Самим Али, Хамфри Прайс

Проданная замуж

ПРЕДИСЛОВИЕ

Травмы, полученные в детстве, не проходят бесследно. И речь идет не об ушибах и порезах, а о психологических увечьях — ранах, нанесенных душе. Беззащитное маленькое существо приходит в незнакомый мир, не зная, что уготовано ему судьбой, но ждет любви и ласки от самых близких ему людей. Однако в силу разных причин не всем детям выпадает счастье испытать нежность и заботу материнских рук и получить родительское тепло и внимание.

Непростым судьбам сирот и брошенных детей посвящены множество фильмов и книг. Их герои с экранов телевизоров и страниц романов повествуют о своих придуманных трагедиях, вызывая слезы и сопереживание зрителей и читателей. Однако реальность зачастую оказывается куда как страшнее самой искусной фантазии, и люди, живущие рядом с нами, иной раз могут повергнуть в шок историей своей жизни даже обладателей весьма крепких нервов.

Роман «Проданная замуж» — это автобиографическое произведение, написанное Самим Али в соавторстве с Хамфри Прайс. Автор книги, долгие годы испытывавшая унижения, побои и угрозы, решила поделиться со всем миром своими воспоминаниями.

В шестимесячном возрасте Сэм, как называли Самим в детстве, девочка из пакистанской семьи, эмигрировавшей в Англию, попала в детский дом. Мать заболела после родов и вернулась в Пакистан вместе с другими детьми, оставив новорожденную с отцом, страдающим психическим расстройством. Он считался неспособным самостоятельно ухаживать за младенцем, и кроху забрали на попечение государства. Казалось бы, нет ничего лучше родного дома, но, как ни странно, именно пребывание в детском доме Сэм называет лучшим периодом своего детства. В этом заведении она никогда не ощущала недостатка любви. Тетушка Пегги дарила заботу и ласку всем воспитанникам. Рождественские праздники, прогулки по парку с лабрадором Джетом, приготовления пирожных на кухне и, конечно же, лучшая подруга Аманда — все это делало жизнь в детском доме идеальной.

Когда же Сэм встретилась с матерью и другими родственниками, представления маленькой девочки о счастливой семье разрушились. Те сказки и истории о любящих родителях, которые она читала когда-то, для нее не сбылись. Родной дом оказался адом. И как бы Сэм ни старалась стать любимой дочерью, как бы она ни трудилась, теплоты и любви матери заслужить не смогла. Вечные побои и упреки, издевательства, насмешки и каторжный труд стали ужасной обыденностью. Но настоящий кошмар ждал впереди. Когда Сэм было тринадцать, мать насильно выдала ее замуж. Одному Богу известно, что чувствовала Сэм, проходя испытания, уготованные ей судьбой. Изо дня в день она задавала себе одни и те же вопросы: «Почему я не заслужила материнской любви? Что сделала не так? Есть ли в целом мире хоть кто-то, способный меня полюбить?» Но ответа не было. И только став взрослой, Самим смогла наконец найти любовь и заботу, все то, к чему она так долго шла.

«Проданная замуж» — это крик девочки, исполненный страха и боли, и книга-исповедь женщины, которую до сих пор преследует ее прошлое. Это попытка понять и простить не только себя, но и других людей.

Я хочу посвятить эту книгу моей семье — Осгару, Азмиру и Азиму

В книге описаны реальные события, хотя некоторые имена были изменены

ПРОЛОГ

Мое прошлое хранит много такого, к чему трудно возвращаться; я до сих пор плачу, когда вспоминаю обо всем, что со мной делали и что мне говорили. Воспоминания не утешают меня, не служат мне убежищем; они — проклятье.

Мать была для меня всем, и на протяжении детских лет я упрямо старалась не давать ей повода не считать меня самой почтительной, самой послушной и трудолюбивой дочерью, а только такой. Той, кого не стыдно называть своей дочерью, кто заслуживает заботы и ласки. Дочерью, достойной ее любви.

Несколько лет назад, когда я все-таки рассказала одной женщине о своем прошлом, собеседница, придя в себя от шока, сказала: «Тебя, должно быть, удочерили. Другой причины просто не может быть: родная мать не может так обращаться с собственной дочерью. Почему бы нам не разыскать твою карточку в регистре социальных служб? Мы узнаем, кто твоя настоящая мать и, может быть, что-то еще о твоем происхождении».

Это казалось таким простым, таким правильным. Конечно же, именно так, скорее всего, и случилось; почему же я раньше об этом не подумала? Это ответ на все мои вопросы, логичное объяснение всему. Я с энтузиазмом подхватила идею, и несколько недель спустя в одном из многочисленных кабинетов, в которых нам с той моей собеседницей пришлось побывать, я со слезами на глазах просматривала карточку, которую мне только что вручили. Нет, меня не удочеряли, социальные службы предложили мне приют, когда у моей семьи возникли трудности, а через несколько лет, когда мои родные выразили готовность принять меня, вернули. Я так хотела радоваться своему детству и надеялась, что, узнав правду, смогу в каком-то смысле вернуть себе те годы! Вместо этого у меня возникло чувство, будто меня ограбило мое же прошлое. Моя мать избивала меня, собственную плоть и кровь, всем что под руку попадется, обманом увезла из дому, насильно выдала замуж, запугивала, игнорировала, унижала и, самое страшное, оказалась не способной любить меня. Я могла справиться почти со всем, но только не с этим: я была маленькой девочкой и нуждалась в том, чего они не желали мне дать. Я заслуживала любви.

1

Меня отобрали у отца и отдали в детский дом, когда мне было шесть месяцев. Мать заболела после того, как родила меня, и вернулась в Пакистан вместе с моими братьями и сестрами. Но я не знаю, почему меня оставили в Англии и почему отец не улетел вместе с матерью. Меня забрали из отцовского дома, потому что соседи и днем и ночью слышали мой плач. Отец, как я прочитала в карточке, страдал психическим расстройством и считался не способным самостоятельно ухаживать за младенцем. Когда мать вместе со всей семьей вернулась из Пакистана, я продолжала находиться на содержании у государства.

Жизнь в детском доме была лучшим периодом моего детства; то были счастливые дни, и подобных ощущений мне не суждено было испытать, пока я не стала взрослой.

Мои воспоминания о детском доме весьма отрывочны; если жизненный уклад еще смутно припоминается, то о людях, которые меня окружали, и о самом этом месте я мало что могу сказать. Дни и недели сливаются в размытое пятно; помню, как сменялись времена года — холод и снег зимой, жара и яркое солнце летом, — и только. Иногда картины из прошлого внезапно всплывают в памяти. Однажды вечером я читала, и вдруг мое сознание перенеслось в то время, когда этот рассказ мне читал кто — то другой, — голос этого человека звучал у меня в ушах, произнося слова еще до того, как взгляд успевал пробежать по строчке. Поскольку никто из родственников не читал мне вслух, когда я стала жить вместе с ними, то голос этот, наверное, принадлежал тетушке Пегги, женщине, которая заботилась обо мне в детском доме.

Самое яркое воспоминание об этом учреждении — это когда на Рождество мне подарили куклу Синди. Мне было шесть лет, и я находилась в большой гостиной вместе с еще пятью или шестью детьми и сложенными в кучу подарками. Мы с нарастающим радостным волнением ждали, когда же нам вручат эти волшебные свертки. Мне досталась первая коробка, обернутая красной блестящей бумагой, — Синди. Жгучая радость захлестнула меня, когда я раскрыла коробку. Я любила эту куклу, но когда покинула детский дом, чтобы жить с семьей, не забрала ее с собой. Думаю, мне запомнилось то Рождество, потому что позднее мне очень не хватало моей куклы.

В детском доме я никогда не ощущала недостатка любви. Тетушка Пегги, маленькая полнощекая леди с круглым лицом и дружелюбным взглядом, которая пахла мылом, цветами и теплым хлебом, дарила мне свою любовь. У нее была короткая стрижка; зимой она покрывала волосы шарфом, но непослушные пряди все же выбивались из-под него, и их теребил резкий ветер, дувший со стороны лесопарка Кэннок Чейз.

О прогулках, или, скорее, пробежках по Кэннок Чейз я тоже помню очень хорошо. В детском доме жил большой черный лабрадор, Джет, и он ходил с нами гулять в Чейз; бегая повсюду за птичками, брошенными палками или просто так, он быстро возвращался, а у нас головы кружились от веселья. Я любила зарываться лицом в густую шерсть на загривке у Джета и гладить его по лоснящейся голове.

В самом доме я помню только столовую, где мы ели, кухню, большую гостиную, где мы смотрели телевизор, и свою спальню. В кухне я помогала печь пирожные, а потом сидела за длинным кухонным столом и, вооружившись ложкой, выскребала из миски остатки крема. Однако следовало быть аккуратной, чтобы не испачкаться, и я всегда в кухне надевала фартук. Все фартуки висели на крючках возле двери; мой был голубого цвета.

В моей спальне стояло три одноместных кровати, а стены были украшены постерами с Дэвидом Кэссиди и группой «Бей-Сити Роллерс». Моим любимым был певец Лес Мак-Кеон. Возле моей кровати стоял комод, на котором я хранила все свои сокровища: Синди, маленького фарфорового дельфина, которого я купила в магазине в Риле (сувенир на память о поездке к морю), книгу, на время взятую из игровой комнаты, и сосновые шишки, собранные в соседнем лесу. Если моя голова лежала на подушке и занавески были слегка раздвинуты, можно было любоваться всеми этими предметами, пока сон мягко и незаметно не набрасывал на меня свои сети.

На другой кровати спала Аманда. Она жила в детском доме, сколько я себя помню там, хотя и была на шесть месяцев младше меня. Мы с Амандой были неразлучны и все делали вместе, как и полагается лучшим подругам. В школе[1] мы учились в одном классе, а когда приходили в игровую комнату, что в конце коридора, и двое мальчишек из соседней комнаты пытались стащить наши игрушки, мы защищали друг друга. О проказах мальчишек узнавали, но те спорили с воспитателями и говорили им грубые слова; в виде наказания их лишали возможности смотреть субботним утром телевизор.

Мы обожали огромный сад, что был разбит за домом, и при первом удобном случае бегали туда играть. Даже зимой, когда нам с Амандой требовалась посторонняя помощь, чтобы натягивать — а потом стягивать — резиновые сапоги, нам больше всего хотелось гулять именно там. Мы катались на горках, качелях, валялись на траве, прятались в кустах, забирали наших кукол в потайные уголки, чтобы поиграть там с ними в полуденные часы. Летом нам вообще не хотелось возвращаться в дом.

По будням я надевала в школу юбку до колен и кардиган с маленькими красными пуговицами. Когда я была совсем ребенком, тетушке Пегги приходилось застегивать мне эти пуговки. Теперь я понимаю, что то был всего лишь небольшой детский сад и площадка для игр была крошечной, но мне они казались целым миром.

Каждое утро в половине восьмого нас будила тетушка Пегги. Мы умывались, одевались — к тому времени я уже сама с этим справлялась — и спускались завтракать. В столовой каждого уже ждала тарелка для каши, блюдце для бутербродов и маленький стаканчик для сока. Аманда не умела определять время, но я научилась это делать и очень гордилась, что могу сказать подруге — если мы просыпались немного раньше, — когда нас придет будить тетушка Пегги.

В школе меня дразнили, потому что я заикалась. Пришлось научиться говорить медленнее, чтобы мозг заранее успевал обдумать все слова, которые я собиралась произнести. Тетушка Пегги любила смешить меня, говоря, что мой мозг бежит впереди меня, и я хихикала, представляя картину, как мой мозг бежит по дорожке. Со временем после долгих тренировок, когда я научилась делать вдох в нужный момент или петь трудные звуки, мне удалось взять заикание под контроль, а потом этот недостаток и вовсе перестал меня беспокоить.

Возникла новая проблема: мои ступни. Я родилась с дефектом, который следовало исправить, и лет в двенадцать мне делали несколько операций на ступнях. Я очень смутно помню это, но в карточке все четко написано: «Все еще ходит, довольно широко расставляя ноги… при необходимости [Сэм понадобится наложить] пластиковые шины. Ее ноги расходятся в стороны от лодыжек».

Поскольку я была немного старше Аманды, мне разрешали чуть позже ложиться спать. Хотя я почти засыпала, досматривая по телевизору «Перекрестки», лежа на канапе, я протестовала, если кто-то пытался отправить меня в постель. А когда поднималась в нашу спальню, то научилась не будить Аманду, тихонько закрывая дверь — поворачивая ручку так, как мне показывала тетушка Пегги, чтобы замок не гремел.

По выходным мы вставали поздно, хотя всегда готовы были спуститься в столовую задолго до того, как персонал начинал работать. Можно было не одеваться до самого обеда, поэтому мы сидели перед телевизором или играли с Джетом.

Днем мы обували ботинки и надевали пальто, и кто-нибудь из персонала ходил с нами в кондитерский магазин за углом, где мы могли потратить свои карманные деньги. Потом мы отправлялись в лесопарк Кэннок Чейз, где и проводили остаток дня, если только на улице не было слишком сыро.

В Чейзе прошли самые счастливые моменты моего детства. Леса и бескрайние долины, простиравшиеся на много миль, казались нам с Амандой волшебной страной; мы думали, что они тянутся до бесконечности. Там можно было лежать возле маленьких ручейков и подолгу смотреть на мутную воду; мы прятались в небольших ямках и глядели на тучи, спешившие куда-то у нас над головами. У Чейза, казалось, были свои особые краски и собственный неповторимый запах, каких я больше нигде не встречала. Для нас не было лучше места, чтобы побегать, поиграть в догонялки, прятки или в игры, которые мы придумывали сами, например «найди гоблина» (мы прятались за деревьями, а сама игра, но большому счету, состояла в том, что мы громко визжали от восторга).

Джет тоже любил Чейз и бегал по лесопарку вместе с нами, а когда мы уставали, он садился рядышком и дышал так же тяжело, как и мы. Мы бросали палки, а он мчался за ними и каждый раз приносил их и отдавал нам в руки.

Когда мы наконец возвращались домой, нам очень хотелось чаю. Нужно было помыть руки, и тогда нас ждало чудесное чаепитие: бутерброды и картошка фри, иногда еще и мороженое или пудинг. Время от времени давали банановые бутерброды, которых я терпеть не могла, поэтому взамен получала бутерброды с огурцом. Порой бывали бутерброды с беконом. Я больше всего любила пудинги и пирожные.

По воскресеньям мы красиво одевались и шли в церковь. Потом мы занимались в воскресной школе, чему я очень радовалась: песни, которые мы там разучивали, хорошо запоминались, и я часто напевала их по дороге домой: «Утро наступило» или «Все так ярко и прекрасно»[2].

Помню один особый день, когда нам разрешили помочь звонить в колокол. На заднем дворе старой церкви стояла башня, и нас осторожно повели по крутым ступенькам к длинным канатам, поднимавшимся к колоколам, что висели высоко над головой. Взрослые показали нам, как подтягивать к себе канаты и где есть специальный мягкий отрезок, за который нужно держаться, чтобы не поранить руки. Они привязали к канатам веревку, объяснили, как за нее дергать, чтобы связка канатов опускалась, и сказали, что когда веревку снова потянет вверх, надо слегка разжать пальцы, чтобы не пораниться. Мы тянули связку вниз, но у нас не очень хорошо получалось, и взрослые стали тянуть канаты вместе с нами. Но мы все-таки заставили колокола звенеть, и, когда раздались первые удары, звук был настолько мощнее, чем когда слышишь его со стороны, что мы с Амандой зажали уши руками и завизжали от удовольствия.

Я чувствовала себя защищенной и ухоженной. Еда неизменно была готова вовремя, лучшая подруга сидела со мной за одной партой, Джет всегда приносил палку обратно, когда ее бросали в парке Чейз. Тетушка Пегги будила меня каждое утро и каждый вечер заглядывала ко мне после того, как я искупаюсь, чтобы убедиться, что я хорошо укрыта, и поцеловать меня на ночь. Если я падала, она помогала мне подняться, если я обдирала колено, она промывала ранку и закрывала ее пластырем. Она была так добра ко мне, что у меня не было ни капли сомнения, что она моя мама, потому что мамы всегда были добры к детям в сказках, которые мы читали. Тетушка Пегги улыбнулась, когда я однажды заговорила с ней об этом, и в ответ сказала: «Нет, я твоя тетушка, Сэм, твоя и всех детей, что здесь живут».

Однажды мы играли во дворе в салки. Аманда погналась за мной, и, так как я бежала со всех ног, я упала и ободрала коленку. Было больно, я расплакалась и заковыляла в дом — пожаловаться тетушке Пегги.

— Храбрые девочки не плачут, ш-ш, не плачь и дуй на коленку, чувствуешь, как боль исчезает?

Мне не хотелось переставать плакать, но я послушалась тетушку.

— Вот теперь ты храбрая девочка. Чувствуешь, уже совсем не больно?

Я расплылась в улыбке — мне понравилось быть храброй.

Время от времени в детском доме меня навещал отец. Мне совсем не казалось странным, что он приходит, а потом уходит. Он приезжал, разговаривал с воспитателями в кабинете, выходил оттуда, гладил меня по голове и угощал конфетами, а потом уезжал. В детском доме папа был выше всех, он всегда улыбался, и его белые зубы ярко контрастировали с темной кожей. Я не помню, что он мне говорил, я помню только угощения. Правда. Он обнимал меня одной рукой и говорил что-то хорошее, а я вытаскивала у него из карманов конфеты и шоколадки — над чем мы оба смеялись, — которые мы позже съедали с Амандой. Он некоторое время разговаривал с тетушкой Пегги, и они оба смотрели на меня, говоря о чем-то, чего я не слушала. Но между нами ощущалась отчужденность — он никак не был связан с моей жизнью в детском доме. Он был моим отцом, и, кроме этого, я почти ничего не помню о нем. Поскольку я никогда не знала, когда он придет в следующий раз, посещения эти не были для меня чем-то, чего я с нетерпением ждала, или боялась, или что-нибудь в этом роде. Я воспринимала это как нормальный порядок вещей: если падаешь — расцарапываешь коленку; если приезжает папа — в карманах будут сладости.

Привычное течение жизни нарушалось одним исключительным обстоятельством: иногда, когда я возвращалась после игр во дворе, третья кровать в нашей комнате, что стояла рядом с моей, вдруг оказывалась застеленной простынями и одеялами. Я бежала вниз и стучала в кабинет тетушки Пегги, где она уже ждала меня вместе с моей сестрой. Когда Мена оставалась в детском доме, радости не было предела — это событие было важнее Рождества, важнее поездки к морю. Со мной был кто-то мой и только мой, и от этого я чувствовала себя особенной.

Когда она осталась в детском доме первый раз, перемены в комнате озадачили меня, и я не знала, что за странная девочка стоит рядом с тетушкой Пегги. Мне вовсе не казалось, что мы похожи: она была меньше меня ростом, носила что-то вроде длинного платья поверх мешковатых штанов. Хотя волосы девочки были такими же темными, как мои, они были заплетены в тонкую косичку, болтавшуюся за спиной, а глаза ее были широко раскрыты; она так вцепилась в тетушку Пегги, будто ее вот-вот могло унести в открытое море. Я была очень рада новой девочке, с которой можно поиграть, но она оказалась такой стеснительной!

— Сэм, это твоя сестра Мена, — сказала тетушка Пегги. — Она немного поживет с нами. Поздоровайся с ней.

Моя сестра? Конечно, я понимала, что это означает, но я ничего не знала об этой девочке. Я улыбнулась Мене, которая настороженно поглядывала на меня. Я подошла ближе и пожала ей руку.

— Привет, — сказала я.

Она по-прежнему молча на меня смотрела.

— Почему бы тебе не проводить Мену наверх и не показать ей, где она будет спать? — произнесла тетушка Пегги. — Мы положили кое-какую одежду в нижний ящик комода. Почему бы тебе не помочь Мене переодеться? Возможно, она поиграет с вами, но не захочет пачкать свою красивую домашнюю одежду.

Что значит — домашняя одежда? Она ведь сейчас дома, не так ли? Но взрослые иногда говорили странные вещи, поэтому я развернулась и, держа Мену за руку, зашагала вверх по лестнице.

Я так гордилась! Моя сестра — моя собственная сестра! Больше ни к кому в детском доме не приезжала в гости сестра. Мне повезло, что она здесь, со мной, и я пылала от радостного волнения. Первым делом я покажу ей свою комнату, похвастаюсь ею перед Амандой, а потом мы пойдем во двор и будем резвиться, качаться на качелях. Быть может, она знает что-то такое, во что можно поиграть в лесу, чего не знаю я.

Мы поднялись на второй этаж, и Мена села на кровать, позволив мне доставать из ящика одежду. Она решала, что будет носить, а что нет. Мы выбрали несколько брюк, потому что Мена не хотела оголять ноги, и яркую кофточку с длинными рукавами. Аманда вошла в комнату и остановилась в дверях. Я предложила ей поздороваться с моей сестрой. Потом мы побежали вниз по лестнице и направились сразу в сад. Сердце мое едва не разрывалось от волнения и гордости. Я показала сестре качели, и та осторожно вскарабкалась на сиденье. Мена не знала, как отталкиваться ногами, чтобы раскачаться, поэтому я стала сзади и начала толкать.

— Не так сильно! Не так сильно! — Она взвизгнула, напуганная скоростью и высотой.

Мне хотелось сесть рядом и покататься вместе с сестрой, но она не могла раскачаться сама, а я не хотела, чтобы ее толкал кто-то другой.

— Эй! — крикнула я, бросившись бежать по лужайке. — Давайте играть в прятки.

Аманде пришлось искать нас обеих, потому что Мена не хотела прятаться в одиночку. С ней было трудно играть даже в салки: когда она водила, мне приходилось бегать медленнее и позволять себя «запечатывать», потому что ей не под силу было нас догнать. Но все это не имело значения; она была моей сестрой, и я знала, что должна заботиться о ней здесь, где для нее все чужое.

Я не спрашивала, почему она здесь, откуда она приехала и знала ли до сегодняшнего дня, что у нее есть сестра. Это был мой дом, мой мир, а она приехала ко мне в гости. Точно так же, как отец приезжал и привозил мне сладости. Мена пришла и осталась со мной в моей комнате.

Мена была старше меня, старше на целых два года, но я чувствовала, что должна все ей показывать и всему учить. Она казалась мне очень стеснительной и совсем не храброй; мы с Амандой любили перед сном рассказывать истории о гоблинах из Кэннок Чейза, но Мена так пугалась, что заставляла нас закрывать окно, поэтому мы приучились не рассказывать при ней страшилок. Она появлялась у нас раза два в год; я точно не знаю, подолгу ли она оставалась с нами — может, на несколько недель, а может, и на все лето.

Жизнь в детском доме сделала меня храброй, потому что я не знала там ничего такого, чего можно бояться. Я никогда не страдала от холода или голода. Моя одежда постоянно была чистой, а когда я возвращалась домой из школы, меня всегда тепло встречали. Моя жизнь была идеальной.

Пока я не встретилась с матерью.

2

Должно быть, это произошло на каникулах: я не ходила на занятия в школу, и со мной была Мена. То был последний день ее очередного визита, и мы знали, что папа уже приехал ее забрать, поэтому мы обе спустились в кабинет, когда настало время ей уходить. Однако на этот раз отец был не один и не стал наклоняться ко мне, чтобы погладить по щеке и угостить конфетой, как это обычно бывало. Вместо этого он поднял мою руку и вложил ее в ладонь женщины, что приехала вместе с ним. Она была худее и немного ниже папы и не улыбалась мне, а, казалось, внимательно меня изучала. На ней была такая же странная одежда, как и на Мене, когда та приезжала в детский дом и еще не успевала переодеться в джинсы. А еще ее голову покрывал шарф. Я решила, что она выглядит очень серьезной и умной.

— Самим, — сказал папа, — это твоя мать. Поздоровайся с ней.

Мать даже не сделала попытки обнять меня; она слабо удерживала мою руку в своей, и я подняла на нее взгляд.

— Здравствуйте, — вежливо промолвила я.

Правильно ли я поступила? Я понятия не имела. Во всех историях, которые мы читали, были мамы, но те жили вместе с детьми, обнимали и целовали их на ночь, как делала тетушка Пегги. Моя мать, похоже, не собиралась ни обнимать, ни целовать меня, а вместо этого просто смотрела на меня. Вдруг она повернулась к отцу и издала какие-то исковерканные звуки — для моего уха они были резкими, странными и немного пугающими, поэтому я чуть попятилась. Мена стояла прямо за мной, и я натолкнулась на нее спиной; судя по всему, ей тоже не хотелось выходить вперед и обнимать маму. Мать крепче сжала мою руку, снова повернулась ко мне и заговорила мягче. Она протянула ко мне вторую руку, и, подталкиваемая сзади Меной, я шагнула вперед и последовала примеру матери. Та снова заговорила с отцом, который улыбнулся мне и сказал:

— Она говорит, что ты очень изменилась с тех пор, как она видела тебя последний раз. Ты выглядишь совсем взрослой и большой.

Я настороженно улыбнулась матери: что она собирается делать дальше?

Она посмотрела поверх моей головы и произнесла еще несколько таких же странных слов, обращаясь к Мене. Мена, стоявшая у меня за спиной, вышла и ответила ей, а потом развернулась и пошла наверх. Мне захотелось уйти вместе с сестрой, но мать продолжала держать меня за руки. Я запомнила это лучше всего, какое-то новое ощущение захлестнуло меня; в этот момент я почувствовала себя по-другому. У меня появилась мать, которой никогда раньше не было, и она приехала, чтобы повидаться со мной. Я снова подняла взгляд на женщину, а она посмотрела на меня и — впервые за все время — улыбнулась мне. Я улыбнулась в ответ. Когда она снова заговорила, слова уже не звучали резко или странно; это же говорила Мать, как могло быть иначе? Я ответила: «Хорошо». И хотя я абсолютно не поняла, что она только что сказала, такой ответ казался мне правильным. Не успела я опомниться, как Мена оказалась рядом, снова одетая в свой чудной наряд, и все мои гости уехали. Я не жалела, что они уехали, — в конце концов, это был мой дом. Но с тех пор мать стала самым важным моим посетителем. Мать Аманды вообще никогда ее не навещала. Когда со мной начала оставаться сестра, я почувствовала себя принцессой, а когда мать приехала туда, где я живу, я ощутила себя королевой. Пожалуй, я идеализировала ее, и, когда она приезжала меня навещать, я всегда с радостью сидела рядом с ней и держала ее за руку.

То обстоятельство, что мать приезжала только тогда, когда нужно было забирать Мену, совсем меня не беспокоило; а вот папа приходил ко мне и только ко мне. Все эти годы папа навещал меня почти каждую неделю, а мать приходила, только когда Мене пора было возвращаться домой.

Происходило все следующим образом: я подходила к матери, брала ее за руку и стояла рядом. Мать опускала на меня взгляд, склоняла ко мне голову и произносила: «У тебя все хорошо?» Я отвечала: «Да», — и на том наша беседа завершалась. Папа ободряюще мне улыбался. Как только Мена заканчивала переодеваться, все трое уезжали. Меня никогда не интересовало, почему меня не берут с собой, так как считала детский дом именно тем местом, где мне и положено быть.

Когда мне исполнилось семь лет, мать стала чаще навещать меня, даже когда Мена у меня не гостила, поэтому мы общались один на один. Она приезжала только ко мне, и благодаря этому я чувствовала себя исключительной, не такой, как все дети в детском доме, и я решила, что мать — настоящий идеал. Странный пряный запах, который я ощущала, когда обнимала ее, меня не беспокоил; тот факт, что мы не способны были сказать ничего, кроме «у тебя все хорошо?» и «да», тоже меня не беспокоил. Она была моей матерью, и ждать от нее можно было только хорошего. Я садилась рядом с ней на огромное канапе («Беджа беджа», — говорила она, и я знала, что это значит «садись сюда»), брала ее за руку и улыбалась.

Из книжек я знала, что значит «мать», и во всех прочитанных историях матери были идеальными. По моему мнению, тетушка Пегги была идеальной, значит, моя мать должна быть еще лучше. Я уже решила, что люблю ее, просто обожаю, поэтому не важно, что она такая необычная; я просто принимала ее такой, какой она была, со всеми странностями. Мне казалось самым что ни на есть естественным, что она моя мама и я ее люблю.

Точно так же мне казалось естественным, что через несколько месяцев я поеду домой.

— Сэм, — сказала однажды тетушка Пегги. — Мне нужно поговорить с тобой о чем-то важном.

Тетушка Пегги нашла меня в игровой комнате и отвела в спальню, чтобы поговорить. Она села рядом со мной на кровать и взяла в обе руки мои руки. Ее интонации были необычными, голос дрожал, но я не знала почему.

— Ты поедешь домой, — снова заговорила она.

— Домой? Но я же и так дома.

Тетушка Пегги улыбнулась.

— Нет, я имею в виду дом твоей семьи. Ты поедешь домой и будешь жить вместе со своей семьей.

— С моей семьей? — Я не понимала, о чем она говорит.

— Да. У тебя три брата и еще одна сестра кроме Мены.

Я молча уставилась на тетушку. Целая семья! Но я уеду отсюда — что это может значить? Я быстро заморгала, глаза мои наполнились слезами.

— А Мена там будет? — спросила я.

Она кивнула.

— А мы все будем приходить сюда? Вы будете меня там навещать?

Тетушка Пегги усмехнулась.

— Нет, глупенькая. Ты навсегда уедешь домой. Я должна остаться здесь, с Амандой и остальными детьми.

Я не понимала, что значит «навсегда», однако новость, что у меня есть семья и что скоро мы будем жить вместе, была самой волнующей в моей жизни. Я вспомнила, как другая девочка из детского дома, старше меня, вернулась в семью и как она была этому рада. В течение нескольких следующих дней я представляла, будто я и есть та девочка и что я счастлива, как и она, и в то же время строила планы, представляя, что я буду делать вместе с братьями, сестрами и родителями.

По ночам я лежала в постели и рассказывала Аманде, в какие игры мы будем играть.

— Надеюсь, твои братья не такие, как те мальчики из соседней комнаты, — сказала Аманда.

Нет, отвечала я, мы будем дружной семьей и будем жить счастливо, как во всех книжках, что я читала. И на всех воображаемых картинках мы играли и жили в большом красивом доме, достаточно просторном для всех моих братьев и сестер, но там же неизменно была Аманда, потому что лучшая подруга обязательно будет меня навещать.

— А я буду приходить к тебе сюда и гостить некоторое время, — говорила я, — так что тебе придется следить за моей кроваткой.

Ко дню отъезда я сложила в чемодан свою одежду и была полностью готова. Я искупалась и надела свое самое красивое платье, чтобы выглядеть получше. Тетушка Пегги уделила особое внимание моей прическе, а потом я спустилась по лестнице и стала ждать.

Казалось, прошла целая вечность, но вот к крыльцу подъехала машина и из нее вышла мама. С ней был кто-то взрослый, кого я не знала; он был за рулем. Мама немножко поговорила с тетушкой Пегги, потом протянула мне руку и произнесла что-то на языке, которого я не понимала. Но я взяла ее за руку и позволила увести себя к машине.

Незнакомый взрослый вышел из машины и поставил мой чемодан в багажник. Он был худым, волосы доходили ему до плеч, а еще у него были густые закрученные усы.

— Я Манц, — обратился он ко мне. — Я твой брат. Буду вести машину.

Мой брат казался таким взрослым — и я не могла себе представить, как с ним можно играть. Я смущенно пробормотала:

— Доброе утро, — как меня учили.

То, что еще вчера вечером казалось захватывающим, постепенно начало вызывать у меня недоумение и даже немного пугать. Я вдруг почувствовала себя очень маленькой, а в следующую секунду услышала за спиной голос:

— До свидания, Сэм.

Тетушка Пегги стояла у парадного входа, а рядом с ней Аманда.

Я выдернула руку из маминой руки и побежала к ним. Я запуталась. Мне следовало бы радоваться, а у меня вместо этого комок застрял в горле и на глаза навернулись слезы. Я была рада, что уезжаю к своей семье, но до этого момента не осознавала, как грустно будет покидать Аманду и детский дом. Я протянула руки, чтобы обнять тетушку Пегги, и услышала ее голос:

— Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой.

Я шепнула в ответ:

— Я буду, обещаю, — не зная, чего мне будет стоить это обещание.

Потом я обняла Аманду; она тоже плакала.

— Не плачь, — сказала я. — Я буду тебя навещать.

Потом мужчина, который поставил мой чемодан в багажник, раздраженно и отрывисто сказал:

— Пойдем, нам пора ехать.

Мать взяла меня за плечи и оттащила от Аманды. Бросив печальный взгляд через плечо, я пошла за мамой к машине.

Мужчина открыл заднюю дверь с пассажирской стороны и нетерпеливо махнул рукой, чтобы я садилась. Я колебалась, но, сделав глубокий вдох, забралась в машину. На сиденье я стала на колени и посмотрела в окно на тетушку Пегги и Аманду, которые изо всех сил стали махать мне, когда машина тронулась. Мы повернули за угол, и они скрылись из виду, но я все еще смотрела назад и махала рукой.

3

Мама и брат Манц забрали меня домой, в Уолсолл. Мне никогда еще не приходилось уезжать так далеко от детского дома без кого-нибудь из знакомых взрослых, но я не переживала, потому что передо мной сидела мать.

Дорога заняла некоторое время. Мама и Манц не разговаривали со мной по пути к дому, но общались между собой на своем языке. Я слишком неловко себя чувствовала, чтобы задавать вопросы, поэтому молча смотрела в окно. Иногда я тихонько напевала себе под нос. Покинуть детский дом было для меня таким шоком — да, я знала, что это произойдет, но, конечно, не могла представить, какие это вызовет чувства, — что я радовалась возможности спокойно посидеть, пока со мной не заговорят; казалось, на меня и так свалилось слишком много всего.

Мы замедляли ход по мере того, как машин на дороге становилось все больше.

— Почти на месте, — не оглядываясь, бросил с переднего сиденья Манц.

Дома вдоль дороги изменились, люди изменились. Все вокруг казалось меньше, не таким аккуратным, хотя и более ярким. На самом деле всего, кроме травы и деревьев, стало больше. Магазинчики выплескивались на тротуар, и люди проталкивались через толпу, чтобы пробраться к ним. Под ногами у взрослых крутились дети; я прижалась лицом к оконному стеклу — возможно, все они будут моими друзьями.

