Евгений Клячкин

ПЕСНИ

Об авторе

Евгений Исаакович Клячкин родился 23 марта 1934 года в Ленинграде. В войну воспитывался в детдоме. Окончил Ленинградский инженерно-строительный институт по специальности «Городское строительство и хозяйство» (1957). Работал инженером-проектировщиком в строительных организациях Ленинграда, затем — в ленинградском отделении Худфонда.

Песни начал писать с 1961 года, сначала на стихи других поэтов, затем преимущественно на собственные. Играл на семиструнной гитаре. Лауреат 1-го и 2-го ленинградских конкурсов самодеятельной песни (в 1965 и 1967 г.), конкурса туристской песни I-го Всесоюзного слёта победителей походов по местам боевой славы в Бресте в 1965 г., II-го Всесоюзного конкурса на лучшую туристскую песню в Москве в 1969 г. Член и председатель жюри многих фестивалей. Выступал от Ленконцерта и Росконцерта. Три диска-гиганта на фирме «Мелодия» (1987 год — песни на свои стихи, 1990 год — на стихи Иосифа Бродского, 1995 год — концертный), книга песен (1994), аудиокассеты, лазерные диски.

С апреля 1990 года жил в Израиле. Погиб во время купания в Средиземном море 30 июля 1994 года — у него остановилось сердце.

Адони[1]

Сколько белых зубов —

я к улыбкам таким не привык.

Значит, это и есть

мой усталый, несчастный народ?!

Никогда не постичь

их клокочущий в горле язык.

Чьи смеются глаза?

«Ло нора[2], адони, ло нора!»

Ну так что же теперь?

Подойди и не бойся, дитя!

Протяни свою руку,

о юный беспечный пожар!

Я увидеть хочу,

как под смуглою кожей

летят эти вены-ручьи…

«И-эфшар[3], адони, и-эфшар!»

Но находят легко,

как ночная скамейка — двоих,

как стрела — свою цель

и желанную музыку — стих, —

так легко мои пальцы

скользят и находят твои…

Что ты скажешь теперь?

«Ло царих[4], адони, ло царих!»

Твои губы близки,

твои губы безумно близки!

Вот глаза — я тону,

но спасать не прошу, не прошу!..

…Тебе больно, дитя, —

о прости, ради Бога — прости!..

Что ты шепчешь в слезах?

«Ло хашув[5], адони, ло хашув!..»

Сколько белых зубов!

Я к улыбкам таким не привык…

10–11 июня 1991

Анечка

Посвящается дочери

Рано-рано утром

кто-то очень шустрый

прыг! — у мамы под бочком.

То ли песик Тишка,

то ли рыжий мишка,

то ли крошка гном.

Быстренько и ловко

спрятался с головкой,

одеяло натянул.

Ну-ка, кто же это?

Глянем по секрету!

Кто там? Ну и ну!

Да это ж Анечка,

такая маленькая девочка.

Она танцует, и смеется, и поет,

и никогда не плачет

Анечка, ну, замечательная девочка —

всегда танцует, и смеется, и поет.

Скажет мама где-то:

«Анечка, обедать!» —

Анечка сама бежит.

Кашу и картошку

набирает ложкой

в ротик положить.

Прожует, глотает,

рот не набивает,

ничего не разольет.

Отряхнет рубашку,

вымоет мордашку

и кормить идет детей.

У Анечки

забот не меньше, чем у мамочки:

сыночек Мишка, дочь Козявка,

песик Тишка — всех на завтрак

и в обед кормить,

еще убрать, еще посуду мыть.

И чтоб скорей ложились спать —

всех наказать.

В комнате и кухне

лампочки потухли —

спать, конечно, спать пора.

В телевизор тети

спели «Доброй ночи» —

кончилась игра.

Анечка не плачет

(что же это значит?!).

Свет не просит оставлять —

умные ребята

делают всегда так —

ночью надо спать.

И кто же, кто же здесь

так ровно складывает платьице?

Так хорошо кладет на стул

и ставит тапки в уголок?

Да это ж Анечка —

такая маленькая девочка —

сама легла и повернулась на бочок —

и спит!

30 сентября — 4 октября 1979

Анюта, милый человек!

А. Яшунской к 50-летию

Анюта, милый человек!

Конечно, кое-что мешает.

Но все же кое-что вмещает

наш не такой уж краткий век.

С чего мы начинали, мать?

С того, что песню мы родили —

одни, в то время как другие

пытались все это обнять —

обнять и песню, и творца

и защитить их всех крылами,

как мы храним от спички пламя

в ладонях около лица.

Смотри, метафора растет:

когда перегорают лампы,

то огонек — хотя бы слабый —

нам нужен ночи напролет.

Мы сберегли — свидетель Бог! —

творца, ладони и светильник.

Он, может быть, не очень сильный,

но каждый сделал все, что смог.

А что теперь? Да боже мой!

Костер горит и не погаснет,

огонь — ведь это высший праздник

победы Дня над Темнотой.

Вот так вот, мать! Живи сама

и впредь расти своих питомцев.

Как пел поэт: Да будет Солнце!

Добавив: и да сгинет Тьма!

3 мая 1985

Антимолитва

Булату Окуджаве

Господи, дай же ты каждому, чего у него нет.

Б. Окуджава «Молитва»

Кто славы просит, кто женщин,

а я — себе не дурак! —

прошу извилин поменьше

и чтоб потолще кора.

Чтобы — в висках, во лбу ли —

воспринимались впрок

любые земные бури

как бархатный ветерок.

Чтобы давильня утром

и вкрадчивый голос днем

ни злобою, ни инсультом

не отозвались в нем.

Чтоб как ноге — коромысло,

как сырость дождя — волне, —

вторые и третьи смыслы

неведомы были мне.

Чтоб взор мой незамутненный,

встречая подобный взор,

искренне и влюбленно

смотрелся в него в упор.

И я изведаю счастье

и мимо пройду, авось

не зная, каких напастей

избегнуть мне довелось.

Я стану и тих, и кроток,

и, веруя в этот сон,

спокойствием идиота

я буду вознагражден.

16 апреля 1977

Ах, Израиль!

Ах, Израиль, как здесь пьется, как поется!

Жизнь подмигивает: «Главное — не ной!

Ты же знал, что начинать с нуля придется!»

Да, конечно! Но не знал, что значит «ноль».

Вот я кругленький и гладкий, словно нолик,

в инкубаторе олимовских[6] цыплят.

Все пищат, толкутся, зерна экономят —

старики и молодые — все подряд.

Эти вскоре петушками оперятся,

эта — курочкой на жердочку вспорхнет.

А седым — таким, как я, — куда деваться,

где усталое их сердце отдохнет?

Все, что нажито, — то брошено, забыто.

Не о тряпках я, конечно, говорю.

Уважение к себе — вот что убито!

То есть именно все сводится к нулю.

Потому, наверно, столько оптимизма:

«Ма шломха?[7]» — «Ха коль беседер![8]» — бьет в зенит.

Но в глазах стоят картинки нашей жизни,

а в «беседере» отчаянье звенит.

Ноль — так ноль! Пускай же маятник качнется,

Бог нам в помощь — точно выбрать путь вперед.

У меня-то все, конечно, обойдется,

если только не повешусь в первый год.

Ах, Израиль, как здесь пьется, как поется,

Жизнь подмигивает: «Главное — не ной!»

14–19 сентября 1990

Ах, Саша! Неужели двадцадь с лишним…

Саше Городницкому к 50-летию

Ах, Саша! Неужели двадцать с лишним

тому назад такими были мы?!

Ты — с шевелюрой, у меня — глазищи,

и темный город посреди зимы.

И адрес где-то в памяти затерян,

но покопаться — сыщешь и его:

громадная квартира на Литейном

и наша встреча в ночь под Рождество.

Как мы тогда бесспорно были правы

и как гордились нашей прямотой!

Ты бил меня за то, что рифмы слабы,

а я тебя — как раз за мастерство.

Холодный блеск отточенного стиля

не выявлял, казалось мне тогда,

биенья крови, и слова застыли

гирляндами сверкающего льда.

Как быстро кончилась — увы! — пора всезнанья,

но лба прибавилось, хоть и за счет волос.

И все, что было или будет с нами,

во времени одном переплелось.

И наши судьбы, как и наши строки,

в одном оркестре тянут унисон.

И только вот — как всюду! — давят сроки,

причем на сердце, чтоб не счел за сон.

Я поделился опытом, который,

наверно, бесполезен, как любой.

Мы слишком много тратим времени на споры

и слишком мало оставляем на любовь.

9 апреля 1985

Баллада об упавшеи сосне

Памяти Бориса Потемкина

Прости, дружок, — такое дело —

ты зря старался, зря спешил —

уж скоро год над этим телом

стоят в обнимку камыши.

В смолистых кольцах отболела

тебе неведомая жизнь.

Ах, милый мой, — такое дело —

тут хоть спеши, хоть не спеши.

Пока живем и дышим ровно,

пока томит надежда нас, —

нам пожелание здоровья —

вполне достаточный наказ.

Но червь незрим, незримо гложет…

Где прав поэт, бессилен врач.

Какой из дней нас подытожит —

зачем, дружок, нам это знать!

И вот стоим над павшим телом,

чью крону заметает снег…

Речь о сосне, и в ней все дело —

о человеке речи нет.

Осень 1974 — 21 февраля 1979

Баллада о жизни

Мост перекинуть, построить ГЭС,

дорогу к ГЭС проложить.

Вырубить лес или вырастить лес —

это зовется «жить».

Но вместо «жизнь» подставить «труд» —

быть может, все объяснить.

Но если вопросы и не встают,

то надо ж все-таки жить

(или хотя бы похоже на «жить»,

или почти как «жить»).

Сесть на ходу в последний трамвай,

плечом почувствовать дверь,

смотреть на скользящий светлый квадрат,

а в нем на серую тень

(легко колотится головой тень

о выбоины мостовой

и, взлетая без боли, скользит по асфальту,

чтобы в новой воронке упасть и подняться, —

а пятна домов уплывают назад,

не останавливая глаза) —

это очень похоже на слово «жить»,

это почти как «жить».

Увидеть вдруг: мальчик в слезах

впервые закрыл рукою глаза,

чтобы уйти от страшного мира

от едкого, горько-соленого мира

(никем на земле не подсказанный жест,

жест впервые взвалившего крест,

жест естественный, как лепесток,

жест, нацеленный вам в висок, —

вы что-то, что-то ему должны,

хоть вроде и нету на вас вины), —

это тоже похоже на слово «жить»,

это почти как «жить».

Показать другим, что такое «жить»,

приподнять невесомый полог,

и НИкого НИчему НЕ учить, —

каждый выберет место на полке —

это очень близко к тому, чтобы «жить»,

это совсем как «жить».

Увидеть себя, построить себя,

себя себе объяснить,

и всю свою жизнь видеть жизнь —

это ближе всего к «жить».

8-12 апреля 1963

Баллада о насморке

Течет, везде течет: из носа, с крыши, с неба.

Не нравится — катись. А я так вот люблю,

поскольку этот серый свод укрыл всю жизнь мою,

а под другим я, извините, не был.

В носу свербит — терплю: и хочется, и страшно —

чихнешь — и как лопатой по затылку ахнешь.

Нельзя же, ну нельзя!

Не делай глупость, псих!

Апчих!!!

Очнулся, кажется, опять течет.

Платок тяжел, как камень,

откуда столько льет?!

Сморкаюсь, видимо, мозгами.

А кстати о платках:

в кармашке пиджака, возможно, он хорош,

но что таким утрешь?!

Не ясно ли — давно назрела мера:

платку необходимы два размера

(как и всему, заметим, между прочим):

парадный и рабочий.

Я предполагаю пятьдесят —

апчхи! — нет, метр, в самый раз —

апчхи! — на полтора.

Сегодня же на фабрику

письмо, а копию — в обком —

апчхи! Бросаюсь за седьмым платком.

С какою мукою рождаются стихи!

Апчхи!

Отчизну я люблю, но странною любовью

(как, впрочем, и она меня),

апчхи! — ну вот, едва сказал —

уже сморкаюсь кровью,

нет, без любви, уж точно, не прожить и дня.

Кому-то — только половинной,

а мне — везет же дуракам — апчхи! — взаимной.

7 декабря 1980 — 30 ноября 1982

Баллада о солнечном зайчике

В стеклянной вазе на окне

живет хрустальный зайчик.

Ему ни хлеба, ни чернил —

он сам себе мирок.

С ним разговаривал во сне

четырехлетний мальчик,

его внимательно любил,

как мы — траву дорог.

И только утро настает —

в луче дрожат пылинки,

и просыпается в глазах

хрустальная гора.

А мальчик сразу о своем

припомнит поединке

и снова крикнет: «Вылезай!

Давай со мной играть.

Скажи мне, где ты был вчера,

когда проснулся дождик?

Куда уходишь ночевать?

И как тебя зовут?

Скажи, когда придет пора

идти нам к папе в гости?

Зачем еще одна кровать?

И что такое „суд“?»

А солнце двинулось чуть вбок,

и зайчик усмехнулся.

Наверно, вправду был смешон

короткий человек.

А мальчик поднял молоток,

а мальчик размахнулся…

Ведь он с вопросами пришел,

и он хотел ответ.

Тот мальчик стал уже большим

и ничего не понял.

Он до сих пор глядит в окно

и держит молоток.

А зайчик все неуловим…

А город руки поднял

и обнял ими, как венком,

расплывчатый грибок.

6–9 июля 1965

Баллада о ступеньке

Безымянному слушателю г. Томска

Бьется тело в четыре стены,

бьется мозг в черепную коробку —

весь наш путь, безнадежно короткий,

на биенья мы обречены.

Если вдуматься — смысла здесь нет:

это просто звериная жажда

сохранения права за каждым

выбирать направленье и след.

Но представив, хотя бы сейчас,

разрешение наших томлений, —

мы поймем, что в любом направленье

уже двигался кто-то до нас.

И выходит, что выбор любой,

даже если ничто не мешает,

сам собой очень мало решает

и не ценен еще сам собой.

Значит, суть заключается в том,

чтобы, выбрав любое решенье,

не терзать свою веру сомненьем,

а стремиться вперед, чтоб потом,

прорубившись сквозь косность и ложь,

сквозь сомнения, боль и усталость, —

убедиться: ступенька осталась,

и ее уже не уберешь.

И кому-то, кто вслед за тобой

пробежит там, где ты продирался,

она скажет: «Ведь тот не боялся,

так не бойся и ты, дорогой».

Вот ступенька. А раз она есть,

так не падай в тоске на колени —

ты прорубишь иные ступени…

Как мне кажется, главное — здесь.

22 октября 1977 — 8 января 1978

В городе Томске, в Политехническом институте, я получил такую записку: «В Ваших песнях много мысли. Наверное, Вы много думаете о жизни. А скажите, есть ли среди Ваших песен такая, где было бы пронзительно и со всей силой выражено Ваше жизненное кредо? Иначе говоря, был бы дан совет нам, молодым». Наивные, подумал я, люди. Какого они еще ждут совета? А потом я подумал по-другому. Люди, наверное, наивные, но совета они все-таки ждут, и раз они его ждут, значит, они надеются, что они его могут получить. Вот это как раз отношение, оно как-то обязывает, по-моему. И мне захотелось на эту записку каким-то образом ответить. Я в принципе противник назидания в песнях в частности и в искусстве вообще. Я считаю, что это область иных дисциплин. Тем не менее эту песню я написал, я в ней есть элемент назидательности.

1978

Белые ночи

Картинка с натуры

Белой ночью хороши

парочки,

только надо б раздавить

баночку —

магазин еще открыт —

сложимся,

остальное на Неве

приложится.

Он с лица — валет червей,

прям, как тросточка,

ищет ту, что порезвей, —

кошечку.

Поиграем, говорит,

в шахматы.

У меня из окон вид —

ахнете!

Скучно девочке одной —

Господи!

(А может, туз-то козырной?!

— сослепу)…

Весь руками перерыт

потными,

на Неве пошел гранит

пятнами.

15 июня 1964

Песня «Белые ночи» написана в результате разговора с Визбором, как первый вариант заказа песни о Ленинграде от журнала «Кругозор».

1989

Беспросветная Русь

Это ж надо ж, чтоб тут вот — Россия

и под боком родился еврей.

Но и мы ведь о том не просили,

мы ж не клянчили возле дверей:

мол, впустите на русскую землю!

Мол, хотим упоить ваш народ.

Ах, еврейское око не дремлет —

так и лезет курчавый вперед.

И конечно же, что остается

тем, кто это не может стерпеть,

тем, в ком сердце, бля, русское бьется

и кто смог наконец-то теперь

закричать, как Смирнов-Остапидзе

и как Ленин в прокуренный зал:

«Вот, жиды, вам жидовская виза!

Вот, жиды, вам жидовский вокзал!»

Я платочком и даже рубахой

промокаю слезинки из глаз.

Мы послали Отечество на х…

но вначале — Отечество нас.

Тут обидеться можно, конечно,

но обид я уже не боюсь.

Гой ты, вишня моя, гой-черешня!

Ах ты гой — православная Русь!

Гой ты, вишня моя, гой-черешня!

Ах ты гой — беззаботная Русь!

Ах ты гой — беспросветная Русь.

11–25 мая 1991

Бессмысленная песенка

Вот комарики летят — вертят крылышками.

А вот учитель говорит — вертит пальчиком.

Вот рабочий стоит — станок вертится.

В парке девочка идет — вертит хвостиком.

А ученый сказал: «Земля вертится».

А когда он говорил — языком вертел:

дома пиво у него — недельной давности,

а жена ушла в маскарад одна,

и к сынишке что-то долго нету доктора —

оттого, видать, ему земля и вертится!..

Ну, а что ему земля?! Вот комару — крылышки,

хвостик — девочке, станок — рабочему.

А земле — земле нужно солнышко.

А ему, видать, одно — языком вертеть.

25 января 1965

Бессонница

Ночь создана для сна, и если он уходит,

то, что придет взамен, не принимай за явь.

Ну разве ты не знал, что перед непогодой,

как раны у солдат, у нас сердца болят.

И как им не болеть, когда звезда любая —

пронзительный прокол и в небе, и в тебе.

Холодные глаза бесстрастно наблюдают —

о нет, не за тобой! — а как бы сквозь людей.

Увы, защиты нет, когда лучи отвесны

и отражают то, что знаешь ты один,

и, в ночь погружены, предметы бестелесны,

лишенные всего, чем их наполнил день.

И ни в одном из них ты не найдешь опоры,

и крылышками бьет навязчивый ответ

на все дневные сны, на все ночные споры…

Ночь создана для сна… Все остальное — бред.

Ночь создана для сна… Все остальное — бред…

2–8 мая 1976

Вспоминаю эту песню, и кажется, что она придумана… Так же, как «Размышления в стиле „блюз“», — что-то такое о смерти без понятия о смерти… Сейчас у меня очень ясное понятие об этом предмете, поэтому все, что было написано до этого опыта, кажется мне очень слабым и искусственным, Попытка романса.

1989

Бессонница. Год 80-й

В.

Сливаются буквы — я суть понимаю все реже.

Страницы сомкнутся, пустые поля показав.

Под черепом длинно и гулко прокатится скрежет,

и веки сухие царапнут сухие глаза.

И в каждом привычно и твердо застрянет песчинка,

любым поворотом качаясь и режа следы.

И я уж не голосом, даже не шепотом — чем-то —

как раненый — самым последним дыханьем: «Воды».

Воды! — чтоб напиться, напиться и выплакать вволю,

водой захлебнуться — на мокром слеза не видна!

Я благословляю сквозь веки бегущую воду —

о как все смывает и как облегчает она…

Я жду… Это трудно, раз нету надежды,

и все же я жду и надеюсь, надеюсь и жду — а пока

простая задача: уснуть, ни о чем не тревожась,

под шорох скребущего по роговице песка.

29 октября 1980

Брови круче, и мысли — круче…

Брови круче, и мысли — круче.

Мир — пустой, и не жаль ничуть!

Средний пальчик на правой ручке

хочешь, милая, позолочу.

И узорную шаль с каймою

у Есенина взяв взаймы,

плечи вздрогнувшие укрою

под тоскливый напев зурны.

Где же тройка, ну где же тройка?!

Ямщики нас к «Яру» везут.

Рассыпается колокольчик…

«Вызывали? Такси внизу».

15–17 августа 1966

Вальс лестницы

На лестнице хлопают двери.

Прощайте, прощайте.

Уходим, а всё-таки верим,

Что крикнем: «встречайте».

И, глядя, как в небо, в пролёт,

Увидим любимых,

И прежние жаркие крылья

Нас снова спасут и поднимут.

Делить не смешно ли, ну право,

К чему половина?

Уходим с пустыми руками,

И смотрят нам в спину

Закрытых дверей номера,

Стальные перила,

И, значит, пора рассчитаться,

Пора отвечать всем, что было.

Не жалко закончить полётом

Хотя бы минутным.

Как манят пустые пролёты,

И миг не вернуть нам.

Чужие летят этажи

Всё мимо да мимо,

Но мы будем живы

Покуда любимы, покуда любимы.

Испуганно хлопают двери.

Ну что же, встречайте.

Теперь вы мне можете верить.

Прощайте, прощайте.

О боже, прости этот бред,

Ты знаешь, как больно

Касаться перил, попадая в свой след

И спускаться спокойно.

Спокойно, спокойно.

27–29 марта 1977

В гастрономе

Страшнее кошки зверя нет —

как это, в общем, все знакомо:

от надзирателей в тюрьме

до продавщиц из гастронома —

любых!

Я не кощунствую — о нет! —

я просто вглядываюсь в лица:

в чем одинаков их секрет,

так странно поровну разлитый

на всех?!

Как насторожены глаза!

Глаза протянуты, как пальцы…

«Мы не рабы!» — кто так сказал?

«Рабы не мы!» — уже подальше —

чуть-чуть…

«Рабы не мы» — а кто рабы?

«Рабы не мы» — быть может, немы?

За кем стояли — позабыть

еще страшнее, чем за кем бы

ни встать!

В хвосте — и шутят, и кричат.

Но вот вы — пятый от прилавка, —

и суета ушла назад,

и раздражает сзади давка —

кончай!

Как важно все, что говорит

вон та курносая, в халате,

и голос, шумом перевит,

освобождаем, как из ваты

хрусталь.

И доброволен тот обряд,

и упоителен, как ласка…

И, напряженные, молчат

пять новобранцев у прилавка —

равны!

Пять кандидатов всех наук,

а может — пять канатоходцев,

и свежее клеймо на лбу:

рабы на время, но охотно —

и что?!.

Страшнее кошки зверя нет —

в метро, на службе или дома…

И ветчину кладет в пакет

мне продавщица гастронома.

1-11 мая 1966

Век девятнадцатый — все в меру…

Век девятнадцатый — все в меру:

изящность дам, галантность кавалеров,

и робкое полупризнанье —

итог горенья и терзанья.

Двадцатый век — другая мера:

активность дам, прохладность кавалеров.

И робкое полупризнанье —

как результат полужеланья.

9 июня 1964

Весенняя элегия

Опять весна, и черная земля

послушно пьет растаявшую зиму,

и в теплый пух оделись тополя —

в мильонный раз все та же пантомима.

В саду людей орудуют кроты:

то здесь, то там трепещет одуванчик,

и вызревают новые плоды

на деревах грядущих оправданий.

И шутки грустны, и привычно нам

щадить других, себя не защищая.

Но две дорожки брошены к ногам:

«как все» — одна и «все для всех» — другая.

А вот разгадка: брать пример с травы,

спокойно лечь, когда настанут сроки.

Зеленый лист из мертвой головы

укроет всех — и добрых, и жестоких.

Здесь нет вопросов и решений нет,

но есть богатство и стальной порядок:

ты жил, как выбрал — в гуще, в стороне, —

теперь ложись, а кто-то станет рядом.

Ты для него, как кто-то для тебя,

оставил семя и немного места,

и каплю горечи, но это — ерунда:

возобновленье стоит этой мести.

20 мая 1964

Весенний романс

Две слезинки нарисуют

два коротеньких следа —

уводящие в ненастье две дорожки.

— Вот и праздник наш кончается.

— Ну что ты — никогда!

И давай сегодня только о хорошем —

завтра будут самолеты, поезда.

Завтра будут, а сегодня — никогда.

Теплый лучик по щеке скользнет,

паутинку-грусть с лица смахнет,

снежный ком осядет и вздохнет,

превратится в ручеек.

Ну и где она, твоя беда, —

утекла неведомо куда.

Словно талая вода,

не оставила следа,

ни следа от нее.

День едва-едва зажегся —

голубой весенний день,

и мелодия его не зазвучала.

И сосульки, словно люстры,

и бубенчики детей —

ну какое может быть еще начало,

и откуда здесь возьмутся мрак и тень,

если сами мы похожи на детей.

Солнце глянуло в просвет из туч,

дотянуло и до нас свой луч,

ты сомненьями себя не мучь —

что несет тебе оно?

Видишь, умный маленький цветок

смотрит чашечкою на восток —

ни сомнений, ни тревог, —

вот глоток, еще глоток —

пьет поток сквозь окно.

Наши тени все короче —

все прямее бьют лучи.

Никуда от них не деться — и не надо!

Мы бы многое сказали,

только лучше помолчим —

паутинки могут вырасти в канаты,

если слово неудачно прозвучит,

и поэтому мы лучше помолчим.

25 марта — 6 апреля 1987

Весна мокрая

Никотинные пятна ложились на площади,

истеричный трамвай завывал и повизгивал,

улыбались мне сверху какие-то лошади,

под колесами лопалось солнце, и брызгами —

и тяжелыми брызгами падало на плечи,

на лицо и за ворот, и голос простуженный

то ли шепотом, то ли неслышными воплями

потухал, не достигнув лица. А над лужами,

а над лужами шли молчаливые женщины,

пряча лица от ветра, храня их для близкого,

и из каждых ворот, от карниза, из трещины —

голубиные свадьбы со стонами низкими.

И из каждых ворот, от карниза, из трещины —

голубиные свадьбы со стонами низкими.

6-10 марта 1970

Вечерние картинки

В детской комнате сейчас покой и сон.

Снова маленьким хотел бы стать я сам.

Целый вечер что-то рисовал мой сын.

На полу листки белеют здесь и там.

Я беру листочек в руки просто так.

Дело к битве, но пока еще не бой —

нарисован краснозвездный грозный танк

с очень длинной паровозною трубой.

Пятилетнему конструктору все впрок:

Папа, могут танки ездить под водой?

Ну не рыбой плавать, а ползти, как рак?

Могут, только нужен воздух для людей.

Вот еще листок, и тоже наугад.

Сердце стукнуло и покатилось вниз.

Повторяется мой сорок третий год:

наши немцев бьют и дымом пахнет лист.

И кругом победа, и погибших нет.

Эй, сдавайся, кто пока еще живой!

Нет, не надо больше нам таких побед —

до сих пор не умолкает бабий вой.

Десять наших полегло, а их — один.

Вся история качнулась — вот так счет!

Не хочу, чтобы когда-нибудь мой сын

стал бы фишкою в игре с названьем «щит».

В этих играх развлекаются вожди,

генералы могут маршалами стать.

Сыновья уходят в землю, как дожди.

Но зато мы наблюдаем результат.

Побежденный едет к нам поесть икры,

занимает в «Интуристе» номер «люкс».

Победитель знает правила игры,

и ему по поведенью ставят плюс.

На скамеечке вокзальной по три дня,

но зато готов с оружием в руках

защищать такую жизнь, а про меня

говорить, что я на службе у врага.

Где же враг — пора понять уже давно.

Что за щит и от кого — спроси в упор.

Нет, сынок, им нравится крутить кино,

где все роли им разметил режиссер.

Русокудрый мой, но жизнь у нас одна.

На кино ее потратить — просто жаль.

Ну а тот из них, кому нужна война,

пусть играет в танки и иную шваль.

А война нужна, чтоб нас держать в узде,

чтобы каждому, кто разумом не слеп,

по закону, принародно и везде

можно было в рот вогнать свинцовый кляп.

Оглянись, мой мальчик, здесь ты родился.

Постарайся все запомнить хорошо,

чтобы, повзрослев, ты мог ответить сам,

почему отсюда папа твой ушел.

Есть, конечно, у меня отцовский долг,

и его я понимаю только так:

нарисуем вместе, но не танк, а дом.

А войны не будет, раз мы стерли танк.

31 мая — 3 июня 1989

В Израиле дождь

От хамсина[9] до хамсина

небо в серой паутине —

ах, знакомая картина! —

в точности мой Ленинград.

Апельсиновые рощи

дождь безжалостно полощет —

нам бы что-нибудь попроще —

я осинке был бы рад.

«Мчатся тучи, вьются тучи» —

до чего же стих летучий!

И никто не скажет лучше,

будто здесь и жил поэт.

Впрочем, так оно и было:

ведь судьба нам подарила

край мечты, для сердца милый,

а другой прописки нет.

И хрустят ли под ногами

листья яркие, как пламя,

или шелест пальм над нами,

или жалит мерзлота, —

всюду чудится другое —

хуже, лучше — не такое!

Всюду под твоей ногою

лишь земля, но не мечта.

Может быть, и слава Богу,

что не ляжет на дорогу,

а останется для многих

слабой звездочкой вдали.

Лишь обман летит ответом,

голубым небесным светом,

но далек от нас при этом,

словно небо от земли.

13–14 декабря 1991

Возвращение

Осенний город погрузился в дым,

и горожан как будто размело.

Здесь не о чем и незачем двоим —

мне одному и пусто, и светло.

Вот, кажется, знакомый поворот —

зачем я оказался за углом?

Скрипит калитка крашеных ворот,

и вот передо мною отчий дом.

Я сквозь асфальт булыжник узнаю

и дровяные склады над травой,

я поднимаюсь в комнату мою —

твое лицо мерцает надо мной…

Ах, ради Бога — просьба не вставать,

не прерывать из-за меня дела…

Скрипучая железная кровать —

я точно помню, где она была.

Ну здравствуй, мама. Что там наш буфет?

Отец на фронте — в доме тишина.

И печь, как лед, и хлеба тоже нет.

Да-да, конечно, — это все война.

Ты плачешь, мама, — младший сын седой.

Ну что же плакать — внучке в институт.

Лишь ты одна осталась молодой,

ну а для нас, живых, года идут.

Я помню год и месяц, даже день,

твое лицо, сухое, как пустырь.

Из нас двоих остаться мог один,

и этот выбор совершила ты.

Я должен знать, свой провожая век

и черпая из твоего огня,

что прожил эту жизнь, как человек,

и что тебе не стыдно за меня.

Вы говорите — длинный разговор.

Я понимаю — вам пора ко сну.

Да-да, конечно, выходя во двор,

я непременно эту дверь замкну.

Вечерний город зажигает свет.

Блокадный мальчик смотрит из окна.

В моей руке любительский портрет

и год на нем, когда была война.

