ехать обратно в Линчёпинг.

– И ты не подумал о камере видеонаблюдения? Почему я должна верить тебе, когда ты, похоже, подумал обо всем остальном?

– Я хорошо разбираюсь в шифрах и в том, как оставаться анонимным в Сети. Я даже помогал «Пиратской бухте»[9]. Но в видеонаблюдении я не силен. Я совершил промашку с той камерой. Но я хотел сказать, что я придумал Фронт экономической свободы совершенно сам; никто из других парней, которые были со мной в прицепе, и София Карлссон понятия об этом не имели. И к бомбе я не имею никакого отношения. Клянусь.

– А взрывчатка, оружие, которое мы нашли у тебя в прицепе? – настаивает Малин. – Это тоже выдумка? Уже за одно это ты получишь несколько лет тюрьмы.

– Это самая ужасная ошибка в моей жизни. Но я не убивал тех девочек. И не я сделал эту бомбу.

«Ты не хочешь рассказывать о взрывчатке. Почему?» – думает Малин и продолжает:

– Хотя ты и находился в Стокгольме у своего друга, за взрывом мог стоять Фронт экономической свободы. Может быть, вас много, мы этого пока не знаем.

– Никаких других участников вы не найдете, потому что их нет. Я помогу вам с технической стороной дела. Покажу вам все, так что вы поверите мне.

– Вчера ты молчал. Почему сейчас ты захотел рассказать?

Юнатан Людвигссон во все глаза смотрит на Малин.

В его взгляде читаются страх и неуверенность. Он набирает полные легкие воздуха. Прежде чем произнести:

– Я увидел глаз одной из девочек. Знаю, звучит как полный бред. Но он словно смотрел на меня с окошка в двери камеры, словно хотел меня убить, и я понял, что дело зашло слишком далеко.

«В этом ты прав, черт подери», – думает Малин, глядя на Юнатана Людвигссона и ломая голову, лжет он или говорит правду, однако в конце концов верит ему: испуганные голубые глаза кажутся честными, он производит впечатление человека умного и наивного одновременно, чтобы вести себя, с одной стороны, изощренно, а с другой – совершенно нелепо.

И к тому же боится глаза…

– А оружие и взрывчатка – как ты это объяснишь? – Малин встает. – В третий раз тебя спрашиваю, так что давай говори.

Юнатан Людвигссон снова смотрит на нее со страхом, но это уже другой страх.

– Мне выпал шанс все это приобрести, – бормочет он. – И я это сделал. Подумал – вдруг пригодится…

– Пригодится для чего?

– Идет война, – произносит Юнатан Людвигссон. – Между силами добра и зла на земле. Я ненавижу алчность, капиталистов, поедателей мяса. Я за добро, и в один прекрасный день оружие и взрывчатка могли понадобиться, ситуация могла обостриться… но не в этот раз.

– В последний раз спрашиваю: где ты достал оружие?

Юнатан Людвигссон колеблется, затем закрывает глаза.

– Купил у «Членоголовых». Я связался с их главным, Диком Стенссоном, и спросил, не может ли тот организовать поставку. Он рассердился, грозился меня побить. А через месяц мне позвонил один из его сотрудников…

Стенссон.

«Следствие ходит кругами, – думает Малин. – Разные версии ловят друг друга за хвосты. Что все это означает? Как это взаимосвязано?»

Она закрывает глаза, слышит, как Юнатан Людвигссон произносит:

– Спросите Стенссона. Я понимаю, что тем самым подписываю себе смертный приговор, но, тем не менее, проверьте его.

– А деньги откуда? Такие штуки стоят недешево. – Малин снова пристально смотрит в глаза Юнатану Людвигссону.

– «Веганская сила» – организация, борющаяся за права животных, которую я создал, – иногда получает большие пожертвования от анонимных частных лиц. Я использовал эти средства. Сделка состоялась в начале мая. Вы можете проверить снятие средств с моего счета в «Сведбанке».

Малин встает.

– Нам многое предстоит проверить, – произносит она. – Будь уверен, я скоро захочу побеседовать с тобой снова.

Глава 27

Откуда берутся все эти тайны?

Туве прислоняется виском к окну автобуса, видит, как тротуар улицы Васагатан извивается в утреннем свете, видит стволы берез, почти серые после долгой зимы, – почки на ветках, кажется, взяты откуда-то из другого измерения.

На остановке автобуса воняло. Несло из урны. Там, должно быть, что-то сгнило, и она зажала нос рукой, а затем, садясь в автобус, споткнулась на мелких камешках, которыми зимой присыпали снег.

Но не упала.

Она никогда не падает.

«Почему я не могу рассказать маме о полученном письме? – думает Туве. – Хотя то, что в нем написано, вызывает во мне такую радость… Я испытала такое облегчение, когда она вчера была усталая, а потом убежала на работу – и ее не было дома, когда я проснулась…

Я знаю, почему не решаюсь ничего ей сказать.

Боюсь, что она снова сорвется, начнет пить, вести себя, как чужая, не похожая сама на себя, какой может и хочет быть.

На самом деле я боюсь оставлять ее, но мне придется это сделать. Я должна и хочу уехать – ради самой себя. Я не могу быть ей мамой или сторожем – я и так слишком долго несла на себе эту ответственность. Больше я так делать не буду. Это в корне неправильно».

Туве снова смотрит в окно автобуса.

Развязка на Абиску.

Татуировщик, у которого помещение на площади. Якобы лучший в Линчёпинге – а ей хотелось бы сделать татуировку на одном плече. Дракон с волчьими зубами. Эта татуировка будет изображать ее саму – как она за счет собственных сил смогла оправиться и жить дальше после того случая жарким летом, когда ее украли и почти убили.

Именно тогда мама сорвалась по-черному. Именно тогда она открыла дверь во тьму – в замкнутое пространство, полное страха и одиночества, где, в конце концов, могла вместиться только смерть.

Мамина записка на полу в коридоре сегодня утром.

«Рано ушла на работу. Возникли новые обстоятельства».

«Новые обстоятельства всегда возникали и всегда будут возникать и впредь. Так ведь, мама? Однако это уже мало кого волнует. Я отправляюсь в большой мир, я завоюю его, я не останусь, как ты, в этой чертовой дыре.

Мне кажется, я вижу лучше, чем ты, мама, чем ты занимаешься. Ты вкалываешь, переламываешься, чтобы убежать от самой себя. Ты все время борешься, мама, но тебе следовало бы остановиться, оглянуться, не так ли?

Так жаль, что мне скоро придется уехать – как раз теперь, когда дедушка вернулся домой… Мне с ним нравится, он не такой странный, как другие взрослые, – кажется, ему тоже нравится просто быть со мной и слушать то, что я хочу сказать. Но для меня очевидно, что он чего-то боится – когда он с тобой, мама, словно скрывает тайну, правду, которая может одним махом все разрушить».

Щека, прижатая к стеклу, мерзнет.

Туве выпрямляется на сиденье.

Автобус приближается к той остановке, где ей выходить.

* * *

Часы на экране компьютера Малин показывают восемь часов шестнадцать минут.

Слова и изображения на экране сливаются воедино. Ей приходится делать над собой усилие, чтобы что-то увидеть или прочесть. Нужно немного поспать.

На веб-сайте газеты «Корреспондентен» уже размещена информация о том, что Юнатан Людвигссон задержан в рамках следствия.

Кроме того, они пронюхали про прицеп. Его фотографии, похоже, сделаны на рассвете.

Снимки мужчины, поставившего велосипед с бомбой возле банка. Вопрос дня: «Какого наказания он заслуживает?»

– Расстрелять, – говорит булочник из Юнгбру.

– Запереть и выбросить ключ, – говорит санитарка из Лингхема…

– Все подтвердилось.

Это Свен Шёман подходит в тому месту в открытом офисном пространстве, где сидят они с Заком. Взгляд у него твердый, голос усталый, но решительный.

– Мы разыскали приятеля Юнатана Людвигссона в Стокгольме. Он подтвердил, что находился вместе с Людвигссоном в своей квартире на набережной Хунштуль, когда произошел взрыв. Судя по всему, есть еще один человек, готовый это подтвердить. Приятель утверждает, что понятия не имел ни о каком Фронте экономической свободы. Но стокгольмская полиция вызовет его на повторный допрос.

– Ничего удивительного, – отвечает Малин, закрывая браузер.

– Кстати, только что проявился эксперт технического отдела по анализу видеозаписей и паттернов движения. Он считает, что тот человек, который находился у компьютеров на автобусном терминале, и тот, кто подложил бомбу возле банка, не могут быть одним и тем же лицом.

Малин стискивает зубы.

Перед ее внутренним взглядом встают изображения этих двух мужчин в капюшонах, только отдельно, каждый со своими мотивами и движущими силами.

– И все же это может быть он или они, – задумчиво произносит Зак. – Юнатан Людвигссон может сколько угодно утверждать, что создал Фронт экономической свободы в одиночку, и давать разумные объяснения наличию у него оружия. Это всего лишь его собственные слова. Мог ли он, в самом деле, один закрутить такую шараду?

Свен кивает, затем смотрит на Зака и Малин. Малин качает головой.

– Технический отдел анализирует содержимое его ноутбука. Посмотрим, что они обнаружат. Людвигссону придется показать им свои методы шифровки. Кроме того, нужно провести новые допросы задержанных сегодня ночью.

– Мы можем задержать их по подозрению в незаконном хранении оружия в крупных размерах, – говорит Малин.

– И надо задержать всех, кто взаимодействовал с Людвигссоном, – добавляет Зак. – Постараться прижать их. Если, конечно, мы найдем таковых.

– Что вы думаете? – спрашивает Свен. – Может ли вся эта штука с Фронтом экономической свободы быть просто выдумкой, как он утверждает? Только ради того, чтобы привлечь к себе внимание?

– Я бы не удивилась, – отвечает Малин. – Карин успела сравнить типы взрывчатых веществ?

– Да, – отвечает Свен. – То, что мы обнаружили в прицепе, – не тот вид взрывчатки, который использовался при изготовлении бомбы. К тому же мы получили сведения от «Сведбанка», подтверждающие снятие большой суммы со счета организации «Веганская сила» в тот период, на который указывает Людвигссон. Начальник банковского филиала был очень услужлив.

«Еще бы, черт подери!» – думает Малин.

– Что ведет нас к следующему вопросу, – подытоживает Зак. – Юнатан Людвигссон утверждает, что купил оружие у «Членоголовых», у Стенссона. Мы должны допросить Стенссона по этому поводу. И как можно скорее.

– Давайте возьмемся за это, – кивает Свен.

– А я предлагаю действовать осторожно, – произносит Малин. – Если Стенссон уже в курсе, что мы задержали Юнатана Людвигссона, то он догадывается, что мы сядем ему на хвост, и тогда может произойти все что угодно. А нас ведь в первую очередь интересует не он, а тот, кто это сделал. Вероятность того, что за взрывом стоит он, минимальна. Вряд ли он стал бы пытаться взорвать сам себя. А вероятная торговля оружием – материал для другого расследования, не так ли? Если он не продал оружие каким-то другим типам, которые и подложили бомбу. Я предлагаю просто-напросто позвонить Стенссону и спросить, что он может сказать по поводу утверждений Людвигссона.

– Разумно, – кивает Зак. – Может быть, нам все же удастся, наконец, засадить его – за что угодно.

– Так и поступим. Займемся этим после утреннего совещания.

– От СЭПО что-нибудь слышно? – спрашивает Зак.

– Нет, пока ни гугу, – отвечает Свен. – Но в течение дня они наверняка проявятся и захотят побеседовать с Людвигссоном.

Свен уходит.

Малин откидывается на стуле, снова заходит на сайт «Корреспондентен» – на первой странице рядом со снимками прицепа уже выложена фотография из паспорта Юнатана Людвигссона. Общий текст о задержании, о том, как он попытался бежать в момент ареста, – а также что его считают тем человеком, который заложил бомбу возле банка и который фигурирует на видеозаписи из Стокгольма.

«Мы на шаг впереди, – думает Малин. – В кои-то веки раз!»

А если б она подошла к окну, то увидела бы журналистов, собравшихся перед зданием полицейского управления – они стоят в раннем утреннем свете, подставляя лица лучам весеннего солнца, посасывая свои сигареты и прихлебывая из бумажных стаканчиков кофе, купленный на ближайшей заправке.

«Исламисты, – думает она. – Там ничего нового. Можем ли мы отбросить эту версию? Нет, пока что нет».

И тут на столе у Малин звонит телефон.

Он поднимает трубку, отвечает.

В трубке голос дежурного администратора Эббы:

– Тут с тобой желает поговорить врач. Некий Петер Хамсе.

Услышав его имя, Малин словно теряет контроль над своим телом, по коже бегут теплые волны, соединяющиеся где-то в паху, ей становится тяжело дышать; остается только надеяться, что со стороны все это не видно, что Зак ничего не заметит – как у нее пылают щеки, а колени стали как ватные только от одного этого имени.

Глубокий вдох.

Выпустить воздух, медленно.

Затем Малин произносит:

– Переключи его на меня.

И вот она уже слышит его голос, медлительный, но уверенный, словно он хочет поведать ей тайну, которую давно носил в себе.

– Это Малин Форс?

– Да, я слушаю.

«Я не вспоминала о нем с тех пор, как началась вся эта карусель с прицепом», – думает Малин. Ей пришлось максимально сосредоточиться на конкретных вещах.

– Как приятно слышать твой голос! – спонтанно восклицает она.

Она произносит эти слова, не подумав, и сама слышит, как глупо и неуместно они звучат – и все же это очень верные слова; ей стыдно, однако она чувствует, что нечто важное произнесено вслух. Затем она переводит взгляд на Зака – видит, как он поднимает брови от удивления, и тут Петер Хамсе говорит:

– Мне тоже приятно слышать твой голос, Малин, но я звоню не потому. Я звоню, чтобы сообщить: Ханна Вигерё умерла прошлой ночью. Мне казалось, что кризис остался позади, но по какой-то причине полученные травмы оказались сильнее ее. Насколько мы можем констатировать, она просто-напросто перестала дышать.

Ханна Вигерё.

Третья жертва бомбы, человека с велосипедом, и Малин рада, возбуждена, сердита и расстроена – все разом.

«Мне тоже приятно слышать твой голос».

Перестала дышать…

– Насколько я помню, ты говорил, что она выживет.

– В таких тяжелых случаях ничего нельзя знать наверняка, но – да, мне казалось, что она поправится.

– Когда наступила смерть?

– Сердце остановилось в семь пятнадцать.

Малин смотрит на часы на экране компьютера. Скоро восемь. Наверное, они должны были позвонить сразу? Он должен был позвонить немедленно?

Нет.

Она просто заснула и не проснулась из-за полученных травм.

– Ты не заметил ничего необычного? Что-нибудь странное в связи с ее смертью?

– Нет. Сработала система оповещения, и ночной персонал немедленно пришел к ней в палату – и констатировал, что она перестала дышать. Они пытались привести ее в чувство, но тщетно. Само собой, мы будем проводить вскрытие – поручим это судмедэксперту.

Малин кивает, произносит:

– Спасибо. Теперь мы знаем.

Потом повисает пауза, трубка в ее ладони влажная, и она слышит его дыхание. Ей хотелось бы ощущать это дыхание своим ухом, чтобы он был сейчас рядом с ней – этот чужой, но, тем не менее, почти родной человек. Может ли она что-нибудь сказать теперь, решится ли? Кажется, он о чем-то думает, колеблется, а потом говорит:

– Приятно было бы повидаться. Я имею в виду – если ты хочешь, если у тебя есть возможность. Не по работе.

– Мы ведем следствие, – отвечает Малин. – Я вынуждена попрощаться.

Она закрывает глаза, вздыхает, а потом нажимает на кнопку, прерывая разговор.

«Зачем? Зачем эта стена вокруг меня? Ведь я жажду только одного: крикнуть ему, что тоже хочу с ним встретиться».

Потом она переводит взгляд на Зака. Тот с нетерпением ждет, пока она расскажет ему о содержании разговора.

– Это был врач Ханны Вигерё, – произносит Малин. – Сегодня рано утром она заснула навсегда. Видимо, не справилась со своими травмами. Ничего необычного, похоже, не произошло – просто ее организм больше не мог или не хотел бороться.

Глава 28

В девять часов оперативная группа собирается в помещении, где обычно проводятся совещания.

За ночь у них появилась третья жертва, к тому же задержан подозреваемый, который сознается в других преступлениях, помимо того, которое они сейчас расследуют.

Свен Шёман.

Карим Акбар.

Вальдемар Экенберг.

Юхан Якобсон.

Бёрье Сверд.

Зак.

И Малин.

Никто ни словом не упомянул о предложенной им на первом совещании кризисной психотерапии. Просить об этом сейчас было бы стыдно. Таков их молчаливый уговор.

Следователи сидят вокруг стола, обсуждая факты и так, и эдак – оценивают достоверность показаний и рассказов, ощущая, как истина ускользает от них, исчезая в черной дыре, каковой всегда является нераскрытое дело.

Где угодно, когда угодно, перед любым банком может взорваться новая бомба.

Люди боятся, а страху нет места в цивилизованном обществе. Страх необходимо победить. Иначе общество, каким мы его знаем, погибнет. Такова подсознательная коллективная мысль всех полицейских, безымянное чувство, охватывающее их, когда они еще раз обсуждают направление дальнейшей работы.

«Как огненные выбросы на поверхности пылающей звезды – таковы направления в этом расследовании», – думает Малин, видя перед собой Петера Хамсе, а потом Туве, и папу, и маму, и все, что происходит сейчас, словно все части ее жизни сливаются в единый поток событий.

«Разве на сегодня у меня ничего не намечено? Может, я что-то забыла?»

Крики и возня детей на площадке перед садиком не долетают сюда, но в ушах полицейских две парящие маленькие девочки шепчут беззвучные слова о страхе, спрашивают, где мама – разве она не должна быть здесь? И папа – где же ты?

Но полицейские не слышат девочек, они слушают Свена.

Из Гётеборга пришел рапорт об усилении противостояния между «Ангелами ада» и «Бандидос», в клубе на Авеню произошла большая драка. «Стало быть, что-то намечается между криминальными мотоклубами, – думает Малин. – Не является ли взрыв бомбы частью войны, эскалации напряженности? Может быть, трое членов семьи Вигерё пали жертвой банальных разборок между двумя мафиозными группировками? А все активисты, сидящие в камерах предварительного заключения, – чего хотят они?.. Десятки возможностей и вариантов».

Малин чувствует, что ее мозг устал. Она думает о девочках, о глазе с оторванной щекой и думает: «Все это я делаю ради вас. Только ради вас я сижу в этом помещении – с таким чувством, словно нахожусь в эпицентре взрыва».

Похоже, Свен заметил ее усталость, осознал, как сурово поступил, вызвав ее допрашивать Людвигссона.

– Малин, – произносит он. – После совещания я хочу, чтобы ты легла в комнате отдыха и поспала пару часов. У тебя совершенно замученный вид.

– Это приказ, – соглашается с ним Карим.

* * *

На самом деле Малин не хочет спать. Но организм требует отдыха, каждая мышца болит.

Приказ есть приказ, не так ли? А от затуманенного мозга все равно никакого проку нет.

Малин сидит за своим столом, трет глаза. Слышит, как Зак беседует по телефону с Диком Стенссоном, пока сама она готовится нырнуть в темноту комнаты отдыха. Закрывает глаза. Прислушивается к разговору Зака, но сосредоточиться не может. Вместо этого она начинает думать о городе, утопающем в весеннем свете за окном, – для ее глаз этот свет слишком резок.

«События следуют одно за другим, – думает Малин. – Нет времени остановиться, подумать, прочувствовать – от этого мы становимся плохими следователями».

Как дети, играющие в футбол, – двадцать человек, наперебой гоняющиеся за мячом.

Поминки. Службы. Минуты молчания.

Сейчас все это потихоньку сворачивается. Люди должны обрести утешение, покой, доверие.

Ощущая легкую боль в позвоночнике, Малин готова заснуть прямо здесь, за столом, но не позволяет себе этого.

Она снова открывает глаза.

– Разговор ни черта не дал. Стенссон только смеется нам в лицо. Говорит, что Юнатан Людвигссон болтает вздор и что сам он никогда с ним не встречался. Стенссон предложил нам проверить список их телефонных звонков и электронную почту, – говорит Зак, который уже положил трубку.

Малин снова трет глаза.

– Возможно, Людвигссон придумал свою связь со Стенссоном. Ведь у него явные признаки мифомании[10]. Как мы понимаем, он мог купить оружие в любом другом месте.

– Может быть, – кивает Зак. – Дальше мы в этом вопросе сейчас не продвинемся.

– Я пойду вздремну, – говорит Малин, вставая с места.

Не поднимая глаз от клавиатуры, Зак произносит:

– А я пока займусь бумажной работой. Разбужу тебя, если что.

* * *

Комната без окон освещена светом маленького белого ночника. Свен только что отдыхал здесь, Малин ощущает слабый запах его одеколона, и это действует на нее успокаивающе.

Она включает надпись «занято».

Ложится на удобный диван, оставляет свет включенным, пускает мысли в свободный полет.

«Янне. О нем я теперь практически не думаю. Внутри меня его больше нет, но он остается глыбой, к которой можно прислониться.

Когда я увидела его за работой на площади после взрыва, мне очень понравилось, как он себя вел. Нам нужны такие люди среди нас – этакие сосны, которые становятся выше в критические моменты, выступают вперед и за счет своего спокойствия, своей веры в себя показывают дорогу остальным.

Встретит ли он другую женщину?

Как я отреагирую на это?

Даже не хочу думать об этом, я просто сойду с ума, точно знаю; я пока не достигла такого уровня, чтобы спокойно отнестись к такой новости.

Янне словно создан для того, чтобы позаботиться об осколках после взрыва.

Но что, если весь мир взлетит на воздух?

Если начнется настоящая война? Хотя война уже идет, в малом, каждый день».

И Малин ощущает, что она что-то теряет.

«Мои дни уходят, – думает она. – Я дышу, дышу, дышу. Но испытываю ли я что-нибудь? Переживаю ли что-нибудь?

Петер Хамсе.

К нему я могу что-то испытывать.

Хочу, чтобы он вошел в меня – это так просто, не так ли?

Держи голову в холоде, Форс, менее всего сейчас нужно, чтобы ты распылялась на всякую ерунду.

Туве. Любовь к ней – моя данность. Она стоит всего – и потому ничего.

Черт, как я могу так рассуждать? Со мною явно что-то не так…

Война. Бомбардировщики в небе, люди, сидящие в тесных, плохо освещенных квартирах, где никто не хочет жить, и создающие своими руками бомбы, которые будут разрывать на части детей.

Как мы дошли до этого?»

Она закрывает глаза. Ощущает жажду. Но тоска по янтарной текиле не имеет власти над ней, в теле бродит какая-то другая тревога.

«Что же я должна была сделать сегодня?

Что-то должно было случиться. Нечто важное. Но что? Нет сил вспоминать».

Она думает о Заке. О глубокой мужественности в его голосе – в нем ощущается тестостерон, энергия, но и уравновешенность. Такое ощущение, что Зак всегда держит под контролем свою жизнь, что бы ни случилось.

Супружеская измена.

Сын, ставший знаменитым хоккеистом и перебравшийся в Канаду.

Внук, которого он почти не видит.

Жена, которая именно жена, и ничего больше, – он с ней давно и намерен остаться с ней по старой привычке.

Однако Зак уверенно и свободно царит в этой жизни, довольный своим выбором, не знающий сомнений.

«Разве нет ничего такого, чего бы ему хотелось еще? Чего-нибудь, что пробуждает в нем жадность? Есть. Секс с Карин. Этого ему хочется еще. Но помимо этого?

Но я что-то забываю.

Сколько времени?»

Малин смотрит на дисплей мобильного. Скоро десять. Она гасит лампу, оставив мобильный включенным, и ощущает, как темнота охватывает ее со всех сторон – словно теплые долгожданные объятия.

«Два. Что-то должно было произойти сегодня в два часа, не так ли?

Но что?»

* * *

В своей квартире на Барнхемсгатан Оке Форс наливает себе чашечку кофе. Он только что разговаривал с агентом по недвижимости на Тенерифе – неожиданно нашелся покупатель на квартиру. Правда, денег предлагается несколько меньше, чем он рассчитывал получить, но в такие времена любое предложение – выгодное предложение. «Мы, вернее, я, – мысленно поправляется он, – знаю людей, которым за несколько лет не удалось найти ни одного покупателя, так что им пришлось остаться на острове, хотя они и мечтали вернуться в Швецию.

Но решусь ли я на это?» – думает он.

Продать.

«Кто знает, что сегодня произойдет у адвоката… А вдруг Малин придет в ярость, оттолкнет меня от себя, запретит мне встречаться с Туве?»

Он знает, что она мечтает узнать правду, что она всегда ощущала вокруг себя какие-то тайны и не раз открытым текстом просила его все ей раскрыть.

«Но не я несу за это ответственность», – думает Оке Форс и прихлебывает горячий кофе, в то время как ветер шевелит кроны деревьев под окном, и желто-зеленые почки, кажется, машут ему, намекая, что сегодняшний день – начало чего-то нового.

«Я скучал без Малин. Без Туве. Но я не скучаю по тебе, Маргарета, – думает он. – Все эти годы тебе удавалось вертеть мной, как ты хотела. Я следовал за тобой, не давал Малин обрести себя, и она теперь возненавидит меня за это.

Что будет теперь? Мне придется коротать жизнь в одиночестве под солнцем Тенерифе? Имею ли я право претендовать на то, чтобы они пустили меня в свою жизнь?

Помнит ли она о встрече сегодня у адвоката? Надо позвонить и напомнить».

Оке Форс подходит к телефону, висящему на стене в холле, набирает номер мобильного дочери и ждет.

Один звонок.

И хотя Малин ребенком никогда не жила в этой квартире, он видит ее шестилетней, бегающей по комнатам, по коврам, полностью поглощенной игрой, – красивая девочка с развевающимися волосами что-то радостно кричит, бегая по всему дому.

И вдруг она останавливается в коридоре. Прямо перед ним. Смотрит на него, хочет о чем-то спросить, но не находит слов, и тут же снова уносится прочь, и он видит, как она что-то ищет в гостиной, поднимает ковер, переворачивает подушки на диване и спрашивает:

– Где она? Где он? Где он?

Более всего Оке Форсу хочется подбежать к своей шестилетней дочери, помочь ей, и теперь она произносит:

– Где же мама? Где мама?

И он хочет ответить ей, но понимает, что ничего этого на самом деле не существует: то, что он видит, – всего лишь воспоминания и фантазии, не более чем импульсы в извилинах его мозга.

Звонки в трубке звучат один за другим.

Ответа нет.

Оке Форс кладет трубку.

В глубине души он надеется, что еще не все потеряно.

* * *

Малин еще не успела заснуть. Она видит номер папы на дисплее, но не в силах ответить.

Однако его звонок заставляет ее вспомнить о сегодняшней встрече у адвоката.

Открытие завещания.

Сегодня.

Оно совсем вытеснилось у нее из памяти, однако она успеет немного поспать и пойти туда.

«Попытайся поспать, Малин. Тебе нужен отдых. Даже если ты не хочешь этого».

Сосредоточиться на том, что происходит сейчас, – это единственный способ выжить.

* * *

Малин.

Ты спишь в комнате отдыха с включенным телефоном, однако никто, кажется, не намерен тебе мешать. Ты лежишь там, Малин, и горюешь по своей маме, хотя сама этого не понимаешь, хотя ничего не чувствуешь.

Нашей мамы нет с нами. Хотя она должна быть здесь, и ты еще не знаешь, что с ней случилось, и, возможно, никогда не узнаешь.

Возможно, тот дяденька, который режет сейчас ее безжизненное тело в одном из помещений больницы, не найдет ничего странного в том, как она умерла.

Будь осторожна во всем, Малин.

Туве любит тебя, твой папа любит тебя.

Не бойся того, что произойдет, постарайся не сердиться, не суди других за то, что они не понимают своих чувств или не умеют управлять ими.

В глубине души ты все понимаешь, Малин.

Но мы… мы боимся, потому что тут очень одиноко, темно и холодно, словно мы находимся в одном из тех кошмарных снов, которые ты видела в детстве. Тебе снилось, что ты одна в этом мире, что для тебя в нем не найдется любви.

Когда твоя мать покинула тебя, она очень горевала.

Потому что ей пришлось оставить тебя.

В точности как наша мама покинула нас.

Теперь мы это знаем.

И она должна быть здесь, с нами, но ее нет, и папы тоже, а мы так хотели бы снова быть вместе. Спать, тесно прижавшись друг к другу в большой кровати с белыми простынями, забиться под белое одеяло, которое защитит от всего злого и страшного…

Мама тех, других детей парит в одиночестве – может быть, она пытается существовать для них, как мы для тебя? Если она это делает, то должна слышать, как они дышат, видеть, как они колотятся в дверь, боясь выйти наружу, боясь, что они никогда не выйдут наружу.

Мальчик плачет. Девочка обнимает его, повторяет: «Не плачь, не плачь».

* * *

Однотонный свист. «Опять начинается. Выключите этот проклятый звук. Я хочу спать. Хочу оставаться здесь, в моей одинокой темноте…»

Сон резко обрывается, Малин открывает глаза, шарит рукой по дивану в поисках своего телефона.

Вот он.

По ошибке Малин сбрасывает звонок, но едва она успевает зажечь ночник, как телефон начинает трезвонить снова.

«Сколько времени? Сколько же я проспала? Черт!»

Она садится, отвечает в трубку:

– Малин Форс.

– Добрый день. Меня зовут Юхан Страндквист, я адвокат. Мы ожидаем вас здесь, в моей конторе. Уже десять минут третьего, у нас на два назначена встреча, я только хотел узнать…

– Я уже еду, – отвечает Малин и бросает трубку.

Это дело надо закончить. Оно займет не более получаса.

«А потом – всё, – думает она. – У меня нет ни времени, ни сил на какие бы то ни было новые заботы».

Глава 29

Она превышает скорость.

Чувствуется, что она только что проснулась, – но мозг работает на удивление четко.

Малин жмет на газ.

Улица Юргордсгатан перекрыта в связи с дорожными работами.

Машина проносится мимо Старого кладбища, где к почкам на деревьях уже начали добавляться маленькие листочки, и какая-то женщина возлагает большой букет красных и белых роз на одну из могил.

Малин думает о расследовании.

Она убеждена, что Юнатан Людвигссон говорит правду. Он был и всегда останется оголтелым активистом, но он не убийца. Фронт экономической свободы – это выдумка. Он один из тех, кто готов скитаться по всей Европе, протестуя перед залами конгрессов, требуя государственного контроля за деятельностью банков и расстрела всех жадных директоров.

А оружие? А взрывчатка в прицепе?

Романтические революционные мечты. В духе итальянских анархистов в США начала прошлого века.

Малин уверена, что Юнатан Людвигссон не использовал оружия, что они вовремя поймали его. Но кто тогда человек с велосипедом? Откуда он взялся, каковы его мотивы?

Малин останавливается перед красным сигналом светофора возле старой пожарной станции. Рядом с ней тормозит другая машина. Семья с детьми: папа за рулем, мама с двумя малышами на заднем сиденье.

Зеленый.

Малин снова давит на газ, и тут раздается оглушительный грохот – ей хочется присесть, спрятаться, она ощущает, как что-то сжимается в животе, и думает, что это произошло еще раз, но не видит дыма, не слышит характерной тишины.

На каком расстоянии?

Где что-то взорвалось? Кто? Опять по воздуху полетят оторванные части тела?

Она снова останавливается. Машина семейства тоже останавливается рядом с ней. Дети на заднем сиденье кричат, женщина пытается успокоить их.

Тут папа указывает на что-то пальцем и начинает смеяться, показывает пальцем и хохочет, и снова тычет пальцем.

У остановки в пятидесяти метрах впереди них, рядом с блестящим зданием многоэтажной парковки стоит автобус. Его корпус наклонен в сторону, как корабль во время сильного шторма.

Шофер рассматривает одну из передних шин – в ней нет воздуха; должно быть, это она с грохотом взорвалась несколько секунд назад.

* * *

Малин распахивает дверь в адвокатскую контору Юхана Страндквиста, постучавшись, но не дожидаясь ответа. Сейчас она снова чувствует себя разбитой.

Адвокат, на вид лет сорока, с жирными кудрями на затылке, одет в синий клубный пиджак и ярко-красную рубашку. Его опухшее от пьянства лицо изборождено глубокими морщинами, и Малин думает, что он, похоже, вчера пьянствовал, что эта встреча для него – обычное дело, где надо просто соблюсти формальности, и я тоже так к этому отношусь. Надо все это закончить и жить дальше. С юридической точки зрения все ясно: папа получит все, а затем я буду его единственной наследницей, когда придет время.

Однако не только его морщины заставляют Малин насторожиться. Лицо адвоката какое-то напряженное; у него такой вид, словно он хотел бы сбежать из кабинета. Похоже, что это дело – не обычная рутина. И тут она замечает отца. Он сидит в кресле возле стены, вдоль которой на книжных полках сгрудились строгие юридические книги.

«Папа не смотрит на меня.

Он сидит с прямой спиной и отводит взгляд, как делала мама. Он смотрит на адвоката. Или же он глядит в окно, на голубое весеннее небо? Думает о мамином пепле, где его лучше развеять?»

Малин знает, на что он смотрит.

Теперь она осознает это – ведь она мгновенно охватила взглядом кабинет, едва войдя, но потом, в течение доли секунды, вытеснила увиденное, потому что ей не хотелось даже пытаться понять, что происходит. Потому что… Кем может быть эта женщина лет шестидесяти, сидящая в другом кресле и не сводящая с меня глаз, которая улыбается дружелюбной, но профессиональной улыбкой?

Малин делает шаг в глубь кабинета, протягивает руку женщине в кресле, словно они оба, и женщина, и кресло, требуют к себе уважительного отношения, и произносит:

– Малин Форс. А вы кто?

– Сядьте, – говорит адвокат. – Добро пожаловать.

– Да, сядь, – поддакивает папа.

Малин вовсе не желает садиться, никто не смеет ей указывать, что ей делать, но тут пожилая дама кивает ей, словно говоря взглядом: «Все будет хорошо, только сядь сначала», и Малин узнает этот взгляд – не раз сама она смотрела таким взглядом на людей, когда ей предстояло сообщить им о смерти близких или принести другие плохие новости.

Она садится на неудобный деревянный стул, стоящий между креслами, и смотрит на отца, но тот упорно избегает встречаться с ней взглядом. Его плечи опущены, как будто на них давят стыд и тайна, которая неоправданно долго оставалась тайной.

Адвокат.

Он стискивает зубы, и Малин понимает, что он в тяжелом похмелье. Это чувство ей самой хорошо знакомо; она знает, как нужно напрячься, чтобы руководить ситуацией, взять под контроль все происходящее, чего от него все и ожидают.

«Текила, – думает она. – Всё на свете за рюмочку текилы».

И она глубоко вонзает ноготь указательного пальца в подушечку большого и ощущает внутри себя этот образ – мальчик без лица, которого она так часто видела в своих снах, так много раз, так много лет, и которого искала, сама не понимая, что ищет. «Эта женщина, сидящая в кресле, – моя настоящая мать? Именно поэтому ты всегда отворачивалась от меня, мама, и мне приходилось искать твою любовь?

Но нет. Этого не может быть.

Мама. Я видела фотографии тебя с большим животом, когда ты носила меня. Когда вы катали меня в коляске. Так кто же эта женщина? Что она здесь делает?»

– Кто вы такая?

И Малин замечает, что говорит агрессивным тоном, хотя и не хочет вести себя агрессивно, но чувствует себя прижатой в угол – кто-то угрожает ей в том самом глубинном, и если тьма – единственное, что есть у человека, то он цепляется за нее до последнего.

Не правда ли?

Все так поступают.

– Это Бритта Экхольм из интерната «Норргорден» в деревне Шёплуген в Хельсингланде.

Женщина кивает.

Малин кивает в ответ, затем поворачивается к отцу и спрашивает:

– Что она здесь делает? Кто она такая?

* * *

Туве сидит в саду возле дома Янне в надежде немного загореть к выпускному в школе.

«Мама.

Я люблю тебя, мама, какие бы глупости ты ни вытворяла. Но мне кажется, что ты больше всего нуждаешься в человеке, с которым можно обняться, который любит тебя такой, какая ты есть.

Иногда у меня возникает ощущение, что ты не справишься, что ты поддашься темноте и снова начнешь пить, что ты просто ждешь повода, чтобы влить в себя текилу.

Я видела такое у нескольких парней в гимназии. Они пьют так, как иногда ты. Словно завтрашнего дня не существует, словно в их генах заложено одно стремление – разрушить самих себя.

Я люблю тебя, мама, помни об этом, я никогда тебя не брошу.

Хоть я и уеду от тебя».

* * *

Янне видит Туве, сидящую на солнышке, откинувшись на пластмассовом стуле.

Он стоит на шаткой лестнице возле яблонь, растущих в саду, и водит секатором по веткам. Понимает, что надо бы пригласить садовника, чтобы получить максимальный урожай со своих фруктовых деревьев, но у кого есть средства приглашать профессионала на обрезку?

«Туве.

Такое ощущение, что ей досталось от нас обоих все самое лучшее.

Ум и целеустремленность Малин.

Мое спокойствие, но не страсть к перемене мест, и ей не досталось мое нежелание нести ответственность, стремление повернуться и бежать прочь, едва в отношениях наметилась малейшая напряженность.

Скоро она уйдет от нас во взрослую жизнь. Ее предназначение куда выше, чем наше. Это совершенно очевидно. Мы с Малин не склонны мечтать о великом. Возможно, мы неплохо делаем свое дело – и даже местами очень хорошо, но на этом всё».

Несколько больших ветвей падают на землю. Трава под ними светло-зеленая после нескольких солнечных дней и отсутствия настоящего тепла и влаги.

«После нас ничего не останется.

Твоя мама, Малин, тоже не оставила следа на земле, но она не умела даже выразить любовь к своему собственному ребенку, даже этого не хотела брать на себя, а мы всегда это делали, хотя я знаю, что тебе иногда кажется, что мы делали это недостаточно – показывали нашу любовь к Туве, что мы каким-то образом все ей испортили своей неспособностью разобраться в собственной любви.

Но она справилась с этой ситуацией.

Она сильнее нас – мы никогда такими не были и никогда не станем».

Янне роняет на землю секатор.

«Проклятье», – думает он. Слезает с лестницы. Опускается на колени рядом с одиноким садовым инструментом. Видит перед своим внутренним взором лицо другой женщины, но даже не решается представить себе, как поведет себя Малин, если все зайдет так далеко, что будет оглашено публично. Туве ничего не знает – такое ощущение, что она даже ни о чем не подозревает; она полностью занята своей жизнью и может быть слепа к некоторым вещам, как это могут только подростки.

Секатор снова у него в руке.

Но, возможно, эти отношения все же станут официальными.

«Малин.

Может быть, это единственный способ обрубить те связи, которые есть между нами, связи взрослой любви, которые все еще соединяют нас.

Их пора обрубить. Мы все же навсегда останемся соединенными в Туве.

Она – это мы, самое лучшее от нас двоих, наш человек».

Глава 30

Мы видим тебя, Малин, в конторе адвоката. Сейчас ты узнаешь нечто важное; ты возмущена и напугана, и ты чувствуешь, что взорвешься от всех тех чувств, которыми перенасыщен воздух в кабинете, где вы все собрались.

Адвокат представил тебе женщину.

Она попросила разрешения сама рассказать, кто она такая. Будь спокойна, Малин, – она не твоя мать.

Сейчас она начнет говорить, и хотя весь твой мир покачнется, знай: то, что она тебе расскажет, – это новая возможность, подарок, и, вероятно, самый прекрасный подарок.

* * *

Малин раздувает ноздри, чувствует, как те нервно подергиваются, и сидит, уставившись на картину (или это репродукция?), висящую на стене за спиной адвоката.

Она узнает картину, но не может вспомнить, где ее видела. На картине – изображение людей в гамаке, но они нарисованы в виде силуэтов, словно сбежавшие из собственной жизни. Кажется, эта вещь висела в замке Роксо, где они нашли гениального компьютерного выскочку убитым и сброшенным в ров.

Малин хочет погрузиться в картину, но реальность не отпускает ее.

Папа.

Он пока не произнес ни слова, и кажется, что дух мамы порхает по комнате, снова делая его тем безответным существом, которым он часто бывал в ее присутствии.

Но теперь Малин чувствует – он не контролирует ситуацию. И драма, написанная и срежиссированная иными силами, будет разыграна до финала.

Женщина, которую представили как Бритту Экхольм, стоит, повернувшись к Малин, смотрит ей в глаза и начинает говорить.

– Как только что сказал адвокат Стандквист, меня зовут Бритта Экхольм. Более тридцати лет я работаю в интернате «Норргорден» в Хельсингланде. В последние пятнадцать лет – в должности заведующей. В нашем интернате нет стариков; мы существуем в первую очередь для тех детей, о которых не в состоянии позаботиться их родители, – для детей, которые родились с тяжелыми нарушениями или приобрели их в ранние годы жизни. Многие живут у нас очень давно. Наш интернат стал для них родным домом.

«Проклятье!»

Малин уже догадывается, куда клонит женщина, не хочет слушать дальше – или хочет как раз этого? У женщины мягкий голос умелого рассказчика.

– Более тридцати лет я являюсь опекуном Стефана Мальмо.

Мальмо.

Она хочет обернуться к отцу, но не может, хочет крикнуть ему – какого дьявола? Что вы натворили? Что ты натворил? Но она сидит молча, не мешая Бритте Экхольм продолжать свой рассказ.

Мальмо.

Девичья фамилия матери. И весь рассказ женщины и адвоката – как единый выдох, словно кто-то заставлял Малин задерживать дыхание всю ее жизнь, и вот, наконец, она может освободиться от этого и снова дышать.

А что затем?

Затем – невысказанная ярость. Чувство, что ее предали. Украли у нее нечто важное. Нечто, из-за чего она всю жизнь ощущала в себе какую-то незаконченность.

А потом – жажда мести.

* * *

– Стало быть, в нашем интернате проживает Стефан Мальмо. Ему тридцать один год, и у него тяжелые функциональные нарушения, как моторные, так и интеллектуальные. Он попал к нам в возрасте нескольких недель и прожил у нас всю свою жизнь. Я здесь, чтобы представлять его интересы при оглашении завещания его матери.

Адвокат откашливается, вытягивает шею и выглядит уже не таким похмельным, но его попытки напустить на себя важность кончаются неудачей – вид у него скорее нелепый.

Бритта Экхольм умолкает, когда Юхан Страндквист продолжает:

– В работе над описью имущества в базе регистрационного учета населения обнаружились другие дети. Выяснилось, Малин, что у твоей матери был сын, которого она отдала при рождении и который теперь имеет право на половину наследства. Правда, дележ произойдет только после смерти твоего отца, но с чисто юридической точки зрения все доли должны быть установлены на нынешнем этапе на случай появления детей от других браков. Я только хочу подчеркнуть, что эту информацию обнаружил я и что она явилась для меня полной неожиданностью.

«Папа.

Ты наверняка знал».

Малин закрывает глаза, делает несколько коротких мощных вдохов, затем произносит:

– Стало быть, этот Стефан Мальмо – мой брат?

– Да, – отвечает Бритта Экхольм.

Лицо без лица, лишенная выражения маска, превращающаяся в человеческое лицо.

– Он твой единоутробный брат, – уточняет Бритта Экхольм.

– Значит, у меня есть младший брат?

Папа. Малин не видит его глаз – есть ли в его взгляде мольба о прощении? Стыд? Он осел еще глубже в кресло, плечи придавлены невидимой тяжестью.

– Все эти годы твоя мать не желала поддерживать с нами контакты. Я неоднократно звонил ей, но она каждый раз сердилась, возмущалась и просила оставить ее семью в покое.

«Мама?

Папа, а ты?

Тебя как будто нет в кабинете. Словно и адвокат, и женщина из интерната решили презирать тебя.

Брат? Единоутробный брат? Стало быть, папа, ты ему даже не отец? А я – почему мне не сказали, что он есть? А дальше уж я бы сама решила, это, черт подери, мой выбор…»

Малин вскакивает, смотрит на папу, переводит взгляд на незнакомую женщину и кричит:

– Почему, черт подери, вы не связались со мной?! Если он находился у вас в интернате всю мою жизнь, почему вы не позвонили мне? Может быть, я захотела бы пообщаться с братом…

Она осознает, что ее гнев должен быть направлен против отца, однако не может заставить себя прижать его к стене, потребовать объяснений.

– У нас сложилось впечатление, что вся семья хотела, чтобы ее оставили в покое. Твоя мать много раз подчеркивала это. Наша задача состоит в том, чтобы наилучшим образом позаботиться о Стефане.

«База регистрационного учета, – думает Малин и опускается на свой стул. – Если б я хоть один раз в жизни пробила свою собственную семью по базе, то давно бы все сама узнала».

Ясность.

И нереальность – она видит перед собой крошечного мальчика, одиноко лежащего на больничной койке под казенным желтым одеялом, в углу безликой темной комнаты, и никто из его родственников не проявляет к нему никакого интереса.

Комната без любви.

Она снова вскакивает, кричит:

– А ты, ты? Ты ему даже не отец?

Тетка сказала «единоутробный брат».

Папа смотрит в пол.

Адвокат произносит, словно подводя итоги собранию акционеров:

– Твой отец не является отцом ребенка. Отец твоего брата – представитель фирмы по продаже канцелярских товаров, с которым она познакомилась, когда работала на «Сааб».

Папа медленно кивает, словно подтверждая сказанное:

– Она провела с ним одну ночь в Центральном отеле. Отец Стефана Мальмо погиб в автокатастрофе всего несколько месяцев спустя. Когда твоя мать поняла, что забеременела, делать аборт было уже поздно. Довольно долго она отрицала свое состояние, а потом уехала от нас, чтобы скрыть от окружения свою беременность. Ребенка она родила в Хельсингланде, собираясь отдать его на усыновление. Насколько я понимаю, она не хотела скандала, не желала рушить свой брак рождением внебрачного ребенка. Но такой возможности не было, поскольку ребенок родился с тяжелыми функциональными нарушениями. Тут в дело вступило общество, ребенку предоставили место в интернате, а Бритта Экхольм стала его опекуном.

– С тех пор прошло много лет, – продолжает Бритта Экхольм.

Она делает паузу, ровно дышит и смотрит на Малин, словно желая успокоить ее.

В голове у Малин мысли несутся вскачь. «Это ты, папа, отказался принять ребенка? Или она? Наверняка именно мама хотела любой ценой спасти свою трижды проклятую репутацию».

– Стефан совершенно особенный парень, знаешь ли. Тебе полезно было бы повстречаться с ним. Думаю, он был бы рад встрече с тобой, – говорит Бритта Экхольм, и в ее голосе нет ни грамма упрека, никаких обвинений, лишь надежда на что-то новое – может быть, настанет конец одиночеству? Малин чувствует, как на глаза у нее наворачиваются слезы. И тут она делает два шага к папе и бьет его открытыми ладонями – жестко, по голове и по лицу, бьет и не может остановиться, а он даже не пытается закрыться от ее ударов. Потом Малин ощущает, как чьи-то руки обхватывают ее, это адвокат и женщина из интерната, и она понимает, что все это правда, но понятия не имеет, как ей быть дальше, как выйти из всей этой ситуации, – и думает, что должна навестить его прямо сейчас, немедленно.

«Я должна увидеть моего брата и обнять его, показать ему, что я есть, пока не поздно, – потому что кто знает, что этот проклятый мир готовит нам…»

Она поворачивается к двери.

Вырывается из обхвативших ее рук.

Хочет снова ударить.

Но в теле не осталось сил для ударов – во всяком случае, не сейчас.

– Свинья! – говорит она, обращаясь к папе.

Его голова опущена почти до колен.

– Ты – гребаная свинья! Ты все время знал, да? Ты скрывал от меня правду, жирная трусливая свинья… Я ненавижу тебя! Ты отказался взять его к нам? Наверное, ты заставил маму отдать его? Что ты за человек? Чтобы глаза мои тебя больше не видели! – кричит она. – Если ты осмелишься хотя бы позвонить мне или Туве, или кому-то, кто с нами связан, я убью тебя, запомни это!

– Малин, я…

– Заткнись!

– Малин!

– Заткнись!

Она распахивает дверь, хочет, чтобы женщина попросила ее остаться, ведь ей так многое неизвестно, ей так многое надо узнать…

– Гнусная свинья! – кричит она папе. – Ты ни слова не сказал об этом адвокату? Надеялся, что никто ничего не узнает?

Она хочет поехать в Хельсингланд прямо сейчас. В этот интернат. Может быть, тетка попросит ее поехать с ней? В самый темный лес, в комнату, которая ждет света…

Но никто ни о чем ее не просит. Трое в кабинете адвоката сидят молча, им больше нечего добавить, и Малин видит, что женщине стыдно, видит, как та смотрит на папу с презрением, а он сидит молча, как будто стыд залепил ему губы.

Она захлопывает дверь.

Краткий, ни на что не претендующий хлопок.

Делает вдох.

Спрашивает себя: а что теперь?

Глава 31

Малин, Малин.

Ты почти бегом пересекаешь площадь. Тебе нужно за что-то зацепиться, не так ли?

Куда ты направляешься, Малин? Куда ты хочешь идти? Ты думаешь, что можешь убежать?

Лучше посвяти себя нам, Малин, – мы, разорванные на куски девочки, похожи на тебя куда больше, чем ты думаешь. И те, другие дети – запертые в комнате без любви, без возможности выбраться наружу.

* * *

Малин останавливается посреди площади.

Наклоняется вперед.

Упирается ладонями в колени, подавляя рвотный рефлекс, ощущает, как сердце гулко бьется изнутри о ребра.

Она задыхается от гнева, ощущает холодный весенний воздух, потом выпрямляется.

Открытые веранды ресторанов до половины заполнены людьми, которые пьют кофе и пиво, греясь на солнышке, – возможно, страх перед очередным взрывом начал отступать.

«Однако я не была бы так уверена, что опасность миновала, – думает Малин. – Проклятый адвокат… И эта женщина. Как ее звали? Нужно поговорить с ней еще».

Малин пытается выбросить из сознания фигуру отца со склоненной головой.

«Туве.

У твоей мамы есть младший брат.

У тебя есть дядя.

Хочешь, встретимся с ним? Давай поедем в самый темный лес и разыщем его?

А с дедушкой мы больше никогда не будем встречаться. Считай, что его нет.

Нет.

Я говорю “нет”!

Так дело не пойдет».

Она понимает, что должна отложить в сторону все, все на свете, и сосредоточиться на расследовании, чтобы не сойти с ума; только вот как, тысяча чертей, это теперь сделать?

«Они ждут моего возвращения в управление, но как я смогу пойти туда? “Гамлет” открыт, барная стойка в такое время пустует, я могла бы сидеть там и пить, уносясь все дальше и дальше от всего этого, сидеть и пить, долго-долго, и никогда не вернуться назад…

Мне срочно нужно что-то придумать.

Даниэль Хёгфельдт.

А что, если он сейчас дома? Отсюда до его квартиры всего три минуты ходьбы, и я могла бы пойти туда, я пойду туда, мне нужно забыться…»

И она идет через площадь, а люди, другие жители Линчёпинга, где-то вокруг нее. Как темные силуэты с горящими как звезды глазами, и ей кажется, что лучи из их глаз заставляют ее ноги подкашиваться, она идет неустойчиво – как никогда раньше.

«Мальчик. Вернее, мужчина – мой младший брат. В своей кровати. Инвалид, прикованный к постели, всеми забытый. Может ли он говорить? У него нет лица, сможет ли он выучить мое имя, сможет ли он понять, что я есть? Знает ли он обо мне?»

Малин бредет, спотыкаясь, по Дроттнинггатан, пытаясь найти опору.

Часы над «Макдоналдс» показывают четверть четвертого.

Она направляется к Линнегатан.

