Евгений Сухов

Лошадиная доза

Глава 1. Несостоявшаяся сделка

На конном рынке в Замоскворечье народу было немного: не те нынче настали времена, чтобы на лошадиных базарах яблоку негде было упасть. А ведь еще недавно на Конной площади было и пешему не протолкнуться. А сейчас — знай погоняй повозку без брани и скандала! Подъезжали барышники всех мастей, конокрады едва ли не со всех волостей России, крутились цыгане, знающие толк в лошадях; крестьяне подмосковных сел, мещане, решившиеся открыть свое дело, немало было заводчиков и купцов, собирающихся завести собственный выезд, цивильные и военные «их благородия» вплоть до генеральских чинов… А уж лошадок тут всяких выставляли — просто глазоньки разбегались! Упряжные, ломовые, скаковые лошади вороной, гнедой, серой, рыжей мастей. А то и пегие, соловые, булановые, чубарые и — язык сломаешь — изабелловые; ахалтекинской породы, которой, сказывают, аж пять тысяч лет, ежели не более! Окрас этот немногим темнее топленого молока и достаточно редкий, переливчатый, чисто ангельский, ну просто загляденье! А если еще глаз у лошади голубой или янтарный, так это, как есть, царская порода. И цена ей тоже, надо признать, устанавливалась царская. Но ныне лошадок немного, выбор скуден, а все потому, что животину нужно кормить, а на какие шиши, спрашивается, ежели пуд овса немалые тыщи стоит. Так что его четырехлетняя гнедая Авоська, почитай, лучшая будет на всем базаре! А на такую покупатели всегда отыщутся, невзирая на тяжкие времена…

Василий Иванович Комаров усмехнулся, оглядывая двух соседних тощих лошадок — кости да шкура, — норовящих все прилечь да и околеть прямо тут, у хозяйских ног. Ежели их откормить, то лошадки, возможно, и будут справными пристяжными. Только вот вопрос: где взять фуражное зерно и на какие шиши, ежели самому хавать нечего? Видно, держать лошадей хозяину стало невмочь, вот он и решил их продать и выручить за них хоть какие-нибудь деньги на собственный прокорм. Ага, он, оказывается, еще и сбрую продает. Или все-таки меняет? Пойти спросить, что ль, пока покупатель не подошел?

— Почем сбрую торгуешь, хозяин?

— За два мешка картошки отдам, — последовал быстрый ответ.

Комаров кивнул, пошел дальше. Цена показалась высокой.

— Ну, хошь, за полтора отдам, — послышалось ему вслед. Но он не обернулся. Не тот торг, чтобы шеей вертеть.

Какое-то время Василий Иванович постоял у древнего ломового мерина, видно, прожившего не только свою жизнь, но и доживавшего чужую, почти со съеденными кривыми зубами, потрепал его ласково по холке. Малость взгрустнул, глядючи на печальное зрелище. Мерин стоял как изваяние, уставившись в одну точку. Все происходящее его ничуть не интересовало.

— Хорошая у тебя кобылка, — не без зависти произнес хозяин мерина, оглядывая лошадь Комарова.

— Да, хорошая, владимирских кровей. И пашпорт на нее имеется, все как полагается, — охотно согласился Комаров. — Не какая-то там краденая.

— Торгуешь кобылку-то? — поинтересовался хозяин мерина, мужичок лет сорока.

— Торгую, — доброжелательно ответил Комаров.

— Может, махнем? — повел подбородком на мерина мужичок. — Я тебе мерина свово отдам, да в придачу три фунта сахару прибавлю и крупы пшенной с полпудика.

— Ага, — криво усмехнулся Василий Иванович, и его доброжелательство мигом сошло на нет. — На хрена мне твой мерин сдался. Ему небось годков тридцать с гаком будет?

— Пошто это тридцать-то? Да еще с гаком? — обиделся за мерина его хозяин. — Что ты такое говоришь? Ему двенадцать годочков всего-то.

— Расска-азывай, — ехидно протянул Комаров и с усмешкой повторил: — Двенадцать годочков… Я, чай, в лошадях соображаю. Три десятка твоему мерину, не меньше. Его самое время на живодерню наладить, иначе не сегодня завтра по старости лет сам околеет.

— Это ты скорее околеешь, — в обиде огрызнулся мужичок.

Комаров на такой выпад никак не среагировал, только усмехнулся снова и демонстративно сплюнул.

— Торгуешь кобылку? — раздался вдруг за спиной чей-то голос.

Комаров повернулся и молча оглядел незаметно подошедшего мужика. Был он широк в кости и неопределенного возраста. Ему можно было дать лет сорок, уж слишком длинной и густой была его борода, а вот лицо гладкое, без единой морщины, каковое замечается только у молодых людей, и руки сильные, привыкшие к работе. Одет он был в чистую рубаху с суконной поддевкой, малость ношенную, но еще справную, на голове — картуз с лаковым козырьком. И сапоги… Мечта, а не сапоги: смазные, юфтяные и с набором. Таким сапогам сносу не будет до скончания века. Ежели на совзнаки считать, так тыщ восемьсот потянут, никак не меньше, а то и весь мильон.

— Ну, торгую, — неспешно и со значением ответил Комаров, продолжая изучать незнакомца и прикидывая: потянет ли цену?

— И почем? — последовал новый бесхитростный вопрос.

— Это смотря какими деньгами расплачиваться будешь, — осторожно ответил Василий Иванович, сообразив, что наклевывается покупатель, и повел свою кобылу в сторонку, подалее от чужих ушей. За ним двинулся и незнакомец.

— А какими тебе надобно? — спросил мужик. — У меня всякие имеются.

— Вся-акие, — нарочито недовольно проворчал Комаров. И добавил тоном человека, которого за понюшку табаку не проведешь: — Мне всякие-то без надобности. Ты учти, мил-человек, совзнаками прошлого и позапрошлого годов я не возьму, со всем моим почтением, — предупредил он.

— А чем возьмешь? — снисходительно посмотрел незнакомец на Комарова.

По всему было видно, что деньги у мужика в суконной поддевке и картузе водятся, и, видать, немалые. А такие люди нынче на базаре большая редкость. Да и сытая ухоженная комаровская кобылка ему весьма приглянулась.

— Новыми возьму, — твердо ответил Василий Иванович. — Червонцами.

— Ну, червонцами так червонцами, — согласно кивнул мужик в картузе с лаковым козырьком. — Нам в хозяйстве справная лошадь ох как надобна! До войны у нас четыре лошади да мерин работящий были, а на сей день одна-разъединственная кобылка осталась, и ту местный ревком едва не забрал на мобилизацию. Бате едва ли не в последнюю минуту удалось ее огородами в лес увести. Посевную нынче с грехом пополам еще одолели, а тут после разрешения свободы торговли батя с дядькой моим торговлишку бакалейную завели, так с одной лошадкой несподручно стало справляться. Война-то, чай, закончилась, на ноги вставать надобно, жить начинать…

Мужик замолчал.

— Воевал, стало быть? — нарушил молчание Комаров.

— А кто ж ноне не воевал-то? Воевал, конешно. Супротив Деникина на Южном фронте. Командиром взвода даже побывать пришлось. Недолго, правда.

— Да? — оживился Василий Иванович. — Я тоже, брат, на Южном фронте воевал. Сам по доброй воле в Красную Армию в семнадцатом годе записался, поскольку мобилизации уже не подлежал по возрасту. В то время мне ведь уже полных сорок восемь годов было. Поначалу рядовым служил, а когда грамоте выучился — взводным меня сделали. Уважало меня начальство. — На обросшем щетиной лице Комарова появилась улыбка. — Благодарности имею от самого товарища Сокольникова. Он и грамотку мне вручал за отличия в борьбе супротив предателей революции и дезертиров. Я их в расход пускал самолично. На стенке в дому моем на самом видном месте тая грамотка висит. Я и рамку для нее дубовую смастерил. Потом в девятнадцатом годе в плен попал: едва в расход меня беляки не пустили. Спасло то, что чужой фамилией назвался, рядовым Комаровым. А так-то меня родители Василием нарекли. А тебя?

— Семеном, — ответил покупатель.

— Не местный? — как бы невзначай спросил Комаров, глядя поверх его головы.

— Не, не местный, — ответил Семен. — Из поселка Сафарина, семьдесят верст отсель будет.

— А я вот местный, — не без гордости заявил Василий Иванович. — Три года уже как в столице расейской проживаю… Вот, стало быть, и знакомцами мы сделались. Да еще на одном фронте воевали. Получается — однополчане мы. А не выпить ли нам, Семен, по такому поводу? Я угощаю!

Предложение Василия Семену очень понравилось. Крестьяне на деньгу, известное дело, народ прижимистый, а тут угощение бесплатное само собой вырисовывается, как мимо пройти? Это ж несусветной глупостью будет, коль от выпивки добровольно отказываться. Да и однополчанина уважить не грех. Только вот дело сначала надо сделать…

— А как же кобылка твоя гнедая? Продаешь ее мне аль нет? — задал резонный вопрос Семен.

— Почитай, что уже купил, — твердо посмотрел на него Комаров. — Нешто два красных командира обчего языка меж собой не отыщут? Ведь для меня главное что? — Он поднял полусогнутый указательный палец вверх. — Чтобы в хорошие руки ладушку мою определить.

— Так ты сколь за нее просишь-то? — стал проявлять нетерпение Семен, которому хотелось поскорее уладить дела, отметить покупку, угоститься, коли приглашают, и отправиться домой со столь выгодным приобретением.

— А сколь дашь, столь и ладно будет, — отмахнулся Василий Иванович. — Я с фронтовиков деньгу не деру, не то что иные прочие. Ну что, пошли?

— Куда? — не понял Семен.

— Да ко мне, — просто ответил Комаров. — Я тут недалече живу, на улице Шаболовке. Дом у меня собственный. Купил за сущие гроши. Повезло! Люди из НКВД помогли, когда я после фронта в транспортном отделе Центрэвака служил… под началом самого товарища Александра Владимировича Эйдука. — Он посмотрел на Семена, ожидая, что сказанное произведет на него впечатление, но тот только сморгнул: что такое Центрэвак и кто такой товарищ Эйдук, он явно не ведал. Деревенщина, одним словом! — Ну, это Центральное управление по эвакуации беженцев и пленных Наркомата внутренних дел. А товарищ Эйдук Александр Владимирович — видный чекист и председатель Центрэвака… Да ты не тушуйся, — после недолгой паузы произнес Комаров, видя, что последние его слова произвели на Семена впечатление. — Теперь, после закрытия Центрэвака, я на вольных хлебах. Извозом занимаюсь. И в НКВД более не служу…

— Да я и не тушуюсь, — не очень уверенно проговорил Семен и спросил: — А пошто ты, Василий, кобылу-то свою продаешь, коли говоришь, что извозом занимаешься?

— Так я не столь давно жеребца-трехлетку приобрел, — как-то суетно и быстро ответил Комаров. — А две лошади мне без нужды: пахать-сеять мне-ить не надобно. Так что, идем ко мне-то?

— Ну, идем, — согласился Семен.

Идти и правда было недалеко. Выйдя на Шаболовку и уже подходя к дому, Комаров как-то механически и словно заученно, как какой-нибудь школьный стих, произнес:

— Кобылка моя владимирская, чистых кровей. И пашпорт на это имеется, не сумлевайся, все чин по чину. А сделки ноне надобно по закону свершать, дабы власть не раздражать и особливо не беспокоить господ-товарищей милицейских. И чтобы у тебя бумага была на покупку, а у меня, стало быть, на продажу. Иначе поведешь купленную кобылку по городу, а к тебе р-раз, и милицейский с вопросом: «А где ты, братец, кобылу взял?» — «Купил», — скажешь ты. «А документ, ну там, или купчую предъявите-ка! И пашпорт на нее где?» — потребует он. А никакого документа на кобылу у тебя, брат ты мой, и нету. Запросто ведь могут подумать, что лошадь твоя ворованная, стало быть, ты — самый натуральный конокрад. Ну и заберут тебя в кутузку без всяких разговоров, а лошадь отберут. И поди потом доказывай, что она тобою честно и за деньги приобретенная. Таков тутошний порядок, брат. Столица расейская, сам понимать должон.

Дома их встретила жена Василия, с длинным серым унылым лицом и потухшим взглядом. Она молча кивнула Семену на его «здрасте» и выжидающе уставилась на мужа. В другой комнате кто-то тихо разговаривал и копошился. Верно, дети.

— Проходи, Семен, располагайся, — произнес Комаров и отодвинул от стола стул с высокой спинкой. — А ты что стоишь? — строго обратился он к жене. — Закуски нам сваргань. Живо!

Сам полез в шкаф, скрипнул дверцей и достал нераспечатанную бутылку водки. Торжественно сорвал сургуч, поставил на стол, сел.

Вернулась жена. Выставила на стол тарелку с солеными огурцами, вареный картофель в чугунке, квашеную капусту в металлическом блюде, зеленый лук на клочке газеты, соль в небольшой стеклянной миске и два граненых стакана.

— Ступай, погуляй с детьми покуда, — приказал ей Комаров, и она безропотно подчинилась.

Когда хлопнули в сенях двери, Василий Иванович разлил водку по стаканам, пододвинул поближе к гостю закуску:

— Ну что, обмоем нашу сделку?

— А сперва эту самую сделку надобно совершить, — заметил Семен, поглядывая на почти полный стакан водки.

— И то правда, — согласился Комаров. — Это мы сей момент. — Он отошел к комоду за спиной Семена и стал в нем рыться. — У меня и купчая загодя приготовлена, так что мы одним махом сделку оформим. Раз — и квас! — добавил он и мелко засмеялся. — А потом на базаре штемпель получим.

Какое-то время Василий Иванович усиленно копошился в комоде, что-то приговаривая. Семен безмятежно смотрел в окно и видел, как женщина с двумя детьми прошла в огород, держа третьего, грудного ребенка на руках. Когда хозяйка проходила мимо окон, то неожиданно повернулась и встретилась на мгновение взглядом с Семеном. Потом посмотрела выше его головы, и в глазах ее вдруг отразился нешуточный страх. Семен инстинктивно хотел обернуться, но сильный удар по голове не дал ему это сделать. Перед ним все вдруг мгновенно потемнело.

Навсегда.

Глава 2. Этапы черного пути

Отсмеявшись, Комаров достал из верхнего ящика комода тяжелый сапожный молоток и покосился на Семена. Тот сидел смиренно и от безделья пялился в окно. Комаров, крадучись, почти вплотную подошел к нему. В это самое время в окне показалась супружница Мария с детьми. Она глянула в избу, а потом подняла взор на Комарова. Тот нетерпеливо махнул ей рукой: ступай, мол, отседова.

Семен, очевидно, уловив за своей спиной какое-то движение или что-то почувствовав, стал поворачиваться. И тогда Комаров, размахнувшись, резко и сильно ударил гостя молотком по самому темечку.

Семен коротко ойкнул, тело его ослабло, и он, запрокинув голову назад, тихонько хрипя, стал сползать со стула. Комаров носком сапога небрежно придвинул к стулу рогожу, чтобы кровь стекала на нее, а не на пол, и, придерживая тело Семена, по-деловому накинул ему на шею удавку и принялся душить. После чего снял удавку и бросил ее в верхний ящик комода, куда положил и сапожный молоток. Затем, подхватив убитого под мышки, плотнее усадил на стул, устроился рядышком сам и взялся за стакан с водкой.

— Ну, за упокой души новопреставленного Семена, — бесстрастно произнес вслух Комаров и выпил. Затем взял стрелку лука, макнул ее в соль и отправил в рот. Дождавшись, когда кровь из разбитой головы Семена перестанет капать на рогожу, первым делом стянул с трупа юфтяные сапоги. Оглядел их со всех сторон, довольно поцокал языком. Снял свои сапоги, давно протершиеся до дыр, брезгливо швырнул их в угол и надел сапоги Семена. Обувка пришлась точно впору. Комаров встал, прошелся в сапогах по комнате. Славно! Ноги как дома, будто не в сапогах, а в тапках войлочных. Хорошая да ладная обувка — это большое дело. А паршивая обувь всю жизнь может испоганить…

Затем Комаров стащил труп со стула, положил его на пол и стал раздевать. Снял поддевку, рубаху, портки, и не побрезговав исподним, — Софка постирает, — после чего перевернул тело на живот и стянул за спиной руки бечевой. Снова перевернул труп, согнул ему ноги в коленях, притянул колени к животу и в таком положении накрепко связал их веревкой, перекинутой через спину. Голову Семена, накинув на нее веревочную петлю, Комаров тоже притянул к коленям и привязал веревкой. Потом сходил в сени и принес оттуда загодя приготовленный пустой мешок из-под овса. Надел мешок сначала на голову, плечи и колени, затем полностью запихнул труп в мешок. Крепко связал его и волоком оттащил в кладовку. Действовал Комаров умело и быстро. Было видно, что ему это не впервой. На все про все ему понадобилось минут двадцать.

Закрыв кладовку, он вернулся в комнату, принял половину стакана, налитого для Семена, и закусил соленым огурчиком, после чего перешел к самому приятному: считать добычу.

Деньги отыскались во внутреннем потайном кармане поддевки, застегнутом небольшой булавкой. Извлек толстенную пачку, довольно усмехнулся, тщательно пересчитал: почти два миллиона совзнаков, что равно по нынешним временам где-то ста тридцати червонцам, да двести червонцев новыми. Это ж сколь гулять и есть от пуза можно? Вот это подфартило так подфартило!

Василий Иванович повеселел, долил водки в недопитый стакан и, выпив залпом, довольно крякнул.

В окошке показалась Мария. Он махнул рукой: заходи, дескать, дело сделано.

Мария вошла, предусмотрительно оставив детей в другой комнате. Не глядя на мужа, молча свернула окровавленную рогожу. Быстро замыла кровь, попавшую на пол, что ей, похоже, было привычно, так же безмолвно направилась к двери…

— Погоди-ка, — остановил ее Комаров. Женщина обернулась. — Вот, — протянул он ей несколько бумажек. — Как замоешь рогожу, ступай в лавку, купи там водки и пожрать чего-нибудь повкусней да побольше. Колбаски там разной, мяса какого… Гулять сёдня будем! Да, и ребятам купи что-нибудь из одежды, а то ходят как голодранцы. Потом пряников там, леденцов каких. Пусть тоже порадуются.

Мария безропотно кивнула и молча взяла деньги.

Поздно вечером они долго молились за невинно убиенного Семена. Комаров прилежно, едва не разбивая лоб, клал поклоны и так же усердно накладывал на себя один за другим крестные знамения. Правда, один раз Василий Иванович все же оговорился и назвал Семена в молитвах мироедом. Но тут же, чтобы не прогневить бога поносными словами в адрес покойника, нарочито громко произнес:

— Прости меня, Господи!

Мария оставалась бесстрастной, делала то, что приказывал муж. Бездумно и машинально. Лампадка в красном углу едва освещала образ Божией Матери с Младенцем: лик Его был неразличим и темен. Еще более неясным был лик Николая Угодника в святительских одеждах и с приподнятой правой рукой, пальцы коей были сложены в двоеперстие. Видны были только его высокий лоб, собранный в морщины, и глаза, смотрящие на молящихся с великой печалью и укором…

Во втором часу ночи Комаров потряс за плечо уснувшую возле детей Марию:

— Все, выходим.

Женщина молча поднялась, повязала цветастый старый платок, отчего ее землистое длинное лицо сделалось совсем узким, и пошла за мужем. Они прошли в кладовку, вынесли мешок с телом во двор и положили его в пролетку меж сиденьем кучера и пассажирским. Кобыла, так и стоявшая не распряженной, почуяв покойника, дернулась и повела мордой.

— Тише, Авоська, тише, — негромко произнес Комаров и похлопал кобылу по крупу. Затем открыл ворота, вывел Авоську, закрыл их и приказал Марии:

— Садись!

Женщина села на мягкое сиденье боком, стараясь не касаться ногами мешка с трупом. Василий Иванович уселся на извозчичье место, и они поехали…

Мария стала ездить с мужем сравнительно недавно. Комаров брал ее с собой не за тем, чтобы она помогала ему избавляться от трупа (силенка у него еще имелась), а по причине меньшей подозрительности. Одно дело, ежели извозчик едет один и везет какой-то большой мешок неизвестно с чем (его и в краже можно заподозрить, а то и — не приведи Господь — в избавлении от трупа), и совсем другое дело, ежели он везет припозднившегося седока, да еще женского полу. А мешок в ногах, так это так, ее пожитки. К примеру, он ее на новую квартиру перевозит, поскольку женщина вообще из города в деревню уезжает на постоянное проживание. Почему ночью едет? А чтобы уже к утру в нужное место поспеть. Да мало ли каких причин еще можно напридумывать. Главное, с женщиной-седоком подозрений меньше. И наука уже имелась: этой зимой был весьма неприятный случай, который мог для Василия выйти боком. А ежели сказать откровенно, так он мог попросту попасться…

Повез как-то Василий Иванович такой вот мешок до бывшего имения графа Орлова, чтобы там, значит, труп в сугробе прикопать. И везти-то совсем недалече. Но только полквартала проехал, как вдруг услышал:

— Стой! — Милицейский будто из-под земли вырос. — Чего везешь?

— А ты сам пощупай, — осклабился Комаров.

Видя, что кучер нисколько не испугался, милицейский пощупал мешок и, ничего не сказав… отпустил его. Василий Иванович заметил за собой, что совсем не испытал страха. А ведь все могло закончиться ох как худо…

До Москвы-реки добрались, проехав два квартала по Ризположенскому переулку, миновав широкую Калужскую и въехав в Титовский проезд. Минуя здания Первой и Второй градских больниц, в которых ни в одном из окон не было света, доехали до Нескучной набережной, что еще год назад прозывалась Александринской, выбрали место покруче и побезлюднее и свалили с пролетки мешок с телом Семена в Москву-реку. Тем же путем поехали обратно. Мария уныло молчала. Комаров, освободившись от тягостной ноши, легонько посвистывал, предвкушая выпивку и закусь.

Вернувшись домой, он распряг лошадь, поставил ее в стойло, сыпанул ей овса не жалеючи (заслужила!), после чего они с безмолвной Марией, кое-как успокоившей грудничка, пили водку и закусывали при неясном свете керосиновой лампы. Комаров называл Марию «моя католическая пани», щипал ее за ляжки и мелко смеялся. Он был в благостном расположении духа, пил помногу и часто, несколько раз принимался было затянуть негромко песню про «славное море, священный Байкал», да память наотрез отказывала выдавать нужные слова, а потому песня так и не заладилась…

Он уснул прямо за столом. Мария поднялась, прикрутила фитиль лампы и, пошатываясь, пошла к детям.

Комарову и в самом деле приходилось убивать. И совсем не на войне, где истреблять врага положено по уставу, одинаково как и паникеров, и предателей, а в мирное время…

Впервые это случилось поздней весной двадцать первого года, когда Комаров еще работал казенным ломовым извозчиком в транспортном отделе Центрэвака НКВД. Не иначе как бес его тогда попутал. И еще плакат:

«ОЧИСТИМ МОСКВУ ОТ МИРОЕДОВ И СПЕКУЛЯНТОВ»

Он висел точно над центральным входом бывшей Нечаевской богадельни, ставшей впоследствии чем-то вроде приюта для больных, слепых и увечных воинов-красногвардейцев.

Однажды Василий Комаров привез в этот приют, по приказанию начальника Чрезвычайной комиссии товарища Эйдука и согласно распоряжению Народного комиссариата социального обеспечения, два больших мешка деревянных протезов и поначалу даже не обратил особого внимания на плакат. Его содержание вспомнилось, когда он привез на Смоленский рынок отрез шинельного сукна, который ловко спер со склада Норкомсобеса, предусмотрительно запрятав его в мешок с конским навозом. Подворовывать Комарову приходилось и прежде, когда он работал грузчиком на одном из военных складов в Витебске. «А что? Все воруют, а я что — рыжий, что ли?»

Брал Василий на военном складе все больше по мелочи, чтоб не шибко бросалось в глаза. Потом сбывал краденое на местном базаре. Выручки хватало только на водку да на закусь к ней. Маловато, конечно, да курочка по зернышку клюет, а сыта бывает…

До поры до времени воровство сходило ему с рук. Однако аппетит, как сказывают, приходит во время еды. В девятьсот двенадцатом году Василий Иванович Комаров, будучи тогда еще Василием Терентьевичем Петровым, попался-таки на краже большого куля мануфактуры. Запираться на следствии было бессмысленно, поскольку взят он был с поличным, поэтому вину он свою признал и выказал полное и чистосердечное раскаяние. Правда, для Комарова его раскаяние состояло в том, что его поймали, а не в том, что он воровал, однако суд безоговорочное признание вины и раскаяние учел и присудил ему год содержания в исправительном арестантском отделении…

На отрез шинельного сукна покупатель на Смоленском рынке нашелся сразу. Это был чернявый мужик лет тридцати, вертлявый и шустрый. Немного поторговавшись и сбив малость цену, он купил у Комарова отрез и, уже собираясь уходить, поинтересовался:

— А не будет у тебя еще такого сукна?

— Есть, — неожиданно для себя ответил Комаров.

— И сколь? — заинтересованно спросил чернявый, мгновенно передумав уходить.

— Еще пять таких отрезов дома лежат, — сказал Комаров и посмотрел чернявому в глаза.

— Они что, тоже навозом воняют? — беззлобно усмехнулся тот.

— А ты что, понюхать хочешь? — усмехнулся в ответ Василий.

— Ну, понюхать не понюхать, а посмотреть не мешало бы, — изрек чернявый и выжидающе глянул на него. — Авось сторгуемся… Отрезы-то у тебя где схоронены?

— Да дома.

— Так можно глянуть-то?

— Отчего же нельзя, можно, — сказал Комаров. И добавил: — А коли приглянется, купишь, что ль?

— Может, и куплю.

— А деньги-то есть? — покосился на него Василий. — А то запросто так показывать каждому мануфактуру мне нет никакого интересу.

— Есть, есть, — заверил его чернявый и для убедительности похлопал себя по карману штанов. — Поехали давай, — уселся он на подводу.

— А поехали, — согласился Комаров.

Покуда добирались до Шаболовки, перекинулись парой фраз. А потом Василий как бы невзначай спросил:

— А зачем тебе столько сукна шинельного понадобилось? Шинели будешь шить на продажу?

— Не, шинели шить не буду, — засмеялся чернявый.

— А на кой тогда тебе столько сукна?

— Да я на деревню сукно это свезу, там на зерно обменяю или муку. С мануфактурой нынче в деревнях полный швах, так что зерна или муки деревенские за нее не пожалеют, сполна отвалят. А потом обратно поеду. В Москву. Здесь за зерно или муку много денег да разного добра выручить можно. Много больше, нежели за твое сукно. Так что, дядя, серьезная может получиться выгода…

Вот тут-то и вспомнился ломовому извозчику Василию Комарову висевший плакат, что он мельком видел над колонным входом в бывшую Нечаевскую богадельню, призывающий очищать Москву от мироедов и спекулянтов. А кто на поверку этот самый чернявый? Самый что ни на есть мироед и отъявленный спекулянт. «Ишь, какое дело удумал: здесь он покупает сукно подешевле, везет его в деревню, там его дорого продает за зерно или муку, и это везет обратно в Москву. Где опять же задорого продает за деньги или товар. Двойная выгода! Хитрозадый какой, мать его, растак! Такие вот и жируют, когда трудящиеся пролетарии спины гнут да от голода пухнут», — думал Комаров, безо всякого сомнения отождествив себя с трудящимися пролетариями.

Некий смутный план у него зародился уже на Смоленском рынке, когда чернявый принялся расспрашивать про сукно. Но после его откровения план приобрел уже отчетливые очертания. Страха Василий не испытывал, он вообще был не из робкого десятка, было лишь опасение: а получится ли сделать так, чтобы все было шито-крыто?

Когда приехали домой, он провел гостя в дом. Мария выставила закусь, а сам хозяин достал из шкафа поллитровку, предложил откушать.

— А чего, можно, — согласился на предложение ничего не подозревающий гость.

Выпили. Плотно закусили. Потом тяпнули еще. Чернявый изрядно захмелел. Жену Василий отправил с ребятишками на улицу, а сам под предлогом того, что ему нужно принести для показа отрезы, вышел из комнаты. Нашел в сенях ящик с инструментами, достал из него тяжелый сапожный молоток и сунул его под спинжак за пояс. А чтобы чернявый не заподозрил чего недоброго, набил пустой мешок разным тряпьем и, взвалив его на плечо, вошел в комнату, изображая нелегкую ношу.

Мешок оставил в углу. Сел за стол. Разлил остатки водки. Потом вдруг засуетился, будто забыл что-то, заверяя при этом гостя:

— Щас, щас.

Поднялся из-за стола, зашел чернявому за спину и что есть силы ударил его молотком по темечку. Чернявый охнул, размяк. Из головы обильно хлынула кровь. Комаров и не ожидал, что ее будет так много. Она залила одежду убитого, стекла на стул, обильно разлилась по полу. Пятна крови оставались на молотке и на рукавах спинжака Комарова.

— Твою мать! — невольно выругался он вслух. — Надо будет в следующий раз ведро под голову подставлять или таз какой. Чего так перемазываться-то?

Когда кровь перестала течь, Комаров тщательно осмотрел труп, пошарил по карманам и наскреб лишь мелочь, которой хватит едва на пару буханок хлеба (наврал, что при деньгах, злыдень!). Затем стянул с чернявого обувь и штаны, оказавшиеся не запачканными, и сложил их в комод. Одежду, перемазанную кровью, оставил на трупе. Попытался запихнуть тело чернявого в мешок, но дело не клеилось. Уже вернулись со двора жена и дети, вдоволь нагулявшись, он на них цыкнул, чтоб не входили в комнату, пока сам не позовет, а обмякший труп чернявого все упорно не желал помещаться в мешок. Пришлось вытащить его обратно и покумекать, что надобно с ним сделать, чтобы уменьшить в размерах. Поначалу Василий даже хотел разрубить его на куски, как вдруг к нему пришла мысль: покойника нужно сложить и связать, чтобы тот более не распрямлялся. После нескольких неудачных попыток он понял, как лучше всего это сделать, — его нужно свернуть наподобие калача. Завел руки трупа за спину и связал в запястьях, а коленки и голову веревками подтянул к животу и тоже крепко связал. Получилось нечто вроде тела, сложенного пополам и внутрь. Оно поместилось в мешок без особого труда, и осталось еще много места для того, чтобы тщательно и крепко связать мешок и чтобы было за что ухватиться при его переноске.

Мешок Комаров унес в кладовку. А потом позвал жену.

Мария вошла в комнату и непроизвольно ахнула, всплеснув руками:

— Боже ты мой, что же здесь произошло!

— Ничего… Замой здесь все, — приказал Василий.

— А откуда столько крови? — тихо спросила женщина с легким то ли польским, то ли литовским акцентом.

— Да у гостя мово кровь носом пошла, — ответил Комаров, — вот и натекло. Вишь, и на меня малость попало, — показал он жене рукав спинжака. — Так что, ты это, приберись здесь хорошенько. Чтоб ни пятнышка не было! И спинжак отмой, чтоб не видно было, мне его еще носить.

— А гость куда подевался? — еще тише спросила Мария, избегая встречаться взглядом с мужем.

— Как — куда? — почти натурально удивился Василий. — Ушел! Нешто не слышала? Я его еще провожать во двор выходил, когда ты там с ребятишками возилась.

Ночью Комаров перенес мешок на пустующую соседнюю усадьбу и зарыл под лагами разобранного пола в полуразрушенном доме. А свежую землю завалил камнями и засыпал разным мусором…

Второе убийство Василий совершил через неделю после первого. На Смоленский рынок ехать остерегся, приехал на Конную площадь, где торговали лошадьми, упряжью и прочей конной утварью.

Долго высматривал покупателя на свою казенную лошадь, которую, естественно, продавать не собирался. Наконец высмотрел: мужик лет под сорок приценивался к мерину, которого хоть сейчас можно было под седло или в упряжь. Но хозяин мерина запросил столько, что покупатель — явно крестьянин из какого-нибудь подмосковного села или деревни — округлил глаза и, даже не пытаясь торговаться, резво отвалил в сторону.

— Лошадь ищешь? — быстро спросил его Комаров.

— Ну, ищу, — невесело ответил ему крестьянин.

— А мой коняга тебе, случаем, не сгодится?

— Продаешь?

— Продаю, — кивнул головой Комаров. — Карачаевская порода, — похлопал он по крупу лошади. И добавил: — А эта порода, сам небось знаешь, жуть какая выносливая.

— Это да-а, — протянул крестьянин. — Была у нас такая в хозяйстве. Добрая скотина! И сколь просишь? — поинтересовался он. — Небось тоже лихую цену запросишь. Они у вас тут в Москве ажно бешеные какие. У вас здесь все не так. Поросенка по цене лошади продаете, а лошадь по цене слона!

— Да не-е. — Василий даже мотнул головой, всем своим видом показывая, что и ему не по нраву московские цены. — Цену ломить не стану. Потому как деньги во как нужны, — провел он ладонью по горлу.

— Так сколь хошь за свово коня?

Василий назвал цену.

— Все равно много, — нахмурился крестьянин, хотя, похоже, цена его устраивала.

— Так я ж тебе еще и повозку даю в придачу, — принялся уговаривать Комаров.

— А на хрена мне твоя повозка сдалась? — укоризненно посмотрел на него крестьянин. — Она у тебя уж дюже старая. Того и гляди рассыплется прямо на ходу.

— Это верно, — охотно согласился Василий. — Я бы на твоем месте тоже ее не взял. У меня дома другая есть. Нова совсем! Во дворе стоит, тебя дожидается. Не хошь глянуть?

— Можно, — кивнул крестьянин.

Приехали к Комарову домой.

— А где повозка-то? — удивленно оглядев двор, спросил гость.

— Да я ее намедни соседу одолжил, — соврал Комаров. — Он скоро придет. А мы, его ожидаючи, покуда закусим.

Они прошли в дом, расположились в комнате. Мария быстро собрала нехитрую закуску и ушла.

— «На сухую» и кусок в горло не полезет, — прозрачно намекнул крестьянин и прищурился. Он, верно, считал себя шибко хитрым: и конягу щас ладную прикупит недорого, с новой повозкой в придачу, выпьет еще по такому случаю да и на дармовщинку прихарчится.

— Так мы смочим, не боись, — усмехнулся Комаров. — Такую покупку и обмыть не грех…

Он встал, подошел к шкафу и достал бутылку «белоголовой».

Выпили. Закусили.

Василий разлил по второму кругу: себе поменьше, гостю побольше.

Снова выпили.

Вдруг послышался какой-то шум во дворе, и он деловито спросил крестьянина:

— Глянь-ко, друг, не сосед ли подъехал?

Мужик привстал и глянул в окошко. В это время Комаров зашел сзади и, размахнувшись, сильно ударил его молотком по темени, пробив черепную кость. Мужик сел, голова его запрокинулась назад, и Василий, памятуя прошлый случай с чернявым, подставил под нее загодя приготовленный большой цинковый таз. Когда кровь перестала течь, положил тело крестьянина на пол, раздел его (деньги, весьма большую сумму, он обнаружил в специальном кармане, пришитом к подштанникам и застегнутом на пуговичку) и принялся связывать калачом. И тут крестьянин вдруг зашевелился, открыл глаза и вполне внятно произнес:

— Ты чего это, паскуда, делаешь-то? Убить меня собрался?!

Василий аж подпрыгнул от неожиданности, и у него мгновенно вспотело под мышками. Несколько мгновений он ошалело смотрел на голого мужика с размозженным черепом, силящегося привстать, а потом рыком бросился на него и принялся истово душить.

На шум прибежала Мария, ахнула, да так и осталась стоять на пороге, не в силах отвести взгляд от ужасного зрелища.

— Чего встала, топай отседова! — зло прикрикнул на нее Комаров, но та стояла как завороженная. — Не вишь, занят! Ступай, сказал! — уже прохрипел он, поскольку крестьянин продолжал отчаянно сопротивляться, елозил ногами по полу и тоже схватил его за горло.

Мария, прикрыв лицо краем платка, выскочила из комнаты. Крестьянин оказался невероятно крепким: еще минуты три он боролся за свою жизнь, а потом тело его обмякло, и он вытянулся во весь рост. Василий неистово продолжал душить его. Убедившись наконец, что мужик мертв, отнял руки от его шеи и сел, отдуваясь, на пол. Сердце колотилось так, что, казалось, стук его слышен в соседней комнате, где находилась перепуганная Мария с детьми. Отдышавшись, связал труп так же, как до того связывал чернявого спекулянта, потом засунул тело в мешок, крепко завязал и оттащил в кладовку.

Ночью Василий свез мешок на подводе в разоренное имение графа Орлова, где и закопал в глубокой яме, а место забросал всяким мусором и хламом.

После убийства крестьянина Комаров убивал уже по строго выработанному плану: приходил на Конную площадь якобы для продажи лошади, быстро и не торгуясь сговаривался с подходящим покупателем о цене и под разными предлогами заманивал его к себе домой. Щедро выставлял выпивку и закуску, а потом, улучив подходящий момент, когда покупатель захмелеет или чем-либо отвлечется, сильно бил тяжелым сапожным молотком несчастного по темечку, не забывая всякий раз подставлять под текущую кровь рогожку или цинковый тазик. Помня случай с ожившим крестьянином, набрасывал на шею жертвы веревочную удавку, которой еще минуты две душил уже бездыханное тело «для верности». Убедившись, что человек мертв, неспешно раздевал его догола, подсчитывал добычу, потом запихивал тело в мешок, который прятал до ночи в кладовку. А ночью вывозил труп куда-нибудь на пустырь, где и закапывал, либо запрятывал его в развалинах разрушенных домов, а то попросту сваливал в Москву-реку. Начиная с временно ожившего крестьянина и заканчивая однополчанином Семеном, осечек более не случалось…

Глава 3. Единственная версия

— Ну вот, опять пошла эта канитель, — глухо произнес старший инспектор уголовного розыска Бахматов, осматривая вместе с опытным Саушкиным очередной труп, найденный в мешке на берегу Москвы-реки возле Нескучной набережной. Тело неизвестного было связано таким образом, что ноги и размозженная голова были стянуты к животу, а связанные руки заведены назад. На шее явственно проявлялись следы удушения. Зрелище, к слову сказать, было весьма неприглядным: язык вылез наружу, глаза выпучены… — Мешок еще сними, — повернулся он к муровскому фотографу Юрию Петровичу Еремину, фотографировавшему труп крупным планом.

— Сделаю, — охотно ответил фотограф. — Вот только еще пару фотографий общим планом.

— А ведь казалось, что он сгинул! — вздохнул Бахматов.

Жора Стрельцов, агент уголовного розыска третьей категории (ниже этого чина могут быть разве что младшие милиционеры), месяц назад принятый в МУР после окончания трехмесячных курсов уголовного розыска, удивленно посмотрел на инспектора. Потом перевел взгляд на Колю Осипова, мол, поясни хотя бы, о чем речь…

Осипов понимающе кивнул и сказал, обращаясь к Жоре:

— Леонид Лаврентьевич хочет сказать, что это уже… — Коля задумался и спросил: — Какой это по счету «жмурик» в мешке, Владимир Матвеевич?

Вопрос был адресован Саушкину, который чаще всего выезжал «на труп», то есть на место преступления именно с первой бригадой Бахматова, занимающейся исключительно убийствами и вооруженными ограблениями.

Надо сказать, что в прямые обязанности Владимира Матвеевича Саушкина, опознавателя и хранителя справочного регистрационно-дактилоскопического бюро Московского управления уголовного розыска, где хранились уцелевшие после пожара досье на преступников различных мастей, не входил выезд на место преступления. Но его часто либо приглашал Леонид Лаврентьевич Бахматов, либо он выезжал «на труп» по собственной инициативе. Ведь Саушкин мог узнать почерк преступника, его руку и тем самым указать его след. Так случилось в восемнадцатом году, когда был убит и ограблен известный всей Москве купец Игнат Селиверстов, владелец крупнейшей шелкоткацкой фабрики и прогрессист, одним из первых установивший на фабрике турбинные двигатели. По характерным многочисленным колото-резаным ранам, нанесенным в область груди и желудка, Владимир Матвеевич сделал предположение, что убийство купца Селиверстова — это дело рук уголовника-рецидивиста Анания Похлебкина по прозвищу Февраль. Крестьянин одного из подмосковных сел, Ананий приехал в Москву на заработки в девятьсот седьмом году, а уже через год попал в арестантские роты за нанесение ножевых ран московскому мещанину Колывану Панину. В девятьсот десятом, через три недели после выхода на волю, московская сыскная полиция задержала Анания прямо на месте преступления, когда Похлебкин, имеющий к тому времени кличку Февраль, с блаженным видом наносил уже бездыханному телу очередной удар ножом из четвертого десятка. Разумеется, преступник был подвергнут судебно-психиатрическому осмотру, поскольку вряд ли психически здоровый человек стал бы тыкать в уже остывающий труп ножиком, получая при этом несказанное удовольствие. Осмотр проводил весьма дельный врач-психиатр Евгений Краснушкин. Он признал Анания психически нездоровым, написав в истории болезни, занимавшей пару дюжин страниц, диагноз: «Маниакальный синдром». Маниака поместили в специальное крепко охраняемое отделение Преображенской психиатрической клиники, из которой Ананий сбежал во время октябрьских событий девятьсот семнадцатого года. В последующие два года Похлебкина в Москве было не видно и не слышно. И вот, похоже, Февраль вернулся… В родные края потянуло.

Предположение Саушкина подтвердилось: Февраль был взят при облаве на одну из «малин» в Марьиной роще, и при нем был обнаружен золотой швейцарский минутный репетир, принадлежавший убиенному ранее купцу Селиверстову. Припертый к стенке данной уликой, Февраль не стал запираться и признался в убийстве купца…

Был еще случай, когда Владимир Матвеевич безошибочно определил убийцу, лишь мельком взглянув на труп, найденный в одном из старых захламленных дворов недалеко от Брянского вокзала.

— Это дело рук Сени Дюбеля, — твердо заверил он.

— Почему? — спросили его.

— Потому что на шее трупа имеется характерный след, — ответил Саушкин. И добавил: — Я такой уже не единожды видел. Первый раз в девятьсот шестом, второй — в девятьсот седьмом. Еще два трупа с такими характерными признаками были в шестнадцатом году. Что за характерный след, вы меня спросите? (Владимир Матвеевич любил такие словесные экзерсисы.) Так я отвечу: он от шелкового шнура. Плюс сильная гематома в области правого виска. О чем это нам говорит? — задал вопрос Владимир Матвеевич и сам же на него ответил: — О том, что преступник — левша. А кто на Москве вот уже полтора десятилетия без малого сначала бьет жертву кулаком в висок, а когда она падает в беспамятстве, душит шелковым шнуром? Вот именно: Сеня Дюбель…

Владимир Саушкин снова оказался прав. Когда взяли Сеню Дюбеля, то у него в кармане обнаружился длинный шелковый шнур, который тотчас отдали на исследование в кабинет научно-судебной экспертизы. «Сведущие лица» через сутки выдали заключение, что именно данным шелковым шнуром задушена жертва, найденная близ Брянского вокзала.

