Иван Полуянов

Седьмой патрон

Повесть

«Но все эти воображаемые приключения оказались пустяками в сравнении с теми странными и трагичесими приключениями, которые произошли на самом деле».

Р. Л. СТИВЕНСОН.

«Остров сокровищ».

Рисунки Н. Мооса

Пираты на Хабарке

Вспоминаются давние-давние времена, и вижу я наш домик в Кузнечихе, себя вижу — самонравного юнца, который верил, как в сказку верят, «Острову сокровищ», не расставался с карбасом, тосковал по приключениям и мечтал об «Испаньоле». Слышу пароходные гудки из тумана, скрежет днища баржи о камни. Чудится мне запах росы с утреннего луга, жучок, карабкающийся по стеблю. И выстрелы, выстрелы. Россыпь гильз на палубе, темный зев трюма и беззвучный, оглушительный вопль, исторгнутый окровавленным ртом:

— Золото-о-о!..

Я ли забуду свой карбас, лодку стойкую, поморскую? Бывало, хочешь — иди на веслах. Нет — поставь парус, и, вторя тебе, запоет под килем вода.

Плыть бы, — грезилось мне тогда, — плыть и очутиться там, где от пальм зелены города, в океанскую синь безбрежную таращатся с крепостных стен жерла медных пушек, в тавернах кутит матросня, попугай Флинт надрывается с плеча Джона Сильвера:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

О, думал я, мне бы «Испаньолу», уж взял бы верный курс и дал бомбардирам точный прицел! По особнякам в кустах сирени, по парадным, куда мне ходу нет, — свищи, каленое ядро. Круши их всех!

Но, синь безбрежная, что ты мне, коль у моря живу и на море никак не выберусь? На шестнадцатый год перевалило, шутка ли, только никак в море не попаду: себя испытать. Хоть бы карбаса не было, так ведь есть… есть!

Да, с карбаса и началось то, отчего я раньше Белого моря на Черное угодил. С карбаса и Хабарки. Вот как это было.

Пришли на Хабарку мы втроем, на веслах: я и Катерина с Нюшкой.

У барыни Кате достается. Крутится сестренка с утра до ночи, присесть недосуг: «Катюша, подай… Принеси! Не то, подай это! Вымой… протри!»

Пристроена Катя, и то хорошо. Безработица, лесозаводы наполовину стоят, и одна за другой закрываются в городе фирмы, компании, акционерные общества.

Разруха, развал. Хвосты очередей у лавок. По карточкам выдают овсом, а на лесопилках идет запись добровольцев в армию…

Может быть, так только у нас — в Архангельске? Где-то буря бушует, а сюда, на край земли, выносит всякий хлам, никчемный мусор? Не знаю. Не могу дать толку. Но что именно нашей семье, Едемеким, солоно перемены достаются, уж определенно так.

Была февральская революция: «Александру Федоровичу Керенскому — ура!», «Война до победного конца!» Наша Агния училась на курсах акушерок, пришлось бросить: все вздорожало разом, не в силах стало сводить концы с концами, ушла старшая сестра работать на телеграф.

А нынче Катя попала в услужение к вдове-офицерше. Вот тебе и «Мир хижинам, война дворцам!..» Стоят они, дворцы-то. Особняки господ управляющих, бывших чиновников никуда не делись, цела в Архангельске и Немецкая Слобода. Что ей революция, голод, невзгоды? Пайки, урезанные от недели к неделе, митинги, где ораторы взывают крепить Советы, запись в добровольцы — все для Соломбалы и Маймаксы, для Кузнечихи да Цигломени, для Исакогорки с Бакарицей…

На Хабарку я сестер сманил. От города подальше и все такое. День, да наш! Наш день, наш, коли лодка на ходу и есть на острове Хабарка залив уединенный с притокой-копанкой, с немятой травой на лужайках.

Купались, загорали.

Жара сморила. Катя после обеда прилегла. Нюшка, коза-егоза, к ней под бочок устроилась.

Ну, зной! Ну, духота! Даже у воды спасу нет.

Грудились, помню, пышные облака, красноватые, будто раскаленные. Сизой дымкой был размыт противоположный берег, и одиноко проступал сквозь марево, золотой точкой отсвечивал купол какой-то соломбальской церквушки.

Сеть, что ли, потрясти, продольники смотать? Время к вечеру. Мама ждет, наверное, и беспокоится.

Столкнув лодку в воду, я подъехал к первому продольнику, обозначенному шестом. Шепнул: «Ловись, рыбка большая и маленькая!» и принялся выбирать шнур.

Окунье мелкое, сорожонки-плотички. Не густо.

Второй перемет-продольник дал знать о добыче рывками крученого шнура. Крючки тут наживлены сорогой, разрезанной на дольки. И я снял две щуки и большеротого окуня. В корзине рыбы прибавилось, и сразу настроение поднялось. Если унесет Катюша щучонка барыне, может, чем съестным разживемся? Известно, у богачей кладовые от добра ломятся — ешь, не хочу.

Сеть поставлена на хорошей глубине, в траву возле устья протоки.

Поплавки утоплены. Кажись, есть…

Во рту пересыхало, бледнел я и дрожал, взявшись за бечеву, мягко подтягивая сеть к борту карбаса.

В зеленовато-коричневой глубине блеснуло, грузно колыхнулось и спалило мои глаза золотое сверканье. Сеть заходила ходуном, вырываясь из рук упругими живыми толчками.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Ио-хо-хо, и бутылка рому!

Я не на карбасе дряхлом, — подо мною палуба «Испаньолы», окутанная пороховым дымом. «Да сбудутся мечты Сереги Едемского!» — едва унимаю я рвущийся из глотки крик и бросаю скользких рыбин в корзину, как швырял бы слитки золота в сундук.

Прибоем и волнами бревно прикачало в залив. Громадная, в коре, как в броне, сосна, где ты стояла — на Ваге, на Сухове? Стояла, бор-беломышник украшала…

— На абордаж! — шепчу я. — Вперед, джентльмены!

Увесистый якорек-«кошка», на лету размотав трос, впивается в мокрую древесину.

— Сережа, схожу погуляю? — просилась Нюшка.

Я рывками укладывал сеть. Был не в духе. Удача, во всем удача, ну, а проку? Катя в щеку чмокнула, — очень нужны мне ее поцелуи! Нюшка сперва восторгалась, скакала и вопила — смотреть приятно. Потом залезла в щучью пасть ручонкой — зубы потрогать, укололась, и ее же пришлось утешать.

Нет, был в том резон, что женщин не брала на пиратские корабли!

Избаловал я домашних, рыба на столе не выводится, вот что. Небось, посидели бы, как другие, на одном пайке, так и слюнявому ершу были рады, не то что корзине лещей.

— Поторопимся, братик, — говорила Катя, собирая посуду. — Парит, облака с красным отливом, и чайки садятся на воду. Не навалилась бы гроза, а нам верст пять грести.

— Сам знаю, — отмахнулся я. Не выношу, когда под руку указывают.

Понимаю, почему Катя заспешила. Свидание у нее вечером с Димой Красильниковым. Архангельские девчонки, они на одну колодку; только и свету, что моряки — штаны-клеш, бескозырки с якорями. Впрочем, Дима парень дельный. Ничего, что в комитете, не из задавак и горлопанов, каких развелось, хоть пруд пруди. Вежливый, обходительный. Я с ним лажу: парень он — что надо.

Не успели мы сложить в карбас пожитки, прибежала Нюшка: глаза круглые, косички трясутся. Выпалила, запыхавшись:

— Серега, Катя, в кустах-то… Консервы, хлеб прямо ковригами! Ага, костер жгут! Шестеро парней или мужчин, наверное.

Хм, кому, интересно, в Архангельске на паек хлеб отваливают ковригами? Надо глянуть.

Катя встревожилась:

— Отчалим, Сережа? Погода, смотри, меняется…

Я не проронил ни звука, — знай, мол, женщина, свое место, — и она пошла с нами, трусиха.

Нюшка скакала впереди. И остановилась, прижимаясь ко мне. Я ее погладил по голове, успокаивая.

Вправду, за кустами костер на прогалине. Головни чуть тлеют, Люди… Прячутся?.. Стало не по себе. Уголок глухой, а люди — черт их знает, кто такие!

Долговязый, узкоплечий парень, стоявший к нам спиной, обернулся.

— А, соседи… Ну, чего надо, пики-козыри?

Он двинулся нам навстречу, держа руки в карманах, выставляя острые локти. Походка развинченная, кучерявые белесые волосья густы, словно овчина, и свисает на узкий лоб путаным чубом.

— Ежели мы бакарицкие, грузчики, то и гульнуть нельзя? По восемнадцать часов в сутки ломим с самого начала навигации… Мало? Начальство вот ценит, спиртишнику по банке на брата оставило… Что-о? — ощерился он, показывая мелкие зубы. — Что? Кому мешаем, пики-козыри? Выпили по маленькой. Все путем, все ладом. Пьяных нет.

Катя дергала сзади за рубаху: идем, Серега. Нюшка жалась, сунув в рот палец, прячась за меня.

Я медлил. Темнит кучерявый! Дурней себя ищет! Грузчики с Бакарицы! Портовики! Так какого же дьявола на Хабарку забрались? Ближе места не нашлось?

В кустах, в тени, валяются вповалку… Упились, черти!

— Гуляли? — спросил я парня. Нарочно тихо.

— Угу… — Он швыркнул носом. Все еще прикидывается, но глаза бегают.

— Плясали?

Парень смешался, выдернул руки из карманов.

— А чего? И плясали!

— Топали?

— Топали! — буркнул он. Лоб его наморщился, мутные глазки запомаргивали.

— Оно и видно: топали, — произнес я громче и со значением. — Сто верст пешком, не меньше! Так уплясались — пятки из лаптей наружу.

У всех, кто валялся в кустах, обувь пыльная, разбитая. На одном и точно — лапти с грязными онучами.

— А… а… — парень заикался: здорово я его уел.

Вот теперь можно спокойно уйти. А то… Темнит, дурней себя нашел!

Но из кустов выступил бородатый человек, и настал мой черед смешаться.

— Здравствуйте, — первой нашлась Нюшка и поздоровалась.

— Здравствуй, птичка-невеличка, — улыбнулся ей человек, кивнул мне и учтиво, я бы сказал, галантно поклонился Кате. — Прошу вас. Не обращайте на Петруху внимания: опустился, да и всегда не отличался манерами. Извините его, сударыня. Не говорю: «товарищ» — чересчур верноподданно, вы не находите? «Барышня» — пошло, «гражданка» — отдает милицейской кутузкой…

Ну, дядя, ты даешь! «Сударыня», — эк ведь расшаркался!

Лицо у него смуглое, с резкими мужественными чертами. Борода иссиня-черная и черные — вразлет — брови.

— Будьте гостями, прошу ближе к костру. У нас попросту, без церемоний.

Защемив зубами цигарку, он щурился от махорочного дыма и стругал палочку.

Нож… Воззрился я и будто оцепенел: кортик, всамделишный морской! Эх, мне бы такой…

— Нравится? — дядька выдавил безгубым ртом усмешку, скорее добродушную, чем обидно снисходительную, и подкинул кортик на ладони: лезвие сверкает, слепит, как молния, рукоять из слоновой кости с золотом.

Короткий взмах — клинок блеснул летуче и вонзился сзади меня в пенек, выступавший над высокой, в пестрых цветах, травой.

Я только сглотнул и бросился к пню. Трепеща, вытащил нож из трухлявой древесины. Кортик был благородно тяжел, сталь его украшала гравировка. «Верность и честь», — успел я прочитать на клинке старинную вязь и вернул кортик хозяину.

— Вижу, нравится! — черные, точно уголь, глаза владельца кортика светились усмешливо. — Подарил бы, но…

Долговязый Петруха глумливо хихикнул и пояснил:

— Но дорог он дяде Васе, как память! Понимаешь? Осколочек былого!

Опять я сглотнул. Как не понять? Я бы тоже ни в жизнь с кортиком не расстался.

— А ты… — дядя Вася кольнул Петруху взглядом вприщур. — Бери топор и марш за дровами! — И обратился ко мне, сказал доверительно: — Хлеб, консервы, конечно, не из пайка.

Шло от него ощущение уверенной в себе силы. Подобным ему людям подчиняешься, незаметно для себя попадаешь под их влияние. Опрятная косоворотка, перехваченная ремнем, суконные брюки, заправленные в сапоги, — и внешне он не то, что Петруха, которого будто корова жевала, до того обтерхан, затаскан. Не думаю, что бородач простой грузчик, а что верховодит компанией — вне сомнений.

Дело не в кортике. Мало ли что оседает б народе по нынешним временам? Наш сосед, Прокопий Ерофеевич, на табак у солдата генеральские штаны выменял и, пьяненький, скандалил, что наша ива ему гряды застит. Нет, не походил он на генерала, как ни выставлялся красными лампасами!

Про себя я делил людей на тех, кого бы взял в команду своей «Испаньолы» и кого бы не пустил на палубу ногой. Бородач подходил. Даже в боцманы. Он держал бы команду в руках. Я вздохнул украдкой: да и меня, пожалуй.

Отвалив от краюхи здоровенный ломоть, дядя Вася намазал консервами, завернул бутерброд в бумагу и сунул Кате в передник:

— Берите, знаем мы пайки! Вез церемоний, прошу. Не обидим и в обиду не дадим.

Комкал черную бороду крупной белой, очень белой рукой:

— Дети, цветы жизни. Мой… Мои тоже где-то цветут! Возле помоек!

Порывшись в кармане, достал кусок сахара, обдул его и отдал Нюшке:

— На, погрызи, как белочка.

Он приятно, почти неуловимо картавил, произнося слова замедленно, будто после тщательного отбора.

Один из спавших поодаль под кустом закашлялся, как поперхнулся, и дядя Вася задвигал челюстью, выдавив сквозь зубы:

— Эй, вы там…

Их не шестеро, их больше. Больше, больше их у костерка, разложенного умелой, знающей рукой — и горит костер, и не дымит!

В чем-чем, но в кострах-то я разбираюсь.

Почти уверен, кто они: из «бывших».

В охране складов Экономии, Левого берега, Бакарицы, Красной пристани, среди портовиков полно офицеров. Любо-дорого они вламывают на разгрузке судов, тянут, что где плохо лежит, и меняют ворованное на спиртное, пьянствуют в притонах Шанхая и Смольного Буяна. Чем они виноваты, что стали «бывшими»? Внезапно я поймал себя на мысли, что сочувствую дяде Васе: знавал ведь он лучшие времена, да нужда приневолила отираться по кустам в пьяных компаниях…

Стало свежей. Солнце скрылось, и залопотал на ветру ивняк.

Дядя Вася двигал челюстью, как перекусывал зубами что-то твердое.

— Где наш витязь? Редедя! Микула Селянинович! За смертью его посылать…

Хлеб домашней выпечки. Консервы — свиная тушенка — похоже, американские. Окурок в траве. Не папироса — сигарета, значит, и табачок заграничный есть. А махорка — для отвода глаз.

Да что я, сыщик, что ли, вынюхивать да выведывать? Катя подавала мне знаки: пора! Я мешкал. Уходить — большое искусство, и я им не владею. Налопались консервов и — встать и просто уйти? Чего-то неловко.

К счастью, подоспел Петруха. Наклонился было к дяде Васе, порываясь что-то сказать ему на ухо, — тот гневно пресек его свистящим шепотом:

— Тебя за дровами посылали, болван!

Парень побледнел. Дров он не принес. Тянулся, переступая с ноги на ногу, одергивая рубаху.

— Я смотрел, не видать ли наших? Э-э… нашей лодки…

— Молчи, Редедя! — дядя Вася подхватил с земли топор и, вразвалку, крупно шагая, ушел на берег.

— Строгий, — протянула Нюшка. Причмокивая, сосала сахар. — Командир, да? Или того выше — из комитета?

Петруха нервно рассмеялся, ничего не ответил.

Надо уходить. Уходить опять неловко. Как из дома, не простившись с хозяином.

Дядя Вася явился, неся в охапке груду щепок и хлама, какой выкидывает на берег приливом. Зачем же топор брал? Я отчетливо слышал: на берегу стучал топор. По дереву. Тупо и часто.

— Шторм собирается, — сказал он, бросив щепу к костру. — Ветер от города, Сережа. Парус сразу не поднимай — обратно к острову прибьет. Да вот еще: не болтайте о нашем пикничке. Идет? Ну, счастливо вам, семь футов под килем!

Необъяснимая тяжесть осталась после встречи у чужого костра. Не покидало дикое, нелепое ощущение: дядя Вася знает меня. Нет никаких доказательств, тем не менее… Знает. Но откуда?

Падера

Картам верить, то мы живем у самого Белого моря. Так то карты! На деле до моря — ого-го-го, почерпаешь воду веслами, пока доберешься хотя бы в Лапоминку, в залив, за мелководье, что ли, прозванный Сухим Морем!

Как ни далеко Белое море, не дает себя забывать. С утра, как сегодня, тишь, гладь, от зноя бревна точат смолу. Внезапно, ни с того, ни с сего, как задует ветер, пронизывающий, ознобный, точно из дверей ледника! Чуть спустя, глядишь, дождь и слякоть, будто осенью. По сваям моста через Кузнечиху бьет волна, и в щели настила нет-нет и прорвется фонтанчик воды, обрызжет прохожих.

Море… Оно рядом. Для ветра на один порыв! Студеное море, штормовое. Кстати, на Двине не скажут «шторм», говорят «падера»…

Рваные тучи успели обложить небо. Солью, водорослями наносил ветер-свежак. Дымку рассеяло, распахнулись дали. Сахаром забелели башни старинного Гостиного двора. Тоненько, точно иголки, проступили мачты шхун, пароходов у причалов.

Катя села к рулю, я за весла. Еле отчалила: окрепший ветер прибивал назад, к берегу.

Карбас, неуклюже переваливаясь, задевал о дно, скреб песок и килем, и бортами. Мелководье, будь оно неладно.

— Ой, боюся! — пищала Нюшка, когда брызги попадали ей в лицо.

Не из неженек наша младшенькая, выросла в карбасе и визжит нарочно, для веселья.

Катя обмоталась платком по брови.

Карбас подавался вперед по-черепашьи. Весла то воды не зацепят — качка, то вдруг рвутся из рук, карбас вздрагивает — бревно, черт его дери, тормозит.

— Сережа, брось, — предлагала Катя. — Переймешь другое, еще получше.

Ну да, переймешь, держи карман шире! Лесозаводы больше оттого стоят, что нет древесины, и мне расстаться с бревном, с верными денежками? Засмеют на берегу, что струсил Едемский перед поветерью, как последний салажонок.

Падера на глазах набирала силу.

Намыленные валы в левый борт, карбас скрипел.

Врешь, не возьмешь! Я уперся покрепче ногами в настил. Р-раз!.. Загреб удачно! Суши весла… Т-так. Заноси их назад… Так! И р-раз… Еще! Еще! Жми, Серега!

Я не на карбасе, я на мостике «Испаньолы». Осколки ядер шипят, остывая в лужах крови, заливающей палубу. Не дрогнет капитан — шляпа со страусовыми перьями, в алмазных перстнях властная рука.

Р-раз! Еще и еще р-раз! Ничком высовываюсь, когда заношу весла. Откидываюсь назад и рывком подаю карбас вперед. Гребу отчаянно. Струной натянулась веревка, разогналось бревно, не сдерживает больше ход карбаса. Берег с кустами ивняка, с валами прибоя начал удаляться.

— Эй, юнга, что тебя не слышно?

— Озябла, — пищит Нюшка.

Держись бодро! Дома, комарик ты наш, тебя ждут горячая печка и кот Мордан, хвост трубой.

Над островом Бревенником вздымалась, росла черная туча. Ее полосовали зигзаги молний.

Дождь нам вообще-то на руку: авось, уляжется под ним волна.

Ставить парус или погодить? Погожу, отсчитаю хоть сто гребков… Раз! Еще раз! Греби! Жми, Серега!

Нет, пожалуй, время теряю. Под парусом мы за час берега достигнем. Еще скорее.

Катя, правь вразрез волне! Так держи!

Я подзамешкался, укрепляя мачту, и только взялся за парус, как от неожиданного толчка чудом не свалился за борт.

Ослепительно, во весь окоем, вспыхнуло, в пронзительном свете я успел поймать, как просверкнули иллюминаторы у буксира в устье Кузнечихи, и река, и небо, и берег провалились в тьму кромешную, до того оглушительно грянул гром.

Неужто молния в карбас угодила?

Э, хуже — это бревно, наплывшее сзади, поддало в корму и разнесло руль! Морока с бревном, и не бросишь — жалко.

— Катерина, бревно оттолкни… Бери весло! Веслом правь!

Не дожидаясь ее, сам схватил весло, рывком поставил карбас, как надо, и он занырял, клюя носом волны.

От руля один румпель цел. Ладно, и был трухлявый руль-то, все собирался его заменить. Бревно, приплавленное к берегу, оправдает ремонт лодки. Лес — он своих денег стоит.

Парус удалось поднять без помех.

Катю я заменил в корме. Нюшка перебралась с носа в середину лодки, жалась к мачте, дрожа и хлюпая носиком. Я бросил сестренкам пиджак, укрылись они и брезентом.

Стемнело, белый свет померк, и хлынул дождь — при ветре, с росплесками молний. Грохотал, раскатывался гром, точно пушки палили залпами.

Спустил бы я парус — рисково им пользоваться при шквальном ветре, — кабы карбас с сосновым кряжем на буксире слушался весел. Набрякший влагой парус отяжелел, лодка погрузнела, то и дело норовила черпнуть через борт. Одновременно стала она рыскливой: чуть оплошай, мигом развернется поперек волны и — моргнуть не успеешь, пойдешь ко дну камушком! Я взялся за шкоты, чтобы осторожно подавать карбас то вправо, то влево, с галса на галс.

Удается пока! Ничего, главное не теряться.

Волнобой, болтанка, молнии и гром, — ну и что, и похлеще бывало! Охотничья вылазка, к примеру. На Мечку. Льдом нас затерло, потащило в море — хоть матку-репку пой. Пурга выла, льдины громоздились, выжимая карбас, грозя его раздавить. Но — ничего, выкарабкались. И фарт был — отец с первой пули завалил северного оленя-дикаря. Жирен был олешек, до весны мяса хватило.

Дядя Костя, мамин брат, железнодорожник из Котласа, после говорил:

— Ну, Едемские, отчаянный вы народ, — натерпелся с вами страху, сыт по горло. К лодке вашей шагу не ступлю, забери ее водяной.

Сам и напросился, никто не звал в вылазку. Хотел олешков посмотреть. Вот и посмотрел кое с чем в придачу.

На берегу, честно говоря, тоже всякое бывало. Есть у нас с отцом за Юросом заветный глухариный ток. Охотились — сушь, теплынь. На обратном пути застигла непогодь. Снегу навалило по колено, ударил мороз. Двое суток добирались до дому, заблудились и вышли где-то у Экономии…

Ничего-ничего, главное, не теряться!

— Эй, бравая команда, живы?

— Ж-живы, — пискнула младшенькая из-под брезента. — Мокро только, Сережа.

— Громче, не слышу!

— Живы-ы! — напрягая писклявый голосок, повторила Нюшка.

Река кипела, белая от пены, и пену не успевало заливать дождем, хлеставшим вкривь и вкось. Берега исчезли. Рев ветра и грохот залов вместе с шумом дождя сливались во что-то отупляющее: заткнуть бы уши да залезть под брезент, и будь, что будет. Куда нас тащит — поди, разберись! Полоснет молния — ошарашенно таращишься, а следом за молнией гром, от грохота сердце в пятки ныряет.

Карбас вздымало на пенные горбы, он заваливался, ложась парусом к воде, в днище ухала набегающая волна. Внезапно мачта выпрямлялась, нас роняло вниз, пенные валы оказывались выше головы. И снова толчок вверх…

Вниз, вверх. Шкоты режут ладони. Волны заплескивают…

Катя принялась отчерпывать. Было заметно, что вода скорее прибывает на дне лодки, чем убывает.

Течь? Серега, отсохни твой язык… Что ты! Что ты!

Не может этого быть. На днях днище и борта проверены, каждую заплатку я выщупал, заново карбас просмолил.

Поливало, как из ведра, ветер до последней косточки меня вызнобил, — но все равно я почувствовал, как прошибло холодным потом: течь!.. течь!!

На карбасе весь спрос с кормщика, и этот кормщик — я. Раззява, лопух, как мог я допустить течь? Как мог?!

— Девочки, заливает. Катя, бросай!.. Брезент, корзину, посуду… За бо-орт!

Кричу я или только думаю, что надо облегчить карбас?

Я-то выплыву. Час-другой худо-бедно продержусь. Катерина, Нюшка, — они как?

Выступило сквозь стремительную пряжу дождя что-то огромное, черное, высокое.

Пароход!

Нас утащило к рейду. Свет в иллюминаторах. Зажжены штормовые огни на мачте.

Не колыхнется пароход, нипочем морскому речная буря. В тепло бы нам сейчас, обсушиться, согреться у огня в кочегарке, на камбузе чаю хватить горячего…

А-а-а! На помощь!

Перегнулся человек через поручни, вылил помои.

Понял я, куда нас бурей прикачало.

Суда, стоят на якорях суда.

В трюмах белая мука, яичный порошок, тушенка с бобами. Спасение города и губернии от голодной смерти… Спасение, да в корме-то полощется на ветру британский флаг!

Нас заметили. На капитанском мостике люди: штормовая вахта. Они видят нас. Видят полузатопленную лодку! Первый долг на воде — подать руку помощи терпящим бедствие.

Свешивались за борт головы.

Проблеснуло тускло, и в карбас полетела консервная банка.

Приняли нас за попрошаек.

Несло карбас, скрылось судно за стеной дождя…

Гнетущее равнодушие овладело мной, и, как должное, я воспринимал то, что вода, вырвав из-под ног настил, вспучилась горбом, мелькнула белая щепка, и все мы оказались на воле волн.

Комиссар

«Щепка? Белая? Откуда ей взяться — щепке, да еще белой?» — удивлялся я. Вода обжигала, была ржавой, вязкой и не страшной. Она влекла вниз, в ласковую и теплую пучину, а я ни на чем не мог сосредоточиться — мешала белая щепка, мелькнувшая, когда днище карбаса словно бы разъялось пополам и вода в нем вспучилась горбом. Нет-нет, откуда щепке-то взяться, раз я на днях карбас сушил и настил снимал, чтобы проверить шпангоуты, заново, для верности, просмолить швы?

Рядом юлило бревно, и я забыл о щепке, переключился вниманием на него. Тупой срез бревна походил на злорадное рыло: ага, Едемские… ага-а! Комлем сосновый кряж, тупым своим рылом, высовывался наружу, увесисто бил по волнам, вершиной уходил вглубь. К корме карбаса бревно привязано было, а карбас…

Я не додумал: некогда! Надо хоть бревно спасти, — тонут ведь, тонут верные денежки!

Нырнул — вытолкнуло назад.

Со второго или третьего захода удалось развязать узел, но веревка, как змея, оплела меня. Здорово я нахлебался, пока сорвал путы с ног. Кое-как выгреб на поверхность и ударился о бревно, рассадил плечо.

Тут только опомнился, что с нами и где я. Лег на бревно грудью, меня тошнило.

— Серега-а… — крик откуда-то издали.

Я замотал головой. В уши воды набралось, булькает.

— Сережа… — теперь голос ближе.

Живы. Все живы!

Когда захлестнуло карбас, Катя подхватила младшенькую и держалась из последних сил, а тут подвернулось освобожденное мною бревно. Думал о нем, как о деньгах, а оказалось оно куда дороже — хоть слабым, но все-таки шансом выжить.

Внизу вода, сверху вода — сечет, поливает.

Берег, где берег? Знать бы, в какой стороне ближний берег, стали бы подгребать к нему, авось, скорее очутились на суше.

Гроза схлынула. Ветер между тем не унялся, не улучшилась видимость. На смену ливню зарядил мелкий, как пыль, колючий дождь. Широкие потоки пены шипели и змеились по серым тяжелым валам, без устали ворочавшим бревно. Под ударами волн кряж вертелся, высовывал из воды свое рыло. Чтобы удержаться на плаву, нужно было постоянно перебираться по бревну окоченелыми руками.

Нюшка твердила:

— Домой хочу. Хочу домой.

От Кати я ее забрал, велел лезть ко мне на закорки.

