Татьяна Соломатина

Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61

Кадр сорок восьмой

Дурдом: Диалектика[1]

Оксана Анатольевна проснулась не в духе.

Дело в том, что если ты лёг спать ровно полчаса назад, то дух за это время — как раз только успел выбежать за дверь. Он же не знал, в конце концов, что именно в этот момент и постучат. Да ещё и войдут, не дожидаясь ответа.

— Ну, что там ещё? — проворчала временно бездуховная Оксана Анатольевна.

— Там это… Вчерашние роды на дому[2]… Которые в нашем больничном скверике, — почтительно прошептала молоденькая акушерка первого этажа. — Они, вроде как, с ума сошли.

— Кто?!

— Так я же говорю… они… вчерашние роды на дому.

— Чтоб вам! Вызывайте ответственного дежурного врача!

— Так вы же ответственный дежурный врач.

— Тогда вызывайте первого дежурного врача!

— Оксана Анатольевна, первых дежурных врачей отменили. Кто ответственный — тот и первый.

— Вызывайте второго дежурного врача!

— Так вы Тыдыбыра сами отправили в гинекологию, ассистировать на ургентной.

Заведующая обсервацией со стоном оторвалась от подушки. Дух вернулся. Шустрый, сволочь! Легла-то она, может, и полчаса назад, а вот уснуть смогла только пару минут как.

— Какая она тебе Тыдыбыр!

— Ой, простите! — хихикнула акушерочка. — Анастасия Евгеньевна, конечно же!

Поцелуева уже спустила ноги на пол.

— Сейчас приду!

— Вторая первая палата, — услужливо напомнила дева.

— Знаю! — рявкнула Оксана.

«Второй первой палатой» назывался ещё один изолятор, которым обсервация вынуждена была обзавестись. Благосостояние и, как следствие, образование населения вроде как росло. А вот количество разнообразно инфицированных, необследованных и рожавших на дому отчего-то увеличивалось. Вероятно, существовала какая-то взаимосвязь. Неочевидная и прочная. Как второй закон термодинамики. Но Оксане некогда было размышлять. Когда кто-то во вверенном тебе отделении «вроде как сошёл с ума» — не до физических основ натуральной философии.

Акушерка уже стояла у дверей «второй первой» палаты. И даже услужливо распахнула перед заведующей дверь.

На кровати никого не было. Смятое бельё в положенном первым послеродовым суткам состоянии — и никого.

Поцелуева одарила дежурную акушерку вопросительным взглядом, стоимостью куда больше рубля. Даже старорежимного.

— Под кроватью, — зачем-то глянув на потолок, прокомментировала акушерка.

— Так вытащи!

— Она кусается.

Оксана Анатольевна подошла, нагнулась и заглянула… Из-под кровати что-то зарычало.

— И рычит…Да. Её зовут Нана.

— Нана. Наночка, — ласково обратилась к родильнице заведующая обсервацией Оксана Анатольевна Поцелуева. — Наночка, вылезай, детка. Ты теперь мамочка, Наночка. От этого никуда не спрятаться, не скрыться.

— Я к ней зашла. Она под кроватью. Рычит и кусается. Я ребёнка в детское отнесла.

— Орден тебе, — язвительно отозвалась Оксана и протянула руку под кровать.

Нана с глухим рёвом вцепилась зубами в предплечье Поцелуевой. Но, цапнув, быстро отползла в угол. Оксана распрямилась, оглядела полученное ранение.

— Вот, гадина! До крови! Дай мне хлоргексидин, рану обработать и вызывай психиатрическую карету!

— Ей?

— Нет, мне!

— А что сказать?!

— А мне что сказала?

— Что вчерашние роды на дому вроде как сошли с ума.

— Вот так и им скажи!.. Хлоргексидин!

Акушерка бросилась к шкафу с медикаментами, Оксана Анатольевна подошла к умывальнику. Из-под кровати не было слышно ни звука.

Специализированная служба приехала через два часа. Без вины виноватые. Во-первых — их безжалостно сократили, мотивируя тем, что во всех цивилизованных странах функцию «прокатить до дурдома» выполняет полиция и пожарные. И, вероятно, как только у нас станет ещё меньше психкарет, мы сразу же станем очень цивилизованной страной. Во-вторых — Нана все два часа тихо сидела под кроватью. Акушерка только одеяло ей туда подкинула. Так… мол, для уюту.

Врач-психиатр, седенький сухой старичок с ноготок, ничуть не удивился, когда ему сообщили, что родильница сидит под кроватью. Точнее — лежит. В общем, гнездуется. Что правда, слава богу, без новорождённого. Точнее — новорождённой. Хорошенькой девочки, которая появилась на свет вчера, без осложнений, на скамейке больничного сквера. И санитар морга, как раз в этот момент перевозивший на тележке что-то там, опустим подробности про ампутированные в ургентной операционной приёма конечности, справедливо рассудил, что конечностям уже ничего не будет, потеснятся. А вот живая девица, с живым же младенцем, нуждаются в срочной транспортировке в неподалёку расположенный родильный дом. Так Нана с ветерком и доехала. С новорождённой, мешками… ну и ветерком. Крохотную девочку санитар укутал в свой синий байковый халат для выхода. Нана была вроде как не слишком в себе. Но это легко объяснялось: нельзя быть слишком в себе, едва родив на скамейке. Зимой!

В роддоме быстро пришла в норму. Дитя обработано и отдано неонатологам. Родовые пути осмотрены. Согрели, обслужили, воссоединили на совместное пребывание. Паспорт с собой. Всего восемнадцать. Не замужем. Поняла, что рожает — отправилась в роддом. Немного не дошла. С чего вдруг под кровать залезла? Так вот вы нам и расскажите.

— Ясненько-понятненько! — Резюмировал седенький сухой старичок-психиатр и отправился в палату. В сопровождении громадного санитара. С исключительно детским выражением лица. Как это бывает у очень больших мужчин и у очень больших животных. Например, у северо-кавказских волкодавов. Очень большие мужчины и очень большие животные — всё про себя знают. Поэтому имеют тенденцию быть дружелюбными и спокойными. И ещё — надёжными.

Поцелуева, разумеется, отправилась с ними.

Старичок-психиатр довольно ловко присел по-турецки на пол у кроватки. Санитар облокотился на спинку — от чего даже новёхонькая мощная функциональная кровать, вздохнув, уперлась колёсиками в плинтус. Оксана, баюкая укушенную руку, стала у окна.

— Она кусается. И рычит. — Предупредила она старичка-психиатра.

— Это ничего, ничего! — Ласково улыбнулся он в пространство. Затем, чуть пригнувшись, промурлыкал в сторону логова: — Это кто у нас там такой маленький спрятался?

В ответ из-под кровати традиционно зарычало.

— Нэ просто малэнкий, а прямо нано-какой малэнький, да?! — Отозвалась Оксана с нарочитым грузинским акцентом. Санитар одарил Поцелуеву неодобрительным взглядом, как если бы в присутствии доброго великана кто-то мучил котёнка.

— Нана! Красивое имя! — Умилился старичок-психиатр. — Означает: нежная, добрая… А вы, Наночка, рычите. Доктора покусали. Расскажите, Наночка, что вас беспокоит. Мы вас не обидим. Мы вам поможем. Мы всё-всё поймём.

Под кроватью молчало. Но уже хотя бы не рычало.

— Вы, Наночка, стали мамочкой. Вы, мамочка-Наночка, сейчас в компании ваших добрых друзей. Добрых и сильных, — он кинул мимолётный взгляд на санитара. — Добрых и сильных друзей, которые никому вас не дадут в обиду.

Санитар уверенно кивнул в никуда, как кивает в никуда преданный пастуху северо-кавказский волкодав. Оксана открыларот, но старичок-психиатр окоротил её жестом. А ведь он сидел к ней спиной! Вот ведь!

— Расскажите нам, Наночка, что вас напугало?

Шуршание. Все насторожились. Кроме старичка-психиатра, который, согнувшись, кажется уже в три погибели, заглянул под кровать. Его глаза лучились светом, озарившим подкроватное логово… нет, не зверя, а — нашкодившего ребёнка. Без малейших признаков помешательства.

— Он меня убьёт! — Всхлипнула Наночка-мамочка, потянувшись навстречу психиатрическому свету, и пустила слезу.

— Никто вас, Наночка, не убьёт. Мы ему не позволим! — Старичок протянул Нане руку. — Ну, выбирайтесь же, радость моя! Вы, конечно, сущее дитя, но не собираетесь же вы пылиться тут вечно вместе с чужими тапочками за компанию, правда?

Нана несмело протянула маленькую ладошку навстречу ветхому ангелу.

Что-то это напоминало Поцелуевой. Ну да! Сикстинская капелла. Ватикан. «Сотворение Адама». Вот только недавно они с Родиным…

В этот момент в коридоре раздался топот, крики акушерок, похожие на вопли чаек при дележе недоеденного, — и в палату, преодолевая сопротивление, ворвался грузный невысокий мужчина очевидно грузинской наружности. И подкроватное дитя человеческое отдёрнуло руку, так было доверчиво протянутую к свету жизни.

— Где эта шлюха малолетняя?! — Зарычал взлохмаченный сизый посетитель.

Но не успела Оксана — в очередной раз! — рта раскрыть, — как хулиган нежно и ловко был фиксирован громадным санитаром. Оксана не уловила ни малейшего движения. Просто — раз! — и скандалист был обезврежен. Только ножками в воздухе болтал.

— Если вы пообещаете мне не буянить и не сквернословить, я разрешу поставить вас на пол. — Ни на секунду не изменяя ласковым и доверительным интонациям, сказал седенький сухонький старичок-психиатр.

— Да я!.. Да она!.. Опозо… — хрипел мужик, продолжая болтать ногами в воздухе в полуметре от пола.

— Андрей Потапович, не будете ли вы столь любезны вернуть гражданина в естественную среду обитания?

Андрей Потапович был любезен. Но, как только гражданин обрёл почву под ногами — он снова попытался выразить свой непонятный пока Поцелуевой протест, очевидно адресовавшийся подкроватной Нане, сидевшей снова тише мыши. Психиатр сделал санитару бровушками — и сизый снова взлетел.

— Вы не находите, что конструктивный диалог возможен только в тишине и покое? — поинтересовался старичок, и не думая изменять своей позе, всего лишь подняв взгляд вверх.

Багровеющий гражданин, прорвавшийся в отделение через все кордоны, кивнул.

— Вот и славно.

И старичок снова отдал санитару невербальный приказ: опустить. Потапыч послушался, но ворот подопечного пока придержал в лапе. Внимательно просканировав буяна несколько мгновений, старичок-психиатр скорее констатировал, нежели уточнил:

— Вы — отец Наны.

Мужчина кивнул. И снова-здорово стал брызгать слюной:

— Принесла в подоле! Проститутка! Да я…

— Ну как же вы можете говорить такое о своей дочери! Которую вы назвали нежной и доброй! Вас как зовут?

— Автандил, — как-то очень быстро представился мужчина. Возможно от удивления тому, что странный дедуля в белом халате, сидящий на полу, знает значение грузинских имён.

— Прекрасное имя! — Старичок-психиатр аж ахнул от восторга. — Означает: «Сердце Родины». Сердце Родины, родившее нежную и добрую. Как красиво!

Старичок мечтательно уставился в окно, мимо Оксаны Анатольевны, которая наблюдала за происходящим с некоторым недоумением. Но решила ни во что не вмешиваться. В конце концов психиатр — вот он. Пусть и разбирается.

— А я — Пето Бердианович.

Он протянул Автандилу руку. Так и не вставая с пола. Потапыч слегка наклонил мужика, всё так же удерживая его за воротник. Рукопожатие состоялось.

— Нет, я давно уже Пётр Валерианович, конечно же. Но на самом деле я — Пето Бердианович. Пето — камень. Бердиа — дарованный богом. Забавно. Камень, дарованный богом. Моя семья живёт в России с тысячу восемьсот первого года. Переехали аккурат после упразднения династии Багратидов — по их же, заметьте, просьбе. И перехода Грузии под протекторат Российской империи. Но вы грузин, вы знаете нашу историю. У нас сохранилась традиция называть детей грузинскими именами. Предки и потомки очень трепетно, да-с… Так что по паспорту я — Пето Бердианович. А так — Пётр Валерианович. Удобней. Наверное…Поздравляю вас, Автандил! Вы стали дедом. Быть дедом — это прекрасно! Я когда первый раз стал дедом…

— Да у неё мужа нет! Учёба — не окончена! Мать — с ума сойдёт! — Перебил Автандил старичка-психиатра. Было видно, что он уже куда спокойней. Хотя горячка ещё не прошла. — Квартиру ей снимали в центре города, как человеку! Ничего для неё не жалели!

— Когда я первый раз стал дедом, — безмятежно продолжил седенький сухой психиатр, — у моей дочери не было мужа. И когда я второй раз стал дедом — у моей дочери не было мужа. И даже когда я третий раз стал дедом — у моей дочери всё ещё не было мужа. Скоро я четвёртый раз стану дедом — и…

— И у вашей дочери всё ещё нет мужа! — Рассмеялась Оксана Анатольевна.

— Именно, деточка! Именно! — Радостно отозвался он. — Первенький мой внук — брюнет такой кареглазый, прекрасно рисует, очень добрый мальчик. Хотите, я покажу вам его рисунки?

Он вынул из кармана халата айфон, оживил, открыл нужное приложение и протянул Оксане: — посмотрите! Это же новый Нико Пиросмани!

— Я вижу, что не Резо Габриадзе! — Хмыкнула Поцелуева, вскользь пролистывая косорылых собачек, плоских человечков и страшно кривые фрукты.

— Да уж, конечно! Резо — конъюктурщик и подражатель! А у моего первенького внука — свой стиль! Второй мой внук — он прекрасно танцует. Он так исполняет картули! Что вы! Картули — это… — Он посмотрел на Автандила.

— Грузинский народный парный свадебный танец. — Пробурчал тот старичку. — Да отпусти ты! — Это относилось уже к дюжему санитару.

Санитар вопросительно посмотрел на старичка-психиатра. Тот кивнул. Потапыч выпустил мужика — и тот как-то сразу беспомощно опал плечами.

— Вы садитесь, садитесь! — Старичок-психиатр постучал ладошкой по полу рядом с собой. — В ногах правды нет.

Автандил опустился рядом, приняв ту же странную позу по-турецки. Старичок похлопал его по плечу.

— Придон Сулаберидзе! Не меньше! Позвольте? — он протянул Оксане руку — она с радостью отдала старичку его айфон. — Вот, смотрите! — он быстро нашёл в айфоне видео, включил просмотр и протянул незадачливому грузину. В палате телефонно загудели дудки. Автандил беспомощно пялился в экран. Тощий малыш лет пяти яростно перебирал ножками с совершенно зверским выражением лица.

— И какая разница, что для моей дочери никто так и не исполнил узаконенную пляску любви, если у меня есть такой шикарный внук, а?! Что скажете?!

Он пристально посмотрел на Автандила.

— А моя крохотная внучка — она уже сейчас гулит, как… Тамара Гвердцители так «Арго» не исполняет, как моя крохотная Наночка гулит! Сейчас я вам… — Он снова взял свой айфон.

— Нана… — вдруг жалостно обратился Автандил под кровать. — Наночка! Тебя никто не будет ругать! Нана! Кто у меня?.. Внук или внучка?

— Внучка, папочка. Внучка!

Нана очень шустро выползла из-под кровати и бросилась на шею отцу. Она заплакала. Он заплакал. Но это были слёзы радости, прощения и приятия.

— Ну вот и хорошо. Вот и хорошо, — старенький седенький психиатр снова похлопал Автандила по плечу. Санитар помог ему подняться. — Вот и хорошо, вот и славно. Как есть моя семья проживает в Российской империи с тысячу восемьсот первого года и я безнадежно испорчен всем этим русским, я вам так скажу! — Под счастливые всхлипы он обратился почему-то к Оксане Анатольевне: — Не важно, чей бычок вскочил — телёночек-то наш! Или как говорят у нас в Грузии: большое дерево сильный ветер любит. Хотя, может быть, это для другого случая.

— Сюда тоже можно! — кивнула Оксана.

— Автандил наш явно не вчера с гор спустился. Просто горячи мы, грузины. Горячи. Но добры и нежны!

— И отхооооодчивы! — Совсем растёкся по полу новоявленный дедушка, обнимающий свою неразумную юную дочь, ставшую мамой.

— Спасибо вам огромное! — Говорила Оксана Анатольевна, провожая старичка-психиатра к его специализированной карете.

— Ну что вы! Это всего лишь моя работа! К тому же — приятная её часть. Мы с коллегой, — он кивнул на огромного спокойного санитара, — все сутки занимались таким… Лучше вам и не знать, деточка! А тут всего лишь любящие друг друга отец и дочь. Казус недопонимания.

— Но как же здорово, что вы грузином оказались!

— Это вы нашего Петра Валерьяновича ещё таджиком не видали! Абдушукуром Файзиддиновичем! — Впервые за всё время подал голос санитар.

— Просто я старый добрый образованный еврей! — Радушно развёл руками сухонький седенький врач-психиатр, обаятельно улыбнувшись Оксане.

— Но рисунки, рисунки внука!

— Люблю, милая, Нико Пиросмани. Ничего с собой поделать не могу. А при нынешнем развитии технологий разыскать в Интернете что угодно — танец маленького мальчика или песни маленькой девочки — занимает считанные секунды.

— Но у вас же самого есть внуки?!

— Есть. И внуки есть. И внучки. И незамужняя дочь. Тут всё абсолютная правда. От чистого сердца. Любая манипуляция во благо должна быть искренней и происходить от чистого сердца. Без души, так сказать, и помыслов высоких живых путей от сердца к сердцу нет, как сказал немец Гёте. Счастливо оставаться!

Оксана некоторое время смотрела вслед отъезжающей машине. «Были же люди! — думала она. — Почему были? — есть!» Одна такая встреча с таким человеком — стоит того, чтобы жить. Как быстро он всё сразу понял. Как быстро оценил-решил. Ему бы священником. Или — переговорщиком. Ну? А психиатр — он кто? Врачует души. Образумливает. Ведя из тьмы на свет. Словом можно убить, словом можно спасти…

И не заметила как вернулась в кабинет, сварила кофе и…

Оксана Анатольевна оглядела кабинет. Так и не научилась пока говорить о нём: «свой». Не её кабинет. И ремонт этот делался не для неё. Любящая Маргоша отделала всё в бежево-пыльном и бледно-зелёном для своей любимой Татьяны Георгиевны Мальцевой. И даже постер-репродукция анатомического рисунка Леонардо Да Винчи «Плод во чреве матери», вокруг которого некогда разыгралось столько страстей[3],был на месте. Этот рисунок никогда не нравился Оксане Анатольевне. Но снять она его не решалась. Не её собственность. Он как будто бы ждал хозяйку. Давал ощущение уверенности в том, что всё как бы понарошку. Что ты — не заведующая огромным и ответственным обсервационным отделением большого родильного дома, входящего в состав огромной многопрофильной больницы. А всего лишь играешь в заведующую. А когда играешь — ошибки не то, чтобы исключены… В игре ошибки — не фатальны.

Поцелуева смотрела в окно. На подоконнике всё ещё стояла пепельница Мальцевой. Оксана не курила. Но даже убрать эту пепельницу в шкаф — не могла. Как-то раз Тимофеевна, убирая кабинет, убрала пепельницу в ящик стола — Оксана Анатольевна долго, несправедливо и незаслуженно кричала на старую верную санитарку. Потом извинялась. Но пепельницу вернула на место. Как будто без пепельницы и без этого ужасного постера в чёрной рамке — это был не кабинет заведующей, а просто помещение. Безжизненное помещение из поэтажного плана. Как будто эта дурацкая пепельница и ужасающий постер — душа этого отделения… Бред! Больной бред от недосыпа и перенапряжения!

В кабинет забежала встревоженная Разова.

— Оксана Анатольевна! У других родов на дому — позднее послеродовое кровотечение!

Поцелуева спокойно обернулась.

— И чего суетишь? Анестезиолога и в манипуляционную на выскабливание.

— Уже. Вы будете делать?

— Ты будешь! Под моим контролем.

В глазах Тыдыбыра загорелся здоровый хирургический азарт.

Анастасия Евгеньевна очень изменилась. Достаточно будет сказать, что она похудела на тридцать килограммов. И оказалась великолепной тощей блондинкой с точёными чертами лица. Настоящей красавицей. Она не только похудела, но и пошла в спортзал. А главное — стала жить отдельно от любящих мамы и папы. Соответственно — без кулинарных изысков и, что важнее, излишеств любящей родительницы. Так что футболка с принтом «Не подменяй понятия», подаренная ей при вступлении в Общество анонимных врачей[4], теперь стала ей ну полный оверсайз. А ещё Анастасия Евгеньевна окончательно и бесповоротно влюбилась в уже не интерна Денисова. И это было очень печально. Поскольку уже не интерн Денисов не обращал на неё ни малейшего внимания. То есть как — не обращал. Он дружил с Настей. И вот только сегодня ночью они вместе отстояли в ургентной операционной приёмного покоя главного корпуса. Они иногда вместе ходили в буфет. Пересекались, в общем, по работе и по жизни. Но он понятия не имел, что Настя Разова в него влюблена. Не то потому что не заметил метаморфозы. Не увидел, как смешливый блондинистый колобок-разбойник стал настоящей принцессой: стройной, красивой; и подающим большие надежды молодым специалистом. Не то потому что был из малочисленной породы однолюбов, которые уж лучше не будут ни с кем, чем станут не с той.

Но обо всём этом ординатор обсервационного отделения Анастасия Евгеньевна Разова не думала, большой акушерской кюреткой выскабливая послеродовую матку. Она целиком и полностью была сосредоточена на операции. И Оксане Анатольевне нравилось наблюдать эту профессиональную сосредоточенность. Мы — это и наши ученики. Они — наше продолжение. И если повезёт — развитие.

Пройдя за Настей углы и дно, удостоверившись в правильности сделанных назначений, Оксана Георгиевна поднялась на пятый этаж. Сегодня у Родина была плановая. Сложнейшая беременность. Им созданная — как репродуктологом, разумеется. Под его патронатом — как акушера-гинеколога, — проведённая. И, разумеется, кого же он как хирург возьмёт в ассистенты? Любимую жену. Не потому что жена. И не потому что — любимая. А потому что так надёжней. С Оксаной — просто надёжней.

Да, Оксана Анатольевна Поцелуева и Сергей Станиславович Родин скучно поженились. Как чаще всего и делают действительно любящие друг друга достаточно зрелые люди. Зрелые чувствами. Умом. Не потому что устали или объелись — как может подумать менее зрелый всем перечисленным человек, будь он даже глубокий старик. Да, у Родина было в анамнезе три жены. Да, Оксана Анатольевна несколько путалась в количестве своих предыдущих браков, скреплённых печатью. Ей даже пришлось потратить некоторые усилия на разыскивание мужа под последним порядковым номером. Дабы развестись. Как известно, женатых у нас не регистрируют. И Родин дооформил некоторую положенную документацию. После чего они сходили в скучный районный отдел записи актов гражданского состояния, где скучно же и зарегистрировали брак. Без свидетелей, голубей, свидетелей голубей и прочего в периоде. Более непохожих друг на друга — с первого взгляда, и более счастливых вместе людей — трудно было бы прямо сейчас найти на Планете. Поцелуеву всё ещё по привычке именовали Засоскиной (и даже если Анастасия Разова когда-нибудь станет министром здравоохранения, то для некоторых она навсегда останется Тыдыбыром[5]), но желание целоваться в состоянии лёгкого подпития как-то покинуло её. О чём она сама некоторым образом переживала, часто вопрошая у Родина:

— Вдруг я утратила способность увлекаться? Влюбляться? Гореть? Как без этого жить?!

— Ну что ты! — Немного ехидно успокаивал наш рыжий крепыш свою длинноногую красотку-жену. — Кто угодно, но только не ты! Просто или подпития совсем лёгонькие. Или же нет пока достойных объектов для увлечённости, влюблённости и горения. Как только — так сразу первым дам тебе знать.

Но они не находили достойных объектов, увлекаясь, влюбляясь друг в друга, друг другом же и горя. Поцелуева решила, что, наверное, что-то такое есть в рыжих. Он — ничего не решал. Просто любил её.

Сергей Станиславович уже накрыл операционное поле. На месте анестезиолога стоял всё тот же Аркадий Петрович Святогорский, насвистывая песенку про Трёх Китов[6]. Да он и сам был одним из тех китов, на которых покоилась эта многопрофильная больница. И надёжная, как старая потёртая монета на удачу, операционная сестра Любовь — была на месте. На операционном столе лежала женщина лет сорока с чем-то, со слегка тревожным лицом. А кто бы на её месте не тревожился, да?

— Доброе утро, Оксана Анатольевна. — Деловито поздоровался начмед по акушерству и гинекологии Сергей Станиславович Родин. — Всё будет замечательно! — Обратился он к женщине.

— Знаю! — Жёстко сказала она.

— Премедикация! — Только и выдохнул Родин в Святогорского.

— Можно работать.

— Разрез.

* * *

— «Когда б мы жили без затей, я б нарожала бы детей от всех кого любила, всех видов и мастей…». Знаешь такую песенку?

Операция прошла успешно. Свежеиспечённые тройняшки лежали в боксах — на всякие случаи первых суток. Женщина чувствовала себя великолепно.

— Ну?

— Что — ну?

— Ну, знаю.

— Ко мне обратилась очень странная баба… То есть баба — не странная. Красивая, взрослая, обеспеченная такая баба. Та, что мы сегодня оперировали.

— Да. Красивая. Обеспеченная. Поздновато кинулась. Ну да лучше поздно, чем… И всё же в порядке. Ты чего такой? Тройня? Не тебе удивляться. ЭКО же! Ты сколько уже этих троен насоздавал?!

— Это да… — Рассеянно бормотал Родин, заваривая себе чай, а жене — кофе. И продолжил, как будто не заметив её ремарки. — Обратилась со странной просьбой. То есть не с просьбой. А как бы это… С запросом услуги, вот. Тебе как женщине будет интересно.

— Что это за услуга такая интересная, что «как женщине», а не как акушеру-гинекологу? — Оксана Анатольевна уже начинала выходить из себя. — Не тяни резину! Что с этой бабой не так и главное, почему я узнаю это только сейчас?!

— Всё так, всё так… В смысле акушерства-гинекологии и здоровья в целом. Ну, за психическое не берусь, не моя епархия.

— Родин! — Строго уставилась на него супруга.

— Хорошо. Вот почему…

Он недолго помолчал под выразительным взглядом Поцелуевой. Набрал воздуху и…

— Потому что уже есть официально зарегистрированные случаи суперфекундации. В репродуктологическом смысле уже вроде как и ничего такого особенного. А вот как женщине… Точнее: мне будет интересно, что ты как женщина по этому поводу думаешь. Или, вернее сказать — чувствуешь. Потому что я, как мужчина, в тупике.

И Родин рассказал своей возлюбленной вот какую историю.

Пришла к нему на приём действительно очень красивая женщина. Не так, чтобы юная — сорока пяти лет. Весьма обеспеченная. Чем-то она там по жизни занималась. Не то рекламными кампаниями губернаторов, не то пиар-сопровождением революций… не суть. Дела хоть и непыльные, но очень нервные и суматошные. И весьма высокооплачиваемые. И как-то за всеми этими делами, а так же за постройкой роскошного особняка с бассейном на заработанное от всех этих дел, забыла дама замуж сходить. И не то, чтобы забыла, а как-то достойных не подворачивалось. А если и подворачивались — так уже женатые. А дама в любовницах состоять не желала. И ещё забыла ребёнка родить. И не то, чтобы забыла, а как-то не от кого было. А если и было, то… Ну как-то так в общем — ничего оригинального.

И вот — ба-бах! — сорок пять. Секретарша напомнила, что надо паспорт поменять. На последний. Так и сказала: «Елена Павловна, вам надо паспорт поменять на последний». Хорошая секретарша, но дурочка. Что взять. И ударило Елену Павловну. Всё есть. Но — время последнего паспорта. Чего-то не хватает. Мужика? Бог с ним. Сейчас совсем не обязательно. Личного борта? Да ну его! Муторно. Хлопотно. Да и не настолько она богата. Просто, скажем, неплохо обеспечена. Котёнка? Есть коты и кошки. Собаки? Трое алабаев в вольере. Пока Елена Павловна уставилась на секретаршу, размышляя о своём, та и говорит, мымра малолетняя:

— Елена Павловна, если я вам сегодня больше не нужна — я пойду. Мне ребёнка надо из садика забрать.

Вот! Ребёнка!

Конечно же, она отпустила секретаршу.

Елене Павловне не хватало ребёнка. Точнее сказать — детей. Потому что женщине её достатка нужен был не один ребёнок. А трое. (Алабаи не при чём — чтобы кто ни подумал.) За один раз. Чтобы долго не мучиться — да и время поджимает. За один раз — но от разных. Это возможно. Она читала. Не только легенды и мифы Древней Греции, но и разнообразные околонаучные статьи. Наука достигла, учёные добились. Почему от разных? Чтобы разные. Это очевидно. Во-первых — очень интересно. Во-вторых… чтобы не все яйца в одну корзину. Генные комбинации довольно забавная штука. Дети нужны способные. Разнообразно способные. Бизнес. Спорт. Что там ещё? Искусство… Всё вроде.

Оставалось подыскать отцов. С этим были некоторые сложности. Нет, с мужчинами сложностей не было. У красивой и богатой женщины не бывает сложностей с мужчинами. Но нужны были не мужчины. Нужны были отцы. Правильные отцы. Доказавшие свою витальность. Умный и богатый. Олимпийский чемпион (неоднократный, разумеется). И какой-нибудь известный балерун, или художник, или писатель… Музыкант. Но тоже такой. С мозгами и счётом. Хорошим счётом. Чтобы в Форбсе. В детей хотелось упаковать как можно больше потенциальных способностей.

И сначала Елена Петровна пошла к умному и богатому. Логично. Художников со спортсменами хоть пруд пруди. Всегда на виду. А умные и богатые — с ними же как с партизанами: главное — вопрос доверия.

Такой у неё давно имелся в активе. Но не просто имелся. Он ей действительно нравился. Она же женщина, и ничто женское, как говорится… Она даже была в него влюблена когда-то. Страстно. И даже оставалась влюблена по сей день. Правда, уже спокойно. (Ох, уж эта незримая, но незыблемая грань между «когда-то» и «сейчас».) А что?!С женой всё равно никогда не разведётся. (Хотя и тасует молоденьких «просто девушек» на глазах у Елены Павловны, вызывая её жгучую ревность.)Так что? Логично, что после «страстно» и «спокойно» подошла очередь «методично». То есть то, что называется «деловым предложением». И не надо думать, что она хотела предложить ему бабки в обмен на генетический материал. Елена Павловна не стала бы такой, мягко сказать, не бедной — если бы не была умной. Она пришла к умному и богатому товарищу-господину, с которым была знакома уже лет двадцать. И с которым она не раз сотрудничала на нивах разнообразных цветных, цветочных и прочих овощных и фруктовых революций. Лозунги и платформы просто так не рождаются. Кричалки не на майданах сочиняются. А под сенью. Да под трюфеля. Понимать надо.

— Игорь Петрович, есть дело на сто миллионов. Рублей. Но — тоже неплохо.

Игорь Петрович посмотрел на старую боевую подругу крайне заинтересовано. Миллионы он любил. Хоть в чём. Миллион — это сакрально. Осознаваемо. Приемлемо. Понятно, да?

Секретарша принесла свежесваренный кофе, к которому Игорь Петрович присовокупил прекрасный коньяк. И товарищи проговорили часа три примерно. Проект Елены Павловны был великолепен.

В Думе у неё были люди. Ею же туда и посаженные. В стране очень пекутся о репродуктивном здоровье нации и всей этой байде. То аборты грозят запретить. То высшее образование женщинам собираются разрешить получать только по предъявлении карапуза. То материнский капитал с тройным подвыподвертом пытаются (не)выдать. Давят в основном на женщин, дураки. Чем гнев этих самых женщин и вызывают. За что сражались Клара и Роза, в конце-то концов?! Зря, что ли, померла Инесса Арманд? Впустую, что ли, Мура Закревская пощипала Максима Горького и распотрошила Герберта Уэллса?!

И вот, значит, надо в Думе протолкнуть такой законопроект. Мужской такой законопроект. Мужчины — все поголовно — возрастом от восемнадцати и до могилы, — сдают сперму. Чтобы проверить, а как в Рассеюшке дело с самцовостью обстоит?! Чего всё на баб вешать? Ты представляешь, сколько на этом деле можно бабла сорвать? Всей вертикали хватит по три раза!

Игорь Петрович представлял. Он вскочил и, потирая руки, стал взволнованно прохаживаться по кабинету. Стены обители были увешаны дипломами, грамотами, правительственными документами, удостоверявшими подлинность наград и званий. Остановившись под одним из них, гласившим, что Игорь Петрович является создателем и бессменным председателем общественной организации «Отцы Отечества против курения детей Отечества», он закурил. Недавно он купил замок во Франции и уже приглядывал небольшой островок в Океании…

— Отличная идея! — Резюмировал он с восторгом. — Под это дело мы организуем кампанию…

— Да! Кампанию! Именно кампанию! И все первые…

Он строго поглядел на подругу, покосившись на портрет первого лица в богатой раме, по толщине и витиеватости втрое превышающей сам образ, так сказать.

— …не последние лица страны, — тут же поправилась она. — Все знаменитости мужского пола — сдадут сперму первыми. И, разумеется, ты. Как первое лицо…

Игорь Петрович снова косо взглянул на портрет и прикурил последующую от предыдущей.

— Как первое лицо кампании! Движение за…

Елена Петровна посмотрела на своего друга. В названиях он был дока. Целая революция так и не узнала, кому и чему она обязана своим гордым названием «Помэранчевая». Оранжевая.

Сидела как-то группа товарищей высшего политтехнологического звена в киевском ресторане, распивала спиртные напитки, и продумывала все мелочи. Не было только главного — названия. Игорь Петрович поманил официантку и заказал кувшин свежевыжатого апельсинового сока. Обильная еда, река спиртного и курение в режиме «чейн-смоук» очень способствуют жажде. Официантка посмотрела на Игоря Петровича строго, нахмурила брови и сердито пролаяла:

— По-мэ-ран-чо-во-го-нэ-ма!

— Чё? — удивился Игорь Петрович.

— По-мэ-ран-чо-во-го-нэ-ма! — Повторила непреклонная официантка.

Один из товарищей уже утирал слёзы. Они третий день все хором утирали слёзы. В волнующейся матери городов русских шёл фильм «Женщiна-кiшка». Игорь Петрович уже хотел было пойти на этот кровавый блокбастер, или же крутое порно — тут можно было предположить всё, что угодно. Но местные товарищи разочаровали Игоря Петровича, переведя ему с мовы на язык. Такая многообещающая женщина-кишка оказалась всего лишь женщиной-кошкой. В этой роли он любил тонкую блондинку Мишель Пфайфер, а вовсе не жопастую темнокожую даму, смотревшую с афиши.

— Апельсиновый, Игорь! Апельсиновый. На мове.

— Оранжевая! Помэ… Как вы сказали? — он метнул в недовольную официантку добрый взгляд № 3. — Щэневмэрла… Помэ… Помэранчевая революция! Оранжевая! Оранжевый — цвет победы, мечты и… того напалма, который кто-то пролил на морду нашего текущего пациента-заказчика[7].

Но это было уже больше десяти лет назад и не имело никакого отношения к происходящему сейчас в кабинете Игоря Петровича.

— Не надо никаких движений. Никаких — за! — Сказал он Елене Петровне и отворотился к окну.

Он задумался — она трепетно внимала. Он шевелил пальцами, губами (она не видела, но знала) — она замерла, как ящерица на солнце. Наконец он поворотился к ней передом. И, взглянув на неё победоносно, изрёк:

— Икра…

— Нет! — Истошно оборвала она его.

Их взгляды обратились к портрету первого лица.

— Игорь! Икра — это яйцеклетка!

— Молоки России? — деловито предложил Игорь Петрович.

— Люди! Люди! Человеки! Не рыбы! — Отвергла его идею подруга. — Коротко, как выстрел. Чётко, как…

— Как Уваровская триада! — Подхватил Игорь Петрович. — Да-да-да, ты права! Зачем равняться на программы Пушкина и прочих неудавшихся чиновников из Царскосельского лицея, когда всё должно быть как пуля — дура, а штык — молодец.

— Проще! Ближе к народу!

— «Сперма России»? — осторожно поинтересовался гуру политтехнологий.

— Пф! — Зашипела Елена Петровна. — Стареешь!

И посмотрела на него с тревогой. Стареющая сперма была ей не нужна.

— Так-так-так! — Снова начал расхаживать туда-сюда Игорь Петрович. — Сейчас! Сейчас-сейчас!

Если бы речь шла о работе для какого-нибудь сотового гиганта или о выводе на рынок новой продукции, о дне рождения какой-нибудь олигархической компании, в конце концов — он немедленно собрал бы брейн-сторм. Но речь шла об эксклюзиве. Общественная организация и кампания по внедрению оной — это вам не минздрав с минюстом и минстроем наплакали.

— Русская ДНК! — Сурово глядя на подельницу, выдохнул Игорь Владимирович.

Елена Павловна состроила скептическую рожицу № 2, помахала ручкой и осторожно прокомментировала:

— Попахивает нацизмом.

— ДНК нации! — Закричал Игорь Петрович, на радостях хапнув французского коньяка прямо из бутылки и закурив следующую сигарету. — «ДНК нации» — и никто не придерётся ни с нацизмом, ни с национал-социализмом, ни с шовинизмом, ни с…

— Да ни с чем не придерётся. Давай только: «ДНК страны». Так ещё обтекаемей.

— За Веру, ДНК и Страну! — Припечатал Игорь Петрович, отсалютовав бутылкой и сигаретой портрету первого лица. — Он?.. — с аккуратным сомнением поинтересовался Игорь Петрович у подруги.

— По желанию. По желанию… Мне никогда не нравились его не слишком канонические черты лица.

В этом месте беседы она поняла, что ляпнула лишнего. Но слава богам, её старый приятель этого не заметил. Он уже был в дымке золотого дождя. Он очень тщательно любил жену, детей и Родину. Ещё тщательнее он любил себя. И уж совсем неземной любовью он любил деньги. Поставь его перед выбором… Ах, нет! Не надо! Там, где любой рязанский мужик скажет: «разумеется, жена, дети и Родина!» — и состроит козью морду любому, кто посмеет сделать ему таковую пропозицию… Козью морду и медвежий кулак… У Игоря Петровича (который был очень образованным человеком) крутилась в голове всего лишь одна фраза. Одна наиглупейшая фраза: «Г-ну приставу Алексеевского участка от благодарных евреев купеческого звания».

— Ленка, слушай! Откуда это? — и он процитировал вслух.

— Ильф и Петров. «Золотой телёнок». — Сурово глянув на него, прокомментировала его не менее образованная соратница. И продолжила: — «Под надписью помещалось пылающее эмалевое сердце, пробитое стрелой, что, конечно, должно было символизировать любовь евреев купеческого звания к господину приставу».

— Ну да, ну да… — рассеяно отозвался Игорь Петрович. — «…в то время как один русский (загадочная славянская душа), другой — еврей (загадочная еврейская душа)…»[8].

И обе эти души — Елена Павловна (славянская душа) и Игорь Петрович (еврейская душа) немедленно засели за работу. И уже через несколько часов была готова программа кампании «За Веру, ДНК и Страну». С целями, задачами, платформой и обеспечением. И даже законопроект для продвижения в Думу. Брендированные фляжки прилагались.

А ещё через месяц Елена Павловна имела сперму всех непоследних лиц страны. И даже… Но ей никогда не нравились его черты, как было сказано выше. А дети должны были быть не только способными, но и красивыми.

Денег собралось немыслимое количество. Рекламными и общественными спонсорами выступили… Но оставим подробности. Кто-то получил остров. Кто-то — солидный кусок Черноморского побережья. Кто-то — эфирную сетку федеральных каналов в прайм-тайм. А Елена Павловна получила необходимый ей генетический материал. Это помимо ещё одного особняка, пополнения гаража и так, по мелочи… Она не была финансово заинтересована. Но не поднять с пола, что просто так валяется?.. Извините! Сдерживалась. Честно. Очень сдерживалась. Но это уж как в старом анекдоте про боксёра, которого жена окармливала борщом — и получила фингал под глаз: «И тут она раскрылась». Рефлекторная дуга.

Сперва она отобрала сперму лучших из лучших — никто не остался в стороне от такого нужного для Веры, ДНК и Страны начинания. Не мог остаться. Ибо первое лицо показало пример. В переносном смысле «показало»… То есть, пример — это пример, а не… Ой, Елена Павловна была очень рада, что ещё не научились читать мысли. А то такая неловкость, право слово.

Она отобрала двадцать пять образцов. А затем, в обстановке строжайшей секретности вышла на господина Родина. Как на одного из самых умелых и порядочных репродуктологов страны. И заказала тройню. От № 1, № 2 и № 3. От пятерни и четверни Сергей Станиславович её отговорил. Он бы может, если постарался, и вообще от всего этого «кейса с суперфекундацией» отговорил бы, но… он был наголо ощипан последней женой. Ощипан и опалён. А мужчина — если он таковой по факту, а не по названию — никогда не сможет позволить себе прийти к любимой голый-босый со словами: «Люби меня, какой я есть». И любила бы. Оксана Анатольевна. А что? На хлеб с маслом им хватало. И на икорку оставалось. Но у него — дети. У Оксаны — дочь. Кто знает — возможно, у них родится ребёнок. А на свежем воздухе жить лучше, чем в душной квартире, как ни крути. На свежих воздушных двадцати пяти сотках в ближнем Подмосковье. Слаб человек? Или это просто пересекающиеся множества рефлекторных дуг?.. Так почему бы этих денег — по-одесски выражаясь, — не заработать именно Сергею Станиславовичу?

Всё это он рассказал Оксане уже после операции.

А до того — ни-ни! Ничегошеньки. Даже когда Оксана, просматривая новости в Интренете и реакцию блогосферы, отпускала ехидные комментарии и саркастические примечания. Делал квасное лицо, поддакивал и уходил варить кофе. Если бы она знала, с чьей спермой он имел дело!.. Впрочем, он и сам толком не знал. Слава богам.

Его клиентка Елена Павловна ещё и законсервировала собственные яйцеклетки и все двадцать пять образцов «сопутствующего» генетического материала от далеко не последних лиц:

— Жизнь длинная. Вдруг эти детишки окажутся… Не того!.. — Вертела она ладошкой. — Понимаете?

— Не понимаю, — сухо отвечал всегда такой солнечный зайчик Родин.

— На детях гениев природа отдыхает. Оставляю себе люфт для маневра.

— Ну вы!.. — Сергей Станиславович никак не находил нужные слова. — Ну вы даёте! А этих куда? Если… — кивая на плоский живот Елены Павловны. Она как раз стирала салфеткой гель после ультразвукового исследования. Эмбрионы прижились и отлично себя чувствовали. — На помойку?

— Вы что, идиот?! Они мои дети! Я буду их любить, даже если из них ничего дельного не выйдет. Прокормлю, одену, обую, к делу пристрою. По квартире и машине у меня на каждого хватит. Ещё и на остальных останется.

— Так время-то идёт! — Таращил глаза Родин. — Пока с этими… — он уже не кивал, а всего лишь с опаской косился на живот Елены Павловны. — Пока с этими понятно станет — так ваш поезд уже ту-ту!

— Вы, Сергей Станиславович, как-то резко отупели. Я же заморозила свои, — с нажимом акцентировала Елена Павловна, — яйцеклетки. А у вас и проверенные гестационные курьеры имеются, не так ли?

Елена Павловна явно была в теме. Не каждый обыватель знает, что суррогатных матерей называют гестационными курьерами или…

— Или нянями на срок вынашивания, — усмехнулась Елена Павловна, будто прочитав мысли репродуктолога. — Я не каждый обыватель. Я организатор и вдохновитель кампании «За Веру, ДНК и Страну». И я не из тех, кто относится спустя рукава к информации и знаниям.

— Это я уже понял. — Только и оставалось промямлить Родину.

Беременность протекала без осложнений. Кампания «За Веру, ДНК и Страну» пошумела-пошумела — да и стихла. Законопроект не был принят. Но кто-то отхватил немалое бабло на проведении мероприятий, на «заготпунктах», на информационном и материальном обеспечении этой несусветной глупости. В том числе — и дружок Елены Павловны. И она сама. Это кроме троих детишек.

В положенный срок была произведена операция кесарева сечения и…

— И это дети от вот тех вот, кто участвовал в этой бредовой кампании? — уставилась на Родина Оксана Анатольевна.

— Только я тебя прошу! — Умоляюще посмотрел на неё супруг. — Это же врачебная тайна! Как тайна исповеди. Ну, ты в курсе. Даже если… Даже если…

— Даже если твой моральный компас показывает в противоположном направлении? — сжалилась Оксана над Сергеем Станиславовичем.

Он только обессилено кивнул.

— Я — могила! Жена да убоится му… Слушай, а от кого они? — теперь взгляд совершенно не боящейся мужа жены горел лихорадочным женским любопытством. — Никак от… — Она задрала глаза вверх.

— Оксана! — Родин аж подскочил. — Я понятия не имею!.. Но — нет! Он ей… — он посмотрел на потолок. — Не нравится. Чисто внешне.

— Но от кого же, от кого?!

— Я бы хотел, чтобы она унесла эту тайну с собой в моги… Нет, пусть живёт сто двадцать лет, но пусть… Оксана! Я уже жалею, что рассказал тебе!

— Правильно сделал, что рассказал. У тебя не должно быть от меня тайн. Даже врачебных! — Упредила она гипотетические возражения. — Но, блин! Прикольно! И ужасно неэтично! Живут себе мужики, далеко не последние. И знать не знают, что у них есть детишки.

— Это замечательно! — Вздохнул Родин. — Ни тебе претензий. Ни тебе алиментов. Ни тебе упрёков и… Прекрасная она женщина, Елена Павловна! Кстати, ты в каком месте Подмосковья хотела бы дом?

Оксана вытаращила на него глаза и кивнула на дверь кабинета, мол, оттуда дровишки? Родин кивнул. Супруги некоторое время смотрели друг на друга. Первой обрела дар речи Оксана.

— Мир определённо сошёл с ума.

— И уже давно, — ответил Родин. — Думаю, не было ни единого поколения, которое не могло бы так сказать.

— А скажи мне, мой друг, любовник и муж Родин, а были ли хоть в одном поколении раскраски для взрослых?

— Что?

— Раскраски для взрослых. Или даже: эротические раскраски для взрослых.

Сергей Станиславович смотрел на жену с недоумением.

— Тыдыбыр рассказала и показала. Реально — раскраски. И даже — эротические. Издательства выпекают, как пирожки. Вот ты можешь представить себе взрослого человека, который сидит и раскрашивает… сосок, например на бюсте шестого номера, а?

Оксана вопросительно посмотрела на Родина. Он покачал головой.

— Вот и я не могу. Это насколько надо долбануться, чтобы вместо заняться делом: почитать, погулять с ребёнком или… ну не знаю, полы и окна помыть. Лопату в руки взять. Выйти во двор с метлой. Что угодно. Потрахаться. Напиться. С друзьями посвистеть… Человек — взрослый человек! — берёт карандаши, фломастеры… Кисточки. Я не знаю. И… раскрашивает сосок!

— Уж лучше бы делали порнографичекие раскраски. Про Белоснежку и семь гномов, например…

— Был такой мультик! Помню! Моя первая свекровь была подслеповата. И вот как-то припёрлась она к нам в неурочное время. А муж поставил этот самый мультик. Мы, конечно, быстро на кухню. А свекруха пошла в гостиную, ожидать чаёв. Минут десять смотрела, пока не поняла!

Родин и Поцелуева хохотали от души. Еле успокоились.

— Да! — Прокомментировала в завершение Оксана, утирая слёзы. — Когда бесится грузинский папа, если его дочь принесла в подоле — это нормально. Если баба родила от кого хотела и не поставила в известность — даже это нормально. Наверное… А вот раскраски для взрослых — это наверняка патология!

— Слушай! А ведь можно ещё из пластилина!..

Они снова расхохотались.

Дверь кабинета Родина распахнулась без стука. В проёме нарисовалась массивная санитарка приёма Зинаида Тимофеевна. Воткнула руки в боки и укоризненно отчитала:

— Всё хиханьки! А к нам бабу избитую привезли. И ни заведующей отделением, ни начмеда! Заперлись — и смеются!

— Зинаида Тимофеевна, не сердись! Уже бежим. Хочешь, мы тебе раскраску для взрослых подарим?

— Отраскрасила я своё. Вот лысый ты, седой или рыжий, — глянула она на Родина, — вот так и ходи! Не то красют всё, красют. Как будто под раскрашенным не то, что родилось! А оно уж, что родилось у мамы с папой — то уж родилось у мамы с папой.

Родин с Оксаной переглянулись. Зинаида Тимофеевна умела расставить всё по местам.

Кадр сорок девятый

Папа

В приёмном покое Зинаида Тимофеевна и Сергей Станиславович, возглавляемые Оксаной Анатольевной, застали чудную картину. Трагическую и комическую одновременно. На кушетке сидела женщина с неумело наложенной марлевой повязкой на голове. Это и отдалённо не напоминало «шапочку Гиппократа»[9]. Косо и криво наложенные бинты были пропитаны кровью. Лицо женщины было разбито, как после пятого раунда на профессиональном ринге. Тем не менее, она улыбалась расквашенными губами и даже что-то благостно шептала. Её за плечи придерживала акушерка. Анастасия Евгеньевна Разова держала за руки здоровенного красивого мужика и, подпрыгивая, чтобы дотянуться до положения «глаза в глаза» кричала ему со всем неистовством, на которое была способна:

— Я тебя урою! Я тебе очко порву! Я тебя покалечу — и менты мне не указ!

Мужик не вырывался. Выглядел беспомощно и растеряно, что никак не согласовывалось с его прикидом топ-менеджера. Анастасия Евгеньевна обратилась к вошедшим, одну руку отцепив от мужика и патетически воздев её:

— Доколе же?!. Доколе эти… грубые мужланы бить будут женщин?! Женщин и детей?!

И в ярости не заметив попытку пятистопного ямба, Настенька Разова, этот нежный и милый домашний медвежонок (пусть она сняла квартиру и похудела — суть её не изменилась), влепила мужику мощнейший апперкот — благо рост ей позволял въехать аккурат снизу. У него аж кровь из носу потекла. Он не дёрнулся, не стал менее растерянным. Точнее сказать — потерянным. Не оказывал никаких попыток сопротивления. Родин бросился вырывать жертву из Настиных лап.

— Что ты творишь?!

— Её можно понять[10], — заметила Поцелуева и обратилась к акушерке: — Полицию вызвали?

— Женщина говорит, что она сама это сделала, — испуганно отозвалась та.

— Они всегда это говорят! — Прогудела Зинаида Тимофеевна, надвигаясь на мужчину, которого Родин уже заслонил собой. — С лестницы упала. Поскользнулась и головой об косяк. Ага… До такого вот.

— Прекратить самосуд! — Зарычал Родин.

Взоры Анастасии Евгеньевны и Зинаиды Тимофеевны сосредоточились на Родине. Оксана была вынуждена прийти на помощь начмеду.

— Все успокоились! Документы с собой есть?!

Акушерка пошла к столу и протянула Оксане Анатольевне два паспорта и обменную карту.

— Вот! Порядочные они. Он все документы привёз!

— Я правда сама… — прошептала женщина.

И так она это прошептала, что все поверили. В её тоне не было страха, как это бывает у жертв домашнего насилия. Не было желания оправдать, сохранить себя или кого-то… Было только искреннее облегчение. Как бывает у человека, которого что-то сильно мучило, а потом — исчезло.

— Я… У меня… Очень важная деловая встреча… Назначена… — наконец отмер мужчина. — Алексей Владимирович Кузнецов, — протянул он дрожащую ладонь Родину.

— Сергей Станиславович Родин, — автоматом откликнулся нынешний начмед, протягивая свою.

Мужчины пожали друг другу руки.

— И тут я встречу отменил… Перенёс. Почувствовал: надо домой. Лиза… Я зашёл. Она… — Он сглотнул. — Вся в крови. Стена в крови… Мебель, лампы… Книги… Всё вдребезги. Я её в машину. Она беременная. И я — к вам… Помогите ей. Я не знаю…

И здоровенный красивый мужик кулём рухнул на кафельный пол. Прямо под ноги Зинаиде Тимофеевне. Та попинала его носком тапка и глубокомысленно заключила:

— Вот ведь. Похоже, правда не он.

— Боже! Начинается! Па-а-па! Па-а-апочка!

Врачи и акушерка бросились к женщине.

— Странно, — прокряхтела себе под нос Зинаида Тимофеевна, перетаскивая Алексея Владимировича Кузнецова на стул. — Обыкновенно во время родов мамочку зовут.

Врачи уже укатили женщину из приёмного покоя в недра отделения. Зинаида Тимофеевна вздохнула, отвесила мужчине пощёчину. Он открыл глаза.

— Ничего милый, ничего. Помогут. Разберутся. Ты сиди, сиди. Я тебе сейчас горячего чайку сделаю. Сладенького. Только юшку с морды сотру.

* * *

Ему было уже хорошо за сорок, ей — чуть за тридцать. И всё у Лизы с Алексеем было хорошо. Надёжно. Небедно. Можно сказать, счастливо. Только детей у них не было… И тут бы следовало написать как в сказках: «И вот однажды…» Следовало бы. Да не в этот раз. Любое наше «однажды» — это всего лишь результат того кем мы были и кто мы есть. Сказки — просты и глубоки. А жизнь — сложна и кишит рифами и мелями. И одним из этих рифов было странное иррациональное нежелание Лизы заводить детей. Она искренне полагала, что если родит ребёнка — перестанет быть ребёнком. Ребёнком своего отца, которого она обожала. Боготворила, пожалуй.

Все стены дома Алексея и Лизы были увешаны фотографиями. Вот крохотную новорождённую Лизу отец держит на руках, не замечая камеры. Всё его внимание — ей. Вся любовь. Вся нежность. Трепет творца перед творением. Вот ей годик — она у папы на коленях. Пять — и она обнимается с папой. Вот он учит её танцевать — маленькие ступни на надёжных папиных. Вот Лиза — угловатый всклокоченный подросток и её невероятной красоты отец смотрит на неё с немым обожанием, прозревая за гадким утёнком прекрасного лебедя. Вот они с папой бегут по лавандовому полю. Вот пьют кофе на террасе греческого ресторана. Вот танцуют на выпускном балу. Все — с мальчиками, а Лиза — с папой.

Лиза была фотографом — и довольно успешным. Её фото реяли во всех отечественных глянцах. Но на стенах дома были только Лизины фотографии с отцом. Алексея всегда умиляла таковая привязанность жены к отцу.

Но с некоторых пор стала напрягать. Хотя у него и не было особенного времени для напряжения — Алексей был деловым человеком. Бизнесменом. И бизнесменом успешным.

Как-то Лиза сидела с отцом в ресторане. Удивительно, но он был всё так же молод и прекрасен, как на её выпускном балу.

— Папа, как ты умудряешься так шикарно выглядеть?! — В очередной раз восхитилась она.

— Не моя заслуга, доченька. Генетика. Моя генетика. Которая — и твоя генетика.

Лиза всегда улыбалась в этом месте их привычного диалога. Ей было приятно, что и она не постареет с возрастом. Никаких особенных усилий. Отец не был фанатом фитнеса, не посещал пластических хирургов… Значит и ей не придётся. Генетика.

— Папочка, я тебя сегодня позвала, чтобы серьёзно поговорить.

Лиза нахмурилась — и лицо отца немедленно приняло обеспокоенное выражение. Ничто в этой жизни не могло его обеспокоить. Кроме дочери, и всего что с ней связано.

— Алексей? Он обижает тебя?! Изменяет тебе?!

— Ну что ты, папочка! — Рассмеялась Лиза. — Алексей любит меня, как и в первый день. Тебе ли не знать?! Он любит меня так, как ты любил мамочку! В жизни каждого мужчины может быть только одна женщина, ты сам знаешь!

Отец улыбнулся.

— Или две. Если одна из них — его дочь.

И это тоже были привычные реплики. Их «нежный код».

— Что же тогда беспокоит мою девочку?

— Папа! Лёшка хочет ребёнка.

— Нормальное желание любящего мужчины. Что же тебя смущает?

— Папа! Но тогда я перестану быть твоим ребёнком!

— Лизочка, что за глупости! Ты никогда не перестанешь быть моим ребёнком, моей девочкой, моей крошкой! Ты — всё для меня. А твой ребёнок — будет и моим ребёнком. Внуком. Я давно мечтаю о внуке. Или — внучке. Мне всё равно. Лишь бы здоровенький.

Тут отец чуть нахмурился.

— Что, папочка?! Что-то не так?

Отец и дочь всегда очень тонко чувствовали настроения друг друга.

— Ничего, солнышко, ничего. Мне пора…

Через некоторое время Лиза с отцом полетели на море. Алексей не смог — дела требовали присутствия в городе. Совсем не было времени на отдых.

