Кагарлицкий Борис Юльевич

Куренной Виталий

Магун Артемий

Будрайстскис Илья

Курзина Мария

Колташов Василий

Желенин Александр

Очкина Анна

Муртазаев Акрам

Федосеев Илья

Мизиано Виктор

Берегов Александр

Норхой Якоб

Эсбати Али

Кривин Ален

Левая политика. Текущий момент.

Содержание номера

4 Зачем мы здесь?

АНАЛИЗ

9 Борис Кагарлицкий

Рубеж середины двухтысячных

16 Виталий Куренной

Мерцающая диктатура: диалектика политической системы современной России

24 Артемий Магун

Остранённое пространство Империи

36 Илья Будрайтскис, Мария Курзина

Текущий момент: социальный протест и перспективы антикапиталистических левых

45 Василий Колташов

«Средний класс» в России: материальное положение, сущность, сознание

53 Александр Желенин

Власть и бедность в предвыборной России

56 Анна Очкина

Концепция изменилась? По следам реформаторов от образования

65 Игорь Герасимов

Интернет, Open Source и «Открытое сетевое общество»

ПУБЛИЦИСТИКА

71 Акрам Муртазаев

Радикальное население России

77 Илья Федосеев

Имперский синдром

ИНТЕРВЬЮ

82 Виктор Мизиано

«Левые должны выдвинуть лозунг национализации культуры…»

ЛЕВЫЕ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

89 Александр Берегов

Латинская Америка: революция и интеграция

94 Якоб Норхой

Восстание среднего класса… во имя социальных благ

97 Али Эсбати

Мы должны чётко обозначить свои позиции

100 Ален Кривин

Что делать, когда левые сдвигаются вправо?

КНИГИ

102 В. Колташов

Опасная теория

105 И. Федосеев

Андроиды в постели

Зачем мы здесь?

Зачем нужен ещё один журнал? Отечественный читатель уже и так получает изрядное количество изданий — толстых и глянцевых, пошлых и изысканных, модных и угрюмо-консервативных. Зачем ещё один?

Впрочем, возможно, читатель уже догадался об ответе, взглянув на название. Среди огромного спектра изданий, выходящих в сегодняшней России, левой периодики почти нет, а левой политической периодики нет совсем. Вернее, есть некоторое количество изданий, выпускающихся небольшими группами, нерегулярно и с большим трудом. Этого явно не хватает самому активу левых организаций, не говоря уже о «внешнем мире»: в конце концов, журнал, который интересен только своим собственным авторам и заведомым сторонникам их позиции, рано или поздно обречён на кризис. Всё уже сказано, все уже всё поняли. О чём вести разговор?

С другой стороны, даже либеральные социологи констатируют, что российское общество левеет.

Те же тенденции можно наблюдать и на Украине. По большому счёту это лишь свидетельствует о том, что бывшие советские республики проходят нормальный процесс развития капитализма. По мере того, как буржуазная система стабилизируется, становятся очевидны и присущие этой системе противоречия, развиваются неизбежные для неё конфликты, в первую очередь — противостояние между трудом и капиталом. Осознание противоречий капиталистического общества естественным образом оборачивается ростом левых настроений, появлением профсоюзов и марксистских организаций. Короче, всё как у всех.

Капитализм хронически болен классовой борьбой. И, парадоксальным образом, чем более капитализм «нормален», чем в большей степени развивается на собственной основе, тем острее эта болезнь. Проблема постсоветских республик состояла именно в том, что новая буржуазная власть опиралась на старые бюрократические связи и структуры, сохраняла многие черты советского образа жизни с присущими ему социальными гарантиями. Деморализация и распад старого советского общества сопровождались и закономерной идеологической неразберихой, которая в конечном счёте была на руку именно формирующемуся правящему классу. Да, приватизация и разграбление страны вызывали возмущение масс, но возмущаться ещё не значит понимать, а обиды и отчаяния ещё недостаточно, чтобы выработать правильную стратегию борьбы. Главная проблема масс состояла в том, что, несмотря на высокий уровень социального недовольства, уровень классового сознания был минимален, способность к самоорганизации — ничтожной, а из этого проистекала и невозможность выдвинуть позитивные альтернативы. В результате любой протест был заранее обречён на неудачу. А в сфере идеологии получили распространение всевозможные мифы, которые были лишь на руку формирующемуся правящему классу. Вместо того, чтобы разбираться в социальных противоречиях, организовывать профсоюзы, вырабатывать программу конкретных преобразований экономики и общественной жизни, люди ловили под диваном иностранных «агентов влияния», мечтали о возрождении Московско-Византийской империи, вздрагивали при упоминании еврейской фамилии и восхищались израильскими методами борьбы с терроризмом, которые можно применить против чеченцев, дагестанцев, татар, башкир, грузин или украинцев — в зависимости от конкретных обстоятельств.

Господствующими идеологиями 1990-х были (и на уровне официальной пропаганды остаются по сей день) национализм и либерализм. И в России, и в Восточной Европе все основные партии и политические группировки представляют эти две идеологии, либо какие-то их комбинации. Понятия «правые» и «левые» тоже используются в лексиконе журналистов и комментаторов, но смысл их как-то размыт и невнятен.

Причина вовсе не в том, что эти понятия якобы утратили свой прежний смысл, а в том, что все участники политического процесса являются правыми. Их идеология, их действия, их система ценностей точно соответствуют всем нормам «правой политики», описанной в классической политологии.

С другой стороны, есть целый спектр партий, претендующих на левого избирателя, либо по историческим причинам вынужденных сохранять связь с революционными лозунгами прошлого. В первую очередь речь идёт, конечно, о партиях, называющихся коммунистическими или вышедшими из бывших государственных компартий. При этом, парадоксальным образом, обнаруживается, что в Восточной Европе «левые» партии на самом деле являются инструментом либеральной политики, а в России (и отчасти на Украине), они, напротив, становятся носителями националистической идеологии.

Разумеется, это связанно с особенностями политической истории: в Польше или Венгрии националистические движения сложились в оппозиции к коммунистическому режиму, а партийная номенклатура, возглавившая процесс приватизации, не смогла полностью отказаться от организационной связи с «привычной» партией. Напротив, в СССР наиболее динамичная часть номенклатуры сумела заново организоваться под антикоммунистическими лозунгами и либеральными знамёнами, а неудачники устроились на идеологических обломках КПСС.

В реальной политике происходит постоянное чередование национализма и либерализма. В Польше, Чехии или Венгрии оно принимает характер чередования правящих партий. Однако в России такого рискованного эксперимента правящие круги себе не позволяют. Тем не менее, мы видим точно такое же чередование «либеральных» и «национальных» фаз в рамках одной и той же несменяемой российской власти.

На практике же «национальные» и «либеральные» риторические лозунги, сменяя друг друга, лишь обеспечивают проведение единого, последовательного и преемственного курса на строительство корпоративного капитализма. Конечно, курс время от времени корректируется, но этого как раз и требует внутренняя логика капиталистического проекта.

И всё же проект капиталистической реставрации сталкивается с возрастающими трудностями — в теории и в практике, в идеологии, экономике и политике. У нас в России принято считать, будто всё, с нами происходящее, исключительно самобытно и уникально — даже наше воровство и наши глупости. Между тем мировая экономика, уже несколько лет живущая с острым предощущением серьёзных катаклизмов, не может не влиять на нашу страну, также как и происходящие у нас процессы — на внешний мир.

Главная причина трудностей, с которыми сталкивается реставрация капитализма в нашей стране (точнее, в наших странах, поскольку бывший Союз уже распался на полтора десятка фрагментов, и каждый из них претендует на «национальную государственность»), состоит в том, что буржуазная система явно не справляется с порождёнными ею противоречиями. Неолиберальный вариант развития, навязанный человечеству в глобальном масштабе после краха СССР, явно исчерпал себя. Его изжитость в достаточной мере очевидна даже правящим классам, но заменить его нечем.

Политическая нестабильность в бывших «коммунистических» странах, выразившаяся в череде «цветных революций», была осмыслена обществом в духе модных сейчас теорий «манипуляции сознанием» и с точки зрения геополитических конфликтов между правящими кругами США и региональными элитами. Показательно, однако, что кризис не остановился в какой-то одной точке (географической или хронологической), охватывая всё новые и новые страны с самыми разными режимами — от Венгрии до Мексики мы наблюдаем повторение одних и тех же сценариев, которые всё меньше похожи на управляемый кем-то и заранее запланированный процесс.

Разумеется, правящие круги США, точно так же как и местные элиты, не являются пассивными наблюдателями. Они используют ситуацию, реализуя свои заготовки и разыгрывая удобные для себя сценарии. Но сам кризис вызван совершенно иными причинами, а потому не завершается с победой в очередной «цветной революции» одной из сторон.

Суть происходящего — в хронической нестабильности всей социальной модели, в очевидной неэффективности «практического капитализма» на просторах Восточной Европы. Именно поэтому массы хронически недовольны, и горючее для протеста — всегда и везде в избытке. Но с другой стороны, мы наблюдаем и триумф «идеального капитализма», то есть буржуазной идеологии, в рамках которой предлагаются и обсуждаются любые варианты преодоления кризиса, любые сценарии политической борьбы и программы любых правительств или партий. Замкнутые в порочный круг колебаний от «национализма к либерализму», общества обречены повторять одни и те же поражения снова и снова, напрягать силы в борьбе и отчаянных попытках вырваться из сложившейся ситуации — только для того, чтобы, подобно героям английской сказки, вновь оказаться на том же самом месте!

В таких условиях вопрос об идеологическом оформлении левых, о наших программах и требованиях — не теоретическая дискуссия между интеллектуалами и активистами, а вопрос жизни и смерти самого общества. Левая альтернатива востребована, но её нет. И не только потому, что нам мешают внешние силы — от мирового империализма и отечественной бюрократии до национально озабоченных троглодитов, прикрывающих свою отвратительную идейную наготу «коммунистическими» знамёнами. Нет, проблема и в самом левом движении, в том, насколько оно осознаёт свою ответственность перед трудящимися, перед обществом. В том, насколько оно способно покончить с сектантскими склоками и академическими дебатами ради реального дела — но дела идейно и стратегически обоснованного.

Нужно преодолеть комплекс неполноценности, страх перед самостоятельным действием, вызывающим постоянную потребность к кому-то прислониться. Надо «сбросить с корабля современности» весь бессмысленный груз сектантских дискуссий, годами заменявших неудовлетворённым молодым людям практическое действие.

Борьба с сектантством не может, однако, свестись ни к призыву «жить дружно», ни к попытке сколотить ещё одну секту, только очень большую и мощную, чтобы она в соответствии с законами Дарвина пожрала и вытеснила всех соперников из общей экологической ниши. Речь идёт о формировании широкого (но не безграничного) политического проекта, опирающегося на общее понимание классовой борьбы и политической ситуации в стране и мире. Участие в общем проекте задаёт и рамки дискуссии и границы «товарищеской терпимости».

Весной 2006 года в среде активистов прозвучал очередной призыв к созданию в России Левой партии. Закономерно, что примерно в то же время, несмотря на серьёзные различия политических раскладов, аналогичная дискуссия началась и на Украине. Между тем практические перспективы появления новой Левой партии в обоих случаях остаются размытыми — не только потому, что нет достаточного количества денег, кадров и средств массовой информации. Нет, размытыми остаются также контуры, задачи и границы левого проекта. Политическое объединение создают не для того, чтобы просто собраться вместе и дружить. Политика — это борьба за власть в обществе, которая, в свою очередь, имеет для левых смысл как борьба за изменение общества.

Какими мы видим эти перемены? Какой мы видим стратегию движения вперёд? Кто наши союзники, партнёры, попутчики и противники? Как совместить растущее движение социального протеста (включая набирающие силу свободные профсоюзы) с левой политикой, которая не должна, конечно, плестись у масс в хвосте, но не должна (да и не может) просто навязывать людям готовые абстрактные формулы?

Строго говоря, полем для обсуждения этих вопросов и должен стать данный журнал. Не просто ещё одно левое издание, удовлетворяющее духовный голод уставшей от капитализма интеллигенции, но и форум для выработки позиций, место, где, конечно, не принимаются конкретные решения, но формулируется общее направление. В этом плане мы перенимаем традицию не только марксистских нелегальных публикаций начала ХХ века и западных изданий, подобных New Left Review начала 1970-х годов, но и русских толстых журналов XIX века, сыгравших немалую практическую роль в освободительном движении.

Вслед за русскими радикалами позапрошлого века мы видим своё дело как в высшей степени практическое. Мы должны думать, чтобы действовать. А действуя — мыслить!

Итак, добро пожаловать в ЛЕВУЮ ПОЛИТИКУ.

АНАЛИЗ

Рубеж середины двухтысячных [1]

Борис Кагарлицкий

Пообещав России стабильность и процветание, администрация Путина может похвастаться успехами на обоих направлениях. Политическая ситуация вроде бы под контролем, экономика растёт, жизненный уровень повышается. Только…

Несмотря на видимость благополучия, общество полно дурными предчувствиями: есть какое-то ощущение хрупкости, неустойчивости, недолговечности всего этого — и путинской стабильности, и нефтяного благосостояния.

Разумеется, если говорить честно, ни Путин, ни его ближайшее окружение ничего конкретного нам не обещали. Они лишь намекали, провозглашали общие места и обходились обтекаемыми формулировками, в которые каждый вкладывал собственное содержание. Собственно, именно эта двусмысленность (а на самом деле пустота) стала главным пропагандистским инструментом путинского режима в начале 2000-х годов, сделав самого Путина «президентом надежды». Да, надежды у каждого были свои, но президент был общий, один на всех.

Впрочем, надо признать, что «президент надежды» появился очень своевременно, не просто отражая определённое настроение своих сограждан, уставших от потрясений 1990-х годов, но и определённый этап в развитии общества, в становлении русского капитализма. Ведь не может экономика падать бесконечно. На каком-то этапе начинается стабилизация.

Дефолт 1998 года был не просто очередным кризисом в череде таких же кризисов. Он оказался «кризисом» в медицинском смысле. После него российский капитализм мог либо погибнуть, либо выздороветь. Для того, чтобы он погиб, одних лишь экономических сил было недостаточно. Нужны были политические или хотя бы общественные силы, способные предложить что-то новое. Но таких сил не было, и восстановление наполовину рухнувшего дома произошло на прежней основе, по прежнему плану. Были заменены лишь откровенно сгнившие и развалившиеся детали, а также исправлены очевидно абсурдные просчёты архитекторов. Восемь лет правления Путина оказались временем экономического роста, политической стабильности и повышения жизненного уровня. Это можно сказать, даже не дожидаясь результатов 2007 и 2008 годов, поскольку уже набрана определённая инерция. Однако примерно то же можно было сказать и про 18 лет правления Леонида Ильича Брежнева (в нынешнем году, кстати, можно будет отметить столетие со дня его рождения, что в некотором смысле символично). Стабильность и экономический рост — совершенно реальные факты. А вот последствия такой стабильности — совершенно иной вопрос.

Российский капитализм (как и мировая капиталистическая экономика в целом) остаётся явно больным, не имея возможности разрешить очевидные противоречия — между богатством и бедностью, между развитием глобализации и узостью внутреннего рынка, между потребностью элит в социальной сегрегации по типу «информационного апартеида» (лишающего низы общества шансов на прорыв вверх) и потребностью в компетентных кадрах, которую за счёт одних элит не удовлетворишь. Наконец, между необходимостью сохранять некоторые демократические нормы, необходимые для существования самого буржуазного порядка, который, как ни крути, нуждается в более или менее эффективной системе права, и глубоким антидемократизмом всего проекта, совершенно исключающего социальные компромиссы и участие масс в реальном управлении страной.

И всё же подобные противоречия стали нормой жизни. Болезнь не излечена, лишь перешла из острой фазы в хроническую, а режим Путина смог — говоря медицинским языком продемонстрировать явные признаки «ремиссии», каковую при некотором благорасположении к доктору можно и принять за выздоровление.

Похоже, однако, что вторая половина десятилетия окажется куда менее благоприятной для страны и её правителя, как бы его ни звали. Несмотря на сохраняющиеся позитивные экономические показатели, тревожные симптомы нарастают в социальной сфере. Причём, каким ни удивительно это на первый взгляд, источником нестабильности становится сама власть.

Конец 2006 года, возможно, останется у нас в памяти как некий рубеж, за которым начинается совершенно новый этап в нашей социальной и политической жизни. Хотя, с другой стороны, таким же рубежом может считаться и январь 2005 года: федеральный закон № 122 и массовые протесты против него.

С одной стороны, власть восприняла период 2000–2005 года просто как необходимую передышку, время закрепления итогов приватизации и реформ 1990-х годов. После того, как передышка закончилась, можно начинать новый этап реформирования. Иными словами — новую приватизацию, новые преобразования в интересах капитала.

Так называемые неолиберальные реформы 1990-х годов поставили значительную часть населения на грань голодной смерти: часть жителей страны в буквальном, а не в переносном смысле боролась за выживание. Это, в конечном счёте, не соответствует даже интересам правящей верхушки. Даже если наша элита не отличается чрезвычайной гуманностью, она отдаёт себе отчёт в том, что людей можно эксплуатировать только пока они живы. Для того, чтобы люди могли трудиться на новых собственников, они должны воспроизводить свою рабочую силу. В начале 1990-х это было не слишком важно, поскольку эксплуатировался не столько труд, сколько материальные ресурсы, захваченные в процессе приватизации. Разворовывание приватизированного предприятия давало гораздо больше выгод, нежели даже успешная работа этого предприятия. Однако к началу 2000-х годов ситуация изменилась. Ресурсы, которые можно было просто захватить и использовать, не организовывая производство, были в значительной мере исчерпаны. А дефолт 1998 года был рубежом, после которого неизбежной стала смена модели.

В 2000-е годы российский капитализм переходит от разграбления страны к её эксплуатации. Это значит, что надо радикально изменить политическую, экономическую и даже социальную модель. Со стороны правящего класса требуется некоторая ответственность, дисциплина, хотя бы начатки эффективного управления. На политическом уровне смена подхода отражается переходом от режима Ельцина к режиму Путина. На уровне бизнеса группа Ходорковского предлагает своё видение стабилизации — под эгидой олигархических корпораций, а группа Путина — своё, под эгидой национальной бюрократии и транснационального капитала (и главными победителями в борьбе между Путиным и его олигархическими оппонентами становятся транснациональные компании, резко укрепившие свои позиции в России). Уцелевшие олигархические группы сами пытаются стать транснациональными.

Надо сказать, что транснационалы принесли в Россию более высокую культуру производства, некоторые новые (не обязательно, впрочем, передовые) технологии. И, как ни парадоксально, создали предпосылки для развития классовой борьбы в соответствии с привычными европейскими условиями: конфликт труда и капитала по вопросам заработной платы, условий труда, права на организацию профсоюзов и т. д. Пресловутый «вирус классовой борьбы» распространился на старые предприятия и на компании, принадлежащие олигархическому капиталу, где раньше была своя специфика трудовых отношений.

С другой стороны, к середине 2000-х годов бюрократия вместе со своими олигархическими и транснациональными партнёрами приходит к выводу, что население поднакопило жирок, пауза в проведении реформ окончена, надо начинать новое наступление. Причём захватить нужно отрасли и сферы, которые в начале 1990-х не представляли ценности, по крайней мере, в плане немедленного разграбления — жилищно-коммунальное хозяйство, образование, здравоохранение, транспорт. Все эти отрасли могут быть успешно освоены частным капиталом, если им накоплена хоть минимальная способность не только грабить, но и управлять. Разумеется, вопреки пропаганде, управлять они собираются не в интересах общества и не в интересах клиентов, а исключительно в своих собственных. Не ради удовлетворения общественных потребностей, а ради получения прибыли. С удовлетворением общественных потребностей станет только хуже. Но в том-то и дело, что для людей, принимающих решения, речь идёт о совершенно иных вопросах. До недавнего времени состояние российского бизнеса было таково, что он не мог эффективно управлять даже в собственных интересах. Сейчас приходят транснациональные инвесторы, сложились более или менее успешные компании. Можно быть уверенными, что существование населения в условиях приватизированного жилищного хозяйства осложнится. Но по крайней мере есть надежда, что большая часть домов не рухнет в течение нескольких первых месяцев после приватизации ЖКХ. Лет десять назад можно было быть уверенным в обратном: просто растащили бы несущие металлические конструкции, разобрали бы по кирпичам стены на нижних этажах и этим успешно завершили бы процесс рыночной реформы. Впрочем, подобное не исключено и теперь. Посмотрите, как дают трещину — в буквальном смысле — лужковские новостройки в Москве.

Команда Путина, произнося громкие слова об укреплении роли государства в экономике и социальной защите населения, одновременно разворачивает новый виток приватизации. Распродаются государственные пакеты в банках и нефтяных компаниях, принимаются новые законы, поощряющие частную инициативу в сфере культуры и образования, переходят на рыночные основы все транспортные системы. Компании, в которых правительству принадлежит значительный пакет акций, получают право на дополнительную эмиссию, снижая тем самым долю государства. Западные аналитики восторженно повышают инвестиционный рейтинг России, несмотря на истерические протесты оппозиционных либералов, пытающихся представить Путина чуть ли не как врага рынка и противника буржуазных ценностей. Практичные люди бизнеса прекрасно понимают цену подобным заявлениям. Более либерального — с точки зрения экономики — правительства у нас, пожалуй, не было со времён злополучной администрации графа Витте, которая довела дело до революции 1905 года.

Разумеется, все эти рыночные меры не только не ослабляют монополизм, но, напротив, его резко усиливают, ибо большинство приватизированных корпораций остаётся естественными монополиями, только с них снимается государственный контроль. Но проблема здесь не в администрации Путина, а в самом капитализме, который несёт в себе неразрешимое противоречие: чем больше свобода для рынка, чем меньше государственного вмешательства и регулирования, тем сильнее произвол монополий[2].

Путинский проект российского капитализма прост и прозрачен. Это сильная централизованная власть, опирающаяся на крупные частные корпорации. Связующим звеном выступает бюрократический капитал, постоянно рождающийся в недрах государства, но так же перманентно приватизирующийся. Государство аккумулирует ресурсы и поддерживает порядок. По мере того, как формируются условия для приватизации очередного проекта, сложившегося в рамках государственного сектора, он передаётся частному капиталу, либо сам превращается в частную корпорацию. Совершенно ясно, что за свои услуги бюрократия требует достойную цену. Эта плата за услуги выражена не только в сумме взяток, не только в получении бывшими и действующими чиновниками своей доли в процветающих предприятиях, но и в форме политической лояльности крупного капитала.

Бюрократия требует от олигархического капитала соблюдения определённых правил, своеобразной дисциплины и уважения к себе. В обмен она гарантирует высокие прибыли, минимизацию социальных издержек и поддержку местных компаний в их экспансии за рубежом (всё — в точности по образцу царской России начала ХХ века). Некоторые секторы экономики остаются в качестве специального заповедника для «своих» — если иностранный капитал туда и пускают, то только в качестве младших партнёров и миноритарных акционеров отечественных корпораций. Зато секторы, не представляющих большого интереса для отечественного сырьевого бизнеса и финансовых групп, отдаются иностранцам почти безраздельно и без особых условий. Парадоксально, но закономерно: пока российские корпорации пытаются укрепиться на глобальном сырьевом рынке, внутренний рынок и сферу потребления осваивают иностранные фирмы — не только экспортируя товары, но и делая инвестиции в производство. За счёт транснациональных компаний в России бурно растёт сборка автомобилей, производство бытовой техники.

Возникает практически идеальный симбиоз корпоративного капитала и государственного аппарата. Если у власти и есть какая-то идеология, то нельзя назвать её иначе, чем корпоративной утопией.

Итак, правящая коалиция бюрократии, транснационального бизнеса и «дисциплинированной» части олигархии сделала выбор в пользу второй волны реформ. Но тут что-то пошло не по плану. Сопротивление оказалось больше, чем ожидали. По нескольким причинам. Начнём сверху. Далеко не вся бюрократия в восторге от происходящего. Часть аппарата на среднем уровне знает как работать в нынешних условиях, а как быть с коммерциализированной социальной сферой она не знает. К тому же она теряет рычаги влияния. Потому среднее звено аппарата встречает новые реформы без восторга и, где может, саботирует их. Недовольны и профессионалы в затрагиваемых областях. Они прекрасно понимают, что есть риск развала образования, здравоохранения, транспорта. Прекрасно видят, что рост прибылей новых хозяев будет достигнут за счёт сокращения обслуживания населения в целом (путём концентрации услуг в секторе для «платёжеспособного среднего класса»). Значит, профессионалов потребуется меньше, среди них усилится дифференциация, а качество услуг в целом понизится. Тем более что профессионалы этих сфер всё же оценивают свою работу не как «предоставление услуг клиентам» (в соответствии с рыночной этикой), а как службу обществу.

Недовольна значительная часть среднего и мелкого бизнеса. Ведь политика выжимания средств из населения приведёт к тому, что у них будет меньше клиентов, понизится рентабельность. Кто-то обязательно пострадает — как в старом советском анекдоте, когда мальчик спрашивает отца: «Папа, после повышения цен на водку ты станешь меньше пить?» — «Нет, дорогой, ты станешь меньше есть!»

Если я буду больше тратить на обучение детей, квартплату и лечение, у меня останется меньше денег, чтобы ходить в маленькое кафе на углу. Официантам в этом кафе придётся повышать зарплату (транспорт и жильё дорожают). А мелкие и средние компании и так на пределе рентабельности (надо же ещё налоги платить и взятки давать). Пищевая промышленность у нас и так на грани рентабельности, вложения в неё делаются лишь крупными транснациональными фирмами, для которых доля рынка важнее, чем размеры прибыли. Продолжение нынешней политики означает, что самостоятельных производителей в этом секторе просто не останется.

Недовольна часть «среднего класса»: если платить за образование, здравоохранение, если дорожает транспорт и жильё, многие перестают быть «средним классом». Или им нужно будет больше работать, чтобы остаться при своём — как Алисе из сказки Кэрролла, которая должна была очень быстро бежать, чтобы остаться на месте.

Недовольны низы общества — пенсионеры, бедная часть народа. У них отнимают последнее. Но самое главное — начинает сопротивляться рабочий класс. Он реагирует на давление центральной власти ответным давлением на предпринимателей и на местные власти, требуя повышения заработков. Рабочий класс в условиях социальной и экономической стабилизации начал оправляться от потрясений 1990-х годов. На устойчиво работающих предприятиях появились стабильные и более молодые коллективы, способные эффективно бороться за свои права. Примеры забастовок и протестов последнего времени — автомобилестроители «Форда», транспортники Тольятти, нефтяники Сургута — всё это говорит само за себя.

Неорганизованное, никем не координированное, но многостороннее сопротивление новой волне реформ привело к тому, что процесс замедлился. Насколько я понимаю первоначальный план, реформы должны были проводиться в ходе второго срока Путина — быстро и энергично, так, чтобы все негативные их эффекты достигли пика, скажем к 2006 году, а затем ситуация стабилизировалась бы. После этого по требованию «Единой России» были бы исправлены некоторые «перегибы», наступило бы успокоение, и можно было бы более или менее гладко проводить очередную передачу власти в Кремле.

Теперь получается совершенно не так. Январь 2005 года, по сути, сорвал этот сценарий. Массовые протесты не просто вызвали заминку. Они изменили динамику происходящего. Процесс реформ замедлился, но продолжает развиваться. Но он теперь накладывается на процесс передачи власти.

Можно с уверенностью сказать, что социальные конфликты будут обостряться, переплетаясь с политическими. Можно так же с уверенностью сказать, что даже успешное завершение операции «Наследник-2» — кто бы ни стал новым президентом, и как бы они эти ни провернули — не приведёт к прекращению социального противостояния. Путин мог воспользоваться определённой паузой в осуществлении реформ. Именно в этом секрет его успеха и его популярности. У нового президента такой возможности не будет. Он либо будет продолжать реформы, вызывая нарастающее сопротивление (и не имея личного авторитета в отличие от Путина), либо свернуть их, спровоцировав тем самым новые требования снизу и деморализацию наверху.

Либеральная оппозиция режиму Путина не имеет будущего просто потому, что у неё нет массовой поддержки. Её программа, рыночный экстремизм, отвергается как массами, которые уже всего этого наелись в 1990-е годы, так и корпоративными элитами, которые в принципе вполне удовлетворены нынешним порядком вещей. Националистические и ультраправые движения очевидно растут на фоне общей неудовлетворённости жизнью. Они опираются на деклассированную часть населения, составляющую в сегодняшней России изрядную массу. Но именно в этом и слабость националистов: стабильной базы для формирования собственного политического проекта у них пока нет, массовой мелкой буржуазии нет, а корпоративная элита в них не «вложится» (как она это сделала в Германии 1927–1929 годов), ибо пока она не видит для себя угрозы слева, не видит и необходимости радикально менять правила игры. Другое дело, если на фоне падающих цен на нефть, массовых стихийных выступлений протеста и раскола внутри бюрократии кризис в стране резко обострится.

Между тем левые организации и профсоюзы, которые могли и должны были бы выступить костяком назревающих социальных движений, тоже крайне слабы и недееспособны. Абстрактные дискуссии и сектантская работа на воспроизводство закрытых групп не открывают никакой перспективы. Пока есть время, необходимо приложить усилия, чтобы создать основы для открытых, быстро растущих, демократичных и дееспособных организаций. Как на политическом уровне, так и в сфере профсоюзной борьбы.

Левое движение, профсоюзы и социальные движения получают во второй половине 2000-х определённые шансы на успех. Перед нами — очень большие возможности, которые мы сможем реализовать лишь в том случае, если резко повысим уровень координации действий, уровень организованности и степень консолидации наших сил. Профсоюзы, новое левое движение и социальные движения должны выступать в качестве единого блока, постоянно поддерживая друг друга, выдвигая общие требования и вырабатывая общую программу (своего рода переходную программу, которая позволила бы объединить нас и мобилизовать наших сторонников).

При этом левому активу надо научиться работать с профсоюзами, как наиболее массовой организации трудящихся. Без свободных профсоюзов не только не будет успешного левого движения, но и социальные движения, например, в сфере образования, обречены как минимум на нестабильность. Профсоюзы создают костяк социальной оппозиции, её основу. Нужны постоянные организации, не зависящие от колебания настроений, от взлётов и падения массового протеста.

Но и свободным профсоюзам предстоит измениться. Им надо создать по-настоящему влиятельную общенациональную организацию, обрасти новыми кадрами, научиться заниматься политикой, не давая при этом собой манипулировать, сформировать собственную идеологию — не в смысле сочинения программных документов, но в смысле появления общих идей и принципов, объединяющих лидеров и активистов движения.

Основой для такого профсоюзного объединения может послужить Всероссийская конфедерация труда, крупнейшее на сегодня объединение. Но путь предстоит ещё очень сложный. Нам предстоит очень много сделать, а мы ещё в самом начале пути. Будем надеяться, что ближайшие месяцы покажут нашу способность решительно продвинуться вперёд.

Мерцающая диктатура: диалектика политической системы современной России

Виталий Куренной

Что представляет собой политическая система, сложившаяся в современной России? Какова её структурная политическая сущность?

Первым делом необходимо определиться с выбором языка политической теории, с помощью которого могут быть сформулированы аналитические выводы о сути данного политического момента. Здесь будет использован язык раннего Карла Шмитта. Именно его понятийный аппарат, на наш взгляд, позволяет продуктивно (аналитически, а не идеологически) фиксировать некоторые особенности современной российской политической ситуации. В этом не следует видеть влияние запоздавшей российской моды на Шмитта, хотя она, конечно, сама по себе тоже не случайна. Можно сослаться на Джорджо Агамбена, заметившего, что именно Шмитт верно уловил одну из основных особенностей политической эпохи, наступившей после Первой мировой войны и продолжающейся до настоящего времени[3]. Эта особенность состоит, согласно Агамбену, в нарастающей интенсивности режима «чрезвычайного положения»[4]:

«Парадигма чрезвычайного положения оказывает такое давление, что вся политико-конституционная жизнь западных обществ всё больше начинает принимать новую форму, которая, пожалуй, только в наши дни приобретает свои полные очертания»[5];

«… она (машина чрезвычайного положения. — В.К.) продолжает функционировать почти безостановочно — начиная с первой мировой войны, в эпоху фашизма и национал-социализма и так до настоящего времени. Но только в наши дни чрезвычайное положение получило всемирное распространение. Нормативный аспект права может быть безнаказанно обесценен; наперекор ему может выступить власть правительства, которая за границей игнорирует международное право, во внутренней политике вводит перманентное чрезвычайное положение, а потом делает вид, что всё ещё использует право»[6].