Трясется и канючит:

— Домой хочу, домой хочу.

— Потерпи, маленькая, дождик пройдет, к берегу поплывем.

Чего бы я не сделал, только бы не обмануть Нюшку! Иначе казалось, лучше бы Нюшка ревела, хоть бы прикрикнул бы, все легче.

Поминутно накрывало с головой. К чему, однако, не приспособишься: в череде волн, вертевших бревном, обнаружилась своя периодичность, и можно было заранее предугадать очередной нахлест, приготовиться и набрать воздуха в грудь, напрячься или, наоборот, расслабиться, получить короткую передышку. Гребень волн вздымал бревно, потом оно стремительно падало, и чередованию взлетов и падений не предвиделось конца.

Кожа на пальцах побелела, сморщилась, как у мамы после больших стирок. Грохотали, сшибаясь, волны, гул ветра и этот грохот сливались в нечто монотонное, усыпляющее, что больше не воспринималось слухом, и меня клонило в сон, и, как во сне, впереди, в сумеречной зыби, обозначилось судно.

Оно ползло, маленькое, точно жучок на скатерти, и целилось в нас острым форштевнем. Дым из трубы обгонял, его стлало по воде.

Накроет дымом… Он плотный, черный! В лучшем случае, увидят с капитанского мостика с запозданием! Сейчас, сию минуту налетит пароход. Если не сомнет, то оставит нас в стороне, что одинаково худо — и тут пропадать, и там надежды мало.

Я не вынес, оттолкнулся от бревна. И Катю чуть не утопил, и сам едва не задохнулся, снова хлебнув воды, — забыл, что младшая-то у меня на закорках.

Судно застопорило машину. Резко завыла сирена.

Наверно, и я выл. Со страха и отчаяния, что сил нет, держусь на плаву неведомо как.

Что было, то было — орал, орал погуще сирены.

Полетели в воду спасательные круги. Первому бросили мне, первого подняли на борт меня: густо я орал, густо…

— Фельдшера сюда! — распорядился на палубе человек в макинтоше и черной мятой шляпе. — Товарищи, — обратился он к людям, обступившим нас, — обеспечьте потерпевших сухой одеждой. Шевелитесь, братушки!

Комиссар, не иначе. Судно, судя по экипажу, военное.

Теснились гимнастерки, матросские полосатые тельники. Появился фельдшер с брезентовой сумкой: рыжий, усатый, семенил, дожевывая на ходу.

У Кати кофтенка порвана. Она прикрыла ладонью горло и смотрела жалобно поверх голов.

— Чего зенки лупите? — напустился фельдшер. — Дайте девушке шинель, кавалеры. Видите, стесняется.

Нюшка вдруг чихнула.

— Будь здорова, — сказали из толпы.

— Спасибо, — ответила Нюшка, как всегда вежливо и серьезно, и вокруг загалдели, засмеялись:

— Сильна, пигалица!

Откуда-то взялись сухие шинели, сунули мне к губам жестяную солдатскую кружку с кипятком. Минуту спустя мы были в каюте.

В тепле я отошел, и мне стало жутко и стыдно. Кто, Серега, мечтал о приключениях, спал и видел себя ловким и смелым? А тебе взяли и бросили первому спасательный круг! Первым получает помощь слабый: сверху, с палубы, оно виднее.

Завесив свой угол простыней, Катя отжимала юбки. Фельдшер растирал Нюшку спиртам. Острая вонь резко шибала в нос. С меня текло, лохмотья рубахи прилипли к плечам, я жался в угол, и одна мысль терзала и жалила мозг: трус! Мало того, карбас ты загубил, снасти, парус, улов… Голова раскалывалась, перед глазами плыли стены кубрика, задраенный по-штормовому иллюминатор. Всхлипывала Нюшка: «Дяденька, хватит, больно, дяденька!» — <и я ничего не мог воспринимать, кроме постигшей меня катастрофы.

Разве была падера? Так себе, дождик с ветром да чуток погремело. И раскис я, голову потерял со страху.

Судно швартовалось. Долетали звонки телеграфа, раз-другой качнуло, когда пароход коснулся стенки, свет круглого иллюминатора заслонило причалом.

Постучался и вошел в кубрик комиссар.

— Порядок, — отрапортовал ему фельдшер, — как новенькие, Павлин Федорович.

— Сопроводишь их домой.

— Слушаюсь, товарищ Виноградов.

Комиссар присел на койку и взъерошил мне волосы.

— Что, братушка, нос повесил?

Я сжался: «Вот кто он, наш спаситель!»

Месяца четыре назад Павлин Виноградов прибыл на Север как «посланец пролетариата Красного Питера». С заданием — «решать вопрос продовольственной помощи Петрограду». Да разве Архангельская губерния — житница страны, чтобы у нас искать избытков продовольствия? Сами теперь кладем зубы на полку, тысячные очереди выстраиваются у булочных, и на паек выдают овсом. Какие были в городе жалкие крохи запасов, подчищены дотла, что ни склад — пусто, мыши и те разбежались с голодухи.

Виноградов у большевиков в большой чести. Всей губернией заворачивает. Газеты — чуть какая пикнет против Советов — мигом прикроет. Городскую думу разогнал. Отправил в Москву пленных сербов, которые через Архангельск пытались выехать домой.

Ладно, с сербами дело такое — лишние рты. К тому же, сербы самочинно захватили солдатские казармы, вели себя вызывающе, будто и не пленные, и что-то не торопились по домам.

Я покосился: скуластое лицо, жидкие усы, остро поблескивающие очки, мятая шляпа… Тоже мне вояка! И опустил взгляд. Другое вспомнилось лицо, кортик… Кортик — мечта моя пламенная!

Дверь каюты была открыта. Лязгнули приклады, загромыхали сапоги: мимо под конвоем провели солдат в желто-зеленых шинелях.

— Британцы! Дали гадам бой… — Виноградов суженными глазами проводил их. — Обнаглели, лезут слепо.

«Ну да, лезут! — горько подумал я. — С продовольствием в трюмах… Все бы так лезли!»

Английские транспорты, стоящие на рейде, внушали горожанам надежду на скорое избавление от голода: ужо поладят новые власти с Англией, появятся на смену овсу белые калачи. Просят англичане за продовольствие сущий пустяк — оружие, которое они поставляли для русской армии.

А чего? Отдать! На пирсах этого добра навалом…

— Ты о том, что здесь видел, помалкивай, — предупредил Виноградов. — Ну бывай, авось встретимся!

Меня передернуло. Уволь, пожалуйста: на улице увижу, на другую сторону перебегу!

Рыжая епархиалка

Макар, эх, Макар, на которого все шишки валятся, что ты натворил, убить мало!

Угробил карбас, этот убыток не высчитать, не измерить. У большой воды живем, и у кого нет лодок, те все равно что без ног. Дрова брали мы с воды, перенимая плывущие по реке бревна. Прорва дров уходит, ведь мама-то прачка. Козу хотели завести, так косить сено опять же пришлось бы ездить на карбасе. А дичь? А рыба? Круглый год рыба на столе, а сколько я корзин с камбалой, щуками, лещами на Поморский рынок перетаскал — и все карбас, карбас!

Не ел, не спал, забравшись на чердак. Поднял за собой лестницу — и мама звала, и старшая сестра Агния — не отзывался. Паслись, вызванивая колокольцами, козы на выгоне, горланил соседский петух. Бежать… Одно остается — бежать от стыда подальше!

Ничтожество я, больше ничего. Пустое место.

Лестницу я не спускал: выпрыгнул — и все.

Ноги отбил. А, чем хуже, тем лучше! Поплелся, прихрамывая. Знакомая дорожка — к улице Пермской, к мосту в Соломбалу через Кузнечиху-реку. Очень знакомая дорожка, будь она проклята!

Напротив каменной громады флотского полуэкипажа постоял. Не шли ноги, заплетались.

Лавка Файзулина заперта. Кондитерская Швебки на замке. Ржавчиной покрылся засов магазина канцпринадлежностей, где в былые времена под стеклом выставлялись марки Судана и Борнео.

Вон — кино «Вулкан».

Пятьдесят серий «Красного домино», марки Борнео, пирожки от Швебки — где вы?

Брел я, ноги волочил…

Особняк Зосимы Савватьевича окружен зеленью: сирень, акации. На задах — большой огород с парником, развалины старых хозяйственных построек, где я, помню, еще маленьким играл в прятки. Слева кусты, покосившийся шест со скворечней.

Низ дома каменный, сводчатые окна почти вровень с землей. На меня дохнуло сухим деревом, кухонными запахами. Никого не встретив, скользнул я к лестнице на второй этаж, взлетел по ступеням и постучался.

Крестный, в стеганом халате и шлепанцах на босу ногу, сутулился за конторкой.

— Бухгалтерия? Проходи, легок на помине.

Раньше полагалось целовать ему руку и шаркать ножкой. Крестный, коль я реальное училище кончу, прочит меня в бухгалтеры, а под хмельком — вольно ему шутить — в свои наследники и управляющие.

Голова старика была обмотана мокрым полотенцем, борода смята, веки красные: с бакалейщиком Файзулиным, небось, ночь напролет дулся в карты. Встретившись с моим взглядом, крестный сокрушенно развел руками:

— Татарское иго, нет на него Дмитрия Донского! Да ступай ты сюда, — нетерпеливо позвал он к конторке. — Считай, чего тебе скажу.

Я занял место у конторки, придвинул счеты. Окна зашторены, горит оплывшая свеча. Душнр и сумрачно. Тяжелая дубовая мебель кажется каменной, тесно в комнате, точно в склепе.

— Клади! — расходясь, старик перечислял цифру за цифрой.

Костяшки привычно пощелкивали. Убытки у крестного то, что большевиками реквизировано: паи в фирмах и пароходствах, пара рысаков, дом на Поморской, счета в банке…

— Итог? — скомандовал Зосима Савватьевич. Поморщился, держась за голову. — Виски ломит, а опохмелиться не дают. Ровно не я в доме хозяин. Что там у тебя? Подбил?

— Четыреста пятьдесят девять тысяч, крестный.

— Перебери народишко, сволоту, коя из моих рук кормилась.

Снова старик на память называл цифры, я 'еле успевал гонять костяшки.

— Приплюсуй женок, ребятишек. У кого и родители-перестарки, не работают, зато жрать подай. Кругло взять, тысчонки три с гаком наберется, верно? Клади три с половиной! — Крестный, приосанившись, огладил бороду. — Людишек-то… Тыщи! Мы, стало быть, жили и другим жить давали — опора, становой хребет державы. Ты, Сережка, земляка-сольвычегодца Строганова вспомни — царя деньжатами ссужал. Кузьма Минин Русь спас. А про Третьякова слыхал? В Москве картинную галерею завел. Алексеев, он же Станиславский, целый театр основал. Мамонтов, строитель Вологодской железной дороги, — искусствам первый покровитель. Мы… все, мы — купцы, промышленники! Я тож не отставал, тебя за уши из навоза в люди волоку — получай образование. И тебя, и…

Сорвав с головы полотенце, он гаркнул, раздувая жилы на шее:

— Виринея, давай сюда, жених прийти изволили!

Я помертвел. Сейчас неслышно возникнет на пороге забитое серенькое существо — потупленные глазки, ручки, смиренно спрятанные под передником. Хохоча зычно, крестный станет выспрашивать, готово ли у невесты приданое…

— Виринея! — гаркнул старик громче. Плюнул на пол и затряс бородой. — Никого. Разбежались, не дозовешься дармоедов. Ох, голова моя бедная… А сколь у тебя вышло, бухгалтерия? Поделил?

— Сто рублей двадцать копеек на душу, Зосима Савватьевич, — соврал я, не моргнув.

— О… о! И двугривенные на полу не валяются! Как подумаю: иной щенок маткину титьку сосет и уж ко мне в карман залез — без соли бы его съел…

Рыгнув, старик мелко перекрестил рот.

— Прости, господи, грешного… — выждал паузу и заключил неожиданно: — Недолго большевикам Россией владеть. Пропьются, прожрутся. Сто рублей, разве деньги по нонешним ценам?

За дверью раздался шорох. Шурша шелками, вошла Глафира Зосимовна: черное платье до полу, черная кружевная накидка. Затянутая в корсет, талия, как у осы.

Крестный определенно побаивается младшей дочери. Глафира Зосимовна в войну жила в Либаве, замужем за флотским офицером. Когда Либаву заняли германцы, молодые перебрались в Гельсингфорс. По слухам, ее мужа в революцию матросы бросили в воду — с корабля вниз головой.

— Того-этого, — забормотал Зосима Савватьевич, — нечистый попутал. В проигрыше выставил татарскому игу коньячишко…

— Оттого вы, папенька, на всю Соломбалу раскричались? — кривила полные красивые губы Глафира Зосимовна. — Что вы считаете, какие сроки? В казематы ЧК захотелось? Вам составят протекцию. За благодеяния ваши… Составят, как бог свят!

Уши горели — вылетел я из комнаты. Зачем приходил? На что надеялся?

Виринея была на грядах.

— На ведьму напоролся? — спросила она не без ехидства. — С чем и поздравляю.

Никто Вирку не знает, кроме меня. Тихоня, серенькая, а на самом деле она бой-девчонка, оторви да брось.

— Мне что? Пожалуйста, — дернула Виринея плечиком. — Пожалуйста, ходи. Ходи да помни: седатая сатана над тобой, Сережа, потешается.

Старые песни! Люто ненавидит она обитателей особняка с сиренью: «сатана», «ведьма», «стерва» — еще вполне сносно, иногда Вирка так по их адресу выскажется, хоть стой, хоть падай.

Лет пять тому назад мама ходила «повечеровать» на Новгородский проспект к Салтыковой, своей знакомой, и привела с собой оборвыша. Точнее, притащила силком. Одетый в кацавейку до пят, оборвыш орал благим матом и брыкался. Мама подобрала его в булочной, где эта сопля залезла к ней в карман…

Находку насильно вымыли в корыте, переодели в чистую одежонку, за стол, однако усадить не смогли. Забилась девчонка под кровать, зыркала оттуда, и глаза ее светились, точно у звереныша.

Ночью долго слышалось какое-то хрупанье, точно мышь точила сухарь: находка ела сырую картошку. Как она прошмыгнула на печь, где раздобылась картошкой, осталось тайной.

Мама встает рано. Хвать-похвать — находки уж нет!

Помнится, стоял ноябрь, выпал снег, и мама ума решилась, когда девчонка босиком пришла с улицы с ведрами воды.

— Что ты делаешь, безголовая! — всплескивала мама руками. — Да как же, чем ты раньше жила, горемыка сердечная?

Девчонка бросилась в угол, и мы впервые услышали ее голос:

— Вы побейте… побейте меня!

Виринея прожила у нас более полугода. Выяснилось, девочка удрала из сиротского приюта — после порки за строптивость. В поезде-товарняке попала в Архангельск. Связалась со шпаной, воровала, клянчила на папертях милостыню.

Не была она лишней в нашем доме. Нас, право, не назовешь белоручками, только Виринея… Люльку качать (наша младшенькая была совсем еще мала) — Вирка, в лавку, во двор за дровами — Вирка, везде Вирка! Смышленая, расторопная, она первой поспевала всюду, звала маму тетечкой, отца — по имени-отчеству и вечером ему громко читала газету…

— Грех заедать сиротский век, — сказала мама и увела Виринею к Зосиме Савватьевичу.

Клянусь, никто ее не учил, но Вирка бухнулась крестному в ножки.

Есть у нее завидное свойство: с одного взгляда Вирка безошибочно разбирается в людях. Наверное, с тем и на свет появилась.

Растроганный крестный той же осенью устроил девочку в епархиальное училище, на все готовое. В летние каникулы он берет ее к себе, и Вирка ведет по дому самую черную работу: моет полы, возится в парнике и на грядах.

— Что случилось, Сережа? — схватила Вирка за руку.

Волосы у Вирки рыжие-прерыжие. Глаза зеленые, вздернутый нос, руки в веснушках. Она может быть колючей, — истый еж, и ласковой, прямо шелковой, смотря по тому, какой напал на нее стих.

— Я из города сбегу, — вырвалось у меня.

— Правильно! — просияла Вирка. — И я с тобой!

На сердце лежал камень, и отлегло, и стало свободней дышать.

Вирка, почему ты не мальчишка? Ты верная, с тобой хорошо и просто. Мы были бы — не разлить водой. Но карбас, Вирка, мой карбасок…

Без утайки я выложил о падере, о гибели карбаса и о том, что конченый я человек. Ничуть не выгораживался и ниже, все ниже опускал голову, отдавая себя на суд, в который верил.

Девочка смотрела на меня большими глазами по-взрослому грустно.

— Ты честный, Сережа. Очень-очень. Я тебя жалею… Очень-очень!

Свое, ясное для меня понятие вложила Вирка, произнося: «Жалею тебя очень». Я вспыхнул до корней волос.

Перед кем открылся-то? Девчонка ведь, больше ничего!

— Виринея, отлуплю, — свирепея от унижения, сжал я кулаки.

— Ну и дурак! — глаза ее стали мокрыми, губы подпухли и расплылись. — Мучайся… Суслон! Оглобля! Кто у тебя на закорках сидел? — злым свистящим шепотком выпалила Вирка. — Когда тебе бросили спасательный круг, — кто?

— Нюшка.

— «Ню-юшка»… — Вирка рассмеялась. Плачет она легко, смеяться ей не тяжелей.

— Да я о Нюшке не думал!

— Сиди, мыслитель.

Она сбегала в дом и вернулась, пряча какой-то сверток под холщовым передником.

— Небось, сутки не евши. На, трескай!

С Виркой не пропадешь. В бумажном свертке ломоть хлеба, зеленый огурец и срезок семги, истекавший розовым жиром.

— Ешь, — озираясь шептала Вирка. — Только не ходи больше. Худой дом, темный. И сатана, и ведьма, вдова либавская… Великомученица, брови крашеные! Чуют они что-то. Одно и слышно от них: война, война. Люди, все незнакомые, ходят. Иные по неделе живут. Вон… наверху! Ишь, занавеска колыхнулась. Боюсь я, Сережа, — вздохнула она. — Алексей-то Николаевич комиссар… Да-а!

Я чуть не подавился.

— Брось городить чепуху. Наш папа — комиссар?

— Лопай, как подано! Сатана зубами скрипит, не чается ему дождаться, что Алексея Николаевича на фонарном столбе повесят. Буксиры, баржи кто у сатаны отнял? Кто?

Спорить с ней бесполезно. И семужка хороша, во рту тает…

— Ой… — вдруг воскликнула девочка, прижала к щекам ладони, — Ой, Се-ре-жа-а… Попенок! — беспомощно тянула свою тонкую шею и стригла ресницами. — Кажин день у меня будто часы отбывает. Я на грядах вожусь, он и стоит, бессовестный. Конфетами угощал… да-а! В бу> мажках! В кинематограф водил…

— Ты ходила? С ним?!

Меня будто холодной водой окатили.

— Ой, Сережа, фильма завлекательная. — Вирка потупилась. — Про любовь. В пяти частях. Чистый срам: без передыху целуются.

Я представил Виринею в ее форменном сером платье с белым воротником, ее пышную модную косу, заколотую черным бантом, и рядом — «попенок». Дылда-семинарист, он гостит у родни на улице Шотландской. Или на Французской? Словом, в Соломбале.

— Стишки читал. Про ландыши. Перстенек подарил. Во, Сережа, во.

На мизинце Вирки, лукаво оттопыренном, поблескивало колечко с камушком.

— Ты, говорит, Виринея, жгучая блондинка. У меня, говорит, серьезные намерения. Думает, я духовного звания, если в епархиальном учусь! Я его не разочаровала. Говорю, мой папенька протоиерей из Устюга, награжден, говорю, наперсным крестом с бриллиантами, в гостиной у нас паркет и на шкуре белого медведя пианино от Беккера… Ох, попенок возликовал! Уж он пел и пел:

Епархиалки — серенькие юбочки,

Семинаристы — черти,

Да любят вас до смерти…

Семинарист приближался со стороны пустырей. Он был неотразим. Подавлял и ослеплял — шляпой с широкой лентой, крахмальной манишкой, галстуком-бабочкой, шикарным жилетом и сверкающими штиблетами.

Три прыжка — и путь франту прегражден.

— Чего возникаешь? Чеши отсюда. Кутьей навонял — картошка вянет!

Франт надвинулся грудью. Был он розовый, упитанный. На верхней губе и подбородке черные волосики.

— Мальчик… — голос у него елейный, сладкий до приторности. — Мальчик, ты умывался нынче? Штаны… штаны поддерни — сваливаются! Подтяни штаны, я тебя умою, мальчик. — И рявкнул: — Это ты нюхал?..

Ничего не скажешь, кулак у него, что надо.

Бились по-модному, боксом. Противник молотил кулачищами: сила есть, ума не надо. Как я ни увертывался, напоролся на удар. Вмиг глаз заплыл. Врезал и я — левой под челюсть. Семинарист обалдел, я это видел. Врезал ему еще… Еще! На, лови, пока дают! Получай за поцелуй в пяти частях!

Шикарная шляпа слетела, голова семинариста болталась. Я его теснил, теснил и последним ударом наконец-то опрокинул. Падая, дылда задом плюхнулся в корыто. В корыте Вирка разводила навоз — поливать овощи.

Брызги вонючей жижи. Виркин заливистый смех…

Победителем, руки в брюки, развалистой походкой я покидал поле славного сражения. Я торжествовал и дрожащей ладонью ласкал синяк, затягивающий глаз.

Волосы Вирки горели, как пламя. Глаза были круглые, зеленые, как крыжовник, и испуганные.

— Сережа! Сережа, нагнись!..

Очнулся я возле корыта.

Повергнутый в честном бою семинарист влепил мне камнем — в спину, вражина! — и угодил по затылку.

— Сереженька, ты жив? — плакала Вирка. — Тебе полегче?

Мне было плохо. Не оттого, что досталось камнем. Подумаешь, разве в первый раз?

Я чувствовал себя предателем. Семинариста, спору нет, следовало проучить. Хотя бы за штиблеты: пускай не задается. Однако, заступившись за Бирку, я тем самым… Как это выразиться? Подал ей надежду, хотя не имел на это никакого права.

Влюблен я… Да не в Вирку, рыжую епархиалку…

Вот так. Был я в те дни своим занят и не знал, не догадывался, что в городе готовятся события, которые коснутся меня больше, чем кого бы то ни было.

Советы

Всего четыре месяца миновало, как это здание, сосредоточие власти над громадным краем, Простершимся от отрогов Урала до Норвегии и от ельников Вычегды до вечных полярных льдов, подняло красный флаг… С опозданием, в преддверии весны 1918 года в губернии установились Советы. Север, край земли! Зимою лишь нить Вологодской железной дороги да гудящие провода телеграфа соединяют Архангельск с остальной страной. Это летом, в навигацию, Архангельск связывает Россию с целым светом…

Из приемной председателя губисполкома гурьбой вывалили люди, кто в рабочих куртках, косоворотках, кто во флотских форменках, солдатских гимнастерках: кончилось заседание.

— Метелев, задержись, — окликнул одного Павлин Виноградов.

Они поздоровались.

— Я из Солзенской бухты… — очки Виноградова сверкнули. — Настоящая банда! Привез пленных: десять солдат и офицер. Поголовно британцы. Из группы полковника Торнхилла. Разведывают подходы к железной дороге. Я не уверен, что лазутчики этой группы уже не разглядывают в бинокли пакгаузы Исакогорки! — Взяв Метелева под руку, Павлин увлек его к окну. — Опоздал на твой отчет, проинформируй хотя бы накоротке, как в Москву съездилось.

Метелев молчал, обминал папиросу. Прикурил и спичку резко отбросил.

— Ярославль? — посуровел Павлин.

— Мятежники не выбиты из города, — кивнул Метелев. — Месяц как дорога на Москву по сути дела парализована. Попытки взрыва мостов, диверсии… Так-то нынче путешествовать! Попали, однако в столицу. Там, знаешь, тяжело. Заводы стоят. Паек впроголодь. Мобилизации на фронты. Тут еще эсеры — левые, правые… Черт их разберет! Случайно ли ярославская заваруха по времени совпала с боями в Москве? Был арестован Дзержинский, мятежники обстреливали Кремль из орудий. Добавь, Павлин, для полноты картины высадку десанта англичан на Кольском полуострове…

— Ладно, я это знаю, — Виноградов требовательно заглянул в лицо Метелева. — Ты о встрече с Лениным расскажи.

Метелев помолчал, успокаиваясь.

— Ленин принял посланцев Архангельска немедленно, — заговорил он. — Прежде всего предложил очертить военное положение: «Как можно подробнее». По окончании доклада товарищ Ленин при нас написал распоряжение в военное ведомство, требуя принять меры для усиления обороны города и губернии.

— Ты тоже давай подробнее! — сжимал ему локоть Виноградов. — Ленин все же…

— У меня в докладной подробности.

— Ты мне на словах, на словах!

— Особо Владимиром Ильичем, учитывая положение губернии, было подчеркнуто значение транспортных артерий.

Павлин Виноградов пощипал усы.

— Значит, Двина, железная дорога… Принято! А об английских пароходах вы не забыли?

— Имеешь в виду «Экбу» и «Александрию»? — переспросил Метелев. — Конечно, доложили. Ленин советует пароходы занять.

— Прекрасно! — воскликнул Виноградов. — Там одной муки тысяч тридцать пудов. — Он отпустил локоть собеседника и улыбнулся. — Ободрил, спасибо. Извини, спешу. Прощай!

В некогда роскошном кабинете с лепными карнизами — сдвинутые в беспорядке разнокалиберные стулья, слоистый махорочный дым под потолок.

Военный в гимнастерке, перетянутой портунеей, разговаривал с предгубисполкома Поповым, и Павлин Виноградов кивнул ему: «Привет, Зинькович!» — прошел к вешалке, скинул плащ.

— Приступлено к формированию дивизии Потапова. На сегодняшний день укомплектован первый полк в составе тысячи штыков, — вполголоса докладывал военный. — В боевую готовность приведены латышская рота и маймаксанский вооруженный коммунистический отряд, общим числом — шестьсот человек.

— Опасно обольщаться, что отпор врагу организуется, как того требует обстановка, — вмешался Виноградов. — Мобилизация, прямо говоря, если не провалена, то затягивается.

— Павлин Федорович, — обернулся на его возглас военный, — тем более необходимо учитывать наличные силы.

Забрав бумаги со стола, Зинькович вышел.

Остались они втроем: Попов, Линдеман — заместитель председателя Архангельской ЧК — и Виноградов.

Попов вызвал секретаря, распорядился, чтобы к нему никого не допускали.

Линдеман поднялся:

— Разреши, Степан Кузьмич, для надежности своих ребят у дверей поставлю.

Павлин не скрывал удивления: что сие значит?

Они оба питерцы. Попов и Виноградов: первый с Обуховского, второй — с Семянниковского оружейного завода.

— Принято решение, Павлин, о частичной эвакуации Архангельска.

Виноградов возмущенно вскинулся. Попов остановил его жестом.

— Без эмоций! Армия только-только формируется. Опасно обольщаться, как ты сам выразился, что враги дадут нам время для подготовки отражения нашествия. Нужно быть готовым к любым неожиданностям.

Возвратился Линдеман, и Попов, дожидаясь, пока он устроится у стола, заключил подчеркнуто сухо:

— Нас трое, товарищи, кто с настоящей минуты посвящен в сугубую тайну. Речь о валюте, о золоте.

Бился о стекло, нудно зудел комар, залетевший через форточку. Доносились звонки трамвая с проспекта, дребезг ломовых дрог по булыжнику.

Попов круглолиц и чернобров. Отечные мешки под глазами, спекшиеся губы выдают насмерть усталого человека.

— Прошу проникнуться серьезностью момента. Север на пороге войны гражданской. Деньги — вообще мускулы войны. Золото, валюта — в особенности.

— Да сколько же золотишка? — нетерпеливо заерзал Павлин Виноградов, усмехаясь пренебрежительно. По его виду легко читалось — после ответа Попова он сорвется с места: во дел, по горло, некогда на мелочи размениваться!

Степан Попов оторвал клочок газеты, вывел цифру, усердно крутя нули, и протянул Павлину. Тот, по-прежнему усмехаясь, взял бумажку, прочитал. Потом снял очки, даже растерянно откинулся на спинку стула:

— Лишнего не сочиняешь? Что будем делать с этакой прорвой? Вот обуза-то, братушки!