Владимир Матвеевич был просто ходячей уголовной энциклопедией. Он помнил все масти и кликухи известных некогда московскому сыску уголовников, перечень их преступлений и адреса «малин», где те любили бывать, знал имена их приятелей, а также их «марух», у которых преступники могли остановиться на длительный срок. Во многих вопросах уголовного сыска Саушкин был попросту незаменим. Потому-то Бахматов и просил иногда его поехать с бригадой уголовного розыска «на труп». И полноватый седеющий мужчина, продолжающий представляться незнакомым ему людям как «начальник регистрационно-дактилоскопического бюро Саушкин, Владимир Матвеевич, надворный советник», обычно соглашался. И дело тут совсем не в том, что Леонид Бахматов и начальник второй бригады Иван Филиппов сумели отстоять его перед тогдашним начальником МУРа Никулиным, когда в связи с наметившимися в стране преобразованиями решено было освободить Московский сыск от старых специалистов (более того, они даже упросили Никулина сходить с ходатайством в Наркомат внутренних дел, чтобы он добыл разрешение на пребывание на службе Владимира Матвеевича, что тот и сделал: в Службе органов внутренних дел ему дали-таки хоть временное, но «добро»).

И не оттого соглашался Владимир Матвеевич помочь своим вновь испеченным коллегам, что во время очередной недавней чистки милиции от старорежимных специалистов «с темным или сомнительным прошлым» Леонид Лаврентьевич снова обивал пороги начальственных кабинетов, в том числе и НКВД, отстаивая очевидную необходимость Саушкина для всего Московского управления уголовного розыска. И снова получил «добро», хотя опять-таки временное.

А ездил Владимир Матвеевич на места преступлений потому, что бывший надворный советник Саушкин был просто ответственным и честным человеком, что само по себе немало, считавшим борьбу с преступниками главным и единственным делом своей жизни…

Вопрос Коли Осипова не застал Саушкина врасплох. Чуть подумав, он сказал:

— Это восемнадцатый подобный труп. — И горестно покачал седеющей головой.

— Первый труп был обнаружен на Шаболовке весной двадцать первого, — уточнил Бахматов. — Восемнадцатый — сегодня. Ровно за два года — восемнадцать трупов. Это было бы много даже для банды Яньки Кошелька. А тут, похоже, орудует одиночка, судя по почерку.

— Восемнадцать трупов — это, возможно, еще не все. Я думаю, есть еще подобные трупы, просто мы их не все пока нашли, — посмотрел на Леонида Лаврентьевича «надворный советник».

— Вы хотите сказать, что убийца не только прячет трупы в разрушенных домах и сбрасывает в Москву-реку, но еще и закапывает в потайных местах? — мрачно спросил Бахматов, задумчиво потирая пальцами подбородок.

— Считаю, что это вероятнее всего, Леонид Лаврентьевич, — охотно откликнулся Саушкин. — Убийца невероятно жесток. Он убивает и грабит свои жертвы. Они — главный источник его дохода. А потребности у него растут, потому жертв становится все больше.

— А почему тогда никто не заявляет о пропажах людей? — резонно спросил Жора.

— Может, и заявляют, — ответил Бахматов, — да только не нам в МУР. Видимо, все убитые — приезжие. До нас эта информация просто не доходит.

— Точно! Они приезжие, — воскликнул Коля Осипов и обвел взглядом присутствующих. — Тут же все логично. Люди приезжают в Москву за какими-то серьезными покупками, имеют с собой деньги. И об этом узнает наш убийца. А дальше все по продуманному им плану, который у него очень детально отработан.

— А как он узнает, что человек, которого он наметил своей жертвой, приезжий, да еще с деньгами? — снова спросил Жора.

— Вот это весьма хороший вопрос, молодой человек, вы определенно делаете успехи, — произнес Владимир Матвеевич. — Если приезжего можно как-то отличить от местных по одежке, разговору и иным каким-то признакам, то о наличии у него денег можно узнать только при личном разговоре.

— Это как? — удивленно спросил Коля Осипов. — Он что, наш убивец, просто подходит к человеку, дружески кладет ему ладонь на плечо и спрашивает: «Послушай, приятель, а у тебя есть деньги»? А тот ему отвечает: «Об чем разговор, приятель. Конечно, есть, полные карманы!» Так, что ли?

— Не совсем так, нужно еще знать, к кому подойти, — сдержанно заметил Леонид Лаврентьевич. — А это значит, за жертвой надо следить не один день.

— Вовсе не обязательно, — заметил «надворный советник» Саушкин. — Таких людей можно встретить не один десяток в определенных местах…

— Торговых местах! — Жора Стрельцов опять не удержался, и все разом посмотрели на него.

— Ну-ну, продолжай, — заинтересованно произнес Бахматов.

— Я думаю, что наш убийца высматривает людей с деньгами в торговых местах. Это базары, торговые площади, рынки, лавки, лабазы, бакалеи… Ну, где идет торговля крупным и дорогим товаром. Это может быть мануфактура, зерно, крупа, мука, сахар… — Стрельцов чуть помолчал и уже немного сдержаннее продолжил: — Скажем, приходит человек в лавку. Хочет купить, например, с полпуда сахару. Приценивается, смотрит, разглядывает товар поближе. Это значит, что в кармане у него деньги имеются… Коля, сколько сегодня стоит сахар? — повернулся он к Осипову.

— Если по нынешним совзнакам, то восемьсот рублей за фунт. Если прошлогодними совзнаками, то восемьдесят тысяч рублей за фунт. Ну а если совзнаками двадцать первого года, то, почитай, фунт сахару обойдется в восемьсот миллионов дензнаков минимум. А за полпудика этому крестьянину придется отвалить без малого четырнадцать с половиной миллиардов. Ну, или четырнадцать с половиной тысяч на нынешние совзнаки. Да-а… — протянул Коля. — На мою зарплату выходит, что я только три фунта сахара и могу купить. Тут не пошикуешь!

— Значит, — выдержав небольшую паузу, сказал Жора, — в кармане у нашего покупателя минимум полугодичная зарплата субинспектора Николая Осипова. Деньги уже неплохие, чтобы за них убить, убивают сегодня и за меньшие. За порты пришить могут, чего уж там! А если покупатель хочет купить не полпуда сахара, а пуд? А если два? Да еще пару отрезов ситца? И еще чего-нибудь по мелочи для любимой супруги и деток? — Стрельцов увлекся и не замечал, что Осипов откровенно над ним посмеивается. По-доброму, конечно… — Вот таких-то и высматривает наш убийца. И ему достаточно просто находиться в лавке в то время, когда там появляется такой покупатель. Причем, как правильно оговорился Коля, такой покупатель скорее всего именно крестьянин, то есть приезжий из какого-нибудь дальнего уезда. А приезжий с деньгами — это как раз клиент нашего убийцы. Ведь приезжего никто не хватится. По крайней мере здесь, в Москве. Значит, труп будет не опознан, его закопают через несколько дней где-нибудь за оградой кладбища, и ниточки, которые привели бы нас к убийце, будут потеряны, — закончил Жора.

— А что, это версия, — в задумчивости произнес Бахматов. — Молодец, Стрельцов, неплохо начинаешь. — Леонид Лаврентьевич еще раз окинул взглядом труп и отвернулся. — Итак, давайте, братцы, уточним. Наш убийца — лабазник, базарный торговец или человек, постоянно посещающий лавки, лабазы, рынки и вообще все торговые места. Тщательно высматривает жертву, находит ее, потом некоторое время следит за ней, а затем убивает и грабит. После чего прячет труп в укромном месте или сбрасывает в реку.

— Мешок позвольте? — неожиданно попросил Саушкин.

Осипов передал ему мешок, в котором находился труп. Владимир Матвеевич внимательно осмотрел его со всех сторон, даже зачем-то поковырял ногтем поистрепавшуюся ткань, а затем взял его за углы и усиленно вытряс содержимое. На землю вывалилось несколько зерен овса.

— Овес? — удивленно спросил Бахматов.

— Точно так, — с некоторым торжеством проговорил Саушкин. — В мешке, в который был упакован один из прошлогодних трупов, также отыскалось несколько зерен овса. Но этому тогда не придали значения. Сейчас же прослеживается некоторая закономерность…

— Что вы хотите этим сказать, Владимир Матвеевич?

— Я хочу сказать, любезнейший Леонид Лаврентьевич, что теперь подобной находке нужно придать значение. — Саушкин наклонился и поднял с земли овсяные зерна. — Вряд ли овес оказался случайно в мешках с трупами.

— Наш убивец является торговцем фуражом? — сделал предположение Коля Осипов.

— Возможно, — в задумчивости ответил Владимир Матвеевич. — Или постоянно его покупает.

— А может, он извозчик? — опять выдвинул предположение Осипов.

— А вы заметили, как был завязан мешок? И какие имеются узлы на веревках, которыми стянуты тела несчастных? Так вот, могу вам сказать, это типично извозчичьи узлы, — согласился с ним Саушкин. — Так что вполне может быть, что он ломовой или легковой извозчик. По крайней мере, это предположение оправдывается фактами, что трупы жертв убивца находили в разных местах. Имея лошадь с повозкой, труп, упакованный в мешок, можно незаметно вывезти куда угодно…

— Получается, что наш убивец, так или иначе, связан с лошадьми. И он либо лабазник, торгующий фуражом, либо торгует большими партиями фуража на базаре, либо и правда он ломовой или легковой извозчик, — подвел итог рассуждениям Коля Осипов. — Но это же… — он немного помолчал, — тысячи человек! Как нам среди них найти того, кто нам нужен?

— Как бы там ни было, но это пока единственная наша версия, и мне кажется, ее нужно разрабатывать, — заключил Бахматов и посмотрел на Саушкина: — А что вы еще можете сказать, Владимир Матвеевич?

— Что еще сказать… — протянул тот. — Вы совершенно правы, судя по всем известным нам преступлениям, убийца является одним и тем же человеком. На это указывает его ясно прочитываемый почерк: сначала он бьет жертву тяжелым предметом по голове, чаще всего по темени, возможно, обухом топора, тяжелым молотком или даже обрезком чугунной трубы, да мало ли еще чем… Судя по месту нанесения удара, убивает он свою жертву сзади, иначе удар приходился бы в область лба. Потом душит жертву, так сказать, для верности. Убедившись, что тело бездыханно, раздевает его и вот так специфически связывает, чтобы затем…

— Чтобы затем тело поместилось в мешок. — Колю Осипова угомонить было трудно.

— Именно так, милейший Николай, — одобрительно посмотрел на него Владимир Матвеевич. — Упаковав таким образом труп, убийца дожидается ночи, после чего вывозит его на своей лошади в развалины домов или преспокойно сбрасывает в реку.

— У меня вот такой вопрос, а где он убивает? — снова спросил Бахматов. — Не станет же он злодействовать посреди улицы.

— Резонный вопрос, — заметил Саушкин. — Надо полагать, в каком-нибудь укромном месте, где ему никто не мешает.

— Может, он это делает дома? — вклинился в разговор Жора, не менее увлеченный расследованием, нежели Коля Осипов.

— А вот это похоже на истину, — изрек Владимир Матвеевич. — Наш убийца находит жертву, заманивает ее к себе домой под каким-нибудь выдуманным предлогом… Потом договаривается о сделке, весьма выгодной для жертвы, которую надо, предположим, обмыть. Убийца выставляет водку, а когда жертва захмелеет, делает свое черное дело. А ведь верно… — Он с интересом глянул на Стрельцова. — Все, что убийца после содеянного преступления проделывает уже с трупом: раздевает его, связывает, упаковывает в мешок, — лучше всего делать дома. Затем он дожидается ночи и вывозит из дома труп. Так что без лошади ему никак нельзя…

— На этом покуда и остановимся, — подвел итог Леонид Лаврентьевич и по привычке потер пальцами подбородок. — Едем в управление. Там помозгуем и определимся, кто и чем будет заниматься.

Видавший виды «Чандлер», доставшийся от сыскной полиции вместе с водителем, и заскучавший муровский фотограф Юрий Петрович Еремин (единственный на все четыре оперативные бригады), давно упаковавший свой фотографический аппарат в брезентовый чехол, ждали их на набережной. Рядом стояла ломовая повозка, которая должна была увезти труп в морг.

«Чандлер», показывая капризный характер, не желал заводиться. Уже давно уехала в морг повозка с трупом, а автомобиль только стрелял выхлопной трубой и трясся, будто бы в падучей.

— Леонид Лаврентьевич, нам на управление еще в начале года обещали выделить три мотора, — произнес Коля. — Один наверняка нам бы достался. Сейчас уже весна, а «воз и ныне там».

— Обещанного три года ждут, — буркнул Бахматов и добавил: — Скажи спасибо, что хоть этот мотор за нами закрепили… Не барин, на извозчике поездишь.

— Скорее на трамвае… На извозчиках ныне только баре и ездят, — парировал Осипов. — При нэпе-то вон их сколько опять развелось: плюнуть некуда, обязательно в нэпмана попадешь.

— Не твоего это ума дело, Коля, — заметил ему Леонид Лаврентьевич. — Твое дело — убийц, громил да налетчиков ловить. Уяснил?

— Уяснил, — немного обиженно ответил Осипов.

Наконец «Чандлер» чихнул раз, потом, нерешительно, другой и завелся. Бахматов сел вперед с водителем, а Коля, Жора, Саушкин и заскучавший отчего-то Еремин уселись сзади. В тесноте, как говорится, да не в обиде.

Автомобиль, зло выплюнув черную гарь, медленно тронулся. Двадцать семь лошадок, спрятанных в моторе, натужно поднапряглись и тяжело потащили шестерых мужчин. Бахматов облегченно вздохнул. Все, поехали потихоньку в МУР…

Глава 4. Ниточка ведет на конную площадь

МУР или, как его продолжали именовать официальные органы столицы, Московская уголовно-разыскная милиция, родился в Третьем Знаменском переулке, где до него квартировала Московская сыскная милиция Временного правительства. Ее начальник, надворный советник Карл Петрович Маршалк, и стал первым начальником МУРа. А комиссаром к нему, чтобы вскормленный на царских харчах Маршалк всегда был под присмотром, приставлен был латыш Карл Розенталь, рабочий-большевик с Пречистенки. Маршалк и Розенталь не сработались: уж больно разными они были людьми по происхождению, воспитанию, морали, мировоззрению и многому прочему. Их совместная служба закончилась тем, что Карл Петрович, получив официальное разрешение от Моссовета на выезд из страны, почти незамедлительно эмигрировал в Финляндию, и начальником Московской уголовно-разыскной милиции стал его тезка Карл Карлович Розенталь. Сама уголовная милиция перебралась в бывшее здание Московской сыскной полиции по Большому Гнездниковскому переулку, дом три, где в течение одного года дважды случался пожар: сначала его устроили уголовники, выпущенные Керенским на свободу, потом здание горело во время октябрьских событий в Москве. Сгорело много документов из уголовной картотеки, что во многом затрудняло поиск преступников.

В октябре восемнадцатого года начальником Московского управления уголовного розыска (МУУР) был назначен матрос-балтиец Александр Максимович Трепалов, чекист и человек, беззаветно преданный делу большевистской партии. Личность легендарная, бесстрашная и сделавшая очень много по очищению Москвы от преступных элементов. Дважды, пока в Москве его не стала признавать в лицо каждая собака, Трепалов под видом петроградского налетчика Сашки Косого внедрялся в самые опасные банды, после чего следовала их ликвидация. Именно ему город обязан очищением Хитрова рынка от уголовных элементов и, как следствие, значительным спадом убийств и разбоев в столице. В двадцатом году его деятельность на посту начальника МУРа была отмечена орденом Красного Знамени, после чего он был отозван ВЧК и направлен на Украину комиссаром железнодорожных путей с особыми полномочиями.

Какое-то время должность начальника МУРа исправлял Илья Яковлевич Фрейман, «ответственный работник», в банды не внедрявшийся, с пистолетом не бегавший и на рожон никогда не лезший. Зато сумевший занять в шикарном доме номер девять по Тверскому бульвару квартиру в триста с лишком квадратных аршин. Владимир Саушкин однажды сказал в разговоре об Илье Яковлевиче:

— Этот Фрейман — ни рыба ни мясо. Человек явно временный в уголовке. Ладно хоть не мешает работать…

И не ошибся. Вскоре ему отыскалась замена.

В сентябре двадцатого должность начальника Московского управления уголовного розыска занял Григорий Петрович Никулин. Крепкий, коренастый мужчина, с широким скуластым лицом, глазами навыкате и легкой, как бы снисходительной улыбкой, застывшей на его слегка полноватых губах. Было ему всего-то двадцать пять лет, но за его плечами уже была ссылка в четырнадцатом году, вступление в партию большевиков в семнадцатом, служба в Екатеринбургской ЧК, командование чекистским «летучим отрядом», участие в серьезных сражениях в составе Третьей армии против румын и немцев, а также тиф, эвакуация в Москву, работа в Моссовете, заведование отделом инспекции Московской милиции.

Когда Никулин был назначен начальником МУРа, пополз слух, что Григорий Петрович участвовал в ликвидации царской семьи. Сам он на эту тему говорить не любил, но однажды проговорился своему помощнику Панову, что лично стрелял в «Николашку и его щенка». Никулина не то чтобы не любили, просто предпочитали обходить его стороной, на что Григорий Петрович отвечал взаимностью, то есть близко ни с кем не сходился. Все-таки одно дело — застрелить преступника при задержании, когда он оказывает активное сопротивление и угрожает оружием, и совсем другое — расстрелять плененного врага вместе с его ребенком. Да и не обязаны подчиненные пылать любовью к своему начальнику. Нет такого в уставе! Они обязаны его уважать и исполнять приказания.

Никулин был больше хозяйственником, нежели разыскником, и в двадцать втором году его с понижением перевели на должность помощника начальника МУРа по административно-хозяйственной части. А начальником Московского управления уголовного розыска стал Иван Николаевич Николаев: лысый, худой, интеллигентного вида молодой человек с пронзительным взглядом, от которого становилось не по себе. Впрочем, людям с чистой совестью его сурового взгляда бояться было нечего.

Когда группа Бахматова вернулась в МУР и проходила по коридору, то услышала из-за закрытой двери кабинета начальника МУРа Николаева женские выкрики. В них явно чувствовались истерические нотки. Время от времени выкрики переходили в настоящий истошный визг. Голоса самого Николаева не было слышно. Жора задержался у двери, но Коля Осипов резко дернул его за рукав: пошли, дескать, быстрее от греха. А через несколько мгновений из кабинета Николаева буквально вылетела разъяренная женщина со взглядом мегеры: золоченое пенсне у нее было сбито набок, черные вьющиеся волосы прилизаны, как у трактирного полового, что с введением новой экономической политики опять заполонили коммерческие трактиры и ресторации. Следом за разъяренной носительницей пенсне быстро вышел худой человек в сапогах бутылками и во френче едва не до колен. На худощавом лице усы и узкая бородка, как у Феликса Дзержинского. Парочка скорым шагом устремилась к выходу и мгновенно пропала за коридорным поворотом.

Мастер фотографических дел Еремин буквально дематериализовался вместе со своим аппаратом и штативом, а Саушкин, проводив взглядом странную парочку, серьезно заявил:

— Господа, я вынужден вас покинуть в связи с назревшими неотложными делами.

Своих сослуживцев Владимир Матвеевич называл «господами» тогда, когда назревали серьезные неприятности.

— Коля, а кто это был? — спросил Стрельцов Осипова, когда женщина в пенсне и мужчина с усами и бородкой скрылись за поворотом.

— А ты не знаешь? — удивленно выпучил на него глаза Николай.

— Нет, — просто ответил Жора и для убедительности пожал плечами. — Мало ли…

Осипов еще немного поудивлялся, после чего, понизив голос, произнес с наставническими нотками и явным осуждением:

— Женщина — это наш секретарь Замоскворецкого райкома большевистской партии и знаменитая революционерка Розалия Самойловна Землячка. Подпольный псевдоним у нее — Демон. Слышал о такой?

— Слышал, — кивнул Жора, что-то припоминая. — А кто таков мужчина во френче?

— Это ведь про нее Демьян Бедный написал:

От канцелярщины и спячки

Чтоб оградить себя вполне,

Портрет товарища Землячки

Повесь, приятель, на стене!

Бродя потом по кабинету,

Молись, что ты пока узнал

Землячку только на портрете,

В сто раз грозней оригинал!

— Так ты еще и стихами увлекаешься?

— Есть такое дело… А мужчина во френче, — Николай со значением помолчал, продолжая осуждающе глядеть на Стрельцова, — это Медведь.

— В смысле «медведь»? — не совсем понял Колину фразу Жора. — Вроде бы фигура у него совсем даже не медвежья.

— В смысле, фамилия Медведь… Медведь Филипп Демьянович, — ответил Осипов едва ли не шепотом. — Начальник Московского ОГПУ.

— Понял, — в тон ему приглушенно сказал Жора.

Саушкин не случайно назвал Бахматова, Осипова и Стрельцова «господами». Как только Владимир Матвеевич завернул в свое дактилоскопическое бюро, плотно прикрыв дверь, из своего кабинета вышел Николаев и, испепеляя взглядом одновременно всю группу Бахматова, рявкнул:

— Все ко мне! Живо!

В обширном кабинете начальника Московского управления уголовного розыска почти сохранилась прежняя обстановка: два стола, составленные буквой «Т». За столом, что покороче, стояло большое кресло с высокой деревянной спинкой, обитое черной затертой кожей. За длинным столом — деревянные стулья, обтянутые некогда малиновым ситцем, который напрочь выцвел и принял грязновато-розовый цвет. В углу за креслом начальника возвышался несгораемый шкаф «Меллер» весом не менее девяноста пудов. Что держал в нем начальник Московской сыскной полиции статский советник Аркадий Францевич Кошко, оставалось глубокой тайной. Равно как и то, что хранит в нем сейчас начальник Московского управления уголовного розыска Иван Николаевич Николаев.

За его спиной на стене темнело большое прямоугольное пятно. Некогда здесь висел портрет помазанника божьего, государя-императора Николая Александровича, который был снят за ненадобностью после Февральской революции. Не было в живых ни самого царя Николая, ни его семьи, империя также «приказала долго жить», а вот пятно на стене осталось. Совсем скоро его закроют новым портретом.

— Садитесь, — раздраженно бросил Иван Николаевич и первым устроился в кресло. Нетерпеливо поерзав, обвел присутствующих острым взглядом и, остановив взор на Леониде Бахматове, произнес: — Партия и Наркомат внутренних дел крайне недовольны нашей работой. Вернее, нашей бездеятельностью. А в конкретном случае — вашей бездеятельностью, уважаемый Леонид Лаврентьевич. Два года кто-то безнаказанно убивает людей. Раньше он прятал их тела в развалинах домов, теперь же настолько обнаглел, что спокойно сбрасывает их в Москву-реку, как какой-то ненужный хлам. И правда, чего ему бояться, если его никто не ищет! Ведь так, товарищ Бахматов?

Николаев буквально вонзил свой взгляд, будто бы заточенную шпагу, в старшего инспектора первой бригады. Но Леонид Лаврентьевич взгляд выдержал. Был он из потомственных рабочих, юлить не умел и не собирался этому учиться, поэтому ответил быстро и просто:

— Нет, не так, товарищ Николаев.

— А что не так? — продолжал остро смотреть на Бахматова начальник Московского управления уголовного розыска. И язвительно добавил: — Поясните мне, несведущему!

— Не выяснены личности убитых. Это затрудняет поиск убийцы, — глядя прямо в глаза начальника МУРа, ответил Леонид Лаврентьевич. — Пока из убитых нам известны только двое: это лошадиный барышник Толмачев, труп которого был найден в прошлом году на Шаболовке, и известный на Москве спекулянт Осип Ковальчук. Его труп был найден в Москве-реке осенью прошлого года. Удалось выяснить только, что оба они промышляли в основном на Смоленском рынке. Никаких ниточек, которые бы привели к нашему убийце, обнаружить не удалось…

— А остальные личности убитых, выходит, так и остались неопознанными? — отвел наконец взгляд от Бахматова Иван Николаевич.

— Так точно, — по-военному ответил Леонид Лаврентьевич. — Заявлений о пропажах этих лиц не поступало, что позволяет сделать вывод о том, что все они приезжие.

— А поездить по окрестным селам да деревням и провести опрос населения о пропавших без вести мужиках вам в голову не пришло? — нахмурил брови Николаев.

— Иван Николаевич, но поймите нас тоже, дел и так невпроворот, — сказал Бахматов. — У нас катастрофически не хватает людей. Если по деревням начнем разъезжать, это ж сколько времени потребуется? А кто тогда в Москве убийствами да разбоями будет заниматься? У нас же есть группа, занимающаяся уголовными делами по губернии. Пусть ее уполномоченные и поездят по селам да деревням и выяснят, кто пропал и когда. А фотографии убитых я передам им. Может быть, кто-то их узнает.

— Хорошо, я распоряжусь, — кивнул Николаев. — Но и с вас задачу по выяснению личностей убитых я не снимаю. И искать, искать этого душегуба днем и ночью! Шутка ли, порешить два десятка человек!

— Мы считаем, что таковых больше, Иван Николаевич, — после небольшой паузы произнес Леонид Бахматов. — Есть предположение, что убийца не только прятал трупы в развалинах домов или сбрасывал в реку, но и закапывал в укромных местах.

— Предположение у них, — недовольно проворчал Николаев. — Ну, так ищите, где он мог закопать! А то по Москве слухи уже вовсю идут, что новая власть не способна найти убийцу, загубившего столько душ, а вот сыскная полиция при царе, мол, всегда таких находила. Так говорят. И у меня создается впечатление, что говорят люди правильно. Так что надо отыскать и изобличить преступника в самые кратчайшие сроки. Это приказ! Его поимка — вопрос, как вы сами понимаете, уже политического характера… А с Землячкой ссориться… — Он выждал паузу и продолжил: — Я бы ни вам, ни себе не советовал. Вы понимаете, о чем я?

— Да, Иван Николаевич. Вот только нам бы с транспортом помочь, — пользуясь моментом, закинул удочку Бахматов. — И с людьми.

— А Стрельцов что, не тянет? — посмотрел на Жору Николаев.

— Тянет, — ответил Бахматов. — Но нам бы еще парочку агентов. Он один не поспевает.

— Скажите спасибо и на этом, — безапелляционно ответил начальник угро. — В других бригадах вообще по два человека работают… Ладно, с транспортом для вас я что-нибудь придумаю. — Он снова немного помолчал и уже спокойнее добавил: — А что можете сказать вы об этом убийце? Есть какие-нибудь версии?

— Есть. — Бахматов обвел глазами свою группу и начал официальным тоном: — Все найденные жертвы были убиты ударом твердого предмета по голове. В результате чего были проломлены черепа в области темени, и смерть в большинстве случае наступала практически мгновенно. Однако убийца как бы на всякий случай душил свои жертвы веревкой, после чего связывал их и засовывал в мешок. Характер удара, а также вязка трупов позволяют нам сделать вывод, что во всех случаях действовал один и тот же человек. Скорее всего убийца — одиночка. Это сильный, хитрый и безжалостный преступник, возможно, с нездоровой психикой.

— Так, — буркнул Николаев. — Но ничего нового вы мне пока не сказали. И психика у него вполне здоровая, если за все это время вы его не поймали и даже не знаете, где его искать. Он продумывает каждое свое убийство и даже следов не оставляет.

— Ну, кое-что нам удалось выяснить, — не согласился с выводами начальника МУРа Леонид Лаврентьевич. — Сегодня при осмотре мешка, в котором находилось тело, опознавателем Саушкиным было обнаружено несколько зерен овса. Кроме того, он заметил, что такими характерными узлами на веревках, которыми были связаны трупы, пользуются извозчики. А это позволяет нам вполне определенно заключить, что…

— Так, может, мне Саушкина сделать старшим инспектором вашей группы, — не без сарказма произнес Николаев, не дав договорить Бахматову, — а вас определить при нем простыми разыскными агентами? Пользы, полагаю, будет больше…

— Это ваше полное право, — с некоторым вызовом ответил Леонид Лаврентьевич.

— Ладно, продолжайте, — махнул рукой Иван Николаевич, и этот жест скорее всего означал: «Лучше бы ты помолчал со своими высказываниями».

— Нахождение в нескольких мешках овсяных зерен плюс узлы, которые вяжут извозчики, позволяют выдвинуть версию, что убийца либо торгует фуражом для лошадей, либо он конюх или извозчик. То, что он извозчик, будет вернее, поскольку нахождение трупов в мешках в разных частях города свидетельствует о наличии у убийцы транспортного средства. Такова, Иван Николаевич, наша основная версия.

— Это уже кое-что, — отозвался на слова старшего инспектора Бахматова Николаев. — И что вы намерены предпринять?

— Будем искать убийцу среди извозчиков, — ответил Леонид Лаврентьевич.

Обязанности по розыску убийцы были распределены следующим образом: старший инспектор Бахматов вместе с группой Дмитрия Горшкова, занимающейся убийствами, разбоями, грабежами и прочими уголовными преступлениями по Московской губернии, ищут для опознания родственников или знакомых убитых.

Субинспектор уголовного розыска Коля Осипов занимается лошадниками и лабазниками, а агент уголовного розыска Жора Стрельцов — московскими извозчиками, коих в столице, как оказалось, было почти пять с половиной тысяч.

— Как же мне переговорить с несколькими тысячами! На это полгода уйдет, — посетовал Жора.

— Разве это много? — усмехнулся Николай.

— Очень много. А потом ведь каждого из них еще отыскать нужно, они ведь все время в разъездах.

— Это не много, — не согласился со Стрельцовым Осипов. — И за это скажи спасибо Гучкову.

— С какой это стати мне говорить спасибо октябристу и монархисту Гучкову? — удивился Стрельцов.

— Да не тому Гучкову, что звался Александром и был военно-морским министром Временного правительства, — засмеялся Николай, — а его брату, Николаю Гучкову, московскому городскому голове. Это благодаря его стараниям в Первопрестольной появились трамваи. Если бы трамваев в Москве не было, Георгий, то извозчиков было бы тысяч пятнадцать, а может, и все двадцать. Вот это действительно очень много… Так что, дерзай!

Извозчичьих бирж на Москве было несколько десятков. Крупные биржи легковых извозчиков находились на Дмитровке, на Страстной площади через дорогу от памятника Пушкину, у Гостиного Двора, на Театральной и Лубянской площадях, у Троицких ворот, на многолюдной и торговой Ильинке, у театров, банков, вокзалов и гостиниц, а более мелкие извозчичьи биржи — у перекрестков и на въездах на шоссе и тракты.

Ломовые извозчики группировались преимущественно у вокзалов, стояли поодаль от легковых на Ильинке, у Гостиного двора и, конечно, на Лубянской площади. Словом, можно было бы сносить не одну пару сапог, хаживая по биржам извозчиков, ежели бы начальник МУРа не распорядился выделить на бригаду Бахматова извозчика с пролеткой. И каждый день то Жора, то Коля Осипов, расположившись на заднем сиденье пролетки, как большие начальники, вылетали на улицу со двора дома Еропкиной, где находилось Московское управление уголовного розыска, и старорежимный кучер в поношенной атласной поддевке зычно кричал на всю ивановскую:

— По-береги-и-ись!

Поездки по извозчичьим биржам результата не дали. Да и о чем было спрашивать извозчиков? Не ведают ли они о своем коллеге, который высматривает клиентов побогаче, затем сажает их в свою пролетку, везет к себе домой, где забивает бедолаг до смерти заготовленным топориком?

Разумеется, многие извозчики предпочитают состоятельных седоков, однако в отличие от преступника они везут их не к себе домой, а по названному адресу. В общем, после нескольких дней розыска стало понятно, что извозчичьи биржи ничего не дадут. К тому же по закоренелой традиции извозчики никогда не были откровенны с сотрудниками правопорядка, из некоторых кучеров приходилось вытаскивать слова едва ли не клещами, а другие возницы просто съезжали со стоянки, узнав, о чем идет разговор. Словом, извозчичьи биржи оказались полной «пустышкой».

Больше повезло Коле Осипову. Но здесь большую роль сыграли служба в милиции и оперативный опыт — Николай успел полгода поработать районным уполномоченным, в двадцать первом году стать агентом МУРа, раскрыть два убийства, более сорока краж и разбоев, пройти за полтора года три ступени, начиная от агента уголовного розыска третьей категории до субинспектора, и попасть в первую «убойную» бригаду Леонида Лаврентьевича Бахматова.

В известном на всю Москву Гусенковском извозчичьем трактире Николай на четвертый день своих поисков подсел к двум пожилым кучерам, неспешно распивавшим чай с мягкими рогаликами. Слово за слово и Стрельцову удалось узнать, что оба возчика бывают время от времени на Конной площади, которая, по выражению одного из них, уже «не та после постройки Морозовской детской больницы, но лошадок и по сей день на ней продают и покупают». Еще этот извозчик рассказал о том, что часто там бывают барышники и приезжие, желающие купить лошадь. И что на лошадином рынке он дважды в прошлом году видел мужика, приезжающего на пролетке и желающего вроде бы как продать свою кобылу.

— Первый раз я его увидал, кажись, в апреле. Кобылка его мне уж шибко приглянулась, потому я его и запомнил. А второй раз уже в сентябре, кажись, было. Он ценами на лошадок интересовался…

— А как он выглядел? — быстро спросил Коля. — Ну, рост там, возраст…

— Так я, стало быть, больше лошадь запомнил, нежели его, — почесав заросший подбородок, ответил извозчик. — Он баба, что ли, чтобы его так шибко разглядывать? Могу точно сказать одно: не молоденький. Степенный такой дядька.

— Ага, не молоденький, — подтвердил второй извозчик. — Нашего где-то возрасту.

— А вам по сколько? — посмотрел на мужиков внимательным взглядом Коля.

— Мне сорок пять годков, — отчего-то с некоторой грустью ответил первый извозчик. — А Антип Маркелыч, — кивнул он в сторону второго, — почти на пять годков старше меня будет.

— Значит, возраст того мужика, что вы видели на конном базаре, сорок пять — пятьдесят лет, — скорее констатировал, нежели спросил Осипов.

— Ага, ему точно больше сорока, но, кажись, поменее пятидесяти будет, — ответил второй извозчик. — Мне его хорошо удалось разглядеть. Жилистый он такой… Крепкий. С физической работой знаком.

— Вы что, разговаривали с ним?

— Не то чтобы говорил, — замялся извозчик. — Когда он с другим мужиком объяснялся, то я рядом стоял. Ну и слышал все.

— А что «все»? — Каким-то внутренним чувством, какое вырабатывается только в оперативной работе, Николай понял, что набрел на верный след.

Извозчик степенно отпил чаю, посмотрел на Колю весьма снисходительно и поведал вот такую историю…

— Пришел я, значица, на базар на Конную площадь к лошадушкам прицениться, узнать, что почем. Хожу по базару, приглядываюсь… Лошадей мало нынче торгуют, больше все клячи захудалые, шкура да кости, смотреть не на что! Либо старые донельзя. Ежели их покупать, так только для того, чтобы сразу на живодерню вести. И тут вижу: кобылку под уздцы какой-то мужик ведет. Кобылка вся такая ладная, ухоженная, явно чистых кровей. Подошел он к одному мужику, что старого мерина продавал, поговорил с ним малость. Верно, о том, что мерина таво аккурат на живодерню пора вести, а не торговать им. Да-а…

Извозчик снова отхлебнул чаю, пожевал рогалик.

— Ну а дальше… А дальше-то что, — нетерпеливо проговорил Коля.

— А дальше к нему, стало быть, мужик подошел годов этак тридцати. По виду приезжий. Сапоги еще на ём были юфтяные с набором и поддевка суконная. Сразу видно, что при деньгах паря. Спросил, значица, продает ли он свою кобылу. Жилистый и отвечает: продаю, мол.

«А почем»? — вопрошает тот, что в юфтяных сапогах.

«Это смотря чем расплачиваться будешь», — ответствует жилистый.

Отошли они в сторонку от глаз чужих и ушей. А я, значит, тихонько за ними побрел.

— И они тебя не заметили?

— Не заметили, я за их спины зашел, сделал вид, что базар будто бы оглядываю, интересное что-то выискиваю. А сам уши навострил. Шибко мне интересно стало, сколь за такую славную кобылку жилистый денег запросит. Ну, мужик в юфтяных сапогах и говорит: дескать, деньги у меня есть какие хошь, хоть старые, хоть новые. Жилистый же ему: «керенки» и совзнаки-де мне ни к чему. А вот ежели ты червонцами за кобылу заплатишь, так будет в самый раз. На что приезжий ему: дескать, как скажешь, согласен заплатить червонцами. Лошадь, мол, в хозяйстве шибко надобна.

Извозчик снова откусил от макового рогалика и запил его чаем. Он никуда не торопился, в трактире ему нравилось, и был он здесь частым гостем. Зато Николай спешил: то, что он уже узнал, было крайне важно. А извозчик, похоже, еще кое-что знал про этого человека, столь интересующего уголовный розыск.

И Коля снова нетерпеливо произнес:

— Дальше-то что было, дядя?

Извозчик покосился на Колю, как смотрят порой взрослые на надоедливых шаловливых детей. Взгляд его можно было прочитать так: вечно вы, молодые, куда-то торопитесь. Уважить нужно старость, почтение проявить, а потом и лезть с разными расспросами. Наконец он снизошел и ответил:

— А дальше они, значица, про войну говорить стали. Воевали обои, как оказалось, вместе, чуть ли не в одном полку.

— Получается, этот мужик жилистый, что кобылу продавал, воевал? — Николай впился взглядом в извозчика: — А за красных или за белых?

— Сказал, что за красных, — ответил тот и, видя нетерпение собеседника, продолжил: — Потом жилистый выпить предложил за встречу. Угощаю, говорит, как своего брата-фронтовика. Мол, вместе кровь проливали за Советскую власть. Приезжий супротив этого ничего не имел. Да и кто выпивки дармовой противиться станет? — усмехнулся он.

— Это точно! — охотно поддакнул первый извозчик.

— Ну а потом жилистый предложил к нему домой пойти, чтоб, значица, чин по чину купчую совершить да обмыть покупку-продажу. И оне пошли.

— А куда пошли-то, в какую сторону? — загорелся Коля.

— А мне почем знать? — недоуменно посмотрел на него извозчик. — Жилистый сказал: мол, я тут недалеко живу…

— А где живет, не сказал?

— Может, и сказал, мил-человек, да я не слышал, — рассудительно ответил извозчик. — Чего же я около них тереться-то буду, у меня, чай, свои дела имеются. А еще жилистый сказывал, что кобылка евоная чистых владимирских кровей будет. И что, дескать, дома у него на это дело и пашпорт, значица, имеется…

Осипов какое-то время молча смотрел на извозчика. Потом спросил:

— Когда это было?

— Да с неделю назад, может, поменее.

— А если вспомнить? — потребовал Осипов.

— Ну, когда… — Извозчик задумался. — Дён пять точно прошло.

— Точно пять дней? — переспросил Николай.

— Точно. Ко мне перед тем сват приходил, так мы с ним немного перебрали, голова у меня болела. Вот я и пошел на базар. Думал, проветрюсь как-то, а заодно лошадок посмотрю.

«Четыре дня назад из Москвы-реки выудили труп в мешке, — размышлял Николай. — При обследовании мешка в нем обнаружилось несколько овсяных зернышек. Выходит, жилистый увел к себе в дом приезжего покупателя. Значит, это тот самый, которого так ищет уголовный розыск? Неужто нашлась ниточка, потянув за которую, можно выйти на убийцу?»

— А как он выглядел? — снова спросил Коля.

— Кто?

— Да мужик тот жилистый.

— Как, как, — проворчал извозчик. — Да обнокновенно он выглядел. Ну вот как, значица, мы выглядим.

Коля посмотрел на говорившего и его товарища и кивнул:

— Значит, с усами и бородой?

— Усы — да, а борода не борода, а так, бородка с сединой, — уточнил второй извозчик. — Не растет у него волос, так бывает.

— А росту он был какого? — продолжал допытываться Коля. Высокий, низкий или росту среднего?

— Пожалуй, что среднего, — немного подумав, ответил извозчик. — Может, слегка поболе…

— А узнать ты его сможешь, дядя?

— Ну, ежели ты его передо мной поставишь, вот так, к примеру, как ты щас передо мной сидишь, так, пожалуй, что и узнаю, — сказал извозчик, чуть помедлив.

Больше ничего путного от него Осипов не услышал. Расспросив, где извозчики проживают и в каком месте их при надобности можно отыскать, Николай попрощался с ними и покинул извозчичий трактир.

Вечером вернулся из района Леонид Бахматов. Выглядел он уставшим, но, кажется, удовлетворенным. Видимо, что кое-какие сведения о пропавших он все-таки раздобыл. Еще более довольным смотрелся Коля Осипов. Уже через час старший инспектор бригады позвал к себе в кабинет на совещание всех оперативников, персонально пригласил Владимира Саушкина.

Николай, когда до него дошла очередь докладывать о исполненной работе, выпалил:

— В результате проведенного предварительного расследования и опроса извозчиков у нас появился подозреваемый. — Он замолчал, победоносно посмотрел на Саушкина, сидящего напротив, после чего продолжил: — Мне удалось выяснить, что некто, среднего роста мужчина, предположительно лет сорока пяти — пятидесяти, весьма крепкий, вернее жилистый, периодически появляется на лошадином базаре на Конной площади якобы для продажи своей кобылы. Кобыла у него ухоженная, владимирская, чистых кровей… Его видели на Конной площади двое извозчиков в разное время с одной и той же лошадью. Выдвинутое ранее предположение, что он заманивает покупателей в свой дом под предлогом оформления купчей, поит водкой, а потом убивает их, косвенно подтвердилось показаниями этих двух свидетелей. Как раз за день до обнаружения нами последнего трупа в холщовом мешке в Москве-реке этот жилистый мужик заманил к себе очередного покупателя на свою лошадь, приезжего, как показал один из извозчиков. Полагаю, что труп в мешке и есть тот самый приезжий. Считаю, что следует установить наблюдение за лошадиным базаром на Конной площади и при появлении на ней нашего подозреваемого задержать его, после чего приступить к следственным действиям. Ну, примерно так, — закончил Коля и замолчал.

— Что еще известно об этом жилистом мужике? — спросил Бахматов.

— Он воевал на стороне красных, носит усы и короткую бородку с проседью, живет недалеко от Конной площади, — быстро ответил Николай.

— Что ж, ты неплохо поработал, — сдержанно похвалил его Леонид Лаврентьевич. — Но пока нам о подозреваемом известно крайне мало. То, что он жилистый, с усами и бородкой, так таких мужиков, почитай, половина Москвы наберется, не считая заезжих… Те, кто продает лошадей на Конной площади, — задумчиво добавил он, — наверняка и живет от нее недалеко, очень многие. Так что и это не зацепка. Или не главная зацепка и отнюдь не доказательство причастности этого жилистого лошадника к убийствам. Что мы ему можем предъявить при задержании?