Отец с дочерью прогуливались по Набережной. Приятный атласный ветер. Чудесный закат…

— Папа!..

— Да, малышка?

— Ты скоро станешь дедом!

Лизин отец просиял, схватил дочь в объятия, закружил… Как будто ей снова пять. После они побежали в ресторанчик, держась за руки. Отец заказал шампанского себе и ананасовый фреш для Лизы. Её любимый.

Официант открыл бутылку и налил отцу бокал.

— Только… Папа…

— Что?! — От беспокойства отец отставил бокал, не пригубив.

— У меня начала болеть голова.

Они с тревогой посмотрели друг на друга. Отец подавил подступающую тревогу.

— Ничего, доченька. Это пройдёт. Ты в интересном положении и… И женщины по разному его переносят. Больше отдыхай, меньше нервничай.

— Папа, голова начала болеть, как в детстве. Как у тебя в моём детстве.

Отец Лизы попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла какой-то бессильной. Тем не менее с несколько фальшивым энтузиазмом он продолжил ободрять Лизу.

— Пройдёт, малышка! Обязательно пройдёт! Только непременно обратись к врачу. Непременно!

Лиза пообещала. Конечно же она обратится к врачу. Она не враг ни себе, ни своему ребёнку.

Чем больше становился срок беременности — тем сильней у Лизы болела голова. Курирующий её акушер-гинеколог женской консультации, разумеется, направил Лизу к неврологу. Вслед за акушером-гинекологом растерялся и невролог. Дело в том, что у Лизы присутствовали симптомы всех известных ста шестидесяти цефалгий. Как будто голова болела не у одной красивой и хрупкой женщины, а разом у ста шестидесяти человек.

Лизу протащили по всем специалистам. Включая психиатров.

— Боль двусторонняя? — спрашивали у Лизы.

Она кивала.

— Сжимающего или давящего характера? — уточняли у Лизы.

Голову Лизы и сжимало и давило.

— Лёгкой, умеренной или выраженной интенсивности? — интересовались у Лизы.

— А есть выраженнее выраженной? — сквозь зубы шептала Лиза.

— Локализация болей? Орбитальная? Затылочная? Лобная? Височная? Смешанная? Интенсивней в ночное или в дневное время? Колющая? Кашлевая? Связана с сексуальной активностью? Боль по типу «укола льдинкой» или по типу «синдрома колющих ударов»? «Будильниковая» головная боль? Боль тупая после сна?

На все вопросы Лиза отвечала утвердительно. Также головные боли у Лизы сопровождались тошнотой. Присутствовала фотофобия — боязнь света. И фонофобия — боязнь шума и суеты вокруг.

Суета вокруг включала не только бесконечные вопросы врачей, но не менее бесконечные обследования.

Анализы, энцефалограммы, аппаратные исследования — всё в норме. Спиномозговая пункция — норма. Нет даже повышенного внутричерепного давления, чтобы хоть как-то объяснить головные боли. МРТ во всех режимах — норма. Обзорная, с контрастным усилением, магнитно-резонансная ангиография, МР-спектроскопия, МРТ в режиме подавления сигнала от жировой ткани, градиентное эхо, FLAIR, FIESTA, МРТ в DWI-режиме… Но даже диффузно-взвешенное изображение ничего не выявило.

Алексей свозил Лизу в НИИ нейрохирургии имени Бурденко — ничего!

Исключили опухоли головного мозга. Исключили аневризмы сосудов, инсульт, эпилепсию, менингит, энцефалиты… Исключили всё. Всё чисто! Патологии нет. А голова у Лизы болела с такой силой, что ей стало казаться, что взрывается череп и вылетают глаза. Следовательно, головные боли у Лизы были не вторичными, опосредованными. А самыми что ни на есть первичными. У Лизы была идиопатическая кластерная головная боль (что в переводе с врачебного на человеческий обозначает: «по непонятной причине голова болит так, что лучше умереть»). Идиопатическая кластерная головная боль во всех её проявлениях, включая и пароксизмальную гемикранию, известную доброму обывателю, как мигрень. Включая и новую ежедневную персистирующую головную боль. Вся линейка из МКБ[11], касающаяся головных болей, имелась у Лизы. Не имелось только диагноза. И что было хуже отсутствия диагноза — головная боль ничем не купировалась.

Алексей, и прежде беззаветно любивший жену, теперь стал относиться к ней как к фарфоровой вазе эпохи династии Тан. Уходя, он задёргивал шторы, расставлял у постели всё необходимое — еду, воду, соки, таблетки… И уже был готов найти дилера, чтобы раздобыть жене наркоты. Предлагал нанять сиделку — Лиза категорически отказывалась. Чужой человек рядом, когда и от Алексея в затылке взрываются сверхновые? О, нет!

Как только муж уходил — Лиза звонила папе. Он тут же приезжал. И только с ним ей становилось легче. Он гладил ей руку, массировал виски. Успокаивал:

— Не плачь, малышка. От слёз только больней.

Они часами вспоминали её детство, маму. Рыбалки, походы под парусами. Лес и грибы. Поля и цветущие в пустыне ирисы и маки. Лиза засыпала под его мерные рассказы. Голос отца убаюкивал. А когда она просыпалась — папы уже не было.

Головные боли были настолько невыносимыми, что акушеры-гинекологи предлагали сделать аборт, ссылаясь на возможную извращённую форму раннего гестоза. И Алексей был с ними согласен. Он любил Лизу. А дети… Дело такое. Можно и усыновить. Или — попробовать ещё раз.

Но Лизин папа очень хотел стать дедом.

И Лиза спряталась от врачей. Всё равно от них пользы никакой. Назначают приёмы, собирают консилиумы… Только усиливают муки.

С двадцати семи до тридцати двух недель Лиза отсиживалась дома, докторов не посещая и вовсе никуда не выходя. Видясь только с отцом. И с мужем.

И вот сегодня, вернувшись с первой за день деловой встречи, Алексей застал Лизу в таком виде. И срочно привёз её в роддом. А куда ещё везти беременную женщину? Ну да.

* * *

Лиза уже пришла в себя. Раны были обработаны, повязки — должным образом наложены. Она лежала в отдельной палате. Окна были занавешены плотными жалюзи. Рядом сидел Алексей. Увидев, что жена открыла глаза, он погладил её по щеке.

— Бедная моя. Бедная моя девочка… Я сейчас позову докторов. С ребёнком всё в порядке. Не волнуйся.

Алексей вышел. Через минуту к Лизе зашёл отец — непонятно, как с зятем разминулся.

— Господи! — Ахнул отец. — Что же ты с собой сделала!

Он сел на край кровати и взял её за руку.

— Папа! Было нестерпимо, а ты всё не приходил и не приходил!.. Пахнет кофе с корицей?

Отец потянул воздух.

— Да, действительно! А я шёл и думал: «какой знакомый запах!»

— Папочка, принеси, пожалуйста, кофе с корицей! Мне очень хочется кофе с корицей!

— Но с тобой всё в порядке?!

— Да-да, не волнуйся! Лёшка здесь. Сейчас врачи придут.

— Хорошо, ласточка!

Папа поцеловал Лизу и вышел.

Осмотрев и опросив Лизу, Поцелуева, Родин и Святогорский собрались в кабинете начмеда на консилиум. На столе лежала обменная карта. История непонятной болезни толщиной с «Войну и мир». Оксана и Родин горячо обсуждали пациентку, Аркадий Петрович же внимательно изучал данные истории, сохраняя молчание. Что было для него не характерно.

— Ничего не понимаю! — Удивлялась Оксана Анатольевна. — Всё! Абсолютно всё в норме!

— Может, у неё бешенство? — предположил Родин.

— Которое не обнаружили при таком количестве исследований на всё про всё. И ещё про запас сверху?!

— Ну не прикидывается же она! — Воскликнула Поцелуева.

— Да уж вряд ли! Зачем?! Да и какое прикидываться! — Родин взмахнул рукой. — Такое с собой сделать… Это реальная боль! А вдруг всё-таки бешенство?.. Атипичная какая-нибудь форма, а?

Они оба с надеждой посмотрели на Святогорского. Он захлопнул историю Лизы и мрачно забарабанил пальцами по столу.

— Аркадий Петрович, ты меня пугаешь, — прокомментировала Оксана.

— Очень пугаешь, — поддакнул Родин.

— Бешенство или не бешенство — а Милуокский, он же Висконсинский протокол необходимо задействовать.

Друзья вытаращились на него. Первым отмер Родин.

— Ты предлагаешь вогнать беременную женщину в искусственную кому?!

Святогорский кивнул.

— Да он у нас вообще не зарегистрирован! Да и… У них тоже, всего шесть подтверждённых случаев! А если она… — Родин оборвал сам себя. — Тебя посадят. Меня посадят. Нас всех посадят! Если… То мы, получится, убили женщину. Беременную женщину. В родильном доме.

Аркадий Петрович ещё немного побарабанил и кивнул на толстенную историю Лизы.

— Я понимаю. Муж у неё богатый парень. На исследования не жидились. Но я не нашёл там самого элементарного. Семейного анамнеза.

— Есть там семейный анамнез. Всё чисто. Никто ничем не болел.

— Вот это меня и смущает. Такая краткость и чистейшая прозрачность. Ребята, мы были в палате у Лизы вместе. Теперь вы не против, если я поговорю с ней наедине?

Начмед и заведующая обсервацией синхронно кивнули. Святогорский вышел.

— Что это с ним? Не балагурил. Не читал нам лекций с историческими экскурсами?

— Неправильно поставлен вопрос, моя возлюбленная супруга. Если так себя ведёт Аркадий Петрович, надо спрашивать: «что с Лизой?» Ох, чует моя мошонка…

Родин получил от возлюбленной супруги чувствительный тычок в плечо.

Святогорский вошёл в палату без стука. Лиза лежала на кровати, в палате царила полутьма. На тумбочке у Лизы был стакан кофе. Она слабо улыбалась.

— Вы уже были у меня сегодня, да? С другими докторами.

— Да, Лиза.

Анестезиолог внимательно смотрел на неё.

— А муж и папа только что ушли. У Лёшки — очень важные встречи. Серьёзный проект. Я сама его вытолкала. У нас будет ребёнок. А ребёнку нужна обеспеченная жизнь.

— Папа почему ушёл?

— Я попросила его принести мне лавандовое мыло. Когда я чую запах лаванды — мне становится легче. Мы с папой в детстве часто…

— И как часто вы чуете запах лаванды?

— Постоянно, — улыбнулась Лиза. — Я пользуюсь только лавандовым мылом. … Вы считаете, что я сумасшедшая?

— С чего вы взяли?

— Невропатологи уже спрашивали меня об обонятельных галлюцинациях. У меня болит голова. Это не значит, что я безумна.

Лиза чуть надулась.

— Лиза, я не говорил, что вы — безумны. … Вы позволите мне подождать вашего отца? Я хочу с ним поговорить.

— Разумеется, — ответила Лиза. — Присаживайтесь.

Святогорский сел на диванчик, стоявший у противоположной стены «блатной» палаты. Некоторое время они молчали.

— Лиза, сейчас у вас болит голова?

— Да… Простите, не запомнила как вас зовут.

— Аркадий Петрович. Это вы меня простите, что не представился. Я врач-анестезиолог.

— Я уже не помню, когда у меня не болела голова. Просто сейчас она болит чуть меньше. Так всегда бывает, когда папа рядом. Не знаю почему.

— На сколько баллов сейчас боль? По десятибалльной шкале?

Лиза снова улыбнулась.

— На семь, Аркадий Петрович. И это огромное облегчение. Потому что вот уже тридцать две недели она почти всё время болит на десять из десяти.

— Почему же ваш отец не постоянно с вами, если его присутствие облегчает боль?

— Аркадий Петрович, он молодой активный мужчина…

— Он должен быть примерно моего возраста, Лиза.

— Да. Но он очень хорошо сохранился. У нас такая генетика. Большая удача. Он молодой активный мужчина, а я — взрослая женщина. Я не могу отвлекать его от жизни двадцать четыре часа в сутки. Я не эгоистка. Когда он может — он приходит. Мне достаточно.

— Резонно. Вы умная женщина, Лиза.

— Мне пришлось стать умной и взрослой. Моя мать погибла в автокатастрофе двадцать лет назад.

— Понятна ваша привязанность к отцу.

Они снова недолго помолчали.

— И ваш отец, молодой и активный мужчина с хорошей генетикой, так и не женился?

— Нет. Он очень любил маму.

Лиза внимательно посмотрела на Святогорского.

— Вы же понимаете, что иногда бывает такая любовь, что…

— Да-да, кажется я понимаю. Но что-то долго ваш папа ходит за мылом. Тут буквально за углом есть огромный лабаз косметики.

В этот момент в дверь палаты просунулась молоденькая акушерка и громко зашептала:

— Аркадий Петрович, вас срочно вызывают в ОРИТ.

Святогорский поднялся.

— Простите, Лиза. Неотложные врачебные дела. Я постараюсь побыстрее. Когда ваш отец придёт — попросите его меня дождаться. Это важно.

Он уже, было, двинулся к двери. Но развернулся и подошёл к Лизе. Взял её за руку. Затем потрогал лоб.

— Лиза, скажите, у вас бывает чувство жжения и чувство холода одномоментно?

Лиза кивнула.

— Да. Я не знала как это сформулировать. А до вас меня никто из врачей об этом не спрашивал. Я действительно часто горю и леденею в одно и то же время. И температура при этом…

— Нормальная. Да. Спасибо, Лиза. Передайте вашему батюшке, чтобы непременно меня дождался!

Святогорский вышел из палаты.

Ничего такого срочного в ОРИТ не было и Святогорский после отправился прямиком к Родину.

— Ну что там?

— Если ты имеешь в виду отделение реанимации и интенсивной терапии — там всё нормально. Новенькая анестезистка перестраховывается.

— Фуф! — Облегчённо выдохнул Родин. — С этой Лизой тоже вроде как тьфу-тьфу-тьфу. Нормализовалась. К ней снова заходил её папаша, и ей полегчало. Оксана распорядилась ввести трамадол внутривенно.

Аркадий Петрович внимательно посмотрел на Родина. И даже слегка кривовато усмехнулся.

— До задницы тут ваш трамадол. Лизе необходимо замедлить церебральный кровоток и метаболизм тканей. Надо сильно затормозить постсинаптические мембраны нейронов головного мозга. Надо перевести «электрику» высшей нервной деятельности в экономный режим. Потому что у нашей Лизы там сейчас не светильник разума, а факел крекингового производства, нес па?

Родин смотрел на Святогорского с непониманием.

— Танька Мальцева и Сёма Панин уже бы догадались. Рано вас с Оксанкой на должности поставили. Рано.

Святогорскому в этом роддоме и в этой больнице давно можно было всё. Тем более сказать такое Родину.

— Ей нужна медицинская кома. Ты или принимаешь решение — или ты не принимаешь решения, Сергей Станиславович. Ты — начмед. В структуре нашей многопрофильной больницы — ты фактически главный врач родильного дома. У тебя есть два пути. Первый: выписать Лизу. Акушерской патологии нет. Плод себя чувствует относительно хорошо. Второй: попытаться её спасти, введя в искусственную кому. В истории родов мы можем записать, что делали нейролептанальгезию.

— Да от чего её нужно спасать?!

— От себя, Родин. От себя.

— Диагноз! Скажи мне диагноз!

— Я не уверен.

— Ты, значит, не уверен, а я — принимай решения!

— Пусть решение примет муж. Возьми у него согласие на медицинскую кому. Лизу вы, разумеется, тут же прокесарите.

— Да что я в эти чёртовы бумажки напишу?! — Воскликнул Родин, швырнув на стол Лизину историю родов.

— Серёжа. Есть бумажки — и они всё стерпят. А есть человек. И он может вытерпеть далеко не всё. Ты заботишься о правильности документации или ты спасаешь человека? Ты почему во врачи в итоге пошёл?

Родин смотрел на Святогорского с беспомощной детской растерянностью. Аркадий Петрович махнул рукой.

— Где её муж? Я сам с ним поговорю.

— Обещал вернуться вечером. Где-то здесь крутится её отец. Бери у него согласие, если всё так срочно. Хотя я, признаться, ни черта не понимаю!

Святогорский покачал головой, одарил Родина очень говорящим взглядом, который бы на раз считали Мальцева и Панин. И вышел из кабинета.

Он шёл по коридору обсервации к палате Лизы. И ему пришлось перейти на бег. Потому что раздались страшные вопли и к её палате понёсся персонал, обтекая шарахающихся перепуганных беременных и родильниц. Его верный анестезиологический чемодан был с ним. В палате уже были Оксана Анатольевна и Анастасия Евгеньевна. Они пытались успокоить Лизу — но куда там. Тут нужен был дюжий санитар или…

— Натрия оксибутират, — сказал Аркадий Петрович, вводя препарат.

И Лиза успокоилась «на игле».

Затем он смешал свой фирменный коктейль для комбинированной длительной внутривенной анестезии, ввёл его Лизе, отдавая распоряжение Оксане Анатольевне:

— Разворачивайся, Засоскина! Чем дольше ты тормозишь, — тем сильней медикаментозная депрессия плода. Неонатологи по головке за такое не погладят.

— Аркадий Петрович, что вы делаете?!

Заведующая обсервацией была растеряна не меньше своего мужа.

— Беру командование на себя, — он кивнул на кровавые потёки по стенам палаты. — Пока что нейролепсия. Затем — комбинированный эндотрахеальный наркоз. А затем — искусственная кома.

Тыдыбыр уже бежала в сторону родильно-операционного блока.

Тридцать две недели — вполне жизнеспособный плод. Особенно при нынешнем аппаратном и медикаментозном оснащении. Поцелуева с Разовой окончили операцию. Святогорский ввёл Лизу в медикаментозную кому. Муж и отец Лизы всё ещё не появлялись. Родин собрал всех у себя в кабинете. И он был мрачнее тучи. Он даже позволил себе кричать на Святогорского!

Аркадия Петровича, признаться, это совсем не напугало. Он попросил Родина набрать номер заместителя министра здравоохранения по материнству и детству Панина Семёна Ильича и включить громкую связь. Через несколько гудков Панин ответил — и все присутствующие, кроме Аркадия Петровича, поневоле чуть не взяли под козырёк.

— Сёма, привет! Святогорский.

— Здравствуй, Аркадий Петрович.

— Семён Ильич, я самовольно ввёл женщину в искусственную кому.

Панин взял совсем небольшую паузу.

— Уверен, ты это сделал не по желанию своей левой ноги.

— Семён Ильич, скажи мне… Даже не мне, а всем присутствующим при этом разговоре в кабинете у Родина олухам царя небесного, включая его самого, что такое сенестопатическая головная боль.

— Это головная боль, которой нет. Невозможно обнаружить её причину и источник. Абсолютно всё в норме. Но которая есть настолько, что — отвал башки.

— И чаще всего какой бывает эта головная боль?

— Аркаша, тебе заняться нечем, кроме как меня элементарный курс…

— Сёма, просто отвечай, пожалуйста! Олухи царя небесного слушают тебя, затаив дыхание!

— Ох, грехи мои тяжкие, — проныл Панин, но подчинился старому другу. — Такая боль чаще всего бывает «сделанной».

— Чем «сделанной», Сёма? Чем?!

— Да ты не хуже меня знаешь! Шизофренией! Чем же ещё!

— Но всё равно! — Родин опомнился, что он тут начмед. И тоже имеет право голоса. — Я понимаю, Семён Ильич, что Аркадий Петрович старше меня, опытней, умнее, что угодно. Но он не взял разрешение ни у мужа, ни у отца пациентки!

— Мужа не было в роддоме, Семён Ильич. А решение надо было принимать срочно. Решение на уровне: «мы позволим беременности стать триггером окончательного отъезда крыши в никуда» или «сохраним жизнь ребёнку и относительное психическое здоровье матери».

— Да отец её вот только был! Только отошёл. И через пять минут бы вернулся! — воскликнул Родин. — Я не понимаю, что, неужели счёт шёл на…

В этот момент в кабинет ворвался взъерошенный Алексей.

— Что происходит? Почему меня не пускают к Лизе?! Почему её прооперировали?

— Семён Ильич, не отключайся. Позволь мне насладиться показательной поркой двоечников и разгильдяев.

Он красноречиво оглядел Родина, Поцелуеву и даже Разова не осталась незамеченной. Затем он обратился к мужу Лизы:

— Алексей. С вашей женой всё в порядке. По крайне мере — с её физическим здоровьем. У вас родился прекрасный мальчик, хотя и слегка недоношенный. Он быстро нормализуется. Я сейчас провожу летучку с замминистра по поводу как раз вашей жены. Всё под контролем. Я, Алексей, попрошу вас сказать глубокоуважаемым начмеду, заведующей отделением и ординатору, где отец вашей жены?

Алексей видимо был действительно хорошим бизнесменом. Никаких сцен с заламыванием рук и выяснением чего бы то ни было не произошло. Он спокойно ответил на вопрос Святогорского:

— Там же, где и последние без малого два десятилетия. На кладбище.

У всех, кроме Святогорского, отвисли челюсти.

— Семён Ильич, я поставил вас в известность о том, что перепрыгнув через голову заместителя главного врача по акушерству и гинекологии, ввёл пациентку в искусственную кому. Отбой.

Он встал и нажал на кнопку. Затем обратился к Родину:

— Сергей Станиславович, я могу воспользоваться вашим кабинетом для разговора с мужем пациентки?

Родин молча кивнул.

— Конфиденциального разговора.

Родин поплёлся на выход без второго слова. За ним на выход отправились Поцелуева и Разова.

— Присаживайтесь, Алексей. Разговор будет нелёгкий. И не думаю, что короткий.

Выяснилось вот что. Восемнадцать лет назад Лизин отец, молодой генерал ФСБ, как-то пришёл домой, застрелил жену и сам застрелился. Списали на стрессы и срывы. На этом история Лизиной семьи для Алексея заканчивалась. Он знает только, что Лиза очень любила своих родителей. Особенно отца. Весь их дом увешен фотографиями Лизы с отцом. Ничего удивительного. Мать Лизы была профессиональным фотографом. Отличным профессиональным фотографом. Стояла у истоков отечественного глянца. Была членом соответствующего профессионального союза. Дочь пошла по её стопам. Фотографий Алексея у них в семейном архиве тоже куда больше, чем фотографий самой Лизы. Так бывает, когда живёшь с фотографом. Алексей встретил Лизу много позже трагической гибели её родителей. Да, она всё ему рассказала. Но для мира у них была версия с автокатастрофой. Согласитесь, не каждому будешь хвастать, что твой обожаемый отец сперва с одного выстрела в сердце отправил на тот свет твою не менее обожаемую мать — а затем пустил себе пулю в голову. Лиза их и обнаружила, когда пришла домой. Ни записки, ничего. Она долго ходила к психологу…

В этом месте рассказа Святогорский взвился от ярости.

— Шарлатаны херовы! Знаний и образования — никаких! Лишь бы клиент с крючка не соскочил! Если уж врачи — и отменные врачи! — не заподозрили! Даже во время беременности!.. Кажется, я бы не отказался от пистолета. Так бы и ходил с ним по психологам!.. Потому что ну не понимаешь, не разбираешься — не лезь! Отправь к профильному специалисту!

Алексей всё ещё не очень понимал, в чём дело. Злость Святогорского была ему не ясна.

— Простите. Это была совершенно неоправданная вспышка гнева.

— Но что, чёрт возьми, с Лизой?!

— Алексей. Я дам вам контакты отличного психиатра. Подчёркиваю — психиатра! Не психолога. Психиатра! Но сперва нам надо вывести Лизу из искусственной комы. — Святогорский глубоко вздохнул. — Многое. Очень многое зависит от того, в каком состоянии сознания она из неё выйдет. Если бы кто-то раньше предположил… Хоть один из!.. Но мы все так заигрались в инструментальные и аппаратные методы исследований, что совершенно забыли о старом добром клиническом мышлении. У большинства молодых докторов его попросту нет!

Алексей всё ещё не понимал, о чём речь.

— Если бы Лизу ввели в искусственную кому чуть раньше. До появления слуховых, зрительных и обонятельных галлюцинаций, до двигательного возбуждения, до бреда — я бы гарантировал… А сейчас…

— Вы мне можете простым человеческим языком объяснить, в чём дело?!

— Алексей, я подозреваю что у отца вашей жены была шизофрения. Параноидальная шизофрения. Какие бы стрессы и срывы человек ни испытывал — его не сорвёт, если в геноме нет, как бы это выразиться, «нужной готовности», склонности. Скорее всего, он и сам не знал. Или — скрывал. С диагностированной, «учётной» шизофренией он бы точно не дослужился до генерала ФСБ. Конечно, можно написать шпионский роман или сценарий сериала. Но ларчик чаще всего открывается просто. Что было с отцом вашей жены — мы никогда не узнаем. Но судя по тому, что во время беременности случилось с его дочерью — он был шизофреником и передал Лизе соответствующий ген. Беременность явилась пусковым механизмом, развернувшим этот ген. В любом случае ей необходима помощь психиатра. В каком объёме? Давайте для начала выведем её из комы.

— Я люблю Лизу. Я никогда не сдам её в дурдом.

— Алексей, никто не говорит о психиатрической лечебнице. Пока… Но вспомните. Отец Лизы обожал свою жену. И он же её застрелил. Понимаете?

Святогорский внимательно посмотрел на Алексея.

— Вы хотите сказать, что Лиза представляет опасность? Для меня? Для сына?

— Я не знаю.

— Но как я мог не заметить, что она… проводит время с отцом. Бред какой-то!

— Это он, Алексей. Бред. Только в клиническом смысле слова. Лиза — та Лиза, которую вы знаете, не была со своим отцом. С ним была другая Лиза. И та, другая Лиза, ничего не говорила вашей Лизе. Шизофрения. Расщепление души. Разность личностей. Одна Лиза не пускает другую Лизу на свою территорию. Ваша Лиза не знала, что она проводит время с отцом. Когда появлялись вы — главной становилась ваша Лиза. Вашу Лизу совершенно не в чем винить. Другую Лизу, запертую внутри вашей Лизы — тоже не в чем винить. Другую Лизу надо… — Святогорский искал слово. — Нивелировать.

Пока Святогорский беседовал с мужем пациентки, Родин и Поцелуева сидели в её кабинете как оплёванные.

— А я-то, дура. Сама за тем папой по всему отделению бегала. Тыдыбыра гоняла. Только что был, только вышел, сейчас вернётся…

— Шизофреники очень хитрые.

— Шизофрения очень хитрая. А бедные шизофреники — жертвы этой хитрости.

— Мы идиоты. Хорошо, что у нас остался Святогорский. Который был достаточно смел…

— А ведь прав — Мальцева сразу поверила бы ему.

— Не гожусь я на должность начмеда!

— А я — заведующей.

— Ты — годишься, годишься! — Горячо запротестовал Родин. — Это я!

— Всё, хватит! — Оборвала мужа Оксана Анатольевна. — Что за сеанс самоуничижения. Которое паче гордости, ага! Учиться, учиться и учиться. Раз мы такие дебилы! Погрязли исключительно в ремесленных манипуляциях-операциях и совершенно разучились думать.

Оксана схватила трубку внутреннего телефона и яростно потыкала в кнопки.

— Тыдыбыр! На следующую неделю готовишь клинический разбор Лизиного случая. И пространный подробный доклад на тему «Беременность и психические заболевания».

На следующий день Святогорский в присутствии Родина, Поцелуевой, Разовой и, конечно же, Алексея, — вывел Лизу из комы. Она открыла глаза, уставилась на Святогорского.

— Мальчик. Красивый здоровенький мальчик. Немножко маленький. Но недоношенные потом даже перегоняют…

Лиза нашла взглядом мужа и, ласково улыбнувшись ему, сказала:

— Папа!

Все похолодели. Алексей бросился на колени перед Лизиной кроватью, схватил её руку и заплакал.

— Ты — папа, а я — мама. Вот и стали мы папой и мамой! Почему ты плачешь?

В этот момент поневоле заплакали все присутствующие. Разве Святогорский помнил о врачебном долге.

— Лиза, у вас болит голова?

— Нет… Боже мой! Я и не заметила, что у меня не болит голова! Откройте же скорее занавеси и принесите мне сына! Почему вы все плачете?

Святогорский настоял, чтобы Алексей отвёл жену к психиатру. Лиза отрицала своё общение с отцом. Сама мысль об этом была ей дика. Её отец давно покоится в земле. Как она могла с ним общаться?! Хитрая шизофрения ушла. Навсегда или на время?

— Алексей, любите ли вы «Доктора Хауса» так, как люблю его я? — поинтересовался Святогорский.

— Я-то люблю! Но вы, врач! Наверное, вам там многое нелепо? — удивился Лизин муж.

— Это да, это да. Но это же не профессиональное пособие и не ремесленное руководство. А в остальном — это очень мудрая сказка. Помните серию, где к Хаусу приходит лётчица, жаждущая стать астронавтом и у неё…

— Да. «Ты будешь единственным астронавтом с аневризмой головного мозга. И потому — самым осторожным астронавтом».

Алексей хотел подарить Святогорскому машину. Но Святогорский сказал, что ему будет достаточно ящика коллекционного виски. Алексей презентовал ему ящик такого виски, что автомобиль обошёлся бы дешевле.

— Я умру около этого бухла, так и не открыв его! Это просто невозможно! Самогон такой стоимости! Вот где настоящая шизофрения!

Впрочем, как-то к нему заявился Панин. И сам открыл бутылку, продемонстрировав смелость, которой не хватало его старому другу.

— Панин! Верни Мальцеву в начмеды! Родин — шикарный мужик, замечательный врач. Но ему не хватает… Пока не хватает. Но, понимаешь, он уже в том возрасте, когда «пока» равно «уже». Верни нам начмеда!

— Я что, против? — бурчал Панин. — Я только за. Но она… Да ты сам всё знаешь. Вот бери бутылку и сам лезь к ней в берлогу. Я ещё не настолько ума лишился — медведицу в спячке беспокоить!

Кадр пятидесятый

Берлога

Здравствуй, Танюша!

Я обещал не писать тебе длинных писем. Подхватываю на окончании предыдущего.

…В 1905 году Матвей Фёдорович и Екатерина Даниловна сели на пароход, отчаливавший из Одессы в Константинополь. Маленькой Мусе едва исполнился годик. Мой прадед — в честь которого назвали, как ты уже знаешь, твоего покойного мужа — очень любил Отечество, уважал политику Господина Столыпина и понимал чувства Государя. Но более всего он любил, уважал и понимал свою семью. Не надо было обладать нечеловеческим чутьём, чтобы догадываться: пятым годом всё это не ограничится.

Первоначально он планировал осесть в Европе. Но именно любовь к семье погнала его дальше по глобусу. И в 1913 году он продаёт налаженный бизнес, богатый дом в предместье Парижа и прибывает в Нью-Йорк. Наверняка ты в курсе, что некогда были такие времена, когда для того, чтобы стать гражданином Соединённых Штатов Америки, было достаточно до них добраться…

В дверь постучали и Мальцева немедленно свернула почтовое окно. Разумеется, никто не будет ждать разрешения войти. Особенно Святогорский.

— Тань! Поднимись наверх, бога ради! Ты ведёшь себя просто неприлично!

— Аркадий Петрович, даже Панин блюдёт прайваси!

— На то он тебе и муж. Друзья же людям даны вовсе не для соблюдения личных границ. А накурила-то, накурила! Ты что, несколько сразу запаливаешь?!

Святогорский помахал ладошкой, развеивая совсем не воображаемый дым, и осуждающе посмотрел на пепельницу. Размерами она напоминала скорее небольшое корыто и действительно была заполнена до краёв. Иные сотлели сами. Другие — были затушены задолго до конца…

— Эстет хренов!

Татьяна Георгиевна вытряхнула пепельницу в стоявшую у стола корзину для бумаг.

— Так лучше?!

— Нет, не лучше. Раньше ты была аккуратней.

— Ага. И весила на двадцать килограммов меньше.

— Да всем плевать!

— Мне не плевать!

— Если тебе не плевать — возьми себя в руки! Похудей! Меньше кури! И бухать по чёрному завязывай! — Он кинул красноречивый взгляд на полный до краёв стакан виски и перевёл его на опустошённую наполовину бутылку.

Татьяна Георгиевна захлопнула крышку лептопа, судорожно вздохнула и, окунув лицо в ладони, разрыдалась.

— Ну, здрасьте-приехали!

Святогорский подошёл и обнял свою старую подругу.

— Не кисни!

Мальцева со всхлипом обняла товарища, уткнувшись в его начинающее разрастаться брюшко и загундосила обиженным ребёнком:

— Аркаша! Ты — признанный эксперт в деле успокоения женщин и всё, что ты можешь сказать мне: «не кисни!»?

— Прости, — анестезиолог погладил её по голове. — Не кисни, нытик!

Оторвавшись от него и утёрши нос рукавом, Татьяна Георгиевна рассмеялась.

— О! Это уже больше похоже на брата Васю! Теперь, когда мы с тобой разыграли честно спёртую из «Теории Большого Взрыва»[12] сценку, ты обязана привести себя в порядок и подняться к гостям. И быть, мать твою, королевой! Как всегда! Быть! Королевой!

Последний пассаж он произнёс со злой горечью. Пожалуй, он был единственным человеком, на самом деле остро переживавшим всё, происходящее с Мальцевой в течение последних месяцев.

Из Америки она вернулась… Из Америки вернулась не она. Из Америки вернулся кто угодно, но только не Танька Мальцева. В соответствии с законами жанра сентиментального романа стоило бы написать «она вернулась чёрная». Но она вернулась не чёрная. Но и не светлая. Она вернулась — никакая. Покорно и монотонно рассказывала, как замечательно живёт Маргоша, как прекрасно общая подруга вписалась в земли штата Колорадо, как они с фермером идут друг другу, как счастливы в своей жизни и любви. Как будто улетал живой человек, а вернулся — робот. Робот, которому наапгрейдили программу считывания-воспроизведения эмоций. Он знает, в каком месте пошутить, в каком — съязвить, а когда и заплакать. Но он всего этого не чувствует. В любом коте… Да что там — коте! — в любой ветке, в глупом одуванчике, пробивающемся сквозь асфальт, — было больше жизни, чем в Мальцевой, вернувшейся из США.

И первым это заметил вовсе не Панин, а именно Святогорский. Аркадия Петровича сразу мучило несоответствие. Всё-таки он не только старый друг, но и опытнейший анестезиолог. И он знает, когда у женщины глаза горят, а когда — это всего лишь лихорадочный блеск. Или, точнее сказать, — отблеск. Предвестник или последователь чего-то страшного. Надвигающегося или уже произошедшего. Страшное — это глыба. Недвижимая глыба. Люди существуют в поле «перед» и «после». Страшное — это как «глаз» торнадо. Там недвижимость, тишина и пустота. Безвременность вне пространства. И Татьяна Георгиевна как будто в этом самом «глазе» торнадо побывала. Да там и осталась. Сама стала этим «глазом» торнадо.

А уж после того, как Мальцева вышла замуж за Панина — Святогорский окончательно убедился: баба с катушек съехала. И надо срочно её обратно намотать. А, может быть, она в этот замуж именно для того и вышла: чтобы колпак окончательно не сорвало. Что-то в США произошло. И Таньке нужны были реперные точки. Привязки к местности. Точнее — к жизни. Одной Муси было мало. Вот она и вышла замуж… Но Семён Ильич! — опытный дружище Сёма, замминистра по материнству и детству, грамотнейший специалист по женскому здоровью, — ничего не замечал! Он был тупо бездумно счастлив. Возможно впервые за всю свою долгую жизнь. Он уже был мужем, был четырежды отцом. И даже дедом стал! Но он ничего не замечал. Или не хотел замечать.

Татьяна согласилась выйти за него замуж! — Ура!

Татьяна согласилась переехать в свитое Семёном Ильичом гнездо! — Ура!

Татьяна покорно приняла подарок: роскошный дом, чего уж — особняк, — записан на её имя! — Ура!

Татьяна разрешила ему дать дочери его отчество, не дожидаясь… — Ура!

Татьяна не перетащила сюда портрет Матвея, и он пылится в одиночестве запертой и забытой квартирки, куда она и не ходит нынче! — Ура!

В общем, вёл себя Семён Ильич как жизнерадостный кретин, которому внезапно попёрло в рулетку — и он гребёт, и гребёт, и гребёт к себе, в эйфории позабыв, что казино всегда в выигрыше.

Причины его не волновали. Он был счастлив следствиями. Не разглядев, что его обожаемую Таньку накрыло.

Даже то, что Мальцева совершенно перестала интересоваться дочерью — не насторожило Панина. Ну а что такого? Танька никогда не любила возиться с детьми. Мать — не та, что жопу моет. Слава богу, есть кому быть и мамками, и няньками, и гувернантками. Люди-то они не бедные! Сам Панин в дочери растворился совершенно. И Татьяна даже шутила, — тем самым роботом, — что, мол, инверсия. Обыкновенно мамочки сходят с ума и идентифицируют себя с малолетними детишками, совершенно забывая о мужьях. А тут вот Сёму стебануло необыкновенно. Натуральный Рэтт Батлер. Того и гляди пони купит.

Она даже к работе стала равнодушна. Танька! Равнодушна к работе! Нет, она как и прежде была добросовестна. Сверх меры. Но это… Как бы… «Пропала искра в отношениях!». Сперва все списывали происходящее на отсутствие верной Марго. Ну что за Дон Кихот без Санчо Пансы?! Но в конце концов, жизнь — не литература. Марго и Марго. Всего лишь старшая обсервации и гениальная акушерка. Незаменимых людей нет. И ампутацию руки переживают рано или поздно. А что друг? — ну так вот он тебе, друг. Нынешний мир позволяет. Хоть несколько раз в день кури по скайпу. Чем тебе скайп не подвал или кабинет?

Через два месяца по возвращении Святогорский застал Мальцеву за интересным занятием. Она резала себе вены. Глубоко, методично — со знанием дела.

Роддом закрылся «на помойку» — как любят писать девочки на форумах. И все уже ушли в отпуск. Начмед Татьяна Георгиевна Мальцева заперлась в «блатном» семейном родзале и набрала полную ванну горячей воды. Заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии Аркадий Петрович Святогорский, катившийся за город в компании своей верной супруги, внезапно ощутил невероятной силы волну — и развернулся через две сплошных. На трассе. И даже его жена — как известно, Исполняющая Обязанности Всевышнего, — сварливая особа, никогда не упускающая случая распилить своего мужа вдоль, поперёк, с последующим мелким шинкованием, — молчала до самого родильного дома. У которого он тормознул так, что разверзлись бы хляби небесные, если бы они не разверзлись прежде, — ливень шёл стеной вот уже с полчаса. Чуть не въехав в стену, он выскочил, не захлопнув дверь.

— Идиот… — прошептала супруга, обретя дар речи. — Салон же заливает.

Лохань, в которой лежала Мальцева, уже заливало красным в тот момент, когда Аркадий Петрович вынес дверь плечом. Мысленно поблагодарив Марго за экономию на всём. И на дверях. И на петлях. Всё-таки он почти пожилой уже человек. И не так, чтобы спортсмен. Хорошо хоть место для разбега имеется.

На три месяца исполняющим обязанности начмеда снова стал Родин. О произошедшем с Мальцевой знали только трое. Святогорский. Панин. И она сама. К психиатру, конечно же, обратились. Неофициально. И к проверенному. К её старому приятелю. Медицинская тусовка — дело такое. Начмед по акушерству и гинекологии крупной многопрофильной больницы, практически главный врач родильного дома — и попытка суицида. Сумасшедших даже в санитарки не берут. Психиатр глубоко копать не стал. Чего тут глубоко копать, когда всё на поверхности? Поздние роды. Переутомление на работе и «по жизни». Догнавший послеродовый психоз — в клиническом его проявлении. Отдых и покой. Покой и отдых. Как-то так.

Мальцева покорно согласилась. Можно было сказать, что она согласилась с радостью. Но какая уж у робота радость-то?! Согласилась покорно.

Из единственных волевых движений: попросила Панина её кабинет обустроить в цокольном этаже. Хотя он уже сделал ей кабинет на втором этаже, со множеством окон и даже с огромным балконом, уместным где-нибудь в более южных широтах. И не с балконом, а как бы это поточнее… Верандой? Патио? А она захотела медвежью берлогу без окон. Всегда отвергала его дары. Или — не хотела и не умела ценить.

— Не время! — строго сказал Святогорский.

— Да когда у неё для меня время-то?! — Надрывно ныл Панин.

Без Мальцевой, разумеется. Должен же был и он пар выпустить. А где ещё беду залить, как не в кабаке со старым другом?

— Никогда. И не будет никогда. Может быть, если ты будешь терпелив и внимателен — для тебя у неё будет час. Но времени у неё для тебя никогда не будет. Казалось, ты это понял и принял.

— Понял. И принял. Но могу я хоть тебе…

— Можешь. Но — только мне.

Обустроил Семён Ильич Таньке берлогу. Настоящее убежище одиночки. Всё по её вкусу. Стол письменный. Диванчик кабинетный. Полки книжные. Шкаф. Туалет-душ. Изолятор старого холостяка в семейном особняке.

Иногда заходила в детскую. Вести себя с Мусей не умела. Интересов её — не понимала. Улыбалась. Слова говорила правильные. Но дочь куда охотней льнула к папе. Казалось даже — считает его спасением от мамы. А маму рассматривает положенной необходимостью, которой не избегнуть ни единому человеку, будь этому человеку всего лишь год.

Вот сегодня этот самый год Марии Паниной и праздновали. С размахом. Который хочет и может себе позволить небедный мужчина, ставший весьма немолодым уже отцом долгожданной дочери от всю жизнь боготворимой женщины.

— Всё! Пошли!

— Аркаша! Но я прямо слышу их мысли! «Как такая красивая женщина могла настолько опуститься, так разожраться?!». Мне стыдно.

— Прекрасно! Уже какое-то чувство. Стыд — начало всех начал.

— И ещё — злоба. Я испытываю приливы злобы. От их радости, что я так… так выгляжу.

— Злоба — это вообще живительный коктейль. Что правда, злобу свою ты варишь сама. Никто из тех, кто любит, не испытывает радости, глядя нынче на тебя.

— Вот именно!

— Я знаю, что ты готова заниматься софистикой и риторикой ещё несколько часов кряду, лишь бы не идти к гостям. Но мы сейчас встанем. Ты пойдёшь к шкафу. И сменишь свой бесформенный балахон на более парадный бесформенный балахон. Я отвернусь.

— Ага! Отвернусь… Кто бы и когда раньше отворачивался, когда Танька Мальцева переодевается!

— Хорошо. Я буду смотреть. После тридцати лет в акушерстве — ты вряд ли меня поразишь необъятностью форм. Ну сколько сейчас в тебе кил? Семьдесят?

Татьяна Георгиевна уже подошла к шкафу.

— Семьдесят пять. Только никому не говори. Даже Панину. Особенно Панину! И — отвернись!

— Тебя не поймёшь! Так мне смотреть или отвернуться?

— Отвернись, но подглядывай. Что я тебя учу хорошим мужским манерам, как какого-то интерна…

Мальцева осеклась.

— Аркадий Петрович, его-то хоть там нет?

— С какого перепугу?! Сборище старое и статусное. Молодым врачам на дне рождения дочери замминистра — не место. Никаким боком. Всё, хорош резину тянуть!

Находись сторонний наблюдатель в подвале с друзьями, он бы и не понял, что там, наверху, наступает планетарный праздник. Важно ли для Планеты рождение Нового года или нового человека? Замечает ли сам человек рождённый в глубинах его новый эритроцит или отживший год эпителий? Что мы для тела Планеты? Важны? Не важны? Мы не замечаем рождённую или умершую отдельную клетку, но каждая клетка — важна для нас. Люди мечтают о бессмертии, а оно уже существует. Точнее — тихо сосуществует рядом с шумными смертными людьми. Клетка — бессмертна. Размножение — секрет бессмертия клеток. Что есть Муся, как не слияние клеток Мальцевой и Панина? Они умрут — но их клетки будут жить. Встречая клетки других. И, значит, ни они, ни другие — не умрут. Но как же тогда, что же тогда…

— Тань! Ты что на старости лет взялась читать всю эту муть?! — Пока Мальцева переодевалась, Святогорский стоял у книжной полки, выудив что-то из завалов и держа несколько брезгливо, чуть не двумя пальцами. — «Переселение душ: мифы и реальность». — Вслух прочитал он. — Этой хренью на дешёвой бумаге, копеечным архаичным методом высокой печати, развлекают себя разве одинокие старые девы, проехавшие в подростковом возрасте остановку «Кастанеда». Но ты! Ты! Интеллектуальная аристократка и успешная баба! Я могу простить человеку попытку всё завершить одним махом. Но ты не успела потерять столько крови, чтобы необратимо отупеть!

— Двумя.

Уже переодевшаяся Мальцева рассматривала своё отражение в небольшом зеркале на стенке шкафа. Делая «приветливое лицо», «радостную улыбку» и прочую мимическую тренировку на тему «изображаем гостеприимство».

— Что — двумя? — Святогорский зашвырнул книжонку в мусорную корзину. — О! Попал!

— Двумя махами. По правому запястью. И по левому. Только не поперёк, как дилетанты. А вдоль.

Она подошла к корзине, вынула брошюрку, отряхнула её от пепла, и положила на стол. Без комментариев. Которых явно ожидал пристально уставившийся на неё старый товарищ.

— Ок. Не пристаю. В тебе уже проснулся милый профессиональный юморок на суицидальные темы. Можно считать положительным прогностическим признаком. Не всё сразу.

— Так что у нас там наверху?

— Тридцать первое декабря, моя дорогая. Тебя угораздило сделать дочери большой подарок — или подложить свинью, — как посмотреть. Родить её аккурат в тот день, когда все люди земли, как умалишённые, двадцать четыре часа подряд с трепетом ждут нового счастья. Но не все дожидаются даже нового года.

Дом действительно был украшен. В отличие от её подвала. Нет, никаких, что называется, Vegas trees. No Vegas in this house. Панин всё обустроил с большим вкусом. Никаких безобразных «дождиков», дешёвых блёсток. Никакого громадья разнокалиберных ёлочных украшений в немыслимых количествах. Хотя, возможно, именно этого и не хватало. Цыганщины, ярмарки. Всё было настолько безупречно стильно, — что хотелось китча. Вроде той неваляшки, производства Тамбовского порохового завода, что всё ещё жила у неё в кабинете… Чёрт! Не в её кабинете. В кабинете Родина. В рабочем кабинете, как бы временно занимаемом Сергеем Станиславовичем. Ну да ладно. Семён не лезет к ней. И она не будет ему портить праздник.

В роскошной студии, метров на пятьдесят, гулянка подбиралась к разгару. Вполне, впрочем, интеллигентному. Солировал Панин. Муся с его рук, похоже, не слезала.

— А вот и наша мамочка пришла!

Не получилось тихонечко проскользнуть с Аркашей за ручку, схватить стакан с подноса у… Панин даже нанял обслугу на праздник. Совсем прям барин.

Выглядел Семён Ильич безупречно. Фигура у него всегда была потрясающая — всё-таки пловец. Не распустившийся пловец. А позднее отцовство его необыкновенно омолодило. И ему невероятно шла Муська, разодетая, как кукла. Роскошная кукла. Безо всяких глупых рюшей и неуместных бантов. Шикарная пацанка, блондинка-очаровашка с богатейшей мимикой, которой она могла выразить всё, что угодно. Да она, собственно, уже и разговаривала. Точнее — попугайничала за Сёмой.

— Наша мамочка плишла! — нежнейшим эхом отозвалась Муся, улыбнувшись Мальцевой. Но ручек к ней не потянула. Напротив — крепко обхватила Семёна за мощную шею, поцеловала в щёку и ещё раз кокетливо улыбнулась маме. Эдакое «мы обоюдно соблюдаем приличия, но ты же понимаешь, чьи в лесу шишки!» Да ну, ерунда! Ей всего лишь год. Шимпанзе! Не выдумывай, Татьяна Георгиевна!

— Вы прекрасно выглядите, Татьяна Георгиевна!

Кто бы сомневался, что первой к ней подскочит именно профессор Денисенко.

— Здравствуйте, Елизавета Петровна. Вы тоже очень…

— Вы расцвели и, простите мне мою откровенность, — профессор понизила голос до игривого «конспиративного» шёпота. — Вы наконец-то стали похожи на женщину, а не на больного подростка! Ну куда уж в вашем возрасте всё под мальчика маскироваться. Кому интересен набор костей!

Судя по всему Елизавета Петровна уже щедро нахлебалась безлимитным спиртным. Лишь бы на здоровье!

Были и Родин с Поцелуевой. Предпочтительно с ними Татьяна Георгиевна и тусовалась — до боя курантов оставалось ещё несколько часов. Сёмины министерские. Которых она тоже очень неплохо знала. Ельский заехал поздравить. И, дождавшись Татьяны Георгиевны, обменявшись с ней парой-тройкой слов, — уехал. Всё-таки он совсем недавно стал отцом. Домой, назад, к сыну и молодой жене. Был даже Волков Иван Спиридонович! Господи, каким макаром он успел стать из претендентов на руку и сердце — другом семьи?! Кажется, очень много прошло мимо Татьяны Георгиевны. Хотя она во всём принимала участие. И не могла не замечать, что Иван — достаточно частый гость в доме. И, разумеется, Аркадий Петрович с супругой.

Милая компания. Ни больше, ни меньше. Ровно столько, сколько требуется для дружеско-семейного формата празднования смены предыдущего ежедневника на последующий.

Но, кажется, встречать Новый год в изоляторе обсервационного отделения было куда веселей. Наверное. Непонятно.

Татьяне Георгиевне многое было непонятно. Она с удивлением отмечала, что не она — центр внимания и душа компании. И с куда большим удивлением — что её это устраивает!

Мусю скоро уложили спать. Прежде не забыв принести маме — поцеловать в щёчку. Подарки от Деда Мороза? Утром, детка. Под ёлкой. Тебе уже всё папа рассказал, да. Зачем у меня спрашиваешь? Сверяешь показания? Неплохой навык для женщины.

Панин недовольно нахмурился. Святогорский ткнул друга локтём в бок.

Говорила-наблюдала — всё несколько отстранённо. И, кажется, никто её отстранённости, — кроме Аркаши, — и не замечал. Даже тонкие и чувствительные Оксана с Серёжей. Но у них — своё счастье. Никак друг другом не напьются, дай им бог…

Вот и куранты, слава яйцам! Шампанское, фейерверки, хлопушки. О чём они все говорят? О жизни, о любви… О! Вот уже и к политике с экономикой перешли. И очень хочется улизнуть в свой тихий уютный подвал, к непрочитанному письму…

— Друзья! Мы слишком заболтались! А, между тем, время вручать новогодние подарки! Всем присутствующим Дедушка Мороз кое-что оставил под нашей ёлочкой!

Панин наслаждался жизнью. Как будто всю предыдущую он не жил, а ждал. И дождался наконец. Только Мальцева потухла. Как будто до Панина ещё была надежда. На чудо… На что-нибудь. Она вернулась из чуда. Чудовищного невыносимого необъятного необъяснимого чуда. И хотела всё закончить. Потому что… Это никак не облечь в слова. Чуда не могло быть — но оно случилось. И это её раздавило. Она отрицала чудо. И хотела всё закончить. И теперь всё закончилось. Она вышла замуж за… за конец. Отныне — всё. Ничего в её жизни уже не случится. Это правильно. Она будет женой и матерью. Будет растить дочь. А потом просто умрёт. Как все порядочные люди.

Сёма раздавал подарки. Татьяна Георгиевна воспользовалась праздничной суетой и ускользнула в свою берлогу. Чтобы снова мучить себя. Кажется, всё закончить никак не удаётся. Попытка номер один: замуж за Панина. Попытка номер два: неудавшийся суицид. Нужна попытка номер три.

…Но Нью-Йорк ему не понравился. Они с супругой пересекают континент и обустраиваются в Сан-Франциско. Городе, напоминающим им родную Одессу. И ещё немного — любимый Неаполь. Город отстраивался заново — семь лет назад он был напрочь разрушен землетрясением. В крови у моих пращуров — отстраивать заново. Иначе им не была бы родной Одесса. Но было бы смешно пересказывать тебе историю твоей Родины. И хотя это и моя Родина. Но всё-таки моя Родина — Америка. Ибо здесь я и родился. А сердце моё — в России.

…Матвей Фёдорович и Екатерина Даниловна тоже родились здесь. Заново. В разрушенном природным катаклизмом Сан-Франциско, в строительство которого они внесли немалую лепту. Мой отец родился в Сан-Франциско. И я родился в Сан-Франциско. Мы родились в Сан-Франциско… Но я непозволительно забегаю вперёд. Маленькой Мусе было уже девять лет. И она одинаково хорошо говорила на русском, французском и английском языках. Именно благодаря моей бабушке я так хорошо — смею надеяться на это, — излагаю по-русски…

Татьяна Георгиевна слабо улыбнулась. Он действительно хорошо «излагал по-русски». На языке, оставленном в 1905 году. Она вспомнила все его «позвольте пригласить вас…» и все эти «тачечник», «классный наставник», «столовая», «портплед». Прям какая-то «Разбитая жизнь, Или Волшебный рог Оберона»[13].

Вошёл Панин — и она свернула окно.

— Не хочешь побыть с гостями?

— Нет.

— А со мной?

Она медлила с ответом.

— Прежняя Танька сказала бы «нет!»

— Я стала мудрее.

— Нет.

— Мне кажется, тебе пора возвращаться на работу.

— Я должна похудеть.

— Ты никому ничего не должна. И вообще — что за глупость?! Худеть — не худеть. Ты — та же самая Танька Мальцева, которую я встретил…

Она развернулась и пристально посмотрела на него без тени улыбки или кокетства.

— Сёма, оставь это для баб-дур. Это им нравятся истории про «ты — это всегда ты». Никто не любит толстых баб. И никогда бы ты. Или…

— Матвей?

Она даже не дёрнулась. Хотя раньше любое упоминание покойного мужа вызывало острейший приступ фантомной боли. Продолжила ровно:

— Или Матвей. Никто бы из тех мужчин, кто нравится мне, не обратил бы внимание на неопрятную толстуху.

— Вот и выходи на работу. Это приказ. Не просьба обожающего тебя мужа, но приказ министра здравоохранения.

— Ты всего лишь заместитель министра по материнству и детству. Да и Сергей Станиславович отлично справляется с обязанностями начмеда по акушерству и гинекологии.

Панин бросил на неё ироничный взгляд.

— Вот точно ты тут тупеешь, в своём подвале. Потому и сказал, что не просьба обожающего тебя мужа. Приказом министра ты назначена на должность главного врача больницы.

У Мальцевой разве челюсть не отвисла. Она уставилась на Панина. Он лишь пожал плечами.

— Семён!.. Но это же кабинетная должность. Скорее административная, чем лечебная. Я…

— Ты отлично справишься.

— Ты этому поспособствовал?!

— Ни в коем случае! — Панин усмехнулся, покачав головой. — Напротив. Я этому сопротивлялся. Я настаивал на том, что ты вздорная баба, самодур.

— Самодура! — Мальцева хихикнула.

— Вот именно. Но министр верит в тебя. Не знаю уж, по каким таким причинам. Но наши министры… Ты же знаешь!

Панин повертел у виска указательным пальцем, сопроводив жест характерным присвистом. Мальцева молчала.

— Я так и вижу, как крутятся твои шестерёнки. Но ты — умная женщина. И сказать: «но у меня совсем не останется времени на семью!» — тебе не позволят честь и совесть.

Мальцева прыснула.

— Это больше похоже на правду!

Он подошёл к ней и обнял.

— С Новым годом, любимая!

Она попыталась выкрутиться из его объятий.

— Я знаю это твоё глупое странное смущение. И в который раз говорю тебе: ни одно ожирение не заставит меня разлюбить тебя. Даже если полюбил я тощую кошку… Ничего! На новой должности так навалится, что не успеешь оглянуться…

Возможно, это попытка номер три. И, возможно же — именно она будет удачной. Бог любит Троицу, но прежде всего God loves us[14]!

Кадр пятьдесят первый

Не успела оглянуться

Не успела Татьяна Георгиевна оглянуться, как наступил её первый официальный рабочий день в должности главного врача огромной многопрофильной больницы, куда некогда — вроде как очень давно, или будто бы вчера, — она пришла интерном. Жизнь имеет две взаимоисключающие тенденции: очень долго тянуться и слишком быстро проходить. Нет, конечно же, ещё не прошла. Время, так сказать, зрелых свершений. Но осталось-то меньше пройденного. Или столько же — если вы из рода потомственных долгожителей. Или — как карта ляжет. Если по одной линии — все умирали строго около семидесяти, зато по другой — катили колесо Сансары под и за стольник. Как карта ляжет, как карта ляжет…

Родин официально был утверждён в должности начмеда по акушерству и гинекологии, а Мальцева стала главным врачом больницы.

Мальцева поймала себя на том, что уже пять минут смотрит на пожизненную секретаршу прежнего главного врача. Главному врачу положена секретарша. О, боги! Зачем?!