Даниэль живет в доме номер два, Малин вспоминает код домофона, набирает его – и дверь подъезда открывается.

Он живет на третьем этаже четырехэтажного дома – она задыхается, когда нажимает кнопку звонка, взбежав без остановки на третий этаж. По запаху моющего средства она понимает, что кто-то только что вымыл всю лестницу, словно готовясь к ее приходу.

Что-то доносится до нее из-за двери.

Голоса.

Голос Даниэля.

Она чувствует, как вся ее страсть, вся тоска по ясности собирается в паху, становится единственным стремлением – упасть в его объятия; и она снова звонит, хочет, чтобы он поскорее открыл, чтобы она могла втащить его в спальню. И тут она слышит звук снимаемой цепочки, и он открывает дверь.

Голый. В руке голубая рубашка, которой он прикрывается ниже пояса.

– Малин, – произносит он. – Что ты тут делаешь?

– Просто проходила мимо, – говорит она. – Давно не виделись.

В следующую секунду она слышит голос – женский голос, который кажется ей знакомым, она часто его слышит, и чувствуется, что человек только что занимался сексом; голос звучит радостно, раздраженно и самоуверенно:

– Даниэль, какого черта? Закрой дверь и иди сюда!

И тут она понимает, кому принадлежит этот голос.

Диктор радио. Моя подруга.

Хелена Анеман. Они трахаются? Как она может?.. Я убью ее.

Спокойствие, спокойствие…

Даниэль улыбается Малин, а она собирает всю слюну у себя во рту и плюет ему в лицо. Слюна попадает ему в глаз, вид у него удивленный и совершенно невинный, будто он и вправду ни в чем не виноват. Как будто эта гребаная сучка в его спальне ни в чем не виновата.

– Какого черта, Малин? Ты совсем сбрендила?

Она снова плюет, и он кричит ей в ответ:

– Тебе всегда было на меня наплевать. И прошло уже, черт подери, сто лет с тех пор, как ты приходила сюда и использовала меня как крепкую дубинку, так что пошла на хрен отсюда!

Хелена появляется за спиной Даниэля. Ее светлые волосы взъерошены. Она смотрит на Малин такими глазами, словно впервые в жизни видит живого человека.

– Пошла вон, Малин! – говорит Даниэль, и Хелена берет его за правую руку, но ничего не говорит.

Слова ударяют в лицо Малин, как мощный порыв ветра, она слетает вниз по лестнице, прочь отсюда, вон – на улицу.

Солнце уже спряталось за деревьями парка Садового общества. Она вбегает в парк, находит скамейку под цветущей японской вишней, думая, что эти проклятые розовые цветочки – издевательство, и набирает телефон справочного.

– Дайте, пожалуйста, телефон Петера Хамсе из Линчёпинга.

– У меня есть мобильный номер. Вас соединить или послать вам номер эсэмэс-сообщением?

– И то, и другое, – говорит Малин и, держа перед собой телефон, видит, как набирается номер того, кого она сделала объектом своей физической страсти и спасательным кругом.

И тут ее охватывает страх.

Она боится всех остальных людей.

Никогда в жизни она больше не будет разговаривать ни с одним человеком, и Малин нажимает на кнопку отключения. Положив телефон в карман пиджака, она идет обратно к машине, которую припарковала у старого автобусного вокзала.

В тот момент, когда она открывает ворота, выходя из парка, звонит телефон.

«Должно быть, это он. Увидел, что я звонила…» И она хочет ответить, нажимает на кнопку, даже не посмотрев, кто звонит.

– Малин. Это Бритта Экхольм. Мы только что встречались.

«Нет. У меня нет сил. Но меня мучает тысяча вопросов».

– Я подумала – вдруг вы захотите узнать побольше о своем брате? Я глубоко понимаю ваше возмущение.

Малин минует черные чугунные ворота, направляется в сторону оживленной улицы, видит издалека свою машину в заднем ряду парковки.

– Захочу ли я? – спрашивает она.

– У него очень тяжелые нарушения, – говорит Бритта Экхольм. – Он почти полностью слеп, у него задержка в умственном развитии. Однако с ним можно вести беседу, у него есть свой язык, и он очень общителен.

У Малин включается рациональная половина мозга – так же инстинктивно, как она только что избила своего отца.

– Он может ходить?

– Нет, моторика сильно пострадала при рождении. Но вы его полюбите, я уверена.

Затем Бритта Экхольм рассказывает о Шёплугене – той деревне, где расположен интернат, и перед внутренним взором Малин встает большой белый замок, где сумасшедшие высовывают головы из окон и провожают прохожих радостными выкриками. Эти сумасшедшие не пугают ее, она видит, что они счастливы.

– Я хочу попросить прощения, – продолжает Бритта Экхольм, – за то, что я не связывалась с вами напрямую. Я полагалась на то, что говорила ваша мать, – что никто из вас не желает поддерживать отношения со Стефаном.

– Вы поступили правильно, как мне кажется. Ваша задача – заботиться о нем, и с какой стати вы должны были настаивать, чтобы он встречался с людьми, которые сами заявляют, что не желают иметь с ним дел?

– Это верно, но один раз я видела ваше фото в газете, – говорит Бритта Экхольм. – Тогда мне захотелось позвонить вам – у меня возникло ощущение, что вы как раз из тех, кто готов взять на себя такого рода ответственность.

– В каком смысле?

– Ответственность любви, – произносит Бритта Экхольм.

* * *

Малин поворачивает ключ в замке зажигания и выезжает с парковки. Вот она уже за пределами города, и вскоре машина пересекает плодородные равнины, а вдоль облачного горизонта качаются темные силуэты деревьев, наполовину скрывающие солнце. Руки ее спокойно лежат на руле, она направляется в Хельсингланд, в деревню Шёплуген.

Сколько одиночества!

Так мало времени.

Так много миль, которые надо преодолеть; к тому же легкий весенний дождь начинает бить по переднему стеклу… Она бросает взгляд в сторону, видит, как равнина открывается навстречу дождю, принимая влагу – ценнейший подарок, в котором заключены новые возможности.

Брызги дождя как бриллианты.

На мгновение она закрывает глаза, не смотрит на встречные машины, надеясь, что ничего не произойдет, а где-то рядом звучит голос, но она не хочет его слушать, хочет крикнуть ему, что ей надо заняться своими делами, сейчас у нее нет времени спасать других.

«Поймите это, оставьте меня в покое, дайте мне сделать то, что я должна сделать – немедленно, сейчас!»

Она открывает глаза, продолжает двигаться вперед.

* * *

Малин, послушай нас!

Речь ведь идет не только о нас – для нас надежда уже угасла.

Только ты можешь вернуть нам наших родителей. Мы слишком малы, чтобы быть одни, слишком малы, чтобы остаться без мамы и папы.

Мальчик с девочкой тоже малы, но для них все еще не поздно.

Так что послушай нас, Малин.

Останови машину.

Вернись.

Ты должна найти запертых детей. Мы завидуем им, мы более всего на свете хотели бы иметь то, что еще есть у них, а у нас этого уже никогда не будет.

Но никто не заслуживает такого страха, какой переживают они. Никто и никогда.

Вараны в длинных белых домах хотят выесть мясо из их ног.

Ты не можешь уехать сейчас, Малин.

Ты направляешься слишком далеко. Твой брат нуждается в тебе, но запертые дети нуждаются в тебе еще больше. Он одинок, но они и одиноки, и напуганы. Он, по крайней мере, не испытывает такого страха, Малин.

Глава 32

Кто-то нашептывал ей что-то в машине; ей показалось, кто-то сказал ей: «Не езди, не езди сейчас, сначала надо найти убийцу девочек!».

Проехав почти сто километров, Малин развернула машину, и когда она паркуется у полицейского управления, уже настал вечер, с севера налетела тонкая завеса облаков, и с нею вновь ощущение холода в воздухе.

Весеннее тепло ненадежно. Обманчиво. Как и весь этот сезон, как все эти события в истории города.

Малин делает глубокий вдох, собирает волю в кулак. Отбрасывает все мысли о том, что произошло сегодня. Вместо этого она направит все свои силы на расследование, на работу, которая ей поручена; она использует работу как огромный стакан проклятой текилы – будет вновь и вновь опрокидывать его в себя, не давая никаким другим мыслям завладеть сознанием.

Не думать о папе, маме или младшем брате. Сделать вид, что той женщины в конторе адвоката вообще не существует. Какое-то время это будет работать – да, мама, ты доказала, что отрицание возможно.

Представители СМИ стоят толпой у входа, и у Малин возникает инстинктивное желание пройти через помещение суда по подземным переходам, которые ведут оттуда в полицейское управление. Она думает: «Пора поставить им палатку и послать кого-нибудь продавать кофе, потому что им придется долго тут мерзнуть, если мы не продвинемся с этим делом».

Малин захлопывает дверцу машины и продвигается в сторону толпы; они видят ее, но не обращают на нее внимания, вместо этого все их внимание приковано к стойке дежурного.

Она протискивается мимо них.

Даниэля Хёгфельдта, ясное дело, не видно. Конечно, он ведь лежит дома на Хелене Анеман.

Вот свинья!

«Чего я так разозлилась? Он имеет право делать то, что ему нравится. Я никогда не пускала его себе в душу и не имею права чего бы то ни было от него требовать. И Хелена. Мы не общались по-настоящему уже несколько лет. Возможно, она даже не знает, что у нас с Даниэлем были отношения».

Двери управления распахиваются.

Три парня с дредами, в поношенных толстовках, стоят у стойки спиной к ней, окруженные полицейскими в форме. Парни подписывают какие-то бумаги, и Малин видит, как открывается дверь в офисную часть и ей навстречу выходит Свен Шёман с усталым и невеселым взглядом.

– Хорошо, что ты вернулась, – произносит он, а «дреды» тем временем направляются к выходу, и теперь она знает, кто это – подельники, вернее, приятели Юнатана Людвигссона из прицепа.

«Они ухмыляются, глядя на меня. Разве нет? Или мне это только чудится?»

– У меня был тяжелый день, – говорит Малин.

– Но теперь ты вернулась, – говорит Свен и продолжает: – Мы были вынуждены отпустить всех, кроме Людвигссона. Прокурор не нашел причин для задержания. У нас нет никаких доказательств того, что кто-либо из них замешан во взрыве бомбы или в прочей деятельности Людвигссона.

– Полагаю, прокурор прав, – кивает Малин. – Однако я совсем не уверена, что они невинные овечки.

За входной дверью щелкают вспышки, репортеры наперебой выкрикивают вопросы, обращаясь к трем парням.

– Кроме того, мы получили предварительный рапорт технического отдела по поводу компьютера Людвигссона. Ничто не указывает на то, что он вступал с кем-то в контакт – ни по поводу Фронта экономической свободы, ни по поводу других дел, связанных со взрывом. Техники обнаружили также коды к сайту и оригинал видео, выложенного в «Ютьюбе». Похоже на то, что Людвигссон действительно создал Фронт экономической свободы в одиночку, желая привлечь внимание к тому, что он считает важным с идеологической точки зрения.

– Псих.

– При этом он куда нормальнее многих других, – говорит Свен. – В наше время люди готовы ради своих убеждений на все что угодно.

– Стало быть, мы считаем, что угрозы банкам страны нет?

– Во всяком случае, угроза куда менее остра, не так ли? Они могли бы открыться снова, чтобы хотя бы снять напряжение, – отвечает Свен.

«Взорвать бомбу, – думает Малин. – На маленькой площади в неприметном городишке. Лишить жизни двух маленьких девочек. Какие убеждения заставили кого-то это сделать?

Среди религиозных меньшинств Линчёпинга никого не нашли. Похоже, воинствующие исламисты в деле не замешаны».

– А связи между Диком Стенссоном и Юнатаном Людвигссоном, якобы имевшая место сделка, – это что-нибудь дало? – спрашивает Малин.

– Нет, мы не обнаружили ничего такого, что имело бы отношение к нашему расследованию.

– Мы можем арестовать компьютеры «Членоголовых»?

– На нынешнем этапе – нет. У нас нет ни малейших доказательств их виновности в чем бы то ни было.

– Я рассуждаю таким образом, – говорит Малин. – Дик Стенссон и «Членоголовые» и «Лос Ребелс» не то чтобы совсем паиньки, и они не постеснялись бы убить своих конкурентов, но убийцы детей? Террористы, которые не стесняются заложить бомбу в самом обычном городе, среди самых обычных людей? Меня бы это удивило.

– В принципе, на сегодняшний день мы можем отбросить эту версию, – кивает Свен. – Я с тобой полностью согласен.

– А похищение взрывчатки с военных складов? Или с оптовых баз? Или у строительных компаний? – спрашивает Малин.

– Пока нам ничего не удалось обнаружить. И у оптовиков, которые торгуют пероксидом ацетона, никто в последнее время не осуществлял необычных закупок.

Эбба за стойкой кивает Малин, приветствуя ее. Малин тоже кивает в ответ.

– Значит, мы вернулись туда, откуда начали, не так ли? – произносит она. – Мы не знаем, кто этот мужчина с велосипедом возле банка. Ни малейшего понятия не имеем, если быть до конца честными.

Суматоха у входа в управление улеглась.

Солнце спустилось чуть ниже, и журналисты, а с ними и отпущенные молодые активисты зрительно тают, оказавшись против солнца. Малин смотрит на них из окна. Думает, что любой из них мог бы оказаться тем мужчиной на видео, но понимает, что ни один из них – не он. Однако все они – актеры в горькой драме, которая разыгрывается сейчас и которая должна достичь развязки, чтобы покой и прочная иллюзия безопасности могли вернуться в город, к его жителям, для которых он стал родным.

«Но я не успокоюсь, – думает Малин. – У меня нет шансов». Однако она отбрасывает все постороннее, и тут Свен говорит:

– Ты права, Малин. Мы топчемся на месте. Но где-то в глубине моей души следователя я чувствую, что скоро что-то произойдет – и тогда все предстанет в ином свете.

– Думаешь?

– Пора прислушаться к голосам, – произносит Свен. – Голоса следствия. Послушать, что они хотят сказать нам.

Мантра Свена во всех расследованиях, над которыми они работали вместе.

Голоса следствия.

Прислушаться к ним.

Эту мантру она давно присвоила, но сейчас, в унылом фойе полицейского управления, эти слова кажутся пустыми и лишенными содержания. Само собой, она слышит голоса, знает, что они есть, что они повсюду и что только беззвучные слова могут помочь им разрешить эту загадку.

Только вот как найти силы на поиски решения, когда твое собственное «я» взрывается на куски, превращаясь в мозаику без сюжета? Как найти силы на что бы то ни было, когда сам ощущаешь себя на грани исчезновения?

Но, наверное, так и должно быть. Сначала что-то внутри тебя должно умереть, чтобы на его месте возникло нечто новое.

– Даже не могу себе представить, каков будет следующий поворот событий, – признается Малин. – А что там СЭПО, мы что-нибудь от них получили?

– Ни грамма. Я делаю вид, что их вообще нет.

– Я до сих пор не понимаю, как они могли обратиться напрямую в СМИ с видеозаписью с Центрального автобусного терминала.

– Они хотели показать, у кого в руках дирижерская палочка, – произносит Свен. – Как прошла встреча у адвоката по поводу наследства?

– Не спрашивай, Свен, не спрашивай, – отвечает Малин и уходит, направляясь к своему месту в открытом офисном пространстве, не понимая до конца, чем она там будет заниматься.

Зак уехал домой около девяти, закончив всю бумажную работу на день.

Вальдемар Экенберг, Юнатан Якобсон и Бёрье Сверд – все разошлись, так что Малин некоторое время сидела за компьютером, маниакально лазая по новостным сайтам и читая об их деле, о задержании дня, обо всех мыслимых и немыслимых версиях следствия. На сайте «Дагенс нюхетер» она нашла абсурдную теорию, что теракт якобы осуществлен по команде от «Аль-Каиды», пришедшей из Афганистана, а какой-то сумасшедший профессор из какого-то шотландского университета поддержал эту теорию, однако вся она целиком была высосана из пальца.

Нет. Похоже, воинствующие исламисты не имеют никакого отношения к «их» бомбе.

Иное примитивное зло распустилось этой весной – причину гибели девочек придется искать в нашем собственном обществе.

Малин закрыла браузер. На экране появилась заставка – фотография Туве в купальнике на фоне заката над морем.

«Я должна рассказать ей, – думает Малин, глядя на снимок Туве, – я должна взять ее с собой в интернат в Хельсингланде. Я не могу предать ее и утаить от нее ее дядю». И она снова видит комнату с одиноким мальчиком, ее образ брата, но позади вибрирует черная дыра – ее ненависть к отцу.

И, возможно, к маме тоже.

«Как ты мог, как вы могли?!» – думает она и сглатывает, и ее снова охватывает чувство нереальности происходящего; оно становится ее лучшим другом. Малин смотрит на Туве, это идеальное воплощение любви и добра, и думает, что они никогда не предадут друг друга, что они будут идти вместе по жизни, пока она не умрет от старости в уютном кресле, на балконе с видом на море.

За окнами ночь вступает в свои права, и Малин хочется поехать домой, лечь в постель и попытаться уснуть, но как тут, черт подери, уснешь?

В эпицентре взрыва не очень-то поспишь. Даже глаза закрыть нельзя, когда мир разрывает тебя в клочья.

Но выпить можно.

И «Гамлет» открыт.

Она встает, выходит на парковку и садится в машину. Поворачивает ключ в замке зажигания, и мотор с готовностью откликается, но тут же она слышит, как кто-то стучит по заднему стеклу, и поначалу ей хочется игнорировать эти постукивания – ведь там не может никого быть!

Глаз.

Оторванная щека. Одинокий детский глаз, который неотрывно смотрит на нее, просит ее о чем-то важном. Похоже, этот глаз – ее единственное спасение.

Голод.

И тут она вспоминает о продавце сосисок на площади. Что он там такое сказал, когда коллеги допрашивали его? Что Ханна с близняшками имела обыкновение приходить на площадь?

Стук продолжается, прерывая ход ее мыслей, отвлекая даже от голода.

Малин оборачивается. Видит за стеклом Карин Юханнисон. Красивое лицо Карин очень серьезно.

Что, черт подери, случилось? Зак дал ей отставку? Или наоборот?

– Открой, Малин, открой!

Минуту спустя Карин сидит рядом с ней на пассажирском сиденье, Малин ощущает сладкий фруктовый запах ее духов и думает, что духи у нее наверняка такие же дорогие, как и черно-белое платье. Ей легко представить себе, как Зак задирает на Карин это платье, но эта картина вызывает у нее не отвращение, а возбуждение.

Карин смотрит на нее. Проницательный взгляд, устремленный куда-то в будущее, и Малин сразу понимает, что ее появление связано с работой.

– Я хотела рассказать тебе первой, – говорит Карин.

– Рассказать – о чем?

– Мы только что закончили вскрытие Ханны Вигерё.

– И что?

– Уровень кислорода в ее крови не соответствует норме, Малин. И в носу у нее маленькие кровоподтеки. Многочисленные. А капилляры легких расширены неестественным образом.

– Что ты этим хочешь сказать?

Малин смотрит на Карин, ощущая, что сейчас узнает нечто, о чем на самом деле уже знает. И тут ей на глаза попадается маленький черный паук, ползущий по стеклу, – на первый взгляд может показаться, что он карабкается прямо на небо, найдя опору там, где ничто живое зацепиться не может.

И она смотрит на Карин, видя одиночество в ее глазах и пробудившуюся растерянность. Тоску по чему-то невысказанному.

«Семья, – думает Малин. – Кто-то хотел покончить с семьей. Нужно искать в этом направлении».

– Ханну Вигерё убили, – произносит Карин. – Задушили. Самое вероятное – что кто-то зажал ей рот и нос подушкой.

Часть III

Дети

В пространстве тьмы

Зубы ящериц так отвратительно скрежещут. Скажи, что они не могут прийти сюда и съесть нас. Скажи это!

Убери их, убери их скорее – и пальцы дядек, которые шарят по двери!

Папа, куда ты подевался? Неужели мама не может вернуться с неба и спасти нас?

Приходи скорей, приходи скорей!

Мой голос, наши голоса – словно голоса каких-то других девочек.

Братик так напуган, папа, – как никогда в жизни. Мы хотим, чтобы ты был здесь, и мы обнялись, потому что в лесу за стенами ползает огромная ящерица, правда? Во сне мне снятся ее желтые острые зубы, мне снится, что она вцепляется нам в ноги, отрывает ступни, а потом, изуродовав нас, уползает обратно в лес, в свою нору, скрытую под листьями.

Дядьки.

Они там, снаружи. Они что-то делают, и тиканье прекращается, потом снова начинает тикать.

Они убьют нас, папа? Они такие злые?

Братик успокоился, не плачет, словно у него нет больше сил плакать.

Он все же прыгнул в бассейн! С бортика, когда никто не видел, и воздух в надувных рукавах удержал его на поверхности. Сначала голова его оказалась под водой, но он не испугался, потому что решил, что он смелый.

– У него получилось! – крикнула я. – Он не побоялся!

Пусть он и теперь не боится.

Я обнимаю его, и от него пахнет приятнее всего на свете.

Здесь такой ужасный запах, и это пахнет от нас, папа, ты должен прийти за нами или послать кого-нибудь, кто заберет нас отсюда, иначе нас убьют, и мы попадем на небо к Богу и Иисусу.

Тут все хуже и хуже. Мы написали и накакали, и никто не убирает.

Я вижу их ноги через щель под дверью.

Свет чернеет, когда они приближаются.

Они ругаются.

Голоса у них испуганные.

Как будто страшный зверь догнал их в лесу и сейчас проглотит – такие у них голоса, папа.

Мы плачем. Я плачу, и он плачет, но мы больше не кричим, потому что сколько ни кричи, холодный страх в животе не рассасывается.

Я боюсь, папа, и братик боится, и это может кончиться, только если ты придешь и заберешь нас. В прошлый раз, когда они открыли дверь, мы пытались выскочить, и они побили нас. Теперь мы сидим, забившись в угол, папа, чтобы держаться как можно дальше от них, и, может быть, они тогда забудут о нас, и тогда мы сможем убежать, скрыться в лесу, исчезнуть.

Но там ящерицы. Когда дядьки показали их нам, когда мы прилетели сюда на самолете, я поняла, что ты вовсе не ждешь нас, как они говорили.

Пауки.

И змеи в своих норах.

Они захотят укусить нас, вонзить в нас свои горячие зубы, сделать нас ядовитыми, чтобы никто больше не смог обнять нас, чтобы мы никогда больше не почувствовали чье-то теплое прикосновение к нашей коже.

* * *

Если постучать пальцем по аорте, то она просыпается. Становится толстой и синей, и еще много осталось мест на моих руках и в локтевых сгибах, куда можно вонзить иглу.

Под землей так хорошо…

Здесь мне никто не мешает – во всяком случае, по большей части здесь я могу запустить иглу в огнедышащий вулкан и дать его содержимому перетечь в мое тело, словно магме, заставить меня забыть о прошлом и будущем.

Боль, когда игла протыкает кожу, чудесна, потому что я знаю – скоро исчезнет та другая, большая боль. Я ложусь на сырые камни, слышу, как вагоны метро проносятся туда-сюда надо мной, а затем я опускаюсь в мягкую постель, ощущаю, как меня обнимает теплая вода, и это сама любовь ласкает меня – пока любовь не исчезает и снова становится недостижимой.

Годы прошли.

Я исчезла, ушла из семьи, сменила имя, чтобы все те, кто ненавидит меня и желает мне зла, не могли меня найти. Я живу в подземелье, воруя то, что попадется под руку. Я живу одна, но иногда появляются они, мужчины, и я не знаю, что они делают со мной, и так произошло то, что не должно было произойти, чего не могло произойти в таком изношенном и измученном теле.

Я рассталась с вами в тот же день, как вы появились из меня на свет.

Я покинула больницу, вернулась в свое подземелье. Ради любви я отвернулась от вас – чтобы вы не попали под их власть, потому что они – совокупное зло всего мира, как черная лампа, которая затеняет солнце и посылает свои гнойные лучи в человеческую жизнь, решая наперед, что и как будет.

Только в подземелье я скроюсь от их кровавых лучей.

Кто-то идет?

Еще один укол. Кто вы такие? Вы вернулись? Я не хочу встречаться с отцом. Он хуже всех них.

Я исчезаю из самой себя, а когда я просыпаюсь, передо мной – самый ужасный монстр.

Не знаю, как я снова оказалась здесь.

Я сижу в овальной комнате, обшитой деревянными панелями, и держу за руку своего умирающего отца. Он крепко сжимает мою руку, но я знаю, что он не намерен просить прощения – такого слова просто нет в его словарном запасе. Раскаяние – то чувство, которого он никогда не испытывал.

Тем не менее я здесь.

Но никого других. Никого из тех монстров – моих братьев-.

Я держу отца за руку, и я с ним в его последний час, хотя ненавижу его.

Сама я уже давно мертва. Я умерла, когда умерли вы, мои девочки, и давным-давно. Вы ведь здесь, мои девочки, не так ли?

* * *

Мы не знаем, почему мы здесь.

Почему мы должны смотреть на тебя, когда ты стоишь на коленях перед кроватью больного в самой дальней комнате этой огромной квартиры?

Шторы опущены. Снаружи темно, и свет звезд скользит по воде, где катера проносятся среди маленьких лодочек, и люди прогуливаются по набережной, где старые деревянные лодки пахнут смолой.

Ты знаешь, кто мы такие, не так ли?

Мама, она должна быть здесь, с нами. И папа. Но вместо этого нас принесло к тебе. Почему? Чего такого мы не знаем – мы, которые должны теперь знать все.

Мама.

Тот мужчина с подушкой в твоей палате – кто он? Как он мог так поступить? Может быть, ему пришлось сделать это с тобой, с нами, чтобы спасти других от того же самого?

Все, наверное, невиновны, кроме алчных.

Они не попадут сюда, где мы.

Они попадут к пылающим червям, к огненным варанам, которые едят человеческое мясо, пока не лопнут и из их окровавленных кишок не потекут сотни новых голодных варанов.

Те, другие дети заперты во дворе этого места.

На этом месте невозможно отдыхать.

Здесь можно только кричать.

Глава 33

– Ну, и что нам теперь делать, черт подери?

Свен Шёман сидит, откинувшись на спинку дивана в своей гостиной, и воспринимает слова Малин скорее как констатацию факта, нежели как вопрос.

Форс прихлебывает чай, который только что принесла ей жена Свена, чтобы смыть острый вкус вестерботтенского сыра, который остался во рту после только что надкушенного ею бутерброда.

В саду у Свена совсем темно.

Узнав новость про Ханну Вигерё, Малин поехала прямиком к нему. Ей хотелось обсудить это напрямую со Свеном, прежде чем бить в большой барабан, в спокойной обстановке выяснить, какой оборот примет следствие теперь, когда Ханна Вигерё была убита в своей палате. И пусть другие поспят, потому что им всем нужен отдых, пусть они успокоятся, а не кидаются во все стороны, словно пытаясь убежать от взведенной бомбы, которую отделяют от взрыва несколько коротких секунд.

– Да, что же нам теперь делать?

Малин откусывает еще кусочек бутерброда. Думает об одиноком семействе Вигерё, у которых, похоже, не было ни родственников, ни друзей, так что никто даже не навещал Ханну в больнице. Что там сказал старичок, торгующий сосисками, – что они часто приходили туда в первой половине дня?

Сыр обжигает нёбо.

Туве она позвонила, пока ехала к Свену; об открытии завещания рассказывать не стала, хотела сказать, что ей будет лучше остаться сегодня у отца, но Туве настаивала на том, что будет ночевать у нее, – и Малин показалось, что дочь хочет ей что-то рассказать.

Может быть, у нее новый бойфренд?

Малин остро чувствовала, что еще одна новость сегодня вечером – это уже перебор. На сегодня уже хватит, и ей очень хочется отключить усталый мозг, как выключают компьютер, и прекратить всякую осмысленную деятельность. И ей не хотелось рассказывать Туве об интернате, она чувствовала, что пока не готова к этому. «Ну, хорошо, приезжай домой, – сказала она Туве. – Посмотрим телевизор, поужинаем пиццей…»

Малин дожевывает бутерброд, отпивает глоток чая.

– Возможно, те, кто подложил бомбу, хотели ее убрать. Они могли воспринимать ее как свидетеля, – говорит Свен. – И решили перестраховаться.

– И это могли быть террористы, активисты, Фронт экономической свободы, криминальные мотоклубы или что-то совсем из другой оперы, – говорит Малин. – Мне кажется, что чем больше мы работаем с разными версиями или отбрасываем их, тем дальше удаляемся от истины.

– Или она где-то рядом, – кивает Свен. – Но мы не видим ее или просто не можем найти среди всех версий одну правильную.

– У меня к тебе одна просьба, – произносит Малин и смотрит Свену прямо в глаза.

– Ой, я что-то начинаю нервничать, – улыбается тот. – Ну, давай, выкладывай!

– Мне хотелось бы, чтобы мы с этого момента стали разрабатывать еще одну, совершенно очевидную версию, – говорит Малин.

«Я знаю, что я хочу сделать, – думает она. – И ты даешь мне этим заняться, не так ли, Свен?» Она делает глубокий вдох и подается вперед, чтобы показать, насколько все это серьезно.

– Ну, и?..

– Я хотела бы сосредоточиться на версии, что взрыв был направлен против семьи Вигерё. Что здесь речь идет не о заговоре, не о политике. Может существовать одна вероятная причина, по которой взорвалась бомба и Ханна Вигерё была убита в больнице.

– И тебе это подсказывает твоя интуиция, Малин?

– Трудно сказать, Свен. Но тот продавец сосисок – он ведь сказал, что видел эту семью на площади регулярно, не так ли? Может быть, кто-то следил за ними и изучал их привычки? И зачем кому-то понадобилось так рисковать – проникать в больницу, чтобы убить Ханну Вигерё? Что такого она могла увидеть? Ни один свидетель на площади не сказал ничего вразумительного – с какой стати Ханна могла что-то знать? Должно быть, ей было известно нечто другое, она была ключевым лицом в другом смысле. Согласен? И это заставляет меня обратить свое внимание на семью. Чувство и логика рука об руку, Свен. Как и должно быть в хорошей полицейской работе.

Малин отхлебывает еще глоток чая и продолжает:

– Все произошло так невероятно быстро! С того момента, как взорвалась бомба, не минуло и четырех суток. Кажется, мы и дух перевести не успели – а такие условия не создают благодатной почвы для интуиции. Ей нужно время и пространство. Но я вижу в этой версии одно из дальнейших направлений расследования.

Свен глубоко задумался.

– Поступим так, – произносит он после паузы, длившейся не менее чем полминуты. – Сосредоточьтесь на этой версии – ты и Зак. Мы же будем вести следствие по делу в целом и по убийству Ханны Вигерё, основываясь на прежних версиях. Просигнальте, если вам понадобится какая-нибудь помощь.

– Нам следовало бы допросить кого-нибудь из коллег Ханны или кого-нибудь из сотрудников детского сада. Может быть, Бёрье и Вальдемар смогут нам в этом помочь.

Свен кивает:

– Только скажи.

– Как ты думаешь, это возможно? – спрашивает Малин после паузы. – Что все именно так, как я сказала?

Свен снова кивает, произносит:

– Ее муж погиб в ДТП с участием одного человека и одной машины. Я всегда очень скептически отношусь к таким авариям. Что указывает на то, что он тоже не стал жертвой преступления? Придется нам более пристально изучить тот случай.

– И еще надо проверить, есть ли в больнице камеры наблюдения – может быть, они засняли злоумышленника.

– И допросить персонал, который дежурил в ту ночь, когда умерла Ханна Вигерё… – Свен смотрит на нее пристальным взглядом. – Ты справишься, Малин? Продолжай работать в этом направлении.

– Я справлюсь с чем угодно. Убийца детей не должен уйти безнаказанным.

Свен кивает, и она понимает, что их разговор о следствии окончен и что Свен будет вести других по тому пути, который соответствует их служебному долгу. Разрабатывать все версии, пока они не будут знать наверняка. Не сужать направление поисков. Не быть зашоренными, держать все каналы открытыми.

Свен смотрит на нее («Он видит меня насквозь», – думает Малин), потом спрашивает, во второй раз за этот день:

– А как прошла сегодняшняя встреча по завещанию?

Малин видит, что Свен говорит очень серьезно – никаких шутливых вопросов о сокрытых миллионах, – только долгая пауза, прежде чем она отвечает:

– У меня есть брат, Свен. Выяснилось, что у меня есть младший брат.

Сказав это, она чувствует, как в животе все сжимается, на глаза наворачиваются слезы, но она сглатывает, представляет себе, что выпивает одним махом стакан текилы, – и ей удается сдержать слезы.

Малин откашливается, отпивает еще глоток чая и начинает рассказывать, а Свен внимательно слушает. Когда она замолкает, он смотрит на нее долгим взглядом и произносит:

– Воспринимай это как нежданный подарок, Малин. Сумей простить. Иначе ты просто сойдешь с ума.

Он делает глубокий вдох.

– И держись. На дне бутылки ты точно не найдешь решения этой проблемы. Но ведь это ты и сама понимаешь, не так ли?

* * *

Когда Малин уходит, Свен опускается на диван в гостиной и оглядывает свой спокойный уютный дом.

До пенсии ему осталось не так долго. Несколько лет назад он ощущал большую усталость, но теперь это чувство отпустило его. Теперь его пугает перспектива уйти на пенсию; он осознает, какой пустой покажется ему жизнь без того молчаливого, но в высшей степени очевидного драматизма, с которым ему приходится сталкиваться в своей работе практически каждый день.

Вот в жизни Малин – другое дело. Бам, бам, бам! События следуют одно за другим, как серия взрывов бомб, сброшенных с бомбардировщика на низкой высоте.

Бомбы взрываются, поднимая клубы дыма.

И мир исчезает.

«Так ты себя сейчас чувствуешь, Малин? Я это вижу. И ты борешься изо всех сил, чтобы собрать все воедино.

Может быть, тебе это удастся. Единственное, что я могу для тебя сделать, – это поддержать тебя в работе, помочь тебе держать верный курс, выручить тебя, если все пойдет вразнос.

Пребывание в реабилитационном центре пошло тебе на пользу. И ты, похоже, не держишь на меня зуб за то, что я заставил тебя обратиться туда.

Но знай одно, Малин Форс. Пока мои силы не иссякнут, я буду приглядывать за тобой».

* * *

Сидя в машине, Малин втягивает в себя воздух, ощущает запах пролитого кофе и пота – после долгих часов, проведенных в наблюдениях и поисках, многих часов любимой работы, которая оставляет следы в виде морщин, становящихся с каждым годом все глубже.

Линчёпинг отдыхает в весенних сумерках.

Потихоньку приходит в себя.

Сегодня в Домском соборе не проводится никаких дополнительных служб.

В окнах квартир горит свет, люди – как аквариумные рыбки за стеклом.

Туве наверняка дома, сидит в квартире.

«Что я ей расскажу? Ничего. Сил нет…»

Перед ее внутренним взором встает образ брата на больничной койке, и она хочет поехать к нему, уже так много времени потеряно, но его ли она видит? Может быть, это Мария Мюрваль? Неужели эти двое – одно и то же лицо? Скрывается ли за тайнами еще более страшная тайна?

«Но я должна рассказать об этом Туве прямо сегодня. Все остальное – невозможно. Потому что она все равно узнает, и если она поймет, что я не рассказала ей сразу, то это повернется против меня, она утратит доверие ко мне – то доверие, которое и так слишком зыбкое, если оно у нее вообще сохранилось».

Стыд – как удар кулаком в солнечное сплетение. Стыдись, человек, стыдись, как собака!

Глухое урчание мотора.

Механика делает свое дело.

Огни Линчёпинга горят на ночном небе у нее перед глазами.

Скоро она будет дома.

Малин думает, не позвонить ли Петеру Хамсе – может, стоит допросить его по поводу новой информации о Ханне Вигерё? Однако время позднее – он наверняка занят чем-то другим. «В этом нет необходимости с точки зрения следствии, я показалась бы ему навязчивой». Тут Малин начинает ощущать всем телом вибрацию автомобиля, по коже пробегают мурашки, сладкая истома разливается по телу.

На перекресте улиц Дроттнинггатан и Святого Ларса она останавливается перед красным сигналом светофора и смотрит через лобовое стекло на праздную публику – красиво одетые, возбужденные, они предвкушают приятный вечер в баре или ресторане.

«Но – подождите-ка! Вот этот мужчина в синем костюме, под руку с блондинкой, гораздо моложе и красивее. Я узнаю его, но ведь не может он вот так просто идти… Что за чертовщина тут происходит, какого черта он тут делает?!»

Ей хочется выскочить из машины, подбежать к нему – к Янне, который переходит улицу, разговаривая с эффектной блондинкой, даже не глядя в сторону Малин. У нее сдавливает дыхание – мир, каким она его привыкла видеть, разрывается на куски.

Но она продолжает сидеть в машине.

Не может пошевелиться.

Красный сменяется зеленым.

А Янне и молодая женщина исчезают среди домов.

Малин видит их все меньше и меньше, не слышит гудков у себя за спиной, – задние машины раздраженно сигналят, требуя, чтобы она ехала вперед, дальше в незнакомый край этой весны.

Глава 34

«Держись, Малин!

Держись, Малин Форс, не наделай глупостей, наплюй на манящую бутылку, поднимись в квартиру, расскажи Туве о том, о чем ты должна рассказать, а потом ложись и попытайся уснуть, чтобы завтра не быть разбитой».

Но как он мог? Как он посмел? И сколько ей лет? Она чертовски хороша, и Малин хочется побежать туда, разыскать их. «Где они сидят? В “Афродите” – греческом ресторане с желтыми стенами и свечами на столиках? Голову даю на оттяп – они сидят там и воркуют, как два голубка».

Машину она припарковала возле церкви Святого Ларса, перед своей квартирой и прямо перед надписью над боковыми воротами: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»[11].

Задница.

Янне. Вонючая свинья.

Малин захлопывает дверцу машины, и тут на нее наваливается грусть – она стоит одна в темноте весеннего вечера, все больше осознавая, что то, что она увидела, – начало чего-то нового. Как Янне бесповоротно и неумолимо удаляется от нее, а все, что их когда-то связывало, утекает навсегда – какой скорбью преисполнен мир!

«Раздавлена.

Сбита с толку.

В жизни я не была настолько сбита с толку, как сейчас».

Малин смотрит в сторону паба «Pull & Bear». Там наверняка полно народу. Ей слышатся слова Свена: «Алкоголь не поможет тебе решить твои проблемы». Кажется, он так сказал? Все ее тело кричит, что Свен ошибается, капитально ошибается; она хочет, хочет, хочет сесть за стойку бара и напиться так, чтобы унестись в иное измерение, где все мягкое и пушистое, где полная свобода от воспоминаний и будущего.

Однако в квартире горит свет.

«Даниэль Хёгфельдт.

Подлая свинья.

Все мужчины – свиньи и заслуживают того, чтобы им отрезали их члены. Они слушают только указания своего маленького командира».

Малин входит в подъезд и думает: «Строго говоря, я не имею права чего бы то ни было от них требовать, но это их гребаное поведение доводит меня до безумия».

Ревность.

Малин ненавидит это слово.

Но знает, что именно так называется то, что она сейчас испытывает.

«Я не должна так чувствовать.

Туве. Что тебе известно про эту красотку, с которой встречается Янне? Ты знала, но не рассказывала мне? В таком случае… и что тогда? Нет, сегодня – никаких конфронтаций! Ничего не говорить, ничего не делать.

Пускай Туве пойдет и купит пиццу.

Какую пиццу мне заказать? С ветчиной, креветками и салями. Может быть, еще пару артишоков. Артишоки в пицце – это очень вкусно».

* * *

Туве сидит на кухне в конусе света от лампы, которую Малин купила в «Руста» несколько месяцев назад, когда старая пришла в негодность.

Дочь склонилась над книгой. Она поднимает глаза, когда Малин входит в кухню, и произносит:

– Ты поздно приходишь.

– Ты даже не представляешь себе, какой у меня был денек.

Потом Малин ощущает, что не в силах сдерживаться, и она кричит на Туве так гневно, что сама удивляется:

– А ты, ты ни слова мне не сказала про папину новую любовницу! Да? Не подумала, что я все равно рано или поздно узнаю?!

Туве сидит, уставившись на нее, словно вырванная из своих литературных снов неожиданным сигналом тревоги, и Малин видит, как дочь приходит в себя, встает из-за стола и кричит в ответ:

– Прекрати орать! Что, папа встретил кого-то?

Малин замирает, хочет что-то сказать, но язык словно парализован.

Вместо этого Туве продолжает спокойным голосом, словно до нее только сейчас дошли слова мамы:

– Я ничего не знаю ни о какой любовнице. Он же ни с кем не встречается!

Малин подходит к Туве, обнимает ее, ощущая в своих объятиях ее тоненькое угловатое подростковое тело, обнимает ее еще крепче и шепчет: «Прости!», а затем они садятся по обе стороны стола, и Малин рассказывает о том, что она только что видела, и Туве слушает, немного рассеянно, словно в ее голове проносится тысяча разных мыслей, и потом спрашивает:

– Как она выглядела?

«Об этом ты думаешь в первую очередь? Как она выглядела?» Малин хочет задать этот вопрос Туве, бросить его ей в лицо, но сдерживается и отвечает:

– Красивая блондинка.

– Сколько ей лет?

– Лет двадцать пять, не больше.

– Но послушай, мама, у тебя нет оснований сердиться. Вы же с папой давно не вместе. Это ведь так хорошо, что он кого-то встретил и теперь не будет одинок. И тебе бы хорошо себе кого-нибудь найти, чтобы и ты не была одна.

«Одна? – хочет спросить Малин. – В каком смысле – одна?»

– Он ведь совсем не так одинок, – отвечает она. – Ведь ты живешь у него в доме. И у меня есть ты – никто из нас не одинок. Мне просто хотелось бы, чтобы он вел себя потише. Наверное, мне не хочется, чтобы что-нибудь случилось.

Туве улыбается; похоже, она что-то мысленно взвешивает. Затем принимает решение, и Малин видит нервный блеск в глазах дочери.

– Ты права, мама. Вы не одиноки. Но скоро вам придется привыкать к тому, что я не буду все время рядом.

Затем Малин видит, как Туве вынимает из своей книги конверт и кладет перед ней, широко улыбаясь, с сияющими от ожиданий и надежд глазами; по ее взгляду видно, что ей пришлось собраться с мужеством, чтобы исполнить то, что надлежит сделать.

– Я пока не сказала папе, – говорит она. – Хотела, чтобы ты узнала первой.

Малин кладет одну руку на конверт.

«Только не это, – думает она. – Неужели еще что-то? Я не выдержу, просто не выдержу!»

– Прочти, мама, прочти!

Малин не смотрит на логотип на обороте вскрытого и уже несколько помятого конверта. Просто открывает его. Разворачивает бумагу, потом замечает старинный логотип, читает «Лундсбергская частная школа» и затем:

Настоящим мы рады сообщить, что Туве Форс присуждается стипендия на весь 2010/2011 учебный год из фонда памяти супругов Гревестоль для художественно одаренных учащихся из малообеспеченных семей.

Сочинение, которое фрёкен Туве Форс приложила к заявке, «Любовь в романах Джейн Остин», стипендиальная комиссия сочла зрелым и талантливым, серьезной заявкой на будущее литературное творчество.

Слова.

Еще слова.

Затем призывы к юридическому представителю связаться с директором школы, Ингваром Окерстрёмом, для уточнения деталей по стипендии, бесплатного проживания и прочего, а также подписания формального договора, который необходим для шестнадцатилетней ученицы, еще не достигшей совершеннолетия, хотя подписи на заявке достаточно с точки зрения подтверждения родительского согласия.

Малин чувствует, как письмо выпадает у нее из рук.

Где, черт подери, расположен этот Лундсберг?

В Вермланде.

Она слышала об этом местечке.

Это за шестьсот километров отсюда.

Родительское согласие? Подписи?

Малин смотрит на Туве, которая буквально лопается от гордости, и у нее такое ощущение, что кто-то пытается вырвать из живота все кишки и сердце из груди. Она встает, разводит руками, смотрит на Туве и произносит:

– Значит, наш городишко тебе уже не подходит? Да? Так вот чего ты хочешь? Пойти в проклятую школу для чопорных дворянских увальней? И ты думаешь, что они будут смотреть на тебя, как на ровню? Ты правда в это веришь?

Малин слышит свои слова, их язвительность и поспешность, их откровенный, непростительный эгоизм, однако не может остановиться, а продолжает, повысив голос:

– Ты могла, черт подери, хотя бы сказать об этом? Ты думала, я обрадуюсь, что тебе дали стипендию в какой-то гребаной частной школе? Думаешь, я обрадуюсь, что ты уедешь так далеко от меня? Я люблю тебя больше жизни, Туве, неужели ты не понимаешь, и я хочу, чтобы ты была со мной, неужели это так странно? Мне в жизни не доводилось сталкиваться с таким эгоистичным поступком. А подпись? Ты что, подделала мою подпись?

Туве смотрит куда-то мимо Малин, берет со стола письмо, бережно складывает его, прежде чем положить обратно в конверт, потом вкладывает его в книгу и встает.

– Я надеялась, что ты порадуешься за меня, – произносит она решительно, без тени сожаления в голосе. – Можно было бы и обрадоваться. Ты знаешь, какая это престижная школа? Сколько это стоит? Какие связи в ней приобретаешь? Да, я подделала твою подпись на заявке, потому что была готова к тому, что ты разозлишься, хотя и надеялась, что твой ужасный характер улучшился.

– Это преступление, Туве, ты в курсе? Папа знает об этом?

– Мама, ты сумасшедшая, ты в курсе? Нет, он ни о чем не знает. Нужна была только одна подпись, и я не стала его спрашивать, потому что он сразу поговорил бы с тобой. А теперь мне захотелось рассказать тебе первой…

Малин делает глубокий вдох.

Чихает.

Закрывает глаза.

Трет виски пальцами, чувствует, как ей хочется заорать – и отдается этому чувству, кричит, воет на всю кухню, издает звериные звуки, рычит, как запертый зверь, и только когда ее вой стихает, открывает глаза и смотрит на Туве. Перед ней стоит ее дочь, и она улыбается.

– Я не слушаю, что ты говоришь, мама, – шепчет Туве. – Понимаю, что тебе сейчас тяжело – со всем этим, с бабушкой…

«Спокойствие, Форс, только спокойствие. Возьми себя в руки, возьми себя в руки».

И ей это удается, хотя слезы текут по щекам.

Во второй раз за несколько минут Малин обнимает свою дочь и шепчет ей на ухо:

– Прости. Прости. Я хочу, чтобы ты могла на меня положиться. А сейчас пошли в пиццерию, и я расскажу тебе совершенно дикую историю.

– Буря и натиск, – произносит Туве, и Малин пытается понять, что она имеет в виду. Безуспешно.

* * *

Ветчина.

Креветки и салями.

Но без артишоков.

Они сидят за одиноким столиком в пиццерии «Шалом» на Тредгордсгатан в помещении с желтеющими обоями и слишком яркими лампами. Туве жадно ест и перестает жевать лишь на мгновение, чтобы отхлебнуть глоток напитка.

Они только что миновали Большую площадь. Десятки свечей горели в темноте, и покачивающиеся, тревожные тени падали на темные булыжники площади. В большинстве коммерческих зданий появились новые окна.

По дороге в пиццерию они не упоминали о бомбе, говорили о другом. Тот факт, что Янне встретил кого-то, нисколько не волновал Туве – похоже, она не испытывает никакой ревности или желания снова объединиться в одной семье.

Они говорили о Лундсбергской школе, а Малин рассказала о мальчике в интернате, и теперь Туве говорит:

– Я должна навестить его. Я хочу его увидеть. Мы можем поехать прямо завтра. Ведь он мой дядя.

– Мы обязательно навестим его, – кивает Малин.

Туве слушала молча, когда она рассказывала ей о встрече у адвоката, о своем брате. С каждым разом, когда Малин рассказывала эту историю кому-то другому, все становилось для нее самой реальнее и реальнее, словно все это и вправду не сон, и когда Туве произносит «мой дядя», Малин впервые ощущает, что где-то существует еще один человек, кроме Туве, который есть почти то же самое, что и она сама.

Она качает головой.

– Но я не могу поехать прямо завтра. У меня работа.

– Возможно, это важнее, – говорит Туве.

– Это куда важнее, – соглашается Малин. Щеки у нее жирные от пиццы, и она думает, что Янне со своей юной донной сидит сейчас всего в нескольких кварталах от них.

«Но наплюй на них.

Думай о Петере Хамсе.

О брате.

О Туве.

Попробуй сосредоточиться на текущем моменте».

– Так сделай то, что важнее, – говорит Туве. – И скажи мне, как его зовут.

– Его зовут Стефан.

– А как его называют – Стеффе?

Малин качает головой, отвечает:

– Я не знаю, какие у него ласкательные имена. Согласна, что мы должны навестить его, но то дело, над которым я работаю сейчас… Меня не покидает ощущение, что тут речь идет и о большом, и о малом, что на кон поставлена чья-то жизнь и нужно торопиться, – но я пока не понимаю, куда и как.

– Что ты имеешь в виду? Что ты должна кого-то спасти?

– Может быть, – отвечает Малин. – Но я точно не знаю, кого.

– Вероятно, саму себя, мама, – улыбается Туве. – Скорее всего, ты должна спасти саму себя. Ты боишься встречи с ним?

– Да, пожалуй, боюсь.

– Но ради меня, мама! Мы можем поехать туда поскорее – ради меня?

– Мы обязательно поедем к нему, Туве. Но не сейчас.

– Ты предаешь и его тоже.

Тоже. И Малин ощущает, что в ней снова пылает стыд – из-за того, что она своими выпивками и постоянной работой почти полностью игнорировала Туве.

«Неужели я сейчас поступаю так же? Нет».

Стыд – бессмысленное чувство, Малин знает это.

– Туве, я всего лишь человек.

– Да неужели? – восклицает дочь и улыбается.

Затем она берет кусок пиццы, запихивает в рот, жует и глотает, словно обдумывая, взвешивая каждое слово, прежде чем произносит:

– А с дедушкой ты что собираешься делать? Понимаю, что ты очень рассержена на него.

– Даже не знаю, Туве… А ты что думаешь?

– Тут есть только один выход, мама. Ты должна простить его. У тебя только один папа.

* * *

Мать и дочь идут за руку по вечерней улице.

Сами того не зная, они приближаются к переломному моменту. К одному из тех, которые составляют основу человеческой жизни, – балансируют на зыбкой грани своей истории.

Туве спрашивает маму:

– Ты не заявишь на меня за подделку подписи?

– Да ты что? Конечно же, нет.

– Но ты хоть рада за меня? Я так об этом мечтала!

Малин высвобождает ладонь из ладони дочери, обнимает ее за плечи, прижимает ее к себе, так что они неуклюже продвигаются вперед по освещенной улице.

– Ясное дело, я рада за тебя, – говорит Малин. – Но я так боюсь тебя потерять…

Глава 35

11 мая, пятница

«Не могу заснуть.

Нужно спать. Или я уже спала? Ну да, поначалу я заснула, проспала несколько часов, а затем проснулась и теперь не знаю, что делать со своим телом и своими мыслями. Я должна сбежать от них, спрятаться в снах, но это бесполезно».

Малин садится в постели.

За опущенными жалюзи угадывается тихая ночь. Малин знает, что Туве лежит в соседней комнате, – и надеется, что дочь спит.

«Лундсберг.

Не думать об этом. Пусть все идет как идет. Туве хочет туда, а это самое главное. Очень предприимчиво с ее стороны подделать мою подпись на заявке – но почему она не спросила нас сразу?»

Малин снова закрывает глаза, видит перед собой лицо матери – как та гоняется за нею по всему дому, пилит ее, чтобы она убирала за собой, ругает ее за то, что она слишком много разговаривает – в обществе взрослых ей надлежит молчать, как поступают хорошие девочки… «Ты никогда не оставишь меня в покое, мама, ты ведь уже умерла, тебя нет, и все же ты останешься со мной, пока я жива. То, как ты со мной поступила, – как мне теперь жить после этого?»