20–21 октября 1974

«Возвращение» — первая моя песня, с большим опозданием написанная, касающаяся моей мамы, отдавшей свою жизнь для того, чтобы сохранилась моя. Это внутренне все время ощущаемое чувство задолженности, внутреннее какое-то неудобство, стеснение, стыд, что ли, что столько написано до семьдесят четвертого года, — и ни звука о том, что лежит краеугольным камнем во всей моей жизни и является одним из главнейших. Это чувство — оно взрастало, чувство, что над тобой довлеет что-то, необходимое, как долг, как поклон на могиле, которую никогда не найдешь. Она была написана за два критических дня, потому что я, тогда не имея никаких других источников дополнительных доходов, кроме инженерной зарплаты, взял художественную самодеятельность. К 7 ноября оставались два последних выходных, нужно было что-то дописать по сценарию, репетировать, начиная с понедельника, то есть оставались суббота и воскресенье. С этим намерением я сел, обложившись всеми этими машинописными копиями сценариев, придвинул к себе свой блокнотик и совершенно неожиданно для себя начал писать. Я даже сейчас не вспомню, с какой строчки все началось: «Осенний город погрузился в дым» — может быть, и была такая, то есть, наверное, одна из первых… «И горожан как будто размело…» Вот это ощущение было, вот это чувство. Канун 7 ноября. Но ведь смысл был не в этом. Там была строка «Зачем я оказался за углом…». Как будто тебя понесло не туда. Наверное, вряд ли найдутся в моей жизни еще другие два дня, которым, я был бы так благодарен, признателен, как эти два. Потерянные совершенно для этого сценария самодеятельности и найденные для этой одной из важнейших для меня песен.

1989

Воспоминание о БАМе

Коснулся поля самолет.

«Не забывайте ваши вещи».

«Благодарим вас за полет».

Плюс двадцать восемь. Благовещенск.

В двух километрах — край страны —

какой-то странный этот юг:

не обещая тишины,

он обещает нам уют.

До свиданья! В границу ногой —

и на север, толчком, от упора.

Из турбин изрыгает огонь

самолетик-игрушка ЯК-40.

Ах, тебе ль покорять небеса!

Тут и ждать, и надеяться стыдно.

Мы висим над землей два часа — чудеса! —

и внизу — долгожданная Тында…

Двенадцать с дождичком тепла.

Забора нету — благодать!

Поскольку крупные дела

не начинаются с оград.

Покрыт грунтом аэродром —

понятно: нет людей и рук.

И все формальности — потом:

ты к нам приехал — значит, друг.

Здравствуй, город на сопках кривых!

Здравствуй, мерзлая чудо-столица!

Я к тебе как-то сразу привык —

здесь теплее, чем там, на границе.

Как столица, шумна, и вольна,

и уверена в прочности зыбкой.

На застывшей волне, как волна,

поднялась с белозубой улыбкой.

Смотри, товарищ, не забудь:

ты этой песни здесь полпред.

Воспой наш БАМ и где-нибудь —

мой исторический портрет.

А не шутя — так для ребят

не пой ни стужи, ни ветров.

Мы здесь, старик, нашли себя —

и в этом суть. И будь здоров!

Не забыть, дорогой, не забыть

эти в память упавшие лица

на север ведущую нить —

автостраду со скоростью тридцать,

где ухабы стучат по зубам

и где пыль никогда не осядет,

а внизу извивается БАМ

по рисунку из школьной тетради.

Не забыть, дорогой, не забыть,

Что нам выпало в жизни любить!

14–15 сентября 1978

Вот накатанный путь

Вот накатанный путь

и знакомый разбег.

Так куда поведет

нынче эта кривая?

В центре — шпиль. А Нева

на полпальца правей —

эти волны меня

с головой накрывают.

Что исчезло из глаз —

никуда не ушло.

И хоть в прежний поток

никогда не войду я,

но помимо меня

он течет и течет,

как помимо меня

ветер дует и дует.

И на крыльях его

грязной пеной летят,

унося нас с собой,

все слова, все обиды.

Но чем выше полет,

тем спокойнее взгляд,

ну а мелких вещей

так и вовсе не видно.

Старой мысли виток,

словно капля воды,

не убавит мне дней,

не прибавит печали.

Я ушел не от тех,

кто кричали «жиды»,

а от тех, кто молчал,

когда эти кричали.

Что же будет с тобой,

необъятная Русь?

Впрочем, хватит уже!

Сколько можно об этом?!

Не моя это жизнь!

Так чего ж я казнюсь?

Что мешает глазам

четко видеть предметы?

26–29 мая 1991

В поезде

Когда качается в ночи вагон

и буквы падают и вкривь, и вкось,

мелькнет заснеженный пустой перрон,

и непонятно, отчего мы врозь.

Тепло руки и холодок щеки

нести у сердца через тыщи верст,

и прогреметь над пропастью реки,

и вдруг понять, что это значит — «врозь».

Еще ты можешь сохранить

едва натянутую нить,

но вот толчок — последнее касанье,

сорвутся пальцы с рукава,

сметутся со щеки слова,

еще согретые живым дыханьем…

Пространство — вот он, вечный враг двоих, —

страна неверия, снегов и лет.

И что сегодня разделяет их —

придется завтра им преодолеть.

И холод слов, и недоверье глаз,

и расстояния здесь ни при чем, —

нас разделяет только то, что в нас,

что серой тенью встало над плечом.

Благословен да будет дом,

стоящий верой и трудом,

куда всегда нас возвратит дорога.

Да разойдется серый мрак,

да не коснется тихий враг

дыханьем ревности его порога.

Когда качается в ночи вагон

и не приходит долгожданный сон…

16 февраля — 30 марта 1979

В сторону Руси

Вот любовь сожженная,

крылья опаленные

и насквозь пронзенное

сердце уж давно.

Кем же так повенчаны —

все пропасти да трещины.

А земля иль женщина —

это все равно.

То матком, то шепотом

в сторону Руси:

пропади ты пропадом —

Бог тебя спаси!

С деньгами, заслугами —

все мы были слугами,

и, как друг, разлука мне

руку подает.

И мотивчик крутится:

сколько ж можно мучиться! (ах!)

прост раздел имущества:

все мое — твое.

То матком, то шепотом

в сторону Руси:

пропади ты пропадом —

Бог тебя спаси!

Проклято, оплевано,

догола обобрано,

племя мое гордое

все-таки летит.

Говоришь, мы куплены…

Но твоих же, русских же,

что тобой загублены, —

кто тебе простит?

То матком, то шепотом

в сторону Руси:

пропади ты пропадом —

Бог тебя спаси!

То матком, то шепотом

в сторону Руси:

пропади ты пропадом —

Бог тебя прости

(а я не мог).

6-12 декабря 1990

Встреча

Пять лет не встречались, — казалось, забыта,

задвинута в память и крышка забита.

Но, как говорится, стечение —

путей наших пересечение.

— Ну что, изменился?

— А я — изменилась?

— Ты стала нарядной.

— Я много трудилась.

Разлукою, правда, не мучилась,

но если по правде — соскучилась.

— Ты стала большая.

— Я просто взрослею,

то юность была.

Попрощаемся с нею.

Ведь юность когда-то кончается

и взрослая жизнь начинается.

— Ты нравишься мне.

А вот я уже старый.

— Ты — мальчик навек

с вечно юной гитарой.

Да что там! Раз выпало свидеться,

давай наконец-то обнимемся!

Так здравствуй, моя незабытая Тында!

Что пело и грело — ничуть не остыло.

На сотнях любовей стоящая,

и прежняя, и настоящая.

Кольцо наших рук — оно нерасторжимо.

Любовь — это то, что всегда будет живо.

Морозом и ветром каленная,

К любви моей приговоренная

Тында!

11 августа 1986

В Тынде дождь

В Тынде дождь,

и промокшие улицы мутно стекают в овраги.

В Тынде дождь,

и раскисшая глина на взлетной лежит полосе.

В Тынде дождь —

не помогут теперь ни чины, ни звонки, ни бумаги.

В Тынде дождь —

этот город сегодня закрыт, опечатан и заперт для всех.

В Тынде дождь —

обнажаются вечные льды, оголяются скалы.

В Тынде дождь —

что тут можем поделать двурукие, слабые мы?!

В Тынде дождь —

и под тяжестью рельс проседают и движутся шпалы.

В Тынде дождь —

все три месяца дождь, от зимы и до самой зимы.

В Тынде дождь —

и какою тоской веет слово протяжное «Тында».

В Тынде дождь —

так увидел тебя и нарек узкоглазый якут.

В Тынде дождь —

и конца этой песне, как серому небу, не видно.

В Тынде дождь — в мире дождь —

и над всею землей небеса непрерывно текут…

В Тынде дождь —

это верно, хотя кое-что в нашей власти.

В Тынде дождь —

наши губы шевелятся, мерно и жарко дыша.

В Тынде дождь —

неприятно, конечно, но тысячекратно опасней,

если вдруг

под промозглым дождем

потечет и раскиснет душа.

В Тынде дождь…

В Тынде дождь…

В Тынде дождь…

В Тынде дождь… Всюду дождь!

Ну и что?!

22 августа — 1 октября 1981

Я в третий раз приезжаю на БАМ и всякий раз уезжаю отсюда с чувством большой радости. Меня привлекают эти места, и встречи с людьми, работающими на магистрали, для меня всегда праздник…

Что касается нынешнего фестиваля, то должен отметить, что, несмотря на тяжелейшие погодные условия, которые не позволили многим авторам принять в нем участие, те песни, которые прозвучали на фестивале, говорят о возросших мастерстве и внутренней культуре участников.

1981, Тында

Вы снимите сегодня нарядное платье…

Вы снимите сегодня нарядное платье,

Вы наденьте торжественный креп.

В занесенных просторах двуспальной кровати

затерялся один человек.

Ледяная пустыня его поглотила —

полюс холода каждому — свой.

Разве знаем мы, где она, наша могила.

Он ведь тоже приехал домой.

Мы представим себе, как, сорвав покрывало,

он до края хотел доползти

и как тело его изнутри обмерзало

на постылом на этом пути.

Как вначале остыло горячее сердце

и покрылось ледовой корой.

И как двигались руки — уже после смерти, —

ах, он не был, он не был герой.

И как ночью хотелось ему обмануться —

гул часов приближался в тиши,

и казалось, что можно до них дотянуться, —

но в пустынях всегда миражи.

Лег живой — встал покойник, и кончена сказка,

дружелюбно осклабилась смерть.

Счеты щелкают — чистый приход в ее кассе…

А герои — чего их жалеть?!.

25–26 июля 1968

Гадание

В

Живой цветок охвачен мертвым хрусталем,

и пальцы сходятся на нем…

Вот та ромашка, что лежит в твоей руке,

и капля малая дрожит на лепестке:

то ли роса, то ли слеза — не разберешь,

и только видишь эту дрожь.

Нет, не на женщину гадать — не на нее!

Сыпь лепестки, молясь о здравии своем.

Да вот в чем штука — ни один не погубить,

когда в итоге — «быть — не быть».

Салют незнанию, спасающему нас,

когда отчаянье приходит в поздний час,

когда соленая подушка под щекой

уже не дарит нам покой.

Не покидай меня, надежда, до конца,

не отводи глаза от мокрого лица,

в мою ладонь легко крыло свое вложи

и дай мне силы дальше жить.

Дай жить, по-прежнему не ведая черты,

той, за которою не сводятся мосты,

где перевозчик тих и не плеснет вода —

черты с названьем «никогда».

И если завтрашний последним будет шаг,

пусть прежде тело, а потом умрет душа.

Не уходи, надежда, лучше обмани —

никто во лжи не обвинит.

Оставь, дружок, свою ромашку в хрустале

на светлом праздничном столе.

Конца не будет — будет вечно длиться пир,

как вечно будет этот мир.

13–17 марта 1980

Горная дорога

Под колесами свистят виражи,

крепче голову руками держи.

Ох, водитель мне попался лихой,

только кузов вот набит требухой.

Чудо-тачка, я один — пассажир!

Если знаешь, куда едем, — скажи.

На секунду задержись — все пойму,

пассажиру виражи — ни к чему!

В этой тряске вроде что-то не то,

и струится с потолка шепоток:

«Что на что ты, дурачок, променял…»

Только шепот этот — не про меня!

Что считаться, если счеты просты:

упирается дорога в кусты!..

Ты же знаешь — за кустом поворот

и торопится дорога вперед…

То ли нам сигналят, то ли не нам,

брызжут камешки, эх, по сторонам!..

Ни к чему теперь качать головой —

поздно, поздно, гражданин постовой.

27 августа 1964

Горы далекие, горы туманные, — горы…

Юрию Кукину

Горы далекие, горы туманные, — горы…

Только опомнишься — глядь, а они позади,

над головой прокатились не горы — годы.

Старая песня нам сердце тихонько саднит.

Столько обещано, столько проехало мимо!

Столько ненужного ты для чего-то сберег.

Нет, не мелодия все-таки правит миром.

Что же, выходит — и песня ему поперек?!

Песня, как кость, торчит поперек горла.

Коли не горло, а глотка — то песня к чему?

И все же есть люди, кому в пятьдесят снятся горы.

И, как ни странно, не только ему одному.

Юрочка, мальчик, какие, к шутам, юбилеи?

Спето как прожито — нам ли об этом жалеть!

Кто-то ловчее, но нету, поверь мне, светлее:

факел наш ясный, свети еще тысячу лет.

19–20 ноября 1982

Гости

Лето выцвело,

как лишай,

и белым-бело

на душе.

Я на белом тень

рисовал,

по карманам

день рассовал.

Тень качается,

как в воде,

день кончается,

как везде.

И слетаются

на шабаш,

озираются —

где тут наш?

Вот он, вот же я —

на виду!

Отворите им —

я их жду.

Этот с тыквою —

головой —

пропустить его!

Это — свой.

Ухо мерзлое —

ай сосед! —

отломил его

и сосет.

И свою же кровь —

будто чай…

Что, не нравится?

Привыкай!

Перебит хребет

у одной,

а она хрипит —

«мальчик мой!..».

Вон безносые —

трое в ряд —

и они туда ж

норовят.

Ах, родимые —

мой салон!

Эту зиму я

в вас влюблен…

(Кровь растаяла

у огня —

руки липкие

у меня.)

Это сон, а может —

кино…

Мне проснуться надо

давно.

2–3 февраля 1967

Грустная песенка о городских влюбленных

Говорила Тошенька:

«Миленький, мне тошненько!»

— Ну, чем тебя порадую? —

Что ж, зайдем в парадную.

(Чем тебя порадую?)

Невеселый это путь,

а нам ступеньки — словно мох.

Кто-то смотрит — ну и пусть!

К черту их, а с нами — Бог!

(Нам ступеньки — словно мох.)

Стекла в струйках копоти.

Губы — горячее льда.

Голоса на шепоте:

«Ну что же ты — иди сюда…»

(Губы горячее льда.)

Отлетают голоса,

вьется невеселый путь.

Наше время — полчаса,

и стрелок нам не повернуть.

(Вьется невеселый путь.)

Мне сказала Тошенька:

«Ах, все равно — мне тошненько».

— Ну, чем тебя порадую?

«Ах, только не в парадную! —

Миленький, мне тошненько…»

24 марта 1965

Обидно, что «Грустная песенка» была одним из камей преткновения, о которые я всегда спотыкался. Кажый раз мне говорили, что это — либо порнография, либо — пессимизм. Об этой чистейшей песне, песне протеста — от протекания высокого чувства в низких условиях, ибо других не дано…

1989

Грустная цыганочка

Что любить, когда кругом — потери!

Остается жить, без веры веря,

что родные люди —

все, кого мы любим,

вечно рядом с нами будут.

Не шути, когда судьба поманит,

не грусти, когда она обманет,

и, комки глотая,

снова жизнь латая,

истина, поймешь, простая:

все, что еще вчера — из бетона,

нынче, ступи хоть шаг — ноги тонут.

Там, где еще вчера плыл твой плотик,

нынче пузыри в болоте.

Что любить? Да только то, что близко.

Полюби, дружок, себя без риска.

Да не дрогнет пламя

перед зеркалами,

где твое лицо, как в раме.

Полюби стекло, металл и камень.

Погуби своими же руками

те живые звезды,

что нас так тревожат —

погуби, пока не поздно.

Да, брат, легко сказать — это правда.

Плюнуть и растоптать — вся-то радость!

Что, брат, не хватит сил? — И не надо!

Так живи, как жил, — не падай.

Мертвым отдай покой — это точно.

Ты же, пока живой — кровоточишь.

Прочих ответов нет и не будет —

так устроен свет и люди.

Что любить, когда кругом — потери!

Что любить!..

Январь — 1 сентября 1978

«Грустная цыганочка» одна из тех, не таких уж и редких у меня песен, которые начинались (так же, как «Сигаретой опиши колечко…», например) с некоторой бравадой, с лихостью. Потом тебя забирали и оказывались крупнее, чем этот ернический замысел. Они подчиняли тебя своей собственной художественной логикой. Во всяком случае, эту песню рассматривать сейчас как полушутку я не могу. Может, самые серьезные вещи рождаются от игры, когда же начинаешь серьезничать, может, как раз и получается что-то сухое и дидактическое, ненужное совершенно.

1989

Густные вальсы

В.М.

Бегут за окошком

промокшие рельсы,

и поезд чуть слышно

стучит, уходя.

И катятся светлые

слезы дождя,

а сердце царапают

грустные

вальсы.

И словно шары

на бильярдном сукне,

расходятся руки

и судьбы людей.

И все за окном

холодней, холодней.

И крутятся, крутятся

грустные вальсы.

19 сентября 1962,

поезд Сочи-Ленинград

Губы ноют — что ни день, в синяках…

Шубы ноют — чти ни день, в синяках.

Я тобою не наемся никак.

Все во мне твои глаза-фонари

выжигают изнутри.

Губит скалы беспощадный прибой —

нет, не этого мне надо с тобой!

Я хочу, чтобы плескалась душа,

словно лодка в камышах.

Словно галька под ленивой волной,

опускалась-подымалась со мной,

и под сердцем не пылал чтоб огонь,

а прохладная ладонь

все снимала — утомленье и боль.

Понимаешь, что мне надо с тобой?

Здесь ни силою не взять, не купить —

меня надо полюбить.

17–24 декабря 1990

Две девочки

Посвящается нашим детям

Две девочки, две дочки, два сияния,

два трепетных, два призрачных крыла

в награду, а скорее — в оправдание

судьба мне, непутевому, дала.

Лечу, лечу, чужою болью мучаясь,

над красотой и скверною земной,

уверенный, что не случится худшее,

а если и случится — не со мной.

И невдомек летящему, парящему,

какая сила держит на лету.

И только увидав крыло горящее,

ты чуешь под собою пустоту.

И падаешь, закидывая голову,

на всей земле, на всей земле — один,

и бесполезно машут руки голые,

и здесь уже — не до чужой беды.

Легко любить, что не тобой посеяно,

не выдохнуто с мукою вдвоем.

И как легко бороться за спасение,

когда это спасенье — не твое.

Эй, кто-нибудь! От самого от страшного

спаси шутя, как я тебя спасал.

Верни мне это крылышко прозрачное,

чтоб я его опять не замечал.

30 июня — 2 августа 1978

Две песни об одной из возможностей

* * *

Мокро. В лужи ночь глядится.

Что ни лужа — то провал.

Стоит только отступиться — и пропал.

Полетишь, как в бездну в небо,

мокрый воздух теребя.

В ту же самую секунду все

забудут про тебя.

Прочь — от добрых и свирепых,

вверх! — (а кажется — что вниз)…

…Ты влетел ступнями в небо

и повис.

И тем, кто теперь от тебя отдален,

по черной земле бредет,

уже занимается новый огонь,

и светит он, и не жжет.

И может — навек, а может — на час,

для всех ли, для одного ль,

пробьется сквозь темень хотя бы раз

этот ночной огонь.

И, может быть, кто-то, ступив на луч,

удержит себя на нем.

И выпадет если кому этот путь,

он станет и сам огнем.

12 июля — 3 сентября 1969

* * *

От усталости можно простить,

можно даже любить от усталости.

Ветерок облака шевелит —

тоже, может быть, просто из жалости.

Облака не плывут в Колыму,

не плывут облака и в Америку.

Я глаза к облакам подыму,

и вы знаете, вы поверите! —

словно кто-то зубами сверкнет —

что внизу ему, ясному, нравится?!

С края облако он отогнет,

свесив голову, улыбается…

Вот ладонь его ляжет на грудь,

вот меня он окликнет по имени,

и окрепнет протянутый луч —

не зови меня, ах, не зови меня…

Брызнут слезы — он глянет в глаза

и к ногам мне положит ладонь свою…

Ну нельзя же, я знаю — нельзя! —

и стою уже, над землей стою

и не падаю.

3 июля — 4 сентября 1969

Деловая считалка

День воскресный — вид окрестный

радует глаза.

Шлет жена меня на местность —

я, конечно, «за».

Дверь квартиры запираю

и, презрев уют,

первым делом выясняю —

где чего дают.

Как отдыхаешь — так и проживешь.

Понедельник — день тяжелый?

Это как кому.

Здесь работа, а не школа:

место — по уму.

Свой секрет вам открываю:

не сочтя за труд,

первым делом выясняю,

как кого зовут.

Как начинаешь, так все и пойдет.

День второй, конечно, вторник —

очень важный день.

Жизнь твою решает в корне,

если ты не пень.

Дурни что-то там считают —

мне ж когда считать?

Первым делом выясняю,

что кому достать.

Раз обещаешь, значит, выполняй.

В среду вовсе на работу

можно не ходить,

я сотрудникам охотно

улучшаю быт.

Лак французский, зонт японский,

чешский унитаз,

безразмерные авоськи —

все, друзья, для вас.

Полюбишь ближних, раз диктует жизнь.

А зато в четверг приходишь,

словно Дед Мороз.

Каждый взгляда не отводит —

что кому принес.

Потомлю я их часочек,

расстегну портфель,

а потом поодиночке

отзову за дверь.

Во всяком деле главное — подход.

В пятницу, ежу понятно,

подоспел банкет.

Говорят, на Солнце пятна,

а на мне их нет,

я выслушиваю тосты,

хотя знаю сам —

нет пределов мне для роста —

вот я первый зам.

Чего достоин, то и получай.

У кого в субботу отдых —

у меня дела.

(Ох, толкового сыночка

мама родила!)

В нужных людях и в закусках

утопает стол.

Как там сказано по-русски —

«наш почетный долг».

Кто любит жизнь, того полюбит жизнь.

13 декабря 1977 — 18 января 1978

Детский рисунок

На столе от лампочки круг,

а за кругом в комнате мрак.

В круге сразу видно, кто друг,

кто во мраке — ясно, что враг.

Девочка рисует дома,

над домами вьются дымы,

и еще не знает сама,

кто чужие здесь, а кто — мы.

Вот опять возводится дом,

а над домом тянется дым.

Все плохое будет потом,

все хорошее создадим.

А под дымом варится суп,

чтобы каждый в доме был сыт.

Тот, кому захочется спать,

сам на полночь ставит часы.

А за домом высится сад —

там деревьев несколько сот.

Яблоки на ветках висят —

сами так и просятся в рот.

Что для жизни надо — все есть.

Чего нету — значит, пустяк.

Решено — мы жить будем здесь,

Решено — мы жить будем так.

Нарисуем старых друзей,

не заметим новых врагов.

В этом мире все любят всех

и до смерти здесь далеко.

Здесь покой — извечный закон.

Незнакомо здесь слово «вдруг»…

…Жалко, что кончается он

там же, где от лампочки круг.

7–9 января 1983

Стихи были написаны раньше. Формальный обыгрыш рифм «круг», «мрак», «друг», «враг», игра со словами оборачивается игрой со смыслом. Оказывается, что такого рода рифмы несут большую смысловую нагрузку. А вот мелодия пришла — прямо открытие, ритм, вернее, — потому что в стихе такого рваного ритма нет. Это мое личное открытие, этим я горжусь. Разнодольный метр. Этого, по-моему, не было ни у кого. Если я ошибаюсь, то, значит, я просто невежественен и изобретал велосипед.

1989

Дитя и мать

Легли ресницы, словно тени,

как тени в полдень,

какой изгиб каких растений

сейчас мы вспомним.

Искать сравненья — нету силы,

и труд напрасный:

дитя не может быть красивым —

оно прекрасно.

Многие лета

детям Земли.

Радость

ответа

тем, кто нашли.

Ave Maria!

Споемте славу нашей милой,

не помня худа,

чье тело грешное явило

вот это чудо.

И что бы с нею ни случилось,

вдоль жизни долгой! —

уже дарована ей милость

прожить Мадонной.

Счастье прощенья

всем Матерям.

Свет утешенья

тем, кто терял.

Ave Maria!

24 сентября — 1 октября 1979

Хотелось, чтобы был свет, была высота… Должна быть сбалансированность, какое-то равновесие в песнях для себя самого. Стиль хоральный, тот самый, XIX века. Не хочу отрекаться от первоисточников, от влияния. Святое влияние. Вошла в спектакль «Баллада о солдате» Ленинградского государственного драматического театра имени В. Ф. Комиссаржевской.

1989

Домик на колесах

Мне надоело помнить,

что в этом мире

гигантские карлики

долбят в микрофон, —

и я иду в мой домик,

где дважды два — четыре,

над головой полметра

и маленький плафон.

Мой домик весь оклеен

газетами снаружи —

пестрят передовицы

наказами для нас, —

но их внутри не видно,

и я хочу в мой домик,

мой домик на колесах,

а в нем три пары глаз.

А больше мне не надо.

А где-то рвутся бомбы,

и где-то новый карлик

растет словно грибок, —

а я хочу в мой домик,

в мой домик на колесах,

где светятся три пары глаз

и я не одинок.

Декабрь 1962

Дом построен, дом готов…

Дом построен, дом готов

встретить всех своих жильцов, —

этой песне детский сад нас научил.

Только веник в руки взять

и последний сор убрать —

кто-то хвостик этой песенки забыл.

А пора, давно пора —

катят тачку со двора,

что-то скучно у тебя и у меня.

Может, ждем особый день,

может, руки пачкать лень,

может — просто надо веник поменять.

Мы не видим здесь затей

про отцов и про детей —

старикам у нас, как водится, почет.

Просто надо веник взять

и в квартире грязь убрать,

пока вниз к соседям не течет.

23 октября 1963

Ехали евреи

Ехали евреи из России прочь,

где росли, старели, коротали день да ночь.

Но мамою не называли —

все пинка от мамы ждали,

а дождались — стало им невмочь.

Ехали евреи вначале кто куда.

Думали — успеют на любые поезда.

Но Америка накрылась,

хоть Германия открылась.

В общем — оказалось, всем сюда.

Думали евреи на Родине осесть:

косточки погреем, будем сладко пить да есть.

Родину не выбирают, дома стены помогают,

если только эти стены есть.

Верили евреи — уж здесь наверняка

в теплом доме на постели разомнем бока.

Но что мы видим, что мы слышим?

Нету стен и нету крыши —

схар-дира[10], вот все, что есть пока.

Приехали евреи — черт их к нам принес.

Лишь Шамир, Шарон и Перец рады аж до слез,

да вот беда: Шамир — борец за мир,

ну а Шарон — против ООН,

так кто же за евреев — вот вопрос!

(О!) Перец — он раввин, и борода его бела.

Зорко смотрит он сквозь брюки, есть ли брит-мила[11]?

Кто прежде в партию не смог пройти —

так здесь пожалуйте в «дати»[12],

и будет жизнь приятна и мила.

Ну здравствуйте, славяне, с абсорбцией вас прямой!

Евреями мы были там, в России, за кормой.

Здесь же, в качестве нагрузки,

докажи, что ты не русский, —

словом, с возвращеньицем домой!

Ехали евреи…

Две тысячи лет ехали, ехали…

…и едут до сих пор.

20 августа — 29 декабря 1990

Еще о жизни

Так что же есть жизнь? Продолженье —

вот главное свойство ее.

Оценит размеры крушенья

и требует снова свое.

И снова накладывай пластырь,

заделывай в корпусе течь.

Живи! А про меньшую плату

не может идти даже речь.

И снова ударами весел

поставь по теченью челнок.

И все, что ты в панике бросил,

сложи аккуратно у ног.

Глотая, как слезы, потери,

сочти немудреный свой груз.

Вот видишь — плывешь. А не верил!

Тебя еще хватит на грусть.

На песню об этих утратах,

которые даже назвать

ты можешь решиться когда-то…

И все-таки лучше — молчать.

5 августа 1981

Жалоба-69

На собственный уставясь пуп,

мне думать стало все труднее.

Тем более — опять евреи…

Когда покой они дадут.

Гадючье племя, ей-же-ей,

что больше давишь — то живей.

А взвесить трезво — дело в нас.

Ведь сами вывели породу:

щенками их бросаем в воду

и закаляем всех как раз.

Гадючье племя, ей-же-ей,

что больше давишь — то живей.

А наш народ — наоборот:

в своем стремленье прокормиться

ленив, занежен, как патриций,

обильем всевозможных льгот.

Гадючье племя, ей-же-ей,

что больше давишь — то живей.

Нет, все же правда в этом есть:

права людей лишь развращают,

ведь вон евреи — выплывают,

а наших тонущих не счесть.

А я вот выплыл, ей-же-ей,

хоть и подлец, а не еврей.

26–27 августа 1969

Женский вальс

Взять бы нам — над собой посмеяться,

над загадками пошутить:

вот всю жизнь хотим подчиняться,

а стремимся — поработить.

И ведь бьемся не худо-бедно —

до победы! А там — хоть инфаркт.

А на что нам нужна победа?

Мы же — дуры, и это — факт.

В браке главное — что? — уваженье.

Ну а как уважать раба?!

И какие же униженья

приготовила нам судьба.

Что ж, нести свое рабство — тяжко,

но признать — вдвойне тяжело.

И другая ему, бедняжке,

подставляет свое крыло.

Ах, насколько все было б проще,

как он в слабости был бы слаб,

будь в графе вместо пола — прочерк,

если б не было в мире баб.

Впрочем, раб — он с любой заботой

только раб, а не киногерой.

Для кого-то я стану сотой —

для него не буду второй.

И закончится эта шутка,

в общем, так же, как началась:

мне одной в этом мире жутко,

я ищу над собою власть.

Ну в самый раз над собой посмеяться,

над загадками пошутить:

ну ведь правда — хотим подчиняться,

а выходит… да что говорить!

16 марта — 2 апреля 1982

Жестокая цыганочка

Загадали нам загадку — (Ах, загадали!)

не сыскать названия.

Словно в сказке, для порядка,

дали три желания.

Три — а как одно похожи,

словно в омут головой,

и мурашками по коже

под водою ледяной,

и ничего ни «до», ни «после».

Время года не узнать:

может быть, еще не осень,

но уж точно — не весна.

Через страсть перешагнули,

и любовь нам не дана.

Поцелуи, словно пули,

разрывают сердце нам.

И слова, как камни, тонут,

комната качается…

Начинается со стонов —

стонами кончается.