Современный политический процесс в России также находится в русле этой общей тенденции. Для того чтобы проиллюстрировать, насколько российская ситуация не специфична, ещё раз процитируем Агамбена:

«Это означает, что демократический принцип разделения властей сегодня потерял своё значение и что исполнительная власть фактически поглотила законодательную, по крайней мере — частично. Парламент больше не является суверенным органом, которому принадлежит исключительная власть устанавливать законы для граждан. Парламент ограничивается тем, что ратифицирует распоряжения, обнародованные исполнительной властью. С технической точки зрения, республика является теперь не парламентской, а правительственной (gouvernemental). При этом весьма примечательно, что такого рода изменения конституционного порядка, которые в настоящее время с разным размахом протекают во всех западных демократиях, остаются совершенно незамеченными гражданами, хотя они прекрасно осознаются юристами и политиками. Именно в тот момент, когда западная политическая культура стремится преподать другим культурам и традициям урок в вопросах демократии, она не отдаёт себе отчёта в том, что она полностью утратила мерило в этих вопросах».

Разумеется, российская ситуация не лишена определённой специфики. Весь тот комплекс явлений современной российской политики, который привычно описывается в понятиях «свёртывания демократических преобразований», «возврата к авторитаризму», «удушения свободы слова» и т. д., следует квалифицировать, в категориях Шмитта, как диктатуру президентской власти в современной России. Эта диктатура, однако, в отличие, например, от римского института диктатуры, имеет не легальный, а лишь фактический характер. Фактически установившийся порядок молчаливо одобряется значительной частью российского общества[7]. Исполнительная власть за время правления В. Путина создала систему, при которой другие институты, призванные исполнять роль сдержек и противовесов, оказались выстроены так, чтобы не препятствовать диктаторскому режиму её функционирования.

Впрочем, определив сложившуюся политическую систему как диктатуру, мы продвинулись не слишком далеко. Вопрос в том, с каким типом диктатуры мы имеем дело? У Шмитта можно найти различие между комиссарской и суверенной диктатурой. Цель комиссарской диктатуры — устранение помех, препятствующих функционированию официально провозглашённого порядка, создание условий, при которых неработающая конституция сможет заработать. Это диктатура на время и с чётко определёнными техническими задачами. Подобный вид диктатуры широко распространён в так называемых демократических обществах, к ней не раз прибегали, в частности, президенты США. Здесь комиссарская диктатура — это недемократический способ защиты демократии или, формулируя иначе, внеконституционный способ защиты конституции:

«Акция диктатора должна привести к такому состоянию, при котором право может быть осуществлено, поскольку любая правовая норма предполагает нормальное состояние в качестве гомогенной среды, в котором она действует»[8].

Смысл и мотивация суверенной диктатуры в понимании Шмитта состоит совершенно в другом:

«Суверенная же диктатура весь существующий порядок рассматривает как состояние, которое должно быть устранено её акцией. Она не приостанавливает действующую конституцию в силу основанного на ней и, стало быть, конституционного права, а стремится достичь состояния, которое позволило бы ввести такую конституцию, которую она считает истинной конституцией. Таким образом, она ссылается не на действующую конституцию, а на ту, которую надлежит ввести»[9].

Можно упомянуть ещё ряд отличий. Например, срок полномочий комиссарской диктатуры должен быть точно определён той задачей, которую она призвана решить; диктатор-комиссар не имеет права назначать преемника, наконец, он не имеет права создавать законы (в нашем же случае этот процесс фактически находится в ведении российской президентской власти).

Если принять во внимание перечисленные признаки, то ясного ответа на вопрос о том, с какой диктатурой мы имеем дело в современной России, получить, на мой взгляд, не удаётся. Иными словами, в формально-техническом смысле современное политическое состояние России является неопределённым, поскольку установившийся порядок можно трактовать и как комиссарскую, и как суверенную диктатуру. Это мерцающая диктатура.

Именно эта неопределённость породила своеобразный раскол группы, которая в 90-е годы выступала сравнительно единой базой правящего режима. Часть «либерально» настроенного российского сообщества, которая оказала поддержку политике Путина, интуитивно видела в ней пример комиссарской диктатуры, тогда как оппозиционно настроенная часть этого же сообщества подозревает её в скрытой суверенно-диктаторской тенденции. Если, однако, считать решающим аргумент о сохранении конституции (а в настоящий момент это прежде всего вопрос о сроках пребывания президента у власти), то более обоснованной является первая позиция.

Авторитаризм нынешней власти отнюдь не является каким-то особым российским феноменом. Он прекрасно укладывается в практику, известную нам из истории западных «развитых демократий», лежит в русле общей тенденции современных обществ, зафиксированной, в частности, Агамбеном. Отличие состоит, пожалуй, лишь в том, что нынешняя российская власть действует грубо, только обучаясь отладке механизмов господства — она ещё не посвящена во все «политические арканы», или тайные приёмы власти. Например, уже автор начала XVII века, Арнольд Клампар, в качестве одного из «арканов власти» (arcane imperii) приводит, например, такой: необходимы свобода слова и печати, «допускающие многошумное, но в политическом отношении незначительное участие в жизни государства»[10].

Завершая тему формальной специфики сложившего политического режима, затронем ещё одну его характерную особенность. Поскольку сложившаяся система диктаторской власти является нелегальной, это накладывает специфический отпечаток на тактику её действий. Власть слаба и неуверенна в себе. Наиболее отчётливо эта её черта проявляется в том, что на решительные действия внутри страны она идёт только тогда, когда может мотивировать эти действия чрезвычайным положением (или ситуацией, близкой к чрезвычайному положению), складывающимся под воздействием внешней агрессии. Только в этой ситуации власть рискует выступать в роли суверена внутри страны. Напомню, что распоряжение о переходе к практике назначения губернаторов появилось лишь после того, как президент после событий в Беслане во всеуслышание объявил о том, что страна находится в состоянии «войны». В таком же ключе осуществляется даже реформирование рынков спиртной продукции и розничной рыночной торговли: и в том, и в другом случае создаётся впечатление, что речь идёт о мерах, принимаемых в ответ на действия «внешнего» агрессора (например, утверждается, будто Грузия в отношениях с Россией прибегла к политике «государственного терроризма» и т. д.). Таким образом, конфликтные ситуации со странами ближнего зарубежья, в которые в последнее время нередко оказывается вовлечена Россия, уместнее рассматривать как удобный для действующей власти инструмент решения внутренних вопросов, а не как проявление какой-то туманной «имперской психологии». Эта же неуверенность, кстати, объясняет и тотальный страх, выражающийся в полном контроле над телевидением.

Язык суверена

Диктатура (если смотреть на неё с точки зрения политической теории, а не обыденного сознания) отличается от произвола и деспотизма тем, что она, во-первых, сохраняет определённую связь с правом[11], а во-вторых, имеет определённую цель. Эта цель — некоторое положение дел (Sachverhalt), которое необходимо достичь, подчинив этой целесообразности все прочие элементы политической системы. Увы, установление режима диктатуры в России не сопровождалось формулировкой ясной конечной цели. Да подобного и не могло произойти в силу не легального, а только фактического характера этой диктатуры. В результате, цель модифицировалась уже на ходу, испытывая влияние тех эффектов, которые сама эта система породила как побочные следствия собственного функционирования. Причём важнейшим из них является именно тот политический язык, который вынуждена была сформулировать для себя современная российская политическая система.

Если содержательно описать эволюцию, которая проделала российская власть в начале нынешнего столетия, то она проходит от смутной цели построения либерального экономического общества, доставшейся в наследие от эпохи Бориса Ельцина, до системы, которую можно определить как государственный капитализм. Разумеется, и в том, и в другом случае речь идёт о рыночной, капиталистической системе. С этой точки зрения, действующая сейчас в России политическая власть является чистой комиссарской диктатурой, целью которой является выстраивание социально-политической и экономической системы, функционирующей на принципах капиталистического хозяйствования. Однако нюансы здесь более важны, чем этот очевидный вывод.

Западный, рыночный и демократический выбор постоянно подчёркивается как президентом, так и идеологами действующей власти самого разного уровня. Но 1990е годы со всей очевидностью показали, что этот выбор, не подкреплённый соответствующим улучшением качества жизни, встречает противодействие у большинства населения страны. Сюда относятся как «рядовые» избиратели, так и, например, такие влиятельные группы, как академическое и образовательное сообщество. Естественное решение этой проблемы заключалось в том, чтобы установить комиссарскую диктатуру, которая должна создать условия, при которых рыночная, «либерально-демократическая» система получала бы возможность функционировать без тех экстренных мер спасения, к которым регулярно приходилось прибегать первому президенту РФ. Проблема в том, что провозглашённую цель не приемлет значительная часть общества. Неудивительно, что важнейшим источником поддержки, в том числе и моральной, становится «Запад», западное общественное мнение. Изначальная проблема, с которой имеет дело современная российская власть, — это не раскол между ней и «внешним» миром, а раскол внутри страны, который пролегал как по политической линии «власть — избиратели», так и по новой, всё более ясно проступающей социально-экономический линии «богатое меньшинство — бедное большинство».

Социально-экономическая запрограммированность на принадлежность к той или иной группе и, соответственно, тому или иному потолку возможностей осознаётся, пожалуй, лишь представителями молодого поколения, не имеющими советского культурного и идеологического опыта. У людей, выросших в рамках советской системы, слишком высока инертность эгалитаристского сознания. Парадоксальным образом, эта психологическая инерция советской эпохи работала на стабилизацию нового порядка. 90-е годы, когда строились самые немыслимые карьеры, могли только укрепить иллюзию того, что «у каждого есть свой шанс» — надо только суметь им воспользоваться. Лишь в настоящее время, когда сложившаяся система приобрела социально-экономическую инертность, может начаться процесс кристаллизации политических позиций, соответствующих реальному положению и возможностям отдельных социальных групп.

Главная проблема власти состояла в том, чтобы заручиться поддержкой внутри страны, где значительная масса населения не разделяет ни её целей, ни провозглашённых ею ценностей. На практике это вылилось в следующий комплекс действий:

1) отказ от либерально-демократической риторики,

2) перевод политической системы в диктаторский режим функционирования (что означало приостановку демократического политического процесса и решение проблемы централизации власти),

3) попытки решения комплекса неотложных социальных проблем применительно к влиятельным социальным группам (комплекс «национальных проектов»).

В какой мере удалось реализовать каждую из этих задач — вопрос отдельный, но результат, в частности, заключается в том, что действующий политический режим оказался под огнём критики прежде всего той самой группы, на поддержку которой он мог бы рассчитывать, — значительной части «либеральной» российской общественности, западного общественного мнения, а также тех общественных институтов, которые оказывают на это мнение значительное влияние (различные неправительственные организации)[12]. Такова парадоксальная диалектика российской политической системы.

Процесс концентрации и централизации власти, необходимый как средство реализации экономических и политических задач диктатуры[13], привёл к возникновению новых эффектов, оказывающих сильнейшее влияние на дальнейший ход «модернизации».

Особенно явственно эта диалектика проступает на примере политического языка, которым пользуется власть. Ещё Гоббс в своей политической теории показал значение языка политики и, пользуясь современной лексикой, пропаганды (напомню для справки, что впервые перевод «Левиафана» Гоббса вышел в свет на русском языке в 1936 году)[14].

По мнению Гоббса, «величайшее благодеяние, которым мы обязаны речи, заключается в том, что мы можем приказывать и получать приказания, ибо без этой способности была бы немыслима никакая общественная организация среди людей, не существовало бы никакого мира и, следовательно, никакой дисциплины, а царила бы одна дикость. Без языка люди бы жили одиноко, каждый из них замыкался бы в себе и не общался с другими»[15].

Иными словами, язык предназначен для того, чтобы служить опорой государству, в котором порядок основан на приказе и безусловном исполнении приказов (что соответствует и идеальной модели диктатуры). Для реализации этого порядка необходимо, однако, чтобы употребляемые слова были однозначны и не допускали множественного толкования. Херфрид Мюнклер резюмирует это теорию семантического суверенитета Гоббса, перефразируя известное определение суверена Карла Шмитта: «Суверен — это тот, кто принимает решение относительно семантического содержания политических понятий»[16].

Началось с того, что по отношению к событиям в Чечне на всех центральных телеканалах перестало употребляться понятие «война», но лишь «антитеррористическая операция». Однако далее разворачивающийся процесс выстраивания структуры диктаторской власти привёл к тому, что общественное мнение, прежде всего западное, поставило действующую российскую власть в невыносимое положение обвиняемого во всевозможных грехах: возврат к тоталитаризму, удушение свободы слова и проч. и проч. Социальный раскол в российском обществе, который требовалось преодолеть, превратился в раскол между Россией и западным общественным мнением (напомним, естественной референтной группой действующей власти). Но система диктатуры, наращивающая потенциал своего суверенитета, не допускает двусмысленности. Так сложилась целая система понятий публичного политического языка власти, получивших новое семантическое наполнение. Фрагмент этой системы можно представить, например, в виде такого словника (слева: слова «западного» лексикона, справа: их российский политический эквивалент):

демократия

приход к власти популистов

конституционный федерализм

раскол страны

права человека

скрытая поддержка террористов

неправительственные организации

агенты враждебного западного влияния

экономическое партнёрство

выкачивание наших ресурсов

независимые СМИ

орудие олигархической борьбы с существующей властью

и т. д.

Между российским и западным политическим языком буквально воспроизвелась ситуация, которую Гоббс описывает применительно к античному и современному ему западному языку политики. В силу примечательности данной цитаты, а также чудесной лёгкости её перефразирования применительно к проблеме отношений между западной «теорией» и российской «действительностью» приведём её здесь в развёрнутом виде:

«…люди легко вводятся в заблуждение соблазнительным именем свободы и по недостатку способности различения ошибочно принимают за своё прирождённое и доставшееся по наследству право то, что является лишь правом государства. А когда эта ошибка подкрепляется авторитетом тех, чьи сочинения по этому вопросу пользуются высокой репутацией, то не приходится удивляться, что это приводит к мятежу и государственному перевороту. В западных странах привыкли заимствовать свои мнения относительно установления и прав государств у Аристотеля, Цицерона и других греков и римлян, которые, живя в демократических государствах, не выводили эти права из принципов природы, а переносили их в свои книги из практики собственных демократических государств, подобно тому как грамматики составляли правила языка на основе современной им практики, а правила стихосложения — на основании поэм Гомера и Вергилия. И так как афинян поучали (чтобы удержать их от стремления к изменению форм правления), что они свободные люди и что все живущие при монархии рабы, то Аристотель пишет в своей “Политике” (книга 6, глава 2): “Демократия предполагает свободу, ибо считается общепринятым, что никто не свободен при ином образе правления”. И подобно тому как Аристотель исходил из практики Афинской республики, Цицерон и другие писатели основывали свои учения на мнениях римлян, которым внушали ненависть к монархии сначала те, кто свергли своего суверена и поделили между собой верховную власть над Римом, а затем их преемники. Благодаря чтению греческих и латинских авторов люди с детства привыкли благосклонно относиться (под лживой маской свободы) к мятежам и беззастенчивому контролированию действий своих суверенов, а затем к контролированию и этих контролёров, вследствие чего было пролито столько крови, что я считаю себя вправе утверждать, что ничто никогда не было куплено такой дорогой ценой, как изучение западными странами греческого и латинского языков»[17].

Возвращаясь к российской ситуации, необходимо подчеркнуть, что формирование нового политического языка было отнюдь не (или, по крайней мере, не только) целенаправленным результатом действия власти. Самоцензура современного российского общества, к сожалению, опережает реальную цензуру власти, примеров чему в настоящее время можно привести великое множество. Формирование нового политического языка — это во многом спонтанный процесс, который, помимо прочего, продолжает выполнять социально-терапевтическую функцию: он подменяет внутренние проблемы российского общества проблемами внешнеполитического характера.

Результат этого процесса проявляется, например, в том, что общественность начинает наперебой предлагать власти изоляционистские проекты один экзотичнее другого (достаточно вспомнить ту же «Крепость Россию»). Машина языка уже принудительно направляет политическое мышление в русло проведения различия и конституирования «очевидного» факта российской самобытности, что манифестируется, в частности, в появлении такой идеологической диковинки, как «суверенная демократия»[18]. Если создаётся новый политический язык, то он таким образом переформатирует реальность, что этой реальности остаётся только подтверждать правомочность использования нового языка. До настоящего времени, правда, российская власть вполне готова общаться с окружающим миром и даже охотно растолковывает ему специфику своего словоупотребления. То есть пока не утрачен навык перевода нового языка российской политики на «иностранный», западный политический язык. Но долго ли этот навык сохранится? А самое главное, общество-то, в отличие от кремлёвских специалистов, не владеет этими хитростями перевода! Картина мира, которая предписывается ему этим политическим языком, сама по себе становится фактом социальной реальности.

В конечном итоге, очевидно, что разговоры о разрыве с «Западом» отнюдь не означают поиска альтернативы капиталистической системе. Как раз наоборот. Вся самобытность свелась к воспроизводству модели государственного капитализма, ориентированной на опыт СССР. Что, конечно, не удивительно. Но если можно было говорить об СССР как о разновидности госкапитализма, системе, обслуживавшей слой управленческой бюрократии, которая базировалась на социалистической системе собственности, то теперь госкапиталистические отношения воспроизводит себя уже на фундаменте частной буржуазной собственности. Способна ли эта система трансформироваться в европейскую модель «социального государства» — это ещё открытый вопрос. Но уже сейчас можно видеть, что это будет государство, в котором бюрократия будет чувствовать себя не хуже, чем в советском обществе.

Остранённое{1} пространство Империи

Артемий Магун

После Второй мировой войны, когда был повержен германский Рейх, а европейские державы избавлялись от колоний, принято было считать, что политическая история Нового времени состоит в постепенном развитии идеи репрезентативного государства (status). Это государство было сначала абсолютной монархией, а потом стало либерально-демократическим. Вменяемый политолог («либерал» или «реалист») должен был описывать реальность в терминах государственного конституционного права, а не в терминах, например, мессианской истории. Даже либеральная полемика против суверенитета велась с позиций будущего «мирового государства».

Восторжествовала позиция, высказывавшаяся ещё в XIX веке Гегелем, а позднее Максом Вебером. Под государством понимался режим устройства общества, основанный на законах, управляемый рациональной бюрократией и возглавляемый всевластным сувереном, связанным цепью опосредований с каждым конкретным индивидом (подданным и/или гражданином). Отметим, что у такого государства не может быть собственного исторического развития: оно — рефлексивный автомат, ограниченный территориальными пределами нации, динамика которого завязана разве что на циклы экономической активности. Поэтому когда казавшийся либеральному сознанию «архаически империалистическим» советский режим рухнул, заговорили о конце истории и о скором триумфе мирового государства.

Государство и его критики

Наряду с развитием государства Новое время видится как триумфальное развитие капиталистической экономики, которую одни (правые либералы) считают неотделимой от либерального государства, а другие (левые либералы) — сложно переплетённой с ним, а зачастую и противоречащей логике государства. Теоретики марксистской школы, в том числе советские, говорили о недостаточности секуляризации и эмансипации, проводимой либеральным государством, указывали (в согласии с правыми либералами вроде Шарля Монтескьё и Бенжамена Констана) на его неразрывную связь с капитализмом. Последние требовали отмены и того, и другого в пользу иного, «коммунистического» или «социалистического», строя, в котором государство отомрёт, а власть либо будет не нужна, либо превратится в органы самоуправления советского типа. Впрочем, реальный советский опыт демонстрировал, наоборот, рост государственной машины.

Французские критические философы, наследники Маркса, Ницше и Хайдеггера (Альтюссер, Фуко, Делёз) видели в теории о репрезентативном правовом государстве, активном гражданстве и так далее простое идеологическое прикрытие отношений голого физического господства («власти»). Причём проявлялось господство не только в экономической, но и в образовательной, правоохранительной, медицинской и многих других сферах. Вслед за ортодоксальным марксизмом они предлагали отказаться от политического и юридического языков как относящихся к идеологии и перейти к метаязыку, объективистски описывающему непрерывную тотальность человеческих отношений. Фуко создал альтернативную историю Модерна, разворачивающуюся от репрезентативной власти к власти «дисциплинарной», а затем и к «биовласти». Но если у Альтюссера, учителя Фуко, где-то ещё маячила историческая альтернатива в виде коммунистического общества, то сам Фуко отказался от глобального политического проекта, от логики исторических альтернатив, настаивая, что сопротивление «власти» должно происходить на том же локальном, конкретном уровне, где она действует, — хотя, конечно, акты сопротивления должны быть массовыми. В целом, как показали Фредерик Джеймисон и Славой Жижек, анархическую философию Фуко и Делёза можно смело прочесть как замаскированную «логику позднего капитализма», который во многом перерастает репрезентативное государство и создаёт сетевую, «номадическую» структуру распределения и господства, доводя до предела отчуждение человека от самого себя. Заметим, что Делёз и Фуко были усвоены в постсоветской России именно в этом ключе, как культовые пророки либерального «постмодернизма».

Негри и Хардт — теория Империи

Книга Антонио Негри и Майкла Хардта «Империя» — это прежде всего реакция на внутреннее противоречие «постмодернистской» философии 1970-х и 1980-х, противоречие между беспощадной критикой структур мысли и власти (как ложных описаний реальности и как репрессивных оков, наложенных на эту реальность) и апологией нестабильного, гибкого, но, в конце концов, отчуждённого от человека мира. Нетрудно заметить, что это противоречие присуще самой концепции критики в её примитивном фейербаховском понимании, с которым в своё время полемизировал Маркс: сбросив покровы с реальности, мы рискуем принять эту самую реальность, найти способ изменить её, исходя из её внутреннего противоречия (заставляющего набрасывать эти самые покровы). Взрывать, революционизировать мир.

Негри и Хардт политизируют постмодернизм и формулируют противоречие между левым и правым постмодернизмом. В их представлении, речь идёт о центральном противоречии современного мира, которое не снимается и не опосредуется в нём (пессимистический вывод критиков постмодернизма Джеймисона и Жижека), а наоборот, нарастает и обостряется.

С одной стороны, современность — это триумфальное освобождение творческих сил человечества от диктата государства, возврат от народа и нации к множествам (multitude, в русском переводе неточно передано как «массы»[19]), открытие бесконечного пространства виртуальных возможностей.

С другой стороны, современность — это описанные Фуко механизмы «контроля» и «биовласти», проникающие в самую глубину тех самых творческих сил и свободных пространств, это безграничная экспансия капиталистических корпораций, это безжалостная эксплуатация труда (как материального, так и имматериального), тем более жестокая и прибыльная, чем более свободным и творческим является сам труд.

Вторая из этих «современностей» есть Империя. Первая — Контримперия. Но — важный момент — ни в коем случае нельзя делать вывод о производности, негативности Контримперии, несмотря на то, что она и не имеет у Негри и Хардта собственного позитивного имени (точнее, имеет несколько имён: «множества», «Земной Град», «пролетариат»). Негри и Хардт подчёркивают, что описываемое ими противоречие — неопосредованное, то есть, что суть Контримперии не имеет никакого отношения к сути Империи, что Контримперия бесконечного творчества масс позитивна и самостоятельна.

Здесь Негри и Хардт остаются верны марксизму. Маркс, в отличие от Гегеля, понимал историческое противоречие между трудом и капиталом как непримиримое, а историю — как постепенную поляризацию, нарастание этого противоречия. Он рассматривал пролетариат, этот «универсальный класс», как предпосылку полного, революционного преобразования мира, когда возникнет новая, коммунистическая реальность. Пролетариат, монашески лишённый всего, иронически возвещает приход коммунистического общества, где отсутствие частной собственности становится, наоборот, позитивной формой обобществления мира. Но если для Маркса угнетение и страдание пролетариата было внутренним условием его универсальности, условием диалектического преобразования общества, то для Негри и Хардта страдание и угнетение выступают как чисто внешние принципы, сдерживающие производительную мощь множеств.

Империя и революция

Итак, Негри и Хардт отождествляют понятийные структуры «постмодернистской» философии Фуко и Делёза, в их консервативном изводе, с имперской традицией понимания политики. Политическая форма империи, на время ушедшая в тень «государства» и потерявшая свою легитимность в результате победы над нацизмом и деколонизации, снова становится актуальной. Более того, теперь постепенно становится ясно, что она никуда и не исчезала и что «империя» — это не пережиток прошлого, а органическая составляющая Нового времени, образующая, наряду с «государством» и «революцией», один из его основных политических горизонтов.

После Первой мировой, «империалистической», войны, «империя» становится дискурсом проигравших — фашистской Италии (возрождающей имперский Рим) и особенно нацистской Германии, не просто вернувшейся к бисмарковской империи, но провозгласившей создание Третьего рейха, мессианской мировой державы, наследующей Священной Римской империи и античному Риму. Как пропагандисты нацизма, так и крупные мыслители нацистской Германии (Мартин Хайдеггер, Карл Шмитт) ставят политику в контекст мессиански понятой мировой истории и подчёркивают особую политическую роль пространства. В 1930-е и Советский Союз под руководством Сталина постепенно переходит к имперской культуре и политике. После Второй мировой войны понятие империи повсеместно теряет свою легитимность, но сохраняет место в политическом воображении, так что противостоящие сверхдержавы, СССР и США, взаимно обвиняют друг друга в империализме. В это время искусство научно-фантастического жанра пестрит историями космических завоеваний с их поэзией уносящих вдаль пространств и невиданных чужаков — но «империям», как недемократическим режимам, отводится в этих произведениях роль «плохих парней».

После распада СССР, который носил, помимо прочего, и национально-освободительный, деколонизующий характер, рухнула основная мировая линия раздела, так называемый железный занавес — и мир оказался в состоянии странной подвешенности, где все войны стали гражданскими, все противники — террористами, все противоречия — внутренними.

Империализм — это борьба национальных государств за всемирную экспансию своих капиталов. Именно в этом пункте империализм, с точки зрения Негри и Хардта, перестаёт быть применим к нынешней эпохе, когда Империя остаётся одна. Авторы «Империи» с симпатией цитируют работы Каутского, который ещё в 1910-х годах предсказывал перерастание империализма в «ультраимпериализм», то есть наднациональное объединение капиталов и прекращение их соперничества. «Глобализация» заключается не только и не столько в экспансии всё более экстерриториального капитала (в Китай, в Восточную Европу), но и в лавинообразно растущей миграции, в размывании национально-государственного суверенитета. Конечно, многие в этой связи говорят об империализме США, тем более что форма политико-экономических перемен во всём мире часто носит узнаваемый отпечаток англосаксонской цивилизации. Но Негри и Хардт, отмечая насильственный, колонизующий характер глобализации, тем не менее, смотрят на этот процесс не с точки зрения части, а с точки зрения целого — и поэтому видят в нём не столько экстенсивный прирост, сколько интенсивную реструктуризацию.

Любая империя начинается с разрушительного, революционного кризиса, который взрывает внутренние перегородки общества и высвобождает политическую энергию в какой-то точке мира.

1990-е годы, не только в посткоммунистических странах, но и во всём мире, следует рассматривать как революцию. Как и во время французской революции, в этот период исчезновение чётких границ, противостояний и структур привело к обращению отрицательной энергии общества против себя самого. Империя Негри и Хардта, взятая в событийном смысле, как внутренний взрыв мира, ставшего целым и рассматриваемого с планетарной точки зрения — это и есть революция. Противоречие между Империей и Контримперией есть тогда внутреннее противоречие самой революции. Поскольку революция взрывает все противоречия, угрожает любой устоявшейся границе — постольку она освободительна. Поскольку она обращает субъекта против самого себя, поскольку она фрустрирует его попытки выйти за свои пределы в утопии и направляет его энергию на самоторможение общества и подвешивание его проблем — постольку она является репрессивной. Практически, субъект должен сделать ставку именно на освободительный вектор революции, разрушая любые фиксированные границы и прорываясь тем самым в некую пустоту, которая и обеспечивает ему возможность творческого самообновления. Этика и институты внимания к внешнему призваны поддерживать негативный импульс и по возможности сделать революцию перманентной.

Революция, произойдя в конкретном месте и времени, разрушив в нём иерархии и разомкнув границы с внешним миром, в дальнейшем приобретает смысл универсального освобождения. В основе революции лежит своего рода «коперниканский переворот», который переопределяет отношения внутреннего (политического субъекта) и внешнего (мира), ставит субъекта перед лицом пустого, огромного и внешнего мира и смещает центр этого мира. Фигура коперниканского переворота доминирует во всех крупных теориях революции — от Канта до Беньямина.

Но сам коперниканский переворот может пониматься по-разному. На первых этапах французской революции, а также в классических теориях этой революции, у Гегеля, Мишле, Беньямина, поворот понимается как поворот субъекта перед лицом пустого мира к самому себе, в отвержении всех внешних инстанций (Бога, короля, европейских держав) как репрессивных. Наедине с собой — в коллективном одиночестве, так сказать — революционное общество обращает свою негативную энергию внутрь, что ведёт к террору или апатии. Но в то же время этот одинокий политический субъект чувствует свою мессианскую миссию перед лицом пустого мира. «Мир опустел после римлян, — говорит Сен-Жюст, — но память о них живёт во всём мире, вновь предрекая свободу»[20].

Если и французская республика погибнет, то она останется монументом свободы для будущих поколений. Заметим «коперниканский переворот», смещение исторической точки зрения, содержащееся в этой фразе: посмотрим на себя глазами отдалённых будущих поколений, так же как мы смотрим сегодня на римлян. Похожий коперниканский переворот предлагает в своей теории революции Вальтер Беньямин, когда выводит революцию из взглядов прошлых поколений, устремлённых на неё как на своё будущее. Беньямин приходит в результате к понятию революционного момента остановки как монады, в которой отражается вся история. Революция, взрывая «континуум истории», вскрывает поры момента, поры субъекта, и в них вторгается вся огромность времени и пространства. Пространство неотделимо здесь от остраннения. Переход от революции или республики к империи вводит в политический горизонт звёзды и планеты, то есть те предметы, которые, по известному замечанию Сесиля Родса, аннексировать невозможно, но которые подчёркивают своим безразличием одиночество имперского субъекта в бескрайнем и безграничном пространстве.

Углубляющийся кризис революционного общества втягивает в себя, как воронка, все существующие мировые противоречия, служа точкой притяжения и политическим оффшором для всего мира (Франция 1790-х или Советская Россия 1920-х). Причём событие происходит не только и не столько в данном времени и месте (Франции 1790-х), но в самых разных точках, обращённых к ней: в будущих поколениях, как у Сен-Жюста, или в немецком обществе, сочувственно наблюдающем за революцией.

Наполеон, по крайней мере в начале своей деятельности, вдохновлялся революционным мессианизмом этого толка: известна его произнесённая в Египте фраза: «Солдаты! 40 столетий смотрят на вас с вершин этих пирамид!». Но поздний империализм Наполеона и особенно империализм конца XIX века работал уже в другой логике: здесь центральная точка зрения вновь была присвоена субъектом-государством, а открытый в результате революций бесконечный мир предстал как пустое пространство, объект внешней экспансии, распространения этого субъекта. Я уже цитировал сожаление Сесиля Родса, британского бизнесмена эпохи империализма, о том, что он не может аннексировать планеты. Тут, как и в позитивизме XIX–XX веков, мы имеем посткоперниканскую контрреволюцию, которая пытается осваивать новый, неантропоморфный космос старыми, антропоморфными средствами.

Итак, при коперниканском, революционном перевороте субъект становится на точку зрения мира, и мир, во всей своей чуждости, входит в революционную страну, заполняя её своей странностью и пространством. Лишь потом мир становится из точки зрения целью преобразования и захвата.

Негри и Хардт сознательно опираются на модель экспансии, характерную для США, а не, например, для Британской империи: североамериканская «империя» всегда сознательно строилась на «импорте», «всасывании» населения и капиталов и в этом отношении она действительно осталась (или, по крайней мере, оставалась до 11 сентября) на стадии пореволюционной, интенсивной экспансии. Империя Негри и Хардта находится именно на первой стадии, где мир глядит на революционера, а не наоборот — революционер на мир. Проблема в том, что субъективная точка зрения у них вообще исчезает под напором мира, субъект подменяется субстанциальной творческой силой. Поэтому, строго говоря, в понимаемой подобным образом Империи революция, загнанная внутрь мира, дошла до такого предела, что просто уничтожила субъекта (вместе с суверенитетом государства) и явно угрожает уничтожить и сам мир как открытое пространство.

На обложке американского издания «Империи» помещена фотография участка земной поверхности, сделанная из Космоса. На этом участке показано вихревое, воронкообразное движение атмосферы. Эта иллюстрация действительно хорошо передаёт неантропоморфный, остранняющий характер анализа в этой книге. Но ведь у Негри и Хардта предполагается, что множества уже являются имманентными и им надо просто освободиться от внешнего гнёта империи. И вообще, кто, собственно, прислал Империи эту фотокарточку? Космонавт? Гигантское космическое зеркало?

Не случайно в этой связи, что Негри и Хардт в их новой книге «Multitude» («Множества») используют целый ряд метафор в применении к множествам. Упоминаются и бесы Достоевского, и вампиры, и великаны, а отдельный пассаж посвящён «вторжению монстров»[21].

«Монстры» — это мы, множества. В то же время это новые технические и биотехнические создания, продукты творческой способности людей. В то же время, в плохом смысле, монструозно капиталистическое отчуждение. Роль внешнего, чужого для авторов «Империи» играет будущее — монстры суть результаты творческой трансформации. В своей риторике «монстров» Негри и Хардт близко подходят к теории «призраков» у Деррида — мыслителя совсем другой философской ориентации, который видит в призраке «гостей» из прошлого и будущего.