Стало видно, что он молод. Очень-очень молод и сейчас ошеломлен, не может скрыть своего замешательства.

Линдеман взял от него бумажный клочок и сжег над пепельницей.

Сухопарый белобородый старец, сидевший во главе стола, скользнул длинными сухими перстами по пуговицам, ощупывая, застегнул ли сюртук. Историческая минута! И все, что им совершается, — слово и дело его, — принадлежит истории. Ибо он, Николай Васильевич Чайковский, патриарх русской демократии, он — живое воплощение народной воли.

— Итак, подведем итоги, к-гм, нашего совета. Отрадно отметить полное единение по существу обсуждавшихся проблем будущего устройства губернии. — Он встал, опираясь на подлокотники кресла. — Я высоко ценю оказанную мне честь принять к руководству ее правительство — Верховное Управление Северной области. Мне, старейшему русскому революционеру-народнику, высшая радость — видеть торжество идей социальной демократии!

Сидевший у двери в небрежной позе человек отвел от губ сигару и словно бы прислушался к чему-то за стенами особняка.

— Мы не одиноки! Европейская и заатлантическая демократия протягивают руку бескорыстной помощи русским социалистам. Как нас заверяет представитель дружественных держав, — наклон седой головы в сторону дверей, и сигара успокоенно задымила, — в ближайшие дни союзная эскадра достигнет Архангельска. Крейсеры, оснащенные дальнобойной артиллерией, авиаматки с десятками аэропланов на борту, транспорты с полками, готовыми начать боевые действия… Дни большевиков сочтены, мы не оставляем им никаких надежд! Савинков в Ярославле, и Ярославль героически сражается. По деревням и селам мужик берется за топор. Бурлит Шенкурск, Вологда, Шексна, Череповец ждут только сигнала, — голос старца зазвучал напряженнее. — Наш долг, господа, возглавить движение всех патриотов за свободу, за хозяина земли русской — Учредительное собрание.

Несмотря на белый день, плотно зашторены окна. Единственная свеча бросала багровые блики на резьбу буфета красного дерева и золоченые багеты картин.

— Верховное Управление Северной области предстанет перед народом в тот же день, когда союзные войска вступят в город, встречаемые по доброму обычаю русских людей хлебом и солью и ликующими толпами трудящихся. Я кончил. Предлагаю расходиться, соблюдая меры предосторожности.

— Николай Васильевич… э-э, ваше превосходительство! — заскрипел отодвигаемый стул. — Мы решили: порядок, законность, никаких эксцессов. Как в таком случае вы мыслите толпы на улицах? Сомневаюсь, что благородные наши союзники останутся довольны сборищем… э-э… ликующих трудящихся. Прискорбно, господа, если нашим попустительством омрачится светлый праздник… э… свободы!

Седая патриаршая борода дернулась, из-под белесых опущенных ресниц вырвались злые нетерпеливые искорки.

— Детали разрешатся впоследствии. Но ликующие толпы, хлеб с солью будут… Будут! Народ ждет своих избавителей!

Деревянный особнячок, прятавшийся за высоким забором и кустами сирени, покидали поодиночке через продолжительные интервалы и прятали лица в поднятые воротники.

Представитель посольства задержался…

— Я предлагаю, разбив город на участки, — сказал он по-английски, — поручить каждый из участков специальной офицерской группе. Заготовлены списки большевиков, активистов и других неблагонадежных лиц с их адресами.

— Преступных, — поправил Чайковский. — Преступных лиц! Партию большевиков, Советы мы объявим вне закона как преступные сообщества, мистер Томсон.

День угасал. Было ветрено. Над куполами собора кружили галки. Обрывки бумаг струились по деревянным мосткам. Рябило гнилые лужи стоячей воды, рядом с деревянными расхлябанными тротуарами кивала на ветру осока.

Двое патрульных с красными повязками на рукавах пиджаков шагали по мосткам. Остановились у афишной тумбы, где был наклеен свежий лист:

«ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Ввести в районе всего Архангельска, порта и города военное положение.

2. Командующим сухопутными и морскими силами в этом районе временно назначаю начальника генерального штаба Беломорского военного округа Самойло, при нем политического комиссара от местного исполкома т. Куликова…

3. Командующим флотилией Северного Ледовитого океана назначаю временно начальника военно-морского отдела Целедфлота Виккорста…

4. Теперь же принять все меры к приведению сухопутных и морских сил в боевую готовность, командующему морскими силами привести в такую же готовность флот и батареи.

Подписал народный комиссар КЕДРОВ.»

Поддернув винтовки, красногвардейцы не спеша направились дальше. У перекрестка они задержали господина, показавшегося подозрительным. По виду иностранец — в котелке, в заграничном пальто, — чего он здесь ошивается? Иностранец, стуча тростью, выпячивал бороду и кричал возмущенно, коверкая слова:

— Я подданный Великобритания! Требовай консул!

Скопились зеваки. Старуха-салопница, протолкавшись вперед, причитала:

— За что они его, архаровцы? Кто прилично одет, хватают прямо на улице.

— Овсом кормят, — выкрикнул из задних рядов извозчик в кожаном фартуке. — Дожили! Вот так власть!

Красногвардеец сорвал с плеча винтовку, угрожающе щелкнул затвором:

— Тихо! Чего разоряетесь?

Зацокали копыта. Трое всадников — бурки, мохнатые папахи, о стремена бьют кривые сабли — осадили коней. Передний козырнул патрульным:

— Командир отряда Берс.

— Подозрительная личность, — отрапортовал патрульный. — Гулял бы по Троицкому, никто его не остановил.

— Документы, — коротко приказал Берс — для толпы по-русски, а для задержанного повторил это требование по-французски и по-английски.

Иностранец, подав паспорт, отдувался, вытирая лысину клетчатым платком.

Берс козырнул патрульным:

— Спасибо за службу, молодцы. С вашим фруктом разберемся. — Он, привстав на стременах, зычно скомандовал: — Граждане-е… Р-разойдись! Не скопляться!

И погнал задержанного по деревянным мосткам.

У проулка Берс дал знак всадникам — те отстали. Наезжая конями на тротуар, они сдерживали кучу зевак, устремившихся следом за ними. Копыта коней брызгали грязью, с удил летели хлопья пены. Толпа поневоле рассеялась.

Берс свесился с седла и, оглядевшись по сторонам, подал иностранцу его паспорт.

— Вы свободны, мистер Томсон. Предлагаю все же, сэр, для прогулок… — он усмехнулся, — поближе к центру выбрать закоулок.

Господин в котелке, опершись на трость, переждал, пока всадники — бурки развеваются, точно черные крылья, — проскачут мимо…

По зеленому лужку паслась корова на привязи.

Во дворике кудахтали куры.

Окраина. Совсем деревня — кабы не трансформаторная, осевшая набок будка, не столбы с проводами.

Постукивая тростью, иностранец долго петлял по улочкам и, наконец, будто вспомнив о неотложном деле, привернул в керосиновую лавку.

Приказчик скучал один в полутемном помещении — покупателей не было.

— Спички есть? — спросил господин в котелке по-русски.

— Что вы, — удивился приказчик. — У нас другой товар. Вы обратились не по адресу.

— Нет, мне нужно именно к вам. Попросите хозяина.

— Пройдите сюда, пожалуйста, — поклонился приказчик, пропуская посетителя за прилавок, где была узенькая дверь в смежное помещение.

Комнатка оказалась неожиданно светлой, прибранной. У окна стоял человек, нетерпеливо похрустывающий пальцами.

— Что случилось? — спросил у него вошедший. — Я рисковал, подвергся аресту…

— Все мы рискуем, — оборвал его человек у окна. — Должен предупредить о провале явок, этим объясняется ваш экстраординарный вызов. Затем в губисполкоме состоялось секретное совещание. Копия решения должна быть у меня.

— Письменного решения не было принято, — господин в котелке заметил небрежно брошенный на пол кожаный извозчичий фартук и добавил: — О провале в Соломбале и на Хабарке нам известно. Чекисты землю роют!

— Что? Роют землю? Как это понять?

— Простите, образное выражение. Значит, они усердствуют.

— Нам тоже не мешает быть усерднее. Срочно выделите добровольцев для засылки на Двину и железную дорогу. Оплата вперед. Проинструктирую их лично.

— Где я вас найду?

— Найду я вас… — человек у окна улыбнулся. — Не позднее, чем завтра! Заметьте, вас берегут, мистер Чаплин. Русский, вы обладаете паспортом британского подданного Томсона. Я — англичанин — имею русские документы. Улавливаете разницу?

Нежданный гость

Я проснулся от ощущения тревоги.

Выло рано. В доме ни звука. У кровати на коврике книга с закладкой из утиного пера: вчера читал. Читал, перечитывал, пытаясь отвлечься, — ведь карбаса нет! Ложусь и встаю с одной мыслью: у меня нет карбаса!

Плескалась во дворе ива, и стучал топор.

Вот оно что — отец, у дровяника тюкает…

Сердце защемило. Я потянулся к книжке. Зажмурясь, ткнул наугад пальцем в строчки. Выручи, оракул, подскажи, что мне будет?

«Я-то знал, в чем тут дело, потому что Билли Бонс поделился со мной тревогой. Однажды он отвел меня в сторону и пообещал платить мне первого числа каждого месяца четыре пенса серебром, если я буду в оба смотреть, не появится ли где моряк на одной ноге»…

Опять не подвел мой оракул. Там — одноногий моряк, здесь — хромой речник. Велика ли разница? Я горько вздохнул.

Если что не по нему, расстроен, недоволен, — отец не повысит голос. Уходит, и все. Зимой отгребает лопатой снег, чистит деревянные мостки. Летом возится в огороде. Совсем дело плохо, когда папа берется колоть дрова.

Шумит во дворе ива, ровесница моя.

Собственно, родился я в Шанхае — загородном скопище лачуг. Дно, ниже некуда — Шанхай, и если семья с него начинала, так, пожалуй, по милости нашего папы.

В молодости отец служил у Зосимы Савватьевича Зотова: надо — грузчик, надо — в лавке отпускает товар.

Пожар случился, когда хозяева с домочадцами, кроме няньки с ребенком, были у всенощной в церкви. Подоспели пожарные, но огонь выбивался уже на чердак, с грохотом лопались в подвале бутылки керосина. Рыдал, по земле катался прибежавший Зосима Савватьевич: «Шкатулка… дочь… Спасите, озолочу!»

Как отцу удалось вынести из горящего дома няньку с ребенком, заветную шкатулку, не принято в нашей семье вспоминать.

— Сын будет у тебя, Леха, — клялся Зотов. — Сделаю своим наследником, в дело введу, выучу хоть на капитана!

Отец вряд ли разобрал эти клятвы. Обгорелый, изуродованный, — балкой его придавило, — вообще он чудом уцелел. Полумертвого увезли в больницу. Выжил, но страшные отметины на лице, хромота остались у него навсегда.

Выйдя из больницы, отец на глаза Зотову не показался.

Странное решение!

Работал отец водоливом на баржах, затем шкипером.

Откуда-то с Пинеги им был приплавлен сруб, купленный по дешевке. Сам папа его поставил здесь, отплотничал и посадил иву.

Между прочим, баржи, которые водил отец, — зотовские. В войну Зосима Савватьевич сильно поднялся в гору, его паи были и в речном, и морском пароходствах, в акционерных обществах и компаниях. Чего там, воротила!

А я его крестник, и учусь в реальном училище: без протекции именитого богача вряд ли бы туда поступил сын прачки и шкипера-баржевика. Мама все выхлопотала…

Но папа… Разве не мог бы он стать своим человеком при Зосиме Савватьевиче?

Какой-то он не от мира сего. Никогда не знаешь, что у него на уме и куда он повернет.

Щепетилен отец до невозможности. Возил зерно, поэтому мама как-то попросила: «Хоть для куриц принеси, другие-то баржевики небось наживаются». Принес папа — больше сору и пыли, чем жита.

— Того-этого, мать, в последний чтобы раз… В суп ты их, куриц-то! В суп — да и дело с концом!

Нынче мы мало видим его дома: рейсы выпадают все спешные. Выдан отцу парусиновый портфель, доверено формировать целые караваны.

Да и как ему не стараться: паек ведь овсом выдают! Эх, папа, папа, слаб ты характером, вот о чем подозреваю.

Я заткнул уши, чтобы не слышать, как тюкает топор.

Прыгая у стола, Нюшка трясла мышиной косичкой:

— Я, я буду чай разливать!

Вечер. В сборе семья. Старшая моя сестра Агния подменилась на телеграфе. Катя отпросилась у барыни, и матрос Дима Красильников тут как тут — жених, понимать надо.

На маме кашемировая шаль, тугой узел волос убран под чепец. «Белолица, черноброва», — услышу слова из песни, всегда думаю — они о маме. Кокошник бы ей с жемчугами, душегрейку соболью — всей статью мама истая боярыня! И очи с поволокой, и ямочки на щеках, волосы, как шелк. Дочерям она, как сестра! Агния, право, выглядит мамы старше. Не вышла наружностью, бедовать Агнии в вековухах. Зло меня берет: золотой она человек, добра и справедлива, домовита. На месте Димы я бы еще подумал, к кому свататься. Не хулю Катерину, но считаю — Агния лучше.

— Ну-ка, Алексевна, — сказал папа Нюшке. — Где мой сундучок?

— Счас!

Нюшка приволокла из сеней походный саквояж отца — самодельный, с висячим замочком.

— Тяже-е-лый! И что же в нем есть?

Отец после бани, на шее полотенце. Благодушествует, держа блюдечко на растопыренных пальцах.

— Давай, — говорит отец усмешливо, — посмотрим, что ли, Алексевна?

Густая борода не скрывает рубцы и шрамы, обтянутые синеватой глянцевой кожей. Не по себе непривычному человеку видеть это обезображенное страшное лицо.

Из саквояжа появляются подарки: маме и сестрам отрез ситца на кофты, Нюшке лента, Диме — пачка табаку. Наконец, с самого дна — мешочек дроби.

— И не знаю, кому дробь, кто у нас стрелок? — кричит Нюшка.

Я нашел сил улыбнуться:

— Спасибо, папа.

Дробь — это по нынешним временам вещь! Где отец ею расстарался?

Сам он выложил из саквояжа, не позволил Нюшке прикасаться, пачку пороху. Подавая мне, спросил негромко:

— Где глаз подбил?

— Бывает… — дернул я плечом. Вдаваться в подробности не в моих интересах.

— Папа, а нас на Хабарке пьяные дядьки консервами угощали, — вырвалась Нюшка со своей болтовней. — Вку-усные! Ели мы, ели… С хлебом!

За столом возникла заминка.

Отец погладил Нюшку по голове, отослал во двор дать собакам корочку, посмотрел, как она прыгает к двери, и вымолвил глухо:

— Скажи, сын, что у вас получилось, послушаю.

Расспросов не избежать, я готовился к ним, но сейчас замямлил о падере, о волнобое на мелководье, и было мне мерзко и противно. Точно в самом деле по моей вине затонул карбас. Я прятал глаза, путался, в то время как нужно было прямо признаться, что в толк не возьму, отчего затонул карбас.

— Старье было, — первой вступилась за меня Агния. — Новый карбас наживем, папа. А не наживем, и так проживем. Целы все, и ладно.

— Конечно, не надо тебе переживать, хозяин, — поддержала мама. — Сыном гордись. Он нам опора — и мне, и дому. Тебя-то скоро забудем, отбился на старости лет. А Сережа… Одного лесу сколь он на воде перенял! Рыбу корзинами носит. Его и рынок знает.

Отец посмотрел на меня.

— Та-ак. В купцы выходишь? Выбрал время!

Жгучая обида захлестнула меня. Не досыпал, простужался, от весел ладони, как подошва. Что, ради своего удовольствия?

— Ну, перенимал лес, — нехотя говорю я. — Ничейный. Пусть его в море несет, да?

— Ничейного, сын, ничего нет, и лес‘советский.

Дима чинно попивал чай. Впечатление, будто присел на минуту — из-под суконной форменки свисает на ремнях блестящая кобура. Раз я заметил, как Дима украдкой бросил взгляд на ходики: не терпится взять Катерину под ручку да на Набережную. И Катя, глядя на него, как воды в рот набрала. А из-за нее на Хабарку-то ходили. Она упросила. Кабы не Хабарка, жив был карбас.

Словно услышав, что я о ней подумал, Катерина сказала:

— Папа, а карбас в падеру не на топляк наскочил?

Верно, днище сразу треснуло, вода вспучилась бугром. Почему раньше, без подсказки, я не сообразил о топляке? На Двине их навалом. Прозевать топляк, да в шторм, очень просто; с ходу на него напороться — легче легкого.

Дима неприметно подморгнул; «Не дрейфь, Серега». Уши у меня вспыхнули. Он научил Катю! Я смешался. Опять спасательный круг? Мне — опять? Будто последний я слабак…

— Что сам думаешь? — отец уперся в меня пристальным взглядом.

— Топляк? — краснея, промямлил я. — Вполне возможно, папа.

— Хватит баклуши бить, — сказал отец и отвернулся.

Обидно мне. Выходит, до этого я бездельничал? Семью кормил — бездельничал? Что ж, спасибо, папа.

Встал из-за стола, вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Знаю, что косо смотрит отец на мои хождения к Зосиме Савватьевичу. Между ними давнишние счеты. Хотя где тут оскорбление, если Зосима Савватьевич хотел с ним рассчитаться за услугу, правда, невесть чего посулив с радости, что шкатулка спасена?..

Вдруг Тузик залился лаем: калитку отпирал незнакомец в плаще.

— Кого я вижу! — помахал он рукой. — Утопленник, здорово. Батя дома?

— Дома. Тузик, цыть, свои.

Виноградов пожаловал, спаситель. Чего его принесло?

— Проходите, пожалуйста. Папа, наверное, вас ждет.

— Да нет, я нежданный гость.

Провел его в дом и вернулся во двор.

Сижу под ивой. Тузик ластится. Рассеянно мну ему загривок. Ладно, с карбасом покончено: по резаному дважды не режут. Больше отец о карбасе не напомнит, я его знаю.

Но дальше-то что? К барже привыкать? Или костяшками щелкать у постылого крестного?..

Виноградов вышел вместе с отцом.

— Алексей Николаевич, понимаю, отгул. А надо. Рейс предстоит важный, — доносилось ко мне от крыльца. — Получишь оружие.

— Чувствую себя худо, — говорил отец. — Лихоманка проклятая… Да я не отказываюсь. Хоть сейчас в дорогу, раз надо.

Мне сделалось жарко. «Оружие получишь»… Это что? Револьверы? Маузеров полный трюм? Хоть бы в руках подержать маузер!

Скрытый ветвями ивы, я переметнулся через изгородь и мгновение спустя с независимым видом расхаживал уже по другую сторону калитки.

Она не открывалась и не открывалась со знакомым мне скрипом. Я отчаялся, когда наконец рывком ее распахнул Виноградов.

— Чего тут высвечиваешь? — весело спросил он. — Где фару подбил?

Я смутился. Дался им всем мой синяк.

Виноградов застегнул плащ и предложил:

— Хочешь прокатиться?

Из проулка блистал нам лаковыми боками автомобиль.

— А можно, я корзину с бельем возьму? Мама настирала…

Выстрелы из подворотни

Брезентовый верх откинут. С заднего сидения поднялся человек в кожанке, искрещенной ремнями. Звезда на околыше картуза крошечная, похожа на красную каплю. Лицо у него смуглое, усы стрижены коротко.

— Что так долго, Виноградов?

— Чай пили. С картофельным пирогом. Линдеман, ты много потерял, — засмеялся Виноградов и кивнул мне на переднее сидение. — Садись!

Громыхая в рытвинах, экипаж выбрался на Новгородский проспект и прибавил скорости.

Вот мы летели, вот мчались — верст тридцать в час, не меньше! Стремительно мелькали серые, мытые дождями заборы, дровяники…

Сзади разговаривали вполголоса.

— Любопытная зацепка вырисовалась нечаянно. Этот парнишка был на днях на Хабарке. Рыбалка, то да се. Кстати, в шторм едва не погибли: лодку захлестнуло. Там они видели подозрительную группу…

Машину швыряло в ухабах, тугой ветер срывал у меня с головы кепку.

— Явка, не явка, — продолжал Виноградов, — но все же проверить следует эту Хабарку.

Его собеседник щелкнул портсигаром и, прикуривая, с головой нырнул за спинку переднего сидения.

В это время машина сворачивала на улицу Почтамтскую. Впереди рябила широкая лужа, и шофер сбавил скорость.

Из приоткрытой калитки ближнего дома блеснул огонек. Возле виска свистнуло. Пронзительно, горячо и больно — ухо как обожгло. Я не успел сообразить, что это такое. Помню, что хотел крикнуть: «стреляют!», как Виноградов стукнул меня по затылку:

— Ложись!

Его спутник в кожанке все еще прикуривал, держа зажженную спичку в пригоршнях.

Грянул второй выстрел.

Виноградов странно выкинулся с кожаного сидения, царапал карман плаща, доставая револьвер. Он сверху прикрыл меня своим телом. Машина взревела. Колея Попалась ухабистая, у шофера побелело лицо, он гнал что было сил, и хорошо, что мы вон не вылетели — в лужи и грязь.

— Стой, чертушка! — кричал Виноградов, — Машину угробишь, стой, не гони!

Едва шофер притормозил, Линдеман выпрыгнул из машины.

— Я этого не оставлю…

— Брось, контрика из подворотни и след простыл! Чего хорошего — затевать перестрелку на виду у почтенных обывателей? Да и не по тебе стреляли — по мне.

Виноградов протер очки.

— Действительно… Эх ты, контра, — с непонятным торжеством воскликнул он. — Устроила праздничек! Слышишь, Линдеман? В меня… в ме-ня стреляли!

Редки прохожие, пустынны деревянные мостки тротуаров.

Таща пустую корзину, я волокся по улице. Впервые на моих глазах могли убить, и что-то во мне перевернулось. Я трогал ухо: тут ли? Оба уха целы, оба на месте. Дрожащие руки холодны, как лед, слипаются пересохшие губы.

Как это в стихах?

Мы ловим отзвук одобренья

Не в сладком ропоте молвы,

А в диких криках озлобленья…

Жиганула пуля, огонек выстрела опалил, и горячим сквозняком меня продуло насквозь. На прежних местах домики прокопченные, серые заборы и хлябающие мостовины деревянных тротуаров. Ничего не изменилось, только все пошатнулось, поползла из-под ног земля.

На что, на кого опереться сейчас, когда мир шатается? Он, знать, и был непрочный, твой мир, Серега, если от всплеска выстрела закачался, от одного свиста пули стал рассыпаться…

— Куда прешь? — раздался вдруг сердитый возглас. — На штык хошь напороться? Тротуары узки?

Допустим, на штык не напоролся бы, просто я, понуро плетясь рядом с мостками, чуть не уткнулся… в дядю Васю. Руки заложены назад, локти торчат, брел хабарский знакомец: понурена голова, подошвы сапог шаркают. Вели его двое красногвардейцев с винтовками наперевес.

Я шагнул к тротуару, но один из патрульных окликнул:

— Серега, своих не узнаешь?

— Вовка? — вскинув глаза, закричал я в свою очередь. — Ты ли это?

Года два назад Вовка и его мать снимали угол в Кузнечихе. Несмотря на разницу в возрасте, мы с Вовкой зачитывались «Островом сокровищ», сердечно огорчаясь, что слишком рано, нас не дождавшись, перевелись пираты. Потом Вовка съехал с квартиры, когда устроился работать на лесозавод Суркова, затем, я слышал, он ходил на зверобойной шхуне.

— Вова, я думал, тебя морж забодал!

Свойский парень, чего там. От растоптанных башмаков до картуза, залихватски сбитого набекрень. Плавает Вовка в добродушнейшей улыбке.

— Как живешь, Володя?

— Да как положено — кверху головой! Видишь? — Вовка потряс винтовкой. — Служу революции. В комитете заявление на стол: «Желаю быть добровольцем до последней капли крови». Взяли! С соцпроисхождением у меня порядок, с политикой лажу… Ну, ты, гидра, — цыкнул он на задержанного. — Поворохайся у меня, схлопочешь прикладом!

Вовкин товарищ придвинулся, штык его угрожающе уперся в спину дяди Васи.

— За что, Володя, вы его взяли на абордаж? — спохватился я.

— Двое их, субчиков, было. Завидели нас и брысь в разные стороны, — зачастил Вовка. — Офицеры! Я их нюхом классовым беру! Я думаю, у этой гидры в кармане граната. Сняли с забора, дворами драпал. Спрашиваем: «Кто такой?» Не отвечает, только мычит. Ничего, сдадим в ЧК, разговорится… Серега, — перебил он сам себя, — ты «Яблочко» знаешь?

Офицерика да голубчика

Укокошили вчера в губчека, —

выкрикивая припевку, Вовка задробил каблуками, напустив на себя вид бесстрастный, равнодушный, одни толстые губы по-прежнему расплывались в доброй, привычной ему ухмылке.

Я поймал взгляд дяди Васи. В нем были страх и мольба. Безнадежная мольба и страх безнадежный. Точно у собаки, которую загнали в угол.

Эх, яблочко, куды котишься, — дробил Вовка.

— Очумели… — вырвалось у меня. — Это же дядя Вася, грузчик с Бакарицы!

Я произнес это невпопад, но так убедительно, что второй красногвардеец приставил винтовку к ноге.

— Вовка… Вечно ты, Вовка, сепетишь. Подыми руки, — потребовал он у дяди Васи и, когда тот послушно вздернул руки вверх, охлопал ладонями его по бокам, из кармана штанов вытянул стеклянную баклагу.

— Тю-ю, граната! — откупорил бутылку, понюхал, — Шпирт, тю-ю!

Дядя Вася смачно плюнул и прохрипел:

— Нюхом они берут… Селедку под носом не разнюхали! Сбежала закуска.

— Чего же, дьявол бородатый, нам голову морочишь? — разозлился Вовка. — Гляди, пьяный в дымину.

Дядя Вася, пошатываясь, побрел прочь.

— Заходи, Вова, — сказал я Вовке.

— Обмундируют, непременно покажусь.

У перекрестка я догнал дядю Васю. Руки болтались, как лишние, качало пьяного, нетвердо держался на ногах. Разве бросишь такого: свалится под забором, обчистят ворюги, чего доброго, и пристукнут. Я завел дядю Васю в ближайший двор, вынес ковш воды. Грузчик вырвал ковш, припал к нему жадно. Остатки воды слил на голову.

Фыркал, отдувался.

— Судьба тебя ниспослала, Серж. Явился, как бог, и, скажу по чести, вынул меня из пасти дракона.

По расхристанной рубахе, открывавшей заросшую густым волосом грудь, расплывались пятна влаги, с бороды и бровей капало.

Он трясся и все двигал челюстями, словно перекусывая на зубах что-то жесткое.

— Располагай отныне мною, жизнью тебе обязан.

— Полноте, — отшатнулся я. — Что вы?

— Грязь… все грязь…

Морщась, дядя Вася вынул платок из кармана, стал тщательно вытирать руки — каждый палец в отдельности.

— Хорошо иметь влиятельных знакомых, а, Серж? — спросил он уже спокойно.

— Вовка-то влиятельный? Вот у нас сегодня Виноградов был… Да, мы ехали в машине, и по нам стреляли! Павлин Федорович меня грудью прикрыл.

Грузчик как-то разом протрезвел. Да и не пахло от него вином.

— Виноградов? Был у вас?

Он не поверил.

— Ездка предстоит отцу, — выпалил я в отчаянии, что выгляжу сейчас не лучшим образом. — Баржа, может, втугую будет набита динамитом.

Я окончательно смутился, уши запылали. В самом деле, чего это я несу? Звонарь! Сам Виноградов, видишь ли, прикрыл его грудью!

— Поездка предстоит и мне, — сказал дядя Вася раздумчиво.

Пока я бегал, чтобы возвратить в дом ковшик, дядя Вася исчез. Белела у калитки бумажка. Грузчик обронил, доставая платок.

Я выглянул на улицу. Нет его нигде.

Бумажка оказалась телеграммой. Вернее, обрывком: «…если племянник болен, выезжай к нему»…

Я свернул телеграмму и сунул в карман: авось, свидимся, тогда верну.

Через оцепление

— Окуни… окуни… — шептала со сна Нюшка. Разметалась, одеяло на полу.