— Главное — задержать, — уверенно произнес Осипов. — А что предъявить — найдется…

— Может, найдется, а может, и нет, — покачал головой Бахматов. — Вот упрется наш жилистый, дескать, ничего не знаю, ничего не ведаю, а что кобылу не продал, так в последний момент жалко стало, все же владимирских кровей, все хозяйство на ней, кормилице нашей. Или, мол, с покупателем не сговорились: цена моя его не устроила. И все. Крыть нам нечем. Остается только утереться и отпустить… Чтобы хорошие деньги за лошадь выручить, нужно не один раз на базар прийти. Нет, граждане сыщики, то, что лошадник наш появляется на лошадином базаре, находит покупателя на свою кобылу, а потом ведет его к себе домой и в следующий раз снова появляется на базаре с этой самой кобылой, очень подозрительно, но не более того, на этом не строят обвинение в убийстве. Надобно еще что-то найти против этого жилистого. Убедительное…. Железное! Чтобы тот даже мысли не допускал отвертеться…

— И правда, а что, если наш лошадник просто не договорился с покупателем? — задал вполне резонный вопрос Саушкин. — Может, он заломил такую цену, что покупатель плюнул на все угощения и пошел домой?

— И такое может быть, — подумав, сказал Леонид Лаврентьевич. — Причем не один раз…

— Как-то мало верится в то, что наш лошадник находит покупателя, после чего приглашает его домой, скажем, для оформления купчей, угощает его водкой, а потом отказывает покупателю, и тот уходит несолоно хлебавши. Один раз такое, конечно, может быть. Но чтобы такое повторялось не единожды… — Николай пожал плечами и замолчал.

— А может, нашему лошаднику просто выпить не с кем, — продолжил развивать свою тему Леонид Лаврентьевич, — вот он и находит таким образом собутыльника, более или менее разбирающегося в лошадях. Сидят. Выпивают. О лошадях говорят. А потом расходятся, довольные выпивкой и интересным разговором… Словом, вопросов к тому, что мы на данный момент имеем, — воз и маленькая тележка. А доказательная база должна быть железной, чтобы никаких вопросов не возникало. И не имелось бы никаких неясностей. Верно я говорю, Владимир Матвеевич?

— Совершенно верно, — ответил Саушкин. — Следует установить наблюдение за лошадиным базаром на Конной площади, ведь все нити ведут именно туда. Когда наш лошадник попадет в поле зрения, надлежит установить за ним слежку. «Вести» его двадцать четыре часа в сутки. И взять с поличным. Тогда и будет у нас железная доказательная база.

— А вам приходилось сталкиваться с подобными преступлениями, Владимир Матвеевич? — спросил молчавший до сего времени Жора Стрельцов.

— Приходилось, Георгий, — вздохнул Саушкин. — Мы таких, как этот наш лошадник, называли «серийными душегубами». Или «маниаками». Надо полагать, наш лошадник именно «маниак». Только мотив у него весьма примитивный: финансовая выгода.

— А что, у «маниаков» этих, как вы их называете, имелись и другие мотивы для совершаемых ими преступлений? — заинтересованно спросил Леонид Лаврентьевич.

— Конечно! — несколько удивленно посмотрел на старшего инспектора МУРа Саушкин. — Мотивами их преступлений может быть удовлетворение извращенных интимных желаний. Это могут быть даже элементы в одежде жертвы, вызывающие половое влечение. Может быть гнев, привлечение к себе внимания. Навязчивая идея мщения тем типам людей, один из которых некогда оскорбил или предал нашего фигуранта… Помню, в двенадцатом году объявился в Москве один такой интересный персонаж — Артур Ножевик. Имя его, конечно, мы потом узнали… Причем прозвище Ножевик он сам себе придумал. Начиная с февраля двенадцатого года стали находить трупы женщин легкого поведения с многочисленными ножевыми ранениями. Первый труп — Анюта Буткуте, двадцати двух лет, билетная проститутка. Найдена в номере гостиницы «Бристоль» на Тверской с тридцатью пятью ножевыми ранениями. Нанесены они были женщине уже мертвой, после удушения руками. Когда весной того же года недалеко от дома свиданий в Пильниковом переулке был найден второй труп с сорока двумя ножевыми ранениями, причем опять-таки нанесенными уже бездыханному телу, то проститутки Москвы переполошились и стали отказываться работать. Позже в одном из публичных домов на Грачевке было найдено еще одно мертвое тело проститутки, изрезанное в районе груди, плеч и живота многочисленными ножевыми ранениями, и начальник Московского уголовного сыска собрал расширенное совещание, где заявил, что убийство проституток — дело рук серийного душегуба и маниака. Было решено бросить лучшие силы московского сыска на поиски преступника, а руководить розыском взялся сам начальник сыска Аркадий Францевич Кошко… Искали душегуба целый год. За это время он убил еще четырех проституток. Помогло то, что в ротовой полости одной из жриц любви патологоанатомом были найдены частицы мужского семени. Их отдали на исследование в один из научных медицинских кабинетов, и было выявлено, что семя принадлежит человеку, больному сифилисом. Тотчас родилась версия, что душегуб убивает проституток за то, что некогда заразился сифилисом от одной из них и теперь попросту мстит им. Стали поднимать материалы по обратившимся в кожно-венерологические клиники и отделения больниц. В поле зрения попало несколько человек, в том числе и бывший юнкер Александровского военного училища Артур Севастьянович Куликовский. Он уже был на заметке у полиции: в одиннадцатом году в одном из полицейских участков Москвы он угрожал убийством женщине легкого поведения Нинель Карповой, после чего был сведен в участок ее покровителем. Скандал Куликовскому удалось как-то замять, но из военного училища он был все же отчислен. В конце концов, его поймали с поличным в гостиничных номерах для приезжих мадам Марии Завойской, что на Сретенском бульваре, где он душил бедную женщину. Как оказалось, в одиннадцатом году пятнадцатилетний юнкер Александровского военного училища Артур Куликовский, из дворян, был соблазнен двадцатидевятилетней женщиной Нинель Карповой, московской мещанкой. Они стали жить с ней, как мужчина и женщина, причем Карпова обучила его всем изощренным приемам телесной любви, практически развратив его, а потом бросила, отыскав нового ухажера. Да еще напоследок заразила Куликовского сифилисом, поскольку была гулящей. Пятнадцать лет — возраст подростковый. Психика неустойчива, к тому же ему не давала покоя уже развращенная натура. Однажды Куликовский увидел Нинель с другим мужчиной и напал на нее, угрожая убить. Ухажер Карповой скрутил юнкера и отвел в полицейский участок. Когда Куликовского отчислили, он поклялся отомстить как за свою честь, так и за то, что был заражен сифилисом. И вскоре принялся убивать проституток, предварительно пользуясь их услугами в изощренной форме. На дознании он признался, что убил таким образом восемь женщин. «Я очищал город от скверны», — так заявил юнкер на первом же допросе… И знаете, что самое ужасное в этом деле, он искренне верил в какую-то свою миссию!

— Он точно был ненормальным, — воспользовавшись паузой в рассказе Саушкина, произнес Николай Осипов. — Свихнулся на почве болезни и желания мстить.

— Именно так поначалу и подумало следствие, — внимательно посмотрел на Колю Владимир Матвеевич. — И Куликовского после следствия поместили на «Канатчикову дачу» — известную психиатрическую клинику на Якунчиковском шоссе. После исследований, проведенных тамошними психиатрами, выяснилось, что он отнюдь не дегенерат с какими-то врожденными дефектами, а самый что ни на есть мстительный маньяк-садист. В четырнадцатом году суд присяжных вынес решение приговорить Куликовского к двенадцати годам каторжных работ. Однако на этапе следования он был убит уголовниками, прознавшими о преступлениях бывшего юнкера.

— Ну, туда ему и дорога, — заключил Бахматов, когда Саушкин замолчал.

— Так, может, и наш лошадник кому-нибудь мстит? — выдвинул предположение Коля Осипов.

— Вы думаете, что когда-то ему продали плохую лошадь, и он затаил месть? Не похоже на то, — ответил Владимир Матвеевич. — Скорее всего, как я уже сказал, мотивом для его жестоких убийств является финансовая выгода. И ничего более!

— Я тоже так думаю, — кивнул Бахматов. — Согласен и с тем, что надо выставить наблюдение за лошадиным рынком на Конной площади. И привлечь к этому Замоскворецкий отдел милиции во главе с инспектором Фатеевым, поскольку это их территория. Только сделать все это надо в высшей степени аккуратно, чтобы никоим образом не спугнуть убийцу. Завтра я поговорю с Николаевым по этому вопросу. А покуда команда такая: Осипов и Стрельцов с завтрашнего дня начинают обход близлежащих к Конной площади улиц. Это Мытная, Шаболовка, Коровий Вал, Люсиновская улица, а еще переулки: Конный, Арсеньевский, Первый Коровий, Арбузовский… Присматриваться ко всем жителям, имеющим лошадей и занимающимся конным извозом, и брать их на заметку. Желательно под каким-либо предлогом узнавать их адреса, а то и просто проследить за ними, если они направляются к дому. Только сделать все надлежит грамотно…

— А пусть они дома обходят на предмет варения самогона, — предложил Владимир Матвеевич. — Самогон у нас под запретом… Это даст им право тщательнейшим образом произвести досмотр домов и строений, и себя при этом не обозначить.

— А ведь это мысль, вы дело говорите, — одобрительно посмотрел на него Леонид Лаврентьевич. — Так и поступим. И ордера нужные на предмет борьбы с самогоноварением выпишем. Вам все понятно?

Стрельцов и Осипов дружно кивнули.

— Стало быть, на том и порешим, — резюмировал Бахматов.

— А сами-то вы как съездили, Леонид Лаврентьевич? — спросил Бахматова Владимир Матвеевич.

— Не без результатов, — немного помолчав, ответил старший инспектор уголовного розыска. — Фотографическую карточку последнего нашего убитого опознал его родственник из поселка Сафарино, что от Москвы в семидесяти верстах. Семеном его звали… — Леонид Лаврентьевич выдержал небольшую паузу и добавил: — А в Москву он приезжал лошадь покупать. Уж очень она ему нужна была в хозяйстве…

— Выходит, наша версия верная! — воскликнул Коля Осипов. — И все сходится на нашем лошаднике?

— Похоже, что сходится, — ответил Бахматов. И подвел итог совещания следующими словами: — Так что теперь все зависит от нас. Как скоро мы его изловим, покамест он еще кого-нибудь к праотцам не отправил. Все. Отдыхать. А с завтрашнего утра — работать по полученным заданиям. А вам, — посмотрел он сначала на Осипова, а затем на Стрельцова, — смотреть в оба и все примечать, когда по домам ходить будете: лошадей хозяйских, упряжь, инструменты со следами крови, кладовки, погреба; нет ли где на полу замытых кровавых пятен… Словом, смотреть зорко! Понятно?

— Сделаем все, что нужно, — ответил Николай.

— Не оплошаем, — поддержал Георгий.

Бахматов на это только хмыкнул, а Саушкин добродушно улыбнулся.

На том и разошлись.

Глава 5. «Со мной не пропадешь»

Один бог ведает, какие мысли роились в голове покорной Марии, когда она увидела кровь на полу и на стуле. Может, она поверила словам мужа, что у чернявого пошла носом кровь, а может, и не поверила, что скорее всего.

Она безропотно подчинилась приказу мужа замыть кровь на рукаве его пиджака и в комнате, после чего ушла к детям. Если не было работы по хозяйству и по дому, она все время находилась с детьми. Их присутствие рядом придавало хоть какой-то смысл ее существованию. Если бы ее спросили, что она делала бы, коль не имела детей, то Мария наверняка ответила бы: удавилась бы от тоски, к чертям собачьим! Или промолчала, поскольку говорить не любила. Но подумала бы именно так…

Собственное существование до того опостылело, что, кроме детей, в этой жизни ее ничего не держало. Да и к детям она стала как-то охладевать. Даже плач грудничка не шибко ее трогал, скорее раздражал. А зачем ей жить, если горестей и зла в этой жизни куда больше, нежели чем добра и радости.

Жалко ли ей было того крестьянина, которого два года назад на ее глазах душил Василий?

Поначалу-то — конечно, а потом просто вычеркнула его из своей памяти, словно его не было вовсе. Так ей было проще. А тогда, услышав подозрительный шум в комнате, она стремительно выбежала от детей, наказав им сидеть смирно и не выходить. Распахнув дверь, ступила на порог и застыла как вкопанная в тихом ужасе.

— Чего встала, ступай отседова! — услышала она голос Василия, но сил, чтобы тронуться с места, у нее не было: ноги словно приросли к полу.

— Ступай, сказал! — хрипло прикрикнул на нее Василий, отцепляя от своего лица и шеи руки сопротивляющегося крестьянина.

Женщина быстро повернулась и ушла. Долго сидела неподвижно на детской кровати. Все трое подавленно молчали. Дети боялись спросить, что произошло в большой комнате, а Мария опасалась таких вопросов, потому что не знала, как на них ответить. Мир разом перевернулся. Все было в черно-белых тонах.

Потом, когда все закончилось, Василий призвал ее к себе.

— Что видела, о том молчи, — наставительно и угрюмо сказал он, глядя мимо нее. — Чтоб никому.

— А как же нам дальше-то… жить? — тихо спросила она.

— А так и жить, — посмотрел на нее Василий, придавив взглядом. — Теперь уж ничего не поделать. Придется привыкать… Человек такая тварь, привыкает ко всему…

К чему привыкать, Мария в тот раз так и не поняла. Окончательно прозрела позже. И смирилась.

Ночью, когда Василий вернулся, сбросив где-то труп крестьянина, она неистово молилась вместе с ним, искоса поглядывая на его лицо, но во внешности мужа не находила ничего зловещего или отталкивающего. Напротив, его лицо было умиротворенным и благообразным, будто он молился после обычного дня и благодарил бога за преподнесенные дары: солнце, воздух, пищу, здоровье… Единственное, что не вязалось с его благостным видом, так это руки. Они были большими и мощными, с сильными пальцами, которые, даже смиренно сложенные в щепоть, источали нешуточную силу. Из таких рук, ежели они схватят за горло, вырваться не получится…

С тех пор она уже без указаний Василия выходила с детьми из дома при появлении очередного гостя и бродила по двору, терпеливо ожидая, когда он завершит свое дело, про которое однажды сказал: «Придется привыкать». Где-то она даже привыкла, потому что два года — срок порядочный, за это время можно ко многому привыкнуть.

Каким-то мистическим образом Мария чувствовала, когда Василий заканчивал со своими делами, заходила с детьми в дом, запирала их в комнатке, а сама брала тряпку и тщательно замывала пятна крови на полу, если таковые имелись.

Ночами она помогала мужу грузить мешки с убиенными в пролетку, если те были слишком тяжелыми, внушая себе, что в них насыпан овес или картошка. А потом закрывала за уехавшей пролеткой ворота, шла к детям, которые уже крепко спали, ложилась рядышком, поджав под себя коленки и глядя в темень.

Однажды Василий вернулся веселый и возбужденный.

— Меня тут недалече милицейский остановил, — мелко хихикнув, произнес он. — Спрашивает, чего, дескать, везешь. — И замолчал, ожидая, верно, вопроса от жены. Но его не последовало, и Василий продолжил: — Я ему: а ты, мол, сам пощупай. Он пощупал и… отпустил. Дурной, право. Подумал, верно, что я хряка везу или еще мясо какое, — снова мелко хихикнул он. — Да, чай, мешок не захотел развязывать. Хотя мог и меня попросить развязать… Ты это, вот что, в следующий раз со мной поедешь. Вдвоем оно сподручнее будет. И подозрительности меньше, ежели милицейский наряд остановит. Все ж ты баба, как бы спросу меньше. Да и хоронить мешки вдвоем половчее…

Сказал, не дожидаясь ни ответа, ни согласия. Просто объявил Марии о своем решении, которое не обсуждалось, и завалился спать. Умаялся за день, видать. Хряка забить — и то нужны сила и сноровка. Без умения хряк так может поддеть мясника, что тот потом костей не соберет. А тут человека завалить. А ежели промахнешься, и не туда, куда нужно, ударишь? Человек, он поизворотливее и пострашнее всякого хряка. И злее…

С той самой поры Мария стала Василия сопровождать. Помогала и мешки из пролетки стаскивать, и трупы землей присыпать и при надобности в реку с крутых склонов сталкивать.

Раза два их видел милицейский патруль. Не остановил. Видать, прав оказался Василий…

Родилась Мария под самой Ригой, в Лифляндской тогда еще губернии, в небольшом и зеленом местечке Пиньки, что расположено в десяти верстах от Риги. Родители ее, прилежные католики, выдали семнадцатилетнюю Марию замуж за Карла Подниекса, сорокадвухлетнего вдовца-рижанина, приходившегося отцу Марии каким-то дальним родственником. Карл работал на городской скотобойне, носил брезентовые фартук и штаны, сапоги из резины, такие же перчатки, а в свободное от работы время играл на диге[1] и время от времени приглашался в любительские оркестрики, чтобы музыкой развлекать гостей на свадьбах.

Однажды осенью, возвращаясь с одной такой свадьбы, будучи хмельным, Подниекс неловко поскользнулся и попал под трамвай. То, что от него осталось, походило на туши, которые ему самому приходилось разделывать на своем месте работы. Случилось это недалеко от Царского сада в Питерсале. Мария в то время была на сносях: ждала своего первого ребенка, которого Карл успел сделать в один из перерывов между работой на скотобойне и игрой на диге. Так Мария осталась одна.

С годик она мыкалась, перебиваясь поденщицей-прачкой в богатых домах, каковых в Риге насчитывался не один десяток. Получив кое-какую денежку, спешила к ребенку, мыла его, кормила и снова отправлялась стирать господские исподники.

В одном из богатых домов с ней свел знакомство садовник Конрадс Валдс. Он имел большую семью, троих несовершеннолетних детей, но ему хотелось новизны и свежих ощущений, и молчаливая поденщица-вдова, как ему показалось, могла ему все это предоставить.

Потихоньку он стал обхаживать Марию, несколько раз провожал до ее квартирки в подвале дома на улице Малой Монашенской. А в один из выходных дней напросился к ней в гости, взял с собой бутылочку вина и пряников, и после небольшого застолья, когда измотанную работой и ребенком Марию сморило и она плохо чего соображала, подвел ее к кровати, повалил и, заговорив ласковыми словами, получил желаемое. Особой нежности он от полусонной Марии не получил, но для первого раза вполне удовлетворился.

Потом был второй раз и третий, причем Валдсу хотелось все новых и новых ощущений, а поэтому формы его любовных сношений с Марией становились все разнообразнее и изощреннее. Мария безропотно исполняла все его просьбы и прихоти. Сама она никакого удовольствия от того, что происходило у них в постели с Валдсом, не получала, но деваться в ее положении особенно было некуда: садовник не был жаден, частенько помогал денежкой и приносил вкусную еду ей и ее сыну.

Через месяц с небольшим с начала встреч с игривым садовником Мария почувствовала, что опять понесла. Она сказала об этом Валдсу, тот как-то странно посмотрел на нее и вдруг куда-то срочно заторопился, сказав, что вспомнил про срочное и безотлагательное дело. Больше он к ней не приходил, подарков не приносил, а когда ей приходилось бывать в том господском доме, где служил садовником Конрадс Валдс, она его так ни разу и не увидела: узнавая о ее приходе, Конрадс либо прятался, либо отпрашивался на это время со службы под каким-то надуманным предлогом. Словом, как ухажер садовник кончился…

По прошествии означенного срока Мария родила девочку. И снова началась изнурительная работа прачкой, уход уже за двумя детьми и полная безысходность в будущем.

В девятьсот тринадцатом году, когда сыну Марии было почти четыре года, а дочери едва исполнилось два, она, выходя из дома по улице Большая Монетная, где раз в неделю делала уборку и стирала белье, столкнулась с благообразного вида мужиком лет тридцати пяти.

— Ты здеся, что ли, проживаешь? — без всякого «здрасте» и прочих обходительностей поинтересовался мужик.

— Нет, — ответила Мария.

— Так, стало быть, служишь тут? — снова спросил он, оглядывая Марию с головы до ног.

— Служу. Поденщицей.

— А-а, — протянул мужик. — А как тя звать-то?

— Мария, — ответила она.

— А меня Василием кличут. Василием Ивановичем. Будем, стало быть, знакомы.

Мария кивнула и собралась было идти дальше, но Василий задержал ее, схватив за руку. Рука у него была сильная, не вырваться.

— Вот, приехал после… — Он хотел сказать: «после годовой отсидки в исправительном арестантском отделении», да остерегся. Ни к чему бабе знать такие подробности его личной жизни, даже если знакомство закончится сегодняшним днем. Поэтому продолжил так: — После долгих лет отлучки. Мы с батей моим когда-то тут на железной дороге работали. А когда он помер, я на хуторах жил, батрачил на хозяев. Еще до того, как в солдаты забрали. Теперь вот возвернулся, кучером хочу наняться. Говорят, хозяевам энтим, — повел он подбородком в сторону дома, из которого вышла Мария, — кучер нужон. Не слышала, так ли это?

— Не слышала, — мотнула головой Мария.

— А какие они, хозяева-то? Добрые али злые?

— Добрые.

— Это хорошо, — удовлетворенно констатировал Василий. — Люблю добрых… А ты домой, что ли, собралась?

— Домой, — кивнула она.

— А что, дома тебя дети малые ждут? — хмыкнул Василий.

— Ждут, — ответила Мария.

— И муж ждет?

Она промолчала.

— Нет, стало быть, мужа. А дети — имеются. Вдовица?

Мария молча кивнула.

— И я вдовец. — Василий понурил голову, искоса наблюдая за реакцией Марии. Приметил, как изменился ее взгляд, похоже, в нем появилось доверие. Это то, что надо…

Она бросила на него еще один короткий взгляд и пошла дальше. Он двинулся следом. Так они и шли: она впереди, он немного поодаль и в сторонке, пока не подошли к ее квартирке в подвальчике. Открывая дверь, она снова оглянулась и вошла внутрь. Василий постоял еще немного, потом повернулся и потопал прочь.

Через два дня, уже под вечер, он пришел снова. В кармане у него были бутылка водки и круг копченой колбасы. В руке — кулечек с конфетами.

— Это тебе и детям, — протянул он ей кулек. Потом, потоптавшись, спросил: — Я войду, что ль?

Мария молча отступила от двери, давая гостю возможность пройти.

Василий неспешно вошел, протопал в комнатку, огороженную пополам занавеской, заглянул за нее. Старший ребенок спал, приоткрыв рот, младший просто пялился в потолок, видно, о чем-то размышляя.

— Не соврала про детей, — удовлетворенно произнес он, отпустив занавеску. — Я так и думал.

Достал из кармана водку и поставил ее на стол. Потом вынул колбасу, положил рядом с бутылкой и спросил:

— Хлеб есть?

Мария метнулась в закуток в самом углу, отгороженный от комнаты холщовой тряпицей, и, достав из тумбочки хлеб, тонко нарезала его.

— А стаканы?

Она снова метнулась, достала два чайных стакана, тщательно протерла их, тоже поставила на стол.

Василий по-хозяйски уселся на стул, сковырнул сургуч, наполнил до половины стаканы и произнес:

— Ну, чего стоишь-то, садись, чай, ведь не в гостях.

Мария присела.

— За знакомство, значит, — поднял он свой стакан. — Ну, будь. — И залпом выпил. Потом отломил от колбасного круга хороший кусман, взял хлеб и принялся закусывать. — Ты чего не пьешь-то? — спросил он, заметив, что Мария даже не пригубила. — Пей.

Мария отхлебнула из стакана и отрезала от колбасы кусочек.

— Да ты ешь, чего робеешь-то. — Пододвинул Василий колбасу ближе к ней. — Я на службу устроился, вот, авансец хороший от хозяина получил. Так что гуляем. — Он налил себе опять половину стакана, подлил и Марии: — Жизнь я новую тут начинаю. Хозяйка мне, стало быть, нужна. Чтоб все чин по чину было. Понимаешь, к чему я это говорю?

Она молчала, стараясь не смотреть ему в глаза. Но намек, конечно, поняла…

— А что, ты мне подходишь, — продолжал развивать свою тему Василий. — Хозяйственная, работы не боишься. А что дети у тебя, так это ничего. Хорошо даже. Детей я люблю. Прокормлю небось, — усмехнулся он. — Слава богу, руки-ноги есть. Ты это, не боись, со мной не пропадешь…

Через четверть часа, когда бутылка была допита, Василий, посмотрев на Марию помутневшим взглядом, проговорил:

— Ну чё, давай это… Спробуем с тобой, что ль? — Он снова усмехнулся и шумно сглотнул. — Чего же нам тянуть? Если что, так я и жениться готов… — И грубовато притянул Марию к себе, а она и не думала противиться.

На том и сговорились.

Через два месяца Мария и Василий обвенчались в православном Христорождественском храме. Скромненько так, безо всякого шика, который им был ни к чему.

Стали жить по-семейному. Василий служил у тех же хозяев, к которым раз в неделю приходила убираться и стирать Мария. Проживал он у нее. Да так, будто это он взял к себе ее с детьми, а не она его приютила у себя. Детей малых держал в строгости, так что при нем они даже пикнуть не смели. Мария же использовалась им как домработница и женщина для мужских утех, которые, к слову сказать, были не часты. Случались и оплеухи, ежели что-то Василия не устраивало, а также для порядка, чтобы женщина знала свое место. Словом, это была семья, каковых по российским губерниям было не счесть. Не лучше, но и не особо хуже других.

Война с германцем пришла неожиданно. И в девятьсот пятнадцатом, когда немцы стали приближаться к Риге, Василий велел собирать пожитки, чтобы съехать куда подалее. Какое-то время он решал, куда следует податься: в Нижний Новгород, где у него была дальняя родня, или в Казань, где осел приятель по арестантской роте. В обоих городах он бывал после Русско-японской войны, когда, неплохо заработав на Дальнем Востоке, разъезжал со своей первой женой по городам и весям империи, выискивая местечко для постоянного проживания.

Выбрал Казань. Туда они всем семейством и отправились…

Приехав в город, поначалу остановились в номерах для приезжих купца Щетинкина на Большой Проломной. Немногим позже, когда Василий устроился на службу извозчиком при земском сиротском доме, они сняли за два с полтиной в месяц дом в Суконной слободе неподалеку от бывшей Суконной мануфактуры.

Жили вполне сносно. Случались и свои семейные праздники. Правда, большую часть времени Василий где-то пропадал, о чем с супругой никогда не делился. По-мелкому подворовывал, добытое тотчас продавал на Сорочинском базаре под Третьей Горой. Вырученные денежки пропивал в слободских кабаках или проматывал в «веселых домах» на Дегтярной улице с девками, что стоили не дороже двугривенного. Мария выкрутасы мужа сносила терпеливо: на Суконке, как называли слободу местные жители, так жили многие семьи.

Зимой шестнадцатого года, в один из дней Масленой недели, на льду озера Ближний Кабан, что разделял Суконную и Татарскую слободы, традиционно составились кулачные бои между жителями Татарской и Суконной слобод. Сначала, для затравки, дрались мальчишки. До первой крови. Мужики, стоявшие «стенкой на стенку» позади них, подзадоривали пацанов и распалялись зрелищем. Когда одному из мальчишек пустили юшку, бой был остановлен, пацанов растащили, и в дело вступили взрослые.

Зрители, коих всегда набиралось немало и среди которых были бойцы прошлых поколений, расположившись по обоим берегам озера, наблюдали за тем, как мужики с одной и другой стороны с гиканьем и криком кинулись друг на друга, отвешивая удары, как кто-то падал, вставал, снова падал…

Василий тоже был тут. До этого он сидел в кабаке, и его, как и прочих, что пришли пропустить стаканчик-другой, позвали цеховые, державшие путь на Кабан-озеро.

— Айда татарву бить! — гаркнул кто-то из цеховых, и призыв возымел действие: мужики, подогретые водкой, гурьбой вывалили из кабака и пошли вместе с цеховыми на озеро «бить татарву».

Когда «стенки» суконщиков и татарских сошлись, Василий мгновенно принял удар в челюсть и едва устоял на ногах.

— Ах ты, с-сука! — прошипел он и кинулся на ударившего его татарина, мутузя того кулаками справа и слева. Татарин закрывался, изредка отмахиваясь, потом все-таки упал. Василий одним прыжком оседлал упавшего и начал что есть силы лупить его в лицо, сбивая костяшки пальцев в кровь.

— Э-э, урыс, итэ ни па правилам, — попытался за шкирку оттащить его от лежачего другой татарин, длинный, как жердь. — Лижащива не биют, билят!

Василий, не глядя, отмахнулся, заехав ему в живот. Длинный согнулся, упал на колени.

А Василий продолжал бить, испытывая при этом какую-то сладкую и пьянящую страсть, несравнимую даже с той, какая бывает, когда овладеваешь понравившейся бабой. Лежащий под ним татарин был всецело в его власти, и он мог делать с ним все, что угодно. Даже убить. Василий аж задохнулся от нахлынувшего всевластия, что и спасло лежащего. Собрав последние силы, тот рывком перевернулся на бок, закрывая голову, и, выскользнув из-под Василия, на коленках уполз в сторону.

А у Василия, кажется, вдесятеро прибавилось сил. Он с криком врезался в толпу татарских, раздавая тяжелые удары, свалил одного, второго… «Стенка» суконно-слободских стала помалу теснить татар, и скоро те побежали под восторженные крики и свист зрителей-суконщиков.

Когда драка закончилась, к Василию подошел тот самый цеховой, что подбивал слободчан идти на озеро бить татар.

— Ох, лихо ты сёдни бился, — хлопнув Василия по плечу, уважительно произнес цеховой. — В записные[2] мы тя определяем. Как лучшего бойца. А щас — айда в кабак! Победу обмывать…

Домой он в тот день пришел за полночь. Пьянущий донельзя. Пришел и замертво бухнулся прямо на пороге. Мария его раздела, кое-как дотащила до кровати, с трудом подняла и уложила. Долго не могла потом уснуть. Наконец, уже засыпая, услышала, как Василий мелко хихикает во сне. Сон тотчас прошел. И она долго еще лежала с открытыми глазами…

Лето девятьсот семнадцатого выдалось беспокойным. Рабочие бастовали, кабаки были переполнены, какие-то чернявые люди, в бородках и пенсне, созывали на больших улицах и площадях митинги и призывали к свержению Временного правительства и передачи всей власти Советам. Каким таким Советам надо было передавать власть, Василий не понимал, но, попав на один из таких митингов, орал вместе со всеми:

— Даешь власть Советам!

Очевидно, он был громогласнее многих, а потому был замечен оратором, который, окончив речь и уже собираясь сесть в пролетку, подошел к нему и сказал:

— Я вижу, вы товарищ сознательный и политически подкованный. Приходите к нам в губком на Рыбнорядскую улицу. Меня зовут Григорием Олькеницким…

Василий вскоре пришел. Его снова признали сознательным и вручили пачку прокламаций, призывающих пролетариат «оставаться начеку» и, по велению Казанского Губернского комитета партии большевиков, «немедленно выступить на стороне пролетарской революции», которую «ждать уже совсем недолго». Чахоточный парень, что дал ему прокламации, велел раздать их «пролетариату Суконной слободы», на что Василий охотно ответил «ага», а явившись домой, пустил бумажки на растопку печи.

В сентябре месяце он еще пару раз заходил в Губернский комитет, здоровался за руку с тамошними партийными деятелями и получил от Григория Олькеницкого, которого по-настоящему звали Гиршей Шмулевичем, предложение вступить в партию большевиков, на что Василий снова охотно сказал «ага» и тихохонько ретировался от греха подальше.

А в октябре началось…

Фабрики и заводы стали закрываться. Суконка с самого утра гудела пьяными мужиками, затевающими драки с дубьем и кольями. Ночью по слободе стало опасно ходить: можно было запросто нарваться на нож, особенно чужакам, посещающим дома терпимости. За рупь в кармане, сапоги без дырок и крестьянский спинжак со штанами можно было запросто лишиться жизни. Земский сиротский дом, где Василий по-прежнему работал кучером, едва существовал, поскольку поставки продовольствия почти полностью прекратились, персонал, так и не дождавшись положенных выплат, стал потихоньку расходиться, лошадей нечем было кормить…

В конце сентября в лавках и магазинах не стало хлеба. Зато стихийные митинги возникали едва ли не на каждой улице.

В начале октября взбунтовались гарнизонные солдаты, отказавшиеся подчиняться своим командирам. Пьяных мужиков в городе значительно прибавилось. Равно как беспорядков и прочего хаоса.

Последняя декада октября загнала мирных жителей в дома: в городе начались перестрелки и самые настоящие бои. За городом на Арском поле гулко рвались тяжелые артиллерийские снаряды.

А потом власть перешла к большевикам. Но лучше в городе отнюдь не стало. Не работали почта и телеграф. Наглухо закрылись все банки. Лавки и магазины перестали торговать. Денег нигде не платили, с полок магазинов пропали продовольственные товары. И Василий недолго думая пошел в Губернский комитет записываться в солдаты.

Его направили в штаб Красной гвардии. Там у него было несколько хороших знакомых, в том числе и начальник штаба Иван Волков. Поначалу Василия записали в интернациональный батальон имени товарища Карла Маркса, квартировавший в здании городского женского Петровского училища на улице Вторая Гора. Потом, когда батальон был развернут в полк, роту из русских и татар, где служил рядовым Василий, вместе с артиллерийским дивизионом отправили на Южный фронт. Когда он прощался с Марией, глаза ее были сухие.

— Вернешься? — только и спросила она.

— Коли не убьют, вернусь, — пообещал Василий.

Как она будет тут одна с детьми, он не думал: обходилась же как-то с детьми в Риге без мужика, обойдется и теперь. Да и не время думать о посторонних, когда надо как-то устраиваться самому, чтобы не сдохнуть с голодухи. А в армии как-никак казенные одежда и харчи. А ежели с умом подойти, то и трофеями можно разжиться…

Воевал Василий справно. Ходил в атаки, убивал неприятеля, стойко держал оборону. Как обученный грамоте и пострадавший от царского режима — в зачет этому пошел год отсидки в арестантском отделении, — в восемнадцатом году он был возведен во взводные командиры. Числился у начальства на хорошем счету. Когда его взводу было поручено расстрелять двух дезертиров, охотно принял приказ к исполнению и самолично расстрелял из нагана одного из двоих беглецов с поля боя. Невольно поймал себя на том, что, когда нажимал на спусковой крючок, его вдруг объяла та же пьянящая сладость всевластия, какую он испытывал в кулачном бою в Казани на льду озера Кабан.

В девятнадцатом году во время наступления деникинцев под Харьковом Василий попал в плен. Назвался рядовым Василием Петровичем Комаровым, которого убили еще при отступлении с Донбасса. Белые расстреливать его не стали, подержали малость в сарае вместе с другими красногвардейцами, а потом определили к лошадям. Он старательно ухаживал за лошадками, которых действительно очень любил, мыл их, кормил. В конце девятнадцатого года, оценив его старательность, Василия поставили исправлять должность служки у одного поручика со странной фамилией Блярор, а когда Деникина разбили под Харьковом и город взяли красные, он бежал, прихватив с собой добро поручика.

В двадцатом объявился в Москве, куда стекалось много беженцев со всех концов России в надежде прокормиться. Поступил на службу ломовым извозчиком в транспортный отдел Центрального управления по эвакуации беженцев и пленных Наркомата внутренних дел. Выправил бумаги на Василия Петровича Комарова, красного командира и фронтовика, купил задешево (начальница транспортного отдела товарищ Макарова посодействовала через НКВД) на украденное у поручика добро дом под номером двадцать шесть на улице Шаболовке и вспомнил про Марию: в доме нужна была хозяйка. Испросив себе недельный отпуск, выехал в Казань. Нашел Марию, истощившуюся, унылую, пожелтелую лицом, и просто сказал:

— Вот, возвернулся… Как и обещал.

В тот же день собрали нехитрый скарб, взяли подросших детей, таких же молчаливых, как и сама мать, и двинули в Москву.

Василий, указывая на дом, когда они подходили к нему, не без гордости произнес:

— Мой.

Мария только едва заметно кивнула в ответ.

— Здеся теперь жить будете, чего по халупам-то мыкаться, — сказал он. И добавил со значением: — Говорил же я, что со мной не пропадете…

Глава 6. Если голодать, так всем!

Георгия Стрельцова едва ли не шатало от голода, когда он переступил порог Тверского отделения милиции. Да и куда было деваться окончившему полный курс мужской гимназии и бывшему вольнослушателю второго курса Археологического института Георгию Фомичу Стрельцову, когда институт закрылся, работы не было никакой, а за репетиторство оболтусов-гимназистов платили такие гроши, что не имелось возможности купить и полфунта ржаного хлеба, что стоил двенадцать тысяч рублей за фунт. А в милиции набирали на постоянную работу, обещали выдавать паек и хорошую зарплату.

Начальник уголовно-следственной части принял его если и не с широко распростертыми объятиями, то весьма охотно: грамотные и образованные сотрудники в милиции были ох как нужны! В основном в милицию шли из деревень, стремясь закрепиться в городе. Немало было и таких, кто просто хотел получить заветное удостоверение, чтобы поправить собственное благополучие. Должность Стрельцову никакую поначалу не дали: прикрепили в качестве агента-стажера к молодому агенту уголовного розыска Николаю Осипову. Коля был всего-то на год старше Жоры, но уже успел многое: и на фронте сражаться против Врангеля, и в партию большевиков вступить, и принять непосредственное участие в раскрытии дел банды латышей, которыми руководили воры-рецидивисты Донатыч и Кнабе.

Дело было громкое.

Банда подламывала казенные склады с мануфактурой, что было весьма лакомым куском до наступления эпохи НЭПа. Для начала в одну из долгих московских ночей банда Донатыча и Кнабе дерзко обнесла склад Центросоюза, связав сторожей и пригрозив им оружием. Награбленное — нити, ткани и пошивочную фурнитуру — вывезли на четырех доверху нагруженных подводах. Рано утром хищение было обнаружено. Приехавшая милиция допросила сторожей, но чего-либо конкретного по банде установить не удалось, кроме одного: налетчики переговаривались между собой на каком-то непонятном языке. Поначалу решили, что это была «блатная музыка», иначе — уголовный жаргон. Но когда один из сторожей повторил запомнившееся ему слово «атвэртс»[3], которое произнес один из налетчиков, ломавший замки, появилась версия, что это «работали» латыши. Кое-какие ниточки к банде появились, когда агенты задержали на одном из московских базаров торговца, продававшего катушки с нитками, что были украдены со склада Центросоюза. Однако торговец, кроме мужчины, продавшего ему нитки оптом, никого более не знал и к банде никакого отношения не имел…

Лихие ребята были в банде. Когда шум в Центросоюзе улегся, а на ворота и двери склада были навешаны новые замки, банда совершила новый налет на тот же самый склад, и добра вывезла уже на шести подводах. Только одной мануфактуры было украдено более четырех тысяч аршин, не говоря уже о нитках, пользующихся в Москве невероятно повышенным спросом и встречавшихся в продаже только на базарах и рынках.

Через пару недель банда латышей вскрыла склад столовой посуды на Кузнецком мосту. И опять для нее все обошлось. Только сторожа, тоже связанные грабителями, твердили одно — бандиты переговаривались «не по-нашему».

Еще дней через десять вконец обнаглевшие бандиты сбили замки, связали сторожей и вывезли со склада Наркомпроса, что располагался по Салтыковскому переулку, около восемнадцати тысяч аршин шерстяного сукна. Но один из постовых милиционеров — все бы были такими — заметил вереницу подвод и проследил, в какой именно двор они въехали. Ранним утром одна из бригад МУРа, усиленная милицейским нарядом, в числе которого был Коля Осипов, окружила двор, куда ночью въехали подводы. Оказалось, это бандитский склад. Его взяли, связав спящего бандита-охранника, который проснулся только тогда, когда ему в рот стали засовывать кляп, чтобы не вздумал ором предупреждать своих. После допроса на месте охранник, с похмелья не совсем понимавший, что с ним происходит, сдал своих главарей, указав милицейским точное месторасположение главарей Донатыча и Кнабе. Через малое время муровцы в том же составе и привлеченные милиционеры из соседней Тверской части нагрянули на хату, где отсиживались Донатыч и Кнабе. Бандиты сопротивления не оказали и отправились под конвоем в Московское управление уголовного розыска, куда свозились все задержанные и арестованные по городу за текущие сутки. В столе приводов, в присутствии всезнающего Саушкина производилась регистрация преступника, его опознание или установление личности; злоумышленника фотографировали, снимали с его пальцев отпечатки и вносили данные в картотеку.

То же самое было произведено с Донатычем и Кнабе.

Донатыч оказался личностью известной еще с дореволюционных времен, масть имел весьма уважаемую в уголовных кругах: налетчик. Отпираться было бессмысленно, «мокрухи» за ним не числилось, и он все признал. Его примеру последовал и его неразлучник Кнабе.

Осипов Жору теоретическими разговорами не донимал, предпочитал все объяснять на примерах, практически. Когда по Москве прокатилась волна ограбления церковных ризниц, в том числе приходского храма Успения Пресвятой Богородицы на Чижевском подворье, что стоял на земле Тверского районного отдела милиции, на место преступления Осипов взял с собой и Георгия. Когда они прибыли в церковь и прошли в алтарь, Осипов резко спросил у приятеля:

— Ну, что тут видишь?

Георгий посмотрел на раскрытые дверцы шкафов за иконостасом, валяющуюся на полу одежду и облачение священнослужителей и сказал:

— Вижу, что грабители очень спешили.

— А что пропало? — обратился к настоятелю церкви Осипов, одобрительно глянув на Жору. Похоже, ответ Стрельцова понравился Коле, но развивать эту тему он не стал. Да и как не спешить церковным ворам, если на Чижевском подворье квартировали члены Реввоенсовета республики.

— Дарохранительница, восемь риз, золотой оклад с каменьями от Евангелия, само Евангелие, серебряный дискос[4], два потира[5] из серебра с позолотой, престольный серебряный крест с каменьями, дикирий[6] серебряный, серебряный же семисвечник… — не раздумывая, ответил настоятель.

— А дарохранительница большая была? — спросил Жора. — Одному ее можно унести?

— Правильный вопрос, — одобрительно заметил Осипов.

— Большая, — печально произнес настоятель. — Одному… Нет, одному ее не унести, прости меня Господи.

— Значит, похитителей было несколько, — констатировал Георгий.

— Верно, — кивнул Николай. — А еще что видишь?

— Книг нет священных, — оглядевшись, произнес Стрельцов. — Простите, а священные книги у вас в ризнице имелись старинные?

— Конечно. Евангелие было от одна тысяча шестьсот пятидесятого года, — вздохнул настоятель. — Его бояре Салтыковы в храм этот привнесли, когда он еще их домовой церковью был. Еще жития святых, восемь книг века осьмнадцатого. Тоже, как и Евангелие, для слуг божиих предметами по святости своей бесценными являющиеся, — опять вздохнул батюшка. — Французы в двенадцатом году их не унесли, усовестились, а вот эти воры-христопродавцы унесли, чтоб им неладно было, прости мя Господи!

— И что это значит? — посмотрел Осипов на Георгия, почти не сомневаясь, что новичок либо ничего не ответит, либо скорее всего сморозит какую-нибудь глупость.

Жора Стрельцов немного стушевался, но, подумав, ответил логически верно:

— Ну, это значит, что воры знают цену старинным книгам, иначе они бы их просто бросили… Груз-то нелегкий. Вместо них можно было что-нибудь другое взять.