Негри и Хардт прямо пишут, что Империя тесно связана с революцией, но в том смысле, в котором она представляет собой хитроумную адаптацию контрреволюционных сил к революционному потенциалу современности. По Негри и Хардту, империя использует, эксплуатирует энергию человеческих множеств, которые достигли небывалой мощи и небывалой свободы. Но «все эти репрессивные действия остаются в существенной мере внешними по отношению к множествам и их перемещениям»[22]. Революция, вообще говоря, происходит уже начиная с Возрождения, но вот-вот должна произойти новая революция в узком смысле слова, которая высвободит множественность из-под гнёта Империи.

Империя сама ускоряет час этой революции, так же как капитал, у Маркса, готовит собственных могильщиков.

Если Французская революция, в лице Бонапарта, «экспортировала», глобализовала свой внутренний кризис в имперской форме, то сегодняшняя революция, по Негри и Хардту, уже является глобальной, и окончательный переворот может быть только всемирным. У него нет ни места, ни момента времени, он происходит внутри уже заданного целого. Когда тотальная точка зрения победит все частные, тогда освободятся, наконец (видимые из космоса) множества.

Категории Империи

Каковы же причины, побудившие не только Негри и Хардта, но всё большее число людей по всему миру возвращаться сегодня к понятию империи — не как к архаическому пережитку, а как к политической перспективе, подлежащей обдумыванию и осмыслению?

Во-первых, это сочетание растущего политико-экономического универсализма (падение непроницаемых границ, интеграция самых различных и удалённых мест мира за счёт развития коммуникаций, постоянной миграции трудящихся и массового туризма) с новой проблематизацией вопроса о власти (Кто станет субъектом открывшегося мирового пространства? Как сочетается реальное могущество и международно-правовые полномочия мировых держав?). По мере того, как выхолащиваются традиционные идеологии — мировые религии, либерализм, социализм, — чисто властные соотношения становятся тем более заметны. Традиция Спинозы, Ницше, Фуко, традиция мыслить власть по ту сторону юридических полномочий, была в политической теории всё-таки достаточно маргинальной. Сейчас эта линия предстаёт как теория и критика империи. Надо заметить, что центральный вопрос «Империи» Негри и Хардта — вопрос о власти. Власть как potentia Спинозы, как способность и возможность творить из ничего, противопоставлена здесь репрессивной власти как imperium, власти-насилию.

Во-вторых, разговор об Империи, конечно, возникает в момент нарастания отчуждения. Империя — это власть над чужими, в то время как государственная, репрезентативная власть в той или иной форме воплощает власть общества над самим собой. В сегодняшнем мире традиционные формы капиталистического отчуждения (производителя — от продукта, трудящегося — от средств производства и от других трудящихся, вещи — от её потребительной стоимости) дополняются отчуждением публичной сферы от самих людей посредством эстетизированных зрелищных имитаций публичности, отчуждением граждан от политики за счёт передачи принятия решений на международный уровень или на уровень капиталистических корпораций. Отчуждение — не обязательно что-то плохое. Отчуждение есть неизбежный результат любой революционизирующей глобализации, то есть вторжение чуждого, странного мира в повседневную жизнь человека. В этом отношении «множества» Негри и Хардта продолжают быть отчуждёнными — поскольку они радикальным образом экспроприированы, детерриториализованы. Само неантропоморфное описание множеств предстаёт у этих новых «гуманистов» как хороший пример «остраннения». Кроме того, остраннение достигается Негри и Хардтом при помощи постоянного, подчёркнутого именования и переименования знакомых вещей, создания нового языка («империя» вместо «империализма», «множества» вместо «пролетариата» или «народа», неологизмы вроде homohomo) и т. д. Эти имена — не совсем имена собственные (они чрезвычайно абстрактны) и не совсем понятия (они работают как имена персонажей в повествовании), а нечто среднее. Именуя, авторы «Империи» абстрагируют и аллегоризируют политические феномены, а тем самым остранняют их.

В-третьих, империя (как и многие другие термины, означающие власть, в частности, само русское слово «власть», «волость») традиционно связывается с контролем над пространством. Империя отличается от государства, помимо прочего, своими размерами, своей открытостью вовне, то есть постоянной экспансией. Государство территориально, Империя же пространственна. Пространство должно основываться на некотором опыте впускающей пустоты, на опыте падения предела. Для Негри и Хардта постмодернистской пустыней смысла является именно Империя. Действительно, опустошение современного мира в результате эксплуатации его ресурсов, снятия важнейших запретов, падения основных священных объектов заставляет, с одной стороны, постоянно мечтать о пространстве, а с другой — постоянно ощущать его нехватку. Сужение мира за счёт прогресса коммуникации одновременно усиливает чувство пространства и его охвата и создаёт тревогу схлопывания этого пространства. И то, и другое ощущение тематизируют пространство и усиливают имперскую легитимность. Образ Империи как необъятного, необозримого пространства всегда сочетался с жалобами на нехватку этого самого «жизненного» пространства и соответствующими завоевательными войнами. Неслучайно тематика империи развивалась с 1960-х годов в языке научной фантастики: растущая интеграция мира, его колонизация создавали ностальгию по новым «варварам»-завоевателям или новым колониям для завоевания. Фантазм бесконечных «космических» пространств и населяющих их инопланетян служил важной формой политического самопознания человечества, в ситуации, когда структурирование пространства и знакомство с обитателями мира сочеталось с нарастающим отчуждением человека от самого себя и с опустошением политического и сакрального. В отсутствие инопланетян человек сам разыгрывает роль инопланетянина, роль чудовищ выполняют машины, роль варваров — бюрократы. Победившая (или почти победившая) либеральная демократия у нас на глазах превращается в теократическую империю. У Негри и Хардта пространственность характеризует не только Империю, но и противостоящие ей «множества». «Множества» присваивают пространство, которое опустошает Империя. Помимо творческой способности, последние имеют ещё одну важную характеристику — постоянную мобильность.

В-четвёртых, Империя традиционно связывается с определённой формой праксиса. Империя — это политический организм, который, чтобы выжить, должен находиться в постоянном движении, прежде всего в процессе территориальной экспансии. Этот образ идёт уже от описания афинского империализма у Фукидида и доминирует во всех серьёзных теориях имперской власти. Мы упоминали, что он хорошо описывает и движение капитала. Империя есть режим постоянного действия. В этом отношении она является концентрированным выражением европейской метафизики и особенно Нового времени — действие, деятельность здесь всегда было высшей ценностью. Но деятельность бывает разная. Она может пониматься как интенсивная полнота раскрытия, может — как негативная, революционная деятельность, а может — как инициатива, начинание, будь то творчество или предприятие. Греческое слово «архе» (начало) означало «власть» именно в смысле «империи». Негри и Хардт понимают деятельность в последнем смысле, но если постоянная нестабильная, аритмичная экспансия товаров, капиталов, «ценностей» не кажется им особенно симпатичной, то созидательная «активность» трудящихся множеств (в том числе политическое созидание) кажется им высшей ценностью. И в том, и в другом случае мы имеем культ постоянной продуктивной самодеятельности, обе составляющие которого хорошо знакомы любому читателю этой книги. Современный учёный, например, должен всё время порождать «проекты», изобретать «идеи» и публиковать книги, а современный предприниматель всё чаще говорит о своей работе в терминах фильмов о войне — поэтому такой читатель легко идентифицируется как с имперским захватническим ражем, так и с гуманистическим культом творчества. Фактически, Негри и Хардт соблазняют читателя-карьериста идентификацией с «империей», действующей подобно ему, но в больших масштабах, но сразу же утешают его моральное самосознание, пообещав то же самое, но без отчуждения и эксплуатации. Подобная идентификация, изоморфизм индивидуального опыта с «коллективным» не являются знаком «воображаемости» империи — это скорее механизм легитимации, как в государстве. Гегель выводит государственную власть из идентификации суверенной решительности индивида с суверенной решительностью государства. Негри и Хардт противопоставляют этому пониманию действия понятие о деятельности как о продуктивной экспансии.

Возобновление дискуссии об империи в последнее десятилетие

Итак, Империя напоминает о себе. Всё указывает на то, что это понятие является не архаическим пережитком деспотизма, а одной из основных политических форм Нового времени, наряду с государством и революцией. После 11 сентября разговоры об империи стали вестись повсеместно. Британский историк Найл Фергюсон в своей книге «Империя. Становление и упадок мирового порядка, и уроки для глобальной власти»[23] попытался оправдать экспансионистскую политику США, напомнив об относительно либеральной и цивилизующей роли Британской империи, у которой США перехватили инициативу, но проводят имперскую политику слишком нерешительно. В январе 2003 года политолог и публицист либерального толка Майкл Игнатьефф опубликовал в приложении к газете «New York Times» «New York Times Magazine» статью «Бремя», в которой поддержал намерение администрации Буша вторгнуться в Ирак и призвал признать имперскую сущность американской державы — в то же время, называя её «империей лайт» и указывая на необходимость самоограничения. В отличие от Негри и Хардта Игнатьефф не считает, что границы новой империи совпадают с границами мира. Отсылка к империи служит здесь, чтобы внести реализм в утопический морализм бушевской администрации. Смелость этих и других авторов, предложивших отказаться от политкорректного (либерального и часто лицемерного) непризнания отношений господства, вызвала большую дискуссию, но в основном не была поддержана американскими консервативными идеологами и самим президентом. В США термин «империя» используется преимущественно для критики политики Буша[24].

Перед лицом нарастающих противоречий между США и континентальной Европой многие европейские политические мыслители стали использовать термин «империя» в полемике с американской политической моделью. Некоторые из них не согласны отдавать США гегемонию и предполагают строить альтернативную мировую империю в Европе. Так, Ульрих Бек и Эдгар Гранде в своей недавней книге «Космополитическая Европа» позитивно оценивают идею Империи и называют европейское сообщество «космополитической империей» (США при этом вообще не упоминается). Бек и Гранде согласны с Негри и Хардтом в том, что эта новая империя отличается от империй древности и от колониальных империй Нового Времени. Однако имперский космополитизм, с их точки зрения, может быть не только деспотическим, но и эмансипирующим, направленным на создание и расширение «свободных пространств».

Признавая невозможность воссоздания на имперском, европейском уровне демократии по типу национального государства, Бек и Гранде указывают, тем не менее, на пути демократизации «космополитической Европы». «Принцип интервенции» (поощрение прямого участия граждан в политических инициативах, а также инициированных снизу общеевропейских референдумов), «принцип включения» (возможности участия в политике для граждан и организаций неевропейских государств), «стратегии признания инаковости» (такие, как право «квалифицированного» вето и пр.) и «стратегии контроля» за бюрократическими структурами за счёт системы разделения властей.

Ряд европейских политических теоретиков противопоставляет «имперскую» логику США «республиканской» или попросту «этатистской» логике Европы. Они не согласны с историцистским тезисом авторов «Империи» об отмирании суверенного государства и переходе к новой, более прогрессивной имперской форме. Многие европейские авторы упрекают Негри и Хардта в скрытой апологетике американского империализма. С точки зрения этих европейцев, государство и суверенитет остаются важнейшими горизонтами современности, которые с самого начала противостояли имперской логике.

Бландин Кригель в своей недавней книге «Правовое государство или империя?»[25] выступает с консервативно-либеральных позиций и представляет новую историю как борьбу двух разнонаправленных принципов: империализма и этатизма. Кригель защищает идею государства, утверждая её республиканские корни. Теория республиканского происхождения государства, развиваемая в основном во Франции, противостоит попыткам немецких консерваторов XIX–XX веков вывести современное государство из имперского принципа. Вчера немцы, а сегодня англо-американцы ведут подрывную пропаганду и политику империи.

Но самое интересное — в философском обосновании Кригель противоречит между правовым государством и империей. Хотя обычно республиканизм, право Нового времени считаются торжеством освобождающейся субъективности от оков религии и тирании, Кригель, наоборот, рассматривает правовое государство как торжество естественного права, в духе Локка, а империю вместе с революцией относит к подрывному индивидуализму и субъективизму. Таким образом, она выворачивает тезис Негри и Хардта.

У нас в России, где сегодня доминируют консерваторы разных сортов, понятие империи применяется весьма активно — и по отношению к США, и по отношению к России. Уже упомянутый авантюристический индивидуализм общества, в совокупности с частыми ударами по престижу государства, подпитывает геополитические и историософские построения, не считающиеся со спецификой Нового времени, секуляризации, капитализма и т. д. Эти консервативные утопии пока более привлекательны у нас, чем утопия Негри и Хардта, — космополитический мир, лишённый исторической конкретности, но зато наполненный мистическим энтузиазмом. У большинства же вызывает отторжение вообще любая утопия — но с точкой зрения будущего теряется и способность к критическому анализу настоящего.

Заключение

В целом, возвращение к вопросу об империи — о власти, о пространстве, о действии и об отчуждении — является важной тенденцией нашего времени. Как и сама империя, этот возврат не может быть буквальным консервативным откатом к «доброму старому» языку господства и насилия. Как «империя», так и «революция» формулируют историческую программу Нового времени: возрождение и открытие мира, любовь к дальнему и отдаление от себя. Сегодня вновь обостряется основное противоречие Нового времени. С одной стороны, эмансипация материального мира, его буржуазное одомашнивание и технический контроль. С другой стороны, открытие странного, бесчеловечного, чужого мира, вторжение в него, и его ответное вторжение в человека. Книга Негри и Хардта колеблется в зазоре между этими двумя парадигмами.

В связи с этим в книге проступает ведущая политико-практическая альтернатива революционных сил: предоставить наконец человеку свободу преобразования себя и мира или бороться с ним же самим ради его освобождения. Конечно, человек должен отдаться своему спонтанному могуществу. Но, во-первых, сосредоточено ли это могущество в нём самом или оно распределено между ним и теми внешними силами (другими людьми, мирами), которые наблюдают за ним и призывают выйти за собственные пределы? Во-вторых, можно ли построить общество на созидательной силе, не институционализовав его саморазрушительные тенденции (возможна ли вообще свободная сила без постоянной готовности отказаться от свободы)?

Негри и Хардт считают, что можно (занимая тем самым принципиально анархические позиции). Автор этой статьи считает по-другому, но он, бесспорно, солидарен с явственно выраженной в их книге волей — будить в людях те могучие силы, которые пока только шевелятся в них подобно сновидениям.

Текущий момент: социальный протест и перспективы антикапиталистических левых

Илья Будрайтскис, Мария Курзина

Язык радикальных левых в современной России — удивительно архаичное наречие. И дело не только в дурной, но отчасти извинительной привычке выражаться фразеологизмами, а в том, что за косностью языка стоит закостенелость понятий.

Стоит задуматься, что означает, например, такое словосочетание, как «работа в левой среде», и не является ли обозначенный им процесс технологией не объединения, а перераспределения ресурсов? А «работа с рабочими» или «с молодёжью», что это: развитие движения или его инструментализация, приспособление к задачам собственного воспроизводства? Отдельной строкой идут бесконечные обвинения окружающих в «реформизме», неотделимые от раздирания рубах по поводу собственной «революционности». Но приближаются ли авторы ли подобных опусов к пониманию, как и почему в этом конкретном обществе может и должна произойти революция? Ведь революцию делают не обстоятельства жизни людей, какими бы невыносимыми они ни были, а сами люди, существующие в этих обстоятельствах.

На наш взгляд, пора положить конец существованию левой мысли как индустрии готовых ответов, относящихся к категории продуктов с неуказанным сроком годности, к тому же не подлежащих обмену или возврату. Конечно, если воспринимать социалистическую организацию как безотходное и «эффективное» производство, вряд ли можно найти лучшую модель. Проблема лишь в том, что в реальности не существует соответствующего механизма производства штампованных вопросов. Чтобы найти в происходящих событиях своё место, сегодня важны фиксация и анализ текущего момента во всей его многозначности и противоречиях.

Точка отсчёта: профсоюзы

Наиболее развитой и передовой частью социального движения в России на протяжении всех позднесоветских и послесоветских лет были и остаются профессиональные союзы. На сегодняшний день они являются также наиболее организованной и последовательной общественной силой, а их значение в последнее время быстро растёт. Однако попытка объективной оценки — даже количественной — масштаба и деятельности профсоюзов в России наталкивается на значительные трудности, в первую очередь методологического характера.

В экономике России занято около 69 млн человек, ещё около 5 млн являются безработными (в службах занятости зарегистрировано около полутора миллионов). Членами различных профсоюзных объединений являются, по собственным данным этих объединений, до 31,5 млн граждан РФ. Из них ФНПР объединяет 29 млн (92,1 % всех членов профсоюзов), Всероссийская конфедерация труда — до полутора миллионов (4,7 %), СОЦПРОФ — до пятисот тысяч (1,6 %), другие федерации и независимые объединения — ещё около полумиллиона (1,6 %).

Итак, профсоюзным движением охвачено до 42,5 % трудящихся России. Для сравнения: во Франции, Нидерландах и Испании эта цифра не превышает 15 %, в Германии, Швейцарии, Италии, Португалии, Австрии, Великобритании — составляет от 20 % до 40 %, в Норвегии, Бельгии, Дании, Швеции — от 50 % до 90 %. На первый взгляд, картина вполне утешительная. Однако на самом деле степень участия российских рабочих в профсоюзах стоит признать крайне низкой.

Дело в том, что мировое профсоюзное движение неоднородно. Существуют не просто серьёзные, но принципиальные различия в форме организации, практике, значении профсоюзной работы и членства. Малочисленные организации Франции и Испании являются авангардом рабочей борьбы, членство в них традиционно воспринимается почти как участие в политической организации. Зато влияние этих профсоюзов огромно, их мобилизационная и забастовочная способность простирается значительно шире их формальной членской базы. Степень охвата коллективной борьбой и коллективными соглашениями в этих странах достигает 70–90 % трудящихся. Одновременно существует «скандинавская» модель профсоюза: организация, которой в законодательном порядке предписана роль распределительного механизма «государства всеобщего благосостояния», многочисленная (поскольку от членства в профсоюзе зависит получение социальной защиты), с высокой степенью централизации, неповоротливая, редко идущая на открытые выступления, но имеющая прямое влияние на организацию производства.

Российская ситуация не вписывается ни в ту, ни в другую схему — поэтому её, как правило, пытаются подогнать под обе схемы разом. Наверное, можно, хотя и не до конца обоснованно, провести параллель между боевыми профсоюзами Франции и «альтернативным» профдвижением в России. Но как быть с Федерацией Независимых Профсоюзов России (ФНПР)?

«Альтернативные» профсоюзы возникли в России на волне перестройки и связанного с ней подъёма общественного движения. Однако скорый спад социальной активности, вызванный разочарованием в идеалах «капиталистической демократии», привёл к тому, что эти профсоюзы так и не сложились как массовые организации класса. Им удалось закрепиться только на нескольких участках — там, где рабочий класс был наиболее сплочён (например, тяжёлыми условиями труда), где высока концентрация работников в рамках предприятия: в угольной отрасли (Независимый профсоюз горняков России — НПГР), на транспорте (профсоюзы лётчиков, работников локомотивных бригад, авиадиспетчеров, докеров). Во всех остальных секторах «альтернативные» профсоюзы — это лишь небольшие группы сознательного меньшинства наёмных работников.

В настоящий момент численность всех независимых профсоюзов в России не превышает 7–8 % от общего числа работников, охваченных объединениями (то есть 3–3,5 % трудящихся). Однако внутри них сегодня происходят процессы, чрезвычайно важные для всего общества. Прежде всего, это появление и развитие независимых организаций рабочих на предприятиях транснациональных и крупных российских корпораций. Мы видим признаки растущего запроса на коллективную самоорганизацию класса. Такие профсоюзы зарождаются в среде молодых рабочих, на предприятиях с новым (зачастую иностранным) менеджментом, то есть вне старых трудовых отношений, основанных на «советском» представлении о внеклассовом единстве интересов «всего коллектива» — от директора до уборщицы.

Такое представление долгое время сохранялось за счёт частичного совпадения интересов работников и старого директорского корпуса в ходе борьбы за выживание предприятий. Апогея эта борьба достигла через несколько лет после распада Советского Союза — в середине 90-х, в разгар приватизации. «Не отдадим в чужие руки!» — этот лозунг объединил рабочих и «старых» директоров, связанных с коллективом, на десятках и сотнях российских заводов и фабрик — таких как Выборгский ЦБК.

ФНПР в своём сегодняшнем виде, то есть по сути как система корпоративных отношений внутри предприятия, является продуктом этой ситуации. Поэтому когда процесс передела собственности был в основном завершён, а конфликт «старых» и «новых» управленцев и собственников отошёл на второй план по отношению к классовому противостоянию, исчезла и почва, на которой стояла организация.

Соответственно сменилась и «партийность» федерации — от тяготения к КПРФ она перешла к блоку с «Единой Россией». Время патернализма и межклассового единения прошло, пришлось прогнуться под победителя.

Однако победившей буржуазии ФНПР оказалась не нужна. Она не защищает работников (и даже часто напрямую сдаёт их интересы), но совершенно неэффективна и как инструмент собственника. Фактически единственной социальной группой, прямо заинтересованной сегодня в работе этой организации, остаётся «среднее звено» — бригадиры, мастера, начальники цехов и отделов, младшие менеджеры и пр. Особенность положения этой прослойки в том, что она является «передовым отрядом» менеджмента на производстве. Её задача — мотивация и надзор — чрезвычайна сложна. Психологическая ситуация — более чем дискомфортна, ведь, постоянно находясь в среде рядовых работников, они должны проводить линию высшего руководства, от которого по имущественному положению отстоят куда дальше, чем от своих подчинённых. «Свой среди чужих, чужой среди своих». В этой ситуации ФНПР — корпоративная, цеховая структура, обладающая средствами поощрения (путёвки и т. п.) и выпуска пара — оказывается незаменимой.

Ни по своему составу, ни по своей роли в производственных отношениях и общественной жизни, ни по своей политике ФНПР не может сегодня претендовать на название «профсоюза». Тем не менее, она играет важнейшую роль в рабочем и социальном движении России. Не благодаря отдельным своим «боевым» первичкам, а как огромный механизм выпускания пара, мощнейший инструмент дискредитации профсоюзной работы как таковой.

Иными словами, реальная численность профсоюзных организаций в России, по самым оптимистичным подсчётам, не превышает 3 млн человек или 4 % всех работников. Это «альтернативные» профсоюзы и отдельные, наиболее здоровые, части ФНПР.

«Свободные» профсоюзы в большинстве случаев объединяют активное меньшинство работников предприятия, что ставит их под удар администрации, а также не позволяет полноценно участвовать в заключении коллективного договора. Часто они не имеют «второго эшелона» активистов, и увольнение нескольких лидеров лишает рядовых членов первички способности к борьбе, заканчивается уничтожением организации, которая успевает «растаять», пока активисты доказывают неправомерность своего увольнения в суде. С другой стороны, члены «альтернативных» профсоюзов, как правило, отличаются высокой сознательностью и нацеленностью на борьбу, более сплочены и готовы защищать свою организацию. Массовое же членство в ячейках ФНПР сплошь и рядом продиктовано совершенно иными мотивами — подсказкой отдела кадров, привычкой, восприятием профсоюза как источника благ (путёвок, мест в детских садах и пр.).

Серьёзной проблемой и для «альтернативных» профсоюзов, и для боевых ячеек ФНПР остаются отношения с собственным руководством. Притом что первые, несомненно, являются классовыми и боевыми организациями на локальном уровне, их национальные структуры зачастую построены на недостаточно прозрачной и демократической основе, наблюдается отчуждение между руководством и первичками. Национальное руководство выступает скорее в роли координационного центра, оказывающего информационную, юридическую и материальную поддержку, а не реально действующего и подконтрольного рядовым членам представительного института. Неподотчётность руководства позволяет отдельным лицам использовать своё положение в личных интересах. Ячейки же ФНПР в случае открытого противостояния с работодателем вообще попадают в ситуацию прямого конфликта с областным или отраслевым центром. Заканчивается это обычно разгромом актива или выходом первички из федерации.

Точка отсчёта: социальные движения

К концу 90-х годов приватизация производства была в общем завершена, но ещё не поделённым оставался огромный кусок госсобственности — транспорт, инфраструктура, ЖКХ, учреждения здравоохранения, образования, науки и культуры, пенсионная система. В то же время государственные гарантии в социальной и трудовой сферах оставались препятствием для вступления России в ВТО. В начале 2000-х годов власть взялась за исправление этих недоработок.

Первый удар был нанесён по трудовому законодательству, а заодно и по демократическим свободам. Массовые выступления десятилетней давности ещё не до конца стёрлись из памяти российской элиты. Разрушение прав на организацию и собрания, а также захват медийного пространства должны были обезопасить власть и подготовить юридическую базу для репрессий на случай «народного гнева».

Подобные реформы носили локальный характер, затрагивая небольшую часть населения и оставляя равнодушным большинство. Принятие законов растягивалось на годы. Так, вопрос об изменении Трудового кодекса (ТК) был поставлен российским правительством ещё в середине 90-х, а принят новый ТК только в 2001 году; пенсионная реформа продолжалась более пяти лет; начатая в 1993 году реформа образования не окончена до сих пор. Содержание принимаемых законопроектов не было вполне понятно широким слоям населения, а разъяснительная работа оппозиции не могла соперничать с пропагандистской мощью неолиберальных СМИ.

В самом массовом «дне единых действий» против нового ТК, организованном по призыву «альтернативных» профсоюзов, приняло участие около 300 тысяч человек, причём только меньшинство — в форме митингов и однодневных забастовок. Ответом на пенсионную реформу было лишь пассивное сопротивление: граждане так и не перевели свои деньги в негосударственные фонды, что, впрочем, привело к ситуационному провалу планов правительства. Пассивный протест порой оказывался эффективен.

Растущая уверенность буржуазной элиты в своих силах привела к ускорению темпов реформ. Новая Государственная Дума, сформированная выборами 2003 года, была готова проштамповать что угодно. Печально известный Федеральный закон № 122 о «монетизации льгот», внесённый в парламент весной 2004 года, в августе того же года был подписан Президентом, принятый в 2005 году Жилищный кодекс прошёл путь от начала разработки до вступления в силу в течение одного года, а целый комплекс проектов, связанный с приватизацией сферы образования, науки и культуры, был внесён и проведён через парламент в течение осени 2006 года.

Последствия этих реформ уже затронули самые разные слои населения — рабочих, пенсионеров, учащуюся и безработную молодёжь. Первым оглушительным сигналом сопротивления снизу стали события вокруг 122-го закона в начале 2005 года, когда акции протеста прошли в почти 600 городах, фактически в каждом районном центре. Первые выступления, начавшиеся сразу после затянувшихся новогодних праздников, носили преимущественно стихийный характер и были лишь в малой степени отмечены влиянием «официальных» оппозиционных партий, осознавших важность происходящего и попытавшихся поставить движение под контроль, лишь когда на местах уже сложились и стали действовать органы самоорганизации. Хотя движение быстро пошло на спад, оно сыграло огромную роль в изменении массового сознания.

Сформированные на волне «ситцевой революции» координационные советы (КС) привлекли самые различные элементы — от активистов небольших левых групп до людей, впервые проявивших интерес к социальным процессам.

В апреле 2005 года прошёл первый Российский социальный форум, собравший более 1000 участников — в основном представителей региональных КС. Была предпринята попытка начать структурирование движения в национальном масштабе и сделать шаг к его политизации, сформулировав общую программную альтернативу антисоциальной политике Кремля.

Принятие нового Жилищного кодекса и ряда смежных законов дало новый импульс развитию социального протеста. Особенность этой реформы в том, что она непосредственно затронула интересы абсолютно всех граждан России. Вокруг жилищных вопросов возникли тысячи инициатив, в центре внимания которых оказались управление жильём, уплотнительная застройка, проблемы общежитий, состояние жилищного фонда и ЖКХ, рост тарифов и право на жильё, права обманутых соинвесторов строительства. Тем не менее сформулировать единый пакет требований не удалось. Неоднократные попытки объединения этих инициатив столкнулись с их взаимным непониманием.

Противоречия между отдельными социальными группами, входящими в протестное движение, являются серьёзным препятствием на пути его развития. Углубление процессов приватизации образования, науки и культуры вызвало однозначно негативное отношение учащихся и работников этих сфер. Однако формирование консолидированной позиции остаётся под большим вопросом. Студенты недовольны наступлением на бесплатное образование, тогда как значительно число преподавателей надеются, что введение платы за обучение улучшит их материальное положение. В то же время преподаватели вузов выступают против введения единого госэкзамена (ЕГЭ), а родители школьников рассчитывают, что ЕГЭ избавит их от необходимости оплачивать услуги репетиторов. Учёные, занятые фундаментальной наукой, обеспокоены потерей независимости РАН и опасаются закрытия своих институтов; а их коллеги, занятые прикладными исследованиями, предвкушают дополнительное финансирование. А перевод среднего образования на подушевое финансирование фактически ставит всех работников школ в состояние конкуренции друг с другом.

Когда начинается политика

На протяжении всей постсоветской истории новый правящий класс, генетически связанный с государственным аппаратом, был единственным субъектом, создавшим свои политические институты и представления о политическом в обществе. 1990-е — начало 2000-х можно рассматривать как своего рода «одиночество буржуазии», выстраивавшей структуры принятия решений исключительно в соответствии со своими интересами, не предполагавшими общественного участия как такового. Односторонняя война против большинства общества, яркий пример которой дала приватизация 1990-х годов, предполагала создание государственного режима, находящегося в состоянии постоянной готовности к агрессии и всё новым наступлениям на социальную сферу, рабочие места и уровень жизни. Не случайно начало радикальных реформ почти совпадает с реформами политическими, открытыми расстрелом парламента и введением краткосрочного чрезвычайного положения в 1993 году. Такая система в силу самой своей природы не оставляла и не оставляет сегодня места для адекватного выражения сопротивления снизу в его политическом измерении.

Любая попытка представителей рабочих организаций и социальных движений вписаться в такую публичную политику сопряжена с колоссальным коррупционным и манипулятивным давлением существующих институтов. Каждый новый избирательный сезон, порождающий очередной выводок партий-симулянтов, подобно цунами, грозит погрести под собой ростки независимых инициатив. Вопрос в том, как в таких условиях движение может обрести самостоятельные формы за пределами господствующей политической культуры, формулировать чёткие программные альтернативы, выразить позиции трудящихся как самостоятельного политического субъекта.

Сегодня российские левые не в силах что-либо предложить. Они находятся под постоянным влиянием бюрократии и корпораций, монополизировавших всю серьёзную политику. Более того, левые сознательно или бессознательно воспроизводят манипулятивные технологии правящего класса. Они пытаются использовать профсоюзы и низовые инициативы, чтобы доказать самим себе и друг другу, что являются «настоящими рабочими организациями». Забастовки и протесты в жилищной сфере, акции рабочей солидарности и выступления против последствий реформ представляются манящими и доступными вершинами, на которых должен быть, как можно скорее водружён флаг с партийным логотипом. В глазах низовых активистов это делает левых неотличимыми от буржуазных политиканов, также пытающихся использовать любое событие как «информационный повод» для своей пропаганды.

Речь идёт о преодолении взаимного недоверия между социальными движениями и левыми, о прекращении взаимной инструментализации. Сегодня обыденной является ситуация, когда профсоюзы или протестные инициативы воспринимают политических активистов как бесплатных помощников, этаких «подай-принеси, пошёл вон», способных по необходимости провести пикет или организовать депутатский запрос, но решительно непригодных и даже вредных для «реальной» работы. «Политику оставляйте за дверью» и «Мы за тех, кто нам помогает» — вот два девиза, под которыми подпишется сегодня подавляющее большинство активистов социальных движений. Впрочем, как уже говорилось, левые платят им той же монетой.

Необходим решительный разрыв с технологическим и потребительским подходом к движению социального протеста. Надо погрузиться в движение, находиться в нём, занимая при этом самостоятельную позицию, предлагая чёткую политическую альтернативу. Это не только не означает для левых потерю своего лица или отказ от политического наступления, но, напротив, создаёт условия для обретения своего настоящего места в политике.

Роль левых

Можно выделить четыре основные точки, обозначающие одновременно и слабость российского социального и левого движения, и возможность их совместного роста: проблемы с распространением и получением информации; низкая степень координации и взаимодействия; недостаток подготовленных активистов; неспособность к массовой мобилизации.

И левое, и социально-протестное, и профсоюзное движения сегодня находятся в условиях информационной изоляции. Отсутствие внимания к ним и даже прямая дезинформация со стороны СМИ — лишь часть проблемы, хотя и достаточно важная. Не менее остро стоит вопрос обмена информацией и опытом внутри самого движения. Информация о происходящих событиях поступает (в основном через интернет-рассылки) в виде калейдоскопа, в то время как необходимо её обобщение, поиск тенденций, точек соприкосновения, единых требований и подходов. Работа, ведущаяся сегодня (в первую очередь Институтом «Коллективное действие»), к сожалению, носит скорее социологический, чем политический характер.