Часто я брал ее с собой. Больше не возьму: гниет карбас, где-то на берег выброшенный падерой, ил замывает расколотое днище. Вольный я, ничто не связывает, и ухожу, чтобы, пройдя через неисчислимые приключения, вернуться совсем другим человеком. Будут приключения — верю! Рано или поздно, но должно же мне повезти?

Отец сказал: «В другой раз, Серега»… Ну да, в другой-то раз забрыкаюсь, да не пойду. Что я, собственно, на Двине забыл? Бывал и раньше в ездках, с малых лет на воде.

Отказ отца только подогрел мою решимость: сейчас или никогда! Плохо то, что не знаю, где под погрузкой стоит отцовская баржа.

Архангельск — это прежде всего причалы, склады, пирсы. Обширное портовое хозяйство. Вытянуть все архангельские пристани, причалы в одну линию, то, пожалуй, до моря достанут. До войны их было много, сейчас вообще не перечесть.

Завязалась мировая война, и Архангельск вернул себе былые преимущества главного порта России. Балтику и Черное море блокировали военные флоты Германии, а Владивосток далеко, он просто не в счет.

Хлынули в Архангельск поставки союзников для русской армии, терпевшей нужду и в боеприпасах, и в снаряжении. Снаряды, взрывчатка, патроны, амуниция, аэропланы, приборы, запасные части, да еще уголь и руда — миллионы и миллионы пудов. Клейма, бирки, ярлыки на ящиках, на тюках английские, французские.

На рейд, бывало, глянешь — больше судов под иностранными флагами, чем русских. По улицам — руки в брюки — шатается матросня, и кого среди нее только нет: негры и малайцы, французы и шотландцы, китайцы и англичане.

Порт задыхался, не в силах справиться с потоком грузов.

Спешная разгрузка Архангельска началась весною 1918 года. Оттого и редко мы видели отца дома, выпадали ему одни срочные рейсы.

А его баржу я найду. На нужный причал меня проводит напарник отца Николша Тюриков. Въедливый, колючий мужичонка, лишнего шага он в жизни не сделал. Является на причал тютелька в тютельку к отправлению. Буду отираться возле его дома, потом следом увяжусь — Николша сам приведет, куда надо.

Ну, до свиданья, дом родной!

Сыро, зябко. Бегу, греясь на ходу. Туман, весь мир топит туман.

Гнилью и торфом воняет Обводный канал. Раскорячась, сигают в ров лягушки, шлепая желтыми пузами о воду. Эй, печенки отобьете, дурехи!

На Двине орут пароходы. Потерянно звучат гудки в вязкой призрачной мгле.

С Обводного бегу через свалку, чтобы прямее попасть к Лютеранской улице. Обил о тротуар с башмаков комья грязи, бегу дальше и на подходе к Троицкому натыкаюсь на окрик:

— Стой, кто идет!

Клацает затвор винтовки.

Патрульный озяб и ежится.

— Проваливай, нельзя в центр.

Задворками пробираюсь к улице Полицейской — на перекрестке прохаживается солдат, винтовка сунута под мышку, поясной ремень оттягивают кожаные подсумки с патронами.

У меня потеют ладони, без нужды сжимаю узелок. Крадусь, прижимаясь спиной к забору.: Туман между домами жидкий, не то что на мхах, на Обводном.

Внезапно свистящий шепот:

— Куда прешь? — солдат прячется за афишной тумбой, держа винтовку на изготовку, — Не узнаешь, Серега?

— Где уж мне уж… — облегченно перевожу я дыхание.

Шикарно выглядит Вовка. Плевать, что он в галифе, но стальной шлем!..

— К отцу я, Володя, — показываю ему узелок. — В ездку уходит, утром отчалят, а белье забыл.

— Чеши назад. Стрелять приказано. Шляются тут всякие гражданские, которые без понятия.

Шея у Вовки длинная, в шлеме он, как гриб. А задается…

— Да что такое, Володя? Что происходит?

Ссориться мне с ним не с руки.

— Тревога! Подняли сразу после отбоя и марш-марш в оцепление. Думаю, контру ловят.

— Контру? Зачем тогда повозки скачут?

— Поскачешь сейчас и ты, — больше и больше напускал на себя Вовка. — Тикай, добром прошу. Переводят в Вологду штаб Беломорского округа. Штабные и есть штабные — устроили тарарам… Давай, давай с глаз долой. Топай!..

Темные закоулки, грязь, грызня одичалых кошек у помоек.

Я ли не знаток задворок? Бывало, после реального шинель на гвоздь, корзины в руки и пошел. Пошел колесить по Троицкому, по Немецкой слободе. Чтобы принять посыльного от прачки, не отпирают парадного. Ну да, не с фасадов я изучил особняки господ управляющих, инженеров и коммерсантов. Белье разнеси по адресам, плату прими и новые заказы и встреч с соучениками избеги. Случалось, подкарауливали, колотили скопом… Отпрыски громких фамилий! Наследники! Зазорно за одной партой со мной сидеть? Так нате вам… нате! Допоздна слепнул за учебниками — отбарабаню урок, от зубов отскакивает… Нате вам!..

По улице протрещали мотоциклеты: в колясках солдаты, один с ручным пулеметом. Вскачь за мотоциклами поспевали повозки, ездовые отчаянно нахлестывали лошадей.

Дровяники, сараи впритык: теснотища. Взобрался на крышу. Тес скользкий, недолго шею свернуть. Прыгая с крыши на крышу, я пробирался вдоль проспекта. Вдруг близко захлопали выстрелы. Живо слетел наземь. Ну и ну… Не врал Вовка, впрямь палят почем зря.

Вдоль забора прошаркало. Стон, сдавленное дыхание — свалилось что-то грузное. Мне бы ноги в руки да деру задать, а я подпрыгнул, уцепился и, вскарабкавшись, навалился грудью на забор. Человек хрипел и дергался. Он рвал ворот рубахи, распяливая окровавленный рот в беззвучном вопле:

— Золото-о-о! Казна-а-а!

Топал, торопился с перекрестка солдат. На ходу передернул затвор — позванивая, покатилась по камням мостовой гильза.

— Стой, стрелять буду!

Кому стоять велят, тот лежит и навряд ли встанет… Кулем свалился я с забора. В окнах домов — потемки. Ослепли окна, белые занавески точно бельма. Жмутся особняки, спрятавшись за палисадами, и топит город туманом, брешут в тумане собаки.

Я продирался какими-то кустами, оступился в помои по щиколотку. Выручило знание задворок: прыгнув с крыши сараюхи, я очутился по другую сторону забора.

Поспел я вовремя: Тюриков запирал двери. Его сундучок стоял на крыльце.

— Чего там, Серега? Пальба, крики…

— По крышам пули, как горох! — воскликнул я, но это не произвело на Николшу впечатления.

Похоже, папин напарник ничего другого и не ожидал, как пальбы, мотоциклетов с пулеметами и повозок, летящих вскачь.

— А Пашу — Блина знал? — подкинул я, чтобы его пронять. — На Поморском рынке вечно старался, что стянуть бы.

— Ну?

— Под забором валяется, получил пулю в лоб!

Николша, ни слова не говоря, отомкнул замок и внес сундучок обратно.

Дверь за ним захлопнулась, лязгнул засов.

Я вытаращился на запертую дверь. Вот это да, это, называется, пронял.

— Эй! — я замолотил кулаками в филенки. — Эй, Тюриков, где баржа поставлена?

Не отзывается даже!

Поплелся на пристань.

У въездных ворот толчея подвод, густо вооруженных людей. Пройти — пытаться нечего. И раньше бывало: военный объект, вахтеры строги, подавай пропуск.

Ладно, будь, что будет. Попаду на пирсы — хорошо, есть у меня лазейки; не попаду — горевать не стану.

Мокрый высокий бурьян. На ржавом гвозде косо висит щелевая доска. Проверенный ход.

За опутанным проволокой-колючкой забором штабелями бочки, ящики. Взрослому не протиснуться. Я — ничего, проточусь.

На пирсе включено электричество, прожекторы высвечивают людскую толчею.

Я поискал глазами отца, нашел — и настроение упало. Три железные шаланды, на каких, бывало, возили насыпью зерно, привалились к пирсу. Возле отцовской никого, зато у двух других коридоры выстроены из вооруженных красногвардейцев, грузчики — тоже с винтовками за спиной — таскают носилками тюки и мешки. В корме и на носу барж у пулеметов расчеты наготове: чуть что — врежут очередями.

Комиссар в кожаной тужурке распоряжается, по бедру хлопает маузер.

— Это не срочно… Осторожнее, осторожнее, товарищи! — говорит он одним солдатам, и те сворачивают налево — к барже отца, тащат носилки, сгибаясь под их тяжестью.

— Быстро! Сюда! — командует комиссар другим, и носилки сворачивают в коридор из вооруженных солдат — к баржам с пулеметами наготове.

Поднят на шаланде отца знак, что на борту опасный груз…

Сам вижу, где опасный, — там, где охрана и комиссар следит за погрузкой, где замерли у пулеметов расчеты.

Горы всякого добра, чего-чего только нет на пристани. Возили, возили целое лето, всего не вывезли. В том вон ящике аэроплан упакован, только без крыльев, тут — прицелы к орудиям. Промерзали ящики зимой, снегом их заносило, весной вода заливала. Ох, рассейская неразбериха!

Отец закрывал люки, вешал замки и рядом с ним кто-то из конторских цеплял свинцовые пломбы.

Ну, куда я спешил? Чего ради рисковал на Троицком пулю схлопотать?

Когда отец остался один, я, пригнувшись, выскользнул из-за ящиков.

Отец вздрогнул:

— Сережа? — он покачал головой. — Зря, сынок, зря. Тюриков подойдет, выведу тебя за ворота. Сказано, не беру в ездку.

— Николши не будет, я за него, папа.

Покинула причал под суматошные вопли буксира первая баржа: щетинились штыки, пулеметы спесиво задирали тупые рыла. За ней вторая: опять штыки, опять пулеметы.

Мы отвалили последними. При отключенных прожекторах, тихо, незаметно. Буксир даже гудка не подал. Ему привычно таскать баржи с воинскими грузами. Не удивишь его ни оружием, ни динамитом.

Три длинных, один короткий…

Кубрик в корме походил на стиснутый железными стенами закуток. Не повернуться, места только для двухъярусных нар, шаткого стола и круглой чугунной печки. Сыро, промозгло, пол в окурках.

Протопить бы да изгнать нежилой дух… Но не взлететь бы на воздух. Почем знать, что у нас в трюме? Сигналы на мачте шаланды: «Опасный груз! Не приставать, не чалиться!» То же самое повторено линялыми флажками на мачте буксировщика:

НЕ ПРИСТАВАТЬ! НЕ ЧАЛИТЬСЯ!

Упал ничком на нары. Валялся, с головой укрывшись пиджаком, и слышал: стоим, баржа кранцами трется о причал, говор на палубе, бухают сапоги. Гудок — отваливаем от стенки. Снова причалили и стоим. Опять тронулись дальше.

Так весь остаток ночи. Туман, и нас, вероятно, не выпускали из порта: недолго столкнуться со встречным судном, вообще напороться на неприятность. Рейс как рейс, — куда торопиться?

Но я-то пристал, причалился!

Эх, когда ты начнешься, настоящая жизнь? Чтобы выложиться до конца, получить в руки мерочку — вот я какой, вот чего стою… Когда так будет? Да и будет ли?

Я был бы не я, когда б не захватил в дорогу «Остров сокровищ». Раскрыл наугад и, зажмурясь, ткнул пальцем. Ну-ка, что получилось?

«— Слышал ли я о Флинте?! — воскликнул сквайр. — Вы спрашиваете, слышал ли я о Флинте? Это был самый кровожадный пират из всех, какие когда-либо плавали по морю. Черная Борода перед Флинтом младенец. Испанцы так боялись его, что, признаюсь вам, сэр, я порой гордился, что он англичанин. Однажды возле Триниада я видел вдали верхушку его парусов, но наш капитан струсил и тотчас повернул обратно, сэр, в Порт-оф-Спейн.

— Я слышал о нем здесь, в Англии, — сказал доктор.

— Но вот вопрос: были ли у него деньги?

— Деньги! — вскричал сквайр. — Чего искали эти злодеи, если не денег? Что им нужно, кроме денег?»

В каюту спустился отец.

— Встал, Сережа? Не спится на новом месте?

Я сунул книжку под топчан: оконфузил меня оракул, черт те чего нагадал.

— А ты и не ложился, папа!

Кольнула в сердце жалость. В брезентовом дождевике с поднятым капюшоном, бородатый, сутулый, выглядел папа старик стариком. Прихрамывал, припадал на увечную ногу, неловко опирался на облезлый карабин. Потасканная драгунка, небось, даже не заряжена. Обида взяла за отца. Отгула не дали, вызвали в ездку: «Надо, Алексей Николаевич…»

— Подумаешь, сокровища на борту! — вырвалось у меня. — Хорошенькое дело — глаз не сомкнуть ночь напролет. Больше всех тебе надо, да?

Зол я был на себя, на баржу — ржавая лохань! — на туман, и на все на свете. Хотя бы потому, что напарник отцу не выделен, и я виноват, что папа торчал на палубе без смены.

— Приляг, — понурился я. — Выстою вахту. Давай свою драгунку.

С карабином отец расстался неохотно:

— Особо им не верти, затвор снят с предохранителя.

— …Патрон дослан в патронник? — подтрунил я.

Отец ответил строго и коротко:

— Дослан.

Потом отвел взгляд, стащил с себя тяжелый от впитавшейся сырости брезентовый дождевик:

— На, оболокись, с утра свежо.

Поверх рубахи на нем ремень с потертым подсумком.

— Ого, папа, отразим любого неприятеля! Значит, правда, груз в трюмах опасный?

— Какой груз — нам без разницы, — охладил он мой пыл. — Должны так и так по назначению доставить.

— Динамит? — во мне вспыхнула надежда. — Оружие?

— К люкам не лезь, повредишь пломбы, после не отчитаться!

Называется: поговорили.»

Я выволокся на палубу.

Ободняло. Шлепал колесами буксир, и крутые валы толкали в тупой нос шаланды, разваливались надвое, чтобы с шумом обтекать ее железные борта.

Город — низкие берега, низкие домики, лес мачт рыбачьих ботов, шхун вдоль бесконечных причалов, пристаней — серый и туманный город таял за кормой. Родной город, про который, кто его не знает, сложил поговорку: «Доска, треска, тоска»!

Чернея, удалялись, уходили в дымку темные силуэты судов на рейде.

Прощай, город, прости-прощай… Где еще реке не тесно в берегах? Где еще вода шире неба? Нигде, только в Архангельске, только на Двине!

Я пристроился за поленницей: все-таки меньше хватает ветром. Стоял сперва на виду. Надоело. Перед кем козырять, что у меня драгунка? Положил ее на дрова, держа поближе свернутые в трубку сигнальные флажки. Выбрал чурбашек и сел.

Чайки стаями — порой до десятка штук — вились за кормой, клянчили подачек. Отставали одни, их сменяли другие.

Показался встречный караван. Буксиры волокли за собой по течению по две-три тяжело груженных баржи или плоскодонные шняки.

Вахтенный матрос с нашего буксира давал отмашку флагами. Порядок, я не против. Посигналю, руки не отсохнут, не впервые на барже, — и тоже взялся за флажки.

Поравнявшись, буксиры обходили нас слева.

— Едемский, доброго здоровья! — окликали с барж.

— Леха, что в Архангельске нового?

В плаще с капюшоном меня приняли за отца.

Разминулись караваны.

Пусто. Берега да вода, да небо. И чайки пропали.

Шум волн был монотонно ровный, усыпляющий, баржу укачивало. Я не заметил, как обогрелся и задремал.

Проснулся — дышать нечем, напекло солнцем брезентовый плащ. Лицо в поту, волосы липнут ко лбу.

На буксире вышел матрос с ведром черпнуть забортной воды. Он окатил палубу и принялся мыть ее шваброй.

Разрази гром, дядя Вася! Сон в руку!

Я не успел его окликнуть: на мостике буксира мелькнуло белое платье, соломенная шляпка с голубой лентой, и сердце мое екнуло.

— Сережа, — обедать, — из дверей кубрика позвал отец.

Я ждал — соломенная шляпка больше не появлялась на мостике.

Приснилась, а?

— Кабы знать, что пойдешь напарником, паек бы на тебя выписал, — запивая сухарь кипятком, говорил отец. — Придется у Никитича займовать, поди, располагает запасцем.

Я посмотрел вопросительно: кто это?

— Наш капитан. Из матросов на мостик выбился. Буксир зотовский, знаешь? Худых работников твой крестный не держал. А дочку Ивана Никитича видел? Славная барышня. Вдовой он, Таня хозяйство ведет. Про тебя зачем-то давеча спрашивала.

Не покраснеть бы! Чтобы не выдать себя, я стал рассказывать о встречных баржах.

— Третий караван за утро. Право, к добру ли! — отец помрачнел. — Лен ведь возят, экспортный…

Я уставился на него с недоумением. Лен? Ну и что, что лен?

— Война! Душа болит, Серега. На пороге война и обороняться городу нечем. Силы против наших стянуты тысячные. А мы как дразним, как приманиваем: пиленого лесу-то на биржах, от пушнины склады ломятся — и, на-ко, лен возим! Своим умом прикидываю: не потому ли союзники заклятые выжидают, что охота им, кроме всего прочего, задарма наш лен получить?

Ох, папа, политик из тебя — лучше бы помалкивал.

— Того-этого… — улыбка скользнула на обветренных губах, глаза отца были синие, светлые, по-детски открытые. — Слышь, я перед рейсом в партию записался.

Это ты, папа, наповал сразил!

— Поздравляю. От всей души, — я встал и в поклоне тряхнул головой. — Тебя и отдельно твоих новых соратников. Бесспорно, для них ты ценное приобретение: на митингах будешь воодушевлять массы, зажигать энтузиазм. Ты ведь у нас речистый.

Ему было больно, я это видел. Но мне разве нет, — он же мой отец!

— Прости, папа, но в заваруху, когда ни в чем нельзя дать толку, кругом развал и неразбериха, — зачем тебе-то брать не по силам обузу? Ради чего, спрашивается?

Он как-то сник.

— Силы мои подсчитал, ишь, бухгалтер!..

Тащился буксир, баржу тащил.

Затюкал на палубе топор.

Ничего нет сложнее родственных отношений, тем более, думаю, отца с единственным сыном.

Со мной отец был неизменно по-мужски ровен. Имелся карбас — естественно на двоих, раз в семье два мужчины: он и я. Ружье есть — бери без спросу. Охала мама: «Убьется, ребенок ведь!» «Ништо, мать, — усмехнулся отец. — Парень не в ухо, в рот ложкой ездит! Чем ему из поджигов на задворках палить, пускай к настоящему оружию привыкает. В жизни пригодится».

Всегда и во всем — доверие. Без скидок на возраст. Не поэтому ли то же ружье я не снимал со стены, кроме как на охоту? А охота — не баловство. И карбас был заведен для дела.

Одна беда: отец был малограмотен, и перед людьми образованными попросту терялся, что стало давать мне определенные преимущества. В реальном, как-никак, учусь, и алгебра у меня, и физика, по-французски читаю! Не оттого ли я, мальчишка, в общении с отцом начал усваивать снисходительный тон, сперва сдерживаемый про себя, затем все чаще прорывавшийся наружу?

В скверном настроении я залез на нары. Скоро моя вахта, отдохнуть бы, а я ворочался и бил в подушку кулаками. Обидел отца. Вот черт!.. Вставал перед глазами ночной лес, хвойное урочище, куда мы ходили весной охотиться на глухарей. Тьма кромешная, небо, словно простреленное мелкой дробью; звезды, звезды… Двое нас у костра — отец и я. Булькает в котелке похлебка, гаркает из темени филин: «Уху… ху-ху!» И ярусами сучьев нависает хвойник, елки теснятся к огню, и у огня нас двое… На весь свет двое!

Я не вынес, побрел на палубу, где тюкал топор.

Отец усердно трудился. Стоял на коленях и щепал поленья на лучину.

«Я с тобой, видишь? Баржа у нас на двоих», — хотелось ему сказать. Язык, однако, одеревенел, когда я увидел, как худа иссеченная морщинами шея отца, жилисты, в синих венах руки, как ходят лопатки на спине, когда взмахивает топор… Сдал отец за лето. Известное дело — паек овсом!

— Папа, не кинуть ли дорожку?

— Чего? — взгляд отца был странно отсутствующий. — Что сказал: дорожку?

Он воткнул топор в полено. По вискам пробежали морщинки, глаза потеплели.

— Дельно, Сережа. Спробуем, авось какую ни есть щучонку обманем.

Размолвки между нами как не бывало. Я не понял, отчего отец смягчился. Взрослые сами-то себя понимают?

На моей вахте миновали Усть-Пинегу.

Первая сотня верст на пути к Котласу за кормой.

Было тускло, хмуро, дождь собирался и резко, отчетливо сверкнул огонек на буксире. Кто-то вынес фонарь, помигивал им в пасмурную муть, в темные берега: три длинных вспышки, одна короткая, три длинных, одна короткая.

В ответ с берега изба на бугре послала буксиру три длинных вспышки, одну короткую.

Сзади нас следовал, как привязанный, пароход — догнал, не отстает и не обгоняет, — а из окошка, с темного берега мигал слабый желтый огонек. Три длинных прочерка света, последний короткий. Короткий, отрывистый, точно выстрел… Выстрел из подворотни!

Тенью крался пароход, который час подряд не сближался и не отставал от маленького каравана.

Я вздохнул с облегчением, когда его заслонило берегом на повороте.

С мостика буксира в рупор прогремело:

— На барже-е… К рулю!

Трос подтянут, ход сбавлен. Перекат — в шуме его потерялось сиплое дыхание машины, перестук ее стальных суставов. Лицо обдает горячим запахом масла и пара. Кипят, перехлестываются тугие струи. Вода светлее неба, с берега наносит смолистым духом, прелыми мхами.

— Право руля. Резче… резче клади! — командует буксир. — Еще правей… Так держать!

Колеса и наддали, поднимая мутные от придонного песка валы. Откатываемой плицами волной у шаланды строптиво вздернуло нос и — вж-жик! Чиркнули осевшей кормой о камень! Навалившись грудью на румпель, я всем телом ощущаю бешеный напор переката, и не по днищу — по мне чиркнул камень. Снова проскребло по барже — вешку подмяли…

Идем точно по фарватеру, да горизонт воды низкий. Течение заметно убыстрилось, круче повороты-излуки, река то разольется широкими полоями, то сузят ее мели, песчаные косы. Совсем хлопотно на перекатах. А одиночные камни — одинцы, камни россыпью — огрудки?

Нет, вахту стоять — это не только флажками махать.

— Руль на коня! — раздается с капитанского мостика.

Ставлю руль прямо и закрепляю. Прямопрямо — «на коня». Потому что впереди чисто.

Где пароход?

Вон, никуда не делся.

Предчувствие опасности, грозящей беды вдруг возникло во мне, и я потянулся к винтовке.

Но ничего не произошло: по-прежнему карабкался, выгребая против течения, буксир, по-прежнему плыли берега…

Капитанская дочка

Проснулся — стоим.

Авария произошла на исходе ночи: штурвальный зазевался, буксир с ходу налетел на огрудок, и колесо помяло, лопасти повыкрошились, как гнилые зубы. Надо ремонтироваться.

Солнце, ясень, — будто и не бывает на Двине хмурых туч! Страхи ночные остались в подушке. Шел за нами пароход, так что же? Мало ли всяких судов носит большая река. Вообще не до того мне, раз лески с собой!

По обоим берегам — деревни, луга со стогами сена. Напротив через реку дебаркадер пристани. Наверху одиноко чернеет дом с выбитыми окнами и следами пожара…

Набежали ребятишки. Потолклись у буксира, глазея, как матросы с кувалдами прямят железо, как тешут и подгоняют плицы. Отец турнул ребятишек от баржи, они скопились сзади меня. Сопят и переговариваются уважительным шепотом:

— Во, зараза, удить мастак!

— Крючок, небось, покупной…

Я бросил взгляд на обгоревший дом, они наперебой принялись объяснять:

— Там Совет.

— Братаны Короткие в троицу сожгли.

— А Михаилу Едовина — топором…

— Федька-Пестерь Михайлу-то! Короткие и Федька — одна была шайка-лейка. Свобода нам, творят, на что, коли бар нету. В Рассее, говорят, поместья мужики чистят, добра-то гребут. Нам-то и поживиться нечем, за что царя скинули, коли так? Пошли в Совет. Нечего жечь, так и Совет сойдет! Революционеры, во, они за полную волю!

Между берегами сновала лодка перевозчика. На тот берег пустая, на наш — парни и девки, смех, песни. Праздник, что ли?

— Не-а, рекруты! — кричали ребятишки.

— Который день отвальную пьют.

— Пива наварено — залейся.

— Поп глаголит: вкушайте, миряне. Не с кем воевать, раз между Советами и немцами замиренье!

Клевало, я отвлекся, и, сорвавшись с крючка, сверкнул в воду елец.

— Ужо поглаголю вам, — зашипел я. — Брысь, не то насую крапивы в портки!

Уехал на тот берег капитан. Сразу стих стук топоров, удары молота. Механик ругался с мостика — его не слушали. С матросами я увидел Петруху. Петруху с Хабарки, подручного дяди Васи. Вот так…

Побросали все, до работы ли матросне: о пиве пронюхали. Дружно повалили в деревню.

Рядом с поплавком булькнул камушек. Как? Сорванцы еще тут? Ну, держитесь, миряне, ноги в цыпках!

Обернулся — позади никого. В обрыве понаделаны норки, в черные их отверстия ныряют, с плеском крыльев выбрасываются ласточки-береговушки. Высокая кустится по обрыву трава. Порхают мотыльки.

А над травой — соломенная шляпка.

Я вперился в поплавок, точно в нем заключалось мое спасение.

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты

тебя я увидел…

Ольгинская гимназия: ее балом открывались зимние каникулы как в гимназиях города, так и в нашем реальном.

Запахи хвои, навощенного паркета. Впрочем, не помню, был ли паркет, но хвоя пахла горько, возбуждающе и нежно. Косы, кружево белых передников, пышные банты. И музыка, музыка! Шарканье ног, лорнеты классных дам, делавших замечания только по-французски, волны духов, сиянье люстры и опять музыка, снова музыка.

Высокий стоячий воротник мундира душил, от брюк с форменным желтым кантом шибало паленым сукном — сам стрелки отглаживал! Казалось, все смотрят на меня: откуда чучело взялось — в башмаках, свирепо воняющих ваксой, с пылающими ушами?

Случайно попал. Кто-то из нашей знати отказался: скука! Поэтому мне достался билетик в Ольгинскую, называемую остряками «Островом сокровищ», как родное реальное — «Таинственным островом»…

Ах, какие там тайны! Тот сынок прасола, этот наследник фирмы, папенька его на военных поставках миллионами ворочает, у того отец банковский чиновник, у этого… Этот — я, чужой!

Она кружила в вальсе с юнкером, белокурым лощеным щеголем, и шпоры на его сапогах звенели.

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Юнкер, откуда он-то на гимназическом балу?

Не чувствуя обжигающего холода, брел я с бала закоулками и тискал в кулаке фуражку. Мы, Едемские, породовитей вас! Стрельцы — опора царства Московского… В-вот! Вот! Моему предку лично Петр I на Красной площади голову ссек. «Утро стрелецкой казни» Сурикова, стрелец со свечкой — исступленные, встретившиеся со взглядом царя, горящие глаза… Он! Он! В смутное время другой мой предок с Ивашкой Болотниковым в Каргополе на озере Лаче был утоплен в проруби… Стрельцы, ну да! Мы из стрельцов, мы в Архангельске коренные!

Имя я узнал. Имя прекрасное: Таня.

Почта между реальным и Ольгинским действовала через калоши д’Артаньяна, учителя французского языка. Пылкое объяснение я подписал романтично: «Евгений Онегин».

Напрасно только зябнул в Гагаринском сквере: пренебрегла!

Кто бы другой страдал — я открыл радость.

Радость была в вечерах, когда, задыхаясь от волнения, торопился к дому Тани, и падали на снег от окон теплые блики. Полюбил их — желтые блики на синем снегу. Полюбил занавески окон, звуки фортепьяно, на котором играла Таня по вечерам, и рябину под окнами, где висела птичья кормушка. Я сыпал в нее заранее припасенные крохи, семя подсолнухов. Раз нашел дома на чердаке гроздья сушеной рябины и глубокой ночью, когда город спал, в небе полыхали сполохи северного сияния, развешал рябину по веткам — пусть к Тане летают снегири…

Радость вечеров, дыхание чистого-чистого снега и заветная калитка в палисаднике — это мое. Никто не отберет.