— А еще значит, что подломили этот храм опытные «клюквенники»[7] со стажем, — произнес наставительным тоном Коля. — Такие же, каковые работали по Иверской часовне полтора года назад. Следовательно, лежит наша с тобой дорожка прямиком в Большой Гнездниковский переулок к старорежимному спецу Владимиру Матвеевичу Саушкину. Чтобы покопался он в своей картотеке и нашел для нас этих самых «клюквенников», которые еще на свободе разгуливают. С них мы, пожалуй, и начнем раскручивать это дельце…

Потом Осипова забрали в МУР. А Жору Стрельцова менее через месяц по разнарядке отправили на трехмесячные курсы уголовного розыска. Вели курсы старые спецы, учившие курсантов (так звались обучающиеся) технике уголовного розыска, задержанию и аресту, то есть совершенно разным действиям, каждое из которых преследует свою цель.

Учили на курсах основам дактилоскопии и судебной медицины, знание которых во много раз увеличивало шансы в раскрытии дел и поимке преступников, грамотному составлению словесных портретов и проведению первоначальных экспертиз, что тоже было отнюдь не лишне.

Учили, как вести дознание и проводить допросы. Выяснилось, что ведение допросов — это целая наука. С одним лекалом к людям из разных социальных слоев не подойдешь: один требует почтения, а на другого нужно и голос слегка повысить. К каждому из них следовало подобрать свой хитроумный ключик, а также использовать различные умелые уловки, чтобы выведать у преступника правду или вывести его на чистую воду.

Еще знакомили с видами преступлений и их классификацией, а в часы физической культуры натаскивали курсантов по приемам бокса и технике восточной борьбы с загадочным названием джиу-джитсу.

Окончив эти курсы с похвальной грамотой, Жора неожиданно был запрошен в Московское управление уголовного розыска, находящееся по соседству с Тверской милицейской частью. Когда он пришел в управление, то первым, кого увидел, был исправляющий должность субинспектора уголовного розыска Коля Осипов. Николай широко улыбнулся Стрельцову и крепко пожал ему руку. Георгий никогда не спрашивал его, но, похоже, это именно Осипов приложил руку к тому, чтобы после окончания курсов Стрельцова взяли в МУР.

Было тогда в управлении уголовного розыска несколько бригад, специализирующихся на разных видах преступлений. Первой, занимающейся убийствами и разбоями, руководил старший инспектор уголовного розыска Леонид Лаврентьевич Бахматов, бывший рабочий, невысокий коренастый человек с тонким носом с горбинкой, ходивший во френче с орденом Красного Знамени на груди, в кожаных галифе и сапогах со скрипом. К нему и провел Осипов Жору, когда тот вошел в здание МУРа. После короткого разговора Георгий был утвержден агентом уголовного розыска третьей категории первой бригады с должностным окладом в сто шестьдесят тысяч рублей, на что можно было купить пять кусков мыла, или четыре десятка яиц, или два с половиной фунта сахара, или четыре катушки ниток. Деньги были, конечно, скромными, но ведь, как говорится, на безрыбье и рак рыба. К тому же для начала это было не так уж и мало, имея в виду, что оклад начальника Московского управления уголовного розыска был всего-то триста тысяч рублей.

— Не дрейфь, — сказал ему Николай. — Раскроешь, скажем, за два месяца шестнадцать дел из двадцати, получишь сразу первую категорию. Раскроешь двенадцать дел из двадцати — получишь вторую категорию. Если семь дел раскроешь, то шиш без масла получишь. Ну а коль из двадцати дел раскроешь меньше семи, то можешь собирать манатки и снова становиться репетиром разных там дворянских и мещанских недорослей. Вот и кумекай, агент Стрельцов.

Георгий, ясное дело, кумекал. И дрейфить не собирался…

Обход улиц, близлежащих к Конной площади, Осипов со Стрельцовым начали с Мытной. Прошли ее всю, начиная от Казанской церкви на Якиманке и заканчивая Серпуховским Валом. Попутно прошли Конный, Арсеньевский, Сиротский и Хавский переулки и прилегающие к ним Хавскую, Татищева и Пожарную улицы. Назойливо стучались в дома, проходили во дворы, показывали ордера на досмотр помещений на предмет варения самогона, присматривались к хозяевам.

Народ был разный: зажиточный и бедный, хороший и не очень, злой и добродушный, вот только подозрительных что-то не попадалось.

Улицы Пожарная и Татищева, не доходя до Серпуховского вала, заканчивались тупиками, за которыми шли огороды, сохранившиеся еще с тех пор, когда здесь лежал Пожарный пустырь с огородами под картошку. Огороды эти так и звали: Пожарные.

На Пожарной улице зашли они в один дом. Там степенный мужик чинил сбрую. Представились: дескать, из милиции с проверкой. Мужик предъявленные бумаги внимательно прочитал, посмотрел с усмешечкой и сказал:

— Ищите…

Прошли в дом. Хороший дом. Видно, что хозяева в достатке проживают: на крашеном полу ковер, который и на стенку повесить не зазорно, на столе самовар медный, верно, хозяева не столь давно чайком баловались, кровать железная панцирная, на таких, видать, только баре да купцы почивать изволяли; швейная машинка «Зингер» с ручным и ножным приводами, шелковой нитью заправленная, на окошках — занавесочки тюлевые. В красном углу на полочке, белой атласной материей покрытой, образа в золоченых окладах. Все чистенько, опрятно и как-то покойно, что ли. Благостно как-то. Видать, в семье царствовали лад и покой, что по нынешним временам явление не частое. Осипову то ли завидно стало, что вот живут люди счастливо и безбедно, несмотря на повсеместные голод и разруху, то ли шлея ему под хвост попала, однако по его настоянию они минут сорок досматривали и дом, и сарай, и хлев. Увидев десятка полтора поросят и несколько упитанных хрюшек, да кур с гусями, которых кормила розовощекая хозяйка дома с аппетитными формами, Осипов еще более помрачнел, однако ни самогонного аппарата, ни ухоженной кобылы владимирских кровей в этой усадьбе обнаружено не было. Стоял, правда, во дворе сивый мерин-тяжеловоз. Явно ломовой, и под описание кобылы, которую имел жилистый мужик годов сорока пяти, этот мерин ну никак не попадал! Да и сам хозяин дома словесному портрету жилистого лошадника отнюдь не соответствовал: был он высок, телом крепок, возрасту тоже не соответствовал — ему на вид не более тридцати пяти. Обыскав везде, где было можно, Коля Осипов чего-то медлил. Хозяин, ходивший за милицейскими по пятам, не выдержав, произнес:

— Напрасно ищете. Нет у нас ни самогонного агрегата, ни самогону. Не пьем мы.

— Не пьете? — с вызовом посмотрел на него Николай.

— Нет. Не имеем такой вредной привычки, — серьезно ответил хозяин.

— Вредной, говорите? — переспросил Осипов, не скрывая раздражения.

— Ага, — подтвердил хозяин. И добавил убежденно: — И разорительной к тому же.

Осипов мрачно посмотрел на хозяина, кивнул то ли в знак согласия, то ли вместо «прощайте» и пошел со двора. За ним потопал Жора.

— Видал? — спросил Николай, когда они отошли несколько саженей от ворот усадьбы.

— Чего? — непонимающе посмотрел на него Стрельцов.

— Не пьют они. Дескать, оттого у нас и достаток, что не имеем такой привычки.

— И что в том худого?

— А то, что иным жрать нечего, а эти как сыр в масле катаются, — буркнул Осипов. — Так быть не должно! — рубанул он воздух рукой, словно в ней была зажата шашка. — Коли все страдают, так все! Не должно быть так, чтобы одни хрен последний без соли доедали, а другие жировали и наживались на чужой беде.

— Ты этих имеешь в виду, у которых мы только что были?

— А хотя бы и этих, — с некоторым вызовом ответил Осипов, продолжая злиться невесть на что.

— Да что-то непохоже, чтобы они на чужой беде наживались, — не согласился с другом и старшим товарищем Жора. — Ты видел, сколько у них всякой живности? Ее кормить надо, ухаживать каждый день. Да они часу свободного, наверное, на дню не знают.

Осипов промолчал. А потом велел Стрельцову взять все же этого мужика с достатком на заметку…

Проулок меж Пожарной и Мытной оказался становищем беспризорников. Стояло тут два заброшенных дома: один деревянный, в два этажа, с разобранной крышей, другой — наполовину деревянный, первый этаж каменный, в запустение еще не совсем пришедший. Когда Коля и Жора только ступили в проулок, раздался пронзительный свист и звонкий ребячий крик:

— Шухер, «мусора»!

Как они определили, что Осипов и Стрельцов из уголовного розыска, оставалось только домысливать. Очевидно, несмотря на возраст, глаз на легавых у них был шибко наметан. Тотчас из дверей и окон обоих домов посыпались пацаны, как горох из прохудившегося кармана, и бросились в сторону Пожарных огородов. Ловить кого-либо из них было бесполезно. Да и не стояло перед Осиповым и Стрельцовым такой задачи.

— Здесь нам делать нечего, — заявил Осипов, и они снова вышли к Хавскому переулку и направились в сторону Люсиновской улицы. Ступив на нее, Коля и Жора начали обход дворов, двигаясь от Серпуховского вала на север, в сторону Добрынинской площади.

Самогонку, аж восемь четвертей[8], они нашли в чулане одного из домов близ пересечения Люсиновской с Большой Серпуховской улицей. Там же стоял и самогонный агрегат на два ведра, спрятанный под грубую рогожу. Осипов покривился, но делать-то нечего: пришлось составить акт на изъятие аппарата и самогона. Все противозаконное хозяйство под причитания дородной бабы и молчание худого хмурого мужика вытащили во двор и прикрыли мешковиной.

— Ничего не трогать, — сурово произнес Николай, указывая пальцем на аппарат и бутыли, и, строго сдвинув к переносице брови, добавил: — К вечеру приедут милиционеры из райотдела и все это у вас конфискуют. Ежели пропадет аппарат или хоть одна четверть самогона, вы будете задержаны за укрывательство вещественных доказательств преступления и преданы карающему, но справедливому революционному суду.

Баба всплеснула руками, бухнулась на колени и запричитала в голос. Мужик косо посмотрел на нее и опять промолчал.

Хозяин одного из домов близ бывшей усадьбы Белкина в точности подошел под описание жилистого мужика. Звали его Николаем Кокориным, был он среднего роста, возраст — сорок три года от роду, а в хозяйстве имелась ухоженная кобылка чистых кровей. Недалеко от ворот стояла рессорная бричка с откидным кожаным верхом. Усики и небольшая бородка также имелись. Словом, и Коля, и Жора незамедлительно обратили на него особое внимание. Поэтому досмотр происходил дотошно и с исключительной привередливостью. Пол в доме был осмотрен тщательнейшим образом: искали пятна крови. И кровь отыскалась. Но не в доме, а во дворе на дощатом настиле, что уводил на огороды.

Подозвав хозяина, Осипов подозрительно спросил:

— А это что за пятна?

— Небось кровяные, — равнодушно ответил тот.

— Вот и я думаю, что кровяные, — поднимаясь с корточек, зловеще произнес Николай и вперил взгляд в мужика: — А откуда кровь-то? Чья она?

— Чай, Вени нашего кровь, — нетвердо промолвил мужик. — Больше как бы некому.

— Вени? — Коля и Жора переглянулись. — Какого еще Вени? Его возраст, место проживания?

— Возраст евоный уж за восемь месяцев был, — охотно ответил мужик. — Проживает он, то есть проживал, — поправился мужик, совсем не печалясь, — тута, в ентовом дворе. Шесть с половиной пудов весил, сволочь!

Осипов и Стрельцов снова озадаченно переглянулись.

— Ты о ком разговор ведешь, дядя? — недобро спросил Осипов.

— О хряке мовом, — недоуменно ответил мужик. — А вы об ком?

— Так Веня — это свинья твоя, что ли? — хохотнул Жора.

— Ну да, хряк, — сморгнул мужик.

— Ты что, потешаться над нами удумал? — мельком и крайне неодобрительно глянув на улыбающегося Георгия, произнес Осипов. И добавил: — Ну-ну, дядя. Поглядим, как ты у нас в управлении будешь насмешки свои строить…

Подозрение усилили найденные Стрельцовым в сарае мешки с овсом.

— Чьи мешки? — подражая Осипову, строго спросил Георгий.

— Мои, — ответил мужик, — а то чьи же… На рынке покупал. Дешево достались.

— Где куплены? — снова насел на мужика Осипов.

— В лавке, где ж еще? — недоуменно промолвил мужик.

— С какой целью?

— Ну, вы прям непонятливые какие! — Удивлению мужика уже не имелось границ. — Чтобы кобылу свою кормить. Я, чай, извозчиком служу. На бирже стою…

— На какой? — быстро спросил Коля.

— Дык, на Лубянской, — последовал ответ.

— А на Конной площади бываешь?

— Не-е, — протянул мужик. — Опосля того, как там Морозовскую больницу построили, делать там стало неча.

— И лошадку свою ты туда торговать не ходил? — ехидно поинтересовался Осипов.

— Не, не ходил, — мотнул головой мужик. — Мне это без надобности. Самому кобылка нужна. Кормилица она моя.

— Зато у нас имеется надобность тебя в нашу управу отвести. Вместе с кормилицей, — жестко произнес Осипов. — Собирайся давай, дядя…

— Да пошто же сразу в управу-то? — всполохнулся мужик. — За что? Не пойду я никуда!

— Пойдешь, — зло ощерился Николай и схватил его за руку. — Как миленький пойдешь…

— Не пойду! — Мужик с силой вырвал руку и бросился к дому.

Осипов выхватил из кобуры наган и взвел курок:

— Стоять!

Мужик уже подбежал к ступеням крыльца.

— Стоять, я сказал! — Николай поднял наган и выстрелил в воздух.

Мужик пригнулся, замер, да так и остался стоять, будто бы окаменел.

Николай Осипов подошел к нему и почти ласково произнес:

— Не надо усугублять и без того аховое твое положение, дядя. Мы тебя задерживаем по подозрению в нескольких убийствах. Ты у нас теперь первый и самый главный подозреваемый. Так что лучше не рыпайся и исполняй приказания, если не хочешь схлопотать пулю. И запрягай давай… свою лошадку.

Когда мужик запряг лошадь и открыл ворота, Коля связал его руки приготовленным для таких целей ремешком. Просто так не развяжешь!

— Лошадью можешь править? — спросил он Георгия.

— Нет, — немного подумав, ответил Стрельцов.

— Тогда держи этого, — кивнул Коля на впавшего в неизбывную тоску мужика, а сам сел на козлы: — Ну что, родимая, поехали!

В управлении, куда они доставили задержанного Николая Ильича Кокорина, было много народу: вторая бригада старшего уполномоченного инспектора МУРа Ивана Васильевича Филиппова, занимающаяся борьбой с подделкой денег, вместе с гэпэушниками НКВД повязали едва ли не целую роту фальшивомонетчиков, аж восемьдесят три человека! Накрыты они были все разом в трех подпольных мастерских по производству фальшивых денег (с самыми настоящими печатными станками) в результате четко продуманной и хорошо спланированной операции. Часть из арестованных под присмотром вооруженных милиционеров и чекистов угрюмо толпилась в коридоре, ожидая вызова в комнату приводов для допроса, часть дожидалась своей очереди под замком. Если бы эти «делатели марок»[9], подпиравшие стены в коридоре, затеяли бы вдруг бузу, кое-кто из них запросто бы смог сбежать из управления, даже если охранники затеяли бы стрельбу. Однако даже намека на попытку сплетовать[10] не было: среди арестованных имелось много граверов, типографских цеховых, техников, резчиков и прочих граждан уголовных специализаций, отнюдь не склонных к силовым действиям и оказанию сопротивления. Их можно было бы назвать интеллектуальной элитой уголовного мира. Хотя больше половины, как выяснилось благодаря Владимиру Матвеевичу Саушкину, были «марочниками»-рецидивистами, известными московскому сыску еще с дореволюционных времен.

Владимир Матвеевич находился в комнате приводов, или допросной, как он ее иногда называл, так как без опознавателя в таком серьезном деле совершенно не обойтись.

Саушкин сидел в сторонке и слушал ответы на вопросы дознавателя. Если было все ладно, он лишь молча кивал, и по окончании допроса у арестованного снимались отпечатки пальцев, а фотографических дел мастер Юрий Петрович Еремин снимал их лица допотопным тюремным аппаратом, приобретенным сыскной полицией Москвы еще в самом начале века.

Если же арестованный начинал врать и изворачиваться, что Владимир Матвеевич всегда чувствовал и примечал по каким-то одному ему известным деталям и приметам, Саушкин останавливал допрос, лез в свою картотеку и доставал оттуда карточку со всеми данными на допрашиваемого преступника. Память у Владимира Матвеевича была отменная, профессиональная, и если он хотя бы раз в жизни пересекался с каким-либо уголовником лично или даже заочно, просто регистрируя его в своей картотеке, то помнил и его имя, и кличку, и дело, по которому тот проходил.

Видя, что допросы «марочников» затянутся надолго, Осипов и Стрельцов провели Кокорина в свой кабинет, где располагалась их группа или бригада, как ее часто именовали в официальных документах. Леонид Бахматов был на месте: принимал телефонный звонок от какого-то важного лица и отчитывался о расследовании убийств, похоже, тех самых, которыми в данный момент занимались Осипов со Стрельцовым.

Леонид Лаврентьевич мельком взглянул на вошедших, немного задержал взгляд на Кокорине и кивнул, дескать, ждите, покуда не освобожусь. А сам продолжал слушать начальственное лицо на другом конце провода, изредка вставляя короткие фразы:

— Ленин? Понял вас… Сам Ленин? Да, будет исполнено… Постараемся… Да, в самое ближайшее время…

Наконец разговор закончился. Бахматов сел, вытер лоб рукавом френча и, оглядев пришедших, строго спросил:

— Слышали?

— Да, — ответил Осипов за себя и Георгия.

— Я только что имел разговор с товарищем Фотиевой, личным секретарем товарища Ленина. — Бахматов со значением посмотрел на Колю. — Владимир Ильич весьма интересуется ходом расследования дела убийцы-маниака и приказывает ускорить процесс его поимки и предания нашему справедливому суду… А это еще кто?

— А это наш подозреваемый, Леонид Лаврентьевич, — покосился в сторону Кокорина Осипов. — Подходит под описание нашего убивца полностью. Еще и сбежать от нас пытался.

— Ничо я не пытался, — огрызнулся Кокорин.

— Так-так, — с интересом посмотрел на мужика Бахматов. — Стало быть, извозчик?

— Ну, извозчик, — хмуро отозвался Кокорин. — А что, быть извозчиком стало уже непозволительно?

— Позволительно, — просто ответил старший уполномоченный инспектор. — А вот людей убивать — нельзя.

— Я никого не убивал. Вы это… напраслину на меня возводите, вот.

— Напраслину? — зло посмотрел на него Леонид Лаврентьевич. — Значит, доказательств вины своей желаешь получить? — перешел он на «ты». — Хорошо. Будут тебе доказательства… — И снова посмотрел на Колю: — Вот что, Николай. А бери-ка ты наш «Чандлер» и дуй в адреса этих двух извозчиков, что видели того жилистого мужика, который пасется на конном базаре и якобы продает свою кобылу. Хватай их за шкирку и вези немедля сюда! Для опознания личности. И поглядим после, — перевел взгляд на Кокорина Бахматов, — кто на кого напраслину возводит.

— Будет сделано, Леонид Лаврентьевич, — охотно отозвался Осипов и стрелой вылетел из кабинета.

Однако все сказанное не произвело на Кокорина никакого впечатления. Он как сидел, тупо уставившись на носки своих сапог, так и остался сидеть. Его поведение немного озадачило Бахматова. Правда, на предварительных допросах он видывал всяких арестантов. Были и такие, что на прямые обвинения лишь криво усмехались. Иные, припертые неопровержимыми уликами к стенке, продолжали отнекиваться, не сожалея о содеянном. Один из таковых, под фамилией Богуславский, выдавал себя за работника Наркомата внутренних дел. Он производил по липовым ордерам со своими подельниками, также выдававшими себя за чекистов, обыски в богатых квартирах и «экспроприацию» денег, драгоценностей, произведений искусства и иного ценного имущества. Так этот псевдочекист во время предъявления ему обвинения в убийствах и грабежах выглядел удивительно спокойным, даже где-то благодушным. Таким может быть разве что человек, исполнивший свое предназначение, после чего ему уже не страшна близкая смерть. Говорят, когда его вели на расстрел, он насвистывал какую-то замысловатую арию и весело поглядывал на своих конвоиров. Поворачиваться к стенке не пожелал — встал лицом к расстрельной команде и с легкой усмешкой оглядывал их молодые лица. Он даже не моргнул, когда прозвучал залп. Несколько мгновений еще стоял с просветленным лицом, невольно заставив расстрельную команду сжаться от суеверного ужаса, а затем упал ничком на землю. Позже выяснилось, что фамилия Богуславский вымышленная. На самом же деле этот псевдочекист был родом из князей Голицыных и являлся то ли сыном, то ли племянником бывшего московского губернатора и камергера князя Владимира Михайловича Голицына…

Николай Осипов вернулся так скоро, словно не съездил на полудохлом стареньком моторе, а слетал на новеньком французском аэроплане «Ньюпор». Вместе с ним в кабинет первой бригады вошли те самые двое извозчиков, с которыми Коля имел дознавательскую беседу в Гусенковском извозчичьем трактире.

— Здравия желаем, — поздоровались едва не хором извозчики, дружно поснимав треухи. Мельком глянули на Кокорина и не проявили никакого интереса.

— Здравствуйте, мужики, — поздоровался с ними Бахматов. — Приносим извинения, что вот так взяли и выдернули вас от ваших дел, но у нас тоже дело, очень важное и к тому же не терпящее отлагательств.

— Да мы чо, мы всегда с понятием, — ответили извозчики, усаживаясь на стулья у стены. — Ежели власти нужно помочь, так мы завсегда с охотой.

— А дело у нас, мужики, вот какое… — начал Бахматов, мельком глянув на Кокорина, с интересом следившего за происходящим. Вот только признаков беспокойства не видать. — Узнаете ли вы этого гражданина? Приходилось ли вам видеть его, а если приходилось, то когда и при каких обстоятельствах?

— Ну, видел я его, стало быть, — охотно ответил извозчик, что был помоложе.

— Где? — быстро спросил Леонид Лаврентьевич. — При каких обстоятельствах?

— Так это, на Лубянской бирже он стоит, — ответил извозчик. — Седоков дожидает. А когда, значит, берет кого, то, стало быть, везет туда, куда ему укажут. Мы вот с Антипом Маркелычем, — указал извозчик на своего товарища, — тоже там стоим и извозом, стало быть, занимаемся.

— Как его зовут, вы не знаете, — скорее утвердительно, нежели с вопросительной интонацией произнес Бахматов.

— Нет, лично мы, стало быть, с этим гражданином незнакомы и при встречах друг с другом не ручкаемся. И фамилию евоную я не знаю и не слыхал никогда, — ответил извозчик. — Там, на Лубянской площади, нашего брата-извозчика столько выстаивает, сколь, надыть, червей ползает на покойнике, когда тот тухнуть начинает. И ваньки стоят, и резвые, и лихачи, и ломовики… Сотни нас, ежели не тыщи! Поди, стало быть, упомни всех-то… Хотя помню, он мою пролетку чуть не зашиб, я ему тогда, помнится, еще плетью помахал, а он только скривился. Не знаю, помнит он сей факт или нет. Но тогда я на него шибко обиженный был.

— Ясно, — констатировал Бахматов. — Но вы вот рассказывали моему товарищу, что бываете на Конной площади в Замоскворечье. И коли уж вы знаете в лицо указанного вам гражданина по Лубянской бирже, то не видали ли вы там этого человека?

— Не-е, — протянул извозчик. — На конном базаре я его не видел. На Лубянке видел, а на конном, стало быть, нет.

— А вы что скажете? — обратился Бахматов к второму извозчику.

— А то же самое, значица, и скажу, — ответил тот. — На бирже Лубянской он, то есть гражданин ентот, да, стоит. Частенько в рядах извозчичьих ево вижу. Все жирных клиэнтов подбирал. Везучий он! А вот на конном базаре, нет, не встречал. И ежели вы думаете, что это тот самый человек, о коем нас расспрашивал ваш товарищ в трактире Гусенковском, так то не он. Тот жилистее, бородку имеет поменьше, и седины в ей побольше. И росточком чуть повыше будет гражданина вашего…

Бахматов и Осипов переглянулись.

— Да ты повнимательней посмотри, — нетерпеливо произнес Николай. — Борода — не главное, она и подрасти может.

— Может, — согласился Антип Маркелыч. — Да только вот росточек-то побольшее стать не может никак. Не пацан он, чтоб за пару месяцев на три вершка вырасти.

— Ага, тот, стало быть, и росточком поболе будет, и волосом поседее, — поддакнул своему товарищу извозчик помоложе.

— Да как вы можете определить, каков у него рост, ежели он сидит? — удивился Коля.

— И-и, паря! Мы, почитай, полжизни своей сиднем проводим. Профессия у нас такая. Посиди с наше на козлах-то, так тоже определять начнешь, каков у ково рост. Само оно как-то уже определяется…

Наступило молчание. Кокорин как сидел, уставившись на носки своих сапог, так и продолжал сидеть. Казалось, он даже не дышал.

Леонид Лаврентьевич Бахматов все более хмурился и искоса недовольно посматривал на Николая Осипова. Агент уголовного розыска третьей категории, в свою очередь, недовольно поглядывал на извозчиков: вот что ты с ними будешь делать, все расследование развалили! А оно так хорошо складывалось. Как было бы славно, ежели б они в один голос заявили, что этот мужик по фамилии Кокорин и есть тот самый извозчик, что приходил торговать на Конную площадь свою кобылу, да так ее и не продал. Тогда бы сразу закрыли дела по восемнадцати трупам, прекратилось бы недовольство москвичей по поводу бездействия уголовного розыска. Глядишь, еще и на повышение пошел бы.

— А та кобылка, запряженная в бричку с кожаным верхом, что у ворот простаивает, евоная, что ли, будет? — нарушил молчание Антип Маркелыч, кивнув на Кокорина.

— Да, его, — подтвердил Осипов.

— Ну, так и кобылка эта не та будет, — констатировал извозчик, окончательно разбив вдребезги последние надежды Николая. — У тово мужика кобылка была чистых владимирских кровей. Ее за версту видно! А эта, что у ворот стоит, хоть и неплоха, да явно полукровка.

— Ага, точно, — подтвердил другой извозчик.

— Что ж, — снова немного помолчав, произнес Бахматов. — Спасибо, товарищи, за помощь. Вы свободны.

Когда извозчики ушли, он уперся взглядом в Кокорина, продолжавшего сидеть неподвижно, и громко произнес:

— Товарищ Кокорин! Вы можете быть свободны. — Через паузу, глядя выше его головы, добавил: — Мы официально приносим вам свои извинения за причиненное беспокойство.

Вышедший из оцепенения Кокорин какое-то время продолжал сидеть на стуле. На бирже извозчичьей говаривали, что, ежели кто попадал в руки ЧК, то уже никогда не возвращался. Исчезали бесследно, будто бы и не жили. Даже могилки не оставалось. А тут выпускают, да еще с извинениями…

Уголовный розыск хоть и не ЧК, но и про него тоже слухи всякие ходят. Да что там слухи! Вон у соседей Василь Степаныча и Матрены Ивановны, что через дом по правую руку проживают, сынок был Гриша. Обыкновенным парнем рос. Сметливый, ловкий. Выпивал, правда, частенько. Подраться был не прочь. Так по молодости лет простительно: кто ж из молодых-то парней при новой власти не выпивает и не дерется? Раньше бы таковских враз приструнили бы, а теперь все иначе. Простой человек себя вольно чувствует, по зубам от городового да околоточного, как ранее, получить уже не опасается: не те ноне наступили времена.

Ну а однажды, ближе к ночи уже, пришли как-то к Василь Степанычу и Матрене Ивановне люди с револьверами. Бумагу показали с подписями да печатями. И сынка их Гришу заарестовали без промедления. Опосля Василь Степаныч рассказывал, что Гришу в каком-то «гоп-стопе» обвиняли. Будто бы он по ночам одиноких да подвыпивших людей подкарауливал и грабил. Все, дескать, забирал, ничем не брезговал. В одном исподнем, мол, оставлял. Да еще и предупреждал, что ежели-де обобранный в милицию обратится, то непременно того найдет и пришибет до смерти…

Словом, взяли Гришу. Обыск в доме учинили. Все вверх дном перевернули. Ничего, конечно, не нашли. Василь Степаныч им: на Гришу напраслину возводите, не вор он и не грабитель. Подраться может, а чтоб грабить — это чистая напраслина. У кого хошь, мол, спросите. А те, что с револьверами, отвечают ему строго: дескать, разберемся с вашим сынком, не боитесь. Все, мол, будет произведено, согласно нынешних, самых справедливых и народной властью устроенных законов… Разобрались, ага! На шесть годочков опосля Гришу-то посадили. И больше бы дали, да суд учел, что ранее он судим не был и на учете ни в каких милицейских отделениях не состоял. Уж как Матрена Ивановна убивалась…

— Вы свободны, Кокорин, — повторил Бахматов. — Ступайте уже. Заждались вас дома небось. Проводи его, Стрельцов.

— Ага. Благодарствуйте, — поднялся наконец со своего места бывший подозреваемый. Дошел до двери, остановился, оглянулся.

— Да идите уже, — махнул рукой Бахматов, улыбнувшись. — Оглядываться — плохая примета.

— Ага, — снова сказал Кокорин. И быстро вышел в отворенную для него Жорой дверь. — Я уж думал — все, — сказал он, когда они вместе со Стрельцовым вышли из здания МУРа.

— Что «все»? — спросил его Георгий.

— Что посодют меня.

— Мы не сажаем, — невесело буркнул Жора. — Мы только находим, ловим, задерживаем и производим предварительное расследование. Да и не сажают у нас теперь за просто так. Не то что в царские времена…

— Раньше-то аккурат за просто так и не сажали, — неожиданно возразил ему осмелевший Кокорин и добавил: — И не тягали в полицию людей ни за что ни про что.

— Но мы же разобрались во всем, — смутился Стрельцов. — Очень оперативно разобрались. Вам не за что на нас обижаться.

— Ага, — непонятно, то ли согласно, то ли с недоверием и иронией ответил Кокорин. Потом уселся на козлы и, стеганув несильно кобылку и уже не оглядываясь, выехал со двора…

Пока Жора провожал бывшего подозреваемого, у Бахматова и Осипова состоялся непростой разговор…

— Ну что, — язвительно спросил Колю Бахматов. — Споймал убийцу-маниака?

— Так ведь он был похож по описанию, Леонид Лаврентьевич, — без всякой оправдательной нотки заявил Осипов.

— Похо-ож, — проворчал Бахматов. — Этого, как видишь, оказалось маловато.

— Ну а что, надо было мимо пройти, что ли? И даже не проверить? — продолжал упорствовать Осипов. Выглядел он обиженным и не понимал, за что его укоряют: все было сделано по закону. А ошибки могут быть у всякого.

— Ну ладно, Николай, — примирительно произнес Леонид Лаврентьевич. — Вы со Стрельцовым сделали все правильно. Этот Кокорин и правда по приметам похож на нашего убийцу… Я бы и сам перепутал… В нашем деле случаются такие накладки. И это очень хорошо, что мы сразу разобрались.

— А я что говорю… — взбодрился Коля. — А вообще этот Кокорин, я бы сказал, очень странный тип. Видели же: тут его судьба, можно сказать, решается, опознание происходит, а он сидит, как истукан, словно его ничего не касается. Как рецидивист какой прожженный, честное слово…

— Странный, говоришь… Таких странных типов по Москве — многие тысячи будет! — после недолгого молчания сказал Леонид Лаврентьевич. — Так что, теперь мы их всех в подозреваемые будем записывать?

— Нет, конечно, — усмехнулся Коля. — Но этот Кокорин…

— Ладно, ладно, — не дал договорить Осипову Бахматов. — Значит, так. Вы со Стрельцовым…

В это время в кабинет вошел Жора и уселся на свое место.

— Значит, так, — повторил Леонид Лаврентьевич. — Завтра вы возобновляете обход улиц, близлежащих к Конной площади. Много уже прошли? — Старший инспектор посмотрел на Георгия, ожидая от него ответа, но за него ответил Осипов:

— Прошли всю Мытную, от церкви Казанской вплоть до Серпуховского Вала. Еще прошли всю Хавскую улицу, а также улицы Пожарную и Татищева. Прошли переулки Конный, Арсеньевский, Хавский и Сиротский… — Он немного помедлил, припоминая, и продолжил: — Потом вышли на Люсиновскую. Здесь как раз обнаружили самогонку, аж восемь четвертей, и самогоноварительный аппарат на два ведра. Потом дальше пошли по Люсиновской и недалеко от Белкинской усадьбы набрели на дом этого Кокорина и…

— Значит, Люсиновскую вы всю не прошли, — констатировал Леонид Лаврентьевич.

— Не всю, — ответил Коля.

— Завтра пройдете. А потом сходите на Шаболовку. Всю ее пройдете, начиная прямо от Серпуховского Вала… Коровий Вал тоже надлежит пройти. Цель та же: под предлогом досмотра домов на предмет самогоноварения ищете жилистого извозчика сорока пяти лет или немногим поболее, имеющего чистокровную владимирскую кобылу. — Бахматов немного помолчал и добавил: — И, что очень важно, чтобы опять не попасть впросак, — ищите какие-нибудь улики, что может изобличить хозяина дома в убийствах: пятна крови на полу, вещи чужие… Словом, все то, что можно посчитать подозрительным. Уяснили?

— Уяснили, — кивнул Коля.

— Тогда все, идите работать, — сказал Бахматов. И принялся перебирать бумаги, разложенные на столе.

Глава 7. Неизвестный господин с тонкими усиками

Георгию Стрельцову в бригаде Бахматова нравилось. Работа значительно отличалась от той, которую ему поручали в Тверском районном отделе милиции. Там приходилось заниматься разной мелочью: кражей постельного белья, пьяными драками, уличными грабежами. Единственное серьезное и запоминающееся дело было по краже церковных ценностей из ризницы приходского храма Успения Пресвятой Богородицы на Чижевском подворье. Но там он был в подчинении у Коли Осипова в роли рядового исполнителя.

А в МУРе — настоящие дела, масштабные. Взять хотя бы убийцу-извозчика. Около двух десятков трупов! А может, даже и поболее. Такого дела даже Владимир Матвеевич Саушкин не упомнит. А ведь почти тридцать лет в московском сыске проработал и всяких-разных преступников перевидал.

Как там говорил ему Осипов, когда Жора только-только был утвержден агентом уголовного розыска третьей категории? «Раскроешь за два месяца шестнадцать дел из двадцати, получишь сразу первую категорию. Раскроешь двенадцать дел из двадцати — получишь вторую категорию. Если семь дел раскроешь, то шиш без масла получишь. Ну а коль из двадцати дел раскроешь меньше семи, то можешь собирать манатки и снова становиться репетиром разных там дворянских и мещанских недорослей…»

На счету Жоры как агента МУРа было уже два раскрытых преступления с его самым непосредственным участием.

Первое дело было несложным.

На второй день его работы в Московском управлении уголовного розыска дежурный по управлению привел в комнату первой бригады пожилую женщину в длинной до пят юбке и двубортном пиджаке, явно перешитом из мужского. Поскольку Стрельцов в кабинете был один (знакомился с текущими делами), дежурный поручил гражданку ему.

— Это вы здесь старший? — спросила гражданка, недоверчиво оглядывая Григория. Очевидно, его вызывающая молодость не внушала ей доверия.

— На данный момент я, — бодрым голосом ответил он. Слово «старший» из ее уст прозвучало весьма неплохо…

— Я по поводу разбойного нападения, — заявила гражданка, смирившаяся, верно, с возрастом «старшего». Чего тут придираться: в нынешнее время так много молодых людей появилось на начальнических должностях, что просто диву даешься. Уполномоченные, комиссары… Даже в наркоматах заседают такие молодые люди, что впору подумать, что в правительство их взяли прямо с гимназической или студенческой скамьи. Вот и этот, «старший», верно, вчерашний студент.

О-хо-хо, ну и времена настали…

Гражданка вздохнула и проследила за тем, как «старший» достал из ящика стола бумагу, положил ее на стол и, быстро очинив карандаш перочинным ножиком, записал посередине листа:

Протокол

Ишь, без ошибок записал… Грамотный!

— Будьте добры, представьтесь, пожалуйста.

Еще и вежливый…. И такие при новой власти встречаются.

— А вас как зовут? — подняла на него глаза пожилая женщина.

— Простите, я не представился, — спохватился Жора. — Агент уголовного розыска Стрельцов Георгий Фомич.

— Александра Александровна Угрюмова, — представилась женщина.

— Род занятий? — продолжил допрос Жора.

— Я — секретарь Ермоловой, — ответила Угрюмова и мельком глянула на агента уголовного розыска. Но тот, как она и предполагала, никак не отреагировал. Поэтому Александра Александровна уточнила: — Актрисы Марии Николаевны Ермоловой.

— Той самой Ермоловой?

— Да, той самой, — не без гордости, но сдержанно ответила Угрюмова. — Народной артистки республики…

— Ее что… убили? — осторожно, слегка понизив голос, спросил Георгий.

Александра Александровна вздрогнула и с негодованием посмотрела на агента уголовного розыска. Какая бестактность! Вот так, без сочувствия и благоговения, спросить, не убили ли великую Ермолову? Откуда у них, столь молодых, такая черствость души? А поначалу-то какое приятное впечатление произвел.

Сама Александра Александровна являлась истовой и даже фанатичной почитательницей таланта Марии Николаевны Ермоловой. Было время, когда она хаживала за актрисой по пятам, и однажды Ермолова, выйдя из своего особняка, заговорила с ней. У Александры Александровны от накативших эмоций подкосились ноги, и она едва не грохнулась на булыжную мостовую Тверского бульвара. Хорошо, что ее поддержал супруг Ермоловой, известный на Москве адвокат и присяжный поверенный Николай Шубинский. Вот было бы дело, если бы она разбила о мостовую лоб в благоговейном экстазе!

Прошло немало времени, прежде чем Мария Николаевна стала считать Угрюмову своей подругой. А та, сделавшись из почитательницы актрисы ее товаркой, уже буквально ни на шаг не отходила от Ермоловой.

Скоро пришло время, когда Мария Николаевна уже не могла обходиться без помощи Александры Александровны. Угрюмова стала для нее секретарем, экономкой, медицинской сестрой, сиделкой… Ведь в быту Ермолова была совершенно беспомощна. Прямо как малый ребенок.

Александра Александровна покупала продукты и готовила для нее завтраки, следила за ее гардеробом, являлась неким посредником и связующим звеном между ней и мужем, поскольку жила актриса с ним формально, лишь ради детей, и редко разговаривала с ним лично. А еще Угрюмова занималась детьми Марии Николаевны и их гувернерами и гувернантками, всегда сопровождала ее в гастрольных поездках, в том числе и заграничных, а когда Ермолова ушла со сцены и никого не желала принимать у себя, она была единственным человеком, кроме детей и внуков, кого великая актриса хотела видеть.

Жила Ермолова все там же, в своем особняке на Тверском бульваре. Ее, конечно, уплотнили, подселив товарищей из «ответственных работников», но звание народной артистки позволило ей сохранить за собой несколько комнат на антресолях. Кроме того, за ней осталась дача в подмосковном Владыкино, где она жила летом и осенью, едва ли не до первых заморозков. Конечно, вместе с Александрой Александровной. Поздней осенью они с Угрюмовой возвращались в особняк на Тверском бульваре, и длинными зимними ночами Александра Александровна читала Ермоловой переводные немецкие романы, заменяя в них печальные моменты на счастливые, чтобы народная артистка, ставшая сентиментальной и слезливой, лишний раз не лила слезы над сценами с неразделенной любовью и гибелью главных героев, что нередко случалось…

Всего этого Жора, естественно, не знал, но замешательство посетительницы все же заставило его немного затушевать свою прямоту. Он сдержанно кашлянул в кулак и немного виновато произнес:

— Простите, но наш отдел занимается преимущественно убийствами. Поэтому я так и спросил…

— Нет, Марию Николаевну не убили, слава тебе господи, — продолжая негодовать, ответила Александра Александровна. В какой-то момент она хотела перекреститься, но раздумала, осознав, что милиция — не самое подходящее место для крестного знамения. — На нас, вернее, на меня было совершено разбойное нападение. — Угрюмова перевела дух и добавила: — Вы, как мне сказал ваш дежурный, занимаетесь не только убийствами, но и такими нападениями.

— Они были вооружены? — быстро отреагировал Стрельцов.

— А как же! Именно вооружены. А вы что, хотите сказать, что ваш дежурный ошибся и привел меня не туда? Вооруженными преступниками занимается кто-то другой?

— Нет, гражданка Угрюмова, — заторопился с ответом Жора. — Наш дежурный привел вас именно туда, куда надо. Я и весь наш отдел как раз и занимаемся убийствами и вооруженными ограблениями. Итак, слушаю вас очень внимательно…

— Так я и говорю: на дачу Марии Николаевны Ермоловой было совершено разбойное нападение, — начала Угрюмова. — Я приехала, чтобы приготовить все к приезду Марии Николаевны, и тут врываются эти… — Она замолчала, видимо, подбирая подходящие слова.

— А когда это произошло? — воспользовавшись наступившей паузой, спросил Стрельцов.

— Вчера вечером, — ответила Александра Александровна.

— Где находится ваша дача? — задал очередной вопрос Жора, что-то записав в протоколе допроса.

— В селе Владыкино, — сказала женщина.

— В каком часу ворвались налетчики?

Угрюмова только пожала плечами.

— Ну, до девяти вечера или позже? — попробовал уточнить Жора.

— Позже, — не очень уверенно ответила пожилая женщина. — Я ведь на часы не смотрела.

— Хорошо, продолжайте, пожалуйста, — попросил Стрельцов.

— Я приехала днем, чтобы приготовиться к приезду Марии Николаевны. Летом Мария Николаевна часто любила приезжать во Владыкино, чтобы отдохнуть от городской суеты. Она подолгу жила на даче вместе с сестрами и детьми, иногда едва ли не все лето и даже часть осени, когда у нее не было спектаклей. Дача во Владыкине небольшая, но в ней нередко бывало столько гостей, что некоторым из них приходилось спать на веранде. Когда еще был жив батюшка Марии Николаевны, то она вместе с ним и своими сестрами…

— Простите, — перебил ее Жора, посчитавший, что рассказ о семье актрисы Ермоловой, ее пристрастиях и окружении здесь совсем не к месту, — вы начали с того, что приблизительно после девяти вечера на вашу дачу ворвались вооруженные грабители. Расскажите, пожалуйста, как это произошло?

— К этому времени я успела убраться, высушила постельное белье, перемыла посуду и поставила самовар. Уже допивала чай, когда услышала шаги на веранде. Потом открылась дверь, и вошел сначала один человек. У него было очень злое круглое лицо. Он посмотрел на меня и сказал: «Сиди и не рыпайся». И добавил неприличное ругательное слово, которое мне не хочется повторять…

— Не повторяйте, я все понял, — сказал Жора. — Что дальше?