«Ты должна простить.

Простить того, кто еще жив. Не терять времени.

Я знаю, что я должна сделать», – думает Малин и встает с постели. Натягивает на себя джинсы; презрев лифчик, надевает через голову розовый свитер.

Усталость как рукой сняло.

У нее словно открылось второе дыхание.

Она заходит к Туве, трясет ее. Дочь спросонок оглядывает комнату, слабо освещенную светом лампы из холла.

– Я пойду к папе, – говорит Малин.

– Не ходи, – отвечает Туве. – Он ведь с той девушкой.

– Я имею в виду – к дедушке.

Туве обнимает ее, шепчет ей на ухо:

– Я справлюсь сама. Будь с ним поласковее.

И пятнадцать минут спустя, усталая и замерзшая после прогулки по холоду, когда часы показывают четверть четвертого, Малин стоит у дома на Барнхемсгатан, колеблется, не хочет набирать код домофона, но ее пальцы движутся сами по себе, словно весь ее организм знает, что она должна услышать рассказ отца о младшем брате Стефане.

В подъезде пахнет плесенью и моющим средством, Малин медленно поднимается по лестнице и злится, что ей приходится находиться именно здесь и именно сейчас.

«Я заставлю тебя отвечать, – думает она. – Я заставлю тебя рассказать правду, папа!»

* * *

Папа сидит в большом кресле в гостиной – или в салоне, как называла эту комнату ее мама. Зеленая ткань кресла обнимает его сухонькое тело, а узкое лицо, обычно излучающее веру в себя и силу, сейчас выражает странную смесь усталости и страха, какую-то неуверенность, которую Малин связывает с одиночеством.

Она долго звонила в дверь. Он открыл после десятого настойчивого звонка, но не рассердился, что его разбудили, – наоборот, кажется, обрадовался ее приходу. Сама же она ничего не почувствовала, увидев его.

Они уселись друг против друга в гостиной. Малин – на красный диван, на котором она теперь сидит, ощущая босыми ногами жесткий ворс дешевого восточного ковра. Она смотрит на отца, который прекрасно знает, что от него ожидается, и он говорит. Начинает с того, что извиняется, – или, по крайней мере, пытается дать какое-то объяснение.

– Мне следовало давным-давно все тебе рассказать. Ты имела право знать. Но ты знаешь, как это бывает…

«Как бывает? Что бывает?» – думает Малин и хочет оборвать его, но сдерживается, дает ему продолжить.

– Годы идут, и тайна в конце концов перерастает саму себя. Между собой мы никогда об этом не говорили, не обсуждали, как расскажем тебе, когда ты подрастешь. И даже когда мама умерла, я не мог заставить себя рассказать тебе, хотя и знал, что правда выяснится. Я проявил слабость, однако мне хочется верить, что я сделал это для твоей мамы – она была не в состоянии снова ворошить то, что стало самой большой ложью в ее жизни.

«Ты не говоришь о нем как о человеке, – думает Малин. – Ты упоминаешь его, как тайну. Это».

Папа подается вперед. Малин чувствует, как ее снова охватывает гнев, и она снова хочет закричать на него, но ей удается сдержать этот всплеск чувств, утопив пальцы руки глубоко в обивку подлокотника.

«Ради мамы? Ради себя?

Ты не видишь, не видел, каково мне было? Всю мою долбаную жизнь. И ты знал, что мне нужно было знать, что я искала чего-то, чего мне не хватало. Уж не знаю, маминой ли любви или брата, о существовании которого не подозревала…»

Малин сидит молча.

Голос папы – как пустой саркофаг, как эхо человека, признавшего свои неудачи и недостатки и живущего с ними дальше, не находя в себе сил к изменению или поискам истины.

Тон отчаяния.

Тон, который ближе к смерти, чем к жизни.

«Как, черт подери, вы могли меня так предать?! И его…»

– У мамы был роман с одиноким продавцом канцелярских принадлежностей. Она познакомилась с ним на «Саабе», а потом встретила его снова, когда пошла с подругой на танцы. Ночь в отеле, где он остановился. Тебе было тогда три года, почти четыре, и она забеременела, а этот тип буквально через несколько месяцев погиб в автокатастрофе. Впрочем, вопрос о разводе не стоял. Нужно было с этим что-то делать. И я простил ее, а когда ее беременность стала заметной, она уехала от нас…

«Все это я знаю! – хочется Малин закричать. – Расскажи мне то, чего я не знаю! Как вы могли просто взять и спрятать от меня моего брата? Почему ты не мог усыновить его, если его отец умер?»

Она слышит папу. Слова сыплются на нее, как осколки стекла, острые и обжигающие.

– Отдать его на усыновление не удалось, его никто не брал. Он был не мой ребенок, инвалид, я бы этого не выдержал; лучше было сделать вид, что его нет и никогда не было, не упоминать обо всем этом… И в конце концов, после многих лет это как будто стало правдой. Тайны вроде бы и не существовало. Были только мы: ты, я и твоя мама, и она буквально помешалась на том, чтобы превозносить саму себя, свою жизнь, свой выбор – и что все у нас было так идеально и прекрасно, хотя на самом деле мы жили обычной жизнью, построенной к тому же на зыбкой почве. А я подыгрывал ей.

Папа замолкает, а Малин смотрит в окно, на первые лучи рассвета, постепенно пробивающиеся сквозь тьму, и думает, что слова отца звучат слишком продуманно, почти фальшиво.

Она выслушала его рассказ, однако, по сути, он так ничего и не сказал и теперь просит ее:

– Скажи что-нибудь, Малин!

– Как ты мог отказаться от него, оставить его одного, пусть он и не твой ребенок? Неужели ты не чувствовал никакой ответственности?

Папа смотрит на нее, пытается встретиться с ней глазами, и Малин чувствует, что он ищет понимания, но этого она не может ему дать.

– Ты не подумал, что я имею какие-то права на моего брата? Ты знал, как мне не хватало братика или сестрички; как же, черт подери, ты мог просто взять и отнять у меня это право?

– Он тяжелый инвалид, Малин.

Она вскакивает, кричит:

– Да какое это имеет отношение к делу? Ты ведь мог, черт подери, взять на себя отцовство? Или мама не хотела этого? Или это ты заставил ее отдать его? Поставил ей ультиматум, убедив ее, что она последняя дрянь, хотя сам ты ничуть не лучше? Тебе он был не нужен, так ведь? Может быть, мама хотела его оставить, но ты жестко сказал «нет»? Ведь в те времена женщине приходилось нелегко, если она оставалась без мужа, не так ли?

Папа опускается еще глубже в кресло, разводит руками, но тут же снова убирает их, задумывается и затем произносит, даже не пытаясь возразить:

– Даже не знаю, что сказать.

– Ничего! – кричит Малин. – Ты молчал тридцать лет – можешь и дальше держать язык за зубами.

– Я понимаю, что ты разгневана. Но тогда были другие времена, как ты сама сказала.

Малин смотрит на него.

«Другие времена? – думает она. – Так ты заставил маму отдать его, не так ли? Может быть, она и не хотела этого? И поэтому стала такой холодной?»

Тонкий покров снега тает. Под ним скрывается одна правда. Затем тает новый слой, и из-под него выступает совсем другая реальность. А дальше? Слой за слоем – лед, отрицание, жизнь.

Малин вдавливается глубоко в диван.

Вдыхает.

– Я не сержусь, папа. Хотя нет, я, конечно, сержусь. Но более всего – я дико расстроена. Мне грустно за себя. За него, моего брата. За Туве. За Янне, за тебя тоже, и за маму. Потому что все это повлияло на всех нас в тысячу раз больше, чем ты себе представляешь. Вы, ты, совершили ограбление, украли у меня кусок моей жизни – и мне от этого очень горько.

Отец поднимается. Страх и неуверенность уступили место взгляду взрослого мужчины – этот взгляд она видела раньше, у преступников, которые сознаются в своих преступлениях и готовы отвечать за них по всей строгости закона, но где-то в глубине души считают, что имели право их совершить.

Он поворачивается к ней.

– Что я должен сделать, Малин? Чего ты хочешь? Сделанного не воротишь. Естественно, я надеюсь, что ты простишь меня.

«Ты просто сумасшедший, – думает Малин. – Буйнопомешанный!»

Она вскакивает и оставляет отца в гостиной, не проронив больше ни слова; оставляет его одного в квартире – наедине с тишиной, со сделанным им когда-то выбором, с часами и днями, проведенными в кислой, лишенной кислорода атмосфере лжи. Малин осознает, что его одиночество агрессивно, убийственно, как рак печени, и что она может покинуть его не моргнув глазом.

– Я хочу поговорить с Туве! – кричит он ей вслед. – Разреши мне повидаться с ней.

«Она не хочет с тобой видеться, – думает про себя Малин. – Она ни с кем не хочет встречаться. Частная школа в Лундсберге – как за́мок в ее жизни. Туве отдаляется от нас.

А я – я знаю, куда мне сейчас пойти…»

* * *

Первые лучи утреннего солнца пробиваются в пустую, чисто вымытую палату. Бело-красная лента для огораживания места преступления уже протянута от одного косяка до другого. После их разговора Свен Шёман наверняка позвонил Карин Юханнисон, чтобы та послала кого-нибудь из коллег осмотреть помещение. Однако они не могли ничего обнаружить – сегодня больничная палата подвергается дезинфекции незамедлительно, как только умерший или выздоровевший уступает место новому пациенту.

Дежурная медсестра впустила ее неохотно, хотя Малин и предъявила свое служебное удостоверение полицейского.

Не удержавшись, она спросила о Петере Хамсе, хотя и понимала, что вряд ли он окажется на рабочем месте в половине пятого утра. У нее создалось впечатление, что медсестра догадалась, почему она спрашивает о нем.

Стоя в палате, Малин оглядывается по сторонам.

«Сюда заходит мужчина, – думает она, – или женщина, осторожно вынимает подушку из-под головы Ханны Вигерё, бережно подложив ладонь ей под затылок, и мягко опускает голову на матрас, прежде чем зажать ей подушкой нос и рот.

Сопротивляться Ханна Вигерё не может – да и, вероятно, не хочет, мечтая попасть к своим доченькам. Перед своим внутренним взором Малин видит, как мужчина (или это все же женщина?) зажимает подушкой лицо Ханны Вигерё, и она сдается, ее крепко стиснутые пальцы разжимаются, а на мониторе, показывающем ее сердцебиение, высвечивается прямая линия.

Кто ты такой?

Что ты здесь делал? Зачем пришел?

Наслаждался ли ты, совершая убийство? Или не хотел, но тебя заставили – и кто в таком случае? Ты надеялся, что патологоанатом или судмедэксперт не заметят, что ее задушили?

Имеет ли все это какое-либо значение?

И наконец – ты привидение? Иначе как тебе удалось пробраться сюда среди ночи, не будучи замеченным? Или ты работаешь в больнице?»

Малин смотрит прямо перед собой, пытаясь открыть душу остаткам мотивов и чувств, которые остались в воздухе.

«Ты прекрасно понимаешь, что и зачем делаешь, – думает она. – Но на самом деле ты не хотел убивать. Так ведь?»

Малин крепко зажмуривается – в сознании рисуется образ мужчины в капюшоне, который поворачивается к женщине, распростертой на больничной койке. Он просит прощения – ведь это все-таки мужчина? И ты просишь прощения.

«Я не вижу твоего лица, – думает Малин. – Но кто же ты? Ты точно не Юнатан Людвигссон, потому что он сидел в камере в тот момент, когда ты пришел сюда.

Так кто же ты? И зачем, зачем ты это сделал?»

Малин пытается привести в порядок свои мысли и чувства, которые заносит в разные стороны в темном помещении. Какое зло скрывается в этой палате?

Зло может явиться тебе в любой ипостаси.

Часто оно застает тебя врасплох, однако так происходит не всегда. Всю жизнь ты кладешь на то, чтобы защитить своих детей, а потом добровольно открываешь дверь мужчине, который вроде бы пришел с любовью, и он у тебя за спиной насилует твоих детей. Так, что ты ничего не замечаешь.

Можешь ты защитить своих детей от такого зла? Или твоя наивность, твоя искренняя вера и есть зло?

Доска с ржавым гвоздем, присыпанная снегом. Ты подозреваешь, что она там лежит, но думаешь, что это всего лишь доска, а дальше гвоздь вонзается в подошву и далее тебе в ступню.

Инфекция распространяется по телу, поток крови несет ее к сердцу.

Что ты делаешь?

Можно ли защититься от того зла, которое скрыто под слоями внешнего добра в твоем ближайшем окружении?

В ядовитых растениях у тебя в саду?

Так как ты поступишь?

Вера. Ты ищешь спасения в вере.

Стопроцентное зло…

«Оно существует, – думает Малин, – и мы должны держать его в узде. Не принимать, не отрицать, а пытаться его уничтожить.

Ребенок хочет хорошего, но может сам себе причинить боль. Потому что ребенок еще не знает мира.

Ты желала своим дочерям добра, Ханна, не так ли? Ты хотела вырастить их добрыми. И какое же зло, в какой ипостаси явилось к тебе сюда и задушило тебя?»

Малин делает глубокий вдох, стоя неподвижно в утренней полутемной палате.

И тут она ощущает поток холодного воздуха, затем теплое дыхание на шее, около горла, которое приближается к ее уху и превращается в шепот.

Тут кто-то есть.

«Я готова слушать, – думает она. – Не боюсь. Во всем этом нет ничего странного.

Говори, я тебя выслушаю, обещаю».

Глава 36

Это мы, Малин.

Мы здесь, чтобы напомнить тебе о запертых детях.

Ты должна их услышать.

Они нуждаются в тебе, а чтобы ты поняла, кто они, ты должна сперва узнать, кто мы.

Это единственный способ.

Мы видим тебя, стоящую в палате.

Мы прижимаемся к тебе, щекочем тебе шею своими пальчиками, и ты знаешь, что мы здесь – в той комнате, где умерла наша мама.

Именно поэтому ты пришла сюда, хотя тебе надо бы сейчас спать.

Здесь темно, но день уже просыпается, а в земле шевелятся миллионы ростков, пока не решающихся выглянуть наружу.

Тьма этой комнаты – ничто против той темноты, в которую ты вступишь, Малин. Тебя ждет тьма без конца. Но не бойся – возможно, ты не решишься вступить в нее, и тогда тьма начнет расти.

Ты дышишь.

Твои веки опущены, в комнате стоит запах дезинфекции и смерти.

Ты слышишь нас, Малин?

Ты слышишь нас?

* * *

Малин открывает глаза.

Голосов, которые она надеялась услышать, здесь нет, нет, однако они каким-то образом поманили ее вперед, заставили ее сомкнуть глаза, пока темнота не превратилась в пылающий, дымящийся, пульсирующий ад, и она поняла, что где бы ни таилась разгадка взрыва бомбы в Линчёпинге, искать ее нужно в такой темноте.

Ворона пролетает мимо окна. В клюве у нее дождевой червь, и в темноте червяк превращается в змею, извивающуюся на сером предутреннем небе.

– Ты должна помочь им, – произносит высокий голос у нее за спиной, и она вздрагивает, оборачивается, думая, что ночная медсестра незаметно вошла в палату. Но там никого нет, лишь тишина пустой палаты и запах жизни, пришедшей к концу.

– Ты должна помочь им, – снова произносит голос, и Малин чувствует, как страх отпускает, она спрашивает:

– Ханна, это ты? Ты здесь?

Она ждет ответа.

– Кому я должна помочь – твоим девочкам? Во всяком случае, я пытаюсь добиться для них справедливости.

В палате тихо, Малин хочет снова услышать нежный голос, и вот он опять звучит:

– Я не вижу моих девочек.

– Разве они не с тобой?

Голос не отвечает.

Малин чувствует, как он ускользает. Исчезает за окном – и она оборачивается, смотрит на небо. Ей так хочется получить ответ на свои многочисленные вопросы!

– Вернись, Ханна! – шепчет Малин. – Вернись и расскажи, что я должна сделать, чтобы помочь им.

– Она не вернется. Она умерла.

Женский голос доносится сзади, от двери. Малин снова оборачивается, видит грузное тело в белом халате, лицо с грубыми чертами, коротко остриженные волосы.

– Вы разговариваете с мертвыми, инспектор?

Никакой иронии. Ни страха, ни удивления – просто спокойный вопрос.

– Даже не знаю, что на меня нашло, – отвечает Малин. – Может быть, мне спуститься в психиатрическое отделение?

– От него лучше держаться подальше, – говорит медсестра и протягивает руку. – Сив Старк, ночная медсестра.

– Вы работали в ту ночь, когда умерла Ханна Вигерё?

Сив Старк качает головой.

– К сожалению, нет.

– Мы захотим допросить всех, кто работает тут.

– Что-то произошло, об этом я и сама догадалась, поскольку сюда пришли криминалисты и оцепили помещение, искали тут что-то. Но что? Разве в смерти Ханны Вигерё есть что-то странное?

– Я пока ничего не имею права рассказать, но буду благодарна, если вы подготовите остальных к тому, что им предстоят допросы.

Петер Хамсе.

Она и хочет, и не хочет разговаривать с ним.

Сив Старк кивает, затем улыбается, и в предутренних сумерках ее рот кажется вдвое больше, однако в нем нет ничего пугающего или гротескного.

– Она была здесь? – спрашивает она. – Или, может быть, ее девочки?

– Не знаю. Может быть. Я пытаюсь услышать их. Поверить им.

Сив Старк роется в кармане халата, достает коробочку жевательного табака и закладывает порцию под верхнюю губу. От запаха табака на Малин накатывает приступ тошноты, и ей невыносимо хочется домой, в свою квартиру, к Туве, к тому мягкому и чистому запаху своей дочери, который останется с нею навсегда.

Две женщины бок о бок выходят из палаты.

Они не слышат отчаянные крики, раздающиеся у них за спиной.

Две девочки, зовущие свою мать.

Мать, зовущая своих дочерей.

* * *

Часы показывают без четверти шесть, когда Малин залезает в постель и осторожно ложится рядом с Туве.

Дочь не просыпается, но инстинктивно придвигается, и во сне, повернувшись к Малин, обнимает ее. Малин потеет, думает: «Так я никогда не засну, однако мне хочется быть именно тут, именно так, собрать всю любовь, какая только есть в мире, прижаться к Туве так крепко, чтобы ничто не стояло между нами. Скоро она будет далеко, и это пугает меня, я боюсь одиночества, мне хочется удержать ее.

Все предают меня.

Туве, которая стремится в свой Лундсберг.

Папа.

Янне, Даниэль. Все бросают меня».

Малин хочется заплакать, утонуть в жалости к самой себе, но она знает, что это не поможет, что эта дорога ведет прямиком в ад. Вместо этого она старается насладиться теплом Туве, и мозг постепенно успокаивается, картины перед внутренним взором мелькают уже не так быстро, логика ослабевает, и она попадает на цветущий луг, где можно дышать, и она – девочка, бегущая босиком по полю, не глядя под ноги, девочка, стремящаяся к горизонту.

И тут раздается лай собаки.

Девочка останавливается, смотрит вниз под ноги и кричит, пытается вырваться, убежать, но ее засосала мокрая глина, где маленькие кровавые вараны хотят вцепиться зубами в ее ляжки, а пауки с длинными волосатыми лапками залезают в волосы девочки, пытаясь дотянуться до ее глаз, ушей и рта. Животные хотят сделать ее немой, слепой и глухой, свободной от всех страстей, от жадности, и Малин бежит от своего сна, но заставляет себя остаться – и тут луг сменяется больничной палатой; она видит своего спящего брата, лежащего в постели под белой простыней. Он взрослый, и все же он – тот малыш в голубых ползуночках, которого она знает по многим своим снам. Лицо у него тонкое, подбородок слабый, а тело субтильное. Похоже, он спит без снов, не ведая тревог. И во сне Малин думает: «Ведь не меня бросили, тебя бросили, и если человеческая жизнь – это соревнование в том, кто более заброшен, то ты, вероятно, победил бы…

Я предала тебя. Не так ли? Но почему же я так боюсь поехать к тебе? Я хочу дать тебе всю свою любовь.

Может быть, я боюсь того, какой ты? И своих чувств при виде тебя?»

Ей хочется подойти к брату, погладить его по щеке. Но прежде чем она успевает сделать шаг вперед, комната во сне опять меняется. Теперь это влажная вонючая дыра, со всех сторон окруженная водой, где два маленьких существа плачут в углу, и она хочет забрать их оттуда, но не может, потому что у них нет лиц, нет имен и она не знает, где она.

Ты должна спасти нас.

Ты должна.

Она стоит в той комнате, запоминая образ грязных перепуганных детей; в ее сознании тело Туве и эти дети сливаются в одно – тот материал, из которого сотканы сны, то острое чувство присутствия, которое покидает Малин Форс, когда она просыпается.

* * *

Оке Форс поднялся рано.

Он сидит за кухонным столом с чашкой кофе в руке и газетой «Корреспондентен» перед собой, однако не в силах читать новости. Его не волнуют последние данные о бомбе – он переполнен своим собственным взрывом.

Со своего места Оке почти физически ощущает, как бьется жизнь в траве парка инфекционной больницы, расположенного рядом. Он ощущает движения червяков, всех растений, рвущихся к солнцу, но словно колеблющихся.

У Оке Форса нет сил подняться, нет сил подойти к окну, чтобы увидеть картину прекрасного, почти идеального зарождающегося весеннего дня.

«Малин.

Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Захочешь ли простить…

Но мы должны найти пути друг к другу. Мы не должны сдаваться.

Я останусь здесь. Не уеду. Останусь в тоске и чувстве вины.

Если б ты спилась, то я был бы виноват.

Маргарета.

Как, черт подери, тебе всегда удавалось управлять мной? Так все и было. Так и было. Не правда ли?

Пение птиц. Жужжание шмелей.

Полагаю, что так было проще. Как бы там ни было».

Глава 37

Туве и Малин отворили окно в сторону улицы Святого Ларса, так что лучи солнца ласкают их лица.

Туве пьет кофе.

Они едят бутерброды. Малин только что рассказала, что произошло в квартире отца, то есть дедушки, прошлой ночью, и Туве снова говорит:

– Ты должна простить его. Хотя бы попытаться. Ведь теперь нас осталось трое, не так ли?

Малин, не отвечая, смотрит на недавно благоустроенный парк Святого Ларса, где компания молодежи устанавливает ярмарочные прилавки.

– Как ты думаешь, что они будут продавать? – спрашивает Малин.

– С тайнами так часто бывает, – продолжает Туве. – Они растут и растут тем больше, чем дольше о них молчишь, и в конце концов уже не решаешься рассказать.

– Посмотрим, что получится. Напомни мне – я должна связаться с Лундсбергской школой?

– Да, лучше бы ты это сделала сама. Но могу и я. Ты поговоришь об этом с папой?

Янне.

Эффектная блондинка рядом с ним вчера вечером.

– Не надо. Я пошлю сообщение директору. Это ведь хорошее дело, не так ли? Папе скажи, что я согласна. Кажется, все директора в нашей стране учились именно там?

– Почти, – усмехается Туве.

– Значит, ты тоже станешь директором и будешь содержать меня, когда я состарюсь.

– Я не собираюсь становиться никаким несчастным директором, – говорит Туве, и Малин смотрит на нее, зная, что она прекрасно впишется в благородную компанию. Слово «несчастным» крутится у нее в мозгу. Сама она выбрала бы слово «гребаным», но «несчастным» идеально подходит в данной ситуации для хорошо воспитанной девочки из хорошей семьи.

Малин втягивает в себя воздух.

Лучи весеннего солнца теплые, так что можно сгореть – во всяком случае, так кажется, когда сидишь у открытого окна в квартире.

«Где мои солнцезащитные очки? Пока я так и не собралась их найти, но теперь уже пора».

Часы на церковной башне бьют половину девятого, и хотя Малин спала всего несколько часов, она не чувствует себя разбитой – нет, она готова к работе и предвкушает ее.

Всю прочую дрянь надо пока отбросить в сторону. Запереть в тесную дальнюю комнату где-то далеко в коридорах сознания. И достать, когда настанет время.

* * *

Бёрье Сверд быстрым шагом идет через парк Турнхаген, стремясь успеть на работу к утреннему совещанию. Он проходит мимо маленьких непритязательных коттеджей и желтых домиков с квартирами, сдающимися в аренду.

За сегодняшний день это уже вторая прогулка.

В шесть утра он ходил выгуливать собак. Но ему необходимо подвигаться, и не для того, чтобы вытеснить воспоминания об Анне или размышления о деле, которое они сейчас расследуют, – напротив, он хочет побыть наедине с мыслями о ней.

Он вдыхает весенний воздух. Вспоминает Анну молодой, до того, как рассеянный склероз начал медленно и неумолимо убивать ее. Но отнять у нее радость болезнь не смогла. Как и взрыв бомбы на площади не может отнять радость у города.

От тяжелого труда последних дней разум и тело устали.

По радио он слышал, что все банки страны собираются снова открыться, но ужесточить контроль безопасности и увеличить количество охранников.

Бёрье выходит на улицу Валлаледен, ожидает на переходе зеленый свет, глядя на старинные дома старой части города.

Тут он слышит, как кто-то сигналит ему. Смотрит в сторону, замечает зеленую машину Вальдемара, остановившуюся у перехода. Тот выглядывает через опущенное стекло.

– Подвезти тебя, партнер?

Партнер? Ну да, так и есть.

– Конечно.

– Остановимся возле «Севен-Илевен» и возьмем кофе? – спрашивает Вальдемар, когда машина уже тронулась. – Очень хочется настоящего кофе.

– Согласен, – отвечает Бёрье. – Не знаю почему, но у меня такое чувство, что следствие переходит в новую стадию. А у тебя?

Вальдемар кивает и закуривает сигарету, не спрашивая Бёрье, не возражает ли он.

* * *

В здании управления сегодня почему-то неожиданно мало народу. Только группа полицейских в форме, которые снуют туда-сюда, напуская на себя занятой вид.

Но Свен Шёман уже наверняка распорядился по поводу допросов в больнице.

Где Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг? Надо попросить их поговорить с сотрудниками садика, куда ходили близняшки Вигерё, и с кем-нибудь из центра дневного пребывания для инвалидов, где работала Ханна Вигерё.

Малин сидит за компьютером, намереваясь лично начать именно с этого. Хочет узнать, кто была Ханна Вигерё, кто были девочки. Самое странное, что до сих пор они этого не сделали. Но все произошло так быстро…

Зак. Где он?

Малин хочет позвонить ему, но надеется, что Свен уже рассказал ему, как они с Малин будут работать дальше.

Зак пойдет с ней в огонь и в воду, она это знает. И еще она знает, что ей пригодится вся та энергия натиска, которой он обладает, способность взять быка за рога. Не дать сбить себя с толку – и действовать. Он сможет следовать новой версии, связанной с семьей Вигерё. Постарается увидеть все расследование взрыва бомбы в новом свете.

Он должен это выдержать.

Шестилетних девочек не должны взрывать.

Их мать не должны душить подушкой в больнице.

Такое нельзя оставить безнаказанным.

– Малин!

Она слышит за спиной голос Зака – и теперь чувствует себя уверенно, возвращается в настоящее. «С того момента, как взорвалась бомба, меня несло по воздуху взрывной волной», – думает она.

– Давай браться за работу, – говорит Зак. – Свен рассказал мне про Ханну Вигерё – и что он от нас хочет.

Малин кивает.

– Я собиралась начать с базы регистрации населения.

Зак подтягивает свой стул, стоящий с другой стороны их общего стола, и садится рядом с Малин, а она начинает нажимать на кнопки, использует свой полицейский код доступа – и вскоре перед ними на экране появляются данные Ханны Вигерё.

Родилась в Линчёпинге в 1969 году, родители – Юхан и Карин Карлссон.

С 1994 года замужем за Понтусом Вигерё.

И близнецы.

Они родились в 2004 году.

Ничего странного, ничего необычного.

– Девочки, – подсказывает Зак. – Посмотри на них. Зайди в их данные.

– А мы что, не проверяли их свидетельства о рождении?

– Насколько я знаю, нет. Их личность была установлена благодаря карте зубного врача. А потом у нас не было повода посмотреть на них повнимательнее.

Черный зрачок, детский ангельский глазик над куском оторванной щеки…

«Я до сих пор не знаю, кому принадлежал тот глаз, кто из них смотрел на меня, – думает Малин. – Но какое это имеет значение? Вы были близняшки, возможно, воспринимали себя как одного человека – такое часто бывает с близнецами».

На экране появляются данные Тювы Вигерё.

– Стоп, – произносит Зак. – Ты видишь то, что вижу я?

Малин затаивает дыхание.

Потом читает вслух:

– Родилась в две тысячи четвертом году, в Стокгольме, в Каролинской больнице. При рождении удочерена супругами Понтусом и Ханной Вигерё.

– Можно ли узнать, кто их настоящие родители?

– Не знаю, – отвечает Малин и, кликая мышкой, начинает поиск, но такой информации нет. Малин знает, что где-то она должна быть, – но, вероятно, недоступна в реестре учета населения в Интернете.

– Ах ты, черт! – восклицает Малин.

– Необычный случай – удочерение шведских детей, – бормочет Зак.

– И, тем не менее, такое случается, – говорит Малин. – Насколько я понимаю, это невероятная удача для родителей. Таких усыновлений – всего десять-двадцать случаев в год. Я где-то об этом читала – социальная служба предпочитает направлять таких детей в воспитательную семью.

Малин думает о своем брате. Никто не захотел его взять. Дефектный товар никому не нужен, даже собственной матери.

Они прокручивают ниже.

Смотрят на данные сестры Миры.

Само собой, то же самое.

Они возбужденно пробегают глазами по рядам нейтральных букв, формальных предложений, – и Малин чувствует, что за ними скрывается правда, скрывающая другую правду.

В интернет-базе нет информации об усыновлении.

Малин отпускает мышь, поворачивается к Заку.

– Ты не знаешь, где можно добыть информацию? В каком органе хранятся архивы?

– Понятия не имею.

Форс звонит Юхану прямо по Интернету, зная, что он сидит за своим компьютером в другом конце офисного пространства.

– Чисто юридически усыновление устанавливает суд, – говорит тот. – Думаю, в их реестре что-то должно быть. Но вам придется обратиться в бумажный архив, цифровая информация так долго не хранится. Закон об обработке персональных данных.

– Спасибо, Юхан!

Затем Малин видит Бёрье и Вальдемара, входящих в офис, – они увлечены неким новым оживленным разговором и выглядят как два друга, которые встретились после долгой разлуки.

Она подзывает их к себе. Рассказывает, чего она от них хочет, что им теперь стало известно.

К ее удивлению, ни один из них не морщит нос, не раздражается – похоже, они признают за ней авторитет, лишь говорят: «Сделаем!» – и выходят прочь тем же путем, каким вошли.

– Я скажу Свену, что вы пропустите утреннее совещание! – кричит она им вслед.

* * *

Лицо в зеркале в узком затхлом туалете ускользает от Малин, хотя она знает, что видит саму себя.

Но кто это на самом деле? Знаю ли я ответ на этот вопрос?

И она ломает голову, похож ли брат на нее.

«Как ты выглядишь?» – мысленно шепчет она и думает о девочках, красивых и милых, исполненных жизни на фотографиях в квартире семьи в Экхольмене. Нельзя сказать, чтобы они внешне так уж заметно отличались от Ханны Вигерё.

Отказные дети.

«Кто-то не захотел вас, но кто мог отказаться от двух таких чудесных девочек?

Кто бросил вас?

И никто, никто не захотел взять тебя, мой брат.

Я всегда хотела, чтобы у меня был брат, но я даже не знала, что ты существуешь».

Малин плещет водой себе в лицо. Трясет головой.

Найдется ли в архиве суда парочка адекватных бюрократов? Если дети были усыновлены в Линчёпинге, то документы должны храниться здесь.

Иначе придется продолжить поиски. И еще посмотрим, что выяснят Бёрье и Вальдемар.

* * *

Инвалидные кресла выезжают из синих фургонов подвозки, сияющих лаком в лучах весеннего солнца. Клумбы с тюльпанами, обрамляющие фасад одноэтажного здания, источают сладкий парфюмерный запах.

«Овощи», – думает Вальдемар Экенберг и вдруг замечает, как искажается лицо Бёрье Сверда, и понимает, что тот видит свою Анну во взрослых инвалидах, которых привозят сюда на реабилитацию и краткосрочное пребывание.

Сам Вальдемар всегда боялся такого конца или того, что дети, которые у них с женой так и не родились, могли бы оказаться такими. Может быть, именно из-за этого страха они так и не смогли завести детей?

– Зайдем внутрь?

Бёрье кивает.

Они нажимают на кнопку – широкие стеклянные двери центра дневного пребывания раскрываются, и они входят внутрь. В коридоре, освещенном лампами дневного света, останавливают юную блондинку в розовом халате. Называют себя, показывают удостоверения.

– Меня зовут Петронелла Нильссон, я арт-терапевт. Вы можете поговорить со мной, если хотите, занятия у меня начинаются только в одиннадцать.

Они идут вслед за девушкой в художественный класс, где на полках вдоль стен стоят баночки с кисточками, а из больших окон, выходящих во внутренний двор, струится бледный свет.

Перепачканные краской столы без стульев.

Они садятся на табуретки, и Вальдемар замечает, что у девушки веснушки – они очень украшают ее юное лицо со вздернутым носиком.

– Все это ужасно. Я не понимаю. Мы все беседовали с психологом, но все равно не можем прийти в себя. Сначала дети Ханны, а потом она сама… Даже не хочется об этом думать.

– Вы обратили внимание на что-нибудь необычное, связанное с Ханной, до взрыва бомбы? – спрашивает Бёрье.

– Нет, ничего. Мы обсуждали это между собой, но ничего не могли вспомнить. А что? Вы считаете, что бомбу подложили, чтобы убить ее?

«Она еще не знает, что Ханну Вигерё убили, – думает Вальдемар. – СМИ еще это не раскопали». И он не собирается об этом рассказывать.

– Мы стараемся работать совершенно непредвзято. Какой она была как человек?

– Она была на больничном после того, как погиб ее муж. Но начала восстанавливаться. Собственно, это была самая веселая и добрая девушка, какую только можно себе представить. Наши клиенты обожали ее, и она их любила. И своих дочерей очень любила.

– Она много рассказывала о своих детях?

– Ну да, все же так делают.

– А не рассказывала ли она о чем-то особенном?

Петронелла задумывается.

– Нет, только самое обычное – как они развивались и все такое. Что говорили и делали.

– Вам известно, что она их удочерила?

Петронелла смотрит на них с удивлением, качает головой.

– Я даже не подозревала.

– То есть ранее вам это не было известно? – уточняет Вальдемар.

– Нет. Ханна никогда ни словом не обмолвилась об этом.

– У нее были друзья на работе? – спрашивает Бёрье.

– Она дружила со всеми, – отвечает Петронелла Нильссон. – И ни с кем особо. Ни с кем из нас она не общалась за пределами работы. Предпочитала быть в кругу семьи. Они, похоже, очень держались вместе.

Прежде чем покинуть центр дневного пребывания, они беседуют еще с двумя сотрудниками, которые повторяют то же самое, что сказала им Петронелла Нильссон. Затем отправляются в детский сад.

* * *

Играющие, вопящие дети.

Снова кисточки. Снова краски. Игрушки и уровень звука, вызывающий мигрень.

Пожилая женщина по имени Карин Кварнстен, заведующая садиком, седая, с добрыми зелеными глазами и круглыми щеками, стоит перед Бёрье Свердом и Вальдемаром Экенбергом среди всего этого шума.

– Значит, теперь вы. СЭПО наведывались к нам вчера. Вы никак не координируете ваши действия?

Бёрье и Вальдемар смотрят друг на друга, думая одно и то же: «Так они разрабатывают ту же версию?» Но вовсе не обязательно. Возможно, СЭПО ставит себе ту же цель, что и они сами, – заглянуть в каждый закуток, под каждый камень.

– Они танцуют собственный танец, – отвечает Бёрье, а Вальдемар раздраженно фыркает.

Они заходят в кухню садика, где приятно пахнет едой, а бородатый мужчина их возраста нарезает ломтиками гигантскую колбасу, одновременно ухитряясь помешивать кус-кус в кастрюле с кипящей водой.

Мужчина представляется как Стен Хоканссон.

– Расскажите нам о девочках, – говорит Вальдемар.

– Самые милые детки на свете, отличные товарищи, очень развитые для своего возраста, – говорит Карин Кварнстен. – Они не вернулись к нам после гибели отца, так что мы не знаем, как это повлияло на них. А теперь и не узнаем.

– Да уж, – вздыхает Бёрье.

– Это просто ужасно, – говорит Стен Хоканссон. – Невозможно осмыслить и понять то, что произошло. Мы беспокоимся за судьбу нашего города.

– Вы знали, что девочки удочерены? – спрашивает Вальдемар. – СЭПО не сказали вам об этом?

– Удочерены? Да что вы говорите! – восклицает Карин Кварнстен. – Мы и не знали, даже не подозревали.

Стен Хоканссон перестает помешивать кус-кус.

– Ах ты, черт, – бормочет он. – Нет, СЭПО ни словом об этом не обмолвились. Они спрашивали, не обратили ли мы внимание на что-нибудь необычное, связанное с этой семьей – и мы ответили, что нет.

– Разве что они казались счастливее других, – вздыхает Карин Кварнстен.

Побеседовав с этими двумя, Бёрье и Вальдемар стоят на парковке перед садиком.

Вальдемар курит сигарету.

– Одно ясно, – произносит он. – Что бы ни случилось – если это случилось не с тобой, – жизнь продолжается, не так ли?

– Ты прав, – кивает Бёрье. – Посмотрим, удалось ли Заку с Малин что-нибудь раскопать.

* * *

Ронни Карлссон что-то бормочет себе под нос, идя впереди Малин и Зака по узким пыльным проходам судебного архива, расположенного на четыре этажа вниз под зданием Правления лена, соседствующего с библиотекой возле Дворцового парка.

В Интернете им удалось разыскать сведения о том, кто является ответственным архивариусом, и затем они позвонили этому несговорчивому бюрократу, который после некоторых протестов все-таки вызвался показать интересующие их материалы. Похоже, он осознал серьезность ситуации.

– А это не может…

По телефону он не договорил свой вопрос.

Нет, это не может подождать, нет времени идти формальным путем, заполняя массу бланков.

– Хорошо, приезжайте через полтора часа.

И вот он идет впереди них, одетый в джинсы и красную фланелевую рубашку; в архиве пахнет затхлостью и забвением, а на высоких металлических стеллажах по обе стороны прохода стоят рядами толстые папки рядом с коробками, помеченными фломастерами, высятся горы дел, судя по всему, идеально рассортированные, схваченные резинками и помеченные этикетками.

– Большинство этих материалов открыто для всех желающих, – бормочет Ронни Карлссон, перешагивая через ящик, стоящий в проходе. – Однако никому до этого дела нет. То, что вы ищете, должно быть где-то здесь.

– Нам есть дело, – говорит Малин, и Ронни Карлссон останавливается возле полки с черными скоросшивателями.

– Скорее всего, здесь.

Остановившись и наморщив лоб, он читает этикетки на корешках скоросшивателей, потом вытаскивает один из них, перелистывает, читает и наконец протягивает открытую папку Малин.

– Вот, – говорит он. – Здесь все, что вы можете узнать от меня по поводу близняшек Вигерё.

Глава 38

«В этом мире просто полно нежеланных детей, – думает Малин. – Запланированное усыновление, которое не состоялось. Кто захочет взять дефектного, когда есть выбор? Лучше взять темнокожего, желтого или краснокожего, чем ребенка с неправильно сформированным мозгом, потерпевшей бедствие душой».

Малин смотрит в окно на Дворцовый парк, где яблони, вишни и магнолии соревнуются, кто из них красивее – мисс Дерево Линчёпинга – 2010.

Часы показывают без четверти двенадцать, и Зак медленно бредет рядом с ней, а за стеной из белых цветов виднеются Дворец и часть парка, закрытая для общественности. С другой стороны от них – библиотека, высокие окна которой сияют на солнце. Внутри ее в проходах между бесчисленными полками люди ищут книги, а на учебных местах склонились за своими компьютерами студенты.

Библиотека.

Любимое место Туве. Малин и Зак молча идут к машине, которую припарковали у Домского собора.

«Каждый уголок этого города мне хорошо знаком, – думает Малин. – Каждый камень в стенах церкви отпечатался в моей памяти, каждое дерево, каждый нюанс розового фасада старого здания гимнастического зала стал частью меня, всякое неравноправие между людьми, всякая несправедливость, горе, страсть и жадная мысль».

В черном скоросшивателе из архива суда они нашли одно имя.

Ни имени женщины, отдавшей девочек на удочерение, ни имени отца, только имя секретаря социальной службы, которая каким-то образом была замешана в этом деле.

Шведские родители не имеют права оставаться анонимными, когда они отдают ребенка на усыновление. Но в документах двойняшек Вигерё нет никаких данных о родителях.

Почему?

Бюрократическая ошибка? Или что-то другое?

Социального секретаря звали Оттилия Стенлунд, шесть лет назад она работала в отделе социальной службы в районе Норрмальм по адресу: Текнологгатан, 13, Стокгольм, четвертый офис.

– Давай возьмем и позвоним этой Оттилии Стенлунд, – говорит Зак, когда они огибают большой старый дуб возле гимнастического зала.

Дворец.

Серый параллелепипед чуть впереди них. Резиденция губернатора. Сюда приглашают на званые ужины высокопоставленных людей. И хоккеистов местного хоккейного клуба.

Домский собор.

Словно гигантский саркофаг, он требует к себе внимания жителей города, однако их мало волнует, что происходит в божественном храме. Мечеть в Экхольмене наверняка может похвастаться лучшей посещаемостью. Разве что когда взорвалась бомба – и на Рождество, во время всенощной, когда тысячи горящих свечей заставляют каменное внутреннее убранство пылать. Тогда жители Линчёпинга покидают свои дома, а церковные пастыри встречают их в дверях, и чаши для сбора пожертвований переполняются свидетельствами неспокойной совести.

«Тьфу, черт!» – думает Малин.

Как поет Спрингстин: «В конце каждого тяжело давшегося дня у людей появляется повод верить».

Она достает мобильный телефон.

– Сейчас позвоню в справочное.

– Может, лучше позвонить ей на работу?

– Поиски рабочего телефона займут больше времени. Справочное проще и быстрее. Попробуем.

И вот они уже у машины. Белая лакированная крыша усеяна птичьим пометом, которого не было там, когда они парковались. Малин видит, как Зак смотрит на небо, на светло-зеленую крону дуба, где, видимо, только что сидели тучи ворон, или галок, или иной напасти больших городов, и Зак ругается, но это звучит как-то неубедительно.

– Да, у нас есть одна Оттилия Стенлунд. Адрес: Скугхёйдсвеген, тридцать девять, в Абрахамсберге. Соединить или выслать эсэмэс?

Три звонка, затем Малин слышит в трубке хрипловатый и усталый женский голос:

– Оттилия.

В голосе Оттилии Стенлунд Малин чудится какой-то тон, подсказывающий, что она ждала звонка.

От них?

– Меня зовут Малин Форс, я инспектор криминальной полиции города Линчёпинга.

Она излагает суть дела. Просит прощения за то, что беспокоит собеседницу дома – однако в сложившейся ситуации другого выхода нет.

– Я работаю все там же, – говорит Оттилия Стенлунд, – но у меня сегодня выходной.

Выходной в пятницу. Малин вспоминает, что читала статью в «Экспрессен» о том, что социальная служба в Стокгольме теперь работает по субботам, чтобы отвечать на «запросы» пострадавших от кризиса.

– Стало быть, вы, наверное, работаете в субботу? Я читала об этом.

«Показать интерес, установить отношения, это уже вошло в плоть и в кровь», – думает Малин.

– Да, я иногда работаю по субботам.

Оттилия Стенлунд дышит в трубку – это долгие задумчивые вздохи, и Малин спрашивает:

– Полагаю, что вы следите за этим делом. И помните девочек.

– Я связана обязательством сохранять конфиденциальность, – отвечает Оттилия Стенлунд. – Если я вам что-либо расскажу, это будет считаться должностным преступлением.

Малин чувствует, как в ней начинает клокотать ярость, и шипит в трубку:

– Их разорвало на куски. Вы понимаете это? Из тех милых младенцев, которых вы помогли пристроить в новую семью, выросли замечательные девочки, которые потом превратились в куски обгоревшего мяса и окровавленные ошметки. Так что не говорите мне про…

Зак подбегает с другой стороны машины, вырывает у нее из рук мобильник, и Малин чувствует, как у нее чернеет в глазах, ей тяжело дышать, она хватается за крышу машины, вляпываясь в теплый птичий помет, и слышит, как Зак говорит в трубку:

– Простите, моя коллега взволнована. Мы все в большом стрессе. Не могли бы вы сделать исключение – на решение суда об отмене конфиденциальности уйдет время, а времени у нас как раз и нет.

Мир снова проясняется.

Слова Зака, с ноткой обреченности в голосе:

– Стало быть, вы не можете сделать исключение. Ну что ж, спасибо.

Он нажимает на кнопку, отключаясь, и говорит:

– Она боится. Разве ты не поняла это по ее голосу? Она напугана до чертиков.

В половине пятого Зак высаживает Малин у ее дома.

Они сами, Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг, а также Юхан Якобсон весь день пятницы разговаривали с разными людьми, имевшими отношение к семье Вигерё. Ничего ценного выяснить не удалось. Об усыновлении, похоже, никто не знал, а семья казалась всем почти невероятно счастливой.

Снова напомнили о себе ребята из СЭПО.

Идут по тому же следу? Вполне вероятно. Свен Шёман сообщал им о ходе следствия, как ему было приказано, и кто знает, что эти типы делают с полученной информацией.

«Оттилия Стенлунд – мой единственный путь вперед», – мысленно констатирует Малин.

«Pull & Bear» открылся, и она останавливается у дверей паба, ожидая, что на нее накатит тяга к алкоголю, однако ничего не испытывает, стоя перед красно-желтыми окнами. Ей хочется домой, в свою квартиру, и вскоре она сидит на диване в гостиной и смотрит в одну точку.

Туве у Янне.

Какая же он свинья!

И тут по телу пробегают мурашки, и Малин спрыгивает с дивана – нужно что-то сделать с этим чувством неприкаянности; она не в состоянии сидеть и смотреть на обшарпанные стены квартиры, слышать тиканье икеевских часов. Рывком вытаскивает из шкафа свой спортивный костюм, находит потрепанные кроссовки «Найк» и уже через несколько минут бежит, обгоняя немногочисленных гуляющих по набережной.

Уголком глаза она замечает недавно построенные высотные дома с дорогими квартирами, где, по некоторым данным, семьдесят процентов жильцов – врачи. Малин бежит дальше мимо нового боулинга, стараясь не смотреть в другую сторону, где стоит красное невзрачное здание пожарной части – место работы Янне, словно напоминание о безграничной несправедливости жизни.

«Как быстро я могу бежать?

Как далеко смогу убежать?»

Склон, ведущий вниз, к реке, обрамляют красивые виллы, построенные в пятидесятые годы. В некоторых из них ей довелось побывать при расследовании других дел.

Сердце стучит в груди, как молот о наковальню.

Поле зрения – как в пиратском бинокле.

Посторонитесь, с дороги! И она чувствует, как тело работает, слушается ее, адреналин хлещет через край – и Малин сворачивает вверх, в сторону моста, и бежит дальше мимо корпусов завода «Сааб».

«Здесь когда-то работала мама, – думает она. – Здесь она познакомилась с мужчиной, который сделал ей второго ребенка, моего брата. Именно здесь наша жизнь – моя, мамина, папина – превратилась в одну сплошную ложь. Или это началось еще раньше?.. Я отказываюсь. Со мной такого не может произойти».

Малин останавливается перед воротами завода. Стоит, наклонившись вперед, упираясь ладонями в колени, отфыркивается, восстанавливает дыхание и снова бежит в сторону центра.

«Я отказываюсь, отказываюсь, отказываюсь!» – произносит она мысленно, и это слово превращается в мантру, несет ее вперед, и она думает: «Мне тридцать шесть лет, я не желаю, чтобы моя личность определялась ошибками другой женщины и ее мужа и их полной неспособностью заглянуть самим себе в глаза. У меня есть теперь такая возможность – посмотреть на себя в зеркало и наконец сделать шаг вперед в своей жизни.

Я должна навестить своего брата. Ради самой себя, ради Туве, ради него. Должна победить свой страх. Ведь я боюсь того, что меня там ждет, не так ли?

Туве. Она готова ехать туда прямо сейчас».

Малин вытесняет черное чувство, возникающее в душе при мысли о Туве, понимая, что совершает ту же ошибку, которую всегда совершала раньше.

«И все же.

Все же.

Сначала я должна довести до конца это дело. Прижать Оттилию Стенлунд. Заставить ее заговорить».

И тут Малин вспоминает о Петере Хамсе. «Я не поговорила с ним сегодня. Хотя у меня был серьезный повод».

И еще она думает о Даниэле и Янне, гребаных свиньях, и несется вперед. Все окружающее сливается в сплошной поток красок и звуков, и боли, и вдохов-выдохов. В конце концов она прислоняется к стене у своего подъезда, когда часы на церкви Святого Ларса бьют половину седьмого. Чувствует, как живот скручивает, успевает отвернуться в сторону – ее рвет желчью, и это безгранично здорово, все ее тело в поту и прохладной влажности.

Малин вставляет в рот два пальца.

Последний рвотный спазм.

Перед ней встает лицо отца.

«Папа, – думает она. – Как я смогу простить тебя?»

Глава 39

12 мая, суббота

Машина несется по трассе Е-4 на север, среди плоского провинциального ландшафта.

На часах только половина седьмого, и Малин счастлива, что Зак ведет машину – никакой кофе в мире не может отогнать ту усталость, которую она испытывает, хотя на этот раз и проспала всю ночь.

Вчера ей пришлось долго уговаривать Свена Шёмана, чтобы тот отпустил их в Стокгольм, добавил эти расходы в их и без того напряженный кризисный бюджет – и дал ей возможность лично допросить Оттилию Стенлунд вместо того, чтобы передоверить это дело коллегам.

Однако Малин убеждена, что только она в состоянии сделать это правильно – только они с Заком, и ей хочется прорабатывать дальше эту версию, а Свен не смог противостоять ее убежденности.

Устала, как же она устала…

Она все еще не пришла в себя; те дни и ночи, когда все происходило разом, еще звучат в ней, – и нужно проспать целую неделю, чтобы выспаться. Но только не сейчас, сейчас время не терпит, и Малин вслушивается в гул мотора, видя за окном белых коров, пасущихся на цветущем зеленом лугу перед фермерским домиком на краю соснового леса.

«Что скрывается там, между деревьями? – думает она. – В этих черных пространствах? Куда мы несемся, Зак и я? Удастся ли нам найти что-нибудь новое, или эта версия, которая ведет нас к секретарю социальной службы Оттилии Стенлунд, – ложный след, а те версии, которые разрабатывают Вальдемар Экенберг, Юхан Якобсон, Бёрье Сверд – верный путь вперед?

Возможно, истина заключена если и не во Фронте экономической свободы, то в ином воинствующем активизме? Или в исламистах? Или в организованной преступности? Криминальных мотоклубах…»

Пистолет в кобуре, спрятанной под пиджаком, давит на тело.

Вчера вечером Свен по телефону призвал их отправиться в Стокгольм как можно раньше, когда Малин настояла, что они сами должны выудить информацию об усыновлении у Оттилии Стенлунд. Он сказал, что им по-прежнему неизвестно, кто был тот человек с велосипедом, что допросы в университетской больнице ничего не дали, обследование, проведенное техническим отделом, – тоже, поэтому Малин и Заку предоставляется полная свобода действий.