«Как её зовут?! Я же знаю! Что-то очень… Железобетонное что-то! Смешное, родное и… ужасное».

— Татьяна Георгиевна. Вы хотите кофе? Чай?

— Да я сама…

Она осмотрела свой новый кабинет. Очень непривычно. Огромный «твой» стол. К нему — приставной. Покруче профессорского. Шкафы с безликими файловыми папками. Бесчисленное количество разнообразных приказов, которые ей теперь предстоит изучать. Приказы, слава богу, у нас штампуют по любому поводу и вовсе без оного.

Секретарша, которая годилась Мальцевой в матери — безо всяких натяжек, — ласково приобняла её за плечи и повела к рабочему месту.

— Да вы сама садитесь, обустраивайтесь. Привыкайте. Врачи вас любят. Вы всю больницу знаете. Справитесь! Никто не справится лучше вас! Никто не хотел человека со стороны. Вот… — Она уже подвела и усадила. — Это ваше место, Татьяна Георгиевна. Так всё-таки кофе, да?

Татьяна Георгиевна кивнула.

— С коньяком. — Скорее констатировала, нежели вопросила секретарша.

Мальцевой оставалось ещё раз кивнуть.

— Вы не переживайте, Татьяна Георгиевна. Вы же знаете должностную инструкцию главного врача?

И Мальцева снова кивнула. Китайский болванчик, а не главный врач!

— Ну и вот! — Бодрым голосом продолжила секретарша. — Не успеете и кофе допить, как…

На столе зазвонил внутренний телефон. Татьяна Георгиевна испуганно уставилась на него. Секретарша взяла трубку и, по-хулигански подмигнув Мальцевой, произнесла с непоколебимой начальственной интонацией:

— Кабинет главного врача!

«Её зовут Людмила Прокофьевна!»

Мальцева еле удержала смешок внутри.

Первый рабочий день никаких ужасов не принёс. Семь ножевых в приёмном покое. («Счастливое число!» — мелькнула у Мальцевой идиотская мысль.) Ей совсем не обязательно было нестись в приёмный покой. Но она зачем-то бежала. Каждый раз. На один из случаев нельзя было, конечно, не полюбоваться. Чистый Тарантино. Мужики поспорили на бабки. Один из них воткнул себе в грудную клетку нож. Не задев жизненно важных органов. Знал куда и как. Был фельдшером в Афгане. А теперь вот взрослые, состоявшиеся и состоятельные мужики, приняв достаточно спиртного, поспорили на немалые деньги. И — вуаля! Просто дикая история!..Но это была не её «веселуха». Это была незамутнённая радость заведующего приёмным покоем главного корпуса. Почему так тянуло в приёмный покой? Потому что кабинет главного врача на первом этаже? Ещё, конечно, было совещание заведующих. Она всех их знала. И все они — знали её. И ещё одно совещание — с начмедами по хирургии, терапии и акушерству-гинекологии. И их она всех знала. С хирургом — вместе немало соли съедено. С начмедом по терапии Панин как-то даже спал. Очень забавно. Ну а Родин — он и в Африке Родин. Что он ей мог рассказать о роддоме такого, чего бы она сама не знала? В гастрохирургии лопнула отопительная труба. В ургентной операционной — прорвало канализацию. Этим занимались заведующие. Но она должна была стать тем, кто любую беду… Кажется, более всего деятельность главврача походит на деятельность завхоза, сантехника, снабженца… Но никак — не на лечебную работу.

Выручил Родин.

— Татьяна Георгиевна, в роддоме сложная девочка. Учитывая, что главный врач у нас теперь — акушер-гинеколог, я вправе запросить консультацию.

— Спасибо! — Обессилено прошептала Мальцева одними губами.

Пошли подвалом.

— Серый, я все халаты и пижамы новые купила. В старые не лезу. Я — жирная корова?

— Таня! Заколебала! Или похудей — или не ной. Впрочем, конечно же конечно, ты и так прекрасная. И удивительная ещё.

— Всё бы тебе хаханьки. … А как там… интерн?

— Он уже не интерн. И не там — а тут, у тебя, в гинекологии.

— У тебя в гинекологии.

— Ну да. — Коротко согласился Родин.

— Ну, а это… Есть у него кто-нибудь?

— Ай-яй-яй! Главврач! Замужем за замминистра! А ведёшь себя…

Мальцева покраснела.

— У Оксанки спросишь. Я за половыми похождениями мужиков не слежу. Пришли. — Он нажал на кнопку вызова лифта. Двери раскрылись. — Прошу!

В лифте стало вдруг легко и просто. Как бывает только когда возвращаешься к себе. Из долгого путешествия. Или из больницы.

В палате обсервации на койке лежала женщина, выглядевшая как ровесница Мальцевой. За руку её держал парень возраста уже-не-интерна Денисова. И взгляд, которым он пялился на неё, никак нельзя было назвать сыновним.

— Беременная Яковлева. Поступила сегодня по Скорой. Недообследована. Беременность первая, тридцать недель, двойня. — Докладывавшая Тыдыбыр перешла на конспиративный шёпот. — Была дезориентирована. Подозрение на алкогольную интоксикацию.

— Да не пьёт она! — Взорвался парень. — Я уже сколько раз всем говорил: не пьёт! Вообще!

— Андрей, успокойся. Это врачи. Они нам только добра желают. — Ласково попросила его беременная Яковлева.

И он стал послушным ягнёнком. Присел на кровать и стал вдруг таким несчастным.

— Так! — сказала Мальцева, оглядывая персонал. — Давайте начнём с начала. С самого начала. С анамнеза.

* * *

Самым началом анамнеза традиционно является анамнез жизни. В случае беременности, в которой всё ещё традиционно — в большинстве случаев, — принимают участие мужчина и женщина — анамнез жизни, собственно, и мужчины и женщины. Анамнез жизни и любви. Последняя всё реже является необходимым условием беременности. Но не в этом случае.

Жил-был хороший парень Андрей Яковлев из хорошей семьи. Даже так: прекрасный парень из прекрасной семьи. И было ему на момент начала этой истории (анамнеза, как это и переводится с латыни) двадцать пять лет. Из окна его комнаты в великолепной родительской квартире была площадь Красная видна. А из окошка его будущей жены было видно только улицы немножко. Где-то на очень дальней окраине, которая в приличных домах и Москвой-то не считается.

Андрей слыл циником и сибаритом, ни в чём себе не отказывающим мажором. Любил гульнуть с размахом. Предпочитая не обременять себя долгосрочными отношениями. Окончил МГИМО и собирался делать карьеру по дипломатической линии. Родители были счастливы и довольны. И даже подарили ему на вручении диплома ключи от квартиры. С привычным ему видом из окна.

И вот однажды забежал он в сетевую ресторацию поесть между делами. Он предпочитал пафосные кабаки или хотя бы претенциозные арт-кафе, но всем иногда хочется просто пожрать. Официантка принесла ему меню — и он остолбенел. Пропал. Влюбился.

Ничего особенного в ней не было. Ни безупречных черт лица. Ни потрясающей гривы волос. Ни тонких нежных рук. Ни ног от ушей. Это была самая обыкновенная провинциалка, которых тьмы в нашем столичном молохе. Выглядела она усталой и безразличной. И была далеко не юна. Невозможно объяснить, чем она так поразила начинающего международника, но факт остаётся фактом: его пробила дрожь, у него резко пропал вот только что присутствовавший волчий аппетит, и всё, что он смог сказать деревянным голосом (это он-то! балагур с глубоким драматическим баритоном!):

— Девушка, когда вы заканчиваете?

И меню ходуном заходило в его руках. Он аккуратно положил его на столик, как будто опасаясь, что оно сбежит.

Девушка скользнула по нему равнодушно-презрительным взглядом, который вырабатывается у официанток и спросила:

— Заказывать будете или ещё подумаете?

И ушла.

Еле выкарабкавшись из-за столика — внезапно он стал мокрым как полевая мышь после майской грозы, — Андрей вышел на улицу. Прийти в себя, прогуляться, проветриться. Но не смог сделать ни шагу, так и простояв сусликом под дверями заведения до окончания её рабочего дня. Его важные дела полетели сегодня в тартарары.

Вышедшая из дверей официантка заметила его. Впрочем, не было никого из работников, кто бы его не заметил. Она подошла к нему, оглядела с ног до головы его модный дорогой прикид. И посмотрела прямо в глаза. Сердце его бешено колотилось.

— Вы маньяк или извращенец? — строго спросила она.

Он лишь бессильно помотал головой. Казалось, она сейчас отвалится.

— Я всего лишь официантка. У меня нет высшего образования. Я была замужем. После развода в родном маленьком городке оставаться не было никакой возможности. Я снимаю крохотную квартирку в ебенях на паях с ещё четырьмя такими же неудачницами, как я. Мне — тридцать лет. Это чтобы не оставалось ни малейшей недоговорённости! — Всё так же строго и даже зло сказала официантка.

— Андрей Яковлев, — всё, что смог выдавить из себя парень.

Официантка взяла его под руку — и они пошли.

Никогда ему ещё не было так легко и хорошо. Андрей Яковлев был совершенно законченно счастлив.

В отличие от его родителей. Которые, конечно же, хотели, чтобы сын женился. Но не на этом же! Ах, как быстро с интеллигентных людей слетает шелуха. Как шустро они сливаются со столь нелюбимым ими народом (точнее сказать: с тем народом, который они отрицают и который существует исключительно и только в их воображении — отрицать собственное воображение!..), коль скоро речь заходит об их благе. Или о воображаемом благе.

Вот родителям любви всей жизни Андрея Яковлева было абсолютно всё равно. Отца у неё отродясь не было. А мама умерла несколько лет назад от цирроза печени, возникшего вследствие застарелого алкоголизма.

Все интеллигенты поняли, каким злом показалась богатым столичным родителям мажора Андрея Яковлева безродная нищая престарелая официантка? То-то же! Так держать! В борьбе интеллигенции с быдлом все средства хороши!

Сперва родители Андрея Яковлева отобрали у него квартиру — точнее и модно сказать: лофт, — с видом на Красную площадь, справедливо полагая, что это сработает. Мальчик привык к золотым ложечкам, фарфоровым чашечкам и льняным простыням. Но несправедливость восторжествовала. Хотя сперва в Андрее играло ретивое интеллигентское: документики-то на его имя, де юре помещеньице его. Но «старое быдло» (а иначе уже его родители не называли возлюбленную сына) посмотрела на него чистыми голубыми глазами и сказала:

— Отдай. Всё отдай.

Вместе с документами на квартиру Андрей вернул родителям и документы на машину. И ключи от того и другого. Запарковав свой новенький мажорский BMW у них во дворе.

Сходили в загс. И Елена Штанько (какая плебейская фамилия!) стала Еленой Яковлевой. И устроилась официанткой ещё в один ресторан. Андрей пустил под откос карьеру дипломата. Как минимум — отложил. Нужны были деньги. С подружками жить новобрачным было не комильфо. Самостоятельная квартира стоила шальных денег. Которые прежде казались Андрею Яковлеву пустышкой. Он раньше мог за ночь такую сумму просадить в ночном клубе, заказывая шампанское для всех. Он был прикреплён к родительским дебитовым и кредитным карточкам. И потому никогда не задумывался. Они открепили его. Но и это его не сломило. Оказалось, что он очень мужественный парень — если считать мужеством ответственность за самого себя и любимую. Он пошёл учителем английского в школу. И набрал учеников частным порядком. Худо-бедно хватало.

Отец отрёкся от него. Мать легла в больницу.

Жена забеременела.

Андрей Яковлев был на седьмом небе от счастья. Не из-за отца с матерью, конечно же. А из-за того, что он сам скоро станет отцом, а его обожаемая Лена — матерью. А уж когда выяснилось, что они станут родителями двойни — Андрея чуть удар не хватил. От счастья, конечно же. Никакой иронии!

Да вот только и без того худосочная Елена вместо того, чтобы набирать вес — стала его терять. При этом никаких симптомов раннего гестоза у неё не наблюдалось. Она отлично себя чувствовала. Её не тошнило, она не обнимала по утрам унитаз… Отлично всё! Ну, возможно, не слишком и отлично. Но по крайней мере — вполне пристойно. Разве что слабость. Но если беременная работает официанткой в две смены — эта слабость вполне объяснима.

Муж умолял Лену бросить работу. Хотя бы одну! Но она была непреклонна. Зарплата. Плюс чаевые. Двое детей — вдвое больше денег необходимо.

Однажды она упала в обморок. Прямо с подносом. Менеджер вычел стоимость заказа из её зарплаты, а врач женской консультации обнаружил железодефицитную анемию. Но не такой степени, чтобы чувств лишаться. Тем не менее, Андрей стал скармливать жене телячью печень. Свежайшую. Он как раз занимался английским с сынишкой мясника одного из блатнейших рынков Москвы.

Тем временем Елене Яковлевой становилось всё хуже. Стали дрожать руки. И она начала промахиваться. Однажды поставила чашку кофе не на стол, а прямо на белоснежную рубашку, обтягивающую солидный живот клиента. Скандал, крики, вопли. Вычли из зарплаты.

Как-то метрдотель заметил, что Лена шатается. В разные стороны. И подписи на чеках ставит какие-то уж очень кривые. При её-то круглом почерке отличницы! Не иначе, пьяная! Елене делают предупреждение — она отрицает. На следующей смене она снова шатается — и её с треском увольняют, списав на неё недостачу в баре. И не выплатив зарплату. На одну работу становится меньше. Андрей рад — и берёт ещё учеников. Елене он верит бесконечно. Его жена совсем не пьёт. Она очень боится «алкоголического» гена и помнит, что её мать умерла от цирроза печени. Лена никогда не пила и пить не собирается. Но ей становится всё хуже.

Андрей Яковлев идёт к матери. Исключительно потому, что у той огромное количество знакомых прекрасных врачей. Раз врачи женской консультации не понимают что к чему — надо искать других врачей. Мать соглашается с ним встретиться — материнское сердце не камень! — и внимательно его выслушивает. После чего выдаёт гневную тираду, что она так и знала! Так и знала, что это нищее старое быдло — алкоголичка. И что дети у неё будут — уроды. И что она готова дать денег на аборт (у неё есть специалисты, которые сделают в любом сроке). Пусть он разведётся, пока не поздно, алкоголичка пусть идёт на все четыре стороны в ту огромную жопу, из которой вылезла.

Встреча матери и сына никому из них радости не доставила. Свекровь люто ненавидела невестку и не хотела внуков «от неё». Андрей, напротив, ещё сильней возлюбил жену и возжаждал детей. Любить её он собирался вечно. Даже если она окажется алкоголичкой. Тем более ему самому начинало казаться, как будто жена всё время слегка навеселе. Да и кофейные зёрна в рот жменями закидывает и хрустит, что твоя кофемолка. Может — такая у неё беременная блажь, как она сама уверяет. А может и бухло закусывает, чтобы запаха никто не почуял. Он даже тихонечко перерыл квартиру в поисках нычек. Ничего. Ерунда! Он бы почуял и через кофейные зёрна. Они же спят вместе. В обнимку. И вообще, если знаешь человека — ему надо доверять всегда, а не только в исключительных случаях. Так нас учит классика кинематографа — и она права.

Да и как он мог подумать такое о своей Лене, когда она так обожает их детишек. Разнополых двойняшек Ивана-да-Марью.

Доктор женской консультации продолжал разводить руками на всё происходящее с Еленой Яковлевой. Поставил ей вегето-сосудистую дистонию — давно отживший своё глупейший синдромальный диагноз, который нынче ни один уважающий себя врач не заставит себя же письменно зафиксировать, засмеют! И порекомендовал есть мясо, овощи и фрукты и подольше бывать на свежем воздухе. Но Лена продолжала худеть, несмотря на мясо и овощи. Продолжала раскачиваться и падать, невзирая на то, что Алексей старательно вывозил её в Подмосковный лес в редкие часы, свободные от занятий. Да и вообще, стала оглушённая и невнятная. Если не сказать — заторможенная. И доктор женской консультации, когда она упала прямо у него на приёме, вызвал Скорую. Она сюда Елену Яковлеву и привезла.

— Вы не смотрите, какая она сейчас! — сказал Алексей, окончив рассказ. Сказал шёпотом, потому что Елена уснула. Уснула в присутствии толпы докторов. У женщины действительно был серьёзный упадок сил. — Не смотрите и не думайте! Она очень красивая! — И он с неизбывной нежностью посмотрел на лицо жены. Хотя на красавицу измождённая Лена Яковлева сейчас была похожа как Мальцева — на балерину.

— Скажите, Алексей, походка у вашей жены в последнее время не изменилась? — спросила Татьяна Георгиевна.

— Изменилась. Но она же — беременная! У всех беременных меняется походка. Я читал!

— А не на такую ли? — подал голос Родин и прошёлся по палате не слишком уверенно, широко расставив ноги, избыточно распрямившись. Родина бросало из стороны в сторону и штормило на поворотах. Не зря, ох не зря он учился на актёрском. Он на актёрский когда-то пошёл не потому, что хотел стать актёром, а потому что актёрство у него было в крови.[15]

— Именно! — Подтвердил Андрей. — У вас очень хорошо получилось. Как вы догадались?

Мальцева с Родиным переглянулись.

— Симптом Тома. «Мозжечковая походка», — срезюмировала Оксана Анатольевна. — Что нам это даёт?

— Направление поиска, как минимум, — ответила Мальцева.

Елена Яковлева открыла глаза.

— Простите! Я задремала.

— Елена, вы можете встать? — спросила Татьяна Георгиевна.

— Да-да, конечно! Я же всего лишь беременная, а не больная. — Слабо улыбнулась пациентка.

Алексей помог жене подняться.

— Станьте-ка вот так! — Попросила Поцелуева, сама став в позу Ромберга, известную всем, кто хоть когда-нибудь получал справку, нужную для получения прав на управление автотранспортными средствами.

— Я же не за рулём! — Пошутила Елена. — И трезвая! — Это она произнесла с некоторым значением. И даже обидой. Вероятно, её уже достало подозрение в алкоголизме.

— И тем не менее! — Настояла Мальцева.

Елена попыталась — и приземлилась в заботливые ручищи Родина, вовремя ставшего позади пациентки.

— В сенсибилизированной позе Ромберга нужда отпала, — прокомментировал он.

Мальцева, Родин и Поцелуева переглянулись. Настя Разова ничего не понимала, но тоже сделала серьёзный насупленный вид.

— Анастасия Евгеньевна, проверьте симптом Ожеховского, — иезуитски распорядился Родин, заметивший Настины мимические игрища.

— Э-э-э…

— Прошу вас, сядьте на кровать, — обратилась к пациентке Оксана Анатольевна, метнув в мужа молнию («не при пациентке же! понятно, что Тыдыбыр стерилен!»)

Елена послушно села.

— Пожалуйста, сдвиньте ноги и обопритесь на мои ладони, — Оксана протянула Елене руки. Та оперлась. Оксана Анатольевна резко убрала руки — и Елена упала прямиком в её объятия.

Оксана Анатольевна прощупала мускулатуру и внимательно осмотрела глазные яблоки.

— С моей женой всё в порядке?! — Наконец не выдержал Андрей Яковлев, с тревогой наблюдавший за манипуляциями группы товарищей в хирургических пижамах.

— Боюсь, что нет. — Сказала Мальцева. — Но насколько и что не в порядке…

— Понятно, почему она жевала кофейные зёрна, — пробормотала Оксана.

— Да, ненадолго приводит в норму мозговое кровообращение. Это не блажь беременной. Это была суровая необходимость голодающей коры головного мозга.

— С детьми всё в порядке?! — Взволнованно уточнила Елена.

— О, с детьми всё в порядке! — Улыбнулась Мальцева. И это была честная улыбка. С плодами, в отличие от вынашивающей их женщины, всё было в порядке. — Мы вас обследуем. И очень быстро поставим диагноз.

— Итак! — начала консилиум Мальцева, когда врачи переместились в ординаторскую. — У нас положительные симптомы Ожеховского и Тома, совсем беда с Ромбергом, атаксия, нарушение координации движений, пониженный мышечный тонус, асинергия, тремор, нистагм и регулярная головная боль. Вероятно, как проявление окклюзионной гидроцефалии.

— Но на глазном дне — никаких кровоизлияний и разрастаний сосудов, — добавила Оксана Анатольевна.

— Ваш предварительный диагноз, Анастасия Евгеньевна?

— Э-э-э… — замялась Тыдыбыр. — Что-то с мозжечком?

— Оч-чень по-докторски! — рассмеялся Родин.

Тут уж и Мальцева метнула в него красноречивый взгляд. Сергей Станиславович тут же заткнулся, вспомнив, как ещё недавно он верил в воображаемого отца. Никто не совершенен.

— Ага. — Кивнула ему Татьяна Георгиевна. — Вот именно. И на опытную старуху бывает проруха. Я не запрещаю вам потешаться над молодыми докторами при условии, что потеха идёт в рамках педагогического процесса.

— Новообразование мозжечка! — Выкрикнула, надувшаяся было, Настя.

— Похоже. А для того, чтобы выяснить, что именно мозжечка, а не задней черепной ямки в целом, и чтобы выяснить, какая именно — Оксана Анатольевна не зря акцентировалась на глазном дне, — мы должны выполнить элементарный анализ крови.

— Но вот только же делали в женской консультации. Железо-дефицитная анемия.

— Не верю! — Отчеканила Мальцева. — Никогда и никому не верю. И вы, Анастасия Евгеньевна, не верьте! И я ещё не знаю такой женской консультации, где бы женщине с такой выраженной слабостью, да ещё и пониженного питания — не поставили бы железо-дефицитную анемию. Исключительно для перестраховки «на всякий случай», мол, мы предупреждали роддом о рисках.

И действительно. Анализ, сделанный Cito! — показал, что у Елены Яковлевой не анемия, а напротив — эритроцитоз. Который является ничем иным, как маркером гемангиобластомы.

Мальцева немедленно вызвала на себя консультацию невропатолога. Тот вызвал нейрохирурга. Сработали очень быстро. Сама главврач (жена замминистра!) смотрела пациентку. Уж точно не может быть, что девочка с улицы.

И уже к вечеру был готов диагноз. У Елены Яковлевой была не просто гемангиобластома мозжечка. А очень быстро растущая гемангиобластома мозжечка. Невропатолог и нейрохирург хором дали заключение-рекомендации: беременность прервать; затем — химиотерапия; и только потом, если опухоль уменьшится, а показатели крови нормализуются — оперировать. Потому что никто не полезет с пилкой Джигли и скальпелем в голову беременной при такой изменённой картине свёртывающей системы крови, и таких гигантских размерах опухоли.

Беременности Елены и Андрея Яковлевых было всего двадцать пять недель. Учитывая, что Лена вынашивала двойню… Слишком малы, чтобы извлекать. Не витальны. Нежизнеспособны.

— Но они живые! Я чувствую их! Вот пошевелился Ваня. А вот — Маша!

Елена категорически отказалась от аборта. Хотя Андрей стоял перед нею на коленях. А Родин, Поцелуева и сама Мальцева уговаривали, что если она умрёт — умрут и дети. Эти дети. Плоды. И никаких больше детей у неё не будет. А если… Тогда она выздоровеет. Может быть. И может быть родит здоровых детей.

— Вы уверены, что я выживу и выздоровею?

Врачи косили. Врать эта команда не умела. А невропатолог с нейрохирургом — так вообще. Такое говорили, что их пришлось вытолкать из палаты. После их речей Елена окончательно отказалась делать аборт.

— Сколько проживу — столько проживу. Как уже… начну умирать — сразу делайте кесарево. Ему от меня останутся дети.

Елену Яковлеву оставили в роддоме. Хотя могли бы выписать под наблюдение женской консультации. Или с направлением в НИИ имени Бурденко.

Но Мальцева вдруг развила такую бурную деятельность, как будто навёрстывала время, потраченное на отсидку в берлоге. А ещё она вдруг поняла, что с большой ответственностью приходит и большая власть. Ведь сейчас она была не заведующей отделением, не начмедом. А главным врачом огромной многопрофильной больницы. Да ещё и женой заместителя министра здравоохранения по вопросам материнства и детства!

О! Как орал на неё Семён Ильич!

— Ты понимаешь, что смерть этой бабы будет на твоих руках?! И на моих, если я пойду у тебя на поводу?!

— А что, разве главная задача врача — спихнуть чью-то смерть в более подходящие к ситуации руки? — ехидно интересовалась она, прикуривая сигаретку.

— Не кури при ребёнке! — Гудел Сёма.

— Да в этой твоей гостиной несколько вертолётов сядет. Муська в другом углу лётного поля.

— В нашей! В нашей гостиной!.. Да просто сделай ей аборт!

— Она не хочет.

— Выпиши к чертям! Как привезут по Скорой без сознания — сделай поздняк по жизненным показаниям! Ну то есть не ты — а Родин, или Поцелуева! Ты вообще главврач! Ты не должна настолько быть в ситуации.

— Как главврач я как раз должна быть настолько в любой ситуации.

— Ты упёртый осёл! Ослица!

— Ты мне поможешь или нет?

— Нет! Нет! Я не помогу тебе! Я не буду рисковать карьерой ради какой-то девчонки.

— Бог не тимошка, Сёма. Видит немножко. Как знать. Вдруг никто и никогда не будет рисковать карьерой… Не жизнью, Сёма. Не здоровьем. А всего лишь карьерой — ради какой-то девчонки. Муся когда-то может оказаться для кого-то такой же «какой-то девчонкой».

Татьяна Георгиевна выдула дым в сторону угла, где возилась их с Паниным дочь. У Семёна Ильича чуть пена из ушей не пошла и глаза из орбит не вылетели. Он коршуном метнулся к Мусе, схватил её на руки. Как будто хотел защитить от всех бед, от всего мира. Навсегда. И даже голос от ужаса потерял, только зашипев в Мальцеву, предварительно прикрыв Мусе ушки:

— Что ты такое!.. Я рот тебе! Я кляп!.. Я…

— С удовольствием, — сказала Мальцева, глядя на него прежним безотказным сучье-призывным взглядом. — Я даже знаю, что можно использовать для моего рта в качестве кляпа. — Она ещё раз глубоко затянулась. — Если ты обеспечишь мне команду нейрохирургов, которые будут на стрёме в любое время дня и ночи предстоящие пять недель.

— Это шантаж! — Семён Ильич сглотнул. Слишком давно его не подпускали к обожаемому им телу. — Шантаж! Психоэмоциональный и физический.

— Да. Это он, — согласилась Татьяна Георгиевна. — Шантаж. Шантаж — он для сильных. Ну так как? Если тебя не пугает карма, и то, что к твоей дочери кто-то когда-то может отнестись как к ничьей девчонке, потому что ты сейчас так относишься к пациентке, — то я предлагаю тебе минет в обмен на бригаду нейрохирургов. Минет в течение всех пяти недель. Каждый день. Семью пять — тридцать пять. Сёма. Тридцать пять минетов.

Семён Ильич осторожно опустил хохочущую дочь на пол. И даже стряхнул цепкие пальчики, ухватившиеся за папину штанину. И подошёл к Мальцевой. Она насмешливо поглядела на область ширинки.

— Хм! Смотрю, ты согласен.

— Как насчёт предоплаты? — хрипло простонал он, коснувшись губами её уха.

Она отрицательно покачала головой.

— Только после получения официальной министерской бумаги с фамилиями нейрохирургов.

Надо ли говорить, что искомая бумага была у главного врача Татьяны Георгиевны Мальцевой на следующий же день?

Сёма был счастлив. Не тому, что… Он был счастлив снова увидеть свою Таньку. А не какую-то пугающе неведомую женщину, которая режет вены и запирается в подвале. А свою до снесения крыши сексуальную Таньку Мальцеву. Прекрасную гадину. Великолепную женщину. Грамотного честного искреннего горячего врача. Женщину, занятую своим делом. Любимым делом.

Хотя, конечно, далеко не все тайны ему открылись. Да и чёрт с ними. И это пройдёт. Танька без тайн — не его Танька.

В сроке тридцать недель Елену Яковлеву прооперировали. Планировали прокесарить в тридцать недель — и затем передать нейрохирургам. Но вышло всё куда тяжелее. На тридцатой неделе началась преждевременная отслойка плаценты одного из плодов (двойня была бихориальная, биамниотическая — и у Вани и у Маши были своя плацента и свой плодный пузырь). Родин вызвал Мальцеву. Сам не рискнул. Логично. Кто одобрил кашу с сохранением — тот её и расхлёбывает. Мальцева пошла с Поцелуевой на кесарево, а сразу после них — бригада нейрохирургов пошла на удаление опухоли. Объём операции: тотальное удаление узла гемангиобластомы. Доступ: субокципитальный. Интраоперационно срочно сделали гистологию (причём патанатома нейрохирурги с собой прихватили, из Бурденко; чтобы местный, вероятно не так много имевший дел с опухолями мозжечка, не налажал). Заключение было такое: «скопление тонкостенных сосудов, в межсосудистых пространствах интерстициальные клетки, цитоплазма кишит липидами. Мягко-тканная гемангиобластома. Солидная. Опухолевые клетки собраны в единый узел, окружённый капсулой». Что в переводе с языка патологической анатомии на обывательский означает: стандартная доброкачественная гемангиобластома мозжечка. Доброкачественная! Можно сказать — жировик («кишит липидами»). Одиночный («солидная») жировик. Даже и химиотерапия не нужна. Мало того, будучи полностью удалённой, опухоль подобного типа не рецидивирует. А удалена она была полностью — нейрохирургов для Елены Яковлевой Татьяна Мальцева из Семёна Панина выбила самых отменных. Опухоль огромная — как для такой локализации. Но — совсем не страшная. Но сказать это наверняка, не получив оперативный доступ к самой опухоли, — никто бы не взялся. Потому что и невропатологи с нейрохирургами чаще всего предпочитают один из главных врачебных принципов: «лучше перебздеть, чем недобздеть!».

Мальцева взяла на себя смелость — и была вознаграждена. Сохранённой жизнью двойняшек Яковлевых. И здоровьем самой Елены — та быстро шла на поправку.

Но Мальцева могла быть и наказана за свою смелость — смертью всех вышеперечисленных Яковлевых.

И она отдавала себе в этом отчёт.

— А если бы она умерла? — спросил Семён Ильич свою очень похорошевшую и похудевшую за истекшие пять недель супругу. — Как бы ты себя чувствовала?

— Плохо, Сёма. Плохо. Но сейчас-то я себя чувствую хорошо? Так и к чему эти разговоры? Пойдём лучше в спальню.

Семёну Ильичу дважды повторять не пришлось.

Но в два часа ночи она проснулась. И долго смотрела в потолок. Сёма храпел. Она пнула его ногой.

— Повернись на бок!

— Да, родная!

Сёма послушно повернулся на бок и захрапел ещё громче.

Мальцева встала. Накинула халат. И спустилась в подвал. Её давно ожидали несколько писем. Она их читала. Но не было времени ответить. Времени и… А не сказка ли всё, приключившееся с нею в Америке? Может, это были галлюцинации? Как у пациентки Святогорского. Но не галлюцинации же ей письма пишут. Нет, версия не выдерживает критики. Татьяна Георгиевна Мальцева, пошедшая на огромный профессиональный и этический риск ради Елены Яковлевой, которая ей никем не приходилась, малодушничала сейчас. Ради человека, которого имела неосторожность так недавно и так скоро полюбить. Не успела оглянуться тогда, в самолёте Нью-Йорк — Денвер — и уже любила. И теперь малодушничает. Не отвечает на письма родного брата Матвея.

Брата-близнеца.

* * *

А у Яковлевых всё наладилось. Первой не выдержала мамаша, она же — свекровь. Она же — бабушка. Она упала на колени перед невесткой. Другая бы воспользовалась. Но Лена была бесконечно добрым и хорошим человеком. Она немедленно бросилась поднимать маму Андрея. Объятия, слёзы. Полное прощение. Елена и Андрею запретила сердиться на мать. А там и отец подтянулся. Кто же не любит своих внуков? Интеллигентные люди очень любят своих внуков. Ну и так вышло, что отца Андрея звали Иван, а мать его звалась Мария. Вроде как внуки названы в их честь. Хотя Елене на самом деле нравилось это очень русское сочетание Иван-да-Марья. Иванушка и Алёнушка. Агукали в лофте с видом на Красную площадь. Добро пожаловать, новые москвичи. Куда заведёт вас судьба? Не станет ли Ваня Яковлев американским шпионом? Его отец Андрей Иванович Яковлев уже назначен младшим пресс-аташе в посольство РФ в США. Как с родителями помирился — так и оглянуться не успел. А ему уже так понравилось учить детишек английскому и французскому. Приобретённый педагогический навык он оттачивал на жене. Её в срочном порядке надо было обучить американскому варианту английского языка. Чтобы она чувствовала себя комфортно рядом с напыщенными никчемными ногастыми красивыми клушами. Впрочем, она простая нищая официантка, не окончившая вуз. Ей не привыкать сохранять достоинство перед лицом любого обеспеченного образованием и попечением быдла.

Кадр пятьдесят второй

Танатология и тарология

— Иван Степанович, ну куда вы!

Отважная секретарша пыталась преградить путь Бульдогу.[16]

— Ну что вы, Людмила Прокофьевна! Господин Марков имеет право доступа к телу главврача в любое время дня и ночи!

Татьяна Георгиевна поднялась навстречу старому травматологу. Они обнялись. Он поцеловал её в щёку.

— Здравствуй, Таня. Только вернулся из отпуска. Рад, что именно ты наш новый главврач. Людмила Прокофьевна — человек старой закалки. Она уж и когда помрёт — то никого не будет пускать к главному врачу без предварительной записи или хотя бы звонка.

Бульдог извлёк из ведёрного кармана необъятного халата коробку шоколада и протянул её секретарше.

— Держи, Мила. Бельгийский. Контрабандный. Как ты любишь.

Секретарша приняла подарок, нисколько не изменившись выражением лица. Уходя, продолжила ворчать:

— С вами тут разведи демократию — сразу на голову сядете!

Когда за секретаршей закрылась дверь, Татьяна Георгиевна прыснула, немедленно прикрывшись ладошкой — вдруг Цербер услышит?

— Иван Степанович, я её боюсь!

— Ты-то! — Протрубил Бульдог, устраиваясь в кресле мягкого уголка. Стулья «заседательного» стола были ему очевидно не по размеру. — Её покойный Василий Пименович боялся, царствие ему небесное. А он уж взрослым закалённым мужиком был, когда Мила пигалицей к нему в секретарши устроилась. Её ни один главный после него не устроил — все вылетали. Все думают, что с твоим назначением Семён подсуетился. И только я знаю, что Людмила Прокофьевна позвонила министру и распорядилась!

Бульдог засмеялся, необъятное тело заходило ходуном.

— Вот её и надо было главврачом ставить. Всё одно эта должность руководящая, а не лечебная! — Насупилась Мальцева.

— Производство надо знать! Чтобы быть директором химкомбината — надо прежде всего быть химиком! Не то развели директоров ни про что! Внучка моя собралась поступать на факультет менеджмента, мать его! Спрашиваю: «А что собираешься менеджерить?! Ремесло у тебя какое будет?!» Молчит. — Бульдог нахмурился. Затем треснул ладонью по столу. — Отставить нюниться! — Не то Татьяне, не то себе приказал. И тут же рассмеялся.

Иван Степанович был смешлив, но обладал способностью так же скоропалительно серьёзнеть и хмуриться. Чтобы снова рассмеяться. Но сейчас он снова стал серьёзен.

— Я к тебе как раз по такому вот руководящему вопросу. Точнее — за его решением. Значит, слушай сюда, Татьяна Георгиевна, уже год как работает у нас молодая красивая патологоанатом…

Год назад пришла в патологоанатомическое отделение больницы действительно молодая и действительно красивая, действительно врач-патанатом. Во всяком случае, у неё был диплом об окончании медицинского вуза по специальности «лечебное дело»; и сертификат профильного специалиста, свидетельствующий о том, что постдипломное обучение она прошла — тоже имелся. Пока в отделении патанатомии заведовала гнусная хромая старуха — всё было прекрасно. Она не допускала к хоть сколько-нибудь ответственной работе молодняк вообще, а новую девицу — в частности. Мало того — именно эту молодую красивую девицу гнусная хромая старуха невзлюбила. Вовсе не за молодость и красоту — на что неофиты привычно списывают нелюбовь к ним старой гвардии. А за полную профнепригодность. Разве может быть профпригоден неофит?! Конечно же! Наличием теоретических знаний и постоянной готовностью учиться и работать, работать и учиться. Молодая красивая дева с дипломом и сертификатом ничего этого не хотела. По какой-то неведомой причине она не имела ни малейшего понятия о профессии патанатома, несмотря на все предъявленные в отделе кадров документы на право патанатомом трудиться. Молодая и красивая считала, что патанатом получает сразу очень много денег. Прям тыщи и тыщи. Причём — в евро. Хотя для начала сойдёт и в долларах. Откуда же, к примеру, их получает патанатом? Оттуда. От врачей. Врачи, как общеизвестно, каждый день убивают пациентов. Кто помоложе — пачками, постарше — вагонами. Врачи на работе круглые сутки заняты тем, что совершают врачебные ошибки. Такая у всех врачей работа: ошибаться. И только у патанатома работа другая: покрывать эти ошибки. Ему сразу же очевидные. Секционным ножом — хрясь! — и там сразу надпись свернувшейся кровью по мёртвой плоти: врачебная ошибка доктора Такого-то — такая-то. Ну и доктор Такой-То немедленно несёт молодой и красивой патанатому туго перевязанные купюры, по толщине — соответствующие тяжести ошибки. Вуаля!

В реальности оказалось всё несколько иначе. Мягко сказать. Оказалось, что патанатомия — это тяжёлый труд. Физически. Ментально. Духовно. Этика и мораль там какие-то… На этом всём и настаивала гнусная хромая старуха. Книги читай. Технику оттачивай. В микроскоп смотри. Все документы заполняй мало того, что правильно, — так ещё и вовремя! Ещё и с врачами — всеми остальными, ошибающимися, — общайся! Клиника течения… Все варианты знай. Да ещё и — всего! Не то что там ЛОР какой-то или, скажем, кардиохирург. А — всё! Всё, что они. И ещё немножко сверху для надёжности. И не только с врачами — с пациентами! Однажды молодая и красивая патанатом перепутала гистологии. Те, которые из операционных присылают в отделение патанатомии на какое-то там сито. Так и пишут: Cito! Ещё и добавляют: интраоперационно. Это вообще не пойми зачем?! Где та операционная, а где отделение патанатомии! Гнусная хромая старуха приказала молодой и красивой что-то там красить, как будто она вам маляр! Мотивировав это тем, что лаборанты заняты. Ничего такого красить молодая и красивая не подписывалась. И попросту не умела. Гнусная хромая старуха что-то там покрасила сама. Сама и в микроскоп на какие-то стёкла потом посмотрела. И издевательски так продиктовала это молодой и красивой, сопроводив оскорбительной ремаркой: «Писать-то вы, деточка, хоть умеете?!» Понятно, что молодая и красивая умела писать! Она же врач! Просто записала не в ту бумажку. Хорошо хоть санитарка не ту бумажку отнесла в ту операционную — санитарка отделения патанатомии очень хорошо знала расположение всех больничных операционных. А из операционной позвонили и громко кричали в трубку. О каких-то жизни и смерти. Расширяться — или нет? Как будто она знает, что им надо. Надо — пусть расширяются. Нет — пусть сужаются. Вот тогда гнусная хромая старуха и треснула молодую и красивую своей клюкой. И заставила общаться с родителями пациентки. Шли гастрохирурги на обструктивную желтуху, а оказалась — опухоль поджелудочной железы. Им надо было срочно с чем-то там определяться — молодая и красивая не поняла. А бумажку, что туда послала, нечаянно перепутала с бумажкой ниже. Там про аппендицит чей-то что-то было. Рутинное. Что и лаборанты делают сами. Зачем ей с родителями пациентки общаться?! Когда она становилась патанатомом — она ни с кем общаться не собиралась, ни в какие микроскопы смотреть или, там, красить что-то. Только трупы вскрывать и деньги с врачей за ошибки брать. Трупы вскрывать — тоже та ещё задача. И не написано в трупах ничего. Тоже знать надо. Учить. Читать… Гнусная хромая старуха очень молодую и красивую унижала. Подарила ей методичку «Окончательный диагноз» какого-то Артура Хейли. Молодая и красивая даже в интернатуре ничего не читала. Чего уж после — когда она готовый врач с дипломом и сертификатом. К тому же оказалось, что никакая это не методичка, а художественная литература. И никакой не патанатом этот Артур Хейли. Это-то ей зачем?!

Её бы и выжила гнусная старуха. Но умер старый главный врач. И саму старуху выжили. Потому что молодая и красивая была вам не фу-фу. А чья-то не то родственница, не то любовница. И пока до Мальцевой вся та чехарда была — выжили не только старуху, но и более-менее толковых ординаторов. А заведующей отделением патологической анатомии сделали… Бинго! Молодую и красивую с дипломом и сертификатом. И уже даже с первой врачебной категорией, непонятно как и откуда у неё оказавшейся. Так что в отделении патологической анатомии сейчас была кучка неумёх, возглавляемая патологическим неучем.

— В общем, Тань, сама понимаешь — беда. Без патанатомии — никак. Никто и никуда. Ни в одно место, ни в Красную Армию. Заведующую эту распрекрасную надо выгонять под зад коленом. И возвращать всю старую гвардию. Сейчас на одних лаборантах идём. Куда это годится?! Патанатомия, конечно, вроде как в ведомстве начмеда по хирургии. Коим я и являюсь. Ещё же являюсь, да? У тебя как с кадровыми перестановками? Своих людей будешь ставить? — Бульдог бросил на Мальцеву слегка обиженный взгляд из-под лохматой седой брови.

Мальцева кивнула.

— Ты — мой человек, Иван Степанович. Василий Пименович умел подбирать кадры. Я как раз на тебя очень надеюсь. Мне всё это очень в новинку. Я тут небо от земли пока не отличаю.

Теперь кивнул Бульдог. Волнующий его вопрос он разъяснил. Как ему казалось — мимоходом. И он продолжил:

— Как начмед по хирургии я ей выговоров налепил… А ей всё до сраки кари очи. Как только я объявляю ей выговор, мне звонят сверху — и приказывают его отменить. Справедливо мотивируя это тем, что я всего лишь начмед, а отстранение заведующего от должности осуществляется приказом главного врача. Я по всей форме тут дефектуру расписал за истекший период. В леденящих душу подробностях. — Бульдог протянул Татьяне Георгиевне пухлую папку, которую держал в руках. — И рапорточки от всех, кто с нашей деятельницей столкнулся, — то есть от всех думающих и оперирующих, — собрал.

Бульдог снова полез в свой бездонный карман, вытащил оттуда пухлый ворох слегка помятых бумажек и протянул Татьяне Георгиевне.

— Вот, дорогая. Начни с хорошего дела. Точнее — продолжи. Слыхал я, с хорошего дела ты уже начала. Очень мудро было пригласить патанатома из Бурденко вместе с бригадой хирургов. Эта бы тебе понаписала!

И Бульдог невнятно пробормотал под нос что-то очевидно не слишком цензурное.

Мальцева взяла все бумаги у старого травматолога. Пребывая в несколько растерянных чувствах.

— Иван Степанович!.. Я боюсь!

— Господи! Чего?! Малолетней шалавы?

— Да нет! Всего! Чем дальше — тем страшнее. Справлюсь ли…

— Да куда ж ты денешься! Ну-ка, завари мне чайку, и я…

В этот момент в кабинет главврача по-хозяйски вошла Людмила Прокофьевна. И строго воззрилась на Бульдога.

— Развалился! А ну-ка!.. В приём по Скорой поступило сквозное осколочное ранение правого бедра в нижней трети, огнестрельный перелом бедра с повреждением артерии, соответственно — артериальное кровотечение и рвано-ушибленная рана теменной области головы. Шок первой степени. Давай, бегом! Они там без тебя наворотят!

И старый травматолог, он же — начмед по хирургии, лёгкой птичкой взмыл из глубокого кресла и стремительно упорхнул из кабинета туда, на передовую. Татьяна Георгиевна смотрела на секретаршу несколько, мягко сказать, с удивлением. С опасливым удивлением.

— Да что такого? Что в трубку сказали — то и передала. Слава богу, за десятилетия тут…

— Людмила Прокофьевна, мне надо человека уволить. — Татьяна Георгиевна несколько беспомощно повертела бумагами. Она так и держала их, зажав в ладони.

— Ах, этого!.. Этого человека давно пора уволить.

— Ну и как?

— Как-как! Ты разве в бытность начмедом по акушерству и гинекологии… Ну да. Увольняет всегда главный врач. Ты не увольняла. Ты могла докладную накатать.

Татьяна Георгиевна пожала плечами, состроив извинительную мордашку маленькой девочки. Секретарша усмехнулась, и менторским тоном озвучила инструкцию:

— Значит так: шаг первый — вызываешь. Шаг второй — увольняешь. То есть, я её вызываю. Слегка мариную в приёмной. А увольняешь уже ты. С формулировкой «несоответствие занимаемой должности». Слова не месить. Лицо сочувствующее или понимающее — не делать. Вообще никакого лица не делать. Сухо. Коротко. Приказ в отдел кадров. Приказ я подготовлю.

— А вы не могли бы?..

— Нет! — Отрезала Людмила Прокофьевна. — Я вызываю. Ты — увольняешь. Но это чуть позже. Тут к тебе проситель из облздрава пришёл.

— Ко мне?! — Перепугалась Мальцева. — Зачем? И почему — проситель, если из облздрава?..

— Детину великовозрастную на работу пристроить. Будет умолять пристроить на прохождение интернатуры на нашей базе. Сперва собирался требовать. Но не родился тот чиновник, который через мою голову в этой больнице плюнет. Так что час-полтора в приёмной — и вот он уже будет тебя умолять. Детину на базу бери. Только на срок интернатуры. Не сразу бери. Спой песню про нет мест и совсем нет ставок. Тем более, что это — правда. А потом царственно снизойди. И возьми на четверть ставки. С условием!

Секретарша взяла паузу и многозначительно посмотрела в глаза Татьяне Георгиевне. Затем произнесла так, как будто решила загипнотизировать начальницу. Чтобы та, не дай бог, не ошиблась. Чтобы всё запомнила точно и исполнила чётко:

— Нам нужен новый рентген-аппарат в приёмный покой. С годовым запасом плёнки. Запомнила?

— Новый рентген-аппарат в приёмный покой. С годовым запасом плёнки. — Как зачарованная повторила Татьяна Георгиевна.

— Молодец!

Людмила Прокофьевна направилась к тяжёлой дубовой двери. Уже взявшись за ручку, обернулась и отдала последние ценные указания:

— Лицо начальственное, хмуро-безразличное! Поглядывай на часы — у тебя цейтнот! Четверть ставки. Только на интернатуру. Без гарантии работы. Новый рентген-аппарат. Годовой запас плёнки!

Секретарша произнесла напутствие командным тоном. Но как только она открыла дверь — она моментально преобразилась! И, повернувшись к приёмной задом, а к Мальцевой передом, защебетала:

— Да-да, Татьяна Георгиевна! Через полчаса, как вы велели! — Произнесла она сахарно-подобострастно, пятясь в приёмную. Подмигнула Мальцевой. И дальше обратилась уже туда, не так слащаво, нейтрально-равнодушно:

— Прошу вас, Олег Дмитриевич. У главного врача появилось небольшое окно в расписании.

Целый день была канитель олегов дмитриевичей и василий петровичей. А также елен борисовн и наталий владимировн. Были представители фармакологических компаний и фирм, торгующих медицинской техникой.(Людмила Прокофьевна и здесь давала ЦУ (ценные указания) и ЕБЦУ (ещё более ценные указания): с кем дело сто процентов иметь, с кем — взять время на подумать, а кому — тотчас на двери указать.) Санэпидстанция. Пожарная охрана. Торговцы кондиционерами и сервисные инженеры. Возмущённая родня — много (было бы ещё больше, но спасибо секретарше — на подступах отшибала очевидных кверулянтов). Благодарный пациент — один (пропущен Людмилой Прокофьевной от изумления). Бесконечный людской поток по делу и без. Лечебной работой здесь и не пахло. Сплошное администрирование. А то и вовсе цирк без коней. Опомнилась Мальцева уже ближе к ночи. Людмила Прокофьевна ушла, когда Татьяна Георгиевна была в родильном доме. Дела не требовали — зашла отдышаться. Побыть в покое родзальной суматохи. Когда она вернулась в кабинет главного врача… Ну, то есть — в свой кабинет. Когда она вернулась в свой кабинет — на столе всё ещё лежал ворох бумаг от Бульдога. Если у неё сегодня и есть шанс на реальное дело — это был он. По данным Ивана Степановича это чудо расчудесное сегодня дежурит (едва не все ночные под себя подгребла — лучше оплачиваются). И правильно, конечно же, было бы действовать по алгоритму от Людмилы Прокофьевны. Предварительно запросив в отделе кадров личное дело фигурантки. Ну да в конце-то концов!..

Татьяна Георгиевна, взяв лежащий на столе приказ об увольнении, подготовленный Людмилой Прокофьевной, пошла в отделение патанатомии. У кабинета заведующей — узкая полоска света пробивалась из-под дверей, давно требующих ремонта (на автомате отметил главврач), — остановилась. Чтобы постучать. Потом решила — не стучать. Она главный врач этой больницы! Но потом всё-таки решила постучать, но войти, не дожидаясь разрешения. Она воспитанный человек… И — главный врач!

Так и сделала. Постучала и вошла, не дожидаясь разрешения. Вошла и остолбенела.

Потому что за столом сидела… Тета-Целитель, Тета-Практик, Мастер Тета-Исцеления и Мастер Глубинного Исцеления Всех Сфер Жизни, Тета-Профессионал и Проводник в Высшие Божественные Энергии и просто Человек Без Границ — Регина Абуярова. Увидав Мальцеву, она сказала лептопу:

— У меня немедленное соединение с Источником Всего! — И шустро захлопнула крышку.

— Здравствуйте, Регина! — Произнесла опешившая Татьяна Георгиевна.

— Здравствуйте, Ольга! — Ответила ничуть не меньше опешившая Регина. — Что вы здесь делаете?

— Я здесь главный врач. И я — не Ольга. Да и вы, как я понимаю, не Регина. Не так ли, Наталья Андреевна Головченко?

Девушка посмотрела на резко и зло прищурившуюся Татьяну Георгиевну Мальцеву и… расплакалась.

* * *

Вернувшись из США, Татьяна Георгиевна, пребывая, в мягко сказать, расстроенных чувствах, ни с кем ничем не могла поделиться. Даже с Маргошей. Ни тогда — лично. Ни после, — хотя вот он, скайп. Просто не могла. Не в силах была делиться с друзьями и близкими. Так бывает. И чтобы не лопнуть — она стала бродить по Сети. В поисках ответов на вопросы. А вопросы умных и дураков, несчастных и счастливых, мужчин и женщин тревожат всегда одни и те же. Что ждёт в будущем? Как сложится? Какое решение верное?

И как-то раз забавы ради — или же от бессилия? — не суть, — набрала Татьяна Георгиевна в поисковике эту комбинацию. Она полагала, что Интернет покажет ей большую такую фигу. Но каково же было её удивление, когда на запрос «что ждёт в будущем, как сложится, какое решение верное» вывалилось сотни и сотни тысяч ссылок! И первая же привела её на страницу Тета-Целительства. Именно так. С заглавных букв. И вот что реяло на странице. (На жутком вычурном фоне в индейцах и орлах, в резных виньеточках, замысловатым кучерявым шрифтом.):

«В основе технологии Тета-Целительства лежит способность Тета-Целителя входить в особое состояние, когда мозг работает на волне Тета. В Тета-Состоянии человек соединяется с Источником Всего, Что Есть или, другими словами, с Творческой Энергией, которая создаёт Всё Сущее».

«Угу! А равно — и какающее» — ехидно подбросил мозг Татьяны Георгиевны, испорченный отличным образованием. Ибо она знала, что тета-ритм — это всего лишь ритм электроэнцефалограммы. Графическое отображение. Одна из бесконечности условных шкал, придуманных человеком. Это всё равно, что говоря о делах сердечных, ориентироваться на зубцы QRS электрокардиограммы. Можно, конечно. Но уже в условиях кардиологии. Так и тета-целительством… Каким, нахрен, целительством?! Ритм электроэнцефалограммы, графическое отображение одной из частот работы мозга, — не нуждается в исцелении! Так и говоря об Источнике Всего (мамо! Что это?! Об этом ещё бы могли порассуждать физики-теоретики, но чтобы так!) и Творческой Энергии (с чего у шарлатанов такая любовь к заглавным буквам?) — вряд ли стоит касаться ритма электроэнцефалограммы частотой в 4–8 Гц, электрическим потенциалом 10-400 микровольт. Это просто ритм элентроэнцфалограммы! Ритм, свидетельствующий о том, что гиппокамп в данный момент у исследуемого пациента активен. Гиппокамп всегда активен, когда человек сосредоточен на чём-то. На решении задачи. На тексте. На конкретном человеке, в конце концов. Ей бы как раз излечиться от сосредоточения! Ибо если сейчас снять Татьяне Георгиевне энцефалограмму, так она, пожалуй, будет похожа на ЭЭГ маленьких детишек. Которым, как общеизвестно, трава зеленее и дома выше. Чем же промышляют эти, прости господи, тета-целители?!

И движимая любопытством — которое, кстати, тоже способствует появлению на ЭЭГ всплесков тета-ритма, — Мальцева продолжила изучение прекрасного мира ещё одних шарлатанов. Прежде круг её тета-ритма как-то всё больше сосредотачивался на изучении информации о рожающих в стога, в бассейны и в дружелюбные плавники дельфинов, и на решении следующих за всем этим проблем, вроде атонических маточных кровотечений и перинатальных гибелей плодов и новорождённых.

«В Тета-Состоянии Тета-Целитель обладает Безграничной Силой, так как соединён с Источником Всего Сущего. Тета-Целитель мгновенно исцеляет болезни, изменяет негативные программы и убеждения на всех уровнях, видит внутри человеческого тела, видит будущее, материализует желания. В Тета-Состоянии Тета-Целитель един с Создателем…»

Ну и так далее. Много ещё нажористого бреда прочитала тем вечером Татьяна Георгиевна, изрядно развеселившись. Чего с нею давно не случалось. Единство с Создателем её особенно позабавило. Нет, оно понятно: я — червь, я — бог. Художник, писатель, режиссёр, актёр, архитектор — все, у кого ЭЭГ регулярно может выдавать тета-ритм, конечно же, боги. И уж точно — создатели. Да шпалоукладчик — тоже вполне себе создатель. Созидатель. Удивило её другое. Эти бесконечные шарлатаны, бесконечно же заявлявшие о своём всемогуществе, были, если верить Сети, необычайно востребованы! Непонятно, почему же тогда не наступал мир на земле и все поголовно люди не были здоровы и счастливы?! Почему не происходило поголовной материализации желаний?! Что-то крутилось в голове, что-то очень знакомое.

Татьяна Георгиевна подошла к книжной полке. Погладила корешки русской классики. Да вот же! Она сняла Тэффи, пролистала. Ну да! «Когда рак свистнул. Рождественский ужас»:

«…Жуткая ночь сменила кошмарный вечер. Никто не спал. Вспоминали собственные чёрные желания и ждали исполнения над собою чужих желаний.

Люди гибли как мухи. В целом свете только одна какая-то девчонка в Северной Гвинее выиграла от рачьего свиста: у неё прошёл насморк по желанию тётки, которой она надоела беспрерывным чиханьем. Все остальные добрые желания (если только они были) оказались слишком вялыми и холодными, чтобы рак мог насвистать их исполнение.

Человечество быстрыми шагами шло к гибели…»

Мальцева захлопнула том творений незабвенной Надежды Александровны Лохвицкой, рассмеялась. И вернулась к компьютеру. Дальше — глубже. Глубже и нажористей чепуха. Маги и колдуны тета-целители обещали снять сглаз, порчу, приворот и отворот, где-то между лечением псориаза и любой онкологии(и тут у Татьяны Георгиевны волосы дыбом стали). И все поголовно тета-целители были ещё и тарологами. Нет, вот так: Тето-Целителями и Тарологами. Мальцева в серости своей сперва предположила, что тароложество как-то связано с тарой. «Затоваренная бочкотара» — снова подкинуло сознание. Но повесть Василия Аксёнова тут была не причём. Равно как и все прочие виды тар. Тарологи исцеляли картами Таро. Путём расклада оных на темы будущего, отношений, прошлого, здоровья, ситуации, личности и чего потребуется впредь.

Остап Бендер с его рогами и копытами обзавидовался бы. Любой честный продавец шмуклерского товара и рядом не стоял с этими продавцами не пойми чего.

Лица тета-целителей-тарологов были не слишком обезображены интеллектом. Какие-то тощие мужички, изо всех сил пырившие некрасивые личики, обещая лишить Татьяну Георгиевну страха и сомнений, ограничивающих убеждений, мешающих её благополучию. Рыхлые неопрятные тётки с явными признаками нездоровья сердечно-сосудистойи мочеполовой систем предлагали Татьяне Георгиевне с их помощью стать молодой и красивой и обрести идеальную фигуру. Вот уж если верить их прокламациям, де, эмоции и убеждения напрямую влияют на состояние физического тела, то у этих мужичков и тёток с эмоциями и убеждениями был полный швах. А уж искомый гиппокамп и вовсе усох.