Машина остановилась у порога самого маленького, самого неопрятного дома. Сад был неухоженным и зарос сорняками; я не могла заглянуть внутрь дома, потому что все окна закрывали занавески. Я почувствовала легкий укол разочарования, хотя понимала, что не должна бы. Я вышла из машины и посмотрела на дом. Парадная дверь была насыщенного зеленого цвета, причем краска кое-где отвалилась, обнажив древесину. Мать пошла по тропинке через сад, а Манц достал из машины мой чемодан. Я пошла следом. У двери, безмолвная, словно привидение, стояла Мена, одетая в одно из своих платьев и мешковатые штаны. Сестра казалась худее, чем я ее помнила, и, хотя по ее улыбке понятно было, что она рада меня видеть, она не побежала навстречу, чтобы поприветствовать меня в новом доме. Это еще не мой дом, пока нет. Но мне так хотелось, чтобы он стал им, и от волнения я протянула к матери руку.

— Мамочка… — начала я.

— Чаландер, — сказала она, отмахнувшись от моей руки.

Я была шокирована — не тем, что она сказала, поскольку я понятия не имела о значении этого слова, но скорее тем, как она это сказала. Со мной никто никогда так не разговаривал, более того, никто из взрослых в детском доме никогда так не разговаривал с детьми. Но вокруг происходило столько всего — Манц протиснулся мимо меня с моим чемоданом, мать пошла к двери, — что я поспешила поздороваться с Меной, не раздумывая о резкой смене маминого настроения.

Мена обвила меня руками; я тоже ее обняла. Какое облегчение — хоть кто-то со мной приветлив! Я почувствовала, что мягкая теплота понемножку растапливает застрявший в горле комок. Мы перестали обниматься и широко улыбнулись друг другу. Я как раз собиралась заговорить с Меной, но тут мать опять сказала что-то своим новым, резким голосом. Сестра отскочила от меня, а потом потянула за собой в дом.

Мать прошла по темному коридору и вошла в комнату, видневшуюся за дверным проемом. Мена поплелась за ней, и я последовала ее примеру, замечая, как мрачно вокруг. В комнате, в которую мы вошли, почти не было мебели; ковра тоже не было. У одной из стен стояло низкое кожаное канапе, местами потертое и разодранное; на нем сидели незнакомка — девочка постарше, одетая так же как Мена, — и мальчик. Под окном, плотно закрытым шторами, не пропускавшими солнечный свет с улицы, стоял маленький деревянный стол. Все это приводило меня в замешательство: почему все такие неприветливые, почему тут так плохо пахнет, так темно и грязно? Но я хотела стать в этом доме своей, поэтому решила не задавать вопросов.

Мать присела на канапе рядом с маленьким мальчиком. Она не смотрела, что я делаю, не собиралась показывать мне мою комнату или что-нибудь в этом роде, но сказала что-то незнакомой девочке, и та обратилась ко мне. По крайней мере, она смотрела на меня, когда говорила, но я ни слова не понимала. Я вопросительно посмотрела на Мену. Девочка тяжело вздохнула и поднялась с канапе. Подойдя ближе, она посмотрела на меня сверху вниз.

— Меня зовут Тара, я твоя старшая сестра. Ты должна называть меня Баджи, — сказала она. — Ты должна пойти переодеться; мы не носим такую одежду. — Она презрительно указала на мое самое красивое платье, которое я с такой гордостью надела утром, и меня вдруг захлестнуло волной стыда из-за своей одежды. — Видишь, мы не оголяем ноги. Что-то ты плохо стараешься приспособиться.

С этими словами она отвернулась, снова села на канапе и недружелюбно на меня уставилась, отчего я почувствовала себя еще хуже. Мое лицо запылало от испытанного унижения, и я подумала, что, наверное, сделала что-то не так, вот только не знала что. Я разрывалась на две части: мне нужно было понять, что я такое сделала, но не хотелось, чтобы мать оборвала меня, как это произошло у входа в дом.

К счастью, на выручку пришла Мена. Она потянула меня за руку и сказала:

— Пойдем, я отведу тебя наверх и помогу переодеться.

В это время в комнату вошла еще одна молодая женщина. Она бросила на меня взгляд и что-то сказала Таре-Баджи, которая вместо ответа безразлично махнула рукой в мою сторону. Я сказала:

— Хорошо, — гадая, чего еще может ждать от меня Тара.

Молодая женщина подошла ко мне, и я поступила так, как меня учили.

— Здравствуйте, — произнесла я, надеясь, что голос не выдаст, не покажет, насколько я расстроена.

На стоявшей передо мной женщине была такая же одежда, как и на остальных, но, кроме того, ее голова была покрыта шарфом, а волосы заплетены в толстую косу, свисавшую через плечо. Она улыбнулась мне — первая, кто сделал это после того, как Мена встретила меня на пороге, — и сказала что-то, чего я не поняла.

С канапе отозвалась Тара:

— Это Ханиф. Она замужем за Паджи, и ты должна называть ее Бхаби.

Я просто улыбнулась Ханиф, озадаченная и взволнованная. Я удивилась словам Тары. Кто такой Паджи? Ханиф тоже моя сестра? Я представляла свою семью совсем по-другому: они все оказались намного старше меня, никто не обратил внимания на миленькое платье, которое я надела специально ради этого дня, и, за исключением Мены, никто не сказал мне ни единого ласкового слова.

Тут Мена напомнила:

— Пойдем, тебе надо переодеться.

Мне хотелось сказать сестре, как я рада, что она здесь, а еще, что на этот раз не она, а я немного трушу, но она вышла из комнаты впереди меня и быстро направилась к крутым ступенькам. Я пошла следом. На втором этаже оказалось три двери: одна перед нами, одна слева и одна справа. Было темно, поскольку двери были закрыты, а окон не было. Мена повела меня в комнату слева. Там не так дурно пахло, как внизу, потому что окно было открыто. Я обнаружила две огромные кровати, шкаф и темный обветшалый ковер на полу. На стенах не было ничего, кроме зеленоватых пятен под потолком.

Я спросила:

— Что такое? Почему все такие сердитые?

Но Мена пропустила мои слова мимо ушей.

Она указала на кровать рядом с окном и сказала:

— Ты будешь спать здесь со мной. Баджи спит на второй.

На матрасе не было простыни, вместо этого в ногах были свалены в кучу старые одеяла. Была еще подушка, серая и покрытая пятнами. Мне не хотелось даже садиться на эту кровать, не то что спать на ней. Я стала подумывать о том, чтобы вернуться в детский дом и попросить несколько простыней и свои хорошенькие одеяла. И забрать еще свои постеры, чтобы стены не выглядели такими голыми.

Радостное волнение, переполнявшее меня по дороге сюда, рассеялось, и теперь я готова была расплакаться: я ожидала совсем не этого. К тому же мне не хотелось спать в одной комнате с Тарой, которая казалась суровой и слишком взрослой.

— Сколько лет Таре, то есть Баджи? И кто спит в остальных комнатах? — спросила я, подумав, что, возможно, где-нибудь есть аккуратная кроватка, на которой я могла бы спать.

— Баджи почти двенадцать. В соседней комнате спит Сайбер. Но не ходи туда — он терпеть не может, когда кто-то заходит к нему в комнату. А Ханиф и Паджи спят в третьей комнате.

Снова это имя.

— Кто такой Паджи? И где спит мать? И кто этот маленький мальчик внизу?

Мена рассмеялась.

— Эй, потише; не волнуйся, я все объясню. Мать спит внизу. Она начинает задыхаться, если поднимается по ступенькам, поэтому она спит на канапе с Салимом.

Я не поняла и только покачала головой.

Мена подошла ко мне и обняла одной рукой.

— Не грусти так, — сказала она, пытаясь обнадежить. — Я рада, что ты здесь, теперь мне есть с кем поговорить. Я знаю, ты не понимаешь языка, поэтому я научу тебя. Если постараешься, у тебя все будет хорошо.

Мне тут же вспомнились прощальные слова тетушки Пегги: будь хорошей девочкой. Я слабо улыбнулась Мене.

— Ты присядь, — сказала сестра. Я как можно осторожнее села на отвратительную кровать. — Баджи означает «старшая сестра», поэтому мы называем так Тару, — продолжила Мена. — Паджи значит «старший брат», и это Манц, который привез тебя сюда. Ханиф — его жена, то есть нам она приходится невесткой, Бхаби как раз это и значит.

— Почему никому не нравится, как я одета? Что с ним не так? — Я прикоснулась к платью, в котором теперь чувствовала себя мерзко.

— Потому что мы мусульмане, Сэм. Мусульмане одеваются так, как я, — пояснила Мена. Она видела, что я еще больше запуталась, и вздохнула. — Ну да, я забыла, что ты этого не знаешь. Мусульмане похожи на христиан тем, что верят в Бога, но верования эти отличаются. Одно из отличий состоит в том, что мы одеваемся иначе. Остальное поймешь позже.

Я вспомнила, как мы говорили в воскресной школе: «Верую в одного Бога, одну Церковь», — и почувствовала облегчение. Хоть что-то становилось понятным.

— Но я христианка, — сказала я и собралась добавить, что это означает и то, что я могу носить свое платье, но Мена поспешно перебила меня.

— Ш-ш, Сэм, не говори этого. — Мена схватила меня за плечи и легонько встряхнула. — Говори тише! Если кто-то услышит, что ты это говоришь, они очень разозлятся и побьют тебя.

— Что?

Она, конечно, шутит.

— Они бьют тебя? За что?

Мена бросила взгляд на закрытую дверь, подалась ко мне и почти прошептала:

— Однажды я не вымыла пол как следует, и мать ударила меня, а после этого меня била Баджи. Просто не попадайся никому на глаза.

Я молча уставилась на сестру. Меня тоже как-то раз ударили в школе: меня дернул за волосы мальчик, чего я терпеть не могла, поэтому я повернулась и дала ему пощечину. В ответ он стукнул меня кулаком, а потом нас разнял учитель, и мы оба пропустили урок плавания на следующей неделе. Но то был мой сверстник; я не могла представить, что меня может ударить взрослый. Однако не успела я ответить, как Тара прокричала с первого этажа:

— Мена, приведи Салима вниз, когда будешь идти есть.

— Кто такой Салим? — спросила я.

— Он наш младший брат. Этим летом он пойдет в садик, — отозвалась от дверного проема Мена. — Он рядом. Давай ты переоденешься, и мы отведем его вниз.

— Рядом? В комнате Сайбера, правильно?

Она кивнула.

— И сколько Сайберу лет?

— Двенадцать, он на два года старше меня, — ответила Мена. Она подошла к кровати и стала выбирать из кучи одежду. — Давай скорее, я помогу тебе переодеться.

Я сняла платье, свернула его и положила на кровать, а потом с помощью Мены надела то, что она мне протянула. Я никогда еще не ходила в таком наряде и ощущала себя непривычно. Одежда выглядела нарядно — ярко-оранжевое платье и такого же цвета штаны. Мена повязала мне волосы шарфом. На дверце шкафа было зеркало, и я взглянула на свое отражение в нем. Неужели это я? Я теперь больше походила на мать и сестер, и от этого мне стало немного уютнее. Однако от шершавой ткани чесалась кожа, а длинные рукава и штаны мешали.

— Нормально? — Мена неуверенно улыбнулась, будто хотела, чтобы мне понравился новый наряд, хотя бы ради нее.

— Кажется, все в порядке. — Я заставила себя слабо улыбнуться в ответ.

Мена вышла из комнаты, открыла дверь в соседнюю спальню и привела Салима, маленького мальчика, которого я видела внизу.

— Это твоя сестра Сэм, — сказала Мена, и Салим молча посмотрел на меня.

— Привет, — с улыбкой обратилась я к брату, и он едва заметно улыбнулся в ответ.

Мена потрепала его по голове, и они стали спускаться по лестнице. Я шла следом, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку, потому что платье было настолько длинным, что я боялась запутаться в нем и упасть.

Когда мы добрались до кухни, я спросила у Мены, где уборная. Она показала на заднюю дверь.

— Там.

Туалет на улице? Я была в ужасе. В саду, где тебя все видят? Мена заметила мою реакцию и повела меня во двор; я запнулась на пороге, но, к моему невыразимому облегчению, Мена указала на дверь рядом с той, через которую мы только что прошли.

— Здесь, — сказала она. — Торопись, ужин уже готов.

Я осторожно толкнула дверь, которая распахнулась со страшным скрипом, и заглянула внутрь. Было темно, и плохо пахло; рядом с дальней стеной я разглядела унитаз. Я шагнула в холодную комнату и попыталась найти выключатель, ощупывая стену. Я тотчас отдернула руку, потому что стена оказалась влажной и липкой.

— Ну давай же, — поторопила Мена.

Сквозь маленькое окно пробивался слабый луч света; придется обойтись этим.

Закончив свои дела, я закрыла за собой дверь и вздрогнула — но не только от холода.

— Где можно помыть руки?

— Внутри, — ответила Мена.

Вернувшись в теплую кухню, я подставила руки под холодную воду. Ханиф, занятая тарелками и столовыми приборами, окинула меня взглядом с ног до головы, а потом что-то сказала Мене. Я пожалела, что она говорит не по-английски и я не могу ее понять, но Мена перевела.

— Она сказала, что теперь ты выглядишь хорошо. — И обе улыбнулись мне.

Но я не чувствовала себя хорошо. Не было мыла, которым я могла бы смыть с рук неприятное ощущение от липких стен в туалете, штаны были слишком широкими в поясе, и мне постоянно приходилось их подтягивать. Мне было очень неуютно.

Мена разговаривала с Ханиф, поэтому я принялась искать, чем можно высушить руки. Ничего подходящего не было видно, и я быстро вытерла руки об одежду. Я окинула взглядом кухню; столешница была засыпана мукой, заставлена банками и мисками. Печка была включена, и на ней кипело несколько огромных кастрюль, а сверху плавало что-то пригоревшее.

— Верно, — сказала Мена. — Пора есть.

Сестра вручила мне тарелку.

— Делай, как я, — обратилась она ко мне.

Сначала она взяла что-то, по виду напоминавшее оладью, из горки рядом с плитой, потом Ханиф что-то зачерпнула из кастрюли.

— Это курятина, — объяснила Мена.

Я проделала то же самое, сказав Ханиф вежливо «спасибо», когда та положила мне порцию, чем очень ее рассмешила.

Мы с Меной пошли в комнату, в которой я еще не была. Как только мы вошли, мне ударил в нос какой-то мощный запах, который я не могла узнать. Больше всего мне это напоминало запах шерсти Джета в дождливую погоду или влажных листьев, по кучам которых мы бегали в Чейзе. Мне захотелось повернуться и выйти. Но Мена прошла вглубь комнаты, и, поскольку мы уехали из детского дома до обеда и я очень проголодалась, я последовала за сестрой.

Комната была почти такой же холодной, как и туалет на улице, но тут по крайней мере был свет, который включила Мена. Мы сели на единственный в комнате предмет мебели — черное, очень рыхлое канапе — и поставили тарелки на колени. В детском доме мы всегда ели за столом, а потому я не была уверена, что смогу справиться, и решила посмотреть, как будет действовать Мена.

Мена поставила тарелку на колени, оторвала кусочек оладьи, обмакнула его в соус и съела.

— Чего ты ждешь? — пробормотала она с набитым ртом.

— А как есть? — спросила я. — Где ножи и вилки?

— Просто бери роти руками, отламывай кусочек и зачерпывай им еду. Смотри, вот так. — С этими словами Мена отправила в рот очередную порцию еды, собранную оладьей. — М-м, — одобрительно промычала она.

Я взяла роти, оторвала кусочек, как делала Мена, макнула им в куриный соус и положила в рот.

Ой! Было такое ощущение, что я проглотила огонь. Мое лицо внезапно залилось краской, и захотелось немедленно избавиться от ужасного вкуса во рту, но, поскольку я старалась хорошо себя вести, я не выплюнула еду на пол. Я отчаянно замахала руками. Мена, увидев это, вскочила на ноги и с криком:

— Я принесу воды! — выбежала прочь.

Мне как раз удалось глотнуть, когда Мена вернулась с чашкой в руках; я выхватила у нее чашку и залпом выпила всю воду.

— Ух! — произнесла я. — Что это было? Я не могу это есть.

До меня донесся смех: Тара и Ханиф пришли за Меной, чтобы посмотреть, что тут за шум, и теперь потешались надо мной.

— Это карри, — сказала Мена.

Я никогда не ела ничего подобного. Я привыкла к еде, которой нас всех кормили в детском доме, такой как сосиски или рагу. И картошка фри — я любила картошку фри.

Ханиф и Тара обменялись какими-то фразами и вернулись в кухню.

— Что они сказали? — спросила я Мену. Мне жутко не нравилось, что я не понимаю, о чем говорят, — мне казалось, что говорят обо мне.

Я оказалась права. Мена, потупив взгляд, сказала:

— Они говорят, что не знают, что еще тебе приготовить, поэтому тебе придется привыкать к этому.

— Но мне это не нравится! Разве нет ничего другого?

Мои губы, казалось, горели; я осторожно прикоснулась к ним.

— Нет, ничего другого нет. Я понимаю, что тебе не нравится, — сказала Мена, а потом вздохнула: — Послушай, ешь только роти, не макай ее в карри.

Я отломила от роти кусочек, на котором не было соуса, и осторожно положила в рот. Без карри вкус был лучше, немного напоминал сухую гренку.

— С этим я справлюсь, — сказала я.

— Знаешь, Сэм, тебе придется привыкнуть к этому. Не переживай, когда дают рис, есть не так уж трудно, — добавила Мена, когда я скривилась. — Но сегодня вечером я доем после тебя, хорошо? — предложила она.

Я отдала сестре соус и, пока та вычищала тарелку, думала, почему больше нет никакой еды. В детском доме всегда можно было взять хлеб с маслом, когда мы доедали то, что было в наших тарелках. Я не стала спрашивать, есть ли пудинг, — это было бы невежливо. Я замерзла, и ощущение голода не улучшало ситуацию. «Интересно, — думала я, — можно ли будет позже принять горячую ванну? Тогда мне станет лучше». Но я еще не видела ванной комнаты и не хотела бы обнаружить, что она тоже находится в саду, в темноте. Когда Мена поела, мы прошли через кухню, чтобы поставить тарелки в раковину.

Тара крикнула из комнаты, где они с матерью сидели на канапе:

— Вымой посуду!

— Хорошо, — ответила Мена.

Тетушка Пегги никогда не просила нас этого делать и не позволяла нам так друг другом командовать; она говорила, что это невежливо. Мена мыла посуду и ставила тарелки на сушку, а я стояла рядом и наблюдала. Мне нужно было, чтобы она объяснила, что вокруг нас происходит, чтобы все не казалось таким пугающим. Кроме того, я продолжала пить воду, чтобы окончательно погасить жжение по рту, которое наконец начало стихать. Закончив мыть посуду, Мена отряхнула руки, а потом вытерла их о платье.

В детском доме я привыкла следить за временем, определяя его по часам, которые висели на стене и на первом, и на втором этаже. Тогда я знала, что нужно делать дальше. Но в этом доме я пока не видела часов, а потому спросила у Мены:

— Который час?

— Не знаю, — пожав плечами, ответила сестра. — Спать еще не пора, потому что Манц пока не вернулся домой.

— А часов нет?

— Нам не нужно знать, который час.

Я хотела спросить почему, но у меня было много других вопросов. Я, например, еще не видела своего брата Сайбера. Куда подевался Салим? Где он кушал? Почему члены семьи не едят все вместе? Мы с Меной пошли в комнату, где только что ели, и сестра стала дальше объяснять, что к чему в этом доме. Я задавала ей кучу вопросов, но ответить она могла лишь на некоторые.

Больше всего меня удивляло, почему мать не зашла к нам удостовериться, хорошо ли мы покушали. Тетушка Пегги в детском доме проверяла, все ли мы доели.

Потом приехал Манц. Ханиф пошла в кухню, наполнила его тарелку едой и сказала нам, что, поскольку Манц уже дома, нам пора спать.

— Где можно почистить зубы? — спросила я, побаиваясь, как бы нам не пришлось идти в уборную на улицу.

— Иди за мной, — сказала Мена.

Она подошла к кухонной раковине, достала солонку, опустила в нее палец и принялась натирать зубы солью, потом сплюнула в раковину и прополоскала рот водой из-под крана. Я с ужасом наблюдала за ней.

— Разве вы не пользуетесь зубной щеткой? И пастой?

— Нет, — ответила Мена. — У нас такого нет. Просто делай, как я.

Я попыталась, но меня чуть не вырвало, когда соль попала в горло. Потом мы поднялись на второй этаж и обнаружили, что Тара уже легла в постель и повернулась к нам спиной. Мена забралась на кровать и принялась натягивать на себя одеяла.

— Мне нужно переодеться на ночь, — прошептала я, стараясь не разбудить Тару. — Где мой чемодан?

— Не знаю. Просто ложись в чем есть, а чемодан найдем завтра, хорошо?

Она лежала, по шею укрывшись одеялами.

Мне хотелось переодеться, я всегда так делала перед сном. Я поняла, что чем больше привычных действий совершаю, тем лучше себя чувствую. Поэтому я не обратила внимания на слова Мены — мне нужно было найти чемодан. Я решила, что он, должно быть, остался где-то внизу.

— Мне нужно в туалет. Пойдешь со мной? — спросила я Мену, рассчитывая поискать чемодан, когда мы окажемся внизу.

— С ума сошла? — шикнула она и удивленно на меня посмотрела. — Там темно! Я не пойду на улицу, и ты лучше не ходи. Тебя заберет привидение.

Я вспомнила, как легко было напугать Мену страшилками, которые мы с Амандой придумывали в детском доме, поэтому просто сказала:

— Привидений не бывает.

Сестра помолчала, а потом произнесла:

— Мать накричит на тебя, если будешь шуметь.

— Она спит внизу?

— Да. Я уже говорила. Она очень устает, когда поднимается по ступенькам.

— Ах, Мена, пожалуйста, пойдем со мной!

Но она отказалась. Тогда я собрала в кулак всю свою волю и пошла сама. В доме было тихо, но свет еще кое-где горел, и я могла разглядеть, куда иду. Я как можно тише спустилась по лестнице и прошла через кухню, не издав ни звука. Чемодана нигде не было видно. Я открыла заднюю дверь и оставила ее так; на улице было темно и тихо, за исключением приглушенного шума машин, доносившегося издалека. Я уже не чувствовала себя такой храброй. Дверь туалета я оставила открытой и, справившись как можно скорее, опрометью бросилась в дом, плотно закрыв за собой дверь в кухню; меня почему-то бросило в дрожь, и я тихонько пробралась к кровати.

— Привидение тебя все-таки не забрало, — сказала Мена, когда я легла рядом с ней. Я была рада, что не одна на кровати, потому что в этот день произошло много странного.

— Нет, я же говорила, что их не бывает, — отозвалась я, надеясь, что в моем голосе больше храбрости, чем в сердце.

Я пыталась как можно меньше шевелиться, не думать, как матрас выглядел при дневном свете. Я надеялась заснуть, но Мена еще долго ворочалась. Первый день в семье оказался совсем не таким, как я ожидала, — быть может, завтрашний будет лучше. Я подумала о тетушке Пегги и о том, что она сказала. Я буду хорошей девочкой, и тогда они меня полюбят.

4

Той ночью мне приснился сон, странный сон: я пошла гулять в Чейз и заблудилась. Я оказалась в заболоченной части леса, было светло, но я только стояла и думала, как попасть домой, в то время как запах сырости наполнял мои ноздри. Потом Мена зашевелилась рядом со мной, и я внезапно проснулась; запах остался, но, вместо того чтобы лежать в своей уютной кроватке и смотреть на лица поп-звезд, улыбающихся мне со стен, я оказалась в грязной комнате в этом странном доме. Я понятия не имела, который час, но на улице было уже светло. Какое-то время я молча лежала, в доме стояла полная тишина, поэтому я закрыла глаза и снова заснула.

В следующий раз я проснулась от того, что меня во сне толкнула Мена; она лежала рядом со мной, свернувшись калачиком, и крепко спала. Я не стала будить сестру. Свет проникал сквозь тонкие занавески, и я увидела, какая неопрятная у нас кровать, какие жуткие стены. Я все еще радовалась, что переехала к своей семье, но убогость дома стала для меня разочарованием; мне представлялось, что они живут в куда более красивом месте, и это обстоятельство — даже в большей степени, чем холодный прием вчера, — делало меня несчастной.

Я вспомнила, что сегодня воскресенье, и мне стало интересно, пойду ли я в церковь. Похоже, нет, потому что все еще спали. А что там, на улице и в домах напротив? Я осторожно перелезла через Мену, соскользнула на пол и выглянула из-за занавески. Все окна, которые попали в поле моего зрения, были зашторены. Неужели здесь никто не ходит в церковь?

Я услышала шум за спиной — открылась дверь одной из спален. Никто не зашел к нам в комнату, чтобы сказать, что пора вставать и умываться, а шаги послышались уже на лестнице, и я собралась было тоже выйти из комнаты, однако Мена подняла голову с подушки и спросила:

— Ты куда?

— Вниз. Мне нужно в туалет.

Она простонала:

— Не ходи пока. Если ты появишься внизу, мне тоже придется вставать.

Почему она не хочет вставать? Еще одна загадка. Я вернулась к кровати и легла рядом с сестрой.

— Который сейчас час?

— Понятия не имею. Рано. Послушай, я встаю, когда в доме напротив открывают шторы. Они открыты?

— Нет, пока нет.

— Тогда поспи еще.

— Я не могу.

Я снова села и хотела было спросить Мену, почему мне нельзя спуститься, но Тара крикнула из-под одеял:

— Заткнитесь, обе! Я пытаюсь поспать!

Я посмотрела на Мену. Та сделала большие глаза, перевернулась на другой бок и снова уснула.

Я осталась сидеть и, скучая, поглядывала на щель между занавесками, пока в доме напротив не открыли шторы.

Я подскочила.

— Наконец-то шторы открыли, пора вставать!

Мена снова застонала. Тара огрызнулась:

— Что тебе неймется? Спи. Почему тебе так не терпится встать?

— Мне нужно в туалет. — Мне было все равно, что скажут сестры, я пошла к двери. — Я спускаюсь.

Внизу я нашла маму, сидевшую на канапе рядом с Салимом. Мать подняла на меня взгляд, и я радостно поздоровалась, но она никак не отреагировала, и я пошла дальше, на задний двор. Пол маленького туалета был холодным, и у меня по коже побежали мурашки. Сидя в уборной, я осмотрелась и увидела, как там грязно; там было мрачно даже при свете дня. Я надеялась найти свой чемодан и достать оттуда тапочки, потому что пол был жутким. Я открыла дверь, собираясь пройти в кухню.

Тара протиснулась мимо меня со словами:

— Что там можно так долго делать?

— Я только что зашла, — начала я, но Тара молча захлопнула за собой дверь.

Я на цыпочках вернулась в теплую кухню и вытерла грязь со ступней.

Ханиф стояла у плиты и пекла круглые оладьи — роти, поправила я себя — на открытом огне печи. Я наблюдала, как она снова и снова переворачивает роти; она все время отдергивала перепачканные мукой руки от пламени. У меня заурчало в животе, но я не знала, как спросить у Ханиф, можно ли мне поесть. Рядом не было мисок или каши, на которые я могла бы показать, и я понимала, что, даже если обращусь к Ханиф очень вежливо, она не поймет. Поэтому я дождалась возвращения Тары и спросила ее:

— Прости, пожалуйста, можно я позавтракаю? Я очень проголодалась.

— Что? — отозвалась она.

— Я голодна.

Ханиф что-то сказала, Тара ответила и повернулась ко мне:

— Будешь гренки?

— Да, пожалуйста.

— Вон хлеб. — Тара показала на полку. — Дай его сюда.

На полке лежал пакет с нарезанным белым хлебом, и я передала его Таре.

— Теперь открой его. Я не собираюсь все за тебя делать, — сказала она.

Мне никогда еще не приходилось открывать пакеты с хлебом, и я не знала, как это делается, поэтому некоторое время вертела его в руках.

— Ох, ты что, не умеешь ничего делать? — крикнула Тара. — Дай сюда.

Ханиф снова заговорила, и Тара с ехидной улыбочкой отдала мне хлеб:

— Она говорит, что тебе нужно учиться все делать самой, поэтому, пока не научишься открывать пакет, хлеба не получишь.

Я все еще не могла понять, как открывается пакет, и, будучи голодной и расстроенной, разорвала полиэтиленовую упаковку и вытащила немного хлеба.

— Зачем ты это сделала, дурочка? — крикнула Тара, вырывая пакет у меня из рук. — Теперь он быстро зачерствеет.

— Мне просто хотелось чего-нибудь поесть.

— Делай, как говорят. Теперь я тебе помогать не стану.

Меня мучил голод, и мне это порядком надоело. Зачем все так усложнять? Почему я не могу просто поесть гренок?

— А теперь верни хлеб, — сказала Тара, показывая на кусочки в моей руке.

Я сунула один из ломтиков в рот; все же лучше, чем ничего.

Тара набросилась на меня.

— Выплюнь.

Я не послушалась и проглотила хлеб. Тара выругалась и оттолкнула меня, а я ударилась о холодильник и упала на пол. Я заплакала, и вдруг в комнату вошла мать. Я не хотела навлечь на себя неприятности и потому начала:

— Мама, это она виновата, она…

Мать даже не посмотрела на меня. Она сказала что-то Ханиф, и та дала ей тарелку с остатками вчерашнего ужина, затем мать бросила взгляд на Тару и вышла из комнаты, так и не взглянув на меня. Тара посмотрела на меня — ее глаза горели огнем — и заговорила с Ханиф, чем-то рассмешив ее. Они положили себе в тарелки еды — после того как Тара вернула пакет с хлебом на полку — и вслед за матерью покинули комнату. Я осталась лежать на полу, обливаясь слезами. Я не могла поверить, что люди могут быть такими злыми, а тем более моя собственная сестра.

Мена вошла в кухню и опустилась рядом со мной на колени, вытирая мне глаза рукавом кофты.

— Что ты делаешь на полу? — спросила она таким тоном, каким я обычно говорила с Амандой, когда хотела, чтобы она перестала плакать: как будто я глупенькая и не понимаю, что к чему.

— Тара не дала мне позавтракать, не достала хлеб. Я разорвала пакет, а она вырвала его у меня из рук и толкнула меня. Мама пришла, но ничего не сказала, — всхлипывала я.

— Я же тебе говорила: не ходи вниз. Нужно ждать, пока все уйдут из кухни, — сказала она. — Я так всегда делаю.

Мне захотелось возразить: «Да уж, теперь я это знаю, но ведь можно было меня предупредить», — однако я промолчала. Мена помогла мне подняться.

— Ну что, сделаем гренки? — спросила она.

— Да, пожалуйста.

Мена объяснила, что в доме всегда есть свежий хлеб, потому что Манц, который работает в пекарне, каждый вечер приносит домой буханки. Она показала мне, как открывать пакет, развязывая его вверху, где сковородка-гриль и как ею пользоваться. Я почувствовала себя немного лучше, наблюдая за ней, сидящей на стуле. Она время от времени оглядывалась на меня, ободряюще улыбаясь. Я была рада, что есть Мена и что она добра ко мне; всем остальным, казалось, было абсолютно все равно, что со мной происходит, а мать ни слова мне не сказала с тех пор, как мы приехали сюда из детского дома.

Когда гренки были готовы, Мена достала из холодильника коробку маргарина и намазала его на хлеб ложкой.

— Давай поедим на кухне, — предложила она, — потому что, если мы пойдем в комнату к остальным, мать начнет придумывать нам работу.

И мы остались завтракать в кухне.

Покончив с гренками, я почувствовала себя лучше и снова начала проявлять любопытство.

— Интересно, что случилось с моим чемоданом? Может, он там?

Дальняя часть комнаты была отгорожена занавеской. Я встала и заглянула за нее; на стене был выключатель, и я зажгла свет.

— Он там? — спросила Мена.

— Нет, чемодана здесь нет. А что это за штуки? — поинтересовалась я.

За занавесками все оказалось непритязательным: на бетонном полу и голых стенах не было ничего, кроме бойлера, а посередине стояла огромная жестяная бадья, очень похожая на корыто, из которого пьют воду животные на ферме, и пара низких табуреток.

— А, здесь мы купаемся и стираем одежду, — сказала Мена.

— Ты шутишь!

— Нет, раз в неделю у нас вечером купание, а одежду стираем по воскресеньям.

Раз в неделю? Всего? В детском доме я через день принимала чудесную теплую ванну с пеной.

После скудного завтрака мы вернулись наверх, в нашу спальню. По шуму, доносившемуся через открытое окно, я поняла, что все в округе проснулись и дети вышли на улицу поиграть.

— Пойдем играть.

Мена быстро ответила:

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу.

— Но почему не хочешь?

— Те мальчики просто ужасные. Они толкаются, а если встречают меня, когда я иду в магазин купить яиц или еще чего-нибудь, то отбирают у меня деньги. Я больше не хожу в магазин.

— Ладно, — сказала я, — тогда пойдем в сад на заднем дворе.

Мена на мгновение задумалась и ответила:

— Хорошо, только давай спросим.

И мы снова побежали на первый этаж, в кухню. Там была Ханиф, и Мена заговорила с ней; Ханиф что-то ответила и ушла в комнату, где сидела мать. Мена повернулась ко мне:

— Все в порядке, она сказала, что мы можем также взять с собой Салима.

Стояло ясное летнее утро, и солнце светило ласково, когда мы втроем вышли на улицу. Сад был таким же большим, как и вокруг детского дома, но гораздо менее ухоженным. Заросший газон тянулся до задней стены дома; местами трава была с меня высотой. Еще был вымощенный булыжником пятачок, где из трещин в камне пробивались сорняки. В центре сада росло высокое дерево, с ветки которого свисала веревка, а к ее концу кто-то привязал шину.

— Качели! — Приятно было увидеть что-то знакомое.

— Их сделал Сайбер, — пояснила Мена.

Я стала раскачиваться, а Салим нашел порванный футбольный мяч и с удовольствием принялся его пинать. Он забросил его в высокую траву и собрался было нырнуть следом, но Мена сказала:

— Нахи Салим идер оу.

Салим остановился, и Мена шагнула в траву, чтобы достать мяч. Она бросила его брату и снова сказала:

— Идер оу. — И повела Салима к мощеному пятачку.

— Что ты только что сказала? — с любопытством спросила я, остановив качели.

— Что?

— Только что, кажется, ты сказала идер оу.

— Ах, это. Это означает «иди сюда». Оу значит «иди», а идер значит «сюда».