– Делайте что хотите, – сказал им Свен. – Двигайтесь вперед. Возможные проблемы с бюджетом обсудим после.

Малин показалось, что на самом деле он сказал: «Двигайтесь вперед в темноте».

Глядя на серый асфальт трассы Е-4, читая дорожную надпись «Норрчёпинг 14», она думает: «Я и впрямь вступаю сейчас в неизвестную темноту, но это не пугает меня – то, чего я боюсь, где-то в другом месте». Тут Зак протягивает руку к плееру и включает немецкую хоровую музыку в минорной гамме, которая в неподходящей ситуации вызывает у Малин головную боль, однако сейчас кажется на редкость уместной.

Форс прижимается головой к стеклу, закрывает глаза и отключается.

* * *

Когда она просыпается снова, машина уже проносится по южным пригородам Стокгольма.

Бездушные многоэтажки Бутчурки – словно пытающиеся отшатнуться от ускользающего горизонта.

Скрытая роскошь Мелархёйден и относительная уютность Мидсоммаркрансен, где дома в стиле конструктивизма смягчают гул скоростной трассы, словно раскрывая своим жителям теплые объятия.

Стокгольм.

«Однажды я переехала сюда, – думает Малин. – Я и Туве, тогда еще совсем кроха, и было почти невозможно сочетать роль мамы маленького ребенка с учебой в полицейской академии. Я как-то выжила, но не более того».

«Стокгольм остался для меня не более чем кулисой, – думает она, когда машина проезжает мост у Сканстуль и затем ныряет в тоннель под новехоньким, блестящим фасадом отеля. – Я так и не прониклась душой города, он не пустил меня к себе – да и с какой стати? Мать-одиночка, пытающаяся выучиться на полицейского… Можно ли оказаться ниже в иерархии – в таком городе, помешанном на деньгах и последней моде, на всем необычном и эксклюзивном?»

«Мне казалось, что я хочу остаться, – думает Малин. – Но я внушила себе, что это невозможно по практическим соображениям, что я хочу вернуться домой к Янне и, может быть, попробовать начать все сначала, однако здесь было другое. Острое чувство того, что я не дотягиваю, не соответствую требованиям – не это ли чувство ты всю жизнь несла с собой по жизни, мама? Чувство, что мир велик, а ты слишком мала, что другие значимы, а ты ничего не стоишь».

Когда они снова выныривают на поверхность, Малин видит задний фасад здания Риксдага и думает: «Как мне вообще пришло в голову, что я могла бы прижиться здесь? Скольким удалось то, в чем я потерпела неудачу? Приехав из маленького городка, завоевать столицу. Преуспеть, стать кем-то, поразить мир – пусть даже небольшую его часть…»

Позади них, как средневековый замок, возвышается над водой Мюнхенская пивоварня – скалы нужны, чтобы защитить буржуазную святыню от посягательств, а шпиль Ратуши на другой стороне словно предупреждает: «Приходи сюда, однако не воображай, что ты что-то собой представляешь». Дома в стиле конструктивизма по набережной Норр Меларстранд выше, чем они запомнились Малин, и она задается вопросом, каково жить здесь – просыпаться каждое утро и смотреть на мост Вестербрун и залив. Ей вспомнилась квартира, которую они с Туве снимали в Транеберге. Студия с нишей для кровати на нижнем этаже, над помещением для сбора мусора и с видом на парковку во дворе.

Но Туве была счастлива.

Ей очень нравился садик.

И няня.

Может быть, потому, что тогда им обеим казалось – они движутся вперед? Может быть, именно поэтому Туве не боится сейчас сделать решительный шаг? А я сержусь, меня охватывает чувство паники при мысли, что она уезжает от меня?

«Янне. Даниэль Хёгфельдт. Они тоже движутся вперед, к чему-то новому. А я – куда движусь я?» Ей снова представляется мальчик в унылой больничной палате. Он как будто вытеснил лицо мамы, стер его, как резинкой, и хотя умом она понимает, что тот мальчик давно стал мужчиной, для нее он навсегда останется мальчиком.

Свеавеген.

Они выныривают из Центрального тоннеля и застревают в стихийной пробке перед голубым фасадом Концертного зала. Малин видит юных девушек, переходящих улицу по переходу перед магазином «Адидас» на Кунгсгатан – они идут решительно и целенаправленно. «Сама я не умела так ходить, когда была в их возрасте и жила здесь».

Полицейские сворачивают на Родмансгатан, поднимаются вверх к парку Тегнера с его весенней зеленью, к романтической статуе Стриндберга, похожего на старого сумасшедшего со львом, и затем заезжают в маленькую улочку, названия которой Малин не знает.

– Текнологгатан, – говорит Зак и останавливается. – Это, должно быть, здесь. Социальная служба Норрмальма – четвертый офис. Будем надеяться, что Оттилия Стенлунд примет нас, если она вообще работает в эту субботу. А иначе придется ехать разыскивать ее по домашнему адресу.

* * *

Весной 2010 года нужда не знает выходных.

Офис открыт, как и говорила Оттилия Стенлунд.

И сама она на месте.

Малин и Заку приходится ждать в комнате без окон, где стены выкрашены в такой агрессивно-желтый цвет, что Малин приходит на ум «харе Кришна».

Оттилия Стенлунд примет их, но до того у нее две беседы с клиентами.

На диванах и стульях сидят люди. Они рассеянно листают «Метро», «События недели» и совершенно неуместный здесь журнал «Мой дом», который наверняка принес сюда из дома кто-то из сотрудников.

Некоторые – обычная клиентура социальных бюро. Алкаши возраста Малин, которые выглядят лет на сто старше, от них воняет мочой, бухлом и грязью, и они пришли, чтобы получить еженедельное пособие – и пропить его. Тощая женщина, которой на вид лет сорок, но наверняка не больше двадцати. Шприцевого наркомана Малин узнает за сто шагов – по отчаянному, умоляющему, но вместе с тем целеустремленному взгляду. Однако в холле есть и несколько самых обычных людей – аккуратная мамочка с двумя детишками, парень лет тридцати в костюме с галстуком, мужчина пенсионного возраста в отутюженной полосатой рубашке.

«Нужда бьет наугад, – думает Малин. – Любой может потерять работу. Никто не может быть уверен в завтрашнем дне – а если ты не заплатишь взнос по ипотеке в течение двадцати дней, банк отберет у тебя квартиру.

В течение месяца ты можешь оказаться на улице. С другой стороны, трудно жалеть тех, кто владеет квартирами в этом квартале. Снобы с высоченными зарплатами и дорогими машинами, расходующие столько, сколько обычному человеку и не представить себе. Теперь некоторым из них придется узнать, что такое нужда…»

Из кабинета Оттилии Стенлунд выходит мужчина и прерывает размышления Малин – качающийся и грязный, каким может быть только бомж. И вот перед ними стоит женщина лет пятидесяти, одетая в длинное платье с синими цветами. Лицо у нее круглое, под густой светлой челкой сверкают умные синие глаза.

– Сейчас я могу поговорить с вами, – говорит она, кивая Малин и Заку. – Заходите, но времени у меня не очень много.

* * *

Малин смотрит на белые казенные часы, висящие на стене в кабинете Оттилии Стенлунд. Такие же были в центре реабилитации, где Малин находилась прошлой осенью.

Двадцать минут десятого.

Они сели на стулья для посетителей, а Оттилия Стенлунд разглядывает их из-за своего рабочего стола, заваленного папками и бумагами.

Перед ней на столе лицом вниз лежит черная папка. Одна рука Оттилии лежит на ней, словно защищая ее, не желая никому отдавать.

– Я предполагала, что вы появитесь, – произносит Стенлунд. – То, что произошло, – просто ужас.

Малин чувствует, как в ней снова вскипает вчерашний гнев, и в течение нескольких секунд ей кажется, что Оттилия им ничего не скажет. Но Малин удается взять себя в руки, и ее опасения не оправдываются.

– Очень необычное дело, – продолжает Стенлунд. – Тяжелое. Очень неприятное. Мне никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

И Малин, и Зак ощущают, как страх вползает в комнату, извивается на полу, как изголодавшаяся ядовитая ящерица, источая запах гнилого мяса, запах, от которого никак не избавиться.

Женщина, сидящая с другой стороны стола, смотрит на них.

– У меня нет другого выхода, кроме как рассказать вам все как есть, – говорит она. – Я скажу вам, кто биологическая мать девочек.

Глава 40

Мама.

Ты не наша мама. Ты не настоящая мама.

Поначалу мы растерялись, однако, пожалуй, мы о чем-то таком догадывались.

И теперь, когда тетенька рассказывает тебе все это, Малин, мы думаем, почему ты, Ханна, если ты на самом деле не наша мама, захотела взять нас к себе?

Потому, что ты любила нас, не так ли? Тебе нужен был кто-то, кого можно любить, – так и должно быть.

Мама!

Мы зовем тебя, хотим спросить, почему ты никогда ничего нам не рассказывала, хотя и понимаем, что ты наверняка считала нас слишком маленькими, хотела защитить нас от нас самих – от того, кем мы были.

Ведь так, мама? Ты боялась?

Папа тоже не наш папа, и его тоже здесь нет. Мы одиноки, так одиноки, и мы видим Малин, сидящую в кабинете в большом городе, который мы не знаем, рядом с ней ее лысый приятель, а перед ними сидит женщина; мы видим, как ее губы шевелятся, но не слышим, что она говорит, хотя знаем, что это важно. Мы знаем, что она рассказывает нашу историю. Как мы попали к тебе, мама, хотя ты совсем не наша мама, и к тебе, папа, хотя ты совсем не наш папа.

Но для нас вы всегда были нашими мамой и папой и навсегда останетесь ими – чувство любви, которое распространяется на всю Вселенную, вбирает в себя гул всех водопадов, всех грозовых туч, летящих как попало над головами людей, и шепчет им: «Любите друг друга, любите друг друга. И даже если вы не в силах этого делать, то не бросайте друг друга».

Потому что нас бросили, но нас любили.

Так кто же бросил нас?

У кого не хватило сил любить нас?

Губы женщины шевелятся.

Произносят ли они чье-то имя?

Малин.

Ты узнала какое-нибудь имя? Получила ли словесный портрет брошенной любви?

Можешь ли ты рассказать нам о наших маме и папе, тех настоящих, посадивших нас в крошечную лодку из тростника и пустивших по злым волнам в огромный мир?

* * *

Малин видела, как шевелились губы Оттилии Стенлунд.

Слышала, что они произнесли. Почувствовала, что они уже не одни в кабинете.

«Вы здесь, – подумала она, – не так ли? Вы слышите, что она говорит, что она сказала?»

Оттилия Стенлунд рассказала, не глядя ни на Малин, ни на Зака, словно совершая моральное преступление.

У Малин мелькнула мысль, что женщина, сидящая перед ними, нарушила обязательство сохранения профессиональной тайны, рассказывая им то, что им нужно было знать, однако к черту условности.

Женщину, родившую на свет близняшек Вигерё, звали Юсефина Марлоу – тяжелая героинистка, тогда тридцати трех лет от роду, которая забеременела, скорее всего, в результате изнасилования другим наркоманом в состоянии наркотического опьянения; во всяком случае, она не знала, кто их отец, и вообще не помнила ничего по поводу сексуального контакта. Так она сказала.

Юсефина Марлоу приходилась дочерью финансовому воротиле Юсефу Куртзону, одному из самых богатых людей Швеции, владельцу огромной финансовой империи. Малин показалось, что имя Куртзона ей знакомо, но внешне представить его себе не могла. Оттилия Стенлунд как социальный работник должна была устроить детей после рождения – что они останутся у одинокой наркоманки Юсефины Марлоу, даже не обсуждалось. Оттилия Стенлунд подтвердила то, что Малин слышала по этому поводу: наиболее естественная мера в такой ситуации – помещение в семью родственников или в воспитательную семью. Обычно со стороны социальной службы делалось все, чтобы избежать настоящего усыновления, – внутреннее усыновление грудных детей в Швеции практически не имеет места.

Однако Юсефина Марлоу настаивала на усыновлении, ее семья не должна была даже знать о ее беременности, тем более о существовании детей и о том, куда они попали. Она прервала все связи со своей семьей, сменила фамилию, и Оттилия Стенлунд не хотела, а может быть, не могла подробно рассказать о причинах этого поступка.

Мысли в голове Малин скакали туда-сюда.

Стало быть, девочки принадлежали к одной из самых богатых семей Швеции – хотя и были переданы на усыновление в другую семью…

Что это могло значить?

Неужели кто-то хотел отделаться от них из-за денег? И что заставило Юсефину Марлоу стать наркоманкой, настолько опуститься, что она отказалась от своих детей?

Оттилия Стенлунд меж тем продолжала:

– Юсефина воздерживалась от употребления во время беременности, но не более того. И ей очень хотелось, чтобы дети попали к порядочной шведской паре, не имеющей никаких связей с ее семьей, к тому же пара не должна была быть состоятельной. Юсефина всячески подчеркивала, что будущие усыновители должны быть обычными людьми, как она это называла. Мы пошли ей навстречу. А с юридической точки зрения у нас не было проблем с тем, чтобы не ставить в известность родственников. В глазах закона беременность и дети – личное дело Юсефины.

– А семья? Они не следили за ней? – спросил Зак.

Оттилия Стенлунд лишь покачала головой и ответила:

– Это семейство меня очень пугает. Я понятия не имею, знали ли они о том, что происходит. Возможно, Юсефина скрылась с их радаров.

– Почему она не хотела поддерживать связи с семьей?

– Об этом она не хотела говорить. Однако у меня возникло чувство, что в ее детстве произошло немало травматических событий.

– Ее фамилия не была указана в документах по усыновлению.

– Вполне возможно, – кивнула Оттилия Стенлунд. – Данные могут исчезать. Наша система тоже не совершенна.

– А где она находится?

– Юсефина была одним из «подземных ангелов» Стокгольма.

– Что вы имеете в виду? – спросила Малин.

– Она жила под землей, так она рассказывала. В канализации и в подземных ходах в метро, и единственное, что ее волновало, – это героин. Не спрашивайте меня, откуда она брала на это деньги, потому что счета в банке у нее не было, это нам доподлинно известно. Полагаю, она торговала собой или воровала. Так делают многие из них.

– Но если она из такой богатой семьи, зачем же торговать собой?

– Она и слышать не желала об их деньгах.

Малин кивнула и умолкла – и в этой тишине увидела, как Оттилия Стенлунд встает, ходит туда-сюда по кабинету, что-то обдумывает, прежде чем произносит:

– Полагаю, вы хотели бы побеседовать с Юсефиной. Однако, честно говоря, я понятия не имею, где она может находиться. Сразу после рождения девочек она исчезла. Когда она уходила из больницы, то уже была в плохом состоянии, и с тех пор я ни разу не общалась с ней. С тех пор прошло шесть лет.

– Каким образом она вышла с вами на контакт в самом начале?

– Я курировала ее, когда она вернулась с принудительного лечения в Норрланде. Это было задолго до ее беременности.

Когда Малин слышит слова «принудительное лечение», на нее накатывают воспоминания, отвращение, стыд, ощущение собственного убожества и отвратительное вмешательство в свою жизнь, как когда Свен Шёман отправил ее в реабилитационный центр, расположенный в лесу.

И вместе с тем…

После этого ей удавалось справиться с тягой к алкоголю. «Однако тут не заслуга какой-то долбаной групповой терапии. Это моя собственная заслуга».

– Значит, вы не знаете, где мы могли бы разыскать ее? – спрашивает Зак.

Оттилия качает головой, но по ее взгляду Малин понимает, что она, скорее всего, прекрасно знает, где находится Юсефина Марлоу.

Как раз когда она намеревается прижать Стенлунд, та поднимает ладонь и произносит:

– Я и так рассказала вам куда больше, нежели имела право рассказать. Достаточно. Вам придется расспросить ваших коллег из стокгольмской полиции. Если Юсефина жива, то они, вероятно, знают, где она.

Малин вынуждена удовлетвориться этим ответом.

Зак слегка качает головой, словно желая показать, что пора остановиться – она и так дала нам больше, чем мы могли от нее потребовать, – и затем Малин спрашивает:

– А Куртзон? Что вы знаете о ее отце, о семье?

– Посмотрите в Интернете, там вы найдете немало информации. Однако он из тех, кто не любит яркого света. Действует, оставаясь незамеченным.

– Я слышал о них, – произносит Зак. – Фонды, не так ли?

– Это и многое другое, – отвечает Оттилия Стенлунд, подходит к двери и поворачивается к ним. – Надеюсь, вы меня извините, господа инспекторы. Меня ждет клиент. Я не хочу оставаться и работать сверхурочно в субботу.

* * *

Знаешь, Малин, знаешь что?

Мы спустились ниже и парили в воздухе прямо перед лицом женщины, пытаясь прочесть по ее губам, когда она говорила с тобой, и знаешь что? Мы поняли и все время видели имя Юсефина. Так Юсефина и есть наша настоящая мама – та, которая выносила и родила нас?

Но кто она? И где она? Давай вместе разыщем ее, Малин? Мы хотим увидеть ее, хотим прочесть по ее губам, что она скажет о нас.

Думала ли она о нас?

Существуем ли мы для нее?

Наверняка другого просто не может быть. А что, если она тоже парит где-то здесь, среди нас, хотя мы и не видим ее?

А наш настоящий отец? Кто он на самом деле?

Может быть, она ничего о нем не знала, наша настоящая мама.

Поле сужается, Малин.

Чувствуешь?

Весна показывает свое испуганное лицо; ты видишь наши лица, искаженные гримасой, Малин, это мы кричим:

– Мама, папа, приходите скорее! Мы не хотим больше оставаться одни. Мы не можем так долго бояться.

Те, другие дети, которые заперты, кричат так же, как и мы. И мы думаем – неужели нам пришлось умереть, чтобы они могли жить? До чего же несправедливо! Разве все не должно быть справедливо?

Как нам во всем этом разобраться?

* * *

Когда они стоят в лифте по пути вниз после встречи с Оттилией Стенлунд, Малин включает свой телефон.

Два пропущенных звонка. Два новых сообщения.

«Папа. Не смей звонить сюда.

Туве.

Черт, проклятье!

Я забыла позвонить Туве и сказать, что еду в Стокгольм».

В животе все сжимается. Сердце чернеет, словно вся кровь в нем свернулась. «Как я могла?»

Она набирает номер Туве, но та не отвечает. Вместо этого в трубке звучит ее красивый, чуть хрипловатый голос:

– Сейчас я не могу ответить на звонок. Оставьте сообщение после писка, я перезвоню с писком.

Малин улыбается, потом начинает смеяться – она на минуточку забыла о том, какое у Туве чувство юмора; теперь она готова стоять в этом лифте несколько недель подряд и без конца слушать сообщение ее автоответчика.

– Что с тобой, Малин? – спрашивает Зак.

Она закрывает телефон ладонью.

– Ничего. Думаю, я начинаю сходить с ума. – Убирает руку. – Туве, я в Стокгольме по работе. Позвоню позже.

– С ума ты сошла уже давно, – отвечает Зак, и после этого они выходят из лифта, покидают здание, в котором расположена социальная служба района Норрмальм.

– А теперь? – спрашивает он.

– А теперь мы достанем из-под земли Юсефину Марлоу, – отвечает Малин. – Живую или мертвую. Тут что-то есть, все это неспроста.

Глава 41

Кто был наш отец, Малин?

Кто приходил к нашей маме по ночам?

Теперь мы знаем, кто наша мама, Малин, и ее тут у нас нет, это мы точно можем тебе сказать.

Ты должна разыскать ее, Малин, только она может подтолкнуть тебя дальше, чтобы ты нашла тех, других детей, пока не поздно. Ты должна это сделать, иначе мы не найдем покоя.

Не бойся, Малин, куда бы эта история ни завела тебя.

Это рассказ о твоей жизни, ты ведь не можешь бояться собственной жизни, не так ли?

Там, куда ты направляешься, тепло.

Там горит.

Там только злоба, никакой надежды, никаких песенок перед сном; там нет мамы, которая гладит своих спящих детей по щечке в квартире, где на стенах развешаны фотографиии из счастливой жизни.

* * *

Ветер сотрясает кроны деревьев в парке Тегнера; Малин слышит, как дети играют там, шумят и хохочут. Ей кажется, что она слышит что-то сквозь ветер. «Это вы, девочки? – думает она. – Это вы что-то нашептываете мне? Но я не могу разобрать, что вы говорите».

Они с Заком идут пешком мимо только что построенного здания с матовым черным фасадом и стеклянными лоджиями, на которые кто-то наклеил гигантский силуэт дерева без листьев.

Они спускаются по Тегнергатан к Свеавеген, и, когда проходят мимо ресторана «Кухня Рольфа», у Малин звонит телефон.

– Форс.

– Это Оттилия Стенлунд.

Малин останавливается и, слушая Оттилию Стенлунд, заглядывает в переполненный ресторан, смотрит на хорошо одетых, уверенных в себе, наслаждающихся субботней свободой людей своего возраста, поедающих поздний завтрак, – тех, кто преуспел в большом городе.

Интересно, чем они занимаются? Наверняка работают в СМИ. Во всяком случае, они так выглядят. Издают глянцевые журналы – такие, которых сама Малин никогда не читает.

И тут она видит мужчину.

В профиль.

И внутри у нее все переворачивается – неужели это… нет, это не он… хотя – да, но нет, все-таки не он. Это не врач Петер Хамсе, но она ощущает, как мурашки бегут по всему телу. Ей хочется отдаться чувству – как Янне, и Зак, и Даниэль Хёгфельдт, которые грубо, по-мужски, отдаются своим инстинктам, и тут она осознает, что именно так обычно поступает сама, и что она переспит с Петером Хамсе, рано или поздно. Но когда в ее сознании соединяются эти слова и красивое лицо врача, к горлу подступает тошнота, словно она испачкала что-то прекрасное, изысканное и благоухающее весной.

– Вы меня слушаете?

– Слушаю.

– Я видела Юсефину полгода назад. Поначалу я не хотела об этом рассказывать, но теперь чувствую, что должна это сделать. Так что извините меня. Я встретила ее на переходе у универмага «Оленс» в центре города. Вид у нее был совершенно опустившийся; меня она не заметила, стояла грязная, исхудавшая, как человек, дошедший до ручки.

– Вы знаете, где она может находиться сегодня?

– Как я уже сказала, понятия не имею.

– А вы не могли бы постараться это узнать?

– Я могу спросить тех, кто работает с наркоманами в центре города.

– Как вы думаете, ей известно, что случилось с ее детьми?

– Вероятно. Она отслеживала их судьбу – руководствуясь своей собственной логикой.

– Тогда она может быть в отчаянии. У нее горе.

– У меня тоже возникла эта мысль, – произносит Оттилия Стенлунд.

Мимо проносится серебристый «Ягуар». В нем рядом с пожилым мужчиной сидит совсем молоденькая девушка.

– Тьфу, черт! – восклицает Малин.

– Что, простите?

– Прошу прощения, – отвечает она. – Я подумала о другом, о личном.

«Туве.

Я не отпущу тебя ни в какой Лундсберг. Ты останешься рядом со мной. Мне важно держать тебя под наблюдением. Не думай, что ты сможешь так запросто взять и уехать».

Усилием воли она заставляет себя вернуться к разговору с Оттилией Стенлунд.

– Обычно она жила в метро. В разных местах. На «Т-централен», «Слюссен», «Хурнштуль». Там масса заброшенных ходов, переходов и подземных камер.

– Стало быть, Юсефина Марлоу скрывается под землей?

Оттилия Стенлунд замолкает, потом произносит почти шепотом:

– Она там уже давно пребывает.

И тут Малин снова слышит страх в ее голосе.

От него последние слова Оттилии Стенлунд с трудом срываются с губ:

– Я не желаю больше иметь к этому отношения. Никогда никому не называйте мое имя.

* * *

«Вы, во всяком случае, не под землей», – думает Малин, когда снова обращает взгляд на людей, толпящихся за изящно состаренными деревянными столами в ресторане «Кухня Рольфа». Кажется, посетители за большими окнами строят ей гримасы, и она чувствует себя убого в своем платье; ей хочется переодеться во что-нибудь более шикарное, сидеть там с этими успешными типами, и ее отвращение уступает место зависти.

– Я проголодался, – говорит Зак.

– И я, – отвечает Малин.

– Тогда давай зайдем, – предлагает Зак. – У них наверняка найдется место для двух голодных полицейских из Линчёпинга.

– Тут слишком дорого, – замечает Малин.

– Можем себе позволить. Командировочные.

Люди.

Еда у них на тарелках кажется такой аппетитной, а сами они, похоже, вовлечены в такие увлекательные дискуссии – о том, что связано с жизнью, а никак не со смертью.

– Найдем какое-нибудь другое местечко, – отвечает Малин, отворачивается и идет дальше в сторону Свеавеген.

* * *

Большие бифштексы, маленькие цены.

«Йенсенс Бёфхюс», потрепанный датский мясной ресторанчик. Бифштекс на обед за шестьдесят семь крон.

То что нужно.

Здесь совсем другая публика, хотя два ресторана и расположены в нескольких сотнях метров друг от друга, а за большими окнами машины носятся взад-вперед по широкой непритязательной улице, и люди в них, кажется, точно знают, куда направляются.

– Похоже, неплохой бифштекс, – произносит Зак, когда кусок мяса, смахивающий на подметку, приземляется перед ним на стол. Затем он спрашивает: – Что будем делать дальше?

– Есть, – отвечает Малин и видит, как ее ответ раздражает Зака, так что она заставляет себя улыбнуться и добавляет: – Постараемся разыскать Юсефину Марлоу. И узнать побольше о семействе Куртзонов.

– Эта последняя задача как нельзя лучше подошла бы Юхану Якобсону.

– А что, он сегодня работает?

– Все работают без выходных, пока не раскроем это дело.

Малин вытаскивает телефон, набирает эсэмэску: «Юсеф Куртзон и семейство. Всю инфу как можно скорее. Сможешь?»

Ответ приходит через тридцать секунд:

«У нас тут затишье. Инфу пришлю».

* * *

За чем гоняется Малин?

Юхан Якобсон набрал в «Гугле» фамилию «Куртзон».

Десятки тысяч ссылок.

Глава семейства – Юсеф Куртзон. Родился в 1925 году. После войны создал финансовую компанию, которая занималась управлением имуществом еврейских семей, спасенных от нацистов. Также управлял делами людей, нажившихся на войне, – тех, кто украл имущество евреев, погибших в концентрационных лагерях, или разбогател на поставках нацистской армии.

В одной статье рассматривались противоречия в ранней деятельности Куртзона. Похоже, никто не заботился об этической стороне дела, покуда их капиталы росли.

Откуда взялся сам Юсеф – это оказалось тайной, покрытой мраком. Как и то, чем он сам занимался в войну. В одном тексте он становился ребенком из петербургской семьи, сбежавшей от большевиков в начале XX века; в другом – сыном рабочего на лесопильном заводе в Сундсвале; в третьем утверждалось, что он был унтер-офицером армии Муссолини; в четвертом – что он из бельгийской семьи, разбогатевшей за счет добычи каучука в Конго. Казалось, историям о происхождении Куртзона нет конца – однако ни одна из них не могла претендовать на то, чтобы быть правдивой. Впрочем, после войны сам он уже был достаточно известен – и готов удвоить деньги других.

Считалось, что в пятидесятые годы Куртзон продал свою компанию, чтобы управлять собственным состоянием через фирмы, зарегистрированные в Джерси, Гибралтаре и на островах Карибского моря. Он окружен мифами и сплетнями, его называют одним из богатейших людей мира.

Затем, в начале шестидесятых, Куртзон снова вернулся к бизнесу – создал компанию по управлению капиталом наиболее богатых и влиятельных людей. Десять процентов от прибыли – год за годом. Международная клиентура. Дворянство и знаменитости. Поговаривали о том, что все это всего лишь «пирамида». Но расследования ничего не дали. Куртзон якобы вложил деньги в нефть в Венесуэле и Норвегии – некоторые считали, что поступления оттуда спасли его управляющую компанию.

Но куда же делись деньги?

Некоторое время Куртзон владел роскошной виллой на Лидингё, но в целом он старался не привлекать к себе внимания. Никогда не давал интервью, связывался с потенциальными клиентами через подставных лиц. Фотографии его никто не видел, поговаривали, что у него гражданство нескольких стран – он появлялся везде, где открывалась возможность заработать лишнюю крону или лишний доллар. Его интересовали деньги сами по себе, а не то, что можно на них купить.

«Но, может быть, его привлекала власть, которую дают деньги?» – думает Юхан, продолжая поиски в Интернете.

Одно можно сказать определенно: Куртзон всегда хочет еще. Он создает более открытую, доступную фондовую компанию – с фондами, где нет нижней границы суммы вклада. Словно он решил завоевать души всего народа. Он нанимает лучших, платит самые высокие зарплаты тем, кто готов продавать свои мозги за деньги. Блестящие умы, стареющие на службе у наживы.

«Грустно», – думает Юхан.

И тут он вспоминает таунхаус, в котором живет сам со своей семьей. Обтрепанные плинтусы, потолок, который давно пора покрасить, старая несовременная кухня, унылый бледный свет люстры под потолком – во всем чувствуется нехватка денег, которая привела к нехватке в обстановке. Его жена интересуется дизайном жилища, но полицейская зарплата и зарплата учительницы накладывают свои ограничения, как и икеевская мебель.

А легендарный офис Куртзона! Высоченное здание на выезде из города в сторону Лидингё, облицованное ослепительно-белым, как слоновая кость, каррарским мрамором. Юхан хорошо знает это здание, оно очень известно, но он и не подозревал, кто в нем сидит. Три верхних этажа занимал офис Куртзона, оттуда он руководил своей основной деятельностью. Управление деньгами по-настоящему богатых.

Однако сейчас здание продано, предприятия переехали в Чисту, головная компания ликвидирована, деньги выплачены самым богатым из богатых. Многие перевели свои деньги в Мадофф и Сандфорд, когда Куртзон вышел из дела.

Парочка статей в интернет-газетах посвящена загадке Куртзона.

На сайте адресного каталога – никаких адресов.

Сайт финансового мира. «Файнэншл таймс».

И еще одна сплетня.

Что у Куртзона нет наследников, которых он считает достойными. Женился он поздно, его жена Сельда умерла от рака много лет назад. После этого он и отошел от мира.

Что его трое детей, Юсефина, Хенри и Леопольд, по неизвестным причинам рассорились с отцом. Ходят слухи о фонде в Шейцарии, который контролирует всю его империю.

Восемь миллиардов. Двести миллиардов.

Вот с таким разбросом оценивается состояние Юсефа Куртзона, и Юхан чувствует, что у него голова начинает болеть от одной мысли, сколько нулей надо написать, чтобы изобразить на бумаге восемь миллиардов. Или двести.

Фотографий нет, но на одном сайте, посвященном воротилам финансового мира, Юхан находит запись якобы голоса Куртзона. Никаких сведений о том, когда и где сделана запись, не имеется.

Голос струится из динамика, глухой и низкий, словно бы излагающий нейтральным тоном абсолютные истины:

– Я всегда стремился добраться до глубинной сути самого себя. И если мне это удастся, я пойму, кто мы такие и во что нас можно превратить.

Юхан снова проигрывает коротенький клип.

«Я? А кто такие мы? – думает Юхан. – Его предприятие? Мы, люди? Деньги? Превратить? В кого людей можно превратить?»

«..кто мы такие…»

Кто мы такие?

Во что превратить?

Юхан закрывает глаза. Вздыхает. Какая редкостная сволочь, похоже, этот Куртзон.

«Я не такой. Ведь правда, я не такой?

Пора позвонить Малин. Пересказать ей все, что я обнаружил. Надеюсь, это ей поможет».

* * *

Она как раз расплатилась по счету в мясном ресторане, когда раздается звонок Юхана.

Малин внимательно выслушивает его, запоминает, благодарит и, прежде чем положить трубку, узнает обстановку на месте: полное затишье на всех фронтах, ничего нового.

Юхан Якобсон проявляет любопытство, спрашивает, как Форс вышла на Куртзона, и она рассказывает. Юхан бормочет что-то по поводу заботы о собственных детях и кладет трубку.

Малин пересказывает Заку все, что узнала от Юхана.

– Богач, – произносит Зак. – Теперь это слово наполнилось новым смыслом.

Похоже, на него произвело сильное впечатление состояние семьи Куртзонов, хотя самому ему не так уж и далеко до больших денег. Его сын Мартин – хоккеист-миллионер. Но не миллиардер. Далеко до того. И тем более не тысячу раз.

«Человеку не нужно так много денег», – думает Малин, поднимаясь из-за стола и оглядывая полупустой зал.

Однако алчность – самый страшный вирус, который может поразить человека, и тот, кто имеет много, всегда хочет еще больше. Она видела много примеров этому.

«Так та истина, за которой мы гоняемся, скрывается в этих деньгах? – думает Малин. – Это ли имеет в виду Куртзон?»

И тут Зак говорит:

– Очень интересно было бы повидать представителей этого семейства. Как ты думаешь, Юсеф Куртзон знал о существовании близнецов?

Зак начисто лишен того инстинктивного уважения и преклонения, которые испытывает она сама перед такими людьми и их властью.

– Не знаю, – отвечает Малин. – А что? Ты думаешь, это важно?

– Нет, но все же очень странно, что она хотела скрыть свою беременность от семьи. Похоже, она боялась их как чумы.

– Нам придется снова позвонить Юхану. Узнать, не сможет ли он все-таки разыскать адреса кого-нибудь из Куртзонов. Лучше бы Юсефины. Хотя у нее, похоже, адреса нет.

Тут телефон Малин издает сигнал. Пришло эсэмэс-сообщение. От Оттилии Стенлунд.

«Проверьте Евангелическую миссию у Шлюза».

– Что это было?

– По поводу Юсефины Марлоу. Оттилия Стенлунд полагает, что она может ошиваться возле Евангелической миссии у Шлюза.

* * *

Малин.

Ты приближаешься к Юсефине.

Знает ли она о том, что с нами случилось?

Она в печали, в скорби?

Она напугана так же, как мы?

Придите сюда, наши мама и папа, вы ведь наши настоящие родители, не так ли?

Отец, мать, придите сюда, в наш космос!

Они снова плачут, Малин, те, другие дети, зло подбирается к ним. Оно в бешенстве. И ящерицы, которые хотят их съесть.

Ты должна торопиться, Малин.

Поторопись, спаси их!

А иначе будет поздно.

Глава 42

Заку и Малин удается найти парковочное место возле лифта Катарины.

Тем временем часы показывают половину четвертого, и Малин смотрит в сторону круглого здания, которое венчает Шлюз, словно обрубленный, брошенный пень, видит, как Городской музей тщетно пытается занять достойное место среди урбанистической неразберихи, как выцветшие афиши выставки «Город будущего» с наивной претенциозностью украшают фасад.

«Кого волнует будущее?» – думают, кажется, идущие мимо прохожие.

Она переводит взгляд на центральную часть города.

Машины, толпящиеся на мосту Шеппсбрун, кажется, хотели бы вырваться на прогулочную набережную, где стоят на якоре старые, покрытые пятнами ржавчины баржи и выкрашенный серой краской военный корабль.

Над заливом разносятся вопли ужаса из «Грёна Лунд»[12], паромы неспешно плывут на Юргорден и обратно. Воздух перенасыщен выхлопными газами и пыльцой; запах дизельного топлива вызывает у Малин воспоминание о самогонке, которую она пила в подростковые годы, – ей скорее вспоминается сладостное состояние опьянения, чем жуткие часы, проведенные потом в обнимку с унитазом.

Под ними проезжают красные автобусы, серо-голубой поезд проносится в сторону пригорода, минуя причал, где круизное судно «Викинг лайн» ожидает, пока его заполнят пьяницы и пенсионеры.

Малин и Зак спускаются вниз, на набережную, останавливаются у будки охранника перед въездом в гараж, и Малин, обращаясь к молодому тощему парню, спрашивает:

– Где-то здесь должна находиться Евангелическая миссия – вы не знаете, где?

Охранник смотрит на нее, уставившись, потом ухмыляется и отвечает сердито:

– Послушай, это тебе не справочное бюро. Исчезни.

Зак инстинктивно делает шаг назад, а потом два вперед, и Малин понимает, за кого их принял охранник. «Мы что, вправду смахиваем на бомжей? Но даже если б мы и были бомжами, все равно этот тип не смеет разговаривать с нами подобным образом, так что давай, Форс, доиграй до конца!»

– Я просто спросила. И ты не имеешь права…

Она замечает, что Зак обо всем догадался – он стоит у нее за спиной, ждет развития событий.

– Исчезните. Иначе я вызову подкрепление и вас заберут, – отвечает охранник. – Нечего вам здесь болтаться.

– Я…

– А потом вас упекут в кутузку, так что лучше убирайтесь сами.

– Ах ты тварь! – произносит Малин и прижимает палец к стеклу будки. – Сидишь тут в своей жалкой униформе, как крыса в клетке, и думаешь, что ты…

Охранник протягивает руку к телефону, но тут Малин кричит:

– А теперь послушай меня, и очень внимательно!

Зак становится рядом с ней, прикладывает к стеклу свое полицейское удостоверение, и Малин видит, как у охранника отвисает челюсть, губы беззвучно шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы, а глаза бегают, устремляются куда-то на воду за их спинами.

– Как ты, сволочь, обращаешься с людьми? – рычит Малин. – Ты должен относиться к ним с уважением. Ты понял? Кто бы сюда ни пришел!

– Где. Находится. Евангелическая миссия. – Голос Зака звучит жестко, хрипло и грубо, как умеет говорить только он.

Долбаный охранник!

Минуту спустя они стоят перед скромной входной дверью Евангелической миссии в начале Стадсгатан. Над головой гудят гигантские кондиционеры и вытяжки, установленные на бетонную крышу, а запах бензина и мусора достигает предела.

Несколько наркоманов кучкой сидят у лестницы, пялясь на Малин и Зака, потом один из них выкрикивает, обнажая беззубый рот:

– Ага, вот и полицейские к нам в гости пожаловали!

Женщина среднего возраста, с прекрасной фигурой, по имени Мадлен Адельчерн, одетая в белую блузку и синие джинсы, ведет их по ночлежке. Желтый линолеум матово блестит в свете ламп дневного света, темнокожие уборщики вовсю намывают пустые спальни. В столовой какой-то мужчина убирает остатки обеда.

– С обеда до восьми вечера у нас закрыто, – поясняет Мадлен Адельчерн, проводя их в свой маленький кабинет, где окна, ведущие в узкую шахту, забраны решетками.

– Наши посетители могут поужинать у нас, затем мы предоставляем им спальные места, если они в трезвом виде, – в порядке живой очереди. Каждую ночь у нас полный аншлаг.

Мадлен Адельчерн садится за крошечный письменный стол и словно ощущает недоумение Малин по поводу того, что такая женщина, как она, может делать в таком месте, в этом кабинете.

Стульев для посетителей тут нет, так что они с Заком остаются стоять.

– Я вижу, что вы удивлены, – произносит Мадлен Адельчерн. – Я из так называемой приличной семьи. У нас есть деньги. Но нет ничего более пустого, чем деньги. По образованию я социальный работник, и здесь я чувствую, что могу принести реальную пользу, работая с людьми, которым пришлось в жизни тяжелее, чем мне. Все просто. За счет денег можно набить брюхо, но не утешить душу.

Малин чувствует, что настала ее очередь уронить челюсть на грудь.

– Я не имела в виду…

Зак ухмыляется, стоя рядом с ней:

– Именно это ты и имела в виду.

– Я не святая, – отвечает Мадлен Адельчерн и улыбается. – Я живу на широкую ногу.

Тут у Зака возникает желание перейти к конкретике, двигаться дальше.

– Что вам известно о Юсефине Марлоу? Она имеет обыкновение приходить сюда?

– Я не связана обязательством сохранять тайну, но я оберегаю частную жизнь наших посетителей.

– Да нет, всё в порядке, – отвечает Малин. – Мы хотим как лучше, мы не намерены ее забирать – только задать ей несколько вопросов.

Мадлен Адельчерн не спрашивает, о каком деле идет речь, только кивает в ответ.

– Я знаю, кто такая Юсефина, откуда она родом. Могу сказать, что я узнаю в ней себя – хотя бегство в ее случае имело куда более радикальный характер.

– Что вы имеете в виду? – переспрашивает Малин.

– Я хотела сказать, что есть существенная разница – работать с бездомными, чтобы разобраться в себе, или самой стать бездомной.

– Она часто приходит сюда? – спрашивает Зак.

– Иногда, – отвечает Адельчерн. – Несколько раз в неделю приходит поужинать, но никогда не остается ночевать.

– А где же она спит?

– Не знаю. Может быть, где-то в метро.

– Вы сказали, что знаете ее историю. Рассказывайте! – говорит Малин.

– Я сказала, что оберегаю…

– Речь идет об убийстве, – говорит Малин. – Это все, что я могу сказать.

И она видит, как зрачки Мадлен Адельчерн сужаются от страха.

– Она дочь Юсефа Куртзона. Героинистка. Я помню ее с тех пор, как начала работать здесь, и, честно говоря, удивлена, что она до сих пор жива. Юсефина совсем опустившаяся и, возможно, тяжело больна.

– Она порвала со своей семьей? – спрашивает Малин.

– Полагаю, что да.

– Почему? – спрашивает Зак.

– Не знаю. Понятия не имею, но атмосфера в таких местах, где все вертится вокруг денег, может быть слишком удушливой. В один прекрасный день ты просто понимаешь, что больше не можешь, что тебе невыносимы алчность и жажда власти, которые куда сильнее, чем любовь, и ты начинаешь искать пути бегства. И если в этот момент тебе в руки попадет героин, может показаться, что это отличный способ сбежать.

– Как вы думаете, она появится сегодня вечером? – спрашивает Малин.

Мадлен Адельчерн качает головой.

– Непредсказуемо.

– А те, сидящие снаружи, – как вы думаете, кто-нибудь из них знает, где она?

– Вы можете их спросить, но не уверена, что они особо рвутся с вами пообщаться.

И действительно, никто из мужчин и женщин, столпившихся снаружи в ожидании открытия ночлежки, не желает разговаривать с ними или отвечать на вопросы по поводу Юсефины Марлоу, так что они снова заходят внутрь. Мадлен Адельчерн предлагает им подождать на протертых диванах в холле и приносит им по чашечке кофе, прежде чем снова удалиться в свой офис.

Плакаты на стенах, рассказывающие о СПИДе и риске его распространения, о симптомах туберкулеза и необходимости обратиться за медицинской помощью, чтобы не заразить других.

Малин достает телефон, звонит Свену Шёману, и он рассказывает о работе, проделанной за день, – что другим так пока и не удалось установить ничего нового ни по одной из версий. Они проверили переписку Юнатана Людвигссона по электронной почте и звонки по мобильному, но не нашли ничего, указывающего на его связь со взрывом бомбы.

Приезжал эксперт по физиогномистике из университета, сравнил походку Людвигссона с видеозаписью у банкомата и практически сразу констатировал, что он не мог быть тем мужчиной с велосипедом возле банка. В принципе, с него можно снять подозрения в причастности к взрыву.

– Хотя мы и засадим его за хранение оружия и угрозу насилием, а также, возможно, за мошенничество, – говорит Свен.

Кроме того, они связались с оперативной группой национального управления, занимающегося организованной преступностью, и хотя поступали сигналы об увеличении напряженности между двумя наиболее влиятельными группировками, ничто не указывает на то, что бомба была заложена с целью убить Дика Стенссона. Так что эта версия также отпадает.

СЭПО на них не выходила.

– В каком-то смысле мы зашли в тупик, – признался Свен. – Мы продолжаем работать. Юхану пока не удалось разыскать адреса никого из Куртзонов, но мы ищем. В стране они не прописаны, но жилье у них тут где-то есть, в этом я уверен почти на все сто. В фирме Куртзона отвечают, что не знают, где находится Юсеф, – или отказываются выдавать такую информацию. А у вас какие успехи?

– Мы сидим в ночлежке Евангелической миссии. Ждем, не появится ли Юсефина Марлоу.

– Хорошо. О семействе Вигерё мы тоже не узнали ничего нового. Мы посмотрели также материалы дела по ДТП, в котором погиб Понтус Вигерё, но там нет ничего интересного. Машина давно отправлена на металлолом, а отчеты службы спасения и наши собственные очень немногословны. Якобы у него прокололась шина и он съехал с дороги. Тогда не было никаких причин подозревать, что это преступление, возможно, и сейчас их тоже нет.

– Не уверена, – задумчиво произносит Малин.

– Я тоже не уверен.

Слова Свена ставят Малин в тупик. Повисает пауза.

– Вы собираетесь ночевать в Стокгольме? – спрашивает Свен, и через маленькое окошко, ведущее во двор, Малин вдруг замечает, как снаружи стемнело, как тихие, но неумолимые сумерки начали занимать город.

Внезапно у нее возникает мысль, что они даже не задумались, где будут ночевать, но остаться им придется, ибо они отнюдь не закончили прорабатывать эту версию, и она думает о пластиковой карточке в бумажнике – на счету не так много денег, но их хватит на оплату приличного гостиничного номера. Ей не придется ночевать на улице, в общественном туалете или в вонючей постели в ночлежке.

– Мы остаемся. Что-нибудь найдем.

– Хорошо, – отвечает Свен. – А все остальное в порядке?

В порядке? Далеко не в порядке. Пока все еще больше запуталось, но, возможно, они на верном пути.

– В порядке, – говорит Малин. – Созвонимся, если что-нибудь случится.

Зак, сидящий рядом с ней на диване, закрыл глаза. Она слышит, как он похрапывает, и ощущает, как сама потихоньку погружается в сон. Закрыв глаза, Малин снова видит перед собой мальчика, мужчину, крошечное тельце в безликой больничной палате; он так одинок, и она хочет подойти к нему и погладить его по щеке, но не решается, не хочет отнять у него то единственное, чем он владеет, – его одиночество.

Бип-бип!

Писк телефона будит ее.

Это эсэмэска от Юхана.

Она нажимает на кнопку, чтобы прочитать сообщение.

Юсеф Куртзон. Страндвеген, 42.

Как Юхану все же удалось откопать адрес? Плевать. Может быть, он обнаружил квартиру, которой владеет предприятие?

Часы на телефоне показывают, что скоро восемь. Ночлежка открывается через двенадцать минут, за окнами уже выстроилась большая очередь. Самые причудливые существа Стогкольма пришли сюда, чтобы наполнить желудок и, возможно, поспать в теплой постели на чистых простынях.

Женщин всего несколько. Может быть, одна из них – Юсефина Марлоу?

Зак открывает глаза, потягивается и жалуется на боль в спине.

Адельчерн заходит в холл, смотрит в окно.

– Вам повезло, – говорит она. – В самом конце очереди я вижу Юсефину Марлоу. Но не выходите к ней, дождитесь, пока она сама войдет сюда. Иначе велик риск, что она развернется и уйдет, увидев вас.

Малин смотрит на Юсефину Марлоу.

У нее большие темные глаза. Как у девочек, только у нее нет той невинности во взгляде, как у них.

Глава 43

Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг сидят в кухне на вилле Бёрье, чувствуя, как сиденья черных барных стульев натирают задницу. Они потягивают теплый виски, животы отяжелели от бефстроганова из колбасы с рисом, только что приготовленного Бёрье.

Отработав целый день, пытаясь тянуть за различные ниточки после очередных никуда не ведущих сигналов от общественности, оба почувствовали, что на сегодня хватит. Сидя на своих рабочих местах в открытом офисном пространстве, усталые и потные, они смотрели друг на друга, думая, что Малин просто обязана что-то отыскать в Стокгольме, а иначе просто непонятно, куда дальше двигаться. И Бёрье почувствовал, что не хочет ужинать в одиночестве, что хорошо бы выпить, но не одному. А кто под рукой? Вальдемар. И Бёрье произнес в воздух:

– Что скажешь по поводу ужина и стаканчика виски у меня дома? Чтобы немного прийти в себя.

Вальдемар довольно усмехнулся.

– С удовольствием. Моя может приехать и забрать меня, когда мы закончим.

Ужин они приготовили вместе, болтая о чем угодно, кроме работы. Выпили виски за едой, добавили пива, позволив себе слегка захмелеть. Поговорили о собаках, об автосигнализации, об оружии и о дачах. Обсудили детей и бездетность. О горе и о том, что каждый сам решает, на что потратить свою единственную жизнь.

А сейчас они вышли в сад к собакам. И теперь стоят в холодке весеннего вечера, гладят животных, ощущая запах влажной шерсти, обещания собачьей преданности.

– Как ты думаешь, как там дела у Малин и Зака? – произносит Бёрье.

– У них наверняка все отлично, – отвечает Вальдемар, и он чувствует запах виски в его дыхании.

– Что скажешь по поводу того, что Свен вот так вот отпускает ее черт знает куда?

– Да оставь ты ее в покое, – говорит Вальдемар. – Для бабы она просто отличный полицейский.

* * *

Не человек, а тень.

Женщина, стоящая перед Малин и Заком, весит не более сорока килограммов. Она сантиметров на десять ниже Малин; истрепанные, покрытые пятнами джинсы висят у нее на бедрах, а когда-то белая штормовка кажется на три размера больше. Лицо ее почти скрыто капюшоном куртки, и на мгновение у Малин мелькает мысль, что фигура Юсефины Марлоу напоминает человека с видеозаписи, сделанной возле банка, но она тут же понимает, что это не так. Юсефина Марлоу ниже ростом, движения у нее резкие и хаотичные. Руки у нее дрожат, говорит она с усилием, словно язык не вполне повинуется сигналам головного мозга.

Но глаза!

Темные, но удивительным образом кажущиеся бесцветными глаза над аккуратным красивым носиком смотрят ясно, Малин видит в них скорбь и отчаяние и понимает: Юсефина Марлоу знает, что случилось с ее дочерьми.

Из столовой ночлежки доносятся звон посуды и довольные вздохи.

– Охрененно вкусно, Мануэль! – выкрикивает мужской голос, и его поддерживают еще несколько голосов, и Юсефина Марлоу, которая остановилась, увидев их, и, судя по всему, готова к разговору, делает жест рукой в сторону двери.

– Там, наверху, «Макдоналдс». Пойдем туда.

* * *

Юсефина Марлоу ест бигмак. Откусывает огромные куски. Два передних зуба на верхней челюсти у нее срослись.

Она явно голодна.

Малин знает, почему она такая исхудавшая. С героином такие дела – не сам наркотик губит тело, но тебя убивает то, что ты совсем перестаешь заботиться о себе и своей судьбе, и твою душу и тело медленно уничтожает постоянное желание вколоть себе еще.

Малин сама никогда не пробовала героин, но слышала рассказы наркоманов. Героиновое опьянение дает ощущение, что ты полностью погружаешься в теплую воду и тебя уносит куда-то ввысь, в новый мир, где все хорошо и ничего не нужно. В этом мире нет страстей и потребностей, нет алчности и зла.

Малин понимает, как силен соблазн, до чего он может быть непреодолим, и знает, что в некоторые периоды своей жизни не смогла бы сопротивляться, если б кто-то настойчиво предлагал ей попробовать курительный героин.

Юсефина Марлоу откусывает еще кусок бургера, потом кладет его на поднос. Шапку она сняла, и жидкие жирные волосы не прикрывают тощий череп. А на щеках видны язвы, наводящие на мысль о саркоме Капоша, которая часто встречается у ВИЧ-инфицированных. Малин даже не сомневается, что у Марлоу СПИД.

Юсефина смотрит на Шлюз, на машины и автобусы, несущиеся мимо сплошным потоком в сторону центра города, и когда она поворачивается, сумеречный свет падает на ее щеки, подчеркивая чистые линии ее лица. Ни Малин, ни Зак не произносят ни слова, дожидаясь, пока фигура, сидящая перед ними, заговорит сама, расскажет им нечто важное.