— Следом за первым бандитом вошли еще трое. Круглолицый, что вошел первым, велел одному из этих троих держать меня на мушке и, если что, пристрелить. Он так и сказал: «Дернется или заорет — пристрели ее как собаку»… — Угрюмова повела плечами и поежилась, словно ей вдруг стало холодно. Потом с некоторым усилием продолжила: — Они стали рыскать по комнатам и выносить вещи: кресла, стулья, картины, перину и постельное белье из спальни, занавеси и шторы, столовое серебро, посуду, продукты, которые я привезла. Вынесли даже зеркало в медной раме из будуара Марии Николаевны и шелковые гобелены ручной работы, которые она привезла из гастролей в Италии. На них были библейские сюжеты: «Иисус и самарянка у колодца» и «Святой Павел проповедует в Афинах». Мария Николаевна их очень любила, ведь это были настоящие произведения искусства… А с веранды унесли плетеные стулья и плетеный же стол… — Александра Александровна снова немного помолчала и добавила: — Они вынесли все, что можно было вынести. Все, вы понимаете? На даче остались только голые стены! — При последних словах она посмотрела на Стрельцова так, словно это он был виноват в том, что грабители дочиста обчистили дачу народной артистки, и Георгий невольно почувствовал себя неуютно. — Когда преступники уходили, то этот человек с круглым лицом, который был у них наверняка главным, сказал, что, если я пойду жаловаться в милицию, то он найдет меня и пристрелит… — закончила она.

Это была удача. Настоящее дело! Вооруженная банда налетчиков! Наверняка это их не первое дело. И не последнее. К тому же, судя по всему, они не скрывают своих лиц, действуют открыто и нагло, а все награбленное вывозят на лошади с телегой или повозкой, которую хоть кто-нибудь да увидел.

Как их учили на курсах уголовного розыска?

Выжми из свидетеля все, что он знает, все, до самых последних мелочей, каким сам свидетель не придает никакого значения и почти забыл. Истина всегда прячется в деталях…

Задавай такие вопросы, ответы на которые отражали бы не только физические черты преступников вроде шрама, бельма на глазу или наколки на руке, но и их имена, клички, черты их характера, часто употребляемые словечки, тембр голоса, жесты, походку…

Ищи подобный преступный почерк в других схожих делах. Когда уже нашел и уверен, что действовала одна и та же банда, — объединяй эти дела в одно и ищи нечто общее для всех дел.

Обращай внимание на предметы, которые трогали руками преступники. Найденные отпечатки их пальцев всегда проверяй на наличие подобных отпечатков в картотеке с дактилоскопическими картами. Совпадение отпечатков, найденных на месте преступления и имеющихся на дактилоскопических карточках, есть прямая и неопровержимая улика и лучшее доказательство в причастности к преступлению.

Ищи сторонних и случайных свидетелей, поскольку так, чтобы преступление совершилось и никто ничего не видел и не знает, — не бывает никогда. Обязательно найдется тот, кто что-то видел или слышал. Найти таких свидетелей сложно, поскольку часто они и сами не ведают, что видели и слышали что-то важное. А если и знают, то по собственной воле в милицию не пойдут. Найти таких свидетелей, заставить их говорить и не мытьем, так катаньем выудить у них нужную информацию — вот одна из главных задач грамотного оперативного уполномоченного.

Все показания свидетелей складывай в единую картинку, как на детских кубиках, а когда все недостающие части отыщутся и картинка составится полностью — обязательно продумай план оперативных действий и следуй ему неукоснительно и решительно. Помимо одного плана предусмотри другой, если первый план не сработает или претерпит значительные изменения в процессе его осуществления. Постарайся предвидеть и учесть все возможные ситуации и обстоятельства, способные возникнуть в процессе расследования преступления, даже самые невероятные. При готовности к любым ситуациям и наличии продуманных решений на каждую из них успех раскрытия дела и поимки преступников практически гарантирован.

Задержание и арест преступника обоснованы только тогда, когда имеется мотив преступления, известна личность злодея, его лежбище и подельники, а главное — имеются прямые улики, явственно указующие на него. Допустимо задержание, но не арест, если прямых улик нет, но улик косвенных более трех. Ибо совпадений может быть одно или два. Три совпадения должны заставить задуматься, поскольку случайность совпадений уже исключена априори. Три и более трех косвенных улик — это уже основание для задержания, за время которого первейшей задачей является нахождение доказательной базы преступной деятельности задержанного.

Задержание и арест — всегда неожиданность для преступника, хотя они и не могут не думать о таком исходе в результате своей противозаконной деятельности. Поэтому важно не только произвести арест чисто с задержанием всех фигурантов, но и грамотно провести предварительное дознание, расколов преступника и выудив из него признательные показания. Важно сделать это в первые часы после ареста, пока преступник не пообвыкся в своем новом качестве и не успел придумать разного рода легенды и отговорки, которые потом придется проверять…

Много еще чему учили на курсах, трех месяцев для которых было крайне мало, чтобы постигнуть все полезные для сыскного дела науки. И все же знания, полученные на этих курсах, могли сейчас пригодиться и помочь Жоре Стрельцову в этом деле, столь неожиданно свалившемся на него в лице пришедшей в Московский уголовный розыск гражданки Угрюмовой, то ли экономки, то ли товарки актрисы Марии Ермоловой.

Стрельцов снова взял в руки карандаш и, приготовившись записывать, по-деловому спросил:

— Значит, всего грабителей было четверо?

— Да, четверо, — ответила Угрюмова.

— Вы сможете их описать?

— Я видела только двоих, — после недолгого молчания сказала Александра Александровна. — Их главного и того, что стерег меня по приказанию круглолицего.

— Что вы можете еще добавить про этого главного, кроме того что он был круглолицый? Каков был его рост, возраст, цвет глаз, может, он имел какие-нибудь особые приметы в виде шрамов, родимых пятен, там… бородавок. Возможно, подельники его как-нибудь называли, а если называли, то как? Или он их как-нибудь называл? Для расследования подобных дел любые подробности очень важны…

— Нет, никто и никак из них друг друга не называл, — немного подумав, ответила Угрюмова. — А этот их главный — пухлый такой и росту небольшого. — Она посмотрела на Жору: — На голову почти пониже вас…

— Ниже среднего, получается, — сдержанно заметил Стрельцов скорее всего для себя.

— Ну да, наверное. Ничего особенного лицо его не представляло, шрамов, бородавок и родинок, кажется, не имелось, но вот его глаза…

Она замолчала.

— А что глаза? — заторопил Угрюмову Жора.

— Они у него были такие… — Женщина снова замолчала, подбирая слова.

— Да какие такие? — нетерпеливо спросил Стрельцов.

— Как бы вам это сказать… Без мысли в них. Такие, как бывают у рыбы…

— А возраст его?

— Пожалуй, немного за тридцать.

— А тот, что стерег вас? Он как выглядел?

— Он был выше и намного моложе круглолицего, — подумав, произнесла Александра Александровна. — Когда этот их главный приказал ему пристрелить меня, если я закричу, мне показалось, что он испугался. Ненадолго. Так, искорка испуга появилась и разом погасла.

— И это все, что вы можете о нем сказать? — удивился Стрельцов.

— Все. Я боялась смотреть на их лица.

— А как они были одеты? — спросил Жора. — Можете вспомнить?

— Как обычно, — пожала плечами Александра Александровна. — Как сейчас одеваются все. Серо, безвкусно.

— Они вынесли с дачи столько вещей. Вы не заметили, случаем, на чем они приехали: на подводе, телеге, крытой повозке? Наверняка без транспорта им было не обойтись.

— Право, я этого не знаю. Когда они ушли, я еще с четверть часа приходила в себя. А когда вышла на крыльцо, на улице никого уже не было. Но когда я сидела под наведенным на меня дулом револьвера, мне показалось, что около дома фыркала какая-то лошадь…

— Что-нибудь вы еще можете добавить к своему рассказу? — на всякий случай поинтересовался Георгий, хотя понимал, что нового уже ничего не услышит. И получил вполне ожидаемый ответ:

— Нет. Это все, что я помню и знаю.

— Хорошо. А вы писали заявление о разбое? — спросил Стрельцов.

— Нет, — ответила Александра Александровна. — Как я пришла, меня сразу к вам направили.

— Тогда пишите. — Он протянул женщине чистый лист бумаги и свой карандаш.

— А как писать? — спросила Угрюмова.

И Жора голосом учителя правоведения стал диктовать:

— Начальнику Московского городского управления уголовного розыска товарищу Николаеву…

Надо было ехать во Владыкино. Осмотреть все своими глазами. Опросить соседей по даче, если таковые имеются. Словом, произвести оперативно-следственные действия, как и полагается в таком случае.

Когда Александра Александровна дописала заявление, Жора метнулся к столу Осипова, достал из ящика его стола пустую папку с тесемками, положил в нее заявление Угрюмовой и протокол ее допроса и старательно вывел на обложке папки:

Дело о вооруженном нападении на дачу артистки Ермоловой

Начато: 24 апреля 1923 г.

Окончено:

Убрав папку в ящик своего стола, он посмотрел на Угрюмову и тоном, не терпящим возражений, произнес:

— А сейчас, гражданка Угрюмова, в рамках заведенного уголовного дела по факту ограбления дачи артистки Ермоловой, вы должны препроводить меня на эту дачу, чтобы я мог осмотреть место преступления и произвести опись похищенных вещей.

Александра Александровна пожала плечами и поднялась со стула:

— Я готова.

— Хорошо, — кивнул Жора и жестом указал свидетельнице на дверь, приглашая выйти из кабинета первой…

Дача народной артистки республики Ермоловой и правда оказалось небольшой. Это был простой одноэтажный бревенчатый дом без каких-либо изысков, похожий на обычные деревенские дома. Разве что палисадник ухожен, веранда имеется, как в господских имениях, да крыша железом крыта. В конце усадебки — добрая банька, также бревенчатая и под железной крышей. Сад за домом с яблоньками, грушами да крыжовником. Небольшая беседка, где по вечерам хорошо кушать чай с вареньем и баранками, вести неторопливые беседы о новых театральных постановках, игре артистов и строить планы на будущее. Вот, собственно, и вся дачка…

Правда, когда Жора зашел внутрь, впечатление у него поменялось. Даже принимая во внимание, что много вещей, причем наиболее ценных, было украдено, обстановка внутри оставалась барской: изразцовая печь, штофные обои, в гостиной большой угловой диван и покрытый лаком комод с вывороченными ящиками, а в спаленке — голая панцирная кровать с блестящими ножками и спинками.

Поскольку ни стульев, ни кресел не было, присели на диван: Стрельцов с одного края, Угрюмова — с другого.

Жора осматривал комнату. Его внимание привлекли ящики, торчащие из массива комода. Пара из них валялась на полу.

— А вы не скажете, кто в комоде рылся? — спросил он.

— Да сам этот мордатый и рылся, — негодующе ответила Александра Александровна.

— Вы имеете в виду главаря с круглым лицом? — уточнил Стрельцов.

— Его самого, — кивнула Угрюмова. — Кого же еще…

Георгий поднялся с дивана, поднял один ящик, посмотрел на него внимательно. На лаке, покрывавшем лицевую сторону ящика, явственно были заметны отпечатки пальцев.

— Можно я этот ящичек возьму с собой в управление? — спросил он. — Вы не беспокойтесь, я принесу его обратно.

— Берите, чего уж теперь, — последовал ответ.

Затем в течение часа Стрельцов, со слов Удальцовой, составлял опись похищенного. После чего, оставив Александру Александровну на даче, стал обходить соседей. Но, увы, особо полезного для себя Жора не услышал. Соседей слева не было вообще. И дом встретил его закрытыми ставнями и заколоченной крест-накрест дверью.

Справа, через дом, жила одна доисторическая старуха, которая то и дело лорнировала Жору, ехидно усмехаясь, на вопросы отвечала невпопад и была явно не в себе. Как она жила на даче одна, чем питалась — так и осталось для Жоры большой загадкой.

Чуть наискосок от дачи Ермоловой проживала крестьянская семья Кличковых. У них было, как говорится, семеро по лавкам. И им было явно не до соседей. Правда, старший из детей, пацан лет шести-семи, сказал, что видел мужиков и две подводы, отъезжающие от дачи барыни (так звали Марию Николаевну Ермолову Кличковы да и, наверное, все остальные соседи народной артистки), но описать мужиков не смог: было уже темно. Эти две подводы и мужиков, едущих попарно в сторону Дмитровского шоссе, видела и Марфа Колюжная, что проживала через три дома от дачи Ермоловой. Вечером она снимала белье во дворе, когда мимо нее в сторону Дмитровского шоссе проехали две подводы с мужиками. Подводы были доверху груженные. Что было на них, Марфа не видела, поскольку то, что везли мужики, было прикрыто рогожею.

Больше Жора ничего путного не узнал и уехал. А Угрюмова осталась на даче наводить порядок.

По приезде в управление Григорий Стрельцов застал в комнате бригады Бахматова и Осипова.

— Где ты пропадал, Стрельцов? Обыскались мы тебя, — произнес Бахматов недовольно. — Нас всего трое, а дел — и десяти человек мало будет. А тебя носит невесть где…

— Почему это невесть где, — немного обиженно сказал Георгий. — Я ведь дежурному доложился, что во Владыкино поеду.

— А чего тебе там делать-то, в этом Владыкине? — удивленно спросил Бахматов, переглянувшись с Осиповым. — Свежим воздухом, что ли, решил подышать?

— Вооруженное ограбление, товарищ Бахматов, — придав голосу официальный тон, произнес Стрельцов. — Сегодня я принял заявление от гражданки Угрюмовой о разбойном нападении банды из четырех человек на дачу народной артистки республики актрисы Ермоловой и причинении угрозы жизни самой гражданке Угрюмовой.

— То есть ты открыл уголовное дело, — без всякой вопросительной интонации произнес Бахматов.

— Да, открыл, — с некоторым вызовом ответил Жора. — В ваше отсутствие принял заявление и снял допрос с гражданки Угрюмовой как свидетельницы происшествия.

— И протокол допроса составил? — весело спросил Николай Осипов.

— Конечно, как же без него? — отозвался Стрельцов. — Все, как учили на курсах уголовного розыска.

В доказательство своих слов он достал из ящика стола папку с тесемками и надписью «Дело о вооруженном нападении на дачу артистки Ермоловой… Начато: 24 апреля 1923 г. Окончено:…» и показал ее сначала Бахматову, а затем Осипову.

— Ну, коли ты принял заявление и допросил свидетельницу, тебе это дело и вести, — сказал Бахматов. — Докладывай, что тебе известно…

Леонид Лаврентьевич сел за свой стол и устремил взор на Георгия. Осипов сделал то же самое.

— Мне удалось выяснить следующие обстоятельства, — начал Жора. — Вчера вечером на дачу народной артистки республики гражданки Ермоловой ворвались четверо вооруженных людей. Угрожая револьвером, они принудили гражданку Александру Александровну Угрюмову оставаться на месте и вынесли с дачи все ценное, что только можно было унести, включая продукты питания и столовые приборы…

— Ты записал, что бандиты вынесли с дачи? — быстро спросил Леонид Лаврентьевич.

— Так точно, все записал. — С этими словами Стрельцов полез во внутренний карман и достал несколько исписанных листков. — Опись похищенного имущества с дачи Ермоловой прилагается… — Он вложил листки в папку и продолжил: — Похищенное с дачи Ермоловой преступники вывезли на двух подводах. Согласно опросу свидетелей, подводы проследовали в сторону Дмитровского шоссе.

— А эта Угрюмова бандитов описала? — спросил Коля Осипов. — Или они грабили в масках?

— Никаких масок не было, — ответил Жора. — Бандиты не скрывали своих лиц, действовали нагло и, надо полагать, не впервые. Свидетельнице удалось разглядеть двоих из них. Первый — главарь. Роста ниже среднего, пухлый и круглолицый. Возраст, как сказала свидетельница, «немного за тридцать». Никаких особых примет, кроме того что у него были глаза, похожие на рыбьи…

— У них у многих рыбьи глаза, — со значением высказался Осипов. — Потому что среди бандюг морфинистов как собак нерезаных. А то еще анашу курят и опий. И «марафет» нюхают, который достать сегодня не проблема. Нет, брат, рыбьи глаза — не примета…

— Ну а другой не имеется, — в тон ему ответил Георгий.

— А второй, которого видела твоя свидетельница и который держал ее на мушке, — не унимался Коля. — У него тоже были рыбьи глаза?

— Нет, не рыбьи. — Стрельцов не без укоризны посмотрел на Осипова. — Но свидетельнице показалось, что когда мордатый главарь приказал ему пристрелить Угрюмову, если та закричит или предпримет попытку убежать, то он вроде бы даже испугался. Я думаю, что этот бандит никогда еще не стрелял в людей…

— То есть ты хочешь сказать, что он в банде недавно? — спросил Бахматов в некоторой задумчивости.

— Да, Леонид Лаврентьевич, — живо отозвался Стрельцов. — И по описанию Угрюмовой он много моложе главаря.

— Николай, помнишь банду квартирных налетчиков, что промышляли по домам и квартирам на Дмитровском шоссе, в Бибиреве, Марфине и Останкине? Тоже брали все, что попадало под руку, а потом сбывали все на Сухаревке или через барыг, — обратился Бахматов к Осипову. — У Артамонова из Марфина еще дочь изнасиловали, а самого его пристрелили.

— А как же, Леонид Лаврентьевич, — охотно откликнулся Коля. — Конечно, помню. У них еще главарем был бандит по кличке Батон. По описанию, — Осипов мельком глянул на Жору, — он в точности под главаря банды подходит, что вчера дачу артистки Ермоловой ограбили. Тридцать три года, мордатый, пухлый и росту ниже среднего… Лютая сволочь! Ни своих, ни чужих не жалеет. — Он повернулся к Стрельцову: — Если это он, то этой твоей Угрюмовой еще очень повезло, что она в живых осталась…

— Вы думаете, налет на дачу Ермоловой во Владыкине совершил этот самый Батон? — спросил Георгий.

— Очень даже может быть, — хмуро произнес Леонид Бахматов. — Когда мы его брали у Бутырской заставы, то всю его банду положили. Ну, или почти всю… А сам он дворами улизнул. Повезло ему… Вполне возможно, что он отлежался, залечил раны, сколотил новую шайку и принялся за старое. По-другому они не могут, натура у них такая волчья. А Владыкино, Бибирево, Марьино, Останкино — это его любимые места. Даже не знаю, чего это он к ним прикипел… Возможно, что и лежбище его где-то в этом районе…

Так родилась версия, которую надлежало либо подтвердить, либо опровергнуть. Из задумчивости Георгия вывел голос Бахматова:

— Ты, Георгий, все сделал правильно. Так что веди это дело самостоятельно, а мы тебе поможем… А что это за ящик у тебя?

— С ограбленной дачи, — ответил Жора. — Лакированный. На нем отпечатки пальцев имеются, их на глаз видно. Хочу ящик этот Владимиру Матвеевичу отнести, пусть посмотрит…

Бахматов и Осипов переглянулись.

— А ты молодец. Не зря тебя на курсах учили. Отнеси. Может, Саушкин и в самом деле скажет что-то дельное.

Когда Георгий ушел, Бахматов посмотрел на Осипова и заметил:

— Похоже, из Стрельцова будет толк.

— Я тоже так думаю, Леонид Лаврентьевич, — утвердительно кивнул Осипов.

Начальник регистрационно-дактилоскопического бюро Владимир Матвеевич Саушкин встретил Стрельцова с комодным ящиком в руках весьма настороженно. В уголовном розыске Владимир Матвеевич слыл специалистом незаменимым. Поэтому его и удалось отстоять во время чисток милиции от старорежимных служащих. Но когда к Саушкину обращались за помощью (а помочь тот был готов всегда), он каждый раз опасался, что посодействовать не сумеет. Подобное происходило, но весьма редко. В такие дни Владимир Матвеевич невероятно мучился и сравнивал себя с «пятым колесом у телеги», то есть чувствовал себя беспомощным и ненужным, что было для него очень болезненным. Ведь его регистрационно-дактилоскопическое бюро только название имело такое веское и впечатляющее. Что же касается технических средств, то в бюро было только то, что перешло в наследство от сыскной полиции: набор дактилоскопических луп, резиновый валик для раскатки дактилоскопической краски и единственный пузырек с самой краской, наполовину полный или, если угодно, наполовину пустой, два фотографических аппарата выпуска самого начала века, применяемые обычно в тюрьмах для фотографирования в фас и профиль и получения карточек уже осужденных преступников. Имелись еще инструменты для антропологического обмера преступников, также устаревшие, таблицы Бертильона для определения цвета глаз (того самого Альфонса Бертильона, что изобрел систему идентификации преступников по их антропометрическим данным) и еще кое-какой нужный, но очень давний инструментарий, над наличием которых, очевидно, долго бы смеялись полицейские чины из какого-нибудь парижского участка. Хорошо хоть, что сохранилось около полусотни ящиков с дактилоскопическими картами рецидивистов всех мастей и окрасов. А иначе дело выглядело бы совсем швах.

— Что у вас? — спросил Владимир Матвеевич.

— На этом ящике отпечатки пальцев, хотелось бы проверить. Может, преступник уже был арестован.

Саушкин заметно повеселел.

— Вот как… Давайте сюда, сейчас проверим.

Приняв из рук Жоры ящик, он сразу увидел на его лакированной лицевой стороне четкие отпечатки пальцев. Сказав, чтобы Стрельцов зашел вечером, Владимир Матвеевич взял одну из луп и принялся тщательно осматривать ручку ящика и сам ящик. Несколько раз удовлетворенно хмыкнув, достал из цилиндрического футляра, похожего на футляр для чертежей, только покороче, прибор со штативом, отдаленно смахивающий на микроскоп, вынул из него двояковыпуклое увеличительное стекло, взял иголку, лист бумаги и карандаш и стал при помощи иголки считать линии папиллярных узоров, записывая их количество и форму на лист бумаги. Затем главный опознаватель Московского управления уголовного розыска подошел к стеллажу картотеки и вынул ящичек с надписью:

НАЛЕТЧИКИ

Перебрав три десятка папок, выудил из ящика две не шибко толстые, в темно-коричневых обложках. Пролистав, отыскал дактилоскопические карты и, снова взяв лупу, принялся сравнивать их с отпечатками, найденными на ящиках. Часа через полтора Саушкин закрыл одну папку и убрал ее на прежнее место, ко второй проявил особый интерес.

Еще через час столь же кропотливой работы Владимир Матвеевич отложил лупу, закрыл папку, улыбнулся каким-то своим мыслям и стал насвистывать арию Купидона из оперетты Жака Оффенбаха «Орфей в аду». А потом негромко запел партию Зевса из дуэта Зевса и Эвридики:

Ну вот превратился в шмеля я,

за дело взялся горячо-о.

Но могу я только гуде-еть,

как же мне ею овладе-е-еть…

Когда Георгий, не дождавшись вечера, в нетерпении открыл дверь и заглянул в бюро, Владимир Матвеевич поманил его:

— Проходите, молодой человек, чего вы замерли так нерешительно?

— Я немного пораньше, — сказал Стрельцов, перешагивая через порог лаборатории.

— Ничего страшного, — отозвался Владимир Матвеевич и довольным голосом продолжил: — На вашем комодном ящике найдено три группы отпечатков. Благодаря лаковому покрытию ящика, они четкие и пригодные для дактилоскопического анализа.

— А вы его уже начали? — с надеждой поинтересовался Жора.

— Кого? — не сразу понял суть вопроса Владимир Матвеевич.

— Дактилоскопический анализ, — уточнил Стрельцов.

— Я его уже закончил, мил-человек, — не без доли сарказма сообщил начальник регистрационно-дактилоскопического бюро.

— И… каковы его результаты?

Владимир Матвеевич как-то загадочно глянул на Жору, немного помолчал, выдерживая паузу для пущего эффекта, а затем промолвил:

— Как я уже вам говорил, молодой человек, на ящике имеются три типа отпечатков. Пара отпечатков старых, а вот третьи — совсем свежие. Вам повезло, самые свежие отпечатки мне удалось идентифицировать. Они имеются в нашей базе данных. Все сошлось: дуговые, петлевые и завитковые папиллярные узоры…

— И вы можете назвать преступника, которому принадлежат отпечатки? — не скрывая накатившего вдруг волнения, спросил Жора.

— Могу, со стопроцентной вероятностью, — доброжелательно улыбнулся Саушкин и пододвинул ближе к Стрельцову оставшуюся папку.

— И кто же он?

— Знакомьтесь: Константин Игнатьевич Николаев по кличке Батон. Весьма матерый преступник.

— Ну, точно! — воскликнул Георгий. — Ведь Леонид Лаврентьевич именно о нем и говорил!

— То есть ваша версия подтверждается дактилоскопией, — с едва заметным оттенком вопроса произнес Владимир Матвеевич.

— Да, в самую точку! Спасибо вам! — просиял Георгий.

— Тогда возьмите эту папочку, — указал Саушкин на папку с делом Батона. — Изучите тщательно! В ней о многих его подвигах рассказывается.

Стрельцов схватил папку и почти вылетел из кабинета. Вернувшись к себе, он сел за стол, развязал тесемки и с интересом углубился в чтение…

Батон попал в поле зрения московской сыскной полиции в тринадцатом году. Его вместе с тремя подельниками взяли с поличным, когда они совершали вооруженный налет на дом огородника Воробьева в Свиблово. То ли человечек из окружения Батона «нашептал» в полицию о намерениях бандита, то ли у сыскарей был свой агент в банде, но только когда бандиты ворвались в дом Воробьева, их там «горячо приняли».

Дали Батону шесть лет тюрьмы, отправив отбывать под Иркутск. Но в семнадцатом году он неожиданно снова объявился в Москве и через год уже разыскивался за вооруженное нападение на квартиры Иванова и Артамонова на Дмитровском шоссе. Географии своей преступной деятельности Батон не изменил: предпочитал по большей части орудовать в северо-восточных районах Москвы, имея, очевидно, именно здесь свое логово. Действовала банда всегда по одному и тому же сценарию: нагло и дерзко врывалась в жилища граждан, глумилась над хозяевами и при малейшем сопротивлении пускала в ход оружие. После чего преступники выносили все, что имело хоть какую-то ценность и можно было сбыть через барышников Хитровки и Сухаревки.

Сомнений у Георгия уже не оставалось: налет на дачу народной артистки республики Ермоловой совершил именно Батон, сколотивший после разгрома у Бутырской заставы новую банду…

На следующий день по инициативе Стрельцова по всем городским отделам милиции был разослан циркуляр, предписывающий немедленно арестовать налетчика-рецидивиста Константина Николаева по кличке Батон и под охраной препроводить его в Московское управление уголовного розыска. Районным уполномоченным надлежало выйти к жителям северо-восточных районов столицы с обращением проявлять бдительность, не пускать незнакомых людей в свои дома и не открывать таковым двери своих квартир. При обнаружении подозрительных лиц незамедлительно сообщать об этом в районные отделы милиции.

В течение последующей недели районные уполномоченные провели несколько собраний с жильцами указанных районов, однако ожидаемых результатов не случилось. О подозрительных личностях в отделы милиции никто не заявлял, лежбище Батона установлено не было даже приблизительно, а его самого никто не видел. Более того, в течение последующих десяти дней после ограбления дачи Ермоловой в северо-восточных районах Москвы бандиты как будто бы даже активизировались: были совершены налеты на квартиры зубного врача Пышкина, мещанина Купцова и адвоката Балдина. У последнего была изнасилована пятнадцатилетняя дочь, а сам он, пытавшийся за нее заступиться, был ранен выстрелом из обреза в грудь. По оперативным сведениям, почерк налетчиков был совершенно аналогичен, равно как и описание внешности их главаря: Батон, объявленный в розыск, продолжал грабить и бесчинствовать, совершенно не беспокоясь о последствиях.

Стрельцову помог начальник третьей бригады инспектор Александр Павлович Кошелев, из старых спецов. Его группа занималась преимущественно карманными кражами, и он знал в лицо многих «понтщиков»,[11] «ширмачей»,[12] «купцов»,[13] «марвихеров»[14] и даже «тырщиков»[15] с дореволюционным стажем «работы». Крупных скупщиков краденого, то бишь барыг (барахольщиков), Кошелев тоже хорошо знал.

Однажды, когда Георгий сидел у себя за столом и допрашивал очередного пострадавшего от налетчиков банды Батона, Александр Павлович вызвал его из кабинета и сообщил, что у одного из сухаревских барыг, живущего в Печатном переулке меж Трубной и Сретенкой, появилась некая занимательная вещица, на которую уже нашелся покупатель. Барыга давно сидел на крючке у Кошелева и сообщал ему время от времени кое-какие интересующие инспектора факты. Сутки назад Александр Павлович заглянул к нему с вопросом: а не попадался ли тому на глаза серебряный портсигар с совой, выгравированной на лицевой стороне крышки, глаза у птицы с изумрудными камушками, а на внутренней стороне портсигара вытеснен золоченый вензель-монограмма «М». Этот скуртавый порт[16] умыкнул у одного лохастого фраера ширмач Потемкин с кликухой Таврия вместе со своим подельником Семой Ряженым.

Скупщик ответил, что порта скуртавого с вензельком золоченым в глаза не видывал, однако, чтобы умаслить расстроенного и недовольного ответом инспектора Кошелева, сообщил, понизив голос: зато, дескать, у него, честного барышника, работающего за малую долю и ценящего добро со стороны сыска, появилась пара дорогих гобеленов ручной работы с известными библейскими сюжетами. И что скоро за ними подойдет покупатель.

По просьбе Александра Павловича барыга показал ему гобелены, каковые вызвали у инспектора Кошелева вполне объяснимое любопытство…

— А любопытство ваше заключалось в том, что означенные гобелены совпали с описанием гобеленов, похищенных у актрисы Ермоловой? — едва не воскликнул Жора.

— Один в один, — ответил Александр Павлович.

На всякий случай Георгий Стрельцов размножил опись похищенных вещей на даче у актрисы Ермоловой на стареньком «Ундервуде» и раздал их инспекторам и уполномоченным отделов МУРа. Оказалось, что не зря: сработало!

— А вы спросили барыгу, запомнил ли он человека, что принес ему гобелены? — быстро спросил Стрельцов.

— Спросил, конечно, — усмехнувшись, ответил Кошелев. — Его кличка Лось. Он сказал барыге, что на днях зайдет еще и принесет новый товар. — Александр Павлович посмотрел на Жору: — Что, будете засаду у барыги устраивать и брать этого Лося? И потом колоть по всем правилам?

— Нет, — немного подумав, ответил Стрельцов. — А вдруг не расколется? Нам один Лось не нужен. Нам вся банда нужна. Во главе с Батоном. Нам бы проследить за этим Лосем и найти убежище Батона и его банды. Да и взять потом всех разом…

— Верно мыслишь, — одобрительно произнес Кошелев. — Я бы тоже не торопился с арестом Лося.

— А вы не могли бы свести меня с этим барыгой? — посмотрел на инспектора третьей бригады Жора. — Поговорить мне с ним надо.

— Хорошо, — уверенно, но не сразу ответил Александр Павлович. — Хоть сдавать свою агентуру и не принято, но если это поможет поймать убийц и насильников, то почему нет? Но сам пойми, дело деликатное, чтобы потом об этом барыге никому не проговорился.

— Конечно, Александр Павлович, — ответил Жора. — Спасибо. — И искренне пожал инспектору руку.

Скупщик краденого занимал полуподвальную квартиру в двухэтажном шестиквартирном доме, что стоял между купеческим особняком и четырехэтажным доходным домом почти в самом начале Печатникова переулка, недалеко от пересечения с Трубной улицей, бывшей Грачевкой, имеющей дурную репутацию. На Грачевке и прилегающих к ней переулках еще лет десять назад жили спившиеся купцы и мещане, проститутки, недоучившиеся студенты, громилы и ворье всех мастей, имеющие здесь свои «малины».

Потом эти улицы и примыкавшие к ним переулки стали вычищать от преступного и деградированного «элемента», как значились они в документах обер-полицмейстера его превосходительства барона Андрея Романовича Будберга. На месте хибар, лабазов, стихийных торговых рядов и воровских хаз стали вырастать шикарные доходные дома с лифтами и ванными. Грачевка с переулками стала также понемногу высвобождаться от притонов и «веселых» домов с красными фонарями на входе, но полностью очиститься от всего этого не успела: помешали бурные события, происходившие в Февральскую и Октябрьскую революции. Потом началась Гражданская война, и лишь по ее окончании, уже во времена НЭПа, Советская власть принялась за продолжение ликвидации трущоб и разного рода барахолок с криминальным окрасом.

В двадцатом году было принято постановление о ликвидации Хитрова и Сухаревского рынков. Хитров рынок в целом был ликвидирован, а вот постановление Моссовета о «зачистке» Сухаревки было исполнено не в надлежащей мере: торговля и подвизающийся возле нее криминальный элемент тихой сапой переместились в узкие переулки Сретенки. А где воры — там и скупщики краденого, так как ни те ни другие друг без друга существовать не могут.

Барышник с Печатникова переулка на прожженного и видавшего виды скупщика краденого отнюдь не походил. Вместо жуликоватого мужика в поддевке с хитрыми и маленькими бегающими глазками да потными ладонями, все время думающего о личной наживе, — а именно так нарисовал в своем воображении барыгу Жора, еще никогда не видевший представителя подобной воровской специализации, — перед его взором предстал представительного вида мужчина лет сорока пяти в распахнутом шелковом красно-коричневом шлафроке, под которым были чистая белая рубашка и льняные домашние брюки. Глаза его, немного навыкате, смотрели проницательно и умно. Курчавые волосы, такая же черная бородка с проседью и нос с небольшой горбинкой выдавали в нем человека с примесью восточной крови, склонного к торговле не совсем честной или совсем не честной. Впрочем, в сюртуке или визитке[17] и черных лаковых туфлях он запросто мог сойти за профессора-естествоиспытателя, а то и за дипломатического работника Наркомата иностранных дел или успешного похоронного церемониймейстера. Много было в этом человеке намешано.

— Знакомьтесь, — с некоторой иронией в голосе произнес Кошелев и произвел жест рукой в сторону хозяина квартиры: — Скупщик краденого, а в просторечии «мешок», или барышник Артур Гершевич Бриль, которого его клиенты, жулики и бандиты зовут не иначе, как Артурчик, мой негласный осведомитель с одна тысяча девятьсот пятнадцатого года. Но это, разумеется, только между нами, — уже строже добавил он.

Артур Гершевич неодобрительно покачал головой (в нем угадывался человек тонкий) и укоризненно посмотрел на Кошелева. Похоже, он хотел промолчать, но все-таки не удержался и недовольно промолвил:

— Напрасно вы, Александр Павлович, так… необычно характеризуете меня перед молодым человеком. Наша с вами многолетняя дружба… — Тут он заметил слегка скривившееся лицо Кошелева и быстро поправился: — Хорошо, хорошо, не буду настаивать, я выражусь иначе: наше многолетнее и плодотворное сотрудничество позволяло мне надеяться, что вы более лестно меня представите и более приглядно отзоветесь о роде моих занятий.

— Видал, какой изысканный язык? — сказал Кошелев, серьезно посмотрев на улыбающегося Георгия. — Как будто бы университетские курсы посещал. А в действительности четыре класса приходской школы окончил.

— Все очень просто, я много читаю. — Бриль бросил взгляд в сторону Стрельцова: — Вы, молодой человек, можете подумать обо мне невесть что худое и составить противуестественное мнение. А ведь я, — тут Артур Гершевич сделал паузу, — искренний и добровольный помощник народный милиции. Почти добровольный… — быстро добавил он, не давая Кошелеву возразить. — Что же касается моего ремесла, то моей вины здесь нет, поскольку я являюсь жертвой неодолимых обстоятельств, вынудивших меня стать скупщиком. Думаете, мне это приятно? Совсем нет. В хедере,[18] где я волею моих родителей постигал начальные науки и божественную сущность бытия, мой меламед[19] прочил мне будущее раввина или блестящего революционэра, но жизненные обстоятельства сложились таким образом, что я, еще будучи совсем юным и несмышленым подростком, попал в дурную компанию и…

— Артурчик, угомонись ты наконец. Ты же не на суде присяжных, — перебил его Александр Павлович. — Это твое не последнее слово.

— Да? — поднял на него печальный взор Бриль.

— Да, — вполне серьезно подтвердил Кошелев. — Вот, это агент уголовного розыска Георгий Стрельцов. И у него к тебе имеется небольшой разговор…

— Разговор? — почему-то обрадовался Бриль. — Это же славно! Почему бы не поговорить с приятным человеком. К тому же весьма образованным, что я вижу по его глазам. А глаза, товарищи, никогда не врут, поскольку являются настоящим зеркалом души…

— Артур Гершевич, — у Георгия не повернулся язык назвать Бриля Артурчиком, — я тут узнал, что у вас гобелены какие-то интересные появились. Нельзя ли на них взглянуть?

— Почему же нельзя? — несколько удивленно от такого вежливого обращения агента уголовного розыска переспросил Бриль. — Очень даже можно. Тем более что пока покупатель не пришел и не забрал их с собой.

— Я думаю, вашему покупателю придется отказать в приобретении гобеленов, — заметил Александр Петрович, — поскольку они были украдены из дачи артистки Ермоловой. И товарищ Стрельцов будет вынужден забрать их у вас как улики, которые надлежит приобщить к делу. Он как раз занимается этим расследованием.

— Жаль, — покачал годовой Бриль. — Не только потому, что я теряю определенную и весьма значимую для меня сумму — а я, прошу заметить, как и все прочие люди, проживающие в нашем большом городе, хочу кушать и хорошо одеваться, — а больше мне жаль оттого, что эта ситуация будет огорчительной для человека, который намеревался приобрести эти гобелены.

— Это будет для него уроком, — хмуро заметил Кошелев. — Ведь он заведомо знал, что гобелены ворованные. Но это его почему-то не остановило. А как, кстати, зовут этого вашего покупателя? — как бы ненароком поинтересовался он.

— Его зовут Генрих Карлович, — поспешил ответить Бриль. — Если вам это интересно, он муж сестры нашего знаменитого коммуниста-революционэра и гениального литератора Карла Радека. А потом — что значит: «он заведомо знал, что гобелены ворованные»? Вы думаете, если я торгую не очень законно доставшимися мне вещами, то кричу об этом на каждом углу? — Артур Гершевич приложил ладони рупором ко рту и продемонстрировал, как он якобы кричит на каждом углу: — Покупайте ворованные вещи у скупщика краденого Артура Бриля! Недорого и из первых рук! Для приобретающих три и более вещи — десятипроцентная скидка! Если вы так думаете, то совершенно напрасно. Для многих моих клиентов я — посредник между теми, кто хочет продать, и теми, кто хочет купить… Моя работа требует строгой конфиденциальности.

— Ладно, — усмехнулся Кошелев. — Тащи сюда свои гобелены.

Артур Гершевич на время скрылся за портьерой, разделяющей гостиную от другой комнаты, и через минуту вернулся с двумя гобеленами ручной работы.

На одном был изображен Иисус с зависшим над его головой золотистым венцом, сидящий у каменного колодца и что-то объясняющий девушке, пришедшей за водой и внимательно его слушающей. На втором — крепкий чернобородый мужчина, воздев руки к небу, что-то убежденно проповедует слушающим его людям.

— Красота, верно? — спросил Бриль Стрельцова.

— Верно, — ответил Жора и свернул гобелены в рулон.

— Такая вещь — большая редкость.

Больше любезничать со скупщиком краденого Стрельцову не хотелось, да и не было нужды. «Ему, видите ли, кушать хочется, — зло думал Григорий. — И наверняка вкусно. А тюремную баланду тебе жрать не приходилось? Не желаете отведать? Каково это: наживаться на чужом горе, да еще и бандитам помогать, обеспечивая их деньгами. Чтобы те пили-ели, а их жертвы лежали в земле? А оставшиеся в живых плакали от горя?»

Видно, почувствовав в настроении Григория какую-то серьезную перемену, Бриль вдруг разом присмирел и молча захлопал глазами.

Закончив свой мысленный монолог, Жора сухо сказал:

— Значит, так, гражданин Бриль. Гобелены мы у вас изымаем. Человек, что принес их вам, — преступник. Он входит в банду налетчиков, на счету которой несколько убийств и изнасилований. Помогая им, вы практически становитесь соучастником их разбойных нападений. И если вы не хотите, чтобы в ходе следствия по поимке и ликвидации банды вы были привлечены к уголовной ответственности за соучастие во всех ее деяниях, то сейчас вы мне все расскажете, что знаете об этом Лосе: кто он такой, как выглядит и когда придет к вам еще раз. Иначе… — Стрельцов замолчал и выразительно посмотрел в глаза барыге.

Тот опять сморгнул и заговорил быстро, почти скороговоркой:

— Он приходил несколько раз. Раз пять. Нет, шесть. Всегда был один. Высокий, здоровый такой. На правом виске шрам. Как зовут — не знаю. Лось и Лось. Его все так зовут.

— Когда он обещал снова подойти? — в тон ему спросил Стрельцов.

— Он сказал — на днях, — ответил Бриль.

— Когда он к вам приходит обычно: днем, вечером или ночью?

— Чаще вечером, — после небольшой паузы произнес Бриль. — Но один раз заявился днем…

— Как часто он заходил к вам последнее время?

— Где-то два раза в неделю.

— Неделя заканчивается… — в задумчивости произнес Стрельцов. — Выходит, ожидать его надо завтра-послезавтра… Я так понимаю?

— Так, — согласился Бриль.

Жора осмотрелся, задержал взгляд на окне, наполовину закрытом тюлевой занавеской. Подошел к нему, выглянул во двор…

— Вот это окно, — указал на него Георгий, — оно у вас всегда наполовину зашторено?

— Когда как, — не сразу ответил барыга.

— Тогда так, гражданин Бриль. — Жора придал голосу еще больше жесткости, чтобы обозначить важность того, что он сейчас собирается сказать. — С сегодняшнего дня наши люди будут все время наблюдать за вашим домом. Как только к вам заявится Лось, вы плотно задернете занавеску на этом окне. Вот так. — Он задернул занавесь на окне, не оставив даже малой щели. Вам ясно?

— Чего ж тут неясного, — криво усмехнулся Бриль и искоса глянул на Жору: — Задернув штору, я дам вам знак, что пришел именно Лось. И когда он будет от меня выходить, вы его возьмете. Тепленьким и…

— Это уже не ваше дело, — не дал договорить барыге Стрельцов. — Если все сделаете правильно, гражданин Бриль, то у меня к вам претензий не будет. Пока…

— Ты все понял, Артурчик? — спросил Кошелев.

— Все, Александр Павлович, — кисло ответил Бриль.

Когда они вышли от барахольщика, Жора спросил Кошелева:

— Как вы думаете, он сделает то, что я его просил?

На что инспектор твердо ответил:

— Сделает. Артурчику это не впервой. Поэтому он до сих пор и гуляет на свободе… Нам ведь тоже нужны в уголовной среде информаторы.

За квартирой Бриля было установлено наблюдение. Круглые сутки за домом следили самые опытные ребята из горотдела милиции (приданные Стрельцову для усиления), на чьей территории был Печатников переулок. Жора был назначен старшим группы и отдавал приказания, как заправский сыскарь. Его небольшой опыт в оперативной работе выдавала только молодость. Но, как известно, от молодости до зрелости всего-то один шаг. Для большинства совершенно незаметный.