И все они как один владели ресурсом дистанционного влияния карт Таро и излучали всемогущий тета-ритм прям через сотовые вышки в скайп. Первая консультация бесплатно.

Мальцева выбрала наименее отталкивающее лицо. С фотографии смотрела молодая девушка со слишком чёрными — для её светло-серых прозрачных глаз — волосами. Со слишком мрачным и обильным макияжем. Но она по крайней мере выглядела здоровой.

— Здравия! — Ожил экран после вызова. — Вас приветствует потомственная ведьма, кармическая гадалка, тета-целительница и таролог Регина Абуярова. Всё сущее готово принять вас!

— Да я уж было попыталась. Сбил меня с пути ко всему сущему один неугомонный анестезиолог! — Не слишком уместно пошутила Татьяна Георгиевна. Более всего от этого «здравия…». Которому явно не доставало «…желаю!»

Регине было лет двадцать пять. Много — двадцать семь. И снова Мальцеву стали преследовать аллюзии. Даже к полкам не надо было. Этот роман Татьяна Георгиевна знала наизусть.

ПРИЕХАЛ ЖРЕЦ

(Знаменитый бомбейский брамин — йог)

сын Крепыша

ЛЮБИМЕЦ РАБИНДРАНАТА ТАГОРА

ИОКАНААН МАРУСИДЗЕ

(Заслуженный артист союзных республик)

Номера по опыту Шерлока Холмса. — Индийский факир. — Курочка-невидимка. — Свечи с Атлантиды. — Адская палатка. — Пророк Самуил отвечает на вопросы публики. — Материализация духов и раздача слонов.

Входные билеты от 50 к. до 2 р.

К чести Остапа сказать, он этой забавой пользовался редко. Работа была лёгкая, но по его мнению — противная. Бендеру претило быть любимцем Рабиндраната Тагора. Но в жизни ничего не меняется. Как помнится из «Золотого телёнка», на жреца больше всего ловились такие передовые люди, как заведующие железнодорожными клубами. Что очень удивляло Великого Комбинатора. Если верить тета-целителям-тарологам, к их услугам прибегали и вовсе доктора медицинских наук и заведующие кафедрами ядерной физики. В особо неразрешимых случаях.

Регина что-то вещала, пока Татьяна Георгиевна самостоятельно развлекала свой гипокамп. Вещала Регина неинтересное. Всё ту же херню. И передаче энергетического заряда с помощью изображений, оговорив, что это не такое уж и сложное дело, как может показаться Ольге. («Какой Ольге?!» — чуть было не уточнила Татьяна Георгиевна, вовремя вспомнив, что она назвалась Ольгой.) Что энергетические структуры Ольги недостаточно тонко отрегулированы — Регина чувствует нехорошие эманации извне. Мало того, энергетические структуры Ольги уже разрушены. Ещё не совсем, но видна отчётливая деструкция отдельных элементов, Регина их видит так же отчётливо, эти деструкции, как сейчас видит Ольгу! («Очень интересно! Особенно, если учесть, что видишь ты сейчас вовсе не Ольгу».) И для Ольги всё это может закончиться очень плохо. А именно: потерей адекватного функционирования в социуме и распадом личности. («Это я и без тебя, милочка, знаю!») И так далее, и тому подобное. Пока не добралась к главному. Регина берётся всё это поправить, исправить Ольгин дух («ага, и не забудь раздать слонов!») буквально за десять скайп-сеансов. По полчаса каждый. Стоимостью в пять тысяч рублей. Каждый же. А сейчас она раскинет карты Таро. И Регина действительно доставал здоровенную колоду ярко раскрашенных карт и стала их раскидывать под гнусавое завывание (ещё и раскачивалась из стороны в сторону): зе-лёооной тарою спускаешься с небееес, струёю лааасковою сердце омываааешь, зелёоооной тарою в объятьях белого огняааа касаешься и сердце открываааешь, и прозреваааю — по ту сторону бытьяааа, где тьма и бездна наполняааают наш покооой, так белой тааарою души доктрина пииишется мояааа… Графоманский гундёж скоро закончился, слава яйцам. Не то Мальцевой уже чудились объятые огнём бочки, сыплющиеся с неба. Карта Ольге выпала — Шут. Очень приличная карта. Означающая, как известно, всё и ничего, начало и конец. Ага. И червь и бог.

Договорились продолжить писать доктрину Ольгиной души завтра. На том же месте в тот же час. Мальцева согласилась на один платный сеанс. Регина засуетилась, сказав, что на десять сеансов она, конечно же, сделает скидки. И что она помогала бы людям бесплатно. Но, к сожалению, накладные расходы… Мальцева проглотила ехидный вопрос о Всём Сущем, к которому такой продвинутый маг и колдун запросто может обратиться в любое время и получить всё, что его душе (равно как и доктрине оной) угодно без уплаты подоходного налога.

На следующий день Татьяна Георгиевна вышла в эфир в означенное время. Регина сидела в каком-то другом помещении, что-то очень знакомое напоминавшем. И макияж был поспокойней. Мальцева не придала этому особого значения. Пять тысяч она перевела Регине на какой-то сетевой кошелёк — и они стали работать над доктриной Ольгиной души. Ольгина душа была какая-то глупая, и как все глупые души на это Планете, ждала ответов на заявленные вопросы. И Регина дала ответы максимальной чёткости и содержательности. Душу Ольги в будущем ждут потрясения. Всё сложится так, как сложится. Точнее — как того захочет Ольгина душа. Единственно верное решение — то решение, которое Ольгина душа примет самостоятельно. Татьяна Георгиевна уже хотела поблагодарить Регину от лица Ольги за такой познавательный максимум информации, как Регина вдруг вытаращила глаза и завыла. (Общается со Всем Сущим!» — догадалась Мальцева, еле сдерживая смех.)

Дальнейшие пятнадцать минут беседы окончательно дали понять, что ни в физике, ни в биологии Регина не разбирается. Общее образование у неё хромает на обе ноги. И в целом на всё это разводилово не должны покупаться даже крестьянки аракчеевских времён.

На прощание Регина жалобно попросила Ольгу пройти весь курс тета-терапии с тарологией всего за сорок тысяч рублей. Никак, Всё Сущее убедило Регину сделать скидку. Татьяну Георгиевну Всё Сущее в этом не убедило. Вероятно, отправилось убеждать какую-то Ольгу. Ни в чём, признаться, не виноватую.

* * *

И вот сейчас Регина Абуярова, тета-целитель-таролог, она же Наталья Андреевна Головченко, врач патанатом, мало того — зав отделением, боги-боги! — рыдала перед светлые очи главного врача Татьяны Георгиевны Мальцевой.

— Наталья Андреевна, как вы представляете себе тета-ритм? — спросила Мальцева.

Регина только пуще зарыдала, размазывая тушь по щекам.

— А гиппокамп — он какой по-вашему? В форме змеи? Ляпсус! Почему вы не учитесь?!

— Это всё так слоооожно! — Уже навзрыд голосила Регина-Наталья. — Я думала, что патанатом деньги зарабаааатывает! А он ничего, кроме зарплаты не зарабааатывает!

— Уж точно не пять тысяч рублей за тридцать минут. Но зачем же вы врёте, что видите в человеческом теле?!

Татьяна Георгиевна извлекла из кармана одну из бумажек, оставленных ей Бульдогом и положила перед зарёванной тета-целительницей.

— Смотрите, целительница херова. Смотрите! У человека был гнойный периостит! А вы какое гистологическое заключение даёте? Экссудативный выпот! Выпот! Вы какие стёкла смотрели?! Хорошо, клиницисты у нас не такие кретины, как вы!.. И таких рапортичек у меня — стопка! И начмед по хирургии всю дефектуру тщательнейшим образом изложил. Как будто ему заняться нечем, пока вы в Сети лохушек пожиже разводите! Вы уволены!

— Мама и папа меня убьюууут! — Взвыла несчастная крашеная дурочка.

— Это ещё ничего. Папа с мамой до смерти не убьют. А вот если вы тут ещё посидите — так вас просто посадят. Потому что рано или поздно Всё Сущее вас не пожалеет. Вас — и того человека, который из-за вас погибнет. И потом, ваш гиппокамп всё равно не сможет освоить необходимый для танатолога объём информации. Даже не пытайтесь. Лучше сосредоточьтесь на карьере тета-целительницы.

Возможно, кто-то сочтёт это несправедливым, но Мальцева не просто уволила Наталью Андреевну Головченко. Она уволила её с волчьим билетом. Возможно, Регина Абуярова уже достигла невероятнейших высот по воссоединению со Всем Сущим необразованных несчастных дурочек, не отличающих энцефалограмму от вороны, гиппокамп от табуретки, не говоря уже об отличиях гнойного периостита от экссудативного выпота.

На Мальцеву даже пытались наехать. Видимо, у мамы и папы Натальи Андреевны Головченко были какие-то концы. И Татьяна Георгиевна не смогла отказать себе в удовольствии устроить Регине Абуяровой показательный экзамен в присутствии квалификационной комиссии, прежде присвоившей девице первую врачебную категорию. Она так и не смогла ответить, что такое лимбическая система. Даже связь со Всем Сущим не помогла. Или же Регина-Наталья так и не научилась пользоваться тета-ритмом. Так и о чём тогда, в сущности, речь?! Председатель комиссии попытался вытащить Наталью Головченко, спросив её, что такое танатология.

Но она обиженно промолчала.

Министерство пересмотрело состав комиссии.

Волны от тета-ритмов Татьяны Георгиевны пошли знатные. Уж если она на чём сосредотачивалась!.. Создатель Всего Сущего ей, конечно, был недоступен. Но кое-что по мелочи мы можем и сами создавать. После предварительной расчистки строительной площадки.

А на заведование патологоанатомическим отделением пришёл отличный специалист, танатолог-универсал, доктор медицинских наук — причём реальный, а не дутый, — Василий Александрович Майков. Хромая старуха отказалась вернуться к заведованию. Увлеклась внуками. Но милостиво согласилась быть консультантом на полставки.

Татьяна Георгиевна как раз представляла нового заведующего другим заведующим и своим заместителям, когда в кабинет ворвалась тощая злая девчонка, за руку которой держались перепуганные насмерть мальчик лет пяти и девочка лет трёх. Мальчик крепко вцепился в мамину руку одной ладошкой, а другой крепко держал ручку сестрёнки. Тощая злая девчонка прорвалась мимо всемогущей Людмилы Прокофьевны, могущей остановить, казалось, поезд. Щека секретарши была оцарапана, причёска — сбита. Дети девчонки были бледны и даже не плакали. Им было так страшно, что сил на слёзы уже не осталось.

— Мне нужен главный врач этой долбанной больницы! — Яростно визжала девчонка.

— Я — врач этой долбанной больницы, — сказала Татьяна Георгиевна. Очень тихо сказала. Но так сказала, что даже Людмила Прокофьевна посмотрела на неё с уважением.

С уважением администратора к администратору.

Кадр пятьдесят третий

Можно ли спасти?

— Вы пугаете своих детей. — Спокойно продолжила Татьяна Георгиевна. — Это же ваши дети?

— Мои! Мои! И я уже третью неделю не могу получить протокол вскрытия их отца!

— Мамочка! Мамочка! — Захныкала девочка. — Когда вернётся папочка?!

— Сонечка, папочка на небе, — заботливо прошептал пятилетний мальчишка. — С неба не возвращаются.

— Людмила Прокофьевна, — обратилась Мальцева к секретарю. — Присмотрите, пожалуйста, за детьми. Пока мы с…

Она вопросительно посмотрела на злую тощую девчонку.

— Анна Стеценко! — всё ещё раздражённо буркнула та, хотя, по всей видимости, стала успокаиваться.

— Пока мы с Анной Стеценко разберёмся с её… ситуацией.

Мальчишка вопросительно посмотрел на мать. Она кивнула. Он отпустил её руку, и, не выпуская из ладошки ручку сестры, пошёл за Людмилой Прокофьевной.

— Чай с конфетами будете? — уточнила секретарь, увлекая детишек за собой.

— Я уже и кофе пью! — Прогудел малыш, стараясь говорить басом.

— Ишь ты! Кофе! — Усмехнулась Людмила Прокофьевна.

— Я теперь единственный мужчина в семье. А мужчине положено пить кофе.

Дверь за ними закрылась.

— Присаживайтесь, Анна Стеценко, — Татьяна Георгиевна указала на свободный стул. — Рассказывайте.

Анна не заставила себя долго упрашивать и плюхнулась в кресло с выражением лица обиженного ребёнка.

— Что рассказывать?! Вот эта грымза всё знает! — И она неинтеллигентно ткнула пальцем в направлении начмеда по терапии.

«Эта грымза» никакой грымзой не была. Как-то раз Панин не то в порыве отчаяния, не то в желании что-то доказать Мальцевой, несколько раз с ней переспал. Как раз тогда он ушёл от Вари. Мальцевой он был без нужды. А новый начмед по терапии внешне очень походил на его ненаглядную мучительницу Татьяну Георгиевну Мальцеву. Начмед по терапии по секрету всему свету раструбила о своём (как она считала) романе с Семёном Ильичём Паниным и уже собралась разводиться с вялотекущим мужем, как эта гадкая Танька Мальцева захомутала Сёму обратно, неизвестно ещё чьего на самом деле ребёнка ему подсунув. Такая у начмеда по терапии была версия. Очень часто бывает, что люди похожи снаружи — да и изнанка одинаковая. А вот характер, интеллект, эмоции… Душа, в общем.…

Всё это не мешало Елене Борисовне Стахович быть прекрасным заместителем главного врача по лечебной части. И неплохим врачом-терапевтом. Она, конечно, не слишком обрадовалась, узнав, кто назначен главным врачом. Но сучка Мальцева была так безупречна в своём поведении, что Елена Борисовна испугалась, что слухи до Таньки не дошли. И как-то раз, после обсуждения лечебных вопросов, задержалась у неё в кабинете.

— Татьяна Георгиевна, я надеюсь, ничто не… не омрачит нашу совместную работу.

— Я тоже очень на это надеюсь. Более того — уверена! Вы прекрасный специалист. — Лучезарно улыбнулась «сучка».

Непробиваемая! Елене Борисовне пришлось пойти на крайние женские меры.

— Даже то, что у меня с вашим мужем был… роман? — вкрадчиво-змеино произнесла она, понизив голос до конспиративного. Как будто хоть кто-то мог хоть что-то расслышать за этой дубовой дверью. Или как будто хоть что-то могла не знать Людмила Прокофьевна о происходящим за этими дверьми.

— Ах, это! — Радушно улыбнулась Татьяна Георгиевна. — Никоим образом не помешает. У меня с моим нынешним мужем тоже был роман. Длиною в почти тридцать лет. Без трёх.

— Вам можно только позавидовать! — Никак не могла угомониться Стахович, обиженная таким безупречным умением держать удар.

Кстати, она ошибалась. Мальцева не умела держать удар. Она просто не замечала ударов. Попробуйте поколотить воду.

— Семён Ильич прекрасный любовник. Он очень хорош в постели. — продолжила Елена Борисовна.

— Это да, это да… — рассеянно согласилась Мальцева.

Она как раз вспомнила о скопившихся письмах в своём «потайном» ящике. И пропущенных звонках из США. На которые она не ответила. И удалённых без прослушивания голосовых сообщениях.

— Вы совсем его не ревнуете?! — С искренним изумлениемспросила Елена Борисовна.

Эта искренность и вернула Татьяну Георгиевну к предмету разговора.

— Почему же? Ревную. Очень ревную! Я очень ревнивая, и вообще — собственница. Я безумно его к вам ревновала! Вы такая красивая и умная женщина!

Дай человеку, что он хочет — и он твой.

Елена Борисовна наконец-то самодовольно улыбнулась и проявила к Мальцевой снисхождение.

— Но вы не волнуйтесь, Татьяна Георгиевна Всё кончено. Я люблю своего мужа. А это было так… Минутная слабость.

— Ну да, ну да… — пробормотала Мальцева. И тоже не удержалась от женской жестокости: — Со мной у него никогда не бывает минутных слабостей. Хотя бы сорокаминутная. За минутную я бы его кастрировала.

Тут Челубей одарил Пересвета… Пардон, Стахович одарила Мальцеву лучезарной улыбкой — и тема была закрыта. Больше боёв не было.

— Да, Татьяна Георгиевна, — совершенно спокойно сказала «грымза». — Я в курсе. Три недели назад в реанимационном покое главного корпуса умер пациент Дмитрий Николаевич Стеценко. Семидесяти двух лет. Был доставлен в приёмный покой в шесть часов утра женой, — она бросила выразительный взгляд на Анну Стеценко, которая никак не годилась в жёны мужчине семидесяти двух лет. — С отёком лёгких и выраженной сердечно-сосудистой недостаточностью. Реанимационные мероприятия — без эффекта. И в шесть часов двадцать минут он умер. Реанимационные мероприятия были проведены в полном объёме бригадой прекрасных специалистов. Люди семидесяти двух лет иногда умирают. Причины смерти: ишемическая болезнь сердца, постинфарктный кардиосклероз, гипертоническая болезнь, сердечно-сосудистая и дыхательная недостаточности, хронический обструктивный бронхит. И!.. — Елена Борисовна посмотрела на Татьяну Георгиевну как-то странно.

Во всяком случае, в тот момент Мальцева взгляда Стахович не поняла. А когда поняла…

— И как вам, конечно же, известно, Татьяна Георгиевна, истинная причина смерти во всех наших бумагах указывается последней. Итак, причина смерти: повторный острый инфаркт миокарда передней стенки. Это подтверждено патанатомическим исследованием.

— И почему в течение трёх недель мы не выдаём госпоже Стеценко протокол вскрытия?

— Потому что госпожа Головченко, совершенно справедливо вами уволенная, никак не могла его дооформить.

— Василий Александрович! — Обратилась Мальцева к новому заведующему отделения патанатомии. — Пожалуйста, в течение дня.

Майков кивнул.

— Василий Александрович, — обратилась к нему Елена Борисовна, — только по всей форме до последней буквы. Потому что госпожа Стеценко хочет показать наш протокол вскрытия своим друзьям из судмедэкспертного бюро.

— Для этого нужен официальный запрос, — мягко уточнил Майков.

— Анна не сомневается в нашей тактике лечения и в нашем диагнозе. Она не собирается с нами воевать. У неё другие причины.

— И какие же у вас причины, Анна? — мягче мягкого поинтересовался импозантный обаятельный Майков у несчастной девчонки, вдруг переставшей топорщиться на стуле и превратившейся в жалкого плюшевого зайчика.

— Я хочу узнать, могла ли я его спасти! Он кашлял в соседней комнате, а я злилась! И не встала к нему! А потом уснула, а потом — проснулась! Через четыре часа! А он! А у него пена изо рта… Если я могла его спасти — я убийца отца своих детееей!

Она уткнула лицо в ладони и разрыдалась.

Все врачи переглянулись.

— Но для этого вам не нужен… — начал молодой заведующий урологическим отделением.

Стахович приложила палец к губам. Майков метнул в уролога гневный взгляд. Тот немедленно заткнулся. Елена Борисовна встала, налила в стакан воды из графина, подошла к Анне Стеценко, погладила её по спине, протянула стакан.

— Анна, люди смертны. И мы ничего не можем с этим поделать. Вы не убийца отца своих детей, я устала вам повторять, что это несусветная глупость. Прежде всего вы — мать своих детей. И нужны им живой и здоровой. В том числе — психически. Прах к праху. Выпейте воды.

Анна приняла стакан и стала пить, стуча зубами по краю.

— Василий Александрович, приготовьте протокол, отдайте его Анне. И будем надеяться, что наши коллеги из бюро судмедэкспертизы, коль скоро они друзья Анны, проявят к её… ситуации такое же понимание, как и мы.

Мальцева ещё раз посмотрела на Стахович. Елена Борисовна была кем угодно. Но ни в коем случае не грымзой. И уж точно не сукой.

* * *

У маленькой Анечки не было папы. А когда ей было семь — не стало и мамы. О, нет! Её обожаемая мамочка не умерла. Она вышла замуж и была там счастлива. И даже родила Ане братика. Только вот Аня переехала жить к бабушке с дедушкой. Тому были объективные причины. У мамы с её новым мужем была однокомнатная квартира. А у бабушки с дедушкой — трёхкомнатная. Анечке надо было учиться в общеобразовательной школе, продолжать учиться в школе фигурного катания, и так далее и тому подобное. Ей надо было высыпаться — в квартире у мамочки, где был грудной младенец, просто не было такой возможности. И ещё у мамочки не было времени отводить Анечку во все школы и секции. А бабушка и дедушка были на пенсии, и времени свободного у них была масса. Бабушка Анечку кормила, дедушка Анечку — отводил и приводил. И оба вместе они Анечку очень любили. И мамочка её тоже очень любила. И даже иногда брала к себе на выходные. Мамин муж игрался со своим маленьким сыном, и даже иногда с Анечкой. Но однажды Анечка ударила своего маленького братика. Не сильно. И по попе. Потому что он капризничал и бил её по лицу — даже царапинки были! Анечке сказали, что так делать нельзя. Потому что он маленький и не понимает.

И перестали брать её на выходные.

Иногда мама с братиком приходили в гости к бабушке и дедушке. А когда уходили — бабушка обнимала Анечку, говорила ей, что она бедняжка и никому не нужна, и потом всегда долго плакала. А дедушка кричал на бабушку, что бабушка — дура. И как-то так нежно кричал, что бабушка всегда успокаивалась, и готовила пироги, и они втроём пили чай на кухне. И дедушка говорил: ничего, проживём! И на следующий день они всегда шли куда-то просто так. В зоопарк, в цирк, в ТЮЗ. И просто долго гулять по бульварам, есть мороженое, и смеяться над глупыми малышами в колясках.

Анечка обожала бабушку и дедушку. Очень любила маму. И с опаской относилась к маминому мужу, в редкие встречи обращаясь к нему только в случае предписанной этикетом необходимости, исключительно по имени-отчеству.

Постепенно общение с матерью сошло на нет. Раз в год мама непременно проводила с Анечкой весь день, с утра до ночи — Анечкин день рождения. Брат был чужим человеком. Мамин муж так и остался именем-отчеством.

Когда Анечка окончила школу — умер дедушка. Это было очень больно. Невосполнимая утрата. Дедушка был ей отцом, учителем, лекарем, другом… Всем. Как-то резко захирела без него бабушка. Анечка сердилась на неё и кричала. Она не понимала, почему она должна была успокаивать бабушку, когда ей самой так плохо! И почему бабушка, которая прежде всегда успокаивала Анечку — вдруг оказалась не спасением, а опасностью. Старуху опасно было оставлять одну. Анечка оставляла бабушку одну, потому что ну никак нельзя пропускать занятия слишком часто, когда ты первокурсница факультета иностранных языков — спасибо дедушке, что всегда настаивал на английском и французском куда больше, чем на коньках и рисовании. У Анечки не получалось называть бабушку дурой так, как это получалось у дедушки. Да и бабушка стремительно становилась самой настоящей дурой. Заговаривалась, забывала, уходила из дому и не всегда могла вернуться самостоятельно. Однажды зимой её обнаружил наряд милиции. Она замёрзла. Вышла из дому в тапках и халате, как только за Анечкой закрылась дверь, а дорогу обратно не нашла. Анечка весь вечер бегала по району и даже обратилась в милицию. И насколько смогла — постаралась нашуметь в Интернете. Но уже ночью бабушку нашли. В халате и тапках в лесу, аж за Одинцово. Куда они с дедушкой всегда ездили собирать грибы. Как она туда добралась — в халате и тапках?! — выяснить было уже не у кого. Как она шла в домашнем халате и домашних тапках мимо прохожих, как сидела в метро и как попала в электричку?.. Что сказать: неравнодушный у нас народ.

Мама в это время не могла Анечке помочь. Она забеременела и родила своему мужу ещё одного ребёнка. Дочку. У мамы было двое детей, и смерть дедушки и безумие и трагическая гибель бабушки — целиком и полностью лёгли на хрупкие плечи Анечки. Она несколько раз обращалась к маме за помощью. Но имя-отчество строго выговорили Анне, что она уже взрослая, и поскольку дедушка и бабушка завещали ей прекрасную трёхкомнатную квартиру, в то время как они всей семьёй всё ещё ютятся в однушке — так всё это её и только её проблемы. Мама плакала, жалела Анечку, но имени-отчеству не возражала.

После второго курса Анечка вышла замуж за мальчика с параллельного потока. Но очень быстро развелась. С мальчиком было очень скучно. Неинтересно и даже невесело. Не то что когда-то с дедушкой! Дедушка очень много всего знал и был непревзойдённым острословом. С дедушкой было очень надёжно. Ни о чём не надо было беспокоиться. А с мальчиком-мужем постоянно надо было о чём-то беспокоиться. Но от этого беспокойство не становилось ни интересней, ни веселей.

И долгое время Анечка жила одна. Одна получила диплом — одна же и отпраздновала. Выпила с портретами покойных дедушки и бабушки бутылку виски. В одно лицо. И даже позвонила маме. Трубку взяло имя-отчество и попросило в пьяном виде больше никогда не звонить. Да и в трезвом — разве по крайней необходимости. Если, например, оказалась в больнице. Не иначе.

У Анечки были, конечно же, подруги и приятельницы. Периодически она встречалась и с мужчинами. Но всё это было не то, не то и не то!

Так Анечка и не заметила, как дожила до тридцати лет. Ни в чём таком особенно не нуждаясь. Языки она знала неплохо. Не так, чтобы быть синхронистом. Но переводами зарабатывала неплохо. Имела и основную работу. И от регулярных случайных заработков не отказывалась.

Отметить тридцатилетие она поехала в Рим. Вот чтобы тридцать — и в Вечном Городе. Что-то такое в этом было. Ей казалось, что с нею случится что-то значительное. Именно на тридцатилетие, именно в Риме.

Она уже неделю была в Риме, но ничего значительного не происходило. Было многолюдно. Голуби. Архитектура. Многоязыкая толпа. Всё, как всегда в Риме. Но ничего значительного не происходило. Анечка была вовсе не глупая девочка и уже готова была зло посмеяться над собой. Дура! Рим существует чёртову вечность вовсе не для того, чтобы с какой-то совершенно незначительной Анечкой случилось что-то значительное! Но, не успев толком посмеяться над собой, Анечка горько разрыдалась, низко опустив голову.

Через минуту кто-то мягко взял её за подбородок и ласково сказал:

— Дура! Прекрати немедленно! Чтобы ни случилось, такой юной девочке не стоит из-за этого плакать. У тебя вся жизнь впереди!

— Я не юная девочка! — Прошипела Аня, отталкивая такую приятную, признаться, руку. — Мне уже тридцать лет!

— О, да! Это, разумеется, уже очень много.

Перед скамьёй на корточках сидел довольно немолодой мужчина, высокий, стройный, мускулистый. У него были умные-преумные глаза, приятные морщинки вокруг. Весь он был такой, похожий и на Бельмондо, и на Алена Делона и на Жана Марэ. И ещё на дедушку.

Он поднялся и протянул Анечке руку.

— Евгений Павлович Стеценко. И мне всего шестьдесят семь лет. Если вы не против, я готов показать вам интересный Рим. И выслушать все ваши горести. И мы вместе придумаем, что с ними делать.

Анечка была не против. Анечка была настолько за, что даже сама не поняла, куда делись все её острые когти и безжалостные зубы, выращенные и надрессированные за годы одиночества. Анечка снова почувствовала себя под защитой.

Это смешно и нелепо, но они поженились. Господин Стеценко был вдовцом. Дети его были старше Анечки. У него уже были внуки. Сыновья приняли поздний брак отца совершенно спокойно. Возможно, дочери бы не отнеслись с таким пацанским пониманием. Но у Евгения были только сыновья. И когда Анечка родила сына, Евгений Павлович настоял ещё и на рождении дочери.

— А если снова родится сын? — смеялась довольная и счастливая Анечка.

— Будем рожать ещё! — твёрдо говорил Евгений Павлович.

Даже внуки все у него были мальчишки.

Анечке наконец-то было интересно и весело. Она была абсолютно счастлива, будучи замужем за стариком. Психологи могли бы накрутить вокруг этого факта множество ерунды различной степени гадостности. Но на самом деле всё значительно проще: человек счастлив. Стоит ли выяснять: почему?

Одно только иногда напрягало. Евгений Павлович уж очень сильно храпел. И если Анечка не засыпала первой или просыпалась — она уходила в другую комнату.

В ту ночь она уложила Сонечку и, увидав, что Евгений Павлович уснул под просмотр какого-то небезынтересного сериала, от которого они вместе фанатели и много обсуждали — муж всегда знал, о чём какая фраза, откуда, на что аллюзия, — Анечка чуть уменьшила громкость (если выключить — он проснётся, и может уже не заснуть до утра), и ушла спать в детскую — тем более Сонечка капризничала. У девочки была ветрянка. Расплачется — разбудит брата. И Сонечка действительно расплакалась. Анечка взяла девочку на руки и пошла с ней спать в гостиную. Только укачала — как из спальни раздался могучий храп, который как-то внезапно оборвался… И затем перешёл в тяжёлый лающий кашель. Вот тут Анечка даже рассердилась на обожаемого супруга. Столько лет у него хронический обструктивный бронхит и сердце далеко не в полном порядке, уже перенёс инфаркт, — а он всё курит, курит, курит! Ну вот и пусть кашляет, лишь бы Сонечку не разбудил!

Анечка плотно прикрыла двери гостиной. И уснула в обнимку с дочерью на диване.

А когда проснулась от, как ей показалось, слишком зловещей тишины… Хотя Сонечка смешно по детски сопела, как сопят все маленькие дети, когда кризис болезни миновал и снизошёл благодатный крепкий сон…

Дальше она не слишком хорошо помнит. Как одевала детей. Как сажала их в машину. Как разбудила соседа и с его помощью перетащила мужа в автомобиль. Как оказалась в приёмном покое ближайшей больницы.

Пришла в себя только когда вышла на дрожащих ногах из палаты. А в коридоре сидел её пятилетний сын, крепко прижимая к себе плачущую сестричку.

— Вы должны… попрощаться с папой.

— Папочка куда-то уезжает? — спросил перепуганный сынишка, стараясь быть мужественным.

— Да. Папа уже уехал. На небеса.

Забрать тело. Похороны. Как-то это всё прошло. Очень помогли старшие сыновья Евгения Павловича. Они переживали за Анечку и её детей. А вот жёны сыновей повели себя не лучшим образом, но, что называется, в лучших традициях. Напились на поминках и шипели. И чем больше напивались — тем больше шипели. Вряд ли они слишком сильно убивались по свёкру. Скорей всего, они убивались по роскошной даче на огромном участке в «блатном» ближайшем Подмосковье. Евгений Павлович жил там после смерти первой жены. Женившись на Анечке — изменил завещание. Теперь дача не делилась поровну между его старшими сыновьями, а целиком и полностью доставалась его законной вдове. Евгений Павлович, Анечка и двое их детей жили в основном в Анечкиной квартире. Лишь на лето отправляясь на дачу. Дача Анечке не очень нравилась. Потому что вся эта дача была чем-то вроде мемориала первой жены. Кругом были её фотографии. Афиши с её фотографиями. Её вещи, её театральные костюмы. Она понимала, что трогать это нельзя. Кощунственно. Как если бы бабушка умерла первой, а кто-то, вдруг полюбивший дедушку, взял бы, да и выбросил все бабушкины вещи. Поэтому Анечка ничего не говорила. И делать ничего не хотела. Её всё устраивало. Трёхкомнатная квартира — вполне достаточная территория для жизни четверых. А летом, когда детям нужен свежий воздух, Анечка и на веранде прекрасно себя чувствует. Тем более, что Евгений Павлович сильно храпит.

Невестки считали, что если бы Евгений Павлович не женился, то прожил бы дольше. И что «эта» свела его в могилу. Куда в его возрасте детей делать! Смешно! Внуки уже! (Кстати, теперь лишённые огромной дачи!)

Анечка слышала всё это. И не обижалась. Она даже позвала своих «пасынков» на веранду — поминки как раз на даче и устроили. И предложила им написать дарственную или как там делаются подобного рода дела? Ей не нужна эта дача! «Пасынки» повели себя как настоящие мужчины. Воля отца для них — святое. Они мужики, всё у них есть. А чего нет — заработают. Позволь только мамины вещи забрать. А бабьи разговоры… То дело такое, не обращай внимания!

Но не обращать внимания Анечка не могла. Если раньше её сознание задвигало эту мысль куда подальше, то теперь, после «бабьих разговоров», она впервые всерьёз задумалась: а что, если бы она в ту роковую ночь перед тем, как лечь спать в гостиной, пошла бы к Жене в спальню, узнала бы, почему он так сильно кашляет, спросила бы, всё ли с ним в порядке… Может, он был бы ещё жив?

* * *

— Я отдал Анне Стеценко протокол вскрытия. — Отрапортовал по телефону Василий Александрович. — И я подозреваю, что судебные медики, приятели Анны, вовсе не идиоты. Им сразу было достаточно диагноза, чтобы сказать ей, что мужа можно было спасти, если бы она подошла к нему, когда он начал кашлять.

— Да, — согласилась Татьяна Георгиевна. — Повторный острый инфаркт миокарда передней стенки… Время от начала процесса до смерти — около четырёх часов. При отсутствии помощи. Тех самых четырёх часов, которые она безмятежно проспала.

— Ага. Вот они и тянули время, требуя протокол. Мол, так сказать не можем, надо… Дули щёки, короче. Теперь обдурят не просто так, а, «основательно изучив протокол вскрытия». Ха-ха! — Совсем невесело сказал новый заведующий отделения патанатомии.

— Зачем девчонке жизнь портить? Она явно обожала своего дедугана. И у неё двое малых детей. Жить ей надо. Жить. А не пилить опилки. Узнает, что не подсуетилась — сопьётся или ещё что с собой сотворит. Может, его и можно было спасти, но её спасти мы обязаны.

— В незнании сила! А вообще — что за мода такая! Старик женился на девчонке! Я, вот, давно в разводе. Но если я когда-нибудь женюсь ещё раз — я женюсь на ровеснице. Или на женщине, моложе меня лет на пять. Ну, пусть на десять! Не больше! Ни в коем случае — не больше! Кому нужны эти молоденькие глупые девчонки, которые…

В дверь кабинета заведующего отделением патанатомии после короткого стука зашла — а точнее ворвалась, Анастасия Евгеньевна Разова, и без паузы, без здравствуйте-пожалуйста, выпалила:

— Когда ваши доктора, в конце-то концов, пришлют в обсервацию результаты гистологии плацент и плодов?! Мы истории в архив сдать не можем!

— Татьяна Георгиевна, извините, дела! — Скороговоркой выпалил Василий Александрович Майков, крепкий пятидесятилетний мужчина.

Положил трубку и уставился на Тыдыбыра взглядом, исполненным страстного юношеского восхищения. Дева была невероятно хороша. Тонкая. Безупречно правильные черты лица… А ореол льняных спиральных локонов!..

«Господи, если они настоящие — женюсь! Ей богу, женюсь!»

Кадр пятьдесят четвёртый

Овощной концентрат из крестоцветных

В роддоме, входящим в состав крупной многопрофильной больницы, произошло чрезвычайное происшествие. По Скорой была доставлена женщина со свершившимся разрывом матки. Доктор Скорой оказался неожиданно грамотным в акушерстве — или, скорее, в медицине в целом. И ещё в карете поставил диагноз на основании совокупности таких симптомов, как выпячивание головки под лобковой костью, дефанс — как стигма геморрагического перитонита, шоковое состояние.

— Жмите на ургентный звонок, — устало сказала пожилая женщина, врач Скорой, молоденькой акушерке приёмного покоя. — Головка ребёнка уже вылезла за пределы разорванного рубца.

Хорошо — дежурила Оксана Анатольевна. Операционная была развёрнута молниеносно. Вхождение в брюшную полость было одномоментное. Надвлагалищная ампутация матки — в спринтерские сроки. Интенсивная инфузионно-трансфузионная терапия (включая тёплую донорскую — как единственную возможность вытащить с того света) была проведена в полном объёме. И хотя клиническая картина включала все возможности отчалить в мир без печалей — шоки геморрагический и болевой, гиповолемия, гипоксия, гипокоагуляция, ДВС (слава богу, той самой тёплой донорской кровью тормознутый уже на самом пороге вторичного фибринолиза), — врачи спасли женщину.

Дитя спасти не удалось. Плод доношенный и уже совсем неживой, фактически плавал в крови, плескавшейся в брюшной полости матери. Он в самом прямом смысле захлебнулся кровью матери. Утонул в материнскойкрови.

После операции женщину перевели в палату ОРИТ и Святогорский сидел при ней, как родной. Больше было некому. В первые сутки родственники так и не появились. Оксана Анатольевна провела расследование — выяснилось, что Скорая забрала женщину со скамейки автобусной остановки. При ней не было ни документов, ни сопровождения. Скорую вызвали сердобольные свидетели. Сперва решившие, что женщина пьяная. Но под скамейкой была лужа. Не обыкновенная лужа, которые частенько случаются на автобусных остановках, а лужа крови.

На вторые сутки в роддоме появился взволнованный мужчина с двумя не менее взволнованными детьми-подростками семнадцати и пятнадцати лет. Выяснилось, что это первый муж пациентки Знаменской Светланы Тимофеевны, сорока двух лет. И двое её детей от первого брака. Оба появившиеся на свет путём кесарева сечения. Старший ребёнок (сын) по совокупным показаниями со стороны матери и плода. Младший (девочка) — по показаниям со стороны матери, а именно: анатомо-функциональная несостоятельность рубца на матке.

* * *

Несколько лет назад Светлана ушла от первого мужа. И не только от первого мужа — но и с работы. Полностью, так сказать, изменила жизнь. Начала с чистого листа. Много лет она жила с одним и тем же человеком, родила ему двоих детей. Много лет трудилась врачом-терапевтом в районной поликлинике. Всё у неё было хорошо. Очень правильно. И очень скучно. Ни вверх, ни вниз. Всё ровно. Никаких всплесков. Всё по расписанию.

И вот однажды в её кабинет зашёл мужчина очень интересной наружности. Было в нём что-то демоническое, восточное что-то. Выгодно отличавшееся от приевшегося бесцветного мужа-блондина. Мужчина не пришёл на приём к терапевту, а именно что зашёл. И предложил Светлане Тимофеевне чудодейственный противоопухолевый препарат. Для распространения в среде профильных пациентов. Участковый терапевт — первый рубеж, на который выходят эти несчастные, покинутые заботой государства и общества, страдальцы. А препарат, который изобрела, запатентовала и распространяет его фирма — действительно чудодейственный! Сорок пять капсул стоят всего две тысячи рублей. И спасают от любых новообразований на любой стадии процесса. Нет-нет, он не против направления к онкологу и методов традиционной терапии. Но препарат его фирмы — действительно чудодейственный. К сожалению, науке сейчас перекрывают кислород. И у его фирмы нет возможности проводить до— и клинические испытания. Но в эксперименте…

В каком-таком эксперименте — Светлана Тимофеевна даже не удосужилась выяснить. Очевидное противоречие с невозможностью провести хотя бы доклинические испытания (запатентованного препарата!) — её не насторожило. Она не стала изучать те бумажки, которые ей мельком продемонстрировал красавец. Потому что они сразу понравились друг другу. Вот вспыхнула страсть — и всё тут! И роковой брюнет с тонкими чертами лица пригласил Светлану на ужин. В веганский ресторан. Куда они и отправились сразу после окончания её часов приёма.

Уже через неделю она ушла от мужа. Оставив ему детей. По их, справедливости ради, желанию. А ещё через месяц — с работы. По собственному желанию. Потому что руководство было недовольно тем, что Светлана Тимофеевна предлагает всем пациентам какие-то невнятные чудо-капсулы. Пенсионеры жаловались часто. Две тысячи рублей! Где это видано! Если ещё по льготному бесплатному рецепту — это ладно!

И началась у Светланы Тимофеевны новая жизнь. Красивый муж — вылитый Пирс Броснан! Не слишком понятные для неё таинственно-наукообразные беседы о том, что индол-3-карбинол блокирует канцерогенное действие 16-С эстриола (в конце концов, она не была биохимиком, а всего лишь рядовым врачом-терапевтом), бесконечные семинары на эти темы в не слишком уютных помещениях (фирма только развивалась, едва поднимала голову, но уже скоро должны были обрушиться миллионы от исцелённых и инвесторов), полный отказ от мяса (мясо приводит к раку всего), полный отказ от животного белка в принципе (от него и болеем всем). Рай в съёмном шалаше и беременность.

Светлана Тимофеевна была счастлива. Да она помолодела лет на десять! И не только судя по отражению в зеркале, но и по внутренним ощущениям. В теле образовалась приятная лёгкость. Помыслы были чисты… Точнее сказать — их не было вовсе. Йога и всё такое. И капсулы. В баночках. По сорок пять штук. Для неё, разумеется, бесплатно.

Рожать решили дома. Некоторые сомнения в Светлане Тимофеевне ещё шевелились. Но новый муж (с которым она, кстати, не была в официально зарегистрированном браке, ибо брак с предыдущим ещё не был официально же расторгнут) успокоил её. Шевелятся не сомнения! Шевелится плод! И поскольку Светлана целиком и полностью здорова и просветлена, и даже сбросила двадцать килограммов веса прям во время беременности в результате правильного образа жизни — то и всё будет в порядке. А с рубцами на матке рожают через естественные родовые пути. Она же врач, знает и понимает. Вот и литература имеется — новый муж снабдил Светлану Тимофеевну необходимыми брошюрами и даже записал на семинар «Предназначение быть мамой». А потом — на семинар «волшебство маминого молочка», где все «семинаристы» дружно рисовали «картины счастья». Вот мама и папа голые лежат в кровати, у мамы на соске спит новорождённый младенец, а с папой обнимается голый малыш лет семи-восьми. Атмосфера была самая радушная, хотя картины иных художниц и художников были корявые. Но результат — не главное! Главное — процесс! Затем Светлана вместе с Пирсом посетили суфийский ретрит «Рухианит» (в живописном месте под Санкт-Петербугром, с известными и любимыми мастерами Абрахамом и Халимой из США и Парижу, непосредственные ученики основателя международного суфийского ордена «Рухианит» и создателя Танцев Всеобщего Мира). Там они действительно танцевали. Кто во что горазд. Под барабаны, или, может, тамтамы. Светлана не очень понимала. Но ей всё очень и очень нравилось. Потому что под все эти прыжки и ритмы помыслы совсем очищались. Их не оставалось вовсе.

Правда, когда Светлана Тимофеевна вернулась с рухианита (чтобы это ни значило), кое-какие помыслы в ней шевельнулись. Сперва шевельнулся плод. Затем — нехило так — шевельнулась резкая кинжальная боль внизу живота. Вслед за этим зашевелились и помыслы. Напрочь, казалось бы, изгнанные. Какие-то смутные воспоминания о дипломе медицинского вуза посетили её. И она втихаря сходила в ближайшую клинику, на приём к врачу УЗИ. Раньше такой специализации не было. Как не было сферических управленцев всего. Врач должен был прежде всего иметь подтверждённую сертификатом специализацию, а уж потом, в процессе работы по специальности, осваивать методы дополнительных исследований. А не сразу после школы садится за УЗИ-аппарат. С таким же… нет, с куда большим успехом! — таким «врачом УЗИ» мог бы стать сервисный инженер ультразвуковой техники. Но Светлана Тимофеевна обо всём этом не подумала и не вспомнила. Терапевтом она была довольно посредственным — могла выписать сопроводиловку на анализы в лабораторию и направить к нужному специалисту (иногда даже попадала в цель), а так же годами обслуживала многочисленных пенсионеров. Потому она и доверилась юному «врачу УЗИ», которая с очень важным видом поводив по животу датчиком, вынесла вердикт:

— Рубец на матке в норме!

Пирс узнал, что Светлана ходила на УЗИ. Очень рассердился. Потому что, как известно, ультразвук нервирует детей. Он не безграмотный, он знает, что ультразвук не вредит. Но он — НЕРВИРУЕТ! А к родам должно быть готово и дитя, а не только мать! Нечего нервировать его ребёнка! Он немножко покричал Светлане в ухо, чтобы продемонстрировать, насколько это раздражает. И отправил на Танцы Всеобщего Мира с Алиэлой. Где обязал продать возможно большее количество чудодейственного средства от рака всего (всего-то две тысячи рублей за сорок пять капсул). Затем ещё на курс «Борщ по-буддийски» (капсулы являлись его непременным компонентом). На «Бохо — одежда свободных духом» (все свободные духом обязаны употреблять чудодейственные капсулы, всего две тысячи рублей за сорок пять штук). На хороводную Танц-формацию славянского светлого воинства. В семейный центр «Большие-маленькие». Записал в клуб «Зелёный родитель». В ведический дискуссионный клуб «Мистическая сила речи. Женщина побеждает без войны». Приобрёл для неё абонемент в живое кафе «Сырой Обед». И под самый занавес беременности — на семинар-вдохновение Гиты Фисташко «Вольные Роды». Гита призывала «вольно оргазмически родить на съёмной квартире, уехав из своих мегаполисов специально для этого». Предлагала экстремальные русские роды в лесу в палатке или в типи. (Тут Светлана Тимофеевна по неосторожности поинтересовалась, что за типи такие. За что была удостоена множества презрительных взглядов просветлённых и просвещённых. Впрочем, они снизошли до объяснений. Типи — традиционное переносное жилище кочевых индейцев Великих равнин. Остатки помыслов Светланы Тимофеевны хотели поинтересоваться, почему именно в типи, а не в землянке, раз уж экстремальные роды всё-таки русские? Но помыслы бывшего терапевта давно онемели. Им даже язык прикусывать не пришлось. А только замычать и слиться. Вероятно — туда, где со Всем Сущим, а равно и Создателем, сливалась аккурат в то же время Регина Абуярова — и никакие карты Таро не предупредили её о скором увольнении.) После семинара у Гиты Фисташко Светлана Тимофеевна окончательно отупела… Пардон, просветлилась. Она исполнилась волей, как намерением максимально подготовиться к ребёнку! Прониклась свободой от напряжения, страхов! Отпраздновала отпускание себя на волю, на волю Господа!.. Короче, кора головного мозга Светланы Тимофеевны сильно подъехала от всей той чуши, что паковалась в неё хороводами, тамтамами, сырыми обедами, чудодейственными капсулами и лично Гитой Фисташко — неопрятной женщиной в грязной юбке до полу. (Трусы Гита носить запретила. Трусы прерывают связь женщины с землёй-матушкой.)

Со съёмными квартирами проблем не было. Вот уже почти год Светлана и её Пирс мотались исключительно по съёмным квартирам. То есть в принципе — непонятно каким квартирам. Сперва Светлана с любимым Пирсом жили в центре. В мастерской. Там не было ванной комнаты. Был умывальник. И унитаз был. Как-то справлялась Светлана. С милым рай и в шалаше. Временные финансовые трудности. Весь текущий счёт любимого ушёл на разработку чудо-препарата. В мастерскую пустил пожить приятель. Член Союза художников. Временно проживающий в Италии. Потом пришла какая-то женщина, что-то невнятное кричала. Пирс не хотел нервировать Светлану и отправил её в магазин «Органические Продукты». Логично. Неорганику достаточно сложно пережёвывать и переваривать. В «Органических Продуктах» страшненькие умопомрачительно кислые яблочки с червячками стоили от пятисот рублей килограмм — но любимый не экономил на здоровье. Тем более, прямо сейчас хозяин лавки денег не требовал, он записывал в долг. А на следующий день Светлана с любимым съехали из мастерской. Он уж там сам потом рассчитывался, у кого что набрал по окрестностям. Её Пирс был человеком честным. Они переселялись всё дальше и дальше от центра. Оказываясь в таких местах, в какие прежде Светлана Тимофеевна если попадала на вызовы — так зажимала носик и писала гневные посты в фейсбук, совершенно справедливо возмущаясь обстановкой, грязным полотенцем и всем таким прочим. Арендодателей Светлана ни разу в глаза не видела. Её Пирс был настоящим мужчиной и все дела решал сам.

Вещей со временем у них стало совсем мало. Собственно, у него их и не было особо. А дорогие и не очень тряпки и украшения Светланы — как-то разошлись сами собой. Накладные расходы всё поглотили. Население упорно не желало исцеляться от рака чудодейственным средством, сорок пять капсул всего за две тысячи рублей.

К предполагаемому сроку родов Светлана Тимофеевна, бывший врач-терапевт и её возлюбленный, учёный без определённого рода занятий, оказались на такой далёкой окраине столицы, что завет Гиты Фисташко «родить на съёмной квартире» можно было считать исполненным. Осталось только соблюсти «свободно и вольно». И, разумеется, оргазмически.

И вот как-то утром, чуть раньше предполагаемого времени «ч», у Светланы Тимофеевны начались схватки. Вначале вполне терпимые. Любимый заварил ей ромашковый чай. Спустя час не слишком частых и интенсивных схваток Светлану стали мучить страшные боли внизу живота. Мучить между схватками. Проходило схваточное тягомотное нытьё — и в низ живота её резко ударяли кинжалом. Стали подтекать околоплодные воды. Светлана Тимофеевна побледнела и покрылась липким потом.

— Может, в больницу? — робко прошептала Светлана любимому.

— Позвони Гите! — Порекомендовал он и пошёл заваривать ей ромашковый чай.

Светлана набрала Гиту Фисташко, доулу и гуру, несущую свет и свободу.

Гита заверила по телефону, что всё идёт хорошо. Светлана должна всего лишь полностью погрузиться в Божественный Процесс Рождения. Чтобы после подняться со своей родильной кровати с обновлённым чувством Силы и Власти! Ей только кажется, что ей больно. На самом деле — это преддверие оргазма.

Светлана дотронулась до своего живота — и потеряла сознание. Настолько сильной оказалась боль. Когда она пришла в себя — на окраинах её сознания всплыло что-то давно забытое, что-то из подготовки к госу шестого курса по акушерству: «резкая болезненность при попытке прикоснуться к матке, регресс продвижения головки и дефанс». Кажется, из главы «Неотложные состояния в акушерстве», параграфа о разрывах матки. Если она ещё в сознании — разрыв пока только угрожающий или начавшийся. Давно казалось бы забытое стало ясным и чётким. «Надпочечники выбросили адреналин! Но долго на нём не продержаться!» — стучал в виски пепел диплома об окончании медицинского вуза.

Светлана позвала любимого. Он не отозвался. Она поползла на кухню, испытывая чудовищные боли. Любимого не было. Она вернулась в комнату, взяла мобильный. Мобильный сел. Она не помнила, где подзарядка. Дальше всё ушло в туман. Она кое-как выбралась из дому. Невдалеке была автобусная остановка. Боли затихли. Схватки почти прекратились.

«В какой-то момент схватки ослабляются, интенсивность болей снижается. Больная теряет сознание. Всё это свидетельствует о свершившемся разрыве матки» — из глубин Светланы Тимофеевны ещё раз выскочила зубрила-хорошистка Светочка Знаменская — и женщина вырубилась на скамейке автобусной остановки.

* * *

Выяснилось, что госпожа Знаменская знать не знала фамилию своего сожителя. Пирса звали Александром Григорьевичем. Зачем она была ему нужна — бог знает! Искать и выяснять — задача соответствующих органов. Хотя что вменять неизвестному Александру Григорьевичу? Ушла к нему от мужа Светлана совершенно добровольно. А что ребёнок её умер, и она сама матки лишилась — это не его вина. Равно как и не вина Гиты Фисташко, коей полным-полон Интернет. Гита Фисташко проводила и проводит — по всем городам и весям Российской Федерации, — всего лишь семинар-вдохновение! Понимаете? Да, она сама мать пятерых детей. И называет себя доулой и повитухой. Но доула — это всего лишь помощница в родах, а такой услуги она Светлане Тимофеевне не обещала. Такую услугу ей Светлана Тимофеевна не заказывала и не оплачивала. А заказала бы и оплатила бы — доула всего лишь помощница в родах. А повитуха — это просто красивое слово. Гита Фисташко никогда не называла себя акушеркой. А повитухи в законодательном перечне специальностей нет. У Гиты официально зарегистрированная творческая деятельность. Она журналист. Пишет для Интернет-порталов. Да, у неё есть Театр Родов. И что? Это тоже всего лишь название. Беременные собираются и играют в театр теней. И в кукольный ещё театр. И стихи читают. Или мантры гудят. В каких документах запрещено свободно собираться и в длинных юбках мантры гудеть? Или где законодательно запрещено без трусов ходить?!

Супруг — всё ещё официальный супруг. Он и двое детей Светланы от законного супруга отнеслись к своей жене и матери с сочувствием и пониманием. Вызванный к постели родильницы следователь долго вертел в руках пузырёк с чудодейственным средством от всех видов рака, сорок пять капсул, всего за две тысячи рублей. Затем попросил у Святогорского очки, потому что свои забыл в конторе.

— Овощной концентрат из крестоцветных. — Прочитал он самый мелкий шрифт и, сняв очки и возвратив владельцу, сказал: — Умно! Сушёной брокколи торговал. А кто покупал — так не под дулом пистолета. Сушённая брокколи не нуждается в клинических испытаниях и даже в лицензировании как пищевая добавка. А то, что онкопротектором — очень избирательным онкопротектором, — является тот индол-три-карбинол, который искусственно синтезирован в экспериментальных условиях на специально лабораторно выращенной клетке под клетку конкретного пациента — то далеко не каждому известно, и совсем уж не всякому объяснишь!

Святогорский смотрел на следователя уважительно. Тот лишь ладошкой махнул.

— Дня не проходило, чтобы кто-то не приносился с заявой на мошенников. Мол, покупали лекарство от рака! А у мошенников всё чисто. Брокколи действительно содержит индол-три-карбинол. Федот, да не тот!.. Так что я поднаторел в этих вопросах.

Следователь глубоко вздохнул и с искренним сожалением посмотрел на пациентку.

— Вот о чём я у вас, Светлана Тимофеевна, заявление должен принять? Даже если мы найдём вашего Александра Григорьевича без фамилии и прописки, м? — Он по-бабьи всплеснул руками. — Разве статься сто двадцать пять. Оставление в опасности. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни и здоровья состоянии и лишённого возможности принять меры к самосохранению по малолетству, старости, болезни или вследствие своей беспомощности, в случаях, если виновный имел возможность оказать помощь этому лицу и был обязан иметь о нём заботу, либо сам поставил его в опасное для жизни или здоровья состояние.

Следователь цитировал свой «требник» ничуть не хуже, чем Святогорский наизусть шпарил долгие и нудные протоколы медицинских алгоритмов. Оксана Анатольевна, Сергей Станиславович и присутствующая здесь же Татьяна Георгиевна смотрели на следователя с безнадёгой понимания. Он же продолжал с сочувствием смотреть на несчастную бедовую жену и брошенного мужа-рогоносца, пришедшего, тем не менее, на помощь к неразумной матери своих детей.

— Допустим, нашли. Бросили силы и время, нужные на поиски убийц и… — Следователь ручкой мягко окоротил явно готового возмутиться мужа. Так мягко, что тот почему-то сразу поник. — Нашли. И что? Даже если докажем, что оставил, заведомо зная об опасности… Понимаете, за-ве-до-мо! — Со значением и по слогам повторил он. — А он будет отказываться от пресловутой заведомости. Как он мог знать, что оставляет в опасности? Баба рожает — и баста! Какая тут опасность? Мужик о ней знать не обязан. Он не акушер-гинеколог. Обязан ли был неведомый нам Александр Григорьевич иметь заботу о гражданке Знаменской Светлане Тимофеевне? С какой такой радости? У Знаменской Светланы Тимофеевны имеется законный муж — вот пусть он о ней и заботится!

Следователь обвёл всех присутствующих со значением, явно подготавливая последний акт. И воздел указательный палец.

— Нашли! Доказали вину! И что? Наказывается такое деяние штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей. ДО! Или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период до шести месяцев, либо обязательными работами на срок до трёхсот шестидесяти часов, либо исправительными работами на срок до одного года, либо принудительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трёх месяцев, либо лишением свободы на срок до одного года.

Речь следователя действовала почти гипнотически. Когда он завершил, то ещё раз обвёл всех выразительным взглядом, мол, стоит ли овчинка выделки?

— Потраченное впустую время органов. Потраченное впустую ваше время. Дитя и матку всё это вам не вернёт. Живы — и скажите спасибо врачам.

— Но как-то же надо наказывать мошенников! — Первым отмер Святогорский.

— Да. Надо не попадаться к ним на удочку. Но если вы захотите написать заявление…

— Мне так стыдно! Стыдно и больно, — тоненько заплакала безалаберная Светлана Тимофеевна.

Дети и муж бросились её обнимать. Она несколько поморщилась, но, кажется, сейчас она была готова терпеть всё, что угодно. Лишь бы они не размыкали объятий.