— Идер оу, Мена, идер оу! — сказала я, и Мена рассмеялась. — Как сказать «нет»?

— Нахи.

— А как сказать «да»?

— Джи.

— Джи, нахи, идер оу, джи, нахи, идер оу, — еще несколько раз нараспев повторила я, сильнее и сильнее отталкиваясь ногами, чтобы проверить, насколько высоко смогу взлететь.

Мена сделала крошечный шаг ко мне.

— Не раскачивайся слишком высоко. Веревка может порваться.

Беспокойство сестры начало меня раздражать.

— Как сказать «не порвется»?

— Просто скажи нахи.

— Нахи, Мена, нахи! — засмеялась я.

Однако я вскоре остановилась, потому что видела, как переживает Мена. Я решила залезть на дерево. Я всегда лазала по деревьям в Кэннок Чейзе, и это весьма неплохо у меня получалось. Но сестра запаниковала.

— Сэм! Спускайся! — закричала Мена. — Пожалуйста. Ты же упадешь.

Мне захотелось возразить, что все в порядке и ничего плохого не произойдет, но я решила, что сегодня буду делать, как говорит Мена; полазить по деревьям в свое удовольствие можно будет в любой другой день.

Я забрела в траву. Можно было залечь там, и никто тебя даже не заметит — такой высокой выросла трава. Она была чудесной и сухой под теплым солнцем, и я широко раскинула руки и ноги, «нарисовав» на траве «звездочку». Салим подошел ко мне и сделал то же самое, рассмешив и себя, и меня. Так мы и валялись, а трава щекотала нас.

— Мы уже слишком долго гуляем, — сказала Мена, которая стояла в стороне, на мощеном пятачке. — Нужно возвращаться в дом.

Нервозность сестры начала меня расстраивать, но я ничего ей не сказала. Вместо этого я подняла Салима и принялась его щекотать, а потом побежала следом за ним к дому.

Мне снова захотелось в туалет. Я успела заметить, что в уборной не было туалетной бумаги, и, поскольку мне очень нужно было туда сходить, я спросила Мену, где найти бумагу. Сестра спросила, зачем мне это нужно, и я объяснила. Она сказала:

— Мы, мусульмане, не пользуемся этим. Мы подмываемся; в туалете есть лота.

Я была явно озадачена новым словом, и Мена объяснила, что это пластмассовый кувшин с носиком.

— Набери в лоту воды и возьми ее с собой.

Я так и сделала, но, поскольку не знала, как следует подмываться, все закончилось тем, что я вырвала пару страничек из газеты, что нашлась на подоконнике. Лишь несколько недель спустя я наконец поняла, как пользоваться туалетом на манер Мены и всех остальных. Однажды я шла в уборную и увидела, как мать подмывается, пользуясь лотой. Она оставила дверь широко открытой, и мне было видно, что происходит. Вот так я и научилась.

Вернувшись из сада, я стала внимательно осматриваться в своем новом доме. Мать отказывалась открывать занавески, и мы жили в полумраке, передвигаясь по дому лишь при слабом свете единственной лампочки над головой. Поначалу я не понимала почему и долго не могла к этому привыкнуть.

Мы с Меной отправились в комнату матери. Стену напротив канапе занимал маленький сервант, в котором помещались телевизор и видеопроигрыватель, в ней же был дверной проем, ведущий в комнату, в которой мы с Меной вчера ели. Стены были какие-то липко-коричневые, а пол покрыт грязно-серым винилом — по крайней мере насколько я могла рассмотреть. Салим, казалось, не обращал никакого внимания на грязь. Он тут же сел на пол и принялся играть с красно-белой машинкой.

Не знаю, как он мог играть при таком шуме: мать и Ханиф делали что-то на деревянном столе, который, как я узнала, называли верстаком. Я подошла посмотреть, что они делают; может быть, они мастерили для нас какую-нибудь игрушку? Тара сидела рядом с ними на полу.

Мать сказала что-то Мене, показывая на нас обеих.

— Садись рядом со мной, — сказала Мена.

Тара фыркнула и отвернулась от меня; пришлось втискиваться в узкое пространство между Меной и стенкой.

— Нужно помочь, — объяснила Мена.

Я наблюдала, как Мена и Тара вынимают какие-то предметы из стоящих перед ними пакетов. Из одного пакета появлялись жуткие куски металла длиной с мой палец и с зазубренными краями, а из другого — шурупы. Я узнала шурупы, потому что тетушка Пегги как-то раз чинила при мне штепсельную вилку. Я завороженно следила за тем, как шурупы вворачиваются в пластмассовые дырочки, настолько крепко соединяя части вилки, что я вообще не могла сдвинуть их с места. А вот зачем нужны металлические зажимы, я понять не могла.

— Смотри, что мы делаем, — заговорила Мена.

Она взяла два зажима, приложила их друг к другу основаниями, а потом вложила шуруп в образовавшуюся дырку, соединяя зажимы друг с другом. Когда пара была готова, Мена передала ее на стол. Ханиф взяла одну из заготовок, каким-то хитрым способом вдела в основание зажима пружинку и передала все это матери. Та, в свою очередь, положила зажим на станок и опустила длинную ручку. Раздался жуткий скрежет, мать подняла длинную ручку, вытащила зажим и положила его в пакет справа от себя.

— Теперь ты попробуй, — сказала Тара, пристально меня разглядывая.

Я почувствовала, что она только и ждет моей ошибки, чтобы посмеяться надо мной и указать на это матери. Так и получилось.

— Это не так делается, — прикрикнула на меня Тара. — Ты безнадежна. Разве нельзя делать, как тебе показывают?

— У меня не было времени хорошо рассмотреть, что вы делаете, — ответила я. — Покажи еще раз.

Ее пальцы снова замелькали, и я не успела ничего понять. Мена толкнула меня локтем, и я переключила внимание на нее. Она все делала медленнее, чтобы я могла уследить, и, хотя Тара цыкала на нас обеих, мне удалось сложить один зажим, который не вернули переделывать. Мои руки не привыкли к такой работе, и я справлялась медленнее сестер. Так что я сделала всего десяток заготовок, когда мать обратилась к Мене, а та, в свою очередь, посмотрела на меня и сказала:

— Сейчас доделаем зажимы, которые начали, и пойдем подавать ужин.

Меня немного удивило, что нам нужно этим заниматься, потому что в детском доме дети не участвовали в организации вечерней трапезы, но я хранила молчание, пока нам не позволили подняться и уйти в кухню. Я была рада, что кто-то вспомнил о еде, потому что проголодалась еще с полудня.

— А ты все время должна работать? — спросила я Мену, как только мы вышли из комнаты. — Тебе приходится готовить?

— Нет, этим обычно занимаются Ханиф и Тара. Однако в мои обязанности входит подавать еду матери и остальным, так что помощь на кухне мне не помешает, — улыбнулась она.

Мы болтали, пока Мена вынимала тарелки из серванта и объясняла, что делает. Она достала из большой кастрюли рис и разложила его по тарелкам. А потом в каждую тарелку налила поверх риса того острого соуса, который мне не понравился прошлым вечером.

— А что мы делали в той комнате? — спросила я.

— Эти штуки нужны для чего-то, что называется кабельной перемычкой[3]. В машине есть батарея, от которой она заводится, и иногда эта батарея не срабатывает. Тогда, чтобы завести машину, нужно опустить один зажим на эту батарею, а второй еще на одну. Хотя, — добавила Мена, — я никогда этого не видела. Когда зажимы на месте, к ним подсоединяют провода, чтобы они заработали.

Я спросила, почему мы делаем их здесь, в доме, и Мена ответила, что мать получает деньги за каждый полный пакет и мы все должны ей помогать.

— Значит, мы должны делать это каждый день?

Я была поражена.

— Нет, — ответила Мена. — Только когда мы не в школе.

И еще она сказала, что мы не должны никому рассказывать, что мать так зарабатывает деньги.

Сборка зажимов стала нашей работой, моей и Мены. Мы скрепляли их друг с другом, вставляли шуруп и передавали матери. Они с Ханиф вдевали пружинку, делали операцию на станке, что стоял перед ними, и клали готовое изделие в пакет. Вскоре я заметила, что раз в два дня кто-то приходил и забирал наполненные пакеты. Тара сидела вместе со мной и Меной, но не выполняла никакой работы, а только указывала нам, что мы делаем неправильно.

— Делайте не так, а вот так, — говорила она, и мы слушались.

Мы были рады помочь матери, поэтому мне не казалось странным выполнять такую работу — это просто была еще одна особенность домашнего уклада моей семьи. Зажимы, которые не работали, как надо, оставались у нас, и мы использовали их как прищепки, чтобы развешивать в саду выстиранное белье.

Мена объяснила, почему нужно было закрывать шторами окна от взглядов посторонних людей: мать зарабатывала деньги, собирая эти зажимы, и в то же время претендовала на льготы для нас. Она не только боялась, что ее поймают на горячем и заставят вернуть деньги, но также беспокоилась о своем статусе иммигрантки. Ее могли выслать обратно в Пакистан.

Когда Мена закончила раскладывать еду, оставив солидную часть Манцу, я помогла отнести тарелки остальным. Мы ели в кухне. Я снова попробовала соус, которым Мена полила рис, но он показался мне настолько острым и горьким, обжигающим язык, что пришлось выпить пару стаканов воды, чтобы охладить рот. Я снова не съела за ужином ничего, кроме сухих роти, — единственное, с чем удалось справиться.

Закончив ужинать, мы с Меной вернулись в комнату матери. Мы сели на грязный пол и вместе с Тарой, Ханиф и матерью стали смотреть телевизор. Я надеялась, что мы посмотрим какую-нибудь из передач, что нравились мне в детском доме, но не тут-то было: шел фильм, в котором было много песен и танцев, но я ни слова не понимала. Я попросила Мену рассказать, что происходит, но Тара прикрикнула на меня, чтобы я не шумела. В итоге я смирилась и просто смотрела картинки и слушала музыку. Фильм не особо мне понравился, но все остальные, казалось, были в восторге.

Лежа на грязном полу перед телевизором, я услышала за спиной какой-то шум. То был мерзкий харкающий звук, и, хотя Мена не сдвинулась с места, я тут же обернулась посмотреть, что происходит. Мать сидела лицом к стене и прочищала горло. Я с ужасом увидела, что она сплюнула вязкой зеленовато-серой слизью. Будто парализованная, я смотрела, как мокрота сползает по стене и собирается на плинтусе, который — как я быстро поняла — уже изрядно пострадал от усилий матери при прочищении горла. Я окинула взглядом всех остальных в комнате; никто, похоже, не обратил на происшедшее ни малейшего внимания. Мне захотелось спросить маму, все ли с ней в порядке, но когда она отвернулась от стены и как ни в чем не бывало продолжила смотреть фильм, я осознала: то, что сейчас случилось, для нее совершенно нормально.

Когда закончился фильм, мать встала и что-то сказала Таре. Я не могла разобрать слов, но когда мать закончила говорить, Тара подняла сиденье канапе и вытащила из-под него пуховое одеяло и несколько подушек. Потом она опустила спинку, и канапе стало плоским, как кровать. Мать положила подушки и укрылась одеялом, намереваясь спать. Хотя здесь стоял телевизор, комната по большому счету была маминой, и, когда она хотела спать, нам всем приходилось ее покидать. Ничего не оставалось, кроме как подняться на второй этаж и лечь спать. Не было книг, которые можно было бы почитать. Не было пижам, чтобы переодеться, и можно было не волноваться о чистом нижнем белье, потому что мы все равно его не надевали.

Следующий день прошел точно так же. Мы никуда не ходили, кроме сада на заднем дворе, да и то происходило это лишь тогда, когда брали с собой Салима. Потом приходилось помогать матери собирать эти страшного вида зажимы и раскладывать по тарелкам еду, заранее приготовленную Тарой и Ханиф. Тара продолжала мной командовать, а Ханиф вообще со мной не разговаривала, потому что не знала английского. Мать в основном игнорировала меня. Наконец я познакомилась со своим братом Сайбером, только его почти никогда не было рядом. Не знаю, чем он занимался. К тому времени, как мы просыпались, Манца уже не было, а возвращался он всегда поздно, и мне не представлялось случая поговорить со старшим братом, потому что когда он был дома, мы старались ему не мешать — не тревожить его во время отдыха, не надоедать ему, когда он ест. Если бы не Мена и Салим, я бы чувствовала себя одинокой, как никогда в жизни.

Мне снова приснился сон, что я в Кэннок Чейзе — только на этот раз он был каким-то другим, лучше, чем я его помнила. Я спала на густой траве, укрывшись от солнца в тени деревьев. И вдруг я осознала, что склон, на вершине которого я лежу, — это не пологая, поросшая травой насыпь, а утес и я вот-вот скачусь по нему куда-то глубоко вниз. Я почувствовала, как чья-то рука схватила меня и встряхнула, — тетушка Пегги с улыбкой смотрела на меня и говорила, что не нужно здесь лежать, иначе со мной может случиться что-то нехорошее. Я протянула тетушке Пегги руку и вдруг ощутила толчок. На этот раз я проснулась по-настоящему и обнаружила, что меня толкает беспокойно ерзающая во сне Мена в нашей маленькой спальне в Уолсолле.

Однажды, когда я несла свою грязную тарелку в кухню, Тара грубо сказала:

— Вымой.

И с того дня я мыла посуду за всеми в доме. Мена помогала мне, поскольку подавать ужин (что мы делали вместе) и мыть после него посуду, по идее, было ее работой. Я с трудом дотягивалась до края раковины, где лежали тряпка и мыло, но вскоре научилась мыть и вытирать тарелки, столовые приборы и стаканы; а вот отдраивать тяжелые кастрюли я терпеть не могла.

Я толком не понимала, что происходит в доме. Никто, например, ничего не говорил о папе. Его никогда не было в доме, и я не знаю, где он жил. Однажды я заговорила о нем с Меной, но та огляделась по сторонам, убедилась, что никого нет, и сказала, чтобы я не упоминала о нем при остальных. Мне жутко хотелось шоколада, которого нам никогда не давала мать, и я надеялась, что нас угостит папа, когда придет навестить. Мне не казалось странным, что папа не живет с нами, потому что я и так привыкла видеть его лишь в качестве гостя.

— Папа приходит нечасто, потому что мать кричит на него, — объяснила Мена.

Что ж, я знала, каково это, потому что сама не любила, когда на меня кричат, поэтому я перестала удивляться, почему папа не приходит в гости. Будучи ребенком, я принимала как должное много такого, над чем ломала голову во взрослой жизни. «Почему меня это не удивляло?» — гадала я впоследствии, но факт остается фактом.

Я по-прежнему мало что могла есть из того, что составляло рацион остальных, а потому ела много хлеба, который приносил Манц. За следующие несколько недель я стала худой и ослабла. К счастью, мы скоро должны были пойти в школу, а это значило, что я буду хотя бы раз в день нормально кушать.

Вечером накануне первого школьного дня я собиралась уже ложиться спать, когда в комнату вошла Тара.

— Тебе понадобится другая одежда, чтобы ходить в школу. Здесь есть кое-что, чего я больше не ношу, — сказала она и принялась копаться в шкафу. — Вот, можешь надеть это завтра. Эти вещи мне уже не подходят.

— Спасибо, — сказала я, сожалея, что у меня нет своей одежды и приходится делить вещи с кем-то еще или надевать чужие обноски.

Мы легли по своим кроватям, но еще долгое время после наступления темноты мне не удавалось заснуть: я не могла не тешить себя надеждой, что новая школа окажется чудесным местом и что я найду там друзей. Мало-помалу я начала привыкать к своему странному новому дому с его непонятными мне правилами и обитателями, из которых, кажется, только Мена была ко мне добра. Я лежала без сна и надеялась, что данное тетушке Пегги обещание — что я буду хорошей девочкой — наконец-то исполнится и люди — мои новые школьные друзья, моя семья, моя мать — полюбят меня.

5

Манц всегда первым уходил из дому — на работу, и этим утром, проходя мимо нашей комнаты, он громко стукнул в дверь.

— Пора вставать! — гаркнул он.

Я с нетерпением ждала начала нового дня, поэтому тут же соскочила с кровати. Тара осталась лежать под одеялом, ворча что-то о шуме и несусветной рани. Мена села на кровати, зевая и потягиваясь, но не торопилась вставать. Однако в этот день ничто не могло испортить мне настроения: я иду в школу и познакомлюсь с новыми людьми, подружусь с кем-нибудь. Поэтому когда я спустилась на первый этаж и открыла заднюю дверь, чтобы сходить в туалет, казалось вполне естественным, что меня приветствовал чудесный теплый ветерок. Когда я вернулась, в кухне, спиной ко мне, стояла мать, и я постаралась как можно тише прошмыгнуть мимо нее.

Отправившись в нашу комнату переодеваться, я встретила на лестнице Тару. Мена уже встала и отправилась вниз, чтобы сходить в туалет, а я тем временем надела поношенный шальвар-камиз — тунику и штаны, какие бывают в пижамах.

Когда Мена вернулась, я спросила ее:

— Когда выходим?

— А Тара и Сайбер уже ушли?

— Не знаю. Разве нам нужно выходить только после них?

Мена показала пальцем в окно.

— Видишь, вон они идут, возле магазина.

Я посмотрела вниз и увидела, как мои старшие брат и сестра идут по дороге.

— Да, я их вижу.

— Вот, а теперь будем сидеть дома, пока не придет автобус.

Я не поняла.

— Что?

— Видишь автобусную остановку на главной дороге? — спросила Мена, показывая на угол, за которым только что скрылись Сайбер и Тара. — Мужчину в костюме? Когда за ним придет автобус, нам пора будет отправляться в школу.

Почему, ну почему у них в доме не было часов, как у всех остальных?

— А что мы будем делать до этого времени? Позавтракаем?

— Я не стану спускаться, пока не придет время отправляться в школу, — очень эмоционально возразила сестра. — Мать велит нам приготовить завтрак, и мы опоздаем.

Так мы и остались сидеть в комнате и выглядывать из окна, пока мужчина в костюме не сел в автобус. Тогда Мена как можно скорее повела меня вниз по лестнице к парадному входу, чтобы мама не успела нас позвать.

Я не привыкла покидать дом, не попрощавшись с кем-нибудь из взрослых, тем более идти пешком всю дорогу до школы без присмотра. Мы с Меной самостоятельно переходили запруженные машинами улицы, и я обнаружила, что крепко держала сестру за руку, когда приходилось это делать. Мена вдруг действительно стала для меня старшей сестрой, каковой она на самом деле и была.

На игровой площадке в школе было множество детей разного возраста и роста, кто-то с родителями, а кто-то, как мы, сам по себе. Но мне сразу бросилось в глаза вот что: в той школе, куда я ходила в Кэннок Чейзе, большинство детей были светлокожими. А здесь почти все, и мальчики, и девочки, были очень смуглые, как я, и темноволосые.

— Давай поищем кого-нибудь, с кем можно поиграть, — радостно предложила я, но Мена отказалась.

— Сначала нужно найти твою учительницу, чтобы ты знала, куда тебе сегодня идти.

Оказавшись внутри здания, мы прошли по длинному коридору, мимо классных комнат с маленькими окошечками на дверях, чтобы туда могли заглядывать взрослые, и остановились перед одним из кабинетов с табличкой на входной двери. На табличке было написано «Миссис Янг», а под ней торчал детский рисунок, изображавший группу детей. Все дети были смуглыми и в ярких одеждах, как я.

Мена постучала, и женский голос ответил:

— Входите.

Мы вошли. За столом сидела изящно одетая женщина. Она улыбнулась, увидев, кто пришел.

— Здравствуй, Мена, хорошо отдохнула на каникулах?

У нее был приятный голос.

Однако Мена не ответила, а лишь кивнула и потянула меня за локоть, заставляя выйти вперед.

— Ах, ты, должно быть, сестра Мены, Самим, — расплылась в улыбке леди. — Я твоя учительница, миссис Янг.

Из коридора послышался звонок, и десятки детей, подняв шум, забегали туда-сюда; некоторые начали заходить к нам в класс. Миссис Янг принялась подбирать место для каждого ученика, включая меня. Мена помахала мне рукой на прощание и губами и жестами показала, что мне следует подождать ее у входа в класс, когда настанет время перерыва.

Миссис Янг достала из ящика стола огромную книгу и сказала, что будет по очереди называть наши имена, а мы должны вежливо отвечать: «Здесь, миссис Янг».

Большинство детей, похоже, знали друг друга, а со мной никто не разговаривал; все повернулись ко мне, когда миссис Янг произнесла мое имя, но никто не улыбнулся.

— Уверена, ты скоро найдешь друзей, — сказала учительница и продолжила проверять наличие учеников.

Первым уроком было чтение. Миссис Янг сказала:

— Давай, Самим, можешь прочитать первое предложение, раз ты новенькая. Подойди сюда, чтобы все слышали, как ты будешь читать.

Я медленно вышла к учительскому столу, стараясь не запутаться в собственной одежде или еще как-нибудь не выставить себя глупо, и остановилась рядом с миссис Янг, а та села на стул. Она дала мне книгу — не могу сейчас вспомнить, какую именно, но я сразу поняла, что мне не составит никакого труда читать текст, — и попросила начинать. Я с легкостью прочла первые пару фраз.

— Достаточно, Самим, — остановила меня миссис Янг. — Давай попробуем что-нибудь посложнее, с этой книгой ты прекрасно справляешься, не так ли?

Учительница выбрала еще одну книгу из стопки, что лежала у нее на столе, и вручила ее мне. На этот раз было немного сложнее: хотя я читала относительно бегло, на нескольких словах все же запнулась.

— Очень хорошо, пока достаточно. — Миссис Янг казалась довольной. — Теперь возвращайся за парту, но возьми книгу с собой.

Я пошла на свое место, по пути вглядываясь в лица одноклассников, но не встретила ни одного обнадеживающего взгляда; похоже, найти друзей удастся не сразу.

Так и проходило утро, пока не прозвенел звонок.

— Постройтесь, — сказала миссис Янг.

Мы все выстроились в два ряда. Поскольку мое место было в конце класса, я оказалась последней в ряду, и, когда мы ровным строем покидали кабинет, Мена уже ждала меня у двери. Сестра не поинтересовалась, как прошло мое утро, на самом деле она вообще ничего не сказала, а вместо этого направилась к игровой площадке, и я пошла следом.

Там дети карабкались по «паутинке»[4], прыгали, скакали и с криками бегали по площадке. Мне жутко захотелось присоединиться к ним, и я уже готова была побежать, но сестра удержала меня за руку.

— Стой здесь, — сказала она, и мы всю перемену простояли у двери, рядом со взрослым дежурным, не двигаясь с места.

Казалось, у Мены не было ни друзей, ни желания побегать вместе с другими детьми. Мы только стояли и смотрели, как все веселятся.

Я с удовольствием съела обед, хотя всем остальным он не понравился, или, по крайней мере, они так говорили. Впервые за долгое время мне представился случай нормально поесть, и я с жадностью поглощала все, что передо мной ставили. Мне понравился даже десерт, манный пудинг, и я попросила добавки. Кто-то из детей за моим столом сказал:

— Бр-р, не понимаю, как ты можешь это есть.

После обеда школьные часы протекали, казалось, так же как утром: в классе со мной никто не разговаривал, а в конце дня Мена уже ждала меня у двери.

— До завтра, Самим, — с улыбкой сказала миссис Янг и ушла.

Мы пошли домой, но Мена по-прежнему почти не разговаривала. Я поняла, что ей не нравится школа, что она не любит ходить туда, в отличие от меня — я всегда любила ходить в школу в Кэннок Чейзе, — поэтому я не пыталась обсуждать, как прошел мой день.

— Завтра Салим начнет ходить в садик, — сказала Мена, — и мы будем брать его с собой утром.

— Хорошо, — отозвалась я, и этим ограничилась наша беседа по пути домой.

Когда мы вошли в дом, я ожидала, что мама будет встречать нас у двери, чтобы спросить, как прошел день, но она лежала на канапе.

— Явились, — сказала она. — Сделайте мне чаю.

В кухне обнаружилось, что грязные тарелки после завтрака и обеда так и стоят в раковине. Мена, казалось, приободрилась, увидев, что есть работа, и мы вместе навели порядок.

Ханиф приготовила ужин. Она сварила рис и что-то еще под названием дал, похожее на суп, но по вкусу не имевшее с ним ничего общего. Во всяком случае, дал был еще хуже карри, поэтому я поела только риса. Отправляясь спать тем вечером, я по-прежнему была голодна.

На следующее утро Салим пошел в садик вместе в нами, одетый в новые симпатичные штанишки и футболку, которые ему купила мать. Я почувствовала внезапный укол обиды: как здорово было бы и мне первый раз пойти в школу в собственной, новой одежде. Но Салим так радовался, что идет в садик, не умолкал всю дорогу, и я не могла слишком долго над этим задумываться.

В тот день я тоже успешно справлялась на уроках, однако на перемене Мена по-прежнему предпочла стоять у стены и наблюдать, как играют другие дети, поэтому день прошел не так хорошо, как мне хотелось бы. Мы уже покидали игровую площадку, собираясь домой, как вдруг я сказала:

— Мена — Салим!

Мы забыли про нашего маленького братика. Смеясь, мы бросились к детскому саду и обнаружили, что Салим уже ждет нас, стоя рядом с воспитателем, лучезарно улыбаясь, довольный своим первым днем здесь.

По прошествии нескольких дней я обнаружила, что не обязательно стоять рядом с Меной на переменке. Детям, которые не хотели играть во дворе, позволяли сидеть в библиотеке и читать, чем я и занялась. Проводя время там, я ни с кем не подружилась, но не переживала по этому поводу, потому что книги стали для меня лучшими друзьями. Первый раз, когда я осталась в библиотеке, Мена пришла ко мне и спросила, собираюсь ли я идти во двор играть.

— Нет. Мне нравятся книги, которые я читаю, поэтому я, пожалуй, останусь здесь.

Я быстро поняла, почему у Мены не было друзей в школе и почему никто не был со мной особо приветлив. Мы ходили в чьих-то обносках, и поэтому над нами смеялись. А поскольку я была уже не той девочкой, что свободно бегала по Кэннок Чейзу, от меня не было никакого толку в играх на перерыве. Но еще хуже мне было оттого, что над моим заиканием потешались все кому не лень, — оно вернулось.

Это случилось вскоре после того, как я начала ходить в школу. Мы вернулись из школы, и я вымыла насобиравшуюся за день посуду. Мы ели приготовленный Ханиф ужин. Мать сидела на своем обычном месте, а мы с Меной расположились на полу, опираясь спинами о ее канапе. Ханиф в кухне разделила еду на скупые порции, и Мена принесла мою тарелку в комнату. Обычно я съедала только роти, а всю острую пищу оставляла Мене. Однако на этот раз Ханиф полила роти соусом, и, хотя я пыталась съесть хоть кусочек, это было выше моих сил. Даже от капельки карри у меня на глаза наворачивались слезы, а во рту все горело.

Я отставила тарелку.

— Мена, я не могу это есть, доешь за меня.

Тара бросила на меня быстрый взгляд и сказала что-то матери. Как гром среди ясного неба, я почувствовала жуткий удар в спину и упала лицом на пол, взвизгнув от удивления и страха.

Я оглянулась. Мать гневно смотрела на меня, а потом что-то сказала. Это была она — моя собственная мать только что ударила меня! Я не понимала почему. Я расплакалась, вглядываясь в лица остальных: Ханиф сурово смотрела на меня, Тара ухмылялась, Мена склонилась над тарелкой.

— Мена… что это? — прохрипела я сквозь рыдания.

— Просто ешь свою порцию. Не переводи продукты, — сказала она, избегая моего взгляда.

Я отвернулась. Мать продолжала есть, не обращая на меня внимания. Мне хотелось сказать, что я не перевожу продукты, а просто не могу это есть, соус слишком острый для меня. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, и тут стала заикаться.

— М-м-м… — вот все, что я смогла выговорить.

Мать удивленно на меня посмотрела. Тара рассмеялась. Никто не знал, что я заикаюсь, потому что я научилась с этим справляться, однако шок от того, что меня ударила собственная мать, вернул старую проблему.

Все постепенно разошлись, и Мена доела мою порцию, но дело было сделано: теперь я не могла нормально говорить при них, и, конечно же, заикание создавало проблемы в самые ответственные моменты в школе. Ни один из приемов, которые я применяла, чтобы справляться с заиканием в детском доме, больше не помогал, и, хотя все выглядело не так плохо, когда мы были вдвоем с Меной, в присутствии остальных это становилось настоящей мукой.

Мать решила, что сможет излечить заикание, подрезав мне под языком перепонку, которая, по ее словам, тянула язык не в ту сторону. Она сердито накричала на Ханиф, заставляя ту помогать ей. Они положили меня на пол в кухне и велели открыть рот. Я не понимала, что происходит, но сделала, как было сказано. Мать держала в руках лезвие — такие использовали в старых бритвах. Я в ужасе уставилась на него.

— Мама, что… — начала я, но Ханиф прижала меня к полу, чтобы я не дергалась.

— А теперь не шевелись, Самим, — перевела Тара слова матери, тогда как Ханиф коленями прижала мои ладони к полу, а руками держала мне рот открытым.

Мать нагнулась надо мной с лезвием в руке, и мне пришлось смотреть, как жуткий кусок металла приближается к моему лицу. Хотелось закрыть рот, зажмуриться, но я не могла. Я попыталась вжаться в пол, когда грязные пальцы матери влезли мне в рот, и изо всех сил сдерживала рвотные позывы. В следующую секунду я почувствовала острую боль под языком: мать принялась с силой водить лезвием по перепонке, с помощью которой язык крепится ко дну ротовой полости. Мне хотелось кричать, вырываться. Зачем она это со мной делает? А она все повторяла:

— Не дергайся, дитя. Когда я подрежу перепонку, заикание исчезнет и ты сможешь нормально говорить. Если будешь дрыгаться, я могу нечаянно порезать тебе рот.

После этих слов я изо всех сил старалась лежать спокойно, но мои ноги все равно дергались под матерью — боль и отвращение от вкуса собственной крови во рту были слишком сильны. Мать прижимала меня к полу, чтобы я не дергалась, но потом наконец убрала руки.

— Ну вот и все, — сказала она, будто я просила ее об этом и теперь она выполнила задачу.

Ханиф отпустила мою голову, и я повернулась на бок, чтобы сплюнуть кровь в миску.

Перепонка под языком не срослась и по сей день; порезы хорошо видны.

Мать казалась довольной своей работой.

— Ну вот, теперь ты сможешь как следует шевелить языком, и заикание пройдет.

Я сидела на полу и всхлипывала, не придя в себя от шока, но больше всего меня расстраивала не пульсирующая боль, а равнодушие матери. Казалось, для нее я была лишь объектом для насмешек, приказаний и причинения боли. Я была для нее кем угодно, но только не дочерью. А я больше всего на свете хотела стать ее любимой дочерью и готова была на что угодно, лишь бы заслужить ее любовь. Даже лежать на полу и позволять матери себя калечить. Заикание, конечно же, не прошло.

Папа был единственным взрослым, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности. Поэтому когда он все-таки изредка приходил в гости, я ждала от него утешения. Он водил нас с Меной в парк, но когда мы возвращались, мать кричала на него то по одному, то по другому поводу, и он перестал забирать нас на прогулки. Поначалу я не знала, о чем они говорят, но потом, взявшись за изучение языка, начала понимать. Мать требовала у папы денег, а когда тот отвечал, что у него их нет, она кричала, чтобы он проваливал. И папа просто уходил.

Чего я не понимала и о чем иногда думала по ночам после особенно плохого дня, так это почему папа не заберет меня к себе жить. Он наверняка знает, что мать кричит на меня точно так же, как и на него, так почему же он оставляет меня с ней?

Конечно, когда он приходил, нам всем было непросто. Начать с того, что папа курил, чего мать не переносила из-за астмы. На самом деле казалось, что это мешает всем, кроме меня. Папа отличался от остальных моих родственников. Он был спокойным, его, похоже, ничто не беспокоило, в отличие от матери, которая постоянно была чем-то озабочена. Мать никогда не улыбалась, а папа, хотя ничего не говорил, всегда дарил теплую улыбку, предназначенную мне одной.

Когда я только появилась в доме, готовила в основном Ханиф, и только год спустя я получила первый урок кулинарии. Конечно, я с радостью взялась помогать, надеясь, что стряпня даст мне возможность немного лучше питаться — и привьет вкус к карри, который я до сих пор не любила, — и даже не обратила внимания на то, что, в отличие от меня, ни Тара, ни Мена не должны были учиться у Ханиф готовить.

Пришлось выучить язык, на котором мать и Тара говорили, чтобы отгородиться от меня. Мена помогала, обучая меня новым словам, когда мы были в кухне.

— Что это? — спрашивала она, протягивая кастрюлю, тарелку или ложку, и мне нужно было произнести название предмета на языке пенджаби. Однако лучшим способом изучения языка, который я открыла, стал просмотр фильмов — мы все регулярно собирались перед телевизором.

Мы не смотрели привычные передачи. Чаще всего Тара ставила в проигрыватель видеокассету, это были фильмы с названиями наподобие «Песни из индийского кино». Я ложилась на пол, подпирала подбородок руками и жадно смотрела на эти веселые, счастливые семьи: люди смеялись (а также пели и танцевали, что мне всегда казалось глупым) и все делали вместе. Так же как у нас, девушка, на которой женился мужчина, приходила жить в семью мужа, но на этом сходство заканчивалось. Ханиф не ухаживала за своей свекровью, как поступали женщины в фильмах; готовить, убирать и помогать со стиркой, казалось, было теперь моей обязанностью. Зачем Ханиф утруждаться, если у нее есть рабыня — я, — которая все это сделает за нее?

Я пробиралась в комнату матери, когда той не было поблизости, и снова и снова ставила кассеты, пытаясь выговаривать слова, пока не начала понимать, что вокруг меня говорят и как следует отвечать. Единственное, чего я не могла почерпнуть из фильмов, — это ужасные слова, которые употребляла мать, ругая меня, — фильмы были населены слишком вежливыми персонажами, не способными на такие проклятья.

Ханиф была единственным человеком в доме, кто отказывался учить английский. Мать говорила по-английски, когда это было необходимо, но Ханиф не желала даже слышать об этом. Если ей нужна была моя помощь, она обращалась к Мене, и та переводила мне. Когда я достаточно хорошо выучила пенджаби, Ханиф иногда говорила мне ласковые слова после того, как меня била мать, однако чаще всего от нее можно было услышать:

— Старайся не расстраивать ее, Самим, ты ведь знаешь, она не любит, когда ее расстраивают, — как будто расстройство матери было страшнее порезов и синяков на моем теле.