Без преодоления замкнутости социальных движений и «субкультурности» левых, без создания общего информационного пространства невозможно говорить и о перспективах политизации движения в целом, осознании им своих общих интересов. В этом контексте кампании солидарности играют определяющую роль — не только сами по себе (в этом случае они останутся для социальных движений лишь методом решения частных проблем, причём не всегда достаточно эффективным, а для левых — не более чем самодовольной демонстрацией формальной связи с классом). Совместные действия должны способствовать превращению «протестного» сознания в классовое и политическое.

Шагом вперёд по сравнению с одиночными кампаниями поддержки стало появление координационных советов и комитетов профсоюзной солидарности, построенных как постоянно действующие площадки для обмена мнениями и выработки программы общих действий, совместных печатных изданий, широких общенациональных структур (Социальных Форумов, Союз координационных советов — СКС). Эффективность подобных структур зависит от конкретных обстоятельств, требований момента, выраженных в определённом уровне осознания каждой конкретной формы как практической необходимости. К тому же политическим активистам ещё предстоит борьба за равноправное участие в этих инициативах.

Недостаток подготовленных кадров — общая проблема и левых, и социального движения, и профсоюзов. С одной стороны, существует дефицит грамотных активистов, недостаток образования и самообразования. В этом смысле вопрос о кадровом голоде смыкается с проблемой информационно-аналитической работы. С другой стороны, левым зачастую вообще не хватает связи с социальным процессом, если даже не просто практического опыта борьбы, а социальным и профсоюзным активистам — политического обобщения такого опыта.

Как известно, марксизм не является непосредственным порождением борьбы рабочего класса, но он — обобщение всего предшествующего опыта класса. Сохранение марксизма как актуальной политической практики возможно, только если каждый новый индивидуальный опыт не механически препарируется по установленным канонам, а перерабатывается, включаясь в комплекс общественного опыта и одновременно изменяя его. Потому воспитание кадров неотделимо от становления левых в качестве органичной части массового движения, от завоевания поддержки социальных активистов и лидеров боевых профсоюзов.

Одной из важнейших проблем остаётся слабая способность движений к массовой мобилизации, с одной стороны, и крайне медленный количественный и качественный рост левых групп — с другой. На сегодня, пожалуй, только опыт выступлений против «монетизации» даёт пример массового подъёма. Характерно, что этот протест был связан с конкретной краткосрочной ситуацией.

Подъём начала 2005 года сменился спадом или стагнацией. Можно винить в этом состояние массового сознания, но ещё лучше подобные скромные результаты объясняются острым дефицитом политики в социальном движении. Присутствие левых в нём тоже остаётся ограниченным просто потому, что невелико число активистов, да и те, что есть, порой не способны привлечь к себе новые силы. Интерес молодёжи к антикапиталистическим идеям растёт, но левые лишь в малой степени используют этот потенциал. Они оказываются не в состоянии адекватно реагировать на общественные проблемы, вести открытую и убедительную полемику по широкому кругу актуальных вопросов. Находясь в «блестящей изоляции», они компенсируют своё положение либо сектантскими тенденциями, либо аполитичным участием в стихийных выступлениях протеста в качестве «хороших социальных активистов».

При всех особенностях российской ситуации недоверие к политике является достаточно распространённой чертой социальных движений. Другое дело, что в Западной Европе эта тенденция, характерная для начала 2000-х, стала преодолеваться, когда логика сопротивления привела к необходимости поиска действенной альтернативы. Так, в решающем голосовании против Европейской Конституции именно организованные левые оказались силой, которая смогла отразить растущее осознание обществом органической связи приватизации и наступления на социальную сферу с эволюцией институтов национального государства и Европейского Союза. Именно с этим связано «возвращение партий», основанное на глубокой связи и взаимопроникновении теории и практики, повседневного опыта борьбы и социалистической традиции. Подобное изменение ситуации было связано не только с пробуждением общества, но и с глубоким переосмыслением левыми своего предыдущего опыта, его применимости по отношению к задачам текущего момента.

Такое переосмысление возможно только в ходе повседневной работы внутри движения. Это и есть принцип переходной программы: выдвижение чётких и последовательных требований, направленных на широкие массы, требований, в которых органично связывается сегодняшняя, актуальная повестка дня и необходимостью борьбы против общей логики рынка, сознательной работы ради низвержения капитализма.

«Средний класс» в России: материальное положение, сущность, сознание

Василий Колташов

Во времена Ельцина было принято много писать и говорить о «среднем классе». Его объявили «опорой демократии», а рост его численности должен был служить подтверждением правильности избранного экономического курса. Конечно, когда десятки миллионов жителей России едва ли не находились на пороге голодной смерти, спасаясь натуральным хозяйством, к «среднему классу» могли быть причислены все, кто хоть как-то стабильно получал зарплату.

В ходе капиталистических преобразований в 1990-е годы рухнули целые отрасли, когда-то считавшиеся становым хребтом советской экономики. Но в то же время образовались новые хозяйственные секторы, прежде всего связанные с торговлей и банковской сферой. Занятые в них люди оказывались в относительно благополучном материальном положении. И если бывших инженеров, ставших продавцами на рынке или мелкими предпринимателями, нельзя было назвать выигравшими от реформ в чистом виде, то, с точки зрения линейки доходов, говорить о них как о проигравших тоже было трудно. Сотрудники банков и вовсе казались победителями.

Вот эти социальные группы — начиная от наёмных работников отраслей, выживших и возникших в ходе неолиберальных реформ, и заканчивая кругами мелкой буржуазии — и объявлялись «средним классом». Действительно, они кое-что приобрели в ходе перемен: открылись условия для карьеры в новых институтах, появилась возможность ездить отдыхать за границу, хлынувший в страну поток товаров создавал ощущение изобилия у тех, кто мог покупать. Но главное состояло в ином. Представители профессий, востребованных на рынке, сами ощущали себя средними слоями общества. И хотя их материальное положение подчас было далеко от «среднего класса» в западном понимании, в этом не было никакого самообмана. Царившая вокруг нищета только усиливала почтение к собственной успешности.

«Средний класс» — не социальная, а экономическая категория. Верхние, нижние и средние классы в риторике буржуазных мыслителей не идентичны марксистским общественным классам, которые определяются как группы людей, имеющих своё место в исторически определённой системе общественного производства. Классы различаются в зависимости от их отношения к средствам производства, роли в общественной организации труда. Говоря об «общественных классах», мы затрагиваем два процесса: создание и распределение материальных благ. От того, какую роль играет здесь та или иная группа людей, зависит её классовая принадлежность. «Средний класс» объединён только одним показателем: материальным положением. К нему могут быть в равной мере причислены и представители буржуазии, и наёмные работники. По сути «средний класс» — очень удобная для капитала категория. Но это, увы, не повод, чтобы отрицать его существование в действительности.

Дефолт августа 1998 года и последовавший за ним экономический подъём принёс в жизнь российского «среднего класса» серьёзные перемены. Обвал рубля, который последовал за крушением пирамиды долговых обязательств потерявшего платёжеспособность государства, похоронил под собой благополучие «успешного поколения реформ». Разорялись малые и средние предприятия, выжили далеко не все банки. Многие из тех, кто считал себя победителем, оказались в рядах проигравших.

Последовавшие затем рост промышленного производства и оформление российских монополий принесли немало серьёзных перемен. В первые годы нового века экономика России ожила. Растущие и возрождающиеся отрасли создали миллионы новых рабочих мест. Хронические невыплаты зарплаты стали постепенно уходить в прошлое, материальное положение трудящихся начало меняться к лучшему. В этих условиях вырос и «средний класс». Он оказался уже несколько иным по своему составу, но факт расширения «опоры демократии» почему-то не вызвал бурных восторгов среди идеологов капитала.

Чем больший рост демонстрировала экономика и чем сильнее подскакивали прибыли российских сырьевых монополий, тем меньше раздавалось голосов, апеллировавших к «среднему классу». Правительство просто подводило итог сухих цифр, даже не пытаясь навязать средним слоям ощущение значимости, а либералы, оказавшиеся в оппозиции Путину, вообще отмахнулись от своей «опоры». Новый «средний класс» почему-то не нравился тем, кто ещё несколько лет назад объявлял его социальной базой реставрированного капитализма. Но и сам «средний класс», переставший кичиться своим особым местом, почему-то не особенно рвался поддерживать сложившийся строй. Власть делала ставку на бюрократию, а правая оппозиция вообще не знала, где искать базу. Что же произошло с российским обществом и его средними слоями в последние годы?

К 2007 году, когда экономические успехи уже приблизили правительство к абстрактной мечте о двукратном увеличении ВВП, картина начала проясняться сама собой. «Средний класс» на тот момент состоял из следующих групп: офисные работники, квалифицированные промышленные рабочие, специалисты, связанные с компьютерными технологиями, частично медики и работники сферы услуг. Значительно сократилась прослойка мелкой буржуазии. Из «среднего класса» выпали в первую очередь продавцы, которые все 1990-е годы считались хорошо оплачиваемой категорией. Владельцев маленьких магазинов, ларьков и палаток тысячами пожирал монстр торговых сетей. Бюрократический монополизм не давал мелким лавочкам возможности расти.

Оформившийся к этому времени капитализм перестал казаться какой-то аномалией «дикого рынка». То, что представало взгляду общества, выглядело вполне понятно. Это был динамично растущий монополистический монстр. На его политической вершине громоздилась внушительная бюрократия и класс собственников, а в самом основании лежали массы бесправных рабочих-нелегалов.

Сердцевиной российского общества оказался, как и положено, «средний класс». Но вот представляет ли он собой класс только в экономическом виде? Если рассмотреть его материальное положение в современной России, то, по общепринятым представлениям, в Москве к нему можно причислить человека с месячной заработной платой от 800 долларов (максимальный предел оценивают в 2 тысячи). В Петербурге цифра будет немного ниже, в крупных региональных городах — ниже уже в 2–3 раза.

По меркам столицы ежемесячный доход в 1000 долларов совсем не велик. Уменьшенная вполовину, эта сумма выглядит скромной даже для многих провинциальных областей. Но если сопоставить её со 100 долларами в месяц (а иногда и ниже) — базовой зарплатой приезжего рабочего-строителя в той же Москве — разница говорит сама за себя.

Однако материальное положение не определяется только доходом. Важны и расходы. Складываются они из следующих составляющих: питание, одежда, жильё, бытовая техника, транспорт, отдых, учёба детей и медицинское обслуживание. Сюда нужно ещё добавить покупку необходимых бумаг (регистрации по месту пребывания или проживания) — это касается не только иммигрантов, но и всех «некоренных» российских граждан, работающих в Москве и ряде других городов.

В отличие от «благополучных» для «среднего класса» 1990-х годов, когда система социальной поддержки ещё не была окончательно разрушена, все перечисленные статьи — рыночные. Радость это может доставить, пожалуй, только идеологам неолиберализма. В современной России за всё надо платить. Страховая полисная медицина, якобы действующая у нас стране — бюрократическая фикция. Даже в Москве, которую считают «капиталистическим раем», местный полис практически ничего не даёт. Всюду требуется платить. А если добавить, что рабочий день редко составляет менее 9 часов даже у «привилегированных слоёв», то к бесплатному врачу и пойти некогда.

Медицина, по сути, оказывается платной от начала и до конца. Больной зуб оборачивается пломбой в 50 долларов, а если случается что-то большее, то на одни лишь анализы могут уйти тысячи. Где взять такие деньги?

Продукты питания и одежда не являются для российских средних слоёв большой проблемой. Денег на них хватает. А вот бытовую технику и компьютеры приобретают не без напряжения: требуется длительная экономия. Ещё сложнее — с учёбой детей. Родители с высшим образованием хотят, чтобы их дети выросли образованными и «востребованными», и это вполне логично. Но даже «бесплатный» детский сад приводит к серьёзным материальным трудностям, а обойтись без него люди, проводящие на работе (включая дорогу) по 10–12 часов в день, не могут. Ребёнок становится для семей «среднего класса» финансовой катастрофой. На этом фоне призывы правительства к увеличению рождаемости звучат как издевательство.

Оплатить учёбу дочери или сына в университете, имея доход на трёх членов семьи в 2000 долларов в месяц, нереально. Количество бесплатных мест в высших учебных заведениях продолжает сокращаться, а коррупция, связанная с их распределением, растёт. А нужно ещё давать взятки, чтобы ребёнка не забрали в армию! Денежные аппетиты коррумпированных сотрудников военкоматов хорошо известны. Избавление от армии, в которой людей уродуют физически и морально, да ещё и убивают, стоит порядка тысячи долларов.

Жильё — самая дорогая статья в бюджете «среднего класса». Сейчас для многих пар она уже превышает 50 % всех расходов. В Москве стоимость съёма однокомнатной квартиры составляет 500–600 долларов. Покупка своего жилья невозможна даже для верхнего среднего слоя общества: с одной стороны, из-за высокой цены, с другой — из-за безумных условий предоставления банковского кредита (не считая огромных процентов).

В погоне за астрономической прибылью строительные компании возводят только дорогие дома. Строительный рынок не только монополизирован, но и крепко защищён чиновниками, связанными с крупным капиталом. Доходных домов, где представитель «среднего класса» мог бы снять квартиру, практически нет. Вкладывать в них деньги считается глупым, выгодней продавать элитное жильё, получая прибыль сотнями процентов. Искусственно сохраняемый квартирный дефицит поддерживает высокий уровень цен, с каждым годом экономического подъёма всё сокрушительней бьющий по «среднему классу».

Аналитики спорят о том, будет ли дальше продолжаться рост цен на жильё или произойдёт обвал. Однако практика опережает выводы экспертов. Многие представители «среднего класса» уже не могут снимать квартиры (даже однокомнатные) и вынуждены переселяться в комнаты. На зарплату в тысячу долларов теперь очень трудно жить одному, а самостоятельность и материальная независимость — важные признаки «среднего класса». Их потеря рассматривается многими как катастрофа. Однако работодателей и государство такие пустяки не беспокоят.

Отдых за рубежом был первым «предметом роскоши», который либералы подарили «среднему классу» в начале 1990-х годов. О нём говорилось, как о важном достижении капиталистических реформ. Однако средние слои могут позволить себе только недорогие поездки. А по мере того, как численность «среднего класса» выросла, обнаружилось, что отдых в Турции или Египте утратил былую элитарность.

Сфера услуг также представляет собой предмет неудовольствия «среднего класса». Бары, кафе и рестораны годы изображались в 1990-е как завоевания рынка. В определённый период это действительно выглядело достижением. Но, парадоксальным образом, чем лучше чувствовала себя экономика, тем меньше свободных денег оказывалось в кармане у «среднего класса». К 2007 году тенденция прорисовалась со всей очевидностью: бутерброды медленно, но верно, пожрали ланч.

Личный автомобиль — весомый признак «среднего класса» на Западе — в России для многих является слишком дорогим удовольствием. В Москве и других больших городах он часто ещё и не даёт выигрыша во времени, затраченном на дорогу. Многие представители средних слоёв предпочитают пользоваться общественным транспортом, который тоже дорожает вместе с другими услугами и товарами на рынке. Отказываясь от поддержания общественного транспорта, государство способствует повышению цен на билеты. Здесь, кстати, средний слой российского общества проходит интересную школу. Исчезает типичная для старшего поколения иллюзия, что государство — это всегда хорошо. Буржуазное государство оказывается не только не лучше буржуазии, но подчас и хуже. Помощи от государства «средний класс» не ждёт, и правительство тоже на него не рассчитывает. Государство обслуживает лишь интересы корпораций. Эта связь далеко не всегда понятна «среднему классу», но, чтобы открыть её, вряд ли необходимо много времени.

Часто представители «среднего класса», получающие зарплату в долларовом эквиваленте или наличной валютой, имеют серьёзные проблемы в связи с так называемым укреплением рубля. Этот восхваляемый официальными политиками и экономистами процесс бьёт их по карману с нарастающей силой. Доллар постоянно (почти три года) падает по отношению к рублю, а цены в рублях непрерывно растут. И хотя темпы инфляции не превышают 20–30 % в год (официальные цифры, конечно, ниже), заработную плату никто не повышает.

В первые годы экономического подъёма в Москве в ряде фирм вошло в привычку регулярно повышать сотрудникам зарплату. Некоторым это казалось подарком от руководства или проявлением корпоративной солидарности. Конечно, это был самообман. Компании повышали оплату труда, стремясь сохранить своих работников, поскольку конкурирующие фирмы тоже испытывали потребность в специалистах. В регионы такая политика пришла чуть позже, и в ряде областей страны уже замедлилась или прекратилась, демонстрируя, что вместо дефицита на рынке труда теперь имеется избыток рабочих рук.

Поначалу зарплата могла подскакивать в два и даже в три раза за год (первоначальный уровень был очень низким), но теперь даже пятипроцентное повышение выглядит невероятным. Компании, в особенности фирмы-гиганты, заканчивают год с фантастическим ростом прибыли, но на собраниях коллективов руководство уверенно говорит: повышения зарплаты не будет, не нравится — ищите другое место. Офисный «средний класс» разводит руками и обижается на корпоративную этику, в которую его уже почти заставили поверить. Вместо родной семьи компания оказывается классовым врагом.

Смена места работы — самое простое решение задачи. Но все фирмы предлагают примерно один уровень зарплаты. Тратить приходится больше — зарабатывать меньше. Неизменное состояние зарплаты по многим, ещё несколько лет назад очень перспективным профессиям в Москве делает их далеко не такими выгодными.

В уравнении рынка труда есть ещё одна интересная составляющая, о которой представители «среднего класса» почти ничего не знают. Это уровень оплаты промышленного труда. Чем выше зарплата рабочих на заводах, тем выше должна быть зарплата в других, смежных либо надстроечных, областях. Когда рабочие (их верхний слой тоже относится к «среднему классу») добиваются от капитала повышения зарплаты, то работодатели вынуждены повышать оплату и надстройке, а с ней — и смежным секторам. Иначе менеджмент потеряет интерес к своей деятельности, а аналитики просто разбегутся. Рабочая профессия, не требующая университетского диплома, окажется существенно выгодней.

Сегодня по договорённости с «ночным сторожем» отечественного капитала — российским государством — на внутренний рынок допускаются иностранные фирмы. Намечен срок вступления во Всемирную Торговую Организацию. Сращиваются национальные монополии и зарубежный капитал. Капитал приумножает себя. Между тем, ничего не выиграв от экономического роста, но, существенно увеличившись, этот экономический класс задаёт себе резонный вопрос: «Кто я такой?»

Первое, что можно сказать в ответ, знает каждый представитель среднего слоя: «Ты — наёмный труд». Но что это означает? Ответ «да» означает важную стадию в росте классового сознания, только, очевидно, не «среднего», а другого класса. Если человек продаёт свою рабочую силу — и это, и только это, является источником его существования, — то социально-экономическая сущность такого человека — рабочий, пролетарий. В этом определении не так важно, составляет его заработная плата 50 или 1000 долларов в месяц. Принципиально, что средством существования работника является продажа им своих способностей, навыков — своей рабочей силы.

Вульгарное представление о рабочем классе сводит его только к занятым в промышленности. В действительности пролетариат сегодня охватывает все сферы человеческой деятельности: практически любые профессии уже имеют рабочий характер. Иными словами, наёмный труд, благодаря дальнейшему мировому развитию монополистического капитализма, вытеснил «свободные» профессии на обочину экономики. Мелкая буржуазия в корпоративной системе хозяйства России продолжает сокращаться быстрым темпом. На смену не продающему свою рабочую силу человеку приходит рабочий, вынужденный её продавать. Имеет место широчайшая пролетаризация общества.

Верхний слой класса наёмного труда в России вполне можно назвать «средним классом». Но это не изменит тех отношений, которые складываются у такого «среднего класса» с тем классом, который его нанимает. Конечно, в американском варианте «среднего класса» на верхнем уровне могут оказаться люди, получающие не только зарплату, но и долю от прибыли. Это менеджеры компаний разного уровня. Однако в России после разорения многих мелких предпринимателей речь идёт преимущественно о рабочем классе, его верхнем слое.

Правительство неслучайно несколько лет назад стало забывать о «среднем классе». Опора, которую буржуазия придумала себе в 1990-е годы, начала обретать собственное сознание. Прежде всего экономическое сознание, основанное на понимании своих интересов. Эти интересы расходились с интересами капитала тем больше, чем дальше шёл экономический рост. Равняясь на мировой рынок, о котором отечественный «средний класс» всё ещё имеет представление новорождённого, российские монополии не желали баловать свой персонал, а сам он не осознавал, что любое улучшение жизни нужно вырывать у капитала с боем. Нелиберальные реформы, вновь затеянные правительством, вместе с финансовой политикой «укрепления рубля» ухудшали положение наёмного труда в России. Бизнес избавлялся от ненужных хлопот с прямым понижением зарплаты. Государство брало на себя основную работу. Бюрократический аппарат и капитал выигрывали: «средний класс» нёс всё новые и новые нагрузки.

Власти бравурно говорили о переполнении бюджета и при этом ликвидировали все остатки социальной защиты населения. «Средний класс» не сопротивлялся. Чиновники цинично продумывали операцию «Преемник», призванную сохранить стабильность. Либералы отчаянно метались в поисках новой демагогии, способной, ничего не меняя в обществе, привести их к власти. Выборы и официальные партии становились пустым звуком. И чем дальше бюрократизировалась страна, тем лучше средние слои начинали понимать, что союзников наверху у них нет.

В сознании «среднего класса» начали происходить перемены. Первыми проявили желание разобраться в ситуации квалифицированные рабочие. Уже 2004 год дал кратный рост забастовок. Представление о работодателе как отце-благодетеле рушилось. На предприятиях, возникших в ходе эры путинского благополучия, стали создаваться независимые профсоюзы. Рабочие требовали улучшений условий труда и повышения его оплаты. Руководство компаний не шло на уступки — разворачивалась борьба. Всё это вело к слому старой психологии рабочего класса в России. Но разрушение прежних представлений происходило далеко не повсеместно и отнюдь не одновременно даже с точки зрения «среднего класса». Большая его часть — в основном офисные работники — прибывали в непрерывной депрессии 9-часового рабочего дня: события, выводившие из себя руководство именитых фирм, были им неизвестны.

Светские новости в буржуазной прессе не торопились сменяться описанием интересов и потребностей наёмного труда, его требований и борьбы, но даже в самом задавленном офисом работнике шли внутренние перемены. Они начались со скептического отказа верить во власть. «Средний класс» России на практике убеждался, что политическая система в стране сделана как будто специально против него. Вера в корпоративный союз с руководством тоже уменьшалась. Невольно — с этого начинался главный перелом в сознании средних слоёв — возникало понимание что «средний класс» вовсе не избранное сообщество, основа и опора всего, а только верхний слой огромной общности наёмных рабочих. Возрождалось чувство солидарности с бедствующими массами, почти отсутствовавшее у «среднего класса» 1990-х годов. Но этот процесс не везде шёл одинаково быстро.

Как ни странно, прийти к выводу о собственной «неизбранности» средним слоям помогало чувство уважения к себе, к своим знаниям и навыкам. Гораздо менее задавленные морально, чем их собратья по классу, верхние слои пролетариата имели больше возможности сопоставлять своё положение с прогнозами либералов, а свои перспективы — с реальностью. Становилось ясно: что-то можно изменить только собственными усилиями. Не наваливая на себя больше работы, а как-то иначе. Но как? Необходимым оказывался переход от осознания своих экономических интересов к политическим выводам.

Опыт классовых сражений прошедших эпох наглядно учит, что изменение настроений средних слоёв общества — верхней прослойки пролетариата — неизменно сказывается на отрезвлении всех групп угнетённого класса. Что характерно, именно такой сценарий распространения революционного сознания имел место в России начала ХХ века. Теперь снова есть очень веские основания для того, чтобы эволюция мысли пролетариата повторилась на новом уровне. Первый шаг уже сделан, отыграть обратно у капитала и его бюрократии не получится. «Средний класс» недоволен своим материальным положением и не видит перспектив в рамках системы.

Левые должны сделать вывод: пропагандистскую работу в рядах верхнего слоя рабочих нужно начинать с экономических вопросов, причём поставленных радикально. Необходимо говорить о сокращении рабочего дня, расширении прав работника, увеличении оплаты труда, продолжительности и периодичности отпуска. Даже вопросы образования и здравоохранения пора ставить наступательно.

Рабочий класс не деморализован, как в 1990-е годы. Сегодня идут противоположные процессы. Капитал лишил пролетариат выбора, положительной перспективы. Формально «среднему классу» открыт доступ к достижению потребительских стандартов, но его представители понимают: даже если экономический рост будет продолжаться, им он ничего не даст. «Средний класс» ещё только формирует своё экономическое сознание, но он уже делает революционный вывод: жить по-старому нельзя.

Изменить ситуацию в рамках системы невозможно. В России практически нет демократических институтов. Режим имеет отчётливо выраженные черты, хоть и мягкой, но диктатуры. Власть передаётся президенту-преемнику. Уступки, которые правительство может сделать под напором снизу, нельзя закрепить. Президент способен отменить своё решение в любую минуту. Легальные, зарегистрированные (разрешённые правительством) партии бессмысленны. Перспектива эволюции протестного сознания продиктована самой властью. Любая попытка качественных изменений в жизни людей упирается в существующие институты государства. А борьба за экономические интересы и социальные права упирается в необходимость политических перемен.

Даже самые умеренные требования улучшения жизни угнетённых слоёв на фоне вопиющего бесправия масс кажутся ультрарадикальными. Жёсткие условия России не сдерживают процесс классового созревания, а только подталкивают трудящихся к осознанию необходимости борьбы. «Средний класс» объективно оказывается здесь впереди. Но и верхние слои рабочего класса ещё далеки от осознания необходимости «политики». Расстояние между экономическим недовольством и политическими выводами в сознании российского рабочего достаточно велико. Но этот путь может быть пройден очень быстро.

Власть и бедность в предвыборной России

Александр Желенин

В России девятый год — непрерывный экономический рост. Валовой внутренний продукт увеличивается по 4,5 %, а то и почти по 7 % в год. Принято напоминать, что этот рост на 60 % достигается за счёт экспорта сырья. В первую очередь, конечно, благодаря чрезвычайно выгодной для страны конъюнктуры мировых цен на нефть. Но каковы бы ни были причины роста, он представляет собой экономическую реальность. ВВП растёт, инфляция медленно, но снижается. Продолжается (хоть и достаточно однобокий — те же сырьевые отрасли, пищевая индустрия, металлургия) подъём промышленности.

Однако несмотря на благополучные макроэкономические показатели уровень жизни основной массы населения России по сравнению с развитыми странами до сих пор остаётся весьма низким, что неоднократно признавал даже президент Путин.

И вот недавно глава Министерства экономического развития Герман Греф пообещал, что в ближайшем будущем россиян ожидает ни больше, ни меньше — прорыв в области экономики и, как следствие, в области потребления и доходов населения. При этом, по словам очевидцев, министр давно не выглядел столь воодушевлённым, как в тот день и час, когда произносил эти слова.

Надо отметить, что ещё в июле 2006 года Герман Оскарович порадовал общественность своими выкладками на ту же тему. Выступая на встрече президента с членами правительства, он сообщил, что средняя заработная плата по стране достигла почти 11 тыс. рублей (около 420 долларов по тогдашнему курсу). Вроде бы неплохо. Но абсолютные цифры — вещь относительная. Как бы банально это не звучало, но средняя заработная плата по стране аналогична средней температуре по больнице.

В ряде регионов России, например, в Дагестане, Ингушетии и в целом по Северному Кавказу, для большинства населения зарплата в 11 тыс. рублей — баснословно высокая. В Дагестане и Ингушетии, где царит повсеместная безработица, зарплата в 2–4 тыс. рублей (76-152 доллара) в месяц считается завидной. Чтобы получить работу с таким окладом, нужно для начала дать взятку в 10–12 тыс. рублей. Откуда могут взять такие деньги полунищие люди? Этот вопрос никого не волнует. Местные правящие кланы по-другому жить не умеют и учиться не собираются. Что касается «федерального центра», то социальные проблемы северокавказских регионов его тоже не слишком волнуют: главное, чтобы внешне всё выглядело благопристойно, а остальное отдаётся на откуп местных властей.

Отсюда, с одной стороны, отток работоспособного населения из республик Северного Кавказа в центральные районы страны, столь раздражающий русских националистов, туда, где есть работа и ниже уровень коррупции, а с другой — разгул преступности и полное недоверие к местной власти.

Некоторое время назад автор этих строк участвовал в социологическом исследовании в Сочи. Результаты оказались просто ошеломляющими: 40 % опрошенных горожан заявили, что имеют доходы от 3 тысяч рублей и ниже. И это в курортной столице России! Там же у меня состоялся примечательный разговор с женщиной-фармацевтом, которая незадолго до того переехала с мужем на Черноморское побережье из Владивостока. На Дальнем Востоке она зарабатывала 16 тыс. рублей, а в Сочи за ту же работу стала получать 3 тыс. рублей. Приходится сделать печальный вывод: уровень зарплат и доходов в России весьма различён и может колебаться в зависимости от региона даже не в разы, а на порядок.

Не так давно было оглашено, что в Москве средняя заработная плата достигла 28 тыс. рублей. Разумеется, это тоже «средняя температура по больнице». Москва — город миллионеров и миллиардеров, средоточение офисов многочисленных компаний, банков, транснациональных предприятий с их высокооплачиваемым менеджментом и среднеоплачиваемым рядовым составом сотрудников. На этом фоне даже многочисленные московские «бюджетники» с их нищенской, как и по всей стране, зарплатой не портят общегородской статистики.

Но вернёмся к магическим 11 тыс. рублей, о которых с гордостью говорил прошлым летом Герман Греф. Гордиться подобными среднестатистическими показателями не приходится. Если сравнивать с европейскими странами, даже сравнительно бедными, это мало. Уровень заработной платы в России оказывается близок к странам «третьего мира». Причём надо сказать, что жители крупных столичных городов Азии и Африки получают среднюю зарплату выше, чем россияне. Конечно, по сравнению с жителями трущоб, ютящимися в картонных коробках, даже наши «бюджетники» живут в роскоши. Но можно ли считать это достаточным утешением?

Не следует забывать, что заветные 11 тыс. рублей, которые так радуют Грефа, — не минимальная, а средняя заработная плата.

В то же время, согласно расчётам специалистов Российской Академии труда и социальных отношений, минимальный социальный бюджет (то есть фактически более или менее приближённый к реальности прожиточный минимум) среднестатистического российского мужчины в июне 2006 года должен был составлять 13 843 рублей, женщины — 14 075 рублей, ребёнка — 14 006 рублей. Об официальном прожиточном минимуме, рассчитываемом правительством, говорить не будем из-за его полного неприличия. Впрочем, и он (около 2600 рублей) два года Минфином не подписывается.

В целом же с доходами и уровнем жизни россиян дела обстоят ещё хуже. Согласно официальным данным, 65 % российских граждан живут на доходы ниже 8 тыс. рублей на человека в месяц. Из них 50 % россиян получают от 6 тыс. рублей и менее.

На этом фоне оптимистичное заявление Грефа о «прорыве» в области потребления и доходов, предстоящем в скором будущем, не могло не вызвать разнообразных комментариев.

Так, доктор экономических наук, профессор МГУ Андрей Колганов заявил нам, «что темпы роста доходов россиян не могут быть выше, чем они есть сейчас». Это, по его мнению, объясняется тем, что «никакой прочной основы под нынешним экономическим ростом российской экономики пока нет»[26]. Ситуация с мировыми ценами на нефть коренным образом улучшиться не может, так как они, похоже, достигли пика, а скорее всего, будут в ближайшие годы снижаться. Внутренних же источников экономического роста в России пока нет. В связи с этим и ожидать в обозримом будущем потребительского бума не приходится.

В свою очередь, руководитель Центра европейских исследований Института мировой экономики и международных отношений Владимир Гутник также полагает, что рост доходов и потребления в стране будет зависеть не только от усилий российского правительства, но и от ситуации на мировых рынках. А по международным прогнозам, уже в 2007 году ожидается замедление темпов роста мировой экономики, а значит, и сокращение спроса на ресурсы. В том числе и на топливно-энергетические.

С другой стороны, напоминает Гутник, 2007-й — год парламентских выборов в России. «Ожидается серьёзное повышение заработной платы бюджетников, пенсий и пособий. Ясно, что эти доходы будут расти, опережая рост инфляции, даже если она не достигнет плановых показателей»[27]. Это, полагает экономист, можно сделать даже при некотором снижении темпов роста, так как у правительства уже есть в запасе накопленные ресурсы. В условиях, когда ситуация начнёт ухудшаться, эти ресурсы, конечно же, будут использованы для того, чтобы у населения не создалось впечатления спада. Не зря же российское правительство создавало стабилизационный фонд!

Таким образом, приходиться констатировать, что реальных оснований для настоящего бума доходов и потребления россиян нет, но, парадоксальным образом, он, всё-таки может случиться. Политические соображения 2007–2008 года будут способствовать щедрости правительства. А инвестирование в собственный народ, пусть даже и под выборы — дело не самое плохое. Во всяком случае, это далеко не самое худшее применение накопленных за годы экономического роста средств.