Время каркнет по-вороньи,

и, едва замрет в тиши,

узником приговоренным

в эту комнату спешим…

И конца нет этим встречам,

как и песне нет конца.

Вот опять спустился вечер —

комната качается.

17 декабря 1975 — 7 февраля 1976

Забытое слово

Забытое слово

мне слышится снова,

все снова и снова

забытое слово:

«Земля Иеговы…

земля Иеговы».

По гулкой планете

проносится ветер,

проносится ветер

по круглой планете,

и кто же ответит:

а где твои дети?

Цепляясь корнями

за голые камни,

цепляясь за камни,

уходят корнями,

и почва под нами

полна именами.

Проклятое семя,

и где б ни осели,

и где б ни осели,

несчастное семя —

как будто на время,

хоть сто поколений.

И слышится снова

забытое слово,

знакомое слово,

гонимое слово —

земля Иеговы,

земля Иеговы!

9 мая 1974 — 23 марта 1976

Я никогда не считал себя выразителем национальной идеи. Но вдруг где-то всплыло: чувство, что в любой стране эта нация, рассеянная по миру, является чужой, на протяжении десятилетий подтверждается. Пора бы делать и выводы из соображений. Выводы в виде поступков. Впрочем, каждый делает выводы сам, и поступает сам. И слава богу.

1989

Завистливая песенка

Камень, сосны — ленинградский лесок.

Заплутал я и в болоте промок.

И как будто бы родным ветерком —

потянуло со спины матерком.

Так и есть: шоссе, а вон — грузовик.

К радиатору водитель приник.

Чередуя существительных полк,

он единственный спрягает глагол.

Жги глаголом, дорогой, жги сильней.

Раскуды-нибудь осколки развей.

И понял я — не знаю сам почему —

это творчество не в тягость ему.

Он рукой по лбу размажет мазут

и еще словечко тронет на звук.

Ключ и паклю он положит в карман

и, наверно, не напишет роман.

31 января 1966

Заводской пейзаж

Белый снег за окном, серый дым.

Поглядим? — отчего ж, поглядим.

И разрезанный красной трубой,

небосвод — как всегда голубой.

Комья глины укрыты снежком,

и по снегу, как будто пешком,

не спеша паровозик дымит,

и от этого сердце щемит.

Паровозик — из дома домой,

триста метров пути по прямой,

от ворот — до таких же ворот,

сколько взад — ровно столько вперед.

Белый снег за окном, серый дым,

серый дым, серый дым, серый дым, белый снег.

3 февраля 1970

Задумчивая песенка

Сколько названо дорог

твоим именем!

А иначе я не мог —

ты пойми меня.

Десять заповедей мне,

а тебе — одна…

Силуэт в седом окне —

чья же тут вина?!

Впрочем, это все пустяк —

что вину считать!

Столько ждали не шутя —

можно в шутку ждать…

Я скажу: «А я хочу!»

Ты кивнешь: «Валяй!»

Я под горочку качу,

словно тот трамвай.

Я к кому-то подойду,

приласкав букет.

Клином — клин, а дурью — дурь, —

я скажу: «Привет!»

Мой ответ — ее вопрос, —

мостик выстроен.

Портсигар мой

папироскою выстрелит.

Спросит: «Любите цветы?»

А я люблю траву…

И зачем я с ней на «ты»?..

И куда зову?..

И опять я не про то!

Снова тру виски…

Мы пошли своим путем,

но это путь тоски…

Сколько названо дорог

твоим именем!

Но всему выходит срок —

ты прости меня…

15 октября 1965

Зачем опасные слова?

М.Ж.

Зачем опасные слова?

«Любовь» — банальна и некстати.

И чтобы меньше рисковать,

переведем в разряд симпатий.

Себе скомандуем «отбой»,

и повернут послушно ноги.

Залечим мылом и водой

рук исцелованных ожоги.

Укрывшись стеклами квартир,

Переоценим увлеченья.

А Время — Вечный Ювелир —

бесшумно вытравит сомненья.

Ты понесешь меня во рту,

легко грызя, как шоколадку.

Заметишь фантик на лету,

а после скажешь — «было сладко».

13 мая 1964

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню!

Марине

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню.

Предлагаю одновременно выйти

на нашу общую авеню

(впрочем, учтя, как она шустрит, —

это все же скорее стрит).

Я надеюсь, меня простил

бы поэт, придумавший этот стиль.

Тем более — так уж Господь положил —

стрит — та самая, где он жил.

И в русской поэзии один, между прочим,

разглядел — даром что сам еврей —

под вывеской какой-то случайной молочной

коричневые, представьте, крылышки дверей.

И не только — он много чего вмещал

в разглядыванье дерева или там лица.

Жаль — избыток юмора помешал

разглядеть все именно здесь и до конца.

А впрочем, над Сеной, Гудзоном и Темзой

он занят все тем же.

А мы, разглядывая его стихи,

сами себе отпускаем грехи,

ибо, плотно усевшись в лужу,

видим, что, в общем, других не хуже.

Просто он говорил, что мокрое — мочит,

а мы принимаем это, как и ждут от нас, — молча.

Сами видите — такой разговор

требует выхода на оперативный простор.

21 июля 1985

Зимний сон

Белая, как сон, во сне моем бежит дорога.

И светла она, и от нее земле светло.

Только иногда во сне догадкой сердце дрогнет —

это ж снегом черную дорогу замело.

Все белее сон — ни пятнышка кругом, ни тени,

хоть сначала жизнь пиши, а вот и край листа.

Так с чего ж начнем, на белые упав колени,

белою рукой по белым проведя вискам.

Сон такой, что можно краску выбирать любую

и любого цвета вычертить себе судьбу.

Оглянусь на все, чем жил, и вдоволь налюбуюсь,

руку с кистью наугад макнув куда-нибудь.

Легкие штрихи один с одним ложатся рядом:

вот мой дом, семья, а вот они — мои друзья.

Вот страна, вобравшая и боль мою, и радость.

И, конечно, тот, стоящий сбоку, — это я.

Как подробен сон и как он скуп на перемены —

ни лица, ни точки лишней здесь не посадить.

Прожитая жизнь — она одна и непременна.

А судьба — как раз и есть все то, что позади.

Южный ветер налетел, дыша теплом и гнилью,

и растаял сон, и обнажил дорогу снег.

Цвет руки, одежды цвет — такие, как и были.

Только цвет волос таким остался, как во сне.

29 октября — 5 ноября 1979

Зимняя песенка

Я к тебе под одеялом прижмусь,

то ли радость это мне, то ли грусть,

я застывшею дотронусь ногой до тебя,

а ты горяч, как огонь.

Только что ты все спиной да спиной,

будто в самом деле мне неродной.

А будильник все по кругу бежит

и круги метает, будто ножи.

Ах, да это я смеюсь — не сердись!

Я усну, а ты мне ночью приснись.

Ты все спишь… Ну, значит, все обошлось.

А со мной — так это просто нашло.

15 января 1966

Игрушка

Несет Земля у пояса и гордо, и легко

подвешенные к полюсу пласты материков.

Ворча-фырча вулканами, журча-плеща волной,

бренча меридианами, плывут передо мной

пустыни африканские

и горы Гиндукуш,

огни американские —

манок для слабых душ.

И так все соразмерено, что держит, например,

цепочку в две Америки страна СССР.

Меридианы струнами под тяжестью звенят,

но вся игрушка кружится на пальце у меня.

Ресницы тронет влагою

полоска облаков.

Какая все же слабая,

ни сверху, ни с боков

ничем не защищенная

от стали и огня

жемчужинка зеленая —

планета у меня.

Живою драгоценностью на бархате из тьмы.

А кто в кого там целится? Да братцы, это ж мы!

Единое соцветие народов и сердец,

но нимб тысячелетия — наш атомный венец.

Сгорит ли все во пламени

или взойдут сады —

мое в тебе, твое во мне

спасенье от беды.

Кручу брелок на пальчике —

воистину Земля!

Куда она покатится,

туда же с ней и я.

И так поверить хочется — поверить и принять:

куда она покатится

хоть капельку, хоть чуточку, хотя бы на минуточку

зависит от меня.

Май 1985 — 22 июня 1987

Извинение

В.В.

Вы извините эти вольности —

я не могу на «ты», как прежде.

«Ты» — боль моя, а «Вы» — уходите.

Но это «Вы» — почти надежда.

Не «ты», а «Вы» — и все покажется

опять бегущим от начала.

«Вы» — значит, все, что было, скажется

умней и лучше, чем сказалось.

Тот день, так и не ставший вечером,

и миг, несущий эти строки…

Вы упоительно забывчивы,

очаровательно жестоки!

Перемежая солнце тенями,

Вы так легко меняли маски —

оранжерейное растение

из сочиненной Вами сказки.

И снег, и пыль — все мимо падало,

но вот, холодное, коснулось…

Ах, Вам ли думать и разгадывать —

Вы просто жалобно свернулись.

О век несытого количества,

когда излишества не в моде!

Вы — безусловное излишество,

Вы — как цветок на огороде.

23–24 мая — ноябрь 1968

С этой песни начался цикл песен моей второй жене, которой, увы, нет на этой земле. Мне никогда не встречались… я не сближался с какими-то выдающимися женщинами, они все были обыкновенными — необыкновенными своей обыкновенностью. Вообще у женщин должен быть только один талант — талант любить. Других ей не надо вообще никаких. Должен быть, правда, и мужчина, который может это понять и оценить. Я не о себе говорю, а вообще. Просто все должно совпасть.

1989

Из России едут русские

Из России едут русские,

вдоль дорожки вьется пыль.

Раздвигай-ка двери узкие,

государство Израиль.

Мы — те самые, которые

«нате, здрасте — вот вам я!».

И «пятерка» по истории.

Одним словом — алия[13].

Из России едут русские —

как иначе может быть?!

А вопрос — так он и тут стоит:

как нам — пить или не пить?

Я еврей по папе с мамою —

русским стать я был готов.

Не суди меня, страна моя, —

дай отмыться от плевков.

Из России едут русские —

кто поесть, а кто — забыть,

но у всех одно напутствие —

вспомни, кем ты можешь быть.

Есть толчок — придет движение,

и не надо, чтоб скорей…

Из России, с унижения

начинается Еврей.

23 апреля 1990

Иуда

Посвящаетпся М. А. Булгакову — любимому писателю

Быть бы Христу забытым —

мало ли их, пророков,

бледных от нетерпенья,

что-то кричали нам!

А подойдя к корыту —

главному из уроков, —

чавкали с наслажденьем,

глядя по сторонам.

Может быть — не корыто:

знай же поди, откуда

тот ручеек берется,

тот вытекает миг.

Быть бы Христу забытым,

если бы не Иуда —

верный его апостол,

лучший его ученик.

Дальше уже неважно,

плакал или смеялся,

тверд был или отрекся,

в небе — или нигде.

Может быть, было страшно,

может быть, унижался…

Важно то, что в итоге:

важно — что на кресте.

И сохранило время

только четыре раны,

и доказало болью,

где не хватило сил.

Это-то нас и греет.

И почему-то не странно,

что дописали вольно

все, чему он учил.

Мы говорим: предатель,

Нашею меркой судим,

мы, чей еще при жизни

тает короткий след.

А я говорю: «Создайте

памятники Иуде!..

И да откроют в Зимнем

музей тридцати монет!..»

14-20 марта 1977

Песня «Иуда» — попытка найти какое-то иное объяснение поступку Иуды, чем получение платы в тридцать сребренников за предательство своего учителя.

1978

Как тебе спалось, Светланочка?

С.Б.

Как тебе спалось, Светланочка?

Лана, как тебе спалось?!

Хворостинка-несгибаночка —

гнуться как тебе пришлось!

И впрямую, точно шпагою,

рассекать словами ночь,

и глаза ко мне протягивать,

словно голову под нож…

Как мне нужно было, Ланочка,

чтоб поднялась ты с колен —

от самой себя бегляночка,

пленница незримых стен —

много больше, чем уверенно,

отыскав губами рот…

Я доверчив — раз доверила,

и за мной не пропадет!..

Ах, нейлоновая девочка,

вся в березовых слезах.

На ветру — как на тарелочке,

и дождинками — глаза…

15 апреля — 5 мая 1966

Клитатная[14] благодарная

Вижу добрую улыбку,

слышу пару теплых слов,

чью-то руку на загривке:

«Эйх ба-арец?[15] Охель-тов?[16]»

Ах как хочется при этом

благодарно хрюкнуть: «Кен!»[17],

жадно глядя на предметы,

размещенные вдоль стен.

И снимая все сомненья,

не печалясь ни о чем,

в эти милые колени

ткнуться мокрым пятачком

и, согнувшись над корытом,

чавкать, слыша наперед:

«Ну не бойся, вынь копыто —

здесь никто не отберет».

Все за нас уже решили —

кто мы там и что мы здесь.

Дверцу в хлев нам приоткрыли —

не толкайтесь, охель есть!

Вот и все, на что мы годны —

это ты и это я!

(Так рисуют нас сегодня —

это наша алия[18]).

[Июнь] 1992

Колыбельная

Не лампадка здесь чадит

трехгрошовая,

и не лампочка горит

стосвечовая —

колыбель в углу стоит —

легче перышка,

по ночам она горит

ярче солнышка,

жарче жаркого огня —

баю-баюшки! —

а задел-то ты меня

только краешком.

Голосок твой, говорят,

тише мышьего,

только мне он как набат —

гром Всевышнего.

Баю-баюшки-баю,

спи, мой сладенький,

Не ложися на краю —

край покатенький.

Стебелечек мой растет,

не надышится.

Вот и весь тут мой расчет —

пусть колышется.

Боже, Боже, погляди

на него любя.

Доктор, доктор, не ходи —

здесь не ждут тебя!

13 сентября 1965

Колыбельная

Степану Степановичу Балакину (младшему)

Слышишь, милый, все в порядке —

это вовсе и не боль.

Просто ты представь, что в прятки

поиграла я с тобой.

Будем думать, будто шутка

нас с тобою развела:

я ли вышла на минутку

или у тебя дела.

Видишь, милый, все как надо:

я с тобой, а ты со мной.

Ну а если все же падать,

то уж лучше мне одной.

Где-то за горами ветер,

заметает души снег.

Мы за это не в ответе —

что за дело нам до всех!

Знаешь, милый, я в ответе,

только ты здесь ни при чем.

Вижу я, как солнце светит,

над твоим взойдя плечом.

Пусть в груди колдует кто-то —

мне ничуть себя не жаль.

Это все — моя забота,

это все — моя печаль.

Это не твоя печаль.

28 февраля 1976

«Колыбельная» написана в Ташкенте. Я увидел пару, понравились мне оба. Там какие-то сложности были… Ему с женой разводиться, ей — с мужем. И оба любят. И муж любит эту, и жена любит его, и тут любовь, и как-то жалко мне всех их было, больно они мне понравились. И вот я написал такую песенку, не про себя совсем.

1989

Колыбельная домов

Антенны поют колыбельную нам.

Кончается день.

Хотя бы ночами нам надо согреться.

Волна фонарей, как морская волна,

качнет нашу тень.

Пульсирует тень, словно черное сердце

(как сердце домов

в ночных городах).

Сугробы на крыше, сугробы внизу.

Часы на столе.

Рисунок луны на стекле полусонном.

Дома-корабли пассажиров везут

по белой земле,

сквозь белые сны и земные законы

(по белой земле

дома-корабли).

Прислушайтесь к нам, но не слушайте слов.

Откройте окно,

ловите мотив — то простой, то капризный.

И вот, ударяясь о стены домов,

последнее «но»

последнею нотой взлетит над карнизом

(и голос наш тих,

но песня верна).

7-21 декабря 1965

Колыбельная слоненку

Посвящается Анечке

Топот слона. Шепот слона.

Зимнею ночью слону не до сна.

«Холодно жить, холодно спать.

Может быть, хоботом нос обмотать?

Холодно ножкам стоять босиком.

Толстые ножки согреть нелегко.

Ухо под щечку себе подложу.

Ухо другое на глаз положу.

Солнце и пальмы увижу сквозь снег —

холодно, холодно даже во сне».

Маленький слон с детской душой —

тоже ребенок, хотя и большой.

Он не учился, и где ему знать:

хоботом хобот нельзя обмотать.

К маме-слонихе пристройся бочком,

теплым согрейся ее молочком.

Там, где зима, засыпают слоны,

чтобы проснуться с приходом весны.

Шепот слона…

Топот слона…

Ропот слона…

Хобот слона…

Крепкого сна…

17–18 февраля 1980

«Колыбельная слоненку» — это первый плод совместного творчества моего и моей дочери Анечки. У меня была написана мелодия. Я сидел как-то, насвистывал ее. Анечка немножко напевала. Я прислушался, она, оказывается, поет под эту музыку: «Хобот слона, топот слона». Главное было сделано — найдена тема. Появилась песня.

1989

Конкурс песни

Популярные,

поп-ударные —

подымаются

из болот —

под — тасованные,

под — гитарные —

с прежнерусского

перевод.

Мне не мериться

с ними силами! —

Да лучше резаться

без ножа!

Ну, что мне делать,

такому красивому

среди этих монстров

и жаб?!

5 апреля 1967

Концертный автобус Сочи-Мукопсе

В наш автобус фирмы «пазик»

по размеру точно влазит

усилитель, две колонки,

вся бригада и радист.

Мы несем искусство в массы,

мы работаем на кассу.

Кто последний? Я за вами.

Все? Не все? Тогда — садись.

Мы — концертная бригада,

представляться нам не надо —

все для всех на всякий случай,

здесь работа и семья:

вот певица с баянистом,

куклы, чтец, эквилибристка,

вечный жанр оригинальный

и ведущий — это я.

Наши лица очень скоро

стали цвета местной флоры,

сел я умным — помню точно,

а сижу — как пробка глуп.

А автобус наш при этом

знай все крутит пируэты —

фигурист, а не автобус —

о! опять «двойной тулуп».

Магазинчик в Головинке

делит на две половинки

расстоянье между Сочи

и далеким Мукопсе.

Я сижу и в ус не дую

и нарзан из горла дую

под колбаску за два десять:

все — как я, а я — как все.

Рассказать вам? Так о чем бы?

Мы — не Алла Пугачева, —

нет, мы даже не Леонтьев:

ставка «восемь» — потолок.

Не подумайте — не ропщем,

разговариваем в общем —

то да се, длинна дорога

в этот райский уголок.

И билетов слишком мало

для желающих на Аллу,

и цена не всех устроит,

большинству — далек проезд.

Мы туда сегодня едем,

где по стенам — «Три медведя»,

деревянный зал с экраном,

в этом зале — 200 мест.

Ну рассаживайтесь, что ли!

Да поближе — вы не в школе.

Ты сними-ка, дядя, шапку,

бабка, шубу расстегни.

С ними мы давно знакомы,

и они, считай, как дома:

мы — искусство для народа,

а народ как раз — они.

Мы, конечно, знаем сами:

не как дома, а как в храме,

но в сарае, согласитесь,

созидать неловко храм.

Впрочем, можно и в сарае,

но у нас игра другая:

посмешить, согреть, утешить —

дальше всяк решает сам.

Все прошло, и даже очень!

Разворачивайся в Сочи!

А хандра — январь с дождями —

что ж, не бархатный сезон.

И вообще — уже Мамайка,

Слава, ящик принимай-ка!

Выгружаемся. Мы дома.

До утра вам — легкий сон.

«Арлекино, Арлекино, —

тирирьям-пам-пам-пам-пам!»

10–17 января 1985

Концы и начала

Начинается с немногого:

с мягких губ, закрытых глаз.

А дорога, сердце трогая,

Вдруг под горку понеслась.

И всего-то — физзарядочка:

ножки вместе — ножки врозь.

А две души в обнимку рядышком, —

все-то в них переплелось

(все насквозь переплелось).

Невозможней невозможного,

чтоб вот эти вот прыжки

в нашем теле растревоженном

так пустили корешки,

так проник балет немыслимый,

будто вовсе не балет,

будто в нем сокрыта истина,

без которой жизни нет

(без нее и жизни нет).

И уж вовсе незаметные

ни в длину, ни в ширину,

две малюсенькие клеточки

там сливаются в одну.

И с нее-то, клетки-шельмочки,

начинается рассказ

не про каждого в отдельности,

а про нас с тобой, про нас

(да, теперь уже про нас).

Что природою назначено —

достигается шутя.

Это после уж оплачено

будет жизнями дитя.

На руках, до неба выросших, —

вот он — Боже, сохрани! —

стебелек, свеча, пупырышек,

но и ночи в нем, и дни

(наши ночи, наши дни).

И чем дальше — удивительно! —

меньше дела до себя.

И не так чтобы стремительно,

но вращается Земля.

От весны к зиме вращается —

хоть успеть поплакать всласть.

Это жизнь моя кончается,

а сыночка — началась

(это жизнь во мне кончается,

а в сыночке — началась).

4 июля — 9 октября 1985

Красноярск

Дождик, хватит поливать! Слышь, не сей!

За окошком не Нева — Енисей!

Видишь, кедры поднялись по краям,

вон и трубы тянет ввысь Красноярск.

Дымный город на могучей реке,

что зажата, точно древко в руке,

и полощется на нем целый край

от Игарки до Тувы — выбирай!

Работяга-город, что говорить!

Даже песне он диктует свой ритм.

В этом ритме ходят поршни машин

и вращаются колеса турбин.

Разделен рекой на две стороны,

хорошо они друг другу видны:

справа — трубы, корпуса, корпуса,

слева — белых этажей пояса.

Здесь — работа, слева — отдых и дом.

Все поставлено умом и трудом,

все оплачено единой ценой,

и гордится сторона стороной.

Я на левом берегу — я здесь гость.

Всем по ягодке, а мне, значит, горсть.

Я спасибо не скажу — промолчу.

По-другому я ответить хочу.

Город твердых рук, внимательных глаз,

я вернусь к тебе, поверь, и не раз.

И ни разу — в это тоже поверь! —

ты не скажешь: зря открыл ему дверь.

Ладно — двери, мне важнее сердца,

что раскрылись для меня до конца.

Я доверье обмануть не смогу

и ни в слове, ни в строке не солгу.

А погодка, между прочим, права:

серый дождик — ну Нева и Нева!

Прокатиться бы за часик по всей!

Нет, товарищ, это все ж Енисей!

25–30 октября 1985

Лед шатается…

Лед шатается,

потом растает сам, —

вместо твердого — вдруг вода.

А во что верится —

то перемелется,

Остальное все — ерунда.

Намечается

вроде разница

между «надо бы» и «пора»,

но качается,

словно дразнится,

липа черная у двора.

У одних кричат

в песнях вороны,

у других поют соловьи.

А у меня одни

ветки черные

все царапают изнутри.

Но когда же все

образуется,

переменится моя жизнь?!

А у моей жены

дочка-умница

мне советует: «Воздержись!»

Ах, у моей жены

дочка-умница

мне советует: «Эх, воздержись!»

Наш костер уже

не раздуется,

ты, постылая, отвяжись!

Около 7 марта 1970

Лето

Чей стебелек

согнул травинку,

и тяжелый муравей

не мог взобраться?

А кто потом

травинку поднял,

и трусливый муравей

уполз обратно?

Плывет листок,

плывет по небу,

обгоняет облака —

куда плывет он?

Плывет земля,

струится воздух,

начинается у ног

земле круженье.

Плывет трава.

Плывет трава…

8 марта — 15 апреля 1968

Любовь

Кто-то когда-то так о любви

выдал примерно:

«Пламень сжигающий, ад в крови», —

очень верно!

Мы же, будь белый ты, будь ты желт —

лишь бы скорее.

И забываем про то, что жжет, —

помним, что греет.

И понапрасну, поверьте,

с утра прошлое лепим:

все, что так ярко пылало вчера,

нынче — лишь пепел.

Нет благодарности ни на грош,

памяти — и в помине.

Это не топливо, сам поймешь, —

все это — мимо!

Завтрашний день ей не обещай —

нет у ней завтра.

Только сегодня, только сейчас!

Промах здесь — за три!

Зренье острее, чем у орла,

взгляд — беспощадней.

Только до донышка, только дотла!

Помни. Будь счастлив.

6-26 ноября 1982

Маленький гимн Гименею

Когда смыкаются уста,

когда слова невнятны,

и ночь, как истина, проста,

и вместо глаз — лишь пятна, —

тогда несет дежурный блеск

и высшее значенье

технологический процесс

добычи наслажденья.

Чадит ли там или горит —

все это жалкий прах,

но если у тебя стоит —

всегда ты будешь прав.

Да здравствует единый бог

пути и постиженья,

ложь обращающий в любовь,

в победу — пораженье.

22 апреля 1970

Маме

Как все помнится — так и было,

хотя лучше б то было во сне:

ты не поровну хлеб делила,

отдавая большее мне.

И выхватывает коптилка

или памяти тонкий луч

с кожей смерзшиеся ботинки

и алмазный иней в углу.

В свете пляшущем тени пляшут:

мальчик, женщина… (В горле ком.

Осторожно, никто не плачет.)

Мальчик мучается с чулком.

Ну конечно — ни к черту память!

Вон же валенка уголок.

Но до ужаса не отлипает

насмерть вросший в ступню чулок.

«Ты согреешься — он оттает.

Ну не бойся так, не дрожи.

Вон конфетка тебе осталась».

— А твоя где? — «А я уже».

Ту конфету, батончик, мама,

я теперь бы… Ах, нет, не то.

И лежит поверх одеяла

ватой стеганное пальто.

Все подробности, все детали —

четко так, что сойти с ума.

Как под вспышкою моментальной:

лица белы — в глазницах — тьма…

…Пискаревских костей ступени…

У которой — перед тобой

опуститься мне на колени?

«У любой, сынок… у любой».

1974 — 27 января 1984

Из того же ряда, что «Возвращение», спустя десять лет. Здесь просто воспроизведено то, что в жизни было на самом деле. Почему я жив, почему она — нет? Тем более, что этажом выше, на чердаке жили Курочкины, где все было наоборот, где пайку ребенка съедала мать, а ребенок умер. Я не обвиняю. Надо быть великим человеком, человеком великого мужества, чтобы пойти на такое. И те, кто думает, что какая мать поступит иначе, очень ошибаются. По-разному поступит каждая мать.

1989

Мелодия в ритме лодки

Ночью вода вертикальна, как лес,

лес подошел к воде.

Весла роняют задумчивый всплеск,

вторящий тишине.

Ночью камыш вырастает звеня,

водоросли смелей.

Небо уходит и тени огня

прячет среди теней.

Ночью острее встают камыши,

весла — как два крыла —

капли роняют на выгнутый щит —

маленькие тела.

Ночью звезда, опускаясь к ногам,

зябко дрожит в воде.

Лес остывающий движется к нам,

полный чужих надежд.

Ночью деревья отдельны, как мы, —

каждому по звезде.

Сонные блики лежат у кормы,

к сонной припав воде.

Лодка уютная, как колыбель, —

как колыбель, чиста,

в лилиях белых и в звездах с небес —

как колыбель в цветах.

20–23 августа 1966

Это был самый урожайный месяц в моей жизни. Виноват, наверное, отпуск, проведенный именно так, а не иначе. В этой песне основное — ощущение от пушкинских мест. Сначала пришла мелодия.

1967

Моим друзьям

Памяти Юрия Визбора

Бежит под горку жизнь моя,

ее все меньше остается.

И если нам еще поется, —

спасибо вам, мои друзья.

Спасибо милым голосам,

нам приносившим утешенье

и ясность посреди сомнений,

которой не находишь сам.

Неразделимы вы и я —

что чье в душе моей и в теле?

Пускай кто хочет, тот и делит,

Вы — плоть моя, мои друзья.

Кому еще мне доверять?!

Кто не солжет ни в ту, ни в эту?

Ах, сколько кружит над планетой

ветров попутных, чтобы врать!

Нас Бог избавил от вранья,

а вот годков отмерил скупо.

Но жаловаться тоже глупо,

любимые мои друзья!

И слова нет для нас «потом», —

нам в лица дует черный ветер.

Тем меньше мы на этом свете,

чем больше вас — увы! — на том.

Пока на чашечках кривых

весы удерживают гири, —

мы сохранимся в этом мире —

живые среди вас — живых…

Бежит под горку жизнь моя —

ее все меньше…

А вас все больше…

Ее все меньше…

А там все больше…

24 октября — 7 ноября 1984

Посыпались мои друзья за черту… Вернувшись из Москвы после похорон Юры, я написал песню, которая стала прощальным подарком ему. Когда писал, я все время помнил, что он ее — слышит…Тускнеют огоньки уходящего поезда, и остается серебристое сияние Творчества, и, твердея на глазах, из него вырастает профиль, в котором ничего уже ни изменить, ни добавить нельзя. Рождается Легенда.

1989

Моим ровесникам

В. Молоту — в день 33-летия — с любовью.

«Идет бычок, качается…»

О чем ему мечтается?

Наверно, позабыли мы слова.

Уже полжизни прожито

и оглянуться можно бы,

но так, чтоб не кружилась голова —

холодной оставалась голова.

Себя тащили волоком,

и под ногою облако

нарочно принимали за туман.

Хоть годы шли спиралями,

друзей не растеряли мы,

зато теряли теплые дома —

уютные и зыбкие дома.

Девчонки наши катятся,

одергивая платьица,

на саночках, на саночках с горы.

И все идет, как водится —

встречаются, расходятся,

как маленькие теплые миры —

далекие и пестрые миры.

А нам грустить не хочется,

что появилось отчество,

а имя лишь осталось для друзей.

И пусть доска качается,

но только не кончается,

и пусть бычок не падает на ней!

И пусть бычок не падает на ней!

И пусть бычок не падает на ней!

И пусть бычок не падает на ней…

20 сентября 1973

Моим ровесницам

Как наши девочки спешат —

послевоенный бурный старт

(ах, эти равные возможности для всех!).

Вот пионерская труба,

а вот помада на губах,

и робкий взгляд наш натыкается на смех.

Как наши девочки спешат —

не приравнять к полету шаг —

мы безнадежно и бездарно отстаем.

И ослепительный моряк —

тот победительный варяг,

и эти ленты сумасшедшие на нем.

А наши девочки спешат,

и нам уже не помешать,

и силуэты их теряются вдали.

И только эхо, как в горах,

повторит медленное «ах»,

и дрожь прокатится по темечку Земли.

И когда мы войдем в игру,

у них к исходу первый круг,

и ничего нет удивительного в том,

что наш букетик из надежд

подходит мало для одежд,

окрашенных в страдания лиловый тон.

И снова девочки спешат,

не завершив, уже начать,

и век смыкается над ними, как вода,

и от движения руки

бегут прощальные круги,

и слово «наши» отплывает навсегда.

Пересекаются пути —

чужая женщина сидит,

и где в ней спрятана та первая, одна?

Она печальна и добра…

Но, милые, признать пора —

мы так отстали, что и вам нас не догнать.