Перед Малин тоже лежит гамбургер. Она не прикоснулась к нему, есть не хочется, она купила его за компанию. Смотрит на Юсефину Марлоу и думает про себя: «Как тебе удалось дойти до такого состояния, когда у тебя были неограниченные возможности?» Такой же вопрос возник у нее чуть раньше по поводу Мадлен Адельчерн, хотя теперь он звучит настойчивее. И тут тень, сидящая перед ними, начинает говорить:

– Девочки. Я знаю, что с ними сталось.

И Малин видит, что Юсефина хочет заплакать, но, похоже, в ее истерзанном теле уже просто нет жидкости, чтобы производить слезы.

– Это были мои доченьки, – произносит она. Глаза Марлоу пусты, она молчит.

– Почему ты отказалась от своей семьи? – спрашивает Зак.

Малин слегка шокирована этим вопросом, но видит, как четкость и отсутствие скрытого умысла вызывают отклик в Юсефине. Она качает головой и шепотом отвечает:

– Это было невозможно.

– Что?

– Находиться там.

– Почему?

– Там не было любви.

– В каком смысле?

– Идея обзавестись нами не была продиктована любовью.

– Обзавестись нами? – изумленно восклицает Малин.

– Да, любовь их не волновала. Их интересовало другое.

– Что именно?

– Деньги.

– Их интересовали деньги?

Но Марлоу не отвечает. Тень соскальзывает с ее лица, и кожа приобретает блестящий, но безжизненный оттенок, какой Малин наблюдала у покойников.

– И видимость, – произносит Юсефина после паузы. – Создать видимость.

«Мама, – думает Малин. – Отсутствие любви, желание притворяться, словно все лучше, чем на самом деле. В конце концов, все это превратило твою жизнь в большую ложь. Не об этой ли видимости идет речь?»

– Расскажи о видимости.

По голосу Зака Малин слышит – он считает рассказ Марлоу важным, хотя и сам не понимает до конца, почему.

Но тут Юсефина словно уносится куда-то прочь, руки у нее трясутся, взгляд становится мутным, глаза бегают – кажется, она хочет встать и уйти, но ноги не слушаются.

– Мама, – шепчет она. – Моя мама.

– Твоя мама? – переспрашивает Малин.

– Отец. И братья.

– А что с ними такое?

Тут Марлоу приходит в себя.

– В том доме не было любви. Они оба были садисты, и мама, и папа. Только по-разному. Я вынуждена была бежать от семьи. В таком мире жить невозможно.

– Они били тебя?

– Меня запирали. И моих братьев тоже. Но чаще всего нас оставляли одних, когда детей нельзя оставлять одних.

– Где тебя запирали?

– В тесной темной комнате. В холодной комнате. И оставляли нас наедине со стыдом. Я не могла допустить, чтобы они приближались к моим детям, разве я могла?

Юсефина умолкает, что-то обдумывает, прежде чем сказать:

– Строго говоря, им было на меня наплевать. Но моих братьев отец и мама сознательно сбивали с толку, чтобы те боялись, чтобы они помешались на деньгах и на всем, что с ними связано. Они на все были готовы ради денег, потому что считали, что это – отцовская любовь.

Двое парней, одетых в стиле готов, усаживаются за столик рядом с ними.

– Что делали с твоими братьями?

Марлоу смотрит на Малин. Внезапная, безграничная усталость в ее взгляде. Глаза почернели.

– Отец пытался сделать из них идеальных бизнесменов.

– Каким образом?

Юсефина качает головой, тихо произносит:

– Сделав их беспощадными.

– Беспощадными?

Тут Марлоу закрывает глаза, погружаясь в себя, трясется, как будто через ее тело пропускают мощный электрический разряд. Она машет рукой, словно пытаясь защититься от вопросов Малин.

– Что он делал с ними?

Ответа нет.

– Ты поддерживаешь контакты с братьями? – спрашивает Малин. – Ты знаешь, где они?

– Это невозможно, – бормочет Юсефина слабым голосом. – Невозможно.

Ей удается подняться, и Малин хочется задержать ее, попросить продолжить рассказ, но Марлоу поворачивается к ним спиной и идет прочь, что-то бормоча себе под нос, потом останавливается, снова оборачивается к ним.

– Я не хотела, чтобы девочки жили вблизи них, – говорит она. – Детям нужна любовь. А иначе жизнь на земле превращается в ад, разве нет?

Малин и Зак смотрят на Юсефину Марлоу, понимая, что она в любую минуту может упасть замертво; в ее глазах уже нет прежней ясности, и что бы она ни носила в себе, сейчас она не в состоянии ни о чем рассказать.

Распахиваются вращающиеся двери «Макдоналдса», и тень исчезает, растаяв в толпе возле Шлюза.

* * *

Администратор отеля «Тегнерлунден» выдала им ключи.

Малин смотрит на квитанцию, прежде чем спрятать ее в бумажник.

Три тысячи восемьсот крон.

За два одноместных номера на одну ночь.

Проклятье, до чего дорого! Но Свен одобрил ночевку, а более дешевых номеров в Стокгольме в самый разгар сезона конференций и конгрессов не найти.

– Встретимся внизу через полчаса, – говорит Зак.

Малин кивает и направляется к лестнице, в то время как ее напарник нажимает на кнопку лифта.

На часах девять. Стало быть, в половине десятого.

Могут ли они навестить Юсефа Куртзона так поздно? Если он вообще есть по адресу на Страндвеген. Конечно, могут. В такой ситуации нет никаких оснований проявлять уважение к деньгам или возрасту.

Номер крошечный. Кровать. Красное ковровое покрытие на полу, стены в красно-белую полоску, а над кроватью – литография с лесным пейзажем.

Малин ложится, вытягивается во весь рост. Ощущает телефон в кармане джинсов, хочет позвонить Туве, но чувствует, что сил нет. Потом все же берет себя в руки, вынимает мобильный и звонит дочери.

Пять звонков. Затем она слышит голос Туве:

– Привет, мамочка!

– Привет.

– Ты осталась в Стокгольме?

– Да, в каком-то задрипанном отеле возле Тегнерлунден.

– Где это?

– В центре.

– Понятия не имею.

– Мы когда-нибудь съездим сюда вместе. В Стокгольм. Походим по музеям.

– Ага, – отвечает Туве. – Ну что, что-нибудь проясняется с бомбой?

– Даже не знаю, – отвечает Малин. – Сама знаешь, какие странные эти взрослые… С ними могут случаться самые невероятные вещи.

Туве на другом конце бормочет: «Угу». Кажется, набирает воздуху, чтобы что-то сказать.

И тут в мозгу у Малин происходит взрыв.

Монстр, держащий Туве за шею – в тот раз, когда ее похитил убийца… И Малин смотрит в окно на парк, на дерево, стараясь сосредоточиться на дереве; она не знает, как оно называется, может быть, каштан? Все дерево усыпано мелкими белыми цветочками изысканной формы, их тысячи; это как взрыв всего самого прекрасного, что есть в мире.

А может быть, это вишня? Деревья, привезенные сюда из Киото…

– Ты что-то хотела сказать, мама?

– Просто хотела услышать твой голос.

«И показать, что я забочусь о тебе. Хочу успокоить мучающую меня совесть. Но это не так просто сделать, не правда ли?»

– Окей, теперь ты его услышала. Мне надо зубрить дальше.

– Лундсберг… Проклятье! Я забыла написать директору. Обязательно это сделаю, когда вернусь домой.

– Всё в порядке, мама, – отвечает Туве. – Я уже написала ему. От твоего имени.

– Туве, ты же понимаешь, что так делать нельзя!

– Я знала, что ты забудешь.

«Что я должна на это ответить?»

– А когда мы поедем к дяде Стефану? – спрашивает Туве.

– Как только все это закончится.

– Хорошо.

Обе кладут трубку.

«А еще я хотела сказать, как я люблю тебя, Туве, – думает Малин. – И еще я хотела сказать – прости, что я не всегда умею это показать, если тебе когда-либо не хватало моей любви».

Глава 44

Старые белые, пахнущие смолой катера, стоящие на якоре вдоль Страндвеген, кажется, слились с морем – мягко покачиваются на волнах.

Дом, в котором якобы расположена квартира Куртзона, находится в самом центре набережной, и Малин чувствует себя ничтожной букашкой на фоне гигантской арки, за которой расположены двери, ведущие во дворец богача.

Ей вспоминается квартира в Транеберге, где жили когда-то они с Туве. Оттуда открывался немного другой вид.

По набережной движется людской поток, весенний вечер пронизан теплом, и липы на аллее отряхиваются, гордясь своей молодой зеленой порослью.

Куртзон. Фамилия на маленькой латунной табличке рядом с домофоном. Место его проживания не настолько окутано тайной, чтобы не было таблички.

Над домофоном – линза видеокамеры. На другой табличке – фамилия Валленберг. Логотип «EF», здесь же живут Бруссер, Квистен.

Эти люди стоят миллиарды, но чего они стоят на самом деле?

Малин ощущает голод и жажду. Этот вечер буквально создан для того, чтобы выпить пивка, сидя на открытой веранде ресторана. Она нажимает на кнопку домофона, и вскоре в динамике раздается треск, а затем – тишина.

– Думаешь, он там? – спрашивает она Зака, который в течение дня выглядел все более усталым, но сейчас явно взбодрился и готов на все, что может преподнести им этот вечер и эта ночь.

– Увидим, – отвечает он.

Затем в динамике снова слышится треск, и женский голос произносит:

– Да. Куртзон.

Сколько ей лет? Тридцать, не больше.

Зак излагает суть дела, и женщина просит их подождать.

Проходит пять минут.

Десять.

Какая-то интонация в голосе женщины заставляет их терпеливо ждать. Они знают, что она вернется.

– Вы можете подняться. Четвертый этаж.

У женщины деловой тон, и когда чуть позже открываются высокие парные двери, ведущие на четвертый этаж, Малин и Зак изумляются роскоши парадной, где на полу настоящий ковер, а стены облицованы дорогим переливающимся камнем и украшены оригинальными полотнами Леандера Энгстрёма.

В дверях их встречает мужчина в сюртуке дворецкого. На вид ему лет семьдесят, за его спиной – темный холл, в котором пылает камин. В лицо Малин и Заку ударяет волна влажного тепла, и они входят в квартиру, переступая порог, хотя ощущение такое, словно они бросаются прямо в пасть хищника.

Дворецкий просит их раздеться, берет у них куртки и произносит:

– Господин Куртзон сейчас примет вас.

После этого он исчезает, словно поглощенный бесконечным лабиринтом комнат, ответвляющихся от холла. Малин обращает внимание, с каким размахом обставлен дом – старое и новое скомбинировано с большим вкусом.

Они одни в холле. Малин хочется войти в комнаты, но она не решается.

От влажности ей тяжело дышать, по спине течет пот, словно здесь тропический климат, словно здесь обитает кто-то с еще более горячей кровью, чем у человека.

Женщина в белом халате медсестры появляется из темноты какой-то комнаты.

– Сюда, пожалуйста.

Малин узнает голос, отвечавший по домофону, и они идут за женщиной по темному проходу.

В старинных лампах горят свечи, и двое полицейских проходят вслед за своей провожатой мимо запертых дверей все дальше и дальше в темноту.

Полоска света под дверью. Там кто-то заперт?

Какого же размера эта квартира?

Может быть, она принадлежит иному миру?

И вот, когда Малин начинает думать, что путешествию не будет конца, холл заканчивается огромной темной квадратной комнатой, где оконные проемы завешены тяжелыми портьерами, за которыми, видимо, скрываются окна, выходящие на залив.

Посреди комнаты – больничная кровать. Подголовник поднят.

Здесь воздух еще удушливее.

Рядом с деревянной стеновой панелью – двухметровое чучело варана. Желтые зубы мерцают в темноте, шкура переливается черными и желтыми полосами.

Малин хочется спросить, откуда взялось это животное, однако она сдерживает свое любопытство.

В кровати под белой простыней лежит старик.

Эта сцена заставляет Малин вспомнить мамин гроб в церкви.

Орлиный профиль больного кажется еще более заостренным в свете простого торшера. В комнате нет другой мебели, ни единого стула, только странная тишина, которая раз в пятнадцать секунд прерывается натужным дыханием старика и писком какого-то прибора.

«Запах смерти, – думает Малин. – Никогда не ощущала его так отчетливо. И одиночество. Такое же одиночество, как у Марии Мюрваль. Оно характерно для людей, которые отвернулись от мира».

– Господин Куртзон очень слаб, – говорит медсестра. – Но он хочет принять вас. Опуститесь тихо на колени у кровати, и он заговорит с вами.

Медсестра бесшумно выскальзывает из комнаты, закрыв за собой дверь.

Глаза старика открыты и устремлены в потолок, словно там полно пауков и змей и древних плотоядных ящеров, наблюдающих сцену сверху и готовых накинуться на двух нежеланных пришельцев.

Они подходят к кровати, опускаются на колени возле приподнятого изголовья кровати, так что их лица оказываются на уровне лица старика.

«Кто он? – думает Малин. – Откуда взялся? Из джунглей в континентальной части Конго? Из Треблинки? Из Санкт-Петербурга? Из Сундсваля? Так вот как выглядит тот сверхчеловек, о котором я столько услышала сегодня!..

Что за мир создал его? Мой? Наш общий?»

Юсеф Куртзон шевелит губами, его голос слаб, и он не переводит на них взгляда, но явно знает об их присутствии.

– Не смейте задавать мне вопросы, – шепчет он. – Я не хочу никаких вопросов.

И Малин хочется воскликнуть, что она, черт подери, будет задавать столько вопросов, сколько захочет, однако подавляет в себе этот импульс, смотрит на больничную кровать, на старика и думает о своем брате, одиноко лежащем на другой кровати, в другой комнате. И тут Юсеф Куртзон начинает свой рассказ.

– Я оставил своих сыновей без наследства, – говорит он. – Им ничего не достанется после меня. Все средства я перевел в фонд, который на нынешний момент полностью лишает их наследства. Контролировать фонд будет Юсефина, а не они. Мне плевать, что она не захочет, что она, возможно, уже мертва, что она сменила фамилию, как будто это имеет какое-то значение. Но когда у человека, как у меня, оба легких и лимфатические сосуды по всему телу поражены раком, на такие мелочи перестаешь обращать внимание.

Само собой, у мальчиков есть деньги – те, которые я дал им, так что они не пропадут, но не станут богатыми настолько, насколько им бы этого хотелось. Я хотел, я пытался привлечь их в свою фирму, но на что они годны? Ни на что. Несмотря на все мои усилия. Они неполноценные. Как будто они не мои. И как должен тогда поступить отец? Можете вы мне сказать? Когда они были маленькими, я опробовал на них разные методы, чтобы сделать их пригодными и эффективными, но мои воспитательные приемы, к сожалению, до конца не сработали.

Малин очень хочется прервать его. Спросить, о чем говорит Юсеф Куртзон, зачем рассказывает им все это и каковы были его воспитательные методы?

– Никаких вопросов.

Слабый голос исполнен такой холодности и такого сознания своего превосходства, что любой вопрос становится немыслим. «Этот человек – антипод моего отца, – думает Малин. – Но в каком-то смысле они похожи. Мужчины, которые разными способами добиваются того, что им надо».

– Они приходили сюда. Я рассказал им о фонде. Что я в принципе лишил их наследства. Что они никогда не получат доступа к настоящим деньгам. Они ныли и умоляли меня, это выглядело совершенно нелепо, и я еще больше убедился: они не такие, как мы. Пошли вон, сказал я, видеть вас больше не желаю. Понимаю, как больно им будет узнать, что всеми деньгами будет распоряжаться Юсефина – когда рак в конце концов заберет меня. Юсефина такая, какая есть. Она цельная. Мы с ней одинаковые, она и я.

Мысли вертятся в голове у Малин.

Многомиллиардное наследство.

Дочь-героинистка. Два сына, которых отец считает неполноценными.

Что все это значит? И как соотносится с бомбой на Большой площади, с судьбой семьи Вигерё?

Она принюхивается в полусумраке комнаты.

Кажется, варан щелкает челюстями, уставившись на Малин своими стеклянными глазами.

«Стало быть, ты передаешь контроль за наследством в руки Юсефины Марлоу с единственной целью – сделать своим сыновьям больно, – думает Малин. – Хотя ты знаешь, что она отвернулась от тебя. Что она ненавидит тебя, вас. Именно это я заметила в ней, когда мы сидели в “Макдоналдсе”, – ненависть и страх, презрение и безнадежность».

– Где…

– Никаких вопросов.

Малин не могла сдержаться. Ей так хочется спросить: «Где твои сыновья? Где мы можем поговорить с ними?» Нужно идти дальше в эту темноту, найти разгадку, услышать ее голоса и спасти хорошее; такое у нее ощущение, хотя она и не может объяснить почему, и старик перед ней засыпает, и она, желая заставить его вернуться к разговору, спрашивает:

– Вы знали про девочек? Про ее дочерей?

Юсеф Куртзон поворачивается к ней, и теперь она видит, что глаза у него увеличены от катаракты, что он наверняка давно уже ослеп. Старик машет рукой:

– У моих сыновей по квартире в соседнем доме в сторону Юргордсбрун. Вы легко найдете там Хенри и Леопольда.

И Куртзон отворачивается от Малин и Зака.

Малин чувствует, что все это связано воедино: семейство Куртзонов, семья Вигерё, девочки-близняшки, бомба, но она не может ухватить, каким образом, – ей пока недостаточно известно, чтобы связать воедино все нити этого дела. Она понимает, что Куртзон рассказал им только то, что пожелал рассказать, и только по одной причине – он играет с нею, несмотря на свой возраст, несмотря на болезнь. Главное, что поняла Малин из того, что написано об этом человеке в Интернете, – это один из самых светлых умов страны, своего рода Ингмар Кампрад[13] финансового мира, с таким же сомнительным прошлым. И тут Малин уже не может сдерживаться, выпаливает свои вопросы, обращаясь к старику, распростертому в кровати, и сама слышит, как надрывно звучит ее голос, как она не в состоянии контролировать его:

– Почему Юсефина отвернулась от семьи? Что вы делали со своими сыновьями? Зачем вы рассказываете нам все это? Вы знали, что Юсефина родила девочек-близнецов и отдала их на усыновление? Вам известно, что именно они погибли при взрыве бомбы в Линчёпинге?

Она озирается вокруг себя в большой комнате, обращает внимание на негромкое жужжание и видит большие увлажнители, поставленные вдоль стены, – видимо, для того, чтобы облегчить дыхание гниющим легким Юсефа Куртзона.

– Нет, я не знал ни про каких девочек.

Затем дыхание Юсефа Куртзона прерывается, он хватает ртом воздух, и Малин убеждена: он действительно не знал о существовании девочек.

Возвращается медсестра. Достает из-под кровати кислородную маску, прикладывает ее к лицу Юсефа Куртзона, но он поднимает руку и отшвыривает маску с неожиданной силой, шипя:

– Страх. Страх того, что люди могут сделать друг с другом. Оставить ребенка одного со своим страхом и своим несовершенством. Так любой человек может привыкнуть считать страх своим главным слугой. Стать безжалостным. Этого я хотел от своих сыновей. А ты, Малин Форс? Ты считаешь страх своим главным слугой?

Затем Малин слышит звон. Как тот, который они услышали на Большой площади после взрыва, когда подумали, что есть еще одна бомба в сумке у Центрального отеля.

Глава 45

– Что это было?

Голос Зака звучит бесконечно удивленно, когда они стоят рядом перед подъездом дома на Страндвеген. Как в первый раз слышат они шум проезжающих мимо машин, будто до этого момента уши у них были заткнуты ватой.

«Такое ощущение, что я только что вернулась из сна», – думает Малин.

Звон в ушах прекратился – это был аппарат для контроля сердечных ритмов в спальне Куртзона, который без всяких оснований стал подавать сигналы.

– Даже не знаю, что это было, – задумчиво отвечает Малин.

– Такое ощущение, что все это происходило не по-настоящему, – говорит Зак.

Деревья на аллее прямо перед ними сотрясаются от дуновения ветерка.

– Как все это связано, черт возьми? – продолжает Зак. – Мне показалось, что старик на все сто контролировал, что он нам рассказывает и для чего. Как будто он играл с нами, заранее зная, что мы придем. Как будто ждал нас.

– Но какое все это имеет отношение к семье Вигерё? К взрыву? – спрашивает Малин. – Я уверена, что он ничего не знал о близнецах.

– Пожалуй, надо начать с братцев, – говорит Зак и указывает дальше по улице.

– Посмотрим, дома ли они, – кивает Форс.

Братья Хенри и Леопольд Куртзон живут не только в одном доме, но и на одном этаже, но ни в одной из квартир никто не отзывается, когда Малин и Зак звонят в домофон. Здесь рядом с домофоном нет никакой камеры, и в какой-то момент Малин думает, что им надо просто ворваться в дом, а затем в квартиры братьев и посмотреть, что они там найдут; однако след, приведший их сюда, слишком зыбок – человеческий запах, наитие, и у них нет ни малейшего намека на доказательства, что братья имеют какое-то отношение к их делу.

– Мы не можем взломать дверь, Малин, – говорит Зак, словно прочтя ее мысли.

– Да, ты прав. А сколько времени? Как-то странно темно стало.

– Четверть двенадцатого.

– Но ведь было без четверти десять, когда мы вошли к Куртзону. Мы же не могли пробыть у него так долго?

Зак смотрит на залив Нюбрувикен. Черная вода кажется бездонной, звуки города доносятся сюда как глухой усыпляющий гул. Тысячи звезд мерцают на небе, на котором тьма вот-вот возьмет власть.

– Не думай об этом, Малин. Не думай.

* * *

Если она, эта Юсефина, наша настоящая мама, то Леопольд и Хенри – наши дяди, не так ли?

А Юсеф – наш дедушка.

Имеют ли наши дяди какое-то отношение ко всему этому? А к запертым детям? Так поэтому запертые дети связаны с нами?

Что ты думаешь по этому поводу, Малин?

Мы чувствуем, как наш космос становится все темнее и темнее, здесь тепло и влажно, и узко, тесно, над нами появляется крыша из страха и криков, которых ни одному человеку, ни живому, ни мертвому, не пожелаешь услышать.

Ты идешь по красивой ночной улице, Малин, и ты должна бы услышать голоса, ты должна услышать их, и ты должна спасти их точно так же, как ты спасла Туве.

А кто этот старик, который наш дедушка? Неужели человек может сократиться до того, чтобы только собирать, хранить и приумножать богатства? А куда девается весь остальной человек?

И когда добро теряется, где прячется зло? Именно это тебе предстоит выяснить, Малин.

Это и есть та загадка, которую ты должна решить.

* * *

Кто убивает проституток в Нью-Йорке? Туве сидит рядом с Янне на диване перед телевизором в его доме, укрыв ноги розово-лиловым пледом и откинувшись на мягкую подушку.

«Мерзкий фильм», – думает она.

Он старый и скучный, но папе он нравится, а чуть ранее она рассказала папе про Лундсберг, и папа обрадовался, а не рассердился, как мама поначалу.

Папа скорее испытывает гордость.

Кажется, он знает, как дорого и престижно учиться в этой школе. Туда ходят дети, живущие на Страндвеген в Стокгольме, – даже папа это знал.

Ей хотелось расспросить его о женщине, о которой рассказала мама, – с которой она его видела. Туве очень любопытно – мама сказала, что та, другая, гораздо моложе, и оттого у мамы, похоже, совсем снесло крышу. Видимо, она чувствует себя старой, брошенной неудачницей.

По таким чувствам мама чемпион, никто с ней не сравнится.

Знает ли папа о младшем брате мамы? Это мама должна рассказать сама, а она наверняка еще ничего не сказала, да и когда бы она успела? Кроме того, мама наверняка до сих пор сердится на папу за ту, другую женщину.

«Но все же. Мне кажется, она справится с ситуацией. И из всего этого получится что-то хорошее».

– Папа, – произносит Туве. – Мама сказала, что она видела тебя в городе с другой. Возле «Бутербродов Тедди».

Янне отрывается от фильма, смотрит на Туве. Взгляд у него уставший, словно ему не хочется начинать сейчас этот разговор.

– Она так и сказала – с другой? Похоже, твоей маме немного трудно понять, что между нами все кончено.

– Может быть, она не буквально так сказала, я точно не помню.

– Но это так и есть, – говорит он. – Это девушка, с которой я иногда встречаюсь. Она работает в больнице, медсестрой в рентгеновском кабинете. Тебе она понравится.

– Ты хочешь сказать, что я должна с ней познакомиться?

– Если захочешь, однако избежать этого будет довольно сложно, потому что мне она действительно очень нравится.

– Ты уверен, что она мне понравится?

– Абсолютно уверен.

В телевизоре бородатый мужчина надевает удавку на шею женщины в темном переулке. Они досматривают сцену до конца, потом папа спрашивает:

– Тебе неприятно, что я с кем-то встречаюсь?

– Нет. Если ты сам этого хочешь. Тогда всё в порядке. Тогда и я знаю, что ты не одинок.

Папа обнимает ее, прижимает к себе.

– Чем я заслужил такую добрую и внимательную дочь?

– Я думала, что буду вне себя, если кто-то из вас заведет себе кого-то другого, но сейчас я даже рада за тебя. И маме я желаю, чтобы она тоже кого-нибудь встретила.

– Ты знаешь, что ты у меня всегда на первом месте.

Туве морщит лоб, усмехается и отвечает:

– Ну да, папочка, конечно!

И Янне понимает, что у него нет в запасе достойного ответа на комментарий дочери.

Собственно говоря, дочь никогда не была у них на первом месте, она прекрасно это знает и живет с этой мыслью в своей уже почти взрослой жизни, – и это плохо, очень плохо.

– Сколько ей лет? – спрашивает Туве.

– Двадцать четыре.

– Но папа, мне ведь тоже скоро двадцать четыре.

Янне сидит молча, ощущая, какими глазами Туве смотрит на него.

– Ты достаточно знаешь о любви, чтобы понять – мы не все решаем сами, – произносит он после паузы.

Женщина в телевизоре выскальзывает из удавки, опускается на мокрый асфальт в темном переулке, а мужчина устремляется к входу в метро.

– Что тебя в ней привлекает?

– Туве, дорогая, я пытаюсь смотреть фильм. В конце концов, я взрослый человек, а взрослому человеку хочется с кем-то быть, жить под одной крышей.

– Это я понимаю, но почему ты выбрал именно ее?

Слова папы вырываются быстро. Влетают, словно ветер, в распахнутую подростковую душу.

– Потому что она – полная противоположность твоей мамы.

* * *

«Малин.

Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Когда-нибудь?»

Оке Форс не может уснуть. Спальня в квартире на Барн-хемсгатан кажется тесной и душной, кровать – жесткой и одинокой, и он думает, что не заслуживает прощения, и еще к нему приходит мысль, которая уже много раз приходила и до этого:

«Несу ли я ответственность за мальчика? Лежала ли она на мне с самого начала?

Нет.

Нет-нет, он не мой сын, и я не хотел иметь к нему отношения, но, само собой, Малин имела право знать. И у Маргареты был выбор, не так ли?»

Квартира на Тенерифе.

Может, лучше устраниться, начать жизнь заново – существует огромное количество вдов, которые с радостью откроют ему объятия.

Но его жизнь здесь.

Здесь и сейчас, с Малин и Туве. И здесь придется принять бой.

Но что-то не так.

«И ты это знаешь, – думает он. – И все же год проходит за годом, а ты так и не можешь собраться с силами и устранить ошибку.

Что это говорит о человеческой природе?

В конце концов я начал бояться самого себя. Того, кем я стал, и собственной слабости. Ты тоже ее боишься, Малин? Не в этом ли страхе нам дано снова найти друг друга?

Я был рядом, когда ты в детстве познавала мир. Я уводил тебя от сомнений, от стыда, когда ты совершала глупости, утешал тебя, когда ты плакала.

Вместе, Малин, мы победим страхи друг друга.

Как должны поступить отец и дочь».

* * *

«Что же произошло в семействе Куртзонов?» – думает Малин.

Они с Заком сидят в машине по пути назад в отель «Тегнерлунден».

Зак за рулем, как почти всегда, хотя Малин с таким же успехом могла бы вести машину – теперь, когда она постоянно трезвая.

– Стало быть, он лишил своих сыновей наследства, – произносит Зак. – И сообщил им об этом. И с большой вероятностью рассказал им о том, что Юсефина будет управлять каким-то там фондом.

Малин вдруг ощущает давящую усталость, не в состоянии ясно мыслить.

– Братья – ключ к разгадке, – говорит она. – Я это чувствую. Почему Оттилия Стенлунд так боится? Мне кажется, она боится семьи, братьев. Папа кажется неопасным в его нынешнем состоянии; возможно, он уже несколько лет прикован к кровати, давно ослеп, – но с другой стороны, кто знает, насколько далеко могут протянуться его руки?

– Мы даже не знаем, кто они такие, эти братья, – отвечает Зак. – Юхан ничего не рассказал о них, когда передавал нам информацию о Куртзоне. Тем более нам неизвестно, где они.

– И мы не знаем, имеет ли происхождение близняшек Вигерё какое-либо отношение к взрыву бомбы или убийству Ханны Вигерё. Юсеф Куртзон, похоже, даже не знал об их существовании.

– Все это как-то взаимосвязано, – кивает Зак. – Осталось только понять, каким именно образом.

Когда они проезжают здание универмага «NK», Малин думает о том, как много стокгольмских богачей находят оправдание своему стремлению к наживе, участвуя в правлении Евангелической миссии или иных благотворительных организациях. Но Куртзону, кажется, плевать на все оправдания, и потому деньги всегда любили его.

Затем она думает про зло.

Иногда ей ошибочно кажется, что его нет, потому что оно не присутствует явно. Как когда зима идет в последнее наступление на весну, и на один день температура снова падает ниже нуля, снова выпадает снег, и все тело кричит: «Весна – это иллюзия! Весны не бывает!»

Но в то же время Малин уверена: зло существует, оно живет и цветет везде, где есть люди, и чаще всего скрывается там, где ты менее всего ожидаешь его встретить, – за густой порослью доброты в человеческой душе.

– Мне очень хотелось бы снова побеседовать с Юсефиной Марлоу. Узнать, что ей самой известно по поводу планов отца в связи с наследством.

– И фондом, – поддакивает Зак. – Что указывает на то, что братья не смогли бы прибрать его к рукам, если б Юсефина вдруг исчезла? Подумал ли старикашка об этом? Что Юсефина в опасности?

– Он производит впечатление человека, который предусмотрел все, – отвечает Малин. – Может быть, на смертном одре он решил затеять очередную игру?

– А братьям было известно о детях своей сестры, усыновленных другой семьей, и они решили отделаться от них, чтобы те не появились и не стали претендовать на свою долю?

– Нет, тут что-то не сходится, – решительно заявляет Малин. – Нам слишком мало известно.

И она думает о семействе Стенбека. Как ужасно его дети отнеслись к его неизвестному сыну, возникшему из ниоткуда после смерти финансиста! Словно его и не было вовсе, словно он не приходился им единокровным братом… Или это извращенная картина, поданная СМИ?

Тут Малин видит перед своим внутренним взором человека с велосипедом на видеозаписи.

Один из братьев Куртзон?

– Поехали в ночлежку, – говорит она. – Я хочу попытаться поговорить с Юсефиной Марлоу прямо сегодня. Что-то подсказывает мне, что надо торопиться.

– Но ведь она там никогда не ночует!

– Может быть, найдется кто-то, кто скажет нам, где ее искать. У тебя есть другие предложения?

Затем она говорит:

– Я позвоню Юхану Якобсону. Пусть постарается разузнать побольше о братьях.

– Скорее всего, он уже спит. Или, по крайней мере, его семья – он ведь наверняка дома. А это не может подождать до завтра?

– Нет, – отвечает Малин.

Глава 46

Дневное тепло сменилось влажным холодом ночи, и из «Грёна Лунд» уже не доносятся крики и вопли.

На часах почти одиннадцать.

Юхан Якобсон не спит. Он пообещал немедленно сесть за компьютер и поискать факты о двух братьях.

* * *

Шум ночного движения Стокгольма смешивается с гудением вентиляторов. Возле входа в Евангелическую миссию у Шлюза сидят группкой несколько потрепанных мужчин, пуская по кругу бутылку.

Малин и Зак подходят к ним.

Некоторых из них Малин уже знает в лицо – видела их ранее перед входом в Евангелическую миссию, где они ожидали своей очереди, – но, вероятно, они оказались слишком пьяными или слишком шумными, и их не пустили ночевать.

Теперь они сидят спокойно.

Вид у них не грозный. Просто замерзшие и усталые, и Малин спрашивает, не обращаясь ни к кому из них конкретно:

– Не знаете, где мы можем найти Юсефину?

– Что вам нужно от этой шлюхи? – шипит в ответ один из мужчин, но в его голосе нет ни угрозы, ни уничижения, скорее констатация факта.

– Мы из…

Зака прерывают.

– Мы знаем, что вы копы, – говорит другой.

– Нам нужно с ней поговорить, – объясняет Малин. – Ничего больше.

Мужчины молчат, смотрят на Малин и Зака, ожидая очевидного следующего шага.

Малин вынимает бумажник, достает пятисотку.

– Да за кого ты нас принимаешь? – говорит третий бомж, и все остальные смеются.

Малин вытаскивает еще одну пятисотку.

Один из мужчин берет у нее деньги.

– Попробуйте на станции метро «Хурнштуль». Она обычно ночует там. Кто-нибудь из охранников покажет вам, как спуститься вниз.

* * *

Охранник поначалу не склонен сотрудничать, но им удается уговорить его, и в конце концов он говорит, что знает, где обычно прячутся наркоманы, что он и другие охранники обычно оставляют их в покое, поскольку все возгорающиеся материалы из их логова они удалили, так что теперь риск какой-то неприятности из-за них невелик.

– Дело такое, – говорит охранник. – Им ведь некуда пойти, а на улице зимой бывает чертовски холодно.

И теперь Малин видит его спину в серой униформе перед собой на эскалаторе, ведущем вниз на платформу.

На станции своя особая атмосфера. Здесь неожиданно тепло, почти тропический влажный климат.

Поезд с грохотом въезжает на станцию. Люди входят и выходят, и когда поезд отъезжает, они уже достигли другого конца платформы. Охранник идет впереди них к тоннелю, открывает ржавые металлические ворота и спускается вниз по шаткой лестнице из оцинкованной стали. Медленно и осторожно они движутся в темноте по узкому возвышению.

– Будьте чертовски осторожны, – говорит он. – Если споткнетесь и упадете, то на рельсах есть кабели с напряжением в десять тысяч вольт. Просто чтобы вы знали.

Свет приближающегося поезда ослепляет Малин, ей кажется, что барабанные перепонки лопнут от грохота.

Охранник останавливается.

– Стойте неподвижно! Прижмитесь к стене, и все будет нормально! – кричит он, и когда головной вагон поезда проезжает мимо, слепящие огни исчезают, и Малин видит в вагонах людей, возвращающихся домой с работы или после посиделок в ресторане.

Одинокие мужчины.

Девочки-подростки возраста Туве, группками. Влюбленные парочки. Пенсионеры.

Все устали. Похоже, хотят поскорее попасть домой в постель.

Суровые мальчики из пригородов – в одних майках, невзирая на холод. Все в татуировках, показывающих принадлежность к определенной группировке.

Слава богу, в Линчёпинге такого почти нет. Там преступность ведет себя потише, хотя иной раз и случаются вспышки насилия между разными молодежными шайками. Вместо этого в городе доминируют психопаты-одиночки.

Мощный поток воздуха, и Малин кажется, что сейчас ее унесет, она упадет на рельсы и умрет от электрического разряда, сгорит изнутри в наказание за все свои грехи, за свою неспособность взяться за то, что действительно имеет значение.

Но она не падает.

Вскоре поезд уезжает, и охранник ведет их дальше, пока не доходит до стальной двери, которую с усилием открывает, а за дверью – лестница, которая ведет в новый узкий проход, и тут охранник включает фонарик.

Они спускаются еще по одной лестнице, и там внизу находится длинный кульверт, освещенный несколькими лампочками, висящими на покрытых пылью проводах.

– Вы кого искали?

– Юсефину Марлоу.

Охранник кивает им, и в слабом свете фонарика его лицо напоминает череп с черными отверстиями вместо глаз, однако он излучает любезность, и у Малин возникает ощущение, что он готов защищать своих подземных обитателей.

Они идут дальше, сворачивают в новый, еще более узкий проход, охранник открывает еще одну дверь, и в лицо им ударяет запах фекалий, мочи и грязи.

Малин кажется, что ее сейчас вырвет, но она сдерживается, а охранник светит фонариком в глубину тесного помещения.

Юсефина Марлоу лежит на грязном куске картона. На грязных влажных стенах – маленькие причудливые рисунки, изображающие людей.

Она спит. Пустым безмятежным сном, как может спать только наркоман под кайфом – мягко и душевно, с желанием никогда больше не просыпаться.

– Я вас оставлю, – отвечает охранник. – Вы ведь найдете дорогу обратно?

* * *

Мама.

Что ты делаешь в подземелье? В этом жутком помещении, где нет места ничему живому… Но ведь ты сама выбрала такую судьбу, не так ли? Она защищает тебя от зла. Ты хотела бежать, ты уходила все дальше и дальше, ты отдала нас, потому что понимала – возврата нет.

И вот теперь ты лежишь здесь.

Забывшись пустым, без сновидений, сном.

Но подожди, мама.

Ведь ты видишь сны.

Тебе снится, что ты умерла и паришь тут рядом с нами и смотришь вниз, на другой, куда более прекрасный мир.

Одно мы хотим тебе сказать.

Мы прощаем тебя.

Мы хотим, чтобы ты пришла к нам.

Вместе мы станем любовью.

* * *

Малин и Зак ждут, решив не будить Юсефину Марлоу, а дождаться, пока она проснется сама.

Их носы постепенно привыкают к запаху нечистот.

Они опускаются на грязный каменный пол. Подсвечивают похожее на пещеру помещение фонариками мобильных телефонов. Смотрят на рисунки – их наверняка сделала сама Юсефина Марлоу при помощи мелков, валяющихся на полу. Фигурки, нарисованные штрихами, – как буквы неведомого алфавита. Они напоминают играющих детей.

Малин и Зака клонит в сон, время приближается к полуночи, они хотят спать, но здесь не могут, нельзя. И, тем не менее, несмотря на твердый пол под ногами и непривычный влажный климат, оба отключаются.

Малин и Зак спят, и им обоим снится замкнутое пространство – вроде того, где они находятся сейчас. И там, в комнате, двое перепуганных маленьких детей, которые зовут на помощь, но криков не слышно – видно только, как открываются их рты.

«Идите сюда, – зовут дети. – Идите скорее!»

И теперь Малин слышит голоса, ощущает, как кто-то трясет ее за руку, кто-то говорит:

– Так вы пришли сюда. Как вы нашли дорогу?

Малин открывает глаза. Зак тоже просыпается, и оба видят Юсефину Марлоу.

Она сидит перед ними на корточках, и ее взгляд кажется особенно пронзительным в свете пылающей стеариновой свечи – они видят, что опьянение отступило и голова у нее совершенно ясная. Малин смотрит на нее, пытаясь сфокусировать на ее лице свои сонные глаза, и произносит:

– Твои девочки. Мы пытаемся выяснить, что с ними случилось, кто их убил. Нам можешь помочь только ты.

* * *

Юсефина Марлоу опускается на свой кусок картона, смотрит на них. Рядом с ней лежат ложка и шприц, несколько окровавленных полосок ткани, а все ее локтевые сгибы покрыты следами от уколов.

– Я знаю, – говорит она, – что отец, Юсеф, написал завещание, в котором он назначает меня управлять всем. Несколько месяцев назад он послал за мной двух качков, которые забрали меня и отвезли к нему на Страндвеген. Он скоро умрет, я знаю. И он об этом знает. Возможно, я была там еще раз. Точно не могу сказать.

Никакой дрожи.

Никакого заикания.

Скорее, уверенная речь хорошо воспитанной девочки.

Никакой скорби ни в глазах, ни в голосе.

Но какое-то облегчение. «То же облегчение, которое испытал папа на похоронах мамы, – думает Малин. – То же самое облегчение, которое почувствовала я сама».

– Он рассказал мне, что оставил моих братьев, Хенри и Леопольда, без наследства. Что мне предстоит контролировать швейцарский фонд, куда он перевел все активы. Лежа в постели, он улыбался, когда все это мне рассказывал. Что я должна была сделать? Сказать, что меня это не интересует? Это он и так знал. Может быть, он просто хотел насолить моим братьям… Мне нет дела до его игр.

– Ты не помнишь еще каких-нибудь подробностей вашей с ним встречи? – спрашивает Зак.

– Он сказал, что если я умру раньше него, то он передаст все в Фонд выморочного наследства[14]. Или наймет внешнюю управляющую компанию. Деньги ради денег.

– Как ты думаешь, почему он предпочитает видеть тебя наследницей? – спрашивает Малин, ощущая, как ледяной холод растекается в животе.

Наследство. Миллиарды, которыми будет управлять швейцарский фонд, – или же они исчезнут в Фонде выморочного наследства. Двое братьев, лишившихся всего. Мотив взрыва бомбы, гибели девочек может заключаться именно в этом.

Некоторое время Юсефина Марлоу сидит молча, потом отвечает:

– Он хотел дать мне яд. Свой яд вместо моего. Он ненавидит меня за то, что я отвернулась от него и живу по своему разумению. Пусть самым ужасным образом. Он желает, чтобы я стала как он. И при этом ему нравится, что я такая, какая есть, и ни в чем не сомневаюсь. Что я идеально подхожу для своей жизненной роли.

– А почему он не захотел оставить ничего твоим братьям, как ты думаешь?

– Они не стали такими, какими он хотел их видеть.

– Хотел их видеть?

– Да. В детстве он экспериментировал с ними. Пытался сделать из них безукоризненных, алчных, беспардонных бизнесменов.

– Что именно он с ними делал?

– Отец пытался дать им ощущение своей особенности, избранности, предоставлял им полную власть над питомцами, которых им покупал, – морскими свинками, кроликами, золотистым ретривером. Научил их, как при помощи побоев заставить животных подчиняться. С самого детства он давал им распоряжаться большими деньгами, ощущать власть над продавцами в магазинах – ради того, чтобы сыновья помешались на деньгах, на той власти, которую дают большие деньги. Дома у нас была прислуга, которой они могли командовать, но те имели право их наказывать. И он никогда их не утешал, бил их, сурово наказывал за малейшую провинность, стремясь привить им беспощадность. А еще у него был варан; иногда он натравливал его на моих братьев, чтобы напугать их, указать им их место.

Чучело в спальне Юсефа Куртзона.

Юсефина Марлоу умолкает и закрывает глаза, но потом продолжает:

– И еще он заставлял их бить меня, – говорит она. – В подвале. А если они не били, потому что не хотели меня бить, то он наказывал их электрошоком. Так что они били. И мучили меня электрошоком. Он хотел показать им, как важно оставаться последовательным и жестоким.

Малин чувствует, как крошечная комнатка расплывается перед глазами.

К горлу подступает тошнота.

Однако она заставляет себя собраться.

Неужели Юсеф Куртзон пытался сделать своих сыновей психопатами? Некий извращенный тип человека, идеальный для сделок, – такими ты хотел сформировать своих детей, Юсеф Куртзон? У Малин возникает острое желание поехать назад в его квартиру на Страндвеген и вдавить невидящие глаза ему в череп. А братья Куртзон, на что они способны во взрослом возрасте? Убийство, взрыв бомбы на площади?

– Отец всегда презирал их, – говорит Юсефина, открывая глаза.

– Почему?

– Потому что та сила и успешность в делах, на которые он надеялся, обернулись слабостью и неудачами. Иногда он поддерживал их коммерческие проекты, но под конец уже только ради того, чтобы поиграть с ними, так мне кажется, поиздеваться над неудачниками. При этом он ненавидел их желание самоутверждаться через богатство.

– Самоутверждаться?

– Они обожают демонстрировать, что богаты. Отец же считает, что деньги важны сами по себе. Покупать себе внешние признаки высокого статуса и демонстрировать свою состоятельность – у него это вызывает тошноту. Он считает, что настоящий мужчина должен быть выше этого.

– Стало быть, они любят показывать, что у них есть деньги?

– Да. Как и мама. Для нее важнее всего было показать идеальный, роскошный фасад.

Юсефина умолкает.

– Именно этому мама пыталась научить их, – продолжает она после паузы. – Что единственная истинная ценность человека измеряется тем, сколько у него денег. И тогда ты должен показывать свое богатство, иначе какой в нем смысл? Мама была помешана на деньгах. Дома у нас был унитаз с золотым сиденьем.

– Твой отец и она были очень разными?

– Да. Но в чем-то они были похожи. Деньги значили все, любовь – ничего.

– Расскажи о своих братьях, – просит Малин.

– Да что тут еще рассказывать? Хенри самый старший из нас, он на два года старше меня. А между ним и Леопольдом разница всего в один год. Леопольд всегда доминировал, хотя он и младший брат. Хенри по большей части следует за ним. Во всяком случае, мне так всегда казалось. Но в глазах отца и матери они оба были слабаками.

– Наверное, такое разное отношение родителей должно было сбить их с толку? – спрашивает Малин. – Она любила демонстрировать богатство, а он презирал такое поведение.

– Кто бы ни разговаривал с ними в детстве, по сути все было одно – деньги. Деньги и еще больше денег! Отними у них деньги, обещания наследства – это все равно что отнять у них жизнь.

Малин чувствует, как ледяной холод в животе нарастает, когда Юсефина произносит эти слова.

– А где сейчас твои братья? – спрашивает Зак.

– Отец купил им по квартире на Страндвеген. Мне он тоже там купил квартиру, но она уже давно вот здесь… – Марлоу указывает на свои исколотые руки.

– На Страндвеген их нет, – говорит Малин. – И нам не удалось найти никакого другого адреса. Ты не знаешь, где они могут быть? Нет ли у кого-то из них другого жилья? Дачи? Может быть, недвижимость за границей?

– Не знаю ничего такого, – отвечает Юсефина, и ее глаза постепенно тускнеют. – Я давно уже всем этим не интересуюсь.

Вид у нее такой, словно она более всего желает исчезнуть с лица земли.

«Но если это так – почему не броситься под поезд? Или спрыгнуть с моста Вестербурн, или просто до смерти накачаться героином? – думает Малин. – Зачем оттягивать развязку?»

В глубине души она осознает, что невозможно понять до конца такого человека, как Юсефина Марлоу, – что движет ею, как она оказалась в такой ситуации, какие страхи загнали ее сюда.

– Но одно дело я все-таки сделала, – говорит Юсефина. – Если уж я стану наследницей отца, то девочки получат все, когда я умру, что, скорее всего, произойдет в самом ближайшем времени. Хоть я и ненавижу деньги, девочкам они могут пригодиться. Все необходимые бумаги у адвоката я оформила.

Она умолкает на время, затем шепчет:

– Они должны были все получить. Хотя деньги могут принести много зла. Как ни поверни, все выходит плохо, не так ли?

– Твои братья знали об этом? – спрашивает Зак.

– Откуда бы они это узнали?

– А твой отец мог знать об этом? – спрашивает Малин, и теперь она замечает, как Юсефина начинает ускользать: она смотрит на свою ложку, на шприц, на пакетик с белым порошком, лежащий в дальнем углу комнаты.

– Нет, – отвечает Марлоу. – Отец ничего об этом не знал. Я уверена, что он и не подозревал о существовании девочек.

«Это ты так считаешь», – проносится в голове у Малин.

– Так ты не думаешь, что твои братья могли организовать взрыв бомбы в Линчёпинге, убивший твоих девочек, чтобы добраться до наследства?

– Когда человек загнан в угол, он способен на все, – шепчет Юсефина. – Кто знает, что могут придумать мои братья? Что может придумать отец? Все эти разговоры о швейцарском фонде и Фонде выморочного наследства могут оказаться пустой болтовней.

Малин и Зак смотрят друг на друга. Молча, не кивнув, не произнеся ни слова, они обмениваются взглядами, стараясь удержать на расстоянии нечто страшное и неизвестное.

– Как зовут адвоката? – спрашивает Малин.

– Йорген. Йорген Стольстен. Я с ним. В школе. Училась.

– А где мы можем найти…

Но Марлоу уже не слышит их. Она нервно тянется за пакетом с белым порошком. Малин видит, как ее тонкие пальцы ищут его; Юсефина хрипит, бормочет себе под нос, издает жалкие звуки, словно изголодавшиеся вараны накинулись на нее изнутри и грызут ее своими острыми, как скальпели, зубами.

Малин смотрит в глаза Заку. Тот кивает, и они выходят из комнаты, оставляя Юсефину Марлоу в дрожащем свете свечи.

«Я должна докопаться до сути, – думает Малин. – Должна, и всё».

Глава 47

12 мая, суббота – 13 мая, воскресенье

Что она там нащупала?

Звонок Малин, к счастью, не разбудил остальных членов семьи. Сам Юхан Якобсон еще не успел заснуть, лежал в постели и читал старый номер «Уайерд», так что успел снять трубку после второго же звонка. Его жена спала рядом, забывшись глубоким сном, как все мамы маленьких детей, а дети громко сопели в своей комнате.

Малин кратко попросила его откопать все, что удастся, по поводу братьев Хенри и Леопольда Куртзонов, если про них что-то есть.

Уже усевшись за компьютер, пристроив его на маленькой дубовой столешнице, вмонтированной в уголке в холле, Юхан почувствовал, как навалилась усталость. Расследование отравило ему жизнь; бесконечные поиски взаимосвязей, копание в жизни и взглядах чужих людей заставили его почти утратить ощущение того, что он сам чувствует, что думает по поводу происходящего.

Но едва Юхан включил компьютер, как все негативные чувства улетучились. Он начал «гуглить», вписав в поисковую строку имя Леопольда Куртзона, и ему тут же выпало две тысячи сто пятьдесят ссылок, в основном на статьи, посвященные отцу, Юсефу Куртзону.

Одна из ссылок привела его на сайт «Уолл-стрит джорнэл», и он кликнул на нее, но попал на страницу, где требовалось зарегистрироваться и заплатить тридцать пять долларов за месячный доступ.

Двести крон.

«Свен Шёман будет стонать, когда узнает», – подумал Юхан, однако достал из бумажника в кармане куртки свою кредитную карточку и заплатил.

Статья от 1998 года была опубликована в воскресном приложении журнала, и называлась она «Наследники неудач». Речь в ней шла о богатых наследниках по всему миру, тщетно пытавшихся найти свое место в семейных предприятиях – практически во всех без исключения случаях принадлежавших их отцам.

Несколько американских примеров, среди прочих – сыновья Бернарда Мейдоффа. Дети Ингвара Кампрада. И большой портрет человека, ранее не фигурировавшего в СМИ: Леопольд Куртзон, сын легендарного финансового магната Юсефа Куртзона.

Журналист уговорил Леопольда Куртзона дать подробное интервью, и в статье молодой человек сфотографирован, как показалось Юхану, на яхте. Понять, где сделан снимок, не представлялось возможным. Из статьи это тоже не было ясно, а открытое море на заднем плане могло быть каким угодно.

Указывалось, что отец Леопольда Куртзона пытался подготовить сына к роли финансового короля после его учебы вместе с братом Хенри «в одной из самых престижных частных школ Швеции». После окончания школы была организована стипендия для обучения в бизнес-школе Гарварда, однако учеба там оказалась для братьев трудновата, и вместо этого они отдались легкомысленным развлечениям. Один из их соучеников назвал их «шведскими маньяками», и через пару лет их исключили. После этого Леопольд Куртзон вернулся в Стокгольм, где занял «незначительный пост» в одной из многочисленных фирм в империи своего отца. Брат поступил точно так же.

По словам самого Леопольда, отец постоянно приглядывал за ним, но постепенно утратил интерес и к нему, и к его брату Хенри, считая, что они не справятся с ведением дел на высшем уровне.

– Мы с братом пытались убедить его, что на многое годимся. Но это было невозможно. Он уже принял решение.