Лось появился к концу второго дня, когда уже начало смеркаться. В руках у него был небольшой узел, и если бы не уверенная походка, его запросто можно было принять за деревенского парня, приехавшего в столицу к родственникам погостить.

Скупщик Бриль, как и было обговорено, тотчас задернул на окне занавеску, едва Лось прошел в комнату. Еще через несколько минут Лось вышел на улицу уже без узла и тем же уверенным шагом потопал на угол Печатникова переулка и Трубной, чтобы взять извозчика. За ним неприметно увязался «хвост».

Взяв извозчика, Лось поехал по Трубной улице до Садового кольца, свернул на Каляевскую, выехал на улицу Новослободскую, пересек Сущевский Вал и заколесил по Бутырской. Проехав ее всю, направился по Дмитровскому шоссе. Не доезжая квартала до железной дороги, Лось свернул на Первую Хуторскую, что еще год назад именовалась Царским проездом, проехал по ней четыре квартала, завернул в Третий Хуторской переулок и остановился.

Агент наружного наблюдения, едва поспевающий за пролеткой Лося на удачно подвернувшемся ломовике, понял, что ехать дальше нельзя, и проехал по Хуторской улице дальше. Рассчитался с извозчиком и вернулся на угол улицы и Третьего Хуторского переулка. В него он вошел, изображая из себя подвыпившего дачника, который хочет найти укромное местечко и справить малую нужду. Он заметил, что Лось, оглядевшись по сторонам, вошел в деревянный одноэтажный дом под синей крышей, стоявший в глубине улицы за раскидистой березой. Похоже, это и было лежбище банды Батона. Справив для достоверности нужду, агент нетвердым шагом вышел из переулка, прошел еще немного, притворяясь хмельным, а затем, удостоверившись, что на него никто не смотрит, скорым шагом направился обратно.

Рано утром следующего дня отряд оперативников из пятнадцати человек под руководством Бахматова, разделившись на три группы, обложил дом под синей крышей. Дверь была заперта изнутри, но одно из коридорных окон было не закрыто. Через него оперативники проникли в дом и взяли всю банду. Правда, Батон успел выстрелить и ранить одного из уполномоченных, за что и схлопотал пулю в лоб из нагана Коли Осипова. Остальных удалось взять живыми.

Так пришел конец банде Батона, а Жора получил устную благодарность от начальника Московского управления уголовного розыска товарища Николаева и премию в виде френча с пятью железными пуговицами, с четырьмя карманами и мягким отложным воротником.

Второе дело, в котором Жора Стрельцов принимал самое непосредственное участие, было посложнее. И поинтереснее…

Банда Татарина заявила о себе в январе двадцатого года. Сложилась она из остатков трех московских банд, сильно потрепанных легендарным начальником МУРа Александром Максимовичем Трепаловым. Две банды были обезглавлены, лишившись своих главарей, распались, а третья, самая малочисленная, состоявшая из трех человек, каковую возглавлял Юнус Таиров по кличке Татарин, осталась, и именно она стала объединяющим ядром.

Поначалу эти трое промышляли налетами на квартиры в районе Екатерининского парка и Пименовской улицы. Но многим ли разживешься, грабя квартиры без наводки? Стремительно обесценивающиеся деньги ничего не стоили, а продукты и носильные вещи, сбываемые через барышников, приносили навару ровно столько, сколько хватало, чтобы погулять с водкой и девочками пару-тройку дней. Подельников Татарина, похоже, такая жизнь вполне устраивала, а вот самого Татарина — нет. Он хотел жить широко и с шиком, ни в чем себе не отказывая, и скопить добра столько, чтоб хватило на всю оставшуюся жизнь, если вдруг придется завязать с воровским ремеслом. А для этого надлежало «работать» с размахом, а не обчищать хаты таких же голодранцев, как они сами.

Не было ничего удивительного в том, что Татарин и фармазонщица кареглазая Маруся Слепян нашли друг друга. Познакомились они на одной из воровских «малин» в Хамовниках — отдаленном районе Москвы, где издавна селился работный люд, голытьба и пришлые люди с темным прошлым и беспросветным настоящим, коим более некуда было податься. По сути, это была фабричная слобода с двух— и одноэтажными домами-усадьбами, кабаками, «веселыми» домами с девицами, давно махнувшими на себя рукой и дарящими телесную любовь за еду и стакан водки.

Чужаки в слободу заглядывали редко, поскольку здесь, особенно в ночное время суток, можно было лишиться последних штанов, а бывало, что и жизни. В Хамовниках можно было укрыться так, что не найдет ни одна собака, то бишь легавый, которые заглядывали сюда редко, начиная еще с царских времен. Иногда отрядами милиции совершались облавы на известные воровские «малины» и притоны, но чаще всего они оказывались пустыми, и фараонов встречала хозяйка дома, развешивающая у себя во дворе белье, да пара белобрысых пацанов, запускающих в небо бумажного змея. Конечно, наученная хозяйка о своих постояльцах ничего не знала и не ведала, ведь весть о предстоящей облаве доходила до «малины» тотчас, как только милицейский наряд появлялся на окраине слободы. К тому же в Хамовниках свои своих не выдавали. В противном случае за длинный язык можно было получить «перо» в бок.

После знакомства с Татарином Маруся, с полгода назад расставшаяся со своим сожителем-ширмачом Гришей Фартовым, отправившимся на четыре года в кутузку, то ли перекрасила масть и сделалась из фармазонцицы мошенницей на доверии и наводчицей, то ли стала совмещать разом несколько воровских специализаций. Так или иначе, но это она навела тройку Татарина на артельную кассиршу Чепчугову, у которой бандиты отобрали сумку со ста пятьюдесятью тысячами рублей, связав ее, чтобы не шибко сопротивлялась, и разбив голову ее охраннику обрезком трубы. Это было первым крупным делом банды Татарина. Сто тысяч Татарин по праву старшего забрал себе, а остальные деньги поделили поровну его подельники.

Потом они ограбили артельщика водокачки, и добыча составила уже четыреста двадцать тысяч рублей, двести пятьдесят из которых взял себе Татарин. Его подельники таким дележом остались недовольны, но промолчали, поскольку их главарь был человеком жестким, не терпящим возражений даже от своих, и мог запросто в запале влепить члену своей шайки, затеявшему бузу, пулю в лоб…

Потом банда Татарина нацелилась на двух серьезных артельщиков с артиллерийских складов близ Крестовской заставы. День и час, когда они повезут деньги, опять-таки сообщила Маруся, которая втерлась в доверие к одному из артельщиков, давно и безнадежно женатому и проникнувшемуся несказанной симпатией к красивой и доброй девушке Марусе Слепян. (Доброй, в смысле доступной, как казалось потерявшему голову влюбленному артельщику.) Удалось или нет артельщику воспользоваться «добротой» Маруси — неизвестно, но то, что у нее получилось выведать, когда именно артельщики повезут деньги в сумме восемьсот семьдесят тысяч рублей, — это факт. Однако налет на артельщиков и сопровождающих их милиционеров получился неудачным: милиционеры стали отстреливаться, ранили одного из бандитов, потеряли одного из своих, но от банды отбились и артельные деньги отстояли.

После этого случая Татарин решил затихариться на одной из «малин» в Хамовниках и в результате некоторых раздумий, которым он предавался в перерывах между питием водки и принятием любовных ласк от Маруси, пришел к выводу, что неудача с налетом на артельщиков с артиллерийских складов произошла из-за того, что им попросту не хватило сил, так как их было всего лишь трое. А этого явно недостаточно для совершения крупных дел. Да и деньги обесценивались быстрее, нежели их можно было потратить. Надлежало численно увеличить банду и заняться налетами на склады и кооперативы, делая ставку не только на крупные деньги, но и на товар, который можно придержать и стоимость которого при постоянном обесценивании денег с течением времени лишь растет. В Татарине, как и во многих представителях его племени, текла кровь восточного расчетливого негоцианта…

Решение об увеличении своей банды Татарин вскорости исполнил: принял сначала в свое управление восемь человек из обезглавленной банды Кости-Черешни, убитого вместе с двумя своими приближенными в перестрелке с милицейскими в Марьиной Роще у бывших рыбных складов, и одиннадцать человек из банды Сапога — Иннокентия Сапогова, — которому после взрыва милицейской гранаты оторвало голову. С людьми этой банды возникли сложности, поскольку новый ее главарь Степа Шмель, весьма волевой уркач, претендовал на общее руководство тремя объединенными бандами, и Татарину стоило больших трудов, дабы хитростью, уговорами и даже где-то угрозами заставить его быть вторым после себя. Степа Шмель стал заместителем Татарина по «общим» вопросам, а в его отсутствие осуществлял руководство бандой, насчитывающей уже двадцать два человека. Это было небольшое воинское подразделение, в возможностях которого было осуществление весьма сложных и крупных дел.

В поле зрения банды скоро попал кооператив на Немецкой улице. Следили за ним несколько дней. В результате сведений, полученных от бандитов-«топтунов», стало ясно, что денег особых у кооператива нет, зато в большом наличии присутствовал дорогой и пользующийся повышенным спросом ходовой товар — колотый сахар. Находился он на складе, охраняемом одним человеком с берданкой. Было решено: брать склад! Для вывоза сахара нашли шесть подвод, и в одну из ночей банда в полном составе вышла на дело.

Обезвредить сторожа было минутным делом — его просто стукнули по темечку во время обхода, а толстую складскую дверь выломали ломом. В большом помещении быстро отыскали мешки с сахаром и в течение нескольких минут вынесли их один за другим на подогнанные подводы.

Ехали окольными путями, чтобы не попасться на глаза фараонам. Особо не беспокоились, поскольку двадцать с лишком человек, не отягощенных моралью и любовью к людям и к тому же вооруженных револьверами и обрезами, отбились бы от любого милицейского патруля.

Приехав в Хамовники, бандиты подсчитали добычу: 350 пудов сахара! Товара дефицитного, цена которого на черном рынке составляла 60 тысяч рублей за фунт. Когда посчитали, сколько можно выручить за сахар, а сумма получилась натурально астрономическая — 740 миллионов рублей, встал вопрос о реализации товара и о наличии своих людей на городских рынках. Торговок, готовых за небольшую долю сбывать краденый сахарок на Сухаревке и Сретенке, нашла опять-таки Маруся. Так у банды появился постоянный навар от реализации сахара. Однако бандиты все время нуждались в живых деньгах, и через несколько дней после ограбления склада на Немецкой улице банда Татарина совершила вооруженное нападение на управление Главкожи и, убив двух охранников, вынесла из него 800 тысяч рублей и кожевенного товару на пару миллионов рублей с гаком.

Оба эти события разом всколыхнули всю столицу. В МУР пошли предписания высших руководителей, сводящиеся практически к одной недвусмысленной фразе: поймать и обезвредить банду вооруженных налетчиков. К четвертой бригаде Бахматова было прикомандировано из городских отделов милиции восемь опытных оперуполномоченных и придан автомобиль «Чандлер», который позже так и остался за четвертой бригадой, занимающейся особо тяжкими преступлениями, число которых, увы, тенденцию к сокращению пока не имело…

Милицейские облавы на воровские «малины» результатов не давали. Крупная воровская рыба в сети милиции не попала. А бродяги и блудницы, обнаруженные в «малинах» и притонах, на данный момент особого интереса для милицейских не представляли: для порядка их ставили на учет, дактилоскопировали, фотографировали, проводили недолгие профилактические беседы и, помурыжив в арестантских помещениях, отпускали с миром.

В связи с особой опасностью банды Татарина к ее ликвидации подключился и губернский отдел ГПУ при НКВД. Тем временем налетчики напали на кассу Главсахара и, дважды пальнув в сторожа, при этом серьезно его ранив, вынесли из нее полтора миллиона рублей. Удивительно, но преступники знали день и даже час, когда в кассе окажется столь крупная сумма. Очевидно, такой осведомленности поспособствовала Маруся Слепян с ее талантом обвораживать своим волооким взглядом мужчин, а затем выуживать из них нужную информацию. Однако сторож выжил и через несколько дней смог дать описания внешности налетчиков, среди которых были узнаны сам Татарин и его правая рука Степа Шмель.

Конечно, многих деталей Жора Стрельцов, подключенный к поимке банды Татарина, не ведал, но после ознакомления с накопленными на Татарина и его подельников материалами общее представление о них все же имел. Вместе с Бахматовым и Осиповым он выезжал на места преступлений, опрашивал свидетелей, если таковые имелись, составлял протоколы и описи похищенного. Папка с делом Татарина и его банды пухла день ото дня, но где он и его банда делят добычу и отлеживаются после совершенных преступлений, было по-прежнему неизвестно.

Чекисты тоже не сидели сложа руки и скоро нашли среди молодых сотрудников милиции человека, знакомого с Марусей Слепян. Им был Игорь Мамошин. Сам он был из Петрограда, которого перипетии судьбы занесли в Москву, да тут и оставили. Как и Жора Стрельцов, Игорь Мамошин долго мыкался, не зная, куда себя пристроить, голодал, перебивался случайными заработками, пока вдруг не наткнулся на объявление о наборе в милицию. Вернее, какой-то мужчина, когда он проходил мимо одного из городских отделов милиции, вложил в его руку листовку. Игорь машинально сунул ее в карман и позабыл. Вспомнил о ней лишь тогда, когда пришел домой, то есть в комнатку, что снимал в Большом Сухаревском переулке. Прочитал. И наутро пошел устраиваться в милицию…

Он проработал младшим милиционером четыре месяца, когда вдруг его вызвал к себе начальник оперативного отдела московского губернского ОГПУ Артем Игнатьевич Крымский.

Мамошин отправился в пятиэтажное здание, выходившее фасадом на Лубянскую площадь, где до ГПУ заседала ВЧК, до нее пару недель располагался Моссовет профсоюзов, а еще ранее — страховое общество «Россия». Пропуск для него был выписан, и Игорь, пройдя мимо бывшей пивной лавки купчихи Васильевой, вошел в здание, которое многие москвичи предпочитали обходить стороной…

— Вы ведь из Петрограда, — скорее утвердительно, нежели с вопросительной интонацией произнес Крымский, поздоровавшись с Мамошиным через стол за руку.

— Да, — ответил Игорь.

— И вам знаком Иосиф Эрикович Слепян, — с прежней интонацией сказал Артем Игнатьевич.

— Да, товарищ Крымский, — пока не понимая, что от него хотят, промолвил Игорь. — Мы учились с ним в одной гимназии, — добавил он.

— Это нам известно, — с какой-то то ли саркастической, то ли с заносчиво-вызывающей интонацией произнес Крымский. И добавил уже вопросительно: — А с сестрой Слепяна вы знакомы?

— С Марусей? — посмотрел на гэпэушника Мамошин. — Ну, то есть с Марией…

— Так с Марусей или все-таки с Марией? — задал уточняющий вопрос товарищ Крымский.

— Ее зовут Мария, — ответил Игорь. — Но все ее звали Маруся…

— Ясно, — коротко произнес Артем Игнатьевич. — Значит, вы с ней были знакомы…

— Знаком, — сказал Игорь и отвел глаза, что не ускользнуло от внимания Крымского.

— Что вы можете о ней рассказать? — стараясь поймать взгляд Мамошина, спросил Артем Игнатьевич.

— А что вы хотите узнать? — вопросом на вопрос ответил Игорь, на что начальник отдела ОГПУ ответил емко и коротко:

— Все.

Мамошин призадумался. Рассказывать все он не собирался, ведь это значило открывать душу. Делать этого перед совершенно незнакомым человеком не очень-то и хотелось. Но с другой стороны, положение его, как милиционера и штатной единицы Наркомата внутренних дел, обязывало, согласно воинскому дисциплинарному уставу, беспрекословно исполнять все поручения и приказы вышестоящих лиц, что исключало возможность утаивания известной и могущей стать полезной для государственного дела информации. То, что вопрос о его знакомстве с Марусей Слепян отнюдь не праздный, было понятно с самого начала. Скорее всего и вызов его в ГПУ был связан именно с семьей Слепян, а точнее — с Марусей. А юлить перед одним из руководящих работников Объединенного государственного политического управления, являющегося преемником ВЧК, значило в лучшем случае ставить себя под угрозу увольнения из рядов милиции, а в худшем… Нет, о том, что могло бы быть в худшем случае, Игорь Мамошин даже думать не хотел. Поэтому он ответил на вопрос Крымского честно и искренне:

— В Марусю, то есть в Марию Слепян, я был когда-то влюблен…

— Даже так? — вскинул от удивления брови Артем Игнатьевич, поймав наконец взгляд Игоря.

— Да, — кивнул тот.

— А она как к вам относилась? — поинтересовался Крымский.

— Хорошо относилась, — как-то неопределенно ответил Игорь и, подумав, добавил: — С симпатией. Но без взаимности, на которую мне хотелось бы рассчитывать…

— Понятно… И что это была за девушка? — последовал новый вопрос гэпэушника после недолгого молчания.

— Умная, красивая… — начал Игорь. — Она умела к себе располагать и пользовалась этим качеством в своих интересах. Могла быть доброй и преданной, а могла спокойно пройти мимо человека, который бы, например, тонул, даже не попытавшись оказать ему помощь. Особенно если этот человек был бы ей чем-то неприятен. — Мамошин немного помолчал. — Она любила разного рода приключения, не терпела в жизни скуки и была склонна к разного рода авантюрам, даже без какой-либо материальной выгоды для себя, просто из интереса. Была очень решительной и всегда готовой совершить поступок, который не всякому мужчине под силу…

— Например? — спросил, воспользовавшись паузой, Крымский.

— Например… В тринадцатом году, будучи гимназисткой шестого класса Константиновской женской гимназии, она выразила несогласие по итоговой оценке за год по предмету «естественная история», обозвала заведующего учебной частью гимназии Фридлинга «сатрапом», дошла до самого главного управляющего канцелярией императрицы Марии Федоровны сенатора Владимира Контантиновича фон Кистера, в ведении которого были все женские гимназии России, и добилась специального разрешения педагогического совета гимназии на повторный экзамен. После чего блестяще сдала его и получила за этот предмет высший балл.

— Ишь ты… Значит, с характером девушка, — констатировал Крымский.

— Это да, с характером, — согласился Мамошин, немного помрачнев и вспомнив, очевидно, как характер Маруси Слепян сказался на нем самом.

— А вы бы не хотели возобновить с ней знакомство? — неожиданно спросил Артем Игнатьевич. — Тем более что она живет здесь, в Москве…

— Маруся здесь? — переспросил Игорь, не скрывая волнения.

Крымский молча кивнул. Сотрудники его отдела уже несколько дней не спускали с нее глаз, надеясь, что слежка поможет найти местонахождение Татарина и его банды. На нее вышли через ее брата Иосифа, вернее, через его письма к ней, которые с недавнего времени стали проходить через руки сотрудников петроградского ОГПУ. Но этого Игорю Мамошину знать не полагалось. Конечно, можно было арестовать Марию-Марусю и от нее узнать о местонахождении банды, благо методы, позволяющие добывать нужную информацию у подозреваемых и многократно опробованные еще сотрудниками ЧК, в распоряжении ГПУ имелись. Да и не в правилах чекистов было церемониться с преступниками разных оттенков и мастей. Однако Маруся с ее характером могла упереться и ничего не сказать, либо соврать. К тому же слежка и выявление мест проживания преступников могли привести к более желаемому результату и ликвидации не части, а всех членов банды. В первую очередь надлежало узнать место нахождения самого Татарина. Этот, конечно, знал больше Маруси и мог в случае его поимки сдать всех своих подельников. Если его, конечно, как следует поприжать. Выйти на него можно было только через Марусю. И у сотрудников ГПУ, занимавшихся бандой Татарина, созрел план: устроить нечаянную встречу Маруси и Мамошина и, пользуясь их давним знакомством и симпатией друг к другу, о чем для московского ОГПУ прояснили их питерские коллеги, выведать у Маруси, где находится основное лежбище Татарина.

— И что я должен сделать? — выжидающе посмотрел на Артема Игнатьевича Игорь.

— Вы, наверное, слышали об ограблении кооператива на Немецкой улице, где преступники взяли триста пятьдесят пудов сахара.

— Слышал, — ответил Игорь.

— Не можете вы не знать и о вооруженном налете на управление Главкожи и ограблении кассы Главсахара. Все это дело рук банды Татарина. А вот ваша Маруся — его наводчица и, надо полагать, полюбовница…

При этих словах Игорь как-то поперхнулся и молча уставился на товарища Крымского. У него возникло желание спросить у Артема Игнатьевича — проверены ли сведения об участии в банде Татарина Маруси Слепян и насколько они являются достоверными, но потом он все-таки передумал. Не доверять словам Артема Игнатьевича не было никаких оснований, и совсем не потому, что гэпэушник говорил твердо и убежденно, просто у Маруси всегда присутствовала тяга к разного рода авантюрам.

Мысли в голове Игоря Мамошина смешались, не давали возможности сосредоточиться. А ведь все могло быть иначе, останься Маруся с ним, а не с этим бандитом. И почему это неглупых и красивых женщин привлекают именно такие мужчины?

А Крымский продолжал говорить, и его слова доходили до сознания Мамошина не сразу, а словно через какую-то вату:

— Мария Слепян снимает квартиру в восьмом доме на Васильевской улице. Вы должны как бы случайно встретиться с ней и напроситься к ней домой. Если понадобится, то таких встреч может быть несколько. Вам нужно вернуть ее доверие к вам и обязательно попасть к ней на квартиру. Там вам надлежит осмотреться и найти присутствие мужчины. В чем оно может выражаться — я не знаю. Скорее всего это могут быть какие-то детали, не сразу бросающиеся в глаза. Но заметить эти мелочи, указующие на то, что мужчина бывает в квартире Марии Слепян, вам необходимо. Вполне возможно, что Татарин приходит к ней, а возможно, и ночует. А лучше, если вам удастся выведать, конечно, как бы ненароком, где обычно и чаще всего скрывается главарь банды… Вы слушаете меня? — перебил сам себя Артем Игнатьевич, заметив отрешенность в глазах Мамошина.

— Да, я вас слушаю, — сбросил с себя оцепенение Игорь. И для пущей убедительности, что он внимательно слушает собеседника, повторил: — Надо узнать, ходит ли к Марусе этот бандит Татарин, и осторожно выведать, где у него основная квартира. — Сказав это, Мамошин твердо посмотрел на Артема Игнатьевича и добавил: — Правильно?

— Все правильно, — кивнул Крымский. — Задача перед вами стоит именно такая…

На следующий день, вечером, они встретились. На углу Первой Тверской-Ямской и Васильевской улиц, недалеко от церкви Василия Кесарийского. Маруся выходила из трамвая, а Игорь (как бы) садился.

Мамошин знал, что в трамвае, который он якобы поджидает, приедет Маруся. За несколько минут до его прихода примчался на легковом извозчике агент ГПУ и сказал единственное слово:

— Едет.

Игорь вышел на трамвайную остановку и стал ждать. Минуты через три со стороны Тверской-Ямской показался трамвай, гремя колесами по рельсам. Он шел медленно, заметно для глаза пошатываясь из стороны в сторону, и пока Мамошин смотрел на него, у него в голове одна за другой проносились картинки милых и теперь таких далеких встреч с Марусей.

Вот он поджидает ее в Певческом переулке у входа в новое помпезное четырехэтажное здание гимназии с арочными окнами. Два года назад Константиновская женская гимназия переехала сюда с Малой Посадской, отделившись наконец от женского Педагогического института.

В форменном кашемировом платье с белым передником и портфелем, она выходит из гимназии, прощается с подружками и подходит к нему, ничуть не стесняясь взглядов гимназисток и их перешептываний. К передничку с левой стороны груди пристегнута брошь в форме бабочки, сидящей на распустившихся лепестках розы. Девушка смотрит прямо на него и протягивает ему свой портфель. Ее глаза наполнены искорками смеха. Несколько растерянно он берет ее портфель, они идут вместе, и майское солнце светит им прямо в лицо, отчего оба жмурятся и смеются. Игорь провожает ее до самого дома, так и не сказав ни слова о своих чувствах, хотя еще сегодня утром твердо решил сказать ей, что влюблен. Он в восторге от нее и всего, что с ней связано: от платья и белого форменного передника, запаха ее волос, кожаного портфеля с потрескавшейся ручкой и даже немного нелепой броши-бабочки. Но подобрать нужные слова не получается. И еще он боится быть отвергнутым. Ведь если дать волю тому хаосу слов, что проносятся в его голове, то получится самая настоящая каша. И сам он покажется этой замечательной девушке смешным и глупым, чего Игорь более всего опасался. А нелепых и неуклюжих девушки не любят — это он точно знает…

А вот он у нее дома. Они пьют чай с ее родителями и ее братом Иосифом, с которым он вместе учился в гимназии, родители изредка переглядываются между собой, а Иосиф открыто посмеивается над Марусей и Игорем, который в этой семье явно считается женихом девушки.

— Ну-с, молодой человек, и каковы ваши дальнейшие планы? — отхлебнув чая, по-доброму спрашивает Эрик Иосифович.

Игорь боится смотреть на отца Маруси и Иосифа. Эрик Иосифович Слепян — известный профессор-естествоиспытатель, академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук и бывший член Малого Совета Министров, упраздненного после Февральской революции.

В самый разгар чаепития раздается по-хозяйски настойчивый стук в дверь. Через несколько мгновений в столовую входят хмурые люди в кожаных куртках и с маузерами в деревянных кобурах на боку. Слово «петроградское ЧК» зловеще повисает в воздухе, который вдруг становится густым и тяжелым. Показав Слепяну какую-то бумагу и перевернув в квартире все вверх дном, люди с маузерами уводят Эрика Иосифовича с собой. Маруся зло смотрит чекистам в кожаные спины, а потом переводит взгляд на Игоря. В глазах ее беспомощность и растерянность. Игорь подходит к ней и обнимает за плечи. И опять слова хаотически мельтешат в его мозгу, и он не находит более ничего сказать, как лишь:

— Ничего, Маруся. Все образуется…

Трамвай с шумом и дребезжанием подкатил к остановке. Стали выходить люди. Игорь, погруженный в воспоминания, не обратил никакого внимания на молодую женщину, вышедшую из трамвая и пристально смотрящую на него. Затем женщина не очень уверенно подошла и тронула его за рукав:

— Игорь, это ты?

Прозвучал знакомый голос, от которого просто перехватило дыхание. Игорь Мамошин повернул голову и увидел рядом с собой… нет, не девушку, с которой он был когда-то знаком. Он увидел красивую и модно одетую женщину: на головке фетровая шляпка колокольчиком, платье с заниженной талией, полупрозрачная блузка, не скрывающая длинные нити настоящего жемчуга, модные ботики на застежке-молнии. Глаза ее смотрели на него удивленно и настороженно. Обычных смешливых искорок, что так красили ее, в них не наблюдалось…

— Это я, — немного помедлив, ответил Игорь.

— Ты в Москве? — прозвучал еще один вопрос.

— Да, а ты как тут? — спросил в свою очередь Мамошин, с трудом приходящий в себя.

— Долго рассказывать, — неопределенно ответила Маруся.

— А ты торопишься?

— Да… нет. — Маруся почему-то оглянулась, посмотрела по сторонам, а уж затем на Мамошина.

— Может, посидим где-нибудь? — предложил Игорь. — Ты не знаешь, есть тут что-нибудь поблизости?

— Через полквартала в доме Прошиных есть небольшая кондитерская… — не очень уверенно произнесла Маруся. — Мы можем посидеть там…

— А ты где-то недалеко живешь? — поинтересовался Мамошин, когда она пошли от остановки трамвая в сторону кондитерской.

— Да. На Васильевской улице…

В кондитерской почти никого не было, если не считать молодого мужчину с тонкими усиками, угощающего свою даму в летней соломенной шляпке горячим шоколадом.

— Ты что будешь? — спросил Игорь.

— Мороженое, — просто ответила Маруся.

Они ели мороженое и болтали. Обо всем и в то же время ни о чем. Вспоминали прошлое, смеялись, погрустили… Иногда Мамошину казалось, что перед ним прежняя Маруся Слепян, веселая, умная, решительная, и иногда он ловил себя на мысли, что рядом с ним находится женщина, которую он совершенно не знает и с которой у него нет и не может быть ничего общего…

Когда они выходили из кондитерской, Игорь ощутил на себе чей-то взгляд, буквально прожигающий ему затылок. Открывая дверь перед Марусей, он опустил голову, быстро оглянулся и на мгновение встретился взглядом с мужчиной, который смотрел на него настороженно и зло. Пропустив Марусю, Игорь снова оглянулся, но мужчина с усиками уже не смотрел в его сторону.

А потом он проводил Марусю до дома.

— Мы еще увидимся? — с надеждой спросил Игорь.

— Конечно, — ответила Маруся.

— Когда?

— Завтра я не могу, а вот послезавтра… Давай вечером, часиков в шесть в этой же самой кондитерской, — предложила Маруся и улыбнулась.

— Давай, — согласился Игорь, и ему снова показалось, что перед ним прежняя Маруся. Такая, какую он когда-то знал…

Через день они встретились. Она была оживленной и говорила без умолку. А когда он опять провожал ее до дома, пригласила его зайти. Это была удача, и Игорь, конечно, согласился, стараясь не выказывать радости.

Маруся жила в четырехкомнатной квартире, что Игоря поначалу удивило. Позволить себе жить в такое время в квартире с четырьмя комнатами, одной, не имея со стороны поддержки, — это было довольно странно и вызывало определенные вопросы, которые, конечно, задавать было опасно. И Мамошин, помня, зачем он здесь, стал осматриваться, пытаясь найти доказательства пребывания в квартире мужчины. Вскоре он их нашел. Это была раскрытая пачка папирос «Заря», лежавшая на комоде рядом с пепельницей. А Маруся, насколько мог понять Мамошин, не курила…

Тем временем Маруся стала собирать на стол, выставила посуду, достала из буфета бутылку настоящего бургундского вина и вдруг спохватилась:

— Прости, Игорек, в доме совершенно нет съестного. Даже вино закусить нечем. Ты посиди пока тут один, я отлучусь на минутку, куплю чего-нибудь. Здесь совсем близко продуктовая лавка…

Она быстро собралась и убежала. Мамошин остался сидеть за столом, не удосужась ни посмотреть в окошко, ни проверить, закрыта ли дверь. Но даже если бы проверил, заперта ли входная дверь, он вряд ли обратил бы внимание на бархатную портьеру за его спиной, за которой была еще одна дверь, ведущая на черную лестницу. Через пару минут после ухода Маруси в эту дверь бесшумно вошли трое: Татарин, Степа Шмель и мужчина с тонкими усиками, который тогда, в кондитерской, настороженно и зло смотрел на Игоря. Какое-то время через щелочку в портьере они разглядывали Мамошина, неподвижно сидящего за столом, потом раздвинули портьеру и навалились на него.

Револьвер нашли во внутреннем кармане. Забрали. Потом один из трех сел напротив, в то время как двое остальных держали Мамошина так, что он не мог даже пошевелиться.

— Ты один пришел? — спросил тот, что сел напротив.

Обескураженный Игорь лишь мотнул головой.

— Так один или нет? — повторил вопрос Татарин.

— Один, — выдавил из себя Мамошин.

— Зачем пришел? — задал новый вопрос Татарин.

— В гости… Я давний знакомый Маруси, — ответил Игорь.

— Что, — посмотрев на бутылку бургундского, ухмыльнулся Татарин, — мортовал,[20] что после того, как буснете[21] гамырку,[22] моя сажелка[23] поплывет и у нее развяжется ботало?[24] Так, «мусор»?

Мамошин отрицательно мотнул головой.

— Так, «мусорок», так, — снова ухмыльнулся Татарин. — Да вот не вышло ничего у тебя. И больше уж ничего не выйдет…

Он бросил взгляд на Шмеля, и тот едва заметно кивнув, накинул на шею Игоря шелковый шнур…

Вернулась Маруся, посмотрела без всякого выражения на неподвижное тело Игоря Мамошина и сухо произнесла:

— У парадного маячит один шпинтиль,[25] а во дворе никого.

— Яхши,[26] — одобрительно кивнул Татарин и встал из-за стола.

Тело завернули в простыню, а как стемнело, вынесли во двор и, привязав к нему тяжелый камень, бросили в колодезную яму аршин в пятнадцать глубиной. После чего покинули дом вместе с Марусей, чтобы уже больше здесь никогда не появляться…

«Шпинтиль» забил тревогу утром, когда Мамошин из дома не вышел. На адрес выехала бригада Бахматова, поскольку сразу было выдвинуто предположение, что Мамошина убили.

Квартира Маруси Слепян была пустая. На столе стояла непочатая бутылка бургундского. Крови, следов борьбы и иных следов пребывания в ней Игоря Мамошина обнаружено не было.

Бахматов и Осипов занялись обыском квартиры. Жоре Стрельцову поручили опрос соседей. Одна из соседок Слепян, женщина в возрасте и с манерами обер-гофмейстерины двора императрицы, показала, что в их доме частенько появлялись «темные личности», захаживающие в квартиру Слепян. Уходили они почти всегда под покровом ночи, а поскольку сон людей в пожилом возрасте очень чуток, то хлопанье дверей и приглушенный разговор они слышат весьма хорошо.

Еще «обер-гофмейстерина» сказала, что слышала, как по темной лестнице тащили что-то тяжелое.

Еще больше поведал дворник, проживающий в подвальной каморке с единственным оконцем, выходящим во двор. Он рассказал, что видел около полуночи трех человек, тащивших большой белый сверток, который они сначала положили на землю, а потом бросили в колодезную яму. Примет людей из-за темноты он, конечно, не разглядел.

Георгий доложил обо всем Бахматову. Сразу стали исследовать колодезную яму, наполовину заполненную водой, и на самом ее дне был обнаружен длинный предмет, похожий на спеленатое тело. Когда его подняли на поверхность, оказалось, что это труп милиционера Игоря Мамошина…

Эта смерть вызвала много вопросов.

Откуда преступники узнали, что Игорь Мамошин — милиционер? Не для того ли они заманили его в квартиру, чтобы выведать о его задании и убить? Откуда произошла утечка? Кто именно донес преступникам о Мамошине?

В Государственном политическом управлении все люди проверенные. Да и об операции с Мамошиным знали только начальник оперативного отдела московского губернского ОГПУ Артем Игнатьевич Крымский и начальник всего Московского губернского отдела ГПУ Филипп Демьянович Медведь. Значит, утечка произошла непосредственно в отделе Мамошина.

В то время как МУР ставил капканы на банду Татарина, ГПУ начал шерстить городской отдел милиции, в котором Мамошин служил младшим милиционером. На допросы таскали всех, начиная от начальника отдела Свирского и заканчивая младшими милиционерами, только-только поступившими на службу. Через две недели был арестован помощник начальника шестого городского отдела милиции субинспектор Зиновий Миневич. Он был из старых спецов, до революции служил в полиции участковым приставом, а до поступления на полицейскую службу имел чин штаб-ротмистра и служил в лейб-гвардии драгунском полку ее императорского высочества великой княгини Марии Павловны.

— Как же так: из лейб-гвардии и в полицейские? — не без удивления спросили его на первом дознании в ГПУ.

— Так получилось, — уныло ответил Миневич.

Потом стали спрашивать о его связях с преступным миром Москвы, что бывший участковый пристав решительно отрицал. Но Государственное политическое управление много чего раскопало из недалекого прошлого Зиновия Миневича. И на третьем допросе бывший штаб-ротмистр признал, что имел отношение к спекулятивным махинациям «Российского союза торговли и промышленности», покрывая расхищение народного добра деятелями Союза. Касательно же связей с бандой Татарина, Миневич по-прежнему все отрицал, и это походило на правду. Уличить его во лжи гэпэушникам не удалось…

Дело Миневича, изгнанного из рядов милиции и осужденного на десять лет, а вместе с ним еще некоторых других спецов из бывших (нескольких из них за связь с контрреволюционными организациями), привело к вынужденной чистке милицейского аппарата. Специальным правительственным указом регламентировалось освободить ряды милиции от бывших дезертиров, покинувших в свое время самовольно фронт и проникших в органы милиции обманным путем, от лиц, замеченных в организации контрреволюционных заговоров и участии в них, от сотрудников царской политической полиции (охранки), а также сотрудников, занимавших при царском режиме значительные административные посты. Начальнику Московского управления уголовного розыска Ивану Николаевичу Николаеву с большим трудом удалось отстоять опознавателя и заведующего регистрационно-дактилоскопическим бюро МУРа Владимира Матвеевича Саушкина, без которого все четыре бригады управления остались бы как без рук. И частично, как без головы…

А банда Татарина, выждав полторы недели после налета на кассу Главсахара, стала поглядывать в сторону пивоваренного завода Корнева-Горшкова. Вернее, в сторону правления пивоваренного завода. Опять-таки через Марусю Татарин узнал, что в кассе правления появилось девятьсот тысяч рублей, оберегаемые сторожем и двумя охранниками правления. Готовились к налету недолго, поскольку деньги из кассы могли уплыть. И через день после получения информации о деньгах Татарин с десятью бандитами взяли кассу, при этом бесшумно заколов охранников финскими ножами.

На этот раз удалось узнать кое-какие приметы преступников, в первую очередь Степы Шмеля, который держал на мушке оставшегося в живых сторожа кассы. А еще через три дня Степу Шмеля, вернее, его тело с тремя огнестрельными отверстиями в груди нашли в Хамовниках близ излучины Москвы-реки, что подтверждало версию о наличии у банды штаб-квартиры, причем именно в Хамовниках. Еще было выдвинуто предположение, что в банде между ее членами имеются серьезные разногласия, и Татарин при дележе добычи попросту убил Шмеля, чтобы предотвратить открытое недовольство, поскольку почти половина членов банды была людьми Шмеля.

Как позже выяснилось, предположение оказалось верным. На самом деле недовольство действиями Татарина, в частности способом дележа денег, особенно после последнего неудачного налета на фабрику по производству патоки, когда было взято всего-то восемьдесят тысяч рублей, пятьдесят из которых он забрал себе, вылилось, в конце концов, в бунт. И правда, что такое тридцать тысяч на двадцать с лишним человек? Мелочь на курево разве что.

Буча началась с подачи Шмеля. Его Татарин тоже нередко обходил дележом, несмотря на то что Степа Шмель был в банде вторым лицом. Шмель уже не единожды после несправедливого дележа предпринимал попытки отколоться от Татарина, но тому удавалось погасить бучу в самом ее начале. А тут вспыхнул настоящий бунт. Шмель откровенно в лицо Татарину заявил, что тот фельдит[27] при дуване[28] добычи полнокровен[29] за их счет и за все это пора держать ответ. Татарин кивнул, быстро выхватил револьвер и трижды выстрелил Шмелю в грудь. После чего мятеж погас: урок был весьма нагляден, и нарываться на пулю Татарина ни у кого из фартовых особого желания не имелось. Ночью Шмеля вывезли к излучине реки и бросили, не удосужившись ни утопить тело, ни закопать его. И на следующий день тело Шмеля, фотографию которого опознал потом сторож пивоваренного завода Корнева-Горшкова, было найдено милицейским патрулем.

Убийством Степы Шмеля занимались Осипов и Стрельцов. Конечно, многого они не узнали, поскольку в Хамовниках умели держать язык за зубами, однако из разрозненных сведений и случайно брошенных слов удалось все же составить кое-какую картину и выяснить, что хаза[30] Татарина находится скорее всего в конце улицы Льва Толстого, которая еще пару лет назад именовалась Долгим Хамовническим переулком. О чем и было доложено Леониду Лаврентьевичу Бахматову.

Тем временем на сходке банды было принято новое решение: совершить налет на управление Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, находящейся ныне в ведении Наркомата путей сообщения. Решение основывалось на сведениях Маруси, добытых у одного служащего Наркомата, проговорившегося после бурного возлияния о том, что в конце каждого месяца в управлении скапливается до трех с половиной миллионов рублей, что свозятся в управление из железнодорожных касс.

Татарин, как всегда, действовал быстро и нагло. Он и его люди перед самым окончанием рабочего дня ворвались в помещение управления, приказали служащим лечь на пол и не двигаться, обрезали все телефонные провода и принялись за несгораемый шкаф с деньгами, поставив на «шухере» двух вооруженных бандитов. Не учел Татарин одного: некоторые железнодорожные служащие были вооружены и имели оговоренное в законе право применять оружие в случае нападения.

Пока налетчики пытались вскрыть несгораемый шкаф, один из служащих незаметно достал револьвер, выстрелил и ранил бандита, стоящего на «шухере». Второй громила схватился за револьвер, но его одним выстрелом положил другой служащий. Затем смелые управленцы метнулись к помещению, где стоял несгораемый шкаф, и двумя выстрелами уложили еще одного налетчика. Завязалась усиленная перестрелка. С улицы в управление прибежали два милиционера, и бандиты решили ретироваться. Они выпрыгнули в окна и ушли от погони проходными дворами и переулками.

Такая же картина случилась и во время ограбления одного из почтовых отделений. Кассир, которому бандиты приказали выдать деньги, вдруг молниеносно вытащил револьвер и влепил одному из налетчиков пулю прямо в переносицу. Второй налетчик выстрелил в кассира, ранил его в плечо, но в это время из глубины почтового отделения, где скапливались посылки, раздался еще один выстрел, ранивший второго налетчика. С остальными бандитами завязалась перестрелка, в результате которой им так же пришлось оставить свою затею и опять уходить дворами.

Два последних неудачных налета вызвали в банде Татарина очередное недовольство. Преступники — народ суеверный, многие всерьез стали полагать, что удача окончательно оставила Татарина, и после серьезной ссоры люди Степы Шмеля вышли из банды. Татарин решил на время залечь и затихариться. К тому же среди его людей двое были серьезно ранены. Они-то и навели милиционеров на логово Татарина. Точнее, это невольно сделал лекарь, что через день приезжал к ним на извозчике делать перевязки и обрабатывать раны. Возница, оставшийся стоять у одного из домов (до тех самых пор, пока не выйдет доктор), привлек внимание опытного агента наружного наблюдения. На третий приезд врача агент уже знал квартиру, которую посещает лекарь. Аккуратно порасспросив соседей, он имел описание людей, проживавших в этой квартире, которое всецело совпадало с описанием внешности Татарина и Маруси, о чем было немедленно доложено Бахматову.

Раненько поутру бригада Бахматова, усиленная оперативными работниками других отделов МУРа и местными милиционерами, в два кольца обложила дом с бандитами. По-тихому банду взять не удалось, что-то почувствовав, они открыли стрельбу, и тогда Леонид Лаврентьевич, надеявшийся обойтись малой кровью, предложил бандитам сдаться. В ответ вновь раздались выстрелы. Было решено брать дом штурмом. Милиционеры ворвались в дом, завязалась перестрелка, в результате которой двое бандитов и один из раненых, рьяно отстреливающийся, были убиты. Татарин, легко раненный в руку, пытался выскочить в окно, но его подстрелил Жора Стрельцов, и тот просто выпал в окошко, после чего был повязан местными милиционерами, стоявшими в оцеплении дома.

Вместе с Татарином были взяты еще двое налетчиков. Одного из раненых отправили в больницу. Татарина, раненного в руку и ногу, перевязали и привезли в Московский уголовный розыск. Допрашивал его сам Леонид Лаврентьевич.