3–7 мая 1978

Песня «Моим ровесницам» написана сразу после встречи выпускников ЛИСИ, посвященной 20-летию окончания института. Через денек позвонили мне: «Женя! Мы тут собрались, подходи и ты». — «Что же вы мне раньше не сказали! Я жену как раз отпустил, маленький ребенок дома один, оставить не с кем». — «Ну что ты, с ума сошел! Мы, может быть, никогда больше не встретимся». — «Сказали бы раньше, я бы придумал что-нибудь. А много вас собралось?» — «Человек десять». — «А кто? — А так, одни девчата…»

Нам было по 43 года. «Одни девчата» меня как стегануло. Пойти я не смог. А девчат своих я решил увековечить…

1978

Мой выбор

Развернуты стяги — в какой уже раз! —

и каждый кричит: «Голосую!»

Но снова похлебку готовят из нас,

вот только неясно — какую.

Смешно препираться гороху с лапшой —

кому быть для супа заправкой.

Но повар попробовал нас: «Хорошо!

И перчик сгодится, и травка!»

И разный доход, и в аренду завод,

и выборы — все понарошку,

пока ты не можешь влиять на того,

кто крутит в котле поварешкой.

Едок ты мой милый! А кто же — еда?

Да ты же — все снова и снова…

Я буду за выборы! Но лишь тогда,

когда выбирается Повар!

26 февраля — 3 марта 1989

Мокрый вальс

Валерию Молоту

Как непрочны двери

у страны доверья

для того, кто верит только в замки.

Значит, неизбежно

гасит нашу нежность,

нашу нежность — тяжесть чьей-то руки.

Что нас больше учит:

время или случай, —

вряд ли важно, если даже поймешь.

Но когда нас давит

сон страшнее яви,

выйди ночью под мерцающий дождь.

Все надежды, слышишь? —

он тебе надышит —

дождь бессонный, шелестящий в ночи,

плеск оваций в зале

или губ касанье,

губ касанье можно в нем различить.

И пока над нами

голубое пламя

неизвестной, нас хранящей звезды, —

будет, как и прежде,

сердце греть надежда,

унося нас далеко от беды.

3–5 сентября 1972

Я сочинял моему другу песню «Мокрый вальс» и думал, что у них еще что-то может склеиться, вернуться. В общем-то вернулось, склеилось, но ненадолго. Черепки вообще склеиваются плохо.

1989

Молитва

Ты сказал мне, Господи, — «выбирай».

Не давай мне, Господи, власть на пробу.

Длинную, о Господи, память дай

и лиши, о Господи, длинной злобы.

Господи, не дай мне забыть друзей.

Радостью, о Господи, можно ранить.

Сам решу я, Господи, что сильней,

ты на их предательства — дай мне память.

Мне прости, о Господи, слово «месть»,

им не дай, о Господи, слово «грустно».

Господи, оставь их как они есть —

пусть им будет, Господи, только гнусно.

Голыми лопатками на углях, —

Господи, тебе, я знаю, хуже.

Имя твое треплют на всех углах, —

Господи, прости, что ты мне нужен.

23 августа 1965

Москва-Ленинград скорый

Под ногами мостик ахнет, охнет,

капля на окне,

капля на окне дрожит и сохнет —

вот ее и нет.

Перебор колес на ксилофоне —

шпалы, как в бреду.

Что ни оборот — я понял, понял —

не могу, бегу!

Я бы мог чему-то научиться,

но сперва — успеть!

Впереди и позади — столица! —

некогда смотреть.

Низкая поземка цвета стали —

все же тоже след,

черные леса горизонтальны —

вертикалей нет.

Голые пригорки — как спортсмены.

Я и сам спортсмен!

Шпалы, переезды, перемены —

все без перемен…

4–5 марта 1968

Моя современница

Ты небо рисуешь — синим

и серым рисуешь — скалы,

потом —

мужчин — обязательно сильными,

а женщин — конечно, слабыми.

Но небо — лишь изредка синее,

а серое — вовсе не скалы,

и вот —

приходится быть — сильной,

а хочется быть — слабой.

Середина августа 1965

Моя страна

Рощи Хермона[19] зеленые —

это моя страна.

Камни, войной опаленные, —

тоже моя страна.

Крошечная горсточка земли,

но зато воистину — «цели»[20].

Капелькой на континенте,

точкою на глобусе,

но места хватит всем, поверьте,

и попробуйте, попробуйте приехать.

Посох Моше, меч Иосифа —

это моя страна.

Летчики в небе проносятся —

тоже моя страна.

Сотни поколений стерегут

память на священном берегу.

Капелькой на континенте,

точкою на глобусе,

но места хватит всем, поверьте,

и попробуйте, попробуйте приехать.

Тора и законы субботние —

это моя страна.

Гордые люди свободные —

тоже моя страна.

Родина «гдола»[21], земля «ктана»[22] —

сколько лет ждала меня она.

Капелькой на континенте,

точкою на глобусе,

но места хватит всем, поверьте,

и попробуйте, попробуйте приехать

к нам.

30 января — 3 февраля 1990

Написана в Союзе. Ожидание. Мечта. Последняя песня на земле России.

Мужская цыганочка

Белый иней лег на стих,

музыкой обвит.

Все твердим о легкости,

а требуем любви.

Боремся за целое —

не желаем часть, но! —

что угодно сделаем,

чтоб не отвечать.

Чему бы ни случиться и

что бы ни стряслось —

надо выйти чистыми —

чистыми насквозь,

никому не должными —

каждый при своих, эх!

Все, как и положено,

делим на двоих.

Разве что обещано,

разве кто соврал?!

Дорогая женщина,

ты во всем права.

Не тянули силою —

знала, что почем, а?

Ты ошиблась, милая, —

я-то здесь при чем?

Белый иней лег на стих,

музыкой обвит.

Все твердим о легкости,

а требуем любви.

Боремся за целое —

не желаем часть, но! —

что угодно сделаем,

чтоб не отвечать.

27 сентября — 26 ноября 1982

На берегу Смоленки…

На берегу Смоленки

по нашим с тобой доходам

подъемной была квартира

с окнами на залив.

Но нас припирало к стенке,

выдавливая оттуда,

что-то во внешнем мире

или же в нас самих.

Уверен — если захочешь,

вспомнятся и причины,

тем более — сколько было

говорено и везде.

Как мы объясняли прочим,

как прочие — нас учили.

Вот так вот и пишут вилы —

те самые, по воде.

И вооружившись всеми

словами, что нам пропеты,

а также — что мы пропели,

и песню, как компас, взяв,

из гнезд вылетали семьи,

роняя на землю беды,

туда, где земля теплее

и теплота в глазах.

Без всякой натужной фальши

мы грели в себе простое

и ясное чувство дома,

что ждет всех — до одного.

А что с нами было дальше —

об этом писать не стоит:

прекраснее ожиданья

не может быть ничего.

22–23 октября 1991

Надежда

Никогда мне кабак

не дарил ощущения праздника.

Никогда в ресторане

я новой судьбы не искал.

И лишь в горе и в радости,

чтобы почувствовать разницу,

я друзей собирал,

но из рюмок глядела тоска.

Слава Богу — свинцовое зелье

не стало спасением.

Ведь спасения нет,

а иллюзии я не хочу.

Мне виски обдувают, свистя,

мои годы осенние.

Но, как прежде, стою я,

вернее — как прежде, лечу.

Ах, ничто не меняется в нас —

это вам только кажется,

будто снежные волосы

птицу заставят осесть.

Боже, сколько ошибок!

Но нету желания каяться.

Мы за все заплатили,

а это свобода и есть.

Слава Богу! В Израиле

трудно живется, но пишется,

и про то, что здесь трудно,

и что нас здесь вовсе не ждут.

Но надежда-волшебница

в парус залатанный дышит нам:

все, что мы не нашли, —

наши дети, наверно, найдут. —

Но надежда-волшебница

в ухо горячее дышит нам:

все, что вы не нашли,

ваши дети, уж точно, найдут.

31 марта — 5 апреля 1991

На море

А ветер бродит за болотами,

и заперт наглухо чердак.

Но за сплошными поворотами

не разглядеть тебя никак.

А дом наш, как земля, вращается

вокруг оси, вокруг оси.

А ось кача-, а ось качается

(наверно, впрочем, как у всех).

Тропа коричневая с золотом

бежит от самых от дверей.

И мы не знаем, что на золото

ложится пыль календарей.

Но, боже мой, какая разница! —

календари у нас в руках,

и мы собрали вместе праздники

и просто взяли напрокат.

А волны нежно пахнут корюшкой

и нежно тычутся в баркас.

И камни с гладкой, нежной кожею,

как под коленками у нас.

Ты говоришь, что все изменится, —

я улыбаюсь и курю.

Нам ветряная машет мельница,

маяк мигает кораблю.

Но чем-то странна эта мельница,

как вбитый в землю вертолет.

И винт все вертится и вертится,

как будто небо достает.

И бродит ветер за болотами,

и пахнет плесенью чердак,

и за сплошными поворотами

не разглядеть тебя никак.

Не разглядеть никак…

21–22 июля 1966

Доброжелательная такая женщина из ДК пищевиков говорит: «Женя, мы ведь вам не рекомендовали петь песню „На море“ в Риге, а вы все-таки спели, и мы знаем об этом». — «Но она же лирическая. Ну что там такого…» Она: «Но мы вам не рекомендовали. А вы — спели!» И ведь говорила, то любит авторскую песню.

1990, Ленинград

Настя Зуева

У ней ноги — багряно-икряные,

у ней мелкие-мелкие локоны.

Дай протиснусь, дай около встану я!

Вот я воздух глотнул — гляжу соколом.

Я и сам парень хват — нарасхват,

у меня ли не рыжие волосы!

Взять, к примеру, хоть наших девчат —

так и льнут, словно зернышки к колосу.

А она головы не ворочает, —

и куда уж вертеть — шейка тумбочкой.

А потом говорит: «Если хочете —

посидимте вдвоем, только туточки!

Не лягай на меня!.. Отодвиньтеся!..

Я те что!.. Ну, кому было сказано!..»

(А у меня уже крутятся винтики —

как бы в парк ее… этого… самого…)

А идет! — ну корма, доложу я вам!

что тебе ледокол, что те рыба-кит.

Говорит, что зовут Настя Зуева

и что в бригаде у них — все ударники…

…Я ее в общежитье везу сейчас.

Парни глянут на нас — лопнут с зависти!

Сколько, скажут, добра отхватил зараз!..

…Только я не такой — жрите! хватит всем!

15 июля 1965

На Театральной площади

На Театральной площади,

немножко театрально,

стоял я, опершись плечом

на оперный театр.

А каменные кони

оскалились нахально,

и каменные ноздри

их выбрасывали пар.

Профессор Римский-Корсаков,

привстав на пьедестале,

никак не мог подняться,

чтоб руку мне пожать.

А я стоял и бредил

то славой, то стихами,

стихами или славой —

ну, как их не смешать!

Роились в небе звезды,

садились мне на плечи, —

ах, только б не прожгли

они мой импортный пиджак!

Качаясь, плыли лица

голубоватых женщин,

стекали мне в ладони,

а я сжимал кулак!

А я дышал вполнеба,

а я держал полмира!

Гигант я или карлик?

Герой или пигмей?..

Носы приплюснув к стеклам,

уставились квартиры.

Я стекла гладил пальцем —

я был их всех добрей.

Я прыгнул на подножку —

пропел звонок трамвая.

Я три копейки бросил,

как бросил золотой…

Качаются вагоны.

Кондукторша зевает.

Вожатый смотрит мимо…

Домой… Домой… Домой…

25 сентября 1965

На трамвайной остановке

Руки в карманы, шмыгаю носом,

в щелях гранита — седая трава.

Тридцать четыре веселых звоночка —

«тридцать четвертый» катит трамвай

(а «пятерки» все нет).

Рельсы застонут, визгнут колеса, —

выбьет металл из металла огонь.

Тридцать четыре забавных вопроса —

буфером ткнется вагон о вагон.

— Почему? —

Стыки бьются за отказ,

колеса бьются за движенье,

а вперед толкают нас

неподвижные сиденья…

Красный фонарик на перегоне,

красный — в упор — светофора вопрос,

красные лица в красном вагоне,

белый на свете только мороз

(а «пятерки» все нет).

Дважды на левой, дважды на правой,

ногу об ногу, сукном — по скуле.

А у военных — правда, забавно? —

может примерзнуть к руке пистолет.

— Почему? —

Начиналось во дворе:

«до первых слез», «до первой крови».

И никак не повзрослеть —

всё в прицел друг друга ловим…

Хватит вопросов! Мальчик с мамашей!

Ну, поскорее!.. А, черт возьми!

Мудрый наездник, старый вожатый,

вагоны пришпорил и двери закрыл.

И мальчик увидел, мальчик запомнил,

мальчик запомнил — он опоздал.

Что он напомнил? Что он напомнил?!

Тут все начала — их надо поймать.

— Но вдали —

весь урча, как мясорубка,

и домашний, как тарелка,

мой трамвай в зеленой шубке…

Да и я почти согрелся.

Ноябрь 1965 — 31 января 1966

Начало

Решает все конечно же зима,

когда деревья вычерчены тушью,

когда снега заваливают души,

когда вся жизнь есть ожиданье жизни,

и для людского глаза неподвижны

вдоль времени скользящие дома.

Однажды дом на вираже качнет,

и те, кто прямо, — все поедут мимо.

И ты поймешь, что все неповторимо

(непоправимо — если быть точнее).

Картинка в памяти застынет, коченея,

а жизнь отсюда новый счет начнет.

Четвертого всю грязь свело на нет.

Зима вернулась к нам в начале марта

и превратила в контурную карту

гнилую землю в рытвинах и кочках,

и оказалось — рано ставить точку,

поскольку не проложен первый след.

Как много обещает небо нам.

Но в этот день сбывались обещанья, —

настал конец эпохе обнищанья, —

я знал, что жив, что кровь еще не стынет.

А пятого ты принесла мне сына,

и это был единственный обман.

Да будет долгой жизнь, что началась!

Да будет жизнь богатою и полной!

Сынок, богатство есть любовь, — запомни!

Любовь есть все! Конец нравоученью.

Но если в этом ты найдешь спасенье,

то, значит, — моя песня удалась.

Четвертого всю боль свело на нет.

Четвертого не тая падал снег.

А пятого ты родила мне сына, —

и в этом корень песни и секрет.

4-14 марта 1984

Посвящение Танечке, моей жене, и моему единственному сыну Женечке. Действительно, когда появляется ребенок, все начинается сначала. Да с этого вообще все начинается.

1989

Небо

Ты сидишь. Вокруг тебя — «Боинг».

Под тобою — любимый шарик.

И ничто тебя не беспокоит,

не толкает и не качает.

Но зато ощущаешь четко,

но зато понимаешь ясно:

начинается день с Камчатки,

а кончается — на Аляске.

Да и что твоя жизнь? Песчинка.

Даже ощупью не нашаришь.

А вместила солнце, травинку,

да и весь этот теплый шарик.

Философия в мелкой луже…

Да, конечно. Когда б не ясность:

что ни сделаешь, только хуже —

тропка уже, короче праздник.

Километры и годы мчатся.

Хоть не детская — но коляска.

Что ж, была у меня Камчатка.

А сейчас я лечу к Аляске.

17 апреля 1991

Борт «Боинга-747»,

рейс Тель-Авив — Нью-Йорк.

Не гляди назад, не гляди…

Не гляди назад, не гляди —

просто имена переставь.

Спят в твоих глазах, спят дожди, —

ты не для меня их оставь.

Перевесь подальше ключи,

адрес поменяй, поменяй!

А теперь подольше молчи —

это для меня.

Мне-то все равно, все равно,

я уговорю сам себя,

будто все за нас решено,

будто все ворует судьба.

Только ты не веришь в судьбу,

значит, просто выбрось ключи.

Я к тебе в окошко войду…

А теперь молчи.

29 сентября 1963

«Не гляди назад» вселила в меня уверенность, что я смогу писать стихи. И с этого момента — вечный взгляд на себя с ощущением чуда и благодарностью за чудо. Я долго напевал ее с одной-единственной строчкой: «Просто имена переставь!» Таким образом я пытался себя успокоить, когда вынужден был расстаться с девушкой, хотя оба мы нравились друг другу. «Имена переставь! Имена переставь!» На место моего имени — другое имя, и все будет в порядке! И знал, что вру! Ничего в порядке не будет, а будет все наоборот! Вот в этой песенке все это есть. Эта ситуация типична. И рассуждения наши, и гордость — до смешного одинаковы. Песня написана на музыку Михаила Зива из кинофильма «Баллада о солдате», немножко измененную мною.

1905

Не уходи

Нет, не уходи,

когда унылой пеленой висят дожди,

и неба синего не видно впереди,

и мокрый холод разливается в груди —

не уходи,

когда окно

от серых туч и серых струй почти темно,

за ним колеблется размытое пятно,

и в тусклом сумраке за мокрою стеной

передо мной

твои глаза

пересекает капля, будто бы слеза,

и губы движутся, но нечего сказать,

и память снова возвращается назад

к твоим глазам,

и старый двор,

пустой и мокрый, на меня глядит в упор

и повторяет наш последний разговор

почти без слов, и тем понятнее укор,

и до сих пор

идут дожди,

кругом зима, а у меня идут дожди,

и хоть бы маленький просвет был впереди,

и все кричит во мне, кричит: «Не уходи!»

Не уходи!..

5 августа 1973

Несчастный случай

Я лежу — всюду сумрак сиреневый.

Я по городу мчу сквозь сирены вой.

Два мильона — сплошные знакомые —

в крышку гроба — лиловыми комьями.

Соберутся на кладбище все чины,

наплетут про меня всякой всячины.

Потерял посетителя Ленгорпит —

повара с горя начали водку пить.

Стынут комплексные по полпорции,

а жена не ест — с горем борется.

Помогают бороться ей разные —

морды бледные, морды красные.

Проявляют живое участие —

кто служебное, кто — просто частное…

Папа спит под землей, дочка — в комнате…

Если нечего делать — вспомните.

26 июня 1965

Неуверенная цыганочка

Что хочу — скажу, не пожалею.

Мимо прохожу — и то шалею.

Взглядом провожу — остолбенею.

Эх, может, погожу — переболею.

Может, погожу, как с кручи — бочка,

а она плывет, как в речке — тучка.

Кинусь мотыльком на свечку ночью,

и конец знаком, как в строчке точка.

И конец знаком, а ждешь начала,

чтоб судьба опять тебя качала,

чтобы ночь-обманщица мычала,

а луна глядела и молчала.

А луна молчала, как ведется.

Знаю, отвечать сполна придется.

Ну а как не петь, пока поется

и пока мотор о ребра бьется?!

Незнакомое, младое — здравствуй!

Племя, чье настало время, — царствуй!

Мишурой на солнце вспыхнет дар твой,

но и тень здесь яд, а не лекарство.

Сладостный обман — обман всесилья.

В голове дурман и шорох крыльев.

Вроде только взмах — и небо рядом.

Хватит ли ума сказать: «Не надо»?

Хватит ли ума? И пусть не хватит!

В облаке из роз к нам юность катит.

Лепестки-года усыпят платье,

а шипы останутся как плата…

Хорошо б не знать всего, что знаешь!

Как бы вот не помнить то, что помнишь,

юности навстречу пробегая

по цепочке пропыленных комнат…

…Что хотел — сказал, а было ль надо?..

6 июня — 28 августа 1983

Ни лекарствами…

Ни лекарствами,

ни подарками…

В чьем-то царствии

быть придурками.

Мне не стать другой —

а тебе-то что:

под твоей ногой —

просто ветошью.

Оботрешь сапог —

не поморщишься.

Скажешь — «мой запой —

одиночество».

Ни бегущую

и ни сонную…

Может, просто я

пересолена?!.

Так ведь слезы все!

А они — твои.

Как нести одной,

что дано двоим…

У тебя ж ни слез

и ни дерзости!..

Раз уж так сошлось —

мы поделимся.

30 августа 1966

Ни о чем не жалеть…

«Ни о чем не жалеть» —

этот мудрый печальный закон

много лет, много лет

лечит нас и, как доктор домашний, знаком.

«Ни о чем не жалеть» —

значит, все остальные слова,

как леса в ноябре,

опустели, и гулко грохочет листва.

Ни о чем никогда не жалеть, не жалеть —

только «не», только «не»!

Этой малой частицей кончается след

никуда не ведущих, но прожитых дней.

Ни о чем не жалеть!

Если узел нельзя развязать,

то рубить смысла нет —

надо просто повязку надеть на глаза.

Ни о чем не жалеть,

если память беззвучно кричит,

если жжет, словно плеть,

и сквозь трезвые строки рыдает мотив.

Ни о чем не жалеть — это значит уйти,

зачеркнув навсегда

все, что было с тобой, значит, память убить

и убить свою жизнь за годами года!

Ни о чем не жалеть,

умоляю, меня не проси —

ни о чем не жалеть —

это сверх человеческих сил.

Конец ноября — 3 декабря 1977

Мою визитную карточку «назначили» сами слушатели: они выбрали песни «Не гляди назад» и «Сигаретой опиши колечко». Для меня самого «визитной карточкой» являются песни «Возвращение» и «Ни о чем не жалеть». В последней песне, мне думается, удалось поставить точку в словах и музыке. Признаться, у меня немного произведений, которыми я был бы абсолютно доволен, где была бы гармония мелодии и стихов. Такое счастливое слияние произошло в некоторых песнях из цикла городских зарисовок, например в «Осенней песне» и вот в «Ни о чем не жалеть».

1981, Норильск

Ноктюрн

Мотались тени на стене

и на стекле метались тени

диковинных ночных растений,

и бились капли на окне.

Неровно вздрагивал фонарь,

и, сокращая расстоянья,

тень повторяла колебанья,

и царь лесной был снова царь.

Люблю волненье тех минут,

когда не властен над собою,

мы называем их судьбою,

и верю я — они не лгут.

Не разбирая почему,

себя я смело им вручаю,

я про себя так мало знаю,

что и сомненья ни к чему.

В потоках льющейся воды

я чувствую родство такое,

и столько светлого покоя,

что знаю — вот мой поводырь.

И черным воздухом дыша

я прозреваю эту местность,

и обретает легковесность

моя бессмертная душа.

26 августа 1969

Ночлег в пути

А. Милославскому и Е. Шантгай

«Вас очень опасным считает молва.

В наличии явно нехватка кроватей.

Так вот, — прозвенели металлом слова, —

Я с вами, но только, конечно, в халате.

Коснетесь — и быть, не взыщите, беде!»

(Ни звука, где ястреб свернулся в гнезде.)

«Коварный! Вы знаете к дамам подход, —

она продолжала, не слыша ответа, —

а смелость должна награждаться! За это

я — ваша. Ну что же, мой рыцарь, — вперед!»

Она распахнулась, как домна дыша.

(Но ястреб не сделал решительный шаг.)

«Вы просто Везувий! — вскричала она. —

Какой будет взрыв при подобном давленье!

Ах, я пропадаю! Ты видишь, луна, —

я стойко боролась с моим наважденьем.

Пред страстью беспомощен смертный и слаб».

(И тихий, но внятный услышала храп.)

«Ну что же! Как может, так тот и живет», —

сказала она, улыбнувшись понятно,

вздохнула тихонько и пухлый живот

укрыла ему уголочком халата.

Да, мертвая птица, друзья, никогда

не вылетит больше уже из гнезда.

27 января — 28 февраля 1980

Ночная песенка

Крошатся в лужах фонари.

Знакомый адрес повтори.

Застонут доски под ногой, —

к другой идешь, совсем к другой

(а сам ты разве не другой?).

В кармане звякают ключи,

ботинок в кухню простучит.

Поет пружина на дверях, —

Жек-Жек, ты, кажется, дурак

(улыбка дрогнет на губах).

Пойми нерадостную связь

со всем, что хочешь оторвать.

Сугроб обнимет твой сапог, —

ну как, ты меньше одинок?

(Ты вроде сделал все, что мог.)

На ленту памяти мотай,

потом кому-нибудь отдай,

хотя бы — собственной жене,

как случай где-то в стороне.

(«…В чужой, далекой стороне…»)

2–3 января 1964

Ночной пейзаж

Июнь. Четвертый час в окне.

Все спит. На улице — погода.

Поскольку не было захода,

то и восхода тоже нет.

Я удивляться перестал

наличию той странной силы,

что в девять с ног меня свалила

и усадила в три за стол.

В Смоленке плавают дома.

Кусты притемнены искусно…

В перечисленьях столько грусти,

что впору не сойти с ума.

Пока понять мне не дано,

которой же из строчек ради

в ночном спокойном Ленинграде

мое глядит на мир окно.

Недвижен воздух в этот час,

не разрываемый гудками,

и тихо остывают камни,

тепло хранящие для нас.

Блажен, кто не искал страстей,

не зная, что это такое,

ни жизнью тихою своей,

ни смертью мир не беспокоя.

Укрыты Запад и Восток

единой бледной пеленою,

и низко небо надо мною,

и горизонт не так далек.

Июнь 1977 — 10 июня 1978

Ночь-обманщица

Л.С.

Не весенняя

грязь-распутица,

а осенняя

ночь-распутница,

ах, ночь-обманщица —

все напутала:

обещала распутать —

запутала.

А береженого

убережет Господь,

все пережевано —

ну так об чем же спор!

Ведь жена пришлет

сваху новую,

сваху новую —

простынь чистую.

А простынь чистая —

то плаха белая,

утюгом-огнем

гладко стругана,

а пять морщин на ней —

то пять морщин на лбу:

эх, думал красть коней —

ан лежишь в гробу,

и поют по тебе

ветры в сосенках,

а жена во сне

дышит песенкой:

«Ах, я поверю всему —

лишь бы век лежал,

а на глаза ему

и пятаков не жаль…»

А ветерок-озорник

где-то ластится —

подымает

березкино платьице…

…Ах, ночь-обманщица —

все напутала:

обещала распутать —

запутала.

25 декабря 1964

«Ночь-обманщица» посвящается Людмиле Семеновой. Стилизация под цыганщину, а по сути — все верно. И то же ощущение риска и раздетости.

1966

Ночью

Открытое письмо в журнал «Огонек»

Вот ночь. Ты на ощупь куришь

и дым сметаешь со лба.

Сквозь чьи же зубы акульи

процежена наша судьба?

Эх, здесь бы кого поталантливей,

кого-нибудь поострей.

Ну, где же вы, суператланты,

проплывшие сто морей?

И пламенный Евтушенко,

создавший шедевр «Фуку»,

сопит себе где-то за стенкой

с юной женой на боку.

И Вознесенский Андрюша —

а что, ведь правда, Андрюш?

Овалы намного лучше

любых треугольных груш.

И громыхающий Роберт —

гражданственности пример,

сегодня как будто обмер,

как нет его в СССР.

Кто умные — те выжидают,

куда повернется и как.

И лишь дураки вылезают.

Вот я, например, дурак.

Но сколько же может ночью

все длиться и длиться ночь?

Михал Сергеич, уж очень

мне хочется вам помочь.

Рискуя впасть в передержку,

не зная, чей «банк», кто — «пас»,

не заручившись поддержкой

широких народных масс,

в холодном поту от страха —

я выплесну страх до дна,

поскольку зло — не абстрактно

и есть у него имена.

Хватит хныкать, нытики, —

пора точить перо!

Нету зон вне критики —

начнем с Политбюро.

Фамилии перебираешь,

поскрипывает кровать…

Раз ты их не выбираешь,

То им на тебя — плевать.

Сегодня как будто ясно

не всем наплевать, не всем.

И это отчасти прекрасно.

Но остальные — зачем?

А донкихотовым мельницам

три века — все нипочем.

И крутит, к примеру, Ельцина

какой-нибудь Лигачев.

А на шатровскую пьесу

три рвущихся с поводка

и яростно врущих профессора —

«уже» это или «пока»?

Так что же — вернемся в сказку?

В розовый паралич?

И с чьей это, кстати, подсказки?

Не с вашей, Егор Кузьмич?

(А в ответ на пение,

как и водится,

тихое шипение:

«Вседозволенность…»)

Не спорю — могу ошибаться,

не то и не так поднять.

Но где она, та информация,

чтоб правильно все понять?

Щербицкому орден ныне,

и вот интересно — за что?

За то, что на Украине

двойной и тройной застой?

Заслуга ль сделать похожей

Одессу, сдирая в кровь,

к примеру, на Запорожье

или на Днепропетровск?

Ведь города — как люди:

у каждого — свой аромат.

Чем больше их, разных, будет,

тем ясно — богаче страна.

Чернобыль, конечно, не тема —

уж это само собой…

Чернобыль — это система,

на Украине давшая сбой.

Ведь страшно же, если придется

и впредь рассуждать вот так:

с пожаром — авось обойдется,

а вот без отчета — никак.

Кунаев, Алиев, Рашидов —

где они? Нет как нет!

Уж ежели согрешили,

то надо держать ответ!

А славой себя убаюкивать

сумеет любой осел.

Если уж власть абсолютная —

и отвечай за все!

Не по вкусу эти вольности?

Прямо — бедствие?

Нет, не вседозволенность —

всеответственность.

Конец 80-х

Ну так что там — о желтой ромашке…

Ну так что там — о желтой ромашке,

о минутной печали без слов,

о словах — как сухие бумажки,

о бумажках на спинах мостов,

о мостах — как сведенные руки,

о руках — как немые глаза,

о глазах — семафорах разлуки…

кто-то должен про это сказать.

О бумажных корабликах в море

и про девочек возле перил…

Будет буря… С ней слабый поспорит.

Сильный бурю — благословит.

12 января 1966

О гармонии природы

Как румяные оладьи,

в небе облака.

Ветерок их нежно гладит,

треплет за бока.

Солнце маслит их лучами,

греет на огне.

Все в природе чрезвычайно

симпатично мне.

Гармоничные барашки

млеют на лугу.

И, естественно, ромашки

есть на берегу.

Там погадила корова —

здесь растет трава.

Это подтверждает снова:

жизнь — она права.

Сыто катят свои воды

реки в глубине.

Есть гармония в природе,

есть она во мне.

Январь 1972

Обеденный перерыв

Ботиночки дырявые,

от сырости дрожу

и пальцами корявыми

узоры вывожу

о-о-о-ох! да на асфальте.

Тихонько дождик сыплется

за шиворот ко мне,

троллейбус не торопится,

а капли на спине

о-о-о-ох! уже согрелись.

Я сам себя баюкаю —

«Хорошенький ты мой,

нельзя же все с наукою,

шагал бы ты домой

о-о-о-ох! с одной из этих!»

Но с этой не получится,

а дома есть обед.

Но дома нет попутчицы,

а здесь обеда нет.

О-о-о-ох! как надоело!

Ох! пришел троллейбус.

21 сентября 1963

«Обеденный перерыв» — это о работниках регулярного рабочего дня, которые живут так близко от работы, что не знают, куда себя деть в обед: то ли пойти домой пообедать, то ли тут в пинг-понг поиграть. Короче, у них есть возможность выбора, и это обстоятельство их сильно мучает… Фишка не получилась. Но я появился.