Проблема в том, как скажется эта щедрость на российском обществе в сочетании проводимыми одновременно реформами в области социальной сферы, когда дорожать будет всё — жильё, транспорт, образование. Если события будут развиваться так, как они развиваются сегодня, в ближайшее время нас ожидает контрастный душ: получение подачек от государства будет перемежаться скачками цен, а позитивный эффект от повышения пенсий или зарплат будет гарантированно поглощаться ростом инфляции. Впрочем, это относится лишь к работникам бюджетных отраслей, которым власть всё же обещает подбросить какие-то средства. Всем остальным предстоит выкручиваться самостоятельно…

Концепция изменилась? По следам реформаторов от образования

Анна Очкина

Одним из направлений социальных реформ в России является реформа образования. Большинство шагов, совершаемых реформаторами в этой сфере, кажутся частными, порой даже случайными. К тому же риторика периодически меняется. Но при более внимательном взгляде легко обнаружить, что проводится вполне последовательная политика, которая не менялась в течение последних 15 лет. Главная её цель: превратить настоящее образование (по крайней мере, высшее) в роскошь, доступную немногим, для остальных же оставить минимум профессионального обучения. Происходит упрощение, примитивизация образования под видом специализации и рационализации; формализация под видом приведения к «европейскому стандарту»; сокращение доступности под видом введения двухуровневой системы — и опять-таки во имя «европейского стандарта». Можно смело прогнозировать усугубление кадрового кризиса в вузовской системе, который, скорее всего, вызовут меры по «совершенствованию оплаты труда работников вузов». Наступление на систему высшего образования не прекратилось с принятием национального проекта и присоединения России к Болонскому соглашению, оно просто изменило форму.

Неумеренный пафос речей о национальном проекте «Образование» призван, по-видимому, заставить граждан забыть ту самую настоящую осаду, которую система отечественных вузов выдержала в начале 1990-х годов. Государственное финансирование высших учебных заведений и сейчас, мягко говоря, недостаточно, а в начале 1990-х было просто ничтожным. Порой вузы не могли оплатить коммунальные услуги, выплатить зарплату сотрудникам. До начала 1993 года в Российской Федерации платного образования не существовало, и всё высшее образование содержалось государством. В те годы вузы вынуждены были развивать коммерческие направления буквально для того, чтобы добыть средства к существованию. Сейчас, помимо платы за обучение, оплаты услуг второго высшего и дополнительного образования, платных подготовительных курсов, развилась система спонсорства — финансовая поддержка вузов со стороны населения (причём «спонсорами» выступают далеко не самые богатые слои общества).

Торжественно объявив образование «национальным проектом», государство старается заставить нас забыть, как оно ещё недавно выражало откровенное сожаление по поводу популярности высшего образования, которая устойчиво росла все нелёгкие 90-е годы и продолжает расти сейчас. Можно вспомнить хотя бы восклицание президента Путина: «Ну и кому это нужно?!» Так президент России комментировал «чрезмерное», по его мнению, число студентов в стране. Можно привести подобные высказывания и местного масштаба. Провинциальные чиновники обычно проявляют большее рвение и большую наивность, а поэтому их действия выглядят смешнее и откровеннее. Так, летом 2004 года представителей вузов Пензы не пустили в некоторые районные и сельские школы для встречи с выпускниками, объяснив, что стране нужны рабочие руки, а не «болтуны». Примерно такие же заявления, только чуть менее грубые, делали высокопоставленные губернские чиновники в публичных выступлениях.

Разумеется, чиновники — не злодеи, которым приятно держать людей в темноте и невежестве. У них есть своя логика. Их позиция опирается на три тезиса. Во-первых, на тезис о том, что образование в России, особенно высшее, является излишеством. Действительно, сейчас Россия — бедная страна и содержит «слишком хорошее для неё» высшее образование, которое работает во многом «вхолостую». Не секрет, что выпускники часто не могут устроиться на работу (или устраиваются не по специальности), нередко у них отсутствует ориентация на применение в своей трудовой деятельности полученных знаний, распространён формальный подход к получению образования. Есть и другой момент: российские вузы становятся базой для бесплатной подготовки специалистов, которые потом уезжают работать на Запад. Субсидируем иностранные государства, значит… Тезис второй: содержание образования часто не соответствует требованиям экономики, а структура и организация образования — «мировым стандартам». В значительной степени это справедливо, хотя никто эти самые «мировые стандарты» не тестировал, к российской действительности не применял, да и эффективность европейского образования признают высокой скорее по привычке, забывая хотя бы то, что оно далеко не однородно. Третье соображение: процессы разложения, которые очевидны сегодня в вузовской системе, искажение мотивации поступающих в вуз молодых людей, особенно юношей, которые просто спасаются от армии, коррупция и поборы. Всё это тоже отрицать не приходится.

Но, констатировав симптомы болезни, реформаторы странным образом уклоняются от дальнейшего обсуждения, стыдливо и упорно избегая вопроса о причинах, породивших нынешнее плачевное состояние дел. В свою очередь, предлагаемые рецепты «лечения» основаны не на анализе причин «болезни», а на догматическом и заранее готовом подходе, который не только не предполагает серьёзной дискуссии, но и вообще несовместим с ней. Главный упор делается на диспропорции между структурой профессиональной подготовки и структурой спроса на специалистов на рынке труда.

Правду сказать, вузовская система России развивается в последние годы вопреки деятельности и осязаемым намерениям государства, даже вопреки основным показателям и тенденциям развития экономики. Импульсом для такого развития является прежде всего устойчивый спрос со стороны населения на услуги системы образования, в частности высшего. Так, если в 1993/94 учебном году в Российской Федерации насчитывалось 626 высших учебных заведений, из них 548 государственных и муниципальных, то в 2005/06 учебном году в Российской Федерации насчитывается уже 1068 вузов, из них 655 государственных и муниципальных. Количество студентов на 10 тысяч человек населения также растёт: со 176 в 1993/94 учебном году до 495 в 2005/06. В целом число студентов на 10 тысяч человек населения возросло за 10 лет в 2,8 раза, для государственных и негосударственных вузов этот рост составил соответственно 2,45 и 15,2 раза. Есть ещё один очень любопытный факт статистики. Доля расходов на питание в структуре общих расходов домохозяйств сократилась с 49 % в 1995 до 33,2 % в 2005 году. Доля расходов на оплату услуг, напротив, выросла с 13,7 до 23,5 %, причём доля расходов на оплату услуг в системе образования выросла почти вдвое, с 1,2 % до 2,2 %. Сопоставимо выросла только доля расходов на медицинские и жилищно-коммунальные услуги.

При этом хотя рост доли расходов на услуги и снижение доли расходов на питание вроде бы свидетельствует о существенном повышении благосостояния, ни в коем случае нельзя утверждать, что население России стало за эти десять лет сколько-нибудь богаче. Статистика динамики доходов населения за 14 лет (с 1991 по 2005 год) этого не подтверждает. Несмотря на заметный рост среднемесячной заработной платы в рублёвом и долларовом эквиваленте, её покупательная способность не растёт. Так, среднемесячная начисленная заработная плата (в ценах 1991 года) в 2005 году была почти на 100 рублей меньше, чем в 1991-м — 447 рублей по сравнению с 548. Ухудшилось и соотношение среднемесячной заработной платы и выплат социального характера к величине прожиточного минимума, в 1991 году оно составляло 335, а в 2004 — 264 %.

Конечно, статистика не учитывает теневых доходов, но ведь они были и в 1991, и в 1995 годах. Так что мы вполне можем говорить о реструктуризации доходов, вызванной не только повышением цен на услуги образования, но, учитывая количественный рост системы высшего образования, и устойчивыми предпочтениями российских граждан. Заметим, кстати, что эти предпочтения нельзя рассматривать только как инертность мышления «части населения, не сумевшей адаптироваться к рыночным условиям» (в терминах неолиберальных аналитиков), так как и статистика, и социологические исследования свидетельствуют о развитии и устойчивости этих тенденций.

На этом фоне можно сделать парадоксальный вывод, что если рассматривать образование по рыночным критериям как самостоятельную отрасль, то её следует признать одним из наиболее успешных секторов экономики, сумевшим при минимальных инвестициях добиться беспрецедентного роста!

Итак, атака на систему общего и высшего образования непопулярна. Это отчасти и определило ту кажущуюся непоследовательность и бессистемность в реформировании системы образования, которые мы наблюдаем сегодня. Многие решения кажутся частными, немотивированными, случайными, разрозненными. Однако по содержанию и духу, по возможным последствиям все шаги очень существенны и связаны между собой.

Особенно ярко это проявляется в связи с так называемым Болонским процессом. История вопроса такова. Первая (Болонская) конференция состоялась 18–19 июня 1999 года. До этого имела место Сорбонская встреча четырёх стран — Франции, Италии, Германии, Великобритании, на которой обсуждалась перспектива создания единого образовательного пространства. На Болонской встрече обсуждение продолжили уже 29 стран. Был намечен ряд мероприятий по общеевропейскому образовательному сотрудничеству. Отсюда и название «Болонский процесс». 18–19 сентября 2003 года состоялась Берлинская конференция, третья в рамках Болонского процесса (вторая, Пражская, прошла 18–19 мая 2001 года), и именно на этой конференции Россия вместе с шестью другими странами присоединилась к соглашению. Планируется, что Россия войдёт в европейское образовательное пространство в 2011 году.

Болонская декларация обща и абстрактна, она провозглашает принципы, которые сами по себе не вызывают возражений. Представители 29 европейских стран подтверждают огромное значение образования в современном мире и важнейшую роль, которую оно играет сегодня в развитии общества. На фоне восторженных фраз формулируются цели, которые авторы заявления рассматривают как «первостепенные для создания европейского высшего образования и продвижения европейской системы высшего образования по всему миру». В числе этих целей:

1. Принятие легко понимаемых и сопоставимых степеней, приложений к диплому, для обеспечения возможностей трудоустройства выпускников вузов в европейских странах.

2. Принятие системы двухуровнего образования: достепенного и послестепенного.

3. Внедрение системы кредитов, то есть перезачетов трудоёмкости для студентов и преподавателей.

4. Создание единой системы критериев оценки качества высшего образования и развитие межуниверситетского сотрудничества в создании совместных программ обучения и учебных планов, проведения исследований.

Одним словом, Болонская декларация констатирует тенденции к интеграции, проявляющиеся в системе высшего образования в рамках Европейского Союза, и формулирует ряд мероприятий, необходимых для развития и укрепления этих тенденций. Увы, предполагаемые конкретные мероприятия могут оказаться отнюдь не такими безобидными. Поэтому далеко не все европейские страны с одинаковым энтузиазмом кинулись навстречу единому общеевропейскому образовательному пространству. Многие страны присоединились к Болонской декларации с оговорками, некоторые растянули процесс вхождения на несколько лет.

Российская система высшего образования находилась большей частью вне этих процессов. Она складывалась в течение ХХ века относительно самостоятельно, ориентируясь на потребности советского общества, прежде всего на потребности ускоренной модернизации страны. У нашего высшего образования и сегодня есть ряд собственных задач, которые надо решать, причём интеграция в европейскую систему — далеко не первоочередная среди них. Прежде чем рассуждать о Болонском соглашении «вообще», необходимо понять, как те или иные меры, пусть имеющие благие цели, скажутся на реально существующей отечественной системе образования, учитывая её специфическое развитие в прошлом и особую социальную роль в настоящем.

Начнём с того, что устойчивую ориентацию значительной части российских граждан на получение высшего образования нельзя считать просто блажью, странной особенностью менталитета или проявлением загадочной русской души. «Упрямство» россиян в отношении высшего образования позволило более или менее сохранить как саму эту систему, так и социальную самоидентификацию, позитивную социальную ориентацию большинства граждан, подвергнутых шоковой терапии. Нельзя забывать, что ориентация на получение образования создаёт и определённую структуру потребления: спрос на книги, компьютеры, Интернет и т. д. Сохраняется определённый тип поведения, который препятствует маргинализации населения, разрушению многих социально значимых связей и норм. Можно утверждать, что устойчивое стремление к высшему образованию во многом оказалось спасительным для общества. Отсюда не следует, конечно, будто наша система образования пережила кризис безо всяких негативных последствий. Точно так же я не утверждаю, будто советская система образования была безупречной. Дело лишь в том, что грядущие реформы ни одной проблемы российского высшего образования не решат, а многие меры — только их усугубят.

Итак, что нам грозит в связи с Болонским соглашением? Много говорится о единой системе оценки вузов, аккредитации, аттестации. Предполагается согласованная система стандартов процедуры оценки качества, создание системы оценочных агентств. Здесь очень уместен вопрос «А судьи кто?» Или, точнее: «А судьи для чего?» Одно дело — система формальных правил, позволяющих зарегистрировать диплом, без проблем получить его подтверждение. А другое дело — некая общая система правил, на основании которых вузу выставляется оценка — эта оценка учитывается при его финансировании, сказывается на его перспективах и т. д. В таком случае критерии не могут быть едиными не только в рамках общеевропейского пространства, но даже и в одной национальной системе образования. В любой системе есть элитные школы и вузы, выполняющие свою социальную роль, и есть, например, малые сельские школы, провинциальные вузы областного значения, выполняющие другую социальную роль, ничуть не менее значимую. Заметим, что в системе рейтингов вузов, применяемой в Болонском соглашении, МГУ им. М.В. Ломоносова занимает 132 место. Есть ещё ряд международных рейтингов в частности, журнала «The Times Higher Education», шанхайского университета Цзяо Тун и другие, в которых МГУ занимал и 67, и 93 и даже 112 место. Такой разнобой заставляет сомневаться если не в объективности, то в полезности подобной оценки.

Сопоставимость дипломов, о которой так пекутся реформаторы, не обеспечивается одними формальными мерами. На деле она может быть достигнута лишь в случае, если выпускник имеет возможность работать в науке, публиковаться, то есть предъявлять реальные свидетельства своей профессиональной состоятельности. Здесь важны и репутация образования той или иной страны, и состояние национальной экономики. Процесс трудоустройства зависит, в конце концов, далеко не только от того, как выглядит ваш диплом, но и от того, какова ситуация на рынке труда и внутрикорпоративные правила. Даже поверхностный анализ российской эмиграции показывает, что по факту наша система высшего образования неплохо котируется, причём, как говорит мой опыт общения с российскими гражданами, работающими за границей, их конкурентоспособность (любимое словечко министра А. Фурсенко) повышается именно благодаря широте полученных знаний. В отличие от западных коллег, являющихся «узкими» специалистами, россияне, получившие менее специализированное образование, готовы браться за что угодно — и у них почти всё получается. Другими словами, именно универсальность и известная методическая продуманность российской системы образования делают их «конкурентоспособными». Сегодня, однако, во имя «конкурентоспособности» универсальность заменяют «унификацией», а методическую продуманность отменяют ради «самоуправления студентов».

Последовательная реализация предусмотренных Болонским соглашением мер затрагивает и школьное образование. Например, надвигающийся переход к двухуровневой или двухступенчатой системе высшего образования. Введена такая система в России в 1996 году, фактически же возникла в 1989 году. Бакалавриат — это, по сути, общее образование с элементами высшего. Никакой ясности со статусом бакалавра нет, работодатели не спешат его признавать, нет ясности и на официальном уровне. Минтруда так и не смогло договориться с Министерством образования, оба ведомства претерпели реорганизацию, а воз и ныне там. Но главная беда не в разногласиях между чиновниками, а в том, что бакалавриат — вообще лишнее звено в российской системе! Потому-то и определить его место, функции и задачи никак не получается.

Программа нашей средней школы была задумана так, чтобы человек получил достаточное общее образование и профессионализировался в вузе. В 10 и 11 классах уже сейчас существуют специализированные программы, получающие всё большее распространение. Возникает вопрос: если человек уже подготовлен к специализации, зачем его опять четыре года учить по общей программе с элементами специализации? Потому что в школе сейчас учат плохо?

Распространение бакалавриата рано или поздно приведёт к упрощению школьного обучения — во имя здоровья детей, разумеется, что ещё существеннее уменьшит доступность по-настоящему хорошего образования. При упрощённой школьной программе знаний, необходимых для хорошего вуза, уже не получишь, дополнительные же занятия подорожают. К тому же их нужно будет больше. В реальности же двухступенчатая система снизит общий уровень образования и сократит его доступность, так как магистратура (следующая ступень, 2 года) пока предполагается не как автоматическое продолжение обучения, а как отдельная ступень. Бюджетных мест здесь будет значительно меньше. Формально введение бакалавриата объясняют тем, что-де сокращение на год срока обучения позволит молодым людям быстрее подготовиться к работе, да и в целом стоимость образования снижается. Однако чем же поможет такое ускорение молодым людям, если они окажутся невостребованными на рынке труда?

Ряд мер, предусмотренных Болонским процессом, вообще не учитывает сложившуюся систему распределения преподавательской нагрузки, организации работы вузов, сложившейся практики контактов преподавателей и студентов. Речь идёт о так называемых кредитах (учебных зачётных единицах), модульной системе обучения, когда студент сам формирует свою нагрузку и выбирает «тьюторов», то есть наставников, которые будут помогать в этом. А как быть с дискуссионностью многих проблем, с сосуществованием разных, порой противоречивых научных школ и концепций? Может быть, стоит вообще отменить науку как явление, плохо поддающееся унификации? Трудновато, на мой взгляд, будет студентам также самостоятельно составлять программу обучения. Нужно очень хорошо знать содержание профессии, суть квалификационных и профессиональных требований, хорошо разбираться в предлагаемых для изучения предметах, чтобы составить такую программу. Не знаю, как с этим справятся учащиеся, но чиновники не очень-то с этой задачей справляются, как я могу судить по учебным планам для некоторых недавно открытых специальностей.

Одно из самых болезненных для меня «болонских» требований — обязательное интернет-тестирование для всех учебных курсов федерального компонента. Тесты предлагаются централизованно, по результатам тестирования оценивается работа преподавателей, такое тестирование становится условием обязательной аттестации вуза, которая проводится раз в пять лет. Для каждого предмета предлагается несколько обязательных «дидактических единиц», разделов дисциплины, которые должны присутствовать в учебной программе. В случае, если хотя бы по одной «дидактической единице» тестирование окажется неудовлетворительным, кафедра, за которой числится предмет, не будет аттестована.

Реформаторские начинания с почти мистической последовательностью выдавливают из системы образования глубину, энциклопедичность, дискуссионность. Преподаватель будет поставлен в гораздо более жёсткие рамки, чем те, которые ставил государственный стандарт. Стандарт предполагал, что студент должен получить определённый набор знаний. Можно было выбирать форму подачи материала и, естественно, конкретное содержание разделов. Теперь же, при введении обязательного интернет-тестирования и для моих дисциплин, особого выбора не будет. Я должна буду не просто представить все свои материалы по курсу, но привести их в соответствие с требованиями этого самого тестирования. Но что самое неприятное — у меня не будет возможности выбрать программу, тесты, составить свои задания. А ведь в общественных науках каждая тема дискуссионна, причём подходы к проблеме могут быть не просто разными, они могут противоречить друг другу. Те тесты, что я видела, составлены крайне небрежно. Как правило, один вариант ответа является обобщением для других трёх, так что выбор далеко не очевиден. Лучше всего ответить на них может человек, лишённый воображения и не склонный к критическому мышлению. Преподаватель же встанет перед выбором: подводить кафедру и самого себя плохими результатами тестирования или вдалбливать в студента ответы, которые сам считает, мягко говоря, неочевидными.

Возможно, всё это «потихоньку рассосётся», бюрократия утопит себя в собственной рутине. Но качество образования в любом случае не улучшится, а зависимость преподавателя от чиновников повыситься может изрядно. Очень важно, кстати, и то, что мер по стимулированию собственно преподавательской деятельности в новой системе, как и в прежней, не предусмотрено. Чтобы добыть надбавку к заработной плате, преподаватель должен получить научную степень и учёное звание, а также регулярно подтверждать свою научную деятельность. Такие правила во многих случаях приводят к фальсификации и формализации научных исследований.

Текущая деятельность преподавателя может быть любой по качеству при условии соблюдения весьма формальных правил. Диссертация защищается по определённой, порой очень узкой теме, а ведь доценту или даже профессору нужно читать общие и разнообразные курсы. А преподавательская одарённость и эффективность зачастую не соответствует научной одарённости. Это ведь разные виды деятельности! Педагогическое и научное творчество различаются по содержанию и форме, каждое из них требует от человека специфических личностных качеств, умений и усилий.

Качество диссертаций, как кандидатских, так и докторских, прямо связано с общим уровнем развития научных исследований в той или иной области и, конечно, с объёмом финансирования, а далеко не только с талантом учёного. Практические занятия по общим дисциплинам (не спецкурсам), часто поручают ассистентам, которым вообще никаких надбавок не дают. Таким образом, система оплаты (особенно с учётом её трогательной близости к прожиточному минимуму) не просто не может обеспечить эффективной подготовки специалиста, но и не гарантирует справедливой оплаты труда.

Пока не сделано ни одного шага, чтобы решить ключевую проблему современного российского высшего образования — привлечения молодых талантливых кадров. Без решения этой проблемы, причём быстрого и радикального, образование захиреет, и никакие реформы этому не воспрепятствуют. Ассистент, подавленный маленькой зарплатой и огромной нагрузкой, лишённый возможности посещать научные конференции, покупать необходимую литературу, проходить серьёзную переподготовку и т. д., в конечном итоге с энтузиазмом воспримет все новшества. Он воспримет как облегчение и тестовую систему, и дробление единого гуманитарного знания на части и частицы, и введение кредитов, дидактических единиц и всё остальное. Не имея возможности развиваться как учёный и учитель, но обязанный доказывать это развитие документально, наш молодой преподаватель с удовольствием примет всё то, что освобождает от утомительной обязанности думать, но позволяет доверить «организацию учебного процесса» кому-нибудь другому. Появляется зависимый (в силу нужды) и односторонне образованный преподаватель. На выходе — односторонне образованный, а потому зависимый от работодателя специалист, он же по совместительству политически инертный гражданин.

Система образования никогда не готовит только специалиста, она всегда готовит человека. Профессиональные знания и навыки неотделимы от личности, они не развиваются отдельно от личностных качеств. Образование — сложный процесс взаимодействия студентов и преподавателей, в нём переплетаются рутина и творчество, необходимое принуждение и свобода. Единственный способ управлять образованием — уподобить его чёрному ящику и контролировать только вход и выход. «Вход» контролируется только по принципу «благоприятного отбора», когда система образования по своему статусному и финансовому положению может претендовать на конкуренцию со стороны ищущих работу. Функции морального отбора может выполнить само содержание педагогического труда, ибо он требует от человека и развивает в нём особые качества, которые не особенно сочетаются с жаждой наживы и беспринципностью. Выход контролируется только в том случае, если рынок труда чувствителен именно к содержанию и качеству образования, а не к сертификатам и формальным доказательствам квалификации. Однако это означает, что необходимо кардинальным образом изменить место и роль системы образования в обществе.

Как-то Авраам Линкольн ответил журналисту на дерзкое замечание, что-де у Линкольна слишком длинные ноги: «У меня ноги не длинны и не коротки, они ровно таковы, чтобы доставать ими до пола». Система образования, по-видимому, тоже не может быть много лучше, чем общество, в котором она развивается. Рано или поздно им — системе образования и обществу — придётся «прийти в соответствие». Если образование в России унифицируется в соответствии с планом реформаторов, я бы советовала преподавателям остерегаться рассказывать студентам эту историю про Линкольна, чтобы не услышать вопрос: «А кто такой Линкольн?». Но вряд ли, вдалбливая в головы студентов «дидактические единицы», лекторы найдут время рассказывать исторические анекдоты. Ну и правильно, тут уж не до шуток — унификация-с!

В общем, реформа образования осуществляется вполне последовательно. Каждый шаг ведёт к деградации. В самой концепции заложена неверная идея о роли и назначении образования в обществе. Система образования, особенно высшего, рассматривается как конвейер по подготовке специалистов, необходимых для рынка. Именно рынка, а не общества. Идеальный специалист понимается как биоробот, в совершенстве владеющий «необходимыми знаниями, умениями, навыками» и способный «квалифицированно выполнить свою функцию».

Конечно, в последнее время эта жёсткая риторика сменилась более утончённой, но наступление на образование не прекратилось. Только теперь это у нас называют «национальным проектом».

Для России же сегодня чрезвычайно актуально просто сохранение физической, психической и социальной полноценности молодых людей, и высшее образование, ориентированное на формирование человеческой личности — одно из средств такого сохранения. Но реформа прежде всего подрывает именно способность образования выполнять такие социальные и культурные функции. Правда, несколько лет назад начальство спохватилось и принялось реанимировать воспитательную работу в вузах. Однако ни одного реального шага по развитию студенческого самоуправления (допуска студентов к некоторым финансовым решениям, например) сделано не было. «Воспитание» превращается в идеологическую и дисциплинарную удавку.

Да, необходимость реформирования образования очевидна. Да, общество изменилось. Но Россия должна рационально использовать и совершенствовать тот огромный потенциал, который уже имеет, а не создавать его заново. Средства, направленные в систему науки и образования и рационально там использованные, могут дать эффект довольно быстро, так как они помогут задействовать имеющиеся огромные ресурсы. Куда полезнее сократить затраты на огромный аппарат управления, а не требовать от вузов, чтобы они сами себя финансировали, предоставляя администрации свободу для легализации коррупционных по сути схем.

Система образования расшатывается не потому, что реформы непоследовательны, а именно потому, что они последовательно губительны. Осада образования, особенно высшего, продолжается. Только явное или неявное осознание уникальной на сегодняшний момент роли образования позволяет людям сопротивляться. Однако сопротивление непоследовательно и слабо. Чтобы победить, надо уметь перейти в наступление. Надо иметь собственную систему ценностей, воплощающую не потребности рынка, а гуманистические и общественные задачи образования. Тогда станет возможной настоящая, идущая на пользу стране и людям, реформа. Но осуществить её на практике смогут только реальные левые силы.

Интернет, Open Source и «Открытое сетевое общество»

Игорь Гераси

По мере бурного развития производительных сил общества в целом и информационных технологий в частности становится всё более и более очевидным растущее несоответствие между реальными возможностями информационных технологий на сегодняшний день и ограниченностью их повседневного практического применения в важнейших аспектах социальной жизни.

Казалось бы, прогресс в сфере предоставления информационных услуг населению очевиден. Ключевую роль здесь играет сеть Интернет как «технологическая площадка» для свободного размещения самой разнообразной информации в цифровом виде. Для пользователей Интернета предусмотрена, помимо возможности создания своих ресурсов, и обратная связь в виде функций добавления отзывов, комментариев, создания своих лент новостей, поиска товарищей по интересам, товаров, работы и т. п. Здесь необходимо отметить несомненный прогресс, особенно с внедрением технологии блоговых лент, позволившей создавать подлинно сетевые средства массовой информации. Принципы, на которых они основаны — информация «от каждого к каждому», — характеризуются полным равенством возможностей для отправителей и получателей её, немыслимым в «традиционных», «иерархических» СМИ, всё более и более явно обретающих тоталитарные черты.

Однако всё актуальнее встаёт вопрос о более полном использовании потенциальных технологических возможностей Интернета в жизни общества. Речь идёт не столько о ни к чему не обязывающем общении пользователей между собой, сколько об Интернете как инструменте экономической и политической активности.

Пусть не вводит пользователей в заблуждение пёстрое изобилие многочисленных сайтов фирм, электронных магазинов, бирж, систем бронирования мест, рекрутинговых агентств и даже казино. Равно как и в политике, в сфере административного управления мы можем встретить многочисленные сайты политических партий и государственных учреждений, базы данных по законодательству… Но ощущение ограниченности подобных сетевых инструментов, причём ограниченности не на уровне технологических или дизайнерских возможностей, а на уровне концептуальном, на уровне основополагающих социально-организационных парадигм, становится всё более и более сильным.

Даже сегмент Сети, получивший название «левый Интернет», и тот не выходит за предписанные ему рамки. Программы, статьи, теория, аналитика, пропаганда, информация об акциях, данные о руководящих органах — всё это, конечно, присутствует во множестве. Но нет самого главного — реального действия по прогрессивному преобразованию общества. Впрочем, это проблема относится не столько к сетевым технологиям, сколько к устаревшим организационным и идеологическим парадигмам левых организаций, которыми они продолжают руководствоваться в настоящее время.

Более прогрессивное общественное устройство одержит победу только в том случае, если базовые элементы этого устройства будут вызревать в недрах общества заранее, при господстве прежнего устройства. И задача всех прогрессивных организаций — возглавить этот процесс, используя при этом Интернет как инструмент внедрения новых принципов. Левые политические силы, если они действительно желают изменения принципов общественного устройства, должны уже сейчас непосредственно предложить народу принципиально новые модели социальной организации и управления, пусть и в «демо-версии».

Что под этим понимать? Современные технологии уже на сегодняшнем этапе позволяют разработать и внедрить интегрированные информационно-управляющие системы, которые предназначены для решения задач, связанных с координацией людей, ресурсов, потребностей, предложений; которые позволяют объединять людей в рабочие группы по реализации экономических проектов без участия буржуазии и использования наёмного труда; прокладывать прямые связи между производителями и потребителями; оптимально координировать инициативы и проекты в масштабе всего общества. Но всё же можно выделить отличия от уже существующих электронных бирж, рекламных сайтов, электронных магазинов и корпоративных систем управления проектами. Первое отличие состоит в том, что в системах нового типа именно непосредственные производители и рядовые потребители должны обрести статус главных участников и «хозяев». А второе — то, что все экономические действия должны быть явно связаны между собой в рамках единой координационной системы.

К конкретным функциям в рамках экономического блока можно отнести: учёт и распределение ресурсов, обмен экономическим опытом и технологиями, регистрацию потребностей населения в товарах и услугах, формирование коллективов новых хозяйствующих субъектов, аккумулирование и распределение инвестиций, координацию действий трудовых коллективов, публичную оценку потребителями работы хозяйствующих субъектов, ведение публичного диалога между потребителями и производителями товаров и услуг, публикацию жалоб добросовестных хозяйствующих субъектов на деструктивные действия в отношении них со стороны официальных и неофициальных паразитических структур, выработка схем оптимального ресурсообмена и планов экономического развития.

Разумеется, не менее важным представляется и наделение рядовых граждан возможностями по непосредственному участию в политическом управлении обществом. Это формирование общественных советов и рабочих групп по коллективному изучению и решению тех или иных социальных проблем, оценка качества работы должностных лиц, обсуждение и оценка законопроектов, законов, указов, распоряжений и иных руководящих документов, выдвижение собственных предложений и доведение их до административных органов, организация публичного диалога между административными органами и населением, обсуждение кандидатов на выборные должности, публикация мнений граждан друг о друге и сведений о характеризующих личность граждан совершённых ими социально значимых действиях, мобилизация населения на акции прямого гражданского волеизъявления.

Качественно новым уровнем по сравнению с разрозненными сайтами фирм и административных учреждений, выполняющими лишь представительские и рекламные функции, должны стать интегрированные порталы целых секторов экономики и территорий. Эти порталы должны обладать выраженной обратной связью, формироваться по единым стандартам, подчиняться принципу «открытой архитектуры», быть соединёнными между собой каналами регулярного обмена данными и находиться под контролем формируемых населением общественных советов.

Очевидно, что от буржуазии и тем более от реакционной номенклатурно-олигархической власти народ никогда не дождётся инициатив по разработке и вводу в строй подобных систем. Но это и не требуется. Значительная часть социально активных граждан, особенно в стратегических географических центрах страны, имеют на сегодняшний день персональные компьютеры и доступ в Интернет. Число пользователей Сети с каждым годом увеличивается. Важно то, что Сеть позволяет пользователям с максимальным комфортом реализовывать свои потребности в получении информации, в общении, в самоорганизации. Пользование Интернетом в той или иной степени развивает навыки письменной речи, поиска нужной информации и людей, доведения своих суждений до аудитории. Интернет позволяет людям работать с информацией дистанционно, без необходимости очного присутствия, без каких-либо «собраний актива» — по крайней мере при выполнении операций по сбору и обработке информации, при организационных процедурах, где не требуется непосредственного физического действия. Производительность труда и гибкость работы в Сети на порядки выше, чем при традиционных способах обработки информации и коммуникации. Всё это существенно расширяет круг потенциальных пользователей систем общественного самоуправления.

Вопрос лишь в том, что именно интересно пользователям Сети: только лишь развлекательное общение или же ещё и участие в политической и экономической жизни — причём при должных усилиях позволяющее эту жизнь изменить в нужную сторону?

Здесь, разумеется, должен действовать фундаментальный принцип: пусть и меньшая часть населения захочет поначалу принимать активное участие в процессах обсуждения и принятия коллективных решений, влияющих на его жизнь, пусть эти решения формально будут поначалу иметь лишь рекомендательный характер — но тем, кто этого желает, такая возможность должна быть предоставлена безоговорочно. И этот процесс не должен ограничиваться одними лишь утратившими потенциал своего развития партиями и движениями, рычаги влияния которых на общество весьма слабы, — а должен быть расширен концептуально и организационно. Необходимо вовлекать в системный процесс построения нового самоуправляющегося социального пространства, в пику антинародному государству, массы простых граждан, а не только политических активистов, способных лишь на распространение набивших оскомину агитационных материалов и участие в «дежурных» митингах.