Бандит не запирался, все предъявленные ему обвинения признал и в деталях рассказал об убийстве Игоря Мамошина на квартире Маруси Слепян. Оказалось, что Мамошина сдал им некто Жиган, который сам вышел на бандитов, чтобы предупредить их, что старый знакомый Маруси Слепян — засланный «мусор», которому поручено через Марусю узнать о его, Татарина, местонахождении. На вопрос, откуда сам Жиган узнал о Мамошине, Татарин, чуть подумав, ответил:

— Жиган сказал, что в «мусорне», то есть среди ваших, у него есть свой человек, который работал вместе с этим «мусорком»… как его… Мамошиным. Этот человек и поведал Жигану о вашей затее.

Бахматов закурил, сделал несколько затяжек и продолжил допрос. На вопрос, кто таков этот Жиган, чем промышляет и какой он масти, Татарин ничего не ответил. Похоже, он говорил правду, когда отвечал, что видел этого Жигана впервые…

О Марусе Слепян Татарин молчал и о том, где она может скрываться, отвечал одно и то же:

— Откуда мне знать… Ищите… Не знаю… Ушла два дня назад.

Не удалось узнать о Марусе чего-либо большего и на допросах Татарина в ГПУ.

В скором времени Татарин предстал пред судом, получил высшую меру и был расстрелян. О чем никто из жителей Москвы ничуть не пожалел…

Глава 8. Шаболовские дворы и их жители

Обход улиц Николай и Георгий продолжили с усадьбы, располагавшейся по соседству с домом подозреваемого Кокорина, с которым у них вышел самый настоящий конфуз. Заприметив с крыльца подошедших милиционеров, он тотчас зашел в дом и более не показывался.

Они прошли всю Люсиновскую, но ничего подозрительного не обнаружили. Даже самогонку никто не варил. И никакого жилистого извозчика сорока пяти лет, имеющего чистокровную владимирскую кобылу и крепкую пролетку, тоже не отыскали. Не выявилось подозрительных кровавых пятен в домах на полу, а также ни в сараях, ни где-либо еще.

Потом прошли Коровий Вал, спустились до Замоскворецкого трамвайного депо и ступили на Шаболовку.

Шаболовка некогда была улицей, что шла параллельно дороге в подмосковное село Шаболово, имение гофмейстера Павла Константиновича Ржевского, перешедшее ему после смерти его супруги Екатерины Николаевны, в девичестве Бутурлиной. Павел Константинович, нуждаясь в наличных средствах, продал часть своего большого имения купцу Туманову, который впоследствии построил здесь кирпичный завод, и другую часть — гласному Городской думы Льву Ивановичу Кутуару (также человеку из торгового сословия), который выстроил здесь лечебницу. А после революции и национализации земли образовался в бывшей усадьбе Ржевских совхоз. Название села потерялось, и о его существовании напоминала лишь улица Шаболовка, что начиналась точно от трамвайного депо и заканчивалась пересечением с Серпуховским Валом.

До моссельпромовского пивоваренного завода, что до национализации звался пивоваренным, медоваренным и солодовым заводом купцов Корнева и Горшкова, Осипов со Стрельцовым дошли быстро, потому что дома по обе стороны улицы стояли трех-четырехэтажные, с зелеными фасадами и палисадами, а у маниака-убийцы по всему, что о нем было уже известно, дом был частный, с дворовыми постройками, конюшней и сараями. Конечно, милиционеры для очистки совести входили во все дворы, расспрашивали местных, не держит ли кто из квартирантов лошадь с коляской, но точного ответа не получили. Лишь один мужик, что вышел из заводских ворот, невесело буркнул, что частные дома находятся ниже по улице, за Троицкой церковью, и там-де жители не только лошадей держат, но также коров и коз. Дескать, в той стороне улицы городом и не пахнет (деревня одна!), зато запах навоза стоит такой плотный, что его за версту учуять можно.

Потопали дальше, миновали церковь Святой Живоначальной Троицы, выстроенной на некогда монастырских землях и дважды подвергшейся капитальной реконструкции. Булыжная мостовая то ли закончилась, то ли осталась погребенной под слоем грязи и земли, и, если бы не столбы с керосиновыми фонарями на маковке, дорога была бы похожа на натуральный проселок. А потом по четной стороне улицы появились и дома с огородами, как, очевидно, здесь было и полвека назад, и век, и поболее. Улица Шаболовка стала походить на городскую окраину или пригородную деревню, где десятилетиями ничего не меняется. Деревенский вид улицы портила лишь сетчатая высоченная Шуховская башня в Варваринском переулке, построенная совсем недавно для радиопередач.

Коля и Жора зашли в один двор, другой. Ничего. Ровным счетом. Ни малейшего намека на нужного им фигуранта-лошадника, жилистого, худощавого, сорока пяти лет от роду.

В первом дворе проживала старуха с внучкой-подростком, глухая, как тетерев на току, и лишь кивающая всякий раз, как только Осипов или Жора задавали ей вопрос. Внучка же явно отставала в умственном развитии, и, когда Жора задал ей вопрос, нет ли поблизости двора, где бы держали лошадь, девочка нисколько не сомневаясь, ответствовала:

— Лошадка, но-о-о, лошадка, тпру-у! — И громко зацокала языком. Очевидно, до закрытия Варваринского детского приюта, на землях которого началось строительство Шуховской башни, девочка жила в нем, но после упразднения пристанища была отдана на содержание бабушке. Куда подевались ее родители и на что они жили с глухой бабкой — оставалось лишь гадать.

Второй двор был полон белобрысых детей самого разного возраста. Имелся хлев, где стояла корова, которая, на мгновение перестав жевать, посмотрела на Осипова и Стрельцова безразличным взглядом, после чего снова задвигала челюстями.

Хозяина дома не оказалось.

— На службе он, — ответила на вопрос Осипова про своего мужа дородная женщина в цветастом переднике.

— А где он служит? — спросил Коля.

— Так это, в Торгово-промышленном товариществе нашего завода, — охотно ответила хозяйка. — Шаболовского, то есть пивного. Старший механик он. Всеми тамошними паровыми машинами заведует.

Последняя фраза была сказана женщиной с гордостью. Ведь заведовать всеми заводскими паровыми машинами, это вам, господа-товарищи, не по дворам рыскать…

В хозяйстве старшего механика были корова, две козы, куры и гуси. Лошади не имелось. Дома, несмотря на большое количество детей, был порядок и чистота. Ни пятен крови, ни припрятанного самогонного аппарата здесь не было и не могло быть. И Коля с Жорой направились дальше.

Следующий двор был заброшен. И, как это бывает с домами, в которых никто не живет, он покосился, обветшал и смотрел на Осипова и Стрельцова пустыми глазницами окон, поскольку рамы были выдраны вместе с петлями и унесены более рачительными гражданами, которые беспрестанно радели за собственное хозяйство.

А вот следующий дом за заброшенной усадьбой сразу привлек внимание обоих сотрудников управления уголовного розыска. Мужчина во дворе не просматривался, но недалеко от ворот стояла телега, хоть и старая, однако предполагающая наличие лошади. Кроме того, имелись следы от копыт, а в раскрытом сарае виднелось лошадиное стойло, правда, пустое. За сараем высилась центральная главка Троицкой церкви.

Когда Коля и Жора вошли во двор, их встретил худой угрюмый мальчишка годков двенадцати-тринадцати. Он уныло глянул на них, втянул голову в плечи и застыл.

— Взрослые есть? — поинтересовался Осипов.

Мальчишка молча повел головой в сторону дома.

Осипов и Стрельцов прошли к дому и только ступили на крыльцо, как входная дверь отворилась, и навстречу им вышла женщина в темном платье и темном выгоревшем платке. Взгляд у нее был такой же унылый и тусклый, как у мальчишки.

— Мы из милиции, — представился Николай. — Делаем обход дворов и домов на предмет наличия самогонных аппаратов. Вот ордер, — добавил он и развернул сложенную вчетверо бумажку.

Женщина, не посмотрев даже, что там на бумаге написано, безучастно кивнула и отошла в сторону, давая милиционерам пройти в дом.

Коля и Жора прошли в сени и ступили в комнату. На них из правого угла глянул Николай-угодник в святительских одеждах, тускло подсвеченный лампадкой. Правая рука его с тонкими пальцами, сложенными двоеперстием, была приподнята: он как бы застыл на мгновение перед свершением крестного знамения. Глаза из-под огромного лба смотрели смиренно, с едва уловимым укором. Под ним стоял на крохотной полочке образ Божией Матери с Младенцем, лик Коего был едва различим из-за копоти. На стене в деревянной рамке — фотографический портрет чисто выбритого зрелого мужчины в рост. В холщовой рубахе, суконных штанах и суконном же жилете в мелкую полоску. На голове — круглый картуз с козырьком. Жора Стрельцов сразу уловил в его лице сходство с лицом молчаливой женщины, что встретила их на крыльце. Он даже оглянулся, чтобы удостовериться в своей правоте, и встретился с взглядом женщины. Глаза ее смотрели безучастно, как у жующей свою жвачку коровы старшего механика Шаболовского пивного завода.

Из мебели в комнате были стол, стулья, комод и шкаф. В углу — широкая железная кровать под цветастым лоскутным одеялом, две большие подушки и третья поменьше, сложенные пирамидкой. На полу — чистые коврики из рогожи. Словом, комната как комната: люди здесь явно не бедствуют, но, похоже, и не шикуют.

Осипов по-хозяйски прошелся по ней, заглянул в шкаф, не поленился наклониться и заглянуть под кровать. Конечно, никакого самогонного аппарата в доме не имелось. Но Колю это интересовало мало: он тщательно осматривал половицы на предмет обнаружения на них пятен крови. Но таковых не было…

Потом Осипов и Жора прошли в комнатку рядом. Там стояли три одинаковые кровати. На одной лежал, посапывая, маленький ребенок, возле которого сидела девочка лет десяти. Комнатка была тесная, и Осипов, потоптавшись, вышел.

— А там у вас что? — указал он на закрытую дверь.

Женщина ее открыла.

За дверью оказалась кладовка. Пустая. Только в углу лежала стопка сложенных пустых мешков.

— Значит, самогон вы не варите, — сказал Осипов без всякого намека на вопрос, продолжая оглядывать кладовку. Несколько овсяных зерен на полу не ускользнули от его внимания.

Женщина промолчала.

— А хозяина-то чего, нету? — посмотрел он на женщину.

Она едва заметно отрицательно мотнула головой.

— А где он?

Женщина, опять-таки молча, неопределенно пожала плечами. Похоже, что разговаривать у нее не было желания.

— А чем он занимается? — продолжал допытываться Осипов.

Она продолжала молчать. Коля посмотрел ей в глаза и увидел абсолютное безразличие. Ее унылый взгляд совершенно ничего не выражал, словно все, что происходило в доме, а тем более вне его, этой женщины никак не касалось.

— А ты что все время молчишь? — спросил Коля с раздражением и уже на «ты». — Немая, что ли?

В ответ она лишь сморгнула.

— Да что ж это такое? — с усмешкой обернулся Осипов к Георгию. — На этой улице, похоже, одни убогие и проживают…

В комнатке вдруг громко заголосил грудной ребенок, но женщина даже не двинулась с места.

— Ты что, не слышишь? У тебя дите плачет! — удивленно посмотрел на нее Осипов.

Мария прошла в комнату, и через минуту плач затих. Затем вернулась и безучастно встала у двери.

— А хозяин… — спросил Коля без интереса, — он когда придет?

Она в ответ покачала головой: не знаю, мол.

— М-да-а-а, — криво ухмыляясь, протянул Осипов, обращаясь к Жоре, — похоже, нам тут больше делать нечего. Пошли дальше, что ли?

Они зашли еще в один двор. Потом в другой. В первом жила семья из четырнадцати человек: муж, жена, пятеро детей, родители жены, два ее брата с женами и детьми — словом, едва ли не на головах друг у друга сидели. По двору бегала пара перепуганных кур, вот и вся живность. Самогонкой тоже не пахло. На вопрос, не знают ли они что-либо о своих соседях, лишь пожали плечами, что должно было означать: тут и без соседей забот хватает.

— Хотя, кажись, соседский мужик извозом промышляет, — неопределенно протянул хозяин и почесал шею под бородой. — И лошадка у него дюже справная. А вот хозяйка евоная незаметная да тихая какая-то, будто пришибленная. Слова от нее не слыхивали. А более про соседей энтих ничего сказать не могем, поскольку все время с детьми да на огороде…

В другом дворе жил один-единственный старикан. Милиционеров он встретил с клюкой наперевес, будто намеревался двинуться в штыковую атаку. Было ему лет под восемьдесят. Глаза, выцветшие от старости, смотрели бодро и даже зло. Длинные седые кустистые брови напоминали крылья и энергично шевелились, придавая старику угрожающий вид. На нем был старый длинный китель с двумя Георгиевскими крестами и солдатские подштанники с развязанной тесьмой.

— Чего надо? — такими словами поприветствовал старикан Осипова и Стрельцова.

Парни невольно улыбнулись.

— Ты бы, дед, эти медальки старорежимные лучше снял, — заметил ему Николай. — А то, неровен час, тебя в белогвардейцы запишут. Не боишься?

— Не тебе мне указывать, сопля! Я медали эти в боях заслужил за державу нашу и государя императора Александра Николаевича Освободителя, — едва не задохнулся от возмущения старикан. И добавил немного потише: — Я самого Осман-пашу с его головорезами не боялся. Думаешь, тебя испужаюсь?

— Ну, чего меня пужаться, — недобро посмотрев на него, сказал Осипов. — Для этого дела у нас другие службы имеются.

— Это Чека, что ли? — весьма напористо спросил старикан. — Так я и их не боюсь.

— Нет теперь Чека, дед. Есть ГэПэУ при НКВД РСФСР, — буркнул Коля.

— А мне один хрен, — констатировал старикан. — Сейчас в ваших буквах ничего не разобрать. А вы кто такие?

— Мы из милиции, дед, — ответил за себя и Стрельцова Осипов.

— Что-то не похожи вы на милицейских, — недоверчиво произнес старикан.

— А на кого же мы походим, по-вашему?

— На голодранцев каких-то. Я уж за свою жизнь на них насмотрелся.

— Ну, скажете тоже, — обиделся Осипов.

— А вот документики какие у вас имеются?

Коля нехотя достал из внутреннего кармана удостоверение. То же самое проделал и Жора. Старикан придирчиво осмотрел обе бумаги, после чего спросил:

— Ну и чего вам надоть?

— Нам надоть задать вам несколько вопросов, — сказал Коля. На что старикан кивнул и уставился прямо ему в глаза. — Скажите, вы давно здесь живете?

— Давно, — ответил георгиевский кавалер с некоторым вызовом. — С одна тыща восемьсот сорок пятого года. Как родился, так тута и живу. А до того здесь отец с матерью жили…

— Стало быть, это ваше родовое гнездо?

— Чай, не дворяне, чтобы гнездами родовыми обзаводиться, — хмыкнул едко дед.

— Принято, — кивнул Коля и задал новый вопрос: — А соседей своих вы всех знаете?

— Какие тут сызмальства проживают, так всех знаю. А ежели кто из новых, так не шибко знаю. А то и вовсе не ведаю, кто такие. Много их ныне понаехало, и не разобрать, кто такие.

— Ну а соседа через дом, что лошадь держит… Что вы о нем можете сказать?

— Мало чего, — немного подумав, произнес старикан. — Оне с женой и двумя детьми, третьего-то ребятенка оне недавно заделали, приехали года три назад. На улице сказывают, что оне дом тот купили. Мужик извозчиком прирабатывает, баба евоная с дитями сидит. Вот и все, что мне про них ведомо…

— Точно все, дед? Может, по старости лет упустил что?

— Ты меня старостью не попрекай, — огрызнулся старикан. — И память у меня не хуже твоей… Все сказал вроде… Да, попивает он, кажись. Невесть кого к себе в дом водит. Не местных. Местных-то я всех знаю…

— Водочкой, значит, сосед ваш балуется, — в задумчивости констатировал Осипов. — И как часто?

— Не скажу, чтобы каженный день, но на неделе раза три-четыре точно.

— А скандалов, ругани, драк после выпивки у них не случается? — поинтересовался Коля как бы между прочим.

— Да вроде ничего такого, все тихо и мирно, — ответил георгиевский кавалер. — Шумства всяково и драк не наблюдается…

— Ну вот! — как-то повеселел Коля. — Благодарствую, дед…

— Не «благодарствую», — неожиданно взорвался дед, и клюка в его жилистой руке заходила ходуном. — Не «благодарствую», а «благодарствуйте»! Что за привычку взяли придумывать новые слова и все переиначивать. От этого слова свое значение теряют. Напрочь. Или получают совсем не тот смысл и толкование… Благодарствую — значит, дарю благо. Но ты ведь не даришь, а получаешь благо. Стало быть, дарят благо тебе. Благодарствуют. Так и надо говорить дарящим благо: благодарствуйте, мол…

— Ясно, дед. Не обессудь, — примирительно произнес Коля. — Значит, благодарствуйте… Ну а самогон, дед, ты, случайно, не гонишь? — уже для проформы спросил он. — По вечерам-то небось хорошо стаканчик пропустить?

— Не, не гоню, — отрезал дед. — Водку предпочитаю! Правда, ноне ее хреновую стали делать. При государях-императорах она лучше была. И вкусом, и крепостию… Все, закончились ваши вопросы? — хмуро посмотрел он на миллиционеров.

— Да, — ответил Коля.

— Тогда прощевайте, господа милицейские. Неколи мне с вами далее лясы точить… Меня хозяйство дожидается. — С этими словами старикан вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Дальше, за пересечением с Варваринским переулком, начинались огороды, запертые в длинные изгороди, которые некогда были огородами Донского монастыря и сто, и двести лет назад.

Более на Шаболовке делать было нечего…

Глава 9. Новая жертва Комарова

Комаров распахнул ворота, привычно сел на козлы и медленно тронулся, провожаемый безучастным взглядом Марии. Выехав за ворота и проехав чуть вперед, он свернул в Конный переулок, а через два квартала повернул налево, на Мытную. Добравшись до Мытного двора, въехал на Конную площадь, привычным взором окинул торгующую публику и нахмурился, увидев мужика с древним мерином, стоящим как изваяние. Мужик, верно, каженный день туточки стоит. Зря только время гробит, которое мог провести с какой-никакой пользой, ибо никто такую древнюю животину не купит, поскольку ей давно на живодерню пора. Ишь, стоит как статуй. Оно и понятно: у животины уже сил шевелиться нету. Даже головой от надоедливых мух не мотает…

Мужик с мерином завистливо посмотрел на гнедую Комарова, ладную пролетку, ничего не сказал, отвернулся. И правильно. А ежели б чего сказал, то Комаров нашелся бы, что ответить…

А вот и возможный покупатель. У Комарова глаз на таковских «хомутов», как он их про себя пренебрежительно именует, давно наметан. Явно из деревни или из подмосковного села сюда приехал. Лошадку ему надобно в хозяйстве. После введения этой новой экономической политики, как власть ее обзывает, таких вот крестьян ладных, заведших собственную торговлишку да метивших в «красные» купцы, развелось немало. Сотни, а то и тыщи!

Еще в бытность службы штатным извозчиком в Центрэваке смекнул Комаров, что облапошить таких вот новых купчиков ума большого не надобно. Ибо крестьянин по сути своей природной — скряга первейшая! Денег своих, горбом нажитых в труде непосильном от зари и дотемна, просто так, без определенной для себя выгоды и неуемного желания сэкономить, он не отдаст. И, приезжая в Москву за лошадью, надеется этот «хомут» прикупить побыстрее да подешевле. Значит, надо его таковой возможностью поманить, заинтересовать, после чего под предлогом составления купчей или каким иным заманить в место укромное и по-тихому кончить. Лучше всего сделать это дома, без посторонних глаз, а тело «хомута» вывезти ночью и сбросить там, где его не сразу отыщут. Надобно только такого присмотреть, поманить его выгодной покупкой, да опосля не упустить и не спугнуть ненароком.

А покупатель возможный уже на его гнедую пялится. Сейчас, надо полагать, подойдет. Ага. Подходит…

— Торгуешь кобылку-то?

Комаров как бы нехотя повернул голову:

— Ну?

— Сколь просишь? — спросил метивший в «красные» купчики крестьянин.

— За одну лошадь или вместе с пролеткой?

— А давай вместе с пролеткой, — рубанул рукой воздух крестьянин. Дескать, где наша не пропадала.

Комаров чуть усмехнулся. По всему видать — деньги у малого имеются. И характер бойкий. Это хорошо…

— Ты, чай, уже приценился, что почем, — произнес он.

— Есть такое дело, — согласился крестьянин.

— Цены, как вишь, немалые. А я тебе отдам лошадушку свою вместе с пролеткой по цене одного коняги. Идет?

— Супротив этого ничего не имею, — посмотрел в глаза Комарова крестьянин. — Но имею вопрос: а с чего это ты, дядя, пролетку мне, получается, как задарма отдаешь?

— Задарма? — Комаров готов был к подобному вопросу, потому ответил твердо и на первый взгляд резонно: — Так ты сам посуди: на кой мне сдалась пролетка без коняги? Пялиться мне на нее, что ли? Да и место во дворе только будет занимать…

Крестьянин кивнул. Ответ его устроил. Походил кругами вокруг гнедой, потрепал милостиво по холке. Лошадь была что надо. А вот его хозяин внушал сомнения…

— А документики на кобылу у тебя имеются, дядя? — поинтересовался он.

По части сделок купли-продажи крестьянин был подкован: не зря же в дядиной лавке, до того как собственное дело заводить, цельный год приказчиком отслужил, опыта торгового набираясь. Да и, прежде чем в Москву отправиться, поспрошал опытных да знающих мужиков, что там в столице да как. Ибо деньги прикопил немалые, на хорошего коня или кобылу вполне достаточные. А знающие ему поведали, ежели лошадь или какой прочий товар продается ниже его обычной цены, стало быть, он ворованный и никаких документов на этот товар у продавца нетути. А коли ворованный, можно и за половину цены тот товар выторговать. Надобно только осторожным быть и, чтоб все чин по чину вышло, у хозяина-продавца купчую стребовать. Чтобы, значит, ежели что случись, документик имелся бы, что товар приобретен законно, и к нему, как к покупателю, никаких претензиев не имеется.

Вопрос этот Василия Комарова врасплох не застал. Напротив, он демонстративно полез в карман, потом в другой, третий. Крестьянин наблюдал за его действиями с ухмылкой: нет документика. Значит, и лошадь, и пролетка мужиком сворованы. А стал быть, цену на гнедую можно сбить, считай, наполовину…

— Что, нету документика? — ласково спросил он. — И не было небось?

— Пошто не было-то? — почти натурально обиделся Комаров. — Имеется документ: пашпорт, что гнедая моя чистых владимирских кровей. Только я его дома позабыл, видно.

— Позабыл? — тем же тоном произнес крестьянин. — На рояле, поди, оставил?

— На каком еще таком рояле, — будто бы не понимая, что крестьянин ведет с ним игру, буркнул Комаров, — в комоде, верно, лежит.

— А можно глянуть? — поинтересовался крестьянин.

— Дык, пошто же нельзя, можно и глянуть, — ответил Комаров и усмехнулся про себя. — Садись, — сделал он приглашающий жест рукой, — поехали. Покажу я тебе… документики…

Крестьянин ни зловещего тона, ни какого-либо подвоха даже не почувствовал. Подумал только, сожалея, что, ежели документы на коня имеются, то цену шибко сбить не удастся. А вот купчую на коня и пролетку все равно надлежит стребовать.

Далее все шло по давно продуманному и опробованному сценарию. Правда, слова «сценарий» Василий Комаров не знал, а может, и не слышал ни разу. Поэтому события дальнейшие происходили так, как и было нужно Комарову.

Приехав домой, он, как обычно, выпроводил жену с детьми во двор, начал усиленно рыться в бумагах и выложил их целый ворох перед крестьянином, сказав, что «пашпорт где-то здеся», а покуда тот ищет нужное, он-де сообразит «кое-какую закусь».

Пашпорт на лошадь, и правда, нашелся.

— Может, теперь о цене поговорим? — предложил крестьянин, малость опечаленный наличием пашпорта. А ведь так хотелось лошадку купить вполовину цены. Видно, не судьба!

— А что, и поговорим, — охотно согласился Комаров и демонстративно выставил на стол бутылку водки. — Мыслю, время пришло вспрыснуть нашу сделку? — предложил он и, углядев искорку замешательства в глазах крестьянина, добавил: — Да ты не боись, цену ломить не буду, поскольку мне деньги срочно нужны. Уезжаю я, брат, из Москвы. Навсегда! Вот и распродаю свое добро задешево, чтоб побыстрее…

— И куда думаешь?

— К сестре хочу, она у меня под Харьковом живет.

Успокоенный крестьянин охотно принял стакан из рук Комарова. Опрокинул одним махом в изголодавшийся желудок, аппетитно похрустел малосольным огурчиком. Внутри стало тепло и покойно. Представилось: вот он въезжает в свою деревню на пролетке. Ну чисто барин какой! Да что говорить: лошадушки такой славной и ухоженной на деревне и близко ни у кого нет. А у него — будет! Да и пролетка крепенькая. Ох, и прокатит же он на ней Марфутку! В первый же день, как возвернется, на пруды ее повезет. И там где-нибудь на бережку в кустиках он ее, хорошую, и приласкает. А и то, куды ей от него деться? Ведь такого путевого жениха ни в их, ни в соседних деревнях нетути… Надобно подарочек ей какой-нибудь привезти, чтобы посговорчивее была. Да и родителев подарками не забыть одарить. Все же в столице побывал, а не в уездном каком-то городишке…

В раздумьях крестьянин не заметил, как опрокинул и второй стакашек. Мужик оказался хлебосольным, не жадным, улыбался все время и на то, чтобы купчую писать, согласие дал охотно и незамедлительно.

— Щас, только бумагу принесу, — сказал хозяин и встал из-за стола.

А потом…

Впрочем, никакого потом уже не было…

Когда зашел разговор про купчую, Комаров встал из-за стола, якобы принести чистую бумагу, немного порылся для виду в старинном комоде, что стоял аккурат за спиной гостя, пододвинул ногой ближе к стулу рогожку, что лежала посередине комнаты, достал молоток и, держа его за спиной, подошел к крестьянину. Тот повернул голову, но посмотреть на Комарова не успел: сильнейший удар обрушился на него чуть выше темечка. Череп хрустнул, крестьянин стал падать на бок, и Комаров едва успел его поддержать. Из раздробленной головы потекла кровь, перемешавшись с мозгами, — настолько силен был удар. Кровь, ладно, она стечет на рогожку, потом Мария ее застирает, почистит, но как остановить вытекающие мозги?

Комаров быстро огляделся, не увидел ничего подходящего, метнулся в детскую, схватил первую попавшуюся под руки пеленку, сложил ее пополам и подвязал ею размозженную голову крестьянина наподобие косынки, сделав крепкий двойной узел под подбородком. Потом накинул на шею петлю и стянул ее, привычными движениями раздел труп, вышарил пришитый к исподней рубахе потайной карман, вырвал его с корнем и стал пересчитывать деньги. Денег было много, причем они были новенькие, не успевшие еще потерять в цене. Их с лихвой хватило бы убиенному крестьянину и на приобретение коня вместе с пролеткой, заломи Комаров даже запредельную цену, и на покупку подарков.

Убивец повеселел, часть денег положил в комод, в верхний ящик, часть сунул в карман, после чего подошел к столу, долил в стакан водку и залпом выпил. Затем стал связывать обмякшее тело. Быстро управившись с вязкой, сходил в кладовку, принес пустой мешок, засунул в него тело, завязал мешок и оттащил его обратно в кладовку. Поставив мешок в угол, сказал без всякого выражения:

— Вот так вот, брат ты мой. Небось облапошить меня хотел? На грош пятаков загрести? Ан нет, не на таковского напал, братец. Не родился еще тот человек, что мог бы меня облапошить. А тебе наука будет: не рой другому яму, ибо сам в нее опосля и попадешь…

Вернулся в комнату, посмотрел на окровавленную рогожку и крикнул в раскрытую форточку:

— Мария!

Через минуту-другую, оставив детей в их комнате, Мария уже замывала кровавые пятна на полу. Где не отмывалось — просто скребла ножом. Рогожу бросила в таз, и вода в нем тотчас порозовела. Через четверть часа все снова будет в доме чисто, будто и не было ничего.

— Деньги я в комод положил, — степенно сказал Василий. — На хозяйство и детей тебе покуда, чай, хватит. А я, пожалуй, пойду прошвырнусь. Скоро меня не жди…

Где он мотается едва ли не до ночи, Марию не беспокоило. Верно, сидит в каком-нибудь трактире да водку глушит. Что до баб, так он не особо был охоч до них. Не то что до водки. А когда, бывало, приспичит, то бывал игрив, шутил, называл ее «моя римско-католическая пани», щипал за ляжки и грудь, а потом тащил ее на кровать и почти насильничал. Ладно хоть, что все скоро кончалось, за пару-тройку минут. После чего он отворачивался к стене и засыпал. А она шла к детям…

Когда Василий вернулся, они попили чаю, а потом долго молились, стоя на коленях перед иконами. Мария бездумно повторяла слова молитв за мужем, не вдумываясь и не понимая их смысла. После каждого убийства, а Мария никогда не говорила этого слова и даже не произносила его в мыслях, принесение молитв Николаю-угоднику и Пресвятой Деве Марии с Младенцем было для них как некий ритуал. Словно Господь Бог мог очистить их души, простить содеянное ими и дать Свое благословение на последующие подобные действия.

Отмолившись, с полегчавшей душой принялись за дело. Вынесли мешок с трупом, погрузили в пролетку и, отвезя к Москве-реке, столкнули его с откоса в воду. Вернувшись, сразу пошли спать…

Глава 10. Детская пеленка с разводами

— Вернулись? — встретил Осипова и Стрельцова старший инспектор Бахматов. — Ну и что вы выходили?

— Ничего, Леонид Лаврентьевич, — устало признался Николай. — Всю Шаболовку вдоль и поперек прошли. Правда, есть один подозрительный дом. Но хозяин был в отлучке, так что…

— Ясно, — не дал договорить Коле Бахматов. — Тогда собирайтесь. У нас еще один труп в мешке…

Картина, что предстала перед бригадой Бахматова, почти полностью напоминала предыдущую, когда был найден восемнадцатый по счету труп в мешке. И место было похожее: Москва-река, крутой склон с Нескучной набережной, с которой мешок с телом просто столкнули в воду.

— А наш преступник разнообразием не отличается, — заметил Осипов, помогая Георгию вытащить мешок на сухое место. — Действует, как машина какая: убивает человека, связывает, заталкивает в мешок и выбрасывает потом его, как какой-нибудь хлам.

— Это от безнаказанности, — буркнул Леонид Лаврентьевич, хмуро наблюдая, как Осипов и Стрельцов, развязав мешок, высвобождают от него тело. — Ничего, — зло добавил он, — недолго ему осталось жизни людские безнаказанно отнимать…

Труп был связан, как и предыдущие: ноги и голова стянуты веревками к животу, руки заведены за спину и тоже связаны, на шее явственно различимы следы веревки. Никакого сомнения в том, что это дело рук убийцы-лошадника, не имелось.

— Ну что, грузим тело и в морг? — нетерпеливо проговорил Осипов.

— Погоди-ка, Коля, — задумчиво протянул Леонид Лаврентьевич и подошел к телу. Какое-то время он смотрел на него, будто видел такое впервые, а потом произнес: — Что-то тут не так…

— Да что не так-то? — недоуменно посмотрел на него Николай. — Вот мешок из-под фуража. Вот веревки, которыми стянут труп, чтоб его можно было уместить в мешок. Веревки завязаны извозчичьими узлами, что заметил еще в прошлый раз наш эксперт-опознаватель Саушкин. Вот следы от удушения на шее. Вот разбитая голова. Почерк-то один и тот же, вне всякого сомнения…

— Голова, — тихо произнес Бахматов.

— А что — «голова»? Разбита голова. Как обычно.

— Голова! — едва не воскликнул обычно суховатый и сдержанный в общении Леонид Лаврентьевич.

— Точно! — Это уже воскликнул Георгий. — Голова ведь!

— Да что голова-то? — непонимающе посмотрел Николай сначала на Жору, а потом снова на Бахматова.

— У него голова перевязана… — сказал Стрельцов.

— Ну, мозги потекли, вот он ее и перевязал, — резонно заметил Осипов.

— Перевязана, это ладно, а вот чем она перевязана? — быстро спросил Бахматов, находящийся ближе всех к трупу. Он наклонился над ним и с трудом развязал узел под подбородком застывшего тела. Потом встряхнул ткань, показал ее Коле и спросил: — На что похоже?

— Ну, на пеленку похоже, — ответил Осипов. — Вон в углах разводы. Верно, от детского поноса…

— Именно так! — констатировал Леонид Лаврентьевич. — Это и есть детская пеленка! — потряс ею старший инспектор. — Видишь, материя небольшая, так завязывать ребенка удобно. А что это значит?

— То, что у нашего убийцы имеется грудной ребенок. И убивает он, как мы и предполагали, у себя дома…

Это произнес Георгий Стрельцов. И застыл. На мгновение замер и Осипов. А потом оба дружно повернулись к Бахматову и едва ли не хором выпалили:

— Это у той бабы молчаливой с Шаболовки, во дворе которой стояла телега, и было стойло для лошади, есть грудной ребенок! Ну, у которой мы мужа дома не застали.

— Не застали, говорите, — потер пальцами подбородок старший инспектор МУРа Бахматов. — Так, может, он новую жертву уже себе подыскивает. Так… труп пусть везут в морг, а вы со мной в машину!

Видавший виды «Чандлер», доставшийся МУРу еще от сыскной полиции вместе с водителем, нещадно ревя и напрягая цилиндры, несся по улице во всю мощь своих двадцати семи лошадок, запрятанных в моторе.

— Давай, друг, давай! — погонял водителя Бахматов. — Погоняй свою колымагу!

— Делаю все, что могу, товарищ старший инспектор! — оправдывался шофер. — Не идет быстро, треклятая!

Подпрыгивая на ухабах и рытвинах, «Чандлер» накручивал километр за километром. В одном месте он едва разминулся с ломовым извозчиком, оторопело потянувшим вожжи, в другом едва не сбил молочницу с тележкой, что везла на ней молочную флягу.

— Черти треклятые! — зло прокричала им вслед молочница. — Чтоб вам пусто было!

На Конной площади народу было немного. Кто-то торговал сбрую, кто-то пытался выручить за вполне сносную телегу пару мешков муки. Две худющие лошади, каковых кормили, очевидно, лишь от случая к случаю, да старый мерин, которому явно подошел срок отойти в мир иной, стояли на торгах рядком, не двигаясь и одинаково понурив головы, словно в глубоком раздумье. Но если они и мыслили о чем-либо, то думы эти были невеселы. Как безрадостны были и лица их хозяев.

Человека жилистого, лет сорока пяти и схожего по описанию с маниаком-убийцей, на базаре не наблюдалось.

Леонид Лаврентьевич вышел из автомобиля и пошел к лошадникам. Николай и Георгий отправились с расспросами по рядам. Мужики здесь были по большей части случайные: кто заглянул что-то прикупить, а кто что-то продать. К таким с расспросами приставать — только время терять. А его у милиционеров теперь было в обрез. Однако попалось несколько торговцев, у коих базар был главным и единственным местом работы и получения пусть небольшого, но дохода. Их и стали расспрашивать Коля с Жорой. Они рассказали, что да, бывает на площади один мужик, очень схожий с тем, кого описывали Осипов и Стрельцов. Когда на пролетке приезжает, когда так, пешим ходом приходит. Конь у него ладный, просто загляденье. И пролетка тоже крепкая. Верно, извозом себе на пропитание добывает. Но клиентов берет не особо: так, если цену хорошую предложат. А бывает, седоков и вовсе не берет, все больше к лошадкам приценивается. Как звать мужика — не ведают, не знают, и где он проживает, но, судя по всему, где-то поблизости от площади, ибо каженный день или почти каженный на Конную площадь издалека ездить нет никакого резону, поскольку базар здешний не единственный на Москве.

Иная картина наблюдалась у Бахматова. Владелец унылого мерина, что стоял, словно высеченный из камня, и, похоже, пребывал в крепких раздумьях относительно того, сейчас отдать душу Богу или малость погодить, оказался разговорчивым и был почему-то очень обижен на разыскиваемого Бахматовым жилистого мужика-лошадника.

— Да знаю я его, — ответил на вопрос Леонида Лаврентьевича хозяин доисторического мерина. — Васькой кличут. Василием Комаровым. Он тут недалеко живет, на Шабаловке, в своем доме.

— И что он за человек? — осторожно спросил Бахматов.

— Так себе человечишко, — сказал владелец мерина и смачно сплюнул. — Склизкий он какой-то. Намедни мерина мово присоветовал на живодерню отвести. А он ведь у меня работящий, это только с виду такой неказистый.

— А дети у этого Комарова есть?

— Есть. Сколько точно — не скажу. Но недавно еще одного народили…

— И часто он тут на базаре бывает? — снова осторожно поинтересовался Бахматов, стараясь скрыть волнение разыскника, напавшего на след и боящегося его потерять.

— Да, почитай, во всякий день, — сказал мужик. — Ну, ежели не во всякий, то через день — точно. Все кобылу свою гнедую торгует, да никак сторговать не может. Вроде и найдет покупателя. Сговорятся они, уйдут. Все, сделка готова вроде. Ан нет, через день снова приходит. Верно, цену ломит шибкую, вот никто и не покупает.

— А сегодня он был? — спросил Леонид Лаврентьевич, разыскивая взглядом Осипова и Стрельцова.

— А то! — Хозяин мерина, кажется, даже удивился такому вопросу. — Опять, стало быть, кобылу свою приходил продавать. Сторговался, похоже, тут с одним приезжим. Уехали с ним на пролетке. Верно, к себе домой повез…

— Давно? — быстро спросил Бахматов.

— Чего — давно?

— Уехали они, спрашиваю, давно?

— Да, почитай, час с четвертью уж прошел, — ответил мужик. — Небось опять не сторгуются, и завтра-послезавтра Васька ентот опять тута на базаре объявится…

Последних слов Бахматов уже не слышал. Он бежал к машине, крича на ходу, чтобы Осипов и Стрельцов поспешали тоже. Все трое почти разом уселись на сиденья, и «Чандлер», пыхнув гарью и зарычав, тронулся с места…

С такой скоростью американское авто ехало, верно, только на заре своей юности. А Бахматов все торопил и торопил водителя:

— Ну давай же, друг, давай…

Свернув на Шаболовку, немного сбавили скорость, мимо церкви Святой Живоначальной Троицы проехали еще медленнее, а к дому за номером двадцать шесть подъехали вообще словно нехотя и остановились рядом с воротами. Бахматов велел водителю ждать, первым вошел в дом, за ним — Осипов и Стрельцов.

В сенях им повстречался тот самый мальчишка лет двенадцати, которого видели в свой первый приход сюда Осипов и Стрельцов. Пацан, верно, собирался выйти во двор. Он посмотрел на милиционеров исподлобья и остановился.

— Родители дома? — тихо спросил его Бахматов.

Мальчишка кивнул.

— И отец дома? — снова спросил Леонид Лаврентьевич.

Мальчишка опять кивнул.

Бахматов посмотрел на Осипова и Стрельцова и решительно открыл дверь:

— День добрый, хозяева! Милиция…

Хозяин и хозяйка сидели за столом. На руках женщины был грудной ребенок. Он спал, а мужчина что-то негромко говорил женщине.

Когда милиционеры вошли, он сразу замолчал, и оба повернулись в их сторону: женщина посмотрела безучастно, а мужчина с любопытством, но спокойно. В комнате было чисто, ни следов борьбы, ни пятен крови…

— Мы по поводу самогоноварения, — кашлянув, произнес Леонид Лаврентьевич.

— Так вроде от вас приходили уже, — сказал Комаров.

— Да, но поступил сигнал… — быстро выкрутился Бахматов. — От соседей ваших. Говорят, выпиваете вы часто. Так что мы были просто вынуждены… отреагировать.

— Нашли кому верить, — пренебрежительно буркнул Василий. — Будто они сами не выпивают… Загляните как-нибудь в конце недели, вот тогда увидите, что к чему.

— Сейчас речь не о них, а о вас, — строго произнес Леонид Лаврентьевич. — Так вы выпиваете? Как часто?

— Ну, выпиваю, но не так чтобы часто. Так же, как и все. Праздники-то никто не отменял.

Женщина молчала, и, как ни пытался Бахматов встретиться с ней взглядом, у него не получалось.

— А что пьете? — после недолгого молчания спросил он. — Самогонку небось? Гоните ее сами или приобретаете? Если гоните сами — то где находится самогонный аппарат и хранятся бутыли с самогоном? Попрошу выдать их добровольно во избежание уголовной ответственности. А если приобретаете, то у кого? Назовите фамилии…

— Самогон не гоню и не приобретаю, — безмятежно отозвался Комаров. — А пью я исключительно водку. Которую покупаю в государственных или коммерческих лавках и магазинах…

— В каких именно? — быстро задал вопрос Леонид Лаврентьевич, пытаясь уловить во взгляде и голосе хозяина дома страх и тревогу. Однако ни того ни другого отнюдь не наблюдалось.

— Да здесь, на Шаболовке, — пожал плечами Комаров. — В лавке Семенова. Или продуктовом магазине через два квартала.

— Мы это проверим, — нарочито строго произнес Бахматов. — А сейчас мы все же произведем досмотр вашего дома. Разрешающий ордер на досмотр у нас имеется, — добавил он и достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу.

— Смотрите, коли надо, — спокойно произнес Комаров, но теперь его спокойствие показалось Леониду Леонтьевичу уже напускным. Он кивнул Осипову и Стрельцову, что означало «приступить к досмотру», а сам остался на месте, не спуская глаз с хозяина дома.

Николай и Жора Стрельцов медленно прошлись по комнате, осматривая пол, заглянули в детскую, а когда Жора взялся за ручку кладовки и потянул дверь на себя, Комаров вдруг резко вскочил, метнулся к раскрытому окну и буквально выбросился в него, высадив оконную раму. Следом выпрыгнул в окно Коля Осипов.

— Оставайся здесь! — крикнул Стрельцову Бахматов и тоже выпрыгнул в окно. Через несколько мгновений прозвучал выстрел. Затем второй.

Продолжая держаться за ручку двери кладовки, Жора посмотрел на женщину. Она по-прежнему безучастно сидела за столом, положив на него руки. Пальцы ее немного подрагивали.

Минут через двадцать вернулись Осипов с Бахматовым. Злые и запыхавшиеся.

— Ушел, гад! — коротко ответил Коля на вопросительный взгляд Стрельцова и плюхнулся на стул, на котором до их прихода сидел Комаров.