1978

Объяснение

В-те

«Как много тебе дано! —

она мне сказала так, —

что сколько ни взять — все равно —

для целого это пустяк.

А мне так мало дано, —

нельзя же все одному:

возьму хотя бы одно —

тебя у тебя возьму».

— А что ж тогда будет мне? —

«Чудак, тебе буду я!

Ты мой — это как во сне.

Как сон — это я твоя».

— И ты, значит, будешь мной?

А я тогда буду кем?

«Ах, глупый ты, глупый мой!

А ты тогда будешь всем!»

Вы думаете — слова?

Я был и землей, и травой,

и небом — пусть иногда, —

и только не был собой.

14 ноября 1968 — 16 марта 1977

«Объяснение» — песня-диалог. Песня довольно больная. Прожито. Как чувствовалось, так и написалось, а музыки была написана потом, пришла сама. Визбор говорил: «Спой мне ковбойскую…» — «Но у меня же ковбойских совсем нету». — «Ну как же, такой блюзик…» Надо же, ковбойская, — я так не воспринимал ее.

1989

Олененок

Ну что ты, олешек, ну маленький, что ты?

Лиловый зрачок настороженно жив,

и на отражениях крошечных сосен

мое отраженье пугливо дрожит.

Дрожат, упираясь, высокие ножки,

а нежные ноздри вбирают меня.

Не надо бояться, не надо, хороший, —

все это когда-то придется принять.

Придется поверить, безумно рискуя,

и в руки, которые могут дарить,

и в губы, которые только целуют.

А страх и желание — не разделить.

Что делать, малыш, мы похожи немного:

я тоже дикарь, непривычный к рукам,

мне тоже, себя донеся до порога,

последнего шага не сделать никак.

И словно решив: если хочет, пусть губит, —

как будто в полете над темной водой,

он вытянул тело, и влажные губы

покорно легли на сухую ладонь.

20–21 октября 1975

Осенние мотивы

В восемь утра — торопливый набат.

Кофе кипит быстрее.

Блеклые пятна белых рубах

под загорелой шеей.

Небо спокойное, словно фон,

не оставляет тени.

Кто-то уверенно и рывком

будто очистил стены.

Мягкие кольца серых мостов —

камень к воде притесан.

Верные жены из отпусков

заботятся о прическах.

Геометрические тела,

названные домами,

линию держат с угла до угла,

четкую, как подрамник.

Грузовики выезжают с дач,

вздрагивая посудой.

В городе взрослых детский плач

вновь поселяет утро.

В горло ползет сигаретный дым,

смешиваясь с ангиной.

Предусмотрительные сады

желтым кутают спины.

18 августа — октябрь 1966

Осенний романс

Отчего в глазах прозрачно-карих

золотая грусть?

Не печалься, славный мой товарищ,

больно, ну и пусть.

Разве это осень, если сброшен

первый жёлтый лист?

Если столько ласки сердце носит?

Милая, очнись.

Не грусти, коль жизнь покажется

одинокою — это кажется.

Обязательно окажется

кто-то нужный на пути.

И как странно всё изменится,

неизвестно куда денется,

что мешало нам надеяться

от беды своей уйти.

Красною листвой земля согрета —

гаснущий костёр.

В лес, осенним золотом одетый,

я войду, как вор.

В синей вышине сомкнулись кроны

в жёлтое кольцо.

Посмотри же на свою корону,

подними лицо.

И, судьбой не избалована,

вдруг проснёшься ты коронованной,

царство осени бесценное

упадёт к твоим ногам.

И, прекрасна, словно Золушка,

ты на месте в этом золоте,

и сама, как драгоценность, ты,

хоть себе не дорога.

Вздрагивая, ляжет на ладони

крохотный листок.

Ты не бойся, мы тебя не тронем,

жёлтый огонёк.

Опускайся где-нибудь в сторонке —

мы замедлим шаг —

где твои братишки и сестрёнки

меж собой шуршат.

В этом шорохе услышится:

Ах, как дышится, ах, как дышится!

Даже, падая, колышется

каждый листик, погляди!

Разве можно разувериться,

если любится и верится,

если хочется надеяться,

если столько впереди.

28 июня — 23 июля 1973

Осенняя песня

В небе

облака из серой ваты,

сыровато, серовато —

не беда, ведь я привык…

В луже

эта вата намокает,

и, волнуясь, пробегает

под водою мой двойник.

Люди

даже днем не смотрят в окна,

на дожде антенны мокнут —

телевизоры в тепле…

Город

подставляет небу крыши,

притворяясь, что не слышит

танец капель на стекле.

Вечер

дарит свету отраженья,

и квартир немые звенья

повисают над двором…

Ветер

отражения полощет.

Он на ощупь ищет площадь

и освистывает дом.

До 3 ноября 1964

Осенняя цыганочка

Мучит голову рассвет —

осень год за годом.

Нету дня и ночи нет —

славная погода.

Капли скачут на стекле —

городские шутки!

Ах, не будет ли светлей

днем хоть на минутку.

Год ли, день ли — так сошлось:

все по счету платишь.

Даже брызги от колес —

все летят на платье.

Не промажет ни одна —

все сполна досталось.

Да была ль в году весна? —

Сроду не бывало.

Завести коня во двор,

запереть ворота.

Кто там бродит — гость иль вор —

думать неохота.

А подумать — все равно,

все равно — сворует.

Оглянись, с кем пьешь вино?

Кто тебя целует?

Мучит голову рассвет.

Что ж, рассвет — и только.

Не спрошу: «Вам сколько лет?»

Осеней вам сколько?

Ночь проходит по земле,

капли бьют цыганку.

Вроде стало веселей,

только наизнанку.

Только наизнанку.

Только наизнанку.

18 сентября 1978

«Осенняя цыганочка» — редкий случай сплава музыки и стихов, музыки оригинальной совершенно… Стиль цыганочки выдержан, музыка же абсолютно своя. Есть и отчаяние, и ирония. Истоков не было, она сама родилась. Как песня «Грустная цыганочка» оказалась, увы, пророческой, так и в этой песенке что-то сбылось. Своего такого опыта не было, наверное, придумано.

1989

Осень

Осень — падают сомненья,

осень — гнутся мачты сосен,

осень — близятся решенья,

вот такое время — осень.

Осень — время расставанья,

дом забит и сад заброшен,

и последнее свиданье

лишь с тобой одною, осень.

Осень — север голубее

и слабей дыханье юга,

в ломком золоте аллеи,

где-то тихо зреет вьюга.

Осень платит не по капле,

осень платит полной мерой

и за меченые карты,

и за верность, и за веру.

Шепот слышен на полсвета,

горизонт прозрачно-ясен,

и чиста моя планета —

вот что значит слово «осень».

20–21 сентября 1974

Осень. Утро

Романс

Листва на откосе.

Остатки колосьев.

На поле — последний предзимний парад.

Но мы постепенно

отступим от темы

и вступим в осенний пылающий сад

Волос ваших медных,

движений победных,

ленивых движений на бледной заре

и стянутых осью

висок — переносье,

плывущих, похожих на темный порез,

зрачков ваших черных,

что так обреченно

и так далеко начинают светить,

когда из неверья

рождается вера

и рвется дыханье на этом пути…

И ваш аромат

наполнял этот воздух,

и вами пронизаны были слова,

и падали веки,

как падают звезды…

И пахли цветы.

И ложилась трава…

25 октября — 6 ноября 1969

Остров Валаам

Белые барашки на воде и в небе,

Белый пароход у скал на сером фоне тянется, зевая,

И висят деревья меж землёй и небом —

Детская картинка из далёкой сказки тут же оживает…

Бим-бом — катится звон

Между водой и облаками.

Дин-дон — чей это звон?

Что там воде отвечают камни?

Ничего не знаем, ничего не надо,

Ничего не помним — не было потерь и нет приобретений.

Только что рождённым нез накома радость,

Но и боль, конечно, тоже не знакома — мы всему поверим…

Бим-бам — сам Валаам,

Дно прогибая, поднялся грузно.

Дин-дон — да, это он, —

Видно, как дышит мохнатой грудью.

Волосы-деревья на груди могучей

Ветерок бегучий всколыхнёт, играя, и утихнет сразу,

Каменные брови сведены сурово,

А в тяжёлых скулах прячется улыбка — нет суровых сказок…

Дин-дон — в нас этот звон.

Только бы он не прекращался.

Бим-бам — нам это, нам —

Вместо последнего «прощайте».

Дин-дон — только не стон,

Звон уходящий, нам на счастье.

Дин — один.

Дон — закон.

Бим — грустим.

Бом — потом.

9 декабря 1982

«Памяти» — для памяти

Рвется к нечистой власти орава речистой швали…

А. Галич

Над проселками листья — как дорожные знаки,

К югу тянутся птицы, и хлеб недожат

И лежат под камнями москали и поляки,

А евреи — так вовсе нигде не лежат.

А евреи по небу серым облачком реют.

Их могил не отыщешь, кусая губу:

Ведь евреи мудрее, ведь евреи хитрее, —

Ближе к Богу пролезли в дымовую трубу.

А. Городницкий

Хор

Опять жиды диктуют, как нам жить.

Из всех щелей полезли по Расее.

Пора, пора по новой их просеять

и желтою звездой отметить: «жид!»

Вон тот, который все привык считать —

строчит ли песню или там рассказик, —

пускай-ка прежде паспорт нам покажет,

тогда увидим, стоит ли читать.

Они считают: правда все решит!

Они считают: главное — дать цену.

Так пусть дают! А ну, катись со сцены!

Еврей, который вылез, — это жид.

Романтик

Как будто не конец восьмидесятых,

а только что задушен пятый год.

Разрешено пощупать виноватых,

а тот, кто ищет, — он всегда найдет.

Хор

Да что скрывать — и Ленин был еврей.

На сколько был — на столько ошибался.

А вспомнить, на кого он опирался, —

тут ясно, что влияние кровей.

И если кто-то в чем-то жидоват —

повсюду лезет и во все суется, —

слегка копнуть — и сразу же найдется

прабабка, тетка или старший брат.

Романтик

И лозунг есть — такой для сердца милый,

он массой овладеть всегда готов

И станет он материальной силой:

Спасать Россию — значит бить жидов.

Хор

Жиды, ну сколько нам от вас терпеть!

К труду, в поля! В родном Биробиджане.

А откровений ваших как не ждали,

так и не ждем — ни прежде, ни теперь.

Да, в чем-то Гитлер был неправ тогда!

Но суть он понял: только путь, который

ведет еврея через крематорий, —

единственное средство от жида.

Романтик

Увы, умолкло сладостное пенье!

В тиши рабочих мест сокрылся хор.

Но сохранилась сила впечатленья,

и сердце бьется, бьется в упоенье…

Автор

И требует развязки разговор.

10–13 июня 1987

Памяти Владимира Высоцкого

Ну что тут будешь делать! —

не шаг, а бег.

Век поиска пределов —

двадцатый век.

Что атомно-смертельный —

само собой,

но главное — предельный,

как ближний бой.

Плывет под самолетом

земля-ковер.

А чуть ступил — и вот оно:

кто — кого!

Компьютер выдал четко

предел для мышц,

и из «девятки» «сотку»

не пробежишь.

Бескрайний космос узок

и мал уже:

предел для перегрузок —

пятнадцать «же».

Смертельные пределы

так манят нас!

Нам надо в каждом деле

дать высший класс!

И вот она — гитара:

всего — семь струн,

и падают удары,

как зерна в грунт,

и вырастают песни,

хрустя корой,

и гонит твое сердце

по веткам кровь.

Нет на тебя похожих —

ты свой предел,

сдирая с пальцев кожу

преодолел.

Не чая сохраниться,

под крик: «Не сметь!»

ты пересек границу,

чье имя — смерть.

И плата — бесконечна,

и нет в ней лжи.

Ты будешь первым — вечно,

и вечно — жив.

2–6 февраля 1983

Высоцкий считал себя именно поэтом, который просто поет свои стихи. Я не согласен с такой позицией. Попробуйте отделить тексты песен Высоцкого от его авторской интонации, от его неповторимого голоса. Честное слово, они многое утратят. В стихах авторской песни не хватает чего-то, что добавляет именно музыка. Удельный вес музыки и слова колеблется. Я считаю: если стих заполняет собой все, музыку трудно туда втиснуть. Стихи определяют смысловой рисунок, а основное настроение дает музыка.

1981, Калинин

Лучшие из нас никогда не обманывали своего слушателя, не старались выдать за искренность наигрыш, надуманность, кокетство. Наоборот, возьмите Владимира Семеновича Высоцкого. Он начинал с так называемой «блатной» лирики, а затем, по мере своего роста, стал писать серьезные, важные песни, которые не могли оставлять равнодушными и своим накалом, и заложенной в них мерой правды. Он стал говорить тем, кто его полюбил, на другом уровне, поднимая и их до него. Скажем, известный «Диалог у телевизора» — только по первому слою шутка, а ведь это серьезнейший социальный срез. Таким образом, становится понятным если не официальный запрет, то упорное замалчивание очень мощного направления в искусстве на протяжении почти двадцати лет.

1987, Сочи

Восхищаюсь Высоцким. Он был разоблачителем по своему духу. Обладал колоссальным темпераментом. Жил и пел честно. За это и пытались постоянно принизить, опошлить его творчество. Его песни — кровоточащая, саднящая рана. Не всем это нравилось. Но разве можно пройти мимо Высоцкого, оказаться не задетым его песнями? Несмотря на все его беды, он был богат и счастлив всеобщей народной любовью.

1988, Пенза

Близко я Высоцкого не знал, хотя был с ним знаком, и нам даже приходилось выступать вместе. Шумных юбилеев не люблю. Но для Владимира Семеновича Высоцкого я бы сделал исключение. Я его считаю великим народным художником. Я настаиваю и на слове «великий», и на слове «народный». Высоцкий абсолютно демократичен. Он пел от народа и для народа. Он растворен в народе и является его голосом. Я могу быть каким угодно, но не народным. Нет во мне этого дара — демократичности. Владимир Семенович этим редчайшим даром обладал, и народ это чувствовал. Что касается Александра Розенбаума, то его вообще нельзя относить к жанру авторской песни. Мы все — авторы-исполнители — шли со своими песнями к эстраде. Александр шел от эстрады к своим песням. Он, проще говоря, эстрадный певец, исполняющий песни на собственные стихи и музыку. Его нельзя сравнивать с Высоцким, его можно сравнивать с Юрием Антоновым.

1988, Дзержинск

Перекресток

Переулок, перекресток, переход,

и плывет к нему автобус-пароход.

На конечной остановке

всех он вывалил на бровку

и пошел назад, как будто бы вперед.

Светофоры перемигиваются:

то зеленых два, то желтых два лица.

И кому какое дело —

проходи, раз надоело,

не раскроем нашу тайну до конца.

И стоит посередине мостовой

удивленный разноцветный постовой:

чинно ходят пешеходы,

переходят переходы,

только эти двое крутят головой.

Не старайся — не узнаешь все равно,

что мы смотрим панорамное кино,

и мелькает на экране

все что хочешь по желанью —

даже странно, до чего это смешно.

Обождите, вы горите, гражданин!

Вон зеленая русалка из глубин

выплывает на просторы,

и хохочут светофоры,

а серьезный постовой стоит один.

И очень жаль, что он один, ведь мы вдвоем…

24 августа 1971 — январь 1972

Перестройка

Перестройку начни-ка с себя,

На себе же ее и заканчивай.

А других ты давай не накачивай,

Даже очень их сильно любя.

Потеряли мы ориентир.

Кто толкает вперед: «Видишь зарево?»

Ну а ты — чуешь, как пахнет жареным.

Это ты там горишь, это ты!

Кто-то тянет назад, как вперед,

и от мира стеной заслоняется,

жаждет власти и ей поклоняется,

и себя называет «народ».

Да какой он народ — он фашист!

Лево, право — нюансы, оттеночки.

Но гляди, как снимает все пеночки

у народа народный артист!

Может, пнуть Лигачева в ребро?

Может, «Память» размазать по стеночке,

а потом заявить напоследочек,

что мое с кулаками добро?

Нет, гражданской нам хватит одной!

Нас тридцатый молол уже спицами,

и с прицельной ухмылкой бандитскою

нас выщелкивал тридцать седьмой.

Да и Леню припомнить пора

со своею ватагой дворовою —

он оставил страну доворовывать

тем, кто громче всех крикнет «ура».

Так что опыт у нас уже есть.

Что ж, повторим прошедшее в будущем.

И похвастаться сразу же будет чем…

Да вот запах — паленая шерсть…

Дорогой ты мой наш человек!

Я не знаю для всех направления,

но для каждого — знаю наверное:

это — вверх, дорогой, это — вверх!

Научились мы жаться и жать.

Что ж еще бы придумать такое нам?

Но осталась одна пустяковина:

и себя, и других уважать.

Нет, я сам не святой — знаю жизнь.

Но клянусь — откажусь от последнего,

если все… А из ряда последнего:

«Ну так что ж ты — начни, откажись!»

8–9 сентября 1988

Песенка о временах года

А на улице жара да жара.

Обсудить дела решили с утра.

Хоть бы кто бы нам бы пива принес!

Глядь — на улице мороз.

А на улице зима да зима.

Треугольные застыли дома.

И один сказал: «Начать бы пора».

А на улице жара.

А ругой достал платок, вытер нос

(а на улице уж снова мороз)…

И сказал: «Зачем словами сорить».

(Я гляжу — а он старик.)

И опять на нашем небе жара,

начинается сначала игра.

И, конечно, не всерьез, не всерьез.

(А на улице мороз.)

10–30 мая 1967

Песенка об образцовом пешеходе

Пешеходы — те же дети. За хорошее поведение их надо поощрять, а за плохое — наказывать.

Из частной беседы с младшим сержантом УВД Ленгорисполкома

Под прямым, под косым —

все равно под каким,

но крестами попарно

проспекты лежат,

где под серой броней

Петербург сохранен

тот торцовый, что прямо

к болотам прижат.

Вот и нашим шагам

уж недолго звучать,

а поднимут асфальт —

и не станет следов.

Оглянувшись назад

и сощурив глаза —

что увижу я

в тающей дымке годов?

…Где скрестились и упали

две булыжных магистрали,

храбро на камни вползает трава.

Под балконом трехоконным

с колокольным перезвоном

старый жестяный трясется трамвай.

А в скрещенье, как на сцене,

весь в булыжном окруженье

гладкий кружок из асфальта встает.

На асфальте, словно в вальсе,

мерно кружится начальство,

белой перчаткой отмашку дает.

А с балкона — просто кино —

панорамная картина:

распластавшись по вагону,

уцепился за края

в перечиненных порчинах

лет двенадцати мужчина —

гордый, смелый и свободный,

то есть в чистом виде я.

Но, согласно распорядку,

снежно-белая перчатка

ухватилась за загривок —

и свободы нет как нет…

…Тот проступок был последним

и, воспитанный беседой,

правил я не нарушаю

вот уж скоро тридцать лет.

Ну когда же, сержант,

ты похвалишь меня,

что всегда я иду

на зеленый сигнал,

что в трамвае талон

на билетик менял,

даже спички горелые

в урны бросал.

Ты меня обманул,

добродушный сержант,

и, наверно, не только

меня обманул:

много лет образцово

идет пешеход,

и наград никаких

не увидеть ему…

1969 — 10 сентября 1971

«Песенка об образцовом пешеходе» чисто смысловая. Не было этого эпизода, чтоб меня стягивали с «колбасы», хотя катался, конечно, но обычно убегал, если опасность была близко. Дети войны — шустрые были дети, падали всегда на четыре лапы, как кошка. Ни от чего животы у них не болели, аллергий никаких не было, и уж если попадали в тюрьму — то за дело.

1989

Песенка потребителя

Я насквозь буржуазный —

обожаю комфорт.

Каждый день чтобы разный

и обед, и компот.

Я такой буржуазный,

как она или ты:

и не полностью красный,

и о благах мечты.

Я — увы! — меркантильный —

о деньгах хлопочу.

Это даже противно,

как я мало хочу.

Стол, квартира, одежа —

не за так, а за труд.

И не плевали чтоб в рожу,

когда это дают.

Я ни с кем не сразился

ни за честь, ни за власть.

Я затем и родился,

чтобы мной управлять.

И удобнее нету

на планете Земля.

И вот семьдесят лет уж

скорый рай мне сулят.

Я бы в каменном веке

телефон не просил.

Все ходили бы в шкурах —

я бы тоже ходил.

Но сегодня — скажите! —

сколько лет за стеной!

Что там врать — потребитель!

Я всю жизнь — крепостной.

Не глядеть бы на Запад!

Не смотреть на Восток!

Сунусь мордою в лапы —

крепостной, крепостной!..

13 мая 1989

Песня о доброте

Посвящается М. М. Зощенко — с любовью

Если, положим, я (или лучше, к примеру, вы)

в булочной за городскую 10 копеек подали,

а после, сдачу пересчитывая, обнаружили,

что копеечный кружочек куда-то пропал, —

то, конечно, вам (и в том числе и мне)

приятнее думать, что нам недодали,

но все-таки есть, которым приятнее думать,

что он потерял.

И из этой маленькой разницы

проистекают большие войны,

а также, если мы вполне принципиально

мыльную водичку выливаем в соседский суп,

но что касается лично меня, то я, слава богу,

сплю сравнительно спокойно,

потому что, с одной стороны — у меня хорошие соседи,

а с другой — твердая вера

в окончательную победу

всеобщей сознательности,

хотя есть, конечно, мнение,

что я еще относительно глуп.

Вот я пою — вы посмеиваетесь, понимаете —

стилизация, все законно.

А некоторые даже принимают участие,

хотя вполне могли бы быть ни при чем.

И я раскрываю глаза, у меня срывается голос:

«Добрые мои! За что!» — и в ответ весьма резонно:

«А просто, — говорят, — ваш путь — хе-хе! —

покудова никак не перехлестнулся с нашим путем.

А иначе, — говорят, — мы бы вас, извиняемся,

непременно взяли за глотку.

И скажи по совести —

ну разве ты и сам — не такой?

А впрочем, чего об этом толковать!

Тебе нехорошо, и нам неловко,

да и глотка ваша покамест свободная,

так что ты не стесняйся — пой!»

И мы разводим теории

и держим себя достойно,

и, рассуждая теоретически, любого ближнего,

а тем более дальнего, готовы вечно любить,

но наступи нам на хвост —

мы вынимаем руки из карманов,

мы говорим: «Спокойно, гражданин! Спокойно!..»

Да не переведутся люди,

которым легче умереть, чем убить.

9 марта 1969 — 16 марта 1977

Темы для своих песен нахожу в окружающей нас жизни.

Вот хотя бы «Песня о доброте». Главная ее надежда, что на свете никогда не переведутся люди, которым легче принять удар на себя, чем ответить на него. Знаете, как мы иногда бываем несдержанны в авральных ситуациях. Особенно когда это можно оправдать срочностью или сложностью работы. А вот в нашей проектной мастерской работал старшим техником пожилой, спокойный человек — Зиновий Иванович Королев. Ни на кого никогда он не повышал голоса. Зато мы, молодые его «начальники», в пылу работы могли и прикрикнуть: в такие минуты не следишь за тоном своих слов. А он посмотрит в глаза и промолчит. И так становилось гадко на душе — обидел беззащитного. Это ощущение вины подолгу жгло, мучило. С тех пор боюсь в запальчивости сказать кому-нибудь обидные слова. Хорошо, если взорвутся в ответ. А если безропотно снесут?

1986, Сочи

Песня о дружбе

Народ — он вечно чего-нибудь хочет

и вечно про что-нибудь да поет.

Но песня, что в горле сейчас клокочет, —

не про поющий ее народ.

Ждет микрофон, выгнув чуткий носик,

все. Вы похлопали — и домой.

А кто-то в портфеле меня уносит

и ночью склоняется надо мной.

Дремлют под снегом еловые лапы,

за стенкой ворочается жена.

В зеленом свете настольной лампы

он бдит надо мною, ему не до сна.

Он каждую букву во мне изучит —

отдельно текст, отдельно подтекст,

что мне неясно — то он озвучит

и выявит голос — этих, ну, «тех».

И потянувшись длинно и вкусно, —

почти окунется в приятную лень.

Теперь, когда отдана дань искусству, —

на отдых. Ведь завтра — рабочий день.

А утром я предстану пред очи —

лицо в улыбке, хороший рост.

(Сердце опустится, но не очень.)

Приятный голос. Первый вопрос.

«Рад познакомиться, много слышал,

свидеться, жалко, не довелось.

Ну так что там такое вышло?

Ай-яй-яй! До седых волос.

Спели, выходит? А стоит ли, право?

И так ли для вас эта песня важна.

За правду? А мы что же — против правды?

Вопрос — кому эта правда нужна!»

И льется беседа, и вьются кольца,

и на часах уже скоро шесть,

посмотришь сбоку — друзья, да и только!

А если вдуматься — так и есть.

Повязаны делом, а это немало!

Ну разве в меня так вникает еще

хоть кто-нибудь из профессионалов

(любители в данной игре — не в счет!)

Опять же — собрание сочинений —

жалко, конечно, что не для всех! —

зато без редакторских изменений —

академическое! — в досье.

Ну пожурят. Замолчу на годик

или на пять — не об этом звук!

Время уходит, люди приходят

и снова на сцену меня зовут.

На ту же самую, между прочим, —

Дворец работников МВД.

И платят вполне, хотя и не очень

(но больше зато не зовут нигде).

Ну до чего же замысловато

закручено в жизни — куда там стих!

Они на мне получают зарплату,

а я свою получаю от них.

И в век наш, атомно-электрический,

я заявляю, как должно быть:

в дружбе — основа экономическая,

и в этом меня не сбить.

23–24 ноября 1982

Песня о единстве и борьбе противоположностей

Подозрительно подозрителен

стал к себе, и себя ловлю:

ненавижу вот победителей,

а проигрывать не люблю.

Вот, к примеру, — пишется вечером,

а чертовски хочется спать.

И опять же — противоречие.

Диалектика — наша мать!

Как ни плюнешь — все рядом сходится:

и бессонница, и понос.

Если где-то промчалась конница,

значит — где-то лежит навоз.

Пусть с женою я в добром плаванье,

пусть в чужую жену влюблен, —

исключения — те же правила,

я укладываюсь в закон.

Так все в мире взаимосвязано,

не поверите — резонанс:

«Чтоб ни грамма», — мне было сказано, —

и как раз у меня аванс.

Предусмотрены изменения,

и картина всегда проста:

если где-то рост населения,

значит, где-то — падеж скота.

Школьный курс грызя с тихой скукою,

был я гладкий в нем, как плафон.

А теперь все той же наукою

досконально я объяснен.

Здесь охвачены все чудачества,

и любая сложность ясна,

даже низкое наше качество

и высокая госцена.

Просто мыслить надо логически,

не упрямиться, как ишак.

И наука диалектически

тоже сделала новый шаг.

И пускай враги удивляются —

им на слове нас не поймать

вечно движется, развивается

диалектика — наша мать!

29–31 марта 1974

Песня о неунывающем пассажире

Я еду на автобусе, а путь мой так далек.

Мои густые волосы тревожит ветерок.

Какие планы — Господи! — теснятся в голове —

я скоро человечеству открою к счастью дверь.

Свобода где-то около, буквально за дверьми,

и герценовский «Колокол» в груди моей звенит.

Как видно, звон услышали, и, видно, он мешал —

покинул я автобус, исполнив антраша.

А я опять в автобусе, и путь еще далек,

мои седые волосы щекочет ветерок.

И, мудрости исполненный, по сторонам смотрю

и опыт примирения любому подарю.

В природе равновесие ищу и нахожу

и на соседей искоса внимательно гляжу.

Но нет — увы! — активности в позиции такой,

и хоть без акробатики, но я на мостовой.

А я опять в автобусе, и путь еще бежит,

и ветер гладит лысину — все так, как надлежит.

И я не кукарекаю — тем более закат,

как все, бросаю гривенник, кладу в карман пятак,

как все, читаю новости, как все, «Зенит» люблю

и из газет подробности о жизни узнаю.

И дышат оптимизмом на мне черты лица,

а это верный признак, что доеду до конца.

5 октября 1976

Песня о правах

Т.М.

Ты, наверно, права,

что об этом молчишь.

Это ж просто слова —

разве в них углядишь,

как ни гляди, —

право годы забыть,

право помнить часы,

право выбрать, как жить,

бросив жизнь на весы.

Быть жестокой к себе —

говорить про кино,

и в подушку реветь,

только ей все равно,

имеешь ли ты

право всех обмануть

и казаться стальной.

Право вдруг притянуть

и заплакать: он мой…

А вообще ты права —

это просто слова…

14 ноября 1963

Песня о рыбаке и рыбке

Задвинуты пальцы в косые штиблеты,

опущен на плечи грохочущий плащ.

И руки ли это, перчатки ли это,

лицо или маска, проспект или пляж.

Песок между пальцев, и солнце на коже.

Деревья шумят — это значит — растут.

Ах, как это солнце на солнце похоже,

а новая кожа — на новый костюм.

Как все эти лица похожи на лица,

как ловко пристала печать на замке.

Им если не слиться — хотя бы пролиться!..

Но ключик у рыбки, а рыбка — в реке.

И плавают люди — такие как люди,

и шпильки в затылке, и шпильки в виске.

И лица, как в рамку, поставлены в будни…

И с удочкой кто-то сидит на песке.

Он смотрит не дальше, а просто чуть мимо

шеренги ботинок и стопки рубах…

Реальность его — безусловная мнимость.

Но руки тверды его и недвижимы…

Вот я-то и есть этот самый рыбак.

16–17 февраля 1966

Песня о честной подруге

Честных мало. Как назло,

мне всегда на них везло.

Расскажу, как дело было:

повстречала — полюбила.

Поначалу полюбила.

Ну а после — разлюбила.

И как только разлюбила,

сразу «честно» изменила.

А как только изменила,

тут же «честно» сообщила.

«Честных» мало. Как назло,

мне всегда на них везло.

11 августа 1973

Песня о шутках

«Такое время — легко шутить.

Давай полегче», — твердим друг другу.

Всего надежней чуть закруглить

ненужный угол, колючий угол.

Царапин много — нам повезло!

Ну что ж, царапина — не увечье.

И мы смеялись, всему назло.

А после в чем-то пошли осечки.

Ах, эти губы — сперва шутя.

Но вот потянет дымком-тоскою, —

и нет желанья играть шута,

и нет защиты, и нет покоя.

И, ради шутки гитару взяв, —

чего он, правда, все время ноет! —

полжизни отдал я ей, друзья, —

теперь придется и остальное.

Друзья мои вы, мои друзья!

А разве с вами было серьезно!..

Но нынче в каждом — немножко я,

а это значит — шутить уж поздно.

Шутнем, пожалуй, еще разок —

каким-то боком нам выйдет шутка!

Усмешка наша наискосок

пускай нас греет, как зайку шубка.

И сколько б шуток здесь ни нашлось —

всегда в запасе одна за нами.