Очевидно, что Леопольд слегка ошарашил репортера, который прямо в тексте статьи недоумевает, зачем же тогда тот согласился дать интервью. Впрочем, он рассуждает, что сын богача, возможно, сделал это для того, чтобы что-то сказать отцу. Репортера не покидало ощущение, что он – часть какого-то плана, пешка в игре, которую не в силах разгадать: «А иначе зачем бы Леопольд Куртзон стал мне все это рассказывать?»

Он описывает, как Леопольд откидывается на спинку кресла, в котором сидит, и признается, что всегда мечтал жениться, что у него были сотни женщин, но ни к одной из них он так и не смог всерьез привязаться, и ни одна не соответствовала его требованиям.

– У моего брата Хенри тоже нет семьи, – сообщал Леопольд далее в тексте. – Возможно, это наша месть отцу за его жадность – мы не обеспечили его наследниками в следующем поколении.

После этих слов Леопольд Куртзон, по словам журналиста, рассмеялся неуверенным, унылым смехом.

Финансовая компания, созданная братьями в Люксембурге, обанкротилась, затем отец обеспечил их недвижимостью и имуществом в Швеции и ежегодно переводил им сумму, позволяющую жить роскошно – по меркам обычных людей. Затем Леопольд с братом Хенри создавали все что можно – от сети магазинов по продаже сладостей до фирмы по импорту экзотических животных.

Когда репортер спросил Леопольда Куртзона о его детстве, тот в первый и последний раз в течение интервью рассердился и «холодно и агрессивно» велел ему прекратить «копаться в детских воспоминаниях, как это делают гребаные психотерапевты, – от этих типов нет никакой пользы».

Репортер рассказал, как оставил Леопольда сидящим в одиночестве на террасе у моря, воплощая в себе именно то одиночество и ту потерянность, которые могут соседствовать только с большими деньгами. Он поделился также тем неприятным чувством, которое охватило его, когда у Куртзона-младшего так резко поменялось настроение, рассказав публике о «почти бездонном отчаянии и огромной ярости в глазах наследника».

– Я без сожаления расстался с Леопольдом Куртзоном, – закончил он свою статью.

И у Юхана такое же желание, когда он кликает дальше в поисках дополнительной информации, – ему так хотелось бы оставить позади это расследование, не читать о людях типа этого Куртзона, с их такой очевидной дисфункциональностью. И тут он услышал за спиной знакомый звук.

Легкие шаги босых детских ног по полу. Тоненький детский голосок, который произнес: «Папа, я пить хочу!» Он поднялся, подошел к своей дочери, которая стояла посреди холла в пижаме и терла глаза, повел ее в кухню, налил ей стакан воды, уложил ее в постель, подоткнув одеяло, и снова на цыпочках вернулся к компьютеру – но только после того, как крепко обнял ее и почувствовал, что ее сердечко бьется ровно и спокойно.

Хенри Куртзон.

Какие сведения имеются о втором сыне?

В «Уолл-стрит джорнэл» о нем ничего не сказано.

На его имя выпадает чуть меньше пятисот ссылок.

Одна из них привела на социальный сайт, где были выложены фотографии с вечеринок на Ривьере, в Сан-Тропе в июле, а среди снимков с вечеринки в ночном клубе в отеле «Библос» нашлась фотография, изображающая Хенри Куртзона, стоящего в одиночестве у барной стойки, словно в стороне от гедонистской сцены, разыгрывающейся на заднем плане.

Подпись гласила: «Мистер Куртзон наслаждается вечеринкой».

«Однако похоже, что тебе совсем не весело», – подумал Юхан, разглядывая лицо с глубокими темными кругами под водянисто-серыми, затуманенными алкоголем глазами.

Щеки казались красными, одутловатыми от излишнего количества шампанского. И в сознании Юхана живо нарисовались Хенри Куртзон и его брат Леопольд, болтающиеся от одной вечеринки к другой, одинокие, никому не нужные, но и не отторгнутые тем миром, к которому им вроде бы суждено принадлежать.

Он поискал в реестре недвижимости, ища квартиры и дома, зарегистрированные на имя братьев. Ничего.

Затем покопался в реестре предприятий и обнаружил массу закрывшихся фирм. «Карамельный дом», «Экзотические животные», «Л&Х финансовые службы», «Л&Х Ай-ти-решения». И множество других. Ни одно из предприятий не обанкротилось, последнее из них закрылось три года назад – планово и организованно. «Наверняка ваш папаша все за вами подчистил, – подумал Юхан. – А чем вы занимались в последние три года? Где работали?»

Он проверил имена Хенри и Леопольда Куртзонов на сайте налогового управления. Вместо адреса был указан почтовый ящик «до востребования», и в последние три года они не декларировали никаких доходов. Ничегошеньки.

«Отец лишил вас своего покровительства? Перестал снабжать вас деньгами?»

Юхан попытался представить себе братьев, понять, кто они и откуда взялись. И каково это – иметь отца, который купается в золоте, а самим ни в чем не преуспеть и не найти настоящей любви – или быть не в состоянии воспринять ее…

Он так и не нашел в реестрах больше ничего интересного и теперь сидит, придвинув лицо слишком близко к экрану, ощущая, как кожа становится сухой и в глазах мутнеет. Но не хочет пока заканчивать поиски – чувствует, что приближается к чему-то важному.

Юхан заводит в поисковик имя матери, Сельды Куртзон. И там находит статью из старого глянцевого журнала конца семидесятых, которую один из блогеров нашел в туалете на даче, отсканировал и выложил, «потому что это совершеннейшая дичь».

На снимках изображена женщина, одетая в леопардовые и, видимо, безумно дорогие одежды от Роберто Кавалли. В саду дома с видом на залив Лидингёфьярден она выгуливает на поводке огромного черно-желтого варана.

– Это питомец моего мужа. Он его обожает.

Журналист указывает, что женщина говорит с польским акцентом, но ее истинное происхождение так и остается загадкой. Вместо этого она рассказывает о своей жизни космополитки и о поездках вокруг земного шара.

На другом снимке Сельда Куртзон сидит со своими детьми на вышитом золотом диване в гигантской гостиной, на заднем фоне – большие окна с изысканной мелкой расстекловкой. Хенри и Леопольд, которым на вид лет двенадцать-тринадцать, в голубых костюмчиках, розовых рубашках и с белыми галстуками-бабочками, аккуратно причесаны и смотрят совершенно пустыми глазами.

С другой стороны от Сельды Куртзон сидит девочка. Судя по подписи под снимком, это Юсефина Куртзон. Она моложе и меньше своих братьев, и когда Юхан видит ее взгляд, сердце его сжимается: он видит в глазах Юсефины панику, сдерживаемый, однако отчетливо заметный страх, словно маленькая девочка мечтает лишь об одном – бежать со всех ног.

«От чего ты хочешь убежать?

Что они с тобой делают?»

– Я учу сыновей любить деньги, – говорит Сельда Куртзон. – Объясняю им, что жадность – хорошее качество, ибо кто мы такие без денег? Это мне известно из моего собственного детства. Мы никто. Просто ноль. Без денег человек ничего не стоит – тогда уж лучше не жить.

Репортер журнала подает высказывание Сельды Куртзон как шутку, рассказывает, как они вместе смеются, однако у Юхана возникает чувство, что это совсем не шутка.

Сельда Куртзон, кажется, наслаждается вниманием к своей персоне, возможностью показать себя; она не производит впечатления такого потерянного человека, как ее сын в статье в «Уолл-стрит джорнэл».

В статье Юсеф Куртзон упоминается лишь мимоходом, как один из персонажей сериала «Жизнь в стиле Даллас».

Юхан заглядывает в реестр регистрации населения.

Сельда Куртзон умерла всего через несколько лет после публикации статьи. Мальчикам было тогда не больше пятнадцати, девочка была и того моложе.

Жуткий варан в качестве домашнего питомца? Однако у людей бывают всякие причуды. И каким образом все это имеет отношение к следствию – если вообще имеет? По какому следу идет Малин? Богатые люди, которые чудят, – не новость. Это даже не считается трагедией – только когда бедные начинают вести себя эксцентрично, все становится трагично.

Юхан возвращается к странице со статьей в «Уолл-стрит джорнэл» и разглядывает фотографию Леопольда Куртзона.

Глаза. Взгляд как будто застыл на самом себе, на собственном эго. Человек, который ничего не может, – но все же способный на все.

«Кто ты? – думает Юхан, вставая и направляясь в спальню. – Ошибка природы? Во всяком случае, в глазах твоего отца ты именно таков».

Он останавливается возле спальни дочери, смотрит на нее, мирно спящую. Слышит ее дыхание.

«Если я чему-то смогу тебя научить, то в первую очередь тому, что деньги – не самое главное на земле. Даже близко», – думает Юхан.

Затем он ложится в постель рядом с женой, такой теплой и родной; один запах ее тела действует на Юхана успокаивающе.

«Позвоню Малин завтра, – думает он. – Расскажу, что мне удалось выяснить про братьев…»

Глава 48

Как будто обогащенная кислородом кровь снова течет по жилам – после краткого пребывания в царстве смерти.

Малин жадно вдыхает воздух, и хотя ночное движение близ Хурнштуль довольно интенсивное, кислород словно гладит дыхательные пути и легкие.

Рекламный щит во всю стену.

Женщина в бикини на пляже под пальмами.

Они идут к машине, припаркованной возле китайского ресторана в квартале от метро.

Улицы почти пустынны, рестораны уже закрылись, и лишь в немногих окнах жилых домов горит свет. Малин чувствует, как асфальт буквально прогибается под ногами – усталость и растерянность вот-вот возьмут верх.

Зак молча шагает рядом с ней, и она знает, что его мозг работает, пытаясь ухватить самую суть, истину на конце следа.

«Кусок за куском мы откапываем ее, эту истину», – думает Малин.

Они останавливаются около машины, в воздухе снова разлито тепло, небо над их головами звездное и ясное, и Малин думает, что это вполне сносная ночь для тех, кто ночует у ворот Евангелической миссии, и для всех тех, у кого нет крыши над головой.

Зак садится на водительское сиденье.

Вскоре они уже катят по улице Хурншгатан, останавливаются на красный возле «Зинкенсдамм» – перед пабом стоит большая очередь, и Малин кажется, что по другой стороне улицы проходит Ульф Лундель[15].

«Скоро ангелы приземлятся».

Она вспоминает, как они с Янне танцевали под эту песню, когда были молоды, когда Туве была новорожденная – до того, как начались проблемы. «Надеюсь, что он прав», – думает Малин.

– У меня что-то ни черта не складывается, – говорит Зак, барабаня пальцами по рулю. – А у тебя?

И Малин заставляет себя заняться в уме складыванием мозаики, вынуждает мозг хоть как-то работать.

– Если братья имеют к этому какое-то отношение, то они все-таки должны были сперва убить Юсефину Марлоу – ведь именно она стоит между ними и наследством?

– Разве так? – переспрашивает Малин. – Юсеф Куртзон сказал Юсефине, что отдаст деньги в Фонд выморочного наследства, если она умрет раньше него.

– Но зачем братьям было убивать близняшек Вигерё и Ханну Вигерё? Что они на этом выиграли?

– Может быть, они размышляли примерно таким образом: если Юсефина унаследует деньги Юсефа Куртзона, а затем умрет и близняшки будут устранены, то они сами как единственные родственники станут наследниками своей сестры и таким образом доберутся до папашиных денежек.

– Но Юсеф Куртзон устроил все так, чтобы они ничего не получили.

– Насколько мы можем быть в этом уверены? Кто знает, какие распоряжения он отдал по поводу швейцарского фонда на случай смерти Юсефины? Может быть, в этом случае братья все же смогут контролировать фонд? Во всяком случае, у меня такое ощущение, что он не знал о ее дочерях.

– Стало быть, Юсефине Марлоу угрожает опасность? – спрашивает Зак.

– Нет, если братья планируют прибрать к рукам наследство, то она нужна им живая на момент смерти отца. Юсеф Куртзон угрожал им Фондом выморочного наследства.

Какое-то время Зак молчит, осмысливая слова Малин.

– Адвокат, о котором говорила Юсефина Марлоу. Мы должны допросить его, – произносит он после паузы.

Форс кивает.

– Возможно, он внесет в дело ясность. Если братья знали о детях своей сестры, отданных на усыновление, и о ее завещании, то все сходится. Потому что если им было известно о близняшках Вигерё, они гарантированно хотели отделаться от них, чтобы не позволить им вступить в права наследства после смерти Юсефа Куртзона или своей матери.

– Но Юсефина Марлоу может организовать все так, чтобы братья не получили доступа к деньгам в случае ее смерти. Она может отписать большую часть наследства кому-нибудь другому.

– Ты только что ее видел, – вздыхает Малин. – Она не способна на такие сложные интриги. Что бы она там ни написала в завещании у адвоката Стольстена, я уверена, что она даже не подумала о том, что произойдет с наследством, если девочек уже не будет. Кажется, она даже не хочет осознавать их смерть.

В машине становится тихо, слышен лишь монотонный гул мотора.

В темноте, где-то рядом с ними, притаились братья Куртзоны – мысль о том, что они сделали: уничтожили целую семью, чтобы добраться до состояния отца…

– Может быть, Юхан Якобсон нашел что-нибудь еще по поводу братьев? – говорит Малин. – Я сейчас позвоню ему.

– Он сам позвонит завтра, – отвечает Зак. – Дай ему отдохнуть. Не все такие маниакальные типы, как ты.

– Я – маниакальный тип? Что ты имеешь в виду?

Зак ухмыляется, и в темноте салона машины его рот кажется клоунским – с дружелюбной, но чуть опасной улыбкой.

Они едут дальше по Хурншгатан, и когда проезжают «Народный кебаб», Малин вспоминает, как могла ехать с маленькой Туве через полгорода, чтобы поесть именно там – обильный и вкусный ужин за разумную цену. Подумать только, что эта забегаловка до сих пор существует!

– Стало быть, тот мужчина, которого мы видели на видеозаписи возле банка, может быть одним из братьев Куртзон? – спрашивает Зак.

– Может быть, – отвечает Малин. – Или они могли кого-нибудь нанять. Деньги-то у них есть, хоть они и хотят получить во много раз больше.

– Но кто пойдет на такое? Убивать детей и их родителей ради денег? Кого можно нанять для убийства детей? Я не знаю в этой стране ни одного урода, который согласился бы на такое.

– Деньги, – произносит Малин. – Деньги, Зак! Сам знаешь – всегда находятся люди, готовые на все ради денег. А их отец науськивал на них в детстве варана. Что еще он мог с ними сделать, чтобы вырастить их идеальными бизнесменами? Кто знает, какими людьми они в результате стали?

– Такими, которые убивают детей? Я не хочу в это верить, Малин.

Взгляд Зака меняется. Становится жестким и холодным. Он давит на газ.

«Убить своих собственных племянниц? – думает Малин. – Возможно ли такое?»

Ей тоже не хочется в это верить, однако она знает, что это может быть так. И что следствие подводит ее сейчас к бескрайней и бездонной пропасти.

– Я понимаю, почему Юсефина Марлоу отдала своих девочек, – слышит она голос Зака.

Малин кивает.

– Я бы тоже не допустила, чтобы дети росли в такой атмосфере, которая царила в квартире Юсефа Куртзона.

– Да уж, это точно. Но ты уверена, что он не знал о девочках? Он, со всей его властью и влиянием?

– Мне почему-то кажется, что не знал, – отвечает Малин.

Они находят свободное место на парковке у отеля. Прежде чем выходят из машины, Малин говорит:

– Завтра нам предстоит побеседовать с адвокатом Юсефины Марлоу. С этим самым Стольстеном. Сейчас уже слишком поздно. Но если окажется, что братья знали о ее детях и что она завещала все девочкам, – тогда мы на верном пути. Я убеждена.

Зак кивает.

– Follow the money. Always follow the money[16].

* * *

Часы показывают половину второго, когда Малин залезает в постель в своем номере.

Скомканная одежда валяется на полу, она разделась догола. Сняла трусы, чтобы те не пачкались, – завтра придется вывернуть их наизнанку, переодеться не во что.

Убить собственных племянниц.

Руки у Малин трясутся. С какими монстрами им предстоит иметь дело?

Она закрывает глаза, и тут же накатывает сон – как черная дыра с оранжевым пылающим центром, из которого одно за другим возникают лица, и каждое несет свой рассказ.

Первой появляется Туве. Она шепчет:

– Я уезжаю, мамочка, но я не брошу тебя.

Папа. Он улыбается.

«Но я не могу ответить ему улыбкой».

Потом появляется Петер Хамсе в своем белом халате, и Малин ощущает спазм внизу живота, но вскоре он исчезает, а с ним и вся гамма чувств.

Даниэль Хёгфельдт. Янне.

Они приходят вместе. Машут ей рукой на прощание, и она собирается было побежать за ними, но не может, не хочет, чувствуя – настал момент отпустить их; борьба за то, чтобы поддерживать любовь и страсть, осталась позади.

Мама.

Ее лицо – как неподвижная маска. «Горевала ли я?» – думает Малин.

Карим Акбар, Свен Шёман, Юхан Якобсон, Вальдемар Экенберг, Зак, Бёрье Сверд, Карин Юханнисон. Они проходят парадом мимо, улыбаются ей, гладят мимоходом по щеке, желают ей добра – и ей хочется удержать это чувство.

Счастье Карима с его новой отвратительной женщиной.

Желание Карин завести ребенка, такое очевидное в каждом ее жесте. Внезапно вспыхивающее, но все время присутствующее, неожиданное для нее самой.

Самое лучшее из всех желаний – но тут Малин видит лицо Марии Мюрваль. Ее глаза полны тоски. И Малин видит внутри Марии живого человека, который по собственной воле запирал за собой одну дверь за другой, пока не осталась единственная белая комната, полностью свободная от злобы и страха, а потому в ней нет места ни воспоминаниям, ни чувствам.

«Я проберусь в эту комнату, – думает Малин. – Я возьму тебя за руку, Мария, и выведу наружу».

Потом она видит девочек-близняшек, их лица на фотографиях в квартире в Экхольмене. Сначала они улыбаются, но потом начинают кричать, и в тени их криков проступают лица Ханны Вигерё и Юсефины Марлоу, и они тоже что-то кричат Малин, но она не может разобрать слов.

«Я сплю? Может быть».

Затем еще два лица.

Двое мужчин с четко очерченными подбородками и почти идентичными прямыми носами, с ухоженными, зачесанными назад волосами. Одно лицо чуть круглее, но оба с острыми чертами. Их синие глаза смотрят испуганно, но сурово, они полны страстей и алчности, и Малин тщетно ищет в их взглядах хоть каплю тепла.

«Вы братья Куртзон, не так ли?»

Но они не отвечают, не произносят ни слова и снова исчезают в темноте, а затем появляется лицо еще одного мужчины, перекошенное гримасой отчаяния.

– Я делаю то, что ты сделала ради Туве, – говорит он.

– Ты любишь? – спрашивает она.

– Ты спасла Туве, – произносит мужчина. – Когда ей грозила смертельная опасность. Так и я спасаю своих детей.

И он исчезает.

«Теперь я одна?

Нет.

Но я сплю. Правда, я сплю и вижу сон?

Я в другой комнате, где повис запах смерти – но и упрямой жизни.

Здесь я не одна.

Я вижу двух маленьких детей.

Я вижу их, но не знаю, где они. Они зовут меня. Хотят, чтоб я спасла их.

Я должна спасти их.

И сейчас они кричат. Они кричат от страха, и я хочу бежать к ним, но где же вы?

Где вы, дети?»

Черная вода бьется о тростник в темноте.

Малин уплывает куда-то глубоко в свой сон, беря с собой двух брошенных детей, пытаясь утешить их, обещая, что все уладится, и во сне дети превращаются в ее собственного брата, в сон о сне, в котором люди в конце концов находят покой среди сияющей, всеобъемлющей белизны.

* * *

Кто сделал так, чтобы мы умерли?

Неужели нас убила страсть к деньгам? Желание стать как отец, достойно выглядеть в его глазах или просто стремление к власти, которая приходит с богатством, – той власти, которая позволяет тебе владеть любым, заставить любого делать все что угодно?

Или это было желание получить власть над человеческой жизнью? Над детской жизнью? Над образом самого себя, своей судьбы?

Или ты пустилась по ложному следу, Малин?

И разгадка таится совсем в другом месте?

Сейчас ты спишь.

Но не спи слишком долго.

Те, другие дети, запертые, те, которые не умерли, – они все еще ждут спасения. Так мы умерли ради них? Ты должна спасти их, не так ли?

Часы тикают, время истекает, но ты еще этого не знаешь, Малин.

Глава 49

Часы показывают начало десятого. Адвокат Йёрген Стольстен стоит позади своего стола красного дерева, повернувшись спиной к Малин и Заку. Он ослабил узел на своем розовом галстуке и теперь смотрит на площадь Уденплан, где синие городские автобусы останавливаются у входа в метро, а люди входят и выходят из тех же сетевых магазинов, какие есть и в каждом провинциальном городке, открытых по воскресеньям в угоду коммерции.

Рано утром ей позвонил Юхан Якобсон. Рассказал все, что ему удалось выяснить про братьев Куртзон и их мать, и Малин почувствовала, как мурашки побежали по коже, когда она услышала рассказ Юхана об одиночестве Хенри и Леопольда, об их ускользающих, но вместе с тем довольно отчетливых личностных качествах; как обоих братьев с самого раннего детства воспитывали идеальными алчными машинами, лишенными стремления к любви.

Малин и Зак ждут, стоя перед Йёргеном Стольстеном.

Они дозвонились ему домой, и адвокат согласился встретиться с ними, несмотря на воскресный день. Даже не спросил, по какому они делу, но в его голосе Малин уловила страх.

Он предложил им сесть, но они отказались, желая тем самым показать, что их дело исключительно важно.

Йёрген Стольстен примерно ровесник Малин. Он красив. Правильно очерченное лицо обрамлено чуть длинноватыми светлыми локонами, не совсем вяжущимися с образом адвоката. «Возможно, именно из-за этих локонов он не работает в какой-нибудь из самых роскошных адвокатских фирм у площади Стюреплан, – думает Малин. – Такая прическа совершенно не вписывается в консервативный мир бизнес-юристов».

Они рассказали, зачем пришли, что именно хотят узнать, и теперь ждут его ответа.

Стольстен не оборачивается. Только что его взгляд был проницателен и лишен опаски, как у человека, который совершил преступление и готов признаться, не стыдясь содеянного. Как у человека, который знает, что час настал.

– Мы с Юсефиной учились в одной школе, – начинает Йёрген. – В Лундсберге. Насколько мне известно, дома у нее творилось черт-те что. С каникул она возвращалась совершенно измотанная. Даже «дедовщина» в школе была лучше.

Лундсберг.

Дедовщина.

Слова вспыхивают в мозгу Малин, как всполохи молний, и она понимает, что не может отпустить Туве, не может отправить ее прямо в лес, в какую-то гребаную школу для дворян, где полно деток богачей, которые будут издеваться над ней. Но эта дискуссия, эта забота не относится к теме нынешнего разговора, так что она старается отнестись к ситуации рационально, слушает рассказ Стольстена.

– Она начала еще в девятом классе. Курить траву. В школе ее было навалом. Возможно, она уже тогда начала принимать и более тяжелые наркотики.

– Что происходило у нее дома? – прерывает его Зак.

– Юсефина рассказывала о своей матери. По ее словам, та была просто сумасшедшая. Она строила их дома, заставляла маршировать вокруг обеденного стола, носить определенную одежду, есть только ту еду, которую сама считала уместной, могла бить их или запирать в гардеробной, если они вели себя не так, как надо.

– Вы были друзьями – вы и Юсефина? – спрашивает Малин и думает про себя, что лучше дать Стольстену самому выстроить свой рассказ, чем загонять его в тупик четко направленными вопросами.

– Друзьями? Ну да, наверное. Хотя нет, строго говоря, нет. Юсефина никого к себе близко не подпускала. Но иногда она рассказывала о своей семье, и ее мать приезжала в школу на родительские дни. В лимузине с шофером. Она важно расхаживала по территории в своих вульгарных итальянских шмотках, демонстрируя себя. Все над ней смеялись, но сама она была убеждена, что выглядит как королева.

– Что произошло с Юсефиной после школы?

– Она не вернулась в Лундсберг, чтобы учиться далее в гимназии. Я считал, что Юсефина просто учится где-то в другом месте, и только много лет спустя понял, что она уже тогда угодила в сети наркозависимости.

– Как вы думаете, почему с ней это случилось?

– Наверное, у нее была определенная склонность. Да еще такая обстановка дома… Ее отец, кажется, совсем не интересовался детьми, они были для него чем-то вроде социального эксперимента. А мать обращалась с ними как с аксессуарами, помогавшими ей создать образ самой себя. Братья учились на пару классов старше, и у меня возникло ощущение, что они какие-то затравленные и что в предыдущей школе у них были проблемы. Они суровее всех обижали новичков и порой демонстрировали страшную злобу в самых неожиданных ситуациях, и я только задним числом понял, что они, возможно, делали в школе то, что с ними проделывали дома. Они прекрасно понимали, какую власть и какой статус дают деньги. В их мире деньги значили все, а традиции и генеалогическое древо семьи – ничего, и с теми, кто не был богат, они вообще не разговаривали. Вместе с тем они, казалось, стыдились своего богатства – того, что не могли удержаться и не продемонстрировать его. Такое ощущение, что они страдали от гигантского внутреннего конфликта, который в какой-то момент делал их безобидными, а в следующую секунду – опасными. Один раз они избили стипендиата – в помещении для хранения спортивного инвентаря в гимнастическом зале. Он сделал больше отжиманий, чем они. Они привязали его веревкой к «козлу» и били ногами. Дело замяли, поскольку стипендиат побоялся назвать их имена, но все знали…

– Вы думаете, их отец избивал их? – спрашивает Зак.

Йёрген Стольстен поворачивается к ним.

– Нет, но мне кажется, что он настраивал их – с самого раннего детства – думать только о деньгах и ни о чем больше, верить, что богатство имеет некую самоценность, что самое главное – постоянно получать еще и еще, оставаясь ненасытным. Мне кажется, Юсеф Куртзон интересовался деньгами как таковыми, а мать, Сельда, приучила их к образу жизни, требующему денег, к внешним атрибутам. И еще мне кажется, что они попали в зависимость от власти – власти над другими людьми, какую дают только деньги. А когда все их начинания закончились неудачей, отец лишь издевался над ними за их неуверенность. Когда они стали старше, он, как я слышал, угрожал лишить их доступа к семейному состоянию.

– Настоящий садизм, – вставляет Зак.

– Именно садизм. Они стали неудачниками во всем и во взрослом возрасте оказались неспособны зарабатывать деньги – так что в глазах отца ни на что не годились. Да и в глазах матери они были балластом. Она хотела видеть в них красивые вещи для демонстрации окружающим. Что бы они ни делали, все было плохо.

– Откуда вам все это известно? – спрашивает Малин, стараясь отогнать мысль о том, что братья – жертвы. Скорее, судя по всему, они убийцы. Убийцы детей.

– В молодости я их хорошо знал. Кроме того, я и позднее слышал много всяких историй про них. От соучеников по школе, которые, в свою очередь, были наслышаны о братьях Куртзон. А потом, в начале девяностых, у нас была встреча бывших выпускников в «Гранд-отеле». Куртзоны явились туда вместе, загорелые, хотя была зима, рассказывая, что приехали откуда-то из Азии, и Хенри тащился как бы в хвосте у Леопольда. Казалось, время для них остановилось. Все знали, что они не продвинулись в отцовской фирме, что он отверг их, как Кампрад – своих. Они хвастались своими предприятиями, но когда доходило до деталей, становилось ясно, что все это – воздушные замки.

– Сходится с тем, что сказал Юхан, – роняет Зак.

– Простите?

– Ничего. Продолжайте, пожалуйста, – говорит Малин.

– И когда позднее в тот вечер кто-то, устав от их болтовни, поймал их на лжи, Леопольд вышел из себя, и все могло бы кончиться дракой, если б Хенри не увел его. Помню, Леопольд кричал что-то типа: «Вот получим наследство – мы вам всем покажем! Я скуплю все ваши долбаные задницы и запихну в них динамит, и вы побежите, пока вас не разорвет на кусочки! А потом вараны доедят ваши останки!»

«Ожидаемое наследство, – думает Малин. – Отчаявшиеся люди. Одинокие люди. Всеми презираемые люди».

– Когда вы в последний раз встречались с Юсефиной?

– Месяца два назад. Я был в шоке, когда увидел ее. Само собой, я слышал, что с нею происходит, но даже не представлял себе, что можно настолько опуститься – и оставаться в живых.

– И вы составили для нее завещание? – спрашивает Малин. – По которому ее единственными наследниками стали бы ее отданные на усыновление дочери?

Йёрген Стольстен снова оборачивается, смотрит на остроконечный шпиль церкви Густава Васы.

– Да.

– Упомянула ли она в завещании братьев?

– Нет.

– Указала ли она, что случится с деньгами, если дочери умрут раньше нее?

– Нет.

– И не составила другого завещания, по которому братья не смогли бы ей наследовать?

– Нет.

– А потом братья приходили сюда, не так ли? – спрашивает Малин. – Те неудачливые, загнанные в угол братья, которых вы не видели с момента встречи выпускников и не горели желанием видеть? Они добивались, чтобы вы раскрыли им содержание завещания? Угрожали вам?

Стольстен отрывает взгляд от церкви и устремляет его на Малин. Уверенность в его глазах сменяется страхом – тем же страхом, который она видела у Оттилии Стенлунд. Словно братья Куртзон физически присутствовали в комнате.

– Они не приходили сюда. Я обязан сохранять тайну, и я бы никогда…

– Они, конечно же, приходили, – произносит Малин, стараясь передать своим тоном и холодную решимость, и человеческое сочувствие. – Я прекрасно понимаю, что вы испугались. Вам как никому другому известно, на что они способны.

– У меня жена и двое маленьких детей, – бормочет Йёрген. – Что мне оставалось делать? Они ввалились сюда в своих роскошных, сшитых на заказ костюмах, уставились на меня глазами рептилий и показали мне фотографии моих детей, которые поручили кому-то снять. Этого хватило. Я понял, чего они хотят: рассказать им, что написано в завещании Юсефины, и я подозреваю, что именно тогда они впервые узнали о существовании девочек в Линчёпинге. О том, что Юсефина родила близнецов. И что она планировала завещать им все, что получит от своего отца, что они сами в ее завещании не были упомянуты.

– Не вините себя, – говорит Малин.

– А почему вам так нужно было это из меня вытянуть? Вы всерьез думаете, что это братья Куртзон организовали взрыв бомбы, а затем – убийство приемной матери девочек? Что Хенри и Леопольд способны на такое?

Поначалу ни Малин, ни Зак не отвечают. Они переглядываются, а потом Малин произносит:

– Это одна из версий, которые мы разрабатываем.

– А вы сами что думаете? – спрашивает Зак. – Могли они совершить нечто подобное?

– На это я могу ответить следующее, – произносит Стольстен. – Когда они приходили сюда, у меня возникло чувство, что они готовы на все. Внутренне они перешли некую границу. И когда речь идет о том, чтобы защитить свои деньги, присвоить семейный капитал, они будут неразборчивы в выборе средств, ибо без денег все их существование теряет смысл. Как писал Карл Веннберг: «и в сумерках зловещих…»

– «…ты должен уцелеть», – заканчивает строку Малин.

– А потерять контроль над миллиардами, которых они ждали всю жизнь, – это и было для них самыми зловещими сумерками. Я много размышлял над этим. Помните, был такой Юха Вальяккала, убивший целое семейство в Омселе? Его сбила с ног женщина, затем убежавшая в лес, где он в конце концов настиг и пристрелил ее. А затем привел свою девушку к трупу и велел ей смотреть, как он будет его расчленять. Тем самым он самоутверждался. Для братьев так же обстоит дело с состоянием отца. Они должны получить его, иначе потеряют себя, лишатся самоуважения.

– Какие они, эти братья? Как личности? – спрашивает Малин.

– Леопольд более уверен в себе. Хенри слабее, неувереннее. Или, скорее, он просто более замкнут.

– Так Леопольд может подчинить себе Хенри?

– Нет, не думаю. Они – как два половинки одного яблока. И подначивают друг друга.

В глазах Стольстена мелькает искра злости. Целеустремленность, словно решимость светом свечи разогнать ночную тьму.

– Я работаю в основном с общественными организациями, – говорит он. – И думал, что силен духом, но когда братья пришли сюда, я тут же уступил их требованиям.

Йёрген моргает.

– Поверьте мне, – произносит он после паузы, – Хенри и Леопольд Куртзоны способны на все. Могут сотворить все что угодно, если это служит их интересам. Но не пытайтесь понять, кто они такие. Иначе вы до конца своих дней не сможете спокойно спать по ночам.

* * *

Жареная сосиска, теплый салат с креветками, горячее пюре, сладкая горчица и прилипающий к нёбу кетчуп – жирная еда, от которой на душе становится хорошо и светло.

Малин и Зак перекусывают, стоя у киоска прямо посреди площади Уденплан. Завтрак в стоимость номера не входил, так что им пришлось довольствоваться ранним обедом.

Везде коляски. Такое ощущение, что счастливые и преуспевающие жители района бурно размножаются, желая, чтобы их отпрыски были похожи на них – такие же заурядные представители среднего класса, как и они сами.

– Стало быть, братья знали о девочках, – подводит итог Зак.

– И могли начать действовать. Собственно, они уже начали, когда угрожали Йёргену Стольстену. Уже одно это – серьезное преступление.

– Мы на верном пути, – кивает Зак. – Я уверен. Следуй за тьмой.

– Он напуган, как и социальный работник.

– А ты бы не струхнула, Малин?

– Возможно, – отвечает она, а про себя думает: «Нет, я бы не испугалась, я бы разозлилась. Стремилась бы любой ценой защитить то, что принадлежит мне».

Затем она произносит вслух:

– Мы должны найти этих братьев. Юхан обещал, что продолжит сегодня поиски их адресов.

Зак кивает.

– Одного я не понимаю, – говорит он. – Как Юсефине Марлоу удавалось скрывать свою беременность? Неужели семейство с их длинными щупальцами не могло отслеживать ее?

Скользкий лаваш. Приятное чувство, в процессе жевания сменяющееся отвращением.

– Мне кажется, с годами она научилась скрываться от них, – говорит Малин. – Прятаться, делать вид, что ее нет. Может быть, она уехала в другой город?

– Но чтобы беременность завершилась удачно, надо заботиться о себе, – возражает Зак.

– Жизнь куда сильнее, Зак. Знаешь, сколько матерей-наркоманок рожают совершенно здоровых детей? Ты бы удивился.

В этот момент ее телефон издает сигнал.

Сообщение от Свена Шёмана.

Видеозапись.

Она нажимает на кнопку и запускает ее. И впервые смотрит прямо в глаза убийце.

Глава 50

Братья

Мать зовет нас к ужину.

Он подается в большой столовой. Мы будем сидеть на стульях от Джозефа Франка[17] вокруг швейцарского обеденного стола.

Мать велела кухарке отмерить точные порции трески и окуня с иранской икрой, ровно столько, сколько нужно семилетнему и восьмилетнему мальчикам для нормального физического развития – по последним научным данным.

Домработница моет нам руки мылом, застегивает на нас пиджаки и приводит Юсефину, которой пять лет, и ее порция значительно меньше, потому что маленькие девочки должны быть стройными – ничто так не указывает на дурное воспитание, как лишние килограммы.

Если мы ругаемся за столом, мать бьет нас по пальцам вилкой. У нас обоих пальцы покрыты ссадинами, и у Юсефины тоже, потому что она получает по пальцам, стоит ей открыть рот.

Я, Леопольд, упрямлюсь чаще, чем Хенри, но все же хочу угодить отцу, хочу, чтобы он любил меня больше остальных, и иногда я бью Хенри, чтобы тот замолчал, чтобы следовал примеру отца, как я.

Но бьет нас чаще всего мать. По указанию отца. И я вижу, с каким удовольствием она бьет моего брата. Бьет она очень больно.

Когда я ем, я глух и нем. И если только боль может заставить детей замолчать, то приходится причинять им боль. Это, по сути, рациональное решение, и в конце концов мы верим в это, мы верим матери, мы верим в наказание как путь к правильному поведению, верим в молчание. Но иногда мы не в состоянии сдерживаться – мы ведь всего лишь мальчишки, – и тогда она велит домработнице запереть нас в кладовке в подвале, иногда при помощи садовника, и там нас оставляют до утра. Отец подговаривает нас издеваться над прислугой, а потом поручает им наказывать нас, бить и запирать.

Мы говорим. Чем больше мы боимся, тем больше петушимся. Юсефина часто оказывается с нами, и я помню запах ее какашек. Иногда она сидит одна в пустой холодной комнате – похоже, мать считает ее неполноценной от природы, и Юсефине достаточно просто существовать, чтобы быть за это наказанной.

Нам покупают зверюшек.

Серого кролика, коричневую морскую свинку, щенка.

Отец заставляет нас мучить их, хотя мы и не хотим этого делать. Он бьет нас до тех пор, пока мы не начинаем бить питомцев.

– Научитесь властвовать, – говорит он. – Научитесь быть беспощадными. Покажите, что всё решаете вы.

Отец уезжает в Конго и привозит с собой оттуда огромного живого варана, который становится его любимцем. Он водит животное на поводке по саду, спускает его на нас, и мы убегаем в подвал, в ту самую комнату, а он науськивает его на нас, так что тот царапается в дверь, голодный и жадный, хочет добраться до нас, словно мы – не более чем пища, и я обнимаю Хенри, стараясь отогнать страх, обещаю никогда не бросать его, помочь ему стать таким, как отец.

Иногда мы проскальзываем в подвал, когда Юсефина сидит взаперти одна.

Мы стоим возле кладовки и слышим, как она плачет внутри – как плакали мы сами, сидя взаперти, когда снаружи скребся варан. Мы могли бы отпереть дверь, но мы этого не делаем. Мы шепчем ей через дверь всякие гадости, а она отвечает нам тем же, и тут мы приходим в ярость. Когда ее выпускают, мы гоняемся за ней, бьем ее и пинаем.

Довольное лицо отца. Смех матери.

Мы учимся верить матери – мы верим, что она права, потому что боль всегда права, она идет от логики или рационального мышления, как говорит мать, – и она использует это как объяснение всему, хотя нет никакого логического обоснования ее страсти к роскоши и материальным благам.

Мы сливаемся воедино. Стараемся стать такими, как хочет он. Как хочет она. Те, кого мы любим. Никого другого мы не знаем.

Математика. Рациональное мышление.

Мать объясняет нам: «Все, что у нас есть, родилось от математики – области, в которой не правят чувства. Ваш отец умеет одно – считать и превращать это умение в сделки, в империю. Когда-то в далекой стране он был самым выдающимся студентом по математике».

Отец редко бывает дома.

Прогуливаясь по саду с сытым и довольным вараном на поводке, он учит нас быть отважными. А когда мы не решаемся, он подбивает нас – например, забраться на каменную стену, выходящую на залив, по другую сторону которой – скала метров двадцать высотой, круто обрывающаяся к камням у воды. Он смеется над нами, называет нас трусами, натравливает на нас зверя, а затем мать опять запирает нас в кладовке, потому что она видела из окна, как мы залезали на стену.

Нам нельзя туда залезать. Что скажут люди, если мы упадем и убьемся?

А отец смеется, когда домработница или садовник ведут нас в подвал. В темноту.

И мы верим и в его издевательский смех, и в праведный гнев матери, верим в математику, в то, что надо всегда поступать рационально.

Но что это означает? Послушно сидеть рядом с матерью на золотом диване, когда она демонстрирует свое имущество, которым она разжилась с тех пор, как приехала из страны, где никто ничего не имел? Улыбаться, когда фотограф просит улыбнуться? Усмехаться по поводу сестренки, которая так и не научилась улыбаться, даже делать вид, что улыбается? Бить ее, чтобы показать нашу силу и ее слабость?

Наверное, это означает – бить других детей, которые думают, что они лучше нас? Которые умеют то, чего мы не умеем?

Ты должен защищать свою суть.

Этому нас учит мать.

Этому нас учит отец.

Они учат нас, что такое быть человеком.

И Юсефину они учат этому.

Быть человеком – это значит получать удары от своих старших братьев. Видеть, как их мучают электрошоком, если они отказываются бить. Это значит сидеть взаперти в темной комнате и принимать это как правильное наказание, ибо тот, кто лучше тебя знает, решил, что это правильно, и если тебе повезет, то и ты научишься жить со своим страхом, справляться с ним и даже любить его, и, сам того не замечая, ты ждешь того часа, когда ты станешь нормой, когда настанет твое время править.

Это значит, когда тебе четырнадцать, окунуть восьмилетнего мальчика из своей школы, который хорошо учится, в полынью, когда учителя не видят, и брат помогает тебе, хотя и умоляет пощадить мальчишку.

Это значит привязать товарища по школе к «козлу» в каморке для хранения спортивного инвентаря в гимнастическом зале.

Это означает треснуть бутылкой шампанского по голове какую-то недалекую девицу из пригорода в «Кафе Опера» в тот день, когда твой отец высмеивает твое последнее коммерческое предложение.

Это значит до крови избить секретаршу в своем офисе в Нью-Йорке за то, что она забыла забронировать на вечер столик в ресторане.

Но где-то в глубине души ты понимаешь все свое несовершенство.

Или когда твоя сеть магазинов сладостей обанкротилась и отец расплачивается с твоими долгами. Или когда он с издевкой ухмыляется по поводу твоего выступления на правлении семейного предприятия и при всех посылает тебя выйти из зала, войти и начать сначала, как нерадивого ребенка, неправильно понявшего домашнее задание или слишком глупого, чтобы с ним справиться.

Или когда кто-то замечает твою слабость, указывает тебе на нее на встрече выпускников. Или когда все женщины, с которыми ты встречаешься и с которыми хотел бы продолжить отношения, отворачиваются от тебя, потому что от тебя исходит тот же запах, что и от тухлого, дефектного товара.

Или когда ты знаешь, что не остановился бы перед тем, чтобы убить собственных родственников, если математика и рациональное мышление потребуют этого. Если это то, что нужно для спасения самого себя.

Ты можешь бежать от рационального мышления, как это сделала Юсефина. Сомневаться, пытаясь быть добреньким, как Хенри. Притворяться, что существует другой, более щадящий путь.

Но никакого другого пути нет.

Все побои, все неудачи, все мои несовершенства убедили меня в этом.

Да и какой смысл искать более легкий путь?

Здесь и сейчас, в этих страданиях ты должен жить. Иначе останешься никем, и быть кем попало все же лучше, чем не быть совсем никем.

Археологи нашли в пещерах наскальные рисунки наших предков.

Картины собственной жизни, нарисованные иным человеческим видом.

Темные одинокие пещеры с картинами на стенах, которые повествуют, как эти люди убивали друг друга дубинками.

А за теми помещениями, за теми картинами скрываются еще более темные. Там они едят своих собственных детей на картинах, сделанных краской, смешанной с кровью.

Самые сильные из этого вида медленно и постепенно превратились в людей.

Глава 51

Видеозапись.

С камеры наблюдения автобусного вокзала Линчёпинга.

Свен Шёман сидит, подавшись вперед на своем офисном кресле, буквально прижавшись носом к экрану, желая увидеть как можно больше.

Понадобилось время, чтобы восстановить запись – жесткий диск, на котором хранились записи, сломался, а полицейские, которым было поручено разобраться, не особо старались, ибо ни одна запись ни с одной другой камеры видеонаблюдения в городе не запечатлела ничего интересного в день взрыва.

Но один из программистов в местной компьютерной фирме вывернулся наизнанку, чтобы восстановить диск. Несколько дней он сидел за работой допоздна, все выходные восстанавливал единицы и нолики.

Программист увидел восстановленный фильм.

Увидел убийцу с его велосипедом и сам пришел к Свену с этой записью всего полчаса назад. Вид у него был взбудораженный, он понимал, что его усилия принесли результат, и Свен похвалил его, пообещал, что его наградят. Теперь он откидывается в кресле, дважды кликает мышью и снова проигрывает фильм.

Тот же мужчина, что и возле банка. Мужчина с велосипедом.

Это он. Никаких сомнений.

Свен только что переслал фильм Малин, созвал остальных. И вот дверь его кабинета открывается, заходят Юхан Якобсон, Бёрье Сверд и Вальдемар Экенберг.

– Заходите, – говорит Свен. – Сейчас я вам что-то покажу.

Все трое становятся у него за спиной, стоят молча, даже Вальдемар не бросает неуклюжих комментариев – должно быть, они заметили серьезность в голосе Свена.

Он запускает фильм.

Полицейские видят мужчину – как тот на большом расстоянии от камеры снимает велосипед со специального держателя на черном «Вольво», как осторожно берет с заднего сиденья рюкзак, а затем так же бережно ставит его на багажник велосипеда.

Затем он идет, ведя велосипед за руль, и проходит совсем рядом с камерой, так что видно его лицо. У него впалые щеки, орлиный нос и коротко подстриженные черные волосы, над правой бровью виднеется тонкий шрам.

Свен думает, что у мужчины славянская внешность, и на черно-белой записи можно разглядеть его глаза – взгляд у него решительный, однако в нем нет ни страха, ни энтузиазма.

«Ты производишь впечатление профессионала, – думает Свен. – ведешь себя так, словно для тебя эта работа – одна из многих. Так это твоя работа – взрывать маленьких девочек? Убивать по ночам людей в больнице? И кто ты тогда? Или я ошибаюсь и ты просто исключительно целеустремленный человек?»

– Это, черт подери, профессионал, – говорит Вальдемар.

– Точно, – соглашается Бёрье, и Свену кажется, что голоса у них усталые, даже, похоже, похмельные.

– В нем есть что-то знакомое, не правда ли? – произносит Юхан.

«Ты прав, Юхан, – думает Свен. – Мне кажется, я тоже его узнаю».

Он нажимает на паузу.

– Так кто же это?

– Понятия не имею, – пожимает плечами Бёрье.

– Подождите-ка, – бормочет Юхан.

– Черт меня подери, если я с ним не встречался, – шипит Вальдемар.

На столе у Свена звонит его мобильный. Это Малин. Как она, интересно? Однако он отгоняет эту мысль. На это сейчас нет времени.

* * *

– Мы посмотрели запись, – говорит Малин, бредущая в тени под зеленеющими липами площади Уденплан. – Круто, черт подери! СЭПО в курсе?

– Нет. Программист из фирмы принес запись прямо сюда, передал мне лично.

– Нам с Заком кажется, что мы его знаем, – говорит Малин. – Но не можем вспомнить. И он держится как профессионал – здесь это очевиднее, чем возле банка, где он, вероятно, старается выглядеть обычным прохожим. Похоже, он знает, что делает, не так ли?

– Да, это не любитель какой-нибудь, – соглашается Свен. – Наемный убийца, военный, может быть, даже полицейский. Все его движения чрезвычайно целеустремленные.

Группа детей проходит мимо Малин. Класс на прогулке? Нет, сегодня же воскресенье. Дети кричат.

Нет, они не кричат, а поют песню, которая эхом разносится по площади, пока не тает среди гула уличного движения.

– Как ты собираешься действовать дальше? – спрашивает она.

– Сейчас проведем совещание. Затем разошлем фото по всей стране, объявим его в розыск, а если это не поможет, передадим в СМИ. Лучше всего было бы этого избежать, потому что тогда он узнает, что мы сели ему на хвост, и может уйти в подполье или бежать из страны – само собой, если он еще здесь.

– Похоже, он работает один.

– Да, вроде так.

– Значит, он профессионал.

– С очень большой вероятностью.

– И тогда его кто-то нанял.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Свен, и Малин рассказывает, что им удалось выяснить в Стокгольме: про семейство Куртзон, про братьев, про интриги вокруг наследства и контроля за семейным фондом, ценность которого, возможно, превышает сто миллиардов.

– Может быть, – отвечает Свен. – Но истина может заключаться совсем в другом.

– Мы работаем дальше по нашей версии, – говорит Малин.

– Давайте, – говорит Свен. – А я сообщу другим о том, насколько вы продвинулись.

– Еще что-нибудь новенькое?

– Нет.

Малин снова окидывает взглядом площадь Уденплан. На несколько мгновений та очистилась от машин и автобусов, люди и велосипедисты властвуют безгранично, и у Малин вдруг возникает желание снова жить в Стокгольме, выйти на большую, не столь камерную сцену, где можно вести больше расследований и куда более интересные дела, жить анонимно, чувствуя себя дома.

В Линчёпинге масштаб не тот.

Все всё обо всех знают. Во всяком случае, порой возникает такое ощущение. Хотя на самом деле никто ничего ни о ком не знает. Часто она замечает, что народ пялится на нее на улице. Вот идет инспектор полиции Малин Форс, которую мы видели в газете и по телевизору.

Здесь знаменитости ходят беспрепятственно. Те, что действительно что-то создали, могут чувствовать себя спокойно, здесь их лица – часть обыденной жизни.

Но переехать? Возможно ли это?

– Мне кажется, я его знаю, – говорит Свен, резко возвращая Малин к реальности. – Юхан и Вальдемар говорят то же самое. Но кто он, черт подери?

Малин слышит фоном в трубке голоса остальных.

– Кто-нибудь вспомнит, – говорит она.

– Ты думаешь, это может быть кто-то из братьев Куртзон?

– Нет, – решительно отвечает Малин. – Судя по фотографиям, которые разыскал Юхан, это не они. Но если за взрывом стоят Куртзоны, то, скорее всего, они наняли исполнителя. Или же мы пошли по ложному пути. Посмотрим, что даст портрет.

– Как ты думаешь, угрожает ли опасность Юсефине Марлоу, если дело обстоит так, как ты предполагаешь? Должны ли мы достать ее из подземелья и приставить к ней охрану?

– Думаю, что она пока нужна им живая, – отвечает Малин. – С ней всё в порядке.

– Ты уверена?

– Пока не умер Юсеф Куртзон, ей ничто не угрожает.

* * *

Значит, вот как он выглядит.

Тот, который учинил над нами такое ужасное зло.

И мы знаем, где ты, наша биологическая мама.

Ты лежишь в своей темной каморке под землей. На стенах твои удивительные рисунки.

Шприц выпадает из твоих рук.

Твой мир сейчас – как белое одеяло, и все твои воспоминания пронизаны добротой и теплом.

Ты превращаешь свою темную комнату в белую, мама, и мы рядом с тобой, и мы чувствуем, что те мама и папа, которых ты дала нам вместо себя, тоже тут, но мы не можем их ни увидеть, ни услышать.

Мы не можем.

Но мы так хотим, потому что, хотя твоя комната белая, мягкая и теплая для тебя, мама, нам здесь все же очень жутко. Так страшно, что мы начинаем плакать.

Мы уносимся прочь.

Мы улетаем из подземелья на каменную площадь, где на скамейке сидит Малин Форс. Она рассматривает фотографии наших дядьев, пытаясь понять, что же она в них видит.

* * *

На соседней скамейке несколько алкашей выпивают свой ранний обед.

Малин и Зак все еще на Уденплан; они отыскали скамейку в тени – на солнце стало слишком жарко.

Они пролистывают на дисплее телефона фотографии братьев.

Внешне те очень похожи, но есть и различия. Лицо Леопольда четко обрисовано, у него густые темные брови, придающие невероятную силу длинному острому носу. Лицо Хенри круглее, добрее, но в голубых глазах – загнанное выражение, и во взгляде пустота.

Ни один из братьев не похож на подрывника, у них более скандинавская внешность. Волосы у обоих поредели, от чего они выглядят старше, хотя одному сорок один, а другому сорок два.

Глаза Леопольда.

В них неопределенное и одновременно решительное выражение. Взгляд у него холодный, словно он погружен в постоянные расчеты и прикидки.

– Вид у них самый заурядный, – говорит Зак. – А если уж они решили нанять профессионала – как, черт подери, человек их происхождения может разыскать подходящую кандидатуру?

– Не будь таким наивным, Зак, – отвечает Малин. – За деньги можно устроить все.