— Родин! Когда у меня начнётся кризис среднего возраста — срочно купи мне красный кабриолет! — Прошипела в ухо начмеду заведующая отделением обсервации.

— Так! Я здесь больше не нужна…

— Ну что вы, Татьяна Георгиевна! Вы здесь всегда нужны!

— Аркадий Петрович, прекрати балаган! Всем спасибо за отменную слаженную работу и спасённую жизнь.

Святогорский поплевал через левое плечо и мелко перекрестился.

В отделение патанатомии с макропрепаратом удалённой матки и мёртвым младенцем отправили Анастасию Евгеньевну Разову. По личному распоряжению Оксаны Анатольевны. Хотя отнести могла и санитарка. Но молодому доктору не помешает вспомнить курс патоморфологии. Да и вся больница уже знала, что новый заведующий патанатомии влюбился в Тыдыбыра, как малолетка! Вся, кроме неё.

— Вот смотрите, Настенька… Можно вас так называть? Смотрите, Настенька. — Ласково прикасался Василий Александрович к руке Анастасии Евгеньевны. Точнее — латексной перчаткой к латексной перчатке. — Рубец макропрепарата толстый, неэластичный, преимущественно соединительно-тканный! — И он взял руку Тыдыбыра в свою и как учитель музыки ставит детские пальчики на клавиши, опустил Настины пальцы на рубец. Щека его коснулась Настиных волос — и он зарделся маковым цветом. Хорошо, она была увлечена пальпацией, не то бог знает, что подумала бы.

— Надо измерить рубец! — Назидательно сказал доктор наук Майков, взяв себя в руки.

Настя послушно взяла линейку.

— Семь миллиметров, Василий Александрович! — Бодро отрапортовала Тыдыбыр.

— Очевидная анатомическая несостоятельность рубца. Функциональной она становится только…

— В родах! Василий Александрович, вы у нас читали лекции на судебной медицине. Я вас очень хорошо запомнила.

— Как же я вас не запомнил, прекрасное дитя?! Как же я вас мог не запомнить?! — Он снова смущённо откашлялся и продолжил: — Мда-с! Очевидная анатомическая несостоятельность рубца. Но на макропрепарате мы уже не сможем определить, какова была васкуляризация рубца…

— …был ли рубец равномерен! Каков был уровень стероидных гормонов накануне родов! — С энтузиазмом подхватила Анастасия Евгеньевна, демонстрируя, что была очень хорошей ученицей.

— Совершенно верно, Настенька. Совершенно верно. Так что в протоколе морфологического исследования макропрепарата мы имеем право со всей уверенностью написать: «анатомическая несостоятельность рубца на матке». Что в сочетании с клинической ситуацией…

— Делает нашу оперативную и лечебную тактику вполне оправданными!

— Совершенно верно, совершенно верно, — бормотал Василий Александрович, размышляя о том, как бы…

Как бы пригласить на свидание молодую девушку? До вскрытия младенца, захлебнувшегося в крови собственной матери? Или после? И что, чёрт возьми, за карма такая?! Почему нельзя по-человечески?! Как другие?! Случайно познакомиться в метро, в ресторане. Или где там?.. В Интернете! Нет, ну конечно же только у цинкового стола, прости господи! Очень романтично! Ничего не скажешь!

— Ну-с, Настенька! — Василий Александрович и сам не заметил, как перешёл к пошловатым «мда-с!» и «мну-с!» — Ну-с, Настенька! Первым делом надо вскрыть, как вы помните, черепную коробку, извлечь головной мозг. Кости черепа у доношенного плода мягкие и… Что вы делаете сегодня вечером?!

Кадр пятьдесят пятый

Фатальная путаница

Рабочая рутина спасала. Не так ли говорил покойный Матвей? «Работа спасает от всего. Почти от всего…». Да, это так. Но пора было спуститься в подвал и прочесть все письма и ответить… Расставить точки над «i».

Татьяне Георгиевне начинало казаться, что всё это было не с ней. Или с ней — но не было. Мозг временно вышел из строя. Всё, что случилось в США — было галлюцинацией. Последующее с попыткой суицида — и вовсе острым помешательством. А теперь работа вернула её в норму. В физическую и психическую.

И всё-таки он был на самом деле. Шон. Shaun[17]. А точнее сказать — Seȧn. Брат-близнец её покойного Матвея. В семье по традиции называли детей ирландскими и русскими именами. Чтобы дети помнили своих предков. Маленькая Муся подросла — и вышла замуж за ирландца. Лихого парня, хулигана, авантюриста. Екатерина Даниловна, обожаемая тёща, сделала из него настоящего джентльмена. Так и повелось: не забывать корни.

Но это тоже было полным бредом! Невозможно было во всё это поверить! Если бы Шон не был похож на Матвея, как две капли воды. Единственное, что их различало — язык. Слишком допотопный русский Шона не был похож на безупречный современный русский покойного Матвея.

Татьяна Георгиевна впервые в жизни задумалась: а что она знала о своём обожаемом первом муже?

Матвей Драгомиров.

Фамилию его она всегда находила несколько тяжеловесной, потому оставила свою девичью. Он не возражал. Он всегда смеялся над условностями. Отца и матери у него не было — умерли. Отец и мать Шона тоже умерли, оставив ему бизнес, который он развил. Родители Шона (и Матвея) держали в Сан-Франциско антикварную лавку. Шон сделал из лавки салон. Или даже так: международный салон с поиском, заказами, участием в аукционах. С деятельностью скорее искусствоведческой, нежели коммерческой. В первую очередь — искусствоведческой и исторической. Впрочем, весьма доходной. Основные сферы интересов — быт. Русский быт. Ирландский быт.

Полный бред. От начала и до конца. От самого начала, когда они с Шоном оставили маленькую Мусю у Марго, и понеслись в Сан-Франциско — до этого самого момента. Как Матвей, родившийся и выросший в США, оказался в России?! Он был женат?! У него были дети?!

Все эти вопросы она задавала Шону. Он почти не отвечал. Улыбаясь так, что сводило душу. Это была улыбка Матвея.

Так-так-так… Однажды страстная молодая шалава Танька Мальцева врезалась в красивого могучего дяденьку — и пропала. В буквальном смысле — врезалась. На пешеходном переходе. Врезалась — и пропала. Они немедленно стали жить вместе и поженились через положенные загсом три месяца после подачи заявления. Но что она знала о нём?! С ним было безупречно в постели и в быту. (Господи, в быту!) Он был надёжен, заботлив… Небеден. И однажды разбился на машине.

Всё, что рассказал Шон: Матвей очень хотел на историческую родину. В соответствии с «жеребьёвкой имени» — в Россию.

Но Мальцева видела паспорт Матвея! Он родился в Одессе!

«При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт — это такой пустяк, что об этом смешно даже говорить…» — вертелось в голове ильфо-петровское.

Самое удивительное! — пока она была с Шоном, ни о чём таком она не думала. Задавала вопросы — но не осмысливала. Татьяна Георгиевна вообще ни о чём не думала! Она была той самой Танькой Мальцевой, которая когда-то бродила с Матвеем по его родному (родному ли?!) городу. В Сан-Франциско так хороши одесские платаны!..

Бред, бред, бред!

Шон знал о ней всё. Что она ест. Что пьёт. Как стоит. Как сидит. Как поворачивает голову. Как она плохо ориентируется на местности и как внезапно застывает в пространстве. Так её знал только Матвей. Но Матвей не мог быть Шоном. Она видела тело… Видела ли? Покорёженная машина. Номера. Опознание — всё как в тумане. Сразу было в тумане, а уж со временем… Опознание — крайне неприятная штука. Память такое стирает. Мельком глянув, узнаёшь родное. Родинки. Абрис скул. Пристально смотреть — боишься. Авария уже всё сказала сама за себя. Авария на машине с известными номерами.

Ей было очень хорошо с Шоном. Как когда-то было хорошо с Матвеем. За исключением койки. Это было бы кощунством. Потому койки попросту не было.

Под занавес, проводив Татьяну Георгиевну на гостеприимные просторы Колорадо, Шон сделал предложение руки и сердца. Без единого поцелуя.

Всё это чуть не свело её с ума, отправив замуж за Панина.

И этого всего не могло быть. И она бы поверила в собственную галлюцинирующую невменяемость, если бы Шона не видели воочию Марго и её чудесный муж. И даже Муся охотно сидела у него на коленях. Слава богу, по малолетству она ничего не могла рассказать и вряд ли что-то могла надолго запомнить.

Татьяна Георгиевна встряхнулась. Самое время пойти в ставшую уже ненужной берлогу в подвале и…

Она открыла последнее письмо:

Татьяна, ты не отвечаешь на письма, игнорируешь звонки… Моё предложение не было глупой шуткой, минутным порывом и проч… Через полгода я буду в Москве. Ты сможешь сказать мне «да» или «нет» лично. Я знаю, что ты вышла замуж. Но это ничего не значит. Только любовь имеет значение. Я хотел бы оказаться рядом с тобой как можно скорее. Но для того, чтобы остаться с тобой навсегда, мне необходимо решить кое-какие немаловажные дела. Рассказать больше пока не могу. Если некоторое время от меня не будет писем и звонков — я знаю, ты читаешь и ждёшь возможности воспользоваться опцией «не ответить» и слушаешь голосовую почту, — не волнуйся. Я здесь. Рядом. Верь мне, как верила Матвею.

Ты заметила, что я сейчас легко обхожусь современным русским? И что я никогда не подписываю писем именем? Хотя моё имя Шон. Ты видела мой паспорт.

У Мальцевой затряслись руки, резко ослабели ноги. И она покрылась липким потом.

«Перед ней стоял улыбающийся, поседевший, заматеревший, живой и невредимый Матвей.

Её Матвей!»

Мир схватился в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсируя, давя, изгоняя… И только пронзительный звонок мобильного…

— Да! — выдохнула Мальцева.

— Приезжайте, Татьяна Георгиевна! — Приказал голос Людмилы Прокофьевны. — Пустовойтова привезли, в критическом состоянии, в операционной две бригады.

Близость смерти вернула к жизни. Татьяна Георгиевна не помнила, как доехала до больницы.

Иван Петрович Пустовойтов[18], врач-уролог высшей квалификационной категории, кандидат медицинских наук, заведующий урологическим отделением был прекрасным доктором, добрым человеком, преданным мужем и отличным отцом двоих чудесных дочек. Никто на этом свете не мог желать ему смерти. Никто на этом свете не мог быть способен на такое зверство… Не мог бы быть. Потому что кто-то оказался способен.

Сегодня вечером Иван Петрович собирался на встречу с архитектором. Он купил участок земли в не столь отдалённом Подмосковье и намеревался строить дом. Старшая дочка уже студентка — а ну как замуж скоро выйдет? А и не выйдет — молодая красивая девушка должна иметь возможность жить самостоятельно. Да и двухлетней крохе, желанной и долгожданной второй дочурке, куда как лучше будет на свежем воздухе. Да и жене тоже. В любом случае, никто не молодеет, дети растут быстро. Свой дом — это прекрасно.

Иван Петрович взял круглую сумму — проект был уже готов, а хороший проект совсем не дёшев, — и, преспокойно насвистывая какую-то дурацкую мелодию, — отправился к гаражам. На работу он ходил пешком — благо жил в десяти минутах ходьбы от больницы.

Открыл гараж, вывел машину. Вышел, чтобы закрыть гараж… И тут на него набросились четверо, с бейсбольными битами. И жестоко избивали в течение четверти часа. Он пытался сопротивляться, но что может один, пусть даже сильный и молодой мужчина, против четырёх отморозков с бейсбольными битами. Денег не взяли. Оставили на умирающем теле, истекающем кровью.

Первой забеспокоилась жена. Иван Петрович обещал ей позвонить, как доберётся до участка. Обычно на это уходило минут сорок. Ну, час… Ну полтора со всеми пробками. Он не звонил. Она набрала номер — абонент временно недоступен. Она взяла маленькую дочурку и направилась к гаражам. Про себя размышляя, что если Ванька опять с кем-то зацепился языком почесать (был за ним такой грех), а то и водки с пивом в гараже с кем-то выпить — то она его убьёт.

Двигатель работал. Муж лежал в луже собственной крови. Как она не потеряла сознания? Как умудрилась схватить дочь, закрыв ей глаза, как добежала до больницы — вместо того, чтобы звонить в полицию и Скорую — она не помнила. Как смогла оставить мужа там, одного, — тоже не понимала. Наверное, мозг выдал не самый плохой алгоритм действия в подобной ситуации. Уже через полчаса Иван Петрович был в операционной. Кто-то сунул ей его барсетку с круглой суммой денег.

Пустовойтов был изломан весь. Ни единой целой кости не осталось. Ни единого органа без ушиба. Открытая черепно-мозговая травма. Отбитые почки. Селезёнку удалили. Печень и кишечник — полная ревизия с эвисцерацией. Частичная резекция. Удалённый жёлчный. Ушибы и компрессионные переломы позвоночника. Хорошо, без истинной спинальной травмы.

Мобилизовали всех и вся. Татьяна Георгиевна лично привлекла лучших нейрохирургов и офтальмологов.

Жена и сестра его почернели. Матери — не сообщили. Мать Ивана Петровича выкарабкивалась из тяжёлого инсульта и вряд ли известие о том, что случилось с сыном, поспособствовало бы дальнейшей реабилитации. Отец — постарел лет на двадцать. Его отец, любимец дам, студенток и пациенток — резко сдал. Обрушился. Сдулся. Его не пускали в операционную к сыну — и он так и сидел в предбаннике, уставившись в одну точку.

Отец Ивана Петровича был бессменным заведующим отделением гастрохирургии и чуть не пожизненным областным хирургом. Это был моложавый, яркий, бодрый, красивый мужчина. Совсем не похожий на кучу тряпья, сидящую сейчас в предбаннике операционной. Безмолвно и не шевелясь вот уже восьмой час. Столько оперировали сына. И это была только первая серия оперативных вмешательств. Возникший затем ряд осложнений ещё не раз уложил Ивана Петровича под нож. Что пережила его семья — не описать. Может быть им «повезло» — у них на руках была ещё и тяжело больная мать, перед которой они вынуждены были ломать комедию о том, что Ваня уехал в далёкую и долгую служебную командировку.

Однажды ночью, в реанимации — эту ночь с ним сидела сестра, — было очередное критическое… к чёрту корректность! — терминальное состояние, с подозрением на панкреонекроз, — она схватила его за загипсованные плечи и сквозь все интубационные трубки, сквозь все неотложные реанимационные мероприятия, яростно кричала:

— Только сдохни! Только посмей сдохнуть! Ты только сдохни, падла! Ты попробуй, сдохни! Я тебе устрою!

И, наверное, докричалась. Так по крайней мере считал заведующий реанимацией и интенсивной терапии главного корпуса, старый Ванин друг. Потому что после этого концерта Иван Петрович пошёл на поправку. Правда, как-то ночью, видимо находясь под действием не самых лёгких анестетиков, он пытался её придушить, шипя:

— Думала, я сдохну?! Хрен тебе!

Собственно, мир вряд ли знал более любящих друг друга брата и сестру. Иногда любовь и нежность становятся ненавистью и яростью. Когда опасаются утраты себя.

Тем временем, разумеется, шло следствие. Не шатко и не валко. Автомобиль работал — соответственно работал и видеорегистратор. Но ничего особенного он не зарегистрировал. Люди в балаклавах избивали битами беззащитного. Интеллигентный следователь въедливо собирал информацию. В первую очередь — о недоброжелателях Ивана Петровича Пустовойтова. Таковых очевидно не было. Ванька был всеобщим любимцем. Он никогда никому не отказывал. Был одинаково хорош как с богатыми так и с бедными. Он любил людей и люди отвечали ему взаимностью. Вроде бы, показался один момент — следовательвыяснил много чего такого, о чём бы сам Ванька никогда не рассказал жене. Про медсестёр. И даже про интерниц. Зацепка? Как посмотреть. Неотъемлемая вредность тяжёлой хирургической работы. Стресс — адреналин — разрядка. Иван Петрович и сам никогда не придавал никакого значения этим пересыпам. В одном ряду с рыбалкой и мужскими базарами у костра. В нём удивительным — для иных, — образом уживались любовь к жене и прыжки в капусту. Есть такой фасон мужиков — для них налево скакнуть, что на охоте в кусты помочиться. Домой они это не тащат. Но могли быть ревнивые мужья. Но — нет. Все «корреспондентки» были незамужние. А женщина не способна на такую ненависть. Жене сообщить — это да. Но чтобы так, заказать убиение битами?! Не женский почерк. Да и все опрошенные одноразовые пассии относились к подобному сексу примерно так же, как и сам Иван Петрович. Хирургическая работа откладывает свой воистину мужской отпечаток и на трепетных — как задумано изначально, — фемин. Хотя, кто там знает, как оно изначально. Взять хотя бы Лилит[19] — неудавшуюся Еву. У боженьки тоже иногда не получается. Если судить, глядя на то, что повсеместно происходит на Планете — не получается достаточно часто.

«Бабская ревнивая» версия отпала.

Тогда следователь обратил своё пристальное внимание на доцента кафедры урологии Игоря Васильевича Рачковского. Ведь именно его Иван Петрович Пустовойтов обошёл, когда заведующего отделением урологии выбирали голосованием[20]. Этот вполне мог затаить, ибо был жаден и подл. Но… трусоват. И потом, исходя из психологического портрета Игоря Васильевича, вряд ли бы барсетка с деньгами осталась валяться на полубездыханном теле Ивана Петровича.

Тогда следователь переориентировался в направлении пациентов. Виноват доктор или не виноват — но если исход неблагоприятный, родня может затаить. И заказать. Работа врачей ничуть не безопасней работы ментов… пардон, полицейских. Равно как спецназовцев и прочих профессий, где человек в мундире (чем белый халат не мундир?) вынужден принимать сложные и неоднозначные решения. И не всегда может спасти.

Неблагодарных пациентов у Ивана Петровича не было. Разумеется, и у него случались летальные исходы — но всё больше уже по естественным причинам. Следователь поднял архивы и журналы операционных протоколов. Всё-всё-всё на фамилию Пустовойтов. Ему из архивов всё и принесли. Всё, где была подпись «Пустовойтов». А Пустовойтовых было два. Иван Петрович, лежащий нынче в реанимации в состоянии «скорее мёртв, чем жив». И Пётр Иванович, превратившийся в груду тряпья. И следователь, как человек старой школы, привыкший тщательно изучать всё, что к нему попадало, — изучил все бумаги.

И вот что обнаружил.

Некоторое время назад в отделение гастроэнтерологии поступил пациент. С известными следователю именем-отчеством-фамилией. Криминальный авторитет. Поступил с подозрением на кишечную непроходимость. Не Пётр Иванович пошёл — он в это время был далеко, на конференции. На другом боку Планеты. Братки пообещали золотые горы. Хирург, в свою очередь, пообещал, что ничего страшного. Сейчас прооперируют — и будет как новенький. Оптимизм, помноженный на алчность — ядрёная смесь.

Пошли в операционную. Интраоперационно выяснилось, что кишечная непроходимость связана со злокачественной опухолью толстой кишки. Гистологию Cito! конечно, провели — но тут и взгляда на макрообъект было достаточно, чтобы понять — сильно долго гражданин закрывал глаза на творящееся с его внутренностями. Занят, видимо, был чрезвычайно. Для того, чтобы понять, как действовать дальше — нужна была консультация онколога, точное определение стадии процесса, выработка тактики лечения и такое прочее. Но сейчас, в операционной, было единственное возможное решение: колостома.

Колостома — штука малоприятная. Но в такой ситуации — жизненно необходимая. Незакрытый конец ободочной кишки выводят и закрепляют на передней брюшной стенке спереди. И каловые массы эвакуируются в пластиковый пакет, прикреплённый к колостоме.

Хирург, проводящий вмешательство, — подстраховался. Он размылся — пока смотрели гистологию. И позвонил Петру Ивановичу Пустовойтову на другой бок Планеты. Описал ситуацию. И спросил, что делать.

— Ты что, сам не знаешь?! — буркнул в трубку Пётр Иванович, не совсем понимающий, почему довольно опытный и грамотный хирург звонит ему за уточнениями в такой очевидной клинической ситуации.

— Ну, так я запишу в историю болезни телефонную консультацию с вами? — Уточнил хирург, забыв поведать все детали анамнеза жизни пациента.

— Пиши!

И в истории болезни криминального авторитета появилась запись о том, что решение сделать колостому с последующим совместным ведением пациента с онкологами, принадлежит Петру Ивановичу Пустовойтову.

Очнувшийся криминальный авторитет был крайне недоволен, обнаружив у себя на пузе «мешок с говном». Ещё больше не обрадовался он предположительному диагнозу. Который вскоре подтвердился. Похоже, колостома при самом благоприятном исходе останется постоянной. Ибо для того, чтобы жить хотя бы некоторое время, криминальному авторитету предполагалось удалить часть толстого кишечника. И, собственно, прямую кишку.

И почему-то в этом обстоятельстве он посчитал виновным не своё собственное отношение к своему же здоровью, не карму, а хирургов, его оперировавших. Соответственно — спасших то немногое, что осталось. А более всего — «главаря». Который и принял таковое решение. (Конечно же, оперировавший хирург показал криминальному авторитету запись о телефонной консультации, чтобы снять с себя ответственность. К чести его — к сохранению хотя бы остатков оной, — нужно сказать, что он долго уговаривал криминального авторитета, что это было единственно возможным решением.)

И уже перекочевавший в онкодиспансер криминальный авторитет дал команду «фас!». Потому что, ну что это за криминальный авторитет, с мешком говна на пузе?! Перед пацанами неудобно. А чтобы хоть как-то было удобно — надо наказать виновного. «Виновного».

Бойцы получили заказ на хирурга Пустовойтова. Братки не разбирают, что тут гастроэнтерология, а что — урология. Покрутились у больницы. Попросили пальцем показать. Показали на того Пустовойтова, кто первым мимо прошёл. А первым на свою беду прошёл Иван Петрович.

Бойцов не поймали. А сам криминальный авторитет к тому времени, как тщательный следователь докопался до истины — уже отчалил в мир без печалей. Паллиативная операция и последующая химиотерапия не помогли. Точнее — химиотерапия его и убила.

А чтобы ничего не убило Петра Ивановича, следователь умолчал о фатальной путанице. Сказал: ничего и никого не нашли. Мало ли в нашем городе… Затем покорно выслушал гневную речь родни, мол, кому они такие, полиционеры гребучие, нужны! Ничего не могут! Ничего не умеют! Люди погибают, а они!..

Прям совсем как врачи.

Следователь давно уже хвалу и клевету принимал равнозначно равнодушно. Совсем как опытный грамотный врач. Ему было главное спасти человека. В данном случае — отца. Дела сына кое-как пошли на лад.

Через два месяца Иван Петрович Пустовойтов уже бодро кряхтел по ступенькам больницы с палочкой. Лифтом не пользовался. Разрабатывался.

Он остался заведующим отделением. Хотя Рачковский очень прорывался. Татьяна Георгиевна не позволила. Николай Николаевич Зотов, некогда наотрез отказавшийся от заведования, неожиданно легко согласился исполнять обязанности, пока Ванькин статус не определён. Да, похоже, Рачковского не любил никто. Кроме, возможно, той самой интерницы, которая его таки на себе женила. Прям точно по прогнозам Мальцевой. Выпил. Трахнул. Поплакался пьяными слезами про бывшую — и женился. Не сразу, конечно. Сперва интерница плакалась пьяными слезами в стакан того самого Ивана Петровича о том, как она любит Игоря Васильевича, а он!.. Любит только свою бывшую жену, предательницу и изменщицу. Иван Петрович, будучи действительно человеком добрым, терпеливо выслушивал все эти бредни. И пытался принимать посильное участие. Хотя иногда стоило бы отойти в сторону и даже не смотреть.

В честь относительного выздоровления Ваньки решено было устроить вечеринку в вечном «больничном» кабаке. Том самом, где собирались заседания клуба Анонимных Врачей. Да и просто… Больничный кабак. Этим всё сказано.

Игоря Васильевича не позвали. Но он пришёл. И, будучи уже в лёгком подпитии, встал, взял стакан и, помокрев глазом, проникновенно обвёл взглядом аудиторию. Даже Иван Петрович, у постели которого побывали-переночевали все-все-все коллеги и средний и младший персонал… Все! Кроме Игоря Васильевича, ни разу так и не зашедшего… Даже Иван Петрович было растрогался. Потому что говно за пазухой держать не любил и не умел, а прощать как раз умел и любил.

Игорь Васильевич поднял стакан и проникновенно произнёс:

— Вы все знаете, какое у меня недавно случилось несчастье!

Все аж дыхание затаили. Давали человеку шанс. А вдруг?! Вдруг именно сейчас он наконец скажет: «Несчастье с моим другом!.. И я, как и все вы…» Что-нибудь в таком роде.

Игорь Васильевич вздохнул и продолжил:

— Я вложил кое-куда кое-какие деньги — и они сгорели.

— Всегда знал, что Василич — гандон! — громко прошептал старшей сестре урологии на ухо — так, что услышали все, Семёнов-младший. — Но чтобы такой!..

— Даже штопке уже не поддающийся! — Согласилась старшая урологии, глядя прямо на Василича.

Все собравшиеся за столом дружно грохнули. Хотя, казалось бы, чего смешного?!

Иван Петрович Пустовойтов попросил у своей сестры номер телефона бывшей жены Игоря Васильевича Рачковского. Когда-то он в первых рядах яростно осуждал её за развод со «старым другом». Он позвонил ей на другой бок Планеты. И сказал:

— Я был неправ. Тогда… Произошла фатальная путаница. Прости меня.

— Ванька! Ванька! — Обрадовалась собеседница. — Ты как себя чувствуешь?!

Разумеется, она всё знала от Ванькиной сестры, связь с которой не прерывала и продолжала дружить.

— Отлично! Я себя сейчас отлично чувствую! — Совершенно честно ответил Ванька.

Крепкий организм Ивана Петровича справился с травмами. Одно было обидно: не нашли. Так никого и не нашли.

Неизвестно, что чувствовал следователь. Люди чаще всего понятия не имеют о разнице между гордыней, хвастовством и действительным спасением чувств совершенно постороннего человека.

Что уж говорить о жизни любимых.

Когда нужно спасти жизнь любимых — стоит погрузить саму любовь в кому.

Стоит ли?

Стоит ли хоть чего-нибудь жизнь без любви?

Не деревянная ли это жизнь?

* * *

Здравствуй… Шон!

Буду рада видеть тебя в Москве. Прости, что долго молчала…Не знаю, что думать обо всём этом… Я деревенею, когда даже… Не знаю, что писать!

Не знаю, даже зачем!

Возможно, у меня не всё в порядке с головой…

Но хотя бы всё в порядке с руками. Это я о… да ладно!

Очень многое хочется сказать. И даже спеть и станцевать. К примеру, как в индийском кино.

По факту — все наши жизни псу под хвост. Без исключения. С одной стороны — это… А с другой — даже успокаивает…

Но ты был прав. Работа спасает. Почти от всего…

Вот и блаженный звонок, срочно вызывают. В роддом. Ещё кто-то собирается войти в этот мир…

Зачем?

Отправить? Не отправить? Отправить?.. Да какая разница?!

Отправить!

Кадр пятьдесят шестой

Деревянные руки и куриные мозги

Владимир Сергеевич Ельский, заведующий отделением неонатологии и детской реанимации родильного дома, последнее время пребывал в печали.

В очередной раз счастлив в браке. Ещё счастливее отцовством. Оказывается — это так забавно, когда дитя — твоё собственное! И уже корчит смешные рожицы. Но главное — полностью здорово, канонически соответствует стандартам развития, привито, накормлено, ухожено, обласкано… Ну и так далее. Он, что правда, начал понемногу терять чисто мужской интерес к своей жёнушке. Но то дело такое. Поправимое. Можно и налево скакнуть, пока она вся поглощена материнством…

В печали он пребывал не поэтому.

А потому, что уже пять кесарских из отделения патологии беременности имели все признаки травмы шейного отдела позвоночника.

А отделением патологии беременности нынче заведовал Анатолий Витальевич Андриевич. Коего никак иначе как Скумбриевичем[21] никто не величал. Снулая безрукая рыба, мнящая себя пупом земли. Как врач УЗИ-диагностики Андриевич был хорош, кто бы спорил. В конце концов, акушерская клиника за плечами, пусть в основном и наблюдение за оной. Не сразу же после школы сел приставкой к аппарату! Так что… Вот лучше бы там и сидел!

Но Андриевич досиделся таки до заведующего отделением — в связи со всеми кадровыми перестановками. Родин, специально приглашённый на заведование патологией, стал начмедом. Поцелуева — заведующей обсервацией. И поскольку эта клиника, как и любая другая, очень сопротивлялась людям со стороны — поступили в соответствии с постулатом «возьмите лучших из худших». Вот и стал Скумбриевич заведующим. А теперь ещё и оперировать стал, как не в себе. Да не просто оперировать — а: «прогрессивные методики» и всё такое!

Ельский бушевал в кабинете у Родина.

— Ты видал?! Нет! Ты видал этот бред?!

— Вова, какой бред?!

Владимир Сергеевич вытолкнул Родина из кресла и завладел его лептопом. Быстро нашёл искомое видео и запустил просмотр.

— Смотри! И не говори потом, что не видел! Знаешь, как очередные британские учёные-мочёные эту чушь преподносят?! Слушай по слогам: «У-ни-каль-ное кесарево: ребёнку позволяют самому выбраться из утробы матери. Набирает популярность новый метод естественного кесарева сечения, который по мнению английских врачей менее стрессовый для ребёнка». Смотри! Смотри!

Последнее было явно лишним. Родин прилип к экрану, отвиснув челюстью. Не метафорически, а в самом что ни на есть буквальном смысле.

— Во… Во… Во… — Сергей Станиславович никак не мог сартикулировать имя друга, потрясённый происходящим на записи. — Во…

— Вова! — Хлопнул его по спине уже вставший Ельский. И заботливо усадил Родина обратно в кресло.

— Вова! Что они делают?! — Начмед растерянно глянул на заведующего неонатологией.

— Естественное кесарево, Серёжа! Естественное! Кесарево! Да-да. Смотри! Смотри!

— Но… Но… Но…

— Нонсенс! — Снова хлопнул Ельский Родина. Но уже по плечу. С такой силой, как будто он решил поколотить ни в чём не повинного русского акушера-гинеколога за экзерсисы нетленных британских учёных.

Родин мотнул головой, как впервые взнузданный жеребец.

— Но если это — естественно! То я… То я…

— Майя Плисецкая!

На экране тем временем руки в окровавленных латексных перчатках продолжали мутузить и мять голову плода в разрезанной матке. Затем принялись тащить прямо за эту голову, причём плечевой пояс оставался крепко фиксирован в матке. Родин взвыл. Опять же — буквально.

— Ага! — Демонически расхохотался Ельский.

— Это же… Это…

— Именно! Непочтительное отношение к шейным артериям, — ухнул Владимир Сергеевич.

Родин выпрыгнул из кресла и стал прохаживаться, стараясь не глядеть на экран. Как будто там демонстрировали не чудо рождения, а изощрённую казнь за гранью режиссерского видения даже Тинто Брасса.

— Это — терроризм! Они же ему голову свернут! Детский церебральный паралич…

— До года не диагностируется! — Ехидничал Ельский. — Но вот именно сейчас они его и сотворяют! — Он кивнул подбородком на видео, где всё те же руки в латексных перчатках всё ещё коряво тащили дитя из раны за ни в чём ещё неповинную башку.

Сергей Станиславович метнулся к бару. Хотя, в отличие от бравой троицы Мальцева-Панин-Святогорский, ни Ельский, ни Родин никогда не употребляли на работе. Почти. Ельский — уж точно не… Но сейчас он принял чуть не до краёв наполненную вискарём кофейную чашку. Не чокаясь, они выпили, глядя на экран как загипнотизированные.

— Это абсурдно, Вов! — Даже не крякнув, прокомментировал Родин и налил ещё. Себе и в подставленную другом тару.

— Это преступно, Серёж!

Они снова молча выпили. Снова же — не чокаясь. Садист в латексе наконец вытащил несчастное дитя из раны. Оно вяло лежало в луже крови, натёкшей матери между ног.

— Из-за этого новомодного медицинского аттракциона кто-то по ночам будет писать рецензии и экспертные оценки в бюро судмедэкспертизы.

— Не кто-то, Сергей Станиславович. Не кто-то. А мы. Потому что твой заведующий патологией сделал уже пять вот таких вот «естественных» кесаревых сечений.

— Что?!

Родин уронил чашку, которую держал в одной руке. И бутылку, которую держал в другой. Зазвенело. Растеклось. Запахло. Сергей Станиславович с ужасом смотрел на Владимира Сергеевича.

— Почему я об этом не знаю?!

— А я знаю, почему ты не знаешь?! Ты — начмед! Он у тебя заявки на операции подписывает.

— На кесарево! На обыкновенное кесарево! Он что… Он вот это?..

Родин дрожащей рукой показывал на уже вернувшийся в начало стоп-кадр.

Ельский кивнул.

Наступив тапком в лужу виски, Сергей Станиславович вышел из кабинета. Не сказав ни единого слова.

Владимир Сергеевич хмуро усмехнулся. Собрал осколки, выбросил в мусор. Взял тряпку из-под умывальника и начал протирать пол. В этот момент в кабинет вошла Оксана Анатольевна. Ельского она не увидала — он был скрыт столом. Она втянула воздух и раздражённо сказала:

— Виски с утра?! Ну ты даёшь, муженёк! Налей и мне. Потому что у меня в отделении, похоже, холера!

В этот момент из-под стола раздалась длинная матерная тирада. Ельский собрал явно не все осколки.

— Вова?! — Ахнула Оксана.

— Я этого слова на букву хэ не слышал! Поняла?! Мало ли что вы с мужем друг другу в койке говорите!

Ельский жестами давал понять, что не слышал, не был, не присутствовал, не состоял!.. Потому что слово «холера» — это очень страшное слово. Оно обязывает закрыть отделение. Закрыть больницу. Закрыть район. Город… Страну!

Кровь Ельского забрызгивала важные и не очень бумаги на столе Родина. И стоп кадр с ужасающим «естественным» кесаревым. Оксана Анатольевна подошла к Владимиру Сергеевичу, и молча на автомате взяла его палец и засунула себе в рот. Так хватают палец карапуза любящие родители. Отсосать кровь. Зализать рану. Стеклянными глазами они уставились друг на друга.

— У меня в отделении пять травм шейного отдела позвоночника, — жалобно (что никак не было в его парадигме) промямлил Ельский.

Оксана выпустила его порезанный палец изо рта и ещё жалобнее сказала:

— А у меня с ночи все бабы срут и блюют. Обезвожены!

И снова засунула Вовкин палец, из которого резво текла кровь, себе в рот и принялась его посасывать. Пожалуй, это уже походило на действие расстроенного младенца.

В этот момент в кабинет вернулся Родин, волоча за шиворот Андриевича, куда как превосходившего его ростом.

— Это не то, что ты думаешь! Это первичная хирургическая обработка!

Ельский запоздало выдернул палец у Оксаны изо рта.

— А хлоргексидинчиком нельзя было обойтись, да?! — Язвительно запыхтел Родин, сваливая Андриевича на диван.

— Сергей Станиславович! — Ожила Оксана. — У меня к вам очень срочное дело. Касающееся эпидобстановки.

— Сейчас! — Родин стал метаться по кабинету, как будто в поисках чего-то… Схватил стоящую в углу огромную неваляшку[22] и со всей дури метнул её в Андриевича. Несмотря на некоторый шок, тот сумел вовремя увернуться. Неваляшка ударилась о стену и грохнулась на пол, с треском развалившись на куски.

Недолгая немая сцена завершилась мелодичным звоном агонизирующей игрушки.

В этот момент без стука вошёл Святогорский. Все уставились на него. Причём Андриевич — невербально моля о спасении.

— Тааак! — Аркадий Петрович, втянул носом воздух. — Кабак. Мордобой. Лёгкие телесные… Ещё и раритет расхерачили. Вандалы! Это был мой подарок нашей незабвенной Татьяне Георгиевне. Не знаю, где вы теперь такую найдёте. Неваляшку, я имею в виду. Татьяна Георгиевна — тьфу-тьфу-тьфу! Что у вас тут вообще? Почему в обсервации плановые отменены? И почему на входе в ваше, Оксана Анатольевна, отделение, Зинаида Тимофеевна цербером поставлена и никого не пускает? И ещё мне интересно, почему начмедом объявлен сбор заведующих? — он красноречиво обвёл взглядом Поцелуеву, Ельского, Андриевича и зафиксировался на Родине и строго произнёс: — и без меня!

— Так я и пришла, чтобы… — выкрикнула, было, Оксана Анатольевна.

— Ельскому палец пососать?! — Тут же откликнулся начмед-супруг.

— Утончённые вы сегодня все какие! — Разумеется, не смог удержаться от ремарки анестезиолог.

— Да рефлекс у меня сработал! Рефлекс!

— Сосательный? В твоём возрасте, милая, это уже патология! — Святогорский, перевёл взгляд с Оксаны на Вову. — Ну и не в кабинете же мужа! Как дети, ей богу!

Андриевич пытаясь приподняться с дивана, панически шептал:

— Меня вообще непонятно за что и почему пинками, за шиворот…

— Сидеть! — Скомандовал Родин, пнув Андриевича ногой. — Сейчас я тебе всё пойму — и за что, и почём!

— Все! Успокоились! — Вдруг ухнул Ельский.

Аркадий Петрович посмотрел на Владимира Сергеевича с уважением.

— Подрастает смена. Да-а… Предлагаю запереть двери и обсудить сложившуюся… — Святогорский снова оглядел заведующих. — Сложившиеся ситуации.

— Моя — неотложней! И обсуждать мы её будем без него! — Выразительный кивок на Андриевича. И затем — пристальный взгляд на мужа. Точнее — на начмеда.

Родин тут же без комментариев схватил Андриевича и вытолкал его из кабинета, шипя по дороге:

— Чтобы сидел в кабинете УЗИ — и никуда ни ногой! Приду — не будет на месте — тебе конец!

Тот только послушно мелко кивал.

Родин закрыл дверь на ключ.

Оставшиеся уставились на Оксану.

* * *

Вчера утром родильница Иванова — вторые сутки послеродового периода, состояние соответствует суткам, — пожаловалась на диарею и однократную рвоту. Выяснение пищевого анамнеза ничего не дало. Никаких немытых (или даже отдраенных с мылом) овощей и фруктов. Ничего такого. Ела только больничную еду. Кашу манную. Котлетку говяжью паровую. Всё приготовлено в больничном пищеблоке. Дежурный ординатор списал на стресс, погоду, природу и затемнения на кольцах Сатурна. Мало ли — сейчас только догнало, что родила. Всякое бывает. Рекомендовал голодание и наблюдение. Через несколько часов диарея перешла в стадию: изнуряющая. Рвота превратилась в многократную. Появилась одышка и анурия. Родильница дышать стала часто, а мочиться вовсе перестала. Плюс ко всему — у неё ещё и температура поднялась до тридцати семи с хвостиком. Иванова была переведена в изолятор, к ней был вызван инфекционист. Вызвать-то был вызван — но не слишком торопился. Собственный больничный инфекционист был в отпуске. А из инфекционной пока доедут. У них там своих таких и около — по самое не могу.

Ещё через два часа пропоносилась соседка Ивановой по палате, родильница Петрова. А затем и беременная Сидорова из соседней палаты. Блатной одноместной палаты. Пропоносилась и проблевалась. Температуры дожидаться не стали — упаковали уже родившую Петрову и всё ещё беременную Сидорову во второй изолятор. Так нельзя. Сидорову надо было бы по уму переводить в инфекционку, но она валялась в ногах, умоляла. Дальше включился, будь он неладен, человеческий фактор. Оксана Анатольевна было добрым человеком. Часто — себе во вред.

Ближе к ночи весь первый этаж дрыстал и рыгал дальше, чем видел. У всех дружненько поднялась температура. Все новорождённые с совместного пребывания были срочно переведены в неонатальный блок первого этажа.

И вот к сегодняшнему утру весь первый этаж — влёжку. Гадят уже практически под себя, безостановочно. Жиденьким таким. Из ничего. Неоднократная рвота — повально. Температура. Ни у кого прям чтобы так выраженной гипертермии — всё такой же субфебрилитет. Инфекционист приехал. Да только толку? Молодой совсем. Записал хоровое пищевое отравление. Рекомендовал проверить больничный пищеблок. И посеять диарейные и рвотные массы на возбудителей кишечных инфекций. Это всё и без него понятно было. Как сразу же было понятно, что ничего другого он и не напишет. Только это, и ещё, пожалуй, кляузу в санэпидстанцию. Кляузу он написать просто обязан. Но пока уговорили, презентовав хорошего спиртного и отменных табачных изделий. Сегодня снова приедет. Наблюдать, так сказать, в динамике.

Оксана Анатольевна всю ночь не спала. Мужу до поры до времени ничего не сообщала. Потому что муж-то он муж, но в данной ситуации он прежде всего — начмед! Да и обоим им в виде одного-единственного Родина ничего не сообщала. Мужу — чтобы не беспокоить. Начмеду — чтобы не нарваться. И от нервов и бессонницы стало к утру заведующей обсервации казаться, что стул этот жидкий у её пациенток того-с… шибко смахивает на рисовый отвар. А это диагностическая стигма — страшнее не придумаешь!

Побежала она к первой нарушительнице покоя Ивановой, в изолятор. И стала её пытать подробнейшим образом. Куда там дежурному врачу и вызванному на консультацию инфекционисту.

Боль в животе при поносе есть или нет? — Нет! — отвечает Иванова.

Сухость во рту есть? — Есть! Как не быть!

Повышенная жажда имеется? — Имеется!

Тенезмы есть? — Что?! — Ну вроде как позыв на срачку есть, а уже нечем. — Так точно! Позыв есть, а — нечем!

Нет ли странного ощущения, что рвота без тошноты?! — Рвота именно без тошноты, странно, не то слово!

Что ни спросит Оксана Анатольевна — то ей больная и отвечает утвердительно. Прям эхолалия[23] какая-то.

Оббежала всех с теми же вопросами — все попугаями твердят вслед за Ивановой.

Ну и у всех цианоз губ, у некоторых и акроцианоз. Тахикардия у всех. Голоса сиплые. Анурия. Тут не дожидаясь результатов посева можно со всей уверенностью сказать: холера!

Оксана Анатольевна, несколько сбивчиво (если не сказать — горячечно) изложив это своим друзьям-коллегам, замолчала и обвела их полубезумным взглядом. У Родина в глазах плескался ужас. Ельский помрачнел дальше некуда. Один Святогорский, выдохнув, поглядел на Оксану и повертел пальцем у виска. После чего в меру язвительно поинтересовался:

— А отчего же не сальмонеллёз? Не дизентерия Зонне? Не гастроэнтерит, вызванный кишечной палочкой? Не вирусная диарея? Не ботулизм? Не отравление, в конце концов, грибами или фосфорорганическими пестицидами?!

— Потому что — холера! — С уверенной стопроцентной обречённостью сказала Оксана. — Я уже всем ввожу раствор Рингера и…

— Надеюсь, антибиотики хотя бы беременным не успела назначить? А раствор Рингера, положим, никому не повредит. В отличие от холеры.

Аркадий Петрович подошёл к Оксане Анатольевне, коснулся её лба губами.

— У тебя есть лёгкая гипертермийка. Присядь, — он указал на диван. — Обсудим ситуацию пока здесь, не выходя из кабинета. А уж после пойдём в отделение.

Оксана Анатольевна послушалась.

Первый вопрос Святогорский задал Ельскому:

— Вова, у тебя в отделениях есть поносящие и температурящие новорождённые?

— Нет. Мне бы доложили. У меня есть пять травм шейного отдела позвоночника за неделю. Я, конечно, очень занят этими детишками и ещё пятёркой экстремально низковесных глубоких недоносков. Но ты же знаешь, как я выдрючил персонал. Если что — мне бы доложили!

— Да, твои медсёстры тебя боятся! — Воскликнула Оксана Анатольевна.

Святогорский окоротил её жестом. И обратился к Родину:

— В отделении патологии? В физиологическом отделении есть случаи рвоты и диареи?

— Да вроде нет. На пятиминутке никто не докладывал. А Оксаны Анатольевны не было на пятиминутке! — Он метнул в супругу грозный взгляд. Ну, насколько может рыжий забавный человек метнуть грозный взгляд в длинноногую красавицу-блондинку. Кстати, на сей раз получилось. Потому что грозный взгляд метал начмед в заведующую отделением. За утаивание фактов, за отсутствие на утренней врачебной конференции, за… Всегда найдётся за что начальнику в подчинённого грозный взгляд метнуть.

— Значит, все остальные отделения интактны. Не вовлечены. Вспышка холеры удивительнейшим образом коснулась только обсервации. Интересно, интересно… Оксана Анатольевна, а скажи мне, твоя Иванова — общительная дамочка?

— Более чем. Страшная трепушка. Ещё беременная была: сядет, соберёт вокруг себя — и давай трещать. Пока по палатам не разгонишь.

— Угу, — не удивился Святогорский. — И первой, значит, следом за ней, захворала её соседка по палате.

— Ну да. Чего здесь нелогичного?

— Всё логично. Всё очень и очень логично, Оксана Анатольевна. Для случая индуцированной истерии. Видимо, твоя Иванова — натуральный альфа-самец, не смотри, что самка. Истеричная альфа-особь, которая даже тебя — тебя! — смогла вплести в свой бред.

— Да какой же бред?! Какая индуцированная истерия, если все натурально так срали и блевали?!

— Конечно, натурально. Как же ещё! Если подкрутить тонкие настройки — вегетатика ещё и не такое выдаст! А уж если доктора идут на поводу. А как не идти? Мы все ужасно запуганы страшной-престрашной санэпидобстановкой. Нас очень хорошо в школе учили.

— Да с чего ты решил…

— Оксана Анатольевна, ты сама меня на эту мысль навела. Именно ты упомянула об эхолалии. Твоя настороженность только поспособствовала этой вспышке. Только не холеры, а именно что истерии. А теперь идём в отделение.

— Все? — уточнил Ельский.

— Ну, ты не ходи. Младенцы все эвакуированы. Чего тебе с бабами делать? А вот начмед — милости прошу к нам. Как ответственный за весь этот балаган.

У изолятора Оксана Анатольевна настаивала на надевании масок. А то и полного обмундирования для чумного блока. Тут уж даже Родин посмотрел на свою жёнушку с некоторым волнением.

— Оксан, напомни-ка мне путь передачи холеры?

— Фекально-оральный.

— Молодец! Садись, пять! И если мы не собираемся пить тот…эээ… «рисовый отвар», и засовывать чужие, неизвестно где побывавшие пальцы в рот! — Тут он ещё раз очень выразительно посмотрел на любимую супругу. — То и контакт с пострадавшей нам не страшен.

До потери тургора и реального обезвоживания пациентке Ивановой было далеко-далеко. Она действительно оказалась страшной болтушкой. Патологической. И натурой весьма тревожной. После родов-то женщина и так… А тут ещё на характер легло. И ещё немаловажный факт анамнеза выяснил старый дотошный дружище Святогорский. Бабушка пациентки Ивановой умерла от холеры. Вошла в число тех самых семерых «счастливчиков», сгоревших от обезвоживания в Одессе в 1970 году. Заболело сто двадцать шесть человек — умерло семеро. Понятно, что напуганная с детства сказкой о страшной-страшной холере, ударенная гормонами во время родов и попросту переев каши, которую она запила двумя литрами кефира, — родильница так накрутила себя и всех вокруг!..

Через два часа психопрофилактических бесед Святогорского с дамами первого этажа обсервационного отделения «вспышка холеры» была подавлена в зародыше.

— А пищеблок никогда не помешает перетрусить, проверить актуальность санитарных книжек и соответствие технологических процессов стандартам! — Резюмировал Святогорский.

Он сидел в кабинете у Оксаны и пил кофе. С коньяком. Заведующая другая — традиция та же. Оксана Анатольевна забилась в кабинет от стыда. Надо же, как она попала! Как она позволила вплести себя в индуцированную истерию! Как не заметила очевидного!

— Ты — женщина. И этим всё сказано, — «успокоил» её Аркадий Петрович. — Хорошо, что твой муж — начмед. Будь это посторонний тебе в койке человек — по головке бы за такое не погладил.

— Прекрати! Я тебя умоляю, Аркадий Петрович!

Святогорский добродушно усмехнулся.

— Ладно, это говорю я! Ласково. И так говорит вся больница. Только не так ласково. А впрочем, пусть говорят. Так и о Таньке Мальцевой говорили. Она — заведующая. Любовник — начмед. Прикрывает всю жизнь. И сейчас о ней так говорят. Она — главный врач. Любовник… Тьфу ты! Уже муж — замминистра. Разумеется, прикрывает.

Он немного помолчал.

— И потом. А что плохого в том, что тебя прикрывают, покрывают… И что там ещё? Право на ошибку имеет каждый. И совершает эти ошибки. Другое дело — какая это ошибка. И как за неё бьют. Твоя ошибка — просто забавная. Без последствий. А вот то, что натворил наш Скумбриевич…

Аркадий Петрович нахмурился.

— В общем, из двух заведующих порке сегодня подлежишь явно не ты. Полагаю, соверши ты такую грубую злую глупость, как Анатолий Витальевич, Родин бы тебя не пожалел. Будь ты сто раз жена.

— Панин Таньку никогда не жалел. В профессии…

— Да и не только в профессии. — Добавил Святогорский.

Он поднялся.

— Ладно. Пойду я. У меня бабы в ОРИТ. Да и боевую готовность всех подразделений надо проверить. А то плановых завтра в два раза больше обыкновенного.

Оксана Анатольевна снова покраснела.

* * *

Родин сидел за столом в своём кабинете. Он уже немного успокоился. Точнее — его выбило из колеи поведение Оксаны. Её излишнее нервное возбуждение на предмет не такого уж и военного случая, как диагностическая ошибка. Её излишняя вовлечённость. Андриевич принимал мрачность начмеда на свой счёт. И был, конечно же, прав. Процентов на восемьдесят.

— Скажи мне, Анатолий Витальевич, какие зелёные человечки нашептали тебе, что вот это вот так называемое «естественное кесарево» допустимо в принципе, и, тем более, допустимо в стенах нашего лечебно-профилактического учреждения?

Сергей Станиславович поднял на заведующего патологии взгляд. Никаких солнечных зайчиков. Сейчас рыжим Родиным можно было заколачивать костыли в сочленения рельс.

— Я… Я хотел сделать что-то полезное. Что-то новое. Для привлечения клиентов. В родильный дом, конечно же. В родильный дом.

— Тебе стало мало практически монополии на УЗИ-исследования? Ты там навербовал себе этих несчастных лохушек, у детей которых в лучшем случае будет растяжение паравертебральных артерий — и соответствующих ситуаций, а в худшем — детский церебральный паралич во всём его многообразии? Что-то новое?.. А старое ты забыл? Работы Ратнера. И потом. Какого ты полез с этим мудацким «новым», не поставив в известность начмеда?!

И тут вдруг Скумбриевича прорвало. Он вскочил и, бегая по кабинету, стал вопить о том, что именно он сразу же заслуживал места заведующего патологией. Или хотя бы обсервацией. А полезли люди со стороны — непрозрачный намёк на Родина. И молодые любовницы людей со стороны, — ещё более непрозрачный намёк на Оксану Анатольевну.

Сергей Станиславович неожиданно успокоился. Всё как всегда. Всё по местам. Обиды и обидки. Желание просочиться наверх. Просочиться, проскочить, перепрыгнуть. Не работой. Не ежедневным тяжёлым трудом. Не заботой о… Но не по детским головам же! Ни в коем случае не по детским головам!

Если прежде он собирался всего лишь как следует вздрючить Анатолия Витальевича. Объявить ему выговор. Запретить любые эксперименты. То теперь, во время этой истеричной песни ущемлённого самолюбия, у него в голове образовалось совершенно холодное, абсолютно рассудочное решение: Виталий Анатольевич Андриевич попросту не имеет права заведовать отделением. Он не признаёт ошибок. Не учится на них. Он только ждёт следующей лазейки. Он в целом не в теме. Андриевич, с трудом выполнявший самое обыкновенное стандартное безопасное в целом кесарево — и вдруг экспериментатор!.. И Родин написал докладную на имя главного врача. Как раз во время концерта Анатолия Витальевича. Не особо прислушиваясь. С какого-то момента.

И сам отнёс эту бумагу в кабинет к Татьяне Георгиевне Мальцевой.

«Своих» было приказано… Пардон, испрошено. Разве можно было приказывать Людмиле Прокофьевне? Своих было испрошено пропускать в любое время. Так что Родин понуро миновал секретаря главврача, механически кивнув. Хотя она прожигала его взглядом поверх очков. У Мальцевой был посетитель. Впрочем, уговор дороже денег. Сказано: в любое время — отлично! Вот оно — любое время.

Родин толкнул тяжёлую дверь, зашёл… Татьяна Георгиевна пила кофе со смешливым посетителем, в мягком уголке у журнального столика. Они оба смеялись. Посетитель был в цивильном. Вроде как знакомое лицо. А, возможно, просто все казахи похожи друг на друга. Вроде как знакомый незнакомец даже приветливо кивнул. Может, просто воспитанный. Родин кивнул в ответ. Улыбка сегодня не очень получалась.

— Заходите! Заходите, Сергей Станиславович! Присаживайтесь к нам! — Радушно пригласила Мальцева. — Чай? Кофе?

— Татьяна Георгиевна, извините, что я вас отвлёк. Я не знал, что у вас… Я вот, собственно.

Родин протянул Мальцевой докладную. Она пробежала. Посмотрела на Сергея Станиславовича. И представила ему казаха.

— Знакомьтесь, Сергей Станиславович. Ерлан Даниярович Байжанов. Новый заведующий отделением патологии беременности. Ерлан Даниярович — Родин, Сергей Станиславович.

Мужчины пожали друг другу руки. Причём казах не переставал сиять, как пасхальное яйцо.

— Да мы, собственно, знакомы с Сергеем Станиславовичем.

Точно! Родин вспомнил! Они учились в одном медицинском вузе! Только казах на несколько курсов старше!

Ерлан всё не отпускал руку Родина.

— Я-то, понятно, ничем не примечательный казахский паренёк. А таких рыжих, как Сергей Станиславович — считанные единицы у нас. Разве, в Ирландии… Да первый актёр всея института!

— А вы были ленинским степендиатом! — Вдруг вспомнил Родин. — И всегда хотели стать акушером-гинекологом.

— И не только хотел. Но, как видите, стал. Долгое время работал на клинической базе Казанской академии последипломного образования. Хотя я казах, а не татарин, — рассмеялся Ерлан Даниярович.

— Вы лично знакомы с Александром Юрьевичем Ратнером?! — Воскликнул Сергей Станиславович.

— Был. Был знаком. Светлая ему память. Мало того — имею честь считать себя в некотором роде его учеником. Он был руководителем моей кандидатской и консультантом моей докторской. Мои работы были на стыке специальностей. Акушерство-гинекология и неонатология. Перинатология. Но такой науки официально ещё не было. Соответственно — у диссертаций два шифра…

Не дожидаясь окончания речи, Сергей Станиславович бросился на Ерлана Данияровича с объятиями. Да так, что тот несколько опешил.

— Вот видите, как горячо приветствует вас наш начмед по акушерству и гинекологии! — Рассмеялась Татьяна Георгиевна. — А вы боялись, что вас не примет коллектив, опасались сложностей ассимиляции… Ну всё, всё!

Мальцева мягко оторвала Родина от Байжанова. Усадила в кресло. Налила кофе. Подала, подмигнув:

— Неужели ты думал, что я не искала заведующего отделением патологии беременности?

Затем обратилась к казаху:

— А вам, боюсь, придётся приступить не через неделю, как планировалось. А завтра. Совместно с Ельским нужно будет осмотреть пятерых детей, выработать тактику лечения, прогноз… Ваш предшественник опрометчиво увлёкся новомодными веяниями и, не поставив в известность Сергея Станиславовича, сделал пять «естественных кесаревых».

У Ерлана Данияровича заходили желваки и взгляд запылал дьявольским огнём. Но он лишь сдержанно сказал:

— Осмотрим. Выработаем.

А Родину вдруг стало хорошо и легко.

— Тань. Мы в пятницу… Завтра уже, да. … Собираемся посидеть в нашем ресторане. Ты приходи, а? И вы, Ерлан Байжанович, приходите.

Новый, ещё не вступивший в должность заведующий, вежливо отказался. Мол, сперва надо толком в должность вступить. А потом уж по ресторанам. Может, неудобно было человеку перед главврачом. Родин, тоже ещё. Нашёл место, где в кабак звать. Да и Татьяна Георгиевна смутилась. Что-то пробормотала невнятное. В любом случае — Родину стало хорошо и легко. В конце концов, ляпнуть глупость и бестактность в кабинете пусть и главного врача — это не холера, не родовая травма, и не обезглавленное отделение.

И он с удовольствием выпил кофе.