Кроме самой Тани — никто, и встреч с ней я больше не искал.

При ней были удочка и подсачник. Роскошная снасть: удилище трехколенное бамбуковое, не меньше как английское.

Неземное создание на моих глазах доказало, что ничегошеньки не соображает в рыбалке. Кто удит на перекате? Пескарь на быстрине и то не возьмет!

А у нее клюнуло. Я сменял замызганную насадку свежей, и в это время ей попался язь. На мелководье? Язь?

М-м, рыбина — чего стоят в сравнении с нею ельчики?

Таня выудила второго язя.

Я размахнулся, чтобы со злости выплеснуть жалких моих малявок, как Таня завопила:

— Не смей! — и засмеялась. — Ты что? Ухи наварим. Уха с костра — всю жизнь мечтала. Язи пойдут на поджарку. Правда, замечательно?

У Тани выгоревшие на солнце брови, подбородок с ямочкой, белое холстинковое платье заштопано на локтях.

Костер развели напротив баржи. Таня — моргнуть не успел — вычистила рыбу, принесла с буксира посуду. И уже кипит уха, распространяя аромат лаврового листа, уже скворчит постное масло на сковороде.

— Что в учениках из реального мне нравится, — язвила Таня, — так их галантность. Обходительные, умеют занять беседой. Где еще встретишь такие тонкие благородные натуры! Представляешь, Сережа, одна гимназистка в Ольгинской получила из реального записку. Ага, в калоше… Полная калоша пламенных чувств! «Приходите в сад Летнего театра. Умоляю и целую ваши ручки…» Когда приходить, если час не назван? Хуже чем задачка по алгебре, сплошные неизвестные. Может, в реальном некоторые ученики, из самых первых по успеваемости, и решат, но я же по алгебре плаваю!

Не так, не то я писал! Ну, не поставил времени в записке. Во второй раз не ошибусь. Да и не будет второго, я калоши у француза шилом проколю.

Уху ели прямо из котелка, по-рыбачьи. Все было чудесно и не чаял я удара, заготовленного мне судьбой.

— Попробуем-ка язей, — проговорил отец. — Давно хорошей рыбы на воздухе не едал.

Бодрится, вижу, опять ему не можется. Жарко, а с плеч не снимает брезентового плаща. Щеки ввалились, пожелтели — малярия отца мучает, не свалился бы…

Он подцепил вилкой со сковороды. Пожевал и причмокнул:

— Добер язек! Так и рыбачка-то у нас — средь бела дня на перекате язей таскает, только держись. Не то, что некоторые: «Маленькая рыбка лучше большого таракана!».

Будет тебе подначивать, папа! Я набил рот рыбой. Нарочно выбрал здоровенное звено. Набил я рот — и выпучился: жареный язище был жесткий, как подошва. Слезы из глаз, до того солон.

— Кушай на здоровье, — потупила Таня ресницы. — Ты поперхнулся? Дай по спине поколочу.

Завидовал: одни язи ей клюют. А они потрошеные, из бочки! Надо же… Из бочки!

Папа захохотал. Не жуя, проглотил я кусок. И засмеялся. А что делать оставалось? Дуться на Таню?

Ощущалась между нами какая-то перегородка, а сейчас пропала. Конечно, Таня свойская. И все, и больше ничего.

Лишь почему-то стало грустно, чего-то было жаль.

— Товар-щи! — взывал оратор. — Срывая мобилизацию, вы помогаете классовому врагу!

Не русский, слова коверкает и акцент у него.

Тане хотелось в деревне молока попить, на качелях покачаться. Попали на те еще качели, полюбуйся, как заезжий оратор мужичью сходку раскачивает!

— Антанта, белые генералы покушаются на революцию. Вам надо — исправник? Урядник?

— Не худо бы! — выкрикнул из толпы. — Шибко распустился народ, не признаем ни бога, ни черта.

Над головами замахали кулаки.

— Доло-ой! Не желаем!

— Волоки его с крыльца! Нынь свобода!

Передние напирали, хватали оратора за сапоги. Пьяные, ну да. «Который день рекруты отвальную пьют», — вспомнилось мне. Из задних рядов стали расходиться. Кто-то растянул гармонь, и она отчаянно взвизгнула, кто-то бранился.

Толпа! Чего ты хочешь, оратор? Развал-Развал и погибель Руси!

— Граждане, это не порадок… — оратор вдруг закашлялся. Наголо бритый, с худой тонкой шеей, весь сотрясался от кашля. Зажимал рот, платок покраснел от крови.

Ветер в палисаднике гнул рябины. Черными серпиками стрижи реяли под облаками. Стали слышны их выкрики, стало слышно, как дышит толпа.

— …Ви спрашиваль, кто я? Из Эстляндии. Работал Архангельск. Лесопилка Валневых. На фронте травлен газами. О, я знай война, когда зову вас браться за оружие!

Мы выбрались из толпы. Молоко пить расхотелось, пошли обратно.

Таня теребила косу.

— Сережа, неужели война?

Меня занимало свое. Недели через две вернемся в Архагельск, там, глядишь, 1 сентября. Хороший город Архангельск: в сентябре из калош хоть не вылезай. А учитель французского языка один на реальное и Ольгинскую гимназию…

— Сережа, помнишь военного на балу?

Забуду ли я лощеного франта!

— Он погиб, Сережа. Под Псковом, нынешней зимой.

Я посмотрел на нее.

Она взрослая-взрослая.

Таня старше меня, я это знал, и мне нравилось, что она старше. Но… Я проглотил комок в горле и легче не стало.

У поврежденного буксира возились дядя Вася, матрос, по виду деревенский парень, и механик. Слышались удары кувалды и раздраженный голос выкрикивал: «Не туда… Бей, куда я указываю!»

Шаланда раскалена солнцем, жар от железа, точно от печи.

— Трап за собой убери, — велел отец. — Посторонних не пускай на борт. Я прилягу. Один служивый просился его подвезти. Придет, разбуди.

Он захромал в кубрик. Я проводил его тревожным взглядом. Не разболелся бы. Как лето, малярия его мучает.

Тащился снизу караван. Буксиры, отчаянно дымя, выгребали против течения. На мачтах сигналы предупреждают: «Не приставать! Не чалиться!» Про такие ездки бывалые шкипера говорят: «Ходили под кирпичом». При чем кирпич? Принято так говорить, вот и все.

Сотни барж носит Двина, и наша — одна из них, трудяга, как все. Нечем ей выделиться. И пусть, и ладно.

Тане захотелось побыть одной. Ничего… ничего. Мне тоже надо побыть одному… Как она взяла под руку, и ветер разметал ее волосы и пахли они солнцем…

— Привет, Серж!

Я вскочил, приклад драгунки лязгнул о палубу.

Дядя Вася покуривал, держа цигарку в горсти.

— Полагал, Серж, ты нанесешь мне визит.

— Да, я вас видел. Вас и Петруху.

— А! — он покривил безгубый рот. — Не просыхает, пьет бродяга. Обосячился. Вышвырнут на берег — и поделом.

Борода у него до того черна, что отливает синью. Белки глаз как фарфоровые…

Щелчком дядя Вася послал от себя цигарку. Коснувшись борта, окурок рассыпался искрами.

— Легче с огнем! — невольно голос у меня сломался.

Дядя Вася сощурился, качнув головой, поцокал языком: «Ц-ц!» Дескать, можно бы быть похрабрее, и я от смущения залился краской.

— Ты, Серж, как очутился на барже?

— Так, — все еще не оправясь, я дернул плечом. — Напарник отца струсил.

— Ц-ц! Какой нонсенс, прости, господи, — струсил. С чего бы, а?

В двух словах я рассказал об оцеплении и подводах, мчавшихся по ночному городу, о прожекторах на причале и стрельбе.

— Ц-ц, проводы впечатляющие.

— Совпадение, — отмахнулся я. — Мы с боку припека. Вон их, барж, ходит, редкая без сигналов об опасном грузе.

— Но шкиперы там не вооружены, Серж, — кротко заметил дядя Вася.

Правильно! А я не обращал внимания.

— Мне кажется, что-то вам нужно от меня. Говорите, пожалуйста, яснее.

— Ц-ц… — дядя Вася улыбнулся. — Помилуйте! Везут бесплатно, имею баланду и место на нарах. Помилуйте, чего ж еще больше желать?

Потом нахмурился, лицо его отвердело.

— Не ты мне, я тебе нужен, Серж. Располагай мною, рад быть полезным. Рад, что мир тесен, и мы встретились. Поверь, привязался к тебе. Что, моя откровенность настораживает? Пустое, Серж! Подозрительность, — что может быть гнуснее? Я искренен, мне ничего не нужно… Вернее, нужно, чтобы ты выслушал меня. Хочется выговориться. Но перед кем? Родина. Россия. Честь и долг… Сотрясение воздуха! — крылья его носа трепетали, в зрачках вспыхивали колючие искры. — Русь началась с варягов, Серж. Что татары Русь угнетали — бред, забудь! Не было бы татар с их кнутом, кто бы согнал уделы прилепиться к Москве? Опять варяги, только с раскосыми глазами. Русь, кого она давала? Стенька Разин — вор с большой дороги. Емелька Пугач — снова разбойничек… Петр Великий не зазвал, а привез новых варягов. Не править и володеть — самодержец! — а учреждать порядки на западный манер. Варяги — вот кто сегодня нужен России! Иначе опять поплывем киселем.

Рассмеялся вдруг, сверкнули зубы из черной бороды:

— Слышал, Серж? Мужики здесь — не нашлось барских имений, грабить некого — совдеп от огорчения сожгли. Каково, а? Ц-ц… Нет дворян и, извольте видеть, Советы виноваты!

Он задвигал челюстями, словно перекусывал на зубах что-то жесткое.

— Если мыслить, то широко, а действовать — твердо, решительно. Тебе, Серж, представится случай проявить себя, я обещаю.

— А откуда, вы меня знаете? — не утерпел я. — Наслышан… — дядя Вася улыбнулся. — Ну, не все сразу! Может, я хочу тебя заинтриговать?

Ушел, крепко ступая по хрустящей прибрежной гальке.

У буксира ударил и зачастил молот.

Вечером через луг прошли к перевозу новобранцы, вел их давешний агитатор. Взыгрывала гармонь. Девичьи голоса плакали:

Берут мово милого в солдаты,

Возьми меня, миленький, с собой.

Машет с угора платок

Раньше будущее представлялось мне ясным. Не устраивало оно — особый вопрос. Но было ясным: кончу реальное, приищу место. Конторщик или бухгалтер — все хлеб. Предел желаний — техник, в фуражке с кокардой. Несусветно повезет — выбьюсь в штурманы либо механики…

А сейчас? Кто я и что? Найдется ли мне место?

Зыбко все, неопределенно. Потяну за ниточку — выскользнет; дерну — оборвется…

Да еще чужой на борту не дает сосредоточиться. Чухонец, вчерашний агитатор. Не было печали, черти накачали.

Порадок! Прежде всего дисциплина и по-радок, — каркает новоявленный командир, топает по палубе сапогами.

Он страшно худ — мослы, обтянутые сухой серой кожей. Лицо с выпирающими скулами острое, как топор, — из-за прямого тонкого носа, острого удлиненного подбородка. Волосы серые, стриженные коротко, по-солдатски, серые же усы и наивные серые, уходящие в голубень глаза. Ян рассказывает:

— Плыву на пароходе, узнаю: в волости мобилизация, но совершенно игнорируют повестка, пьют пиво! — от возмущения у Яна потемнели глаза. — Я сошель с пароход… Кто дольжен наводить порадок? Ты, — он ткнул пальцем в папу. — Он, — палец переместился на меня. — Я! — он положил ладонь себе на грудь. — Революция наша! Ее судьба — наши руки… голова… сердце.

«Вот весело, — подумал я. — Интересно, кто же тогда заварил кашу? Армии нет, разброд, пайки овсом. От кого, интересно, это пошло? Не от ваших?»

— …Мы записался в партию за порадок. Это не порадок, когда у рабочий человек кровавые мозоль, барак с клопами, а буржуй сладко кушает, ездит в карете. Революция — порадок на весь мир!

Не знаю, как было бы со «всем миром», однако баржу надраили, точно для адмиральского смотра, если таковые бывают в ездках по Северной Двине. О кубрике молчу — сам мыл. Даже потолок, — будто мы по нему ходим и наследили…

Уходя на вахту, я демонстративно взял драгунку, давая понять Яну: мы при оружии и, пожалуйста, заткнись, тоже ведь не лыком шиты. О, что поднялось! На стволе проступила ржавчина, спору нет. Затвор чуток заедает. Известное дело, не новье, кто только этот карабин не таскал.

— Нельзя, — закаркал Ян. — Боевое оружы… Не порадок!

Битый час я чистил драгунку. Затвор Ян разобрал и исправил. Потом пристал:

— Боевое оружы, оно против кого?

Я дернул плечом:

— Полезет кто, того и шарахну промеж глаз.

— Стидно! — укорил Ян, нахохлившись, — Рабочий юнош рассуждает как люмпен! — и взялся поучать: — Баржа — территория Республики, ты должен защищать ее от посягательств врага, внешнего и внутреннего. Полумиль оружы — держи крепко. Стреляй и помни: ты промах, тебя — нет…

Он закашлялся. Ян часто кашляет. Задыхается, хрипит, синюшняя бледность выступает на залитых слезами щеках.

Я вышел — надо сменить отца.

Во время вынужденной стоянки колесо удалось исправить, но выявилось, что машина барахлит. Еле плетемся.

Вон опять, настигая, какой-то пароход молотит плицами… А, рейсовый, пассажирский.

Белый двухпалубный щеголь, требовательно гудя, — уступите ему фарватер, — поравнялся с баржей. Идем рядом, бок о бок, сблизились настолько, что можно разобрать запахи с камбуза; бегавший с мячиком по палубе мальчуган неожиданно бросил мячик мне, и я успел вернуть его шалуну.

Успел и увидеть на капитанском мостике человека в тужурке и кожаной кепке… Урпин? Тут пароход взял правее и словно заслонился дымом из трубы.

— Папа, — крикнул я отцу. — Дядя Костя!

— Какой Костя? — отозвался отец.

По его глазам читалось: мой вопрос он хорошо понял, дядю Костю из Котласа видел.

— Ладно, проехали, — пробормотал я.

Мог я и обознаться, в конце концов, только зачем туман напускать, если действительно Урпин на пароходе?

Буксир дрова жрет: ни одной лесной биржи не минуем, непременно пристанем забрать топливо.

Поленницы сложены на угоре, чтобы весной не достала полая вода. Для спуска дров есть деревянные лотки. Поленья скользят вниз, набирая скорость, и с разлета трах друг о друга — щепки брызжут.

Мы пришвартовались к полузатопленной барже. Буксир пристроился ближе к лоткам, где уже стоял давешний рейсовый пароход.

Пассажиры высыпали на берег: кто поразмяться, кто купить ягод, молока, вареной картошки, шанег — ими торговали бабы и ребятишки, скопившись у трапов.

Я обежал верхнюю и нижнюю палубы белоснежного красавца, корму и нос, потолкался на берегу, — Урпина нет. В первый и второй класс нечего заглядывать: каюта дяде Косте не по карману. В гости к нам, бывало, на отцовской барже приезжал, выгадывая лишнюю копейку. На железной дороге он служит, по вагонному хозяйству.

— Берегись! — орали матросы, в потных полосатых тельниках летая с носилками дров. — Эй, с дороги! Ушибем!

На буксир тоже грузили дрова.

Я ловил на себе косые взгляды. Успел матросов из команды узнать, здоровался теперь, но мне или не отвечали, или бурчали невразумительное. Один дядя Вася, таскавший наравне с другими носилки, улыбнулся мне.

Я решился и постучал в капитанскую каюту.

Таня стирала. Распрямилась над тазиком, локтем отвела растрепанные прядки волос, упавшие на лоб.

— Садись. Я сейчас.

Подхватила тазик с бельем, поспешно вышла. Показалось, она плакала.

Окно каюты зашторено, надувается занавесь от ветра. Солнечный зайчик, отражение блика от воды, весело, беспечно пляшет на полу: подпрыгнет к Таниным полусапожкам в углу и отскочит резво. Будто заигрывает с ними, полусапожками на высоком каблуке.

Лежала на столе книга. Придвинул ее. Как закладка, листок бумаги, и книга раскрылась словно сама собой, когда взял ее в руки.

Ну-у, медицина! Я-то воображал, что стихи. На рисунках кишки да печенки. Как останавливать кровь жгутом и накладывать гипсовую повязку на задние конечности.

Закладка выпала. Поднял ее с полу.

Письмо. Летящие, нацарапанные химическим карандашом строки:

«…Танюша, друг мой юный! Поземка в поле метет, из пурги орудия грохочут, рота ждет сигнала в атаку. Идти нам со штыками против германских пулеметов, — начал я читать и не мог остановиться. — Чадит коптилка, время торопит, я успеваю сказать тебе лишь самое главное. Знай: что есть у меня, все твое. Себе я оставляю верность тебе и тот единственный вечер в Архангельске, гимназический бал и вальс «Амурские волны». Рождается новая жизнь, Таня, верую — она наша, мы в ней встретимся, чтобы не расставаться — до березки белой в изголовье»…

Вернулась Таня: я держал письмо и не делал попытки его прятать в книгу.

— Я прочитал… — мой голос был ломкий, звучал, как чужой. — Я нечаянно… Я не раскаиваюсь! Но я нечаянно.

Она села напротив меня на застланную кровать.

— Я не сержусь. Его звали, как тебя: Сергей. Он погиб в том бою. Под Псковом нынешней зимой. Он был у красных… Мы были знакомы три часа, остальное — разлука и письма. Сергей приезжал в Архангельск принимать грузы для училища. «Девушка, проведите на бал, будто я ваш кузен, потанцевать смерть хочется.» Три часа и разлука, как целая жизнь! Если война, Сережа, я уйду сестрой милосердия, и никто-никто не умрет на моих руках — не позволю!

Я повел глазами на книгу на столике. Таня… Я не ошибся в тебе, Таня! Почувствовал почему-то, что я ее старше, как это бывало с моими сестренками. Сильнее и старше. Впервые поднял на нее взгляд, как на сестру — младшую, старшую, не все ли равно? На ее светлые растрепанные волосы, такие светлые, золотистые, точно в них запуталось солнце. Увидел светлые, точно колосок, брови, глаза, серые, с золотистыми точечками, россыпь веснушек… Золотистая, светлая — вся точно вешняя вербушка ты, Таня!

— Я тебя боялась немножко, что ты разочаруешься.

— И я тебя, Таня, боялся…

— Я знала, что ты ходишь ко мне. Я тебе благодарна, Сережа. Мне завидовали, да, да! Все девчонки мечтают о преданном рыцаре. И чтобы робость… Ты понимаешь? — она схватила меня за руки. — Понимаешь? Я тобой хвасталась, и мне жутко завидовали, до слез! Я тобой хвастала, гордилась, а о Сергее молчала, поначалу даже отцу. Ты прости, хорошо?

Вербушка — распустится, вся станет золотистой, а тут — мороз, снег…

Я проглотил комок в горле.

— Снегири, Таня, к тебе летали?

Она покраснела.

— Летали, летали!

Значит, не летали, не было их нынче в городе зимой.

Я встал. Встала и Таня, не выпуская моих рук.

— Сережа, вы с отцом берегите себя. Пожалуйста. У вас на барже такой груз, такой… Команда буксира в смуте, — шептала Таня. — Невесть что творится! Все боятся, шепотки по углам. С мостика лоция — карта речной обстановки — пропала…

— Прощай, Таня.

— Спасибо тебе, Сережа. Ах, зачем тогда я тебя не зазвала к себе? Мы бы посидели у горящей печки, я б тебя чаем напоила и проводила за калитку в пуховом платке.

Меня будто волна подхватила и понесла. Я уже не разбирал ее слов, слышал один ее голос. Схватил ее руку, прижал к своим губам — в непонятном, никогда не испытанном порыве — и выскочил из каюты.

…Ян увлекся «Островом сокровищ». Тем не менее эстонец не удержался от выпада на мой счет:

— Реалисту полагалось бы заняться более серьезной литературой. Хм… Почтенные джентльмены грабят пиратский клад! Что здесь поучительного для рабочий юнош? О, они храбрые! Но предпочитают наличность. Правильно я вскрыл классовую суть?

Злись, сердись на него, — какой в том прок! И затрепанный томик, оракул мой, с детства бесценный, отложил он небрежно. На какой странице читал? Наизусть знаю любую.

«— Трелони, — сказал доктор, я еду с вами. Ручаюсь, что мы с Джимом оправдаем ваше доверие. Но есть один человек, на которого я боюсь положиться.

— Кто он? — воскликнул сквайр. — Назовите этого пса, сэр!

— Вы, — ответил доктор, — потому что вы не умеете держать язык за зубами. Не мы одни знаем об этих бумагах…»

— Однако увлекательно! — улыбнулся Ян.

Я поднялся наверх.

Плывем. Выгребаем к Котласу помаленьку, потихоньку.

На перекатах вода крутила у камней воронки, буксир бил плицами, задыхался трубным чадом, канат, натягиваясь, грозил лопнуть, еще усилие реки — нас потащит назад, меж высоких обрывистых берегов. Первой, однако, сдавала река, буксир перебарывал течение, нас снова принимали плесы — покойные, широкие, где отражение белых, желтых береговых круч перемешивалось с естественным цветом воды, коричневой, как спитой чай.

Ян скрутил на цигарки «Остров сокровищ», я его прощу — в моем оракуле нет ни слова о том, чем я живу. Я не жил до сих пор. Я живу сегодня. Живу двинскими кручами, бурными перекатами. Живу белыми чайками, ветром с лугов и тем, что есть во мне.

Буксир давал гудки и подрабатывал колесами ровно настолько, чтобы вместе с баржой течением не увлекло его назад — от деревеньки с избами на зеленом угоре.

С буксиром сближалась лодка-долбленка. Бородатый старик в белой рубахе и жилетке, стоя греб однолопастным веслом. Долбленка высоко задирала нос. Буксир развернуло правым бортом, нельзя было разглядеть, как лодка пристала к нему.

Вот колеса закрутились, плицы ударили, буксир натянул трос — и вовремя, так как баржу течением подтягивало к берегу, грозя посадить на камни. Тотчас вынырнула из-за буксира долбленка, старик все так же орудовал веслом, но острый нос лодки заметно осел.

В лодке на узлах была Таня.

Медленно-медленно двигался буксир. Лодка ткнулась в берег, старик с девушкой вышли на зеленый угор, а избы, березы все оставались на виду, медленно-медленно разворачиваясь.

Махал с угора платок.

Очередной поворот реки, и скрылась деревенька, надвинулись, заслонили ее отвесные кручи, темный ельник, но махал… Все махал мне белый платок!

Враг

Песок — острова, косы, дюны. Хоть бы травинка или камушек: верста за верстою песок. Песок и голые, ободранные с вешнего ледохода кусты, в развилках сучьев налип хлам, клочья обсохшей тины, а сейчас за сучья цепляется волокнистый туман.

— Баржа, слушай! — гремит с буксира команда. — Лево руля… Навались!

Витой трос укорочен. С трудом, на самом малом, проворачиваются колеса. Обновленные ремонтом, плицы белы, как заплаты.

Пароход внезапно рванул, продергивая баржу по фарватеру. Под днищем заскрежетало… Сели!

— Вперед, до полного, — раздается спокойный голос капитана с мостика. — Добавляй… добавляй обороты. Руль прямо… прямо!

Баржа внезапно, как и садилась, сорвалась с мели, облегченно идет к берегу. Рыскает, не повинуется рулю. Взмыленные, перемешанные лопастями в пену, крутые волны гулко бьют по скулам шаланды то справа, то слева. Баржа потеряла управление, такое случается на мелководье с сильным течением.

— Дави буксир, — командует Иван Никитич. — Ходи весело!

Корма парохода заложена дровами почтя вровень с буксирными арками, ничего не рассмотришь, что делается, но я знаю: вахтенные, взявшись за длинный шест с рогулькой на конце, напоминающей ухват, с силой упираются в трос и как бы отжимают баржу на фарватер.

Жмемся к берегу, где поглубже. Пески позади, идем среди круч. Кренятся над палубой сосны и елки, подмытые дождями и сползшие в воду с пластами дерна. Гулко, щемяще отдается в кручах шум колес, шипень пара и плеск воды.

Пласты известняков береговых обнажений в красноватых потеках, и у меня возникло сравнение: «Точно кровь проступила сквозь бинты». Потому что подумал о Тане. Если война, Таня пойдет в сестры милосердия.

Куда? К кому? Подобные вопросы раньше исключались. Если немцы, то против немцев. Война как война. Теперь все по-иному.

Так с кем я?

При отце я, на барже, и того довольно…

Да, забыл новости! Первая: нас обошли два парохода — с орудиями, с воинскими командами, направленными куда-то в сторону Котласа. Во-вторых, отец с Иваном Никитичем на одной из пристаней ходили на телеграф связываться с Архангельском. Переговоры, видимо, велись о замене буксира, раз машина барахлит. В-третьих, Петруха выдворен. Вместе с помощником капитана, который брал их, Петруху с дядей Васей, поручался, что за провоз будут они работать наравне с вахтами. Дядя Вася помогает, нет нареканий, а Петруха и пил, и команду втягивал в попойки.

Говорят, пристроился Петруха на рейсовый пароход…

Носком ботинка я потрогал замки люков шаланды. Пломбы целы, целы замки.

Груз необычный, не сомневаюсь. Почему его отправили водой? По железной дороге гораздо скорей дошел бы. Небось, для Москвы предназначается. Конечно, для Москвы!

В ночь погрузки центр города был оцеплен, в Банковском переулке стреляли…

Не нравится мне Ян. Вычистил наш карабин и завладел им. Улучив момент, я сказал отцу, что Ян разоружил нас, что это неспроста, что на буксире — чехарда какая-то.

— Ян тут ни при чем, — твердо сказал отец. — А на буксировщике, ты прав, ералаш полный. Не узнаю команду. Бывало, идешь с Иваном Никитичем, то и забот нет. Лучший капитан, первая на Двине команда. А тут? Суды-пересуды…

Сейчас он скажет о пропаже лоции с мостика. Кому она понадобилась? Иван Никитич — глаза завяжи, вслепую проведет судно. Мели, огрудки, тем более крутые повороты — излуки и полой наперечет известны бывалым двинским речникам. Карта длинная, ее скатывают в рулон, наподобие древних грамот, и держат на буксирах разве что для штурвальных.

Об исчезновении карты отец не обмолвился. Так я и поверил, что ничего ему не известно! Скрытничает, новую моду завел — наводить тень на плетень…

— Я не все, папа, сказал. Перед Орлецами с буксира сигналили фонарем, потом Ян свалился к нам, как снег на голову, — нет ли здесь связи?

Отец схватил за плечи, выдохнул мне в лицо:

— Сигналы? Какие?

— Пусти, — вырвался я. — Что я в шифрах понимаю? Три длинных вспышки, одна короткая.

Скрипел канат, мокро блестя над водой. Туман накатил полосой, видимость заметно ухудшилась.

Отец легонько оттолкнул меня от себя.

— У одного матроса в деревне зазноба живет. Он ей машет фонарем. Тоже нашел шифр! А Яна не задевай. Худ, шибко плох мужик, газами травлен, чем и держится — диво берет. Вникни ты, оцени: простяга он, душа нараспашку. И партийный. Надежный человек.

Немного спустя, он вынес драгунку, ремень с подсумком. Вогнал обойму, поставил затвор на предохранитель. Что бы отец ни делал, он делал основательно, аккуратно, не спеша.

Из-за поворота, который только что мы миновали, тенью выскользнул пароход. Тот самый, с баржой на буксире. Точно-точно — тот! Он следует за нами, как нитка за иголкой…

— Что бы это могло означать? — переглянулся я с отцом. — Давеча два парохода вверх прошли, тоже вооруженные.

— Все-то замечаешь!

Непонятно, одобрял отец или осуждал мою наблюдательность, но определенно, что появление этого судна его встревожило.