Гораздо позднее я поняла, почему Ханиф была со мной приветливой: она хотела, чтобы я вышла замуж за одного из ее двоюродных братьев, чтобы тот мог переехать в Англию. Тогда мне пришлось бы жить с ней и постоянно на нее работать. Однако после какого-то спора по поводу прав собственности на землю в Пакистане мать решила воспротивиться планам Ханиф и какое-то время даже не разговаривала с невесткой.

Спокойнее всего Ханиф была в кухне. Возможно, потому что там за ней не следила мать. Поэтому мне легко было задавать ей вопросы, не получая при этом взбучку за излишнюю болтливость, неуместное любопытство или за что-то, сказанное не так.

Я смотрела, как Ханиф чистит лук, и она дала мне одну луковицу, чтобы я попробовала справиться сама. Я начала счищать кожуру, но Ханиф вздохнула и протянула руку, чтобы помочь.

— Положи его на стол и разрежь, вот нож.

Я уже видела, как она режет овощи на разделочной доске, однако удивилась тому, как трудно было это делать, когда попробовала сама. Я давила лезвием на луковицу, но разрезать ее пополам не получалось. Ханиф стояла рядом и наблюдала, а потом взяла меня за руку и положила мои пальцы на край луковицы.

— Постарайся отрезать по тонкой пластиночке за раз, — сказала она. — Теперь передвинь пальцы и режь снова.

У меня заслезились глаза, и я вытерла их перед тем, как отрезать следующую пластинку; с каждым разом резать луковицу становилось все легче и легче.

— А теперь разрежь пластинки на маленькие кусочки и положи их в кастрюлю.

Закончив, я подняла взгляд на Ханиф и увидела, что она улыбается мне.

— Видишь, ты можешь порезать лук, это хорошо.

Я решила порезать еще одну луковицу и даже приготовить карри, мне хотелось, чтобы Ханиф снова улыбнулась мне, хотелось почувствовать, что я угодила ей. Мне нравилось, когда меня чему-нибудь учили, уделяли мне внимание, хвалили. Потом Ханиф показала мне, как готовить роти, и я обожгла пальцы, сунув их в огонь. Затем она научила меня жарить лук, рассказала, сколько нужно добавлять молотого чили и черного перца.

Через пару недель карри для очередного ужина я сделала сама, а месяцев через шесть я уже стряпала все, что ела моя семья. Я была довольна и гордилась, что готовлю для семьи; я не была против готовить для всех после того, как возвращалась с занятий в школе. В течение этих месяцев меня учили готовить острую пищу, к которой все привыкли; я также приучилась сначала раздавать порции членам семьи, всегда оставляя достаточно еды для Манца, а потому сама, хоть и надеялась нормально питаться, постоянно недоедала.

Мена помогала мне, когда что-то вызывало у меня затруднение. «Не помнишь, сколько ложек чили нужно класть в овощной карри?» или «Сколько воды нужно добавить в рис?»

Мена всегда знала ответ, хотя готовила только я. Не знаю, как бы я без нее справлялась. Мы многое делали вместе: я готовила, она наблюдала и разговаривала со мной; я мыла тарелки, а она ставила их в сервант; я подметала пол, а она держала совок, чтобы я могла собрать туда мусор; когда я развешивала белье, она придерживала другой конец вещи.

Мы любили играть в слова, когда готовили или стирали. В одной из таких игр нужно было заставить человека произнести какое-нибудь запретное слово, например «да».

— Отвечать нужно быстро, — сказала Мена.

— Ладно.

— Что ты готовишь?

— Овощи.

— Они тебе нравятся?

— Нет.

— А я тебе нравлюсь?

Я кивнула.

— Нельзя кивать, так ты сказала «да», — обрадовалась Мена.

— Нет, не сказала.

Я любила играть в слова с Меной, но мне не хватало многого другого, чем занимают детей: цветных карандашей и ручек, книжек-раскрасок, игр «нарисуй картинку по точкам», пазлов.

Как-то раз, когда мы с Меной возвращались из школы, сестра попыталась научить меня свистеть. У меня не получалось. Я пробовала снова и снова, но все без толку. Я сжимала губы и дула, однако наружу вылетал только воздух и ни единого звука.

Всю дорогу домой, всю двадцатиминутную прогулку я пробовала свистеть; я продолжала попытки, когда готовила, и даже ночью под одеялом. И вот, когда мы шли в школу на следующее утро, я тихонько дунула, и, уже на издыхании, послышался легкий свист.

— У тебя получилось! — воскликнула Мена.

Я попробовала еще раз. Ничего.

— Я не могу свистеть, когда улыбаюсь, — сказала я.

Я заставила себя сделать серьезное лицо и повторила попытку; на этот раз получился настоящий свист, долгий и пронзительный.

— Я умею свистеть, я умею свистеть!

Я так обрадовалась, что почти протанцевала всю дорогу до школы. В тот день я свистела при любом удобном случае. Я свистела, когда пришла домой, свистела, когда мыла тарелки. Но вдруг за спиной послышался шум, и я оглянулась. Мена пошла в туалет, и на ее месте стояла Ханиф.

— Где ты этому научилась?

— Нигде.

— В школе?

— Нет, просто научилась.

— Мужчины освистывают девушек; если я еще раз такое услышу, расскажу твоему брату, понятно?

Я кивнула, и Ханиф вышла из кухни.

Когда Мена вернулась, я рассказала ей о разговоре с Ханиф.

— Ей просто обидно, что сама она свистеть не умеет, — прокомментировала сестра, и мы улыбнулись друг другу.

Я больше не свистела в доме или там, где меня могли услышать Ханиф или Манц, но когда мы были не дома, я свистела сколько душе было угодно.

Уборка была моим самым нелюбимым занятием. В доме всегда было пыльно, а пылесоса, который мог бы облегчить мне задачу, у нас не было. Приходилось подметать пол веником, а потом присаживать поднявшуюся пыль шваброй. Противнее всего, однако, было очищать стену рядом с тем местом, где постоянно сидела мать. Я уже не раз видела, как она отхаркивает мокроту и сплевывает ее на стену, по которой она потом сползает. Теперь именно мне приходилось вытирать стену тряпкой и пытаться смыть с плинтуса густую вязкую слизь. Эта гадость всегда попадала мне на пальцы, и приходилось сдерживать позывы к рвоте, потому что выказывать при матери свое отвращение, в то время как я должна была ей сочувствовать, означало навлечь неприятности на свою голову. Это было омерзительно. Мать говорила, что астма заставляет ее так плеваться, и, учитывая, как пыльно было в доме, это вполне могло быть правдой. Но я не верила ей. Почему на стену? Почему не в ведро или во что-нибудь, что легко отчистить? Это было тошнотворно, и маленькому Салиму велели держаться подальше от этого места, тогда как мне, конечно, приходилось там убирать. Мена не могла — не хотела? — и близко подходить к злополучной стене, она говорила, что ее тошнит при одном взгляде на этот ужас.

Еще хуже мне приходилось, когда мать хотела писать. Опять же она заявляла, что ей приходится делать это в комнате, при нас, якобы из-за болезни, чтобы не выходить на улицу. Поэтому под ее канапе всегда стоял ночной горшок. Мы, дети — но только не Сайбер и не Манц, при них мать никогда этого не делала, свидетелями приходилось быть нам, девочкам, и Салиму, — могли смотреть телевизор, как вдруг она доставала горшок, оборачивала вокруг бедер одеяло и присаживалась на корточки писать. Мы лежали на полу, стараясь не прислушиваться, но когда мать заканчивала, она звала меня:

— Самим! Самим!

Мне приходилось забирать горшок, которым только что пользовалась мать, и нести его выливать в туалет. Мену почти рвало, когда ее просили убрать горшок, и этим всегда занималась я, хотя меня тошнило ничуть не меньше.

* * *

Тара стала обращаться со мной еще хуже. Я была ее рабыней. Я должна была делать для нее все — подносить ей стакан воды, подавать еду, застилать ее постель, снимать с веревки ее одежду, относить за ней грязную посуду в кухню — она и пальцем пошевелить не желала. Не знаю, как она жила до моего появления в доме. Она говорила при мне на пенджаби, хотя я вначале могла разобрать только свое имя, и взрослые смеялись, глядя на меня.

Тара всегда казалась особенно довольной, когда ей удавалось выставить меня на посмешище. Я начала воспринимать ее как капризную принцессу. Я мстила, раскладывая, как было велено, по местам ее вещи и «забывая» при этом убрать со стула учебник, чтобы она запаниковала, потеряв его из виду.

Однажды Тара позвала меня:

— Сэм, сходи в магазин и купи молока.

Мена отправилась со мной, и мы шли по дороге, как вдруг двое мальчишек — Карл и Люк, те самые, которые раньше отбирали у Мены деньги, — преградили нам путь. Они подошли ближе, и я попятилась к стене, тогда как Мена спряталась у меня за спиной.

— Прогуляться решили? — спросил Карл.

— Деньги есть? — поинтересовался Люк.

Мальчишки стояли так близко, что я чувствовала на лице их дыхание. Мена дрожала, отчего мне тоже стало страшновато.

— Оставьте нас в покое, — сказала я.

Карл рассмеялся.

— Давайте сюда деньги, — потребовал он.

— Почему? — Я надеялась, что по голосу они не поймут, что я напугана.

— Если не отдашь, я тебя поколочу, — сказал Люк и усмехнулся.

— Просто отдай им деньги, Сэм, — взмолилась у меня за спиной Мена.

Мальчишка напоминал мне того, что жил напротив моей комнаты в детском доме, и я не собиралась ему уступать. Мне уже до смерти надоели запугивания.

— Нет, — отрезала я.

Он занес руку для удара и при этом немножко наклонил ко мне голову. Я недолго думая схватила его за короткие волосы возле уха и что есть силы дернула на себя. Это срабатывало раньше, сработало и теперь.

— Ай-а-а-а-ай! — закричал мальчишка.

Я не понимала, с чего вдруг эти ужасные мальчишки решили, что могут запугивать меня, достаточно было моих родственников. Я дернула сильнее, и Карл закричал еще громче. Люк с испуганным видом попятился.

Мена теперь, воодушевившись, заглядывала мне через плечо и кричала:

— Сильнее! Дергай сильнее!

— Нет! Не надо. Пожалуйста, не надо! — со слезами на глазах взмолился Карл.

Продолжая держать мальчишку за волосы, я придвинулась к нему вплотную.

— С этого дня ты оставишь нас с Меной в покое, так ведь? Ты меня понял?

— Да, да. Мы не будем вас трогать. Только отпусти, — умолял он.

Для верности я еще раз хорошенько дернула Карла за волосы, отчего тот взревел громче прежнего, и оттолкнула его от себя. Он быстро попятился, схватившись за ухо. Люк побежал следом.

Мена буквально подпрыгивала от радости.

— Нужно было дергать сильнее!

— Нет, этого было достаточно, — сказала я. — Пойдем, нужно же купить молока.

Я чувствовала, что сделала что-то хорошее и важное, попотчевав забияку его же угощением. Теперь я, по крайней мере, знала, что в случае чего могу за себя постоять.

Как ни странно, с тех пор Карл и Люк стали улыбаться нам при встрече и никогда больше не пытались нас задирать.

Когда мы стали ходить в школу, Тара перебралась вниз. Под лестницей было пространство, в которое втиснули односпальную кровать, и Тара теперь спала там. Я заняла бывшую кровать Тары и — о счастье! — могла спать одна, в своей собственной постели. Поскольку Тары уже не было в нашей комнате, мы могли болтать о чем угодно, и — после того как я справлялась со всей работой по дому — наша спальня становилась маленьким убежищем, где мы укрывались от мира. Только когда не было слишком холодно, поскольку наш дом, конечно же, не отапливался. Мать никогда не поднималась на второй этаж, поэтому мы были в безопасности. Но не всегда: бывали вечера, когда Тара приходила к нам спать. Это случалось, когда собственная постель моей старшей сестры была испачканной. Тара не пускала Салима к себе на кровать, потому что тот иногда писался на простыни. Когда такое все же происходило, Тара, покричав на брата, поднималась на второй этаж. Когда старшая сестра приходила к нам в комнату, она сталкивала меня с постели, и мне снова приходилось спать с Меной.

Чтение было для меня всем. Поскольку я держала свои мысли и чувства при себе, в школе у меня никогда не было друзей. Я пряталась от всех в библиотеке и читала волнующие истории о детях, которые объединялись, чтобы доказать взрослым их неправоту. «Знаменитая пятерка», «Секретная семерка»[5], «Нэнси Дрю»[6] и «Отважные мальчишки»[7] были моими любимыми, и я читала все книги этих серий, какие только имелись в библиотеке. Иногда я разгадывала тайну еще до окончания книги и шептала сама себе: «Я знала». Эти книги были для меня убежищем от ужасного мира, в котором мне пришлось жить. Я везде чувствовала себя чужой, и дома, и в школе. Никто не делал усилий, чтобы проявить радушие, никто не помогал мне приспособиться. Я научилась справляться, не питая никаких иллюзий, хотя, если бы не книги, не знаю, как бы я выжила в своем новом доме.

6

Однажды в школе Мена предупредила меня, что сегодня мы начнем ходить заниматься в местную мечеть. Я с нетерпением ожидала начала занятий, надеясь, что они будут чем-то похожи на воскресную школу, потому что Мена сказала, что мы будем изучать духовную книгу. Оказалось, что я ошиблась: это больше походило на жизнь в нашем доме. Занятия даже проходили в доме, а не в храме.

Вернувшись из школы, мы поднялись на второй этаж за шарфиками, которые висели на крючке за дверью спальни. Мена показала, как надо туго повязать шарф вокруг головы. Когда мы выходили из дому, мать приказала:

— Из мечети сразу возвращайтесь домой.

Мечеть находилась примерно на таком же расстоянии от дома, как и школа, только в противоположном направлении. По дороге туда нам пришлось пересечь открытую местность, представлявшую собой в основном небольшие холмики. Мена сказала, что их называют обезьяньими холмами.

— Отчего такое название?

— Не знаю, но так о них говорит Сайбер. — Мена, похоже, была немного рассержена. — Он должен ходить вместе с нами в мечеть, а сам убегает на эти холмы поиграть с друзьями.

Мы пошли дальше, а я все оглядывалась через плечо, надеясь заметить на холмах Сайбера, но его нигде не было видно.

Мечеть представляла собой большой дом, куда приходили изучать Коран около тридцати детей. Девочек, казавшихся похожими друг на друга в своих белых шарфиках, размещали в большой гостиной, а мальчики находились в другой комнате. Мы все сидели на полу и мерзли. Мы ожидали духовного учителя — имама, и некоторые девочки поправляли шарфики, стараясь спрятать под них все до единой волосинки. Я не могла понять, почему они так этим озабочены.

Появился имам, и, пока мы тихонько сидели, ожидая начала урока, он прошелся между учениками и остановился напротив меня. Внезапно я ощутила удар в плечо.

Я вскрикнула от неожиданности и боли и подняла взгляд. Зачем он меня ударил? Он ничего не сказал, но показал на мои волосы. Мена нагнулась ко мне и спрятала несколько прядей, что выбились из-под шарфика. Я не понимала, зачем имам ударил меня, вместо того чтобы пояснить причину своего недовольства, ведь я могла как-то это исправить. Слезы, которые я утирала, были в равной степени вызваны болью и яростью из-за такой несправедливости. Остальные девочки уставились в свои Кораны, стараясь не встречаться со мной взглядом.

На обратном пути я спросила Мену, часто ли нам придется посещать этот ужасный дом. Сестра ответила, что нас должны обучать основам ислама посредством чтения Корана и что так учится большинство людей. Мы будем ходить туда каждый день после школы. Начали мы с Каиды, брошюры в тридцать страниц. В начале был напечатан арабский алфавит, а учили мы по строчке в день (на странице помещалось примерно шесть строк). Потом мы учили, как будет звучать каждая из букв, если над или под ней нарисована черточка или какой-то другой символ. После этого нам объясняли, как будут звучать буквы, если их читать вместе. Сначала были слова из четырех букв, на следующей странице слово состояло уже из шести букв, и так далее.

Все время, пока нас учили читать Каиду, имам повторял:

— Скорее, вы почти готовы читать Коран.

Девочки, которые только начинали учиться, при этих словах расплывались в улыбке до ушей. В устах имама это звучало магически, загадочно, и мне, как и всем остальным, хотелось как можно скорее начать читать Коран. Мы не понимали, что читаем, нам просто говорили, как прочесть то или иное слово. Мы сидели, снова и снова повторяя урок, чтобы не забыть его. Если мы не помнили чего-то из выученного накануне, на нас кричали или даже били.

Когда я смогла читать слова из девяти букв, имам сказал, что я готова читать Коран. Для этого мне понадобилось около года. Когда в девять лет я узнала, как читать Коран, мне больше не нужно было ходить в мечеть, хотя нас учили только читать по-арабски, а не писать. Как только мы были способны читать Коран, считалось, что мы узнали об исламе все, что необходимо знать.

* * *

Лето сменилось осенью, но каждый раз, проходя мимо обезьяньих холмов, я с тоской оглядывалась, представляя, что потерялась где-то среди них. Однажды по пути в мечеть я сказала Мене:

— Я не пойду сегодня в мечеть. Поищу Сайбера.

— Что ты делаешь, Сэм? — Мена, как всегда, боялась, что скажет и сделает мать, если узнает, что мы прогуляли занятия.

— Мать не узнает, Мена. Это только на недельку. — И я зашагала вперед. После секундного колебания сестра пошла следом.

Я не сказала сестре, зачем держу путь на холмы; конечно, мне хотелось посмотреть, что там такое, но я также хотела разузнать, чем там занимается Сайбер. Старший брат был для меня загадкой: он почти не бывал дома, а когда все же появлялся, то не должен был выполнять никакой работы. Сайбер не обращался со мной жестоко, как Тара или Манц, но и другом, таким как Мена, не был. Он был головоломкой. Кроме того, мне хотелось, чтобы кто-нибудь заботился обо мне, и, может быть, Сайбер — «большой брат», о котором я читала в своих любимых книгах, — восполнит это упущение.

Мы с Меной стали взбираться на первый холм и, когда достигли вершины, посмотрели вниз и заметили группу мальчишек. Я пыталась разглядеть, кто они, а Мена озвучила мои мысли:

— Это Сайбер? Отсюда не понять.

— Есть только один способ узнать, — сказала я. — Сайбер! Сайбер! — крикнула я мальчишкам внизу.

Один из них поднял голову и отошел от остальных, направляясь в нашу сторону.

— Должно быть, это он — давай спускаться.

И я пошла вперед. Но Сайбер не обрадовался встрече с нами.

— Что вы делаете? Зачем вы здесь? Почему вы не в мечети?

— Мы можем пойти туда, если захотим. А ты почему не в мечети?

Какое-то время Сайбер сердито поглядывал на меня, но потом опустил голову, а когда снова посмотрел на нас, на его лице была слабая виноватая улыбка.

— Ладно, вы поймали меня. Мне не нравится туда ходить, потому что я не выучиваю слов, и меня бьют за то, что я их не знаю.

— Меня тоже били, — отозвалась я, но если ожидала какого-то сочувствия, то не получила его.

— Но вы должны пойти, обе, потому что в противном случае мать прослышит о ваших прогулах и нам всем не поздоровится.

Мне захотелось возразить: «А почему ты не идешь? Почему мы должны, а ты нет?», но я уже начала размышлять подобно остальным в семье: не трогай мужчин, пусть делают, что хотят. Поэтому я сказала:

— Хорошо, только не на этой неделе, ладно? Мы уже здесь, на следующей неделе будем ходить в мечеть, а на этой останемся, хорошо?

Итак, мы остались и уселись рядом с мальчиками, которые возились с цепями и шестеренками велосипеда. Все были перепачканы смазкой, но никого из мальчишек, похоже, это не беспокоило. Интересно, как Сайбер будет все это оттирать, перед тем как идти домой?

Посидев немножко с ребятами, я заерзала. Мой взгляд упал на следующий холм:

— Интересно, а что там?

Мена, которая все это время молчала, будто благодаря молчанию ее могли не заметить, отозвалась:

— Не знаю, я там еще никогда не была.

Я встала, Сайбер тоже выпрямился.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Я собираюсь подняться на тот холм и посмотреть, что там, — ответила я. — Мена, ты со мной?

Мена тоже встала.

— Да, пойдем.

Сайбер оглянулся на друзей и сказал:

— Не заходите слишком далеко. Вы должны вернуться домой через полчаса, иначе мать что-то Заподозрит.

— Хорошо! — крикнули мы хором через плечо и стали подниматься на холм.

К моему удивлению, Мена вдруг воодушевилась.

— Я еще никогда не была так далеко от дома. Как думаешь, Сэм, далеко тянутся холмы?

— Не знаю, может, увидим, когда поднимемся на вершину, — ответила я.

Мы обе немного запыхались на подъеме, а достигнув вершины, огляделись. Холмы тянулись вдаль один за другим. Но там, с высоты, в лучах вечернего солнца, нам открылся великолепный вид на окружавшие нас улицы.

— Мне даже не хочется возвращаться домой, — сказала я.

— Мне тоже, — отозвалась Мена. А потом со вздохом добавила: — Но нам нужно уходить, притом прямо сейчас. Если не вернемся в то время, когда нас ожидает мать, нам несдобровать.

— Давай побудем здесь еще немножко.

Мы несколько минут посидели на траве, прислонившись друг к другу спинами и наслаждаясь миром и покоем вечера. Здесь, на просторе, я почувствовала себя ближе всего к Чейзу: огромное небо над головой, изобилующее птица ми, которые парили в теплом воздухе и звали меня. Мне хотелось обрести их свободу, легкость, с какой они могли улететь отсюда на свое место для игр.

Солнце опустилось ниже, тени удлинились, и Мена встала, отряхивая одежду.

— Пойдем, — сказала она, — пора домой.

У подножия холма мы нашли Сайбера, настроение у которого тоже испортилось.

— Больше не приходите сюда, ясно? Я пойду домой, когда захочу. — С этими словами он отвернулся и пошел к друзьям.

Почему он вдруг изменился? Я не чувствовала, что мы с братом стали ближе, но, может быть, он тоже мечтал укрыться от реальности, а мы с Меной пришли и напомнили ему о ней.

Я больше никогда не гуляла по этим холмам, хотя любила поглядывать на небо, на птиц, что кружили в нем, и представлять, что они сидят на вершине, как мы когда-то, и отдыхают. Дело было не только в том, что я любила солнечный свет и свежий воздух, мне также нравилось физическое напряжение от прогулки. Зажатая целый день в тесных стенах школы или дома, я чувствовала себя обессиленной и вялой. Прогулка по холмам напомнила мне о временах, когда я беззаботно бегала по Чейзу вместе с Амандой.

Только вне дома — по пути в школу и из нее, идя в мечеть и возвращаясь оттуда или во время обычного похода в магазин на углу — я могла подумать о нем, о том, какой растерянной я все время чувствовала себя в нем. Мне все казалось там странным, и, хотя я, как могла, старалась выполнять то, о чем меня просили, — а чаще ожидали, не объясняя, почему и чего хотят, — я, кажется, никак не могла добиться нужного результата. Несмотря на тщетность попыток стать в этом доме своей, я не опускала руки. Я в конце концов привыкла к еде, потому что ничего другого не было, но больше всего мне хотелось нравиться, чувствовать, что я нужна своим братьям и сестрам. Я хотела, чтобы мать любила меня, и, когда я делала что-то не так и она кричала на меня или била, мне казалось, что это моя вина, что я спровоцировала ее. Мне было так сложно понять, почему за свой тяжелый труд, в ответ на любовь я получала только издевательства и побои.

А мать в особенности оказалась совсем не такой, как я ожидала. Я никогда раньше не встречала таких людей. Все, кого мне доводилось знать, — тетушка Пегги, отец, викарий в церкви, повариха, которая пекла пирожные и позволяла нам выскребать из миски крем, — были добрыми и заботливыми. На меня никогда не орали и уж точно никогда не били. От матери пахло масалой[8], и если она не лежала на канапе, то «по-турецки» сидела на нем. Ее глаза казались добрыми, черные как смоль волосы были заплетены в косичку или убраны в аккуратный хвост, и она совсем не выглядела страшной.

Но с самого первого дня дом стал для меня пугающим местом. Мать мало говорила со мной, как, впрочем, и с Меной, и со всеми остальными, зато много кричала. Рот матери был только и занят криком и плевками, извергая на стену омерзительную желтоватую слизь, которую она отхаркивала. Мне никогда не хотелось поцеловать маму или чтобы она меня поцеловала, прикосновение ее губ никогда не было бы таким, как поцелуй тетушки Пегги на ночь. Руки матери не были нежными, как мягкие руки тетушки Пегги. Когда нужно было взять в рот градусник, тетушка Пегги брала меня за руку, а потом играла со мной в «Сорока-ворона кашку варила», чтобы я снова улыбнулась. Она водила меня на занятия, держа за руку, когда я была маленькой и не могла ходить туда без сопровождения взрослых. С тех пор как я покинула детский дом, мать никогда, ни разу не протянула мне руки и не брала меня за руку, она прикасалась ко мне, только когда била. Мне казалось, что если мать когда-нибудь возьмет меня за руку, то сожмет ее до боли сильно.

Почти все время, пока я была рядом с матерью дома, я ощущала не столько страх, сколько замешательство. Что я сделала не так? Что во мне было такого, из-за чего она так злилась? Почему всегда именно я так выводила ее из себя? Как бы я хотела это знать!

Когда я приходила домой из школы, я не могла показывать, как мне страшно. Мать сидела на канапе, и меня захлестывал страх, поскольку я ощущала, что она только и ждет, когда я зайду в комнату, чтобы накричать на меня.

— Давно пора уже было вернуться! Чем ты занималась по дороге домой, ленивая девчонка?! Вымой полы! — кричала она.

Боясь открыть рот и начать заикаться — меня то и дело шлепали, когда это происходило, — я кивала и выполняла, что было велено.

Я слышала то «вытри стол», то «сделай мне чаю», но каждый день в ту самую секунду, как я переступала порог дома, нужно было что-то сделать, и так было всегда: «Сэм, сделай то» или «Сэм, сделай это». Моему сознанию потребовалось несколько месяцев, чтобы свыкнуться с новой жизнью.

Я не понимала, почему мать не обращается со мной, как матери, о которых я читала. Из книг я знала, какой должна быть мать: доброй, приветливой, спокойной и щедрой женщиной, которая лелеет своих детей. Мать, которую я сама себе придумала, пела мне на ночь, положив мне под голову ладонь. Но в некоторых сказках были злые матери и мачехи, которые посылали своих детей или детей мужа в лес на верную смерть. «Возможно, я попала как раз в такую сказку», — думала я порой. Моя реальная мать игнорировала меня, и это в лучшем случае. Если же я беспокоила ее — и не в силах была понять, чем навлекла на себя гнев, это оставалось загадкой, — она протягивала ко мне руку и отвешивала звучный шлепок. Достаточно сильно, чтобы остался синяк.

Неужели так заведено в семьях? Я не знала, потому что мне не с чем было сравнивать, и поэтому принимала все как есть. Всего за несколько коротких недель я стала очень мудрой семилетней девочкой. Я знала, что находиться в собственном доме небезопасно, что он совсем не то веселое место, каким я представляла его в глупых детских мечтах. Я знала, что жизнь рядом с братьями и сестрами не сделает меня счастливой. Я боялась матери.

Позже мне доводилось слышать, что, когда поймешь, что тебя пугает, разберешься в этом, страх уйдет. Попробуйте сказать это семилетней девочке, которая знает, что ее вот-вот ударит мать, брат, сестра. Попробуйте объяснить.

Это началось в кухне.

— Самим, харамдее, что это такое? Разве я не предупреждала тебя об этом на прошлой неделе?

Не успела я повернуться, чтобы посмотреть, что я сделала не так, как вдруг почувствовала острую боль в спине. Я повалилась ничком, частично от неожиданности, частично от силы удара. Тара смеялась. Я осмотрелась. Что случилось? Я ожидала, что мать будет шокирована не меньше моего. Кто мог толкнуть меня?

Но мать наклонилась надо мной, тыча пальцем в лицо.

— Если не будешь лучше стараться, попадет еще больше. Смотри сама. — И отвернулась к своей тарелке.

Когда мы поднимались по лестнице, Мена шепнула мне на ухо:

— Будь осторожна. Они всегда говорили, что если я не буду делать, что сказано, то буду бита, но тебя мать даже не потрудилась предупредить. Не провоцируй их.

Я недоуменно уставилась на сестру. Чем я только что спровоцировала мать? Почему она ударила меня? Что я сделала? Ничего, разве только как проклятая трудилась для нее над плитой, как всегда по вечерам. Я была уверена, что она больше не будет меня бить — это наверняка произошло по ошибке.

Я ошиблась в матери, да и не только в ней. В брате и сестре тоже. Тара и Манц как будто только этого и ждали: Тара почти ликовала, когда мать ударила меня. Хуже того, я почувствовала, что им это принесло своего рода облегчение.

Я долго не могла понять этого. Честно говоря, я, быть может, осознала всего несколько лет назад то, что мои старшие братья и сестра, какими бы жестокими они ни были по отношению ко мне, жили в страхе перед матерью, ее настроением и припадками гнева. Они настолько ее боялись, что, когда она выбрала меня своей жертвой, они обрадовались — обрадовались, что ею стала я, а не они. Как-то раз я лежала на кровати, прижавшись спиной к Мене, и вспомнила, как меня однажды ужалила пчела. Тетушка Пегги сказала, что пчела просто сделала то, что было для нее естественно, и что мое появление у нее на пути заставило ее так отреагировать: пчела не понимала, что делает, она защищала себя единственным способом, который знала, и не осознавала последствий укуса. Я представила, что мои родственники были пчелами, защищавшими, что у них было, инстинктивно противодействуя чужаку — мне. Что они со мной делали, как я себя чувствовала, казалось, не имело для них значения. Почему я была для них чужой, а не членом семьи — этого я совершенно не могла понять. Не понимаю и сейчас.

Проявления насилия зависели не столько от меня, сколько от матери: что я делала и чего не делала, значило гораздо меньше, чем ее настроение в данный момент. Ужин подан не так, как ей нравится, — хотя в прошлый раз так ее вполне устраивало, — шум в неподходящий момент или любого рода беспорядок — все это могло вывести ее из себя; но я могла разозлить ее уже тем, что просто находилась в комнате или лежа на полу смотрела болливудские[9] фильмы, которые нравились всем. Поначалу, когда я наблюдала, как мать обнимает Салима, мне тоже хотелось, чтобы она меня приласкала. Я протягивала к ней руки и умоляла:

— Мамочка, пожалуйста…

Но подойти ближе мне не удавалось, потому что мать либо отдергивала руку, либо отворачивалась от меня.

Побои участились и стали изощреннее. Подзатыльники, удары кулаком в плечо, шлепки по рукам, пинки по ногам, и все это сопровождалось бранью. «Я же говорила тебе не делать этого!» или «не смей со мной так разговаривать!» или «разве я не предупреждала, что тебе нельзя этого делать?». Потом в ход пошла сандалия матери: если я была в зоне досягаемости, мать снимала сандалию и хлестала меня ею. Когда она по-настоящему на меня злилась, то колотила сандалией снова и снова, стараясь попасть по мне каблуком, чтобы было больнее.

Почему я не убегала от матери наверх, куда ей со своей астмой непросто было взобраться? У меня нет ответа. Могу только сказать, что я всегда думала: у матери есть на то причина и, если я сделаю, как она хочет, она перестанет меня бить. Что, если я буду «хорошей» дочерью, у матери не будет причин бить меня, и ее гнев растает так же быстро и необъяснимо, как и возник, и милая и любящая мать сможет проявить свою истинную суть, скрытую под страшной личиной. Я не излечилась от глупой иллюзии даже в тот день, когда мать впервые ударила меня своей тростью.

Пика, так называла ее мать, хотя я не знала, что означает это слово, лежала под кроватью. Она применялась только ко мне, братьев и сестер ею не касались. Трость была около шестидесяти сантиметров в длину и толщиной с большой палец моей руки. Мать секла мне ладони, спину, ноги, а я кричала и съеживалась под ударами.

Мена утешала меня потом, когда делать это было безопасно, то есть когда ей не грозила возможность пострадать так же, как пришлось мне. Больше никто ко мне не приближался. Никто не очищал и не промывал мои порезы и ссадины, в нашем доме не было пластыря или мази для подобных целей. Я плакала как можно тише, боясь матери и не понимая, чем я заслужила, чтобы со мной так обращались — хуже, чем с собакой. Но каждый раз все повторялось: мать вела себя, будто ничего особенного не произошло, остальные игнорировали меня, и я оставалась наедине с болью и страхом.

Меня били почти каждый день. Чаще всего это мог быть тычок в спину или шлепок, призванный заставить меня поторапливаться с работой, которую я выполняла. Если я слишком долго мыла тарелки, мать кричала, чтобы я шевелилась, и тогда Ханиф, которая нечасто меня била, а в основном только кричала на меня, могла легонько меня шлепнуть. Или, если я не прибирала какую-то одежду перед тем, как идти в школу, мать била меня подошвой сандалии, когда я возвращалась домой. От того, что именно я сделала не так, зависело, чем меня будут бить.

Потребовалось некоторое время, чтобы я снова стала «храброй» девочкой тетушки Пегги: несколько месяцев побоев и брани, несколько месяцев, чтобы мое тело привыкло к боли. Несмотря на то что это делала мать — после того как я получала свое, она еще приговаривала: «Она уже к этому привыкла», — я все равно стремилась ей угодить. Думаю, мне хотелось, чтобы она угостила меня шоколадным печеньем, как обычно поступала тетушка Пегги, когда я была храброй.

Однажды я забыла посолить карри. Мне тогда уже исполнилось десять лет. Я приготовила карри и отварила рис. Мать, как обычно, «по-турецки» сидевшая на канапе, крикнула, что хочет есть. Я зачерпнула из кастрюли риса, отнесла его матери и вернулась в кухню, чтобы принести ей воды. Как только я поставила стакан на пол, мать схватила меня за волосы и дернула к себе.

— Кто будет солить карри?! Твоя бабушка встанет из могилы и сделает это за тебя?! — орала она, тут же отталкивая меня.

Она велела мне досолить еду, пока не вернулся Манц, иначе он побьет меня пикой — ее тростью.