Когда и как — вот в чем вопрос,

как пошутил знаменитый Гамлет.

10 июня — 15 июля 1965

Об этой песенке сказала одна моя знакомая, весьма остроумно, но, в общем, и правильно: «Промышленная разработка одной и той же темы».

1966

Песня об истинах

Михаилу Анчарову

Качались бутоны радости,

изумленно терли глаза.

И ты сказал — это истина,

а это ведь был закат.

И, веруя в вечную искренность,

не мог, конечно, ты знать,

что радость — изнанка истины

и истиной рождена.

Гудок перережет надвое,

назад поплывет вокзал.

И вдруг ты поймешь — «обокраден я».

А кто ж тебя обокрал?!

В груди ворохнется стеклышко —

неровные края…

Так вот ты какая, истина,

единственная моя!..

Сгорает детское личико,

в глазах — незнанье и боль.

Зачем же с ним это выпало

и почему не с тобой?!

В лицо тебе брызнет искрами —

все ближе пламя костра…

И значит — сегодня истина

не та, что была вчера.

И ты постигаешь равенство,

что истина — это боль.

И ребра, как мост, расходятся —

корабль прибывает в порт.

1–3 июня 1964

Песня об очередях

Торчит зеленый воротник,

и красный волос там приник.

Он жив, он дышит на ветру —

сейчас сорву его, сотру.

И то ли мне его сорвать,

и то ли глаз не оторвать.

И будет плоская спина —

мертво-зеленая страна.

Поглубже спрячемся в пальто:

и вы — никто, и я — никто.

И здесь никто не виноват,

что мы застыли в кружева.

Из зала в зал переходя

и постарев в очередях,

легко решим, что дело в нас

(как в первый раз, как в прошлый раз).

10 февраля 1964

Песня об утреннем городе

Этот город — он на вид угрюм.

Краски севера — полутона.

Этот город — он тяжелодум,

реки в камень он запеленал.

А сейчас, дождями перемыт,

пряча лужицы в своей тени,

розовеет на Неве гранит,

и дома стоят — совсем одни.

Птичий гомон будит Летний сад,

разминаются мосты, кряхтя,

силуэты обрели фасад…

В эту ночь я у него в гостях.

18 июня 1964

Второй вариант песни по заказу журнала «Кругозор». Это песня о ленинградских белых ночах, о том времени суток, когда звуки последних шагов последних прохожих растаяли сперва на пустынных площадях, затем — в узких переулках и, наконец, растаяли звуки захлопнутых дверей в самих парадных, а машины-поливалки еще не вышли, словом, когда город предстает таким, каков он есть во всей строгости своей каменной красоты. Первая песня, принесшая мне радость утверждения.

1966

Песня освобождения

Что снится той, что спит со мной? —

увы, друзья, не я.

«Тогда зачем она с тобой?» —

вы спросите, друзья.

Тому, кто мне подругу дал,

известен был итог.

Зачем же сразу не сказал —

я разгадать не мог.

И надо было все прожить,

чтобы найти ответ.

Когда десятки «может быть»

все превратились в «нет».

И вот теперь, друзья мои,

он не хотел мешать,

и в первый раз за нас двоих

мне одному решать.

Быть может, я не прав, друзья,

но изо всех концов

один решился выбрать я,

не уронив лицо.

Свободу выбираю я

и ей ее даю.

Счастливый путь, судьба моя, —

мы оба на краю.

5 ноября 1969

Песня под сигарету

На листе, как на экране,

вижу черный знак вопроса.

А по мне течет дурманом

горький дым от папиросы.

Папироска-сигаретка!

Без тебя — какой же вечер!

Вспоминал тебя я редко,

но сегодня — наша встреча.

Синим пеплом тает кончик,

к потолку плывут колечки.

«На снегу поставить точку» —

невозможно здесь, конечно.

Белым паром снег уходит

под апрельскими лучами

и застынет над Хермоном

прямо чудо-облачками.

Даже выплакаться не с кем —

сигаретка, хоть с тобою.

Словно к туркам или к немцам,

только небо голубое.

Жизнь моя под небом этим

ровно на две половинки

разлетелась, как орешек,

да и ядрышко с червинкой.

Неподкупный, непродажный,

мимо лжи и денег — мимо.

Прохожу я, клеткой каждой

сам себе невыносимый.

Ах, как хочется богатства —

крыши над собою то есть.

Ах, как хочется продаться,

сохранив при этом совесть.

До чего же интересно —

как ни плюнь, все парадоксы.

И всему-то здесь есть место,

даже место, чтобы сдохнуть.

Путь закончен, как не начат,

а куплетик остается:

покупается, мой мальчик,

только тот, кто продается.

10–12 апреля 1992

Песня покоя

Андрею Фадееву — с нежностью

Отовсюду я уже приехал,

все билеты я давно купил,

летних песен отзвучало эхо,

синий воздух за окном остыл.

Новое покуда неизвестно,

старое неловко повторять.

И возлюбленную, если честно,

уж пора любовницей назвать.

Наступает время перемерить

прежние понятья и слова,

и совсем иначе слово «верность»

предъявляет новые права.

Разве же любовница вернее,

чем судьбою данная жена,

если смеет ждать и верить смеет

столько долгих лет в тебя она.

Время вдруг явилось как хозяин,

отодвинув прочее рукой.

Я же с изумленьем постигаю,

что не знал понятия «покой».

Слово «ожиданье» повернулось

самым неожиданным концом.

И от пониманья улыбнулась

мне Фортуна мраморным лицом.

4 сентября 1969

Песня про зеркало

А мир в окошке бесшумно дрогнул

и, нарастая, сползает вниз,

и дом напротив надвинул окна —

сейчас карнизом о карниз.

И дом мой охнет, и щебенка —

струей сквозь щели в потолке…

Скорей, скорее! Спасать ребенка!..

Ну что же будет? и что успеть?!

Деревья клонятся на панели,

комочек к горлу подкатил, —

не надо плакать — я все успею! —

я просто зеркало подхватил.

И я поставил мир на место,

веревку туже завязав…

Спокойно спите, отцы семейства, —

я все придумал. И не сказал,

что дело было совсем иначе —

разбилось зеркало пополам.

Но это, в общем, так мало значит, —

висит другое на радость нам.

В нем отражается дом напротив —

он вертикален, как все дома.

А мир надежен, устойчив, прочен…

Мир на веревке — и вся игра.

27 января 1964

Песня про парашютиста

Распахнуты люки,

и ветер в лицо.

Привычные руки

находят кольцо

(вот в том-то и дело —

находят кольцо).

Толчок — и расцвел

над тобой парашют.

На поле толпа —

репортеры снуют

(вот в том-то и смысл —

репортеры снуют).

Потом — как в романе

с удачным концом:

лицо на экране,

на шее — кольцо

(вот в том-то и дело —

на шее кольцо).

И вдруг ты решился

ремни отстегнуть,

и дверцу откинуть,

и просто шагнуть

(вот в том-то и смысл,

чтобы просто шагнуть).

По-новому ветер

чеканит лицо,

а руки по-старому

ищут кольцо

(вот в том-то и дело —

все ищут кольцо).

15 марта 1964

«Песня про парашютиста» написана сразу после беседы с Булатом Окуджавой. Желание внести в песню ясность и простоту. Песня о риске.

1966

Песня прощания

Вот волосы твои… вот шея… ноги…

Нет, я не буду!.. Кончим этот цирк!

Еще немного — ну совсем немного —

немного — надо, чтобы я отвык…

Отвыкну я… Отвыкнешь ты… Так будет.

И песенка — старинная как мир,

все про одно, все про одно… О люди!..

Я скучен — потому тебе не мил.

А как немилый может быть нескучным?..

Вот круг замкнулся… Правда, я умен?..

И оттого — скучнее вдвое… Но разучим,

разучим оба несколько имен,

два-три названья: «милый», «дорогая»…

и будем беспрестанно повторять:

«Ты — дорогая, нет, ты не другая»,

и «милый» — я, когда — немилый я.

Давай поверим, что слова… поверим,

что все слова… поверим, что не лгут…

Давай запомним звук соседней двери.

Давай запомним волосы на лбу…

Давай запомним. Нам ведь есть что помнить…

Тягучие движения твои…

И песенки поет какой-то комик,

и говорит, что это — о любви…

Слова, слова… Как много говорю я.

Тебе — зачем? Себе — подавно зря…

За первой правдой — вечно ждем вторую…

И за окном — поддельная заря.

20 мая — июль 1966

К «Песне прощания» вначале были написаны слова, потом к ним долго подбиралась мелодия. Любопытно вспомнить, что вначале эта песня создавалась как задание на тему о прощании. Мне любопытно было проверить, смогу я сделать профессиональную песню, вернее, профессиональный стих… Вот такой вполне законченный, на заданную самому себе тему. Впоследствии оказалось, что замысел увлек меня сильнее, чем я предполагал, и, в общем, как всегда, получилось все свое.

1967

Песня счастливой любви

Чуть пригашенные ресницами,

били синие, били стрелы.

Солнце вспыхнуло между лицами,

не сгорая оно горело.

Губы плавились охладелые,

и, как в старом, старом предании, —

моя девочка, моя девочка,

как Ромео, я жду лобзания.

Моя девочка, моя девочка,

моя девочка…

Словно гром прокатился по небу,

пробежали по телу пальцы,

губы поняли, руки поняли,

унося это знанье дальше.

И томило оно, и медлило,

раскрывая себя навстречу, —

моя девушка, моя девушка,

добрый день тебе, добрый вечер.

Моя девушка, моя девушка,

моя девушка.

Нет покоя, кроме желанного

на единственной, в локте согнутой.

пахнет клевером, пахнет яблоком

это тело и эта комната.

И сияющие и вечные —

две звезды надо мною добрых.

Моя женщина, моя женщина,

мне удобно, мне так удобно!..

Моя женщина, моя женщина,

моя женщина!

Июнь 1970 — 3 января 1971

«Песня счастливой любви» очень проста, в ней нет второго плана. А счастье, по-моему, вообще вещь глупая. Только горе делает человека глубоким, прозорливым.

1989

Письмо

Белый ствол березы,

белый снег качаясь,

белый лист бумаги

падал —

на сырые листья,

на затихший город,

на ковер зеленый —

на пол.

В длинном поле ветер,

ветер ветку носит,

носит и, наверно,

сломит.

В маленьком конверте

уверяет, просит,

ничего, видать, не

помнит.

Обойми руками

зябкую осину, —

что она тебе

нашепчет:

«Виноваты сами —

сами напросились».

Но от этого

не легче.

Белый ствол березы,

белый снег качаясь,

белый лист бумаги

падал —

на сырые листья,

на затихший город,

на ковер зеленый —

на пол.

10–20 октября 1967

Подарок

Ветер

гонит стаи листьев по небу,

нагие ветви подняты,

как руки у тебя.

Светел

золотой листок у ног твоих,

зато трава груба.

Даришь

мне букетик одуванчиков и говоришь:

«Храни его,

иначе я умру».

Как же

донесу домой подарок твой

я на таком ветру?!

Декабрь 1966

Песня «Подарок» написана на музыку Анджея Тжасковского. Это прежде всего мелодия, как она запомнилась мне из польского фильма «Загадочный пассажир». Женский голос ее пел без слов, и удары литавр вне ритма… Совершенно великолепно. Мне это очень понравилось, я долго мычал ее, пока это настроение не отложилось в слова.

1989

Поезд

Ударил из тьмы прожектор —

раскрылись ее глаза.

Колеса крутнулись где-то;

качнулась назад земля.

Упали рельсами руки.

Комочком назад — «прости».

И чьих-то фраз перестуки —

«ах, тормоз не отпусти…»

Но я рычаги бросаю.

И поезд мой — так открыт! —

по этим рукам — я знаю! —

на взорванный мост летит.

И дымом — все то, что мелко,

и, все клапана закрыв,

танцует черная стрелка

на красной черточке — «взрыв».

Шатается поезд пьяный,

глотая черный туннель.

И эхо хохочет в стены —

«Не верь ты ей, ой, не верь!..»

Я больше с собой не спорю.

…И вдруг впереди — светло.

И к радости или к горю —

но, кажется, пронесло…

(На этот раз пронесло.)

10–12 декабря 1963

Поезд издалека

Дальний слышится гудок —

рельсы шепчутся о чем-то.

Пассажирский иль товарный —

им пока не угадать.

У твоей щеки цветок,

вьется труженица-пчелка,

будто до него и верно

не секунды, а года.

Безразличный примем вид

или лучше — беззаботный,

будто и взаправду поезд —

электричка, товарняк.

Ну, проедет, пролетит —

полно врать перед с собой-то!

Жуй травинку, успокойся —

ты сейчас увидишь знак.

Вот дымок сороковых,

тепловоз пятидесятых,

на подножках на вагонных —

по-вдвоем и по-втроем.

Кто сумел — на боковых,

остальные — на висячих,

едем-едем незаконно

в «завтра» светлое свое.

Значит, поезд — вон какой!

Где там нижняя подножка?

Ну привет, пацан губастый!

Мы прорвемся, но держись!

Ты упрись в нее ногой,

да всерьез — не понарошку.

Незнакомое — опасно.

Эта штука, парень, — жизнь!

Пролистает паровоз пару верст,

Намотает их на оси колес,

перепуталось там все, не сошлось,

натянулось, напряглось, порвалось,

и развеял клочья врозь паровоз.

Так и катится состав,

как мелодия под струны.

Все, что крупно, все, что мелко,

есть и топливо, и груз.

Эй, в машине! Не устал?

Видишь, и не так уж трудно

вовремя заметить стрелку,

вовремя запрятать грусть.

Вот купейный мой вагон.

До начала — целый поезд.

Как-то быстро все пропето,

даже ахнуть не успел.

Ведь казалось — на роман.

Ну по крайней мере — повесть.

Восемь строчек, два куплета —

вот и все, что было, спел…

Ну зачем цепочку рвать!

Многоточие — не точка.

Вон полянка, где лежал ты,

мимо окон поплыла:

непримятая трава,

ни окурка, ни следочка.

И остались, как ни жалко,

лишь ромашка да пчела.

10 октября — 15 ноября 1986

Позиция

В ЦК наверняка скамейки не грохочут,

на плюше мягких кресел там отдыхает глаз.

Родная наша партия в крапиву сесть не хочет,

но хочет сделать вид, что попку обожгла.

И старые грехи едва признав сквозь зубы,

считает, что тем самым отмылась добела.

Но это не грехи — за нею трупы, трупы:

в подножье пирамиды вся страна легла.

Вчерашний генерал сегодня стал Главкомом.

Понятно, что у нас не мог им стать сержант.

Но чтобы новый блин не покатился комом,

на совести маяк, он должен курс держать.

При нищей-то стране в мильоны строить дачу,

супругу наряжать в алмазные огни —

не так здесь надо жить, и царствовать иначе,

такое может вор, но Лидер — ни-ни-ни!

Поднять народ легко — народ у нас доверчив,

но это — раз-другой, а третьему — не быть.

Веди, но помни — вниз нельзя катиться вечно,

и вот уж ищет глаз, кому же стекла бить.

Права пообещать — и правящей остаться.

И сесть — и не обжечь, обжечься, но не сесть!

Да как такому быть, ну как такому статься?!

Как может серый волк козленочка не съесть?

Зачем перебирать затертые страницы

с надеждою найти в них новый поворот!

Не страшно уезжать к далеким заграницам —

куда страшней возврат в наш мир наоборот.

Где тот же самый всадник, только с новой плетью,

пришпорить хочет нас — привычного коня —

и чешет нежный зад: «Ах, люди, пожалейте!»

Пофукайте ему. Но только — без меня.

24–28 марта 1989

Пом. по кадрам

Из-под каменных глыб надбровных

мутно-серые, бесконечные,

ищут медленно, тяжи, ровно —

человечины… человечины…

Оживают, увидев новое,

застывают, на цель нацелясь,

и квадратная, трехпудовая,

плотоядно качнется челюсть.

На плечах неподвижна покатая

бронированная посудина…

…И такому вот питекантропу

был подсуден я.

Январь 1970

Последний тост

Посвящается Сене Фрумкину — с любовью

Дружище, как-нибудь!

Авось — до встречи.

И тот, и этот путь

едва намечен.

Кто знает,

где подловит нас судьба!

Нальем по ободок

и сдвинем руки

за прямоту дорог

и стих упругий,

за белизну

последней из рубах.

Мы живы, черт возьми!

И это — чудо.

Нам в спину дышит мир.

Он наш покуда,

и мы в нем —

не последнее звено.

А если небеса

решат иначе,

то каждый знает сам,

что это значит…

А впрочем,

нам уж будет все равно.

Звучит последний тост,

и поднят кубок.

Мужчина — это тот,

чей шаг — поступок,

а за поступки

надо отвечать.

Ну что ж, мы, отвечая,

поседели,

а нынче отмечаем

выбор цели.

Как говорится:

главное — начать.

Как говорится:

главное — начать.

3 декабря 1978

Некоторые из моих друзей уезжали, и Сенька, он добрый был человек, очень. Хочу, чтобы ему было там хорошо. Ничего не слышал про него: как он устроился, что… Пусть им всем повезет. У нас всем одинаково не везет, а там может не повезти, а может и повезти. Мы люди равные, они — не совсем.

1989

Последняя игрушка

Т.М.

Зачем меня, как девочку,

ты рядышком сажал,

по очереди пальчики

зачем мне целовал?

В какие ж игры, солнышко,

осталось нам сыграть?

Повыдернуты колышки,

и ты сказал — «пора».

Желанненький, послушай —

ах, быть, ах, быть беде —

последняя игрушка —

зайчик на воде.

Перебегают зайчики,

веселые, как ты…

Ах, мостик, не качайся —

я у перил крутых.

30 апреля 1964

Последняя цыганочка

День как день —

за ним неделя как неделя,

свет да тень —

и вот полгода пролетели.

Год как год —

да что за песня, в самом деле?! —

жизнь как жизнь!

Как ни оглянешься — ползком бежит,

и время тянется летя,

шутя,

оно переползает даты,

и «вчера» ушло в «когда-то».

День плюс день —

«два» пишем, а в уме «четыре».

Всех друзей

года куда-то закатили,

нет людей —

фигурки плоские, как в тире, —

метр на два,

а в глубину — как на песке слова,

и контур тает на глазах,

слеза

его смывает, может статься,

и уже не достучаться.

День, ты где,

когда все абсолютно ясно,

день надежд,

и нет причин, чтобы бояться.

День людей,

день гордости за наше братство,

день страны,

единственной, которой мы нужны,

день флагов бело-голубых,

любых

на голубом бездонном небе,

день, не помнящий о хлебе.

День,

ты где?

14 января — 11 июля 1994

Последняя шарманка

Дыханье зала — ровный гул;

блестит под парусом залив.

Какой бы ни служить красе,

каким бы ни сверкать талантом, —

мы будем все равно в кругу:

в орбите спутника Земли,

или в кругу своих друзей,

иль в круге от настольной лампы.

С трудом припоминаем мы

далекой юности заряд —

казалось, он неукротим,

а вышло — был неукрощенным.

И вот в преддверии зимы

встает спокойная заря —

хотим мы или не хотим, —

но по иным уже законам.

И наступает перелом,

и пелена спадает с глаз.

Уводит время за порог,

так хорошо знакомый людям.

Оно нас не уберегло:

увы! окончен первый класс.

Мы переходим во второй,

и в нем нет места для иллюзий.

Хотелось раздавать долги,

но катится за годом год.

Хотелось самых крупных дел —

да мало ли чего хотелось!

Но к центру сходятся круги,

все уже круг твоих забот.

Мы понимаем свой предел,

и значит — наступила Зрелость.

4-14 апреля 1979

Почему

Мне говорят: Ну что ты здесь торчишь?

Все, что чего-то стоит, — все уехало,

пока, как вольный бард хрипел насмешливо,

открыты Вена, Лондон и Париж,

пока вверху не прокатился гром,

пока лишь закипает раздражение,

и слабый ветер дует в отдалении,

пока зависло над листом перо…

И в самом деле — чем не шутит черт!

Представится — и сразу же поверится:

неоновые буквы над Америкой

и над Землей торжественный аккорд.

И вот уж диск мой золотом горит.

В какой-нибудь банановой республике

мы всей семьею греемся на пузике

и созерцаем местный колорит.

И вспомнится, как давний тяжкий бред,

та очередь в окошко за зарплатою —

рубли и трешки падали заплатами

на ветхий продырявленный бюджет.

И это было небом. А земля?

Какие соки нас поили силою?

Что выпрямляло ветви над Россиею

и заставляло думать: все не зря?

Какие-то, ей-богу, пустяки!

Глаза, воздетые с тоской и верою,

сплетенные с натянутыми нервами,

как две спасенья ждущие руки.

Да в чавкающей жиже — ряд камней.

И эти два — за низкою оградою,

что днем и ночью на сердце мне падают,

повернутые надписью ко мне.

И холод над холодною Невой,

и взгляд на шпиль уколом отзывается —

о, как это, скажите, называется?!

Мне врут, что я чужой, а я здесь — свой!

Мне говорят: Ну что ты здесь торчишь? —

Зачем мне Вена, Лондон и Париж…

7 февраля — 27 апреля 1979

Та же линия, что и в «Прощании с Родиной», только шесть лет спустя. Результат почти тот же. 1973 год. Спел «Прощание с Родиной», пять лет ничего не пел в Ленинграде после отеческих вливаний со стороны Комитета. 1979 год. Спел «Почему» в Доме офицеров. Два года ничего не пел после наставлений со стороны общества «Знание». Хотя в песне написано: «Почему ты остаешься?» Но дело не в тонкостях, дело в теме.

1989

Предупредительная песня

Черняв и напорист,

предчувствуя скорость

и бросив кудрявый еврейский дымок,

буксир обдал сажей

ленивую баржу

и в узкое русло ее поволок…

Закончится вскоре

пора аллегорий:

в руках полицая — всамделишный кнут.

А мы тут серьезной

не видим угрозы

(как будто с кого-то другого начнут!).

Но вот уже близко

и ватник, и миска,

и кто-то «шьет дело» любому из нас.

Вы крикнете: «Братцы!

Пора разобраться!..»

Но крикнете поздно, а надо — сейчас.

Ведь нашу Россию

с гербами косыми

на этом же самом, на горьком пути

до полного сходства —

всеобщего скотства —

однажды уже удалось довести.

И все начиналось,

как самая малость,

потом затыкались горластые рты,

потом — те, кто тише,

потом — кто, как мыши,

пока до стерильной дошли чистоты.

Не будем, как дети:

«Теперь — невозможно». —

Возможно! — покуда все спины в дугу…

И трусость, и подлость —

всегда осторожны:

в них плюнешь — утрутся. И вновь — ни гугу.

27 ноября 1967 — 15 апреля 1968

Поскольку я двадцать лет был не у дел, у предержащих в этом мире должно уже быть какое-то этому объяснение. Конечно, «Предупредительная песня» впрямую объяснение тому.

Мы читали Солженицына в рукописи. Мы слушали Галича… Стали наступать нам на пятки, проверять… У одного — обыск, у другого — обыск, этого отстранили от работы со студентами, другого в партком вызвали… Так появилась песня.

До всякой «Памяти» мне пришло в голову, что чего-то многовато евреев делали революцию! Поэтому дымок этого буксира, тянущего баржу, был именно кудрявым, именно еврейским. Мне задавали такой вопрос, но надо признаться в слабости: я не отвечал на него впрямую, как сейчас. Говорил: «Аллегория, буксир… Почему еврейский? Черт его знает, курчавенький такой…»

1989

Приглашение к вальсу

Не доверяю туманным касаниям танго —

взгляды, движенья и руки, скользящие вниз.

Вальс ясноглазый, тебя одного нам и надо!

Руку, любовь, и не думай, что это каприз.

Твоя рука в моей руке —

как островок в большой реке,

и, набегая без следа,

его баюкает вода.

И этот путь, ах, этот путь,

где ни взлететь, ни утонуть,

и только купол голубой

и над тобой, и под тобой… —

Звуки, качаясь, спускаются к нам ниоткуда,

может, дома, а быть может — сам воздух поет.

Вальс, только ты оставляешь надежду на чудо —

танец забвенья, единственный танец-полет.

И можно, если пожелать,

в ладонях землю подержать

и осторожно, и легко,

не задевая облаков.

И вот, послушна и кругла,

она в ладонь тебе легла,

и мы глядим, едва дыша,

на золотистый теплый шар.

И этот мир — как этот вальс,

где все зависит лишь от нас,

и нежный шарик голубой,

и все, что есть у нас с тобой.

И все, что есть у нас с тобой.

5 ноября — 11 декабря 1974

Приключения туриста-дикаря

Для любящих мужей

и для любимых жен

хоть иногда, но надо

не находиться рядом —

хотя бы раз в сезон.

И вот поэтому

пылим по одному

и, наслаждаясь пылью,

плюем в автомобили —

в буржуйскую тюрьму.

Мелькают рощицы,

в них небо мочится,

и города, и даты,

и прочие солдаты,

и флаг полощется.

И вот уже вдали

чужие корабли:

Америку под нами

мы щупаем ногами —

неужто впрямь дошли?!

А где ж ты Родина,

а тут все против нас.

Подходят репортеры,

заводят разговоры:

почем, говорят, арбузы

в Советском, мол, Союзе,

какая, мол, зарплата

у русского солдата,

а ты, говорят, откуда?

А я говорю — недавно!

А где, говорят, работал?

А я говорю — не помню!

Ох, дипломатия!

А вдруг не так моргну?

А вдруг чего сболтну?

Товарищи министры,

ох, выручайте быстро,

а то ведь я тону.

3 августа — 6 сентября 1967

Прогулка

Песенка городского туриста

Малыш, гляди —

рюкзак маячит впереди.

И наш поход

в горах когда-нибудь пройдет.

Ну, а пока —

коляска вместо рюкзака!

И два огня

оттуда светят на меня.

Кривой забор

проводит нас на старый двор.

Здесь все, как там,

здесь липы шепчут облакам.

Цветок в окне

протянет листики ко мне.

Почти ничей,

из крана в люк бежит ручей.

Журчит вода

отсюда прямо в никуда,

в камнях трава

нам улыбается едва,

и луч косой

нас гладит длинною рукой.

Ну что ж, пока —

коляска вместо рюкзака!

Но два огня

все время светят на меня.

10 сентября 1965

Пророчество

Я одну мечту лелею —

про другое не хочу:

как я с доктором-евреем

под сирену полечу.

К черту съёмные квартиры —

вот он, мой последний дом:

там, где общие сортиры,

где тумбёшка — как полмира,

где «моген-давид адом»[23].

Доктор будет из Ирака —

губы толще, чем мои.

Он не скажет мне, собака,

отчего в груди болит.

Будет кхакать по-арабски

он со смуглою сестрой.

Мой иврит понять дурацкий

он не станет и стараться —

недоступный весь такой.

Вот и всё! — ударит в темя

колокольчик изнутри.

Боже, что же будет с теми,

кто доверчиво сопит.

По ночам над спящей детской

три жемчужные столба.

И глядеть — не наглядеться,

но остаться не надейся:

птичка-лодочка — судьба.

Отплываю, отплываю,

боль уносит, как волна.

Значит, так оно бывает,

так баюкает она.

Всё тупее и тупее

нежной точки остриё.

Доктор, разве я болею?

Это ж я над вами рею,

это тело — не моё.

6-18 марта 1991

Прощание

А может это и к лучшему,

что смотрела ты только вниз

и не видела, как, измученный,

плакал мокрый карниз.

И это, наверное, к лучшему,

что не видела ты, уходя,

как ветер рвал и выкручивал

длинные руки дождя.

И, значит, все-таки к лучшему,

что глаз ты не подняла:

ведь если бы ты взглянула —

ты просто бы не ушла.

5 октября 1962

Москва, гостиница «Турист»

Прощание с другом

Сергею Черкасову

Ночь.

Мокнут рельсы пути,

и, глаза опустив,

вижу в лужах огни.

День —

день у каждого свой,

и под мокрой листвой

мы, как ветви, одни.

Год —

год по листьям скользя,

за завесой дождя

все туманней друзья.

Где —

где поднимет рука

мотылек огонька,

сигаретой дымя.

Что —

что напомнит тебе,

в твоей новой судьбе,

что напомнит меня?

Пусть

это будет не грусть,

пусть узор на ковре

или снег в ноябре.

(Юный снег в ноябре.)

20–21 марта 1971

Прощание с землей

Не глупо ли прощаться с тем, что было?

Ведь прошлое — оно всегда при нас.

И все, что отболело и остыло, —

все в памяти, пусть было только раз.

Простимся с тем, чего уже не будет:

прощай, богоподобная Бриджит!

И все для нас несбывшиеся люди,

которым наш восторг принадлежит.

Прощайте, пляжи Рио-де-Жанейро —

невиданный, благословенный край!

Прощайте, фрески, что писал Сикейрос!

Не знающий меня Париж — прощай!

Прощай, порядочный туманный Лондон,

где, как один писатель говорит,

под бомбами «Отелло» шел. А впрочем,

Россию этим трудно удивить…

Перечислять, боюсь, не хватит жизни —

прощай, мне незнакомая Земля.

И все, меня любившие в Отчизне,

кого до смерти не узнаю я…

Без убежденья здесь поставим точку.

Прекрасен снег над серою Невой.

Представимте, что он такой же точно

над Сеною и Темзой… Боже мой!

Всего милей родимый дом в сравненье

с чужим — об этом сказано давно.

Покажется приметой отклоненье.

Да сравнивать — вот жалость! — не дано.

Утешимся березовою рощей,

с листом осенним разделив печаль…

Жаль не того, что нет, а то, что проще

любить, что под рукой, — вот это жаль.

15–18 января 1978

Как данность, мы принимаем то обстоятельство, что за время нашей короткой жизни мы не успеем посмотреть даже такую сравнительно маленькую поверхность нашего мироздания, как поверхность нашей планеты Земля. И вроде бы грустить по этому поводу нет никакого резона. И тем не менее на эту бессмысленную тему мне захотелось попечалиться.

1978

Прощание с родиной

Валерию Молоту

Я прощаюсь со страной, где

прожил жизнь — не разберу чью.

И в последний раз, пока здесь,

этот воздух, как вино, пью.

А на мне, земля, вины — нет.

Я не худший у тебя сын.

Если клином на тебе свет,

пусть я сам решу, что свет — клин.

Быть жестокой к сыновьям — грех,

если вправду ты для них — мать.

Первый снег — конечно, твой снег!

Но позволь мне и второй знать.

А любовь к тебе, поверь, есть —

я и слякоти твоей рад.

Но отрава для любви — лесть.

Так зачем, скажи, ты пьешь яд?!

Ты во мне, как я в тебе — весь,

но не вскрикнет ни один шрам.

То, что болью прозвенит здесь,

клеветой прошелестит там.

Я прощаюсь со страной, где

прожил жизнь — не разберу чью.

И в последний раз, пока здесь,

этот воздух, как вино, пью.