* * *

В пятницу сидели в «нашем» ресторане[24]. Сиротливо как-то сидели. Был Ельский. Сам. Хмурый. Поглядывал на часы. Разумеется, был Святогорский. Бессменный председатель кабацких собраний. Была Тыдыбыр, рядом с которой сидел счастливый патанатом Василий Александрович Майков. (О, нет-нет! Ничего такого! Анастасия Евгеньевна позволила всего лишь несколько раз сводить себя в ресторан. И ещё несколько раз — в театр. И ещё они прогуливались по бульварам. Он задаривал Настеньку цветами, и это ей льстило. Как и внимание такого взрослого мужчины, но… Она не знала.) Был всё ещё хромающий, но уже куда как бодрый заведующий урологией. В компанию отлично влились старший сын Панина, женившийся на своей медсестре. Были Родин с Поцелуевой. И операционная Любовь. Было вроде и шумно, и весело… Но как-то сиротливо без Марго. И без Мальцевой. И без Панина. И даже без давно уже не интерна Денисова, которого все по привычке именовали интерном.

И даже Святогорский вещал как-то без былого огонька.

— Да! — Подыгрывая на стариковский лад, вздыхал он. — Утратили молодые чуйку! Не знают, не читают! Не думают!

— Зря вы так, Аркадий Петрович! — Надувалась Настенька Разова. — Всё совсем не так плохо…

— Не так плохо — это как? Как могло бы быть? — Тут же перехватывал Святогорский. — Вот скажи, ты в детстве крестиком вышивала?

— Зачем это?

— Затем! Затем, что Александр Юрьевич Ратнер, заслуженный деятель науки Российской Федерации и Республики Татарстан, профессор, детский невролог и просто умнейший человек и всё такое, уже давным-давно сказал, что большинство интранатальных травм происходит из-за так называемых деревянных рук акушера. И, увы, таковыми и являющихся. А откуда берутся деревянные руки?! А оттуда! Из детства. Из детства, в котором уже ты не вышивала крестиком, не лепила из пластилина, не играла на пианино…

— Я играла на пианино! Играла! — Возмутилась Настенька.

— Ой! И сколько ты на нём играла?

— Три года. Потом мне поменяли учительницу и я…

— Понятно, понятно! — Святогорский почему-то вместо обыкновенного своего лихого благодушия впал в раздражение. — Тыдыбыр по айфону пальцами свои извилины разглаживала куда как дольше!

Оксана Анатольевна незаметно под столом стукнула анестезиолога по ноге.

— Да. Ладно-с… Давайте выпьем за то!.. За чтобы такое выпить?

— За то, чтобы руки акушера не были деревянными! — Подхватил Родин, разливая водку по стопкам.

— Ни акушера, ни неонатолога! Ни медсестры. Ни массажистки. Ни домохозяйки! Чтобы ничьи руки не были деревянными. Хочешь сделать подарок своему ребёнку? — подари ему шесть кубов щебня. Заказал — привезли — высыпали! Пусть играется. Развивает тактильную чувствительность.

— И всё-таки, чтобы не были деревянными именно руки акушера-гинеколога. Он видит руками. Жизнь и здоровье матери и дитя — они на кончиках пальцев акушеров! Чтобы мы помнили старые добрые методики. Помнили — и учились. Чтобы извлекали дитя из матки ка-ак? — Начмед вопросительно посмотрел на ординатора обсервации Анастасию Евгеньевну Разову.

Настя почему-то поднялась, подняв стопку как для торжественного тоста:

— Бережно выводили головку рукой, затем нежно подтягивая ребёнка за подмышки!

— Именно! — Подтвердил Ельский. Почему-то тоже вставая.

Встали Родин и Святогорский. За ними встали все присутствующие.

— За умелые человеческие руки! — Подытожил Святогорский.

Все чокнулись и опрокинули.

— И ещё! Ещё! — Снова вскочила Оксана Анатольевна. — Вдогонку. За то, чтобы мозги не были куриными! Потому что мне ужасно, ужасно, ужасно стыдно за то, что я приняла индуцированную истерию за… вспышку холеры. Чтоб её!

Срочно налили вдогонку. Вечеринка начала оживляться. И не потому что выпили. На этих сборищах было принято не столько пить, сколько беседовать.[25] Делиться своими историями, страхами, ожиданиями. Работать над ошибками. Своего рода клинические разборы с научными экскурсами, без протокола.

— Холера! Постойте! Я должен вам рассказать про холеру! Мир пережил семь пандемий холеры! От холеры помер Александр Фёдорович Ланжерон. Боялся от неё помереть — и помер. От холеры помер Василий Григорьевич Костенецкий. Пушки вручную перетаскивал, тяжеловозов за хвост с рывка валил, пушечными ядрами жонглировал. А от холеры — помер! Во время второй пандемии холеры, которая очень сильно прошлась по Российской Империи, Николай Павлович Романов личным примером, чуть не погубив себя…

Святогорский вошёл в просветительский раж и даже не заметил, что в зал тихо вошла Татьяна Георгиевна. И прислонясь к стеночке, с любовью и нежностью глядела на старого друга. Другие заметили её, но она прижала палец к губам: «тсс! Слушайте!»

Но Аркадий Петрович, разумеется, заметил Татьяну Георгиевну. И был рад её появлению, как не был рад никто другой. Конечно, не по рангу главному врачу заседать с простыми смертными заведующими — что уж говорить об ординаторах и медсёстрах, — за одним столом. Не по рангу. Если нет у него тёплых человеческих рук и доброй ясной светлой головы.

Все были рады видеть её вот так, запросто. Притащили стул, усадили. И только налили неофициально «обмыть назначение», за которое она так и не удосужилась проставиться, — в зал вошёл ещё и Александр Вячеславович Денисов.

Анастасию Евгеньевну Разову бросило в краску. Как когда-то бросало в краску при виде Ельского.

Татьяна Георгиевна приветливо помахала ручкой, и крикнула — ну девчонка девчонкой!

— Сашка! Тащи стул! Садись рядом со мной!

Она сказала это так просто и естественно, что он побледнел. И еле-еле справился с собой. Так что никто ничего не успел заметить. Эта её простота и естественность были так хороши!.. И возродили, возбудили. Так естественно вытащили чувства из искусственно созданной им же самим комы. Забурлило всё, что может и должно бурлить в любящем мужчине.

Так ещё и не понявшим, что этот поезд ушёл навсегда.

— Саша, ты потрясающе выглядишь! — Шепнула Мальцева ему на ухо, когда вечеринка уже катилась на полных парах. — Заматерел.

— А ты — ничуть не изменилась!

— Это потому что ты не видел меня всего месяц назад. Я была похожа на огромный надувной матрас и весила семьдесят пять килограммов!

Если женщина говорит вам сколько она весила или весит — это всё, парни. Это всё. Но… Только сердцу не прикажешь, только сердцу не прикажешь. Человеческому сердцу не прикажешь разлюбить… Кажется, так пелось в одной старой доброй комедии о волшебстве и любви. И, кажется, Денисов во всё это ещё верил.

Чуть позже они ускользнули. И неспешно прогуливались пешком по очень морозной, признаться, ночной Москве. И Мальцева даже с удовольствием ответила на его поцелуй. И, пожалуй, даже хотела его. Ключи от её «холостяцкой берлоги» — вот они, всегда при ней.

Поймали такси. Еле дотерпели до прихожей. Заняться этим прямо под огромным портретом Матвея теперь ей казалось забавным. Остро-мстительным. Гадким, как всё воистину женское.

А потом ещё и в спальне.

И на кухне.

И ещё раз под портретом.

Чувственность вернулась к ней.

Уже под утро, когда такой красивый и так похожий на Матвея в молодости мужчина — она только сейчас это толком осознала, — варил ей кофе, она, сидя на табурете, закинув ногу на ногу, походя сказала ему в спину:

— Саша, это было прощание.

Он не обернулся, но мускулы моментально напряглись. Вздулись на шее, спине, ягодицах, бёдрах и голенях. … Он не был! Он стал похож на Матвея! Видимо, год с лишним, помимо работы только тем и занимался, что железо тягал. Но стал похож только потому, что был похож. Имел потенциал. Не важно… Теперь это всё уже не важно.

— Ни хрена себе качели, — всё ещё не поворачиваясь к ней, сдержанно сказал он.

Сдержанно и вроде даже чуть с иронией. Так пытается сохранить достоинство сильный мужчина на пороге… На пороге чего угодно.

— Это потому что ты замужем? И… Я готов быть рядом с тобой в любом качестве. Своего… законного мужа ты много лет держала при себе в любовниках.

— Фу! — Рассмеялась Мальцева. — Ты слишком хорош для таких ролей. Просто….

И сама удивилась тому, как натурально рассмеялась. Или даже не так. Не натурально рассмеялась, а натурально так себя и чувствовала. Как будто она снова дурноголовая юная страстная игривая Танька Мальцева, могущая как угодно поступать с мужиками. И ничего ей за это не будет. Ничего и никогда. Потому что…

— Просто мой единственный законный муж… жив.

Зашипел убегающий кофе.

Кадр пятьдесят семь

Другой человек

В отделение патологии беременности поступила беременная Костомарова Евгения Владимировна, двадцати трёх лет, с острым миелобластным лейкозом. Беременность первая, тридцать шесть недель, продольное положение головное предлежание. Ничего необычного. Кроме лейкоза, разумеется.

Родин перекрестился: вовремя Мальцева перетянула на заведование Ерлана Данияровича Байжанова из столицы Татарстана в столицу российскую. Казаху сперва дали не очень благозвучное прозвище. Бессовестные русские! Их чёртов слух ничего не мог поделать с созвучием, конкордантным имени Ерлан. Как только Родин представил нового заведующего на пятиминутке — так уже на последующем перекуре и… Но в первый же день работы Ерлан Даниярович так всех обаял, как профессионализмом, так и личными качествами, что… Но уже прилипло. Намертво. Так и звали. Но с большой нежностью. А между тем, значение славного казахского имени Ерлан (которое бы моментом вычислил старичок психиатр Пётр Валерианович) — храбрый, удалой, отважный, мужественный лев. Но роддомовская публика тонкостью не отличалась. Зато уж если любила — то любила крепко. А слова — дело такое… Ерлану Данияровичу было не страшно вручить столь ответственную женщину.

Хотя — нет. Страшно. Страшно стало всем. И Байжанову, и Родину. И Мальцевой. Особенно — Мальцевой. Как главному врачу больницы.

Пациентка была крайне тяжёлая.

Острый миелобластный лейкоз у неё диагностировали впервые во время беременности. Возможно, именно ею он и был спровоцирован. Человечество всё ещё почти ничего не знает о причинах новообразований. В данном случае «почти ничего» равно «ничего абсолютно».

Аборт Костомарова делать категорически отказалась. Да и неизвестно ещё, как бы сказалось искусственное прерывание беременности на течении опухолевого процесса. Ей предложили пройти курс полихимиотерапии. Во втором триместре это не слишком опасно. Цитостатические и тератогенные эффекты исключены — органы и системы плода ко второму триместру беременности уже сформированы.

Беременная Костомарова прошла курс полихимиотерапии. Во Франции. Если деньги есть — хозяин-барин. Лейкоз чуть угомонился, но как следствие полихимиотерапии у женщины развился тромбоцитопенический синдром. В сроке тридцать шесть недель пациентке была прямая дорога в отделение патологии беременности, потому ведущий её онкогематолог перекрестился. Трижды. И вот почему: в добавление к патологии физиологической у Костомаровой наблюдалась патология иного рода — она была свидетельницей Иеговы. В связи с чем от лечения тромбоцитопенического синдрома в виде: переливания тромбоцитарной массы, а ещё лучше: тёплой донорской крови, женщина, а равно и её муж — категорически отказывались.

В приёмный покой роддома её доставили на Скорой — ходить она уже не могла. Страшная слабость и всё, сопутствующее такой тяжёлой патологии. На беду в приёме торчал Святогорский, развлекая молоденькую акушерочку. Возглавлял процессию муж Костомаровой. Вместо «здравствуйте!», с порога заявивший:

— Мы — свидетели Иеговы!

— Со стороны защиты или со стороны обвинения? — моментально среагировал Аркадий Петрович, который никогда не лез за словом в карман.

Муж насупился и молча положил на стол красивую книжечку. На обложке реял алый флакон крови, обрамлённый перечёркнутым чёрным кружочком. Зловещее изображение было сопровождено текстом: «НИКАКОЙ КРОВИ. Волеизъявление и доверенность относительно медицинского вмешательства (подписанный документ внутри)».

— Ишь ты! Прям не просто отказ, а волеизъявление! Типа, мол, если что — так мы не отказывались, а всего лишь волю изъявляли, в этом смысле? Или здесь о смысле вообще речь не идёт?

Но на носилках внесли такую несчастную пациентку, слабую, измождённую, бледную, в кровоподтёках, петехиях и экхимозах разнообразной степени цветения, что у Святогорского пропало всякое желание язвить. Его затопила искренняя жалость. Сопровождающий Костомарову онкогематолог лишь пожал плечами, передавая Аркадию Петровичу пухлую историю болезни.

— Я не акушер-гинеколог. Теперь она — ваша.

Акушерочка уже вызывала по телефону в приём Ерлана Данияровича. Перевод был заранее согласован. Впрочем, Аркадий Петрович в стороне не остался — Костомарову сразу же госпитализировали в ОРИТ.

— Мы убеждали их, — онкогематолог кивнул в сторону мужа, — что без последующей трансфузионной терапии «химия» теряет смысл. Но они согласились только на профилактику инфекционных осложнений.

У постели Костомаровой собрался консилиум. Родин, Байжанов, Мальцева. И даже Панин приехал. Мальцева ему всю голову проела, что если он — заместитель министра по вопросам материнства и детства, — то и присутствовать и участвовать в консилиуме у постели такой больной — обязан! И окончательное слово — за ним.

Разумеется, у постели собрали заведующих, ординаторов и, конечно же, молодых врачей. И после всех положенных телодвижений переместились в конференц-зал, обсуждать. Панин и Мальцева привычно пошли за стоящий на подиуме стол. Туда же подтянулся и Родин. А стул-то за тем столом стоял как раз один-единственный. Профессор Денисенко уехала в долгосрочную заграничную командировку, так что утренние врачебные конференции и клинические разборы единовластно проводил начмед. Панин и Мальцева рассмеялись. Родин несколько смутился. Но кто-то из сообразительных молодых быстро притащил на подиум ещё два стула. Это всё не имело особого значения. На самом деле все тянули время. Не то, чтобы осознанно. Надо было принимать какое-то решение по беременной Костомаровой. А без крови такому решению не родиться.

Наконец устроились.

— Вы позволите, Сергей Станиславович? — обратился Панин к начмеду.

Родин так быстро закивал головой, что, казалось, она сейчас отвалится. Панин, в свою очередь, беспомощно посмотрел на Святогорского, сидевшего в первом ряду вместе с Байжановым. Аркадий Петрович без второго слова встал и повернулся к собравшимся в зале передом, к «президиуму» — задом.

— Коллеги!.. Особенно — молодые коллеги. Острый лейкоз при беременности — большая редкость. Хотя… Не такая уж и большая. Пять случаев на сто тысяч беременностей примерно. Имеет место быть. И нам рано или поздно должно было повезти. Стоит взять в кавычки… Иначе бы все сейчас здесь не сидели. Что есть острый лейкоз?

Разова подняла руку, как первоклассница.

— Только к доске не иди, — пошутил заведующий ОРИТ, — с места отвечай.

— Острый лейкоз — это первичное поражение костного мозга незрелыми кроветворными клетками, инфильтрация этими клетками всех органов и тканей.

— Молодец, Настенька. Не забыла общий школьный курс, что редко случается с профильными специалистами. Садись, пять!

По залу прошелестел лёгкий смешок. Панин нахмурился и откашлялся. Святогорский повернулся к нему и сделал глазками: «не мешай, раз вручил ведение клинразбора! Пущай расслабятся!». И продолжил, обратившись к залу.

— Популярно выражаясь: кровь стремительно молодеет, «впадает в детство». Вот только была «взрослая» кровь, управлявшая космическим храмом тела человеческого. И тут вдруг менеджером по доставке всего ко всему становится новорождённый карапуз. Понятно, что это грозит катастрофой. И вот тут беременные в более выгодном положении, нежели дети, мужчины и небеременные женщины. Почему?

Святогорский пристально осмотрел аудиторию. Аудитория как-то очень по-студенчески замолчала, часть даже уткнула взгляды в колени.

Панин прошептал Мальцевой в самое ухо:

— Любит Аркаша театральные эффекты!

От этого её чёртова уха его в пот бросило. Они давно не были вдвоём. Ему было очень плохо, когда она торчала в подвале. Он был счастлив, когда она согласилась стать главврачом. И вот теперь, когда она стала необыкновенно хороша, стала как раньше, стала той Танькой Мальцевой, от которой у него сносило крышу — они опять слишком редко бывают вдвоём.

— Может, уедем куда-то на выходные? — жарко зашептал он.

Отмахнулась, зараза! Вот прям как есть главный врач!

— Нет-нет, Оксана Анатольевна! Знаю, что вы знаете! — Продолжал тем временем лицедействовать Святогорский, окоротив открывшую рот Поцелуеву. — Я хочу, чтобы ответили молодые доктора! Даже если они не знали, не знали — да и забыли! — самое время включить логику. Потому что?..

— Потому что беременная женщина не одна. С ней — другой человек. — Отчеканил с галёрки Александр Вячеславович Денисов.

Всех молодых акушеров-гинекологов обязали быть на консилиуме с участием заместителя министра здравоохранения.

Аркадий Петрович заметил, кого сверлил глазами Александр Вячеславович. Так же, как он заметил, что тогда они вдвоём покинули ресторан по-английски. Но он был мудр, господин Святогорский.

— Совершенно верно, Александр Вячеславович! Браво! Я бы лучше не сформулировал! С ней, а точнее — в ней, — другой человек! В ней — и есть максимальное «с ней»! Таковая степень близости в некотором приближении возможна между мужчиной и женщиной. Но абсолютна она только между матерью и ребёнком!

Анестезиолог отвлёк нарочитой театральщиной всё внимание на себя. Причём ему это не стоило ни малейшего труда, потому что он искренне восхитился метафорой.

— Именно! Другой человек! Или, сказать точнее: проект человека. Пока. Другого человека. Человека, задуманного другим. И у этого другого человека — здоровый костный мозг. И он щедро вбрасывает его здоровые клетки в кровь больной острым миелобластным лейкозом беременной женщины. Не то чтобы это происходило по причине его героизма, особенного какого-то альтруизма или, скажем, неземной любви…

Бросив мимолётный скептический взгляд на Денисова, Аркадий Петрович снова обратился к аудитории, помахав ладошкой.

— Просто этому пока всего лишь «строящемуся» другому человеку без беременной женщины — никуда. Будет жадничать — она умрёт. А умрёт она — умрёт и он. Отсюда — взаимовыгодное сотрудничество.

Аркадий Петрович взял паузу, оглядел всех, воздел указательный палец.

— И ещё одно обстоятельство способствует относительно терпимому течению острого миелобластного лейкоза у беременной женщины.

Денисов мрачно откинулся в потёртом деревянном креслице. «Давно пора поменять мебель!» — автоматически отметила про себя Мальцева. (Для которой присутствие и мрачность Денисова не прошли, разумеется, незамеченными.) Эти старые сколоченные креслица были родом из той же древности, откуда родом она сама. Из времён комсомольских собраний в школьном актовом зале. Она немедленно написала записку Родину: «Напомни мне поменять мебель в вашем конференц-зале. В ТВОЁМ конференц-зале! Почему сам меня не дёргаешь?!» Панин мельком заглянул в записку. И тут же дописал ниже: «Выкручивайтесь сами, бюджета нет!» Тем временем Настя Разова, снова смешно тянувшая руку, уже тараторила:

— Во время беременности у женщины выраженная гиперфункция передней доли гипофиза и коркового вещества надпочечников!

— Да! — Одобрительно кивнул Святогорский. — Анастасия Евгеньевна права. Во время беременности и гипоталамус, и гипофиз, и надпочечники, равно как и все органы-мишени работают в стрессовом режиме. И работают, признаться, на отлично. И способны некоторое время устоять даже в таком штормовом аврале, как острый миелобластный лейкоз. Но эта спасительная палка, протянутая утопающей женщине, о двух концах — как и любая палка. Как только другой человек станет жизнеспособен и покинет женщину — вся её гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая система некоторое время находится в состоянии усталости. Если женщина здорова. А если этот другой человек, который хоть и делился в авральном режиме с нею клетками своего костного мозга, покинет женщину, страдающую острым миелобластным лейкозом — её гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая система обрушится. В буквальном смысле слова. Женщина, переставая быть беременной, никогда особо не нужна этому другому человеку! У другого человека найдутся другие, чтобы позаботиться о нём. Задача беременной — сохранить часть себя в генетической вечности. Как только эта задача выполнена — здоровый организм восстанавливается. А организм, измождённый острым миелобластным лейкозом вправе самоликвидироваться. Иными словами…

Панин, руку которого Мальцева раздражённо сбросила со своей коленки, не выдержал:

— Господин Святогорский хочет сказать, что при остром миелобластном лейкозе опасна не столько беременность, сколько роды и послеродовый период!

Семён Ильич никогда не питал такой страсти к педагогике, как Аркадий Петрович. Особенно сейчас. Когда его разрывало от совсем другой страсти.

— Именно для того, чтобы определиться с тактикой ведения родов мы здесь и собрались. Давайте внимательно выслушаем анамнез и результаты клинико-лабораторных исследований. При акушерском и физикальном вы все присутствовали.

Байжанов встал и зачитал пухлую историю болезни. В зале стояла тишина. С такими показателями, как у Костомаровой, в живых оставаться — чудо. Когда Ерлан Даниярович закончил, Аркадий Петрович поблагодарил его и продолжил:

— Все отметили из анамнеза, что кроме беременности на фоне острого миелобластного лейкоза у нашей дамы есть ещё один тягчайший сопутствующий диагноз? Она — свидетель Иеговы. И муж её свидетель Иеговы. Полихимиотерапия сделала своё дело — бластные клетки были подавлены. Но главное в лечение острого миелобластного лейкоза на следующем этапе является что?

Уже привычно выскочила Разова:

— Добиться гематологической ремиссии!

— Или, как вы должны объяснять пациентам, паче чаяния у вас такие приключатся, тьфу-тьфу-тьфу! — поднять клеточные показатели крови с пола. Хотя бы до уровня плинтуса. Иначе — смерть. А роды — это не просто гормональная буря. Это настоящий реальный тайфун для всех органов и систем. И кровь здесь и как орган, и как система — в первых рядах. На передовой. Без нормальных или хотя бы терпимых показателей крови не работают гемостатические системы, не работает система иммунная. И так далее, и так далее. Без трансфузионной терапии, — от которой наша пациентка Костомарова отказывается, — в крови больной острым лейкозом после химиотерапии царят холод, голод и нищета. Вы слушали показатели, любезно зачитанные нам Еб… — Святогорский чуть с размаху не наскочил на прозвище нового заведующего отделением патологии, но вовремя спохватился, так что заминка в долю секунды прошла почти незамеченной. (И в данном случае «почти незамеченной» означает «замеченной абсолютно всеми».) — Ерланом Данияровичем. У нас есть ну полная нейтропения. А значит — высочайший риск инфекций, причём при такой нейтропении как у нашей Костомаровой, самые обыкновенные сапрофитные микроорганизмы становятся агрессивными, вплоть до летального исхода. Фактически у Костомаровой СПИД, в том что касается лейкоцитов. При химиотерапии всегда возникает вторичный иммунодефицит. Что уж говорить о каком-нибудь респираторном вирусе, от которого мы всего лишь посопливим — а она… — Святогорский изобразил крестик.

— Хотя простите. Крест здесь неуместен. Свидетели Иеговы настаивают на том, что Иисуса распяли на бревне. Ну, не суть. Дальше: выраженная тромбоцитопения. И, значит, свёртывающие системы крови не работают. Тут и кровотечение из пореза на пальце может стать фатальным. Что уж говорить о родах. Или, тем более, кесаревом сечении. При той клинической картине, что мы сейчас имеем у нашей пациентки, это стопроцентный синдром диссеминированного внутрисосудистого свёртывания крови. Крови — громко сказано. Вся та слегка ржавая водица, что течёт у неё сейчас по жилам, — вся и изольётся быстро и свободно прямо в сток родзала или операционной. И, разумеется, мы имеем тяжелейшую эритропению. Органы и ткани Костомаровой не получают должного — и скоро перестанут получать хотя бы достаточный минимум, — кислорода и всю прочую остро необходимую таблицу Менделеева. Резюмирую. На мой взгляд пациентка Костомарова остаётся в живых исключительно древней подкорковой обязанностью: выносить плод, произвести на свет другого человека. Она уже сейчас не жилец, а биоробот с грубым, мощным, всепоглощающим вектором, на который нанизывается всё. Она — терминатор. Весь её инстинкт самосохранения переподчинён, перепрограммирован на инстинкт сохранения плода, как части себя. И уже очень скоро она бросит нам всем своё прощальное «Hasta la vista!». И нам, и своему бейби. Мой прогноз, как заведующего отделением реанимации и интенсивной терапии: роды — смерть в девяносто девяти запятая девяносто девяти процентов случаев; кесарево — сто процентов материнская смерть.

Святогорский замолчал и эффектно оглядев притихший зал, не менее эффектно обернулся к высокому начальству… Все молчали. Святогорский смотрел на Панина. Родин смотрел на Панина. Мальцева смотрела на Панина. Все знали, о чём идёт речь. Решение должен был принять он, Семён Ильич. Заместитель министра здравоохранения по вопросам материнства и детства. Для того его сюда Татьяна Георгиевна и притащила. Все знали, что делать. Но чтобы защитить себя от всех потенциально возможных и невозможных поползновений — нужен был Панин. Не было бы у Мальцевой Панина — приняла бы решение сама. Но он есть. Пока. Пока?..

Панин нахмурился и укоризненно посмотрел на старого друга:

— Аркадий Петрович, мы все понимаем, что вы говорите об исходах без трансфузионной терапии.

— Разумеется, Семён Ильич.

— Ну так лейте в эту… свидетельницу кровь! Цельную кровь. Эр-массу, тромбо-массу! Накачайте её, как…И аккуратно индуцируйте роды под прикрытием тёплой донорской. И через несколько дней — выписывайте к чертям в онкогематологию!

— Как только мы запишем протокол консилиума — мы немедленно принесём вам его на подпись! — Завершил Аркадий Петрович. — Все свободны!

Молодые и не очень врачи и заведующие, кроме Святогорского, вышли. Родин понуро сидел за столом.

— О чём задумался, детина? — приветливо спросил Святогорский.

— Никакой из меня начмед. Консилиум ты ведёшь. Решения — Семён Ильич принимает.

— Да ты не переживай! — Любезно хлопнул его по плечу Панин. — Если что случится — всех собак на тебя повесим!

Родин схватился за волосы. Он всё ещё сидел, хотя Мальцева и Панин давно встали, а Святогорский и вовсе не садился.

— Серёжа! — Вкрадчиво-иезуитски начал Панин. — Что надо делать, когда у тебя в родильном доме и главный врач и заместитель министра здравоохранения?

Родин немедленно вскочил, уронив стул:

— Прошу вас в кабинет, конечно же! Прошу, прошу! Кофе…

— И чего покрепче! — Весомо присовокупил Аркадий Петрович.

Куда же они все без Святогорского.

* * *

Костомарову вводили в лёгкую нейролептанальгезию, совершенно безвредную для плода — и она крепко-крепко и безмятежно-безмятежно засыпала. И лили в неё цельную кровь, препараты. Она, собственно, и так постоянно болталась в полузабытьи между небом и землёй (точнее — куда как ближе к земле), но после первых порций крови полузабытьё и туманность близкого забвения превратились в относительно нормальный сон. А когда уж стали индуцировать роды — налили и тёплой донорской. Так она себя так хорошо почувствовала, что родила без малейших осложнений. И даже разрывов не было. Чего очень все боялись, потому что разрывы — это кровотечение, ушивание разрывов — это дополнительный тромбопластин по руслу. Куда не кинь — всюду клин, если что. Но ни малейшей ссадины не было.

Новорождённый был не ахти. Несмотря на полные уже тридцать семь недель гестации. Гипотрофик. Кило пятьсот. Но учитывая, что он всю беременность поддерживал мать и пережил полихимиотерапию — держался молодцом. Первые сутки. А потом чуть не помер. Его костный мозг истощился, выбрасывая клетки в кровь вынашивающей женщины. В бою, в долгом бою за свою жизнь, этот другой человек держался молодцом. А как только бой закончился — упал. Так бывает. О донорстве и речи быть не могло. Свидетели Иеговы.

Ельский на свой страх и риск, не ставя в известность никого, сделал младенцу Костомарову обменное переливание крови и пересадку костного мозга. Благо совершенно чужой ему другой человек и Владимир Сергеевич максимально совпали по системам AB0 и HLA. В историю он ничего не записал. Такой люфт был приемлем. Дитя. Если умрёт новорождённый от матери с острым миелобластным лейкозом — никаких выволочек не будет, никто второго слова не скажет. Всё обойдётся внутренней патанатомической конференцией в, что называется, рабочем порядке.

А вот с беременной, роженицей и родильницей Костомаровой так поступить было нельзя. Документацию надо было вести так, чтобы комар носа не подточил в случае «если». Потому что красивой книжицей от свидетелей Иеговы, тоже вклеенной в историю родов, можно было в том самом случае только подтереться. Да и то — нельзя. Глянцевая бумажка, не слишком функциональна. Да и строгая отчётность всех перед всеми. Кровь на станции переливания заказывали? Заказывали. Препараты крови заказывали? Заказывали. Куда девали? Где протокол? А вот протокол. Это вы свою тёплую донорскую, из себя слитую, можете не протоколировать. А то, что взяли со станции — извольте. К вам по бумажкам ушло — у вас соответственно бумажки должны быть. Дата. Номер. Серия. Сам, собственно, протокол со всеми пробами.

Ну да ладно. История родов — документ ДСП. Для служебного пользования. Свидетели Иеговы были счастливы. Жена живая, пусть и не слишком здоровая. Младенец, хоть и маленький — но живой. Всё путём. Иегова слышит, Иегова знает…

И тут как-то новенькая молоденькая анестезистка, влюблённая в кого-то там, к этому кому-то там по звонку мобильного и понеслась. Возлюбленный её, вишь, в приёмный покой пришёл. Поцеловаться и за ручки подержаться. Он ей смс-ку скинул — она и поскакала вниз, оставив пост. А что хуже — оставив на посту историю родов. А тут как раз муж свидетельницы Иеговы в коридор вышел, рест-рум посетить. Видит — на посту история родов его жены лежит. А там сперва пухлая книжица с протоколами волеизъявлений — сто пятьдесят пунктов оговорено от чего конкретно отказываются, от каких сред и органов, как действовать, с кем связываться (с «медицинским представителем» секты в основном). А следом — куда более пухлый том тех протоколов переливания крови и препаратов крови. На сереньких неприглядных листах, убористо заполненных неразборчивыми врачебными почерками.

Что тут началось!

И главарь секты прискакал. И «медицинский представитель». Родин срочно вызвал адвоката. Адвокат посмеялся над угрозами подать в суд. Потому что у нас судам на свидетелей Иеговы плюнуть и растереть. Но свидетели Иеговы тоже оказались тёртыми калачами. Они в суд собирались подать не за переливание крови, а за оскорбление чувств и нанесение морального ущерба. Никакие аргументы про «жизнь спасли» не помогали. Вылезло и то, что Ельский новорождённому свою кровь перелил и свой костный мозг пересадил. Но это в любом бы случае вылезло. Не мог Владимир Сергеевич не сообщить об этом в детскую больницу, а врач детской больницы — на участок детской поликлиники. Есть особенности ведения больных от матерей с острым миелобластным лейкозом. А уж с пересаженным костным мозгом — и подавно.

Большой шухер вскипел. Да ничем не закончился. Адвокат Родина разбил юриста секты ещё в досудебном порядке.

А вот муж от Костомаровой ушёл. И от ребёнка. Даже увещевания такого опытного душеведа как Аркадий Петрович Святогорский не помогли.

Они сидели с Паниным в кабаке. Не в том, «их» кабаке. А в дорогой пафосной ресторации, которую нынче любил Панин. А ещё он очень любил своего старого друга Аркашу, как ныне, так и присно. И ему жизненно необходимо было хотя бы изредка изливать ему душу и жаловаться на обожаемую Таньку Мальцеву.

— Ты знаешь, что мне сказал муж этой нашей Костомаровой? — он посмотрел на друга через стакан, наполненный тёмно-янтарной жидкостью.

Панин ахнул ледяной водки из запотевшей стопки и вопросительно мотнул головой.

— Сказал: «она теперь другой человек»… Понимаешь, у этих стебанутых свидетелей своё толкование библейского правила «воздерживаться от крови». В Библии, де, явно утверждается, что кровь является священной в глазах бога, так как именно кровь и есть душа человека. Да, так и есть в Левит, глава семнадцать дробь четырнадцать гласит посреди прочего: «ибо душа всякого тела есть кровь его». Но боженька говорит: «не ешьте!», а не «не переливайте!». Та же глава Левит, но чуть раньше, двенадцать-тринадцать — это вообще о гигиене на пищеблоке в условиях очень жаркой страны с ограниченным количеством воды. И говорят о животных, а не о человеке. Где есть кровь — мёртвая кровь, там всё быстрее гниёт, разлагается, привлекает энтомофауну. В жаре мясо лучше вялить. А чтобы толково вялить — надо слить кровь. Но причём здесь?!. Вот эти свидетели так это трактуют. Не всякие свидетели суду полезны. Прочитали инструкцию к обработке убоины — и не льют живую кровь живым людям, и не пересаживают органы больным детям. Ну и заодно уж, ладно, так и быть — не едят мясо, кровь из которого не вытекла как следует. Всё смешалось в доме израилевом. Надеюсь, они там и тогда, — Святогорский скосил глаза куда-то в угол, видимо прозревая там зарю пустынной цивилизации, — не употребляли человечины? Иначе всё это приобретает совсем другой оттенок и библия нам о таком свидетельствует, что лучше и не трактовать. Даже и не пытаться. Перечитаю-ка я в отпуске азимовский путеводитель по библии. Он всё-таки учёный был, хотя и писатель.

— То есть никакой кровяной колбасы не поешь, если ты свидетель Иеговы? — глуповато невпопад хихикнул Панин.

Святогорский сохранял серьёзность. Если не сказать — печальную серьёзность.

— А может быть именно кровь — и есть душа человека? Но разве это плохо, если душа одного человека поможет душе другого человека? От помощи другого человека человек другим не становится. Наоборот — он сохраняет, а то и обретает себя!

— Аркаша, я никогда не разделял твоей склонности к риторике, софистике и прочим мудрствованиям лукавым. Давай выпьем. Хорош крутить стакан. Стареешь!

— И то правда! — Согласился Святогорский и щедро отхлебнул виски.

После чего продолжил:

— И вот этот мудак Костомаров так и сказал: «она теперь другой человек».

— Даже и другие люди! — Семён Ильич налил себе ещё из дымчатого графина тягучей водки. — Кровь-то в неё явно не от одного другого человека.

Аркадий Петрович как будто не слышал друга:

— И ушёл от свидетельницы Костомаровой свидетель Костомаров. Её увезли в онкогематологию, новорождённого — в детскую больницу. Неужто рад Иегова, что она там одна-одинёшенька и дитя её без матери и без отца? Если нельзя делиться собой с другим человеком — зачем вообще это всё?!

— Святогорский! — Панин пощёлкал пальцами. — Нет никакого Иеговы.

— Иль я — мой бог? Что вновь и вновь… Мда-с. — Аркадий Петрович тряхнул головой. — Сёма, ты бы ушёл от любимой женщины, если бы она стала другим человеком?

— А то ты не знаешь! — Панин чуть водкой не поперхнулся.

— Ну да, ну да… — пробормотал Святогорский, ещё отпив.

— Я эту суку всю жизнь ждал! — Капризно сказал Семён Ильич. — И ты как никто другой знаешь, что она не может стать другим человеком.

— А если она уйдёт от тебя к другому человеку?

— А то она не уходила! Не я её у Матвея увёл. Матвей её увёл у меня.[26]

— Вот неправда твоя! Ты психанул и отбежал куда-то вбок, на Варю быстренько прилёг… И потом, если говорить об одних человеках…

Друзья уже немало выпили, потому о людях, видимо, говорить не могли. Приходилось говорить о человеках.

— Говорить об одних человеках и говорить о других человеках, то вот, прости меня, Танька и Матвей — они были одним человеком. Для них все остальные — другие человеки.

— Что, и я для неё — другой человек?!

— Прости, брат. Но — да.

Они налили себе — каждый своего. Чокнулись без тоста. Опрокинули.

— В любом случае, Матвей умер — и не о чем говорить.

Святогорский пожал плечами, изобразив мимикой: ну, не о чем, так не о чем.

— Если она от меня уйдёт к другому человеку — я убью её! — Как-то уж очень патетически, хотя и очевидно серьёзно, заявил Панин.

— И себя?! — Святогорский сперва шутовски округлил глаза, желая подыграть другу. Но не выдержал — и рассмеялся.

Панин ответил очень серьёзно:

— Не, себя не могу. Я в ответе за Мусю. Муся — она из меня и Таньки. Она наш человек. И если я убью Таньку за то, что она уйдёт к другому человеку, Муська останется моим человеком.

— Другим твоим человеком. Двумя другими человеками из тебя и Таньки.

Семён Ильич собрал волю в кулак.

— Надо заказать пожрать. Посмотри на нас со стороны!

Аркадий Петрович даже корпус сильно отклонил и честно попытался посмотреть на себя и старого друга со стороны.

— Посмотрел!

— Ну и?

— Сидят два немолодых человека мужского пола. Один человек — заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии крупного родильного дома, доктор наук и бла-бла-бла, другой человек — вообще заместитель министра по вопросам материнства и детства, тоже доктор наук и бла-бла-бла. И несут какую-то чушь!

— А всё почему?

— Потому что собирались выпить аперитивчик. Но так увлеклись, что аперитивчик превратился в основное блюдо.

— Вот! Истину глаголишь, другой человек!

— Я — один человек. Заведующий… Сам ты — другой человек!

Друзья рассмеялись. После чего Святогорский снова как-то скуксился.

— Всё равно не могу понять. Сколько лет живу. Чего только не повидал. Как один человек может уйти от другого человека только потому, что другому человеку перелили донорскую кровь?!

— Аркаша! Сколько бы мы ни пожили и ни повидали — мы ничего не можем знать про других человеков. Мы даже про одних и тех же не слишком многое знаем. Что уж там — про других!

Святогорский назидательно воздел указательный палец.

— Всё-таки ты из нас — самый умный!

— Мы сейчас не об этом!

Друзья, изобразивши всё в полном соответствии с известной мизансценой, снова налили. И Святогорский поднял стакан, намереваясь наконец-то произнести тост:

— Мы о том, что мы одни. Всегда одни. Мы сами по себе. И самим себе мы — другие! Вот — за это!

— Так за это или за то?!

— Да иди ты!

Чокнулись. Выпили.

Поняли, за что пили?

А кто бы не понял!

Кадр пятьдесят восьмой

Иная

В далёком 1955-м году в глубоко упрятанном сибирском селе родилась одна крепкая здоровая девчушка.

Росла она без особых проблем. В школу чуть не по морозу босиком бегала, — а школа-то была аж ещё через три села. Одна на весь район. Без всякого современного баловства вроде школьных автобусов. Бабке и матери помогала. Отца — побаивалась. Младших — воспитывала. Всё как у всех. Кроме одного. Сильно умная была. Отличница. Как свободная минутка — цап книжку и давай читать. Наберёт в библиотеке — и читает, читает, читает. Другие как школу окончили — сразу замуж. Или в ПТУ какое в ближайшем городке — чего там — всего-то сутки хода напрямик бродами да лощинами. И там уж замуж. А эта — нет! В Москву намылилась. Отец, естественно, был «категорически против». Даже так: «ка-атгрически!». Мол, уедешь — не возвращайся! Как отрезал. Бабка с матерью порыдали туда-сюда, собрали кой-чего: бабка «похоронные» свои, мать — так, что на чёрный день было припрятано. Дождались, чтоб отца дома не было и — сперва, из села на перекладных — до того самого городка. Затем автобусом — до следующего. А там уж добрые люди рельсы к шпалами поприколачивали, поезд сверху поставили и… Здравствуй, Казанский вокзал! Делов-то. Вот она! Москва!

В МГУ со свистом пролетела. Это она у себя там в глубоко закопанном сибирском селе умная была. А здесь таких умных — со всей страны. Тут умнейших из умнейших выбирают. Или умнейших из блатнейших. Так что если ты не из этой породы — вообще гением надо быть. Или стать.

А отец что говорил?! Боялась-то она его сильно. Он за восемнадцать лет жизни дай бог ей двадцать слов сказал. Из которых два последних: «НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!»

Да и не особо хотелось, если честно. Делать в далёком-глубоком сибирском селе совершенно нечего. То есть — пахать как раз надо от утренней зорьки до вечерней. А вот делать — нечего. И замуж не выйдешь. Кто из парней посообразительней — тоже уехали кто куда. Кто просто крепкие — в армию забрали. Да и те уже все при невестах. Лет с четырнадцати там уж по сеновалам все. Только она одна книги и читала.

Поплакала. Мороженого купила. Да и пошла устроилась на хлебзавод.

На следующий год в технологический пищевой промышленности поступила. Ни шатко, ни валко — окончила. И всё на том же заводе стала мастером цеха хлебобулочных изделий. Со временем квартирку получила от завода. Однокомнатную.

Жила ровно. Никаких романов. К тридцати опомнилась — замуж-то надо! То есть, конечно, не то, что опомнилась — вроде и не забывала. Да ведь не за кого. Знакомиться — негде. Пока училась — на курсе только несколько мальчиков было. Всех сразу расхватали. На работе — все женатые. И те ещё принцы. А она в детстве романов авантюрных обчиталась. И хотя уже давно выросла, и калачом тёртым была — знала, где когда что выбросят и как в очереди себя вести, — всё ещё романтики не утратила. Наверное, ни одна женщина до самого конца той романтики не утрачивает.

Красавицей никогда не была. Кругленькое простое личико. Не слишком выразительные глаза. Такая вся, как редька. Хорошенькая и крепенькая. Но — не красавица. Низенькая. Крепко сбитенькая. Прям как есть — плюшка московская. «Традиционная большая плюшка, вырабатываемая из муки высшего сорта на основе дрожжевого теста с ярко-выраженным сливочно-ванильным вкусом. Поверхность московской плюшки посыпана сахарным песком. Изделие в форме сердца очень мягкое, пышное и необыкновенно вкусное. Срок годности семьдесят два часа». О хлебобулочных изделиях она знала всё. И воображала себя именно что московской плюшкой. Хотя, когда была особенно честна с собой, вспоминала о палянице («пшеничный украинский каравай, представляющий собой подовый круглый хлеб с надрезом с выраженным козырьком») или же о хлебе столовом подовом («традиционный круглый ржано-пшеничный хлеб из двух сортов муки»). В любом случае, она считала, что её срок годности истекал.

Конечно, были у неё подружки, постоянно пытавшиеся устроить её судьбу. Да как-то всё мимо. Каких-то находили всё… То инженеров пошарпанных на сто двадцать рублей, то сантехников-алкоголиков. И всё пеняли, что она слишком перебирает. Она не перебирала. Просто они ей не нравились, и всё. Она даже в газету писала, в отдел объявлений. Очень долго собиралась. Было ужасно стыдно. Наконец пришла в редакцию, меняя цвета. А там равнодушная тётка — до ужаса похожая на неё саму, — пробежала текст объявления, внесла правки и сокращения (вот тут сердобольно объяснив, что чем меньше знаков — тем меньше платить), взяла оплату, выдала квитанцию. Вместо ожидаемого мешка писем пришло всего два. В одном безногий инвалид-вдовец шестидесяти пяти лет предлагал совместное ведение его приусадебного хозяйства (читай: на шести сотках горбатится некому, как жена померла). Ей! Цветущей тридцатилетней женщине! В другом — запойный (о чём, надо отдать должное, честно предупредил) разведённый прораб обещал в свободное от запоев время «любить и обеспечивать». Вдовца она сразу отвергла. С прорабом даже встретилась. Судя по его внешнему виду, времени, свободного от запоев, у него почти не оставалось. Да она сразу понимала, что в газете нечего ловить. Сколько раз листала — одни бабы. Тут семи пядей во лбу не надо чтобы понять — пустое.

Раз она даже сходила на танцы в клуб «кому за тридцать». Хотя ей тридцать вот только исполнилось. Но «почти» — это уже же считай «за». Это любая женщина понимает. В клубе тоже было нечего ловить. На сорок цветущих девчонок — пара несвежих парней. Весьма нетрезвых, что характерно. Не то для храбрости, не то по привычке. Уселись друг с другом в углу и, шевеля волосами в носу, стали громко обсуждать присутствующих дам, непристойно хохоча. Сторожиха их чуть позже и вывела.

В далёкое-глубокое село так ни разу и не съездила. Бабка уже померла. Отец и мать были ещё крепкие, молодые. Шутка ли — мама её в семнадцать родила, отцу — двадцать было. Получается им сейчас сорок семь и пятьдесят. Ещё даже не пенсионеры. Зачем она им? У них мал-мала-меньше есть. Работа в колхозе и у себя на подворье, и по дому. Мать втихаря писала. Рассказывала, что да как. Интересовалась, не прислать ли денег. Денег ей хватало. И ещё, конечно же, мать пеняла тем, что младшие ей уже внуков и внучек нарожали, и только она, старшенькая, любименькая, самая умненькая — никак. Москвичка с квартирой! И всё никак. Что ж это за бабий век без дитя?! Уж старая. Аж тридцать лет. Легче от маминых писем не становилось. То что она в чужой огромной Москве какой-никакой вуз смогла окончить и к тридцати годам мастером цеха стать — никого не интересовало. Мать даже как-то очень по-сибирски не раз язвила, что стоило за десять тысяч вёрст катиться и пять лет учиться, если любая нормальная баба опару поставит и печь растопит. Понимала бы чего!

И тут как-то профком билеты распространял. В Большой театр! На что-то там особенное. Со знаменитостями. Она тринадцатый год в Москве, а в Большом ни разу не была! Купила два билета, чтобы не так стыдно. Пошла сама.

Большой её поразил. Нет, не то, что происходило на сцене. Музыку она никогда особо не любила. Шум и шум. А если ещё и поют — вообще ужас. Ладно, если песенку какую в телевизоре, что потом можно под рюмку с подругой напеть. А когда толстые раскрашенные дяденьки и тётеньки со смешными серьёзными лицами два часа завывают — ой! И не разберёшь ничего! То гудят так, что в животе звенит, а то как запищат — что зубы прихватывает. Хорошо в программке коротко написано что к чему. Так что опера её не сильно заинтересовала. А вот сам театр!.. Его роскошью её буквально придавило. А ещё — люди. Такие красивые дамы, в потрясающих платьях. Где они такие берут? Она сама не нищенка, затоваривается как положено, «слева», и лучшее своё всё надела и даже венгерские лодочки. Но рядом с театральной публикой выглядела очень серенько. Сельской простушкой. Как будто и не прожила в Москве столько лет. Может, давали бы что-то не столь особенное, да не с такими знаменитостями — она бы ещё была ничего. Но сейчас выглядела как серая мышь. Да ещё и одна! Когда все роскошные женщины при солидных мужчинах.

В антракте выпила коньяка в буфете. Стоил он здесь, как три бутылки. Но настроение было ни к чёрту. Во втором антракте — опера была долгая, в четырёх действиях, — выпила ещё.

После окончания вышла, села в сквере у фонтана. И долго-долго сидела и смотрела на публику. Пока все не разошлись. А потом разрыдалась. Взалхёб. За всё про всё.

— Вам плохо? — Кто-то потрогал её за плечо.

Перед ней стоял очень высокий, тощий и очень некрасивый мужчина со скрипичным футляром в руках. Но было в нём что-то такое… Что-то необъяснимое, неуловимое. Обаяние. Внутренний свет. Она бы не сказала. Не сформулировала бы.

Он проводил её домой. Она влюбилась. Сразу же. Как приникает измученный жаждой к воде, так и она прильнула к мужской ласке.

Роман длился три месяца. А потом он без предупреждения исчез. Она спохватилась, что ничего о нём не знает, кроме имени и того, что он — чёрт знает какой порядковый номер скрипка в Большом. Не будь она простая сельская девчушка и мастер-технолог — она пошла в администрацию, чтобы выяснить! Потому что ничего плохого не было, напротив. Они уже планировали расписаться. Да, встречались у неё, но только потому, что он жил в общежитии. Женат он не был. Или, по крайней мере, врал, что не был! Договорились, что он приедет к ней на выходные. С вещами! Нежно поцеловались на прощание. И вот он пропал. Она ждала неделю.

В администрации состроили мрачную мину, поинтересовались, кто она и что. Девушка? Ах, любимая? Прям даже невеста? Надо же. Почему же вам его родители не сообщили? Скоропостижно скончался. Упал прямо во время репетиции — и умер. Что-то с сердцем. Уже похоронили. В родном городе. Можем дать координаты.

Координаты она не взяла. Как обухом ударенная, пошатываясь, вышла в тот же скверик, села у того же фонтана. И снова рыдала. Но уже никто не подошёл.

Ещё через неделю окончательно прояснилась, что она в интересном положении. Разумеется, она не стала делать аборт. И в положенное время родила прехорошенькую, хотя и маленькую — меньше двух килограммов, — девочку. Написала матери. Мать сперва пожурила, что не дело это — без мужа рожать. А уж потом плакала от счастья, — по письму видать — всё закапала. Поздравляла и радовалась. Хоть дочка будет, они заботливее сыновей.

В декрете сидела недолго. Заводские ясли и садик были — жаловаться не на что. Зарплата приличная, на всё хватало. Девочка только росла странная. Тоненькая, хрупкая, высоченная — на пол головы выше всех сверстников. И от стыда, что такая каланча — сутулилась. Плюшка московская родила коричную палочку! И очень уж часто простужалась и в яслях, и в садике. Чуть что — сразу бухыкать и сопливить начинает. Другим хоть бы хны от сквозняков осенних, метелей зимних, весенней капели и адской летней жары — а эта, чуть что, болеет. Педиатры в детской поликлинике и рахит ставили, и сколиоз, и бронхиты бесконечные. Ничего она для своей доченьки не жалела. Лучшие продукты с рынка — а та отщипнёт крошку, а то и одну клубничку в день — и всё, ей хватает. У матери аппетит волчий. А дочь — ну цыплёнок цыплёнком, одно зёрнышко в день. И не заставишь. Вся в отца вышла — и статью, и аппетитом. И здоровьем, похоже. Точнее — нездоровьем. Мать её и на курорты черноморские каждое лето — никакого эффекта. Другие дети чёрные, из воды ледяной не вылезают. Красавчики здоровые. А её паучонок в тень забьётся — в воду не загонишь.

Зато такой талантливой ни у кого не было. В шесть лет в музыкальную школу сама пошла записалась. К матери домой пришли! Говорили, у вашей дочери — абсолютный слух! Она её, конечно, отругала. Но такая уж это была девочка. Необыкновенная. Ещё и имя ей её самая обыкновенная мать дала необыкновенное. Габриэль. Когда мама сама была девочкой, к ним в сельский клуб как-то привозили кино. Оно так и называлось «Габриэль»[27]. Хоть оно и было чёрно-белое, и копия была очень некачественная, но это было о красивой разноцветной жизни, полной всего-всего! И смотреть этот фильм она ходила каждый день.

И в художественную школу её Габриэль записалась сама.

К седьмому классу Габриэль была выше мамы на две головы. Хотя весила раза в четыре меньше. Мама совсем уж махнула рукой на личную жизнь и с удовольствием ела плюшки московские, пельмени сибирские, вареники украинские. И всё, что готовила сама. В промышленных количествах. И готовила преотменно! В надежде, что и дочь наконец… Но дочь могла на одной куриной ножке неделю протянуть.

А уж как умна была её Габриэль! Куда умнее школьных учителей. После первых трёх классов сама перевелась в физико-математическую школу. В восьмом классе выиграла несколько московских олимпиад. И… не пошла в девятый-десятый.

Мать была в шоке. Учителя — в шоке. Директор школы — в шоке. Все хором и по отдельности уговаривали опомниться. Но она свалилась с тяжелейшим обострением хронического обструктивного бронхита. У неё и раньше были эпизоды слабости. Сказать по правде мать, с детства приученная к работе по дому, считала дочь лентяйкой. Иногда все выходные пролежит на кровати — нет, чтоб матери помочь! Но сама над своими такими подлыми мыслями первая же и смеялась. Много ли тех сил надо, в однушке прибраться! Да и не для того она всего этого добилась, чтобы из дочери персонажа Гиляровского делать. Пусть отдыхает. Мать уж за двоих в детстве отгорбатилась. А то и за семерых. Тем более, дочка не просто так валяется. А то книги читает (все у дивана свалила раскрытыми, неряха!), то что-то пишет. Стихи. А то и ноты. Уж сколько ей тех нотных тетрадей накупила прекрасных, а она вдруг какой-то обтрёпанный клочок схватит, вроде квитанции квартплаты, набросает там линии — и давай кругляши с хвостиками рассаживать. Мать очень удивлялась, что ж она у пианино не сидит, скрипку почему в руки не берёт? Самое ж лучшее, что можно было найти — куплено! Габриэль смеялась и только целовала мать в макушку. Говорила, мол, чтобы музыку слышать, инструмент не нужен. Как же не нужен?! Мать свою дочь не понимала. И даже боялась. Ворчала. Обожала. И боялась.

Год после восьмого класса провалялась Габриэль на диване. Мать несколько врачей домой приводила. Да только Габриель всех со скандалами выгоняла. А некоторые — и сами уходили. Дочка их экзаменовать начинала на предмет медицинских знаний. Ну куда это годится!

Год бирючихой пролежала. Правда, испанский выучила. Английский и французский она уже знала. Мать понятия не имела — откуда. Ну, английский, положим, в школе проходят. Но не до степени же свободного чтения книг в оригинале.

Через год Габриэль встала с дивана. Сдала экстерном девятый и десятый классы. Получила аттестат. И поступила в консерваторию на композиторский. Через год — бросила. Хотя все уверяли — талант. Затем в МГУ (материна мечта!) поступила. Да не на какую-то там филологию, которую мать в своё время не подняла. А на факультет вычислительной математики и кибернетики. Но тоже ей быстро надоело. Сказала: скучно, тупые все.

Мать уж и не знала, что делать. Гордыня у дочери. А Габриэль над матерью смеялась. Говорила: плюшка наша московская в религию ударилась.

Так хоть в свою! А дочурка на год в Индию умотала. Куда! С её-то здоровьем! Мать плакала. Но Интернет бодро освоила и с дочерью переписывалась. И очень тосковала.

Ещё лет пять по планете моталась — чем жива была, непонятно. Зарабатывала — где переводами. Где кому портрет нарисует. А то и скульптуру изваяет. Хочет — по переходам на скрипке играет. А хочет — кому программное обеспечение наладит, софт напишет (мать понятия не имела, что это такое, надеялась — хоть что-то приличное.) И ещё была вроде как журналист. Но не на постоянной основе в какой-нибудь порядочной газете. А в десяти местах сразу. Мать такого не понимала. Но когда дочь купила им двухкомнатную квартиру, да поближе к центру — успокоилась. Но однушку продавать не стала. Сдала. Мало ли. А ну как дочка замуж выйдет — не мешаться же старенькой маме под ногами у молодых.

Габриэль только смеялась. И снова и снова целовала свою мать в макушку. Замуж она не собиралась. Мать тихонько плакала по ночам. Понимала: кто ж такую возьмёт? Хоть бы ребёночка… Но молчала. Дочь могла быть очень жестокой. Лучше не трогать.

Матери было уже шестьдесят, она уже вышла на пенсию. Габриэль исполнилось тридцать. Она была полностью довольна своим образом жизни. Хотя мать и зудела в углу, что при таких талантах можно было бы то и это, так и так, а не вот так, не растрачивать себя!

И вот как-то раз Габриэль сообщила матери, что беременна.

Мать сперва поворчала про позор без мужа. Тихонечко, чтобы дочь не слышала. А потом — обрадовалась, разрыдалась, вспомнила всю свою жизнь. И даже хотела спросить, кто отец. Но испугалась. А потом испугалась ещё раз, когда её умная и талантливая Габриель стала её пугать тем, что будет рожать в воду. В воды. В священные воды Ганга. А то, может, и под стогом. В поле. Не решила ещё. Во всяком случае ко врачам — точно не пойдёт. Потому что они запретят ей рожать. Несерьёзно говорила. Вроде как. Вроде как над матерью шутила. Но когда срок был уж недель под тридцать — мать подступилась к дочери с серьёзным разговором, преодолевая страх. Потому что любила её больше жизни. А когда ты любишь больше жизни, переступать через инстинкт самосохранения легко и просто.

— Габриэль! Ты обязана пойти к врачу. Где это видано?! Такая умная женщина! Двадцать первый век на дворе!