Тот проводит рукой по лицу.

– Покажи мне еще раз подрывника.

Малин снова проигрывает фильм, поворачивая экран так, чтобы в нем не отражался солнечный свет.

Мужчина движется на камеру.

Они видят его лицо.

– Стоп, стоп! – шепчет Зак. – Можешь увеличить?

– Да, – отвечает Малин, увеличивает изображение мужчины, и они смотрят на шрам, который идет над одной бровью, словно нарисованный косметической подводкой для глаз.

Глаза Зака блестят от напряжения, он тяжело дышит. «Ты смотри сам не взорвись», – думает Малин.

– Да, черт подери! – восклицает Зак. – Я знаю, кто это. Я его узнал.

Глава 52

– Это Йоксо Мирович, – произносит Зак.

Напротив скамейки, на которой сидят они с Малин, открываются двери церкви Густава Васы. Пожилой цветной мужчина с пасторским воротничком выходит на серую каменную лестницу; вслед за ним идет толстая женщина, тоже с пасторским воротничком. Пасторы обнимаются, прощаются, и цветной мужчина снова исчезает за дверями церкви.

– В конце девяностых он состоял на службе у югославской мафиозной группировки. Я помню его по одному делу, которое расследовал вместе с криминальной полицией в Гётеборге. Говорят, что он человек интеллигентный, с высшим образованием, а шрам получил во время войны в Сараево.

«Сараево. Босния.

Именно туда убегал от нас Янне, когда ему надоедало играть с нами в семью, когда совершенно незапланированно родилась Туве, а он был никак не готов взять на себя ответственность. В наших отношениях происходили тогда и другие вещи – то, что обычно случается только в кошмарных снах. Как мы могли тогда остаться вместе, если нам это не удалось и в более зрелом возрасте, когда мы стали куда более опытными?

У нас это никогда не получится».

Автобус отчаянно гудит – какая-то мамаша с коляской перешла дорогу на красный.

– Помню, в связи с войной на Балканах он получил политическое убежище, а потом и шведское гражданство. Мне кажется, в начале нулевых он исчез с карты преступного мира, – задумчиво продолжает Зак. – Но я уверен, что это он. Слегка постарел, но это точно он. Крутой тип. Говорят, что именно он стоит за тем нераскрытым убийством бизнесмена в Мальмё десять лет назад. Когда кто-то нанес жертве сто ударов тупым ножом. И еще рассказывают, что он как-то убил педофила, отрезав ему его хозяйство и запихнув ему в рот, так что тот задохнулся.

– Молодец парень, – говорит Малин.

– Педофилы. К таким трудно испытывать сочувствие.

– Таким в мире нет места, – отвечает Малин и стыдится своей откровенности.

Достав телефон, она набирает Свена Шёмана – который говорит, что тут же объявит национальный розыск и сообщит остальным.

– Копайте дальше, – говорит Свен. – Убийцы детей не должны разгуливать на свободе.

* * *

Харри Карлссон обводит взглядом очередь при входе «В» на пятом терминале аэропорта Арланда. Здание красивое, только что построенное, высота потолков – метров двадцать, но пунктов досмотра слишком мало, и перед ними все время скапливаются очереди.

Как сейчас, около часу дня.

Очередь извивается до самой стойки регистрации «САС», люди нетерпеливы, раздражены, а из нового магазина «Дьюти фри» доносится удушливый запах парфюмерии.

Тридцать лет проработал он здесь, в системе воздушных перевозок. Теперь он начальник самого крупного пункта досмотра, и ему приходится тяжко – нелегко держать в узде тех людей второго сорта, с которыми ему приходится работать.

Охранники из фирмы, с которой они сотрудничают, должны быть приветливыми, но твердыми. Обеспечивать людям чувство безопасности, поддерживая в них радость и желание путешествовать. Задача не для слабонервных.

Харри Карлссон смотрит на своих подчиненных. Молодые охранники – он знает, что многие из них мечтают стать полицейскими, как те два «качка», поставленные сегодня у входа. Говорят, по всей стране объявлен в розыск человек, взорвавший ту бомбу в Линчёпинге.

Двое полицейских, откомандированных сюда. На всякий пожарный.

Каковы шансы, что подрывник появится именно здесь? Они малы, но не равны нулю.

Фотографий злоумышленника им не показали, но полицейские, видимо, получили подробный словесный портрет.

«Почему они не хотят показывать снимки? И не сообщают имя того, кого разыскивают? Потому что они считают нас и охранные фирмы неполноценными, это единственное объяснение, и тогда они должны также понимать, что мы не сможем выполнить нашу работу на все сто».

Бип, би-ип!

Проверить, не пытается ли пенсионер пронести с собой на борт оружие в подошвах ботинок. Порой строгость новых директив безопасности кажется нелепой.

И тут Харри Карлссон видит, как взгляд одного из полицейских меняется, и оба замирают. Один из них незаметно делает Харри знак подойти. Тот подходит, и полицейский шепчет:

– Это может быть наш разыскиваемый. Тот, который сейчас укладывает свои туалетные принадлежности в полиэтиленовый пакет.

Харри Карлсоон смотрит в сторону стола, на котором лежат пакеты.

Мужчина лет на десять моложе его, около сорока пяти лет.

Харри Карлссон видит его сбоку, но отмечает шрам над одной бровью. Несмотря на шрам, мужчина не выглядит крутым или опасным, однако Харри Карлссон ощущает, как адреналин ударяет в кровь – так всегда бывает, когда какой-нибудь известный, числящийся в розыске преступник приближается к пропускному пункту, а ведь Харри уже успел поучаствовать в двух десятках задержаний.

– Мы возьмем его, когда он пройдет контроль, – шепчет полицейский. – Мой коллега уже вызвал туда подкрепление.

Харри Карлссон смотрит на второго полицейского. Должно быть, тот незаметно передал сигнал по своей гарнитуре.

– Ничего не предпринимать, следи за тем, чтобы охранники соблюдали спокойствие, окей?

Харри Карлссон кивает, понимая, что полицейские уже оцепили все выходы из аэропорта, перекрыли каждый из путей к бегству и готовы достать оружие и стрелять.

Подозреваемый уже подошел к металлодетектору, снял с себя куртку, положил свою сумку на ленту и проходит через дугу без всяких замечаний.

Спокойствие, только спокойствие.

Спокойно.

И тут полицейские направляются к мужчине.

Похоже, они готовы в любую секунду выхватить оружие.

Харри Карлссон отмечает движение уголком глаза и вдруг видит, как мужчина вдруг разворачивается и одной ногой наносит профессиональный и мощный удар – так, что сразу оба полицейских падают назад. Люди в очереди кричат, а охранники Харри Карлссона кидаются на пол – не то для защиты, не то просто в панике, – однако ведь никаких выстрелов не прозвучало. Харри кидается на мужчину, но тот отскакивает и уворачивается, и Карлссон чувствует, как его верхние передние зубы вдавливаются в челюсть и вылетают, когда он приземляется подбородком на каменный пол.

«Проклятье, – думает он. – Проклятье! Огромный счет у стоматолога!»

* * *

Когда Йоксо Мирович увидел полицейских, направляющихся к нему, он инстинктивно догадался, что они уже ждали его, пришли именно за ним. Неладное он почувствовал, еще когда регистрировался на свой рейс на Пхукет, но решил, что это его паранойя, ибо привык к подобным ситуациям, однако потом чувство укрепилось в очереди, когда он увидел полицейских – по опыту знал, что они редко стоят на пунктах досмотра.

Однако и тогда Йоксо отбросил это, как паранойю, хотя понимал, что не должен был так поступать, что всегда надо следовать своим инстинктам, но только не в этот раз – он просто должен улететь этим самолетом, любой ценой, другого выхода нет. Он вынужден начать поиски детей, а след начинался в Таиланде, где их похитили; паспорта детей остались дома, так что, возможно, их так и не вывезли из страны. Но откуда же, черт подери, полиция могла знать, что он сотворил? Не могли же они вычислить его?

Металлодетектор.

Старый толстый дядька в штатском – судя по всему, их начальник, – сразу занервничал: по лицу у него потекли струйки пота. А потом все произошло очень быстро, как это обычно бывает, – полицейские попытались вытащить пистолеты, когда подошли уже почти вплотную, и он выбросил вперед ногу и нанес удар, развернув стопу в грубом ботинке, и полицейские, эти накачанные клоуны с бронежилетами под рубашками, упали без сознания на пол, это Йоксо Мирович точно знал.

Их пистолеты так и остались в кобурах.

Что теперь?

Бежать. Если еще не поздно. В любой момент все здание будет оцеплено копами. И он бежит через большой зал, сердце пятого терминала, проносится мимо туристов чартерных рейсов, направляющихся в солнечные страны, и бизнесменов, летящих туда, где их ждут важные, с их точки зрения, встречи.

Какой выход?

Беги прямо, затем в «Скай сити» и в отель, расположенный там, и найди выход на парковку, где ты сможешь украсть машину.

Он поворачивает голову.

Трое полицейских в пятидесяти метрах позади него, и еще двое бегут ему навстречу – наверное, вошли через вход С.

«Я не могу попасться, не имею права, потому что тогда весь этот идиотский поступок был напрасен!»

Оружия у них в руках нет.

Однако ему пришлось вернуться в окопы.

Его гнали автоматные очереди, взрывы гранат и крики хорватов, и словно в какую-то долю секунды все превращается в огромный заряд взрывчатки, острое ощущение нынешнего момента и одной страсти: свободы!

Когда до полицейских остается всего пять метров, он бросается на пол, скользит им навстречу в своих скользких льняных брюках, сбивает их с ног. Сработало!

Они падают.

Орут.

А он стремительно встает, кидается вперед – от этого маневра задние полицейские приблизились к нему метров на двадцать, но он уже в стеклянном космосе «Скай сити»; здесь агрессивный свет и мало людей.

Он сворачивает в сторону.

Взлетает по эскалатору к отелю «Рэдиссон» и кидается к лифту.

Внутрь.

Нажимает кнопку закрывания дверей.

Полицейские отстают – они еще в десяти метрах от него, когда двери лифта закрываются за ним, и когда они снова раскрываются этажом ниже, он летит вниз по эскалатору, по второму, переводит дух, видит перед собой своих детей, «папа уже здесь, папа едет к вам!», он видит близняшек Вигерё, играющих на площади, и других детей, и ему хочется закричать, завыть, но он знает, что не имеет права дать слабину, поддаться чувствам, – и тут он останавливается.

Черт.

Проклятье.

За диванами в нижнем холле отеля забаррикадировались штук пять полицейских.

Они нацелили на него свои пистолеты.

У него оружия нет, он сбросил его на парковке.

Проклятье.

– Руки вверх!

– На пол! Лицом вниз!

В голове Йоксо Мировича проносится несколько возможностей.

Бежать вперед, прямо на стволы, умереть или уйти и сделать то, что он должен сделать.

«Мне не прорваться».

Это все равно что выбежать на нейтральную полосу перед передним краем противника.

Полицейские будут стрелять.

«Им известно, что я сделал.

Придется надеяться, что кто-то другой сделает то, что я должен довести до конца».

Но есть ли на свете полицейский, который справится с этой задачей?

Йоксо вспоминает своих друзей на войне – тех, кто умер, кто проявил чудеса мужества. Затем поднимает руки в воздух.

– Не стреляйте! – кричит он. – Не стреляйте!

Глава 53

Подземелье освещено холодным белым светом.

Постоянная атака на глаза.

Помещение для допросов расположено на третьем подземном этаже управления полиции, рядом с пышным парком Крунуберг в центре Стокгольма. Еще в ту пору, когда Малин училась в академии, это здание казалось ей уродливым. Брутальная архитектура семидесятых, где маленькие окна теснятся на оранжевом фасаде, облицованном пластиком.

В бассейне Крунуберга они сдавали экзамен по плаванию. Волокли за собой тяжелых, наполненных водой кукол вперед и назад по длинной дорожке; некоторые не справились – и были отчислены после первого года обучения.

Сурово.

Но это все детские игрушки по сравнению с этим помещением для допросов, невыразимо обтрепанным, так что краска отслаивается на стенах, в черном пластиковом покрытии на полу глубокие дыры, а под потолком висят лампы дневного света, которые, в отличие от галогеновых ламп в помещении для допросов в Линчёпинге, источают отвратительный свет, а не тот теплый, мягкий, который так располагает во время допроса.

Одностороннее зеркальное стекло в стене.

За ним – несколько стокгольмских коллег.

Свен Шёман позвонил им, когда они вернулись в отель, чтобы переодеться. И Малин, и Зак купили себе нижнее белье и белые футболки в универмаге «Оленс»; Малин надела свою футболку под платье, которое становилось все грязнее. Свен рассказал, что Йоксо Мирович задержан в аэропорту Арланда и доставлен в управление полиции в Стокгольме.

Они примчались сюда, и поначалу дежурный начальник сомневался, стоит ли допускать их первыми к допросу Йоксо Мировича. Этим, наверное, должна заняться СЭПО? Или, по крайней мере, сами сотрудники стокгольмской полиции, поскольку его задержали на их территории? Но Малин вкратце рассказала обо всей проделанной работе и с чувством заявила, что если они хотят раскрыть это дело как можно скорее и избавить общественность от ненужной опасности, то лучше всего будет дать им с Заком поговорить с задержанным.

Прямо сейчас.

А не потом.

И дежурный начальник сдался. Но только после того, как посовещался по телефону с начальником отдела по борьбе с насилием.

И вот теперь Йоксо Мирович сидит перед ними в помещении для допросов, и шрам над его бровью розовеет. Похоже, он ждет, пока Малин или Зак что-нибудь скажут, и смотрит в зеркало, разглядывая свое узкое лицо, словно кто-то другой, а не он, сидит в этой тесной комнате, загнанный сюда своими собственными поступками.

Малин тянется к магнитофону на столе, включает его, произносит:

– Тринадцатое мая две тысячи десятого года, шестнадцать десять. Допрос Йоксо Мировича по поводу взрыва в Линчёпинге седьмого мая и убийства Ханны Вигерё в университетской больнице Линчёпинга в ночь с девятого на десятое мая.

Она вынимает свой телефон, показывает видеозапись камеры наблюдения возле автобусного вокзала, и Йоксо Мирович улыбается, увидев свое лицо. Затем Малин показывает видео, снятое возле банка, и тут Йоксо Мирович уже не улыбается.

– На обеих записях – ты, нам это известно, – говорит Зак. – Так что тебе лучше всего признаться и рассказать нам, как все это взаимосвязано, окей?

Йоксо Мирович смотрит на них. Сначала на Зака, потом на Малин. Последняя пытается удержать его взгляд, понять, что она в нем видит, и ей удается что-то уловить. Это тихое отчаяние, то самое, которое испытывала она сама, когда Туве была в руках убийцы и она неслась в своем «Вольво» через леса, чтобы спасти ее. Отчаяние, которое прячется за внешним спокойствием. Когда известно, что паника смерти подобна.

«Ему чертовски хреново, – думает Малин. – И поделом ему – учитывая, что он совершил».

Но он суров. Если и впрямь сделал то, что говорят о нем слухи. Сотня ударов ножом, мошонка во рту у педофила…

С 2004 года он не прописан в Швеции, до этого жил в Гётеборге, а потом сообщил о переезде в Таиланд.

– Признайся нам, – говорит Малин. – Это лучшее, что ты можешь сделать. Ради себя самого.

– Не торопите меня. Я все расскажу.

Йоксо Мирович набирает в легкие воздуха и начинает свой рассказ, подавшись вперед к магнитофону, чтобы каждое слово было отчетливо слышно. Похоже, он старается отрешиться от эмоций – пусть язык и губы сделают свою работу, ведя события вперед. Он говорит с легким акцентом.

– Я живу – вернее сказать, жил – на Пхукете с двумя детьми. Именно туда, как вы наверняка знаете, я собирался лететь, когда меня задержали.

Мне казалось, я покончил со своей прошлой жизнью. Детям три и шесть лет, мальчик и девочка. Мальчика зовут Марко, девочку – Елена. Их матери нет в живых. Она погибла в вертолетной аварии, когда мальчику был всего год, так что я воспитываю их один.

Йоксо Мирович умолкает, снова набирает воздуха.

– Видели б вы моих детей, купающихся в бассейне на лужайке перед нашим домом в Пхукете… Они плавали там целыми днями. Видели б вы, как Марко впервые отважился сам прыгнуть с бортика в воду! А Елена! Она радовалась больше него.

Мирович собирается с силами, прежде чем продолжить деловым тоном:

– Накануне Нового года полтора года назад я познакомился с братьями Хенри и Леопольдом Куртзон в Шри Панва – идиллическом местечке, где я живу. Мы сошлись и довольно много общались. Они немного напоминали мне тех людей, с которыми я привык общаться раньше, так что у меня они вызывали нечто вроде ностальгии. Казалось, у нас много общего – в каком-то смысле…

– Продолжай, – говорит Малин.

– Я просто перевел дух, – отвечает Йоксо; глаза его пусты и холодны, но где-то в глубине таится мольба. – Полгода назад братья обратились ко мне и изложили свой план. Им было известно о моем прошлом – видимо, они считали меня человеком, способным на все. Возможно, они слышали разговоры о том, что я делал во время войны…

Они хотели, чтобы я убил парочку детей и их родителей в Швеции. Сказали, что им нужна помощь в этом деле и что я прекрасно подхожу для этой задачи. Я спросил, почему, по их мнению, я так хорошо подхожу, почему они считают, что я в состоянии такое совершить, и они ответили, что наводили обо мне справки. Тогда я сказал им, что покончил со своим преступным прошлым и что людей я никогда не убивал. Тем более детей.

Мирович делает паузу, смотрит на Малин и Зака, и его взгляд как бы говорит: «Я лишил жизни многих людей, вы это прекрасно знаете, и я это знаю».

– Они отказались рассказывать, почему хотели, чтобы я убил этих людей. Предложили мне два миллиона крон сразу и еще два, когда дело будет сделано. Я ответил отказом.

Внезапно в голосе Йоксо слышится раздражение. Словно всплыла наружу давно сдерживаемая ярость, и он сжимает кулаки так, что костяшки белеют, но потом разжимает их, словно осознав, что сейчас не может позволить себе впадать в ярость.

– И что же было дальше? – спрашивает Малин.

– Я послал их куда подальше.

– А потом?

– А потом в один из дней моих детей не оказалось на месте, когда я пришел забирать их после занятий в художественной школе неподалеку от нас, куда они иногда ходят. Несколько мужчин, выдавших себя за представителей Интерпола, пришли и забрали их, а сотрудники школы поверили им. Они оставили мне письмо.

Лампа под потолком мигает, на несколько секунд становится темно, а потом свет загорается снова, но уже не так ярко. У Малин возникает ощущение, что комната съежилась.

– Что было в письме? – спрашивает Зак.

– Они писали, что забрали моих детей и будут держать их в тайном месте. Что они убьют моих детей, если я не помогу им совершить те убийства. Что я должен следовать их инструкциям и сам предлагать свои варианты, как убрать ту шведскую семью.

– И ты не пошел в полицию.

– В тайскую полицию? Нет. Елена и Марко оказались в их власти. Я уже догадался, что речь идет о баснословных деньгах, – это единственная причина, по которой Куртзоны желали избавиться от этой семьи. Я понял, что, как бы ни поступил, пытаясь разыскать моих детей, они узнают об этом и убьют их.

Так что я перешел к делу. Неожиданно на моем счету появились два миллиона на расходы, переведенные из банка на Антигуа[18]. Я начал с папаши. Выстрелил ему в покрышки, он погиб, съехав с дороги и врезавшись в дерево, и никто из вас ничего не заподозрил.

С девочками все оказалось сложнее. Две шестилетние девочки не могут умереть так вот вдруг. Надо сказать, идею о взрыве у банка подали мне братья. Они позвонили мне и рассказали свой план: заложить мощную бомбу, несоразмерно мощную бомбу, перед банком, чтобы все выглядело так, словно семья случайно оказалась жертвой теракта.

Я сказал им, что они спятили. Пару месяцев назад они переслали мне запись, где мои дети плачут от страха, зовут меня, кричат, что их вот-вот съест варан, – плачут навзрыд.

– У тебя сохранилась эта запись? – спрашивает Малин. – Нам было бы куда легче поверить тебе.

– Да, она в моем «Айфоне», который вы отобрали у меня при задержании. У меня там и фотографии Елены и Марко.

Мирович умолкает, смотрит прямо перед собой.

– Можно принести нам сюда «Айфон» задержанного? Прямо сейчас.

В молчании они сидят минут десять, пока в комнату не входит полицейский в форме. Не проронив ни слова, он кладет на стол смартфон.

– Пожалуйста, – говорит Зак.

Йоксо берет в руки аппарат и находит фотографии двух детей, играющих в бассейне. Маленький темноволосый мальчик с большими карими глазами, который плывет без надувных рукавов, позади него – девочка чуть постарше.

– Вот Марко. А это Елена.

Мирович закрывает глаза, собираясь с силой воли.

Малин смотрит на фотографии детей. Они совсем маленькие, их глаза открыты миру.

«Вы живы? – думает она. – Где же вас прячут братья Куртзон?»

Йоксо берет со стола «Айфон», нажимает на кнопку.

Малин закрывает глаза, слушает отчетливые звуки, звучащие из телефона:

«Папа, папа, приходи скорее… мы боимся… папа (плач, всхлипывания)… папа… папа… нас заперли, ты должен освободить нас… они будут бить нас… папа… приезжай, спаси нас… тут монстры, и они хотят нас покусать… они кричат… (вой, крики)… папа, где ты… где… ты?»

Слова детей задевают Малин за живое; их слабые, бесконечно перепуганные голоса вонзаются ей в душу, словно пылающее копье.

Это кричит Туве.

И младший брат Малин.

«Если в моей жизни есть какой-то смысл, то спасти этих детей – часть этого смысла.

Иначе что я за человек? В какой норе мое место?!»

* * *

Зак, сидящий рядом с Малин, тоже тронут и возмущен. Йоксо Мирович продолжает:

– Слышите? Что я мог сделать? Мамаша обычно ходила в банк в одно и то же время по понедельникам – снимать деньги, прежде чем идти в магазин. Так что я привел бомбу в действие на расстоянии, с другой площади, откуда все прекрасно видел. Мать осталась жива, потому что наклонилась. А девочки погибли. Как и было задумано.

«Что я слышу в твоем голосе? – спрашивает себя Малин. – Раскаяние? Горечь? Правдив ли твой рассказ? Может ли запись быть подделкой? Фото других детей? Нет, нет, нет».

Страх детей неподдельный. Мирович говорит правду, хотя ей никогда в жизни не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

«Да и зачем тебе лгать? Ведь ты решил признаться.

Дети.

Марко и Елена.

Ты хочешь, чтобы мы спасли твоих детей.

Чтобы я спасла твоих детей».

И тут Йоксо поднимает на нее глаза.

– Я знаю, что они живы. Мои дети. Вы должны найти их.

– Откуда ты знаешь, что они живы? – спрашивает Зак. – Возможно, братья Куртзон давно от них отделались.

– Я знаю, что они живы. Чувствую это. Братья прячут их.

– А эти братья – что они за люди? – спрашивает Малин.

– Леопольд более решительный. Хенри более сдержанный. Но они дополняют друг друга. Образуют единое целое.

– Ханна Вигерё, – произносит Зак строгим голосом, не сводя глаз с Йоксо Мировича.

– Ее я убил ночью. Это оказалось очень просто – пробраться в больницу и положить подушку ей на лицо. Я отключил сигнализацию на аппарате, который стоял рядом с нею. Моя жена была подключена к такому же после аварии, так что я знаю, как они работают. Я отключил его ненадолго, а потом снова включил.

– А затем? Что ты намеревался делать дальше?

– Братья велели мне спрятаться и не высовываться. Я запротестовал – ведь я уже выполнил все, о чем они меня просили, – но они сказали, что дело еще не закончено, так что я снова ушел в подполье. Но вскоре не выдержал и решил отправиться в Таиланд, попытаться разыскать Елену и Марко. Иначе это никогда не кончится. Я решил рискнуть.

– Тебе известно, где братья находятся сейчас?

– Нет. Они снимали на месяц виллу на Шри Панва тогда, когда мы познакомились. Но это было давно. Теперь их там нет. Может быть, они в Таиланде. Все следы начинаются там, поэтому я и собирался ехать туда. Они с таким же успехом могут находиться и в Швеции. Я следил за их квартирами на Страндвеген, но их там нет, и они там не появляются. Другого адреса мне узнать не удалось.

Йоксо Мирович умолкает. Малин и Зак переглядываются. «Он говорит правду? – безмолвно спрашивает Зак, словно его нервная система отказывается воспринять испуганные, измученные голоса детей в телефоне. Неужели братья Куртзон и вправду держат где-то взаперти двух маленьких детей? Мальчик и девочка на фотографиях – может быть, они в Таиланде? Или в Швеции? Их пытают? В самом деле пугают до полусмерти?»

– Каждое мое слово – правда, – шепчет Йоксо Мирович. – Запись настоящая. Вы должны спасти моих детей.

Малин снова смотрит на него, видит его умоляющий взгляд. Она качает головой, не сводя глаз с лица Мировича. Видит, как его шрам буквально вибрирует в холодном свете ламп.

«Папа, папа, приходи скорее… мы боимся… папа!»

Малин делает глубокий вдох и думает: «Я поступила бы точно так же, как ты. В точности так же».

* * *

Значит, мы умерли, чтобы ты мог спасти своих собственных детей? Нашей жизнью оплачена их жизнь… Как мы сможем это понять?

Мама и папа тоже умерли ради них.

Ты думаешь, от этого мы меньше боимся, думаешь, мы простим тебя?

Ты убил нас, и это твоя вина, чем бы ты ни оправдывался.

Мы рядом с тобой, Йоксо Мирович.

Мы – тот ветерок, который ты ощущаешь на своей шее.

Мы шепчем:

«Так ты убил нас не ради денег? Ты действительно переживаешь за детей, Елену и Марко, сидящих в темной влажной вонючей комнате, построенной из страха? Ты сделал это ради денег, не так ли, ты варан, паук, змея, острые зубы хищного зверя, не так ли, ты сама жадность, ведь ты такой, да?»

* * *

Малин видит, как Йоксо Мирович в панике вскакивает, начинает размахивать руками и кричит:

– Я сделал это не ради денег! Никаких денег я не получил! Я не хищник. Слышите? Оставьте меня в покое! Я пытаюсь спасти своих детей… Понимаете? Я убил вас ради того, чтобы мои дети остались жить!

Внезапно Мирович умолкает, опускается на черный пол и зажимает уши ладонями.

Малин знает, что он видит и что он слышит.

Она ощущает возле своего уха легкий ветерок – и слышит, как два нежных голоса поют:

«Ты должна найти их, Малин. Наши дяди заперли их. Ты должна спасти запертых мальчика и девочку. Иначе все было напрасно».

Глава 54

Малин видит перед своим внутренним взором Елену и Марко.

Маленькие, сжавшиеся от страха, дрожащие фигурки.

Запертые в темной тесной комнате.

В камере тьмы.

В комнате – запах мочи, кала и страха. Это комната, где все человеческое сочувствие уступило место логике зла.

«Дети погибнут в темноте, я должна помочь им, пока не поздно».

– Думаете, он говорит правду?

Человека, сидящего напротив нее за столом в служебной столовой полицейского управления Стокгольма, зовут Конни Нюгрен. Его слова возвращают Малин назад к реальности, к унылой комнате, облицованной сосновыми панелями, где пластиковые цветы ползут к потолку. Перегородки разделяют зал на несколько отсеков с длинными серыми столами и неудобными металлическими стульями. Часы на стене показывают без четверти восемь. Поспешный перекус – черный кофе и черствый бутерброд. Время после допроса ушло на то, чтобы сообщить новые сведения коллегам в Линчёпинг и написать необходимые бумаги.

Конни Нюгрен – инспектор криминальной полиции отдела по борьбе с насильственными преступлениями. Лицо у него серое и морщинистое, он тощий, но у него живот, выпирающий над поясным ремнем, как половинка пушечного ядра. Ткань белой нейлоновой рубашки натянута на этом месте, и Малин думает, что он должен быть усталым и апатичным, однако сидящий напротив нее полицейский брызжет энергией, какую она редко видит у своих коллег, даже самых молодых.

– Мне кажется, он говорит правду, – отвечает Малин. – Фотографии детей и запись подлинные. Никаких сомнений.

– Согласен, – подтверждает Зак.

– Я тоже склонен ему верить, – произносит Конни Нюгрен. – И в то, что запись подлинная. Его рассказ кажется невероятным, он настолько невероятен, что может оказаться правдой. Не ново в нашей работе, не так ли?

– Деньги, – вздыхает Малин. – От них хоть иногда кому-нибудь бывает хорошо?

Конни Нюгрен смеется.

– Однажды я выиграл в тотализатор семьсот восемьдесят девять тысяч крон. В результате мне удалось побывать на Карибах, – говорит он. – Однозначно позитивное событие в моей жизни!

– Мы можем считать, что дело раскрыто, – произносит Малин. – Взрыв на Большой площади Линчёпинга и убийство семьи Вигерё – дело рук Йоксо Мировича. Он совершил эти преступления под воздействием шантажа со стороны братьев Куртзон, пытаясь спасти собственных детей. Если б Мирович не попался, братья могли бы спокойно дождаться смерти отца и убрать с дороги Юсефину Марлоу. Поскольку других наследников у нее нет, деньги с большой вероятностью достались бы им, и никто никогда ничего не заподозрил бы. Теперь же мы должны сосредоточиться на том, чтобы найти братьев и спасти детей Мировича.

Зак молча кивает.

Конни Нюгрен качает головой.

– Если они уже не убили детей – чтобы отделаться от нежелательных свидетелей.

– Мы должны исходить из того, что они живы, – говорит Малин. – И что братья держат их где-то взаперти. Они наверняка уже слышали, что мы поймали Мировича, и это заставляет меня еще больше волноваться за судьбу детей. Раньше они держали их, чтобы шантажировать Мировича. Теперь единственная причина оставить детям жизнь – то, что они могут пригодиться как заложники при бегстве или переговорах. Мы должны срочно разыскать братьев и детей. Скоро будет поздно.

Ей не хочется говорить вслух то, о чем она думает: «Может быть, уже поздно».

– План Куртзонов провалился, и они знают об этом, – говорит Конни Нюгрен.

– Как ты думаешь, где они находятся? В Швеции? В Таиланде? – спрашивает Зак.

– Во всяком случае, в том месте, которое он называл, – Шри Панва, – их нет, – отвечает Конни Нюгрен. – Мы позвонили туда, и нам подтвердили, что братья снимали там раньше виллу, но сейчас их там нет.

– У братьев нет никакого другого адреса в Таиланде?

– Нет. И у нас нет никакого адреса в Швеции, помимо квартир на Страндвеген. У семьи нет ни дачи, ни другой недвижимости, – отвечает Конни Нюгрен. – Однако это не означает, что они не могут иметь здесь укрытия. На всякий случай мы следим за квартирами – если они вопреки ожиданиям там появятся.

– Но где же они сейчас? – спрашивает Малин.

– Им же надо где-то жить, – говорит Зак.

– Мирович направлялся в Таиланд. Может быть, ему что-то известно, о чем он нам не рассказывает?

– У него нет оснований лгать. Мы – его единственная надежда.

– Разослать данные в международный розыск? – спрашивает Конни Нюгрен.

– Да, – отвечает Малин. – Шансов мало, но вдруг это что-то даст…

– А Юсефу Куртзону и Юсефине не угрожает опасность? – интересуется Конни Нюгрен.

– Не думаю; братья ничего не выиграют, убрав их сейчас, – задумчиво произносит Малин. – К тому же, когда Мирович за решеткой, у них нет длинной руки, которую можно использовать для таких целей.

– Ну, и как ты думаешь, что нам делать? – спрашивает Зак, и Конни тоже смотрит на Малин, словно оба ожидают от нее какого-то гениального следующего хода.

– Мы можем устроить обыск в их квартирах на Страндвеген? Ведь у нас для этого достаточно оснований?

– У меня есть связи в прокуратуре, – говорит Конни Нюгрен. – Я устрою разрешение на обыск.

Он достает свой телефон и тут же звонит, и Малин думает, что она ему симпатизирует, – он не откладывает дело в долгий ящик. Минуту спустя Конни Нюгрен заканчивает разговор.

– Все улажено.

– Браво! – восклицает Малин, и Зак кивает:

– Круто!

Малин встает.

– Пора ускорить темпы, – говорит она и чувствует, что в организме бушует следовательский адреналин. По дороге к выходу она бросает взгляд на настенные часы. Те показывают четверть девятого – на улице уже почти совсем темно.

– Оружие у вас с собой? – спрашивает Нюгрен.

Малин и Зак распахивают пиджаки, показывая пистолеты в наплечных кобурах.

– Они могут понадобиться, а я достану защитные жилеты.

Конни Нюгрен снова улыбается – у него выходит кривая улыбочка, напоминающая Вальдемара Экенберга.

«Так ты тоже любишь применять насилие?» – думает Малин, одновременно понимая, что сама готова разорвать братьев на мелкие куски.

* * *

Малин прислоняется лбом к боковому стеклу, закрывает глаза и думает о своем брате – так ей хочется повидать его; он уже стал реальностью в ее душе, живет в ее сердце как еще один повод продолжать борьбу.

«Какая разница, даже если он и не сможет понять, кто я такая? Не научится меня узнавать…»

За рулем Конни Нюгрен.

– Знаешь, Малин, а ведь я помню тебя еще с тех времен, когда ты училась в полицейской академии. Но не уверен, что ты меня запомнила. Или запомнила?

– Извини, – говорит Малин. – А когда мы могли встречаться?

– Я отвечал за стрельбы в реальной среде. Вам пришлось изображать из себя крутых полицейских и входить в дома или помещения, где могли находиться вооруженные подозреваемые с заложниками.

– Тебя я там не помню, а сами упражнения мне запомнились.

«Может быть, эти знания пригодятся мне сейчас? – думает Малин. – Как уже не раз бывало».

Снова голос Конни Нюгрена – похоже, ситуация кажется ему забавной.

– Я запомнил тебя, потому что ты была совершенно сумасшедшая. Кажется, я еще не встречал учеников, наделенных такой силой и таким драйвом, с такой агрессией, но при этом держащих все под контролем.

– Ты шутишь! Смешно так откровенно подлизываться.

– Можешь смеяться, но все так и было.

Спустя буквально минуту Конни Нюгрен паркует машину перед домом на Страндвеген, где расположены квартиры братьев, выходит и машет рукой полицейским, сидящим в машинах и наблюдающим за домом.

Полицейские машут в ответ. Кажется, желают им удачи.

Малин взламывает дверь.

В подъезде пахнет средством от моли и крысиным ядом, все трое стоят в темноте перед дверью Хенри Куртзона.

На обычный замок ей требуется три секунды, на два сувальдных – по пятнадцать минут. Из квартиры не доносится ни звука – и в окнах не горел свет.

Сигнализация не включена.

С большой долей вероятности в квартире никого нет.

Но на сто процентов это неизвестно, поэтому Зак и Конни Нюгрен стоят сбоку от двери, держа оружие наготове, а Малин старается защититься как может, однако удержать корпус за пределами линии возможного огня ей все же не удается.

«Дети здесь, внутри?

Не их ли плач я слышу? Елена и Марко? Нет, это всего лишь шум с улицы…»

Наконец и третий замок поддается, Малин распахивает дверь, и Зак с Конни Нюгреном кидаются в темноту с пистолетами в руках.

Пустая гостиная, пустая кухня с зеленой кухонной мебелью, в шкафах пусто, на стенах пусто, ни одной горящей лампы, ни души – или тут кто-то есть? Дети?

Малин обыскивает квартиру, заглядывает в комнаты, выходящие во двор. Сначала – пустая спальня, потом ванная, а за ванной – еще одна дверь.

За этой дверью темнота.

Малин слышит шуршание. «Я сейчас, я иду», – думает она и поворачивает ключ, торчащий в замке.

* * *

Кто-то идет.

Папа, это ты? Приходи скорее, потому что дяди опять пришли, я беру братика в охапку и забиваюсь в самый дальний угол – может быть, тогда они нас не найдут.

Прекратите.

Не хочу.

Нет.

Это ужасно.

Что мне делать?

Я хочу есть, братик плачет – приходи скорее, папа.

Это ты идешь?

Дверь открывается – только бы не дяди. И чтобы они не сердились. Только бы не сердились. Нас сейчас скормят варанам?

Мы кричим.

Мы кричим изо всех сил, чтобы отогнать страх.

Глава 55

Пусто.

Пустая гардеробная.

Проклятье.

А шуршание?

Серо-черная мышка пробегает между ног Малин и скрывается в квартире. Форс следит за ней взглядом, видит Зака и Конни Нюгрена, стоящих у окна, – они смотрят на залив Нюбрувикен, опустив пистолеты к полу.

На подоконнике белого мрамора лежит толстый слой пыли.

Малин проводит пальцем по подоконнику, и ей вдруг вспоминается квартира мамы и папы на Барнхемсгатан в те годы, когда она присматривала за ней, пока родители жили на Тенерифе, не приезжая домой. Как поначалу она намеревалась сохранить цветы, бороться с пылью и пауками, и как потом, со временем поняв, что папа и мама не вернутся, устала заботиться об их жилье.

Цветы засохли. Пыль покрыла все поверхности толстым слоем, и когда мама умерла, за несколько дней до возвращения папы Малин убиралась в квартире с отчаянным усердием, которому сама удивлялась. Это было нечто вроде тренировки – пот тек с нее ручьями, и она не могла думать ни о чем, кроме пыли, кроме того, что к приезду папы в квартире не должно остаться ни пятнышка грязи.

«Но не ради папы я там поначалу убиралась.

А ради тебя, мама.

Но ты так и не вернулась домой. И я обещаю, что никогда больше не буду убираться ради тебя, ты не будешь больше преследовать меня в моей жизни, как ходила за мной по дому в Стюрефорсе, когда я в маленьком возрасте захотела испробовать пылесос.

Мне было пять лет, мама.

А ты только жаловалась, что пылесос задевает за мебель, обивает краску, словно наша маленькая вилла была гребаным королевским дворцом.

И все это время ты понимала, что предаешь меня, моего брата. Ты отворачивалась, но при этом не понимала, что отворачиваешься, не правда ли? Ты понимаешь, как это повлияло на меня, как мне потом пришлось бороться, чтобы присутствовать в жизни Туве? Ты понимаешь это? Что мне все же не удалось быть рядом с ней, и эта мысль наполняет меня скорбью и невыносимым чувством стыда.

Как я боролась, чтобы стать для Туве мамой, которой не было у меня самой и о которой я всю жизнь мечтала. И мне кажется, что, несмотря на все усилия, я потерпела поражение.

Я не ощущаю пустоты после твоего ухода. Не чувствую скорби. Я вижу твое лицо в любой тьме и думаю: как хорошо, что тебя нет. Теперь я все знаю – и, может быть, теперь я смогу наконец зажить собственной жизнью, без тайн, без страстей, которые надо заглушать, хотя я понятия не имею, зачем.

Ты умерла, и я нашла тебя, мама.

Я могу подзаряжаться за счет моей нелюбви к тебе.

Разве я от этого становлюсь плохим человеком?»

Малин слышит, как Зак и Конни Нюгрен переговариваются между собой, но она не в состоянии разобрать слова, чувствует, как устала, устала от всего этого, но надо двигаться дальше.

– Пошли, Малин, – говорит Зак. – Тут пусто. Пошли в квартиру Леопольда Куртзона.

* * *

Когда она открывает третий замок в квартиру Леопольда Куртзона, раздается резкий звон.

Он звучит очень громко, врезаясь в ее сознание.

Сигнализация?

Или под дверью заложена бомба? Сейчас взорвется?

И тут она видит, как Конни Нюгрен кидается в темноту квартиры. Открывает дверцу шкафа и, кажется, находит то, что ищет.

Звон прекращается.

– Сигнализация, – произносит Конни Нюгрен. – Фирмы обычно устанавливают панель управления в ближайшем шкафу.

Малин проходит в квартиру. Пистолет она держит перед собой, и адреналин снова гуляет в крови, усталость вмиг улетучилась, как и все мысли, и они втроем разбегаются по квартире, кричат друг другу:

– Чисто!

– Чисто!

– Чисто!

В этой квартире есть мебель – тяжелая и помпезная, в английском стиле XIX века, а стены покрыты книжными шкафами, в которых стоят рядами книги в кожаных переплетах.

Та же пыль. Та же затхлость, но все же чувство, что здесь кто-то когда-то жил.

– Надо искать что-нибудь, – говорит Конни Нюгрен, когда они собираются в кухне, – что укажет нам, где они сейчас.

Они зажигают все лампы.

На стене – изображение далекарлийской лошадки кисти Цорна.

Еще картина Карла Ларссона[19].

Искусство для тех, кто хочет показаться важным.

Показать, что они сами – культурное наследие, и Малин чувствует, что за этим скрывается отсутствие вкуса, что во всей квартире чувствуется налет неуверенности.

Они переходят из одной комнаты в другую, выдвигают ящики, роются среди квитанций и старых бумаг, выворачивают белье из шкафов.

«Мы должны найти хоть что-нибудь», – думает Малин, заходя в комнату, которая, судя по всему, является кабинетом.

Письменный стол, но компьютера нет. Пустые стены, помимо двух портретов маслом. Одна изображает Юсефа Куртзона в молодости.

Рядом с ним – портрет женщины с узкими губами, умными синими глазами и идеально уложенной прической. Голубое платье от Шанель. Женщина стоит перед окном с мелкой расстекловкой. На заднем плане – море.

Должно быть, это Сельда Куртзон.

Жена. Мать.

Малин смотрит на портрет. Стало быть, с этими людьми ты не могла оставаться, Юсефина. Что они сделали с тобой? Что сделало с тобой их отношение к миру?

И Малин думает о своем собственном алкоголизме, о своей тяге к алкоголю, и о маме, и о своей квартире, и до нее вдруг доходит, что ее порадовало, когда мама и папа переехали так невозможно далеко, что ее питье продиктовано той же потребностью в бегстве, которой окрашена вся жизнь Юсефины Куртзон.

Лишь некоторые различия.

События и гены, случайности и совпадения, придающие ходу событий иное направление, но во всем этом есть движение, которое никто не может и не хочет остановить.

«Туве.

Надеюсь, я все же не подпортила тебе жизнь».

Она отрывает взгляд от портрета, видит папку на столе, открывает ее – но папка пуста.

Малин открывает один за другим ящики стола.

Пусто.

Ничего.

Последний ящик.

Одинокий фотоснимок.

Аэрофотосьемка маленького островка в шхерах. Большой белый дом, словно приросший к горе. Дом кажется новым, а к острову ведет с материка длинный мост. Несколько продолговатых белых построек у воды. Фотография сделана осенью – лес и на этом островке, и на соседних сияет яркими красками, словно огонь стремится поглотить и дом на острове, и все постройки.

Почему эта фотография лежит здесь? Это остров братьев? Они сейчас там?

У Малин перехватывает дыхание.

Она переворачивает снимок.

На обороте ничего не написано. Может быть что угодно.

Она зовет Зака и Конни Нюгрена. Показывает им свою находку.

– Что вы думаете по поводу вот этого?

– А не может ли это быть дом одного из братьев? – Конни Нюгрен возбужден, полон энергии, хотя уже довольно поздний час.

– Невозможно определить, – разводит руками Зак.

– Не могут ли они держать там детей? – спрашивает Малин.

– Это изображение дома на острове гораздо севернее Таиланда, – говорит Зак. – А дети Мировича были украдены на Пхукете. Почему они должны находиться в Швеции, на таком острове? Если эта фотография вообще изображает дом в Швеции.

– Они могли привезти детей в Швецию, – отвечает Конни Нюгрен. – Прилететь обычным рейсом или нанять частный самолет.

– Проблема в том, что мы понятия не имеем, где снята эта фотография. Если такая высосанная из пальца догадка вообще может оказаться верной, – говорит Зак. – Ни в одном реестре никакой недвижимости на братьев Куртзонов не зарегистрировано.

И в тот момент, когда Зак заканчивает фразу, у Малин звонит телефон.

На дисплее – имя Юхана Якобсона.

* * *

Он не мог уйти домой.

Не мог видеть своих детей, когда другим детям грозит смертельная опасность, а он, может быть, в состоянии что-то сделать. Так что Юхан Якобсон засел за компьютер в управлении, несмотря на усталость после целого дня бумажной работы и бессмысленных допросов правых и левых активистов, по поводу которых поступали анонимные звонки.

Он снова обыскал весь реестр недвижимости, сопоставил трансакции, вводя названия всех фирм, которыми владели братья Куртзон, или похожие на эти названия.

Нулевой результат. Казалось, семейство Куртзон, братья Куртзон – всего лишь тени, бродящие по Стокгольму, материализующиеся там, где есть деньги.

И тут ему вспомнилось то, что он читал про Юсефа Куртзона, в статье о нем в «Свенска дагбладет», – что финансист был человеком эксцентричным, что он якобы держал в качестве питомцев живых варанов и что на снимке из старого номера глянцевого журнала Сельда Куртзон тоже прогуливалась с вараном на поводке.

«Чтобы ввезти в страну варанов, наверное, требуется разрешение на импорт? – подумал Юхан. – Если их вообще можно ввозить на законных основаниях».

Последняя возможность.

Буквы на экране компьютера начали спутываться друг с другом, а в телефоне висели три сообщения от жены, которая наверняка просила его приехать домой.

Но он зашел на страницу Таможенного управления. Единственное разрешение на ввоз варанов, указанное там, было выдано фирме «Экзотические животные» десять лет назад.

Фирма братьев.

Она была закрыта в 2003 году. Но на разрешении был указан адрес, который нигде ранее не фигурировал.

Лундвиксвеген, 37.

Норрхаммар.

Где это?

Он посмотрел в карты «Гугл».

Муниципалитет Норрхаммар, в шестнадцати милях к северу от Норртелье, почти в двадцати пяти милях от того места, где сейчас находится Малин. Разве это не к северу от Стокгольма?

Никаких ссылок на номер 37. Но спутниковая съемка дороги показала, что та упирается в маленький островок в шхерах с большим белым зданием посредине и с длинными постройками у воды. Остров должен быть номером 37 – тридцать пятый находится на материке, в двух километрах в глубь леса.

А кто же владелец этой недвижимости? Юхан снова вошел в реестр недвижимости, забил адрес, но по адресу «Лундвиксвеген, 37» не было зарегистрировано никакой недвижимости, словно этот адрес перестал существовать или никогда не существовал.

Однако дом на экране монитора перед ним должен быть номером 37. Как же так?

Может ли недвижимость просто исчезнуть из реестра? Из реальности? Возможно, если ты очень хочешь, чтобы все оставили тебя в покое, – и сумеешь подкупить нужного служащего.

Фотография Леопольда Куртзона в «Уолл-стрит джорнэл». Казалось, она снята в более теплых широтах. Юхан снова разыскал эту фотографию. Внимательно изучил ее. Да-да, поначалу можно было подумать, что это Карибы, но данное место могло оказаться где угодно – при небольшой ретуши. Может быть, и шведские шхеры. В мягком освещении. А с репортером была договоренность не обнародовать, где было записано интервью. Внизу – имя фотографа: Стефан Бьёрк.

Поисковая страница телефонного справочника.

Через минуту он уже разговаривал с фотографом по телефону. Приятный, готовый пойти навстречу парень.

– Помню это дело. Я снимал его на острове к северу от Норртелье. Потом фотографии отретушировали. У меня осталось впечатление, что они владели этим островом. В смысле, Леопольд Куртз и его брат. Я для них вообще не существовал. И еще там была такая премилая особенность – они держали на своем острове не кого-нибудь, а варанов.

Положив трубку, Юхан уставился в одну точку среди почти пустого офисного пространства. Подумал о Йоксо Мировиче, об этих братьях Куртзон, которые, возможно, держат взаперти его детей. О том, как Мирович убил других детей в попытке спасти своих собственных.

«Если б речь шла о моих детях, – думает Юхан, – я поступил бы точно так же».

Леопольд Куртзон на мониторе.

Фотография его брата в сознании Юхана.

«Детей надо спасти. А что будет с вами – на это мне наплевать».

Затем Якобсон набрал номер Малин, взглянув на часы и отметив, что уже одиннадцать.

* * *

– Это самое лучшее, что у меня для тебя есть, – говорит Юхан. – Дом, который существует только на фото, а фотограф, возможно, рассказывает со слов братьев. Может быть, дети там.

Зак и Конни Нюгрен молча стоят рядом с Малин.

Юхан объяснил ей, как попасть на остров, и Малин чувствует, что это может оказаться верным следом – возможно, братья привезли детей в Швецию и держат их в доме, которого нет, хотя он есть.

Варан в спальне Юсефа Куртзона.

Разрешение на импорт.

Еще вараны.

Особая логика зла.

Есть ли вараны на острове сейчас?

– Мы немедленно едем туда, – говорит Малин. – Это наша единственная надежда, единственный шанс.

Юхан на другом конце провода соглашается с ней.

– Отличная работа, – говорит Малин. – Чертовски здорово!

– А я поехал домой к своим детям, – говорит Карлсон и кладет трубку.

Глава 56

Мужество покидает Леопольда Куртзона, когда он видит в экране ноутбука отражение своего собственного лица – его узкий, острый нос растворяется в отблесках, словно его время отмерено. Компьютер стоит на столе на втором этаже дома.

Йоксо Мирович попался. Теперь полиции, скорее всего, все известно.

Йоксо Мирович.

Старое фото в нижней части первой страницы на сайте газеты, под заголовком: «Известный киллер задержан в аэропорту Арланда и подозревается в соучастии во взрыве бомбы в Линчёпинге».

Леопольд читает дальше.

«По неподтвержденным данным, Йоксо Мирович работал по заказу двух братьев, известных в финансовых кругах…»

Хотя Леопольд подозревал, что полиция уже села им на хвост, он испытывает шок, когда читает об этом на сайте «Дагенс нюхетер». Как будто ему нанесли два удара – один в солнечное сплетение, другой в сердце, – и теперь он точно знает, что все пропало, что Йоксо Мирович рассказал свою историю полиции, и теперь лишь вопрос времени, когда они доберутся сюда. «И арестуют нас. И мы сядем в тюрьму на пожизненное заключение. На тридцать лет. Я буду совсем стариком, когда нас выпустят…»

Но затем мужество возвращается к нему, энергия и целеустремленность не изменили ему.

«Как они нас найдут?

Никто не знает, что это место принадлежит нам.

При помощи денег в нужные карманы можно стереть из реестров все что угодно. Кусок земли, дом? Никаких проблем. Все это устроил отец – хотел иметь местечко, которого как бы нет, и он передал его нам; велел нам доставить варанов из Азии, держать на острове этих красивых древних животных…»

Леопольд выходит на террасу дома и смотрит вниз, на сараи, в которых они держат животных.

Он терпеть не может спускаться туда, даже когда животные сытые и ленивые и отдыхают в своих клетках в свете тепловых ламп, а уж тем более когда они, проголодавшись, грызут решетку своих клеток, как безумные.

Они закупили варанов в Таиланде и Индонезии, создали компанию и получили разрешение на импорт. Затем закрыли предприятие и сообщили, что животных умертвили, а проверять это никто не стал.

Кормят варанов они по очереди. Сейчас прошло уже много времени – никто из них не хочет идти в сараи к варанам, видеть их острые, щелкающие от голода челюсти.

А человек, который помогал им, когда они уезжали – иногда на длительное время, – он будет молчать, получает такие хорошие деньги, что ничего никому не скажет; к тому же он, похоже, боится братьев. Ему они велели не появляться здесь, пока они снова не позовут его.

Затем Леопольда снова охватывают сомнения. Кто знает, как работают эти полицейские, кто знает, что они могут разнюхать, когда хотят и должны…

«Мы виновны в организации четырех убийств.

Наша песенка спета.

Деньги никогда не будут нашими. Мы никогда не сможем снова показаться на людях.