3 мая 1973

Я спел в начале семидесятых годов песню, в которой говорилось, что я прожил в этой стране жизнь, только чью — не пойму. Я знал, на что иду. Ведь в этой песне я эмиграцию поддержал. Спел эту песню у себя в Ленпроекте, а на следующий день меня вызвали в отдел кадров. Там сидел человек, типичный такой, с внимательным взглядом. Он что-то мне говорил, неважно что — все уже было решено заранее. А решено было меня не трогать. Я остался работать на своем месте, но концертов мне больше не давали.

Конечно, напрямую мне никто ничего не запрещал. Но то в зале перед моим выступлением труба лопалась. То я три часа летел на самолете на свой концерт, а там ключ от зала не могли найти. Словом, я все понял. Спокойненько так все было обтяпано, культурненько. И пожаловаться не на что. Изредка попеть все же давали, так, в глуши где-нибудь. Чтобы не делать из меня в глазах народа мученика, чтобы не плодить в стране диссидентские настроения.

22 марта 1994, Санкт-Петербург

Псков

Помнишь этот город, вписанный в квадратик неба,

Как белый островок на синем,

И странные углы косые?..

Жаль одно, что я там был тогда, как будто не был.

Помнишь церковь, что легко взбежала на пригорок

И улеглась на нём свободно,

Отбросив руку с колокольней,

Как лежал бы человек, спокойно глядя в небо.

Ветерок относит тени и друзей, и женщин, —

Что ж, разве это не прекрасно,

Что верить до конца опасно…

Неужели ты чего-нибудь другого хочешь.

Две свечи в ногах, а сами станут в изголовье.

Вот фотография… прекрасно,

И время над тобой не властно.

Слава богу, та, с косою, нас ещё не ловит.

Стены этих храмов по глаза укрылись в землю.

И добрые седые брови,

И в жёлтых бородах — улыбки…

Неужели ты в ответ не хочешь улыбнуться?

Камни нас в лицо узнают и запомнят камни.

Ну, разве нам с тобой не ясно,

Что всё устроено прекрасно…

Лица их в морщинах, тяжкие тела их — помни.

Так лежал бы человек, спокойно глядя в небо…

9-12 декабря 1967

Псков был первый старинный русский город, в котором мне довелось побывать.

Нам повезло: познакомились с замечательным человеком, псковским художником Всеволодом Петровичем Смирновым. Послушал он мои песни и решил показать нам свой город:

— Сейчас час ночи. Поспите часа два, а в три пойдем на Великую рассвет встречать. Вам это надо видеть.

Псков покорил естественностью, с которой вписывались в пейзаж все его древности, какой-то непреднамеренной, уютной жизнью всей этой трогательной старины. И сразу я почувствовал этот город, как бы «вписанный в квадратик неба»…

Сначала появилась мелодия — странная, с постоянными повторами. Мне она почему-то напоминала французский шансон. Но когда пришли слова, я понял: ничего тут нет французского, это типично русская народная напевность с повторами, характерными именно для нашей песни.

Послушав ее, Всеволод Петрович сказал: «Да, это — Псков…»

1977, Куйбышев

Песня «Псков» в 1969 году на Втором всесоюзном конкурсе на лучшую туристскую песню была удостоена третьей премии.

Путешествие из Москвы в Петербург

Томительно пела гитара,

качался под ветром ковыль.

Катился возок мимо «Яра»,

тревожа российскую пыль.

И скука сменялась тоскою,

натужно сипели, поршня

За окнами шло Бологое —

Все мимо да мимо меня.

А скорость росла без причины —

венгерский летел тепловоз.

Стояли в проходе мужчины,

держась за дымки папирос.

Ночными залитый огнями,

как кто-то когда-то сказал,

мелькнул уже где-то под нами

красавец Обводный канал.

Дрожит, затихая, ракета,

вплывая в прозрачный вокзал…

…А я лишь заметил соседа

и все-таки вновь опоздал.

15 апреля 1970

Путь домой

Ну вот — случилось. И день настал,

как я представляю, равный

всему, чего я боялся и ждал, —

день пониманья правды.

Ни блеска в небе, ни тени здесь —

предметы равны предметам.

А вот — голограмма, и в ней я — весь,

одетый — словно раздетый.

Джинсы, кроссовки — пусть полторы.

Ну, сотню потянет куртка.

На «кэш»[24] — двадцатка, и хоть умри, —

все четко, как это утро.

Продолжим опись. Надежды — нет.

Зато есть мечта. Мечтенка.

Застыть на этом. На том, что есть.

Не потерять — и только.

Поскольку дальше — ступеньки вниз.

(С календарем не спорят.)

Хоть нет команды: «Поймать. Казнить!»,

но казнь идет полным ходом.

Знамена, стяги. Парад идей.

С любою — на свалку прямо.

Шучу. Всего лишь — тяжелый день:

день пониманья правды.

6 мая 1991

Перелет Чикаго — Цинциннати — Нью-Йорк

Разговор

— Твои туфли, как кроты —

черной замшею.

А мне плевать, что хочешь ты, —

я же замужем!..

«За ресницею глазок —

как за облачком.

А ворошиловский стрелок

целит в яблочко».

— Ну что ты знаешь про любовь! —

все по-книжному…

Да ты ж не самый — ты любой!..

А я нежная…

«Звери прячутся в лесах,

в небе ласточки.

Ветерок по волосам —

моя весточка».

— Твои руки, как ножи,

как двуликие.

И куда ни положи —

всюду бликами…

«А ты головку подними,

ты глаза в глаза.

Ненадежно быть людьми —

проще быть в лесах».

— Дурачок ты, дурачок

необученный!

Для тебя что ни толчок —

то и к лучшему…

«Раз картечь заряжена, —

значит, стрельну я…

И какая ж ты жена —

ты ж отдельная».

— Твои губы — как кроты —

все напортили…

А стрелок-то мой — не ты,

он без портфеля!..

8-11 июля 1966

Размышление в самолете

Какие мысли бродят в голове,

когда от зданья аэровокзала

автобус отплывает без сигнала

и, плотоядно чмокнув, щелкнет дверь?

Когда в дороге остановок нет

и не выходит каждый где попало,

и чтоб ничто шоферу не мешало,

он выключает нас и гасит свет?

Легки толчки, достаточен уют,

когда принадлежишь Аэрофлоту,

и маленькие, точные заботы

забыться и забыть их не дают.

Они дерут нам кожу, как наждак…

Но есть клочок, где номер нацарапан,

который вознесет тебя по трапу,

а те, что суетятся, — будут ждать!

И в этом суть: знак равенства лукав.

Равны мы, если всем всего хватает.

Но если нет, то в жилах заиграет

иной закон: сумеешь — значит, прав!

И ты в полете чувствуешь родство

к соседу с треугольными глазами:

и ты, и он всего достигли сами,

и видно по повадке — это свой.

«Который час?» — нейтрально спросишь ты.

И он рукав свой отогнет любезно

(Ах, как приятно быть порой полезным!),

и в желтых волосах сверкнут часы.

И на земле ты все еще борец.

И вообще — ты опустился сверху…

Тут важно не забыть: окончен рейс,

И можно превращаться в Человека.

28 ноября 1977 — 7 января 1978

Размышление в стиле блюз

Когда подойдет все это

и ввысь отлетит тоска,

и воздуха всей планеты

не хватит на полглотка,

когда ночные созвездья

проступят на потолке, —

не верю, что вот он, весь я,

на жесткой этой доске.

Как были мы — так и будем,

и, верно, Создатель прав:

уйдет, что не нужно людям,

и имя этому — Прах!

Иначе подумать страшно,

как в землю вместить одну

усопших и в битвах павших

мильярды сердец и душ, —

ее порвало б от боли,

порвало на сто частей.

Но чья-то лелеет воля

беспечных ее детей.

Как воздух хранит животных,

как море — холодных рыб,

так тысячи тысяч мертвых

хранят мильоны живых.

Я чувствую их дыханье,

когда своего не взять,

и легкие их касанья,

их слабый и долгий взгляд.

Их зов настойчив и ясен,

и в нем растворится страх:

«Не бойся, тот мир прекрасен,

а здесь останется прах!

Ты есть, ты будешь, ты нужен!»

И верю — я буду весь

в любом, кому станет хуже,

чем мне, лежащему здесь.

9 октября 1978

Размышление под шум дождя

По черепу молотит дождь,

молотит дождь по мокрым стеклам,

и повергает ветер мокрый

дома в медлительную дрожь.

Какую грусть и полноту,

какие мерные созвучья

рождает заурядный случай

и монотонный ровный стук.

Его биеньем снесены,

спокойно отплывают мысли,

где видится не столько смысла,

сколь равнодушья тишины.

Ну, например: как свой черед

имеет всякая погода,

так мысль, что властвует народом, —

лишь та, которой ждет народ.

Нет, новизны здесь не найдешь:

к чему готов, тому и править.

Мы можем умничать, лукавить,

но толку с этого — на грош.

Увы, предел есть для всего:

предел любви и пониманья,

и счастье первоузнаванья —

околица, свое село.

А дальше — смутный, чуждый лес,

где все не только незнакомо,

но все совсем не так, как дома —

иных законов темный блеск.

Как в стан опасного врага,

туда идут лишь одиночки,

отодвигая влажной ночью

околицу на полшага.

И в этом все?.. Я так и знал:

нет и намека на открытье —

всего лишь слабое наитье,

и вновь пуста моя казна…

В какой бы красочный наряд

мы сказанное ни одели —

на дне короткая идея,

всего два слова: шум дождя.

21 октября 1978

Реквием

Памяти А. Галича

Открываем счет потерь

в нашем цехе, в нашем братстве.

И не стоит разбираться,

а тем более — теперь.

Открываем счет потерь.

Говорят — нелепый случай.

А какое средство лучше?

Все равно — в итоге Цель.

Случай — тоже не слепой:

где в основе — боль и нежность,

случай — это Неизбежность

и диктуется судьбой.

Над израненной душой

стынут в вечном карауле

те, кто раньше нас уснули,

тот, кто раньше нас ушел…

(Пусть вам будет хорошо.)

Пусть тебе наступит там

то, что здесь не наступило:

среди лиц, для сердца милых,

избавленье от креста.

Пусть не требует судьба

за чужую боль к ответу.

В мире равновесном этом

воцарится вечный Бах.

И родится сам собой,

здесь тобою не рожденный,

тот напев, что вечно ждем мы:

«Аллилуйя, Любовь!»

«Аллилуйя, Любовь!»

5 марта — 19 мая 1978

С Александром Аркадьевичем Галичем я имел счастье быть знакомым и даже был дружен немного, как младший со старшим. Когда я сочинял эту песню, мне все время хотелось (держалось в душе такое ощущение) высказать в этой песне то, что было в Галиче изначально заложено, как мне казалось, и служило двигателем всего, что он делал, и было как бы не реализовано впрямую — его лирическое, его доброе начало. Александр Аркадьевич, конечно, был человеком великой любви к людям, при всем понимании их мерзости и мелкости… Вот об этом песня.

1989

Распятие

Вздымается распятие,

и руки — врозь,

раскрыты для объятия,

и в каждой — гвоздь.

И путь навечно выстелен

перед тобой,

и с каждой новой истиной —

иная боль.

…Горит в ночи распятие

лицом на вест,

и исповедь — не снятие,

а новый крест.

12–15 апреля 1964

Родная земля

Ручей по оврагу

бежит не спеша.

Великая радость

и жить и дышать.

Я землю родную,

как мать, обниму,

и что не услышу —

то сердцем пойму.

Во мне отдается

дыханье твое

от бухты Охотской

до южных краев.

Не эту ли радость

с собою принес

на крымскую землю

сибирский мороз.

Вот ночь настает,

засыпает земля,

колышут ее

золотые поля.

Бескрайнее море

зеленой тайги,

укрой мою землю,

согрей, сбереги.

Февраль 1972

Песня «Родная земля» какая-то странная. Самодеятельность у меня уже была. Писал с этим прицелом для девочки, чтобы многоголосье получилось. Она без второго слоя, там нет сомнений, горечи… Хотя как может не присутствовать горечь для нормального человека в этой стране в любой песне?

1989

Романс

День за днем, а год за годом катит.

Время вдруг становится судьбой.

Ни на что его уже не хватит —

лишь на безоглядную любовь.

То люблю, что оказалось рядом,

до чего рукою дотянусь.

Ничего другого мне не надо,

и назад уже не оглянусь.

За спиною холмик остается,

крестиком под ноги ляжет тень —

не про это ли всегда поется,

если даже в песне — ясный день?!

Вновь зима над милыми местами —

сколько их осталось впереди?

И земля, расшитая крестами, —

белою рубахой на груди.

22 ноября 1985 — 24 января 1986

Сегодня я здесь стою…

Сегодня я здесь стою.

Мне радостно, что я с вами.

Гитару держу свою,

и лица плывут в тумане.

Я с каждым из вас знаком.

Здравствуй, аудитория!

И что б ни случилось потом,

это моя территория.

Это мои друзья,

рыцари наших песен,

отчетливо вижу я

наш круг. Он хоть мал — но тесен.

У каждого жизнь своя,

но в чем-то мы все — как дети,

и это — считаю я —

важнее всего на свете.

1977 (?)

Семейное танго

Гротеск

Нас кольцами торжественно венчают,

но лучше ли, скажите, быть вдвоем?

Мы с глупыми, естественно, скучаем.

От умных, извините, устаем.

Как новая на старую минута,

так новый спор похож на старый спор.

И как-то так выходит почему-то,

что нет и дня, свободного от ссор.

Одно лицо мучительно белеет,

другое — все синее и синей.

Ну что ж тут удивляться — тот, кто злее,

тот, значит, тот, конечно, и сильней.

И сонное, тупое равнодушье

несешь привычно, словно бык — ярмо.

И как поверить, что бывает лучше,

когда итог известен все равно.

Потом без удивленья замечаем,

что это спуск, а вовсе не подъем,

мы с умными теперь уже скучаем,

от глупых, как ни странно, отстаем.

И все проблемы, бледные, как тени, —

любить и верить, помнить и жалеть, —

не требуют ни слов, ни обсуждений

и сводятся к проблеме — уцелеть.

4 мая 1980 — 7 января 1982

Сентиментальная песня

Хочешь —

немного теплой грусти,

немножко страшных сказок

и капельку огня.

Сядем,

слова-лгуны отпустим,

и показные фразы

нас больше не манят.

Где-то

рыдает мокрый ветер,

стучат к кому-то в двери, —

нам хорошо с тобой.

Знаешь —

а счастье есть на свете,

и это счастье — верить,

быть не совсем одной.

Октябрь 1962

Сигаретой опиши колечко…

Сигаретой опиши колечко,

спичкой на снегу поставишь точку.

Что-то, что-то надо поберечь бы,

а не бережем — уж это точно.

Обернется золотою рыбкой,

захочу — шутя поймаю шапкой.

Кажется вначале просто гибкой,

приглядишься — оказалась шаткой.

Э, да что там ждать — скорее в норку!

Отложи до завтра все догадки.

Что ты скажешь — маленькая горка,

а такая трудная повадка!

Сигаретой опиши колечко,

спичкой на снегу поставишь точку.

Что-то, что-то надо поберечь бы,

но не бережем — уж это точно!..

18 апреля 1964

Следы

Следами выбита дорога

длиною в сотни долгих лет.

Следы… следы — о, как их много!

Я в чей-то попадаю след.

Вот сын аптекаря из Бреста.

Вот юный венский музыкант…

Да разве есть такое место,

где спрос на ум и на талант?!

И старый сказочник из Кельна

спешит зачем-то в Амстердам —

всегда оттуда, где нам больно,

всегда — неведомо куда…

Среди домов, пронзивших небо,

где реки золота текут,

где хватит всем питья и хлеба

и где с тобою нас не ждут,

среди подстриженных лужаек

под сенью сонных облаков

один из тысяч попрошаек —

скажи, ты к этому готов?

Но есть еще клочок надежды —

господний сладостный плевок.

Одни крушенья там найдешь ты —

я б тоже плюнул, если б смог.

Здесь речь взрывается картаво,

как и две тыщи лет тому,

и как к воде — цветы и травы,

в нас что-то тянется к нему.

Как и везде, нас здесь не любят.

Мы всем помеха, как везде…

О люди, нашей крови люди!

Ну что поделаешь — мы здесь!

Клочок земли над теплым морем —

скрещенье наций и надежд.

О чем кричим, о чем мы спорим?

Другого не было и нет.

И маскируется под случай

то, что является судьбой:

клочок земли — других не лучше,

но нет других у нас с тобой!

20 января — 6 февраля 1992

Сон

Колыбельная

Сыну

Ночь опускается, глазки слипаются,

месяц над крышей плывет.

Мама над детской кроваткой склоняется,

руку на лобик кладет —

сон для сыночка зовет.

Видишь, спешит, кувыркаясь и падая,

к нам золотой паучок.

В лапках его многоцветною радугой

легкая нитка течет.

Тронь его пальчиком — он не боится,

послушай неслышимый звон.

Здесь что захочется — то и случится,

и все называется «сон».

Вот и натянута рамкою радуга

по четырем сторонам.

Чем нас с тобою сегодня порадует

этот волшебный экран?

Что там откроется нам?

Катится, катится слон на колесиках,

рыбка с мотором летит.

Мишка лохматый на лодке проносится,

кот на дуделке свистит.

Ну, наконец-то! Пыхтя паровозиком,

на самосвале верхом —

кто же там едет —

в руке пистолетик,

включенный фонарик —

и лопнувший шарик,

цветной календарь —

и сестренкин букварь,

и заячья лапка,

и папина тапка,

и маленький кубик

по прозвищу «рубик»,

куда ж карандаш?

А за щечку — куда ж!

как птички на ветке —

соседки-конфетки,

ну как же тут быть —

ничего не забыть?

Какой замечательный сон!

И сверху всего — телефон.

…Быстрыми лапками рамка сомнется,

слетит паутинкой с лица,

только улыбка на нем остается,

как солнечный блик на листах,

в луче золотая пыльца,

льющийся свет без конца.

10 ноября 1985 — 7 февраля 1986

Сонет о глазах

Слабеют к старости глаза —

глаза совсем не держат влагу.

Не потому, что мышцы слабы,

а потому, что голоса,

как нервы наши, обнажились,

и связки это или жилы —

хотя и знаешь, не сказать.

И изумленная строка,

уже не помещаясь в горле,

пуская веточки и корни

в волосиках и коготках,

цепляется за что придется,

и это дрожью отдается:

лицо дрожит, дрожит рука.

И дрожь передается струнам,

и мишура слетает с них,

и блеск металла как-то сник,

такой уверенный у юных.

Зато пронзительнее стал

и ярче даже, чем металл,

луч состраданья. Стало трудно.

Что прежде видел не любя —

все, все проходит сквозь тебя.

28 сентября — 15 октября 1986

Спасибо

Дополнение к «Песне о правах»

Посвящается жене — любимой

Спасибо, моя родная,

доверчивая моя!

Все то, чего мы не знали, —

теперь это знаю я.

Родная моя, спасибо

за эту святую власть,

что вместе с твоею силою

тобой мне передалась.

Спасибо, мой храбрый воин,

отважный мой командир!

Будь ясной и будь спокойной —

я справлюсь теперь один.

Пружинисто-осторожно

мы двигались, не дыша.

Теперь это все не нужно —

не бойся за первый шаг.

Тебя лишь рассвет разбудит,

а бури пусть мне трубят.

Не бойся за все, что будет,

и главное — за себя.

Войска твои не на марше —

дай отдых своим коням.

Не бойся за тыл, мой маршал,

и главное — за меня.

Будь слабою — в этом сила,

и наших полков не счесть!

Не бойся за все, что было.

Будь счастлива всем, что есть.

7–8 апреля 1978

Стала улица — кто-то сердится…

Стала улица — кто-то сердится,

кто — торопится, кто — никак.

Стала улица — власти хмурятся:

все же улица — не пустяк.

То ли вышло все электричество,

то ли пробки кто пережег.

То ли качество из количества:

диалектика — и прыжок.

И стоят в затылок троллейбусы,

и сугробы рядом растут:

нет машин, а дворники ленятся.

И в конюшнях лошади ржут.

Дети бегают — не положено! —

посредине — не по краям.

Положение очень ложное:

бегать, собственно, надо нам.

Стала улица — и завод стоит.

Самолет не смог улететь.

Бомбы — в ящиках, ядра — в атомах…

Сказка кончилась… дали свет.

3–6 февраля 1967

Было потрясение, такой эпизод. Я тогда жил на улице Плеханова, пытался как-то добежать до троллейбуса и опоздал на него. Обидно. Стал ждать следующего, повернувшись лицом в ту сторону, откуда он должен был прийти. Посматривал на часы, мялся. Вместе со мной стоял на остановке парень, следил за моими телодвижениями: скучно же так стоять. И когда я сказал в пространство: «Черт! Ну как жалко, что он ушел…» — он как бы ждал этих слов и сказал: «А он вообще-то не ушел…» С мистикой мы были мало знакомы, и поэтому во мне что-то оборвалось… Я потухшим голосом говорю: «Как не ушел?» — «А вон стоит». Я повернулся и увидел стоящий без огней троллейбус, покинутый пассажирами. И вдруг эта улица-кишка превратилась в сказочную: падал снежок, стоял заносимый этим снежком троллейбус, следы его колес тоже уже заносило. В общем, если чуть-чуть экстраполировать ситуацию, эта обессвеченная, обезлюдевшая улица — кусочек цивилизации, в которой вдруг выключили энергию… Что будет? Интересно… Песня «Стала улица» об этом и написана. И еще с теми самыми пацифистскими настроениями, которые и тогда, и позже, да и всегда во всех нормальных людях присутствуют.

1989

Стихи нам дарят красоту…

Стихи нам дарят красоту,

сбирая за чертой черту

в извилисто-капризной

текучей нашей жизни.

И без ее высоких черт

тебя ни ангел и ни черт

не сделает поэтом…

Но нынче не об этом.

Любовь — вот чудо из чудес!

Что наша жизнь, простите,

без сияющего чуда?!

Но это — не отсюда.

О чем же разговор? О том,

как катишь в гору грязный ком

подтаявшего снега,

а в небе — только небо.

И нужен ли кому твой труд?

Слова «потомки разберут» —

банально-обиходны,

а жизнь — она ж проходит.

И вдруг когда-нибудь потом

ты ощущаешь за плечом

уверенные крылья,

и нет уже бессилья.

[1976–1977]

Страна для евреев

Здесь даже арабы трещат на иврите,

здесь флаг с «могендовидом»[25] реет.

Здесь нету проблемы антисемитов,

но встала проблема евреев.

Я каждое утро влипаю в газету:

ну что там Шимоны, Шамиры?

Все делят портфели? А их уже нету?

Так где они, ваши квартиры?

Мы знаем про то, как вы сильно нас ждали, —

листовки, газеты, брошюры

про это шумели-кричали-шептали,

кружась над Россиею хмурой.

Ну вот мы и здесь. Солнце южное греет,

и что же увидели все мы?

Страна для евреев — ей не до евреев.

У них есть другие проблемы!

Теперь вот Шамир выдвигает Шарона —

мы слышим восторженный лепет.

А кнессет — тут голубь, там ястреб, ворона,

и всяк свое гнездышко лепит.

Ребята, очнитесь! Вопрос не в квартирах

и даже не в нас, если глубже.

В стране для евреев, единственной в мире,

не может быть хуже и лучше.

Жить можно богато, и жить можно сносно,

но сносно должно быть любому!

Покой и уверенность — корень вопроса.

Без них нет понятия «дома».

Россия еврею — не мать, как ни горько.

Но шли мы, а не уползали.

И нас выпрямляла и двигала гордость

за маленький гордый Израиль.

Сносить униженье в Америке сытой

незваным гостям — неизбежно.

Но дома, в Израиле, с сердцем открытым

оно убивает надежды.

Пройдите в любые мерказы, мисрады[26]!

Рав[27] Перец, не бойтесь, пройдите!

Мы вас там не тронем, хотя было б надо!

Но больше про это не врите.

Я сам бен-Ицхак[28] и спрошу у Ицхака —

у главного, ради примера:

«Премьерство — ваш бог? А все прочее — как-то?

Тогда вам не место в премьерах!»

Пора закруглять и, возможно, скорее.

Скажу напоследок неслабо:

в стране для евреев — сначала евреи!

А после — весь мир. И арабы.

6-16 июля 1990

Страшные частушки

Ты чего стоишь, качаясь,

тонкая рябина?

А наши славные войска —

от Праги до Берлина.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Нас не трогай — мы не тронем,

тронешь — спуску не дадим!

Недобитые евреи

подорвут социализм.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Над Россией небо сине,

а над Прагой — черное.

Наши соколы летят —

чехи смотрят в сторону.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Комсомолочку мою

на завод отправлю.

А сам я в армию пойду

и страну прославлю.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Ехал грека через реку,

ехал строить Парфенон.

Но пришли туда узбеки,

и теперь разрушен он.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Надо мною — синий шелк,

а подо мною — бархат.

Если где и хорошо,

так только в нашей партии.

Правильно, правильно,

совершенно верно!

Правильно, правильно,

совершенно верно!

23 августа 1968

Суходольские страдания

Нынче холодно, ребяты,

нынче дождик сыплется.

Третьи сутки льет, проклятый, —

все дрожит и зыблется.

Говорить вообще не стоит —

если только матерно.

Но моральные устои

надо пересматривать.

То да се — друзья, мол, жены —

к черту опасения.

Тут уж, братцы, не измена —

тут уже спасение.

И в промозглом одеяле

кто там с ходу врубится:

баба в духе Модильяни

или в духе Рубенса.

Так хватай ее в охапку

и твори художества.

Вот и все. Позвольте лапку.

Мол, гуд бай. До дождичка.

Мы штормовки надевали,

говорили глупости.

Ох, подвел нас Модильяни,

и кто бы ждал от Рубенса.

Все пройдет. Свернем палатки

Растечемся в улицы.

Жизнь пойдет своим порядком.

Этот дождь забудется.

Вдруг звонок зимою грянет.

Кто-то спросит с ужасом:

«Братцы, кто здесь Модильяни?

Вам привет от Рубенса».

Эх, как пелось — так бы грелось!

А пока мы мокрые.

В нашем теле отсырелом

наши кости чмокают.

Все уже вообразили —

так шагни отчаявшись.

Нет, я твердый, хоть и синий —

так и не решаемся.

17–18 августа 1987

Схема

Нам было по восемнадцать,

и схема сложилась полностью.

Тут я остановился

и бросил: «Ну что ж, прощай!»

Мы оба были гимнасты.

Занятия кончались в полночь.

Стояли мы у развилки,

и свет лежал на плащах.

Я жестко добавил: «Хватит

и вздохов, и слез комедий!»

Я был непонятно резок,

загадочно гневен был,

потом развернулся круто

и поступью мерно-медной,

с утроенным как бы весом,

двенадцать шагов отбил.

И словно труба пропела,

едва только я услышал

летящий за мной вдогонку

знакомый стук каблучков.

(О сладостный яд победы!

Ты вроде летишь все выше,

но падая! И вся тонкость —

что именно в грязь ничком!)

Но мало мне и победы!

Признания пораженья

я требую! (Чем ты мельче,

тем больше требуешь ты.)

И через плечо — по схеме:

«Ну что тебе?» — с раздраженьем.

И схема туза мне мечет:

«Не буду больше. Прости».

— Чего ты больше не будешь?

— Не знаю. Всего, что хочешь.

Ну, если так, то, наверно,

прощенья момент настал.

И плащ мой ее вбирает,

и только трясутся плечи,

и схему закономерно

венчает хеппи-финал…

…Но как-то теряет цену

законное ликованье,

когда, словно преступленье,

взросло оно на стыде.

И я ненавижу схемы,

и эта, что перед вами,

и первою, и последней

осталась в моей судьбе.

Противно, когда по схеме

людей обзывают «массы»,

и лозунги по макушкам

пощелкивают кнутом.

Но, жизнь проведя со всеми,

в любом человеке мастера

вижу я, а не пешку,

и, верно, умру на том.

В упор я не вижу «массы»,

но есть Человек и Мастер!

На том я стою полвека,

и значит — умру на том.

15 октября — 5 ноября 1987

Впервые я пел шести лет от роду в госпитале в блокадном Ленинграде. С тех пор сохранил почти физическое ощущение хрупкости и ранимости человека, понимание необходимости бережного и уважительного отношения к каждой человеческой личности.

Меня возмущает, когда в песне, в жизни не замечают одного, отдельно взятого человека. Для меня не существует «массы трудящихся», но есть Человек и Мастер. Об этом моя последняя песня «Схема».

1988, Саратов

Сын века

Ах, как двадцатый век хитер,

не любит он эффектный вид.

И рвущемуся на костер

как раз костер и не грозит.

Скорее будет все вот так:

тебе предложит век-хитрец

какой-то красочный пустяк,

и ты воскликнешь: «Молодец!

Один нажим — и вот он, приз!

Уже шатается стена!»

Веселый ждет тебя сюрприз,

поскольку то была цена.

Цена за принятую роль,

а впрочем, коль она мала,

и ты кипишь еще, изволь, —

добавим, экие дела!

И ты сидишь с набитым ртом

среди похожих, среди всех

в недоумении тупом

и жаждешь ласки и утех.

Конец 70-х

Танец старой газеты

За оградой, черною оградой,

у ступеней красной колоннады

белый снег внизу,

чистый, как в лесу.

На снегу, случайный, как прохожий,

розовой поземкой запорошен,

гордый, как луна,

ломкий, как струна, —

старый лист — когда-то был газетой,

но уже давно забыл про это —

чуть привстал, шурша,

сделал первый шаг…

Он стал на носочки и поднял над снегом плечо,

и вот уже края его трепещут, как крылья,

и ломкая грудь выгибается вздутым плащом,

и в каждой бывшей строчке, в каждой букве — усилье.

Ах, что же толкает меня на холодный металл?

Он мрачен — ну конечно же, усталость, усталость.

Ну, милый, ну правда же, — просто ты очень устал.

Но я уже лечу, уже немного осталось…

Трое, трое — вечно втроем:

бумага, чугун и ветер.

В ней — порыв, и сдержанность — в нем,

и не виден третий.

За оградой, черною оградой

Белый снег внизу…

Февраль — 23 апреля 1968

Тане

Неведомо как за незримой иголкой

струится незримая нить.

И мне этой женщины хватит надолго —

ах, только б ее сохранить!

Ах, только бы легкие пальцы летали

над сумрачным нашим житьем,

ах, только б незримые дыры латали

волшебные руки ее.

На ниточке этой, как на пуповине,

единою кровью дыша,

два сердца, скрепленные по сердцевине, —

они и зовутся «душа».

Когда же дыханье и тело едины,

понять не составит труда:

мы неразделимы и необходимы,

и это — уже навсегда.

Не верю в богов, во второе рожденье,

ни в скорый и праведный суд.

Надежда одна — что в последнем паденье

летящие руки спасут.