Очевидно, что если единое пространство самоуправления будет способно — хотя бы в техническом аспекте — решать насущные проблемы граждан с большей эффективностью по сравнению как с традиционной рыночной системой и государственным аппаратом, так и с традиционными общественными организациями, то оно станет достаточно популярным. По крайней мере для тех граждан, которым социальная ситуация небезразлична. Если же система поможет своему пользователю почувствовать себя более защищённым по сравнению с нынешним состоянием, если она позволит эффективно обмениваться значимой для повышения личных социальных возможностей и качества жизни информацией, если она поможет прокладывать нужные горизонтальные связи, то её популярность будет неуклонно возрастать. А когда благодаря функционированию этой системы в общественном сознании окончательно будет похоронен комплекс страха перед государственной машиной и утвердится убеждённость в том, что любой человек в состоянии влиять на окружающую его социальную действительность, можно уже будет говорить о переходе общества в иное состояние.

По сути, речь здесь идёт о необходимости создания информационно-управляющей системы, работающей по альтернативным и даже в определённой степени диаметрально противоположным принципам по сравнению с традиционными. Основополагающие принципы управления, как экономикой, так и государством — застывшие на уровне прошлых веков, строго иерархические — входят во всё большее противоречие с возможностями в сфере технологий управления, предоставляемые прогрессом информационных технологий.

Обращаясь к международному опыту, следует упомянуть и о том, что в стране, привычно считающейся оплотом мировой реакции, тем не менее, сильны и антиавторитарные традиции. Поистине, верна народная пословица: «Где яд — там и противоядие». Помимо того, что США являются родиной движения Open Source, в этой стране по инициативе учёных Массачусетского технологического института — разумеется, вопреки воле власти — была разработана интерактивная сетевая база данных, позволяющая гражданам свободно добавлять и получать информацию, касающуюся должностных лиц и политиков. Задуманная как «асимметричный ответ» на создание системы тотальной слежки правительством за простыми людьми, она получила название GIA — Government Information Awareness, или «Информационная осведомлённость о правительстве». Таким образом, передовой мировой опыт также указывает верное направление развития.

Именно в создании подобных систем видится эффективная и популярная стратегия общественно-политических структур, декларирующих защиту интересов обычных граждан. Стратегия политических сил, сводящаяся лишь к критике власти, ко всё менее и менее успешным для них выборам, к фактическому стремлению в случае своей победы управлять народом от его имени, неспособная предложить народу новое, вполне закономерно и абсолютно справедливо теряет общественную поддержку. Надо, наконец, честно определиться, что нужно политикам — власть народа или власть над народом от его имени. Недопустимо считать народ глупее себя и недостойным того, чтобы он сам собой управлял. Магистральный путь развития политической надстройки — от представительной «демократии», основанной на промывании мозгов простых граждан и зачастую вырождающейся в открытую диктатуру, к режиму «постоянного народного референдума» по всем вопросам, ныне решаемым административными органами. Технические средства уже позволяют это делать в достаточном объёме — проблема лишь в политической воле тех, кто не желает поступиться властью над страной — или уже реально имеющейся, или хотя бы теоретически возможной в будущем. Только тот является настоящим борцом за права простого народа, кто всегда ассоциирует себя с ним, а не мечтает о власти над ним; кто хочет не просто чтобы власть имущие защищали его интересы, а кто хочет, чтобы сам народ повседневно решал, что именно власть для него должна делать в содержательном аспекте.

Построение этой интегрированной системы, этого сетевого инструмента для реформирования общества «снизу» должно стать общенародной инициативой. Техническую часть работы могут выполнить программисты, например, в рамках движения Open Source. Внедрение, доработку и использование системы — общественные активисты всех уровней, мест деятельности и специализаций и просто рядовые граждане, желающие жить по-новому, стремящиеся к ликвидации устаревших отчуждённых инструментов поддержания экономического и социального гомеостаза и замене их на принципиально иные, позволяющие всем гражданам в явном виде «освоить» ранее отчуждённые общественные отношения.

Возвращаясь к американскому опыту передовых социальных технологий — подчеркнём, разрабатываемых не благодаря, а вопреки воле правящих кругов — можно, например, упомянуть термин, введённый в обращение профессором права Йельского университета Йошаи Бенклером — Commons-based peer production, или общественное сетевое производство. Этим словосочетанием он назвал сотрудничество независимых производителей. Несмотря на бешеное противодействие «продавцов воздуха», игнорирующих буржуазные права на тайну переписки и частной жизни, активно развиваются и пиринговые («Peer to Peer», P2P) сети — сообщества по бесплатному взаимообмену через Интернет различными информационными продуктами: программами, аудио- и видеозаписями.

Открытый процесс создания реальных организационных модулей системы, привлечения участников, прокладывания горизонтальных связей, осуществления операций с её помощью можно — как синтез многочисленных прогрессивных англоязычных терминов Open Source, Open Architecture, Commons-based Peer Production, Peer-to-Peer и Open Society («Открытое общество») — назвать Open P2P Society. В русском языке этот термин будет звучать как «Открытое сетевое общество», где топология связей будет не иерархической, а «от каждого к каждому», или «Peer to Peer».

Как было сказано выше, работа по такому принципу представляет собой качественно более высокую ступень в сравнении с традиционной общественной работой и политической борьбой. С помощью системы не только активисты, но, что самое важное, и более широкий круг населения, смогут организованно декларировать свои проблемы, выражать требования, делать достоянием гласности все проявления произвола, помогать друг другу в деле отстаивания прав, формировать группы по решению проблем, удерживать официальные органы и должностных лиц от «выхода за рамки». В реальной оппозиции реакционному общественному устройству будет реализован принцип массовости и строительства конструктивной прогрессивной альтернативы, что неизбежно приведёт к победе не только политической, но и социальной, межформационной, революции.

Только признав весь простой народ единственным источником власти, только всецело и безоговорочно подчинившись его воле, общественно-политические силы смогут быть по-настоящему востребованы им — только не в качестве его будущих «пастухов», а в качестве служащих ему специалистов. Это возможно только на базе таких интегрированных систем общественного самоуправления, которые принадлежат непосредственно народу. Новые технологии позволят на новой основе возродить проснувшийся было на рубеже 80-90-х годов прошлого века, но вскоре задавленный переродившейся номенклатурой потенциал социальной активности и социального творчества масс. Если государство не желает идти по пути прогресса, за него это должны сделать граждане, потому что такой путь всецело отвечает их интересам. От традиционного для России упования на государство необходимо безоговорочно отказаться раз и навсегда. Только народ сможет решить свои социальные проблемы, и никто кроме него. Его коллективная воля с помощью новых средств социальной коммуникации поможет осуществлять формирование основ новой системы легитимации политических решений, а следовательно, и власти как таковой.

Что же касается успеха политических организаций — то для его достижения необходимо и достаточно, используя конкретные социальные проблемы, хорошо «натравить» массы простых людей на власть и капитал, предварительно обеспечив удобный механизм самоорганизации. Тогда, по мере развития этого механизма, в случае необходимости можно будет решить вопрос и о полной смене системы власти в стране, на определённом этапе выбросив на свалку истории абсолютизм номенклатурных дегенератов, сортирных президентов и преемников. Именно это и позволяют сделать современные информационные технологии, возможности которых, к сожалению, используются народом далеко не в полной мере.

Но рано или поздно всё возрастающая сложность социальной структуры, стремительно надвигающаяся лавина неэффективности управления и смертельно опасного для простых граждан произвола так называемой элиты заставит сам народ, не спрашивая благословения чуждой ему власти, организовать общество на новых принципах — принципах Open P2P Society, «Открытого сетевого общества». А научно-технический прогресс всецело поможет ему в решении этой задачи. В любом случае об этом время задуматься уже сейчас. И не только задуматься, но и начать действовать — помня, что за нас общество к лучшему не изменит никто.

ПУБЛИЦИСТИКА

Радикальное население России

Акрам Муртазаев

…Мои самые близкие родственники по отцовской линии живут в Москве. Сидели недавно четверо за одним столом, все — россияне. По национальности — двое поляков, русский и узбек. Но самое смешное, что у всех в графе «национальность» стоит не совсем точная запись. Ведь мы вышли из персидского рода. А куда придём?

Незаконные мигранты, в процессе эволюции превратившиеся в титульную нацию, как правило, начинают проявлять известную склонность к национализму. К примеру, на территориях, некогда добровольно присоединившихся к России, на первых порах почти не наблюдалось присутствия лиц славянской национальности, а сегодня они там уже присутствуют и испытывают болезненный дискомфорт, если представителей другой культуры или, не дай Бог, конфессии становится больше 20 %.

Понятно, я несколько утрирую, но ведь не преувеличиваю. Страна решительно начинает делиться на два (на самом деле очень революционное число, помните, «красные» и «белые»?) лагеря. И эти два лагеря уже почти антагонистические — мы и они. Причём мы, несмотря на громадный численный перевес, господство своей церкви и почти конституционное право на этнические чистки, причисляем себя к самым ущемлённым (в правах) народом.

Откуда такой болезненный интерес к составу крови? Почему мы стараемся обнаружить друг в друге не сходство, а различия? Почему пресловутый пятый пункт становится доминирующим во всех населённых пунктах? И зачем так активно подогревается чувство национальной гордости, которое незаметно, но неизбежно переползает в сознание собственного превосходства? При отсутствии мозгов всегда хочется верить в правильную форму черепа! Ведь как это удобно — получить некий гандикап в жизни просто так, без всякого труда, по факту своего рождения. Принадлежность к определённому этносу становится чем-то вроде титула.

Кто ответит за базар?

Видимо, не все подозревают, что угрожающее слово «радикальный» относится не только к исламу и в переводе означает «коренной». И население, претендующее в России на это прилагательное, вполне можно называть радикальным. Особенно после того, как президент Путин обнаружил, что на колхозных рынках за прилавками стоят в основном приезжие, а коренное население просто не имеет возможности продавать урожай со своих приусадебных участков. Вот тогда и последовала жёсткая реакция силовых структур — с рынков стали выметать всех посторонних, причём «ненашесть» определялась не по паспорту (гражданство), а по морде (этнос).

Почему слова Путина восприняли точно по желанию первоисточника, хотя Владимир Владимирович, в общем, не произнёс (опять-таки прилагательное) «русский»? Да потому, что эти слова последовали за событиями в Кондопоге, где чеченцы не поделили бизнес с русскими. Но формально на карельской земле и чеченцы, и русские не являются коренным населением. И те, и другие являются мигрантами. Тем не менее, русские в Кондопоге (интересно, что правильно это «исконно русское» название телекомментаторы стали выговаривать только дня через три после известных событий) имеют почти законный титул коренных.

Безусловно, между национальной политикой государства и национальными конфликтами есть связь. Именно потому в обществе активно циркулируют формулировки с жёстким этническим подтекстом. И не требуется особых усилий, чтобы угадать национальность лиц, лукаво именуемых «соотечественник за рубежом», «коренное население» или «местные».

Я часто хожу на рынок у своего дома и вижу: суетливые милиционеры что-то выясняют у южного вида людей, а затем, рассовав что-то по карманам, уезжают. Понятно? «Хозяева» рынка собрали с продавцов мзду и передали представителям власти. И сколько их кормится на рынке? Много. А потом мы удивляемся, что цены на рынках катастрофически растут. А как же им не расти, если проверяющих становится всё больше и ходят они на рынки всё чаще? Размер взятки входит в цену товара.

В ожесточённой борьбе против коррупции кто-то сгоряча решил: во всём виноваты эти люди южного типа, которые передают взятки представителям власти. Во всём виноваты инородцы! Довели русского человека до полного обнищания… Вместо того, чтобы на рынках поменять кормящихся там милиционеров и разного рода проверяющих, решили поменять продавцов. Мэр Москвы Юрий Лужков издал постановление, предписывающее до 50 % торговых мест на городских рынках «забронировать» за «коренным населением», то есть за местными. Видимо, для получения этой «брони» надо иметь не только российский паспорт и соответствующую «морду лица». За выполнением этого постановления стала следить не только власть, но и разгневанный народ, вдохновлённый жаждой справедливости. В конце ноября шесть тысяч активистов движения «Местные» буквально с граблями прошлись по рынкам Москвы и Подмосковья, выметая из-за прилавков приезжих торгашей. Не обошлось, конечно, и без драк, поскольку под горячую руку попались и нормальные русские люди с непривычными для предвзятого глаза лицами — этническое образование у «Местных» всё-таки хромает.

Дмитрий Фильчаков, руководитель пресс-службы «Местных», оценил эту отважную вылазку молодёжи как весьма успешную: «В ходе акции выяснилось: приезжие не только нарушают законы, но и не могут усвоить моральную составляющую граждан нашей страны»[28]. Вот чем мне нравятся разного вида погромы, так это удивительной логикой и выдающейся аргументацией. Население страны обучают навыкам на глазок определять местных и приезжих, а это очень тревожный опыт. А вот мнение профессионала, но не по зачисткам, а по рыночной торговле. Вячеслав Савельев, директор Реутовского рынка: «Ребятам даже не объяснили, какие документы нужно проверять и как это делается. В итоге молодёжь вела себя очень эмоционально, если не сказать агрессивно… Им по 15–18 лет. Не уверен, что они разбираются в миграционной политике»[29].

Но надо отдать должное энтузиастам: на рынках Москвы и Подмосковья стало чище. И тише. Половина торговых мест пустует, а цены, естественно, поднялись… Я вспоминаю советский режим и невольно думаю, что порядка при нём было несравнимо больше. А всё потому, что существовала чёткая грань между законным и незаконным оборотом денег. Характер денег определяет не только личные качества их владельцев, но качество времени. Поэтому, наверное, и принято по соотношению «чёрного» и «белого нала» (а не цвета кожи) определять моральные ориентиры того или иного режима.

В советские времена добропорядочных граждан защищал советский суд, милиция и региональный комитет партии. А для лиц, добывающих средства неправедным путём, действовали законы уголовного мира, где существовала своя судебная система, свои фискальные и карательные органы. К кому, к примеру, мог обратиться цеховик, если обворовывали его квартиру? Не мог же он сообщить милиции, что у него украли миллион рублей, — замучился бы объяснять, где взял эти деньги. Скорее, сам бы угодил за решётку. Поэтому за своей справедливостью «теневики» шли к людям «в законе».

Всё было стабильно: «белый нал» контролировали советские органы, «чёрный» — преступный мир. Перестройка разрушила эту стабильность. Появились такие суммы, что преступный мир оказался не в состоянии их контролировать. И тогда «чёрный нал» стали «обслуживать» государственные структуры. Начался коррупционный период отечественной истории. Состояния росли, они требовали нового уровня защиты. Так к «чёрному налу» приобщились не только органы внутренних дел, но и доблестные спецслужбы.

Ныне основная зарплата в России — «чёрная». Сегодня в России найдётся мало глупцов, реально декларирующих свою прибыль. А это значит, что коррупция в стране торжествует. И дело, понятно, не в том, что есть белые люди и чёрные. А в том, что существует Чёрный Нал. Он самый главный «местный» в России.

Вернуть соотечественников

Сегодня Россия, попавшая в сложную демографическую ситуацию, мечтает вернуть назад миллионы своих соотечественников, обсуждает, кому и в каком порядке предоставлять гражданство. Кремль в этом вопросе возлагает большие надежды на Общественную палату, которая «должна стать чем-то вроде общественного МИДа». Первое заседание, посвящённое работе с соотечественниками за рубежом, началось с обсуждения: а что это за люди? Этнический подход тут, вероятно, будет не совсем корректным, тогда кому помогать, кого возвращать? К всеобщему удивлению, выяснилось, что чёткого определения понятия «соотечественник» просто не существует. Интуитивно все понимали, кого следует считать соотечественниками, но выразить это политкорректно оказалось делом непростым.

Интересное определение предложил директор Международного института гуманитарно-политических исследований Вячеслав Игрунов: «Под определение “соотечественники” должны попадать не только граждане СССР, но и потомки тех, кто жил в царской России. Главное, чтобы они признавали свою принадлежность к русской культуре». Но в таком случае люди совершенно разного цвета и национальностей, но считающие себя частью русской культуры, становятся потенциальными россиянами. И даже армяне, выходцы из империи, проживающие ныне в США. И даже поляки, прибалты и финны. Выходит, что когда «отсев» происходит не по цвету кожи, не по составу крови и не по способу общения с Богом, то соотечественников становится гораздо больше? Выходит, не зря я называю Россию исторической родиной инородцев?

Национальные призраки

Как известно, любой призрак, который бродит по Европе, рано или поздно выбирает для ПМЖ Россию. Так было с коммунизмом, а вот теперь, кажется, и призрак национализма засобирался в Москву. Этнические проблемы стали с некоторых пор, пожалуй, главным фактором политической жизни страны.

Москва, конечно, является основным пространством, на котором происходят этнические «битвы». В столице сосредоточены основные финансовые потоки, поэтому самые энергичные представители всех народов бывшего СССР прибыли сюда в поисках места под солнцем. Газеты регулярно передают хронику «битвы за бабло» и подробно сообщают, что рынки столицы контролируют азербайджанцы, банковский бизнес отдан в откуп евреям и чеченцам, квартирными кражами занимаются грузины и проч. Поскольку это не лживая информация, то, по мнению СМИ, её публикация не может быть квалифицирована как разжигание межнациональной розни.

Тем не менее, взаимоотношения москвичей и приезжих от подобной информации резко обостряются. Надо понимать, что ситуацию подогревает и ставшая уже постоянной угроза так называемого исламского терроризма (дело доходило до того, что в общественный транспорт не пускали девушек, которые, по мнению коренных жителей, похожи на «шахидок»).

И случилось тут ещё одно происшествие, которое в очередной раз взбудоражило город. Суть его состоит в следующем. Молодая женщина, поссорившись с мужем, выходит из дома в ночь. Останавливает машину, едет. Дальше всё происходит по законам жанра. Таксист пристаёт к женщине, а та в пылу борьбы вонзает ему в ногу нож, который умудрилась достать из сумочки. Лезвие попадает в артерию, и насильник умирает.

Нож Александры Иванниковой (именно так зовут молодую женщину) не задел брюки таксиста, и на этом, по мнению защиты, вполне можно было поставить точку в вопросе, кто виноват. (То есть нападавший в момент борьбы уже снял брюки). Но процессу придало особый накал одно обстоятельство: дело в том, что погибшего таксиста звали Сергей Багдасарян, и это превратило рядовое уголовное дело в незаурядное происшествие, достойное всенародного обсуждения. Александра Иванникова выступила (до суда) в популярной телепередаче, возмущение наглым поведением мигрантов достигло предела…

Суд вынес приговор: оправдать! Кроме того, Александра Иванникова получила 50 тысяч рублей в качестве премии «за храбрый поступок». Деньги собрали участники Движения против нелегальной иммиграции. Комментируя своё решение о вручение премии, активисты организация отвергли обвинения в национальной нетерпимости. Но, заявили, что представители кавказских народов ведут себя на территории России неуважительно по отношению к славянам. Особенно по отношению к девушкам. И с этой «тенденцией», считают они, надо решительно бороться.

Вспоминается совершенно удивительный эпизод, который произошёл в Краснодаре. Когда тамошний губернатор чистых кровей стал выселять со своей территории инородцев, один армянин с болью прокричал в телекамеру: «Я понимаю, когда отсюда гонят азербайджанцев. Но нас за что? Мы же христиане!»

Но даже принадлежность к христианству не спасает от подозрений — цвет «опушки спины» в данном случае превалирует над всеми остальными доводами. И вот русская девушка посчитала для себя вполне возможным получить премию «за храбрый поступок», а точнее за то, что, защищаясь, убила не просто насильника, а именно инородца. Ведь понятно, что будь у таксиста Сергея фамилия «Петров», ни о какой премии и речи бы не было. Равно как была бы у потерпевшей Александры фамилия «Иштоян».

«Вручение премии Александре Иванниковой “Движением против нелегальной иммиграции” уже служит основанием для привлечения к уголовной ответственности за разжигание межнациональной розни», — заявила в интервью радиостанции «Эхо Москвы» член правозащитного центра «Мемориал» Светлана Ганнушкина[30].

Но никакой уголовной ответственности не будет, поскольку в ином случае придётся обвинить в «разжигании» многих журналистов, писателей, режиссёров. По телевидению беспрестанно идут патриотические сериалы, в которых некоторые народы изображается исключительно как скопище идиотов, насильников и негодяев.

Помню, как генерал Барсуков, в то время — руководитель ФСБ России, с официальной трибуны назвал весь чеченский народ бандитами и убийцами. И во всей стране только журналист Александр Минкин попытался привлечь его за эти высказывания к суду. Чеченцев, кстати, не раз предлагали — публично! — закатать в асфальт, выселить обратно в Казахстан, сбросить на Грозный атомную бомбу…

Я каждый день наблюдаю в метро одинаковую картину: хорошо натасканные милиционеры выхватывают из проходящей толпы смугленьких и чернявеньких людей и начинают бесцеремонно их обыскивать. Подозрительный этнос в столице России ежедневно проходит унизительную процедуру дознания и вывёртывания карманов с последующей их зачисткой. Понятно, что это формирует адекватное отношение и к власти, и к «титульной нации».

Знаки различия

Приятель Паша, еврей по происхождению и русский по национальности (обычное ведь дело), недавно вернулся из Парижа и с болью поведал о том, что во Франции столько арабов, что просто житья нет. «Надо что-то с этим делать, — решительно заявил он. — Они же размножаются как кролики и получают за это огромные пособия от государства. Франция сама себя хоронит». Боль за Париж сделала Пашку расистом, но он всё-таки нашёл уместным воздержаться от призыва «Всем убраться на свою историческую родину!», поскольку мы оба пили пиво довольно далеко от своих исконных мест обитания.

Москва, почти как Париж, заполнилась людьми с югов. Проблема гастарбайтеров и незаконных мигрантов регулярно муссируется в СМИ. Обществу активно внушают, будто приезжие отнимают рабочие места у коренного населения, поднимают уровень преступности и разводят антисанитарию.

Хотя прекрасно известно, что именно мигранты очистили Москву от мусора: в районе, где я живу, почти все дворники — узбеки. Целыми днями они толпой гоняются за окурками и бумажками.

Однажды утром я подошёл к дому дочери и стал ждать внука, с которым мы условились погулять. Я пришёл чуть раньше времени и присел на лавку у подъезда. И тут из дверей появился «несвежий» мужчина и походкой титульной нации направился ко мне. Я срочно стал искать какой-нибудь предмет, достойный пристального внимания. «Ты куда смотришь?» — строго поинтересовался мужчина. «На юг», — деликатно ответил я. Мужчина не обратил внимания на попытку увильнуть от общения и плюхнулся на скамейку рядом. Потом достал из вздутых штанин початую бутылку водки и, тряхнув ею, предложил выпить. Я отказался, тогда он, запрокинув голову, сделал затяжной глоток и прикрыл глаза, поджидая, пока лекарство не «тронет» организм. Только после этого он продолжил беседу. «Ты кто будешь по национальности?». «Узбек», — ответил я. Тут взгляд его стал жалостливым: «Ну, ничего, ничего, сынок», — успокоил он. Я хохотал до слёз, а он так и не мог понять причину смеха и вяло смотрел на мои конвульсии.

Человек не лошадь — тут чистых кровей не бывает. Однажды во время туристической поездки я сходил по трапу судна в стамбульском порту и услышал, как одна дама спросила свою спутницу: «Ты не знаешь, как по-ихнему будет «базар?». Пришлось вмешаться: «Мадам, — заметил я, — то, что по-вашему называется “рынок”, то по-ихнему будет “базар”». Позже я встретил её на базаре, она очень строго спрашивала продавца: «Это точно бараний сыр?». Турок радостно кивал, но я чуть было не разрушил сделку, ибо бараны, как правило, не дают молока. «Продавец лукавит, — усмехнулся я. — Этот сыр из бычьего молока». «Как из бычьего?», — изумилась она. «А как из бараньего?» — Мои раскосые глаза на добрую минуту стали круглыми. Логика её поразила, но она тут же нанесла ответный удар, со смехом заявив, что в природе случаются всякие казусы — например, яйца несут не только куры (при этом она снисходительно хохотнула). Пришлось объяснить ей, что носить яйца всю жизнь — задача, с точки зрения демографии, более ответственная, чем нести их ежедневно.

Сегодня власть жёстко заявляет о проблеме территориальной целостности государства. Но возможно ли оно без целостности проживающего в нём народа? Напомню, что и СССР развалился, в том числе и потому, что не удалось решить национальный вопрос, не получилось создать новую историческую общность — советский народ.

Россия это пространство, на котором соединились славяне, тюрки, угро-финны, где тысячу лет мирно существуют православие, ислам и иудаизм. Это уникальное мировое явление. И проводить анализ крови, выяснять этническую принадлежность тех или иных людей представляется глупостью, направленной против целостности государства. Мы обязаны защищать не только свою территорию, но и свои убеждения, свой российский дух.

Мне нравятся люди, которые успели стать русскими. И те, которые не успели, — тоже.

Имперский синдром

Илья Федосеев

Мы любим сильных людей, мы любим жёстких вождей,

Мы ловим кайф, когда нас бьют по башке.

Такая наша стезя, иначе с нами нельзя —

У нас в крови тоска по сильной руке.

Тимур Шаов

Хорошее слово — империя. Никто толком не знает, что оно означает, но звучит очень красиво, а для многих — и притягательно. Так что рассуждать на эту тему можно до бесконечности: пророчествовать о грядущей империи (извините, оговорился: я хотел сказать «о Грядущей Империи»), выискивать её ростки в настоящем, аналогии — в прошлом, выяснять, какие общественные силы способны её породить, а какие будут этому препятствовать…

А зачем она нужна?

Впрочем, вопросом «Что такое империя?» авторы хоть редко, но задаются. Значительно менее популярен другой вопрос: «Империя — для чего?». Зачем она, собственно, нужна? Какие потребности каждого из нас она призвана удовлетворить?

Сам собой напрашивается ответ «чтоб была». Есть такие люди, и их немало, для которых империя самоценна. Более того, она для них — святыня, а приведённый здесь вопрос выглядит форменным кощунством (всё равно что спросить у верующего, зачем нужен бог). Такое направление условно можно назвать религиозным.

Наиболее яркий его представитель — Александр Проханов. В своём знаменитом интервью с Чубайсом («Российский капитализм: от первоначального накопления капитала — к развитию») этот писатель изложил свои взгляды предельно откровенно: «Он (проект. — И.Ф.) не наполняется пока никаким конкретным содержанием. Я не знаю, какая это будет Империя: коммунистическая, либеральная, фашистская, теократическая, или какая-то иная имперская мегамашина, — только исторический процесс покажет, что будет стоять за этим термином.»[31]. Умри, Денис, лучше не скажешь. Неважно какая — лишь бы Империя, да ещё с большой буквы. На всякие мелочи, вроде коммунизма, либерализма и фашизма, автор не отвлекается.

Разумеется, так рассуждают далеко не все имперофилы. Скажем, обыватели из их числа надеются, что сверхмощное государство (всё-таки слишком часто употреблять слово «империя» — моветон) сможет (другой вопрос, захочет ли?) защитить их, гарантировать спокойную и безопасную жизнь.

Есть в рядах сторонников империи «прогрессисты» наподобие М. Калашникова. Этим, собственно, империя как таковая и не нужна — им нужен прорыв в будущее, принципиально отличное от настоящего, «новый мир». Поскольку добиться этого без прогресса науки и техники невозможно, средством такого прорыва и выступает империя, способная обеспечить необходимую концентрацию материальных, трудовых и интеллектуальных ресурсов.

Ещё один взгляд — один из самых распространённых — условно назовём реваншистским. Его сторонники надеются, что новая империя, так сказать, нанесёт ответный удар: отплатит за все унижения, которым повергается нынешняя Российская Федерация — а заодно и все её обитатели. Впрочем, чаще такие взгляды ведут не к имперопоклонничеству, а к обычному национализму.

Мегамашина

Разумеется, только названными пунктами побудительные мотивы «имперофилов» не исчерпываются — перечислять их можно ещё долго. Но давайте попробуем всё же понять: что же за загадочная сущность — «империя»?

На самом деле её суть точнее всего выразил всё тот же Проханов в уже процитированном отрывке: империя есть мегамашина. Централизованное многонациональное государство с одной государствообразующей нацией (единственное исключение, пожалуй, Австро-Венгрия, где таких наций было две), сильным и разветвлённым управленческим аппаратом, мощной армией. Принято также считать, что империю объединяет некая мобилизующая идея — но я не уверен, что ассирийцы, персы, римляне, франки, да и те же австрийцы согласились бы с этим. Впрочем, империи Александра Великого и впрямь была свойственна определённая идея: повсеместное распространение греческой культуры как высшего достижения человечества. Вот только ей это что-то не прибавило долговечности. После смерти основателя сподвижники великого полководца растащили государство на куски.

Но главная черта империи — та самая «мегамашинность». Характерно, что Проханов взял за основу своей метафоры именно машину, а не, скажем, организм. Показательная проговорка: в отличие от живого организма машина — сколь угодно мощная — мертва. Ничего живого и ничего человеческого в ней нет.

Гениальный образ империи — Российской, но вообще-то и любой — нам оставил Пушкин. Непоколебимый и равнодушный Медный Всадник, чуждый всему человеческому и готовый затоптать Евгения даже за робкое «Ужо тебе!» — империя в чистом виде. Аппарат, машина. При создании эту машину, конечно, на что-то запрограммировали — но затем она, как всегда и бывает, обрела собственные цели и собственную логику. И только кажется, что император — или тот, кто его заменяет — машиной управляет. На самом деле он может делать лишь то, что соответствует её целям. Цель же у империи всегда одна: становиться всё сильнее и подавлять любое сопротивление. Остальное для неё вторично.

Чиновничье царство

Выше мы уже назвали тех, кто стремится к империи. Но это вовсе не значит, что все перечисленные категории людей в ней заинтересованы. Желать — и действовать — можно и вопреки своим интересам, если эти интересы недостаточно ясно осознаны. Поэтому теперь поставим вопрос иначе: а кто, собственно, заинтересован в империи?

Империя есть государство. А государство — это не леса-поля-реки, не заводы-фабрики, и даже не армия. Государство — это чиновничий аппарат; всё остальное существует как бы «при нём».

Любой империи — коммунистической (если предположить, что такая империя вообще возможна), либеральной, фашистской или теократической — неизбежно понадобятся «сильные управленцы», «крепкие хозяйственники», «опытные организаторы» etc. Империя — это прежде всего огромное количество начальственных кресел, каждое из которых — с кабинетом, автомобилем, водителем и обязательной длинноногой помощницей. И, что самое сладкое — с властью.

Именно поэтому наши державники так отчаянно пытаются разглядеть в Путине долгожданного императора. И уже почти получается. Сами видите, государство у нас — сильнее некуда (по крайней мере, в том, что касается внутренних дел), власть — вполне единоличная, чиновничья пирамида — сильна, стройна и уже почти всепроникающа, человеческая личность практически ничего не значит… Чем не империя?

Правда, нужно оговориться: державность вовсе не является идеологией правящей бюрократии. Сами подумайте: зачем этим господам империя (хоть с большой буквы, хоть с маленькой)? Им и без того хорошо — а в империи ещё и работать придётся.

Но державность — это как бы защитный кокон вокруг бюрократии (недаром Путин с первых месяцев начал разыгрывать эту карту). Общая схема такова: если человек мечтает о создании/воссоздании империи, то он не станет выступать против существующего государства и стремиться к его разрушению. Скорее наоборот, такой державник будет всемерно помогать государству в надежде, что со временем из него вырастет империя. Особенно если во главе его стоит такой деятель, как Путин — которого журнал «Русский дом» ещё в 2000 году объявил двойником Юлия Цезаря.

Путин — тот, которого мы все знаем — вырос из мечты об империи. Он, можно сказать, весь состоит из имперской риторики (не путать с политикой — тут он ведёт себя как обычный ограниченный бюрократ, коим на самом деле и является). И чем меньше Российская Федерация становится похожа на империю, тем больше ею притворяется.

Что любопытно, в этом же направлении действует и оппозиция. Кажется, что они с властью (начиная с 2000 года) состязаются — кто кого «переимперит». Все оппозиционные партии (разумеется, парламентские — о других сейчас речь не идёт) наперебой заявляют, что они — государственники, что они хотят сделать Россию великой державой (как вариант — «возродить» её) и помочь ей занять подобающее (подразумевается, что достаточно высокое) место в мире. Как ни странно, особенно на этом поприще отличилась именно КПРФ: в рассуждениях её лидеров и идеологов слово «государство» упоминается почти исключительно в положительном контексте (разумеется, без упоминаний о его буржуазности), а СССР предстаёт как прежде всего империя, а уж потом — всё остальное.

Впрочем, странным этот факт кажется лишь на первый взгляд. Поскольку КПРФ в своей пропаганде эксплуатирует ностальгические (и, в меньшей степени, реваншистские) настроения, великодержавная риторика в её устах вполне уместна.