А полиции наверняка известно про детей, и украденные дети – их первый приоритет.

Как и убийства.

Они не отступятся.

Все пропало. Что делать? Что, черт подери, нам теперь делать?»

Леопольд не хочет об этом думать, но понимает, что должен.

«Думай логично, Леопольд.

Задействуй рациональное мышление».

От моря и окружающего леса веет холодом, но, как всегда, он не может закрепиться здесь – на острове всегда немного теплее, чем в других местах, свой особый микроклимат.

Леопольд снова смотрит на берег, где они держат варанов, и внезапно мысль о них придает ему спокойствие. Отец знает, что у них здесь эти животные, что им удалось их сохранить, хотя все новорожденные детеныши умирали через пару недель.

Внезапно Леопольд слышит шипение варанов – слышит, как они колотятся в свои загородки.

Его охватывает страх.

А вдруг они вырвутся? Начнут ползать по лесу, поднимутся на террасу дома и нападут?

Но они не могут выбраться из клеток.

Или могут?

Леопольд отгоняет мысли о варанах, смотрит на своего брата Хенри, который лежит на диване, бездумно пьет колу, и зовет его к себе.

Брат нехотя поднимается.

Они идут в кухню, и там, возле роскошной стеклокерамической плиты от Гаггенау, Леопольд рассказывает Хенри, что он нашел в Интернете, и добавляет:

– Сейчас мы уберем их и свалим отсюда.

Поначалу Хенри пугается ледяной холодности в тоне брата, но потом понимает, что брат прав, его предложение – единственный логический выход. Убить детей. Закопать их или отдать варанам, пусть плотоядные звери сделают свое дело – двое маленьких детей легко могут исчезнуть без следа. Или взорвать их – это просто, так просто…

Когда они в последний раз спускались к ним, дети кричали от страха.

Словно пытались заглушить страх.

Или надавить на них.

И он, и Леопольд ощущали ранее приступы ярости. Что эти дети о себе вообразили? Что они могут заставить братьев Куртзон дать слабину, проявить милосердие? Что? Что заставляет их так думать? Они не понимают, что мы суровы и эффективны?

От них надо срочно отделаться.

И все же Хенри произносит:

– А нам обязательно нужно их убивать?

Лицо Леопольда искажается гримасой, в глазах появляется то решительное выражение, которое всегда возникает, когда он в чем-то глубоко уверен, а уверен он бывает часто, куда чаще, чем сам Хенри, хотя иногда становится вдруг воплощением сомнения.

– У тебя есть предложения получше? – спрашивает Леопольд. – Конечно же, они могут пригодиться в качестве заложников, но живыми они будут нам большой обузой.

– Но надо ли убивать детей? Наша игра, похоже, все равно проиграна.

– Мы должны доиграть ее до конца, – отвечает Леопольд. – Ты хочешь сидеть в тюрьме тридцать лет?

– Нет, нет! Вся идея с самого начала была неудачная, – говорит Хенри и видит, как в глазах брата закипает злость.

– Мы знали, что делали, когда похитили их на Пхукете и привезли сюда на чартерном самолете. Не так ли? – кричит он. – Это не была неудачная идея. Или надо было от всего отказаться? И ты прекрасно знал, что делаешь, когда усыпил детей перед полетом и когда заплатил пилоту.

Хенри молчит. Затем произносит:

– А теперь – теперь мы ничего не получим.

– Но мы можем доказать отцу, что не слабаки, – отвечает Леопольд.

И в этот момент, когда их должна была бы охватить паника, наступает спокойствие – как в тех историях, которые он слышал о гибели «Титаника», когда пассажиры спокойно шли навстречу своей судьбе, и корабль пошел ко дну без особой паники на борту.

Или катастрофа «Эстонии». О ней тоже рассказывали подобные истории.

– Мы можем оставить их в живых, – говорит Хенри. – Отпустим их. Покинем дом, а их кто-нибудь найдет. Им три года и шесть лет, мы не можем их убить.

– Мы должны.

– Зачем?

– Чтобы показать нашу власть. Нашу силу. Чтобы ее увидел весь мир.

Хенри смотрит на своего брата, видит несгибаемую уверенность в его глазах – в его рассуждениях есть своя суровая правда.

Никто еще не убегал из темной тесной комнаты.

Никто, побывав там, не может больше поднять глаза и увидеть небо.

Вместо этого – жажда, страсть чего-то другого.

– И куда мы потом отправимся? – спрашивает Хенри.

– Мы исчезнем. Дадим часовому механизму отсчитать время до конца. Уничтожим все свидетельства того, что мы тут были.

– А куда мы поедем?

– Поплывем на катере в Эстонию. Нам надо всего лишь переплыть Балтийское море, запаса горючего хватит на больший отрезок. А потом сядем на самолет в Южную Америку. Или в Азию. Мир велик. С деньгами, которые у нас в чемодане, мы долго продержимся.

– Окей, сделаем, как ты говоришь.

– Отлично. Но прежде всего мы должны убить детей, – шепчет Леопольд.

– А не достаточно того, что они погибнут во время взрыва?

– Нет, мы должны это сделать, ты должен это сделать, чтобы быть уверенными, что они умерли. Детей в кладовке надо уничтожить, и мы должны сделать это сами.

В конце концов Хенри кивает.

Он снова поднимает и опускает голову, и они поднимаются этажом выше, в неиспользуемую четвертую спальню, открывают шкаф, вынимают пистолеты и автомат.

Стоят с оружием в руках в спальне в сумеречном свете.

Смотрят друг на друга.

У них ничего нет, кроме друг друга.

Они срослись друг с другом.

Они обнимаются – и чувствуют, как кровь в их жилах сливается в единую кровеносную систему и как сомнения и решимость, любовь и ненависть, добро и зло, алчность и щедрость сплавляются в единое качество без названия, которое стремительно растекается по их телам и душам.

Братья размыкают объятия, спускаются на самый нижний этаж дома, наполовину скрытый под землей, находящийся в скале, возле крутого уступа которой построен дом.

Они открывают дверь за дверью по пути в ту комнату, где заперты дети.

Они слышат тиканье.

С этим надо разобраться.

Поначалу они очень шумели, эти дети. Несмотря на мелки, которые им дали.

«Но нам удалось заставить их замолчать, – думает Леопольд. – Во всяком случае, почти. Они почувствовали наш гнев».

Сейчас там, внутри, тихо. Они даже не плачут. Похоже, у них в легких не осталось крика – только немой страх.

Братья снимают оружие с предохранителя.

И открывают последнюю дверь.

Ту, что ведет в темную комнату.

Ту дверь, которая ведет к детям.

Глава 57

13 мая, воскресенье, – 14 мая, понедельник

Слышится лишь слабое гудение мотора.

Они миновали Норртелье и теперь въезжают прямо в глубокие леса, покрывающие побережье. В ночи деревья кажутся привидениями, ухмыляются, глядя на Малин, хотя она и не видит их лиц.

Зак за рулем. Собран и целеустремлен. Конни Нюгрен отправился домой. Они не захотели брать его с собой – поначалу он протестовал, но потом сдался. Маловероятно, что братья и дети находятся на острове к северу от Норртелье – скорее всего, дом выпал из реестров из-за банальной административной ошибки.

«Хочу довести это до конца, – подумала Малин. – Я должна это сделать. А если вдруг окажется, что братья скрываются там с детьми, то лучше, если нас будет мало, – так больше шансов незаметно пробраться туда под покровом ночи. Ведь так?»

Похоже, Зак придерживается того же мнения.

Малин закрывает глаза.

«Взрыв на площади подбросил меня в воздух, – думает она. – Ударная волна уносит меня далеко в шведскую тьму; поначалу все расширилось, распространилось, а теперь снова сгущается.

Куда мы сейчас направляемся? Там ли братья, там ли дети?»

Но она убеждена – Йоксо Мирович говорил правду о детях.

Отчаяние в его глазах не могло быть наигранным. Да и запись подлинная.

«Папа… папа…»

На самом же деле Елена и Марко могут находиться в любой точке мира. Может быть, в Таиланде? Спрятаны где-то там. Или убиты – еще несколько дней назад…

Времени было так мало, что они не успели найти никаких электронных следов братьев – ни переписки по электронной почте, ни разговоров по мобильному, ни кредитных карточек, выданных на их имя, которые были бы где-то использованы. Ничегошеньки.

Постарайся уснуть, Малин. Используй этот час в дороге. Тебе понадобятся силы.

Руки Зака уверенно лежат на руле.

В машине тихо.

Похоже, они прибудут на место около полуночи.

* * *

Сон приходит к ней быстро, и чуть откинутая спинка сиденья таит в себе редкостные сны, потоки, рожденные из холода весенней ночи.

Лица девочек Вигерё.

Белые, отмытые от вины, они обращаются к ней из темноты сна:

«Неужели слишком поздно, неужели все пропало, Малин? Мы знаем, но не решаемся рассказать».

«Еще не поздно», – произносит Малин, но голос принадлежит не ей, а Туве.

«Еще не поздно!» И девочки смеются, а потом они исчезают, на их месте появляются два темных силуэта, которые протягивают к ней руки.

«Где ты, где ты?» И она видит Юсефину Марлоу в ее комнатке в подземелье, как та в своем сне протягивает руки к отцу и матери, и как они принимают ее, но их руки – из раскаленного металла, и вместо пальцев на них шевелятся страшные острые шипы.

Есть ли тут дети?

Есть ли тут Елена и Марко?

Затем появляется Ханна Вигерё, с мужчиной – судя по всему, это ее муж, и он говорит: «Дети есть, Малин, они есть, но где они? Мы не нашли девочек, но мы так хотим разыскать их! Разве смерть – это не такое место, где существует только любовь?»

Но тут сон чернеет, и она кричит своему собственному сну, пытаясь успеть, пока не поздно:

«А мой брат? С ним всё в порядке?»

И девочки, и белые дети без лиц шепчут ей в ответ:

«С ним всё в порядке, но ему одиноко, и он ждет, когда ты придешь к нему».

* * *

Бёрье Сверд бродит взад-вперед по своей кухне.

Полчаса назад ему позвонил Юхан Якобсон и сообщил, что Малин с Заком направляются на остров в шхерах, где есть крошечный шанс обнаружить спрятавшихся братьев и детей Йоксо Мировича.

Вся оперативная группа в курсе событий в Стокгольме, и ему начало казаться, что следствие движется к концу.

Стало быть, ни исламисты, ни активисты, ни мотоциклисты не имели к этому никакого отношения.

Его первая реакция на информацию о действиях Малин и Зака – полное безумие ехать туда одним, без прикрытия. Но потом он осознал, насколько маловероятно, что братья и дети находятся там, так что лучше всего провести небольшую вылазку – двое полицейских, которые тихо сделают свое дело.

К тому же он знает Малин. Знает настолько хорошо, что понимает: такое дело она, самостоятельная до полного умопомешательства, хочет сделать сама, и Свен Шёман склонен давать ей волю в подобных ситуациях. Свен тоже счел, что им стоит съездить туда.

Но все же…

Он не может справиться с тревогой. И как ни поверни, Малин, возможно, близка к разгадке – и тогда все это очень опасно.

Без Анны дом кажется пустым. Но ее дух парит над убранством дома, которое в сотни раз более изысканное, чем то, что мог бы придумать он сам.

И тут звонит его телефон.

На дисплее – номер Вальдемара Экенберга.

* * *

Вальдемар Экенберг стоит в своей кухне, курит сигарету под вытяжкой и старается успокоить себя словами Бёрье Сверда, но у него это плохо получается.

– Разве стокгольмские коллеги не могли дать им подкрепление?

– Ты же знаешь, что за человек Малин.

– Так что – прыгнуть в машину и ехать следом?

– Сейчас уже поздно, не так ли? И потом, это наверняка холостой выстрел.

– Куртзоны – богатые свиньи, – бормочет Вальдемар, делая последнюю затяжку. – Когда пахнет деньгами – вернее, потерей денег, – может случиться все что угодно, ты знаешь это не хуже меня.

– Они справятся, – произносит Бёрье, словно пытаясь убедить самого себя. – Зак – суровый мужик.

– Надеюсь, что они пристрелят их, если найдут, – говорит Вальдемар в надежде, что Бёрье будет возражать.

– Да, и свидетелей не будет, – произносит вместо этого коллега.

– Ты крут, – отвечает Вальдемар.

– В отличие от тебя, я крут по-настоящему, – отвечает Бёрье. – И потому могу позволить себе иногда быть мягким.

– Ты философ.

– Налей себе виски, – говорит Бёрье.

Вальдемар ухмыляется.

– Да ты что, у меня с прошлого раза до сих пор башка раскалывается.

* * *

Малин просыпается от телефонного звонка.

Ей удалось поспать около часа на откинутом пассажирском сиденье, и, прежде чем ответить, она думает, что скоро они уже будут на месте.

Голос Туве:

– Мама, где ты? Я пыталась тебе дозвониться.

Малин рассказывает, куда направляется, – что следствие увело ее к северу от Стокгольма. Но что завтра она обязательно вернется домой.

– Мне тебя не хватает, – говорит Туве. – Когда ты вернешься, мы поедем в Хельсингланд. К моему дяде, твоему брату.

– Обязательно, – отвечает Малин.

– Ты должна взять меня с собой.

Малин ощущает недоверие в голосе Туве, и ее вдруг пронзает мысль, что она несется куда-то в ночи и, возможно, подвергает себя смертельной опасности, не подумав о дочери, которая останется без матери, если что-нибудь случится.

«Впрочем, Туве уже не ребенок, иногда она взрослее и мудрее меня».

– Само собой, мы поедем вместе, – говорит Малин. – Мне бы и в голову не пришло поехать к нему без тебя.

Туве прощается и кладет трубку. И Малин чувствует, как весь страх перед поездкой в Хельсингланд улетучивается – такой эффект произвел на нее голос дочери.

«Она говорила так, словно ее мало интересует, где я и чем занята. Хотя, конечно, у нее своя жизнь. Она не в состоянии изображать чувства или тревожиться за мать. Кажется, она даже не подумала, что задание, на которое я выехала, может оказаться опасным».

Встречная машина.

Водитель не выключает дальний свет, и Малин видит, что Зак щурится, но сама смотрит широко раскрытыми глазами.

Свет.

Яркий свет.

А затем – когда тебя ослепили – наступает непроглядная тьма.

И Малин чувствует – они на верном пути, они спасут детей.

Они спасут Елену и Марко.

Не может быть, чтобы было уже поздно.

* * *

Страх – он твой слуга?

Юсеф Куртзон вглядывается в темноту своей слепоты. Он знает, что ставки сделаны, что жизнь – игра, в которую хочется играть до конца.

«Слабость – что вы намерены с ней сделать? Со своей неуверенностью?»

«Я играю с вами», – думает он в тот момент, когда что-то колет его в легкие, и все тело сотрясается от мощного приступа кашля, так что стенки легких, кажется, вот-вот лопнут.

«Я ни на минуту не прекращал игры. Удовольствие всегда доставалось мне, как сейчас, этой ночью, когда все идет к финалу».

Чучело варана злобно шипит рядом с ним. Мысленно он гладит его, похлопывает по холодной спине, смотрит в темноту.

Его слепота – белая слепота.

Он не боится темноты. Именно ее он искал всю жизнь, сделал ее своим достоянием.

Юсефина.

Леопольд.

Хенри.

Близнецы Тюва и Мира.

Те, другие дети.

«Скажите, вы слышали когда-либо о более грандиозной игре?»

Он закрывает слепые глаза, пытается представить себе, что теперь будет происходить, наслаждаясь тем, что является творением всей его жизни.

Глава 58

Не вышло.

Они зажгли свет в комнате, где держали детей, увидели их картинки на стенах с размытыми контурами, увидели ужас в их широко раскрытых глазах, услышали их крики, обращенные вверх руки – а потом дети крепко вцепились друг в друга, а братья нацелили на них свои пистолеты, но так и не смогли выстрелить.

Хенри и Леопольд Куртзоны стали кричать друг на друга. Их голоса смешались, так что их уже невозможно было различить.

– Ну, давай же!

– Стреляй!

– Это твоя задача.

– Убей их, стреляй, черт подери!

Но ни один из них не смог спустить курок.

Нанять кого-то совершить для них убийство – одно дело, и совсем другое – сделать это своими руками. То, что произошло где-то, кажется вымыслом. Реальность – совсем другое дело.

Дети замерли посреди комнаты. Молчат. Словно ослепли.

Леопольд и Хенри увидели маленькие тела в темной комнате и снова начали кричать:

– Ты должен выстрелить! Мы не можем это так оставить!

Но тут Хенри заговорил другим тоном:

– Мы должны оставить их в живых.

– Мы должны убить их! – крикнул ему в ответ Леопольд.

– Я не могу. Тогда сделай это ты.

– Если мы не убьем их, они никогда не исчезнут.

– Посмотри, какие они напуганные!

– Тогда я убью тебя.

– Не сможешь. Ты прекрасно знаешь, что не сможешь. Оставим их здесь. Мы не можем предать друг друга.

Леопольд посмотрел на брата, понимая, что тот прав, затем кивнул.

«Хорошо, оставим их здесь. Кто ожидал чего-то другого? Я сдаюсь, как всегда, я же полный ноль».

Братья заперли дверь, оставив детей одних, взбежали вверх на террасу, бросили оружие на каменный пол и устремили взгляды на темный сад, на черное, почти неподвижное море и на сараи с животными. Услышали, как что-то незнакомое колотится в дверь изнутри в одном из сараев, и почувствовали, как подступает отчаяние и ими овладевает примитивный инстинкт самосохранения.

«Что делать? Бежать? Оставить их здесь? Но куда нам податься – или застрелиться, оставив детей в живых, или застрелить их, а потом застрелиться самим?»

Вопросы, движущиеся по кругу.

Все, что минуту назад, внизу, у входа в комнату, казалось таким очевидным, теперь снова вернулось вопросительными знаками, с которыми никак не справиться.

И что бы они ни делали, как бы ни старались вытравить из себя все сочувствие, оно по капельке возвращалось обратно, и это вызывало у них фрустрацию.

«Мы не такие.

Мы руководствуемся математикой.

Рациональным мышлением».

А у дверей комнаты тикает бомба. Та, что они заказали в Бангкоке перед похищением детей на Пхукете, – ее мощности достаточно, чтобы разнести весь особняк на мелкие кусочки. Пилот чартерного самолета и не подозревал, что они везут такое в своих чемоданах. Против украденных детей он не возражал. Но бомба?..

Они приземлились в аэропорту в Йевле, а затем привезли детей сюда. Тогда братья пребывали в радостном возбуждении: «У нас получится, мы справимся».

В последний день они не заботились о бомбе. Были не в состоянии думать о ней. Угроза близкой смерти – их и детей – повисла в воздухе.

Дать бомбе взорваться? Через пару часов надо снова переставлять часовой механизм.

– Сваливаем! – крикнул Леопольд.

– Может, все-таки отпустим детей на свободу? – спросил Хенри.

– Мы должны убить их.

– Так поступил бы отец, да?

Они снова вернулись на нижний этаж, открыли двери, вытащили детей и поволокли их в гостиную.

Сначала они проверили часовой механизм бомбы и переставили его чуть-чуть назад, дав себе чуть побольше времени. Сейчас, когда на море спокойно, они наверняка без труда доберутся через Балтийское море до Эстонии.

Дети молчали, как мыши. Даже трехлетка не проронил ни звука, словно они уже перешли за границу страха, за пределы всего живого, еще до того, как умереть.

От них плохо пахло, когда братья забрали их из комнаты. Их тела были покрыты засохшей коричневой грязью, и они больше смахивали на животных, чем на маленьких людей.

– Может быть, возьмем их с собой? – спросил Хенри. – Они пригодятся как заложники.

– От них больше проблем, чем пользы, а если нас задержат, то срок нам дадут бесконечный, – ответил Леопольд, и Хенри понял, что брат прав. То, что нужно сделать, следует довести до конца.

Братья сели, взяв детей на колени, обняли их, чтобы успокоить, а потом поднесли пистолеты к их вискам.

Глава 59

Они сворачивают направо, в сторону моря, которое должно быть расположено в нескольких километрах к востоку.

Пустые дачи среди деревьев. Они только что проехали мимо таблички, указывающей дорогу к старому детскому лагерю, в пятнадцати километрах отсюда.

Навигатор ведет их правильным курсом.

Их движение во тьме регистрируется на яркой цветной панели, освещающей темный салон машины.

– Как ты думаешь, они там? – спрашивает Зак.

Ощущая на груди холод пистолета, Малин произносит:

– Не знаю, но у меня такое чувство, что мы идем по верному следу.

Они проезжают то, что должно представлять собой последний дом перед тридцать седьмым номером – домом, которого нет, но который, тем не менее, существует.

Свет фар освещает лес, зелень густеет, кажется почти тропической – но ведь не может же здесь быть пальм? Нет, сосны, ели, густые заросли папоротника – и острое ощущение того, что находишься в первобытном лесу. Они проезжают еще несколько километров, прежде чем дорога выходит к морю. Здесь светлее, и Зак отключает дальний свет, чтобы не выдать их появления – если вдруг кто-нибудь их здесь ждет.

Они объезжают большой мыс, затем небольшой залив и медленно движутся вперед по гравийной дороге, и вдруг остров вырастает перед ними, а высокие сосны, окружающие жилой дом, угадывающийся в глубине леса, кажутся башнями воображаемого замка.

Свет в окнах.

Там кто-то есть.

Братья?

Дети?

* * *

Люди, насильно овладевшие природой. Срубившие растения, забившие сваи – и потом восстановившие зелень, чтобы жить здесь со своими чудовищами.

Есть что-то особенное в этом месте. Остров излучает какую-то энергию.

Здесь человек не должен был строить своего жилища.

Здесь природа должна была остаться нетронутой.

Малин и Зак припарковали машину в двухстах метрах от моста, ведущего на остров, и подкрались к высоким, метра два высотой, воротам, опутанным колючей проволокой.

Малин вглядывается в темноту, ища камеры видеонаблюдения, но их здесь нет.

Ни табличек на воротах, ни почтового ящика. Ничто не раскрывает, что и кто прячется здесь, на острове.

Она слышит рядом с собой дыхание Зака. Тяжелое, почти с хрипом, и если дыхание может быть злым, то именно так дышит сейчас Зак.

– Бог ты мой, – шепчет он. – Вот проклятое место! Чувствуешь, Малин? Такое ощущение, что тут и море пахнет серой, а не солью и свежестью.

– Тут очень влажно, – шепчет в ответ Малин. – И теплее, чем должно быть, не так ли? Словно здесь ночи теплее.

Часы в машине показывали без четверти час, когда они оставили ее у опушки.

На острове не видно ни души.

Никого.

Пистолет.

«Неужели мне придется пустить его в ход? – думает Малин. – Может быть. Дети здесь. И братья. Я это чувствую». Малин и Зак не договаривались, что они будут делать, но тут Зак, не говоря ни слова, снимает свою куртку и бросает поверх колючей проволоки на воротах.

– Думаешь, ткань защитит от шипов?

Малин качает головой, чувствует, что они не могут больше стоять у ворот, на виду, нужно двигаться дальше.

– Выстрелить в замо́к мы не можем.

– Проклятье! – бормочет Зак, но потом забирается на ворота, схватившись за куртку, и ему везет – там, где он хватается руками, шипов нет.

Малин следует за ним.

Ей тоже удается обойти шипы, и затем они устремляются вперед, через мост, к большому особняку на острове – дом напоминает гигантский кусок сахара, который кто-то приклеил к крутому обрыву.

Мостки.

В черной воде покачивается большой белый катер.

Не дождь ли собирается? Небо над ними темное, звезд не видно.

Сараи возле виллы. Одна дверь открыта – и, кажется, из маленьких продолговатых домиков доносятся такие звуки, словно там кто-то что-то жует.

Они бегут по мосту, и вот они уже на другой стороне, на острове. Малин беззвучно ступает за спиной у Зака, держащего пистолет наготове, прячется за стволом дерева и вдруг видит, как что-то приближается к ним – что-то большое, ползущее, шипящее, – и ей хочется закричать. Тут Зак зажигает карманный фонарик, который засунул за пояс брюк, когда они покидали машину.

Красные глаза животного горят в темноте.

Мерцают большие желтые зубы.

Виднеется огромное полосатое тело.

Малин прячется за Зака, ощущая ужас – свой и его.

Варан.

Огромный живой варан, с черными и желтыми полосами, покрытый толстой, на вид неуязвимой кожей.

А вот и еще один – и ужасные существа шипят на них. Изголодавшиеся первобытные ящерицы. Братья здесь, теперь Малин уверена в этом. Рептилии кидаются вперед, и Зак направляет луч фонарика прямо в глаза самому большому из них. Малин хочется закричать, бежать прочь, но оба стоят молча, Зак быстро переводит свет фонарика – и тут случается чудо.

Животные отряхиваются, разворачиваются и уползают в темноту. Укладываются где-то в ожидании. В ожидании следующего удобного случая разорвать кого-нибудь на куски.

Фонарик погашен.

Малин и Зак смотрят друг на друга в темноте. Качают головами, прежде чем Зак указывает в сторону виллы, и они пускаются вперед.

* * *

Братья сидят на диване в большой гостиной особняка, совершенно измотанные. Они собрали вещи, взяли чемодан с деньгами и присели отдохнуть на минутку, прежде чем спуститься к катеру, стоящему у мостков.

Пора в путь.

Бомба.

Она должна взорваться примерно тогда, когда они взойдут на борт катера. Через десять минут.

«Только не взрывом, а всхлипом»[20], – думает Леопольд.

Они задернули тяжелые портьеры, погасили все лампы, и темнота заполнила комнату.

Пистолеты они отложили; те блестят черным металлом на стеклянной столешнице. Братья сидят тихо, не разговаривают друг с другом. Вглядываются в темноту.

Кажется, что-то шевельнулось в саду. Неужели вараны вырвались на свободу? Уж этого-то они долго добивались…

А свет, который померещился братьям, исчез. Может, его и не было?

Только что они обсуждали, не позвонить ли отцу, не рассказать ли ему. Но жив ли он? Или рак уже отнял у него жизнь?

«Что мы наделали?

Кто мы такие?

Что мы за люди?»

Выстрелить они все же не смогли. Сами не решились на то, на что вынудили другого.

Когда им казалось, что они объединены в решимости, выяснилось, что в них есть только нерешительность – и еще глубокий, все заполоняющий стыд.

Детей они снова затолкали в комнату. Они взорвутся вместе с домом и будут погребены под обломками.

И тут на террасе раздается глухой удар. Братья одновременно вскакивают, подходят к стеклянной стене и отводят в сторону портьеру.

Варан, длиной почти в два метра от кончика носа до кончика хвоста, пробирается по белым камням террасы, его тело поблескивает в темноте. Должно быть, он взобрался по уступу и каким-то образом попал сюда.

Он видит их через стекло. Останавливается, поворачивает к ним голову, затем раскрывает челюсти… И они почти физически ощущают вонь у него из пасти, урчание пустого живота, скрип когтей по каменным плитам террасы.

Животное стоит неподвижно. Смотрит на них своими злобными желтыми глазами, и братьям на мгновение кажется, что это любимый варан их отца, тот самый, который скребся когтями в дверь гардеробной в Лидингё. Но они знают, что то животное давно умерло, из него сделали чучело, и его разинутая пасть – пустой жест, его уже не стоит бояться.

Животные в клетках. Ими пришлось обзавестись, чтобы заполучить этот особняк. Однако они не должны бродить вокруг дома на свободе, они опасны.

– Убирайся! – кричит Леопольд.

– Прочь! – шепчет Хенри.

Животное удаляется, переваливаясь через край террасы, и уползает в заросший сад, расположенный под ней.

Оно исчезло, и тут Леопольд Куртзон замечает тень, мелькнувшую в свете, льющемся из окна.

Человеческая фигура, крадущаяся по террасе, да?

Но он не видит никакого человека. Или это отец умер и явился к ним, как привидение? Неужели все поздно? Поздно бежать? А бомба? До взрыва осталось несколько минут. Надо выбраться отсюда.

* * *

Возьми их.

Убей их.

Уничтожь наших омерзительных дядей, сотри их с лица земли!

Заверши нашу месть, Малин Форс, теперь, когда ты приближаешься к этим мерзким существам.

Суть зла.

Воплощение зла. То, что является, когда зло перестает маскироваться, – то, что создается, когда детей бросают наедине с их болью.

Но не останавливайся на этом.

Уничтожив их, копай глубже, доберись до истины.

Найди детей – доброе начало в тебе самой.

Но убей братьев нашей настоящей мамы, Малин. Убей их, они злые, убей их за нас, за маму, за папу.

Конечно, их можно пожалеть, но все люди несут ответственность перед другими людьми, перед всеми детьми.

Торопись, Малин!

Хотя мы и завидуем запертым мальчику и девочке, мы хотим, чтобы они остались жить. Часы тикают. Время скоро кончится. Скорее, Малин, торопись!

* * *

– Это они, – говорит Леопольд брату. – Они пришли за нами. Это наверняка полиция.

– Что делать? – спрашивает Хенри и кивает, понимая, что человек, присматривающий за варанами, никогда не вошел бы на территорию, не позвонив в дверь. Да и вход заперт. Стало быть, это полиция. Или кто-то другой, кто хочет схватить их.

Леопольд шепчет:

– Мы доведем все это до конца, как планировали. Отделаемся от них – и бежим к катеру.

Хенри молча следует за ним, когда они берут свои пистолеты, снимают с предохранителя автомат, прячутся за белым диваном и ждут.

И вот тень становится черным силуэтом за белыми портьерами. Темное на темном фоне.

Человек, затем еще один. Братья наводят пистолеты на тени, но не нажимают на курок.

Они держат пальцы на спусковых крючках, но не могут выстрелить. Но вот первая тень возвращается. Или же это вторая… В конце концов Леопольд спускает курок, и комната взрывается звуками, когда стеклянная раздвижная дверь разбивается на тысячи осколков, которые дождем сыплются на террасу.

* * *

Малин и Зак пересекли участок, прокрадываясь от одного дерева к другому, приглядываясь к свету, падавшему с верхней террасы дома, озираясь с мыслью о жутких ящерицах, только что появлявшихся из тьмы.

Подходя к особняку, они увидели, даже несмотря на темноту, какой он роскошный.

Здание было построено из бетона, кедра и мрамора, террасами, следовавшими уступам скалы, к которой был пристроен особняк.

Белые одноэтажные постройки у воды.

«Не там ли они держат своих варанов?» – подумала Малин.

Они подкрались к входной двери на первом этаже. Заперто. Здесь тоже нет никаких камер.

Затем они вскарабкались вверх по склону и оттуда на верхнюю террасу дома.

«Вы здесь?» – спросила Малин, тихо, насколько это возможно, приземляясь на белые каменные плиты террасы.

Марко и Елена, вы здесь? Или это просто сон? От неожиданного усилия и усталости голова у нее пошла кругом, мозг отказывался повиноваться, а рядом с собой она услышала тяжелое фырканье Зака.

«Особняк площадью метров пятьсот», – подумала она.

– Как поступим? – спросил Зак, когда они перевели дух.

Они прокрались вдоль по террасе, держа пистолеты наготове, заглянули через окно в пустую кухню. Раздвижная дверь была закрыта, а они не захотели шуметь, стараясь проникнуть в дом, – им не нужен был звон разбитого стекла. Затем прошли мимо стеклянной стены, задернутой изнутри тяжелыми белыми портьерами.

Затем спустились по бетонной лестнице вниз, на другую террасу.

Снова стеклянные стены, снова портьеры. Клумба с цветами метрах в десяти под ними.

«Что скрывается за этими стеклянными стенами? – подумала Малин. – Неужели дом все-таки пуст и здесь никого нет?»

Затем они осторожно прокрались обратно, шепотом обменявшись сомнениями, снова поднялись на верхнюю террасу, твердо решив пробраться в дом.

Когда они во второй раз проходили мимо белых портьер, мир вдруг взорвался, и Малин услышала, как пули свистят у виска, а затем раздался крик Зака.

* * *

В темноте Малин видит Зака, распростертого на белых плитах террасы, из него хлещет кровь, но непонятно откуда, и она ползет к нему, слыша свист пуль над головой, над Заком; заглядывает за разорванные портьеры, туда, где только что было стекло, видит стол и белый диван длиной метров двадцать вдоль длинной стены комнаты.

Они притаились там.

Это явно братья Куртзон. Она выпускает по ним весь магазин и быстро вставляет новый, пока Зак хватается за руку.

Неужели повреждена артерия?

В этом случае ему суждено умереть здесь.

Ему осталось недолго.

Малин выпускает еще две пули, потом вскакивает и кидается к дивану.

Тут она видит две фигуры, одетые в черное, бегущие к лестнице, и стреляет им вслед. Один выстрел, другой, но они убегают вниз по лестнице, и Малин несется за ними, мимо открытого чемодана, набитого зелеными пачками долларов и других валют, которые она не знает. Она сжимается – нельзя допустить, чтобы в нее попали. Лестница кончается на нижней террасе, Малин видит братьев у приставной лестницы, ведущей вниз, и кричит:

– Стоять! А не то стреляю!

Один из них оборачивается и наводит на Малин нечто, похожее на автомат, и как раз собирается выстрелить, когда Малин вдавливает спусковой крючок своего пистолета, надеясь, что еще не поздно для нее, для Зака, для детей, пропавших одиноких детей, которые, возможно, где-то здесь.

Которые, возможно, еще живы.

Скажите, что они живы.

* * *

Зак зажимает рану на руке и слышит с нижней террасы автоматную очередь.

«Кажется, был еще выстрел из пистолета?

Малин.

Они подстрелили тебя?

Я должен спасти тебя.

Проклятье, как хлещет кровь…»

Верхушки елей и кроны сосен раскачиваются в темноте. Он крепко зажимает руку. «Удастся ли мне остановить кровь? Если пуля задела аорту, то я не жилец, но я должен спасти Малин».

Он встает.

Берет пистолет.

Подбирается к дальнему краю террасы – к тому месту, откуда доносилась автоматная очередь.

* * *

Он упал.

Тот из братьев, у которого в руках был автомат, упал и выпустил очередь прямо в небо, когда она попала ему по ногам; и теперь он лежит на террасе, обхватив рукой колено, а белые плиты под ним окрашиваются кровью.

Теперь второй брат медленно наводит на нее пистолет, и Малин не различает его лица – «кто он – тот, кто выстрелит в меня, или в кого выстрелю я?»

Она колеблется. Затем нажимает на спусковой крючок, но пистолет дает осечку, и теперь она видит лицо мужчины; он улыбается и наводит на нее свой пистолет.

«Сейчас я умру», – успевает подумать Малин, но тут раздается выстрел, и она видит, как мужчина падает через перила террасы и исчезает внизу, приземляясь на клумбу метрах в десяти под ними.

Она слышит слабый голос Зака, который окликает ее:

– С тобой всё в порядке, Малин?

– Я в порядке!

Она подбегает к лежащему мужчине, который отпустил колено и пытается дотянуться до автомата, лежащего в паре метров от него.

Один из братьев Куртзон.

Острый профиль. Она видит его сбоку. Леопольд, это, скорее всего, Леопольд Куртзон.

Ударом ноги она отталкивает автомат подальше от него, осторожно перегибается через перила и видит второго мужчину, который должен быть Хенри Куртзоном. Его тело – как сорванный цветок среди цветов.

Его глаза раскрыты.

Безжизненны.

А одна из гигантских ящериц ест его ногу, остервенело отрывая куски мяса – Малин никогда не видела ничего подобного.

Подтягиваются и другие вараны. Они разевают свои пасти. Их гибкие тела движутся. Они рвут на части человеческое тело, шипя от удовольствия и злобы.

Малин отворачивается от этого зрелища.

– Ты в порядке? – слышит она за спиной голос Зака.

– Да! – кричит она в ответ. – А ты?

– Сначала я думал, что порвана аорта, но оказалось, что нет. Я могу остановить кровь, зажав рану рукой.

– Последи за ним, – говорит Малин и пинает мужчину, сидящего у ее ног. – А я обыщу дом.

Мужчина поднимает глаза и смотрит на нее. Улыбается странной улыбкой, которая кажется в темноте уродливой гримасой. Как будто он знает что-то, что ей неизвестно.

– Ты кто, Хенри или Леопольд? – произносит Малин холодно. Хочет знать точно, хотя и узнает Леопольда Куртзона по фотографии на паспорт.

– Леопольд. Хотя какое это имеет значение?

– Я позабочусь о нем, а ты найди детей, – говорит Зак. – Найди их!

Глава 60

Малин бежит по дому, обыскивая каждый угол, каждый этаж.

Зак вызвал подкрепление и «Скорую помощь».

Минуты идут.

Надо найти Елену и Марко.

Положить конец их страхам.

Она спускается вниз.

Нижний этаж дома – мрачный, темный и заброшенный.

Еще одна небольшая терраса, на которой валяются две лопаты.

Ими только что пользовались?

Выяснить это невозможно, но она и не хочет думать о самом страшном – чувствует, что дети где-то здесь.

Под землей где-то под террасой? Или за этой дверью, которая, похоже, ведет в подвал?

Она распахивает дверь.

За ней расположен влажный и темный коридор с длинной вереницей комнат – она уходит все дальше в глубь горы, не так ли?

Малин открывает одну дверь за другой. Пустые комнаты без окон, складские помещения.

Продвигаясь вперед, она включает свет. Движется все дальше в темноту, приближаясь к последней стене, которая должна примыкать к скале.

Пистолет она держит перед собой.

Тишина. Но действительно ли тут тихо? Она прислушивается. Слышит пощелкивание, тиканье и едва уловимое дыхание.

Что может тикать?

Белая дверь ведет на склад. Малин зажигает лампу.

А в самом конце склада – еще одна дверь, ведущая во влажную и на удивление теплую комнату.

Она снова включает свет.

Еще одна дверь, из-за которой доносятся какие-то звуки. Дыхание? Жизнь?

Это вы? Скажите, что это вы.

Тиканье.

Голоса за дверью. Теперь она слышит их – тоненькие и испуганные.

– Папа, спаси нас! Папа, я боюсь…

Но тиканье… Теперь оно стало громче.

Это вы? Вы там?

* * *

Из-под двери – полоса света. Кто-то идет.

Только бы не они.

Это ты, папа?

«Папа… спаси нас…»

Они пришли убить нас? Ты должен спасти нас, папа, рассказать, что произошло, забрать нас отсюда. Не бросай нас – скажи, что это ты идешь к нам.

Они вывели нас отсюда, грозили пистолетами, держали их возле наших голов, кричали и ругались, но потом закинули нас сюда обратно, сказав, что нас все равно никто никогда не найдет.

Эти слова, эти события навсегда отпечатались в нас, хотя мы и не можем назвать их словами.

Свет.

Тьма и свет.

Много, много света. Когда кто-то открывает дверь в нашу дыру.

* * *

«Дети.

Они голые. Грязные. От них пахнет.

Но это они. Это Марко и Елена.

В их комнате стоит ужасный запах, они тощие и щурятся на свет, лежа в уголке среди своих испражнений. Они не видят меня, но вот они, в моей тени».

Малин опускается на колени. Грязь и запах ее не волнуют. Их не существует. А вот дети существуют.

Она проползает несколько метров, отделяющих ее от двух фигур.

– Ты – Марко? А ты, должно быть, Елена?

Картинки на стенах. Странные картинки мелками. Фигурки. Словно загадочный, неземной язык, привезенный сюда на космическом корабле из отдаленного будущего.

– Все хорошо, – шепчет она детям, обнимая их, ощущая тепло их тел. – Все хорошо, Марко и Елена. Вам больше не надо ничего бояться.

И тут она слышит голос, угадывает четыре белых птичьих крылышка, трепещущие над ее головой.

«Мы тоже больше не боимся», – шепчут птички, и Малин прижимает детей к себе, ощущая биение пульса в их живых телах. Но в этот момент тиканье в комнате, через которую она прошла к детям, сменяется звонком. Малин не хочет отпускать детей, хочет окружить их любовью, но надо заняться этим звонком.

Она берет детей на руки, выносит из комнаты. Немыслимо оставить их здесь даже на секунду.

В углу – большой белый ящик. Малин отпускает детей, и те кричат. Она падает на колени, подползает к ящику и открывает его.

Пятьдесят пять.

Пятьдесят четыре.

Провода и прозрачные металлические трубки. Цифровой часовой механизм с цифрами, динамик, из которого несется звонок… Дети замирают за спиной у Малин.

Взрывчатка.

Килограммов десять. Капсюль.

Пятьдесят.

Никакой кнопки выключения.

За какой провод потянуть? За черный или за белый?

Или за красный?

Или за зеленый?

Пот струится по лбу

Сорок пять.

«Все полетит к чертям, если я прикоснусь к бомбе. Она взорвется. Проклятый звонок!»

Сорок.

Малин поворачивается, хватает детей под мышки и несется прочь из подземелья, из комнаты в комнату, по коридору, наверх, наружу, на нижнюю террасу, считая про себя, хотя звонка за спиной уже не слышно.

Тридцать пять.

Тридцать четыре.

Она уже на второй террасе. Зак видит ее. Он весь в крови, но он улыбается; дети кричат, и она пытается успокоить их, не переставая бежать. Зак один, где же Леопольд Куртзон? Малин видит, как Зак указывает через перила, произносит: «Он покачнулся и упал, когда я помогал ему встать», – и Малин понимает, что произошло; она слышит, как шипят и рычат вараны, разрывая на куски тело Леопольда Куртзона.

Двадцать два.

– Там бомба! – кричит она и отдает Заку девочку, Елену, зная, что он сможет нести ее, несмотря на рану, – видит это по его глазам. – Она вот-вот взорвется, прочь отсюда!

Зак кричит:

– Поэтому он и улыбался, этот гад!

Он бежит за ней, держа девочку на руках, они взбегают по лестнице и кидаются к выходу.

Десять.

Девять.

Через дверь наружу, в сад. Вараны их не преследуют, они заняты другими делами.

Восемь.

Семь.

Насколько мощная бомба?

Как далеко мы должны отбежать, чтобы не превратиться в пепел?

Шесть.

Пять.

Четыре.

Они уже в пятидесяти метрах от дома, несутся по мокрой от росы траве, устремляясь к морю, выбегают на мост. Неужели весь мир сейчас остановится?

Три.

Два.

Малин и Зак останавливаются, переводя дух, обнимают детей.

Один.

Может, надо было еще дальше?

Ноль.

Глава 61

Грохот.

Остров словно вибрирует позади них, весь дом сотрясается, мост прогибается – только бы выдержал.

Воздух становится плотным, и все тело Малин будто затягивает в агрессивный вакуум.

Они стоят посреди моста, прижав к себе детей, пытаясь устоять в вертикальном положении, оборачиваются, видят, как дрожит особняк братьев, как изгибается причудливой формы крыша, как невидимая сила рвет на части деревья и кусты, а мост под ними вибрирует еще сильнее.

Затем крыша дома исчезает, ее прижимает к ночному небу.

Огромное облако темно-серого дыма приближается к ним с острова, и весь мир исчезает за пеленой пепла, дыма и пыли.

Малин опускается на колени, ощущая протест деревянных досок моста, одной рукой закрывает рот мальчику, помогая ему дышать правильно, видит, что Зак делает то же самое – и они вместе с девочкой исчезают в дыму.

Ты сейчас умрешь, Зак?

Маленькие зеленые ядовитые струйки мелькают среди дымовой завесы.

Где Зак? Пропал. Девочка у него на руках…

Но тут дым понемногу рассеивается.

Малин видит Зака и девочку. Они тяжело дышат, грудь вздымается и опускается.

Мальчик у нее на руках хватает ртом воздух.

Они окружены ядовитым дымом.

Но он не мешает детям дышать.

Эпилог

Хельсингланд, июнь

Мама здесь.

И папа.

Мы снова вместе, как одна семья.

Боли больше нет, Малин. Никаких желаний.

Только одно вечное «сейчас», в котором мы все вместе.

Кто наш настоящий отец, Малин? Наш биологический отец?

Его здесь нет, хотя он должен был бы быть. Но кто он? Тень, дерево в лесу, насилующее молодую женщину?

Наша настоящая мама осталась в своем доме в подземелье. Ее отец и братья – еще глубже, в тех кругах, о которых невозможно говорить.

В камере следственной тюрьмы возле парка Крунубергспаркен Йоксо Мирович играет со своими детьми. Ему разрешают видеться с ними, и они будут окружены любовью в семье своей тети, которая согласилась взять их к себе. У нее они и будут расти все те долгие годы, пока их отец будет сидеть в тюрьме.

Мы видим, как они играют, смеются и радуются, они полны жизни, и его мы тоже понимаем. Их маму мы видим отсюда, она не рядом с ними, но в том же космосе, что и мы.

Один раз к нам заходила твоя мама, Малин, и спрашивала, как у тебя дела. Ведь у тебя все хорошо, не так ли? Теперь-то ты наконец счастлива?

Твоя мама не хотела, или не могла, или не решилась приблизиться к тебе или еще к кому-то из вас.

А теперь мы исчезаем, Малин Форс.

Нам пора. Мы будем играть, как будто мы люди, которые заняты тем, чем обычно заняты люди.

Мы видим тебя в последний раз, Малин.

Спасибо тебе за все.

А теперь ты приближаешься к кровати.

И в этой кровати лежит твой брат.

* * *

Малин держит Туве за руку.

Комната, в которой они находятся, обставлена как комната мальчика-подростка.

Письменный стол, книжная полка с безделушками и несколько видеокассет. «Мультфильмы», – отмечает Малин. Медвежонок из кристалла Сваровски, на стенах – афиши какой-то рок-группы восьмидесятых и финской группы «Лорди».

Через открытое окно в комнату врывается летний ветер. Снаружи солнце льет свой свет на сад, в котором микроскопические яблоки все больше принимают форму настоящих плодов на ветвях дерева.

Интернат «Норргорден».

Старинный особняк, красиво расположенный на краю деревни Шёплуген в лесах Хельсингланда.

Бритта Экхольм привела их в эту комнату. Она обрадовалась их приезду, сказала:

– У него сейчас тихий час. Но он наверняка будет рад вас видеть, когда проснется.

Малин хотела задать ей так много вопросов.

«Чего мне ожидать?»

«Какой он?»

Но она ни о чем не спросила.

Вместо этого они с Туве зашли в комнату, и, почувствовав ее сомнения, дочь взяла ее за руку и потянула за собой.

В одном углу комнаты, у окна, распахнутого в летний сад, стоит больничная койка. В ней спит худенький мужчина, а рядом стоит инвалидное кресло.

Они подходят к спящему.

Он спокойно дышит, и Малин видит сбоку лицо своего брата. Подбородок у него слабый, а нос выступает между скулами, и Малин думает: «Что я сейчас должна испытывать?» – но потом кладет руку на щеку брата, нежно гладит, и его тепло становится ее собственным, и она знает, что наконец-то прибыла в какое-то место, о котором так долго мечтала.

«У тебя мои скулы, – думает она, – мои тонкие волосы, мой решительный нос. Красивой формы лоб, как у Туве. Ты – это я», – думает она и снова гладит его по щеке.

Вернувшись домой из Стокгольма, она встретилась с Петером Хамсе.

Они пошли поужинать в ресторан «Афродита», говорили друг с другом, словно были давно знакомы, а потом он проводил ее до дому и остался у нее – и все вышло так, как она мечтала.

Он был полностью сосредоточен на ней, и потом она попросила его остаться. Так он и сделал, и они проговорили всю ночь, а утром он дождался, пока Туве вернется от Янне, чтобы как можно скорее познакомиться с ней.

Теперь он ночует у нее почти каждую ночь.

Малин видела и Янне, и Даниэля Хёгфельдта с их новыми женщинами, и она благославляет их выбор, их любовь.

У Туве сейчас каникулы. В августе она уедет в Лундсберг.

«Как я это переживу? – много раз спрашивала себя Малин. – Но придется. Что делать. Буду прятаться в объятиях Петера, когда тревога будет грызть меня изнутри».

Пулевое ранение Зака оказалось поверхностным. Оно уже зажило, и он по-прежнему встречается с Карин Юханнисон – это Малин точно знает.

Но Карин мечтает о ребенке. Малин увидела это по ее лицу, а тут Зак – плохой помощник. Он никогда не бросит жену, а муж Карин Калле хочет сохранить свою «свободу».

Зак не сказал открытым текстом, что сбросил Леопольда Куртзона через перила террасы в особняке в шхерах, но Малин знает, что он это сделал, и восхищается им. Убийцам детей не место среди нас. Как и агрессивным педофилам.

Юнатан Людвигссон получил три месяца тюрьмы за незаконное хранение оружия. Его выдумка с Фронтом экономической свободы до суда не дошла. Запутанное дело было списано в архив прокурором, той женщиной-карьеристкой, с которой уверенный в себе и все более решительный Карим Акбар теперь помолвлен. Начатое было следствие против Дика Стенссона было прекращено за недостатком улик.

– Он так тихо спит, – шепчет Туве, и Малин отвечает:

– Он спит сном младенца.

Ей хочется замереть, прочувствовать то, что дарит ей этот миг, маму она не хочет допускать сюда, вообще никуда не хочет ее допускать – ведь ее больше нет, не так ли?

Папа вернулся на Тенерифе. В конце концов, он сдался, когда она не отвечала на его звонки.

И однажды оказалось, что он уехал, оставив в ее ящике письмо, в котором писал, что поживет еще на острове, что квартиру там пока продавать не собирается, а за квартирой на Барнхемсгатан пока присмотрит человек, которого ему порекомендовали знакомые. Прах мамы он намерен рассыпать над полем для гольфа. «Там она была счастлива».

Счастлива…

Туве тоже гладит по щеке спящего мужчину, который так похож на мальчика, и Малин кажется, что в этот миг ударная волна исчезает.

– Я здесь, – шепчет Малин. – Мы здесь.

– Я здесь, – и теплый ветер влетает в окно, и она чувствует, как слезы бегут по щекам.

«Я здесь.

Прости, что тебе пришлось ждать меня так долго.

Прости. Это все, что я могу сказать».

Примечания

1

Скимминг – способ получить доступ к чужой карте при помощи специального считывающего устройства.

2

СЭПО – служба государственной безопасности Швеции.

3

Дебрифинг – психологическая беседа с человеком, пережившим экстремальную ситуацию или психологическую травму.

4

Название оператора крупной международной сети небольших магазинов.

5

Конечно, Чарли, конечно! (англ.)

6

«Ангелы ада» – знаменитый мотоклуб, основанный в 1953 г. в Сан-Франциско, США, и имеющий множество филиалов по всему миру.

7

А. Баадер и У. Майнхоф – создатели и лидеры немецкой леворадикальной террористической организации «Фракция Красной Армии» (1968–1998).

8

Нью-эйдж, религии «нового века» – общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

9

«Пиратская бухта» (англ. The Pirate Bay, TPB) – крупнейший в мире BitTorrent-индексатор и каталог для поиска торрент-файлов.

10

Мифомания – заболевание, выражающееся в склонности ко лжи у взрослых людей.

11

Мф. 5:8.

12

«Грёна Лунд» – парк аттракционов в Стокгольме.

13

Ингмар Кампрад – основатель компании ИКЕА, один из самых богатых людей Швеции, несколько лет считавшийся самым состоятельным человеком в мире.

14

Фонд, куда поступают средства людей, не имеющих наследников.

15

Ульф Лундель (р. 1949) – культовый шведский писатель, бард, музыкант и художник.

16

Следуй за деньгами, всегда следуй за деньгами (англ.).

17

Знаменитый шведский дизайнер первой половины XX в., более всего известный дизайном мебели и тканей.

18

Антигуа – остров в Карибском море, офшорная зона.

19

Андерс Цорн и Карл Ларссон – знаменитейшие шведские художники XX века.

20

Последние строчки поэмы Т. С. Элиота «Полые люди»: «Вот и закончился мир – только не взрывом, а всхлипом».

Content

Монс Каллентофт
Дикая весна

Пролог

Часть I Жадная любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть II Из черного в белое

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть III Дети

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Эпилог

Примечания