Пароход загудел, наш буксир ему ответил. Словно понимали они друг друга, так красноречивы показались мне голоса гудков, протяжные, сиплые от тумана и тоскливые.

— Неладное… Вверху на Двине что-то неладное.

На пароходе, куда ни посмотри — штыки, штыки. Перед капитанским мостиком пулемет.

— Вот что, сынок, я постою. Все равно не уснуть.

— Ну да! Чья вахта-то? — воскликнул я.

Отец с неохотой уступил мне драгунку.

— Сними затвор с предохранителя.

— А что?

— Не можешь ты без отговорок… Делай, как велят!

Он, сутулясь, ушел в кубрик.

Я пощелкал затвором и пристроил драгунку на дрова.

В корме буксира мелькнуло что-то белое и пропало. Дрова, ничего из-за них не видно. Топливо жрать буксир горазд, ходу только не дает, развалюха.

Плывем мимо острова — зеленый, ровный, как доска.

Опять проход заужен: попадись встречное судно, с трудом разминемся.

Внезапно — тупой удар. Еще и еще.

Трос рубят? Я ахнул, схватился за карабин.

— Стойте!

Впопыхах я нажал спуск и выстрелил.

Трос, недавно туго натянутый, тяжело шлепнул по воде. Почти одновременно ударилось о воду что-то тяжелое, пробелело справа по борту и исчезло в валах.

Я выстрелил снова.

На буксире зазвонил колокол, раздались частые тревожные гудки.

Из каютки, хромая, выбежал отец.

— Сережа, цел?

Баржу тащило на застопоривший машину буксир. Казалось, столкновение неминуемо. Отец бросился в нос шаланды. Заскрежетала о борт якорная цепь, натянулась и, когда буксир и шаланду отделяли считанные вершки, течением ее стало относить назад, шаланда замерла у берега.

Свои к своим

Рядом с крюком-гаком для зачаливания троса на буксире держат специальный топор. Пожар, опасность взрыва, другие чрезвычайные обстоятельства — и пароход освобождается от ведомого им судна. Опытный матрос одним ударом перерубает толстенный, витой трос.

Злоумышленник в спешке нервничал, тюкал и тюкал, пока трос не упал в воду с плеском.

Я понюхал ствол карабина. Пахнуло из черного отверстия упоительно и прекрасно. Черт побери, ведь приключение!

С буксира сообщили: исчез вахтенный матрос.

Я дрожал, стискивая потными ладонями драгунку.

— Зазнобушка, папа? Зазнобушка, ты считаешь?

— Считаю: русло перегорожено, — хмуро обронил он.

Буксир невдалеке приткнулся, обволакивают его белые клубы. У него оказалась испорченной машина. Все сразу.

Несколько матросов были отряжены искать пропавшего вахтенного. Зачем? Сам бросился в воду, чтобы вплавь добраться до берега и бежать, и я по нему стрелял! Первым в погоню, я видел, никого не дожидаясь, с буксира спрыгнул дядя Вася — ловок, везде поспеет.

Туман густеет, уплотняется. Тревожно бьет колокол, потускнели огни фонарей на мачтах… Приключение, действительно приключение!

Матросы вернулись, ведя своего товарища: он обвисал на их плечах и стонал, с одежды ручьем текла вода. Напрасно я искал глазами дядю Васю — исчез!..

Замызганная драгунка сделалась тяжелой, дрожа, положил ее на дрова.

Предчувствия не обманули. Макар, на кого все шишки валятся, — вот кто ты, Серега! Спасибо, что промазал по бедолаге-матросу, а то погубил бы парня за здорово живешь. Выяснилось, что трос перерубил дядя Вася. Он ранил вахтенного и бросил его за борт.

Петруха высажен — команду спаивал, а этот ласковый дьявол рубит трос буксира. Рехнулись, полоумные, больше ничего! Туман рассеется, подойдет снизу или сверху, суда нас с буксиром оттащат к пристани, — говорят, она рядом, — машину починят, наконец, другой буксир сюда подошлют. Никакого смысла не вижу в дурацкой затее с тросом!

Бил на буксире колокол, над водой седыми космами влачился туман.

Я передал карабин Яну и в каюте ничком упал на нары.

— Вставай, дело есть, — потряс отец за плечо.

Дело? Давай, любое загублю. Видишь, папа, у твоего сына на лбу написано: Макар!

— Поедешь в волость и через председателя Совдепа, военкома, кого другого из властей дашь телеграмму в пароходство о нашей задержке.

— Где мой вещы? — говорил Ян. Совался в углы, возил прикладом по железному полу.

— У Сереги в изголовье, — подсказал отец.

Эстонец второпях вытряхнул содержимое своего солдатского мешка на пол. Запасное белье, шарф, мыльница, еще что-то и завернутый в тряпки вороненый маузер!

— Это не авария, это саботаж, — сквозь зубы выговаривал Ян. — Отнюдь не стечение обстоятельств, что машина отказала в момент, когда диверсант обрубил буксир. Саботаж!

Натянув на плечи пиджак, ногой нащупываю ботинки — бр-р, мокрые, холодные. А маузер-то… Был у меня под головой, всю дорогу, выходит, на маузере спал!

— Не горячись, Ян, — сказал отец. — Наше место — баржа.

Он подал мне листок бумаги:

— Телеграмма. Спрячь. В случае чего она не должна попасть в чужие руки. В деревне будь поразворотливее, ушами не хлопай.

На палубе обняло сырым холодом. Кусты, трава были седы от оседающего тумана.

Трап не доставал берега. Я прыгнул и угодил по колено в воду. Берег высокий, глина мокрая, — как поднимусь?

С обрыва окликнул шепоток:

— Эй, кто такой?

Парнишка был бос и словно бы прихлопнут картузом, налезавшим на оттопыренные уши. Он поигрывал пастушьим бичом.

Плеть свистнула — у самого моего носа щелкнул сбитый листок ивы.

— Якунька, с кем ты? — раздался мужской хриплый голос.

— Счас я, Пилип.

Парнишка протянул мне конец плети. С его помощью я вскарабкался по скользкому откосу.

Луг. Огороженные стога. Кони пасутся. В кустах тлеет костер. Вдали над густой пеленой тумана — зеленые холмы, лес и две-три избы.

— С баржи, что ли? — мужик разглядывал меня, подмаргивая. — Якунька тебя проводит. До села версты четыре не будет.

Папа, договариваясь с ними, наверное выставил меня младенцем. Якунька и козырял, воображая, что мы погодки.

— Пилип, а Пилип? — завел он. — Почто пешком-то? Ай, коней мало? Возьмем вон Игнахину кобылу: раз Игнаху возит, ужель нас не увезет! У Игнахи один голос на пять пудов!

— А мне жалко? Да оброть где взять?

Якунька подпрыгнул:

— Плеть-то на что? Сей секунд будет готово.

Я догадался: для Якуни его плеть — предмет особой гордости.

— Чистый бесенок, — ухмылялся мужик. — Безотцовщина, на миру растет. До того проворен, просто шпион!

И оброть из длинной своей плети Якунька связал и, используя картуз — будто в нем овес насыпан, подманил и поймал лошадь.

— Шпиён… — крутил головой Пилип. — Эт-тот не пропадет!

Летевшие в лицо кусты грозились выхлестать глаза. Сердце екало где-то в пятках. Якунька гнал кобылу в карьер. Я цеплялся за его пиджак и обмирал. Круп кобылы был твердый, било о него, колотило. Широкий был круп у кобылы, ноги мои так раскорячивало, что от боли — искры из глаз…

В перелеске кобыла перешла на шаг. Потихоньку, чтобы не выдать себя, я отдувался. Всего ломало и корежило.

— Дородно бегаешь, — Якунька похлопал кобылу по шее. — Меня кормить досыта, я так ли бы бегал!

Чтобы он не очень заносился, я вымолвил:

— Думал, быстрее поедем. Погоняй, чего ты?

— Не-е. Кобыла споткнулась — дорога-то пенье да коренье. Ишшо изувечится. Тогда нам Игнаха-а… Баран ить! У кого хлебца-званья нет, а Игнаха-Баран самогон гонит. Половину села в стелечку уложит и не убудет у него. Буржуй, вот те истинный крест.

— Ты распишешь, — сказал я, только чтобы не молчать. — Экая страсть — Баран. Буржуев надо под ноготь, чтобы не очень-то рыпались.

— А Архангельск чего? — обиделся Якунька. — Где слабина, как не в губернии? Сын у Игнахи — погоны с золотом. Ему Куделин на сходке поднес резолюцию: ты, грит, в разрезе текущего момента гидра и голос не подынай, нето кудри-то повытрясем. В разрезе момента зеленой травкой прорастешь! Куда ж после-то Петрован девался? В Архангельск. Во, во… Сквозь пальцы глядят горожане на происки, если рассуждать в разрезе текущего момента.

— Кто у вас этот Куделин?

— На-а… — заерзал Якуня. — На-а! Куда мы, коли так, едем, как не в Совет к Куделину? Это-то, брат, большевик. В Шенкурске бунт, комиссары в тюрьму заперты, а у нас — близко, да тихо.

Я вскинулся:

— В Шенкурске беспорядки?

Якунька рассмеялся:

— Ровно с луны свалился, горожанин. Ужли в Архангельске-то не знают ни про Барана, ни про шенкурят?

Я умолк. Прикинул мысленно: Двинской Березник, Усть-Вага под боком… Возможно, и не случайно трос обрублен на буксире!

Кобыла, опустив морду и словно принюхиваясь, стучала копытами по корневищам, фыркая, обходила лужи. Пахло сырым мхом, с сучьев и хвои капало на ворот, и я то и дело вздрагивал, передергивал плечами.

Дорога, миновав лес, вывела к изгороди. Якуня спрыгнул наземь. Я слез кое-как. Шагу не ступить, каждая косточка ноет.

Якунька снял с кобылы самодельную узду, прикрикнул:

— Пошла, давай пасись!

Плетью он подпоясался, спрятав ее под кацавейкой. Наверное, у него и богатства — ременная плеть.

Избы спали. Свернув с дороги в проулок, Якуня повел по задворкам, мимо бань, огородов: приходилось то и дело перелезать изгороди, отпирать калитки.

— Ты чего, пастушок? — сказал я наконец. — Другого пути нет?

Якуня ответил с загадкой:

— Береженого бог бережет.

Так мы добрались до высокого, обитого тесом дома, стоявшего с краю неширокой площади. Над крылечком свисал флаг.

— Чего встал? — подтолкнул Якунька меня в спину. — Стучи давай. До чего же горожане бестолковые!

Дом долго не подавал признаков жизни.

Внезапно дверь распахнулась. Я отпрянул: черный наган целил мне прямо в живот.

— Кто такие? — послышался голос в проеме дверей.

Наган опустился, я увидел человека в накинутой на плечи шинели.

Якунька проворно оттер меня в сторону.

— Мы, Фома Григорич, с пристани.

В приемной волисполкома на окнах вместо занавесок пришпилены газеты, на продавленной кушетке мятая подушка. Над столом висит керосиновая лампа.

— Третьи сутки безвылазно в исполкоме, — сказал Куделин. — Что у вас, парнечки?

Я скинул картуз, чтобы достать записку и — с треском лопнуло стекло, просунулось в окно дуло обреза.

— Фомка, кончилась твоя власть!

Оглушительно грянул выстрел, посыпалась с потолка штукатурка.

В комнату ввалились. Возня, топот сапог. Керосиновая лампа качнулась, упала, и последнее, что я заметил, было то, как Якуня юркнул в сени, из-под кацавейки свисал кончик плети.

Старые знакомые

Неужели это те мужички, что приезжали в город с возами сена, кулями мороженого мяса, степенно крестились на собор, торговали в рядах Поморского рынка, жались из-за каждой копейки, боясь продешевить, и выручку прятали в мешочки на грудь?

— Фомка, покажь, где мирова-то революция?

— Га-га! Полируй ему харю… Ребра, ребрато ш-шупай!

Удары. Сопенье, как от тяжелой работы. Хруст стекол и душная вонь керосина, и пьяный гогот.

Ворвался мужик — рубаха распояской — и гаркнул:

— Стой, хуторские, Игнахе маленько оставьте!

В комнатенке стало тесно от рыкающего тяжелого баса. Было что-то баранье в пьяной красной этой роже, в узком лбе, на который нависали кольца спутанных волосьев, густых, как овчина, и я понял, на чьей лошади мы с Якуней-подпаском прискакали в село.

— Кровосос я в его мненьи. Народ х-граблю… Хлебушек, мельницу норовил отнять, меня пустить по миру. Коммуния, грит, настает, земля будет обчая…

Куделина подняли: лицо залито кровью, гимнастерка разорвана.

Игнаха шагнул к нему, косолапо загребая по полу сапогами.

— Мужики, чего у меня руки-то чешутся? Ручки мол… ручонушки-лапушки… Почто чешутся?

— Х-ха, — захохотали опять. — Го-о… Представленье!

Гудел в селе набат. По шуму за стенами можно было догадаться, что у волисполкома скапливается народ.

— Оставить самосуд, — раздался от дверей властный окрик.

Вот и старые знакомые… Как говорится, гора с горой не сходится!

Толпа расступилась, стихла разом.

— Ваше благородие! — взвился Игнаха. — Дозволь, на колени паду, радость вы наша. Извиняюсь, величать-то как, не знаю… Мужики, вот нам воевода. Послан от верховных властей. С ним Петрова мой, потому как правая рука!

Суконная тужурка в талии перетянута ремнем, сидит ладно, как мундир, суконному картузу не хватает разве что кокарды, — вскинул воевода ладонь к козырьку:

— Здорово, господа мужики!

— Здравия желаем, — послышалось вразнобой. — Наше вам почтение!

— Исполнили, как было велено, — вырывался Игнаха вперед. — Подняли народишко. Хуторские, они закоперщики.

Куделин едва держался на ногах.

— Граждане. Земляки… — разбитые губы плохо ему повиновались, кровь текла по подбородку. — Одумайтесь, с кем вы заодно? С контрой-кулачьем да офицерами. Славно вас поили, каково будет похмелье!

Сняв фуражку, воевода по-хозяйски расположился за председательским столом.

— Спасибо, господа мужики, за услугу законным властям.

— Благодарствуем на добром слове, ваше благородие, — рявкнул Игнаха.

А от дверей тихонько кто-то:

— Ить верно: офицеры, их благородья…

Воевода бровью не повел, вытирал белым платком бугристый лоб. «А, и ты тут?» — глаза его нашли меня.

— Это не окуньками на Поморской торговать, как находишь?

Лучше бы он ударил, чем так вот — одним словом перешиб.

Погреб завален рухлядью: рассохшаяся бочка без дна, колеса, тряпье, корзины. Пахло плесенью, единственное оконце, пыльное и подслеповатое, снаружи заслоняла крапива.

Взашей сюда втолкнули и, падая, я рассадил колено. Царапины ныли, я мазал их слюной и вздрагивал. Рядом стонал Куделин. Подложил я ему под голову свой пиджак, и Куделин затих.

Караула у погреба не выставлено: заперли, и все.

Боковой стеной погреб выходит в проулок. Оконцем он на площадь. Наверное, там яблоку негде упасть: собралась сходка, гвалт и гомон.

— Пить, — заворочался Куделин, очнувшись. — Пить… Под полом нет ли ямы? Не пошевельнуться мне, нутро отбито…

Половицы гнилые, иструхшие. Я долго возился, орудуя попавшей под руку доской, засунув ее в щель между половицами. Доска треснула. Между тем и половица поддавалась. Вывернул ее кое-как, сунул руку — вода! Начерпал пригоршнями в картуз, напоил Куделина, обмыл ему распухшее от побоев лицо. Отдавала вода затхлой гнилью. Превозмог брезгливость, глотнул раз-другой. Вроде бы полегчало.

— Паренек, — позвал Куделин. — Подь ближе. Что тебя в исполком-то привело?

Рассказал ему. Бессвязно, сбивчиво.

— Хорошо, — шелестяще шептал Куделин. — Баржа не пустая, раз в Котлас гоните. Снаряды, патроны… Большое дело! Ты не робей. К большому делу приставлен, так зачем робеть? Торопиться надо на большое-то. Ишь как надо торопиться-то, паренек славный!

Говорить ему было трудно: задыхался, пристанывал сквозь зубы.

Я принес еще воды, опять в картузе.

Куделин отпил глоток и отвел рукой картуз.

— Ты, паренек в разрезе момента счастливый. Вся, ну-ка, жизнь впереди. Да и мне чего прибедняться? Мы, паренек, кладем фундамент. Если что, не судите строго. Стройка зачинается, то всегда развал: хлам и нужный матерьял — поди разбери, что к чему. Посторонний если кто, нипочем толку не даст.

Он прислушался к тому, что делалось на площади.

— У нас — небывалое, у них — что было. Они знают, чего им надо. Старье латать взялися. А у нас — новье. Цельное новье. Нам-то тяжелей во сто крат! Все на нас легло: война, разруха…

Людской шум за стенами погреба улегся и над площадью зычно разнеслось:

— Господа деревенские жители, услышьте весть благую: вся Русь встала на защиту попранных комиссарами прав — со святым крестом, с животворной молитвой! Соединенная эскадра броненосцев Америки, Англии, Франции у у древних стен Архангельска. Пришел час светлого воскресения державы Российской!

В сумраке погреба лицо Куделина серело, как неживое.

— Врет? — спохватился я. — Врет об эскадре?

— Та и беда, паренек, что на правду похоже, — разлепил Куделин спекшиеся губы. — Союзнички, мать их за ногу… Самосильно лезут! Им чтоб русских в окопы загнать на войну с германцами, чтоб опять Россию за горло держать…

Сходка окончилась — я и не заметил.

Замок звякнул. Дверь обозначилась светлым проемом.

— Зря тревожитесь, ничего от меня не добьетесь! — выкрикнул Куделин.

— Заглохни, — походя пнул его Петруха. — Нужен ты нам, падаль.

Не издав ни звука, Куделин откинулся навзничь.

— Времени в обрез! — предупредил воевода, остановившись передо мной. — Встань, когда с тобой разговаривают! Юношу украшает послушание старшим. Надеюсь, ты обдумал свое положение. Ученик реального училища, возможно, будущий инженер, и какой нонсенс, прости господи — в одной компании с большевиками.

Петруха осклабился:

— Ласковый теленок двух маток сосет.

— Мичман, займитесь тем, что приказано.

— Слушаюсь.

Петруха опустился на колени и принялся обыскивать Куделина.

Перешли друг с другом на «вы», — отметил я про себя.

Меня трясло, я стискивал зубы. У них все подстроено: Петруха пересел на проходивший пассажирский пароход, чтобы опередить караван. Буза на буксире, карта лоцманская пропала с мостика, баржа чуть не села на мель… Подстроено, рассчитано до мелочей!

— Полагаюсь на тебя, — по-отечески доброжелательно внушал воевода, точь-в-точь как прежний дядя Вася. Я предлагаю тебе быть с нами. Душой и сердцем. Честно и преданно. Риск? Да, есть. Но плата, Серж!

— Наличными? — подхватил я. Думал, он возмутится. Ничуть.

— И наличными, — веско подтвердил воевода. — Главное все-таки в будущем. Родина не забудет сына, пришедшего ей на подмогу в тяжкую годину смуты и разврата.

— Послушайте, как же быть со щепочкой?

Наверное, держался бы я иначе, когда б не Хабарка, не гибель карбаса, с которой и начались мои мытарства.

— М-м, какая щепочка? — наконец свел брови воевода.

— Беленькая. Она всплыла, когда в карбас хлынула вода. Вы что — пересекли топором шпангоуты? Чтобы мы отплыли подальше — и на дно?

— Не вякай, — закричал Петруха. — Кто кого топил!

— Мичман, я вас призову ли к порядку? — опять с ласковой снисходительностью попенял воевода. Выдержал паузу и обратился ко мне:

— Борьба, ее логика беспощадна. На острове размещался пункт сбора, — предельно буду откровенен. Офицеры-дружинники, они в этот час бьются с оружием в руках на улицах Архангельска. Патриоты прорывались на Север через облавы на вокзалах и пристанях, через засады на дорогах. Подставить их под удар, когда желанная цель близка? Рассуди, ты бы иначе поступил в моем положении, при моих обязательствах? — Я видел, воеводе стоило немалых усилий, чтобы владеть собою. — Имею, Серж, один вопрос: как понимать, что баржа следует под усиленной охраной?

Всерьез он? Ян да мой отец-калека — это охрана?

Дядя Вася — ну да, прежний, доброжелательный дядя Вася — покачал головой:

— Серж, ты невнимателен. За вами неотступно держался пароход с вооруженным отрядом. Мы кое-что предприняли, буксир остановился. Тотчас пароход приткнулся к берегу… Что у вас в трюмах баржи? Я жду ответа. Не советую испытывать мое терпение. Клянусь: друзьям я верен, врагам же пощады от меня не ждать!

Подскочил Петруха, держа в руке клочок бумаги:

— Штауб!

— Прикусите язык! — я думал, он выругается, обзовет напарника болваном. — Без имен, без имен, сколько вам повторять.

И вырвал у Петрухи бумажонку, впился в нее глазами.

— Где вы взяли, мичман?

— У Фомки, — мотнул головой Петруха на Куделина, неподвижно, лицом вниз, лежавшего на полу. — В пиджаке нашел. Вот печать Совдепа, ключи — это из карманов Фомки. А пиджак этого…

Штауб?

Он — Штауб?

Распрямив бережно бумажку на ладони, Штауб побледнел.

— Откуда она у тебя? Говори, быстро!

А, это телеграмма? Да поднял на мостовой, хотел вернуть при случае и забыл.

— Я жду…

Я молчал. Все равно не поверит.

— Тварь! — лицо его исказилось. — Так ты следил за нами? Понятно, почему наши пути беспрестанно пересекаются… Обошел! Меня обошел… Раздавлю тлю! Теперь мне понятно, почему на Хабарке были взяты наши, почему чекисты сделали налет на дом Зосимы Савватьевича. Мичман, слышите: он нас обошел!

И этот принимает меня не за того, кто я есть! Штауб, где твоя проницательная осмотрительность, не дурак же ты, а сколько лебезил вокруг меня, как поднимал меня — в моем-то мнении? Не тот я… Не за того меня принимаете!

Стуча босыми ногами по ступеням, в погреб ссыпался Якунька.

— Бают, буксир пары пускает. Поторопитеся, господа хорошие!

— Мичман, где обещанные подводы? Повстанцы… В душу, в печенку!

Якунька крутился, из кожи лез попасть господам на глаза.

— Ваши благородия, киньте целковенький. Буду за кучера, до пристани в один дых домчу — стриженая девка косы не переплетет.

— Цыть, — цикнул Петруха. — Тебя еще не хватало.

— И-их, погибла Расея, коли так! — ничуть не смутился Якунька. — Пьяных-то мужиков бабы по избам уволокли, с кем на подвиг поедете, ваши благородия?

Штауб кивнул на меня:

— Этого с собой, мичман. Быстро… Быстро!

Приступ

Рать заметно поредела. У крыльца толклось, пьяно гомонило: «Жись за обчество кладем!» — десятка полтора мужиков. Кто с чем — у кого обрез или ружье, у двоих лишь винтовки, у кого — совсем ничего.

Раздувая ноздри, крыл воевода: «Дорвался народец-богоносец, так-перетак!» — и мужику, в пьяной радости полезшему к нему лобызаться, врезал по зубам:

— Нализался, быдло!

Бранился воевода отменно, а когда умолкал, скулы каменели, как булыжники. Пытался сколотить отряд, чем попало вооруженный, хмельной, но отряд, силу.

— Мы ить воевать не подряжались, ваш-бродь, — робко заикнулся побитый.

— Я подряжу, если еще хочешь, — осклабился воевода.

Подогнали подводы: исполкомовскую бричку и телегу. В бричку Петруха кинул какой-то мешок и вытянулся перед воеводой.

— Благодарю, мичман, — Штауб не ожидал уже такой расторопности и растрогался, поцеловал Петруху трижды, крест-накрест, приговаривая: — За верность отечеству… За службу… За ум и сердце!

Йгнаха прослезился:

— Сын… сын ить… Почесть-то какая! — и вдруг спохватился: — А куда мы? Забыли вражину!

Едва он скрылся за углом, невесть откуда хлопнул выстрел. По железной кровле забарабанила картечь.

— Погреб… — хрипел Игнаха, вывалившись из-за угла. — На замок заперт!

Воевода — он один остался на месте, мужики рассыпались кто куда — перекосил безгубый рот в усмешке:

— Не ты ли меня, борода, уверял, что нет у вас просоветчиков? Упаси боже, если обманул!

Якунька выскочил:

— Не, ваше благородие… не! То не просоветчик, то, поди-ка, Микола с озера. Аль Олекса. Спьяну завсегда пуляют.

Штауб махнул рукой:

— По подводам! Куделин ваш никуда не денется… Живо, мужики, время не терпит. С богом в путь!

Лошадей не жалели. Промчались через село подводы — пыль столбом. Мы в бричке на рессорах еще держались, но из телеги у самой околицы кто-то вывалился — невзначай, а, может, и нарочно.

Несут кони. Комья грязи брызжут из-под копыт.

Бабы на лугу сено копнили — побросав грабли, кинулись за кусты. Плелась по дороге старуха — закрестилась, шмыгнула проворно в сторону и присела, накрыв голову подолом сарафана…

— Русь святая! — воевода стискивал челюсти. — Народ-страдалец… так-перетак!

Напротив пристани в ложбине у дороги кособочился полуразвалившийся сарай: крыша съехала, обнажив стропила, точно скелет.

Якунька лихо осадил лошадь — то была опять Игнахина кобыла — возле коновязи: трава выбита копытами, валяются ошметья выбеленной дождями соломы, кучи ссохшегося навоза.

— Прекрасная позиция!

Штауб скинул жаркую суконную тужурку. Рубаха-косоворотка странно изменила его облик: был воевода-гроза, вновь стал дядя Вася. Вилы ему дай, пойдет сено копнить, и кортик вовсе лишний болтается на боку.

Я тянул шею. Стоит баржа на расчалках. Поодаль, у дебаркадера, буксир.

Нигде ни души…

— Хорошая позиция — половина успеха. Дело, мужички, пустяковое. С буксира команда разбежалась. На барже всего двое. Подавим их огнем. Впрочем, полагаю, до стрельбы не дойдет.

«Что он затеял? — во рту у меня было противно сухо, зубы лязгали. — Зачем я ему нужен?»

— …Возьмем эту баржу, — продолжал воевода, — подорвем, затопим ее на фарватере, перережем Двину. Баржи, которые из Архангельска пойдут, тут станут. Ваши будут. С мануфактурой, крупчаткой. Ваши трофеи, чудо-богатыри! А там подоспеют повстанцы с Ваги, Шенкурска… Задача ясна? — Штауб, не дождавшись ответа, поднял руку. — К берегу, мужики!

— Нам способней отселева, — раздалось несмело. — Из-за амбара пульнем. Как-никак, у меня ружжо.

— И мне, и мне ружжо, — путался под ногами Якунька. — Истинный крест,, послужу обчеству.

Вот язва! В мою сторону и не смотрит…

— Бери мое, — обрадовался дюжий верзила в жилетке поверх сатиновой рубахи. — В глаз чегой-то попало…

— Но-но, Жигин, пики-козыри! — прикрикнул Петруха. — Не совращай малолетних!

Он вытолкал верзилу за сарай, и баржа тотчас отозвалась выстрелом. Пуля вбилась в бревно, брызнули щепки.

Кто где стоял — попадали наземь, Петруха присел, оскалив зубы. Опять один Штауб не тронулся с места.

— Чудо-богатыри, предупреждаю: трусов буду расстреливать лично… А ну, в цепь! — взмахнул воевода револьвером. — Занять позицию… Бодро шевелись!

— Ваш-бродь, а что на барже-то, коли она с охраной?

Голова кружилась — я слышал, как кашляет Ян, и ждал с шаланды звука знакомых шагов.

— Газ! — не помню, как у меня вырвалось. — Динамит и ядовитый газ… Сунетесь — своих не узнаете. Мануфактуры захотелось? Ситчику? А гробы заготовили?

Игнаха придвинулся, сгреб меня за грудь ручищей. Омерзительно пахнуло перегаром, кислым потом.

— Кого стращаешь, щенок?! Изуродую!