Однако на этом поле оппозиция неизменно проигрывает власти. Да это и закономерно. Зачем нам какая-то невнятная будущая империя, если господин Путин уже сказал, что мы должны сделать Россию единой, сильной? Мечтаешь об империи — так помогай Путину её строить. Да и в любом случае стремиться к великодержавности и при этом выступать против власти — как-то странно, вы не находите? Борьба с властью не может не ослабить государство — но как же тогда быть с империей?

СССР — ситуационная империя

Но большинство державников видит свой идеал в Советском Союзе. Вот вам, дескать, великая держава — так сказать, Империя, которую мы потеряли. Профукали, прохлопали ушами, чтоб не сказать покрепче.

На первый взгляд так оно и есть. Если не по всем признакам, то по большинству из них СССР был империей.

Однако давайте приглядимся к нему повнимательней. И начнём, пожалуй, с названия. «Союз… республик» — странноватое название для империи, вам не кажется? Оно подходит скорее для какого-то надгосударственного образования, для международного содружества — но не для великой державы с мощной центральной властью.

Бросается в глаза и то, что в этом названии нет никакой привязки ни к конкретной территории, ни к конкретному народу. «Союз Советских Социалистических Республик» вполне мог бы существовать где-нибудь в Африке или в Латинской Америке. Лишь бы там существовало несколько республик, они были советскими и социалистическими, и при этом объединились в союз.

Известно, что первоначально предполагалось: таким Союзом со временем должен был стать весь мир. После мировой революции всем странам мира предстояло стать советскими социалистическими республиками — и образовать союз. Ну а пока что такой союз возник лишь там, где это позволили обстоятельства — на части территории Евразии.

Таков СССР по своему изначальному замыслу. Однако в процессе становления ему и впрямь пришлось обрести многие черты империи: сильную (скорее даже сверхсильную) центральную власть, разветвлённую бюрократию и т. п. Могла ли индустриализация 30-х годов быть проведена не в империи? Если и могла, то вряд ли мы об этом узнаем — фраза о сослагательном наклонении в истории давно уже стала расхожей банальностью.

Рискну предположить, что гибель СССР была не в последнюю очередь предопределена его двойственной природой — тем фактом, что он одновременно был и империей (разумеется, в значительной мере — наследником Российской империи), и зародышем будущей Всемирной Республики Советов. Противоположные тенденции внутри «советского кентавра» в конце концов разорвали его. Впрочем, эта тема заслуживает отдельного исследования.

Оно нам надо?

Вернёмся в наши дни. Да, сейчас многие наши сограждане мечтают об империи — точнее сказать, они ослеплены блеском великодержавной идеи. Но о чём они мечтают на самом деле? Об исполинском Медном Всаднике, — который будет, не замечая, топтать нас копытами своего бронзового коня? О всепроникающей бюрократии? О недосягаемом вожде-императоре, принимающем решения, не считаясь с нашей волей? О целях, ради которых мы будем отдавать силы и жизни — даже если их не понимаем?

Впрочем, многие полагают, что быть гражданином великой империи — почётно. Мол, достоинство державы добавляет личного достоинства и её высшим лицам (почёта, уважения и так далее). Да, это верно — если рассуждать в советских понятиях, где «государство» — это «все мы». Но сейчас-то это уже давно не так, и государство превратилось в институт, совершенно обособленный от общества. И, каким бы мощным оно ни было, на жизни гражданина — на его правах и достоинстве — это никак не сказывается. Империя может возвысить отдельного человека, лишь будучи демократической. Вот только демократическую империю можно встретить не чаще, чем уголовника, перевоспитавшегося на зоне.

Давно пора уже вспомнить старую истину: империя, как и всякое государство, есть аппарат подавления. Подавляет он неимущих — в интересах имущих. И только. Всякие эмоциональные отношения с ним попросту нелепы. Можно любить народ (или, скажем точнее, испытывать симпатию к его характерным чертам), можно любить страну. Но любить аппарат подавления — это уже даже не извращение.

Сегодня, в Российской Федерации, отдельный человек потерян — его не видно, его воля не имеет значения, его интересы для государства абсолютно не важны. Так неужели мы будем стремиться к империи — в которой его судьба будет точно такой же? Не лучше ли попытаться поставить человека в центр мироздания?

И — хоть убейте — лично я не вижу для этого другого средства, чем та самая Всемирная Республика Советов…

ИНТЕРВЬЮ

«Левые должны выдвинуть лозунг национализации культуры…

Главный редактор «Художественного журнала» Виктор Мизиано отвечает на вопросы Ильи Будрайтскиса

Первый вопрос, который хотелось бы задать, — о месте культуры, культурного производства в современной российской ситуации. Мне кажется, для определения позиций сегодня имеет смысл вспомнить классический марксистский, точнее, даже ленинский, подход к культуре. Речь идёт о концепции двух культур — культуры угнетателей и культуры угнетённых. Насколько сегодня, исходя из подобного классового отношения к вопросу, можно говорить об узурпации правящим классом культурного процесса как такового?

Мне кажется, опыт протестной культуры «классического» modernity — опыт авангарда, левой культуры ХХ века является на сегодняшний день скорее фактом, принадлежащим истории, чем фактом, на который можно было бы реально опираться в современной культурной работе. Ведь авангардная, протестная, критически-аналитическая культура ХХ века существовала в контексте мощных общественных движений, острой политической борьбы, которыми была отмечена эта эпоха. Подобная социальная динамика втягивала в ареал протестной культуры — культуры угнетённых — довольно широкий круг явлений и субъектов, в том числе и тех, кто себя и не отождествлял с последовательной левой позицией. Можно ли — останусь на профессионально близкой мне территории современного искусства — в полной мере связать с культурой угнетённых американский концептуализм или минимализм, европейское «бедное искусство»? Видимо, нет, как мы не можем назвать левым в политическом смысле даже Йозефа Бойса, который отдал дань политическому активизму анархистского толка, переплетая его при этом с разного рода артистическими шаманизмом, мифотворчеством и т. п. С этой точки зрения Бойс, несомненно, проигрывает такому художнику, как Ренато Гуттузо — художнику, кстати, на мой взгляд, очень хорошему, значимость которого ещё предстоит осознать, поскольку в усреднённом прогрессистском сознании он остаётся дискредитированным привязанностью к традиционной фигуративной живописи. Политически же Гуттузо маркировал себя недвусмысленно — был членом ЦК итальянской компартии и высказывал свою позицию программно и артикулировано. Кстати, тот же Бойс, кумир и лидер авангардной культуры, относился к Гуттузо с колоссальным уважением.

И всё же культура угнетённых не сводилась в те годы к деятельности последовательных партийно-левых художников. Она узнавала себя в широком критическом и обновительном процессе, который, в свою очередь, узнавал себя в левых общественных движениях, не будучи полностью им тождественным. Она занималась поиском новых нонконформистских смыслов и культурных моделей, в то время как левая политика утверждала нонконформистские политические ценности и альтернативные общественные модели.

Само же общественное движение было далеко не монолитно. В Европе 60-70-х годов существовали и массовые компартии, и троцкисты, и маоисты, были, наконец, социал-демократы, и люди, маркировавшие себя политически более умеренно. Вопреки всем противоречиям именно причастность к широкой и не всегда политически маркированной протестной культуре создавало у них чувство взаимного тождества, причастности к нему общему делу. В Германии в те годы и адвокат, получавший огромные гонорары за, допустим, производственные споры между профсоюзами и корпорациями, и скромный университетский профессор, занимавшийся русским авангардом и избиратель социал-демократов, и симпатизант РАФ — люди очень разных сфер, разных конфессиональных каст, — все они идентифицировали себя через Бойса. Конечно, это была и эпоха кино, «новой волны», эпоха Пазолини, Антониони, Бертолуччи и т. д., чьё искусство обладало огромной притягательной силой, вовлекая через своё искусство широкий круг людей в протестное культурно-политическое поле. В результате причастность к некой общей критической культуре было органически присуще европейскому и американскому мыслящему классу. И в то же время протестная нонконформистская общественная динамика создала смысловое поле для работы художника.

Излишне подробно комментировать, насколько этот исторический опыт является чисто историческим: ведь нет сегодня тех общественных движений в современной социально-политической реальности, которые могли бы быть полем, к которому могла бы апеллировать протестная культура. Вместо этого я вижу ситуацию тотальной поглощенности всего культурного тела культурой господ с её установками на то, что рынок безальтернативен, что быть продаваемым для современного художника — это вопрос чести и т. д. В моём понимании — это сегодня практически неизбывная ситуация.

Интернациональная сцена в ответ на неолиберальный реванш предложила опыт того, что я называю «зонами солидарности» и/ или «зонами автономии». Речь идёт о попытке выстроить альтернативную систему коммуникации, дистрибуции, репрезентации — это и альтернативные журналы, и альтернативные выставочные залы. В России в контексте художественной культуры есть единичные инициативы типа «Художественного журнала» или газеты «Что делать?», порталов Grundrisse и т. п. Однако всё это — скорее дискуссионные пространства, места взыскания самых основ нонконформистского поведения и образа жизни в культуре. В полной мере «второй культурой» это назвать нельзя — слишком сектантский характер носят эти сообщества, слишком персонализирована позиция её адептов.

В связи с этим у меня вопрос относительно ценности и уместности концепции «другой культуры». Если взять такого художника, как Бойс, то он манифестировал себя не как адепт некой социальной функции, но как автор, имеющий свою художественную позицию — позицию, противоположную разделению и фрагментации, навязанных капитализмом. Позицию, основанную на понимании культуры как некой универсальной сферы, не связанной с самим частным характером присвоения, находящейся как бы по «ту сторону» этих отношений. Условно говоря, не несёт ли в себе культура угнетённых, основанная на противостоянии, те же ущербность и неполноту, характерные и для культуры господствующего класса? Насколько актуальна сама постановка вопроса о «другой культуре» как о культуре, которая даёт принципиально иную модель взаимоотношений с обществом?

Бойс однажды сказал замечательную фразу, о которой мне рассказал мой немецкий коллега Юрген Хартен. В перестроечные годы Хартен готовил выставку, посвящённую «правам человека», которую он хотел показать в России. Так вот, Бойс в этой выставке участвовать отказался, сказав, что более актуальным ему представляется обсуждение сегодня не прав, а «обязанностей человека». Говоря иначе, концепция универсальности культуры для того, чтобы быть формой противостояния расщеплённому диверсифицированному обществу, неизбежно предполагала для Бойса не только возвращение к первородному единству мира, но и понимание художника как интегральной личности. Это — факт хрестоматийный! — и было основой эстетической концепции Бойса. И это для него была проблема и эстетическая, и политическая, и этическая.

В самом деле, одним из самых уязвимых моментов современной культуры — это игровая релятивистская концепция личности художника. Она продолжает бытовать и в леворадикальной культуре, хотя её постмодернистские, неолиберальные истоки достаточно очевидны. Столь популярная ныне апология автономности, понятой как непричастность к социальным и этическим последствиям художественного жеста — это суть частный случай этой концепции. Для Бойса же социальный жест и жест эстетический оставались нераздельными.

В нашем контексте это имеет особо принципиальный характер: ведь протестная нонконформистская культура обречена функционировать в основном на площадках чужой репрезентации — культуры угнетателей, с которой она себя не склонна отождествлять. Проблема же, которую можно расценить как тактическую, есть проблема альянса, проблема компромиссов, их возможности и невозможности. И вот здесь возникает целый круг совершенно конкретных и, с моей точки зрения, ещё совершенно не обсуждённых проблем. Например, до недавних пор многие художники, считавшие себя «левыми», зарабатывали деньги, участвуя в политтехнологических кампаниях, способствуя избирательному успеху партий совершенно чуждого им политического лагеря. Насколько это совместимо с идентичностью «левого художника»? Или в какой степени преданность художника своей поэтике освобождает его от учёта контекста, в который попадает его автономное произведение? Говоря проще: можно или нельзя участвовать в выставке, программа или этический контекст которой противоречит твоим идеям и убеждениям? А если можно, то почему, какой ценой, на каких условиях? Ведь и поныне многие «радикальные художники» считают естественным участвовать везде, куда их пригласят. Или же художественная ценность произведения пребывает в ином измерении, неподвластном контексту? Ещё вопросы: можно ли получать деньги на выставку или субсидию на осуществление проекта от очевидных коррупционеров, от людей, чья причастность к политическим провокациям публично доказана? В какой мере художник и активист художественного мира несёт ответственность за нравственный климат в профессиональной среде? Или всё это ушло вместе с диссидентским прошлым советской поры и присущей ей этикой? Я не даю никаких ответов на эти вопросы, тем более — однозначно схематичных. Я обращаю внимание, что, во-первых, сама жизнь эти вопросы ставит, а, во-вторых, что никто не хочет признавать, что вопросы эти действительно нуждаются в ответе. Бойс же от этих вопросов не уходил и ответы на них дал. И способствовать пропаганде в перестроечной Москве неолиберальных лозунгов, взятых на вооружение идеологами глобализации, отказался…

Мне хотелось бы вспомнить известное высказывание Троцкого: «Искусство постольку является верным спутником революции, поскольку оно остаётся верным самому себе». Здесь встаёт вопрос о позиции искусства как особой сферы человеческой деятельности, особой сферы восприятия и познания, к тем экономическим отношениям, которые существуют в обществе. И можно ли здесь вообще разделить вопрос, что искусство вне зависимости от контекста обладает некой самостоятельной ролью, и проблемой непосредственного политического самоопределения, политической ответственности художника. Одно дело — выставляться в буржуазных галереях, созданных на деньги, происхождение которых связано с какими-то тёмными историями, и другое — насколько художник таким образом оказывает конкретную помощь в осуществлении того или иного сомнительного политического проекта. Например, организаторы выставки «Самообразование» противопоставляют себя коммерческим галереям. Они считают, что их работа в государственном центре является более независимой, создаёт пространство культурной альтернативы. Насколько правомерно говорить об этом в обществе, где так или иначе всё культурное производство связано с использованием чьих-то средств? То есть этическая позиция заключается в том, чтобы отделить чистые деньги от нечистых, или же она связана с проблемой политического самоопределения, с вот этой «верностью самому себе»?

Я склонен считать, что этот вопрос рождён реально существующей у нас дискуссией. В московской и, шире, русскоязычной художественной среде, причастной к формированию критической культуры, существует два противоположных лагеря. В одном случае мы имеем дело с людьми, которые основываются на прямом ангажементе и на прямой тематизации протеста. С другой стороны — с художниками, которые настаивают на автономии искусства и на том, что реальный протест, реальная критическая функция художественного высказывания должна быть укоренена в самой внутренней логике этого высказывания. В данном случае эпиграфом к этим чаяниям может быть знаменитая фраза Годара «Я хочу делать не политические фильмы, а делать фильмы политически», что есть парафраза приведённой тобой фразы Троцкого.

Со своей стороны, я могу сказать, что если здраво подойти к сегодняшней ситуации, исходя просто из логики и задач момента, то пускай эти оба лагеря ломают копья и ведут дискуссию. Особенно если она является источником для новых аргументов, для выплеска полемической страсти и творческой энергии. Но мне кажется, что исключительно важны оба этих компонента, и они должны в равной степени присутствовать в художественном производстве и в формировании «второй культуры». Более того, они во многом взаимодополняющие.

Раз нет единого тела протестной культуры, то крайне позитивно, что есть люди, которые программно систематизируют свой политический протест, продумывает его общественный резонанс и эффект. Газета «Что делать?» — это прекрасный творческий проект, который действительно много сделал для популяризации и насаждения в русском искусстве левых ценностей, для выстраивания диалога с интернациональной левой. Здесь существует огромная зона для работы. Мне, например, кажется, что уязвимым местом в упомянутой тобой выставке «Самообразование» (выставка с участием группы «Что делать?» в Государственном центре современного искусства осенью 2006 года. — И.Б.) является то, что она не сопровождалась — хотя и заявила действительно серьёзную лабораторную работу по диалогу с аудиторией — коммуникацией с потенциальными активистами. Мне кажется, что организаторы должны были активнее и последовательнее работать над созданием нового зрителя, выстраиванию диалога с куцыми, но всё время возникающими у нас общественными движениями. Такова миссия этих людей, таково взятое ими направление работы. Мне кажется, что такие художники должны больше работать в зонах, где назревает социальный протест.

С другой стороны, мы не можем считать, что их работа является культурно состоятельной только потому, что они активисты. Перо можно, конечно, приравнять к штыку, но перо всё-таки должно оставаться пером. Работа художника должна в полной мере сохранять ценность культурного высказывания. И именно потому что одной из важнейших форм противостояния является не только альянс с освободительным движением, но и противостояние индустрии, которая как раз и навязывает одномерность сознания. Противостоять коммерциализированному мейнстриму можно не только предъявлением протестной позиции, но и художественной многомерностью произведения, комплексностью творческого высказывания. В этом также есть свой радикализм и критический пафос. Так что контраргументация, на которой так настаивают адепты лагеря автономистов, имеет под собой и смысл, и логику. Наличие этих двух полюсов мне кажется очень симптоматичным, потому что каждый из них не даёт другому успокоиться. Излишне, думаю, разъяснять, что в самой творческой практике, в самом художественном результате оба полюса должны совпадать. И это крайне важно. Лишённая социального и этического ангажемента, чисто автономистская культура, попадая на рынок, теряет свою идентичность, она всё более втягивается в культурную индустрию. Но и активистская культура легко находит свою конъюнктуру или свою сектантскую нишу.

Что же касается вовлеченности в рынок — то, как это ни банально, но жить в обществе и абсолютно игнорировать его законы — это инфантилизм. Конечно же, нужно понимать законы и механизмы этой среды. Более того, мне кажется, дистанцирование от них обедняет опыт, лишает критическое сознание материала для анализа и работы.

Самая главная проблема протестной культуры в том, что она не имеет внятную и доступно сформулированную — причём не только для других, для оппонентов, но и для себя — концепцию культуры и её места в обществе. На сегодняшний день она пассивно принимает навязываемое властью отождествление искусства с культурной индустрией, с рынком. В то время как — раз уж мы существуем в рыночном поле — необходимо и законодательство, которое бы поощряло частную инициативу в области культуры. Раз уж мы живём по этим законам, нужно создавать и налоговую систему, которая бы поощряла тех же самых вменяемых и культурно увлечённых людей со средствами к вложениям в современную культуру и интеллектуальное инновацию. И это у власти надо вырывать, это интересы которые надо лоббировать. Нельзя сказать, что эти соображения в российском обществе не высказываются, но только исходят они от либеральных публицистов и звучат как призывы к улучшению общества либерального капитализма. Левая культура должна перехватить здесь инициативу, исходя из другой концепции общества и системы культуры…

Наконец — и это самое принципиальное — в контрапункте с процессом приватизации публичной сферы левая культура должна настаивать на воссоздании коммерчески независимой сферы в области культуры, за восстановление понимания художественного производства как инновационного ресурса общества. Лозунг национализации сферы науки и культуры должен быть взят на вооружение нынешними левоориентированными политиками и общественными движениями. И, наконец, почему я не слышу требований общественного контроля над фондами культурой политики? То, что культурная бюрократия коррумпирована, то, что она ворует, то, что она аморальна, — это я слышу со всех сторон. Но почему я не слышу никаких конкретных идей и предложений: как должен развиваться диалог экспертного сообщества с властью, как это сообщество должно контролировать культурную политику и быть причастным к принятию государственных решений.

Этой социальной апатичностью критически мыслящее художественное сообщество ничем не отличается от рядовых постсоветских обывателей, так и не отошедших от травмы шоковой терапии, низведшей общество до «голой жизни», если воспользоваться термином Джорджо Агамбена.

То есть можно сказать, что эта этика художественного сообщества фактически тождественна этике общественного участия?

Недавно в беседе с Борисом Кагарлицким, записанной мной для «ХЖ», говорилось, что при всей апологии автономии искусства, с одной стороны, и при всей апологии критического суждения — с другой, колоссальная задача современной художественной культуры состоит в том, чтобы повернуться к публике и осознать себя полноценными участниками общественного процесса. И самая главная проблема состоит в том, что само гражданское долженствование художника, его гражданское бытование — всё это сейчас вообще не осознанно, не транслируется. Отсюда — и то, что различные полемические декларации, манифесты неприятия настоящего положения вещей, не имея чётко сформулированной гражданской и общественной перспективы, приобретают сугубо эстетический, персонажный характер. А пока даже самые социальные проекты художников типа Института Лифшица созданного Дмитрием Гутовым, не будучи встроенными в некую программу гражданского действия, лишаются своего реального смысла. Это низводит работу серьёзного и много понимающего в общественной жизни художника до статуса художнической абсцессии, в то время как по своему внутреннему ресурсу она таковой не является. И конечно, проблема состоит в том, что гражданская позиция не может быть сугубо персональной. Она всё равно формируется в ситуации, когда её носитель является частью сообщества единомышленников. Это сообщество уже существует: поддерживать его, относиться к нему бережно, воспитывать чувство солидарности и поддержки — это на сегодняшний не просто проблема тактики или даже стратегии, это проблема совести критически мыслящего деятеля культуры.

ЛЕВЫЕ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Латинская Америка: революция и интеграция

Александр Берегов

Идея политической и экономической интеграции стран Латинской Америки не нова — она существует ровно столько, сколько существуют сами эти страны. Самая первая попытка создания единого государства на территории Южной Америки принадлежала ещё Симону Боливару и, как известно из истории, окончилась неудачей. Освободившись от испанской колониальной зависимости, будущие страны Латинской Америки не спешили создавать совместное государство. Возобладавшие силы дезинтеграции разделили бывшие испанские колонии на ряд независимых государств, отношения между которыми не всегда оставались безоблачными. Одновременно с этим Латинская Америка попадала в сферу интересов США. На протяжении XIX–XX веков «северный сосед» стремился вытеснить с латиноамериканского континента своих европейских конкурентов (в первую очередь Великобританию) и одновременно создать подконтрольное себе объединение стран Южной и Центральной Америки. Окончательно эта задача была выполнена в промежутке между двумя мировыми войнами. Именно в это время Латинская Америка становится «задним двором» США, а американские монополии превращаются в полноправных хозяев континента. Однако революционные события 50-60-х годов бросают вызов гегемонии США на их «дворе», а начавшийся в 80-90-е годы процесс глобализации заставляет страны региона задуматься об интеграции для того, чтобы как минимум не ухудшить своего положения на мировом рынке. Пример Европейского Союза и процесс интеграции стран Азиатско-Тихоокеанского региона, с одной стороны, заставляет страны Латинской Америки вновь обратиться к идеям Боливара, а с другой — подталкивает США к тому, чтоб поставить процесс объединения под свой контроль.

От Вашингтонского консенсуса — к НАФТА и ФТАА

80-е годы стали тяжёлым временем для экономики почти всех стран Латинской Америки. Промышленное производство не росло, зато росла инфляция, ухудшался жизненный уровень населения. Политика импортозамещающей индустриализации начала давать сбои. Именно в этот момент Вашингтон начал активную пропаганду идеи либерализации экономики стран Центральной и Южной Америки. Заручившись поддержкой некоторой части населения, правительства латиноамериканских стран одно за другим стали проводить неолиберальную программу, названную «Вашингтонским консенсусом». Меры, предложенные её разработчиком Дж. Вильямсоном из Института международной экономики, были просты: либерализация внешней торговли, снятие барьеров для иностранных капиталов, приватизация государственных предприятий, дерегулирование, сокращение государственных расходов на социальные нужды и т. д. В краткосрочной перспективе неолиберальные рецепты оздоровления экономики дали положительный результат. Инфляция была остановлена, укрепились местные валюты, наметился рост в экономике в целом. Однако головокружение от успехов прошло очень быстро. Уже с середины 90-х годов (то есть спустя 5 лет после начала реформ) континент начинают сотрясать финансово-экономические кризисы. В них оказались втянуты ведущие страны региона (Аргентина, Мексика). В целом политика Вашингтонского консенсуса привела к ещё большей зависимости латиноамериканских стран от экономики США и других ведущих капиталистических стран. Совокупный внешний долг стран Латинской Америки к 2002 году составил 800 млрд долларов, на его обслуживание уходила большая часть их и без того небольших бюджетов. Количество бедняков в регионе выросло до 220 млн человек, поляризация общества продолжалась. Единственной выигравшей стороной оказались американские транснациональные корпорации, получившие доступ на ранее закрытые для них рынки и сферы производства. В качестве примера можно привести деятельность американской энергетической компании «АЕС Корп.», которая скупила акции венесуэльской «Электрисидад де Каракас де Венесуэла», бразильской «Электропауло», чилийского конгломерата «Генер» и ряда других предприятий и теперь контролирует потребление электроэнергии почти 16 млн клиентов! Вместе с тем ведущие экономики региона Бразилия и Аргентина по-прежнему были не до конца подконтрольны США. Более того, возросла конкуренция со стороны европейских и японских компаний, также активно осваивавших латиноамериканский рынок, и наметился процесс интеграции стран региона без участия «северного соседа». Всё это заставило правительство и деловые круги США приступить к внедрению нового плана по созданию Панамериканской зоны свободной торговли. Пробным мячом для осуществления этой цели должна была стать Североамериканская зона свободной торговли (НАФТА). Первоначально договор должен был быть заключён между США и Канадой, чьи экономики и без того достаточно сильно интегрированы. Однако руководство соседней Мексики, экспорт которой на 80 % также был связан с Соединёнными Штатами, поспешило присоединиться к договору. Что и было осуществлено в декабре 1993 года. С самого начала США видели в НАФТА не только структуру, регулирующую экономические интересы, но и инструмент по созданию «сообщества демократий Западного полушария», то есть договор должен был стать ядром, вокруг которого консолидировались бы страны региона. Не откладывая дела в долгий ящик, в декабре 1994 года администрация Белого дома провела в Майами встречу в верхах, где должно было состояться обсуждение предложения США по созданию Панамериканской зоны свободной торговли (ФТАА). Проект, представленный США, получил на встрече одобрение большинства, но не всех представителей латиноамериканских стран. Итогом стало подписание декларации о намерениях по созданию зоны свободной торговли к 2005 году. Вместе с тем резко обозначились противоречия между латиноамериканскими странами. Те из них, что были привязаны к экономике США, с воодушевлением поддержали предложение Вашингтона (Мексика и страны Карибского региона — Доминиканская республика, Гондурас, Сальвадор). Гораздо более сдержанно на инициативу отреагировали Бразилия, Аргентина и Венесуэла. Двойственную позицию заняли Колумбия и Эквадор. К началу XXI века стали ясны и минусы НАФТА для Мексики. Бурного экономического роста после вступления в НАФТА не последовало, капиталовложения из США носят кратковременный характер, не были созданы новые рабочие места, растёт поляризация в обществе, резко ухудшились права трудящихся и профсоюзов. Всё это делает более очевидным подлинный смысл инициатив США. Мексиканские исследователи и авторы статьи «Семь мифов о НАФТА и три урока для Латинской Америки» пишут: «ФТАА… ускорит потерю суверенного контроля латиноамериканских стран над критически важными политическими инструментами формирования какой-либо стратегии развития».

МЕРКОСУР спешит на помощь

По мере того, как сквозь формулы плана общеамериканской интеграции, предложенного США, всё больше проступали их империалистические замашки, в самой Латинской Америке возник альтернативный план объединения стран региона. Основным застрельщиком Южноамериканского общего рынка (МЕРКОСУРА) выступила Бразилия. К ней присоединился и ряд других стран Андского сообщества. Причины их особого мнения кроются в экономике. В отличие от стран Центральной Америки и Карибского бассейна Бразилия мало зависит от экспорта/импорта продукции в/из США, кроме того, это практически единственная страна в регионе, обладающая развитой промышленностью, что почти автоматически делает её источником альтернативной интеграции в Латинской Америке. Видя последствия слепого следования рецептам Вашингтонского консенсуса, Бразилия не стремится ослаблять национальный контроль над экономикой и «на равных» конкурировать с американскими компаниями, резонно полагая, что есть существенная разница между страной, производящей компьютерные чипы, и страной, делающей картофельные чипсы. Обладая самодостаточной экономикой, Бразилия стремится объединить вокруг себя латиноамериканские страны в рамках МЕРКОСУРА — по возможности без участия США. С приходом к власти левоцентристского правительства Лулы Бразилия на какой-то момент превратилась в лидера альтернативной интеграции в Латинской Америке. Этому способствовала выработка «консенсуса в Буэнос-Айресе», который предполагает сохранение свободного рынка (как действенного инструмента экономики), но одновременно признаёт ответственность государства за социальную сферу и сглаживание неравенства в обществе. Приход левоцентристских политиков к власти в Аргентине, Уругвае, Чили и усиление близких к ним по взглядам политических сил в Мексике, Сальвадоре и Эквадоре делают МЕРКОСУР реальной альтернативой плану объединения Латинской Америки в рамках ФТАА и при главенстве США.

Боливарианская альтернатива

Свой вариант интеграции латиноамериканского континента существует и у Уго Чавеса. Его первой инициативой в латиноамериканской политике президента Венесуэлы, провозглашающего себя наследником Симона Боливара, стало предложение о созыве в Каракасе встречи на высшем уровне, на которой планировалось обсудить вопрос о создании Конфедерации государств Латинской Америки. Однако тогда, в 1998 году, большинство президентов стран Латинской Америки отнеслись к этому предложению прохладно: они не видели в Венесуэле «естественного политического лидера континента». Спустя 6 лет ситуация радикально изменилась. Боливарианская революция не только изменила жизнь внутри Венесуэлы, но и сделала её образцом для других стран, стремящихся покончить с неравенством и угнетением. Перераспределение доходов от нефти в пользу бедных, социальные программы, приход в политику масс бедноты — всё это делает народ Венесуэлы ведущей революционной силой в Латинской Америке. В декабре 2004 года во время визита на Кубу Чавес объявил о подписании документа, получившего название «Боливарианская альтернатива для Америки» (АЛБА). Вскоре о намерении присоединиться к данной инициативе объявили Никарагуа, Боливия и Эквадор. В качестве основы объединения должна была стать идея помощь друг другу на нерыночной основе. В качестве практических шагов предполагается создание единой энергетической сети, единой валюты, банка, программ развития и общеамериканских СМИ (телевизионного канала и радио). Первые шаги по осуществлению этого плана уже начались. Так, в обмен на нефть из Венесуэлы Куба отправила 40 тысяч врачей и учителей для осуществления социальных программ. Создан общеамериканский канал TeleSur, призванный уничтожить монополию буржуазных СМИ на информацию. Активизирован процесс введения единой валюты. Всё это бросает прямой вызов интересам США в регионе.

Вместо эпилога

Процесс интеграции латиноамериканского континента, инициированный изменениями в глобальной экономике и первоначально бывший объектом интереса исключительно деловой и политической элиты, теперь обсуждается всеми жителями региона. Латиноамериканцам предложены три варианта объединения. Каковы шансы у этих проектов? На первый взгляд кажется, что план объединения Латинской Америки в рамках ФТАА, предложенный США, потерпел фиаско. Однако рано хлопать в ладоши и кричать «Ура!». Не добившись подписания единого соглашения, США добились определённых сдвигов в подписании двусторонних договоров о свободной торговле с рядом стран Центральной и Южной Америки — так что выставленная за дверь идея Панамериканской зоны свободной торговли вполне может пролезть через окошко двухсторонних договорённостей.

Не стоит переоценивать и силу МЕРКОСУРА. Часть активных членов этой организации заключила договоры о свободной торговле с США в рамках двусторонних договорённостей, а возглавляющие эти страны левоцентристские политики не способны на жёсткое противодействие США и готовы к компромиссу с могущественным соседом. Не всё гладко и с начинаниями Чавеса. Боливарианская альтернатива объединяет пока наименее развитые страны региона, сильно зависящие от венесуэльской нефти. В случае, если революционный процесс не выйдет за пределы Венесуэлы, Боливарианская альтернатива может легко выродиться во второе издание «советской системы», а страны-участники превратятся из равноправных партнёров в нефтезависимых сателлитов. Впрочем, история знает примеры, когда тяга простых людей к свободе и равенству творила чудеса. Никто не может сказать, как именно станет развиваться процесс интеграции Латинской Америки, ясно лишь одно: такой, как прежде, она больше не будет.

Восстание среднего класса… во имя социальных благ

Якоб Норхой, заместитель председателя Социалистической народной партии Дании

Начиная с весны 2006 года, система социальных благ была в Дании самой злободневной темой. Демонстрации и акции протеста заставили правое правительство уйти в глухую оборону. Появились новые альянсы между молодым поколением протестующих и «старой гвардией», между рабочими и студентами. Всё это более чем удивительно: Дания, как и остальные скандинавские страны, сейчас как раз переживает период активного экономического развития, в государственный бюджет происходит постоянный приток средств. Разве при этом все не должны быть сыты и довольны?