На самом деле меня не так часто били пикой. В большинстве случаев меня только пугали ею.

Со временем из-за постоянных побоев со мной произошло нечто странное. Мне начало казаться, что я заслуживаю этого, что со мной, должно быть, что-то не так и я виновата в том, что мать меня не любит. Я знала — даже тогда знала, — что это какой-то вид помешательства, но ничего не могла с собой поделать. Поэтому когда однажды после очередных побоев у меня пошла кровь, я обрадовалась этому, вместо того чтобы испугаться. Получилось так, что мать ударила меня ребром запястья и ее браслет врезался мне в кожу. Кожа разорвалась, и хлынула кровь. Зрелище заворожило меня: наконец-то я увидела что-то физическое, воплощение моей боли, которая до сих пор была упрятана. Я не только чувствовала, но и видела, как болит моя рука, и мне приятно было осознавать это. Это было избавлением — и причиной какого-то изменения во мне. Когда я нашла поломанный стеклянный браслет Ханиф, то спрятала его под кроватью.

Однажды, когда у меня в ушах звенело от брани и полученных хлестких ударов, с ненавистью к самой себе за неспособность угодить всем им я взяла этот браслет, пошла в туалет и расцарапала стеклом тыльную сторону руки, от локтя к кисти. Ощущение нельзя было сравнить ни с чем из моего прошлого опыта, потому что я должна была почувствовать боль, но не почувствовала; кровь собиралась в капельки и стекала по моей руке. Из меня вытекала какая-то темная тайна, и по мере того, как это происходило, мне становилось легче. Я что-то доказывала сама себе: повреждение на моем теле было реальным и наконец я могла его видеть. Я промокнула тонкие струйки крови, а когда она перестала течь, быстро опустила рукава, чтобы скрыть рану, и вернулась в кухню. Никто не догадался о том, что я сделала, и хранимый секрет приятно щекотал мне нервы.

Я снова и снова наносила себе раны, царапая кожу, но не глубоко. Я контролировала ситуацию: я сама решала, когда остановиться. Иногда я срезала верхний слой кожи бритвой Манца, но больше всего мне нравилось использовать украденный браслет. Он почему-то придавал всему процессу некую логичность. Когда я расцарапывала кожу браслетом, я осознавала наличие некой причины, по которой на моей руке распускались цветы крови. Я наносила себе раны, и сыпавшиеся на меня удары будто смывались струйками моей собственной крови.

Я не резала настолько глубоко, чтобы кровь текла по-настоящему, получалась лишь струйка, которую легко было вытереть. Я делала это не для того, чтобы навредить себе, меня привлекало само ощущение. Я настолько привыкла к побоям, что мне просто нужно было испытывать боль — я стремилась именно к этому ощущению. Это было освобождением, как в том случае, когда у меня вскакивал жуткий прыщ и я выдавливала его, — это причиняло боль, но тоже было избавлением. Побои были моим единственным физическим контактом с семьей. Однако то, что я с собой делала, не вредило мне, поскольку было проявлением любви. Я любила себя, нанося себе раны.

Я сделала это всего десять-двенадцать раз в течение восемнадцати месяцев, начиная с одиннадцати лет. Я прибегала к этому, только когда дела были очень плохи, можно сказать, вынужденно. Меня били, но я думала, что этого мало. Я делала что-то не так, но они даже не говорили об этом, а просто били меня, поэтому нужно было пускать себе кровь, чтобы доказать, что я им не безразлична и наказание за проступок — не что иное, как свидетельство этого. Я делала это молча. Слова ничего не меняли. Но ощущение мне нравилось. Я начала огрызаться, потому что хотела, чтобы меня били, я нуждалась в физическом контакте со своей семьей. Я дерзила еще больше, а когда это не помогало, я сама причиняла себе боль. В туалете меня никто не беспокоил, и я пускала себе кровь и плакала, жалея себя и страдая от одиночества. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь забрал мою боль. Я была в отчаянии: я ни на что не годилась, я не чувствовала себя частью семьи, и мне больше некуда было идти. Я ощущала себя загнанной в угол. Единственным способом дать выход этим чувствам было царапать тыльную сторону руки или ноги и наблюдать, как кожа меняет цвет, когда по ней течет кровь.

Это было криком о помощи, но кто мог меня услышать?

В детстве я со многим мирилась: это моя семья, и я должна стать ее частью. Как бы я ни ненавидела брань, которой меня щедро осыпали, шлепки, удары и пинки, как бы я ни тосковала по комфорту и чистоте детского дома, как бы мне ни хотелось, чтобы кто-то обнял меня или хотя бы позволил мне приласкаться, как бы мне ни надоела вся эта работа по дому, в которой мне никто не желал помогать, я все равно просыпалась каждое утро с намерением прожить этот день иначе. Сегодня я буду лучше говорить на пенджаби, уверяла я себя; сегодня я приготовлю что-то такое, что, лишь попробовав, мать поднимет на меня взгляд, улыбнется и скажет: «Как вкусно! Молодец». Конечно, ничего такого не происходило. Но я не опускала рук.

У меня не было выбора, на моей стороне была только Мена. Ночью в спальне или в кухне после того, как меня били, она спрашивала, болит ли моя рука или нога. Я никогда не признавалась в этом, даже если при каждом движении конечность пронизывала жгучая боль. Я никогда не рассказывала сестре, как мне больно. Иногда, когда я садилась, боль отдавала в спину. Я вздрагивала, но ничего не говорила. Единственным способом избавиться от боли было поплакать, но, постоянно находясь рядом с Меной, я редко имела такую возможность. Иногда я плакала за туалетом, иногда слезы стекали по моим щекам, когда мы шли в школу и холодный ветер хлестал меня по лицу. Глаза становились влажными, и я открывала их как можно шире, чтобы слезы потекли сильнее и я могла освободиться от страха и печали, не тревожа Мену. Думаю, я хотела защитить ее, хотя себя защитить была не способна.

Я так много хотела! Я хотела помогать по дому, я хотела убирать, готовить, даже относить мамин ночной горшок в туалет, поскольку думала, что угождать близким — это правильно. Я думала, что так и должно быть. Я не ощущала себя такой же, как мои братья и сестры, я чувствовала себя другой. Я делала все, что могла, но по-прежнему сомневалась в себе. Я говорила себе, что не знаю всего, что следует знать. Мне велели привыкнуть к этой еде, потому что они так питались, мне велели носить эту одежду, потому что они так одевались. Мне один раз показывали, как делать что-то, и называли хорошей, когда я осваивала новую работу, но потом я должна была выполнять ее только правильно, и, если у меня не получалось, на меня кричали и даже били. И я все это принимала, мне даже нравилось это. Я хотела стать членом семьи, я хотела, чтобы ко мне относились как к сестре, и думала, что добиться этого можно, только угождая всем. Мне так хотелось, так невыносимо, ужасно хотелось, чтобы мать любила меня и считала, что я молодчина. Я хотела, чтобы она смотрела на меня, а не направляла отсутствующий взгляд в пространство за мной, как это обычно бывало. Я делала для нее все, и этого всегда было мало.

7

Только лежа ночью в постели в своей дневной одежде, я могла как следует поразмышлять о чем-нибудь, находясь в доме. Все остальное время мне постоянно давали указания, и я всегда опасалась, что кто-либо может сказать — или сделать — мне что-нибудь. Поэтому только ночью я могла расслабиться и дать волю воображению. В этих мечтах я свободно жила где-то, быть может, в Чейзе, в парке, или на холмах возле дома. Я все время была с другими детьми, только не с братьями и сестрами и не с одноклассниками. То были мои друзья, и мы делились всем, принесенным с собой и найденным в лесу.

Я была маленькой девочкой, и мне хотелось играть, но в доме матери у меня никогда не было на это времени. Даже если у меня появлялась такая возможность, нам с Меной не с чем было играть, поскольку чемодан, который я привезла из детского дома, так и не нашелся, а в доме были только игрушки Салима.

Однако субботние утренние часы, когда мать и Ханиф уходили в город за покупками, стали для меня небольшой отдушиной. Мы с Меной смотрели по телевизору «Тизвас»[10] и хохотали над Крисом Таррантом, Салли Джеймс и Лэнни Генри. Потом переключали канал и смотрели мультики. Лежа вот так на полу, перед телевизором, я чувствовала себя почти прежней маленькой девочкой, живущей в детском доме, ожидающей, пока в столовой накроют обед. Только я, конечно, не была той маленькой девочкой, и Тара всегда напоминала об этом. Она заходила в комнату и говорила, что выключит телевизор, угрожала рассказать матери, если мы не послушаемся, но мы не обращали на нее внимания, потому что знали, что она сядет смотреть вместе с нами. В конце концов, она тоже была еще подростком.

Если нам улыбалась удача — матери не было дома, удавалось посмотреть что-то другое, например «Ангелов Чарли». Все любили этот сериал, и мы с Меной подражали главным героиням, а иногда даже уговаривали Тару присоединиться к нашей игре. Когда она стала постарше, то всегда отказывалась, но какое-то время ее легко было вовлечь в игру. Я говорила сестрам, что спрятала что-то в саду, скажем расческу, которая для нас превращалась в пистолет, а им нужно было отыскать спрятанное. Я всегда хотела быть Сабриной, девушкой с длинными черными волосами. Когда Тара немного повзрослела и охладела к играм, я могла спрятать ее школьную тетрадку, и ей приходилось выходить с Меной в сад хотя бы для того, чтобы иметь возможность выполнить домашнее задание.

Но стоило нам заслышать, что мать с Ханиф возвращаются, идут через сад к парадному входу, различить их голоса возле двери, мы бросались выключать телевизор или стремглав бежали в кухню. Я становилась у раковины и делала вид, будто все утро готовила для них обед.

Да, утренние часы по субботам проходили весело, но в воскресенье все было наоборот. Ханиф поднимала меня с постели, и мне приходилось стирать вместе с ней белье.

— Сэм, собери всю одежду, сегодня день стирки, — говорила Ханиф, тряся меня за плечо.

Мне приходилось стучать в двери спален («Уйди!» — вопил Сайбер) и собирать у всех одежду, относить ее вниз и складывать у жестяной бадьи, что стояла в маленькой пристройке рядом с кухней.

Ханиф тем временем наполняла бадью водой, а потом стирала каждую вещь руками и передавала мне. Мне нужно было тщательно выполоскать мыло под краном с холодной водой, который находился рядом с бойлером (вода в жестяной ванне была горячей), и выжать белье. Это означало болезненную для рук процедуру скручивания одежды снова и снова, пока она не была готова к развешиванию на веревке. Поскольку вода была холодной, к тому времени как я заканчивала, мои руки коченели до боли и даже плечи болели от холода. Если была хорошая погода, я выносила белье на улицу и развешивала его там. Если было сыро, одежда высушивалась на бельевой веревке, натянутой вдоль бойлера.

Шли недели и месяцы, а я все надеялась, что кто-нибудь из моей семьи заметит, как я стараюсь, как тяжело тружусь. Да, я обижалась на них за холодное отношение, но по-прежнему больше всего хотела, чтобы они приняли меня.

Роль незваной гостьи, которую я исполняла, значила, кроме всего прочего, что у меня не было своей одежды — я всегда донашивала за Тарой. Кроме того, мне не позволяли аккуратно складывать вещи в шкаф, я могла только сваливать их в кучу на дне шкафа. Мне приходилось вытаскивать весь ворох из шкафа, а потом, когда я находила подходящий шальвар-камиз, запихивать все обратно. Я носила старые, изношенные туфли, которые натирали мозоли.

А еще я иногда разговаривала сама с собой, делая вид, будто у меня есть подруга. Она могла приласкать меня после того, как меня били, или поцеловать, когда слишком сильно болели синяки.

В ту зиму мы с Меной и Сайбером однажды, возвращаясь из мечети, проходили мимо обезьяньих холмов и разговаривали о том, чего бы нам на самом деле хотелось. Я мечтала пойти в магазин и накупить сладостей и шоколадок, поэтому сказала:

— Вот чего я хочу, прямо сейчас. Честно говоря… — И тут меня осенило, я посмотрела на брата и сестру: — А почему бы нам не попеть рождественские гимны? Так мы сможем собрать денег и купить конфет.

Мена и Сайбер посмотрели на меня как на сумасшедшую. Я объяснила: у христиан дети в это время года ходят по домам, поют песни, которые называют рождественскими гимнами, и люди дают им за это деньги. Мы делали так в детском доме, когда были маленькими, хотя деньги шли на благотворительность, а не в наши карманы. Сайбер решил, что это хорошая идея. Мена, конечно, немного встревожилась. Но оба сошлись в одном:

— Мы не знаем рождественских гимнов, мы не можем петь.

Я сказала, что буду петь сама, а им нужно только гудеть для поддержки. Мы потренировались, держа путь к кварталу красивых новеньких зданий, где, как мы знали, не жили выходцы из Азии (так что мать не узнала бы об этом), и спели — точнее, я спела — «Иисус в яслях» перед шестью или семью домами. Должно быть, зрелище было ужасное, но мы заработали по десять пенсов на каждого. Свои деньги я потратила на пачку «Снэпов»[11] и горы «Блэкджеков»[12] и «Фруктовых салатов»[13] — по четыре на пенни, и мы жевали всю дорогу домой. Возможность полакомиться восхитительными сладостями компенсировала мне отсутствие праздничного угощения на день рождения в этом году. Конфеты казались нам еще вкуснее оттого, что мы сами на них заработали и купили их без ведома матери.

В этом году я перешла в следующий класс, и мой новый учитель, мистер Роу, отвечал за постановку рождественской пьесы. Он очень серьезно взялся за дело и даже сам рисовал декорации. Мы должны были поставить пьесу про Ноев ковчег, и мне очень хотелось сыграть одного из животных, которых вел Ной, тогда как все мы пели:

— Животные зашли, попарно, попарно, ура, ура!

Я принесла матери письмо с приглашением посмотреть пьесу. Мать не прочитала его — она никогда не читала писем на английском, — поэтому мне пришлось прочитать его вслух. И, поскольку требовалось поставить внизу подпись, я расписалась вместо матери. После занятий в школе пришло время нашей пьесы. Мы все вышли на сцену, зал оказался заполнен родителями, они сияли при виде своих детей. Хотя мистер Роу просил этого не делать, все мои одноклассники осматривали зал в поисках своих близких, а потом что было силы махали им. Сверкали вспышки фотоаппаратов, и все улыбались.

Кроме меня. Как бы я ни сдерживала эмоции и несмотря на то что мать не обещала прийти, меня опустошило то, что никто из моей семьи не пришел посмотреть пьесу. Я думала о том, что я единственный ребенок в зале, к которому никто не пришел. Хуже того, вместе с убийственным унижением во мне нарастало тошнотворное предчувствие: я осознала, что мать забыла о том, что сегодня я должна позже вернуться из школы, и побьет меня за задержку.

Мой десятый день рождения ничем не отличался от обычных дней: мне, как всегда, пришлось готовить и убирать, и никто мне ничего не сказал по поводу моего праздника. Подметая в кухне пол тем вечером, я с грустью думала, как бы мог пройти этот день, если бы я снова оказалась в детском доме. В мой «особый день», как его называли, мне не нужно было ничего делать — подарок имениннице или имениннику. В тот вечер я не была расположена есть карри или роти, мне хотелось огромного торта со свечками, чтобы можно было загадать желание и задуть их.

Мена зашла в кухню и села на табурет.

— У меня сегодня день рождения, — сказала я после секундного молчания. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то сказал мне: «С днем рождения».

Мена печально улыбнулась.

— С днем рождения, — сказала она. — Знаешь, что я делаю, когда у меня день рождения?

Я перестала делать то, что делала. Хотя я понимала, что у Мены, как и у меня, был день рождения, я никогда не знала, какого он числа, и она никогда мне об этом не говорила.

— Нет, а что?

— Когда будешь ложиться спать, зажмурься и загадай желание. Держи его в тайне и никому не рассказывай, иначе не сбудется. Вот что нужно делать.

Я представила, как Мена лежит рядом со мной на кровати и загадывает желание в свой день рождения, пока я сплю, и мне стало еще грустнее. Мы посмотрели друг на друга, и, хотя ничего не было сказано, каждая знала, о чем думает другая.

Через несколько месяцев после моего появления в доме мы перестали делать зажимы для кабельных перемычек. Вместо этого мать и Ханиф стали ходить на работу, что было одновременно и хорошо, и плохо: в доме на какое-то время становилось спокойнее, но когда они возвращались, всегда были усталыми и немедленно требовали поесть. «Неси еду. Еда уже готова? Надеюсь, ужин уже готов, мы умираем с голоду, мы работали весь день» — вот все, что я слышала, когда мать и Ханиф приходили домой, — ни «спасибо», ни «пожалуйста».

Потом они перестали ходить на работу. Социальная служба прекратила выплачивать им деньги — наверное, об их нелегальных заработках стало известно. Теперь им пришлось рассчитывать лишь на заработок Манца. Однако я все равно должна была готовить. В нашем доме было так заведено: остальные, казалось, жили отдельной от меня жизнью. Ид, мусульманский праздник, который отмечают дважды в год, для меня был всего лишь очередным рабочим днем. И в то время, как все надевали новую одежду в честь праздника, мне отдавали прошлогодний наряд Тары, и, если я пачкала его, пока готовила есть, мне крепко попадало.

Мне удавалось отдохнуть только во время рамадана, когда все мусульмане должны были поститься от рассвета до заката. Пост, прежде всего, означал, что не нужно готовить, и для меня это были настоящие каникулы. Кроме того, мать покупала продукты, которых обычно нам не давали, такие как фрукты и зелень, — возможно, так происходило потому, что пить нам тоже нельзя было в дневное время. Поэтому мы съедали горы яблок, бананов и апельсинов. Рамадан, похоже, успокаивающе действовал и на мать — это было единственное время, когда она не кричала на меня за то, что я чего-то не сделала. Конечно, поститься было тяжело, особенно когда рамадан приходился на лето, когда светло было с трех утра до десяти вечера.

Как-то раз, когда мне было десять лет, я шла в школу во время рамадана и нашла однопенсовую монету. Я так обрадовалась, что тут же побежала в кондитерский магазин и купила что-то вкусненькое. Когда я пришла в школу, жуя на ходу, одна из девочек сказала:

— А ты разве не должна поститься? — И пришлось выплевывать сладость как можно скорее.

Тара стала слишком взрослой, чтобы играть с нами, но нам все же иногда удавалось весело провести с ней время. Как-то раз мы были в кухне, когда Тара ударилась пальцами ноги о ножку стола. Она разразилась громкими ругательствами, а мы с Меной рассмеялись. Она снова выругалась, обзывая нас, однако на этот раз на ее лице была улыбка. Мена ответила на брань, я тоже не осталась в стороне, и мы принялись поносить друг друга самыми жуткими словами, какие только могли вспомнить. В конце концов победительницей вышла я. Сестры сказали, что я знаю самые отвратительные слова, но я просто повторяла, что слышала от матери.

Тара расслаблялась, когда матери не было дома. Однажды мы сидели за столом вдвоем, и сестра заплетала мне косичку, терпеливо объясняя, как делать это самостоятельно. Мои волосы становились все длиннее и отросли уже ниже плеч, но до Мены и Тары мне было еще далеко. Тогда мне показалось, что в наших отношениях наступил перелом, но как только мать вернулась, Тара снова принялась мной командовать.

Сайбер таким не был. Он по-прежнему почти не появлялся дома, приходил только поесть и поспать, а потом снова исчезал, и мать никогда не спрашивала у него, где он пропадал часами. Сайбер, похоже, не допускал, чтобы она его беспокоила. Однажды вечером мы услышали, что он пришел домой, — мы с Меной были наверху, чтобы не попадаться никому на глаза, — и мать принялась кричать:

— Не смей это портить! Зачем тебе это понадобилось?!

— Не важно, это для школы! — крикнул Сайбер в ответ, и его шаги зазвучали на лестнице. Он заглянул к нам, улыбаясь, с пустой картонной коробкой в руках.

— Для чего это нужно? — спросила я.

— Хочешь поиграть в одну игру?

Я посмотрела на брата. Ему нравились только игры наподобие «помоги мне помыть велосипед» или «принеси-ка мне чего-нибудь поесть». Поэтому я насторожилась.

— В какую?

— Это хорошая игра, называется шашки. У кого есть ручка или карандаш?

— У меня, — заинтересовавшись, ответила я: похоже, меня научат чему-то новому, и это здорово!

В шкафу, под моей одеждой, был склад шариковых ручек и карандашей, которые мне удалось собрать. Я достала одну из них и вручила Сайберу.

Сайбер начал рвать коробку. Это было непросто, но он наконец оторвал кусок и разделил его на два квадрата. Один из них Сайбер отдал мне и велел порвать его на двенадцать маленьких кусочков, а второй с теми же указаниями вручил Мене.

— А теперь раскрась свои.

Затем Сайбер взял ровный кусок картона и, используя его в качестве линейки, провел линии вдоль и поперек оставшегося большого куска.

— Это выглядит как шахматная доска, — сказала я, и Сайбер с улыбкой поднял на меня взгляд.

— Ну что, закончили?

Мне не терпелось начать игру. Брат положил доску перед собой на кровать и протянул нам обе руки. Мы положили раскрашенные квадратики ему на ладони.

— Кто хочет сыграть первой? — спросил Сайбер.

— Я! — тут же раздался мой радостный крик.

— Тс-с, не так громко, — в один голос шикнули Сайбер и Мена. — Мать может услышать.

— Простите.

Сайбер расставил шашки на «доске», оставляя между каждыми двумя свободную клетку. С одной стороны были мои шашки, с другой — Сайбера.

— Я должен провести свои шашки с этой стороны на твою сторону, а ты должна не пропускать меня и вести вперед свои шашки. Ходить можно только по диагонали, и если твоя шашка окажется рядом с моей, вот так, я могу ее перепрыгнуть, съесть. Тот, кому удастся съесть все шашки противника, победил. Понятно?

— Хм, я разберусь с правилами по ходу игры, — ответила я, немного растерявшись.

Я внимательно наблюдала, как Сайбер продвигается на мою сторону доски. Я просто передвигала шашки, как мне нравилось, в то время я не знала, что нужно применять стратегию, так что не стоило и сомневаться в выигрыше Сайбера.

— Ах да, когда я добираюсь до твоего края доски, то переворачиваю свою шашку вверх дном и она становится дамкой. Это значит, что я теперь могу ходить на сколько хочу клеток по диагонали.

Я повернулась к сестре. Она явно нервничала.

— Твоя очередь, Мена.

— Я не хочу играть, я не понимаю, — ответила она.

— Ладно, тогда я снова сыграю, — быстро сказала я Сайберу.

Я села играть во второй раз, наблюдая, как ходит брат, и заметила, что тот не двигает свои крайние шашки, пока все остальные не уйдут с доски. В четвертой партии я поступала так же, но Сайбер все равно выиграл — правда, с трудом.

Мы услышали, что Манц отправился в спальню, но почему-то не просунул голову в дверь и не сказал, чтобы мы ложились спать, хотя было уже поздно.

Сайбер решил, что на сегодня достаточно.

— У тебя хорошо получается. Я ложусь спать, можешь оставить игру у себя. Продолжим завтра, — сказал брат и ушел к себе.

Следующим вечером мы снова сели играть, и я почти победила. Мне нравилась эта игра. Когда мы играли на третий вечер, я наконец одержала верх.

— Не могу поверить, что ты выиграла, — расстроился брат.

— Я выиграла, — улыбнулась я. — Я одержала верх в твоей собственной игре.

Той ночью меня разбудил какой-то шум за дверью. Некоторое время я молча лежала на кровати, пытаясь понять, что происходит, но слышны были только шаги — то вверх, то вниз по лестнице. Я потянулась к кровати Мены и потрогала сестру за плечо, чтобы разбудить ее.

— Что? Сэм? — спросонья забормотала она.

— Что-то происходит, — сказала я. — Кто-то ходит по коридору.

Я думала, что от этого Мена совсем проснется, учитывая, как она боится привидений. Однако вместо этого она перевернулась на другой бок и пробормотала:

— Ну и что?

Я еще немного полежала в постели, до тех пор пока любопытство не одержало верх. Шаги все еще были слышны, а еще раздался голос матери внизу. Внезапно кто-то постучал в парадную дверь.

Я тихонько вылезла из-под одеяла и приоткрыла дверь нашей спальни. Теперь я четко слышала, что говорила мать. Она, стоя у подножия лестницы, крикнула:

— «Скорая» приехала!

Ханиф медленно прошла мимо меня, обхватив себя правой рукой за живот.

— Все в порядке? — спросила я.

— Да, — сказала Ханиф, хотя ее голос прозвучал так, будто она с трудом выталкивала слова. Она поморщилась. — Я еду в больницу рожать ребенка.

— Правда? Ребенка?

— Возвращайся в постель, Сэм, — сказал Манц, поднимавшийся по ступенькам с пальто Ханиф.

Я наблюдала за ними с порога спальни, пока они не оказались у подножия лестницы, а потом крадучись отправилась следом. Я присела на корточки, чтобы видеть происходящее у парадного входа, не спускаясь слишком низко по лестнице. Ханиф встречал мужчина в зеленой форме. Он взял ее под руку, отстранив Манца, и помог выйти к машине «скорой помощи».

Мать стояла на пороге и махала им вслед, и, как только «скорая» уехала, я беззвучно скользнула вверх по лестнице к себе в спальню. Я не хотела, чтобы мать увидела меня, когда вернется в дом, потому что она бы обязательно велела заварить ей чаю, или сделать массаж головы, или еще что-нибудь.

Не успела я вернуться в постель, как снаружи снова послышался скрип половиц, дверь приоткрылась и в комнату проскользнул Сайбер.

— Не спишь, Сид?

Сайбер иногда называл меня Сид — в честь персонажа телешоу Кенни Эверетта, Сид Шот, потому что у меня, как ему казалось, был вечно сопливый нос. Я воспринимала это как ласковое прозвище и улыбалась, когда брат употреблял его.

— Нет, — прошептала я.

Он подошел ко мне и сел на кровать.

— Что происходит? — спросил он.

— Ханиф поехала в больницу рожать ребенка, — сказала я.

— А, — протянул Сайбер, как будто что-то загадочное вдруг прояснилось. — Я заметил, что она потолстела, но решил, что это оттого, что она весь день лентяйничает, оставляя работу тебе.

Я понятия не имела, как прибавка в весе связана с больницами и детьми, но не собиралась обнаруживать при Сайбере своего невежества.

Мена зашевелилась под одеялом.

— Она поехала рожать ребенка?

— Она так сказала, — ответила я. — Паджи поехал вместе с ней.

— Ну, раз все ясно, я пошел спать, — сказал Сайбер.

Но когда все остальные уснули, я лежала и думала. Зачем было уезжать ночью? Какая связь между детьми и тем, что Ханиф поправилась?

На следующее утро я еще спала — было воскресенье, и никто не должен был вставать в школу или на работу, — когда мать закричала с первого этажа:

— Сэм! Сэм! Иди сюда!

Я глубже зарылась головой в одеяла. Мать никогда не поднималась на второй этаж, поэтому можно было еще немножко полежать здесь.

Дверь нашей спальни открылась, и вошел Салим. Он подошел к кровати и толкнул меня. Я лежала не шевелясь, ожидая, что он сделает дальше. Он наклонился и взял одну из моих туфель.

— Эй! — произнесла я, садясь. — Ты что делаешь?

— Мама сказала, что ты должна встать и помочь ей. Она велела ударить тебя, чтобы заставить встать.

— Хорошо, хорошо, — отозвалась я. — Я встаю.

Я спустилась, услышала, что мать в кухне, и пошла туда узнать, чего она хотела.

У меня все внутри оборвалось: в кухне царил жуткий беспорядок. Так всегда бывало, когда там хозяйничала мать. Ее не волновало, что она не закрывает, проливает или роняет, потому что рядом всегда был кто-то — я, — кто убирал за ней.

— Вот ты где, ленивая девчонка, валяешься весь день в постели, когда работа ждет!

Мать даже не оглянулась на меня, когда говорила это, впрочем, она никогда на меня не смотрела.

— Сначала возьми большую кастрюлю, — велела она, — и положи туда четыре пачки масла. Поставь ее на плиту, чтобы масло таяло. Потом принеси пестик и ступу и начинай растирать вот это.

То, что мне предстояло растереть, было ужасным: твердым и белым, напоминавшим по виду турецкие бобы. Руки заболели очень быстро, но я знала, что мне не позволят отдохнуть, а потому приходилось продолжать работу. Всякий раз, когда я, как мне казалось, завершала дело, мать забирала ступку, высыпала ее содержимое в кастрюлю и возвращала ее мне вместе с очередной порцией бобов. Мы за все время не сказали друг другу ни слова. Мать вообще не разговаривала со мной, не считая разного рода указаний, а я понимала, что не стоит задавать вопросов, когда от меня ждут работы.

Наконец толочь стало нечего. Мать сказала:

— Теперь иди умойся и позавтракай, потом поможешь мне закончить с этим.

Я вышла в туалет, потом вернулась и, плеснув в лицо воды и съев кусочек гренки, спросила:

— Что мы делаем, мама?

— Это для Ханиф, чтобы помочь ей восстановить силы после рождения ребенка.

Я не спрашивала, почему Ханиф нужна помощь, если всю работу выполняю я, но вместо этого выскользнула из кухни, чтобы разбудить Мену.

* * *

Манц пришел не скоро. Он сказал, что Ханиф родила мальчика, которого они назвали Фразандом. Он принес с собой детскую кроватку и обратился ко мне:

— Сэм, пойдем наверх, поможешь мне собрать ее.

Я никогда еще не была в спальне Манца и Ханиф. В отличие от нашей она была чистой и светлой, с приятными светлыми обоями на стенах. У них даже были свои телевизор и видеопроигрыватель. Большую часть комнаты занимала двухместная кровать, но у одной из стен было достаточно места для детской кроватки. Манц давал указания: «возьми это» или «подержи здесь, пока я прикреплю то», — но мы не разговаривали друг с другом. Я слишком нервничала, оттого что осталась наедине с Манцем, — его настроение казалось мне слишком непредсказуемым. Как только кроватка была готова, я вернулась в нашу комнату, к Мене.

Пару дней спустя Ханиф приехала из больницы вместе с маленьким Фразандом, завернутым в одеяло. Я внимательно присматривалась, выглядит ли она особенно уставшей, будто очень тяжело работала, как говорила мать. Я действительно обнаружила, что Ханиф немного похудела, что напомнило мне о словах Сайбера по поводу ее полноты.

Мать хотела, чтобы Ханиф села рядом с ней на канапе, но Ханиф сразу направилась к лестнице со словами:

— Я устала, мне нужно прилечь.

Мать тут же указала рукой на лестницу и, пропуская Ханиф вперед, сказала:

— Да, да, конечно. Поднимайся и отдыхай. Сэм принесет тебе еды.

«Ничего удивительного», — подумала я. Меня отослали в кухню стряпать, как только я вернулась домой из школы, чтобы для принцессы, как я стала называть Ханиф, все было готово. В кухне уже ела Мена.

— Мена, помоги мне. Я устала, и мне еще нужно сделать домашнее задание.

— Что нужно делать?

— Я пойду наверх, отнесу Ханиф поесть. А ты пока помой посуду, хорошо?

Я поставила на поднос блюда с рисом и карри, чтобы отнести их Ханиф. Однако, когда я зашла к ней в комнату, меня ждал очень неприятный сюрприз. Там была мать — мать, которая никогда не поднималась на второй этаж. А в соседней комнате на кровати были разбросаны все наши учебники, потому что мы с Меной знали, что никто не будет нас проверять. Мать вышвырнет книги — она выбрасывала все, что было написано по-английски, — и побьет меня, а может быть, и нас обеих, если зайдет и увидит их. Я быстро сообразила, как поступить.

— Ой, я забыла соль и перец.

Я поставила поднос, попятилась, выскочила из комнаты и бросилась в нашу спальню. Тихонько собрав книги, я спрятала их под кровать, а потом спустилась в кухню.

Мена уже стояла у раковины.

— Ты не спрятала книги! — прошипела я.

— И что? — ответила она. — Мать никогда не поднимается… — Ее лицо исказилось от ужаса.

— Все нормально, на этот раз я успела спрятать их под кровать, — успокоила я.

В этот момент мать прокричала сверху:

— Сэм, ты умерла? Тебя кто-то убил там, внизу? Мы ждем соль.

Я взяла соль и улыбнулась Мене:

— Повезло нам, да?

Ханиф сердито выхватила у меня соль, как будто я оскорбила ее, заставив ждать. «Ха, — подумала я, — быстро же ей удалось восстановить силы».

— Простите, я не смогла сразу ее найти, — пояснила я как можно более невинным тоном.

Мать сидела ко мне спиной, и я не устояла перед искушением: я показала ей дулю, когда никто не видел, и почувствовала, пусть и низменное, удовольствие от этого жеста.

Однажды днем Ханиф была в кухне. До этого она ходила по магазинам, и меня послали наверх — попытаться уложить спать ее сына, Франза (вдобавок ко всей остальной работе мне приходилось ухаживать и за ним). Ее пальто висело на крючке, у подножия лестницы, и я налетела на него, когда бежала наверх. Послышался звон мелочи. Я тут же вспомнила, что сегодня на игровой площадке видела, как дети едят чипсы, и мне тогда так захотелось полакомиться! Я сунула руку в карман пальто и вытащила столько, сколько поместилось в горсти, а потом побежала на второй этаж к Франзу. Я взяла малыша на руки, положила его на кровать и начала рассказывать сказку:

— Жили-были три медведя: медведь-мама, медведь-папа и маленький мишка…

Мне никогда не приходилось рассказывать сказку до конца, потому что Франз засыпал уже через несколько минут. Я раскрыла ладонь и посмотрела, сколько там денег: три десятипенсовые монеты, пять двухпенсовых и одна монета в пятьдесят пенсов. Я решила, что мне не нужна пятидесятипенсовая монета, это слишком много — Ханиф заметит недостачу, но остальное можно оставить себе.

По пути на первый этаж я бросила пятьдесят пенсов в карман пальто.

На следующее утро, идя в школу, я наклонилась — якобы завязать шнурок.

— Ой, смотри, — сказала я Мене. — Смотри, что я нашла!

У меня в руке была одна из десятипенсовых монет.

— Интересно, кто ее потерял? Вставай скорее, вдруг он еще где-то рядом, — попалась Мена на мою нехитрую удочку.

— Чего бы нам взять? Магазин ведь рядом.