— Да, мама. Непременно пойду. Уже можно. Пойду как-нибудь, — неожиданно спокойно ответила матери Габриэль, не отрываясь от очередного чтива на бог знает каком языке.

— Что значит: уже можно?! — Переспросила мать и даже смело присела на край кровати, и позволила себе отодвинуть книгу и взять дочь за подбородок. Чтобы та посмотрела ей в глаза.

— Уже никто не заставит сделать аборт. И раньше бы не заставили. Но нервы бы вымотали.

— С чего бы вдруг врачи заставляли бы здоровую молодую женщину делать аборт?! — удивилась мать.

— Ах, мама, мама! — Улыбнулась Габриэль.

Приподнялась на локте. И нежно поцеловала мать в опрятную толстую щёчку.

Мать начала встревожено кудахтать, что, конечно же, Габриэль, возможно, не так здорова, чтобы шпалы укладывать. Но ничего такого у неё нет — она её в детстве таскала по врачам. И вообще, она такая просто в папу.

— Угу, — снова спокойно отозвалась Габриэль, уже вернувшаяся к чтиву. — Вся такая просто в папу, который вдруг упал и умер посреди репетиции. — Мамуля, я в двенадцать лет поставила себе диагноз.

Мать аж подскочила.

— Нет у тебя никаких диагнозов! Никаких! Кашляешь, потому что в яслях как простудилась на сквозняках — так и пошло-поехало! А близорукая ты, потому что испортила себе глаза чтением. Нельзя столько в детстве читать, когда другие детки…

— Мама! Я пытаюсь себя контролировать! — Габриэль чуть повысила голос. — Но ты помнишь, что не всегда получается, ага?

Мать сразу испуганно замолчала.

— Не волнуйся, всё будет хорошо. Или — нехорошо. Но — будет. Если я умру — позаботься о моём ребёнке.

Мать всё ещё молчала. Но по щекам катились слёзы градом. Габриэль отложила книгу.

— Мамочка! Так хочется шарлотки. Невероятно!

Мать всплеснула руками.

— Так что ж ты молчишь!

Габриэль рассмеялась.

— Не молчу. Говорю.

Жизнь матери на ближайший час обрела смысл. Даже на три. Габриэль сперва яблоки не устроили, и мать гоняла за кислыми. Затем — сахар. Затем — тесто. Лишь пятая или шестая шарлотка наконец удовлетворила дочь. Да так, что она съела аж стограммовый кусочек! Мать была на вершине блаженства.

Ещё через три недели дочь стал мучить кашель. Куда больше, чем обычно. Мать закупила тьму сиропов и таблеток — но дочь отказывалась их принимать, мотивируя тем, что все они без пользы. Не вообще. А конкретно ей — без пользы. И часто держалась рукой за грудь. Мать знала, что дочь мучают боли в груди. Габриэль давно ни на что и никогда не жаловалась матери. Последний раз лет в пять наверное. Но мать знала, что у дочери боли в груди. При таких-то хронических бронхитах — как не быть! Потому и закупала ей сиропы, и заваривала травки, чтобы ещё большую себе боль не накашляла! Как те бронхи ещё не разорвались, тьфу-тьфу-тьфу! И к врачам никак не хочет, зараза! Говорит — ещё не пора рожать. А как станет пора — так ванну мне наберёшь! — И смеётся. Вот станет сама матерью — поймёт.

Ворчала мать в основном на кухне. Хотя и была теперь в её распоряжении отдельная комната. Но на кухне ей было уютно. С тех пор, как на пенсию вышла — только на кухне и торчала. Всё пекла, пекла… Как будто в промышленных масштабах за жизнь не напеклась. Подруг закармливала. Соседей одаривала. На кухне всегда очень приятно пахло.

Габриэль выползла во владения матери. Прозрачная — ужас! Килограммов дай бог пятьдесят при росте метр восемьдесят! На каких дрожжах забеременела-то, господи!

— Мама, сделай мне чаю с мятой.

— Вот! Молодец, что встала! Куда это годится, лежать всё время! Но я бы тебе и в постель подала, ты только крикни.

— Нет сил… кричать, — улыбнулась Габриэль.

Мама подала дочери чай с мятой, лимоном, мёдом… Всё, что полезно при бронхите. Дочь взяла чашку, подошла к окну и… потеряла сознание. Осколки фарфора разлетелись по полу. Мать, всегда такая ворчливая и суетливая, вдруг стала действовать быстро и сосредоточено, как спецназовец. В себя дочь ей привести не удалось — и она немедленно вызвала Скорую. Не помнила, какие слова говорила, — но приехали моментально. Да ещё и на реанимобиле.

В Скорой старый фельдшер спорил с молодым врачом. Фельдшер говорил, что у Габриэль эклампсия. Потому что давление двести на сто сорок. Врач отрицал. Фельдшер настаивал, что эклампсия не эклампсия, а написать в бумажке надо, что эклампсия. Иначе не поздоровится врачу. У них в акушерстве, что ни ургентность, то эклампсия. А если нет — так проявил настороженность, молодец! Если окажется, что это не эклампсия. А если окажется, что эклампсия, а записано хотя бы в предварительном диагнозе не было — так по головке не погладят.

Мать не понимала, о чём речь. Её волновало, всё ли в порядке с дочерью и внуком. Или внучкой. УЗИ Габриэль не делала. Не хотела знать.

Молодой врач продолжал собачиться с фельдшером. Мол, если это эклампсия, то мало просто сбить давление, что они и сделали, надо интубировать. А интубировать нельзя. Почему нельзя и что такое «интубировать» — она не поняла. Но молодой врач казался ей грамотным. Умным и талантливым. Как её Габриэль. Мать ему верила.

Как доехали — тоже не помнила. Помнила, что Габриэль в себя никак не приходила, и молодой врач даже её успокаивал, что это хорошо, что дочь её в себя не приходит. Почему хорошо? Он что-то объяснял, но она не понимала. Дрожжи бы, сахар, мука, технология — поняла бы. Но не это.

В приёмном покое все вокруг её дочери, её ненаглядной Габриэль, забегали, как умалишённые. Какой-то старый доктор, очень надёжный с виду, благообразный старый доктор сбил с ног молодого доктора, уже не Скорой, уже роддомовского молодого доктора. Сбил с ног, сперва вырвав у него из рук какую-то страшную металлическую штуку — у них тут свои технологии. И после этого мать потеряла сознание.

Очнулась она от резкого запаха нашатыря. Огромная морщинистая ручища водила ваткой у её носа. Мать Габриэль лежала на кушетке. Больше в приёме никого не было. Она попыталась подняться.

— Лежи, лежи, болезная! Что ж ты нервная такая. Мало ли кому на улице плохо станет? Вызвала Скорую — молодец! Но зачем же так переживать? Чего ты с этой паучихой в роддом-то потащилась? — раздался сочувствующий голос.

Зинаида Тимофеевна погладила плюшку московскую по голове. Точнее — пригладила выжженные перекисью растрёпанные волосы.

— Это моя дочь! — С болью и гневом выкрикнула мать Габриэль и снова попыталась подняться.

Мощная лапа санитарки вернула её на исходную.

— Прости дуру! — Поспешно протрубила она. — Так сразу и не скажешь! Ну, бывает, и колобок кузнечика родит! Да ты не волнуйся! Всё в порядке будет с твоей. И с паучонком. У нас тут не доктора, а чистые звери. Какие молодые ещё подурней бывают. Но уж если матёрые…

От этой здоровенной бабищи с её крестьянской незамысловатостью внезапно стало спокойно. Она была очень похожа на давно покойную бабку, отдавшую неразумной внучке свои отложенные похоронные.

* * *

Когда к приёму, мигая проблесковым маячком, поднеслась Скорая, на пороге курил молодой врач-анестезиолог. Блатной, амбициозный. Из тех, кто толком ещё ничему не научившись, рвётся в бой. И, разумеется, первым делом глянув в сопроводиловку Скорой и узрев там зашкаливающее давление, достал из чемодана клинок. Дежурила Анастасия Евгеньевна. Её молодой анестезиолог за человека не считал, хотя его стаж был меньше, чем даже у неё.

— Подождите! Надо позвать ответственного дежурного и вашего заведующего!

— Пока вы будете всех звать, женщина получит отёк мозга со всеми вытекающими, а то и вовсе умрёт!

Но Настя уже подскочила к ургентному звонку, а каталку сама покатила в обсервационный оперблок. Ей подскочила помогать акушерка приёмного. Она толком не понимала, что происходит, но Анастасия Евгеньевна ей нравилась куда больше новенького высокомерного анестезиолога. Мама пациентки пыталась прорваться в недра роддома вслед за бездыханной, как ей казалось, дочерью. За ними же погналась и Зинаида Тимофеевна, которой Настя на бегу крикнула:

— Держи анестезиолога, пока Святогорский не пришёл!

Врач Скорой и фельдшер переглянулись. Фельдшер подставил спину, врач приложил к спине бумагу, поставил на ней закорлючку за дежурного доктора Разову А. Е., предварительно заглянув в график, лежавший под стеклом на столе акушерки приёма. После чего они отчалили.

По звонку прибежал, среди прочих, и Аркадий Петрович. Который уже было собирался домой. На бегу он прослушал грудь пациентки фонендоскопом. После чего крикнул своему молодому подчинённому:

— Идиот! Это Марфан. Тут дилатация аорты! Мы в минуте от расслоения! Отставить интубацию! Под ней она тихо и быстро уйдёт!

И оттолкнул молодого анестезиолога. Да так, что тот шлёпнулся на пол. Следом уж упала и мать Габриэль. Ничего толком не понявшая из докторской суеты. Уловившая только слово «уйдёт». Она сразу поняла, что уйдёт её дочь отнюдь не за сигаретами.

Пока Зинаида Тимофеевна эвакуировала и отпаивала чаями мамашу, в родильно-операционном блоке обсервации шла жаркая дискуссия. Или точнее сказать — скандал. Причём скандалил только молодой анестезиолог:

— Она умирает! — Кричал он. — Её надо интубировать и переводить на ИВЛ.

А Святогорский тем временем уже поставил пациентке подключичку и в кровь Габриэль стали поступать спасительные β-блокаторы, антагонисты кальция, ингибиторы ангиотензинпревращающего фермента, и всё такое прочее. И приказал Анастасии Евгеньевне тащить портативный электрокардиограф и снимать ЭКГ. Чтобы в истории была графика того, что он и ухом услышал.

Разумеется, в сложившейся ситуации Аркадий Петрович был главный. Но дежурным акушером-гинекологом была всё же Анастасия Евгеньевна. И за беременных, рожениц и родильниц отвечала она. Потому она немедленно позвонила своей заведующей. И та вскоре приехала. Да не одна. А с начмедом. Раз уж жена не спит, то и мужу прохлаждаться нечего.

Собрались в коридоре родильно-операционного блока. Габриэль лежала в предродовой. Её мамашу, уже приведенную в чувство и обещавшую не кудахтать, тоже пригласили. Молодого анестезиолога не простили. Но оставили в педагогических целях.

— Уважаемая Зинаида Андроновна, — начал Святогорский. — Мы постараемся сделать всё возможное. Но вы, со своей стороны, должны понимать…

Он замолчал. Да и все стали искать глазами пятый угол. Никто и никогда не может научиться этому: говорить близким, что их родной человек может вот-вот… Особенно тяжело говорить это матери о её ребёнке.

Аркадий Петрович сурово глянул на Родина: ё-маё, Сергей Станиславович! Кто здесь начмед?!

Родин прочистил горло:

— Вы должны понимать, Зинаида Андроновна, что… события могут развиваться по не самому благоприятному сценарию. Я понимаю, что никто не вправе решать за женщину, это только её и её решение. И раз даже вы, мать, зная о болезни вашей дочери, не смогли отговорить её от беременности…

— Да о какой? О какой болезни-то?! — Выкрикнула мать Габриэль, у которой оказалось такое простое имя.

Святогорский, Родин и Поцелуева переглянулись.

Первой обрела дар речи Оксана Анатольевна:

— Ну не могли же вы не знать все тридцать лет, что у вашей дочери синдром Марфана! И ей вредна малейшая физическая нагрузка. А уж роды!..

— Синдром Мар… Какой синдром?

Зинаида Андроновна беспомощно оглядела врачей.

— Папка её был на Николку Паганини похож? — спросил Святогорский.

— На кого?

— Итальянский скрипач-виртуоз, композитор. Длинный весь во все стороны, ростом высокий, пальцы бесконечные?

— Да…

Врачи снова переглянулись.

— Ну вот. Он. Марфан. Причудливые лики пятнадцатой хромосомы.

Родин слегка укоризненно посмотрел на Аркадия Петровича, затем мягко обратился к матери Габриэль:

— У вашей дочери тяжёлое наследственное заболевание. Оперировать её нельзя — она попросту не перенесёт комбинированный эндотрахеальный наркоз. Эпидуральную анестезию нет возможности выполнить из-за особенностей скелета и соединительной ткани. Тужиться в родах ей категорически не позволено — у неё и так уж чуть не расслоилась аорта. А ваша дочь уже рожает. У неё подтекают околоплодные воды, мы её посреди прочего вводим токолитики, чтобы замедлить процесс, но…

— Я ничего не понимаю, что вы мне тут говорите! — Зинаида Андроновна расплакалась. — С моей дочерью всё в порядке?! А с внуком? Или внучкой, я не знаю…

Настя быстро подала ей стакан воды, погладила по спине.

Святогорский покачал головой: женщина всегда глупеет, если речь идёт о её ребёнке.

— С вашей дочерью далеко не всё в порядке. С плодом — всё хорошо. Вы хотите знать пол? Мы делали УЗИ.

Это чуть-чуть успокоило Зинаиду Андроновну, в глазах загорелось любопытство, она закивала головой:

— Хочу, хочу! Не то ж я втихаря покупала приданное, Габриэль не позволяла заранее. Покупала всё салатное, бежевое, беленькое. Таких, знаете ли, нейтральных цветов.

— Вот и отлично! Мальчишка у вас. Внук!

— Слава богу! — Зинаида Андроновна аж подскочила, и радостно перекрестилась. — Мальчик! Мужик! Слава богу! Девочки — они несчастнее!

Оксана Анатольевна поняла, что надо брать дело в свои руки, мужики так и будут мямлить. Воспользовавшись моментом радостного просветления, она подсунула будущей бабушке бумагу:

— Нам нужно ваше разрешение на операцию наложения акушерских щипцов. Это единственный возможный способ родоразрешения в случае вашей дочери.

— А вы моему внуку голову там… Щипцы опасны, знаю я, читала! — Подозрительно посмотрела на Оксану Анатольевну Зинаида Андроновна.

— Нет, успокойтесь. Мы своё дело знаем, — сказала она мягко. И тут же следом добавила с металлом в голосе: — а вот ваша дочь без наложения щипцов — умрёт.

Зинаида Андроновна моментально поставила в бумаге подпись.

Накладывать щипцы вызвали Мальцеву. Потому что щипцы здесь нужны были не выходные, а полостные. А их уже никто… Почти. Мальцеву и Панина ещё учили зубры. Они и Родина учили. И даже Поцелуеву успели поучить. Но щипцы действительно операция малоприятная и в неумелых руках — травмоопасная. Потому давно уже акушеры предпочитали сделать кесарево, нежели накладывать щипцы. Но иногда щипцы были единственной операцией выбора, вот как в случае с Габриэль.

Операция наложения акушерских щипцов прошла успешно, мальчишка у Габриэль родился хоть и маловесный, но достаточно крепкий для таких мамашиных состояний. Ельский забрал его в реанимацию. В данном случае исключительно с целью перестраховаться.

А Святогорский, как привёл родильницу в себя, ещё раз уточнил весь анамнез. Более всего интересуясь: как же оно так вышло?!

Габриэль была на редкость интересной собеседницей.

— Я не хотела беспокоить мать. Если быть совсем откровенной — я больше всего пеклась о своём благополучии. Марфан у меня в не слишком выраженной форме, жить можно. А вот матушка меня бы своей заботой точно в могилу раньше времени свела.

— Но как же детские врачи?!

Аркадий Петрович негодовал. Габриэль смеялась.

— Как будто вы не знаете, что большинство участковых педиатров, особенно если они уже в возрасте, не слишком напрягаются. Да и мать моя сразу же всем с порога, ещё до всех вопросов, заявляла, что я такой паучок, потому что вся в отца.

— Непросто с такой матушкой? — сочувственно вздыхал Святогорский.

— Мне со всеми непросто. При моём-то… — Габриэль вертела пальцем у виска.

— Ну да, ну да. Тяжело жить, когда все вокруг тупее дров.

— Но она хотя бы моя мать. Хорошая, добрая женщина. Не слишком-то и глупая. По общечеловеческим меркам. Я для неё была похожа на отца — и баста. Астеническое телосложение, арахнодактилия, долихостеномелия, деформация грудной клетки — всё это было для неё просто «в папу». Так оно и есть, Аркадий Петрович. И у моего отца был синдром Марфана, аутосомно-доминантное заболевание из группы наследственных патологий соединительной ткани. Мутация гена, кодирующего синтез гликопротеина фибриллина-один.

Святогорский смотрел на Габриэль с уважением. После перенесённой операции, после наркоза, после того, как она чуть не отправилась на тот свет, чудом избежав расслоения аорты… Она вела себя великолепно. И, несмотря на очевидную слабость, сохраняла и память, и отменное умение держать себя, да и ирония её не была злой. Умный человек, всё знающий о себе и принимающий всё. Ну да, у «марфанов» коэффициент интеллекта зашкаливающий. Почему? Кто бы знал.

— Я в курсе, что жизнь «марфанов» недолга. Тридцать-сорок лет. Смерть, как правило, возникает в результате расслаивающейся аневризмы аорты или застойной сердечной недостаточности. Судя по тому, что мой отец упал на репетиции — у него случилось именно расслоение аневризмы. Когда стал подходить срок — я поняла, что мне надо родить. Создать смысл жизни для матери. Оставить ей моё дитя.

Жестом Габриэль окоротила Аркадия Петровича, попытавшегося вставить веское слово.

— Да-да, я знаю про аортальное протезирование. И разумеется, как только я приду в себя, чуть окрепну, как только вы меня подлатаете — я лягу на операцию. Но кто бы мне разрешил беременеть и рожать, будь у меня уже искусственный аортальный клапан?

Святогорский посмотрел на Габриэль уже не просто с уважением — с удивлением. Как на единорога. В которых все только делают вид, что верят.

— Никто.

— То-то и оно. … А теперь я проживу и до преклонного возраста. Но уже с ребёнком. А не доживу — матери будет зачем жить. Понимаете?

Анестезиолог кивнул. Габриэль вдруг рассмеялась. Аркадий Петрович приподнял бровь.

— Вы-то, Аркадий Петрович! Вы же здесь, как я успела понять, самый образованный человек! Энциклопедически образованный!

— Нельзя объять необъятное, — закокетничал Святогорский. Ему было приятно. — Но если вы о вашем имени, то я…

Он несколько шутовски повертел головой. Действительно, анекдотическая ситуация.

— Да, моя впечатлительная матушка дала дочери странное имя, в честь героини фильма, который обожала в детстве, даже не подозревая…

— Что французский педиатр Антуан Марфан в тысячу восемьсот девяносто шестом году наблюдал пятилетнюю девочку с необычными прогрессирующими аномалиями скелета. И девочку эту звали…

— Габриэль!

И она рассмеялась, аж зажмурилась. Видно было, что она не сердится на мать. А действительно находит это очень забавным.

— Впрочем, позже выяснилось, что у девочки была врождённая контрактурная арахнодактилия. Но исторически название по автору прижилось. И уж потом американский генетик Мак Кьюсик открыл синдромом Марфана целую новую группу наследственных заболеваний соединительной ткани.

Святогорский присел на любимого конька, потому что чувствовал себя немного не в своей тарелке с такой спокойной, психологически и умственно зрелой родильницей. Когда здоровые бабы сходят с ума — эта сохраняла здравый рассудок.

— Никак только не могу понять, почему «марфаны» такие умные и талантливые.

— Меньше арматуры — пластичней нейронная связь? — предположила Габриэль.

Святогорский пожал плечами и грустно улыбнулся.

— Может быть, может быть…

— Я бы охотно променяла свой интеллект и таланты на здоровые суставы и глаза, и особенно — на здоровый корень аорты.

— Почему же вы не сменили ваше имя на какое-нибудь… иное…

Святогорский смутился, поняв, что ляпнул бестактность. Но женщина только снова рассмеялась и рукой махнула: оставьте смущение!

— Я и есть иная. Во всём. Кроме любви к своей матери. Здесь я такая же одинаковая, как… и все прочие дрова!

Габриэль быстро приходила в себя. Как только её состояние стабилизировалось — её перевели в кардиохирургию и Мальцева взяла дело под личный контроль. О ребёнке Габриэль было кому позаботиться — мама её ожидаемо оказалась совершенно сумасшедшей бабушкой. Генетический анализ показал, что дитя Габриэль здорово. Как минимум — по пресловутой пятнадцатой хромосоме.

Но прежде произошло ещё кое-что. На третьи сутки пребывания Габриэль в родильном доме, в её палату ворвался молодой человек с наружностью молодого Серёги Есенина. С огромным букетом, с тортом и шампанским, с какими-то ещё глупостями. И упал перед её кроватью на колени, чем ужасно напугал мамашу. Сперва — напугал. А затем — и обрадовал.

И выяснилось вот что. Тридцать семь недель назад в какой-то случайной компании он познакомился с очень необыкновенной девушкой, в которую сразу влюбился по уши. Они ушли с вечеринки, всю ночь бродили по городу, утром сели на электричку, высадились на какой-то станции, и ещё весь день бродили по лесу. Затем вернулись в город, отправились в ресторан, а затем — и к нему на квартиру… И круглые сутки любили друг друга. А потом она исчезла. Он проснулся — никого. Ни записки, ничего. Как и не было! Он перетряс всю компанию — никто её не знал и понятия не имел, как она там оказалась. Он перевернул весь город. Это было очень нелегко. Он даже имени её настоящего не знал. Габриэль представилась ему Анной. Попробуйте в городе, где количество жителей пошло на второй десяток миллионов, это не считая приезжих, найти девушку по имени Анна. Даже с такой характерной внешностью. Он был в отчаянии. Но как это обыкновенно бывает, разгадка пришла, когда он уже не ждал. Причём, с совсем уж неожиданной стороны. Как-то он был по делам в солидной конторе, занимающейся программным обеспечением. Его усадили в переговорной. Владелец, желавший переговорить с ним лично, задерживался. Когда парню надоел бесконечный кофе, он стал рассматривать фотографии на стенах. Успешные проекты. Корпоративы. Красивая верхушка айсберга под названием «эффективный бизнес». И вот, на одной из фотографий, он увидал её. Ту самую! Её было сложно не заметить. Она была выше прочих, даже самых высоких, на голову. Он схватил фотографию, побежал к офис-менеджеру… Дальнейшее было делом техники. Да, как-то она с нами работала над одним из проектов. Нет, она никогда не работает постоянно. Только на гонорарной основе. Подождите, сейчас посмотрим в базе данных.

Нашёл он уже не только Анну-Габриэль. Он нашёл уже и своего сына. Был на седьмом небе от счастья. Предложил руку и сердце. На седьмом небе от счастья была и Зинаида Андроновна.

Только сама Габриэль не была на седьмом небе. Она отказала молодому человеку, так безумно в неё влюблённому. Как минимум, отказалась выйти за него замуж. Не захотела жить вместе. Так… Разве иногда… Ребёнок — «да, пожалуйста». Хочешь записать на свою фамилию — «не против». Да, это и твой ребёнок. И спасибо твоему ДНК, что он здоров.

— Но почему?! — Негодовал всегда такой неуязвимый, Святогорский.

— Аркадий Петрович! — Рассмеялась в ответ Габриэль. — Со мной невозможно жить. У меня бывают припадки лени и ничем не мотивированные перепады настроения. А ещё ледяные ладони и ступни.

— Это не припадки лени и не перепады настроения. Это — синдром Марфана! А ледяные ладони и ступни очень приятно отогревать о любящего тебя мужчину.

— Но я его не люблю!

— Но ты же забеременела от него!

— Это была большая удача!.. И потом. Мне кажется, что он — извращенец. Как можно любить девушку моей внешности?

— Тьфу, идиотка! — Яростно заключил Святогорский.

— Я не запрещаю ему со мной видеться. Видеться и общаться с ребёнком. И ещё… Мы же не знаем, как дело с клапаном закончится. Если он меня действительно любит, то я сделаю всё для того, чтобы он меня разлюбил. И когда я умру — ему не будет больно.

— Кажется, интеллект «марфанов» слишком преувеличен! — Съязвил Аркадий Петрович. — Хотя… Мальцева Татьяна Георгиевна, врач, которая накладывала тебе щипцы…

Габриэль кивнула. Мальцева ей запомнилась. И понравилась.

— Когда в автокатастрофе погиб её первый муж — она чуть с ума не сошла.

Святогорский нахмурился. Как будто вдруг что-то понял.

— Хм… Я ещё только раз наблюдал её в таком состоянии. Когда она вернулась из США.

Аркадий Петрович быстро вышел из палаты. Габриэль посмотрела ему вслед. Взяла с прикроватной тумбочки забытую им историю родов, открыла её — были подклеены чистые листы следом за кондуитом её непростого анамнеза и совершённых манипуляций, — разлиновала чистый лист нотной строкой и стремительной летящей рукой с удивительно длинными изящными пальцами принялась рассаживать на «проводах» хвостатых «птичек».

В палату вошла акушерка, проверить капельницу.

— Что это? — спросила она, заворожено глядя на разрастающуюся россыпь.

— Этюд «Анестезиолог».

— А-а-а… — слегка испуганно протянула акушерка. — И вы вот так вот просто можете писать музыку?

Габриэль усмехнулась, не отрываясь от этюда.

— Я, конечно, могу её и не писать. Но я всё время её слышу.

Кадр пятьдесят девять

И совсем другая музыка

В отделение патологии беременности в один день поступили две женщины. Одна постарше, за сорок, Нина Анатольевна Разинкина. Другой, Оксане Пучковой, едва девятнадцать стукнуло. Госпитализировали их в двухместную комфортабельную палату с душем и туалетом. Хотя обе поступили без предварительной договорённости. Ту, что постарше — привезли на Скорой по направлению ЖК. Ничего такого военного. Отёки. Поздний гестоз лёгкой степени тяжести. Парадоксально звучит, да: лёгкая тяжесть? Учитывая возраст её первой долгожданной беременности и предполагаемый срок родов «вот-вот», когда она явилась на плановый осмотр, врач консультации, узрев отёки лодыжек, немедленно отправил её в родильный дом. Хотите писать отказ? Пожалуйста. Но я настоятельно рекомендую. Вы информированы и о последствиях предупреждены. Осознанно принимаете решение отказаться от госпитализации, понимая, что в случае «если» (ваша смерть, смерть внутриутробного плода), врач не виноват. Не то вот там, в Казахстане, дикая история с врачами вышла… Да и у нас тут гайки закручивают лихо, ни за что ни про что…

Нина Анатольевна и не думала сопротивляться. В чём тут же уверила врача. Хотя врач всё равно проговорила положенный ей текст, с некоторой вдохновенной обречённостью. Единственное, что расстраивало Нину Анатольевну — муж в командировке. Творческой. Он у неё, знаете ли, композитор. Ах, знаете? Ну да, в карте записано. Не так, чтобы известный. Но просто он очень талантливый творческий человек. Но без честолюбия. Абсолютно лишён. Так бывает. Добрейший, милейший, талантливейший человек, но… Преподаёт композицию в музыкальном училище.

Мрачный профессиональный зудёж врача женской консультации столкнулся с весёлой вдохновенной болтливостью беременной. Полчаса они беседовали ни о чём, пока в растущей под дверями кабинета очереди изнывали беременные дамы. Расстались лучшими друзьями. Скорая в очередной раз исполнила функцию такси и Нина Анатольевна прибыла в родильный дом.

Юная Оксана Пучкова пришла сама, потому что подумала, что рожает. Её сперва подняли в физиологический родзал. Где и разобрались, что фальшь-старт. Но поскольку у неё в мазке оказались элементы околоплодных вод — и, значит, пузырь надорван и подтекает, — домой не отпустили, а положили в отделение патологии беременности. Как раз в палату, куда двадцать минут назад прибыла Нина Анатольевна.

Женщины сразу как-то подружились. Только зашла Оксана, только увидела Нину Анатольевну, и даже ещё не зная её имени, воспылала к ней тёплыми чувствами. Уж больно она была похожа на её маму.

Мама Оксаны год назад умерла. У неё был рак. Папа через три месяца после смерти мамы снова женился — выяснилось, что у него уже давно была любовница. Хорошо, хоть квартиру Оксане оставил. Немедленно после похорон мамы съехал к любовнице, которая была уже беременна от него. А через три месяца женился. Действительно, что время-то терять?!Оксане было очень больно. Она никогда не думала, что её папа — такой подлец. И хотя характер у Оксаны был лёгкий, и она умела не заморачиваться и прощать, но папу простить не могла. Понятно — жениться через годы вдовства. Понятно, женившись сделать ребёнка. Но изменять умирающей матери?! Сделать какой-то посторонней женщине — ещё и безобразно молодой и здоровой женщине! — ребёнка, пока мать боролась с тяжелейшей болезнью?! Это низко, подло и ни в какие ворота!

А тут — Нина Анатольевна, ужасно похожая на маму! Оксана, увидав её, сразу расплакалась. Нина, ещё ничего не понимая, бросилась утешать девчонку. И делала это так же мягко, тепло и уютно, как когда-то мама. Вот Оксана сразу и прониклась. Бывает.

Неудивительно, что Нина Анатольевна была похожа на маму Оксаны. Потому что Оксана и Нина Анатольевна сами были удивительно похожи. С учётом разницы в двадцать с небольшим хвостиком лет. Голубоглазые, со светло-русыми волосами, невысокие, приятно округлые. Не модели, но что называется: могущие сделать среднестатистическое счастье среднестатистического же мужчины. Прекрасные, одним словом, среднестатистические женщины. Если, конечно, прекрасное допустимо вписывать в статистические графы.

В первые же полчаса они, казалось, выболтали одна другой свои жизни. Ну, почти все свои жизни. Не без тайн, разумеется. Даже между подругами должна быть какая-то загадка. Точнее, не то, чтобы загадка. А так… Иногда просто нельзя рассказать всё. Потому что непорядочно.

Нине Анатольевне, собственно, нечего было скрывать. И её рассказ о себе длился от силы минуты две. Она замужем за прекраснейшим человеком. Сейчас он в творческой командировке. Долгое время — двадцать лет! — Нина Анатольевна не могла забеременеть. И они уже даже вроде как поставили крест на детях. Нет, ЭКО делать не собирались. Если уж бог не дал, как говорится… И вот как-то утром она почувствовала тошноту. А потом — задержка. Представляешь?! Такое счастье! Муж, наверное, как чувствовал. Потому что Нине Анатольевне уже стало казаться, что она живёт со скучным унылым человеком. Ей самой было ужасно стыдно от таких мыслей, потому что муж её очень и очень творческий человек, но у творческих людей так бывает — когда они не получают заслуженного, а к славе и деньгам пролезают всякие бездари, — так бывает. Но вот вдруг муж стал как будто другим человеком. То есть — именно таким, за которого она и выходила когда-то замуж. С блеском в глазах, с такой энергией! Вдруг стал набрасываться на неё, как некогда бывало!.. Нина Анатольевна смущённо улыбалась. Но Оксана, хоть ей и было всего девятнадцать, всё понимала! Она, между прочим, тоже беременная. Вы же понимаете, откуда дети берутся! Так-то у Нины Анатольевны половая жизнь с мужем уже просела, как в старом анекдоте про секс и Новый год. Где секс — приятней, но Новый год — чаще. А тут вдруг чуть не каждый день! И Нина Анатольевна забеременела.

Оксанина история была куда дольше и печальней. Как оно всегда бывает у юных девушек, по сравнению со взрослыми женщинами. Оксана, увы, не замужем. Её любимый просто не может на ней жениться. Вот прямо сейчас — не может. Дело в том, что у него старая, смертельно больная жена. Он любит её, как человека. Былая страсть, как вы понимаете, давно угасла. Но жена его верный друг. И она очень тяжело больна. Не сегодня-завтра… Нормальный мужчина никогда не бросит верного друга в таком состоянии. Но он же — нормальный мужчина! И ему хочется не только дружбы, но и любви. Не только долга, но и счастья. Всё как у всех нормальных мужчин. А у Оксаны был тяжёлый период в жизни. Умерла мама, отец-молодец оказался — подлец. По маме едва сорок дней справили — заявление в загс с полюбовницей подали. Оксане было очень больно и тут ей встретился этот человек, который её и успокоил. И дал надежду. И вот она забеременела. Но у её человека смертельно больная жена. Оксана понимает, что он не может бросить старую друга-жену, и прямо сейчас жениться на Оксане. Но он очень заботливый. И был бы тут с Оксаной, если бы его смертельно больную жену не госпитализировали в критическом состоянии. Будем надеяться… Будем надеяться… В смысле, что ей станет полегче. Нехорошо же смерти желать. Хотя иногда смерть, особенно для тяжело больных… для тяжело и неизлечимо больных смерть — это облегчение, освобождение. И вообще! Нельзя быть такой эгоисткой, если ты верный друг и товарищ, и любишь своего мужа.

Нина Анатольевна переживала и поддакивала. Да, действительно. Если мужчина ещё нормальный, а жена — смертельно больна, то со стороны смертельно больной жены это форменное свинство!

Ни у одной из женщин ничего не щёлкало в головах. Нина Анатольевна горячо осудила Оксаниного папу-подлеца. И так же горячо вникла в текущую Оксанину ситуацию, оказав моральную поддержку и оправдав Оксанину нравственность. Сама Оксана не замечала очевидной зеркальности ситуаций. Никакие противоречия не терзали её душеньку.

Как там у баб в головах шестерёнки-то вертятся?! Вот бы посмотреть!

Вся эта возникшая дружба и задушевный трёп были совершенно беспредметны. Никаких имён, фамилий, локаций и проч. Так мужчина и женщина во время первого свидания, возникшего спонтанно по обоюдному влечению, могут часами болтать вроде как ни о чём, при этом — обо всём. Никакой конкретики.

Они вместе пообедали. Вместе поужинали. Несколько раз сооружали себе чай с бутербродами. Нина Анатольевна поболтала по телефону с мужем — не стесняясь присутствия Оксаны. Он завтра днём возвращался из командировки и немедленно, разумеется, обещался быть у жены. Чего такого-эдакого его драгоценный пупсик хочет? «Драгоценный пупсик» хотел апельсинов. И шоколадных конфет. Когда Оксана набрала своего любовника, Нина Анатольевна тактично удалилась в туалетную комнату. Вернувшись, застала Оксану в слезах. Любовник прийти не сможет. Всю ночь он провёл у постели супруги-друга, которая сражается с последствиями химиотерапии. И завтра, придя в себя, смыв в душе негатив и несколько часиков покемарив, снова отправится к жене. Очень печально, что так всё случилось. Он чувствует себя последним подлецом. Но Оксана всё понимала. Друзей в беде не бросают, даже если сами друзья не понимают бессмысленность пятой уже — вы подумайте, ну зачем её так мучить! — химиотерапии. Но всё равно ей немножко обидно, потому она и плачет. Обидно, что он даже не спросил, в каком она роддоме. Нина Анатольевна успокаивала Оксану, снова заваривая чаю. Устал человек. Просто устал. Так бывает. Ничего страшного. Лишь бы ребёночек был здоровенький. Потом всё наладится. Пятая химиотерапия?!. Надо же! Зачем уж так женщину мучить?.. И женщину, и себя, и мамочку своего ребёночка. Кстати, у вашего с его женой дети есть? Нет? Как-то не получилось. А ЭКО?.. А-а, раз бог не дал, как говорится, то и… Ну, понятно, понятно. Очень жаль жену любовника. Но Оксана же не виновата, что всё у них так вышло. Оксана, между прочим, его смертельно больной жене даже бульончики варила и творожки с бананчиком растирала. После химиотерапии питание — хуже детского! Он такой измотанный от неё возвращался. Всю ночь её то тошнит, то с другого конца проносит. Падал прям и сразу засыпал. Ну, не совсем сразу… Оксана хихикала, краснела. Слёзы подсыхали.

Под утро у Оксаны начались настоящие схватки — и её перевели в родзал.

А к Нине Анатольевне пришёл муж. Среднестатистический мужчина средней задрипанности, Павел Александрович Разинкин. Он действительно преподавал гармонию и композицию в заштатном музыкальном училище. Он не был ни бездарен, ни одарён сверх меры. Не был ленив, но и особой трудоспособностью не отличался. Его всё в этой жизни устраивало. Он любил свою жену и был счастлив предстоящим отцовством. Что плохого-то?

Нина Анатольевна и Павел Александрович обнялись и поцеловались. Она заверила его, что с ней и с ребёнком всё в порядке. Просто положили на дородовую подготовку. Отёки снять, и… И о чём там ещё беспокоятся врачи… Не первая молодость, но первые роды. Вроде как в женской консультации грозили кесаревым сечением, но здесь такой умный и такой обаятельный заведующий, Ерлан Даниярович Байжанов, прям мимими! Да, казах. И что? Ещё советский казах. Он заверил её, что всё в порядке. Родит она сама. Во всяком случае — её пустят в самостоятельные роды, а там будут смотреть по… как они это называют?.. клинической ситуации. Как ты съездил?

Съездил Павел Александрович очень хорошо. Очень хорошо съездил в небольшой русский городок со своими студентами на областной слёт оркестров народных инструментов. Да, они отменно отыграли программу, кульминацией которой стала его собственная пьеса «Сапожищи» для оркестра с баяном. Но первое место дали каким-то ребятишкам из Задрипащинска, исполнившим традиционную композицию «Валенки». Он не в обиде. Понятно, что надо поощрять глубинку. Не в каждом музучилище есть свой композитор. Да-да, ему давно пора преподавать в консерватории или в гнесинке, но он вполне доволен своим местом и своими ребятами. А потомки уж разберутся, кто был великий композитор, а кто — фитюлька на минутку. Его сейчас волнует только жена, и только его маленький сынишка.

Павел Александрович нежно приложился ухом к животу жены. И даже его облобызал.

После этого уж Нина Анатольевна рассказала Павлу Александровичу, что лежала тут с ней девчонка. Сирота при живом отце. Да ещё и какой-то великовозрастный мудак ей голову морочит. Да так морочит, что ой! Не их, конечно, дело. Но девчонка по возрасту им в дочери годится. И так ей жалко эту девочку, что мочи нет. Даже всплакнула. Муж как всегда согласился с ней. Осудил и отца и мудака. Печальная история. Мужики уже не те. Они своего воспитают совсем по-другому. Научат ответственности и…

И тут Нину Анатольевну схватило. Роды начались. Подняли её в родзал. Акушерочка по дороге шутила, что снова она в палате со своей подружкой окажется. Мужа на родах хотите? — А можно?! — Да, конечно же! Сейчас только переоденем.

И вот, переодетый в пижаму хирургическую Павел Анатольевич, сопровождает свою Нину Анатольевну в родзал. Одной рукой её под локоток ведёт, в другой — торбы со всяким в родах необходимым. И апельсины с шоколадом. Ещё банка бульончика — сам сварил! И творожка с бананом — сам растёр! Нина Анатольевна радуется. Втроём рожать веселее. Не бросим девчонку! А вот и она! Знакомься, Павлик, это Оксана. Оксана — это мой муж, Павел Александрович.

Немая сцена.

Что дальше началось — акушерки родзальные и не припомнят. Даже обсервационные. Алкоголички и з/к рожали. Цыганки и свидетельницы Иеговы. Англичанки и таджички. Но такого никто вспомнить не мог.

— Это я от пятой химиотерапии никак не сдохну?! — Кричала Нина Анатольевна.

— Так это она — смертельно больная, ты с ней половой жизнью не живёшь, и мы скоро с тобой поженимся?! — Перекрикивала её Оксана.

Павла Александровича эвакуировали из родзала. И с этажа, на всякий непредсказуемый случай. Вызвали Байжанова, вызвали Родина. Оставалось только полицию вызвать. Но — не приедут. От злости, которая способствует выбросу в кровь всяческих биологически активных веществ, Нина Анатольевна родила прекрасно. Через естественные родовые пути. Прекрасно же родила и Оксана. И тоже — через те самые. Рожали синхронно. Синхронно первый период прошли — только при каждой отдельная санитарка ходила. Синхронно вошли в потужной. И оказались на соседних рахмановках. И смех, и грех. Греха, конечно, больше. Уж как они родили — все перекрестились. По разным концам родзала каталки развезли. Детишек в детское забрал для понаблюдать дежурный неонатолог. Какие-то его сомнения терзали.

Через два часа родильниц перевели в послеродовое. В разные палаты. Как можно дальше друг от друга. Горе-композитор, очухавшись, бегал то к одной, то ко второй, нарываясь у обеих. Обе же поставили ультиматум: «или я и мой ребёнок — или хрен ты своего сына увидишь!». Он склонялся к жене. Жена — старый друг, товарищ и брат. И ребёнок от неё как-то роднее, что ли, да? Девчонка хороша, спору нет. Прям Нинка в молодости. И такой же оленёнок. Был. А тут прям фурия стала. Девчонка должна же была понимать, что… Что должна была понимать девчонка — он даже сам для себя сформулировать не мог. Девчонка к ультиматуму ещё присовокупила угрозу настучать в деканат, что преподаватель со студенткой спал.

Он был бы рад, если бы они обе остались в его жизни. Ну почему, спрашивается, такое невозможно?! Чёртова Оксанка! Он же уже договорился для неё в другом роддоме. Чёрт её дёрнул начать рожать, пока он ненадолго отъехал! И надо же такому случиться — припёрлась в тот же роддом! В одну палату положили! Мистика какая-то! Хоть мюзикл пиши. А мог бы спокойно жить на две семьи. Жена-друг, проверенная годами. И молодуха со своей собственной квартирой. Непритязательная. Приласкал, букетик купил, шоколадку — она сторицей воздавала. Аборт вот только делать категорически отказалась. Ну, он тоже, положим, дурак. Какой бес его дёрнул в первое же свидание выдумывать историю о смертельно больной жене? Сам виноват, кто бы спорил. Он всё это прекрасно понимает. Как бы теперь этот диссонанс, какофонию эту жуткую привести хотя бы к неустойчивому консонансу?

Есть несколько дней, пока его баб не выпишут из родильного дома. Господи, на него персонал без смеха и не смотрит! В лицо, считай, хохочут! И — правы, правы!

Но скоро всем стало не до смеха. Дежурный молодой неонатолог вызвал Ельского. Потому что он не мог понять, что происходит с новорождёнными мальчиками Разинкиным и Пучковым. У них обоих — абсолютная гиперрефлексия. Новорождённые — гипервозбудимы. Начались судороги. Срыгивание. Обезвоживание. Он уложил их по кувезам, седировал, перевёл на ИВЛ — и немедленно вызвал Ельского. Роды протекали нормально. Вели их одни из самых лучших акушеров-гинекологов. Родовая травма исключена.

Ельский внимательно осмотрел детишек. Провёл УЗИ-исследование. Мрачно поскрёб переносицу:

— Блин! Ничего не понимаю! Если бы они ещё были братьями…

— Так они и есть братья! — Воскликнул дежурный неонатолог.

И поведал вкратце Ельскому история появления малышей на свет.

— И что ты мне тут торчишь столбом?! — Рявкнул Владимир Сергеевич. — Если они братья, ты что должен сделать? И сделать немедленно?!

Молодой неотнатолог перепугано молчал.

— Врачи! Ёлки!.. Как дети, блин! Ну, смотри сам, они под седацией, на искусственной вентиляции — а всё равно чуть не в опистотонусе. О чём это говорит?

— О нарушениях в нервной системе?

— Это любая бабка на скамейке под подъездом скажет. Конкретней!

Дежурный неонатолог молчал.

— Почему вы не учитесь?! — Вздохнул Ельский. — Надо проверить уровень фермента галактоцереброзидазы.

— Вы намекаете на болезнь Краббе?! — Широко распахнул глаза ординатор отделения новорождённых.

— Бинго! Может, ты не такой уж и дурак, раз вспомнил фермент и связанное с его недостаточностью заболевание.

— Но этого не может быть! Это же встречается с частотой один на сто тысяч! Да и то — в теории.

— Поговорим лет через десять твоей практики. О том, чего быть не может. Ладно? А пока — мухой фермент проверить!

У новорождённых оказалась болезнь Краббе.

Для начала Ельский решил переговорить со «счастливым» папашей. Он завёл его в реанимационный бокс, и они стали у кувезов с новорождёнными Разинкиным и Пучковым. Малыши выглядели как обычные новорождённые. Не считая интубационной трубки, капельниц и… И какого-то странного ощущения, который композитор сформулировал как «натянутая струна». Его затопила странная жалость к сыновьям. Необъяснимая. Он смахнул слезу. Ельский заметил, поморщился.

— У ваших сыновей редкое заболевание. Да ещё и в тяжёлой форме. Болезнь Краббе вызвана мутациями…

— Какая болезнь? — композитор перебил Ельского.

Он и так-то был придавлен всем произошедшим. Теперь ещё и дети… Судя по тону этого мрачного доктора, — серьёзная болезнь.

— У обоих? — уточнил он.

— Да. У обоих. Матери — родственницы? Вы что, сестёр оплодотворили?

— Нет! — Павел Александрович взвился от такого чудовищного обвинения. — Они даже знакомы не были! Моей жене — уж за сорок. А Оксаночке — ещё и двадцати нет.

— Так вот, — продолжил Владимир Сергеевич объяснения. — Болезнь Краббе вызвана мутациями в гене, расположенном на четырнадцатой хромосоме. Эта мутация приводит к недостаточности фермента галактоцереброзидазы. И в результате этого в биомолекулярном слое миелина — в «проводке» нерва, — происходит накопление предшественника, галактоцереброизида, проще говоря — психозина, вызывающего гибель олигодендроцитов и распад миелинового волокна с образованием характерных включений…

Композитор смотрел на врача, как баран на новые ворота. Ельский обречённо вздохнул. Как всегда вздыхал, будучи вынужден разговаривать с родителями больных детей. (Справедливости ради, не меньшие муки он испытывал, разговаривая с родителями детей абсолютно здоровых. Вообще не особо любил разговаривать с людьми. Разве со старыми друзьями. Он и с женой — вот только казалось наконец-то обожаемой на самом деле и на всю жизнь, — уже перестал разговаривать. Не интересно. Не понимает. Дура.)

— У ваших малышей оголённые нервы. Это очень больно. Это мучительно больно. Обыкновенно болезнь Краббе начинает проявляться в три, или даже в шесть месяцев. Потому я и спросил, не родственницы ли ваши… дамы. Учитывая, что тип наследования аутосомно-рецессивный. Что означает: носителями дефектного гена являются оба родителя. И даже если допустить, что вы и ваша жена, или вы и ваша любовница — попали в ту самую комбинацию, что создаёт одну на сто тысяч новорождённых патологию… Это уже редкость. Но чтобы у вас от двух разных женщин родились одинаково больные сыновья?!.. Это и вовсе уж. Надо покопаться в их родословной.

— Это… Это очень серьёзно?

— Да. — Ельский не любил ходить вокруг да около. — Это очень серьёзно. Прогноз неблагоприятный.

— И что это значит? Есть же какое-то лечение? Что-то можно с этим сделать?

— Есть. Трансплантация костного мозга. При условии пересадки костного мозга ваши сыновья могут прожить лет до двух.

— Им сейчас больно?

— Не знаю. Новорождённые не разговаривают. Полагаю, что сейчас — не очень. Они на искусственной вентиляции лёгких и под транквилизаторами.

— А потом… Эти два года… Им будет больно?

— Да. При такой форме болезни два года — это максимум. И эти два года вы и ваши… — Ельский пытался подыскать корректную формулировку. — И ваши женщины. Все вместе вы все силы и всё время будете тратить на этих детей.

— Вы предлагаете их усыпить?! — Нервно взбрыкнул композитор.

Ельский и не к такому привык.

— Нет. Я не ветеринар. Я — неонатолог. Неонатолог — это человеческий врач. Лекарь человеческих младенцев. Я просто делаю свою работу. И делаю её хорошо. Я информирую вас и предупреждаю о последствиях. Молясь всем богам, чтобы мой диагноз был ошибочным.

Исследования ферментов, а затем и типирование генов — подтвердили диагноз Ельского.

Фарс превратился в трагедию. Трагедия стала молитвой. Композитор пропал. Он был так нужен своим женщинам. И детям. Но он — пропал. Нина Анатольевна и Оксана помирились. Костный мозг Оксаны безупречно подошёл обоим новорождённым. Генетика показала — они родственницы. И достаточно близкие. А дальше — больше. Выяснилось, что их пра— и бабка были родными сёстрами. И отец-подлец Оксаны приходился троюродным братом Нине Анатольевне. Просто прабабки-сёстры поругались ещё в юности, и никогда не общались. Ни они сами, ни их дети, ни внуки, ни правнуки. Одна бабка увела у другой жениха. И такая вот ерунда рассорила их на всю жизнь. Жениха убили на войне, а сёстры друг друга забыли. И найти никогда не пытались. Обе позже вышли замуж. Внучкой одной из сестёр, давно почившей, была Нина Анатольевна. Правнучкой другой — Оксана.

Поодиночке Нина Анатольевна и Оксана не справлялись. Детские больницы, лекарства. Нужны были деньги. Надо было оптимизировать затраты средств и времени. Поэтому они съехались. Никакой ревности не было. Некогда было. Сейчас они обе не испытывали к Павлу Александровичу никаких чувств. Ни любви, ни ненависти. Ни даже беспокойства на предмет: где он? Что будет дальше — они не загадывали. Жизнь женщин превратилась в сплошной один день, заполненный нуждами тяжело больных младенцев, которые были друг другу братьями по отцу и… чёрт ногу сломит… ещё какими-то родственниками по матерям.

* * *

— Это чудовищно!

Святогорский как-то вечером, когда всемогущая Людмила Прокофьевна отчалила домой, оставив главному врачу огромные стопки документов, требующих немедленной подписи, зашёл к своей старой подруге. Он давно хотел с ней поговорить без свидетелей. И особенно — без Панина.

— Да, Тань! Это действительно чудовищно. И перед такой обыкновенной жизненной трагедией меркнет вся наша ерунда. Вот посмотри, ты. Главный врач. Здоровая самостоятельная баба. Не студентка. И не школьный учитель на копеечную зарплату. Ещё и жена замминистра. И дочь у тебя здоровая. И у него дети… Не криви лицо, я знаю, что ты не любишь даже упоминания о его детях, но от этого они не перестают существовать. У него дети — здоровые. И уже взрослые почти все. И Муся растёт.

Аркадий Петрович трижды поплевал через левое плечо. Татьяна Георгиевна подписывала бумаги одну за одной, не глядя. Брала, подписывала в месте галочки, перебрасывала в другую стопку. — Людмила Прокофьевна не допустила бы сюда ни один непроверенный экземпляр.

— Хватит! — Рявкнул анестезиолог. — Брось эту бюрократию. Успеешь! Поговорим с глазу на глаз — и я уйду. И подписывай хоть до утра. А сейчас встань! Налей себе и старому товарищу! И, наконец, расскажи мне толком, что с тобой произошло?! В Америке, я имею в виду. Потому что ты можешь обмануть кого угодно. Даже Панина. Особенно Панина. Но — не меня! Ты же не работаешь! Ты — спасаешься работой. А в остальном ты ничуть не отличаешься от той Таньки Мальцевой, которая улеглась в роддомовскую ванну порезать себе вены.

Татьяна Георгиевна внезапно отшвырнула все бумаги — стопки в беспорядке рухнули на пол. И разрыдалась, уронив лицо в ладони. Аркадий Петрович отреагировал странно. Он достал из кармана айфон, из другого — футляр с очками для работы. Неспешно водрузил на нос очки. Неспешно же полистал айфон в поисках сделанной ещё несколько дней закладки в поисковике. Открыл ссылку. Затем подошёл к подруге. Погладил её по голове — она отозвалась на ласку, уткнувшись ему в живот.

— Ну-ну, хорош рыдать. Сейчас выпьем. Тебя и попустит. Помни — у тебя здоровый ребёнок. Всё остальное в этом мире… Я, собственно, даже не за рассказом пришёл. Давай я налью, мы будем выпивать — и я буду рассказывать.

Татьяна Георгиевна всхлипнула и, оторвавшись от живота Аркадия Петровича, посмотрела снизу вверх ему в глаза. Даже пошутить попыталась:

— То есть, всё как обычно?

Святогорский кивнул. И затем подсунул ей под нос айфон, оживив экран.

— Смотри. Вторую неделю шумят американские СМИ. Начала «желтуха», а теперь и федеральные подтянулись. Некий гражданин США, есть имя — но оно мне ни о чём не говорит, — сильно засекреченный агент спецслужб, выступил с каминг-аутом, как это теперь модно говорить. На планете что ни день — интриги, скандалы, расследования. Их никто уже и не замечает, признаться. Кроме твоего внимательного дяди Аркаши и любящей тебя бдительной подруги Марго. Которая очень беспокоится о тебе. И всё бы ничего — какое нам дело до их американских скандалов-расследований, когда у нас своих — до хрена и трошки? — если бы не фотография мужика. Даже с учётом возраста, я бы его ни с кем не перепутал. И двадцать лет назад у него был такой же проницательный, даже пронизывающий, взгляд. Да не так уж он и изменился. Собственно, как и ты.

С экрана айфона на Мальцеву смотрел Матвей. То есть — Шон. В общем, тот самый мужчина, которого она любила. С которым спала. И которого хоронила. С которым встретилась в самолёте Нью-Йорк-Денвер. С которым улетела в Сан-Франциско, оставив Мусю у Маргариты Андреевны на ферме в Колорадо.

И который уже очень скоро прилетит в Москву.

— Это или Матвей. Или его брат-близнец. — Резюмировал Аркадий Петрович. — Но какого хрена…

Мальцева перебила старого друга, замолотив скороговоркой.

— Я видела фотографии двух одинаковых младенцев. Я видела фотографии похожих как две капли воды мальчуганов двух, трёх, пяти и так далее — лет. Я видела фотографии абсолютно идентичных подростков в форме летнего лагеря ФБР. Представляешь? У федерального бюро расследований есть подростковый летний лагерь. Туда отбирают лучших из лучших, сэр!

Мальцева истерично расхохоталась. Святогорский успел пойти к холодильнику, достать водку, взять в баре два стакана. Налить себе и подруге щедро, на два… Нет, на три пальца. А она всё не прекращала смеяться. Он дал ей лёгонькую пощёчину. И затем, сразу следом, протянул стакан. Она выпила залпом, до дна. Не чокаясь. Святогорский пригубил. Посмотрел на вроде пришедшую в себя Мальцеву. Ещё раз сунул ей под нос айфон.

— Кто это?! Отвечай!

— Я не знаю, — обессилено прошептала она. — Он прислал мне…

Она вскочила, пошла к шкафу, достала из сумки сложенный лист бумаги. Протянула Святогорскому.

— Прислал вчера. Больше ничего. Дата и время прилёта. Номер рейса. И вот это.

Аркадий Петрович развернул лист и прочитал:

Ракурс событий

всегда так прозрачен

что поворот головы

чуть в сторону

даёт неадекватность их восприятия

или приводит в уныние

и заставляет

увядать цветы на платьях

одетых не по сезону

как выясняется

и чтобы ни говорили

а проницательность

штука весьма полезная

в режиме построения счастья

любому уроду

даже привыкшему переодеваться

по любому поводу

— И чтобы это должно означать? Нет, я понимаю, что это может означать всё, что угодно. От буквального повода, до общефилософических обобщений по любому буквальному поводу. Но что это должно означать для тебя?!

— Это не «должно означать». Этот шутливый скетч написал мне Матвей больше двадцати лет назад. Я уже была за ним замужем. Но мы с курсом поехали отдыхать в Карпаты. Я неплохо там провела время с Паниным. Который уже тоже был женат на Варе. Когда мы вернулись — я страшно мучилась.[28] Не знала, как подступиться. Как бы признаться. Я не могла лгать Матвею. Но и потерять его не могла. Я убедила себя, что из-за такой ерунды, как половые экзерсисы с Паниным, Матвей меня не разлюбит. И не бросит. Или хотя бы не бросит. Или — не разлюбит. Что-нибудь… И вот я, напившись для храбрости, признаюсь эдак развязно своему мужу в измене. Готовая к чему угодно. К мордобою, к оскорблениям…

— Матвей никогда бы себе не позволил…

Мальцева окоротила друга взглядом. И что-то в этом взгляде напугало Святогорского.

— А он посмотрел на меня с этой его вечной, будь она проклята, неизбывной мужской отцовской нежностью, с гребучей этой жаждой меня, с горечью за мою пиздоголовость… Улыбнулся так, знаешь ли…

— Я знаю, как улыбался Матвей. Я бы сам ему отдался за его улыбку.

— Я прошу тебя!

Мальцева отпила из горла стоявшей на столе запотевшей бутылки.