Он с храпом втягивал в ноздри воздух, закровенелые глаза остекленели. Приподнял меня, словно пушинку, раскачал, держа на весу одной рукой, и ударил о стену сарая…

Боли не было. Стало только горячо. Сполз по стене. Руки, ноги, голова — все тело чужое. Ничего, ничего, Серега! Ты из команды, где Ян и Куделин… Ничего, не повторится, чтобы тебе первому кинули спасательный круг! Жаль, поздно ты обрел свою команду, место нашел…

— Что с тобой? — наклонился Штауб, ощупывал, но его прикосновений я не ощущал. — Встать можешь? Встань, Серж… Прости, я тебя обвинил напрасно! Ты умница, Серж, ты извинишь мою горячность…

Веки склеивало — ну да, лицо в крови, и не могу ответить Штаубу, хотя есть, что сказать.

— Напрасно, Игнатий! — издалека, из того дальнего далека, где остался парнишка с Кузнечихи, грезивший о кортике и «Испаньоле», доносился голос воеводы. — Он сам… сам провел бы нас на судно, те двое сдались бы — своя шкура дороже какой-то баржи! Я же его не для прогулки брал… Мичман, дело за вами. Вам поручаю… Бери мой кольт и кортик. Фамильная реликвия. Великий Петр пожаловал клинок моему предку… Мы прикроем огнем.

Я локтем утер кровь с лица.

Где Якуня? Первым я вспомнил его… Пропал подпасок! Путался только что под ногами, клянчил «ружжо» и будто вознесся на небо — в картузе с переломленным козырьком, с веснушками на продувной рожице.

И нашим, и вашим. Ловок! «В один дых к пристани домчу, стриженая девка косы не переплетет!..»

Мужики укрылись в ложбине. Один лежал в крапиве и чертыхался.

Петруха — босый, в полосатой тельняшке — переметнулся через дорогу.

— Огонь! — скомандовал Штауб. — Не жалей патронов!

Бандиты подняли беспорядочную пальбу.

— Жиг… Жиг! — запели пули с шаланды.

Частил маузер, сухо и отрывисто била драгунка.

— Не жалей патронов, добавь огоньку!

Прижавшись к углу амбара, Штауб стрелял с колена. Револьвер у него Куделина.

— Есть, зацепили! Один остался…

— Сыпь, мужики, — подхватил Игнаха. — Жарь комиссаров!

С баржи отвечала драгунка. Редко, но метко: повысунется кто из-за укрытия — и лежи, сучи ногами!

Цепляясь за бревна, я приподнялся.

Ян… То за дровами, то из-за каюты мелькает выцветшая гимнастерка.

— А-а, — стонал в крапиве раненый, зажимая плечо ладонью.

Отец… Где папа? Я хотел крикнуть — горло как окостенело.

Вдруг взревел буксир, предупреждая шаланду об опасности: Петруха, отбежав подальше от пристани, вошел в воду и вплавь подбирался к барже. Он то и дело уходил под воду. Ручаюсь, с баржи его не видно, да и некогда Яну озираться. Один… Один на барже защитник!

Тревожными, выматывающими душу гудками, заходился буксир.

— Патроны, ваше благородие! — подполз Игнаха: глаза безумные, кольца потных волосьев липнут ко лбу. — Ить не жалели, как приказано.

Штауб заметил, что я немного ожил и шагнул ко мне:

— Берег тебя приятель, но настал и твой час.

Хватка у него железная: скрутил и повел, прикрываясь мною, как живым щитом.

«Ян, берегись… Ян!» — я кричал или только думал, что кричу? Наган бил у самого уха, от пороховой вони перехватило дыхание.

— Подымайся, чудо-богатыри! На приступ… Бего-ом!

Петруха вынырнул. Борт баржи заслонял его надежно. Медленно-медленно он подтянулся на руках, занес ногу на баржу…

Ян… Ян!

Эстонец кашлял, и карабин дергался в его руках. Фронтовик газами травлен, в чем душа, держится! Ой кашлял, весь сотрясаясь. Кашлял и кашлял, а я, тупо глядя на него, тупо соображал: неужто драгунка лучше маузера? Почему он взял драгунку?

Вскинув кольт, Петруха тщательно выцеди-., вал. Неярко вспыхнул огонек, и Ян вытянулся, сделал полоборота на выстрел и завалился на бок…

Петруха прыжком метнулся к нему и взмахнул кортиком.

Вода плеснула, разомкнулась, приняла Яна и сомкнулась вновь.

Штауб выпустил меня.

— Ложись! Все ложись!

Он вернулся к сараю.

— Сын-то… — У Игнахи заплетался язык. — Ну, ежели в самом деле газ?

На барже орудовал Петруха. Сорвав со стены пожарный лом, он сбил запоры и, откинув люк, исчез в трюме.

Буксир умолк, и сделалось щемяще тихо.

— Если заминировано… Если заминировано… — Штауб двигал челюстями, точно перекусывал на зубах что-то жесткое. По смуглому лицу тек пот, борода мокро лоснилась.

Петруха долго не показывался. Затем из трюма вынырнула его голова со всклокоченными кудрями.

— Сюда-а, батя! Сюда-а-а! Скорей, батя-а-а!

Он вылез. Сел и свесил с баржи ноги.

— Зовет, а? — Игнаха оставил укрытие. Топтался на месте, словно искал поддержки. — Пойти мне, а, мужики?

— Взрывчатку возьми, — приказал Штауб. — Подайте ему мешок со взрывчаткой: он в бричке под сеном.

— Я пособлю, — вызвался один из мужиков, тот, который собирался «пулять» из-за угла. — Дело обчее, разве не понимаем…

Откос скользкий, сапоги Игнахи разъезжались по мокрому ракушечнику.

С мешком на плече вниз припустил мужик.

— Жигин, стой! — заорал Петруха с баржи. Он схватил с палубы пистолет. — Мое… все мое! Никого не допущу!

Раз за разом на барже вспыхнуло колюче, пули сочно захлюпали по ракушечнику. Жигин пригнулся, опустил мешок на землю.

— Ага-а! — скалился Петруха. — Не любите? Полюбите! На этой барже и мы люди! Штауб, слышите: у нас тож дворцы будут и лакеи в белых перчатках! Не все вам трюфели кушать, Штауб!

Приплясывает на барже Петруха. Дробит пятками, подкидывает вверх какой-то мешочек и ухает.

Рехнулся, да?

Искал брод Игнаха. Поскуливал в кустах раненый. Сцепив челюсти, Штауб бормотал:

— Что там такое? О бог мой, дурье, деревня… Хамы! Хамы!

И тут ударил выстрел. Мягко, как в вату. Петруха переломился пополам, нырнул головой в палубу.

Отец… Жив!

— Папа! — вскрикнул я.

Воевода кивнул мне — ласково и с участием.

— Да, да, беги к папеньке, — поигрывал он на ладони револьвером. — Он только ранен. Ты, Серж, хороший сын, не так ли? Ты ему поможешь, не так ли?

Позднее мне сказали, что я улыбался. Пятился от пустого, жадно выщупывающего меня револьверного дула и улыбался — разбитыми губами и кровоподтеками.

Сияло солнце, в белом небе вились стрижи, пахло водой, мокрым песком. Неслышно и оглушительно ржали кони, бухал из винтовки Игнаха, звал сына, а по горячей стене амбара перелетали синие мухи. Зрение обрело необычайную остроту и всеохватность: я видел баржу, буксир поодаль, не подававший признаков жизни, и еще стрижей над головой, и у ног былинку. Гладкий, скользкий, жучок карабкался на стебель, в небе кучились облака, и дуло нагана поднималось, и у меня шумело в ушах. То шумело море? Синее море, где уже не бывать, раз раньше не бывал? И облака — не облака, а паруса огромной яхты, в неудержимый бег подхватившие всю землю. Она несется, ускользает из-под ног…

Больно ли, когда тебя убивают?

Потом снова, но издали, гудок парохода. Караван ли сверху? Снизу ли пассажирский выгребает на Котлас?

Рука и наган. Белая с широкой кистью рука и потертый наган.

Вдруг желтая змейка оплела белую кисть, рука дернулась в сторону — одновременно с выстрелом, с коротким тугим выблеском огня.

— Шештой патрон, боле не стрелишь!

Якунька? Господи, причем тут Якунька?…

С парохода строчил пулемет. Залпы винтовок с треском рвали воздух.

Подмога… Наши…

Тайна трюмов

— Подойди только, глаза выстегаю! — визжал Якунька. — Волков к стаду не допускал, чо ты! Шештой патрон, боле не стрелишь… Бросай наган, чо ты!

С мостика парохода стучал пулемет, поливая очередями дорогу, и что тому витой ременный кнут, у кого смерть за плечами? Пусть безнаказанно на щеке кровянеет рубец от кнута, — Штауб кинулся к коновязи. Оборвал узду, на ходу упал в повозку. Напуганная пальбой лошадь сразу взяла вскачь.

Бросая оружие, по лощине бежали остатки рати. Вдогон повозке пустился Игнаха: «Ваше благородие, кобыла ить моя!» Воевода головы не поднял. Со стороны смотреть, то кажется, лошадь несет порожнюю бричку, вожжи волочатся по земле. Игнаха, мотая башкой, упал и катается, рвет на себе волосы…

Не сказать, как я очутился на шаланде. Между нею и берегом была широкая полоса воды, я оступился на скользком камне и вымок с ног до головы.

Палуба усеяна блестящими гильзами. С кормы наносит разогретой похлебкой. Скоротечен, знать, был бой, похлебка остыть не успела…

Жужжа, садились на Петруху синие мухи, от его полосатой мокрой тельняшки шел парок. Я наклонился, поднимая с палубы какие-то мешочки. Они были очень тяжелы, замшевые, в орленых нашлепках печатей. Я их опустил в трюм и испугался, — вдруг взорвутся? Грохнула крышка люка, я отскочил и наступил Петрухе на руку. И тут меня чуть не стошнило. Помню, хотелось первым делом запереть трюм. Я заставил себя вернуться к люку и сунул в скобы поврежденный ломом замок: ничего, пока и так сойдет.

С одежды текло, в ботинках хлюпало и подошвы прилипали к палубе, печатали следы, быстро высыхавшие.

Подавая гудки, пароход подрабатывал колесами, но некому было принять чалки. Солдаты прыгали в воду и брели, поднимая над головой винтовки с примкнутыми штыками.

Окончательно я пришел в себя, когда на баржу вскарабкался Якуня. Он был подпоясан кнутом, в руке зажимал картуз, гильз насобирал и побрякивает.

— Ловко я, правда? — сиял Якуня всеми веснушками. — Ить кнутик-то у меня… Сам плел! Ить я бедовый: ухо режь, кровь не капнет! В амбаре кажжину щель знаю — заточусь, так с собаками не найдешь!

— Ну-ка, брысь отсюда! — прервал я его похвальбу.

— Ты чо, горожанин? — удивился подпасок. — Одурел или чо? И-и-и, чокнулся… Да кабы я их не увез, они бы Куделина убили до смерти! Ты чо? Чо?!

Дрова рассыпаны. Лом брошен. «Не порадок», — упрекнул бы Ян. Я поднял кортик и сунул в карман.

— Сережа…

Кортик продрал карман, лезвие холодило мне бедро. Я держался за карман, будто из страха, что оброню кортик, и он, ударившись о палубу, заглушит слабый шелестящий голос:

— Подойди, Сережа.

Когда перелезал через дрова, два-три полена посыпались за борт и поплыли по течению, белые, обколотые со всех сторон на лучину.

Отец лежал на боку, в вытянутой руке стиснут маузер.

— Зову, зову — не откликаешься. Чей пароход-то швартуется?

Я помнил: надо помочь отцу. Прежде всего! Пока тащился к шаланде, барахтался, оступившись с камня, запирал люк — все помнил, что не сделал чего-то главного. Помнил и никак не мог вспомнить, что же нужно сделать.

— Наши, папа, — сказал я. — Наши! Я сейчас.

Еле двигался я, ноги подгибались в коленях. В кубрике вытащил отцовский сундучок и в белье нашел чистое полотенце.

Еле держусь, голову кружит… Ничего, ничего, недолго осталось, дотерплю.

— Твой пост, тебе пост передаю, — зашептал отец. — Без команды не покидай. Урпина держись… Держись Урпина!

На моих руках отец обмяк, поник головой.

— Якуня, скорей на пароход, — окликнул я подпаска. — Скажи, на барже раненый…

Отца унесли на пароход. С отрядом врача нет, за ним — я узнал — послали в село.

Оставшись один, я подошел к Петрухе. За минуту до смерти приплясывал этот дурень, орал несусветное. В чем же причина?

Документов при Петрухе не было. Но в карманах я обнаружил два увесистых замшевых мешочка. Точно таких, какие скинул с палубы в трюм. Теперь я не испугался. Развязал мешочек… Золото! Монеты! Никогда столько золота я не видел. Погоди…

Так вот что у нас в трюмах… Вот что!

Я принес замок от отцова сундука и запер трюм, пломбу на место пристроил, а ломаный замок забросил в воду.

«Большое дело», — говорил Куделин. Куда уж больше.

Взбежал по трапу Павлин Виноградов. Одет в гимнастерку и сапоги. Щеки впали, острее выпирают скулы.

— Здорово, братушка, — сунул он сухую горячую руку. — Как ты опять обновил фонари? Разукрашен, хоть любуйся! Что, жарко было?

— Порядок, — сказал я. — Нормально.

— Порядок, говоришь?

— У Едемских не пропадает…

Виноградов опустился на крышку люка.

— Зачем звал? Пожалуйста, покороче, братушка, дел у меня по горло.

— Как вы могли решиться, — горбясь, стиснул я руки в коленях. — Ведь груз-то!..

Неожиданно для меня он тихо рассмеялся:

— А что? Просто и надежно.

Я даже поотодвинулся от него. Потом опустил голову: ну да… Сложные задачи, как правило, имеют простое решение.

— Кто поведет баржу? — спросил я, уже обретая уверенность.

— Давай, Серега, свои соображения.

— Проще — мне вести… Но я-то Серега, а не Сергей Алексеевич.

— Хотел бы я быть на твоем месте в твои годы, — вымолвил Виноградов едва слышно. Его рука тяжело легла на мое плечо. — Нынче Едемским Россия поручена — из этого, братушка, исходи.

Архангельск, 2-е августа

Остров Мудьюг — песчаные отмели, просоленные морем дюны, каменная башня маяка…

Блиндажи, орудийные капониры сооружали тут уже в разгар войны. Для защиты морских подступов к порту.

Под надежным прикрытием пушечных дул шли из Архангельска транспорты с зерном, лесом, пушниной, в Архангельск — с боеприпасами, снаряжением. Легко взрезая волну, проплывали «Император» и «Императрица», совершавшие рейсы в Америку.

Орудия на Мудьюге молчали всю войну. Германские рейдеры не решались углубляться во внутренние воды России.

Весной 1918 года на Мудьюг зачастили гражданские и военные лица. Утюжили залив тральщики, добавляя к прежним новые минные заграждения.

Распоряжался работами военный в черной шинели со споротыми погонами. Он наезжал в окружении свиты, заучено именовавшей начальника «вашим превосходительством». Бывший адмирал ронял с отеческой ворчливостью:

— Попрошу, господа, не титуловать! Согласно приказу народного комиссара предписано обращение: «товарищ». Товарищ Викорст — извольте запомнить.

К имевшимся на острове шести орудиям добавили два — «для уплотнения ответного огня».

— Мудьюг неприступен, — докладывал адмирал Викорст в губисполкоме. — Принимая во внимание минные поля, мощь береговой артиллерии, ответственно заявляю: архангельский порт на замке.

Между тем оборонные работы продвигались медленно. Первая партия землекопов с Мудьюга бежала. Ее разогнали комары. Тогда прислали под конвоем «принудиловцев» — из буржуйской публики. Комары не вняли разнице, поедом ели и принудиловцев. Тральщики частенько без дела простаивали на якорях: то одного не хватало, то другого…

1 августа рано утром артиллеристов подняли с нар по тревоге.

Ежась от стылой сырости, наплывавшей с моря, расчеты заняли места по боевому расписанию.

Горизонт обкладывали дымы: к Мудьюгу приближалась эскадра.

— Семнадцать транспортов, три крейсера, — доложил сигнальщик.

— Это война, — сказал комиссар батареи Кукин командиру артиллеристов Ошадчему.

Транспорты застопорили ход точно вне пределов досягаемости батарей. Впереди выдвинулись крейсера. Суда были изготовлены к бою, с одного спускали на воду гидроплан.

Замигали острые вспышки света. Сигнальщик передал Ошадчему: командующий союзной эскадрой адмирал Кемп предлагает ультиматум о немедленной сдаче.

— Наш ответ солдатский, — сказал Ошадчий. — Батарея… Огонь!

Рев орудий прокатился над островом, тяжелые снаряды, буравя воздух, понеслись в ' сторону моря. Один крейсер получил повреждение, на другом было отмечено загорание.

Вражеский аэроплан — о нем забыли в суматохе боя — подкрался сзади. В воздухе запорхали листовки.

— В пороховом погребе пожар, — подбежал к Ошадчему вестовой.

Летчик заведомо был, видно, проинструктирован, куда положить бомбу.

Взяв мористее, крейсера обошли минные поля и очутились в «мертвой зоне»: орудия Мудьюга, после работ, проведенных адмиралом Викорстом, были не только скученны, но и лишились кругового обстрела.

На беззащитную батарею, блиндажи с крейсеров обрушился град снарядов.

Листовки, подхваченные огненным смерчем, вспыхивали, черными хлопьями взмывая над дюнами.

Сотрясалась земля, тучи пыли, песка накрывали остров.

Батареец с обожженным лицом орал то, что было у всех в мыслях:

— Измена!

Высекая ободьями колес искры, ночью грохотали по булыжнику армейские фуры. В Банковском переулке и на Набережной корячились на перекрестках пулеметы. Выставленное ограждение из латышских стрелков близко не допускало посторонних лиц: шла эвакуация банка, губернских учреждений, архивов.

Голосили буксиры, снуя между городом и Бакарицей, перевозя к железнодорожным путям людей, грузы, имущество.

В Совет обороны, заседавший без перерыва, поступали тревожные сообщения. К Обозерской движется пеший отряд под командой английского полковника Торнхилла, угрожая перерезать железную дорогу на Вологду. Повреждения крейсеров во время боя у Мудьюга хотя и привели к задержке десанта, тем не менее с часу на час эскадру следует ожидать у города. Мудьюг пал. На суда, предназначенные к заграждению двинского фарватера, завезен подмоченный пироксилин, капсули неисправны. Склады с остатками боеприпасов до сих пор не подорваны, связи с ними нет.

На конспиративной квартире только что закончилось совещание с лидерами «демократических сил». Были распределены некоторые министерские портфели, обсужден и одобрен текст воззвания к населению Северной области. Хотя подготовил его сам премьер, он же и был против немедленной публикации:

— Мы народные избранники, наша власть зиждется на подлинном представительстве.

Чайковский оперся пальцами о стопу бумаг. Предусмотрено в основном все. Разработан даже уголовный кодекс. Основное положение, которым надлежит руководствоваться судам: партия большевиков, советские учреждения, комитеты и так далее — суть преступные организации, одна принадлежность к коим влечет уголовное наказание.

Военная контрразведка — свои люди. Капитан Костевич, ответственный за склады боеприпасов, адмирал Викорст, полковник Потапов… Наши, всюду свои люди!

— Господа, надеюсь, это наше последнее подполье. Расходиться предлагаю, однако, по одному.

Жестом премьер задержал представителя союзных посольств. Подождал, когда остальные разойдутся, и сказал по-русски:

— Георгий Ермолаевич, конфиденциально…

В душе Чайковский побаивался своего военного министра. По паспорту подданный британской короны Томсон, в недавнем прошлом офицер-подводник, служивший в английском флоте, связной посольств, — кто он в действительности, этот Чаплин? Ярый монархист! Не противоестествен ли «симбиоз» с ним социалиста, «отца русской демократии» Николая Чайковского?

Под окнами зацокали копыта. Чайковский с живостью, какую трудно было в старце заподозрить, повернулся и на щелку отодвинул плотную штору: по мостовой скакали всадники в бурках и бешметах, увешанные оружием.

— Ротмистр Берс с ингушами, — пояснил Чаплин. — Беломорскому отряду Берса поручен большевиками Архангельск. Разумеется, по рекомендации полковника Потапова.

— Позвольте, голубчик, — выразил Чайковский неудовольствие, — что же Берс нарушает покой обывателей? Мягче надо. Не столь вызывающе. Мягче в формах, жестче на деле.

— Казначейство пусто, — произнес неожиданно Чаплин, следя, какое впечатление произведет новость на «судака с морожеными глазами», как он мысленно окрестил Чайковского. — Большевики выкачали сейфы до дна. В банке ни копейки наличными, ваше превосходительство.

— Мелочи, — обронил премьер. — В Архангельске скопилось льна, пиломатериалов, пушнины, других товаров на миллионы. Будем торговать. Союзники имеют намерение брать в концессии, например, Мурман, лесные и зверобойные промыслы. Полагаю, не без компенсации. Мы будем и торговать, и торговаться.

«Социалист, народник! — внутренне напрягся Чаплин. — Сидит, как мышь в подполье, и уже Россию базарит, сука!»

Бесшумно вошла горничная. Присела в книксене, держа в руках поднос. Чайковский взял с подноса телеграмму и хмуро вскрыл запечатанный бланк. Несколько строк им читались и вновь перечитывались. Наконец землисто-серое лицо его просветлело:

— В Казани завязались бои, на нашей стороне чехословаки… Между прочим, дело в Казани, как недавно в Ярославле и Муроме, возглавляют… к-гм… люди Савинкова, — не удержался и уколол Чайковский. — По мнению некоторых господ офицеров — цареубийцы!

«Из Ярославля твой Савинков еле ноги унес», — злорадно подумал Чаплин и, наклонив голову, щелкнул каблуками:

— Поздравляю, ваше превосходительство! Теперь позвольте быть свободным. Честь имею.

Горничная со свечой проводила к черному ходу. Подала Чаплину трость и кожаный саквояж — с ними визитер стал похож на доктора, вызванного в неурочный час к больному.

— Ауф видер зейн, — сказала она. — До-сви-даня.

Дом был немецкий, с добрыми немецкими порядками, незыблемости которых не коснулись ни война, ни революция.

Постукивая тростью и размахивая докторским саквояжем, Чаплин прошествовал по тротуару до середины квартала и внезапно шагнул к калитке, казавшейся запертой. Калитка пропустила. Чаплин дворами вышел на параллельную улицу.

Его ждали.

Дворник, подметавший тротуар, завидев Чаплина, распахнул дверцу в тесовых воротах и вытянулся, держа по швам руки в холщовых рукавицах.

— Вы еще метлой сделайте на караул! — проходя в дверцу, буркнул Чаплин.

— Привычка, извините, — отозвался дворник, запирая за ним. — Разрешите доложить… Из Вологды следовал специальный поезд комиссара Кедрова с воинской частью. Поезд не прошел — рельсы…

— С Двины что поступило? — перебил Чаплин.

— Странная шифровка — номер баржи и… — дворник замешкался, — и упоминается о «золотой свадьбе».

Чаплин унимал охватившее его волнение. Кто бы мог подумать… Миллионы золотом на какой-то задрипанной шаланде! Поздно узнали… Поздно?…

— Срочно связаться с нашими в Котласе, — приказал Чаплин, — Телеграф, я знаю, действует. Пусть примут меры. Пусть не церемонятся!

К исходу ночи заранее сколоченные из офицеров дружины высыпали на улицы. Ротмистр Берс с ингушами носился по городу. Хватали на улицах, врывались в квартиры. Усердие ротмистра подогревалось не только тем, что ему был обещан чин полковника — он его получит, как и титул графа Британской империи, — но и разграбленными штабными деньгами. Впрочем, дружинники, приданные отряду, также не терялись: волокли и тащили кому что подвернется.

Последние буксиры отчаливали на Левый берег — к железнодорожному вокзалу.

— Пулеметы на чердаки! — под ротмистром плясал взмыленный жеребец. — Орудие сюда!

Накануне по распоряжению полковника Потапова отряд Берса, как «наиболее боеспособный», получил полковую трехдюймовку.

Орудие с зарядным ящиком подоспело, когда отваливал от пристани пароход «Чесма»: из последних последними покидали город моряки флотского полуэкипажа, команды спешно затопленных ледоколов.

С чердаков по «Чесме» ударили пулеметы — в людское скопище на палубе, по иллюминаторам, по капитанскому мостику.

Завыв сиреной, судно закрутилось на месте, очевидно, потеряло управление.

— Прямой наводкой… — неистовствовал Берс. Слетел с коня и подскочил к артиллеристам. — Сыпь, братцы!

— Ваше благородие, — отшатнулся от прицела наводчик. — Русские ведь… Опять же детишки там, бабы.

— Застрелю! — рвал кобуру ротмистр. — Я тебе покажу «русских», мерзавец!

Орудие содрогнулось. Еще и еще — снарядами по палубе. Раскаленная сталь кромсала, рвала на части живую плоть.

Оставшиеся посыпались в воду.

— Живьем не брать! — надрывался ротмистр.

Кто не утонул, того приканчивали выстрелами в упор, штыками сталкивали в двинские волны.

В полдень над городом зарокотали английские самолеты. Поплыли листовки:

«Русские люди! Мы идем к вам на помощь. Главнокомандующий вооруженными силами союзников в России генерал-майор Ф. Пауль».

К вечеру на рейд втянулись крейсеры: французский — «Адмирал Оба», американский — «Олимпия», английский — «Антантив».

С Бакарицы и Исакогорки до города доносилась оружейная и пулеметная стрельба, и «Антантив» открыл огонь из корабельной артиллерии.

Деревянные бараки, домишки городской бедноты на Левом берегу вспыхнули, подожженные снарядами.

Под орудийные раскаты, при дыме, заволакивающем небо над городом, высаживались передовые части многотысячного десанта.

Гоп-компания

Сельцо Котлас превратили в город война и хлеб. Для соединения с железной дорогой была кинута сюда ветка, и широким потоком хлынул хлеб Сибири. Зерна ссыпали в лабазы; не хватало складов — прямо наземь. С открытием навигации безостановочно шла перевалка хлеба на баржи. Уплывала сибирская пшеница в Архангельск, а оттуда — за рубеж, в оплату снаряжения и оружия для русской армии, терпевшей нужду все военное лихолетье…

Кстати, наша баржа поступила в числе других из-за границы специально для перевозки зерна насыпью: железных шаланд на Двине, кажется, тогда не изготовляли.

Котлас — город, но избы, лишь бревенчатые избы по берегу. Вдоль берега суда и суда: белые пассажирские, крашенные охрой буксиры-колесники, баржи, катера. Барж, конечно, больше всего, — отличишь ли среди них мою, когда встанет на прикол? Затеряется, такая же, как все, трудяга с обшарпанными бортами.

Теснятся у причалов суда: места не хватает, в несколько рядов стоят. Помню, однажды нас обогнали счаленные между собой буксиры. Всей команды было на них два матроса: один у руля, второй шурует у топок.

Этим мне и врезался в память остаток пути до Котласа — обходившими нас буксирами, белыми пароходами. Они плыли и плыли, словно речной флот целиком снялся с якорей, чтобы уйти вверх по Двине.

Если были какие-то сомнения относительно положения в Архангельске, то они развеялись бесследно. Война! Знаменье, примета ее — счаленные буксиры, на которых бессменной командой два матроса…

Шинель эстонца я загнал на пристани бабе-торговке за ведро картошки и полтора десятка яиц, а гимнастерка, солдатские шаровары из мешка Яна пришлись впору — точно на меня шиты. Не важно, что великоваты… Не важно!

В заливе, похожем на ковш, кроме моей, находились еще две баржи. Точь-в-точь как моя, железные близняшки. Никого на них, каморки шкиперов заперты.

Оставшись один, я от нечего делать принялся швырять в эти баржи осколки каменного угля, набрав их тут же, на причале.

Почему отец упирал, что мне следует держаться Урпина? Родня, это ясно. Только дядя Костя ведь на железной дороге, среди рабочего дня на причал не побежит.

А вообще не того я ожидал… Ведь такую баржу привел, такую!

Из-под гимнастерки свисают золоченые ножны кортика, на плечо, стволом вниз, небрежно заброшена драгунка, — походил, походил я по причалу, сел на бревно и задумался. Уж не приснилось ли мне, как, распялив окровавленный рот, одним дыханием выкрикнул подстреленный бродяга, свалившись у забора: «Золото-о»? И дуло револьвера, выщупывавшее меня в упор черным пустым зрачком, — сон, не больше того? Может, сон и то, как звякнули замшевые мешочки, брошенные в люк?