Мне удалось найти деньги на самом подходящем отрезке пути.

Сладости красовались на прилавке: желейные конфеты, «Моджос»[14] и «Фруктовые салаты». Мое внимание привлек шербет: я соскучилась по ощущению, когда макаешь лакричную палочку в шербет, а потом — когда шербет попадает на язык — во рту ощущается чудный кисловатый вкус десерта. Мне очень не хватало этого вкуса.

— Дайте, пожалуйста, шербет. А ты что будешь?

— Не знаю. То же, что и ты.

Продавец вручила нам лакомства и сказала:

— Шесть пенсов, пожалуйста.

Я снова окинула взглядом полки.

— Еще восемь «Моджос», пожалуйста.

Продавец положил конфеты в маленький бумажный пакет и протянул руку за деньгами. Мена словно коршун смотрела, как я отдаю десять пенсов, будто монета могла выдать свой секрет, покинув мою ладонь.

Как только мы вышли из магазина, я разорвала пакет, нашла лакричную палочку и, обмакнув ее в шербет, положила в рот. Я зажмурилась, когда язык защипало от кислого десерта. Мена проделала то же самое, и я громко рассмеялась, когда та поморщилась.

— Что это? — Сестра на мгновение остановилась.

— Это шербет, мой любимый. Тебе нравится?

— Никогда не пробовала ничего подобного.

— А теперь попробовала. Я же приберегу свой на переменку. — С этими словами я свернула пакет и положила его в карман.

Позднее, на перерыве, Мена дождалась меня, и мы вместе отправились на игровую площадку. Мы открыли наши десерты и принялись слизывать шербет с лакричных палочек.

— Мне очень понравилось, — сказала я, передавая Мене парочку «Моджос».

— Мне тоже.

В течение нескольких следующих недель я каждый день «находила» деньги. Мы покупали конфеты, чипсы и пирожные. Я при любом удобном случае крала деньги из кармана Ханиф, чтобы можно было полакомиться конфетами, пока мы читали в кровати.

Но так, конечно, не могло долго продолжаться. Однажды, придя домой из школы, я обнаружила, что Ханиф сидит рядом с матерью, а та держится руками за голову. Мать подняла на меня взгляд, как только я зашла в комнату.

— Подойди сюда, Сэм, — сказала мать, потянувшись за туфлей.

Я знала, что будет дальше. Я замерла на пороге рядом с Меной и не в силах была сдвинуться с места.

— Я сказала: иди сюда! — крикнула мать.

Я стала медленно приближаться к ней. Как только я оказалась в зоне досягаемости, мать, удерживая меня за руку, несколько раз ударила по голове туфлей, а потом схватила за волосы и повалила на пол. Я больно ударилась, почувствовав при этом особенно сильную боль в запястье.

— Ты крала деньги из кармана Ханиф?! — заорала мать.

— Нет, я нашла их.

Хлысть! Еще один удар, на этот раз по лицу. Я почувствовала вкус крови во рту. Мать снова дернула меня за волосы. Краем глаза я заметила, как Мена подошла к лестнице и стала подниматься на второй этаж.

Я поняла, что у меня нет выхода, когда мать принялась хлестать меня туфлей по ноге. Я заплакала.

— Да, я брала деньги, — прошептала я. — Я брала деньги, простите, я больше не буду.

Мать со всей силы ущипнула меня за руку так, что я взвизгнула. Я сидела на полу и всхлипывала, ожидая приказания, ожидая, чтобы они разрешили мне подняться.

— Вставай и убирайся с глаз моих.

Мне не нужно было повторять дважды, и я бегом кинулась наверх. Я повалилась на кровать и плакала, плакала. Не знаю, когда я перестала, возможно, заснула. Я проснулась среди ночи, рука и запястье болели и голова тоже. Я лежала на кровати и снова плакала, вперив ничего не видящий взгляд в льющийся из окна тусклый оранжевый свет. Я молилась, всем сердцем желая, чтобы этот кошмар закончился.

Утром я обула туфли и схватила куртку. Запястье все еще болело и немного опухло. Каждое движение руки причиняло боль. Голова тоже болела. Когда я попыталась расчесать волосы, ушибы ощущались слишком сильно, поэтому я просто завязала хвост.

— Готова? — спросила Мена, которая со вчерашнего вечера еще ничего мне не говорила.

— Да.

Мы молча вышли из дому.

На середине пути в школу Мена наконец заговорила:

— С тобой все в порядке?

— Жаль, что они меня не убили, не взяли нож, не прирезали меня и не покончили с этим. — Я в конце концов расплакалась. — Меня бьют без всякой серьезной причины. Я хочу, чтобы она сильно ударила меня по голове и я умерла.

Мне было тошно от жизни, от побоев, я устала от боли.

В последнем классе начальной школы моим учителем был мистер Гастингс, очень строгий. Он кричал, если кто-нибудь разговаривал во время урока. Однажды он заметил, что я перешептывалась с двумя одноклассницами, Лизой и Менди. Судя по всему, терпение мистера Гастингса исчерпалось.

— Вон из класса, вы, трое! Отнесите эту записку директору — он с вами разберется.

Чего все боялись в школе, так это ремня. Если ты очень плохо себя ведешь и тебя отсылают к директору, ты получишь ремня. Дети, мальчики и девочки, даже те, кто был очень храбрым, выходили из кабинета директора в слезах. Некоторые так рыдали, что их отправляли домой, тогда как самые храбрые сдерживали слезы.

Ожидание под дверью директорского кабинета после того, как мы отдали записку его секретарю, стало самым отвратительным моментом моей школьной жизни. Мы с Лизой и Менди были в ужасе: что такое ремень? Насколько страшным может оказаться это наказание? Мы не осмеливались взглянуть друг на друга, чтобы не заплакать еще до встречи с директором.

По прошествии отрезка времени, что показался нам вечностью, дверь отворилась. Я никогда не разговаривала с нашим директором, мистером Марсденом. Он говорил со сцены на собраниях, но никогда не заходил в классы, и мне еще ни разу, вплоть до этого момента, не доводилось видеть его так близко. Директор выглядел усталым и почти не смотрел на нас, когда сурово произнес:

— Входите. Я получил записку от вашего учителя. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Все молчали, потом я пискнула:

— Простите, сэр.

Директор на мгновение остановил на мне взгляд, а потом открыл ящик стола перед собой и достал тонкий кожаный ремень примерно такого размера, как большие линейки, которыми мы пользовались на математике.

Это и был пресловутый ремень. Я не переживала: меня били гораздо более опасными предметами. Когда директор сказал:

— Выставьте вперед левую руку, — я без малейших колебаний протянула свою.

Такое наказание меня не могло испугать, и, конечно же, когда ремень полоснул по ладони, мне не было больно, лишь немного щекотно. Не сравнить с ощущением на щеке после того, как мать избивала меня.

Мистер Марсден прошел мимо меня, и, пока я недоумевала, почему все поднимают вокруг этого такой шум, послышалось «хлысть!» и Лиза расплакалась. Директор подошел к Менди, которая спрятала руку за спину. Он потребовал:

— Я сказал, выставь вперед левую руку!

Рука Менди дрожала, даже мне это было видно. Мне хотелось сказать директору: «Зачем вы это делаете? Не бейте ее, она ведь достаточно напугана». Но мистер Марсден поднял руку и — хлысть! — Менди вскрикнула от боли.

Директор отвернулся и, отпуская нас, бросил через плечо:

— А теперь возвращайтесь в класс. Я не хочу видеть вас здесь снова.

Мои одноклассницы держались за ладони и хныкали, поэтому я громко, за троих, сказала:

— Да, сэр, — и вслед за девочками вышла из кабинета.

На перемене вокруг нас толпился весь класс.

— Как это было? Ремень большой? Очень больно было, да?

Лиза и Менди показывали остальным красные отметины на руках, но потом Лиза повернулась и посмотрела на меня.

— Сэм не было больно. Она не плакала, и вообще ничего такого.

Наступило молчание, и все посмотрели на меня. Обычно люди смотрели на меня, только когда смеялись и тыкали пальцем, но теперь все было по-другому: одноклассники взирали на меня с благоговейным ужасом. Еще никто и никогда не мог сдержать слез, когда получал ремня, даже самые взрослые и храбрые мальчики.

До конца того летнего триместра никто не потешался над моим заиканием или одеждой.

Мне было почти одиннадцать лет, и я начала вместе с Меной посещать Форестскую общеобразовательную школу в Хобуше, Уолсолл. В конце летних каникул мать взяла меня на «блошиный рынок», чтобы купить мне форму. Там была палатка, в которой продавали одежду для средней школы. Мне ужасно не понравились эти вещи, потому что от них пахло старьем и плесенью, к тому же за соседним прилавком продавали чудесное мыло и другие ароматные товары — именно их мне хотелось бы купить.

Теперь школа находилась дальше, поэтому, чтобы попасть туда вовремя, мы, как Сайбер и Тара, уходили из дому в восемь часов. Поскольку это означало больше времени вне дома в начале и в конце дня, я была рада удлинившейся прогулке. Однако поскольку большинство новых одноклассников не ходили со мной в младшую школу, уважение, которое я заслужила после случая с ремнем, не перешло со мной в старшие классы, и я снова стала посмешищем, девочкой, которую могли запугивать и обижать все кому не лень.

Но я еще с младшей школы научилась справляться с этим. Я знала, что никто из родственников за меня не заступится, — Мена по-прежнему старалась привлекать к себе как можно меньше внимания, как в школе, так и дома, — поэтому, вместо того чтобы спорить с забияками, я соглашалась с ними: «Моя одежда ужасна, так ведь?» — и они оставляли меня в покое, потому что меня неинтересно было дразнить.

Я была одной из лучших по большинству предметов и хорошо справлялась на уроках. Мне легко давались естественные науки, математика и география, и я по-прежнему читала все, что попадалось в руки. В обеденный перерыв я ходила в библиотеку и засиживалась над любыми приключенческими произведениями, какие только удавалось найти, будь то «Нэнси Дрю» или «Остров Сокровищ». Я также прочитала всю серию книг «Моя непослушная сестренка». То были мои любимые истории, и мне хотелось оказаться на месте девочки-рассказчицы, потому что ее постоянно обнимала мама. Я всегда надеялась, что объятия матери станут мне наградой, но этого так и не произошло. И все же я так радовалась, когда дочитывала книгу до конца, это дарило такое приятное ощущение достижения цели, и мне никогда не приходило в голову, что моя мать должна бы немного больше походить на матерей из этих историй, — я прятала это чувство за удовольствием от прочтения книжки.

В школе никто не интересовался, почему моя мать никогда не приходит на самодеятельные концерты или на открытые уроки, почему она никогда не пишет заявления об освобождении от уроков физкультуры или почему она ни разу не приходила побеседовать с моими учителями. Я избегала уроков физкультуры, так как мать говорила, что у меня кривые ноги и мне не хотелось переодеваться в спортивную одежду, потому что тогда это все заметили бы. Я продолжала пропускать эти уроки, подделывая подпись матери на заявлениях, которые сама же и составляла. Если у нас заменяли урок, что случалось пару раз за триместр, меня могли спросить, почему заявление написано моим почерком, но я отвечала, что мать не умеет писать по-английски. Таре и Мене уже приходилось решать эту проблему, поэтому, когда появилась я, никому, кажется, не было дела до наших домашних порядков. Я постепенно теряла уверенность в себе. Я старалась казаться невидимой, и в школьном дворе, и на уроках это срабатывало. Поскольку я никогда не причиняла беспокойства учителям, меня практически не замечали. Мне удалось проскользнуть через эти годы незаметно.

8

То был обычный день. Мать избила меня за то, что роти, которую я готовила ей к ужину, подгорела. Она ударила меня по голове и больно ткнула в спину со словами:

— Думаешь, я буду это есть?

Я принесла ей другую роти, а сама вернулась в кухню и съела подгоревшую, чтобы проучить себя.

Тем вечером я легла спать с головной болью и болью в спине. Я чувствовала себя еще более изнемогшей, чем обычно, хотя следовало бы находиться в радостном предвкушении, потому что через два дня мне должно было исполниться одиннадцать лет. Я лежала на кровати и думала, какое загадаю желание и как зажмурюсь, когда буду проговаривать его про себя, и не стану никому рассказывать, чтобы оно сбылось.

На следующее утро я проснулась поздно, потому что было воскресенье. Я чувствовала себя усталой, спина затекла и болела при каждом движении. Мена встала раньше меня, что случалось очень редко.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— У меня болит спина, — ответила я, ощущая свое тело негнущимся и болезненным.

Тара проснулась и, сидя на постели, протирала глаза. Прошлой ночью она, как обычно, забралась на свою кровать на первом этаже и обнаружила, что Салим ее описал. От души выругав Салима («Не смей больше сидеть на моей кровати, слышишь, я оставлю там привидение! И если зайдешь в мою комнату, оно заберет тебя навсегда, понятно?»), отчего пятилетний мальчик до смерти перепугался, Тара поднялась к нам в спальню. Это означало, что я должна перебираться на кровать к Мене и толкать ее, спящую, чтобы освободить для себя немного места. После того как Тара в своей обычной хамской манере разбудила меня, я плохо спала. Тем не менее я смогла сесть и опустить ноги на пол.

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказала Мена.

Я взглянула на сестру и пожала плечами. Потом встала и повернулась спиной, к Мене, чтобы заправить кровать. Расправляя одеяло, я увидела на матрасе большое красное пятно, и в ту же секунду Мена раскрыла от неожиданности рот и вскрикнула:

— Сэм, у тебя кровь идет, у тебя сзади кровь!

Я в ужасе замерла, не зная, откуда могло взяться столько крови. Я подумала, что, если сдвинусь с места, кровь пойдет еще сильнее.

— Дай посмотрю, — сказала Тара, осторожно приподнимая мое платье. — Фу…

— Что там? — спросила я, запаниковав от реакции сестры на что-то, чего я не могла увидеть.

— Тебе не повезло, у тебя начались месячные. Я расскажу маме и Ханиф, — как всегда со злорадством ответила Тара.

— Нет, пожалуйста, не рассказывай! — прошептала я, но Тары уже и след простыл.

— Тебе очень больно? — спросила Мена.

— Нет, — отозвалась я, стараясь не показывать, как болит спина. — Нужна твоя помощь, Мена. Я принесу воды и почищу матрас, но сначала мне нужно переодеться.

Слишком поздно — шаги Тары уже послышались на лестнице. Она ворвалась в комнату, воодушевленная моим несчастьем, — теперь у нее была возможность хоть чем-нибудь заняться.

— Ханиф хочет тебя видеть, она велела тебе спуститься.

— Со мной все нормально, я почищу матрас и переоденусь.

— Она хочет видеть тебя сейчас же.

Я взглянула на Тару, но та подняла брови, словно говоря: «Хочешь, чтобы я спустилась и сказала Ханиф, что ты не придешь?»

— Моя одежда в очень плохом состоянии? — спросила я Мену.

— Да.

— У тебя нет времени переодеваться, иди скорее, — сказала Тара.

Я ужасно себя чувствовала в одежде, залитой кровью. Я ощущала ее запах, спускаясь по лестнице, и это было отвратительно. Я была напугана, но не знала, в чем моя вина.

Когда я спустилась на первый этаж, Ханиф и мать сидели на канапе. Я пристыженно посмотрела на них и уткнулась взглядом в пол.

— Повернись спиной! — крикнула мать.

Я повернулась.

— Иди сюда, — сказала она.

Я подошла к канапе, и она подняла мое платье, одновременно приспустив шальвары. Я стояла молча, боясь, что, если скажу что-нибудь наподобие «почему у меня идет кровь?», мать ударит меня.

— Сучка, у тебя слишком рано начались месячные, тупая сучка.

Я не знала значения слова «месячные». Месячные на пенджаби — ганда капра — означает «время грязной одежды», поэтому у меня в сознании отложилось только слово «грязный».

— Пойди вымойся, а потом я расскажу тебе, что делать, — сказала Ханиф.

Хотя голос невестки был не добрее обычного, я чуть не вскрикнула от облегчения, когда мне позволили помыться. Я быстро подтянула шальвары и бросилась в кухню.

— Не смей стирать одежду в ванной, делай это во дворе! — крикнула вдогонку мать.

Я зашла в ванную и нашла несколько своих вещей, висевших на веревке у задней стенки. Я обрадовалась, что не нужно будет возвращаться на второй этаж за одеждой.

Ханиф зашла следом за мной в ванную и дала мне несколько трикотажных панталон и кусок ткани, сложенный в форме прямоугольника.

— Надень это, и, если понадобится еще ткань, дай мне знать. Положи ее между ног, вот так. — Ханиф показала это на себе.

Я не понимала, что происходит и почему Ханиф дала мне эти панталоны. Я наполнила ванную теплой водой и выкупалась. Мне было стыдно за себя. Ах, если бы я только не пролила ту чашку чая, этого бы не случилось! Я заглядывала себе через плечо, пытаясь определить, откуда идет кровь, но ничего не могла разглядеть. И вдруг я увидела. Я быстро выскочила из ванной, вытерлась, положила между ног кусок ткани и кое-как надела панталоны, которые мне дала Ханиф. Это было старое поношенное белье моей невестки, оказавшееся на меня очень большим. Пришлось подвязать панталоны на талии, чтобы они с меня не спадали. Я уже и забыла, каково это — носить нижнее белье. Справившись с панталонами, я надела шальвары.

— Сделала? — Ханиф просунула голову через занавеску, чтобы проверить, как у меня дела.

Я кивнула.

— Это будет происходить каждый месяц. Кусочки ткани лежат в мешке, в шкафу под лестницей, рядом с ними найдешь панталоны. Надевай их, они будут удерживать ткань на месте.

Я снова кивнула, не очень-то понимая, что она только что сказала. Мне хотелось поскорее выйти во двор, выстирать одежду и остаться одной.

Я открыла заднюю дверь, положила вещи на землю, занесла в дом таз, наполнила его водой, снова вынесла его на улицу и замочила белье. Когда я присела на корточки и стала стирать одежду, во двор вышла Мена.

— Ты в порядке?

— Да. Ханиф сказала, что такое будет происходить со мной каждый месяц.

— Да, я знаю. Мне повезло, что у меня еще не началось. Я пошла в дом, здесь холодно.

Сестра оставила меня в замешательстве. Что значит — у нее еще не началось? В школе Мена была на класс старше меня, следовательно, у нее уже были уроки полового воспитания.

Вскоре после того, как у меня начались месячные, у нас тоже прошли такие уроки, и я сказала одной из девочек, что у меня уже начались менструации. Эта новость быстро разлетелась по всему классу. Одна из тех девочек, которые пользовались популярностью в классе и при обычных обстоятельствах не снисходили до общения со мной, подошла ко мне на перемене и попросила поделиться впечатлениями.

— Это было ужасно, — сказала я. — Похоже на желудочные колики.

Со временем я обнаружила, что, независимо от того, били меня или нет, у меня каждый месяц шла кровь. Только по прошествии многих лет я перестала чувствовать себя «грязной» и винить себя за эти кровотечения.

Чтобы не попадаться никому на глаза, мы с Меной старались как можно больше времени проводить у себя в спальне. Там, наверху, никто не давал указаний что-нибудь сделать. Однажды вечером я была наверху, как вдруг Мена вбежала в спальню и радостно выкрикнула:

— Тара выходит замуж!

— Что?!

Для меня это было большой неожиданностью. Тара, которой уже исполнилось шестнадцать, стала слишком взрослой, чтобы играть с нами, а потому мы редко с ней пересекались, если ей не нужно было, чтобы я что-то для нее сделала.

— За кого?

— За Башира.

— За того мужчину, который несколько месяцев назад прилетел из Пакистана?

Мена кивнула. Башир приходился нам двоюродным братом, был сыном одной из сестер матери. Он казался неплохим парнем, только не знал ни одного языка, кроме пенджаби. Башир был высоким и носил усы, из-за чего мы шутили, будто он похож на Тома Селлека[15]. Он жил в съемной квартире неподалеку.

— Когда свадьба? — спросила я. Свадьба означала праздник, поэтому я разделяла радостное настроение Мены.

— Судя по всему, очень скоро. Мать хочет, чтобы они побыстрее поженились.

— Он нравится Таре?

Я даже ни разу не видела их вдвоем.

— Нравится? Это не имеет значения. Она выйдет за него замуж, потому что мать так решила.

— По-моему, это нечестно, — сказала я.

Однако из фильмов, которые мы все вместе смотрели, я знала, что в традиционных семьях, таких как наша, браки устраивались, когда дети еще были маленькими, иногда даже в младенчестве. А когда дети достигали соответствующего возраста, играли свадьбу. Так было заведено, поэтому Мена даже не стала ничего комментировать.

— Мы с Амандой раньше играли в свадьбу, — сказала я сестре. — Мы украшали головы белыми полотенцами на манер фаты и шествовали через столовую навстречу нашим принцам. — И я встала, чтобы показать сестре, что я имею в виду.

Принцами, объяснила я, были наши плюшевые мишки.

Мена захихикала.

— «Берешь ли ты этого принца в мужья?» — обращалась ко мне Аманда, я отвечала: «Да», — и тогда она поворачивалась к принцу и объявляла: «Можете поцеловать невесту».

Мена уткнулась в подушку, чтобы ее смех не услышали внизу. Зачем матери знать, что мы веселимся?

Из фильмов мы также знали, что нельзя влюбляться в кого попало и выходить замуж нужно за того, кого для тебя выбрали родители. Отказаться значило навлечь позор на семью, и мы с Меной понимали, что худшего варианта развития событий и придумать нельзя. Когда влюбленные ослушивались родителей и сбегали из дому, чтобы тайно заключить брак, им приходилось жить как можно дальше от отцовского дома. Но их всегда находили, возможно, люди, которых специально для этого нанимали, и убивали, и тогда считалось, что честь семьи спасена.

Обнаружилось, что мои представления о будущей свадьбе далеки от действительности. Тара не тратила времени на объяснения: по традиции все дочери в семействе танцевали перед гостями, соревнуясь между собой, и сестра хотела, чтобы я тоже приняла в этом участие. Тара решила сама научить меня танцам. Для этого она поставила кассету в видеомагнитофон и раз за разом прокручивала одну и ту же песню, сопровождаемую танцами, чтобы я могла повторить увиденное. Я никогда раньше не танцевала, поэтому, несмотря на все усилия, у меня не получалось.

Это выводило Тару из себя.

— Да что же это такое?! Она повела рукой влево, а не вправо!

— Я стараюсь, — оправдывалась я, вертясь по комнате в попытке повторить движения на экране, но чувствовала себя неуклюжей и негибкой.

— Ты безнадежна! Даже обезьяна станцевала бы лучше.

Тара зашла мне за спину, крепко схватила меня за запястья и стала поднимать мои руки и кружить меня по комнате, заставляя правильно выполнять движения. Когда я в третий раз наступила сестре на ногу, она отпустила мои запястья и оттолкнула меня.

— Я не позволю тебе танцевать на моей свадьбе, если ты не сможешь сделать это как следует! — крикнула Тара и бросилась вон из комнаты, натолкнув меня на мысль, что, в общем-то, это неплохой вариант.

Когда Тара вернулась, я продолжала ошибаться, спотыкаясь о ее ноги и хлопая в ладоши не в такт музыке. В конце концов Тара взревела от ярости и заорала на меня, выключая телевизор:

— Забудь! Это никуда не годится! И речи быть не может, чтобы ты танцевала на моей свадьбе! Убирайся отсюда сейчас же!

Я сдержала улыбку и ушла в кухню, где Мена вопросительно посмотрела на меня, подняв брови. Я подмигнула ей.

По случаю столь знаменательного события мать купила всем нам новую одежду. Сайбер зашел к нам в спальню в чудесном белом шальвар-камиз и пожаловался на свой новый наряд.

— Почему нельзя было надеть нормальные вещи? — возмущался он, презрительно поджав губы.

Я считала, что он очень хорошо выглядит.

— Возьми мой, если хочешь, — предложила я, протягивая свой новенький голубой наряд с золотой вышивкой по краям платья и на концах шарфика. Это была моя первая новая одежда с тех пор, как мать сшила мне оранжевый шальвар-камиз, чтобы я ходила в нем в гости. Мне тогда было девять лет, но я до сих пор носила этот костюм, хотя он стал для меня немного маловат. В нем я чувствовала себя особенной, потому что это был единственный подарок, который я получила от матери.

Сайбер насмешливо улыбнулся.

— Спасибо, не стоит, — сказал он и вышел из комнаты.

— Ненавижу розовый, — заявила Мена, глядя на разложенный по кровати шальвар-камиз.

— Если хочешь, можем поменяться. Мне нравится этот цвет.

— Да, пожалуйста.

И мы поменялись одеждой. Розовый шальвар-камиз был украшен вышивкой так же, как и голубой. Когда мы обе оделись, я взглянула на сестру и решила, что она чудесно выглядит.

— Ух ты, Мена, ты похожа на принцессу! — сказала я.

Я надеялась, что сестра подумала обо мне то же самое. Мена помотала длинными черными волосами, стоя перед зеркалом, а потом позволила и мне на себя взглянуть.

Из зеркала на двери шкафа на меня смотрела незнакомка. Красивый наряд не в силах был скрыть суть того, что я увидела в отражении. На самом деле он только усугубил впечатление. Вместо принцессы я увидела жалкую маленькую девочку с печальным лицом и растрепанными волосами, потерянную и одинокую. Ей хотелось рассказать кому-нибудь, как тяжело у нее на душе. Ей хотелось найти друзей. Она не была жадной: хватило бы и одного друга. Особого друга, которому можно было бы рассказать, как она устала: от домашней работы, от побоев, от того, что ее никто не ценит. Ей было тошно из-за того, что все смеются над ней, она хотела, чтобы все это прекратилось. Ей хотелось убежать от этого, но бежать было некуда, кроме как глубоко внутрь себя. Она хотела знать, почему ей досталась такая жизнь.

Я отвернулась от своего отражения. Не было больше сил смотреть.

— Ты здорово выглядишь, — сказала Мена. Я видела, что она просто пытается меня подбодрить. — Во-от… — протянула она, заметив, какое у меня выражение лица.

Я не могла говорить от охватившей меня грусти. Я и без зеркала знала, как выгляжу, потому что была уже не той маленькой девочкой, которая впервые переступила порог этого дома. Я была другим человеком, кем-то, с кем я не была знакома.

Сайбер просунул голову в дверь и сказал:

— Мать велела, чтобы вы спускались, когда будете готовы.

Внизу все выглядело иначе. Серость и грязь исчезли, мебель передвинули, а полы во всех комнатах были застланы белыми простынями. Стены и окна украшали яркие ткани, а солнечный свет играл на блестящих побрякушках. Все это выглядело довольно привлекательно.

Мы с Меной отправились в кухню. По крайней мере мне не пришлось готовить для свадебного пира. Мать решила, что нужно слишком много еды, и организовала стряпню через кого-то, кого называла дядей. Мать заваривала чай, в то время как Ханиф мыла посуду.

— Сэм, пойди расставь бумажные стаканчики, а потом стань у двери и встречай гостей.

Я взяла стаканчики и поставила их рядом с бутылками сока и колы на столе в гостиной. Встречать гостей у двери было весело: люди принарядились в честь праздника, и все женщины были в сияющих шальвар-камиз. Наш мрачный дом никогда не видел столько света и красок, никогда здесь не было так шумно. Как людям удавалось расслышать друг друга?

Меня гоняли из комнаты в комнату: «посчитай тарелки», «принеси пиалы», «наполни солянки», «достань йогурт из холодильника», «порежь огурцы». Я все время старалась не запачкать свой новый наряд, потому что для меня, как всегда, не нашлось фартука, в отличие от матери и Ханиф.

Мать продолжала давать указания:

— Пойди посмотри, готова ли Тара. Имам должен появиться с минуты на минуту.

— Где она? — Я и забыла о Таре, на самом деле я не видела ее весь день.

— В комнате Ханиф, — бросила через плечо мать. — Она там все утро со своими подругами, готовится. Имам будет здесь в час дня. Скажи ей, чтобы не спускалась сама. Я приду за ней.

Я побежала на второй этаж и постучала в спальню Ханиф.

— Войдите, — послышался чей-то голос.

Подруги Тары заполняли все пространство комнаты, порхая туда-сюда и хихикая. Тара сидела ко мне спиной.

— Мама велела поторопиться, — сказала я, — потому что имам скоро будет здесь. Но она еще сказала, что придет за тобой, поэтому будь здесь и жди ее.

В этот момент Тара повернулась ко мне. На ней были длинная красная юбка, такая же камиз, украшенная золотым шитьем, и золотистые туфли. Огромное золотое ожерелье в три ряда хорошо сочеталось с серьгами. Губы Тары были насыщенного красного цвета, а макияж глаз гармонировал с пылающими от волнения щеками. Моя сестра выглядела, будто только что сошла с экрана телевизора, и я в изумлении открыла рот.

— Вот это да, Тара! — прошептала я. — Ты выглядишь прекрасно.

И впервые в жизни старшая сестра улыбнулась от удовольствия в ответ на мои слова.

— Скажи маме, что я почти готова, — сказала она. — Ах, сделай одолжение, сбегай, пожалуйста, вниз и принеси мне стакан колы.

Я побежала в кухню, чтобы принести ей попить.

— Вот ты где! Порежь лук, Сэм, — отрывисто скомандовала Ханиф.

— Но мне нужно отнести Таре колы. Кстати, она уже готова.

— Тогда придется тебе резать лук быстрее.

Поэтому я только пятнадцать минут спустя вернулась к Таре и вручила ей стаканчик с колой.

— Почему так долго? — Она выхватила стакан у меня из рук, и ее прекрасный образ в моей голове разлетелся на осколки. — Я умираю от жажды. И что это за бумажный стакан? Сложно было найти для меня приличную посуду?

Я вздрогнула от голоса, раздавшегося за спиной:

— Ты готова спускаться?

Мать поднялась на второй этаж следом за мной.

Подружки стихли, и, тихо ответив: «да», — Тара подошла к матери.

Мать закрыла красным шарфиком лицо Тары и повела ее вниз. Остальные отправились следом, и я заметила, что, когда Тара достигла подножия лестницы, все разговоры стихли. Люди расходились в стороны, пропуская Тару. Все это казалось настоящим волшебством.

Рядом с окном был поставлен стул. Мать усадила Тару и аккуратно расправила ее наряд, тогда как все женщины не сводили с невесты глаз. Я слышала, как они шептали:

— Она прекрасно выглядит.

— Сколько золота дали ей родители?

— Хорошо, что она выходит замуж за двоюродного брата.

— Его родители в Пакистане, не будут ей докучать.

Мать жестом велела Мене сесть на пол рядом с Тарой. Женщины подходили к Таре и давали деньги, которые она передавала Мене, а та складывала их в дамскую сумочку сестры. Деньгами женщины упрашивали Тару убрать с лица шарфик. По комнате разнеслись вздохи восхищения, потом послышались голоса:

— Разве она не прекрасна?

— Ах, как она хороша!

— Да наградит тебя Аллах всеми сокровищами мира!

Тара светилась от счастья. Сегодня она была совершенно другой, правда, смотрела в пол, будто стеснялась похвал. Я стояла в стороне и любовалась сестрой с таким же восхищением, как и все остальные в комнате, однако я знала, что она пытается выполнять наставления матери.

Несколько дней назад я убирала в кухне после ужина, когда Ханиф и мать поучали Тару.

— Когда мы приведем тебя на первый этаж, ты не должна поднимать взгляд или улыбаться, — сказала мать.

— Нельзя, чтобы люди подумали, будто ты рада оставить родительский дом, — добавила Ханиф.

— Когда настанет время уходить, ты должна расплакаться и обнять всех нас, — продолжила мать. — Ты не должна выглядеть счастливой, иначе гости могут подумать, будто мы плохо с тобой обращались и ты рада уйти отсюда.

— Имам прибыл! — прокричал с порога Манц, и Ханиф повернулась ко мне.

— Принеси мне из кухни стул, — потребовала она. — Скорей!

Я притащила кухонный стул, который поставили рядом со стулом Тары, и на него сел пожилой человек, одетый в белый шальвар-камиз и черный жилет. Он наклонился к Таре и принялся говорить что-то — слишком тихо, и гости не могли разобрать слова. Тара старательно повторяла все, что говорил имам, а потом он встал и направился в гостиную. Стул передали мне, поручив отдать его Манцу, который ждал у входа в другую комнату.

Когда имам вошел в гостиную следом за Манцем, я заглянула туда и увидела Башира. Тот был одет в зеленый костюм, заметно нервничал и внимательно слушал бормотание имама. Мне хотелось посмотреть, что будет дальше, но мать крикнула из кухни, чтобы я пришла помочь ей подавать угощение.

Она вручила мне несколько бумажных тарелок.

— Пойди отнеси каждому по тарелке. Возьми еще пакет с вилками и тоже раздай их гостям.

Женщины сидели на полу. Я пошла по кругу, подсчитывая, сколько раздала тарелок и вилок. Мне не верилось, что в комнате находятся двадцать семь женщин и десять детей, ведь обычно мы с матерью с трудом в ней помещались.

В кухне на столешнице дымились чаши с рисом.

— Чего ждешь? Подавай гостям рис!

Следом пошли восхитительно пахнущие миски мясного карри и салата, от одного взгляда на которые у меня текли слюнки.

Подав гостям все необходимое, я вернулась в кухню и обнаружила, что мать и Ханиф едят. «Это хорошо», — подумала я, потому что у меня в желудке урчало.

— А теперь отнеси тарелки и всю эту еду мужчинам в другую комнату, — сказала Ханиф, указывая на еще одну гору мисок и тарелок.

Снова хождение туда-сюда и никакой надежды на чью-либо помощь. Когда я делала последнюю ходку в кухню, Тара поманила меня рукой.

— Принеси мне чего-нибудь поесть, — потребовала она. — Я умираю с голоду.

Я наполнила тарелку сестры и вернулась в кухню в ожидании новых указаний, но, к своему удивлению, услышала от Ханиф:

— Поешь быстренько чего-нибудь. Потом можешь убрать тарелки.

Я положила себе еды и осмотрелась в поисках чего-нибудь, на что можно было сесть. Ханиф и мать заняли единственные оставшиеся в кухне стулья, поэтому я устроилась на полу в уголке. Я щедро зачерпнула карри и замерла, положив его в рот: вкус был восхитительным. Возможно, оттого что готовила не я. Я уже не помнила, когда в последний раз ела чужую стряпню. Я с жадностью проглотила содержимое тарелки и тут же положила добавки.