— Он улыбнулся и протянул мне этот стишок. На листочке, вырванном из блокнота. У него всегда были эти бесконечные блокноты. Он знал. Он просто знал, что я пересплю с Паниным. Он знал это ещё до того, как… и принимал это. Подавлял в себе ревность. И даже находил в себе силы писать такие вот…штучки!

— Это не штучка. Это… штука!

Святогорский налил ещё по дозе. Мальцева смотрела ему в глаза, как перепуганный ребёнок.

— И я так понимаю, что этот Шон, будь он сто раз однояйцевый близнец Матвея, не мог знать этот стишок.

Мальцева кивнула. Святогорский поднял стакан.

— Ну, за здоровье детей! Всё остальное — помнишь!

Друзья чокнулись и выпили.

— А теперь садись, я буду рассказывать, — спокойно предложил Святогорский. Как будто они собирались поговорить о каком-то интересном клиническом случае, не имевшем к ним самим непосредственного отношения.

Кадр шестидесятый

Вершки и корешки

Людям во все века было сложно улавливать связь следствия с причиной. И чем больше цивилизовалась Планета, тем сильней оглуплялась населяющая её, так называемая, разумная жизнь. Вершки самоуверенно полагали, что воды и света им всегда хватит, чтобы ни происходило. Кто бы спорил. Хватит. Посмотрите хотя бы на цветы в вазе. Они прекрасны и без корешков. Правда, ненадолго.

В отделение поступила беременная Инна Алексеева, в сроке тридцать две недели. Тоненькая, как веточка. Измождённая. Сорок пять килограммов при росте метр шестьдесят пять. Плод — выраженный гипотрофик. По данным биофизического профиля соответствовал дай бог двадцати пяти неделям гестации. В родильный дом её привёз муж, которому стало казаться, что беременность протекает как-то не так. Несмотря на их более чем здоровый образ жизни. Двоих-то уже родила — и всё было нормально. Естественные роды! И тут вот… Сознание внезапно потеряла. Первый раз такое… Неужели что-то с ребёнком? В общем, решил обратиться к врачам… Молодец!

Дежурила Поцелуева.

Вчера вечером они сильно поцапались с Родиным и она была не в лучшем настроении. Накануне тест на беременность, привлечённый к ответственности в связи с небольшой задержкой, накарябал ей две полоски. Родин приметил и давай плясать, как умалишённый. А она возьми и брякни: «Я ещё не решила!» Он в ответ что-то — ну и понеслось, поехало. Сама себя накрутила. Сама и… Родин отмолчался в углу. Потом подошёл. Обнял. Поцеловал. Тут её на второй круг занесло. Идиотка! Утром на работу ехали молча. Он ей руку на колено положил — скинула. Совсем неуправляемая!

Оксана Анатольевна злилась на себя. Поэтому построила весь персонал отделения — от санитарок до ординаторов — и устроила всем взбучку. Всегда найдётся за что. Такая работа. И теперь злилась на себя ещё больше. И так-то с заведованием далеко не на отлично справляется, в отличие от Мальцевой. Танька — та без семьи и детей была, пока заведовала. Теперь она, что правда, главврач. И муж имеется, и дитя подрастает. Чёрт! Отсюда индульгенцию не выудить… Зато у Таньки старшая акушерка отделения была — зверь! При такой старшей и заведующий не нужен. А у Оксаны такой старшей акушерки нет. Уже третье шило на мыло меняет. Чего стоит генерал от артиллерии, если у него нет хорошей пушечной прислуги?! Мальцевой-то было хорошо! … Да что ж такое, ей богу! Родин-то с Мальцевой в чём виноваты?! … Да. Но как теперь-то, а?! Ещё и с беременностью! И куча детей на двоих и так имеется. У неё — дочь. У Родина — парочка. Теперь вот… Нет, она не против. Но при такой работе декрет — это крах профессиональной карьеры! Она получила отделение обсервации в идеальном порядке. Минус старшая акушерка… А теперь у неё всё валится, рушится! Да и, признаться как на духу, когда Мальцева была начмедом, дела обстояли куда как лучше. Для роддома в целом и отделения в частности. Она безоглядно любит своего Родина Сергея Станиславовича. Как мужчину, мужа и друга. Но вот как администратор он… Стоп! …А если мальчик, как назвать? А если девочка?.. Нет, лучше мальчик. Девочек у них на двоих уже достаточно!

И вот её вызывают в приём.

Там какая-то никчемная баба, весом сорок пять кэгэ вместе с трусами. Третий раз беременная, третий же раз и рожает. Место работы: д/х! Как она с единственной по жизни задачей могла себя довести до такого состояния!

Пока по вене поступившей капала глюкоза с аскорбинкой, а акушерка приёмного измеряла ей таз, Оксане Анатольевне что-то ныл в уши муж этой бабы. Александр Алексеев. Александр Алексеев… Что-то очень знакомое. Да понятно, что знакомое! Как не Александр — так Алексей. А как не Алексей — так Александр. А если не Александр и не Алексей — так Сергей! Блин! Зачем она с Серым пособачилась-то, а?!

— Вы меня совсем не слушаете! — Добрались наконец до сознания Оксаны Анатольевны последние слова обиженного мужа поступившей беременной.

— Что?..

— Вы мясо едите?

— Зачем?

— Вот и я говорю…

— Ну, разумеется, ем! Я похожа на человека, который не ест мяса?

— Наоборот! — Язвительно выступил Александр Алексеев. — Вы как раз очень похожи на трупоеда. Отсюда у вас и нарушение концентрации внимания!

— Так! — Грозно обратилась Оксана Анатольевна к акушерке приёмного покоя. — Какого чёрта вы вызвали заведующую? Никакой срочности я не вижу. В себя пришла — молодец. Ищите Тыдыбыра.

И не глянув ни на беременную, ни на её мужа, Поцелуева вышла из приёма.

Через час Анастасия Евгеньевна постучала в раму раскрытой двери кабинета заведующей. Оксана Анатольевна мрачно кивнула: заходи! Тыдыбыр уселась на стульчик и обратилась к начальству конспиративным шёпотом:

— То ж инжир!

— Какой инжир? Сухофрукты у нас прежняя заведующая любила. На одной сушёной клубнике могла сутки жить. Я — другой породы.

— Да нет! — Мотнула головой Настенька Разова. — Мужик — Инжир. А не фрукт! В смысле, он, конечно, тот ещё фрукт… Инжир! Сетевой гуру сыромоноедения. Вот!

— В смысле? — Оксана пристально посмотрела на подчинённую, оторвавшись от очередных административных приказов (тяжела жизнь заведующей! А уж жизнь беременной заведующей!.. Ничего, Мальцева справлялась, ну и… Не сейчас! Сосредоточься!), — Ест только сыр одного сорта?

— Окса-ана Анатольевна! Сыромоноеды едят только сырые овощи и фрукты. Ну, ещё зелень, там… траву всякую. Только нативные. Термически необработанные. Никаких овощей-гриль, не дай бог!

Оксана Анатольевна подперла кулачком подбородок и в упор уставилась на Тыдыбыра:

— А борщевик едят?

— Борщевик? — не поняла сарказма Разова.

— Ну да, плющ такой трёхметровый из юрского периода.

— А это… вы к чему?

— А ты к чему? И, что важнее, откуда ты такая осведомлённая про этих твоих моноедов сыра, а? Или тоже?!. — Голос заведующей кольнул металлом.

— Ой, да что вы, Оксана Анатольевна! — Замотала блондинистой головкой Тыдыбыр. — Это ещё тогда… Ну, вы помните же… О моей этой самой… Интернет-зависимости.[29] Я когда представлялась… — Она чуть помедлила и прочистила горло. — Когда я прикидывалась заведующей отделением, я как-то раз с этим Инжиром схлестнулась. У них там такое! Их сажать надо!

— Надо, надо. В землю. И головками вниз. Может, что и вырастет толковое… Настя, не морочь мне голову! Что с беременной?

— Так я вам как раз на подпись анамнез и первичный осмотр принесла. Алексеева эта за беременность потеряла десять килограммов. Вместо того, чтобы набрать положенные двенадцать. Уже даже по «тройке» можно сказать, что у неё выраженная анемия. По УЗИ — гипотрофия плода, задержка внутриутробного развития. Но это ладно… У неё, Оксана Анатольевна, сухой кашель. Давно. Я пишу в диагноз подозрение на плеврит. Ещё у неё тотальная лимфоаденопатия. Ни единого не увеличенного лимфоузла нет. Мучают боли в желудке. И уже давно.

— Ну, боли в желудке, это понятно — одно сено-то жрать, у кого не заболит? У хищника принципиально иное устройство желудка. Так что гастрит тут понятен. Но вот лимфоузлы…

— СПИД? — шёпотом уточнила у заведующей ординатор Разова.

— Зачем сразу СПИД? ВИЧ. Хотя… Тут уже может быть и… С чего бы тотальная лимфоаденопатия? Кровь на ВИЧ набрала?

— Всё набрали. И на ВИЧ, и на РВ, и на австралийский антиген. Она же не обследовалась. Собиралась естественно рожать.

— Господи, Настя! Хоть ты за ними чушь не пори! Все роды — естественные! Хоть раком, хоть боком, хоть кесарево с прискоком. Вот когда родит мужик — это будет неестественно!

— Так уже родил!

— Настя, ну тебя к дьяволу! Я сегодня не в подходящем настроении для клуба весёлых и находчивых.

— Да какие тут шутки, Оксана Анатольевна.

Разова достала из кармана айфон, полистала. Передала заведующей, открыв нужную ссылку.

— Вот, читайте!

Оксана послушно уткнулась в экран и прочитала вслух:

— «Томас Бити, урождённый Трейси Лагондино — транссексуал, сделавший операцию по смене пола в две тысячи втором году и ставший известным как первый „беременный мужчина“ после того, как забеременел путём искусственного оплодотворения в две тысячи седьмом году. На рождение ребёнка Бити сподвигло бесплодие жены; они воспользовались банком донорской спермы».

Поцелуева посмотрела на Разову.

— Бред какой-то!

Настя только плечиками пожала. Да-да, теперь у Настеньки Разовой были изящные плечики. Стройные, прокаченные в спортзале.

Оксана пробежала статейку глазами.

— Так! Ты мне туфту не гони. Точнее пусть эта… этот Томас… Короче! Матка у неё есть. Яичники есть! Вот и рожает. Всё естественно. Троих уже родила.

— Родил. Юридически он считается мужчиной, — поправила ординатор заведующую.

Оксана Анатольевна вспылила:

— Юридически эта Томас может считаться хоть роялем, а хоть и скворечником! — Она швырнула Насте айфон, та еле успела поймать. — Но пока он… оно… она! Пока она, имея матку, вынашивает и рожает — оно женщина! Она! Всё! Что ты ко мне лезешь со своими беременными транссексуалами!

— Оксана Анатольевна, просто к слову пришлось!

Настенька растерянно захлопала ресничками.

Поцелуева вздохнула.

— Прости. Ты здесь ни при чём. Я… Так что там с этой веганкой?

— Моносыроедкой, — поправила Настя и тут же осеклась под грозным взглядом Оксаны Анатольевны. — Кхм! Все анализы набраны и отправлены. Ждём результатов. Я госпитализировала её в изолятор. Одна только проблемка, Анастасия Евгеньевна. Муж Алексеевой запретил ей есть больничную еду. Она варёная и мясная. Сказал, что сам ей будет носить. Чтобы мы её здесь «падалью не травили». Это я цитирую.

Оксана встала, подошла к стене, уткнулась лбом в так раздражавшую её графику Леонардо да Винчи и стала что-то тихо бубнить себе под нос. Настя некоторое время стояла в растерянности. Когда уж заведующая стала стукаться о картину лбом, она позволила себе поинтересоваться:

— Оксана Анатольевна, у вас всё в порядке? Что вы там шепчете?

Оксана Анатольевна, сделав глубокий вдох, а затем и мощный выдох, обернулась к молодому доктору:

— Мантру, Тыдыбыр. Мантру. Мантру от Викентия Викентьевича Вересаева: «… не нужно ничего принимать к сердцу, нужно стоять выше страданий, отчаяния, ненависти, смотреть на каждого больного, как на невменяемого, от которого ничего не оскорбительно»[30].

— Помогает? — искренне поинтересовалась Тыдыбыр.

Оксана Анатольевна кивнула.

— Надо будет попробовать. Потому что мне очень хочется эту бабу пришлёпнуть.

Судя по результатам полученных анализов и проведённых исследований, «эту бабу» пришлёпывать не было нужды. Поскольку она верным путём шагала в направлении могилы. Как только Инжир принёс и скормил ей первую порцию силоса — её тут же скрутило изжогой, вскоре присоединилась тошнота. И рвота. С кровью. Была выполнена гастродуоденоскопия — обнаружена кровоточащая обширная язва желудка и многочисленные язвы двенадцатиперстной кишки. Прижгли эндоскопически. ВИЧ в крови обнаружен не был, но уровень CD-4-лимфоцитов был ниже плинтуса. При норме от тысячи до двух тысяч клеток на миллилитр крови, у Инны Алексеевой этих таких важных клеток-помощников иммунного ответа было триста на миллилитр. Какого бы ни было происхождение её иммунного дефицита — он у неё был. И очень выраженный. Сперва решили, что у неё, всё-таки, уже СПИД. В развёрнутой клинической стадии. Потому и вирус в крови уже не определяется. Вирус уже упаковался в клетки, замаскировался. Потому и антигенные тесты его не берут. Исследовали с помощью полимеразной цепной реакции — нет вируса. Значит, иммунодефицит. Просто приобретенный иначе.

Святогорский только пророком оказался. Что было не сложно. После того, как оказалось, что несчастная дура Инна Алексеева вот уже пять лет жуёт только сырые овощи, фрукты и траву. Аркадий Петрович даму разговорил. Ни с кем до него она на контакт не шла. А ему — даже фотографию свою показала. Пятилетней давности. Ещё до того, как познакомилась с Инжиром. С фотографии на Святогорского смотрела жизнерадостная кудрявая девица, весом килограммов под шестьдесят аж! («Смотрите, какая я тут толстая и нездоровая!»). Теперь, когда у неё полетели волосы, ногти, и пятки стали, как наждак — теперь-то — да! Теперь она здорова! Хитрый анестезиолог притащил гамбургер и продолжил беседу, поедая оный. Ссылаясь, разумеется, на недостаток времени на поесть. (Это, собственно, было правдой.) Сглатывая слюну, Инна Алексеева предупредила Аркадия Петровича о том, что он умрёт в страшных муках. А затем, взяв слово ничего не говорить её мужу, рассказала, что ей снились прежде кровавые бифштексы; шипящие булькающие, выпускающие пряный дым котлеты по-киевски. Когда она ещё была нездорова. А вот теперь ей вообще ничего не хочется есть. И не снится ничего. Теперь она здорова. И скоро начнёт питаться только праной. Инжир ей всё объяснил. Теперь ей ничего не хочется, потому что её организм совершенно очистился от зловредных токсинов. И потому теперь больше ничего не хочет.

— У неё туберкулёз, — сказал Святогорский Поцелуевой и Родину. — Мало того, ставлю пузырь: диссеминированный туберкулёз. Первых двоих детей она родила, кое-как держась на запасах нажранного прежде витамина бэ двенадцать. Уж как-то скаредничал организм, распределял. А третий раз — не выдержал. Всё посыпалось. В первую очередь иммунитет и кроветворение.

— Аркадий Петрович! Перекрестись! Диссеминированный туберкулёз — он же… Уж нет его!

— Да щаз! Спорим сразу на ящик, что у Инны Алексеевой, моносыроедки, именно он. Диссеминированный туберкулёз. Сухой плеврит на фоне таких показателей!.. Забыли вы клинику, ребятки. Ой, забыли! Устал твердить, как вы забыли клинику! Ничего без лабораторно-инструментальных исследований не можете.

— Но она же не бомж какой!

— Она хуже. Как бомж — только уже никакой!

ПЦР показало микобактерию. Посев выявил бактериемию. Пока ждали результатов посева — сделали рентген, со всеми предосторожностями вроде свинцового фартука на живот. Под тяжестью которого, — вполне терпимой для здоровой молодой женщины, даже для здорового дитя, — она чуть не рухнула. Рентгенолог, рассматривая снимок, удивился как она вообще забеременела. Как выносила.

Святогорский выиграл свой ящик коньяка. Выигрыш, не приносящий радости. В отличие от самого коньяка, разумеется.

Роды жене инжировой индуцировали. Она, разумеется, влетела в слабость. Кесарить её было преступно — при таком-то состоянии всех органов и систем. Кровотечение на фоне иммунодефицитного состояния и анемии — фатально. По-хорошему, её бы стоило перевести в специализированный родильный дом. Чтобы снять ответственность. Но Родин взбрыкнул — и взял на себя. Рисковал? Да. Но, на то ты и большое начальство.

Обошлись выходными щипцами. Новорождённый при сроке беременности тридцать пять недель — пока суд да дело, — родился очень маловесным. Один килограмм сорок граммов. На двадцать восемь максимум недель. На целый сорок один грамм переплюнул детей с экстремально низкой массой тела — до девятьсот девяносто девяти граммов. Да, сейчас и таких выхаживают. Но вот риски и прогнозы…

Ельский выходил. Сколько время в ОРИТ позволяло. Затем перевёл в детскую больницу. Такой крохе прямо сейчас нельзя было вводить изониазид-резистентную форму БЦЖ и назначать курс изониазида для профилактики инфицирования от матери. Маточно-плацентарный барьер как-то справился — хвала огромным запасам прочности, заложенным в нас организмам и хорошим питанием в детстве и юности. Но печень слабенького новорождённого сейчас бы этого просто не выдержала. Сперва надо было выходить, строго изолировав от матери. Строго изолировать его от матери было необходимо. Иначе немедленное заражение — и смерть. Инну Алексееву, как только позволило состояние её репродуктивной системы, перевели в туберкулёзный диспансер на стационарное лечение.

И всё это на фоне бесконечных скандалов с Инжиром. Который сначала обвинял свою жену в том, что она тайно ночью сало грызла — отсюда и болезни. Потом пытался сразиться с детской реанимацией за право вскармливать новорождённого сына соевым молоком — где успешно обломался об Ельского.

— Знаешь, что самое ужасное в этой истории? — Святогорский сидел в кабинете у Поцелуевой.

Оксана посмотрела на него:

— Водка в холодильнике. Я — не буду. Беременная.

— От Серёги хоть?.. Да тихо ты, тихо! — Рассмеялся Аркадий Петрович. — Пошутил я. Оставляете?.. Самое ужасное в этой истории, что как только бабу инжирову подлатают в «тубзике» — она выпадет оттуда прямо в объятия любящего супруга. Туда же выпадет и младенчик их из детской больнички. И всё начнётся по новой. Но надолго их уже не хватит. Это пока у неё запасы были… В диспансере её, конечно, котлетами напичкают. А малому — кранты сразу. Уж по всему миру процессов, читала?!. В Австралии родителей-веганов осудили, как убийц. Уморили своё дитя голодом… М-да… Очень много стало вершков, Оксана Анатольевна. Корешки не справляются. А тут ещё мы им мешаем. Спасаем, кого ни попадя. А слишком большая крона — она вредна и опасна для дерева. Пока листики вроде всех этих инжиров и примкнувших опадают — ещё ничего. Но мы же с каждым этим листиком возимся. Латаем. Верёвочками к веточкам привязываем…

— Ты что, социал-дарвинист? — прервала монолог Поцелуева.

— Почему — социал? Просто: дарвинист… Так что там с вашей с Серёгой беременностью?

— Аркадий Петрович, я боюсь, что не справлюсь. Не справлюсь и с заведованием, и с вынашиванием, а затем и… В сутках всего двадцать четыре часа. Я — заведующая. Отец — начмед.

— Мать и отец — не няньки. Не забывай, Оксана Анатольевна.

— А что там у Тыдыбыра с её престарелым патанатомом? Ещё не переспали?

— Фу! А ещё — леди!

— Да какая я, к чертям, леди! И ты всегда всё знаешь!

— Да. Я всё знаю! Но если информация конфиденциальна — она конфиденциальна.

В этот момент в двери постучали. Но никто не влетел не дожидаясь разрешения, как было принято.

— Да! — Раздражённо гаркнула Поцелуева.

Вошла Мальцева Татьяна Георгиевна. Собственной персоной. Оксана тут же подскочила.

— Заходите, Татьяна Георгиевна! Это же ваш кабинет!

— Ну что ты, Оксана! Это — твой кабинет.

Мальцева несколько смутилась.

— Ты позволишь? — она подошла к своему постеру.

— Конечно! Это же твоё!

— Тем более, что «младенец во чреве матери» Оксану Анатольевну пугает. Особенно этот.

— Да уж. Зловещий. Если помнить, как появлялись анатомические рисунки Леонардо.

— Забирай его к такой-то матери отсюда! И — да! — Я вынуждена предупредить тебя как очень высокое начальство: я — беременна.

Оксана Анатольевна посмотрела на Татьяну Георгиевну. У той во взгляде было недоумение.

— И что? — спросила та, выждав некоторое время. — Я была беременной, когда была здесь заведующей. И даже, как ты помнишь, пошла в карьерный рост после родов. Теперь я главный врач. И знаешь что?

— Что?

— И ничего. Собственно это и есть самое ужасное: ничего. Как будто забыто что-то важное. Важное для меня. Важное, как…

— Как иные витальные амины для эритропоэза! — перебил Аркадий Петрович. Салютовал дамам — и немедленно выпил.

Мальцева шутливо треснула его по голове постером и вышла.

— Что это с ней?

— С ней самое страшное, что может случиться с женщиной. Ей предстоит выбрать между любовью и любовью.

— О чём ты?!

— Скоро узнаешь. Скоро все узнают. Я тебе так скажу, Поцелуева, постарайся запомнить: между любовью и долгом, между любовью и карьерой; между любовью и деньгами; между любовью и бог знает чем ещё — женщина всегда выберет любовь. Но что женщина выберет между любовью и любовью? Этого ни Бог ни Дьявол не знают.

— Ты говоришь какую-то бессмыслицу! — Фыркнула Оксана. Но тут же спросила: — А что выберет мужчина?

— Мужчина всегда выберет любовь, даже если ей же и придётся пожертвовать.

— Это ещё большая бессмыслица! Если ты жертвуешь любовью — то получается ты её и не выбрал…

— И вот мы опять путаем вершки с корешками! — Рассмеялся Святогорский. И приняв нарочито-шутовской вид, продолжил: — Глюпый жэнщин! Любов — толко вэршок, да? Прэкрасный вэршок от корэшка Жизни, да?! Нэт корэшка — нэт и вэршка, да? Пока есть корэшок — всё ещё возможно, дарагая!

Резко посерьёзнев, он тяжело вздохнул и налил себе ещё. Взял рюмку, подошёл к окну и, глядя в тёмные небеса, сказал:

— Мужчина пожертвует чем угодно ради жизни любимой. Даже если она не примет эту жертву. Не поймёт этой жертвы. И не простит этой жертвы. Если она вообще узнает о жертве. Если узнает…

Аркадий Петрович выпил. Оксана смотрела ему в спину. Почему-то всё это вызвало в ней бурю эмоций. Обычный трёп Святогорского. Но из глаз покатились слёзы. Что-то произошло с ней. Но Оксана не понимала.

Святогорский наконец повернулся к ней.

— Не плачь, Оксанка. Ты просто беременная. И это прекрасно. Ты любишь Родина. Родин любит тебя. Вам ничем не надо жертвовать. И я не понимаю, почему бы такой прекрасной, любимой и любящей беременной женщине не пойти домой, не зажарить огромный кусок мяса, и не сказать мужу, что ты счастлива быть беременной именно от него и будешь ещё счастливее, став матерью его ребёнка.

Оксана Анатольевна подскочила с кресла пружиной, схватила сумку… И в этот момент в кабинет занёсся Родин. Тоже весь во взвинченных чувствах. Они секунду смотрели друг на друга. И кинулись друг к другу в объятия.

— Серёжка, прости!

— Да нет, это ты меня прости! Я…

— Я как последняя дура!..

— Как последний мудак!..

— Конечно, я оставлю… Это же наш ребёнок!

— Конечно, я понимаю все твои беспокойства!..

Аркадий Петрович прикрыл за собой дверь кабинета. Он улыбался. И если хоть кому-нибудь повезло бы увидеть эту улыбку — он прочел бы в ней тайные знаки. Не радости, не сопереживания, не принятия и даже не ироничной всезнающей мудрости. Это были знаки печали. Чувства, что мы испытываем, когда совокупность всех прочих не отражает. Такое бывает. Изредка бывает со всеми. Когда мы понимаем что-то большее, чем мы есть. Например, то, что не каждая жизнь рождает любовь. Иногда жизнь способна родить всего лишь жизнь…

Но коридор был пуст. Никто не видел.

Кадр шестьдесят первый

Неотложное состояние

В приёмном покое на каталке лежала новоявленная мать. Маленькая, испуганная, несчастная… Как пойманная в мышеловку крохотная лабораторная белая мышка. Рядом санитарка приёма одной левой удерживала за шиворот модной рубахи юного козлоногого хипстерка.

— Вот, говорит, что отец! Куда там, в двенадцать-то годков! — Объяснила санитарка Оксане Анатольевне, чуть приподняв подростка над полом.

Он задёргал копытцами и возмущённо заблеял.

— Мне двадцать восемь! Что вы себе позволяете!

— Переводите поступившую в родзал первого этажа, открывайте набор для осмотра родовых путей! — Рявкнула Поцелуева. — Тимофеевна, да поставь ты уже его! Мужчина, вы кто?

— Конь в пальто! — Пискнул отпущенный хипстерок, поправляя свои доспехи.

— Скорее мини-хорс в попонке для чихуа-хуа! — Хмыкнула заведующая обсервацией.

— Фрилансер я! — Уже спокойней добавил мальчонка. — Я писал контент, а она…

— Кто он? Что он писал? — попыталась уточнить могучая санитарка.

Оксана Анатольевна только рукой махнула. И вопросительно уставилась на хипстера-фрилансера.

— У меня волна. Мысль шпарит. А она, — он кивнул в сторону двери, куда укатили жену, — мол, не торопись, ещё терпит, я на форумах подготовилась. Потом такси вызвали. Те не приехали. Или приехали не туда. Пока я отказ оформлял. Пока на сайт их злобный отзыв катал. Так уж на улице поймали. Она так орать начала — он нас и высадил. Едва успели до ступенек вашего приёмного добежать. — Хипстерок-фрилансер издал нервный смешок. — Но я тоже на форумах готовился. Я это… — Он вдруг замолчал, как оборвался. И пристально уставился на свои руки. Как будто впервые увидел. — Я думал, что… Я раньше жизни и не знал! Я… А оно… Он…

— Она! — Довольно урча, хохотнула Борисовна. — Девка у тебя, болезный.

— Дочь! Моя дочь! Она… Она — оттуда. А я… А я — здесь. И вот мне в руки…

Он чуть не носом уткнулся себе в ладони и вдруг заплакал. По-бабьи тоненько.

— Тёоооплая. Горяааачая. Мояааа доооченька! Прямо мне в рууууки… Зачеееем еёооо у меняааа отобраааали?!

— Ну не хнычь, милый, не хнычь! Так надо! — Обняла его лапищей за плечи Тимофеевна. — Детский доктор поглядит как у твоей дочурки там чего — и обратно отдаст. Не хнычь. Идём, чайку тебе сварганю.

И санитарка увела хнычущего хипстера, перепачканного кровью жены и слизью новорождённой дочери, в недра приёмного, приговаривая: — Оно всегда так, малец. Всё всегда в жизни так. Хорошее — оно через боль, кровь и слёзы рождается. Такого жопой на стуле не высидишь… А что поймал — молодец! Жизнь — она неотложное такое состояние. Ой, неотложное!

Молоденькая акушерка и Оксана Анатольевна переглянулись, сдерживая смех. На столе приёмного зазвонил внутренний телефон. Поцелуева подняла трубку.

— Да?! Иду!

И заведующая крупным обсервационным отделением большого родильного дома, входящего в состав огромной многопрофильной больницы, ушла по неотложным врачебным делам.

А хипстерок-фрилансер всю ночь держал на руках свою крохотную новорождённую дочурку. Может быть впервые за всё своё биологическое существование приблизившись к постижению смысла жизни. Смысл жизни — в её продолжении. И если повезёт — в развитии.

И только старая Тимофеевна ворчала о том, что слюбились до мышей. Что как эти дети-то… Смех один! Обоим под тридцать — ни кожи, ни рожи, ни зада, ни переда!.. Как они вообще этим самым… Чем и куда тыкают-то, господи! Но когда потянулись в туалеты проснувшиеся мамочки — и для ворчания появились новые поводы. А причина ворчливости Тимофеевны пусть останется за кадром. Достаточно того, что она добрый, небезразличный, работящий человек. И, вероятно, и её когда-то качал на руках отец. Суровый мужик без ног. Женившийся на её матери уже после войны. Ноги, в конце концов, в этом деле не главное.

Жизнь катилась своим чередом. Люди любили, совершали ошибки. И вот уже Ерлан Даниярович изменял своей верной жене с операционной сестрой Любовью. Бурчал в кабинете ультразвуковой диагностики обиженный на всех Андриевич-Скумбриевич. Уже решилась молодая красивая блондинка, ординатор отделения обсервации Анастасия Евгеньевна Разова, отдаться заведующему отделением патанатомии доктору наук Василию Александровичу Майкову. Решилась, но никак не решалась. Бросая плотоядные взгляды на перспективного врача отделения гинекологии Александра Вячеславовича Денисова. Но последний не замечал мира вокруг. Точнее — мир вокруг него сосредоточился на специальности и физкультуре. Физкультуре до уровня спорта. Был бездумно счастлив Панин Семён Ильич, получивший Мальцеву Татьяну Георгиевну в законные супруги. Где-то на бэквокале существовала его прежняя жена Варя, и дети от Вари — но они сузились до номера счёта, куда надо было вовремя кидать деньги. Да и Мальцева отошла не то, чтобы на второй план — но вся сосредоточилась для него в ненаглядной Мусе, Марии Семёновне Паниной. Жили и другие. Каждый, проживая свою неотложную жизнь, как мог и как умел. И далеко не все — так, как хотели.

Вот вряд ли этот здоровенный мужик, мрачно курящий сейчас, в предрассветное утро, на ступеньках приёмного покоя, проживал свою жизнь именно так, как хотел.

Его жена вчера родила.

Его очередная жена. Третья. Вторая официальная. Когда-то у него была первая жена. И трое детей от первой жены. Первая жена постарела, прожив с ним значительную часть жизни. Их жизни. Его жизни, в которой было высшее военное рязанское училище войск имени Дяди Васи. Был Афган. Было тяжёлое ранение. И была молодая жена, которая любила, ждала, вынашивала, рожала. Которая прошла с ним ад госпиталей. Чистилище реконструктивных операций по восстановлению подобия оторванной кисти правой руки. Вылавливала его, ударившегося в запойный алкоголизм, по полустанкам. Приводившая в себя. Растившая их детей. Делившая одну котлету на троих.

А затем начался новый виток. И из вчерашнего комиссованного по ранению военного он стал процветающим бизнесменом. Он сказал спасибо жене. И выставил её из своей жизни. В новом строящемся особняке не было место старой жене. И он завёл себе молодую девчонку. Студентку медицинского вуза. После госпиталя очень тянуло к врачам.

А когда ему исполнилось пятьдесят шесть — и девчонка неожиданно постарела. Оказалось, что ей уже тридцать шесть. Как быстро время бежит. И он и её выставил из своей жизни. Её с дочкой. От него.

И завёл себе следующую молодую девчонку. И тоже — студентку медицинского вуза. Заклинило дядю. Студентке было двадцать — самый нормальный женский возраст для мужских пятидесяти шести.

Эта двадцатилетка оказалась куда зубастей прежней, уже тридцати шести летней. И куда как клыкастей давно забытой пятидесяти шестилетней жены. Текущая двадцатилетка и заставила его окончательно, то есть — официально! — развестись с первой женой. И тут же забеременела. И он на ней женился. Прежняя-то хоть не сразу залетела. Всё чего-то планировала, училась, интернатуру проходила. И только потом — забеременела. И родила. И даже была по-своему счастлива, забыв, что и её может ждать судьба предыдущей. Судьба уже ждала.

И вот вчера молодая двадцатилетняя жена родила дяде очередного ребёнка. Ребёнка с тяжелейшей тетрадой Фалло с атрезией лёгочной артерии. Нужна срочная хирургическая коррекция, как сказал дяде мрачный младенческий доктор. Дядя никогда прежде не сталкивался с младенческими докторами. С предыдущими его детьми всё было в порядке. Их выносили детские медсёстры сразу в выписную. Он ещё и не всегда присутствовал. Один раз только и присутствовал. С предыдущей, уже выставленной из жизни. Первая жена рожала сама, забирали её подруги и родня. Он служил. И ещё служил. И был ранен. И лежал в госпиталях. И вот теперь молодая жена в слезах, а ему мрачный доктор говорит о необходимости срочной хирургической коррекции. Ургентной. Неотложной. Иначе — гробик. Как-то так.

И сидит дядя, курит в предрассветное небо — хотя, двадцать лет уж как бросил, — и думает, что всё должно было быть не так. Он хотел легко и красиво жить с очередной лёгкой (жена-то растолстела! Первая…) и красивой девушкой. И, ладно уж, с очередным ребёнком. Тоже лёгким и красивым. Но вот к этому, к ребёнку с синим, — как сказал мрачный доктор, — синим пороком сердца, он был совсем не готов. Операция не сделает дитя здоровым. Хирургическая коррекция всего лишь позволит жить. Как всего лишь похожее на кисть, воссозданное докторами, — не прежняя его кисть, давно упокоенная в песках жаркой далёкой пустыни.

На ступеньки приёмного покоя выскочила стайка длинноногих юных девиц. Студентки четвёртого курса. Дежурят в роддоме, положено при прохождении цикла «Акушерство». Как они красивы, легки. Юны… Хохочут. Совсем не похожи на его опухшую раздавленную жену. Как-то резко постаревшую после известия о болезни ребёнка. Зачем он на ней женился? Отсудит часть состояния. К адвокату не ходи.

Но как же хороши эти юные лёгкие красивые свежие длинноногие девчонки! Как хорошие они в синих, голубых и салатных пижамах! Как…

— Как вас зовут, прелестное дитя? — спросил он у самой очаровательной хохотушки.

Она сперва недовольно насупила прехорошенький носик. Но, бросив взгляд на его обувь и часы, довольно улыбнулась…

— Елизавета Алексеевна! А что?

— Мне всегда нравились врачи. И это так сексуально, когда столь юное, столь неземное существо уже положено называть по имени-отчеству. Что вы делаете сегодня вечером, прекрасное дитя?

К приёмному покою подъехала карета Скорой. Из кабины выскочил шофёр и пошёл помогать фельдшеру и врачу с носилками. Студентки-хохотушки стайкой воробышков залетели в родильный дом вслед за носилками. Елизавета Петровна продиктовала солидному дяде свой номер телефона, одарила сногсшибательной улыбкой, и скрылась следом.

Из роддома раздался отвратительный трезвон. Дядя вытряхнул из пачки следующую сигарету. И щёлкнул зажигалкой.

На ургентный звонок сбежалась вся дежурная смена, как это и положено протоколом реагирования на неотложные состояния.

А это всего лишь очередной интерн нажал на ургентный звонок. На сей раз не потому что перепутал, а потому что плохо в школе учился. Да и не всему учат в школе, пусть даже и в высшей медицинской. Очередной интерн решил, что любая Скорая у порога родильного дома — это причина для «пожарной тревоги». Святогорский, как обычно, пошутил на тему: «Готовность всех служб проверена! Готовы на отлично!» Все побурчали и разошлись. Кроме дежурного врача обсервации. Он и занялся поступившей женщиной.

Беременная Лидия Петровна Олесюк. Двадцать пять недель. Угроза преждевременных родов. Заболел живот, заныла поясница — она и вызвала Скорую. Не заморачивается у нас народ на эту тему. Услуга бесплатная. А за такси — платить надо. Госпитализировал её дежурный врач в «беременную палату», расписал стандартную сохраняющую терапию и покой. И анализ все набрал-отправил. В обсервацию поступила по причине полнейшей необследованности. Чего с беременностью куда-то ходить? Нормальное состояние для женщины. Да и к чему в очередях стоять, не есть с утра для крови и баночки с мочой таскать, если как с ветерком на Скорой довезут — так тут всё без очереди и наберут, и баночку в палату принесут. И из «утки» сами перельют, ибо в назначениях написано: «покой».

Несколько были повышены у Олесюк показатели свёртываемости крови. Но списали на беременное состояние. Беременность сама по себе свёртываемость крови меняет, безо всяких сопутствующих патологий. А семейный анамнез принимающий госпожу Олесюк дежурный врач толком и не выяснил. Ни семейный, ни жизни. И антикоагулянты не посчитал ей нужным назначить. Олесюк страшно сердилась, что доктор ей спать мешает. Раз уж она не рожает — так хоть поспит! Вот он и не стал слишком заморачиваться на предмет семейного анамнеза беременной Олесюк, равно как и на предмет анамнеза её жизни. Что его, конечно же, никоим образом не оправдывает.

И вот под утро стала беременная Олесюк задыхаться, и даже впала в панику. Чем до смерти перепугала соседок по палате. Которым, к слову, тоже был нужен покой. Но соседки, наплевав на свой покой, побежали за дежурным доктором.

Заспанный дежурный доктор, которого беременная Олесюк ещё при первичном осмотре, мягко сказать, достала, попросил её успокоиться и не ломать комедию. Но успокоиться Олесюк не пожелала, а только ещё истошнее стала задыхаться. Одна из беременных закричала: «Да сделайте же что-нибудь!» — тут на счастье и Оксана Анатольевна, ответственный дежурный врач, прибыла. И только бросив взгляд на беременную Олесюк, зашипела в дежурного доктора:

— Да это же тэла! Срочно Святогорского сюда!

И доктора и персонал забегали, Олесюк стали срочно колоть во все места и, слава богу, увезли куда-то. Но беременным девочкам выспаться уже не удалось. Потому что проснулись родильницы и стали шаркать по коридору. А что за «тэла» такая — беременным было очень любопытно. Вдруг у них такая есть?!

— Тромбоэмболия лёгочной артерии, молодые люди! — Вещал Аркадий Петрович у кровати уже чуть-чуть вытащенной с того света Олесюк, — Или для скорости говоря ТЭЛА — это неотложное состояние, вызванное закупоркой ветвей лёгочной артерии эмболами, оторвавшимися от тромбов. Тромбы имеются на стенках венозных сосудов абсолютно у всех людей. Абсолютно у всех людей, переживших трёхлетний возраст. Да и у трёхлетних и раньше уже имеются. Селяви. Механизм апоптоза — по-русски говоря «клеточной смерти», — запускается в нас во всех, когда мы ещё всего лишь проект структуры. Вот встретились папкин сперматозоид и мамкина яйцеклетка — опаньки! — и в образованной от их слияния зиготе уже всё есть. И цвет наших глаз. И фамилия в титрах. И наша смерть. Особенно — наша смерть. И вот пока сгусток сидит на месте, на внутренней стенке сосуда — он тромб. А если оторвался и поплыл по руслу — он уже эмбол. Тромб — он вроде как добропорядочный обыватель. А вот эмбол — смертельно опасный революционер. И всё это, дети, вы должны были учить в школе. Как и тот объём неотложных мероприятий, которые мы обязаны выполнить, чтобы не дать бабе выполнить заложенную в неё программу смерти раньше положенного времени. Что говорит в пользу того, что у нашей дамы именно тромбоэмболия лёгочной артерии и ни я, ни Оксана Анатольевна не ошиблись с диагнозом и, соответственно, с тактикой реанимационных мероприятий?!

Он оглядел молодых врачей.

— Ординатор Разова, прошу!

— Из симптомов: выраженная тяжелейшая одышка! — затараторила Тыдыбыр. — Из неинвазивных инструментальных исследований: электрокардиограмма, на которой бы видели инверсию зубца Т, блокаду правой ножки пучка Гиса — что свидетельствует о перегрузке правого желудочка. Что, в свою очередь, является косвенным доказательством тромбоэмболии лёгочной артерии. Из лабораторных методов: определение парциального давления газов крови показало гипооксигенацию, что тоже свидетельствует в пользу нашего… — Настя запнулась. — Вашего диагноза. Ещё в плазме крови присутствуют продукты деградации фибрина. Что говорит о начинающемся фибринолизе. Когда состояние женщины немного стабилизируется, надо будет выполнить спиральную компьютерную ангиографию лёгочной артерии.

— Вот! Берите пример! — попенял Святогорский молодым врачам. — Анастасия Евгеньевна по праву является членом клуба Анонимных врачей. А вам ещё расти и расти, читать и читать, учиться и учиться! Умному мыслящему клиницисту, — тут Аркадий Петрович укоризненно посмотрел на дежурного врача обсервации, — очень многое может подсказать анамнез жизни и семейный. Но даже дурак не пройдёт мимо этого!

Святогорский откинул одеяло и все увидели синие расширенные варикозные вены, обвивающие голени и бёдра Олесюк, как змеи. Сама она сейчас пребывала в блаженном неведении. «Налитая» растворами, седированная. На ИВЛ.

— Здесь ставлю на карту своё профессиональное мастерство — мы имеем случай с субмассивной ТЭЛА. И готов поспорить с любым, что кто-то из её ближайших родственников помер от синдрома Бадда-Киари. И у неё наследственная тромбофилия. А ещё она курит по две пачки в день и принимала прежде комбинированные оральные контрацептивы. А потом перестала. И забеременела. И в женскую консультацию не ходила. Всё, как положено.

Святогорский тяжело вздохнул. Они переглянулись с Оксаной Анатольевной.

— Что будем делать? — спросил её зав отделением реанимации и интенсивной терапии. И, следовательно, врач реаниматолог-анестезиолог. Решение здесь должен принимать акушер.

— Кесарить нельзя. Во-первых — слишком маленький срок. И в главных — мы в неё столько стрептокиназы налили, что у нас сейчас риск массивного кровотечения.

— Это не говоря уже о перегрузке сердечно-сосудистой системы всем произошедшим.

— Но и на ИВЛ мы её не можем долго держать. Потому что препараты, позволяющие нам управлять аппаратным дыханием, вызывают медикаментозную депрессию плода. Ситуация патовая. Сейчас мы снимем её с ИВЛ, потому что слегка нормализовали показатели. Как только она придёт в сознание — всё повторится по новой. Поэтому мы должны…

Аркадий Петрович снова оглядел молодых. Затем пристально глянул на Оксану Анатольевну.

— Я уже вызвала. Просто не хотела мешать вашему театрально-педагогическому процессу.

— И это вы, господа! — снова обратился Святогорский к молодым. — Находитесь в условиях стационара, могущего обеспечить вас квалифицированной и специализированной смежной помощью в любое время дня, и чуть похуже — ночи. А если бы вы были в условиях фельдшерско-акушерского пункта?!

— Да кого же вы вызвали? — не выдержал один из интернов.

— Сосудистого хирурга. Сосудистого хирурга. — Со вздохом разъяснил Святогорский. — Только сосудистый хирург, а точнее — бригада сосудистых хирургов, — могут помочь в данной клинической ситуации. С помытой бригадой акушеров на случай «если».

Бригада сосудистых хирургов извлекла тромбоэмболы из вевтей лёгочной артерии беременной Олесюк. Поскольку некоторое время после отключения от аппарата искусственного кровообращения её сердце не запускалось — то и акушеры сделали свою работу. И родился на свет божий младенец с экстремально низкой массой тела, девятьсот граммов. И забрал его мрачный Ельский к себе в реанимацию. И появился наконец муж Олесюк, который был занят важными делами где-то за границей. И выяснилось, что она действительно много курила, что несколько лет назад пила противозачаточные таблетки. И что у бабушки её, и у матери её всё было далеко не в порядке с сосудами в целом, с венами — в частности. И обе они умерли от ТЭЛА. Не дождавшись внучку/правнучку. Потому что смерть, как неотъемлемая составляющая жизни, тоже весьма неотложное состояние.

Впрочем, и муж Олесюк, и жена Олесюк были счастливы рождению дитя. И были благодарны врачам. Родин устроил всему родильному дому тренаж по неотложным состояниям. И ответственным дежурным врачам в очередной раз запретили на дежурствах не то, что ложиться на кровать, а к кровати подходить и близко. Тут ему стало стыдно. В этот момент произносимой им пламенной речи в конференц-зале. Во-первых, ответственным дежурным врачом в ту смену была его жена. Во-вторых — его жена была беременна. А им, как известно, надо отдыхать. Хотя бы по ночам. В идеале — спать. Ну, или хотя бы прилечь на койку, полежать. Чтобы разгрузить венозный кровоток. Который во время беременности очень сильно перегружен, в связи с изменениями в свёртывающей системе крови при беременности.

Жизнь полна парадоксов.

Парадоксы полны неотложными состояниями.

Неотложные состояния полны жизнью и смертью одновременно.

Особенно — неотложные состояния при беременности.

Парадокс?..

Татьяна Георгиевна Мальцева встретила человека, прилетевшего из Америки. В означенный в последнем письме от него день и час. Вышла к гейту, на который указало табло по номеру рейса.

Она не нервничала. Всё было предрешено. Ощущение предрешённости, при отсутствии решения — это и называется — парадокс.

Он вышел первым. Без багажа. Никогда не любил. Даже в те далёкие — господи, совсем близкие! — времена, когда не всем и не всегда можно было обзавестись «по месту прилёта» — не любил. Всегда и всем обзаводился на месте. Он везде и всегда был дома. Спокойный, уверенный. Мужчина. С которым всегда уверенно и спокойно. Размашистая, твёрдая, уверенная походка. Гад! Подошёл, посмотрел в глаза. В глаза поцеловал. И они пошли. Как тогда, по перрону, после Карпат. Как она всегда ходила с ним. Он шёл твёрдо, размашисто, уверенно. А Танька, его Танька Мальцева — уже официально доставшаяся Панину, — Танька носилась вокруг вприпрыжку, то хватая за руку, то отпуская и вертясь юлой. Целовала, висла у него на шее. Нежничала искренне, радостно, не напоказ. Некому и нечего было сейчас показывать. Нежничала, потому что была счастлива скакать вокруг него собачкой, целовать его, миловаться с ним. С ним, единственно только с ним она была всегда настоящей Танькой.[31]

Они подошли к её «крутой тачке». Когда-то он ездил на безумно «крутой тачке». На безумно «крутой тачке» он забирал её со свадьбы Панина с Варей. На той же «крутой тачке» он забирал её из кафе, где её оставил Панин, поскандалив, дав пощёчину и оставив без денег.

Она прожила с ним немало счастливых лет. Он очень любил её и всё прощал. Медленно, терпеливо воспитывал. А потом он разбился на трассе в очередной «крутой тачке». Они с Паниным были тогда уже старшими ординаторами. И всё стало таким…

И всё перестало быть в тот день, когда она села в самолёт Нью-Йорк-Денвер.

Он протянул руку. Она дала ему ключи. Он сел за руль. Некоторое время ехали молча.

— Я видела тебя в морге. Я опознала тело. Я похоронила тебя.

— Это был не я.

— Как ты мог так со мной поступить?!

— На кону была твоя жизнь.

Мальцева красноречиво посмотрела на него. Разъяснений не последовало. Хотелось убить его. Возненавидеть. Но не получалось. Больше всего хотелось с ним в койку.

— И это всё?! «На кону была твоя жизнь» — и это всё?!

— Это всё.

— Мне мало!

— Это же ты.

Он улыбнулся. Сам себе. И это была та самая улыбка…

— Я убью тебя!

Молчание.

— Ты понимаешь, что я пережила?!

Молчание.

— А если бы мы не встретились в самолёте?

Снова та самая улыбка. И этот голос. Боже! Как она скучала по этому голосу. По этой улыбке. По этим манерам. По этим рукам. По этому покою.

— Ты обладаешь удивительным качеством, Мальцева. Ты всегда предвосхищаешь события. Я помню твоего учителя ремесла. Ты была зелёной студенткой, когда он брал тебя с собой в родзал. Потому что ещё ничего не понимая, путаясь в теоретических знаниях и не умея толком применять их на практике, ты умела предвосхищать события. Ты — маг. Очень торопливый, очень юный суетливый маг. Ты совсем ненадолго опередила время, когда гриф «Совершенно секретно» превращается в гриф «Для служебного пользования». Через полгода я бы сам нашёл тебя. Как я никогда и не терял тебя.

— Ненавижу!

— Очень рассчитываю на это.

— Ты изменял мне?

— Никогда.

— Дрочил в туалете двадцать лет?

— Узнаю брата Васю.

— Куда мы едем?

— Сперва к тебе, в холостяцкую берлогу, а затем — к Панину в особняк.

— Но я замужем! У меня работа! У меня дочь от Панина… Я могла выйти замуж сто пятьдесят раз. И нарожать кучу детишек! Я могла быть счастлива.

— Ты счастлива?

— Сейчас — да. Но это ничего не значит! Потому что столько всего… И это невозможно! Меня разрывает! И я не знаю, что делать и как…

— То есть — ничего не изменилось за двадцать лет.

Не вопрос. Констатация факта. И снова эта улыбка, которой ей так не хватало.

— Давай так. Как буквально вчера, когда мы утром пили кофе, немного болтали, я попросил тебя запомнить всё в точности, потом поцеловал тебя и уехал на работу. Помнишь?

Этот разговор она никогда и не забывала.

— Ты сказал: что бы ни случилось — мы будем вместе. Но ты всегда говорил. И обманул!

— Не обманывал. … Сказал позже. Когда поцеловал.

— Сказал: не живи моментом, планируй. Но в рамках плана всегда руководствуйся моментом. — Мальцева рассмеялась. — Очень хирургическая тактика, между прочим.

— Ну вот. Что руководит тобою в данный момент?

— Желание тебя убить. Убить за то, что ты погиб. За то, что у тебя были бабы и дети до меня…

— За это ты всегда хотела меня убить.

— Хочу прояснить всю эту дикую чушь со шпионской историей. Хочу понять, почему и как…

— Основной диагноз! Танька! Сосредоточься. Основная тактика момента в применении к конкретике данной неотложной ситуации.

— Я хочу тебя до умопомрачения. До боли внизу живота!

— Вот! Поэтому мы и едем сейчас к тебе. На этом и сосредоточимся.

— Но я резала себе вены! Я же могла по-настоящему…

— Не могла… Он такой театрал, наш прекрасный Аркадий Петрович. Такой мистик в душе. Так что всей этой «дикой шпионской чуши» просто не было места укорениться в его разуме. Но должен же кто-то всегда оказываться в нужное время в нужном месте, не так ли?

— Святогорский? Так он?.. Он знал? Ты следил за мной?! Ты…

— Брось. Я сказал: мы всегда вместе. Я не обманывал.

Они подрулили к её подъезду. Он запарковался на её место. Обошёл машину, открыл дверь, подал руку.

Поднялись молча. Она еле попала ключом в замок. Её трясло.

Зашли.

Он улыбнулся своему портрету. Опустил их сумки на пол. Обнял её.

— Ты знаешь, со сколькими я здесь перетрахалась! Вот прямо здесь! Под твоим портретом! Под портретом мертвеца!

— Детка, я люблю тебя. Оставь анамнез и клинразбор на потом. Давай купируем неотложное состояние. Я двадцать лет ждал этого. Я еле сдерживался в Сан-Франциско. Оплакивать — невыносимо. Но знать, наблюдать и ждать…

Вырваться из могучего захвата не представлялось возможным. Да и не хотелось. Разве что драка — как один из вариантов любовной прелюдии. Очищенная ярость сексуального возбуждения так захватила её, что скорого прихода в сознание ожидать не приходилось… Во всей вселенной существовало сейчас только двое. И оставалось только поблагодарить старых добрых архитекторов за хорошие планировки и старых добрых строителей за мощные звуконепроницаемые стены. Страсть неуправляема. Возрождение страсти — безумно болезненно. Страсть — нелепая дурная роженица, могущая искалечить себя и породить чудовищные плоды.

Если только страстью не управляет умелый акушер по имени Любовь.

— Матвей, я ненавижу тебя! Я сейчас пойду и сожгу твой порт… — обессилено прошептала Танька Мальцева жизнь спустя, перед тем как вырубиться. Как она всегда вырубалась после оргазма с ним. На полуслове.

Он долго гладил её. Затем тихо встал. Укрыл одеялом. Надел джинсы. Вышел на кухню. Поставил кофе на плиту. Достал телефон. Набрал номер.

— Семён Ильич, приветствую! — беззаботно произнёс в трубку Матвей. Как будто виделся с Паниным только вчера или пару-тройку дней назад…

Продолжение следует…

Сноски

1

Первый кадр первой книги серии «Роддом» назывался «Дурдом». Почему бы и нет? Дурдом на месте. Но — в развитии. Как жизнь на Земле. Пока…

2

Любые роды вне стен родовспомогательного учреждения называются «роды на дому». Даже если они на скамейке, в реку, под стогом и так далее. В истории родов записывается «роды на дому» — и является показанием к госпитализации в обсервацию.

3

См. «Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27–37», Кадр тридцать первый, «ЦА».

4

См. «Роддом, или Жизнь Женщины. Кадры 38–47», Кадр сорок первый, «Подмена понятий».

5

История прозвища см. «Роддом. Сериал. Кадры 14–26», Кадр двадцатый, «Патология».

6

Из кинофильма «Трест, который лопнул».

7

Добрые обыватели всех русскоязычных стран могли уже и подзабыть противостояние Янукович-Ющенко и первый Майдан. Всё течёт, всё меняется. Всё стирается. История ничему не учит тех, у кого слишком короткая память.

8

Игорь Петрович цитирует нам господина-товарища Илью Арнольдовича Ильфа, чем в очередной раз подтверждает нам свою недюжинную образованность.

9

Есть такая повязка в искусстве десмургии (собственно, искусство о наложении повязок).

10

Настя Разова при непростых обстоятельствах стала «взрослым врачом» — см. «Роддом, или Поздняя беременность», кадр тридцать шестой «Делёж». Впрочем, Оксана Анатольевна здесь имеет в виду, надо полагать, не только печальный опыт самой Анастасии Евгеньевны, сколько и то, что в любом случае женщин бить нельзя.

11

Международная классификация болезней.

12

Американский ситком.

13

Книга Валентина Катаева, написанная на автобиографическом материале.

14

Бог любит нас! (англ.)

15

Историю образований Родина см. «Роддом, или Поздняя беременность», кадры 27–37, кадр двадцать седьмой «Кто мы теперь?»

16

См. «Роддом, или Жизнь Женщины», кадр сорок третий «Живой!»

17

Англизированный вариант ирландского имени Seȧn.

18

См. «Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27–37», кадр тридцатый, «Романтика».

19

Первая жена Адама в каббалистической теории. Не вошла в библейские каноны, хотя и упоминается в ранних апокрифах христианства. Весьма страстная и злая дама, мать демонов, жена Сатаны, княгиня ада. Короче, неудачная версия. Господь наш всемогущий заменил её Евой.

20

См. «Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27–37», кадр тридцатый, «Романтика».

21

См. «Роддом. Сериал. Кадры 14–26», кадр двадцатый, «Патология».

22

Историю появления в кабинете начмеда огромной нелепой неваляшки производства Тамбовского порохового завода см. в «Роддом, или Жизнь женщины. Кадры 38–47», кадр сорок четвёртый, «Непонятное ощущение».

23

Эхолалия — неконтролируемое автоматическое повторение слов, услышанных в чужой речи.

24

См. «Роддом. Сериал. Кадры 1-13», кадр восьмой, «Чем отличается смерть от смерти».

25

См. «Роддом, или Жизнь Женщины. Кадры 38–47», кадр сорок первый, «Подмена понятий».

26

История отношений Мальцевой с Паниным подробно изложена в предыдущих четырёх «сезонах» бумажного сериала «Роддом».

27

Фильм 1954-го года, Швеция, режиссёр Хассе Экман.

28

История отношения Мальцевой с Паниным — в предыдущих «сезонах».

29

Забавные и не очень истории, связанные с Интернет-зависимостью Насти Разовой см. в предыдущих «сезонах» бумажного «сериала» «Роддом».

30

В. В. Вересаев, «Записки врача».

31

Аллюзия на пассаж из «Роддом. Сериал. Кадры 1-13», кадра десятого «Защита, банкет, все дела…».

Content

Татьяна Соломатина
Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61

Кадр сорок восьмой Дурдом: Диалектика

Кадр сорок девятый Папа

Кадр пятидесятый Берлога

Кадр пятьдесят первый Не успела оглянуться

Кадр пятьдесят второй Танатология и тарология

Кадр пятьдесят третий Можно ли спасти?

Кадр пятьдесят четвёртый Овощной концентрат из крестоцветных

Кадр пятьдесят пятый Фатальная путаница

Кадр пятьдесят шестой Деревянные руки и куриные мозги

Кадр пятьдесят семь Другой человек

Кадр пятьдесят восьмой Иная

Кадр пятьдесят девять И совсем другая музыка

Кадр шестидесятый Вершки и корешки

Кадр шестьдесят первый Неотложное состояние

Сноски