Весенние реформы

Нынешним своим необычайным подъёмом датская экономика обязана повышению цен на нефть. Любое мало-мальски разумное правительство Дании (даже правое, полностью зависящее от националистической популистской партии) должно заглядывать в будущее хотя бы на лет 10–20. А главная проблема, которая возникнет в датской экономике в обозримом будущем, — это относительно высокий процент пожилых людей, требующих пенсий и здравоохранения. Поэтому весной правое правительство вместе с социал-демократами попробовало прийти к компромиссу относительно дальнейших перспектив системы социального страхования. Ключевыми изменениями стало увеличение пенсионного возраста и ограничение возможностей уйти на пенсию раньше положенного срока. Однако политики не предвидели, что молодёжь из студенческих движений и леворадикальные активисты объединятся с рабочими профсоюзами. 17 мая более 100 тысяч человек по всей стране протестовали против проводимой властями политики «реформирования» социальной сферы. Для страны с пятимиллионным населением это была самая массовая демонстрация с 1985 года.

Новый раунд

Следующее сражение развернулось осенью. Большая часть системы социального сектора (детские сады, школы, здравоохранение) управляется муниципалитетами, многие из которых вынуждены урезать субсидирование этой сферы. Причём не потому, что нет денег, а в соответствии с базовым законодательством нынешнего правительства: «Нет повышению налогов!» У других муниципалитетов деньги есть, но их запрещено тратить. Почему? Потому что правительство устанавливает жесточайшие правила по распределению муниципалитетами бюджетных средств. Приоритетным направлением в экономике последних пяти лет было снижение налогов. Если муниципальные власти начнут сейчас увеличивать расходы, из-за инфляции экономика просто рухнет.

Таким образом, снижение финансирования бьёт именно по детским садам, школам и поликлиникам. И тут правым снова пришлось изрядно удивиться. По всей стране родители блокировали детсады, школьники и студенты — школы и вузы, рабочие начали забастовку, и все поголовно вышли на демонстрации. Премьер-министр Фог Расмуссен в своём телевизионном выступлении назвал демонстрантов «социалистическими дебоширами». Однако эти люди были кем угодно, но не дебоширами (возможно, такие были, но это единичные случаи). Это просто представители «среднего класса», вполне респектабельные обыватели, которым небезразлично их будущее, перспективы социального страхования и т. д. Именно эта тревога предоставляет социал-демократам и левому движению в целом серьёзный шанс на будущих выборах. Вообще, развитие темы благосостояния общества, ставшей основной повесткой дня — это серьёзный шаг назад в стратегии премьер-министра. Ведь правые смогли прийти к власти пять лет назад именно потому, что либеральный волк Фог Расмуссен удачно натянул овечью шкуру. Он перенял стратегию Тони Блэра и сделал огромный шаг в сторону центризма — в этот раз с правой стороны. Он пообещал людям, что никакого сокращения финансирования в социальном секторе не будет. При этом его тайный замысел заключался в том, чтобы руками муниципальных властей сделать всю «грязную работу». Расмуссен допускал, что недовольные возмутятся — но будут обвинять местные власти, а не национальное правительство.

«Средний класс» на баррикадах

Союз студентов и рабочих и, что важнее, «среднего класса» и низкооплачиваемых трудящихся — это результат, который мне кажется важнее всего. Вопрос только в том, что заставило среднестатистического обывателя выйти на баррикады? Ответить не так-то просто. В последние годы доходы «среднего класса» значительно возросли, а налоги при этом были снижены. Почему же тогда эти люди «поворачивают влево»? Отчасти дело в индивидуальном повседневном опыте. У них есть деньги на качественное обслуживание и все удобства — но при этом они наблюдают, как социальный сектор постепенно приходит в упадок. Они легко могут обновить свою ванную комнату, но их родители в доме престарелых моются раз в неделю. Они могут купить новые компьютеры и мебель, но в школе, куда ходят их дети — устаревшая техника и ветхие парты и стулья. Они могут поехать в отпуск за границу, но детский сад не может вывести детей даже в местный зоопарк.

Скорее всего, правые надеялись на обратную реакцию. Они думали, что «средний класс» решит: отлично, давайте всё приватизируем и будем играть по коммерческим правилам — и тогда мы наконец-то сможем оплачивать качественное обслуживание, в индивидуальном порядке. Вполне возможно, что в долгосрочной перспективе так и случится. Но именно сейчас обнаружилось, что сама идея социальных благ пустила среди «среднего класса» слишком глубокие корни. Идея солидарности (мы платим налоги и взамен получаем социальные блага) — это чрезвычайно важная часть скандинавского понимания своей истории и национальной идентичности. И пока мы сможем сохранять образовавшиеся союзы, у нас будет реальный шанс добиться того, что левоцентристское правительство сменит нынешнее правое.

Мы должны чётко обозначить свои позиции

Али Эсбати, председатель программной комиссии Левой партии Швеции

Выступление на семинаре в Кирове 9 декабря 2006 года

Левая партия Швеции сегодня переживает не лучшие времена. Представительство партии в парламенте сократилось, организацию сотрясали длительные внутренние конфликты. Одно время не было даже полной уверенности в том, что партия преодолеет четырёхпроцентный барьер, необходимый для представительства в парламенте. Однако этот рубеж был всё же взят. А итогом внутренней борьбы стало укрепление партии и её радикализация.

Сейчас в Швеции социал-демократы утратили власть. 12 лет они находились у власти, причём в последние 8 лет они могли сохранять свои позиции только благодаря поддержке Левой партии и «зелёных». Мы не входили в правительство, но составляли часть правящего большинства. Тем самым мы несли частичную ответственность за принимаемые решения.

Нельзя сказать, что социал-демократическое правительство было так уж плохо. В любом случае, оно не пошло по пути британских «новых лейбористов» Тони Блэра, которые на практике выступают в качестве проводников неолиберальной политики. Проблема заключалась в другом. Правительство было не так уж плохо, но трудно было объяснить избирателям, чем оно хорошо. В чём его преимущества? Что оно сделало для своих традиционных избирателей? Между тем правые партии — по крайней мере, на уровне риторики — сдвинулись к центру, подчёркивали, что они не против социального государства. В итоге стало очень сложно объяснить, чем левый центр отличается от правого. Это привело к деморализации и демобилизации левого электората и к поражению на выборах.

Итак, социал-демократы потеряли власть. Смена правительства произошла на фоне экономического роста и стабильного государственного бюджета. Общая ситуация в стране может быть характеризована скорее как благополучная. Но на этом фоне те части населения, которые находятся в трудном положении, чувствуют себя особенно дискомфортно. Правые это учитывали. Они заявляли, что их политика поможет решить проблемы безработицы и сократить разрыв между богатыми и бедными. Они даже называли себя «новой рабочей партией». Им поверили.

Беда в том, что «социальная риторика» сочетается с достаточно жёсткой неолиберальной «программой действий». Возникла парадоксальная ситуация, когда власть держится на не слишком правом имидже, но имеет очень жёсткую правую повестку дня. Начинаются атаки на права профсоюзов, заводят речь о снижении пособия по безработице. А чем ниже пособие по безработице, тем сильнее тенденция к снижению зарплаты.

Всё это — результат не столько силы правых, сколько слабости левых. Кризис левого движения развивается уже довольно давно. Сказываются и крушение Советского Союза, и ослабление позиций социал-демократии, и сдвиги, произошедшие в самом западном обществе. На этом фоне возникают различные политические подходы. По мнению нашего правого крыла, рабочее движение должно смириться с ситуацией и встроиться в складывающуюся систему. На мой взгляд, такой курс ведёт к катастрофе. Левые теряют собственное лицо и становятся никому не нужны. Этот процесс уже происходит с социал-демократами. Возникает ситуация, когда смена правительства не приводит к смене курса. Отчасти мы уже наблюдали подобное в Швеции, но те же тенденции прослеживаются и в других западноевропейских странах. Во Франции и отчасти в Германии различия между партиями нивелируются, а население становится всё более апатично. Только крайне правые, фашистские партии могут выиграть в такой ситуации. Швеция — одна из немногих стран, где крайне правые ещё не прошли в парламент, но даже у нас они подошли вплотную к необходимым для этого 4 %.

Левые должны сконцентрировать усилия на конкретных вопросах. Политика должна политизироваться. Возьмём такой пример: возникает новая потребность в том, чтобы бороться за права профсоюзов. Правые, сформировавшие новое правительство, всегда были против профсоюзного движения, но на выборах они смягчили свою риторику: они говорили, будто готовы смириться с ролью профсоюзов в «шведской модели» коллективных договоров. Однако в то же время они принимают меры для подрыва этой системы. Ясно, что сопротивление будет нарастать. Люди постепенно начнут понимать, что их обманули, и это вызовет протест.

В прошлом году у нас произошёл знаковый трудовой конфликт. Латвийская компания строила в Швеции школу. Она привезла латвийских рабочих и платила им латвийские зарплаты. Тем самым компания проигнорировала шведскую систему, основанную на отраслевых коллективных договорах. Профсоюзы потребовали платить рабочим зарплату, принятую в Швеции. Предприниматели сослались на законодательство Евросоюза. Теперь Европейский суд будет решать: имели ли шведские профсоюзы право требовать повышения зарплаты латвийским рабочим? Если Европейский суд примет решение не в пользу профсоюзов, то социальное законодательство будет отброшено на 80 лет назад. Но даже если мы выиграем суд, то столкнёмся с проблемами трудового демпинга. Вообще, шведские профсоюзы привыкли решать все свои вопросы на национальном уровне и не готовы к нынешней интернационализации. Хотя, конечно, одной международной солидарностью делу не поможешь. Нужно научиться не только успешно вести переговоры, но и бастовать, эффективно и демократично организовывать своих сторонников, быть готовым к жёстким конфликтам.

Ясно, что речь идёт о глобальной (и, в любом случае, общеевропейской) проблеме, которая затрагивает Россию. Мы заинтересованы в укреплении профсоюзных организаций в Восточной Европе. Разумеется, солидарность — улица с двусторонним движением. Мы должны взаимно помогать друг другу, работая над конкретными вопросами.

Сегодня Левая партия пережила кризис и вступила в новый этап своей истории. Она должна меньше концентрироваться на парламенте и больше — на внепарламентской борьбе, на сопротивлении приватизации, демонтажу социального государства. С другой стороны, необходимо твёрдо и ясно продемонстрировать, в чём отличие левых от правых, каково наше собственное лицо. И в этом плане особенно важно показать, чем Левая партия отличается от социал-демократов. Мы не просто ещё одни социал-демократы, только чуть левее. Мы — партия с собственной позицией, мы нацелены не только на социальную политику в интересах рабочих, но и на преобразование общества. В области внешней политики мы тоже очень серьёзно расходимся с социал-демократами: нам предстоит бороться против попыток вовлечь Швецию в НАТО, против политики США в Ираке и Афганистане.

Мы должны сформировать новое лицо партии, быть способными к борьбе с конкретными трудностями, но при том не следует терять социалистической перспективы. Сегодня партия стала гораздо более демократичной. Она куда лучше контролирует свою парламентскую фракцию, которая раньше жила собственной жизнью, не слишком оглядываясь на членов партии. Мы должны восстановить своё влияние вне парламента, и это рано или поздно отразится на нашем влиянии в парламенте.

Что делать, когда левые сдвигаются вправо?

Ален Кривин, член руководства Революционной коммунистической лиги (Франция)

Какова основная причина всё большей радикализации политического поля во Франции в частности и в Европе в целом?

В условиях глобального капитализма рабочий класс и молодёжь постоянно сталкиваются с действиями начальства, корпораций и правительства, которые воспринимаются ими как вызов. Это и порождает самые разнообразные формы сопротивления. А сопротивление, в свою очередь, порождает волну политической радикализации. Поскольку все социал-демократические партии, большинство коммунистических и «зелёных» партий постепенно «правеют», подобная радикализация развивается вне традиционной левой среды. И одновременно встаёт вопрос политической альтернативы — новой радикально левой партии или движения, способной быть рупором общественных движений и политическим выразителем протеста.

Как вы можете прокомментировать грядущие президентские выборы во Франции, дебаты на левом фланге и прогнозы относительно шансов левых на победу?

С каждым днём всё больше французов отвергает курс нынешнего правительства и партий правого толка. После того, как на референдуме о принятии Европейской Конституции победили её противники, получившие убедительную поддержку общества, властям пришлось столкнуться с бунтарскими выступлениями молодёжи в пригородах, а затем — с впечатляющими, действительно всенародными демонстрациями против закона о Договоре первого найма (СРЕ), который лишал молодых работников всех социальных гарантий. Таким образом, предположение, что традиционные левые партии (особенно социал-демократы) смогут победить на предстоящих выборах — как президентских, так и парламентских — вполне обоснованно. Но в то же время в Социалистической партии Франции наблюдается явный сдвиг вправо: их кандидат в президенты Сеголен Руаяль заявляет, что образцом для неё служит экономическая политика Тони Блэра. На этом фоне происходит попытка объединения тех левых сил (от Французской коммунистической партии до Революционной коммунистической лиги, LCR), которые в 2005 году создали коалицию против проекта Европейской Конституции. Теперь эта коалиция вновь может выступить единым фронтом — в предвыборной борьбе 2007 года.

Поэтому в качестве своего рода альтернативы этой тенденции на уровне континента LCR с 2000 года участвует в строительстве общеевропейской сети радикальных левых партий — Европейские антикапиталистические левые (European Anti-capitalist Left). В эту сеть входят, к примеру, португальский Левый блок, Красно-зелёный альянс в Дании, Шотландская социалистическая партия.

Впрочем, думаю, объединение будет проходить очень сложно и, скорее всего, закончится неудачей из-за политических разногласий. Главные споры ведутся по вопросу о том, в какие отношения допустимо вступать с социал-демократами. Ведь Коммунистическая партия до сих пор лелеет надежду создать с ними коалицию, чтобы сохранить места в парламенте. А LCR настроена решительно против такого союза, и потому выставит на президентских и парламентских выборах собственных кандидатов.

А что вы можете сказать о «правом повороте», который уже совершили «новые европейские левые партии», и о перспективах этих партий?

Постепенный переход социал-демократических партий в правый лагерь создал определённое политическое пространство для антилиберальных и/или антикапиталистических партий. Речь идёт о германской Левой партии (LinksPartei), итальянской Партии коммунистического возрождения (Rifondazione Communista) и о целом ряде других. Но они находятся под сильнейшим давлением и вынуждены сохранять политический альянс с социал-демократами как в правительстве, так и в национальных ассамблеях. Сейчас на кону стоит самоопределение левых партий по этому вопросу. И первые итоги неутешительны. В Германии, в том числе и в Берлине, LinksPartei не так давно официально объединилась с социал-демократами для совместного управления городом. В Италии Партия коммунистического возрождения сейчас активно участвует в деятельности левоцентристского — а на практике пролиберального — правительства Романо Проди.

Интервью брал Илья Будрайтскис

КНИГИ

Опасная теория

В. Колташов

Б.Ю. Кагарлицкий. Марксизм: не рекомендовано для обучения. М.: Алгоритм-ЭКСМО, 2006.

Марксизм не изучают в университетах. Официальные «учёные» говорят о нём как о чём-то прошлом. Его называют источником зла. И даже «левые» политики предпочитают ему православие и державность. Но именно сегодня марксизм переживает свой исторический ренессанс. Он интересен, и интересен прежде всего новому поколению поднимающейся революционной борьбы…

«Марксизм: не рекомендовано для обучения» — книга, которую издательство «Эксмо» выпускает уже второй раз. Впервые она вышла в 2005 году в рубрике «Философский бестселлер». Новую работу Бориса Кагарлицкого молодые левые встретили с интересом, в то время как представители старшего поколения коммунизма моментально обнаружили в ней «множество слабых мест». Книга, посвящённая марксистской теории и написанная на основе лекций по классическому и современному марксизму, прочитанных автором в Институте социологии РАН, вызвала у сталинистов не просто недовольное покачивание головой. Если правая публика предпочла отмолчаться, то «старые левые» разразились критическими статьями.

Марксизм действительно больше не изучают в университетах. Но интерес к нему от этого только возрастает. Секрет — не в запретном плоде, а в необходимом инструменте для понимания общества и преобразования его. Возможно, поэтому молодые левые всё чаще отворачиваются от националиста Зюганова, игнорируют сталинизм и его партийные структуры. Книги же Кагарлицкого вызывают у них живой интерес.

Но о чём, собственно, «Марксизм», который вслед за недругами революции автор иронически «не рекомендует» читателю? Известный левый социолог, директор Института глобализации и социальных движений (ИГСО), подробно излагает историю марксистской теории и пути её развития. Уже только эта летопись учения революции, изложенная не так, как в пособиях, одобренных КПСС, делает книгу особенно нелюбимой критиками.

Повествование начинается с «классического марксизма» и постепенно переходит к самым сложным и запутанным эпизодам XX века. Одна за другой открываются малоизвестные стороны коммунистической теории. Социально-экономическая природа СССР, связь его возникновения и распада с глобальными экономическими и общественными процессами, причины подъёма и ослабления рабочего движения — всё это, изложенное с точки зрения различных школ и мыслителей, даёт необыкновенно интересную картину эволюции марксистской мысли в минувшем веке. К сожалению, именно это является причиной жёсткой критики со стороны левых, воспитанных в традиции КПСС. Слишком о многом, к сожалению, подчас чересчур кратко, рассказывает Кагарлицкий.

События 1968 года в Париже и Чехословакии, послевоенная модернизация капитализма в США и Европе, крушение колониальных империй, образование транснациональных корпораций, сопоставление теоретических позиций советского, западного и восточноевропейского марксизма и многое другое рассматривается как единое целое. Для молодого поколения левых всё это — проблемы необыкновенной важности. Крушение СССР и других стран «реального социализма», превращение партийной бюрократии в класс собственников — необычайно актуальные вопросы. Как всё это произошло? Почему современный капитализм именно таков? Откуда в XX веке прослеживаются следы глобализации? Но главное: каким образом понять все эти события, даже не познакомившись с теоретическими поисками марксистов, взгляды которых так не подходили «развитому социализму», «окончательно победившему в нашей стране»? «Марксизм: не рекомендовано для обучения» может оказать реальную помощь в осмыслении истории марксизма, а с ним и объективного мира. Именно с такой целью написана эта книга, автор которой, рассматривая так много вопросов, не предлагает готовых решений.

Давая оценку множеству явлений, интересным уже самим по себе, Борис Кагарлицкий показывает, как связаны партийные структуры, классовая борьба, успехи и неудачи социализма и циклические социально-экономические процессы капитализма. Насколько велика роль хозяйственных связей стран и отраслей, как развиваются эти связи и как они воздействует на классовую, культурную и политическую природу общества. Демократия в марксистской и либеральной теории, национальный вопрос, капитализм в современной России, различия формаций в истории, порождаемых ими социальных структур, понятия «пролетариат» и «рабочий класс» также подвергаются в книге анализу.

В чём обвиняют автора «Марксизма»? Главное, что не устраивает коммунистических оппонентов книги, — это нереволюционность её содержания. Если конкретно, Кагарлицкому ставят в вину, что он не касается подробно диктатуры пролетариата. Прежде всего, подобные упрёки — свидетельство невнимательного чтения. «Знатоки» марксистской теории, выступающие с многостраничными обличениями книги и её автора, забывают об элементарных вещах: диктатура пролетариата и рабочее государство — понятия, обозначающие одно и то же явление. Поскольку книга подготовлена на основе лекций, предназначенных для студентов, Кагарлицкий пользуется более простой формой «рабочего государства». Обвиняя автора в социал-демократизме, суровые критики стараются не замечать того факта, что Кагарлицкий ясно говорит в тексте о смерти социал-демократии.

В широкий спектр почти 500 страниц «не рекомендованного марксизма» входит и анализ внутренней динамики рабочего класса на различных этапах истории. Чётко понимая природу мирового разделения труда в капиталистической экономике, автор анализирует как интернациональное, так и локальное сопротивление глобальному капитализму.

Книга содержит массу малоизвестных примеров. В ней логично изложены взгляды многих теоретиков марксизма, с которыми российские левые пока ещё мало знакомы. Здесь представлены и Роза Люксембург, и Антонио Грамши, и теоретики «Франкфуртской школы», и представители теории «миросистемного анализа». Но легко заметить, что центральное место в книге всё равно занимает большевистская традиция. Автор ищет и находит ответы на множество вопросов, волнующих современное коммунистическое движение. Он не останавливается перед шаблонами привычных объяснений, а идёт дальше. Последовательно взвешивая факты, оценивая тенденции,

Борис Кагарлицкий приходит к выводу, что все неудачи коммунистического движения последнего времени тесно связаны с новым витком развития современного капитализма, рост противоречий которого в дальнейшем неминуемо ведёт к возрождению революционных сил и победе социализма.

Андроиды в постели

И. Федосеев

В.Г. Колташов. Эрос и бюрократия. Секс в жизни российских чиновников. М.: URSS, 2007.

Чиновник — центральная фигура в жизни нынешней России. Российскую Федерацию можно назвать бюрократическим государством в том смысле, в каком существовали государства феодальные и рабовладельческие. Когда Восленский писал свою «Номенклатуру», вряд ли ему могло прийти в голову, что эта самая номенклатура может настолько эмансипироваться от общества и подмять его под себя. И сегодня всякий, кто пытается анализировать положение в стране, не может упускать из виду российское чиновничество.

Впрочем, бюрократия как общественное явление уже давно и подробно исследована — хотя и здесь осталось немало белых пятен. Но Василий Колташов предпринял довольно рискованную попытку подойти к бюрократу как к человеку — изучить его психологию, его внутренний мир.

Название книги Колташова «Эрос и бюрократия» наводит читателя на мысль, что под обложкой он найдёт анализ сексуальной жизни чиновничества. В действительности же автор ставит перед собой (и выполняет!) более широкую задачу: он подвергает разбору всю внутреннюю сущность российского чиновника, всю его душу — которую, впрочем, точнее было бы назвать душонкой.

Бюрократ, по Колташову — доведённый до совершенства мещанин. Это человек, с пелёнок приученный жить исключительно по заведённым правилам; стремящийся всегда и во всём быть «как все»; настолько привыкший к унижению со стороны начальства, что уже и не воспринимающий его как унижение; живущий в постоянном страхе за свою карьеру, своё место (отдельно от которого воспринимать себя он уже не способен).

Всякий человек, наблюдающий за политической жизнью нынешней России, рано или поздно замечает её странность и кажущуюся нелогичность. На первый взгляд эта политика напоминает театр абсурда. А всё дело в том, что роли политиков у нас приходится играть бюрократам.

Между тем чиновник и политик — это в полном смысле слова антиподы. Первый из них уже по определению должен быть безлик. Идеальный чиновник (по счастью, в природе не встречающийся) не имеет ни своей воли, ни своих целей, ни своих взглядов. Он лишь в точности исполняет то, что ему поручено, — абсолютно ничего не привнося от себя. Нельзя не восхититься остроумием Мистера Паркера, который изобразил таких бюрократов в виде андроидов — человекоподобных роботов. Совершенный бюрократ именно таким андроидом и является.

Ну, а политик просто-таки обязан иметь и волю, и взгляды, и инициативу. Работа у него такая. Безликий политик — это не политик. Поэтому бюрократ на выборах или в представительном органе напоминает тех уродов, которых государь Пётр Алексеевич выставлял в Кунсткамере: это зрелище абсолютно нелепое — и смешное, и жуткое, и жалкое одновременно.

Да, бюрократ постоянно душит чужую свободу — но единственно потому, что сам свободы лишён и даже не вполне понимает, что это такое. Он — винтик (неважно, крупный или мелкий) государственного механизма, жрец Медного Всадника, давящего своих слуг в ещё большей степени, чем всех прочих подданных.

Отсюда и уродство, проявляющееся в сексуальной жизни бюрократа, которое столь живописно изображает Колташов. Ведь даже эротическая газета смогла опубликовать фразу из письма своей читательницы «В постели он был лучше, чем в жизни» лишь в разделе юмора. На самом же деле секс — такая же часть человеческой жизни, как и любая другая (хотя об этом часто забывают). Так что каков любой человек «в жизни», точно таков он и «в постели».

Книга «Эрос и бюрократия» подробно описывает, как бюрократический строй уродует интимную жизнь своих служителей. Для чиновника секс — подспорье в карьере (это больше касается дам-чиновниц), средство самоутверждения, способ выплеснуть наружу мерзость, накопившуюся в душе… Беда в том, что в нашем обществе (и не только среди бюрократов) повсеместно забыт настоящий смысл секса: получать и дарить счастье и радость. Унылые люди уныло совокупляются — но каждый из них остаётся одиноким.

После прочтения «Эроса и бюрократии» начинаешь смотреть «наверх» не только с ненавистью, но и с какой-то жалостью. Становится понятно, что страной правят ущербные и глубоко несчастные люди, которым власть не приносит ни капли простой человеческой радости. Не они обладают властью — власть обладает ими. Причём власть абстрактная, расчелове-ченная, не привязанная к конкретному носителю — тот самый Медный Всадник.

И Всадник этот растёт всё выше и выше. Коротко говоря, наше общество огосударствляется. Если и дальше всё будет идти, как сейчас, то через энное количество лет бюрократы будут обслуживать вас в магазине, стричь вас в парикмахерской, возить вас в автобусе. Вас, бюрократа.

Создаётся впечатление, что революция была бы благом и для российского чиновничества. Возможно, лишившись власти, наши бюрократы смогли бы найти в себе что-то человеческое и стать хоть немного свободнее.

Будет ли это так на самом деле — покажет время.

О журнале

Левая политика № 1. Текущий Момент.

Аналитический журнал

Выходит пять раз в год

Председатель редакционного совета

Борис Кагарлицкий

Заместитель председателя

Василий Колташов

Ответственный секретарь

Анастасия Кривошанова

Редакционный совет

Алексей Козлов

Илья Будрайтскис

Дизайн

Владимир Беляков

Вёрстка

Евгений Бурлуцкий

Корректура

Валерия Ахметьева

Адрес редакции: Москва, 115191, ул. М. Тульская, д. 2/1, стр. 19

Телефон: (495) 958 13 98

E-mail: leftpolicy@gmail.com

SkypeName: leftpolicy

Тираж: 999 экз.

Примечания

1

Данная статья подготовлена на основе доклада, который был прочитан в октябре 2006 года на семинаре, проведённом Институтом проблем глобализации совместно с Фондом им. Ф. Эберта и Всероссийской конфедерацией труда в Самаре.

2

Интересно, кстати, что либеральные идеологи готовы поддержать меры правительства по приватизации компаний или даже по принудительному расчленению монополий на несколько конкурирующих предприятий, не замечая, что при этом речь опять же идёт о государственном вмешательстве — точно так же, как и при национализации. Другой вопрос: почему национализация естественных монополий даёт обычно позитивный эффект, а их приватизация и расчленение — нет. Беда именно в том, что монополии действительно являются естественными, их монополизм предопределён не размерами и положением на рынке, а технологией и природой самого занимаемого ими сектора экономики. Например, такого, как железные дороги. Все многократно предпринимавшиеся в истории попытки наладить здесь «свободную конкуренцию» приводили лишь к хаосу и крушению поездов.

3

Речь идёт, точнее говоря, вообще о специфике «общества модерна», возникшего в период Великой французской революции. Но наиболее отчётливо и повсеместно эта специфика начала проявляться, как считает Агамбен, только после Первой мировой войны.

4

Agamben G. Ausnahmezustand. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 2004. S. 21.

5

Op. cit. S. 102.

6

Op. cit. S. 26–27. См. также: «Своеобразным индикатором этой динамики баланса отношений властей может служить авторство законодательных инициатив — то есть соотношение законопроектов, внесённых самими парламентариями (индивидуально или коллективно), и законопроектов, представленных на рассмотрение парламента исполнительной властью (правительством). Как показывает опыт США, за последние сто лет пропорция изменилась однозначно в пользу исполнительной власти, взявшей верх над законодательной (примерно 90 % против 10 %). И это несмотря на все вербальные атаки американских консерваторов и неолибералов, направленные против «большого правительства». Естественно, это легко объяснимо так называемым концом политики в традиционном смысле слова — правление сменилось управлением» (Кильдюшов О. Борьба за перераспределение // Политический журнал. 2006. № 116).

7

Это высказывание имеет эмпирическое содержание ровно настолько, насколько можно верифицировать утверждение о том, что «общественное мнение» «поддерживает» действия президентской власти.

8

Шмитт К. Диктатура. От истоков современной идеи суверенитета до пролетарской классовой борьбы. СПб.: Наука, 2005. С. 158.

9

Там же.

10

Там же. С. 33.

11

Так считает Шмитт, но отрицает, опираясь на Вальтера Беньямина, Джорджо Агамбен.

12

Следует, правда, попутно заметить, что реальные политики на Западе демонстрируют намного больше сдержанности и понимания данной сложной ситуации российской власти.

13

Здесь мы не будем специально задерживаться на этом вопросе, но можно показать, что по своей структуре та система власти, которая выстраивалась на протяжении последних лет, организационно отстраивается под механизм функционирования диктатуры. В первую очередь, речь идёт о нескрываемом технократизме действующей политической системы. Он выражается в ориентации на «профессионалов» и, соответственно, в отстранении от рычагов власти «болтунов» (то есть носителей политического высказывания), «политических» предпринимателей и т. д. Одна из важнейших ипостасей технократизма — узкая экономическая рациональность, проявляющаяся в языке и стратегических ориентирах действующей власти («удвоение ВВП»). Такого рода моменты предполагают, в конечном счёте, выстраивание механизма, который должен идеально отрабатывать команды после нажатия пусковой кнопки на центральном пульте.

14

Перевод 1864 года был конфискован цензурой.

15

Гоббс Т. Соч. в 2-х т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 234.

16

Munkler Herfried. Tomas Hobbes. Frankfurt/New York: Campus Verlag, 2001. S. 78.

17

Гоббс Т. Соч. в 2-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. С. 167–168.

18

Слово «суверенная» здесь не является продуманным понятием, отсылающим к какой-то определённой политической доктрине. Видимо, необходимо было подобрать какое-то прилагательное к слову «демократия», которое бы указывало на то, что в России она «особая».

19

Русское слово «множество» подошло бы, но оно, в отличие от большинства европейских языков, уже «занято» математическим понятием «множества» как единства, которое имеет противоположный multitude смысл. Поэтому я предлагаю перевод «множества». Сами Негри и Хардт в продолжающей проблематику «Империи» книге «Multitude» указывают, что multitude в количественном отношении не определено, оно одновременно единично и множественно (см.: Negry A., Hardt M. Multitude. N.Y.: Penguin Press, 2004. P. 225). См. также только что вышедшее русское издание книги: Негри А., Нардт М. Множество. Война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006.

20

Сен-Жюст Л.-А. Речи. Трактаты. СПб.: Наука, 1995. С. 152.

21

Negry A., Hardt M. Multitude. N.Y.: Penguin Press, 2004. P. 194–196.

22

Хардт М., Негри А. Империя. М.: Праксис, 2004. С. 368, перев. изменён.

23

Ferguson N. Empire. The Rise and Demise of the British World Order and the Lessons for Global Power. N.Y.: Basic Books, 2003.

См. также: Космополис. 2003. № 3. С. 11–29.

24

См.: Clark W. Winning Modern Wars: Iraq, Terrorism, and the American Empire. Cambridge, MA: Perseus books, 2003.

25

Kriegel B. Etat de droit ou Empire? P.: Bayard, 2002.

26

Из интервью А.И. Колганова автору статьи.

27

Из интервью В. Гутника автору статьи.

28

Новая газета, 30 ноября 2006 г.

29

Там же.

30

См. http://newsru.com/russia/27jul2005/bonus.html

31

Завтра. 2006. № 38.

Комментарии

1

ОСТРАНЕНИЕ — термин, введённый русскими формалистами. В. Шкловский в статье «Искусство как приём» (сб. «Поэтика», П., 1919) так определяет «приём остранения»: «не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание видения его, а не узнавания».

По позднему свидетельству Шкловского, в статье «Искусство как приём», в которой он ввёл этот термин, по ошибке печати слово «остраннение» было напечатано с одной буквой н, какой вариант и распространился в литературе. В соответствии с происхождением слова я, при вычитке, исправляю его, также как и отсутствие ёфикации и другие грамматические ошибки, как неправильные падежи и пр.

Комментарий Gardares

Content

Кагарлицкий Борис Юльевич и др Левая политика. Текущий момент.

Содержание номера

Зачем мы здесь?

АНАЛИЗ

Рубеж середины двухтысячных

Мерцающая диктатура: диалектика политической системы современной России

Остранённое пространство Империи

Текущий момент: социальный протест и перспективы антикапиталистических левых

«Средний класс» в России: материальное положение, сущность, сознание

Власть и бедность в предвыборной России

Концепция изменилась? По следам реформаторов от образования

Интернет, Open Source и «Открытое сетевое общество»

ПУБЛИЦИСТИКА

Радикальное население России

Имперский синдром

ИНТЕРВЬЮ

«Левые должны выдвинуть лозунг национализации культуры…

ЛЕВЫЕ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Латинская Америка: революция и интеграция

Восстание среднего класса… во имя социальных благ

Мы должны чётко обозначить свои позиции

Что делать, когда левые сдвигаются вправо?

КНИГИ

Опасная теория

Андроиды в постели

О журнале

Примечания

Комментарии