Едва я успела доесть, как Ханиф вручила мне пакет и бумажные миски.

— А теперь убери тарелки, — сказала она, — и раздай эти маленькие мисочки для сладкого риса.

Я принялась собирать тарелки в гостиной.

— А сладкий рис будет? — поинтересовалась какая-то женщина.

— Сейчас принесу, — ответила я. — Но не могли бы вы, пожалуйста, подержать эти миски, пока я уберу тарелки?

Женщина с дружелюбной улыбкой взяла у меня мисочки. Я убрала грязную посуду и пошла в кухню за ложками и сладким рисом. Когда я вернулась, леди взяла у меня рис и поставила его на белую скатерть на полу. Потом она ласково погладила меня по щеке.

— Жаль, что мои дочери не такие трудолюбивые, как ты.

В кои-то веки я почувствовала, что мой труд ценят, и расплылась в радостной улыбке.

А в кухне мать с Ханиф стояли над кастрюлями и обсуждали, что делать с остатками.

— Хочешь сладкого риса? — спросила мать. Я кивнула. — Тогда возьми миску и поешь.

Я ела быстро, надеясь, что меня вскоре отпустят спать. Волнение и постоянная беготня по дому в течение дня истощили меня. Но нет.

— Когда закончишь, — сказала мать, — убери миски в обеих комнатах.

Как раз когда я доедала, Башир вышел в гостиную и сел на стул рядом с Тарой. Они смущенно посмотрели друг на друга. Вслед за женихом в комнату зашли остальные мужчины.

— Да благословит вас Аллах, — говорили они, по очереди подходя к невесте и поглаживая ее по голове, а потом прощались.

Как только мужчины ушли, женщины затянули монотонную песню. Единственными словами, которые мне удалось разобрать, были: «Наша дочь покидает нас. Наша дочь покидает нас сейчас». Где-то на середине песни Тара и Башир поднялись с места. Ханиф и мать обняли их и начали плакать. Казалось, что чем громче пели женщины, тем громче плакали мать и Ханиф. Они стали всхлипывать особенно громко, когда Тара направилась к выходу.

Ханиф вывела Тару во двор, и все пошли за ними. Мы с Меной стояли у ворот и наблюдали, как гости преодолевают пятьдесят ярдов[16] до квартиры Башира. Женщины остались у ворот дома жениха, а Ханиф провела молодоженов внутрь и заперла двери. Мы с Меной побежали обратно в дом.

— Она теперь будет там жить? — спросила Мена по пути в спальню.

— Не знаю. — Я пожала плечами. Честно говоря, мне было все равно, я ужасно устала. Кроме того, для меня это означало, что одним командиром в доме будет меньше.

— Я самая старшая, так что ее кровать переходит мне, — зевая, шутливо сказала Мена и свернулась калачиком на кровати Тары.

Я не возражала. Мне досталась кровать у окна, и я могла, как только захочу, приоткрыть занавеску и читать при свете, падающем с улицы.

9

После переезда Тары папа иногда оставался ночевать у нас, ютясь в комнате Сайбера, хотя Сайбер терпеть этого не мог. Папа никогда не упоминал ни о детском доме, ни о своих посещениях, ни о конфетах в карманах, вообще ни о чем таком. Как будто того промежутка времени просто не существовало. Однако папа всегда ласково гладил меня по голове, и это так много значило, ведь в моей семье никто не прикасался ко мне, разве что ударив. Я знала, что ему не все равно, знала, что он забрал бы меня с собой, если бы мог. Я представляла, что он работает где-то далеко и там нельзя находиться детям. Я представляла, что он частный детектив под прикрытием, распутывает тайны, ловит плохих парней — вот чем занимается мой отец. Поскольку мне все равно никто ничего не рассказывал, а задавать вопросы меня давно отучили, не было причин думать иначе. Мать сказала, что нам нельзя ходить с отцом на прогулки, потому что у него очень переменчивое настроение. Хотя я ни разу не видела, чтобы папа выходил из себя, мать так нас запугала, что мы не смели ослушаться. Иногда отец говорил, что мать позволяет нам погулять с ним, но это оказывалось ложью.

* * *

В конце осени 1980 года нам в школе прочитали лекцию о насилии в семье и объяснили, что, если с кем-то плохо обращаются дома, мы должны сообщить об этом одному из своих учителей. Поначалу я не решалась сделать это, однако неделю спустя — после того как меня побили за недостаточно хорошо выстиранные рубашки Манца — я решила рассказать о своих проблемах нашему классному руководителю, мистеру Притчарду.

Сделать это было непросто. Не только потому, что мне сложно было описать с помощью слов то, что делали со мной дома. Ведь я вдобавок ко всему не могла выговорить этих слов — настолько сильным было заикание. Наконец под сочувственным взглядом классного руководителя мне удалось выдавить:

— Позавчера меня избила дома мать, она и раньше меня била, и я хочу, чтобы это прекратилось.

Я расплакалась, когда сказала это, а учитель ласково погладил меня по руке и дал мне бумажный носовой платок, чтобы я могла вытереть слезы.

— Я поговорю с кем-нибудь, Самим, и мы позаботимся, чтобы это больше не повторилось.

Всю дорогу домой я испытывала смешанное чувство: воодушевления — скоро все изменится и страха — что будет, когда мать узнает? Конечно, я понятия не имела, каким образом можно это прекратить, а потому не знала, чего ожидать дальше.

Несколько дней спустя, когда мы пришли из школы, в доме оказался незнакомый человек. Мы с Меной посмотрели на него и на мать, и, почувствовав что-то, Мена тут же сбежала на второй этаж. Она не хотела видеть, что произойдет дальше.

— Привет, Самим, не волнуйся, я из социальной службы, — сказал незнакомец и представился. — Меня послали проверить, правду ли ты сказала учителю. Я поговорил с твоей матерью.

Я бросила взгляд на мать, и внутри у меня все сжалось в предчувствии вспышки гнева. По тому, как мать на меня смотрела, я поняла, что она в ярости.

Она заговорила на пенджаби:

— Что ты ему сказала? — Мать сопровождала слова хрипом и свистом, делая вид, будто у нее начался приступ астмы.

Социальный работник спросил меня:

— С тобой все в порядке?

Мать тут же прокашляла:

— Скажи «да», или я тебя прибью.

Я послушалась.

— Зачем ты сказала учителю, что мать бьет тебя? — спросил социальный работник.

Я пожала плечами.

— Твоя мать очень больна и очень сожалеет, что толкнула тебя на днях.

Мать по-английски добавила:

— Простите, простите. — И расплакалась. — Иди наверх, кутее.

Меня не нужно было уговаривать держаться от матери подальше, и я ушла.

Наверху меня ждала Мена.

— Что происходит? Кто этот человек? О чем он говорил с матерью? Что она тебе сказала?

— Тс-с, — шикнула я на сестру, пытаясь услышать, о чем говорят на первом этаже.

Дверь была закрыта, и мне не удалось разобрать слов, но социальный работник вскоре ушел.

— Самим! Самим! — позвала меня мать.

— Иду! — крикнула я в ответ, но продолжала стоять у двери спальни, дрожа всем телом. Мне не хотелось спускаться, я знала, что будет дальше.

— Ты должна идти, пожалуйста, иначе она не на шутку разозлится и еще сильнее тебя побьет, — взмолилась Мена. — Если ты не спустишься, она, наверное, убьет тебя.

Я поплелась вниз. Мать сидела на канапе. Я остановилась у подножия лестницы, на противоположной стороне комнаты, и схватилась руками за поручни, не намереваясь подходить к матери.

— Подойди сюда, — сказала она, упираясь руками в канапе.

— Нет, мамочка, — ответила я. — Ты меня ударишь.

Вдруг мать принялась кричать на меня, проклиная ужаснейшими словами. Она встала с канапе и так быстро пересекла комнату, что я не успела даже попятиться. Мать схватила меня за волосы и стащила со ступенек. Я стала визжать и плакать, а она одной рукой дергала меня за волосы, а второй била. Мать изо всей силы била меня по голове и рукам, но я вывернулась и повалилась на пол, надеясь оказаться вне зоны досягаемости, все время умоляя ее прекратить.

Мать отошла, и у меня мелькнула мысль, что, быть может, на этом все и закончится. Но в следующую секунду она вернулась с пикой в руке. Мать принялась с остервенением бить меня палкой по спине и бокам, продолжая изрыгать бранные слова. Это были далеко не те удары, какие мне приходилось получать раньше. Боль была пронзительной и раскаленной, мне казалось, что это уже агония, я ревела, будто израненный зверь. Боль была настолько сильной, что я не могла втянуть воздух в легкие, чтобы взмолиться: «Хватит, хватит!» Я закрыла голову руками, и палка несколько раз опустилась на них, но потом мать вернулась к моим спине и ногам. Она не останавливалась, и я думала, что это никогда не прекратится. Удар за ударом поражали мое тело, и я решила, что мать не остановится, пока не убьет меня.

Ханиф, которая все это время сидела на канапе и наблюдала, решила остановить мать.

— Довольно, — сказала она. — Девочка истекает кровью.

Я не знала этого, пока не услышала ее слов. Кровь текла из ран на моих руках, спине и ногах. Мать велела мне убираться прочь с ее глаз, и я заковыляла на второй этаж. Пока я поднималась по лестнице, мать крикнула, что скоро домой вернется Манц и она будет умолять, чтобы он тоже меня избил.

Я лежала на кровати и плакала, плакала. Мена ничего не сказала, но вытерла кровь и переодела меня, когда я смогла сесть и помочь ей в этом. Мне не хотелось больше выходить из комнаты, не хотелось ничего делать. Я хотела, чтобы все прекратилось.

Это не стало поворотным событием в моей жизни, ничего такого. Мне по-прежнему казалось, что я подвожу мать, что виновата я. Мне не нравилось получать побои, но я верила, что мать избивает меня по необходимости, что я вынуждаю ее к этому. Теперь я знаю, что это было глупо, но я была настолько угнетена, что соглашалась со всем, что говорила мать. Во всем была виновата я.

Манц не стал меня бить тем вечером, что было на него не похоже. Я только осталась без ужина, потому что не спустилась вниз. Вопреки словам матери Манц мог наброситься на меня только в припадке ярости, как в тот раз, когда я плохо выстирала его одежду. Мать — конечно, за спиной Манца, при нем она никогда себе такого не позволяла — грубо отзывалась о нем, говорила, что он кад дамак — «гнилой», или, другими словами, душевнобольной. Однажды Манц избил меня за то, что я огрызнулась на упрек Ханиф. От удара его кулака я повалилась на пол и ушибла голову. Но я должна была показать, что лучше него, поэтому в тот вечер, забравшись в постель, я немного приоткрыла занавеску, чтобы мне хватило света доделать домашнее задание. Добиваясь чего-то, в чем он был не в силах мне помешать, я чувствовала себя гораздо лучше.

Мой двенадцатый день рождения прошел, как и все остальные, незаметно. Я была рада, что в школе никто ничего не сказал, потому что раньше я врала. «О, мне подарили кукольный домик», — отвечала я, если спрашивали, но я терпеть не могла говорить неправду и не понимала, почему должна это делать. Конечно, правда не принесла бы облегчения, потому что пришлось бы объяснять, почему мой день рождения игнорируют.

Когда папа время от времени навещал нас, что случалось дважды или трижды в месяц, он часами сидел и спокойно разговаривал с матерью. Мы привыкли к этому, но однажды он появился в доме в субботу, в середине дня. После обеда, как раз когда я заканчивала мыть посуду, он вошел и как бы мимоходом спросил:

— А вы с Меной не хотите прогуляться?

— Мать не разрешит, — отозвалась я, зная, что случится, если отец спросит у нее об этом.

— Разрешит, — с улыбкой ответил он. — Она сказала, что не против.

Когда папа врал, он всегда говорил «честное слово», будто хотел убедить не только слушателя, но и себя самого. В этот раз он так не сказал. Я чуть не закричала от радости:

— Правда? Мы сейчас идем? Ой, я только схожу за Меной.

Папа усмехнулся.

Я нашла Мену лежащей на кровати спиной к двери.

— Папа хочет взять нас на прогулку. Мама разрешает.

Я немного запыхалась, оттого что бежала по лестнице, а еще от адреналина, выплеснувшегося в кровь.

— Лжец, — сказала сестра, даже не оборачиваясь.

— Нет, Мена, правда. Нам можно.

Мена села и вопросительно посмотрела на меня.

Я кивнула.

— Да, это правда.

Она спрыгнула с кровати и поправила на себе одежду.

— Тогда пойдем!

Когда мы спустились, папа сказал матери:

— Я приведу их домой через пару часиков. — И мы вышли следом за ним во двор, не смея взглянуть на мать, когда проходили мимо, чтобы она не поняла, как много будет значить для нас эта прогулка, и не остановила нас. Только когда за нами захлопнулась дверь, мы с Меной по-настоящему поверили, что идем гулять.

— Куда пойдем? Что будем делать? — хором спросили мы, шагая прочь от дома.

— А куда вы хотите пойти? — спросил отец, улыбаясь нашей радости.

Мена пожала плечами. Мы уже так давно не гуляли с отцом, что совсем забыли, чем можно заняться.

— Пойдемте на луну! — предложила я, и все рассмеялись.

— У меня нет ракеты. А как насчет зоопарка? — поинтересовался папа.

Мы с Меной переглянулись. Нам обеим казалось, что мы уже немного переросли зоопарк, поэтому я ответила:

— Нет, в зоопарк мы не хотим. Но, может, мы могли бы сходить в библиотеку?

— Думаю, могли бы, это недалеко от центра. Ну что, пойдем?

Папе достаточно было лишь взглянуть на наши лица, чтобы понять, что именно этого нам и хотелось. Снова улыбнувшись, он сказал:

— Хорошо, значит, библиотека.

И мы отправились к центру города, чтобы найти ее.

Находиться рядом с папой было чем-то особенным: он слушал нас, а не рассказывал все время, что мы должны делать, и, что важнее всего, он улыбался нам, вместо того чтобы отворачиваться или ругать нас. Что же касается матери, то я всегда старалась ей угодить, пыталась справиться с работой лучше, чем в прошлый раз, чтобы она была мной довольна. С папой мне не приходилось постоянно делать над собой усилие. Казалось, он был так же счастлив просто быть с нами, как и мы в его компании.

Библиотека, когда мы туда добрались, только усилила возникшее ощущение покоя. Когда мы вошли внутрь, меня охватило мощнейшее чувство спокойствия, безопасности. Это было тихое место, где обитали знания и приключения. Я только теперь поняла, насколько мне не хватало такой атмосферы.

Папа показал нам отдел библиотеки, обозначенный «Книги для детей», и пошел побеседовать с леди, которая сидела за конторкой. Мы разошлись в разные стороны: Мена нашла большую книжку с картинками и направилась к креслу, чтобы ее полистать. А я разглядывала надписи наверху полок, пока не нашла то, что мне было нужно. В конце комнаты, в отделе для детей постарше, стоял целый шкаф с табличкой «Детективные истории». Я пробежала рукой по книжным переплетам, просматривая названия, говорящие о приключениях в дальних краях, после которых храбрых детей всегда вознаграждали.

Я как раз решила достать одну из книг с полки, когда ко мне подошел папа.

— Я поговорил с библиотекарем и заполнил анкету. Вы можете взять по три книги, но должны вернуть их до окончания срока, который укажет в них эта леди.

У меня на мгновение перехватило дух. Можно будет почитать в постели — неужели это правда?

— Мы можем взять книги домой?

— Конечно, — ответил папа. — Однако не затягивайте с выбором, я скоро должен буду отвести вас домой.

В конце концов я выбрала по одной книге из серий «Знаменитая пятерка», «Нэнси Дрю» и «Отважные мальчишки». Мена взяла для себя большую книгу сказок.

— Можешь взять еще две книги, — напомнила я.

— Я хочу только эту.

Я тут же повернулась к папе.

— Если Мена выберет только одну книгу, могу я взять еще две?

— Конечно, если будешь их нести.

Я вытащила из шкафа еще две «Знаменитые пятерки», после чего мы с Меной направились к выходу.

— Сэм! Мена! — крикнул вдогонку папа и махнул рукой в сторону конторки. — Нельзя так просто уходить. Леди нужно поставить печати на ваших книжках. И не забудьте, их нужно вернуть в указанный срок.

Библиотекарь поставила печати на бланках, прикрепленных к обложкам книг, и помахала рукой, чтобы чернила скорее высохли. Она посмотрела на мою стопку книг и спросила:

— Может быть, положить их в пакет?

Я кивнула. Пакет оказался очень тяжелым, и я взялась за ручки одной рукой, а второй поддерживала его снизу.

Папа заметил мои мучения и вздохнул.

— Давай пакет мне, — сказал он.

Папа нес книги всю дорогу домой и ненадолго передал их мне, только когда зашел в магазин за конфетами и шоколадками, которые мы с Меной договорились припрятать до вечера, чтобы съесть их во время чтения.

Когда мы вернулись домой, мать с порога спросила:

— Куда ты с ними ходил?

— Я водил их в библиотеку, — услышали мы папин голос, взбегая по ступенькам на второй этаж: нужно было скорее попасть в спальню и спрятать книги под кроватями. — Они взяли несколько книг, которые нужно будет вернуть через месяц.

— Ты взял им книги, английские книги? — переходя на пенджаби, заорала мать так, что нам на втором этаже было слышно. — Они учат достаточно английского в школе! Зачем им книги?

Мать ненавидела все, что было написано по-английски. Нераспечатанные письма летели в мусорную корзину. Она оплачивала счета, только когда у порога появлялся кто-нибудь, кто собирался отрезать газ или электричество.

Я вышла на лестницу, чтобы послушать дальнейший разговор. Мена осталась ждать в спальне, как всегда прячась от гнева матери. Голос папы, пытавшегося успокоить мать, был тихим и ласковым.

— Они взяли пару книжек с картинками и рассказы про животных. Могу показать, если хочешь.

Мать ответила слишком тихо, и я не разобрала слов. Спустя некоторое время папа подошел к лестнице, и я бросилась в спальню, чтобы он не догадался, что я подслушивала.

— Мена, Сэм, — позвал он, — я ухожу.

Мы быстро спустились, чтобы попрощаться.

— Спасибо, пап, что сводил нас в библиотеку, — говорили мы с Меной, обнимая отца с двух сторон.

Он нежно потрепал нас по щекам и со словами:

— Скоро увидимся, — вышел за дверь.

Мать ничего не сказала про книги. Весь вечер я была в приподнятом настроении, хотя мне не терпелось подняться в спальню и почитать, а время ложиться спать все никак не наступало. Даже работа, которую нужно было переделать, не портила мне настроения, и я, счастливая, мыла тарелки, подметала полы, чистила плиту и массировала матери голову, потому что она у нее разболелась. Эту процедуру обычно выпадало делать мне. Я должна была минут двадцать растирать и разминать у матери кожу головы, давя с такой силой, что начинали болеть пальцы. Иногда это делала Мена. В таких случаях мать ложилась, и я должна была массировать ей ноги, за исключением колен, спины и рук. Однако труднее всего было массировать голову, потому что нужно было наклоняться над лежащей матерью и от неудобного положения спина у меня болела не меньше пальцев.

Наконец все было сделано и нам с Меной можно было подниматься к себе в комнату, чтобы почитать книжки. Но тут с работы вернулся Манц и, едва завидев меня, упрекнул в том, что я не выстирала его одежду.

С недавнего времени я начала им перечить. Когда кто-то давал мне указание, я могла что-нибудь пробормотать, выражая протест. И если тот, с кем я разговаривала, переспрашивал: «Что?», — я отвечала: «Ты слышал» — и уходила прочь. Побои уже перестали иметь для меня слишком большое значение: раны, которые не сходили с моего тела, заставляли воспринимать насилие как нечто рутинное. И хотя я не слишком часто озвучивала возражения, мое упрямое нежелание подчиняться вызывало недовольство матери. В этом, конечно, и была главная проблема.

Весь тот вечер я тяжело трудилась: в комнатах не осталось ни пятнышка, тарелки были вымыты и разложены по местам, ужин Манца сварен и готов к разогреванию. Манц не ценил работу, которую я выполняла, он видел только то, что не было сделано. Мне хотелось одного — подняться к себе в комнату и почитать, а перед глазами у меня стоял образ Ханиф, сидящей на канапе, в то время как я убиваюсь, выполняя тяжелую работу. Я огрызнулась, выпалив слова прежде, чем успела их осознать:

— Жене скажи, чтобы стирала твою дурацкую одежду, — и стала подниматься по ступенькам.

— Что ты сказала? — Манц схватил меня за волосы и стянул с лестницы.

Я знала, что будет дальше; я как будто оказалась вне своего тела и видела все со стороны. Высоко на лестнице я заметила Мену. Я уже чувствовала удары Манца, но продолжала наблюдать, что происходит вокруг. Вот Мена отвернулась к стене. Интересно, почему? Манц ведь бьет меня, а ее не трогает. Хотя, наверное, тяжелее смотреть, как с кем-то, кого ты любишь, происходит что-то ужасное, чем самому выносить это.

Манц бил меня наотмашь и кулаком по голове, дергал за волосы, да так сильно, что я в конце концов упала на пол. Он принялся пинать меня ногами и с силой наступать мне на ноги, а потом поднял за волосы, чтобы удобнее было бить кулаком в живот. Я повалилась на колени, когда он выбил воздух из легких.

Манц не бил меня по лицу, чтобы не оставлять слишком заметных следов, и я еще больше ненавидела его за это — за хладнокровный расчет, с каким он действовал. Я старалась не плакать, я не хотела, чтобы он получал удовлетворение от моего жалобного визга. Я до крови прикусывала губу, а по щекам текли слезы.

Он снова толкнул меня на пол и еще раз пнул напоследок. За все это время Манц не проронил ни слова, в отличие от матери, которая ругалась и орала на меня, когда била. Но теперь он нарушил молчание и произнес:

— Думаю, это научит тебя вовремя стирать мою одежду. А теперь встань и принеси мне поесть. Я умираю с голоду.

С этими словами Манц как ни в чем не бывало пошел прочь, будто только что носком туфли смахнул с порога пару опавших листьев. Я настолько мало для него значила.

Я потащилась в кухню и оперлась о стул, чтобы устоять перед раковиной, смывая с лица слезы и осматривая повреждения. Я громко сморкалась и бормотала себе под нос проклятья, обзывая Манца самыми страшными словами, какие только могла вспомнить, стараясь таким образом немного прийти в себя.

Пока я стояла перед раковиной, в кухню тихо вошла Мена.

— Зачем ты это сказала?

— Что? — отозвалась я. — Это ведь правда, не так ли? Это она должна подавать ему ужин, а она вместо этого преспокойно сидит на канапе.

Я закашлялась, и от этого заболели бока. Однако, осторожно ощупав ребра левой рукой, я убедилась, что ничего не сломано.

— Можешь разложить еду по тарелкам, Мена? Я отнесу ее, но можешь мне помочь?

Я отнесла Манцу его ужин.

— Нам нужен на завтра хлеб? — спросил он. Мой старший брат только что избил меня более жестоко, чем когда-либо, но делал вид, что ничего не произошло.

— Нет, у нас много хлеба. Что-нибудь еще?

Мне хотелось убраться от него прочь, и прибежище, которое весь день обещали книги, теперь казалось еще более важным.

Манц покачал головой и принялся набивать рот едой, поэтому я быстро поднялась на второй этаж, где меня уже ждала сестра.

— Вытаскивать книги? — спросила Мена.

— Нет, пока не надо, давай еще немного подождем. Когда Манц пойдет спать, он заставит нас выключить свет.

Вскоре Манц последовал нашему примеру: мы услышали его шаги на лестнице. По пути к себе он открыл нашу дверь и, не заходя в комнату, просунул руку, чтобы щелкнуть выключателем.

— Спите, — сказал он. — И больше не включайте свет, понятно?

Я чуть не открыла рот от удивления. Он никогда раньше этого не говорил. Неужели мать рассказала ему о книгах?

Когда все стихло, Мена шепотом спросила:

— Что же делать? Теперь мы не сможем почитать.

Я уже думала об этом способе раньше, хотя причин испробовать его еще не возникало.

— Смотри, — сказала я и слегка отодвинула занавеску.

Свет уличного фонаря заполнил комнату. То был оранжевый рассеянный свет, но достаточно яркий, чтобы можно было читать.

— Видишь? Мы можем читать, не делая при этом ничего такого, что запрещает Манц.

Я перегнулась через край кровати и вытащила книги из пакета. Мене я вручила ее большую иллюстрированную книгу сказок, а себе выбрала одну из оставшихся. На обложке была нарисована девочка, светившая фонариком в дупло дерева. Я лежала на кровати, наслаждаясь моментом, и придумывала по картинке свой собственный рассказ, перед тем как окунуться в пока неведомую историю. На краю кровати было светлее, и я решила лечь там.

Когда мы читали уже минут десять, снова раздался шепот Мены:

— О чем твоя книга?

— О девочке, которая живет за городом; она распутывает одну тайну.

— Я читаю «Гензель и Гретель». Это про двух детей, которые нашли дом, сделанный из всякой вкуснятины, какую только можно представить, но они не знают, что он принадлежит злой старухе.

Я читала эту сказку десятки раз, когда была поменьше, еще в детском доме, но промолчала об этом, так как знала, что у Мены не было такой возможности. Какое-то время спустя Мена заснула, а книжка осталась лежать рядом с ней на кровати. Я взяла ее сказки и, запомнив номер страницы, закрыла обе книги и положила их под кровать до утра, если утром будет время почитать. Я заснула, и боль в моем теле растаяла от прекрасных снов: будто бы у меня есть собственный фонарик и я разгадываю собственные тайны.

10

Папа продолжал заходить, чтобы погулять со мной и Меной, но старался так подгадать время, чтобы матери не было дома и она не могла запретить нам уйти. Когда матери нужно было уйти из дому днем, она часто просила Тару прийти к нам. Тара пыталась запрещать папе уводить нас на прогулку, говоря:

— Матери нет дома.

Он отвечал:

— Раз ее нет, то мы не можем спросить у нее разрешения, так что пойдемте. Когда вернемся, я возьму всю вину на себя. Скорей!

Когда мы решали идти, папа спрашивал у Тары:

— Пойдешь с нами?

Тара каждый раз отрицательно качала головой, но никогда не пыталась нас остановить. Папа уводил нас в парк, где мы бегали вокруг него и лакомились мороженым или еще чем-нибудь вкусненьким. Иногда мы отправлялись в дендрарий, где гуляли между деревьями, держа папу за руки, или катались вместе с ним на маленьком паровозике. Нам никогда не хотелось домой, но рано или поздно приходилось возвращаться.

С папой я была другим человеком, я могла вести себя по-детски, как и положено ребенку. Дома мне не с чем было играть, нельзя было шуметь, иначе у матери могла разболеться голова. А в парке я могла кричать и визжать от радости, там я была свободной. Поскольку до папы, похоже, никому в нашем доме не было дела, мне казалось, что я больше всего похожа именно на него, — на меня тоже всем было наплевать. Мне нравился его мягкий характер, ведь дома я испытывала на себе только гнев. Мне нравилось, как папа спокойно уходит, будто не обращая внимания на ужасные вещи, которые кричит ему вслед мать. Я пыталась казаться храброй, старалась игнорировать все гадости, которые мне говорили и делали, но все равно глубоко внутри мне было больно. Когда в конце вечера папа уходил домой, мне больше всего на свете хотелось, чтобы он забрал меня с собой.

Тем не менее я знала, что он на самом деле болен. Точно не скажу, каков был диагноз у отца, но знаю, что раз в месяц ему нужно было делать успокаивающий укол. Он приходил к нам, и спустя некоторое время на пороге появлялась медсестра. Она убеждала отца, что необходимо сделать укол, а отец несколько минут протестовал, говоря, что у него потом дрожат руки. Мать отвечала:

— Если не сделать укол, станешь злым и я вообще не разрешу тебе приходить сюда.

В конце концов папа позволял медсестре сделать укол. Я смотрела через неплотно прикрытую дверь, как он немного приспускает брюки, чтобы медсестра могла уколоть его в ягодицу. Я вздрагивала, когда она всаживала в него иглу. Ужасно было видеть, как папу заставляют проходить через это.

До двенадцати лет я жила в Уолсолле. Единственная передышка от невыносимой домашней рутины и страха наступала, когда мне нужно было ложиться в больницу. У меня была жуткая проблема со ступнями, требовавшая посещения клиники для амбулаторных больных и — иногда — операций. Пальцы у меня на ногах закручивались под себя и не гнулись, так что я не могла их распрямить.

Больница была раем, дарила мне спокойствие и отдых. Здесь не нужно было работать, здесь давали еду, напоминавшую о детском доме, и здесь меня никто не бил.

Когда я только начала жить с семьей, мать иногда называла меня каким-то словом и указывала на мои ступни. Только через шесть месяцев я поняла, что она говорит «кривые ступни» или «калека». Мать часто пыталась выпрямить мне пальцы, постукивая по ним молотком, угрожая ударить сильно, если я сама не распрямлю их. Она думала, что я нарочно это делаю. В больнице я избегала излишних разговоров, чтобы мне не задавали неприятных вопросов, а потому старалась побольше спать, не пропуская при этом время приема пищи. Я лежала на кровати, а улыбающиеся медсестры приносили чудесные лакомства: картошку фри и рыбные палочки, пироги и, самое замечательное, пудинг. Больше всего в нашем доме мне не хватало пудингов. Пирожные с кремом, сладкие кукурузные пироги — я привыкла к этой вкусной еде, но мне очень не хватало восхитительного десерта моего детства. Мене тоже делали операцию на ногах. Мать появилась в больнице только один раз, когда приехала забрать нас домой.

Мне всегда хотелось остаться в больнице, но я понимала, что придется возвращаться домой, покинуть это место, как и детский дом. По прошествии двух райских недель меня отсылали домой, наложив на ногу гипс, который нужно было носить еще пять недель. Приходилось ковылять по дому с загипсованной ногой и выполнять работу, которая накапливалась за время моего отсутствия, потому что никто не хотел делать ее за меня. И это несмотря на то, что у меня нога была в гипсе и доктор велел давать ей отдых. Мне хотелось кричать: «Послушай, мама, я могу делать всю работу в гипсе, только скажи, что я умничка, что я молодец!» — но я молчала, а мать никогда меня не хвалила.

Когда приходило время снимать гипс, мать везла меня в больницу. Мы брали такси, и мать требовала, чтобы больница возместила ей эти затраты, но вместо того, чтобы потратить деньги на такси домой, она припрятывала их, и мы возвращались пешком. Доктор поглядывал на потрескавшийся, стертый край гипса и отчитывал меня за то, что я слишком много ходила, но мать не обращала на это внимания, и мне, конечно, приходилось следовать ее примеру.

С появлением у Ханиф ребенка, Фразанда, у меня прибавилось работы. Она вроде бы была очень занята с малышом, а потому помогала мне даже меньше, чем обычно. Только Мена приходила в кухню, чтобы немного помочь помыть посуду и убрать. Однако подметала полы, вытирала пыль, стирала всю одежду и готовила только я.

Я постоянно сильно уставала, пытаясь справиться с работой по дому, но все же находила время делать домашние задания. Особенно устав, я больше обычного огрызалась в ответ на слова Ханиф, да еще если она требовала чего-то, когда я занималась другим делом. А еще Ханиф снова начала поправляться, и мы с Меной решили, когда как-то вечером убирали в кухне, что это предвестник рождения еще одного ребенка. Мне страшно было даже подумать об этом: меня и так уже завалили домашней работой и, если бы появился еще один ребенок, я просто не выдержала бы.

Так что когда мать позвала меня к себе, я решила, что получу удар наотмашь или что-нибудь похуже за пререкания с Ханиф или за то, что выполнила какую-то работу недостаточно хорошо или быстро. Шел 1982 год, и мне было около тринадцати лет. Я немножко вытянулась, но все равно была невысокой для своего возраста, по сравнению с откормленными одноклассницами.

Мать поманила меня рукой, поскольку я инстинктивно старалась держаться от нее как можно дальше. Когда я подошла ближе, мать внезапно протянула ко мне руки, притянула меня к себе, обняла и сказала мне на ухо:

— Сэм, ты хорошая девочка, хорошая дочь, ты тяжело трудишься для своей семьи, ты много работаешь для меня, молодец.

Я не верила своим ушам! Столько рабского труда, столько усилий, приложенных, чтобы хорошо справляться с работой, и я наконец-то смогла угодить матери!

— За то, что ты много трудишься, за то, что слушаешься старших, я повезу тебя в Пакистан и покажу места, откуда я родом, познакомлю тебя с пакистанскими родственниками. — Мать немного отстранилась от меня, взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза: — Только ты, Сэм. Только ты и я.

Мать никогда, ни разу не прикасалась ко мне, не считая побоев. Она никогда не разговаривала со мной ласково. В конце концов — она заметила, и я ничего не могла с этим поделать — слезы благодарности заструились по моим щекам. Я улыбалась сквозь слезы и что-то лепетала в ответ, уже не помню что. Меня переполняло это неожиданное чувство, это сияние, идущее из глубины души и наполнявшее каждую клеточку тела. Все, что я делала, все, с чем мирилась, имело одну-единственную цель: угодить матери. Мать одобрила все, что я делала, — я не верила, что дождусь этого дня. Но вот он настал, и в качестве награды я поеду на каникулы с мамой — только мы вдвоем, и больше никого!

Я ничего не знала о Пакистане. Братья и сестры, которые там побывали, никогда не рассказывали о нем. Мать, конечно, тоже ничего не рассказывала мне раньше об этой стране. Но когда я жила в детском доме, нас возили к морю, и я решила, что в Пакистане обязательно будут магазины, пляж и много детей, с которыми можно поиграть. А может, и нет, но это не важно, потому что каникулы означают: никакой домашней работы, ни стряпни, ни уборки, и мать весь день довольна мной.

Когда я на следующий день вернулась из школы, в доме была гостья, которую нам представили как тетушку, хотя мать называла ее Фатимой. Она приходилась тетей то ли зятю, то ли невестке, то есть не была кровной родственницей. Они с матерью были примерно одного возраста, но в отличие от нашей матери она излучала доброту. Тетушка сразу мне понравилась, но моя симпатия стала еще сильнее, когда на следующий день, после ужина, я несла грязную посуду в раковину и услышала, как она говорит матери:

— Мои дочери не делают и половины того, что делает Сэм. Зачем ты заставляешь ее выполнять всю домашнюю работу? Почему ей никто не помогает?