Леонид Лаврентьевич сразу же подошел к двери кладовки, рванул ее на себя и вошел внутрь. Он уже знал, что в ней увидит. Так и есть: к стенке был прислонен завязанный мешок. Когда они с Жорой развязали его, там оказался очередной опутанный веревками труп. Именно очередной, поскольку то, что происходило в этом доме, иначе, чем производством трупов и назвать было нельзя…

— Та-ак, — недобро протянул Бахматов, остро и зло поглядывая на Марию. — Стрельцов, Осипов — мигом по соседям! Вам надлежит выяснить главный вопрос: есть ли у Комарова хорошие знакомые, у которых он мог бы залечь и затихариться хотя бы на короткое время. Не будет ведь он шляться просто так по Москве, зная, что его разыскивает милиция. Значит, к кому-то придет и попросит его приютить. И придет он к тому, кого хорошо знает и с кем водит дружбу или приятельствует. А пока вы ходите, — снова не по-доброму взглянул на Марию Леонид Лаврентьевич, — я с гражданкой Комаровой побеседую…

Когда Осипов со Стрельцовым ушли, Бахматов сел на плетеный скрипучий стул напротив женщины. Какое-то время он молчал, то ли выстраивая в уме нужные вопросы, которые следовало задать в первую очередь, то ли решая, какую тактику следует применить на этот раз, чтобы разговорить молчаливую забитую бабу. Ну, не может она не знать, где прячется ее муж!

— Вы знали, чем занимается ваш муж? — наконец громко и резко спросил Леонид Лаврентьевич.

Для начала он решил быть с женщиной предельно жестким, поскольку если она и не участвовала непосредственно в убийствах, то не знать о них просто не могла. Вряд ли пол от крови отмывал Комаров, этим занималась его жена. И деньгами, добытыми столь ужасным образом, она наверняка пользовалась. Получалось немало, столько на извозе не заработаешь. А так как о содеянном она в надлежащие органы не сообщала, то по закону, как тут ни крути, все же является прямой соучастницей убийств…

— Да, — тихо ответила Мария.

— Чем же? — грозно произнес Леонид Лаврентьевич.

— Извозом, — еще тише сказала она.

— Извозом, — угрюмо повторил за ней Бахматов. — А труп в мешке в вашей кладовке откуда взялся? На улице, что ли, нашли, а потом в дом притащили, так, что ли?

Мария молчала.

— Откуда, я спрашиваю! — прикрикнул на нее Бахматов.

Она продолжала молчать. В соседней комнате вдруг заплакал ребенок, но Мария даже не двинулась с места…

— У вас ведь детей трое? — немного мягче спросил Леонид Лаврентьевич. — Одному и года еще нет, верно? Вы подумали, что с ними будет, если вас обоих расстреляют? А вас точно расстреляют, если вы сами себе не поможете. Вы — это я имею в виду конкретно вас, гражданка Комарова. Вашего мужа уже ничего не спасет. А у вас имеется шанс. Небольшой, но все-таки есть…

— Чего вы хотите? — прошептала Мария.

— Я хочу знать, с кем водит дружбу ваш муж, расскажите о его приятелях, друзьях. К кому бы он мог обратиться за помощью, и кто может его приютить у себя, — чеканя слова, сказал Леонид Лаврентьевич. — Как их зовут, и где они проживают.

— Нет у него друзей-приятелей, — после недолгой паузы тускло произнесла женщина.

— Ну, к кому-то же он может прийти и попроситься хотя бы переночевать, к примеру? Что, таких вообще, что ли, нет? — не скрывая раздражения, спросил Бахматов.

— Нинка-молочница, — ответила Мария. — К ней он подался, не иначе…

— Та-ак, — заинтересованно протянул старший инспектор МУРа. — И где эта Нинка проживает?

— В Никольском…

Минут через сорок вернулись Осипов со Стрельцовым. Соседи подтверждают, что хозяин занимается извозом. Водит к себе мужиков. Выпивает. Дружков-приятелей либо не имеет, либо соседи их не знают. Но года полтора назад, по слухам, завелась у него какая-то бабенка из подмосковного села. А вот из какого — им неведомо.

— Что ж, все сходится, — подвел итог полученной информации Бахматов. — Комаров мог податься в село Никольское, к своей знакомой Нинке-молочнице. Больше про нее ничего не известно. Все, ребята, домой…

Глава 11. Арест маниака

Домой в действительности означало в МУР. Управление уголовного розыска и правда было для многих его сотрудников вторым домом. А кое для кого и первым, поскольку приходилось не только дневать, но и ночевать в стенах управления. Такая вот ночевка предполагалась и сегодня, только отнюдь без сна, поскольку Комарова надлежало брать «тепленьким» и по горячим следам, потому что вряд ли он предполагал отсиживаться в Никольском до скончания века. А если уйдет — ищи его потом, как ветра в поле…

По возвращении «домой» Бахматов первым делом доложил начальнику управления Николаеву о бегстве убивца и о предположительном месте его нахождения.

— Насколько велика уверенность, что Комаров в Никольском? — спросил Николаев.

— А ему больше некуда податься, — ответил Леонид Лаврентьевич, — ни друзей, ни приятелей у него нет. Только мне помощь нужна, товарищ Николаев. Срочно.

— Какая помощь? В чем? — быстро спросил Иван Николаевич.

— Люди, — коротко сказал Бахматов. — Катастрофически не хватает людей!

— Хорошо, людей мы тебе дадим, — резюмировал начальник Московского управления уголовного розыска.

На коротком оперативном совещании, созванном Николаевым в половине двенадцатого ночи, было решено, что группа Бахматова будет усилена замоскворецкими оперативниками во главе с инспектором Фатеевым, уже работавшими по делу Комарова.

Через час собрались: Бахматов с Осиповым и Стрельцовым, Фатеев со своими оперативниками и милицейский наряд для оцепления. Всего двенадцать человек.

Арестованную Марию поместили после допроса под протокол в арестное помещение до дальнейших указаний, детей отправили в приют Наркомата социального обеспечения.

В село Никольское группа захвата выдвинулась в половине второго ночи на армейском грузовике «Уайт», невесть откуда добытом Иваном Николаевичем. Ехали, как всем показалось, очень долго. Известное дело, ночью время течет медленней, хотя стрелки на часах Леонида Лаврентьевича двигались с прежней скоростью.

Выехали на Смоленский тракт, свернули. Верст пять ехали проселком, переехали какую-то речку, кажется, Раменку, после чего пошли нескончаемые огороды. Не доезжая села, остановились на пригорке. С него было видно все село как на ладони. Оно было небольшим: церковь, одна улица с двумя проулками, на коих дворов сорок, не более.

Леонид Лаврентьевич приказал милицейскому наряду окружить село и перекрыть дороги, если вдруг Комарову удастся выбраться из дома и бежать, а сам Бахматов с Фатеевым, тремя его оперативниками, Осиповым и Стрельцовым двинулись в село.

Когда дошли до первых домов, Бахматов подозвал Осипова:

— Давай дуй к тому дому, что на отшибе. Как хочешь, но узнай, где живет Нинка-молочница. И чтоб все было по-тихому.

— Есть, — по-армейски коротко ответил Коля и растворился в предутреннем тумане.

До дома на отшибе Осипов добрался быстро. Осмотрелся. Дворик дома был беден, хлева с коровой не просматривалось, стало быть, напороться с ходу на дом Нинки-молочницы и тем самым спугнуть Комарова (ежели он, конечно, находился у Нинки) было исключено. Цепного пса тоже, кажись, не имелось. Оно и понятно: зачем хозяевам пес, коли нечего охранять. Его ведь кормить надобно, а жизнь нынче пошла такая, что, бывает, и самому хлебать нечего.

Николай повеселел и, уже не особо хоронясь, прошел во двор, отворив незапертую калитку. Дойдя до дома, поднялся на крыльцо с подгнившими досками, податливо прогнувшимися под его поступью, и постучал в дверь. Прислушался. Тихо, как в склепе.

Спустился с крыльца. Зашел за угол и два раза несильно стукнул в окно. Затем еще и еще. Прислонил лицо к стеклу, прикрыл его ладонями, всматриваясь в комнатную темень.

Через время узрел, как по комнате метнулась какая-то тень. Она была похожа на большую птицу с расправленными крылами. Потом Коля увидел лицо. Оно словно взялось ниоткуда: не было, и вдруг появилось, словно моментально нарисовалось прямо напротив с той стороны стекла. Осипов от неожиданности и испуга даже отпрянул от окна. Сморщенное лицо смотрело на него в упор, и по спине Коли пробежали неприятные мурашки: на него взирала вылитая Баба-яга. Она была похожа на картинки из детских сказок: крючковатый вытянутый нос, острые глаза с прищуром, длинная челюсть с заостренным подбородком и седые космы, выбивающиеся из-под грязного выцветшего платка, завязанного на сморщенном лбу рожками.

Коля нервически сморгнул, а потом не без труда проглотил подступивший к горлу комок. Ему, прошедшему врангелевский фронт, дважды раненному и побывавшему в различных передрягах, которые запросто могли закончиться смертью или тяжким увечьем, стало явно не по себе.

— Я… это… мне дорогу спросить надо, — пролепетал он.

Неподвижные глаза продолжали пристально взирать на него.

— Вы окно можете открыть? — уже смелее спросил Осипов, поясняя свои слова жестами.

Лицо еще какое-то время оставалось неподвижным, потом показалась рука с длинными крючковатыми пальцами, и створка окна отворилась. На Колю пахнуло сыростью, будто перед ним открылась не оконная створка, а люк в затхлый сырой подвал.

— Мне дорогу спросить надо, — повторил он и добавил: — Заплутал я малость…

— Спрашивай, — скрипучим голосом отозвалась старуха, выказав отсутствие нескольких передних зубов. — Да только не заплутал ты, милок, а ищешь кого-то. Так кого?

— Вы правы, — попытался улыбнуться Осипов. Получилось скверно. — Ищу. Нинка-молочница мне нужна.

— А может, тебе не Нинка вовсе нужна, а тот, что у нее хоронится? — Глаза «Бабы-яги» совсем превратились в щелочки, а зрачки впились в лицо Николая. — Мотри, я тебя наскрозь вижу…

По спине Коли снова побежали мурашки.

— Да, вы правы, — стараясь не встречаться со взглядом странной старухи, ответил он. — Я ее гостя ищу. Дружок он мне.

— У того, кто у Нинки гостюет, дружков нет, — безапелляционно заявила старуха. — Сказывай, что тебе и впрямь надобно.

— Мне надобно знать, где живет Нинка, — твердо заявил Осипов и решился все же посмотреть «Бабе-яге» в глаза.

Какое-то время они смотрели друг на друга, потом старуха как-то сникла и медленно произнесла:

— Четвертый дом от меня по левую руку. — После чего закрыла окно.

— Благодарствую… то есть благодарствуйте, — машинально поправился Осипов и быстро пошел от дома. Когда он оглянулся, ему показалось, что в окне дома метнулась тень, похожая на большую птицу с расправленными крылами…

— Ну что, узнал? — спросил Бахматов, когда Коля вернулся.

— Узнал, — ответил Осипов. — Дом Нинки-молочницы будет четвертым по левую руку от дома старухи.

— Какой такой старухи? — спросил Леонид Лаврентьевич.

— Ну, от того дома на отшибе, куда я ходил, — смутившись, пояснил Коля. — Комаров у Нинки, это точно.

Бахматов посмотрел на Колю и промолчал. А Георгий спросил:

— Это тебе старуха, что ли, про Комарова сказала?

— Ага, — кивнул Осипов. Помолчав, продолжил угрюмо: — Ты бы видел эту старуху. Ну, всамделишная Баба-яга!

— Ничего удивительного, — поддакнул Стрельцов. — В таких домах, на отшибе, как раз колдуны селятся да ведьмы разные.

«Не верю я ни в каких колдунов и ведьм», — хотел было ответить Николай, но благоразумно промолчал.

Дом Нинки окружили. Теперь, если вдруг Комаров и попытается сбежать, то обязательно попадется в руки кого-либо из оперативников. Осипова и Стрельцова Леонид Лаврентьевич поставил под окна, предупредив:

— Сами знаете, прыткий Комаров этот в окна сигать, так что будьте настороже… Если палить, так только в ноги. Он нам живым нужен.

Убедившись, что все на местах, Бахматов вместе с Фатеевым стали стучаться в дверь. Открыли им не сразу. Поначалу была угрюмая тишина, будто в доме никого нет, но инспектора продолжали настойчиво дубасить, и вскоре женский голос сонно спросил:

— Кто там?

— Милиция, — громко ответил за всех Леонид Лаврентьевич. — Открывайте немедленно!

Тяжело скрипнул засов. Плечом отодвинув женщину и пройдя через сени, Бахматов вошел в комнату. На кровати сидел, надевая юфтяные сапоги с набором, жилистый мужик лет сорока пяти. Внешне он был спокоен, даже равнодушен, очевидно, допускал, что подобное может произойти, и был готов уже ко всему. Но все же выглядел немного растерянным… Не так он представлял случившееся.

— Комаров? Василий Иванович? — спросил Бахматов.

— Он самый, — равнодушно ответил мужик.

— Вы арестованы по обвинению в убийстве, — жестко произнес Леонид Лаврентьевич. — В кладовке вашего дома на Шаболовке в мешке обнаружен связанный труп мужчины с проломленной головой. Кроме того, вы обвиняетесь в убийстве еще девятнадцати человек подобным же способом. Что вы на это можете сказать?

— Ничего, — пожал плечами Комаров.

— А может, вы убили не двадцать человек, а больше? — с откровенной неприязнью спросил Бахматов.

— Может быть, — ухмыльнулся Василий.

— Я тебе щас поухмыляюсь, — сжав кулаки, ринулся к нему Фатеев, но был остановлен Бахматовым:

— Не надо, Трофим Иванович, руки об эту мразь марать. Он свое получит сполна.

— Сполна не получит, — огрызнулся Фатеев. — Двадцать жизней он отнял. Значит, двадцать раз должен сполна получить, а не один.

— Это не нам решать, для этого суд есть.

— Жаль, что не нам, — буркнул Фатеев. — Моя бы воля, я его бабам бы отдал, чьих мужей он порешил. Они бы его в клочья разорвали. И это было бы справедливо.

— Возможно, — согласился Бахматов. — Но его будет судить наш суд. А суд — это не только закон, это тоже люди… Не забывай!

Комарову связали руки и вывели из дома.

На улице светало, и кое-где в домах уже поднялись люди, чтобы покормить ревущую скотину.

Комарова вели открыто, не скрываясь. Когда проходили мимо дома на отшибе, Жора, вспомнив про рассказ Осипова, посмотрел на окошко. Но никакой Бабы-яги в нем не признал: на них не без любопытства взирала обычная старуха с распущенными седыми космами. После всякой войны таких одиноких старух на Руси не счесть…

Глава 12. Допрос

Труп, найденный в кладовке дома, скоро опознали. Им оказался крестьянин Лапин из деревни Раменки, отец четверых детей. А сколько их было еще, неопознанных…

Когда Василия Комарова привели в МУР, на его допрос пришел сам начальник Московского управления уголовного розыска Николаев. Он сел в сторонке и далее молча, задав всего-то один вопрос, просидел все три часа, пока убивца допрашивал старший инспектор Бахматов, прикуривая одну папиросу от другой и постоянно трогая длинными пальцами широкий подбородок.

Эксперт-опознаватель Владимир Саушкин тоже был в допросной, иногда задавал вопросы, которые считал уместными. Здесь же, в допросной, были и Осипов со Стрельцовым.

Комаров, собственно, не запирался. Охотно рассказал, что первое убийство совершил два года назад, поздней весной двадцать первого года, когда еще работал казенным ломовым извозчиком в транспортном отделе Центральной комиссии по эвакуации населения. Что и как делал, он расписывал в деталях, ничуть не тушуясь и, более того, ища понимания в глазах Бахматова, поскольку, похоже, считал, что совершил благое дело.

— Я ж самого что ни на есть спекулянта убил, — говорил Комаров, пытаясь поймать взгляд Леонида Лаврентьевича. — Мироеда. Он же на чужом горе хотел поживиться. На чужом горбу в рай въехать.

Второй убиенный, по словам Комарова, тоже был «мироедом».

— По одному его виду было видно, что он мироед, — старался быть убедительным Василий. — Нэпман, одним словом.

Ему нравилось внимание к себе таких больших людей, каковыми он считал Бахматова, Николаева и Саушкина. Осознавал, что Николай Осипов и Георгий Стрельцов младше чином, и даже ставил их ниже себя, поэтому за все время допроса ни разу не взглянул в их сторону.

Говорил Комаров весьма охотно, не опуская малейших подробностей. Поведал, что в свершение убийств он «как-то втянулся» и привык к ним, ну, как, к примеру, привыкают пить водку и курить папиросы.

— Деньги были нужны, — так Комаров ответил на вопрос, зачем он совершал убийства. — Жена покушать вкусно любила, а я — выпить. Да и дети у нас. Трое. Кормить их надобно, растить да одевать. — А потом, верно, желая произвести впечатление, добавил: — Люди ведь все твари. Грязные и злые. Равно, что гусеница или, к примеру, змея…

Про последующие убийства рассказывал, словно это и не он их совершал: сухо, без эмоций и даже намека на сожаление, просто констатировал свершившееся.

Происходило все примерно одинаково. Он приходил или приезжал на своей гнедой Авоське на Конную площадь, будто бы ради продажи лошади, а поскольку кобыла его была ладная, сытая и ухоженная, на нее почти сразу находился и покупатель. Комаров демонстрировал свою лошадь, всячески ее расхваливая, обнадеживал покупателя, что цену большую ломить не будет, а потом под разными предлогами, чаще всего, чтобы показать якобы забытый паспорт на лошадь или совершить купчую, заманивал покупателя к себе домой. Там он выставлял выпивку и закуску, а когда гость становился хмельным или чем-либо отвлекался, сильно бил его тяжелым сапожным молотком по голове. Потом, подставив под текущую кровь рогожу или оцинкованный таз, набрасывал на шею несчастному удавку и душил еще минуты две…

— А зачем душили? — спросил Саушкин.

— Для верности, — ответил Комаров. — Однажды был случай, когда мужик вдруг ожил. Представляете, я его уже раздел догола, хочу вязать, чтоб потом определить в мешок, а он вдруг открывает глаза, смотрит на меня и говорит: что ты-де, гад, делаешь-то? Убить, что ли, меня хочешь? — Василий мелко хихикнул и посмотрел сначала на Бахматова, потом перевел взгляд на Николаева и Сушкина, как бы приглашая их посмеяться вместе с ним над столь щекотливой ситуацией. — А потом сам же и начинает меня душить. Ну и я стал его душить. Тут уж кто кого, — почти философски изрек он. — Представляете, едва справился с ним тогда. Крепок оказался! С тех пор я удавочку специальную заготовил, чтобы, значит, подобных промашек не допускать. Стукну молотком по темечку, а когда большая кровь схлынет, удавку накидываю. Раз, и квас! Потом раздеваю его, связываю и запихиваю в мешок. Мешок с убиенным отношу в кладовку. Там он лежит до ночи. А ночью вывожу его на лошадке…

— Куда? — спросил Леонид Лаврентьевич.

— Чаще просто сбрасываю в реку, — ответил Комаров. — А поначалу прятал в завалах разрушенных домов или закапывал на пустырях. Хлопотно это было! Перепачкаешься весь, пока зароешь.

Маниак смотрел на Бахматова, потом перевел взгляд на Николаева. Убийца — немыслимое дело! — рассчитывал на понимание, что с ним согласятся: да, задумано неплохо, есть, мол, резон в ваших действиях.

У Георгия с самого начала допроса неприятными мелкими стайками бегали по спине мурашки. Николай Осипов часто моргал и был буквально белым, как только что постиранные подштанники. Верно, не мог понять, правда ли то, что он видит и слышит, или это только ему кажется…

Леонид Бахматов передергивал плечами и нервически щупал свой подбородок. Он еще никогда не видел такого, чтобы человек был напрочь лишен морали, жалости и элементарного сострадания, пусть даже и крохотного. Хотя бы к жене и детям. Да и человек ли это сидит перед ними? Когда он говорил, что убивал только нэпманов и людей, собиравшихся нажиться, он явно врал. И тогда он был понятен. Как и все преступники, которые изворачиваются и лгут ради смягчения наказания. Но то, что и как он говорит про свои убийства, попросту не укладывается в голове. Ибо такого не может быть. Не должно быть. Но, как оказывается, случается…

— А сколько всего человек вы убили? — нарушил молчание Леонид Лаврентьевич, первым взявший себя в руки.

— Ну, ежели правильно считать, — на время задумался Комаров, — так это, в позапрошлом годе семнадцать голов. В прошлом годе — шесть. Ну и в этом годе покуда шесть.

Это «покуда» опять поразило всех. Поразило больше, нежели счет убиенных по головам, как какой-нибудь безропотной скотины. Коров там или коз. Мало того, что убитых Комаров насчитал двадцать девять человек. Он был готов продолжать убивать и дальше, если бы не попался. Леонид Лаврентьевич не выдержал и задал вопрос, который, собственно, совсем не планировал задавать:

— Значит, если бы мы вас не арестовали, вы бы и дальше продолжали убивать?

На что Комаров спокойно ответил:

— Ну а что, продолжал бы. Жить-то как-то надо… Запросто еще человек пятьдесят — шестьдесят бы кончил…

— А вам их не жалко было? Все же люди. Семьи у них имелись, дети, — тихо спросил Саушкин. За время службы в сыскной полиции и Московском управлении уголовного розыска Владимир Матвеевич насмотрелся всякого людского сброда, но, похоже, и ему в диковинку было поведение Комарова. А уж что говорить о Коле Осипове и Жоре Стрельцове, которые, очевидно, никак не могли понять, — наяву все это происходит или чудится во сне…

— Ну а чего после жалеть-то, — повернулся к Владимиру Матвеевичу Комаров. — Их ведь взад не вернешь, убиенных-то. — И добавил, словно поучая: — Раньше их надо было жалеть, когда еще живыми были.

— А тебе, гадина, по ночам убиенные тобой не снятся? — задал свой единственный вопрос Николаев, у которого, надо полагать, от всего услышанного выкипало все нутро.

Комаров повернулся к нему и ответил, в свою очередь, так же резко и так же на «ты»:

— А тебе, начальник, муха снится после того, как ты ее прихлопнешь? Вот то-то и оно…

— А в бога вы веруете? — спросил Саушкин.

И этот вопрос не застал Комарова врасплох.

— Не так чтобы очень. Революция же доказала, что вера в бога обман один. Ведь так?

Он посмотрел сначала на Владимира Матвеевича, потом на Николаева, затем перевел взгляд на Бахматова. Но они продолжали молчать. Где-то в другом месте и при иных обстоятельствах и Николаев, и Бахматов наверняка бы единодушно согласились с подобным утверждением: бога нет. Его, дескать, выдумали для того, чтобы держать народ в послушании и повиновении. Но с Комаровым соглашаться не хотелось. Ни в чем. Ни в большом ни в малом.

Не дождавшись ответа, Василий продолжил:

— А и совсем без веры тоже вроде бы неправильно. Иначе наступят хаос и полная неразбериха. Так что я все же немного верую. Совсем без бога нельзя. Я вот нехорошими делами занимался… (Последняя фраза была сказана так, будто Комаров всего лишь подсматривал за бабами в бане или воровал кур у соседей.) Вы думаете, я не маялся? И душа моя не болела за содеянное? — Он вскинул голову и с вызовом посмотрел на Леонида Лаврентьевича. Но ни боли, ни раскаяния в его взгляде не было. — Болела моя душа. И маету испытывал какую-никакую. А как молитву Господу и Святым Угодникам принесешь, так вроде отлегает от души-то. И словно не убивал никого вовсе. Бог, он ведь завсегда простит…

Вдруг Комаров замолчал. На какое-то время в допросной установилась такая тишина, что за дверьми, наверное, было слышно, как взволнованно колотится сердце у Бахматова, того и гляди поломает ребра и выскочит наружу. Николаев насупился и отвернулся в сторону — смотреть на изувера ему не хотелось.

— Вы ж только что говорили, что вам человека убить одинаково, что муху прихлопнуть, — заметил Комарову Леонид Лаврентьевич.

— Говорил, — охотно согласился Василий. — Убить человека не трудно. Я вот как-то хотел одного попа убить. Чтоб поглядеть, как он будет смерть встречать, смиренно, принимая участь свою, как совершаемую божиим Промыслом, или с криком, плачем и соплями, как все прочие. Вот тогда бы я поглядел, верует ли поп этот в бога по-настоящему или только слова правильные говорит, чтобы паству свою охмурять и в повиновении держать. А еще было желание цыганку убить… Паскудные они существа, цыганки. Работать не хотят, одним обманом живут, а то и воруют. Плохих людей убивать — благо.

— А хороших?

— А где ж вы нынче их увидели-то, хороших? Нету их, хороших. Ежели и были, так все повывелись. Каждый в чем-нибудь да виновен.

— А вы сами? Раз убиваете людей, значит, тоже виновны, — заговорил Владимир Матвеевич. — За убиение двадцати девяти человек вам смертная казнь грозит. Вас это не страшит?

— А-а, — отмахнулся Комаров. — Все рано или поздно околеем.

Было видно, что маниак не притворяется. То, что ему грозит смертная казнь, его не пугает. И себя ему совершенно не жалко. А если не жалко себя, то всех других и подавно!

О себе Комаров тоже говорил охотно. Рассказал, что родился в одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом году и был наречен при крещении Василием Терентьевичем Петровым, а фамилию и отчество сменил уже опосля, чтоб не расстреляли как красного командира, когда к белым в плен попал. Фамилия со временем как-то прижилась.

— Происхожу я из крестьян Витебской губернии, имею пятерых единоутробных братьев, связь с которыми мною давно утеряна. Уж и не ведаю, живы ли… — Так он начал отвечать на вопрос Баматова, велевшего рассказать о себе.

Семья у Петрова-Комарова была пьющей. Это значило, что и мать его была приохочена к водочке. Пили и все пять братьев Василия, начиная годов с тринадцати-четырнадцати, и вылилось это в то, что мать, когда Василию стукнуло пятнадцать лет, отдала в пьяном угаре богу душу, а старший братец Емельян по пьянке прибил насмерть одного подрядчика и получил восемь лет каторги.

До призыва в армию Василий с отцом и одним из братьев работали на витебского помещика Рутковского, потом, не поладив с ним, подались на «железку» ремонтировать железнодорожные пути. Труд был тяжелый, с водкой несовместный. Поэтому, проработав на железной дороге с полгода, они уволились и подались на латвийские хутора батрачить. А по исполнении двадцати лет призвали Василия в армию.

Оттрубив на службе четыре года, он отправился на Дальний Восток, затем вернулся в Витебск и женился в возрасте двадцати восьми лет.

С женой жили весело: ездили по городам и весям, пировали вовсю, пока все заработанные деньги не прогуляли.

Устроился грузчиком на военный склад в Витебске. Подворовывал по мелочи, «но не более, как все». Попался на краже сукна. Причем с поличным. Вину свою признал и изобразил на суде раскаяние. Суд приговорил тогда еще Василия Терентьевича Петрова к одному году содержания в исправительном арестантском отделении. Пока сидел, жена заразилась холерой и померла…

— Жену-то хоть жалко было? — поинтересовался Саушкин.

Петров-Комаров с большим удивлением посмотрел на Владимира Матвеевича и ответил:

— А и черт-то с ней. Скандалила она шибко. И ревновала…

— Повод, верно, был, — предположил Саушкин.

— Нет, не было поводу, — ответил Комаров. — Я к энтому делу и раньше-то не шибко охоч был… Только когда уж организму припрет.

В тринадцатом году, освободившись, приехал в Ригу. При устройстве на работу извозчиком в один богатый дом познакомился он с Марией, которая работала в этом же доме поденщицей. Стал жить с ней и ее двумя детьми, четырех и двух лет. Через два месяца обвенчались.

— Хотел, чтоб все было как у людей, — добавил Петров-Комаров. В какой-то момент в его голосе послышалась тоска, которая тотчас позабылась, глядя в его холодные глаза.

В пятнадцатом году, во время войны с германцем, когда немцы стали подходить к Риге, они решили уехать, выбрав местом проживания Казань, где он бывал с первой своей женой. В Казани поселились в пригородной слободе, а сам он устроился на службу извозчиком при земском сиротском доме.

В семнадцатом свел знакомство с видными казанскими большевиками, чем сильно гордился.

— Я, можно сказать, помогал товарищам революцию в Казани делать, — так завершил он рассказ о своем казанском периоде жизни.

Потом Петров-Комаров добровольно вступил в Красную Армию. Этот факт не остался незамеченным. Николай Осипов, тоже воевавший на фронтах Гражданской войны, буквально кипел: как же так, доброволец, командир взвода — и в такого урода переродился! Все разрешил ответ Василия на вопрос Леонида Лаврентьевича, зачем тот подался в Красную Армию.

— Дык жрать стало нечего. А в армии и одёжа, и паек. Не пропал!

После такого ответа Коле Осипову в части мотива поступления Комарова в Красную Армию все стало ясно: пытаясь попросту выжить в голодное время, он практически бросил семью.

В девятнадцатом году попал в плен к деникинцам. Чтобы не расстреляли, в контрразведке Василий Петров назвался именем погибшего под Донбассом красноармейца Комарова Василия Петровича.

Не расстреляли, проморгали. Более того, определили к лошадям, заставив за ними ухаживать, то есть чистить, мыть и кормить. В конце девятнадцатого года при взятии красными Харькова бежал и в двадцатом перебрался в Москву, где поступил на службу ломовым извозчиком в транспортный отдел Центрального управления по эвакуации беженцев и пленных Наркомата внутренних дел. Выправил бумаги на имя Василия Петровича Комарова, к коему, как он сказал, «привык», прикупил домишко на Шаболовке, потом съездил в Казань и привез жену с детьми.

— Без хозяйки в доме никак, — пояснил Василий.

Был он в Центрэваке на хорошем счету, пользовался доверием у начальницы транспортного отдела Изольды Радек, родной сестры Карла Радека, известного революционера. Как бывшему красному командиру, Комарову было даже предложено вступить в партию, на что он обещался подумать.

— Только недолго думай, — предупредила его Щольда. — Рекомендацию я тебе дам.

Однажды Комарову было предписано купить молока для раненых, больных и увечных красногвардейцев, содержавшихся в приюте, устроенном в бывшей Нечаевской богадельне. Дали денег. Поехал на базар. Долго выбирал, чтобы молоко подешевле вышло, дабы деньжат для себя сэкономить. Наконец купил две фляги у одной торговки по имени Нина. Та, обрадованная тем, что мужик взял все сразу и стоять более не придется, сказала:

— Ежели чо, так я завсегда тута торгую.

«Ежели чо» случилось через полторы недели. Комаров снова прикупил у нее молока, после чего завязалось знакомство, в результате которого Комаров был приглашен к ней домой в село Никольское.

Поехал. То-се. Выпили. Легли. А там все и заладилось…

Раза два еще заезжал Комаров в Никольское к Нинке-молочнице, когда случалась охотка. Потом перестал…

— А эта торговка Нина знала, чем вы занимаетесь? — спросил Леонид Лаврентьевич.

— А то, — ответил Комаров. — Она ж видела меня, что я при кобыле.

— Не-ет, — протянул Бахматов и посмотрел в угол комнаты, очевидно, подбирая нужные слова. — Не то, что вы извозчик… То, что вы людей убиваете, это Нина знала?

— Нет, — ответил Комаров. — Откудова? Я ей об этом не сообчал. Незачем ей было енто знать…

— А жена ваша знала? — снова спросил Леонид Лаврентьевич и стал внимательно и в упор смотреть на убийцу.

— Мария-то? — Комаров на пару мгновений замолчал, верно, прикидывая в уме, как ответить. Потом уверенно произнес: — Ну а как не узнать-то? Пришлось узнать…

— И она помогала вам… убивать? — задал новый вопрос Бахматов, не спуская глаз с Комарова.

— Не-е, убивал я один, — просто ответил тот. — Ее с детьми в дому в такие моменты не было: выпроваживал я ее в такие моменты из дому. Чтоб не мешала, не видела и… вообче. Она только подбирала за мной уже опосля всего, пол замывала да чистила рогожи. Ну и, бывало, мертвяка помогала ночью вывезти…

Когда Комарова увели из допросной комнаты — а допрашивать уже ни у кого не доставало сил, даже у Саушкина, внешне казавшегося спокойным, — все присутствующие какое-то время молчали. Было очень похоже, что сотрудники управления уголовного розыска чувствовали себя словно вывалянными в грязи, гадкой, мерзкой и вонючей. Было неловко друг перед другом, будто каждый узнал о ком-то нечто такое тайное и постыдное, чего знать бы не следовало. И еще было чувство, что каждому из находящихся в этой комнате Комаров плюнул в лицо. Смачно, безответно. И это было крайне оскорбительно. Ибо было явным презрением. Насыщенным и бездушным. Честное слово, лучше бы этот Комаров зверино ненавидел людей и убивал их с яростью и жестокостью, нежели вот так, походя, беззлобно и механически, не имея ни к кому из убитых личной неприязни и ненависти.

Первым подал голос Николай Осипов.

— Это не человек. Это зверь какой-то, — сказал он, тяжело выдохнув.

— Ошибаетесь, товарищ Осипов, — встал со своего стула Николаев. — Даже хищный зверь по своей природе не злобен. Он убивает лишь тогда, когда голоден, чтобы прокормиться или потому, что защищает себя или свою территорию. Этот же убивает потому, что получал от содеянного громаднейшее удовольствие, потому что без этого уже просто не может. И страха у него нет. Ни перед убийствами людей, ни перед законом, ни перед его служителями. Он даже не боится, что его расстреляют.

— Может, его стоит докторам-психиатрам показать? — предложил Владимир Матвеевич. — Человек в здравом уме и твердой памяти вряд ли мог совершить те злодеяния, что совершил этот изверг.

— Он не человек вовсе, товарищ Саушкин, — убежденно произнес начальник МУРа. — Комаров — это какая-то оболочка, лишь отдаленно напоминающая человека. А нет человека, нет и психического расстройства. Этот Комаров отнюдь не психопат. Какое душевное расстройство может быть, если души нет… Хотя, конечно, показать его специалистам-медикам надлежит в обязательном порядке. Их врачебное заключение по состоянию психического здоровья Комарова и его супруги для суда очень пригодится. У судей не должно остаться никаких сомнений, чтобы приговорить обоих выродков к высшей мере наказания. И еще… — Иван Николаевич уже обращался непосредственно к Бахматову, — пусть покажет места, где он зарывал трупы. Мы ведь нашли всего двадцать тел. Значит, где-то лежат еще девять… И последнее: обеспечьте надлежащую охрану для преступника.

— От нас он больше не сбежит, будьте уверены, товарищ Николаев, — заверил начальника МУРа Николай Осипов.

— Я не имел в виду побег, — посмотрел на Колю Иван Николаевич. — Я имел в виду то, что его, возможно, придется охранять от разъяренной толпы, когда вы его вывезете на места захоронений.

— Ясно, — ответил Бахматов.

— И… спасибо вам, что поймали и обезвредили такого гада. — Николаев всем поочередно пожал руки и вышел из допросной.

Он оказался прав. На следующий день, как только милиционеры вывезли Комарова в бывшую усадьбу Орлова на Шаболовке — Комаров охотно согласился показать, где он зарыл трупы убиенных им людей, — вокруг них, словно по сигналу, собралась большая толпа. Милицейскому наряду едва удавалось сдерживать разъяренных мужиков и особенно баб, готовых произвести над Комаровым моментальную экзекуцию.

— Убивец! — орали бабы, наваливаясь на милицейскую цепь и пытаясь прорваться к Комарову, чтобы начать рвать его в куски. — Зверюга! Душегуб! Живьем тебя надо сварить, сволочь эдакая!!

Комаров смотрел на все это безразлично, словно происходящее его не касалось. В первый же день, во время приезда на место бывшей усадьбы Орлова, убийца указал места захоронений шести трупов. Когда могилы вскрыли, толпа взревела. Еще немного, и милиционерам было бы не сладить с разъяренными людьми. Пришлось стрелять в воздух, а потом бегом уводить Комарова и везти обратно в МУР. Уже без него, лишь по его словам, два трупа былы найдены в заброшенном соседнем доме на Шаболовке и один в заброшенном сарае в Конном переулке.

Эпилог

По Москве и до поимки Комарова ходили разные нехорошие слухи о деятельности изверга. А как убийцу арестовали (наутро после его поимки об этом знала вся Москва), слухи поползли и того круче. На полном серьезе «знающие люди» утверждали, что при обыске в доме извозчика Комарова милицейские нашли наволочки, битком набитые деньгами, а под одной из половиц обнаружили женский чулок, наполненный золотыми кольцами, брошами, цепочками и зубными коронками, естественно, тоже золотыми. Еще говорили, что убивец кормил человеческими внутренностями своих свиней. Когда одному из репортеров каким-то непостижимым образом удалось пробиться в МУР и выпросить встречу с Комаровым у Николаева, на его вопрос, правда ли, что он и его жена кормили свиней человечиной, убийца, усмехнувшись, хладнокровно ответил:

— Коли б кормили, так поросят больше бы завели…

Приходили люди из контрразведки, которых заинтересовали три любопытных, на их взгляд, факта.

Первый заключался в том, что Комаров прозывался чужим именем, и контрразведчикам очень хотелось прояснить этот момент.

Второй вопрос был по поводу наличия у Комарова денег: откуда у него оказалось досточно средств, чтобы купить дом и чистокровную лошадь с пролеткой?

А еще контрразведчикам хотелось прояснить, что делал Комаров в плену, и почему белые его не расстреляли или не повесили. И не является ли Петров-Комаров белогвардейским шпионом с разведывательными целями, завербованным контрразведкой Деникина?

Два дня люди из ГПУ вели неспешные беседы с Комаровым. Но, увы, ни заговором, ни политикой в деле Комарова и не пахло. А белогвардейский агент из него был такой же, как, к примеру, из Бахматова балерина. Что же касается денег, добыты они были во время бегства деникинцев из-под Харькова, а иными словами, украдены у раненого поручика, у которого Комаров был кем-то вроде лакея.

Василия Комарова и Марию обследовали лучшие московские врачи-психиатры — Краснушкин и Ушке из Мосздравотдела. Судебно-психиатрический осмотр, как и предполагал Николаев, ничего не дал: Комаров и его супруга после тщательнейших исследований были признаны вполне вменяемыми и способными руководить своими действиями, так что прекрасно понимали, что они делают.

На всякий случай к участию в психиатрическом освидетельствовании пригласили создателя новой российской психиатрической школы Петра Борисовича Ганнушкина, профессора кафедры психиатрии Московского университета и директора университетской психиатрической клиники. Петр Борисович, ученик выдающихся русских ученых-психиатров Корсакова и Сербского, согласился с мнением своих коллег, добавив, что ничего зверского, равно как и признаков вырождения, ни у Василия, ни у Марии явно не наблюдается, а равнодушие их, особенно Василия Комарова, к совершенным преступлениям, есть не что иное, как «простая тупость социальных чувств».

— Так что они оба вполне здоровы, — резюмировал Петр Борисович Ганнушкин. И добавил, посмотрев на Леонида Лаврентьевича: — А что вы намерены с ними делать дальше? Вы их расстреляете?

— Такое решение выносим не мы, а суд, — ответил Бахматов. — Но их наверняка расстреляют.

— Ну и правильно, — заметил Ганнушкин и по-старорежимному откланялся со старшим инспектором.

О деле Комарова знала вся Москва, много и часто писали газеты, поэтому судебный процесс, начавшийся в Политехническом музее на Лубянской площади через месяц после ареста Комарова, вызвал у публики огромный ажиотаж. Три дня, пока шло судебное заседание, зал суда был полон жителями Москвы. Не было там только никого из бригады Бахматова. Насмотрелись они на этого Петрова-Комарова вдосталь.

Рассказывали, что Комаров с поистине дьявольским равнодушием спокойно и монотонно рассказывал про свои убийства. И эта бесчеловечная обыденность его повествований, безучастность и спокойствие не укладывались в голове и буквально сводили с ума. Несколько женщин прямо во время судебного процесса лишились чувств, а седовласый мужчина, брат одного из убиенных Комаровым, вскочил со своего места, истерично закричал, порываясь пробраться к скамье подсудимых, и тоже впал в беспамятство. Комаров же был явно доволен таким вниманием к себе и хвастливо заявлял репортерам:

— Теперь меня в Москве все знают. Героем, можно сказать, стал…

О решении суда Бахматов с Осиповым и Стрельцовым узнали из газет: высшая мера наказания. Иными словами, расстрел обоих, и Василия, и Марии, который и был приведен в исполнение через два дня. А их дети были определены воспитываться в сиротские приюты на государственный счет.

В самый день расстрела убийц по Московскому управлению уголовного розыска вышел приказ. Все участники раскрытия дела Комарова были поощрены денежными премиями и продуктовыми наборами. А Жора Стрельцов стал агентом уголовного розыска второй категории. Досрочно.

— Эдак ты и меня скоро догонишь, — шутливо сказал ему субинспектор Коля Осипов. На что Жора вполне серьезно ответил:

— А и догоню…

Примечания

1

Дига — латвийский музыкальный смычково-щипковый инструмент с одной струной. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Записной боец — боец, «записанный» за одной из сторон кулачного боя. Записной обычно придерживался и выпускался в бой либо тогда, когда приходила пора выручать своих, либо чтобы сломать стенку противника и решить исход поединка.

3

Атвэртс — открыто (латышский).

4

Дискос — круглое металлическое блюдо на ножке (церк.).

5

Потир — чаша на длинной ножке (церк.)

6

Дикирий — двусвечник (церк.).

7

«Клюквенники» — церковные воры (жарг.).

8

Четверть — 3 литра.

9

Делатели марок — фальшивомонетчики (жарг.).

10

Сплетовать — сбежать (жарг.).

11

Понтщики — карманные воры, собирающие толпу скандалом, ссорой, давкой и обкрадывающие зевак и любопытных (жарг.).

12

Ширмачи — профессиональные городские карманники (жарг.).

13

Купцы — квалифицированные опытные карманники, ведущие оседлый образ жизни (жарг.).

14

Марвихеры — воры-карманники высшей квалификации (жарг.)

15

Тырщики — помощники карманных воров (жарг.)

16

Скуртавый порт — серебряный портсигар (жарг.).

17

Визитка — мужской костюм привилегированных классов общества.

18

Хедер — еврейская начальная религиозная школа для мальчиков.

19

Меламед — учитель и наставник в хедере.

20

Мортовать — думать (жарг.).

21

Буснуть — выпить (жарг.).

22

Гамырка — (здесь) вино (жарг.).

23

Сажелка — (здесь) женщина, любовница (жарг.).

24

Ботало — язык (жарг.).

25

Шпинтиль — милиционер (жарг.).

26

Яхши — хорошо (жарг.).

27

Фельдить — воровать у своих (жарг.).

28

Дуван — дележ награбленного (жарг.)

29

Полнокровный — имеющий много денег (жарг.).

30

Хаза — малина, притон, воровское лежбище (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Лошадиная доза

Глава 1. Несостоявшаяся сделка

Глава 2. Этапы черного пути

Глава 3. Единственная версия

Глава 4. Ниточка ведет на конную площадь

Глава 5. «Со мной не пропадешь»

Глава 6. Если голодать, так всем!

Глава 7. Неизвестный господин с тонкими усиками

Глава 8. Шаболовские дворы и их жители

Глава 9. Новая жертва Комарова

Глава 10. Детская пеленка с разводами

Глава 11. Арест маниака

Глава 12. Допрос

Эпилог

Примечания