Терлись о причал баржи-близняшки, колеблемые легкой волной. На заборе, окружавшем пустырь с причалом и штабелем бревен, чирикали воробьи.

Близняшки? Ведь верно — близняшки. Номера и те одинаковы… Одинаковы с моей шаландой!

Я вскочил с бревна и огляделся.

Пустырь и есть пустырь, никого нет.

Тогда набрав на берегу глинистой земли, я пошел на свою шаланду и превратил номер ее в другой: он кончался цифрой «8», но с помощью глины восьмерка легко обратилась в цифру «6». Операция нехитрая.

Почему так поступил? Не знаю, не отдавал себе отчета.

В кубрике я снял кортик и бросил под нары. Драгунку спрятал под тюфяк. Потом выдернул из-под койки вещмешок Яна. Маузер сунул за поясной ремень. Неудобно. А что делать? Без оружия нельзя.

Дверь скрипнула. Я одернул подол гимнастерки и выпрямился. Глаза полезли на лоб: в кубрик заглядывал бес. Сажей вымазан, над лбом рожки… Разрази меня гром, точнехонько он из самого пекла!

Бесенок, просунув в дверь грязное копытце, пропищал:

— Что вы делаете?

— Портки стираю, да иголку потерял.

— У меня создалось впечатление, что вы шутите.

Пропади пропадом, до чего воспитан! Отрепья на нем — дыра на дыре. Видал я оборвышей — далеко им до этого бесенка! Остренький подбородок и выпирающие скулы делают его рожицу треугольной. Курчавые вихры над лбом вздыблены вверх, как рожки.

— Мама есть? — спрашиваю.

Отрицательно замотал головой.

— Папа?

— Нету, за ним матросы приходили.

— Где костюмчик выпачкал? — отвел я глаза. — Живого места нет, одна грязюка.

— Гы-гы, — показал бесенок выщербленный зуб.

— «Гы-гы», — передразнил я. — Небось, влетит от бонны. Или у тебя гувернер?

Monsier l'Abbeé, француз убогий,

Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой…

— Парле ву франсе? — воскликнул чертенок.

Ну и произношение, с ума бы спятил от умиления наш д’Артаньян, лепивший в реальном без милости жирные колы.

— Мадам Жозеффина служила у нас, пока мы жили в Либаве. В Кронштадте со мной занималась мама.

Я просто обалдел, вытаращившись на чумазого бесенка из преисподней.

— Три дня не кушал, — потупился он. — Позвольте одолжиться у вас сухариком.

Наваждение, бред! Огрызок в отрепьях, извольте убедиться, не клянчит — «одалживается».

— Сухариком? — я немного ожил. — А вы не церемоньтесь. Не угодно ли милорду устриц из Парижа. Мороженого в бокале?

На замурзанную мордочку легла тень. Резко обозначились морщины. Он в мгновение состарился.

— Вы не сердитесь… Я прошу один сухарик, в то время как в ваших трюмах полно бисквитов и галет, сухари в мешках и сахар.

Я думал — лопну.

— Бисквиты? Что ты несешь, несчастный! Похож я на тех, у кого сухарей мешки? Похож?

— Позвольте, — пискнул комарик озадаченно. — Позвольте, зачем тогда Павлик с Тимой затеяли шмон и лезут к вам в трюм?

Волосы поднялись дыбом, я взвыл и, не разбирая ступеней, вылетел наверх.

Чумазые оборвыши, высунув от усердия языки, возились у трюмных люков.

Когда вода выкипела и от ведра с картошкой повалил ароматный пар, я скомандовал:

— Гоп-компания, мыть руки!

Потом мы взапуски лопали картошку, прямо в кожуре макая ее в серую, подванивавшую керосином соль. Картофелины были горячие, рассыпались во рту. Пир! Не забуду я этот пир в Котласе. В том городе, чье имя повторялось в те дни штабными донесениями, летело в эфир с антенн радиостанций, по телеграфным проводам: «Взять Котлас!..» «Защитить Котлас во что бы то ни стало!» Мы смаковали картошку, дымил головнями костер, пахло кругом древесной гнилью, каменным углем, и сирены пароходов спорили с паровозными гудками, и где-то здесь же, в Котласе, стуча топорами, плотники сколачивали станки для орудий будущих плавучих батарей. Не касалось нас, что матросня метет клешами пыльные улочки, плачут на пристани грудные младенцы, пассажиры, высаженные с пароходов, напрасно давятся у окошек касс — движение судов по Двине прервано военными событиями, — мы объедались картошкой и были счастливы.

Отвалился от ведра Тимка:

— Больше не лезет.

Павлик облизал пальцы и прищелкнул языком:

— Кабы запыжить краюхой, на неделю вперед был сыт!

Один бесенок давится да ест, больше других оголодал.

— Барчук, — пояснил Павлик. — На еду господа ужасть солощи. Ты его поспрошай, Сере-га. Травит Славка, будто он шоколад пил.

— Я не лгун, — запищал комарик. — Мама заставляла пить шоколад. И декохт, — добавил он упавшим голосом. — Тетя Аня находила, что у меня слабые легкие. А папа привозил ананасы от Елисеева. С зелеными хвостиками. Он был старшим офицером на крейсере.

Гоп-компания примолкла. Тимка нацарапал в швах кармана табачных крох, свернул цигарку и закурил.

— Спасибо, — качнув головенкой, сказал Славка-комарик и полез целоваться. Не отстал, пока не почмокал меня в обе щеки.

Тима сосал цигарку, пряча ее после каждой затяжки в рукав. Как самый старший, мальчуган держался независимо — рыжий, губастый, на ногах опорки.

— Длинный все ж таки темнит… Хы! Отпустят сухари и сахар без охраны… Хорош гусь: мы шмон веди по баржам да чтоб по железным и шкиперенком был пацан, а сам сутками на квартере прохлаждается и ноги в потолок!

— Не свисти, — сказал Павлик. — Длинный ночами выходит на дело. Загнемся мы без него.

— Уйду, — мрачно выдавил Тима. — Я волю люблю, хозяева мне без надобностей.

«Ищут… ищут», — в такт ударам сердца билось у меня в мозгу. Нет сомнений, ищут мою баржу.

С берега мы перебрались на причал. Лежим, загораем. Я боялся выдать себя и, напуская равнодушие, выспрашивал ребятишек, кто они и откуда.

— Мы в Питере сошлись, — охотно отвечал Павлик.

— Без родителей, — пояснил Тима.

— Батьку на фронте убили.

— А моя мамка померши с голоду…

— Мы сговорились уехать в Америку. А вместо Америки осели в Котласе.

— Золотник где? — приподнялся на локтях Тима. — Не к Длинному утек наушничать? Слова не скажи, передаст и от себя прибавит.

А, плевать… — он щелчком послал окурок в воду. — Шпана мы или кто? Найдется хозяев: сегодня — Длинный, завтра — Короткий.

— Ребята, а Длинный — это кто? — спросил я.

— Кто-о? — скривился Тима. — Лучше у себя по карманам почапай. Золотник, сказано тебе. Мал, да дорог.

Я спохватился. Точно, нет ключей от кубрика! Меня затрясло. Ворюги! Я к ним с открытой душой… Ой, лопух!

— Золотник! — Павлик откровенно завидовал. — Не заметишь, как нос у тебя промеж глаз стибрит! Талант у него. Думаю, что с шоколаду, если не врет, падло.

То-то Славка лез ко мне целоваться… Я и рассыропился, и расчувствовался! Ну, мал да дорог, держись за уши. Однако не успел я и шага сделать, как с шаланды кубарем скатился клубок лохмотьев. Славка визжал и несся прямо на меня, выставив кортик в худых лапках.

Он бы запорол меня: визжал и целился кортиком в мой живот. Тима подставил ногу, Славка упал. Кортик звякнул и провалился в щель настила.

— Папин кортик… Я узнал! Щербина на рукоятке! Где папа? Куда девали папу, хамье?

— Буржуенок, — пробурчал Павлик, пятясь к бурту бревен. — Тю-ю, припадочный. Макнуть его в воду, может, очухается?

Сзади раздался внезапный окрик:

— Что здесь происходит?

Какой-то дядька, судя по брюкам-галифе и кобуре на поясе, военный, торопился к причалу.

— Легавый! — ахнул Павлик. — Тикай, бражка, мильтон топает!

Тима сгреб Славку за шиворот и поволок прочь, подбадривая оборванца пинками.

— Шагай ножками, Золотник. Канай, а то прибью!

Я, краем глаза поймав, что ключи от кубрика в замке, поспешил навстречу милиционеру:

— Ничего такого, — объяснил. — Беспризорники подрались.

Хромой Сильвер

— Едемский, что ль? Предъявляй документ.

Рукавом он промокал потный лоб. Из расстегнутой кобуры выглядывала рукоять нагана.

— Нету документов.

— У всех нету, блюди тут с вами революционную законность! — распалился милиционер. — Зачем шпану отпустил?

В минуту я от него устал и устало попросил:

— Мне нужен Урпин.

— Кем ему доводишься? — страж порядка кинул в меня подозрительный взгляд. — Свой или так понадобился Урпин, по службе?

— Свой, — сказал я. — Племянник.

— Спрос на Урпина, — вымолвил милиционер поотходчивее. — Да на тебя, кавалер, тоже спрос! — Он подмигнул, распустив пухлые губы в ухмылке. — Эй, барышня, ну-ка, покажись.

Из-за бревен показалась… Виринея!

Гора с плеч, дышится легче и небо стало светлей — теперь я точно не один. Одного мы с ней поля ягоды. Сколько раз я вспоминал на вахтах: кабы Вирка была в рейсе…

Я шагнул ей навстречу — и словно запнулся. То была конечно Вирка: знакомый домашний сарафан, камышовая кошелка для беготни по лавкам. Ее белый платочек на рыжих волосах… Но это не ее глаза, плотно сжатый рот и жалко вздрагивающий подбородок! Ее качает, едва на ногах держится! Не поддержи я, упала бы.

— Полусапожки жмут, — пролепетала она жалобно.

— Фу-ты, — полусапожки! Не знал уже, о чем думать… Полусапожки!

Я усадил ее на бревно. Заслоняя собою от милиционера, принялся разувать. Полусапожки-то разные! Один черный, другой коричневый, и оба на правую ногу.

— Ну, Виринея, — шипел я. — Ну-у… Дернуло тебя обуваться на босу ногу да в разные ботинки…

— Я вас с Алексей Николаевичем искала.

Вот-вот, всегда оправдается.

— Искала, да? Пехом шлепала до Котласа? На что ноги похожи?

Милиционер вмешался:

— Не очень-то разоряйся, беженка она, имей вниманье.

— Что вы, он всегда бесчувственный! — губы у Вирки изогнулись подковкой и слезы тут как тут. Обижают ее, бедненькую, приголубьте ежа рыжего.

Я смотался на баржу, черпнул забортной воды и с ведром в руке предстал перед плаксой.

— Суй ноги в воду, отойдут…

— Эх, ребята, ребята… — Милиционер погрустнел. — Побудешь с вами: войны нет, забот нет. На том вам, ребята, спасибо! Да смотрите в оба: Котлас — у нас варежку-то не разевай.

Застегнул кобуру и ушел.

Остатки картошки я скормил Вирке.

— С утра, Сережа, крохи во рту не было. Чего я в Архангельске насмотрелась, если б ты знал!

Увел ее в кубрик.

— Ночью и то по причалам ходила, Сережа, искала.

Я молчал. О чем говорить человеку, бежавшему в разных ботинках, только не оставаться у Сатаны и либавской вдовы.

Их взяла — пал Архангельск!..

Сказал Вирке, что отец ранен.

Легла Вирка, щеку пристроила на ладонь.

— Сережа, ты не беспокойся, я госпиталь найду. Не пустят — добьюсь. Назовусь дочкой, — это ничего? За вранье не считается?.. А твоего дядю Костю не видела. Он нынче в ЧК, вот!!…

Почмокала она сонно, свернулась калачиком.

Золото — не девчонка. В госпиталь сбегает, отца навестит. Узнала, что Урпин в ЧК работает. И мне забот меньше.

Я укутал Вирку отцовским плащом-дождевиком и каюту запер за собою на ключ. Пусть отдыхает, успеем наговориться.

С вечера посвежело, заподувал ветер.

Баржа, ласкаясь, терлась бортом о причал.

Связались ниточки в узелок. Понимаю, догадываюсь, почему пущен был груз по реке, в барже, считай, без охраны, а выбор — кому вести баржу, — пал на моего отца. Я-то случайно попал в переплет. Не готов был к испытаниям, какие свалились на плечи, и оракул, с детства верный, не подсказал.

Но что если я прибедняюсь?

Были — домик в Кузнечихе, чиненый-перечиненный карбас, вылазки с отцом на рыбалку и в лес, костры под нависью хвойной, ночной…

Немало у меня было, нечего прибедняться!

Только буду ли я прежним-то? Не остался ли я, прежний, у того зеленого угора, с которого махал белый платок?

Поскуливая, подобралась ко мне бездомная хромая собака.

Чего дрожишь, песик? Давай не скули. Мы с тобой ровня, раз ты бездомен, как я, и я стерегу добро, как пес. Хром ты — значит Сильвер. Не прочь подружиться, Сильвер. Не ластись, полно. С некоторых пор не выношу тех, кто льстит и лижется. Последнее им отдашь, да они тебе же кишки норовят выпустить. Папиным кортиком, семейной реликвией! Папа, знаешь, патриот, у него обязательства, он всегда прав и может утопить ребенка-несмышленыша, перебунтовать пьяных мужиков…

Днем, обойдя причал, я нашел, что забор, ограждающий пустырь, — сущая дрянь. Столбы вкопаны мелко, зимой их вымораживает, и они стоят вкривь и вкось. Ворота я затворил, для надежности подпер бревном.

Отыскалось уютное местечко. На бревнах, на самой верхотуре. Обзор хороший. Зато не зевай. Чуть забудешься, и загремишь за милую душу вниз, так как кора бревен подопрела, лезет, как чулок.

Таскался за мной хромой Сильвер. Вместе мы взобрались на штабель.

Пес иногда предупреждающе ворчал. Падало сердце: смена? Идет моя смена?

Ночь накатила пасмурная. Дождь затуманил залив.

Появились люди. Трое в лодке.

Речники, вероятно. Один в капитанской фуражке. Пристали они к пустой барже. Понадобился, видно, порожняк…

Недолгая возня — люк откинут.

Речники, больше некому.

Сильвер дыбил загривок. Мышей, что ли, псина чуешь?.. Я зевнул. Э-эх, храпака бы задать.

— Едемский! — окрикнули с баржи.

Неужели речники — моя смена?

— Я! — меня будто подкинуло с места. — Я здесь!

Нечего подскакивать было на подопревших бревнах: загремел я вниз вместе с собакой. Но это меня и спасло — сверкнула вспышка, от бревна, где я только что торчал, как курица на насесте, брызнула щепка.

Ободрался я, насадил синяков. Пес, остервенело лая, кинулся к причалу. Я пополз, укрылся за могучей лесиной, брошенной у штабеля, и достал маузер, теплый от тела.

Первая гильза, выщелкнутая выбрасывателем, обожгла щеку. Второй выстрел был удачнее. Во всем, видно, навык нужен.

Пес завизжал — уже возле баржи.

Ах, лопух, опять по дешевке купили! Бандитов за речников принял. И нажимал спуск, ловя на мушку маузера мечущиеся по барже фигурки: получайте наличными! Пришел и мой черед!

За спиною затрещали то ли доски забора, то ли ворота.

— Шуруй, племяш… Шуруй! — знакомый голос.

Урпин? Дядя Костя?

Пустырь, оказывается, был оцеплен: недаром пес щетинил холку.

Я опустился перед ним на колени. Корки не досталось Сильверу, всего только доброе слово, но он ринулся защитить и принял пулю, предназначенную, возможно, мне.

— Хватит, хватит, — дядя Костя силой отвел меня в сторону. — Сбегай на баржу, девчушка стучится, кулаки, поди, отбила.

— Ну-да… — я не узнавал собственного голоса. — Ну да, из пушки пали, не проснется. Не первый год Вирку знаю. А постучится — тоже не убудет!

Урпин взял у меня маузер. Взвесил пистолет на ладони, вздохнул и, помедлив, отдал.

Качалась на волне лодочка, баюкала убитого. Упал у руля, свесил над водой голову. Второй валялся на барже, третий — на причале…

— Мы по ногам били, живьем хотели взять, но ты положил их, Серега…

Как понять — упрек это или похвала?

Отрывисто гудел на реке буксир, с путей отзывался ему паровоз.

— Ну, запомнится ездка-то? — спросил дядя Костя.

— Спрашиваешь!

— Вот и забудь… Ездка была как ездка, баржа шла, скажем, под углем. Усек?… О грузе не волнуйся, конвой выделен надежный.

И как по заказу, в дальнем конце пирса показались матросы, человек двадцать, с ними двое-трое гражданских и высокий военный в кавалерийской шинели до пят.

Смена. Дождался!

Почему-то, однако, было мне грустно…

После смены

При разгрузке удалось наконец воочию убедиться, какие сокровища скрывала баржа — обшарпанная наша шаланда с сигналами на мачте:

«НЕ ПРИСТАВАТЬ! НЕ ЧАЛИТЬСЯ!»

Собственно, эти предупреждения, как бы ни были грозны, ничего особенного не значили, настолько они примелькались на Двине, носившей в то лето десятки, если не сотни судов со снарядами и взрывчаткой…

Бруски золота в ящиках. Опять ящики, окованные стальными полосами, и тоже с желтым металлом. Замшевые мешочки с монетами, ради удобства транспортировки, упакованные в брезентовые кули с сургучными нашлепками, свинцовыми пломбами на шнурках. Снова увесистые тюки, ящики, кули и снова орленые сургучные печати.

Прежде всего осмотрели ящик, разбитый Петрухой. Червонцы, гульдены, франки. Еще и еще скользкие тяжелые кружочки с вычеканенными силуэтами императоров, королей…

Приемку вел старик, видимо, прежний еще банковский служащий, ныне государственный контролер. Где такого и откопали! Мандат он предъявил московский, со штампом в углу: «Рабочее и Крестьянское Правительство». Пломбы, разве что на зуб не пробовал, измучился и всех замучил придирками и брюзжаньем. Рыжий, толстый. Огромными очками, крючковатым носом он напоминал филина и поминутно поучал матросов:

— Перед вами государственное достояние, будьте аккуратны!

Легко говорить, сидя за столом, но попробуй-ка на своем горбу перетаскать такую прорву груза! С ног валились матросы.

Как водится, один тюк — в тюках большей частью размещалась иностранная валюта и акции — затерялся. Старого служаку едва не хватил удар, когда пропажу обнаружили под столом, где я вел свою бухгалтерию.

— Это же дороже золота! — плачущим голосом взвыл филин, очки подпрыгивали на его носу. — Любой банк мира каждую из этих бумажек оторвет с лапочками и выдаст под нее какое угодно обеспечение.

Итог я подбивал на конторских счетах. К завершению перевалки золотого груза с баржи в трюм парохода так устал, что спина переламывалась.

— Поздравляю, милостивый государь, — торжественно провозгласил старик, протягивая мне сухую дрожащую ладошку.

— С чем? — я отвел глаза.

Был я пуст. Напусто пуст. Ни прежней грусти, что все кончилось, ни облегчения — все-таки кончилось.

С баржи золото перегрузили в трюмы парохода, на этот пароход перешел и я. Теперь за груз отвечала крепкая воинская команда во главе с моим старым приятелем Димой Красильниковым. До командира уже дослужился Дима. А я сдал содержимое баржи и остался вроде бы в стороне.

Мама — в Архангельске. Отец — в госпитале. Заботу о Вирке взял на себя дядя Костя. Кому я теперь особенно нужен?

Плыли в иллюминаторе зеленые леса, алебастровые кручи правого берега, стонали чайки.

Сдал ли ты свой пост, Серега? Я лежал с открытыми глазами и думал, думал, и чудились облака, как паруса, подхватившие землю в небывалый полет, чудилось дуло нагана…

Продолжением берегов, их зеленого и белого, возник утром город. Белый и зеленый. От садов древний Устюг зеленый, от церквей и монастырей белый и золотой.

Ошибался Якунька: шестой патрон не последний, в нагане семь патронов.

Где он, седьмой — роковой?

У меня есть маузер и кортик. Дима выловил его из воды, ныряя возле пирса.

Запершись в каюте, я достал маузер и принялся набивать патронами обоймы. Давно собирался.

На судах зажгли огни, когда вернулся Красильников.

— Хоронили комиссара, — объяснил он, — был убит в бою у Двинского Березника. Возле могилы пришлось охрану поставить. По Устюгу пущен слух, дескать, захоронены какие-то большие ценности, которые вывезены из Архангельска. Так-то вот, намотаем на ус, а?

«Не Штауб мутит?» — кольнула меня догадка.

Помяв ладонью подбородок, Красильников неожиданно улыбнулся:

— Один знакомый на борт просится…

«Мнешься ты чего-то, Дима, — подумал я. — Что еще за знакомый?»

— Глянем, не пришел ли? — увлек он меня к противоположному борту. — Точно, тут!

Я скользнул рассеянным взглядом по причалу. Никого на пристани, место глухое, пустынное.

Лишь какой-то кургузый солдатик слоняется. Гимнастерка, шаровары, шинеленка на руке…

— Эй, чего надо? — окликнул я.

Помню, еще и фыркнул: больно велик показался у солдатика его картуз.

Громыхая сапожищами, солдатик подбежал, задрал вверх голову. Свет из иллюминатора упал на его лицо — и у меня «на раскрытых устах слово замерло».

— Виринея! — ахнул я и, сломя голову, ринулся вниз по трапу на причал.

За мной поспешил Красильников.

Черное море

В появлении Виринеи на устюгском причале нельзя было не заподозрить самого худшего. Сиделкой в госпитале оставалась.

— Ради бога, что с папой? — тряс я ее за плечи.

За Виринею вступился подоспевший Дима: схватил меня за руки.

— Ты что? Что набросился? Экий, право, коршун…

— Всегда он такой, — лепетала Вирка. — И рта не дает открыть. Вы бы на него повлияли, товарищ Красильников.

Дима хмуро мял подбородок — новая привычка появилась.

— Что с отцом? — снова спрашивал я.

— Жив. Привет передает… А в госпитале мне скучно стало. В армию записалась. Назначение имею. Вот Дмитрий Афанасьевич видели…

Строптиво сжала губы. Молчание затягивалось.

— Да в каком ты виде? — опомнился я. — Гляди, Дима: остриглась! И штаны… Рехнулась девка!

Но с завистью отметил, что гимнастерка, шаровары ей идут, не то что мне солдатская одежка, наследство Яна: везде складки да пузыри. А вот у Вирки талия туго перехвачена ремнем, на боку — кобура револьвера.

— Я тебе что-то привезла.

Голосок стал ласковый — чистый шелк.

Виринея привычно расстегнула кобуру и вынула бумажный сверток.

— Вместе с приветом от дяди Кости… Вместе с приветом, Сережа!

Я глазами хлопал. В пустой кобуре — сверток. Вся Вирка тут.

— Кобура, я извиняюсь, товарищ Красильников, чтобы по дороге никто не цеплялся. Как по ней хлопну: «При исполнении!» — то живо мне уступали. Ага, ага! Иначе разве бы я чего добилась? Военное положение… Да-а! — Она развернула сверток и, держа на ладони, протянула радушно. — Угощайтесь, товарищ Красильников, прошу. Домашние, с капустой, с лучком. Сама пекла. Бери, Сережа, бери…

Тем же вечером «Братья Варакины» отбыли из Устюга и влились в караван судов, следовавших вверх по реке.

В Вологде нас ждали.

9 августа Вологодский губернский военкомат получил предписание: «…немедленно распорядиться приготовить два крепких вагона на тормозах для хранения эвакуированных из Архангельска ценностей народного государственного банка и один вагон, по возможности классный, для чинов охраны, кроме того, подготовить шесть стрелков из латышей в помощь котласской охране для сопровождения означенных ценностей в Москву».

Архангельское золото поступило куда надо. По назначению. Председатель Архангельского губисполкома Степан Попов докладывал В. И. Ленину и Я. М. Свердлову осенью 1918 года:

«…более дорогие ценности Народного банка как-то: золото и процентные бумаги на сумму около 60 миллионов рублей, были отправлены в Москву… Взрывчатые вещества и снаряды в количестве до 1 000 000 пудов также были вывезены вверх по Двине заблаговременно».

В донесении золото, как видим, приравнено к боевым грузам.

Ценность спасенных миллионов умножалась еще и тем, что, возможно, это было самое крупное пополнение государственной казны, имевшейся тогда у Республики Советов, зажатой огненным кольцом фронтов.

2 августа пал Архангельск.

2 августа — и также при содействии иностранных войск, белочехов, — была захвачена Казань, где хранился золотой запас России. Он достался адмиралу Колчаку.

Что это — простое совпадение? Или еще одна деталь обширного заговора контрреволюции?

Колчак, объявленный белогвардейцами Верховным правителем России, не скупился в тратах и, как известно, всего за год промотал одиннадцать с половиной тысяч пудов золота. Всего у него было восемьдесят тысяч пудов — шестьсот миллионов рублей.

У денег есть тоже своя судьба. Архангельские миллионы верно послужили революции. Много-много лет спустя я слышал, что лишь части этого золота хватило, чтобы оснастить и снарядить первые полки Конной армии Буденного — главной ударной силы в то время.

Теперь бы пора ставить точку, и не смогу…

Не забыть проводы Димы Красильникова в Москве. Война, мы не вольны собою распоряжаться, и матрос получил назначение на бронепоезд, уходивший на фронт под Пермь, и другие из команды, как я, как Вирка, — разъезжались тоже кто куда.

— Ну, сестренка, поцелуемся на прощанье, — сказал Дима. — Хорошо расстаться — хорошо встретиться.

Вирка плакала, и у меня щипало в горле.

— Будет… будет тебе, Огонек, — утешал Дима, и вдруг взял ее за подбородок. — Признайся все-таки, от кого ты прослышала о грузе? Ты понимаешь, о чем я толкую. Дело прошлое, потому я Тебя и взял тогда, чтобы была у меня на глазах… Уж извини, что было, то было!

— Алексей Николаевич… — шмыгала Вирка мокрым носом. — Проговорился в бреду перед кончиной…

И пугливо зажала рот.

Я понял: она меня берегла, скрывала смерть отца.

Умер папа, тяжелым было ранение…

Что ж, растет, Серега, твой счет старому миру! Сын шкипера и прачки из Кузнечихи, бывшей стрелецкой слободы, тебе суждено этот счет предъявить… Тебе, тебе!

Дальше… Дальше были два года войны, пришлось поколесить по разным дорогам, по долинам и по взгорьям, вплоть до теплого южного моря.

Крым был в конце пути, в 1920 году. Помню, голосили, покидая причалы, суда с остатками разгромленных войск Врангеля, и отход их прикрывали отряды смертников. В новом, выстраданном нами мире не было им места. Дрались они с отчаянием обреченных. Поныне перед глазами, как их цепи, теснимые передовыми частями красных, зашли в воду. Черное море, первое, какое я увидал, стало черно! Не выпуская из рук оружия, уходили в воду защитники старого мира. Волны, студеные в преддверии зимы, пенные волны захлестывали их с головой, а винтовки, кольты, револьверы все посылали пули — в нас, в наш мир!

Не было ли среди них, последних из последних, Штауба?

Не его ли пуля — седьмая-роковая — погасила мой Огонек?

Вирка умерла у меня на руках. Еще не стих гул артиллерийской канонады, еще свистел шальной свинец, били волны прибоя, и Вирка шептала:

— Конец? Неужели боям конец? Мир… Хорошо…

Черная, разом опустевшая для меня земля. Черное море — самое первое в моей жизни, самое черное…

Content

Иван Полуянов
Седьмой патрон
Повесть

Пираты на Хабарке

Падера

Комиссар

Рыжая епархиалка

Советы

Нежданный гость

Выстрелы из подворотни

Через оцепление

Три длинных, один короткий…

Капитанская дочка

Машет с угора платок

Враг

Свои к своим

Старые знакомые

Приступ

Тайна трюмов

Архангельск, 2-е августа

Гоп-компания

Хромой Сильвер

После смены

Черное море