А если и им не дано дотянуться

иль силы не хватит в крылах, —

спасибо судьбе, что смогла улыбнуться,

и жизни — за то, что была.

25 апреля 1992

Таня

Солнце в крыши опускается,

а я по-прежнему шутю.

Наша бочка рассыхается,

и вода из ней — тю-тю.

Ветер свистнет по-разбойничьи,

дверь захлопнется за мной.

Знаменитые покойнички

лягут в струнку под стеной.

Нету брода на Москве-реке —

есть замоскворецкий мост.

И китайские фонарики

освещают мой погост.

По мосту или по бревнышку —

ах, какая ерунда! —

мне подмигивает солнышко —

«лишь вода была б вода».

Сосчитать в перилах палочки —

разве это пустяки!..

Ну прости меня. Пожалуйста.

Ну пожалуйста — прости.

22 марта 1966

Тебе

Ах, не дели ты с музыкой слова —

они, как мы с тобой, неразделимы.

А если не сольются воедино,

то лгут слова, а музыка права.

Ну что еще так нежно обоймет?

Так глубоко на дно души заглянет?

Поманит, позовет — и не обманет,

и все печали до конца поймет?

Ах, не ищи ты трещинку в любви,

не проверяй кирпичики на прочность,

а то ведь вот случится как нарочно —

со страху страхи сбудутся твои.

А ну-ка загляни судьбе в глаза —

увидишь только то, что сам захочешь:

от веры до сомненья путь короче,

намного, ох, короче, чем назад.

Ах, не пускай ты ревность на порог —

она и ненасытна и всеядна.

И ты пропал, когда промолвил: «Ладно!

Проверим подозренья хоть разок».

Сомненья дьявол ловок и хитер:

погашенное — снова жжет страданье.

И не стремись услышать оправданья —

они поленья в этот же костер.

Ну, не надо — пусть напев беспечный

успокоит душу и умерит боль.

Страх с любовью — они рядом вечно.

Значит — любишь, если и с тобой.

Ах, не дели ты с музыкой слова…

Ах, не ищи ты трещинку в любви…

23 ноября — декабрь 1984

Песня «Тебе» написалась одним дыханием и с мелодией. Потом я подумал, что мелодию сдернул с итальянской песни Аль Бано и Рамины Пауэр. Это тот самый случай эстрадной песни, когда нужно делать что-то похожее, но непохоже. Кукин просто содрал свою знаменитую «За туманом» у Доменико Модуньо один к одному. Я Юру не ругаю, конечно, просто говорю, что так он решил для себя. А я сделал это совершенно несознательно. Просто когда это обнаружил, менять не стал; нет, песня другая, но истоки видны.

1989

Телефон-автомат

Я вишу на стене, два гвоздя меня держат за плечи,

мое чуткое ухо придвинуто к вашим губам.

И черны небеса, и как надо, но, милые, нечем

хоть бы малую свечку затеплить надеждою вам.

И поняв — не смеюсь, что за стенкой и солнце, и небо.

Голубые бегут, голубые, как жизнь, облака.

Я железный сундук, как судить мне о том, где я не был?

Но и то, что я знаю, мне вынести, вынести как?!

Вот монетка провалится, пискнут мои позывные.

Торопливые звуки покатятся по проводам:

«За меня не волнуйтесь — со мной все в порядке, родные».

Он живой, он живой еще — вот что услышится там.

Но ведь он — это я, и сейчас я расплавлюсь, пожалуй, —

две горячих волны жарко бьются в моих контурах:

рядом боль и надежда, оттуда безмерная жалость,

и над всем — от натяга звенящий, немыслимый страх.

А слова все круглее, и фразы скользят все бодрее,

и взорваться истерикой каждая может — лишь тронь.

Я беру на себя, я ушей им не жгу — только грею,

и сжигает меня опаляющий душу огонь!

Вот отбой. Но за первой ложится вторая монета.

Сколько их еще будет! И сколько, давясь, я сжевал!

Я горю — это точно! Мне больше не выдержать это!

Был такой на кресте — как же звали его, как же зва…

…Ну ведь надо ж такое — сломался, пока говорили.

Эй, сестра, вызывайте механика — старую рухлядь чинить.

Мы толклись на площадке, от врачей потихоньку курили,

и в дыму сигареты я все это насочинил.

А картинка сложилась, как видите, точная.

Адрес тоже имеется — слава богу, теперь уж не мой и не ваш:

Ленинградская область, платформа Песочная,

институт онкологии, третий этаж.

5 августа 1981 — 19 ноября 1983

Тоска мерцает…

Тоска мерцает,

грусть — неуловима.

Осколки радости —

острей алмаза.

А лик любви

всегда многообразен.

Но ложь — безлика.

6 мая 1964

Тройка

Тройка скачет, тройка мчится,

зыбким кругом стали спицы,

колесо через страницу катит.

Мы глядим из переплета,

как мелькают те ворота,

где всегда за выход кто-то платит.

Ах зачем лететь куда-то —

ведь и так печаль крылата,

да и много ли нам надо — хватит.

Есть во всем своя природа:

знать, у бойкого народа,

обгоняя мимоходом ветер, —

нет обмана здесь нисколько —

улетает птица-тройка,

только мест на этой тройке нету…

Все сбылось и очень точно —

тройка в небе стала точкой,

мы остались в одиночку с веком.

Наш удел давно известен —

чей земной, а чей небесный.

Все нам кажется, что честен случай.

Но уж если губы режут

удила, как на манеже,

так зачем себя надеждой мучить.

То рыдает, то хохочет

под дугою колокольчик.

Тройка скачет, куда хочет кучер.

То рыдает, то хохочет

под дугою колокольчик —

тройка скачет! И не хочет — скачет.

Встанут новые рассветы,

но всегда правы поэты —

вот, пожалуй, все, что это значит.

19–21 марта 1979

Улица моя

По булыжной мостовой

чиркают копыта.

Гром телеги на камнях,

щелканье кнута.

Здравствуй, улица моя!

Думала, забыта?

Нет, не скольких ни бывал —

лучше, но не та!

Милый сердцу уголок

Знаменской и Спасской —

не под сению дубрав,

угол из камней.

Если хоть чему-нибудь

суждено остаться,

то вот этому углу

в памяти моей.

На доме трещина от верха до фундамента,

полсотни лет — а ни сошлась, ни разошлась.

Он словно склеен этой трещиною намертво,

она, как жизнь моя, с ним намертво срослась.

Дядя Паша-инвалид —

где ты, дядя Паша?

Риторический вопрос —

умер ты давно.

А вот Нинка расцвела,

Нинка — мука наша,

но не с нами собралась

Ниночка в кино.

Мы, конечно, мелкота —

нам всего двенадцать.

Нинка — девочка тип-топ —

ей пятнадцать лет.

И, конечно, нам за ней

сроду не угнаться…

Где ты, Ниночка, теперь?

Нет тебя, как нет.

На доме трещина от верха до фундамента,

и окна в окна через трехметровый двор.

Замки, сарайчики, поленницы — куда уж там!

И все венчает перекошенный забор.

Мишка-цыган был черняв —

может, и не цыган.

Но считался хулиган

и вообще — шпана.

Им пугали пацанов,

он сквозь зубы цыкал,

желтой фиксою маня —

жалко, что одна.

Как хотелось нам за ним

с девкой в черном платье,

под шифонный локоток

взять ее скорей.

Двор учил меня всему,

и заметим, кстати, —

заодно открылось мне

то, что я — еврей.

На доме трещина от верха до фундамента —

наш двор не тот, и только трещина все та ж.

И поднимают меня вверх ступеньки памяти

на мой четвертый, на последний мой этаж.

Ну а ты как, Витя-шпунт,

первый мой учитель?

Верка-булочница нас

помнит и теперь.

И диванчик не шумел —

это вы учтите,

и не пела поутру

в коммуналке дверь.

Вспоминать или забыть —

в этом нет вопроса:

сам себя не обойдешь —

плохо ль, хорошо ль.

И тем более потом

все решилось просто —

кончен двор, настала жизнь —

впрягся и пошел.

На жизни трещины от верха до фундамента,

как та, на доме, и никак не зарастут.

И мое семечко навеки в ней остается —

побеги всюду, корешочки только тут.

7 сентября 1985 — 24 сентября 1987

Друзья говорят, что мои песни становятся мудрее. Наверное, так и должно быть. Разные вопросы мы считаем важными в 20, 40 и 50 лет. Сейчас для меня крайне важно видеть в зале думающих, неравнодушных людей, которых волнуют общественные проблемы. Наверное, именно поэтому для меня самая сложная аудитория — подростковая, ведь я апеллирую к социальному опыту слушателя. Тему сострадания я считаю сейчас главной. «Улица моя», «Схема», «Письма римскому другу» — здесь она прослеживается очень четко. Впрочем, деление на «главные» и «неглавные» темы очень условно. Мои песни так же дороги мне, как и мои дети, — ни от одной из них я не откажусь сегодня.

1988, Владивосток

Уличная цыганочка

Мой джинсовый, всепогодный,

раз в году меняемый —

я надел его сегодня —

твердый, несминаемый.

Я на Бога уповаю

моего, еврейского,

бирочку «левайс» вшиваю —

жаловаться не с чего.

Жаловаться нет причины —

вот сижу и радуюсь:

солнце светит, я — мужчина,

и живой — не правда ли?

Поглядишь на вещи шире —

и смеяться хочется:

все прекрасно в этом мире,

когда гордость кончится.

Надо же — пока болтали,

в песне зубки режутся.

Как там струны на гитаре?

День еще продержатся?

Обуваю босоножки

на носок нейлоновый —

пусть все видят, кто идет:

трагик в роли клоуна.

Что-то ведь такое было —

ариозо Канио.

Ладно, это мы потом,

это — на прощание.

Мое место — возле банка,

метр-ва-хеци[29] в сторону.

Бокер тов[30], мадам-гражданки!

Что ж, начнем по-черному.

Аидыше[31] мама,

аидыше папа,

аидыше братик,

аидыше — я.

— Подайте, евреи,

— в аидыше шляпу.

— Аидыше сердце

стучит у меня.

Полноправный избиратель —

что могу, то делаю.

Сколько можете — подайте

в ручку мою белую.

Слушаешь? Ну значит — дашь!

Никуда не денешься.

Вам поет оле хадаш[32] —

бросьте в шапку денежку.

16 апреля 1992

Утренняя песенка

Я шел — позванивали мышцы,

ложилась под ноги земля.

А ловко у природы вышло,

что создала она меня.

И пешеходам было стыдно:

они ведь шли, а я — возник!

И это было очевидно

как для меня, так и для них.

И мне хотелось только,

чтобы всем было так же хорошо.

И тут мне подали автобус,

и вот я к двери подошел.

Я не полез — я был уверен,

что первый я, раз я — такой…

И тут же шмякнулся о двери

и получил удар ногой.

Вокруг хрустело и трещало,

но знал, но верил я,

что интеллектуальное начало

и здесь, конечно, победит.

Ведь как-никак цари природы,

и я уже хотел сказать,

что «человек» звучит, мол, гордо —

но тут мне сели на глаза…

Я шел — позвякивала мелочь,

и не смотрел по сторонам,

и почему-то расхотелось,

чтоб все глазели на меня.

Я брел на ощупь, будто ночью,

зато предельно уяснив:

что невозможно в одиночку —

то может дружный коллектив!

3–7 февраля 1967

Фантазия до начала

Для той, для первой половины,

что в девять месяцев длиной,

вполне хватило половины.

Чтоб опоясать шар земной.

Эпохам диктовались сроки:

Семь дней — на рыб, на птиц — три дня.

И как бы в книге как бы строки —

они составили меня.

Не зная ни труда, ни лени,

я невозможно богател.

От клетки вплоть до шевеленья

все было так, как я хотел.

А после — сладкое мученье:

сто жизней делались одной.

И начиналось воплощенье,

и некто становился мной.

Во тьме, но для меня — не черной,

без веса, без его оков,

упругой стенкой защищенный

от всех ударов и толчков,

я плыл по глади циферблата,

для всех — полупрозрачный шар,

и как сестра — ручонку брата,

мою — секундная нашла.

И плавно двигаясь по сфере

(для нас, по кругу — для нее),

она вела меня, как фея:

чужое — там, здесь — все твое.

И все, что надо знать о мире,

включая зубы и слова,

во мне уже вскипало, ширясь

и ожидая Рождества.

И лучшим, чем вот это время,

жизнь — и прекрасна, и нежна,

меня вовек не озарила.

Но я об этом не узнал.

1 января 1987

Фишка № 1

Милая!

Чего ты нос повесила?!

Всегда с тобой нам весело

и никогда — всерьез.

Славная!

Ведь ты же знаешь: главное —

твоя походка плавная

и мой высокий рост.

Ах, толстая!

Иди поближе, нежная!

Тебя сейчас небрежно я

и пылко обниму —

иди, дурашка глупая!

Мы оба тупы — ты и я!

Мы оба глупы — ты и я.

К чему нам философия!

Декабрь 1961

Фишка № 2

Я был мальчишка глупенький

и темноту любил.

Еще любил я девочек

и так-то вот и жил.

Мы встретились с ней вечером —

она была смела:

губами ли, руками ли —

она меня взяла.

Растаял, как конфета, я,

влюбился, как дурак.

Готов мою неспетую

таскать я на руках.

Насилу дня дождался я —

и вот она пришла…

Широкая и плоская,

как рыба-камбала.

Глаза — как две смородины,

а ротик — словно щель.

Ой, мама моя, Родина,

ой, где моя шинель.

С тех пор — к чертям романтику,

знакомлюсь только днем.

А если выйдет — вечером,

то лишь под фонарем.

Март 1962

Фишка № 5

По ночной Москве идет девчонка,

каблучками «цок-цок-цок».

Вдруг откуда ни возьмись

сторонкой незнакомый паренек.

Он ей говорит со знаньем дела:

«Виноват, который час?»

А она ему на это смело:

«Два — двенадцать — тридцать шесть».

Он ей: «Что-то я, пардон, не понял,

что такое „тридцать шесть“».

А она: «Да это ж телефон мой

(Господи, какой балда!)

Позвоните, попросите Асю,

это буду лично я.

Ну а вас зовут, я вижу, Вася, —

в общем, познакомились».

Парень осмелел: «А вы поэтов

знаете ли вы стихи?»

А она ему в ответ на это:

«Евтушенко мой дружок».

Он ей говорит: «Тогда, простите,

может быть, мы в ресторан?»

А она: «Вы завтра позвоните,

а сейчас меня ждет муж!»

25 октября 1962

Фишка № 6

Я скажу вам по секрету —

я на всех начихал:

меня ценит как поэта

Нюра-дворничиха.

Доказательства на месте,

если хочете знать:

мы лежим в кровати вместе —

вот вам! Так вашу мать.

Я несу искусство в массы —

где народ, там и я!

Ох, какая ж, братцы, власть-то

наша правильная!

17 марта 1963

Холмы

Смотрю, как складывалась жизнь

и в то же время вычиталась,

а все казалось, все считалось,

что мы проходим рубежи.

И льют молочный свет шары

из той доверчивой, прекрасной,

теплом наполненной и ясной

светящейся моей поры.

Холмы и горы позади

нам обещали спуск в долину,

но нас вела дорога мимо, —

не ты решал, так Бог судил!

Когда казалось средь полей,

что время вдруг остановилось,

то легче нам не становилось,

а становилось тяжелей.

Но нас, кого зову я «мы»,

на самом деле так немного,

и не для всех лежит дорога

мимо долин через холмы.

И, хоть в спасительный покой,

срывая путы, рвется тело,

но, как бы тело ни хотело,

ему дороги нет такой.

К чему ты ни приговорен —

к забвенью иль к посмертной славе, —

но одинаковой отравой

несчастный мозг твой напоен.

Простись же, мой далекий брат,

со всем, к чему ты так стремился,

любви и славы не добился,

и денег нет, — так будь же рад!

Так будь же рад, что не один

такой явился ты на свете.

Чем тяжелей, тем дальше светит

твой гордый путь, мой господин!..

Встают холмы из новых лет, —

они не выглядят иначе,

и та же самая задача —

преодолеть, преодолеть!

Преодолеть — и всех затей,

ведь как прекрасен путь окольный!

А мы ползем туда, где больно,

через себя, через детей.

И, в сущности, все тот же путь

в любой стране мы выбираем

и равномерно вымираем,

не доползя куда-нибудь…

В трех нотах музыка плывет,

вполне охватывая тему,

и выясняется, что телу

достаточно и этих нот.

Достаточно и этих нот!..

4–5 марта 1994

Эмблема — «пила и топор»…

Эмблема — «пила и топор»,

хоть плотник ты будь, хоть палач.

Но все же топор — не палаш,

и, значит, «не пойман — не вор».

Вот гулкий пустой коридор,

«глазки» на шеренгах дверей,

конвойный со связкой ключей —

и, значит, «не продал — не вор».

Вот лысина — будто пробор,

слова — то ли воск, то ли нож,

но ты их спокойно кладешь,

и значит, «не куплен — не вор».

Толпою заполненный двор,

вороний растерзанный крик,

услышишь себя в этот миг —

и значит, «не сдался — не вор».

2 февраля 1967

Эрец Исраэль[33]

Вот земля — пустынна и убога.

Что вбирает — все уходит в пыль.

След солдата лег на след пророка —

так слагалась наша с вами быль.

И в какие б дали нас потом

ни разметало время —

здесь мое, все мое — я узнал сразу,

словно запах детских лет.

Всем спасибо, кто трудом и кровью

на болотах возводил сады.

Кто пески пустынь поил с любовью

драгоценной каплею воды.

Чей тяжелый меч разил врагов

и защищал надежно

все, что нам продолжать,

все, что нам строить, —

нашу Эрец Исраэль.

Звездные по ней ведут дороги,

оставляя в душах звездный след.

Музыка надежды и тревоги

в нас звучит, а в ней — и боль, и свет.

Звездные пути над нами

и под нами тоже звезды.

Свет в окне, свет во мне,

свет в тебе — всюду.

Хочешь — видишь, хочешь — нет.

13–18 января 1991

Эта ночь была моя…

Эта ночь была моя —

ни о чем я не жалею.

Невозможно быть смелее,

чем в ту ночь она и я.

Ястреб тут издал бы стон:

шкаф мы сделали трамплином,

приземленье в пианино

или на журнальный стол.

Сторублевая тахта

отработала всю сотню!

Полюбуюсь я охотно

оправдавшей хоть полста.

Встали утром из прорех

дребезжащие пружины.

Если мы остались живы,

это чудо не для всех.

Семь отметин на губах,

я порвал ей грудь и ухо,

но о том, друзья, ни звука,

что оставил ей в зубах…

Пахла серой эта ночь.

Мы тогда еще не знали,

что на этом карнавале

черти с нами заодно.

Но — разрыв. И вот ясна

сей трагедии причина:

я отныне — не мужчина,

девушка, увы, она.

8-10 августа 1977

Южная картинка

Море набежало, море отбежало, —

промелькнул дельфин.

Море набежало, море отбежало, —

он сидел один.

Море набежало, море отбежало, —

поднялась луна.

Море набежало, море отбежало, —

подошла она.

Море набежало, море отбежало, —

опустилась тень.

Если бы сказало море,

то, что увидало море, —

покраснел бы день.

Море набежало, море отбежало, —

вышел человек.

Море набежало, море отбежало, —

он увидел их.

«Вот вы где, негодные,

ни на что не годные,

неужели дня вам мало?!

Вон отсюда с глаз моих

со своими ласками!»

А они сказали — «Мяу!».

Февраль 1970

Южная фантазия

Ах, эта ночь — ее не смыть годам!

Рыча от страсти, волны в берег бьются.

Ее глаза мерцают, как вода,

Чисты, как правда, и круглы, как блюдца.

И «сильвупле» в ответ на мой «пардон»

сказало больше, чем французский паспорт.

Я понял сразу — я дотла сожжен,

и мой карман открылся, как сберкасса.

Я взял для нас шикарный «шевроле»,

я армянину уплатил червонец.

Он мне с акцентом объяснил что — где,

а мне казалось — это был японец.

Швейцар открыл — он черен был, как ночь.

Я негров с детства очень уважаю.

Он согласился нам во всем помочь.

Как жалко, что он был азербайджанец!

Нам стол накрыли в кабинете «люкс».

Стонал оркестр под возгласы «давайте!».

Она шептала: «Ах, я Вас боюсь!» —

совсем как мисс американцу на Гавайях…

Ах, эта ночь! Звезда легла на мыс,

морская пена увенчала пляжи,

и охватила пальма кипарис,

и кто здесь кто — уже никто не скажет…

А утром пепел слоем на ковре,

и унитаз шампанским пахнет грустно.

А в дверь стучат — увы! — стучатся в дверь,

лишь простыня еще свисает с люстры.

Ах, эта ночь — мигнула и прошла.

Я так старался, ах, как я старался!

Она, конечно, русскою была,

а я опять евреем оказался.

16–18 июля 1974

Новый Афон

Я всегда шагал на зеленый свет…

Я всегда шагал на зеленый свет,

а тут на красный свет взял, полез, чудак.

Вот и жизнь пошла, вот и жизнь пошла,

вот и жизнь пошла наперекосяк.

И, как водится, начинается

все с побасенок, с прибауточек:

где Вам ходится, как мечтается

и нельзя ли Вас на минуточку?

А минуточка — вот уж год почти —

так и тянется, не кончается.

Как же мне теперь, как себя найти,

я чужих нашел и своих нашел,

лишь она одна не встречается.

Говорит одна: я и есть она.

И уже почти дело слажено.

Но в руке моей и в душе война,

а она мне все про неважное.

Я еще рискнул, и не то чтоб зря,

только вроде я заговоренный:

он колчан достал и палит в меня,

он в меня палит, он палит в меня,

я стою себе — грудь растворена!

Ах ты боженька — ручки в ниточках —

ну никак тебе не прицелиться!

Да и то сказать — ты же дитятко,

вот и бьешь стрелой, а я все в целости.

Ну пускай не ту — так какую-то!

Я ж и так стою, чтоб удобнее:

на бугре стою, на ветру стою,

пред тобой стою, сам с собой стою —

далеко, видать, место лобное!

Пока целишься — помереть могу,

или ты в меня не туда пальнешь.

(Только, может, я лишь того и жду —

где стрела прошла, не проскочит нож.)

…Как задумано, так и сбудется,

а что врешь себе — то забудется.

А забудется — так не вспомнится,

только пыль вдали, только пыль вдали,

только пыль вдали ветром клонится —

пыль…

Март — 7 июня 1968

Я еду на праздник. Луна над домами…

Я еду на праздник. Луна над домами

окутана дымкой и невысока.

Неоновым холодом дышат рекламы,

но блики их падают на облака.

Я еду на праздник. Троллейбус тревожен,

но возгласы не достигают ушей.

Не дергай, водитель! Ах, будь осторожен,

чтоб не расплескалось волненье в душе.

Я еду на праздник веселья и грусти,

и битвы прозрения со слепотой.

Но как бы ни складывать эти игрушки —

победа за Разумом и Добротой.

Поэтому даже печаль — это праздник.

Да здравствует грустный, задумчивый вальс.

Раздвинулся занавес. Вспыхнула рампа —

и вот я на празднике — вот я у вас.

15 октября 1978

Я на «фордике» катаюсь…

Я на «фордике» катаюсь

от Смоленки вдалеке.

Свои песни петь пытаюсь

на ивритском языке.

Наблюдатели в сторонке

смотрят, смахивая грусть,

как по краешку воронки

я на «фордике» кручусь.

До марта 1994

Я так ей сказал: «Что я, то и каждый…»

Я так ей сказал: «Что я, то и каждый,

и незачем ждать конца».

И губы ее обежали дважды

вокруг моего лица…

(И губы ее обежали дважды

вокруг моего лица.)

И вот как сказал я: «Мои надежды

и страхи твои — это дым».

Но пальцы касались моей одежды,

и был я совсем иным.

(Но гладили пальцы края одежды,

и был я совсем другим.)

Еще я сказал: «Ты — моя свобода,

но рабство твое — это я».

Она же смотрела легко и гордо,

как будто и впрямь — моя.

(Она же смотрела легко и гордо,

смелей и сильней меня.)

Тогда я сказал ей: «Запомни голос

и выдумай все слова».

И вдруг я увидел: я просто олух —

она же во всем права.

(Она мне сказала: «Ты просто олух».

И в общем — была права.)

2–7 июня 1967

Примечания

1

Адони — мой господин (иврит).

2

Ло нора — не страшно (иврит).

3

И-эфшар — невозможно (иврит).

4

Ло царих — не надо (иврит).

5

Ло хашув — неважно (иврит).

6

Олим — вновь прибывшие (иврит).

7

Ма шломха? — Как живешь? (иврит)

8

Ха коль беседер! — Все в порядке! (иврит)

9

Хамсин — суховей, горячий ветер (иврит).

10

Схар-дира — квартплата (иврит).

11

Брит-мила — обрезание (иврит).

12

Дати — религиозный (иврит).

13

Алия — в буквальном переводе «восхождение, возвращение в Израиль», в обиходе — сообщность всех эмигрирующих в Израиль (иврит).

14

Клитатная — абсорбционная благодарная, клита — абсорбция, поглощение (иврит).

15

Эйх-ба-арец? — Как в стране? (иврит).

16

Охель-тов? — Еда хорошая? (иврит).

17

Кен! — Да! (иврит).

18

Алия — репатриация, вообще — подъем (иврит).

19

Хермон — самая высокая гора в Израиле.

20

Цели — моя (иврит).

21

Гдола — большая (иврит).

22

Ктана — маленькая (иврит).

23

Магон-давид адом — скорая помощь (иврит).

24

Кэш — наличные деньги (англ. сленг).

25

Могендовид — щит Давида (иврит).

26

Мерказ — центр (иврит), мисрад — контора (иврит).

27

Рав — раввин (иврит).

28

бен-Ицхак — сын Ицхака (иврит).

29

Метр-ва-хеци — метр с половиной (иврит).

30

Бокер тов — доброе утро (иврит).

31

Аидыше — еврейская (еврейский, еврейское) (идиш).

32

Оле хадаш — вновь прибывший (иврит).

33

Эрец Исраэль — страна Израиль (иврит).

Content

Евгений Клячкин
ПЕСНИ

Об авторе

Адони

Анечка

Анюта, милый человек!

Антимолитва

Ах, Израиль!

Ах, Саша! Неужели двадцадь с лишним…

Баллада об упавшеи сосне

Баллада о жизни

Баллада о насморке

Баллада о солнечном зайчике

Баллада о ступеньке

Белые ночи

Беспросветная Русь

Бессмысленная песенка

Бессонница

Бессонница. Год 80-й

Брови круче, и мысли — круче…

Вальс лестницы

В гастрономе

Век девятнадцатый — все в меру…

Весенняя элегия

Весенний романс

Весна мокрая

Вечерние картинки

В Израиле дождь

Возвращение

Воспоминание о БАМе

Вот накатанный путь

В поезде

В сторону Руси

Встреча

В Тынде дождь

Вы снимите сегодня нарядное платье…

Гадание

Горная дорога

Горы далекие, горы туманные, — горы…

Гости

Грустная песенка о городских влюбленных

Грустная цыганочка

Густные вальсы

Губы ноют — что ни день, в синяках…

Две девочки

Две песни об одной из возможностей

Деловая считалка

Детский рисунок

Дитя и мать

Домик на колесах

Дом построен, дом готов…

Ехали евреи

Еще о жизни

Жалоба-69

Женский вальс

Жестокая цыганочка

Забытое слово

Завистливая песенка

Заводской пейзаж

Задумчивая песенка

Зачем опасные слова?

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню!

Зимний сон

Зимняя песенка

Игрушка

Извинение

Из России едут русские

Иуда

Как тебе спалось, Светланочка?

Клитатная благодарная

Колыбельная

Колыбельная

Колыбельная домов

Колыбельная слоненку

Конкурс песни

Концертный автобус Сочи-Мукопсе

Концы и начала

Красноярск

Лед шатается…

Лето

Любовь

Маленький гимн Гименею

Маме

Мелодия в ритме лодки

Моим друзьям

Моим ровесникам

Моим ровесницам

Мой выбор

Мокрый вальс

Молитва

Москва-Ленинград скорый

Моя современница

Моя страна

Мужская цыганочка

На берегу Смоленки…

Надежда

На море

Настя Зуева

На Театральной площади

На трамвайной остановке

Начало

Небо

Не гляди назад, не гляди…

Не уходи

Несчастный случай

Неуверенная цыганочка

Ни лекарствами…

Ни о чем не жалеть…

Ноктюрн

Ночлег в пути

Ночная песенка

Ночной пейзаж

Ночь-обманщица

Ночью

Ну так что там — о желтой ромашке…

О гармонии природы

Обеденный перерыв

Объяснение

Олененок

Осенние мотивы

Осенний романс

Осенняя песня

Осенняя цыганочка

Осень

Осень. Утро

Остров Валаам

«Памяти» — для памяти

Памяти Владимира Высоцкого

Перекресток

Перестройка

Песенка о временах года

Песенка об образцовом пешеходе

Песенка потребителя

Песня о доброте

Песня о дружбе

Песня о единстве и борьбе противоположностей

Песня о неунывающем пассажире

Песня о правах

Песня о рыбаке и рыбке

Песня о честной подруге

Песня о шутках

Песня об истинах

Песня об очередях

Песня об утреннем городе

Песня освобождения

Песня под сигарету

Песня покоя

Песня про зеркало

Песня про парашютиста

Песня прощания

Песня счастливой любви

Письмо

Подарок

Поезд

Поезд издалека

Позиция

Пом. по кадрам

Последний тост

Последняя игрушка

Последняя цыганочка

Последняя шарманка

Почему

Предупредительная песня

Приглашение к вальсу

Приключения туриста-дикаря

Прогулка

Пророчество

Прощание

Прощание с другом

Прощание с землей

Прощание с родиной

Псков

Путешествие из Москвы в Петербург

Путь домой

Разговор

Размышление в самолете

Размышление в стиле блюз

Размышление под шум дождя

Реквием

Распятие

Родная земля

Романс

Сегодня я здесь стою…

Семейное танго

Сентиментальная песня

Сигаретой опиши колечко…

Следы

Сон

Сонет о глазах

Спасибо

Стала улица — кто-то сердится…

Стихи нам дарят красоту…

Страна для евреев

Страшные частушки

Суходольские страдания

Схема

Сын века

Танец старой газеты

Тане

Таня

Тебе

Телефон-автомат

Тоска мерцает…

Тройка

Улица моя

Уличная цыганочка

Утренняя песенка

Фантазия до начала

Фишка № 1

Фишка № 2

Фишка № 5

Фишка № 6

Холмы

Эмблема — «пила и топор»…

Эрец Исраэль

Эта ночь была моя…

Южная картинка

Южная фантазия

Я всегда шагал на зеленый свет…

Я еду на праздник. Луна над домами…

Я на «фордике» катаюсь…

Я так ей сказал: «Что я, то и каждый…»

Примечания