Тем вечером, а также следующим Тара, которая приходила на ужин, и Ханиф пришли в кухню, чтобы приготовить и подать ужин, а когда пришло время собирать грязную посуду, даже мать отнесла свою тарелку в раковину, вместо того чтобы по своему обыкновению заставить меня это сделать. Несмотря на то что я теперь просто обожала мать, узнав о ее планах взять меня с собой на каникулы, я не могла не заметить, насколько легче мне становилось, когда в доме была тетушка, ведь тогда все понемножку помогали мне.

С появлением тетушки изменились не только порядки в нашем доме. Она водила нас с Меной в парк за углом, в тот самый, куда мы ходили с папой, только в отличие от папы тетушка считала, что мы будем бегать и играть с остальными детьми, свободно исследовать парк и бродить повсюду, где нам только заблагорассудится.

В парке росло множество деревьев и цветов, имелись газоны и игровые площадки, но прекраснее всего было озеро с лодками в центре. По водной глади проплывали всевозможные птицы, а мы сидели на берегу и наблюдали; прекраснее всех были лебеди. Папа, наверное, переживая, что скажет мать, никогда не позволял нам слишком близко подходить к воде, но теперь я могла разглядеть, какие это большие птицы и насколько белые у них перья. Казалось, они сияли в солнечных лучах, грациозно скользя по воде, и мне не хотелось уходить домой, я хотела остаться у озера и целую вечность наблюдать за ними.

Сидя на берегу, я вспоминала о Кэннок Чейзе, об открытом пространстве вокруг нашего детского дома, о сказках, которые читала мне тетушка Пегги. Мне вспомнилась одна история про уродливую птичку, которую никто не любил, а она улетела прочь и вернулась уже лебедем, самой красивой птицей из всех. «Быть может, — думала я, — со мной будет то же самое: я отправлюсь в Пакистан, где ужасная Сэм, которая все делает не так и которую нужно отчитывать, изменится и спрятанная внутри девочка явится во всей красе. Когда я вернусь домой, Тара, Ханиф и все остальные не узнают меня, все будет по-другому, и я никогда больше не буду несчастной».

— Сэм. Сэм! Пойдем, тетушка говорит, что нам пора, — прервала мои мысли Мена, дергая меня за рукав.

— Что, уже? — спросила я.

Мена кивнула.

Я поднялась и пошла как можно медленнее, нехотя оставляя за спиной кусочек рая.

Тетушка шла впереди, когда мы вынырнули из небольшой посадки возле ворот на игровую площадку. Мои мысли все еще были заняты прекрасной мечтой, и я не разговаривала с Меной.

— Смотри, — вдруг сказала она. — Там качели. — Сестра улыбнулась, и я поняла, что не только мне тяжело возвращаться домой.

Три дня, пока у нас гостила тетушка, я была счастлива. Она была со мной добра и ласкова. Поэтому когда пришла пора расставаться и она обняла меня, я очень крепко в нее вцепилась. Тетушка была высокой, и в ее объятиях я чувствовала себя надежно защищенной. Мне не хотелось, чтобы она уезжала, но я не могла сказать этого при матери, иначе меня побили бы за такие глупые речи. Я знала, что, когда тетушки не будет, я снова останусь один на один с кастрюлями, шваброй и веником.

Наконец тетушка высвободилась из моих объятий, слегка при этом усмехнувшись. Она приподняла мою голову. Взявшись за подбородок, задумчиво на меня посмотрела, сказав матери:

— Знаешь, она очень на тебя похожа.

— Да, я тоже так думаю, — отозвалась мать, чем удивила и обрадовала меня.

Даже Тара согласилась с этим. Она сказала:

— Да, самая симпатичная из нас. — Но голос у нее при этом был злой.

Вскоре после визита тетушки меня снова отправили в больницу, чтобы лечить ступни, и, как обычно, выписали с гипсом на ноге. В то воскресное утро Мена раньше меня спустилась вниз, чтобы сходить в туалет. Спустя какое-то время я услышала ее быстрые шаги по лестнице. Мена влетела в комнату и сказала:

— Сэм, мы переезжаем. Пойди глянь!

Переезжаем? Я ничего не слышала об этом. Куда? Я вскочила с кровати и вместе с сестрой пошла на первый этаж, гадая, что происходит. Так и есть: мать и Ханиф были в кухне, собирая все подряд в картонные коробки.

— Встала наконец. Хорошо, — сказала мать. — Можешь помогать.

— Вот, возьми. Сложи сюда все кастрюли и сковородки, — сказала Ханиф, вручая мне коробку.

Я начала собирать посуду с полок и укладывать кастрюли в ящик, предварительно опуская маленькие в те, что побольше. Однако я все еще не понимала, что происходит. Я решила не спрашивать об этом у матери, потому что она как раз отчитывала за что-то Ханиф, а потом отослала ее в гостиную.

— Мы все едем в Пакистан? Мы туда переезжаем? — шепнула я Мене.

— Не знаю, мне тоже никто ничего не говорил.

В этот момент в кухню вернулась Ханиф, и мы смолкли. Безопаснее ни о чем не спрашивать — это я уже успела усвоить. Однако мать говорила, что мы поедем в Пакистан не раньше, чем через три месяца. Так в честь чего вся эта суматоха? Неужели остальные все-таки поедут в Пакистан? А вся посуда до того времени будет лежать в коробках? Как же я буду готовить, если все упаковано?

С кухней наконец покончили. Я все делала не так быстро, как хотелось, потому что с ногой в гипсе трудно было двигаться, а тем более залезать на стул, чтобы дотянуться до верхних полок. Однако, когда мы наполнили наши коробки, Ханиф сказала:

— Хорошо, а теперь идите собирать свои вещи — вот в эти коробки. — И дала нам несколько коробок для малочисленных пожитков.

Поскольку вещей у нас было совсем мало, сборы прошли быстро. Одежда, подушки, шерстяные и стеганые одеяла. На самом дне коробки с одеялами я спрятала книги из библиотеки, которые мы так и не вернули. Мне не хотелось отдавать их, потому что я не верила, что когда-нибудь смогу подержать в руках собственную книгу.

Я по-прежнему хотела знать, что происходит, хотя Мена все твердила, чтобы я не переживала — скоро все узнаем. Но любопытство разбирало меня сильнее, чем сестру, и я просунула голову в дверь комнаты Сайбера, чтобы спросить, не знает ли он, или даже Салим, больше нашего.

Сайбер как раз заканчивал собирать свои вещи. Он поднял на меня взгляд и спросил:

— Не знаешь, кровати мы тоже забираем?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Мне не говорили, что с ними надо что-то делать, поэтому, думаю, они остаются здесь. Ты не знаешь, куда мы едем?

— Понятия не имею, мне никто ничего не говорил. Сид, отнеси, пожалуйста, мои коробки вниз, я немного погуляю. — И с этими словами он бросился на лестницу, не дав мне возможности возразить.

Мать закричала с первого этажа, что ей нужно помочь собрать вещи, поэтому я заковыляла по лестнице в гостиную, готовая выполнять очередные указания.

Вскоре после этого к парадному входу подъехал фургон, и из кабины водителя выскочил Манц. Ханиф устроилась на переднем сиденье, а Манц вошел в дом и окинул взглядом раскиданные повсюду коробки.

— Так, народ, давайте загрузим все это в фургон, — сказал он. — Я хочу быть в Глазго сегодня вечером.

Глазго? Где находится Глазго? Мы с Меной переглянулись: ни я, ни она понятия не имели, что происходит. Похоже, мы весь день не сможем ничего поесть, и я надеялась, что перед тем, как садиться в фургон, удастся чего-нибудь перекусить. Однако приезд Манца и его командирский тон отметали этот шанс.

В конце концов фургон был загружен, и мать вместе с малышом и Салимом села к Ханиф. Сайбер загадочным образом появился как раз в тот момент, когда последний ящик оказался в фургоне. Манц постелил одеяло рядом с коробками и велел нам с Меной и Сайбером садиться на него.

Как только мы забрались в фургон, Манц запер двери багажного отделения, и мы внезапно оказались в душной темноте. Хотя я знала, что рядом со мной сидят брат и сестра, было немного жутковато. Тут Сайбер принялся издавать устрашающие звуки:

— У-ух, у-у-у-у!

— Заткнись, Сайбер, или я тебя пну, — сказала я. — И, учитывая гипс на моей ноге, будет больно.

— Сначала тебе придется меня найти.

Так же внезапно, как нас окружила темнота, в багажное отделение проник луч света — Манц забрался на сиденье водителя и открыл маленькое окошечко, отделявшее кабину от задней части фургона. Теперь мы могли слышать, о чем говорят впереди, видеть друг друга и даже глотнуть немного воздуха. Я бросила взгляд на Сайбера, облокотившись на ящики и нехорошо улыбаясь.

— Теперь я тебя вижу, — сказала я.

Фургон тронулся, мы отправились в путь.

Теперь, когда в фургон проникали свет и воздух, я расслабилась — внезапно обступившая нас темнота мгновенно заставила меня внутренне сжаться. Мы втроем какое-то время болтали и выяснили, что никто из нас не знает, где находится Глазго, поэтому решили поиграть. По крайней мере пытались это делать — Сайбер постоянно все портил.

— Мой маленький глазик подметил что-то на букву «м», — начинал он и тут же, не давая нам возможности ничего сказать, продолжал: — Но это же снова мебель! Я победил, как и во всех предыдущих играх.

Потом он замолчал и заснул.

— Ах, Мена, он иногда такой несносный, — тихо пожаловалась я сестре. — Иногда он может быть таким милым, а иногда просто ужасный.

— Знаю. Слушай, давай последуем его примеру, день начался тяжело.

И Мена тоже начала дремать.

Я еще немножко посидела. Дребезжание и подпрыгивание фургона мешали заснуть, однако через какое — то время я внезапно проснулась от того, что машина остановилась и двигатель заглох.

— Приехали? — спросила Мена.

Сайбер потянулся и зевнул, а в следующую секунду Манц рывком открыл дверь.

— Все на выход, — сказал он.

Сайбер выбрался первым, а я подползла к краю багажного отделения, чтобы спрыгнуть вниз, и не поверила своим глазам: перед домом, у крыльца которого остановилась машина, стояла тетушка и улыбалась мне!

— Тетушка Фатима!

— Привет, Сэм! Добро пожаловать в Глазго! — сказала она. — Сегодня утром я получила ключи от вашей квартиры.

Тетушка передала ключи Манцу и подошла ко мне, протягивая руки, чтобы помочь выбраться из фургона. Я, улыбаясь, шагнула в ее объятия, хотя в ногу будто впились тысячи иголок от долгой тряски.

Она обняла и Мену, а потом повернулась к дому.

— Чудесный, правда? Ваша квартира просторнее прежней, так что для всех вас теперь будет больше места. Пойдемте, покажу.

С этими словами тетушка повела нас за собой, оставив Сайбера помогать Манцу разгружать фургон.

Квартира оказалась большой — с тремя спальнями, кухней, гостиной, ванной и просторным подвалом. Все комнаты были огромными, а потолки — очень высокими.

Мы вошли в первую комнату.

— Здесь будете жить вы с мамой, — сказала тетушка, улыбаясь.

Я почувствовала, как замерла рядом со мной Мена, я знала, что мы думали об одном и том же: прощайте, спокойные вечера чтения, теперь мы постоянно будем у матери на побегушках, — однако мы промолчали. Мы огляделись: стены были грязно-желтого цвета, ковер истрепался, но, в общем-то, комната производила неплохое впечатление. Здесь, как и в нашем доме в Уолсолле, пахло сыростью, но, подумалось мне, если время от времени открывать окно, запах должен уйти.

Мне не пришло в голову узнать мнение остальных по поводу того, кому где спать. Я знала, что, решая подобные вопросы, обо мне думали в последнюю очередь.

Следующая комната оказалась больше первой, и в ней были огромные окна, делавшие помещение светлым. Тут тоже было грязно и неуютно, но тетушка сказала, что здесь поставят телевизор. Это означало, что он больше не будет стоять в комнате матери и мы сможем смотреть, что захотим.

С течением времени мы с Меной выработали уловки, чтобы телевизор оказывался в нашем полном распоряжении. Когда, что случалось редко, мать заходила его посмотреть, мы находили повод выдворить ее из комнаты: «Мама, ты выглядишь усталой. Сделать тебе массаж головы?» Одна из нас жертвовала несколькими минутами и разминала матери кожу головы, чтобы навеять ей сон и предоставить всем возможность спокойно посидеть перед телевизором.

— А здесь подвал, — сказала тетушка.

Мы с Меной заглянули за дверь, в темноту, уходящую вглубь вместе с шаткой на вид лестницей, и решили не спускаться. Только через несколько недель я набралась храбрости сделать это.

Манцу и Ханиф досталась вторая спальня, а третью занял Сайбер. Я была рада, что в доме есть туалет и нормальная ванна. В торце здания имелась еще одна комната, поменьше, котельная, в которой обосновался Салим. Мать возражала, заявляла, что Салиму там будет слишком жарко, но мальчик хотел остаться только в ней, и, поскольку он был самым младшим и избалованным, мать не слишком долго его уговаривала.

— И, наконец, кухня. А теперь пойдемте посмотрим сад, — продолжала экскурсию тетушка, и мы последовали за ней, хотя, проходя через кухню, я не могла не заметить, какой она была пустой и какими грязными были столешницы. Однако в ней имелось место еще для одного стола, а когда мы купим стулья или канапе, там можно будет посидеть, уединившись в этом укромном местечке. Сад, куда выходило окно, оказался огромным. Запущенным, конечно, но там много чего росло.

— Я принесла немного еды, знала ведь, что вы проголодаетесь после долгой дороги, — сказала тетушка и принялась выкладывать на тарелки яйца и роти под соусом карри.

Будучи предусмотрительной женщиной, она принесла целую гору еды, и я с жадностью принялась есть, потому что с утра у меня во рту не было и маковой росинки.

Тетушка жила в соседнем доме. Ее старший сын был женат, а ее старшей дочери вскоре должно было исполниться двадцать. Она была очень доброй девушкой. Иногда мы заходили к тетушке в гости, и она всегда спрашивала, не голодны ли мы, и ставила на стол угощение. Если мать нам кивала, это значило, что мы можем поесть.

Мне нравилась новая просторная квартира, но поначалу я пребывала в растерянности. Мы сбежали из Уолсолла? Мне казалось, что именно так и обстояло дело: мы бежали от жизни, которую я знала, от школы и от внешнего мира. Быть может, причиной переезда стало то, что Манц собирался заняться бизнесом в Глазго, но откуда мне было знать, если никто ничего мне не говорил? Тем не менее мне нравилось в Глазго: здесь мы могли жить нормально, по крайней мере я так думала. Мы могли смотреть по телевизору «Старски и Хатч»[17] и даже выходить в город — здесь жило больше выходцев из Азии, и мать считала, что по этой причине мы с Меной не станем делать ничего недозволенного, поскольку она об этом сразу узнает.

Сайбер обосновался в подвале, сделав его своим прибежищем, и часами просиживал там, подальше от всех. Он рассказывал нам страшилки о привидениях, обитавших в темных углах, и Мена слушала с огромными от ужаса глазами. Эти истории напоминали мне те, что мы с Амандой когда-то рассказывали в детском доме, а потому я не верила ни единому слову брата и всегда смеялась, когда тот завершал рассказ.

— Ты не веришь мне, Сид, так ведь?

— Конечно нет. Привидений не бывает.

— Не знаю, — сказал Сайбер и посмотрел мне в глаза. — Если ты уверена, что их нет, почему бы не проверить? Спустись сегодня вечером в подвал. Спорим, ты этого не сделаешь?!

Я ответила почти сразу.

— Конечно, спущусь. Только не сегодня вечером, сначала мне нужно перемыть всю эту посуду.

— Испугалась, — с довольным видом произнес Сайбер. — Видишь, Мена, ей страшно.

Сказав это, он расслабился, самодовольно считая, что победил.

— Нет, не испугалась. У меня просто нет времени. Я должна отмыть вон те кастрюли, иначе мне влетит.

Улыбка Сайбера поблекла.

— Хорошо, а позже, когда все лягут спать? Я отведу вас с Меной вниз. Обещаю не рассказывать историй о привидениях, можем просто посидеть там, поговорить.

Я на секунду задумалась. Было бы неплохо сделать что-нибудь веселенькое для разнообразия. Мне в последнее время стало почему-то тревожно в этом доме.

— Хорошо, давай спустимся.

Однако нельзя было разбудить мать или Манца. Они не найдут в затее ничего веселого, но воспримут это как нарушение запрета.

— Только очень-очень тихо, ладно?

Забравшись в постель, я подумала, что Сайбер не придет. Было поздно, и в доме становилось все тише и тише — мне казалось, что любой, даже малейший шум обязательно разбудит мать. Вдруг дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова Сайбера. Когда брат разглядел, что я не сплю и смотрю на него, он махнул рукой, вызывая меня из комнаты. Я бросила взгляд на Мену. Она не спала, это было слышно по ее дыханию, но плотно закуталась в одеяла, будто говоря: «Я не пойду, оставьте меня в покое». Я выскользнула из постели и шепнула Сайберу:

— Мена не идет. Обещаешь меня не пугать?

Он кивнул, и мы двинулись по коридору к двери, ведущей в подвал. Сайбер шел впереди, он включил свет и стал осторожно спускаться по ступенькам. На полпути он остановился и оглянулся.

— Давай, — прошипел он.

Я все еще стояла перед лестницей. Тишина в доме и темнота впереди лишили меня былой смелости. Точно так же я чувствовала себя, когда в Уолсолле нужно было пойти в туалет, а все остальные уже спали. Я начала сама себя запугивать, рисуя в воображении всякие ужасы.

— Давай же! — снова произнес Сайбер.

Я робко шагнула на первую ступеньку, потом на вторую. Ничего не заскрипело и не застонало, и мне стало легче. Сайбер показал жестом, чтобы я закрыла за собой дверь, — следовало свести к минимуму опасность быть услышанными. Я так и сделала, хотя мысль, что я отрезаю себе путь к отступлению, на случай если внизу действительно обнаружится что-то страшное, все же мелькнула у меня в голове.

У подножия лестницы, казалось, было еще темнее. Слабенькая полоска серебристого света из-под двери едва доходила до места, где мы теперь стояли. Я могла разглядеть только, как блестят глаза Сайбера.

— Включи свет, — прошептала я.

— Здесь нет света, — ответил он. — Но у меня есть свечи, давай я их зажгу.

С этими словами Сайбер исчез в темноте, оставив меня стоять на месте.

Я услышала, как он чиркнул спичкой, и в следующую секунду пространство перед нами озарилось слабым светом. Сайбер вернулся со свечой, которая шипела и норовила погаснуть, но давала достаточно света, чтобы можно было осмотреться. Кирпичные стены помещения были покрыты паутиной и пылью, сквозь которые с трудом можно было различить граффити.

— Заходи, Сэм. Здесь я зависаю, когда спускаюсь в подвал, — сказал Сайбер.

Я последовала за братом и увидела, что он и правда довольно уютно устроился: нашел матрас и застелил его простыней. На полу тоже были расставлены свечи, которые сейчас и зажигал Сайбер, а рядом лежала стопка комиксов.

Я присела на матрас, взяла первый попавшийся комикс и принялась листать его.

— Я спускаюсь сюда и читаю их иногда. Когда хочется сбежать от всего, что творится наверху. — Сайбер сидел на корточках, опираясь о стену, и смотрел на меня. Я отложила комикс. — Когда там становится жутко. — Наступило молчание, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Когда они бьют тебя и орут, — продолжил он. — Я ненавижу их, когда они это делают.

Я не могла говорить.

Сайбер заерзал и перевел взгляд на стену.

— Здесь в стене есть дырка, в которую я прячу печенье. Если хочешь, можешь спускаться сюда, кушать печенье и читать комиксы. Когда будет хотеться сбежать.

У меня на глаза навернулись слезы, и комок в горле растаял.

— Спасибо, Сайбер, — только и смогла выговорить я.

Молчание стало немного неловким, и я снова взяла в руки комикс.

— Где ты берешь деньги на все это? — спросила я.

— Папа, — ответил он. — Он каждую неделю давал мне карманные деньги. Я читал комиксы у него дома, после школы. Я не в восторге от переезда, потому что теперь папа, наверное, не будет бывать у нас в гостях. Он слишком далеко от нас.

— Ты ходил к папе?

— Ш-ш, Сэм, не так громко. Конечно, — пожал плечами Сайбер.

— Так вот, значит, куда ты ходил, — сказала я.

— А?

— Ничего.

Мы еще немного посидели молча, пока я не начала замерзать.

— Я, наверное, уже пойду спать, Сайбер, — сказала я, и брат кивнул.

— Тогда пойдем, — сказал он и принялся задувать свечи.

Я подождала, пока он справится с этим, а потом мы вместе пошли к подножию лестницы. Снова забравшись в постель, на этот раз с ледяными ногами, я улыбнулась темноте.

Я взрослела, и однажды в кухне Ханиф странно на меня посмотрела, а потом сказала что-то, заставившее мать оглянуться на меня. «О, нет! — подумала я. — Что на этот раз?» Мать вышла из кухни, а вернулась с каким-то белым предметом в руках и обратилась ко мне:

— Пора тебе начинать носить что-нибудь подобное. Ханиф покажет, как это делается.

Я в замешательстве смотрела на кусок материи, зажатый в руке, потом развернула и поняла, что держу один из старых бюстгальтеров Тары. Ханиф показала, как его носят, и отослала меня в ванную, чтобы я там надела его. Как и панталоны, которыми мы пользовались несколько дней в месяц, бюстгальтер был мне не по размеру, но я уже не расстраивалась из-за таких мелочей.

Тара не жила с нами. После переезда в Глазго Тара с мужем, который работал официантом, приехали погостить на пару дней, а потом поселились в квартире примерно в миле от нас. Вскоре после этого мы с Меной и Сайбером пошли посмотреть их квартиру. На прикроватной тумбочке у Тары стояла фотография матери в серебряной рамочке. Сайбер взял ее в руки, посмотрел на нее и произнес:

— Я пришел сюда, чтобы скрыться от тебя, но ты и здесь за мной наблюдаешь. — И с этими словами положил фото на столик лицом вниз.

Все рассмеялись, и я не могла не заметить, что Тара веселится не меньше остальных.

В Глазго мы получили некоторую свободу, и мне нравилось, что здесь был чистый воздух и много света, а солнце подолгу не заходило за горизонт летними вечерами. Но когда пришла осень и девочки стали ходить по улицам в школьной форме, я немного забеспокоилась. О школе ничего не говорилось, было похоже, что об этом все забыли.

Однажды вечером, когда мы с Меной мыли посуду, я завела об этом разговор. Я по локти погрузила руки в раковину, а сестра вытирала тарелки. Ей тоже никто ничего не говорил о школе.

— Почему бы тебе не расслабить мать, а потом, когда ей уже не захочется на тебя кричать, спросить об этом? — предложила Мена.

Покончив с посудой, я пошла делать матери массаж головы. Она часто жаловалась на головные боли, поэтому всегда была рада массажу. Я могла очень быстро привести мать в сонное состояние, потому что знала, какие места на голове нужно мять и давить, чтобы она расслабилась. Я делала массаж около десяти минут, пока мать не стала совсем сонной.

— Мам, — тихо заговорила я, — разве мы не будем здесь ходить в школу? Я уже пропустила несколько недель, и догонять будет трудно.

— Зачем? — пробормотала она. — В октябре мы с тобой полетим в Пакистан, тебе не нужна будет школа.

Я закончила массаж, и мать заснула. Я уставилась на ее голову, вскипая от гнева, но понятия не имела, как этот гнев выплеснуть. Я пошла в кухню и рассказала Мене об услышанном.

Мена не выглядела расстроенной.

— Мне все равно не нравится школа, так что я не против.

— А я против! — почти крикнула я. — Я в числе лучших учеников по всем предметам. Что я буду целый день делать дома?

Мена скорчила рожу и отвернулась. Я хорошо училась в школе; может, у нее не все получалось и ей, в отличие от меня, не нравилось туда ходить. Мне некому было рассказать об этом, некому пожаловаться.

Дни были здесь очень длинными. Возможно, из-за бесконечного дневного света, а может, потому что я все время сидела дома. У меня сложился собственный порядок жизни. По понедельникам, например, я всегда ждала, когда сосед со второго этажа выбросит свои газеты. Я тут же выбегала схватить их, чтобы можно было почитать новости за всю неделю. В Уолсолле мы угадывали время по действиям других людей: например мужчина, живший через дорогу, каждое утро уезжал на работу в одно и то же время, в восемь тридцать. В Глазго неподалеку от нашего дома стояла церковь, на которой каждый час звонили колокола. Все в доме жаловались на шум, а мне нравилось. По крайней мере, я могла определить, который час. Единственные часы в доме были у Ханиф, и это означало, что она знала, когда какую работу мне поручать.

Прошел месяц, и однажды мать вернулась домой с новой одеждой, которую купила специально для меня.

— Видишь, Сэм, — сказала она. — Уже скоро.

Она присела на канапе и стала рассказывать мне о Пакистане, отчего мое нетерпение отправиться в путешествие только усилилось. Она сказала, что ее семья владеет там большим участком земли, что погода там ясная и теплая и мне не придется готовить или убирать, потому что там для этого есть девочки-служанки. От каждой новости я все больше воодушевлялась. Я представляла край, где люди то и дело затягивали песню или пускались в пляс, прямо как в фильмах, которые мы смотрели. Там всего будет в изобилии, люди дружелюбные и, самое главное, мать будет ко мне добра. Она и сейчас была ко мне добра, но мне все еще приходилось работать, чтобы угодить ей. А в Пакистане, как она сказала, мне не придется работать, но она все равно будет со мной рядом. В каком-то смысле Пакистан стал казаться мне наградой, подарком за все, что пришлось пережить: я страдала, но теперь буду счастлива. Я со все возрастающим интересом слушала рассказы матери об этой стране и не сомневалась, что буду счастлива там вместе с ней.

Меня смущало только одно: рядом не будет Мены. Мены, которой я доверяла почти все свои помыслы, которая знала все мои мечты.

— Жалко, что ты не летишь с нами, — сказала я однажды вечером сестре.

— Мне тоже жаль. — Немного помолчав, Мена добавила: — Я не справлюсь со всей работой, которую ты делаешь.

— Уверена, Ханиф тебе поможет, — сказала я, и мы обе захихикали. — Если некому будет работать, ей придется что-нибудь делать, правда ведь?

Наступил день отъезда. Мать собрала наши чемоданы, и Манц отнес их в машину. Я обняла Мену и получила в ответ еще более крепкие объятия.

— Я буду по тебе скучать, — сказала она. — Когда ты вернешься?

— Не знаю, — ответила я, вдруг осознав, что не думала об этом раньше. Но спрашивать у матери не было времени.

— Давайте скорее, мне еще на работу, — поторопил нас Манц.

Я расцеловала Мену в обе щеки, попрощалась, села в машину, и мы тронулись в путь.

Пока мы ехали до автобусной остановки, в машине было тихо, никто не разговаривал. На остановке Манц торопливо вытащил чемоданы из багажника и поставил их на тротуар. Поцеловав мать, он уехал, не сказав мне ни слова. Наш багаж разместили в автобусе, мы сели на свои места, и, поскольку заняться во время долгой дороги на юг было нечем, я уснула. Когда я открыла заспанные глаза, мы уже прибыли в аэропорт и наш багаж выгружали из автобуса.

Мать снова начала мной командовать.

— Пойди возьми такую, — сказала она, указывая на тележки. — Иди рядом со мной. Толкай ее.

Она пошла вперед, тогда как я осталась мучиться с тележкой.

В терминале аэропорта было очень людно, и я старалась держаться как можно ближе к матери. Мы стояли в разных очередях, где накрашенные женщины улыбались мне, а потом наш багаж исчез на ленточном конвейере и наконец-то мне уже не нужно было ничего толкать. Потом какой-то мужчина проверил мамин паспорт, и мы пошли в огромный зал ожидания, готовые к посадке в самолет. Мать не разговаривала со мной, и я, конечно, не задавала вопросов и не заглядывала в залитые светом магазинчики. Я жалела, что нечего почитать.

Наконец нас запустили в самолет. Мое место было у окна, и все время, пока самолет стоял на земле, а потом взлетал, я выглядывала наружу. Дрожание самолета испугало меня, и я крепко вцепилась в подлокотники, бросив на мать взгляд в поисках утешения, однако ее глаза были закрыты.

Двигатели заревели, самолет разогнался настолько быстро, что меня прижало к спинке кресла, а потом я вдруг почувствовала себя очень тяжелой — самолет оторвался от земли. В ушах зазвенело, и я сглотнула, чтобы в них щелкнуло, — Мена научила меня этому перед тем, как я уехала, — а потом самолет выровнялся, и все успокоилось.

Большие и маленькие города под нами казались игрушечными, и я с высоты полета наблюдала, как машины, словно по линиям на бумаге, разъезжали туда-сюда. Потом мы пролетели сквозь облака — какое-то время нас немного трясло — и вынырнули в яркий солнечный свет. Прозвучало «бип», и пассажиры стали время от времени ходить по салону.

Я прочитала журнал, что лежал передо мной, но потом, последовав примеру матери, уснула и спала почти до конца полета. Проснулась я оттого, что мать трясла меня за плечо, говоря, что мы прибыли в Пакистан.

11

Я спустилась по трапу самолета, и у меня тут же перехватило дух от сильной жары. Я почувствовала слабость и тошноту, желудок скручивало. Когда мы зашли в терминал, к нам подошел кули[18], и мать принялась с ним торговаться. Судя по всему, она делала это уже далеко не в первый раз. Мне, усталой и измученной, странно было видеть, что мать хорошо справляется с чем-то во внешнем мире. Они сторговались, и кули, взяв наш багаж, повел нас к выходу из терминала.

Когда я снова оказалась снаружи, жара навалилась на меня, и меня стошнило у двери. Почувствовав облегчение, но вместе с тем и смущение, я оглянулась по сторонам в поисках матери, но ее нигде не было. Я запаниковала. Какие-то дети, почти вдвое младше меня, подошли ко мне, протягивая руки и умоляя:

— Пожалуйста, дайте нам денег.

— Я так голоден, я ничего не ел уже несколько дней.

Мне стало жаль детей: они были худыми и чумазыми, со спутанными волосами и перепачканными лицами. Но у меня не было денег. Дети подошли ближе, и теперь я могла не только видеть, насколько грязная у них одежда, но и ощущать ее запах.

В эту минуту я увидела мать, ожидавшую меня у стоянки такси. Она нетерпеливо махнула рукой и крикнула:

— Идем! Что ты там делаешь? Скорее!

Все вокруг выглядело так непривычно после серого неба и темных зданий Глазго. Странно было думать, что всего двенадцать часов назад я была в другом мире.

Вдоль дороги, по которой мы ехали, я видела людей, которые были одеты так же, как мы дома, но на этом сходство заканчивалось. Дети бродили по тротуарам и выкрикивали:

— Чашка чая за две рупии, кто хочет купить чашку чая?

Они и отталкивали друг друга от окон машин, и смешили меня, но не пролили ни капли. Женщины несли что-то в корзинах, выкрикивая на ходу цену товара. У обочин мужчины готовили еду на открытом огне, и резкие пряные запахи наполняли салон такси, несмотря на закрытые окна. Автобусы и грузовики были раскрашены во все цвета радуги, а велосипедисты то выныривали, то снова исчезали в реке дорожного движения.

Потом мы покинули запруженный транспортом город и поехали по проселочной дороге. Водитель сбавлял скорость, когда проезжали маленькие городки, один оживленнее другого. Все выглядело грязным, и было очень жарко.

Когда мы наконец остановились, было темно и казалось, что нас забросило куда-то на край света. Уличных фонарей не было; все утопало в кромешной тьме, и только вдали виднелся тусклый свет.

Вдруг послышался приближающийся стук копыт, и, к моему изумлению, из темноты появилась лошадь, запряженная в телегу. Возница спрыгнул на землю, поприветствовал мать, обняв ее огромными ручищами, и помог водителю такси перегрузить чемоданы на телегу. Он сказал мне, что он мой дядя Гхани. Мне показалось, что он сказал «Ганди», и, поскольку из-за темноты я не могла его хорошо рассмотреть, я представила его стариком в круглых очках. Даже голос у него был стариковский.

Я села на твердое деревянное сиденье рядом с матерью. Телега дернулась, когда дядя прищелкнул языком, давая лошади команду трогаться, и я чуть не упала. Сиденье было неудобным, и по дороге нас сильно трясло, но я впервые ехала на телеге, запряженной лошадью, и не могла сдержать улыбки.

Воздух наполняли странные звуки: лай собак и, когда мы проезжали мимо реки, журчание воды рядом. Мать и дядя болтали. Тусклый свет, который я заметила вдали, потихоньку становился ярче по мере нашего приближения. Наконец дядя остановил лошадь и сказал, что мы приехали. Спрыгнув на землю, я почувствовала себя очень усталой, и хотелось мне одного — забраться в уютную тепленькую постельку и заснуть. Мать, не сказав ни слова, пошла вперед, и я, послушная, почтительная дочь, польщенная возможностью быть здесь рядом с ней, отправилась следом.

Мы прошли через большую арку и оказались в месте, которое мне напоминало средневековое поселение. Какие-то тени собрались вокруг костров, наполнявших воздух дымом. Мне удалось разглядеть лишь ряд маленьких, похожих на хижины домов на заднем плане. Тени поднялись на ноги и превратились в людей, которые побежали к нам с криками:

— Тетушка приехала! Тетушка приехала!

Они обнимали и целовали мать, а потом подошли ко мне и стали обнимать и целовать меня. Чудесно было встретить такой теплый прием, но в то же время я немного смутилась. Кто эти люди? Дома мне никто ничего не объяснил, и здесь, похоже, придется действовать, как обычно, — схватывать все на ходу. Люди вернулись на свои места у костров, а мы пересекли открытое пространство и прошли еще через одну арку, ведущую во двор, залитый тусклым светом фонаря. Мать вошла в дверной проем справа, и мы оказались в комнате, которая освещалась одной-единственной лампочкой, вкрученной в стену. Значит, у них все-таки есть электричество — я начала было сомневаться в этом. Из обстановки в комнате были лишь две кровати, стоящие вдоль стен, и огромный напольный вентилятор в углу. Лишаясь остатков сил, я присела на одну из кроватей.

В комнату вошла худая высокая женщина и обняла мать, а потом обняла и меня, после чего назвалась тетей Карой.

— Проголодались? — спросила она.

Я покачала головой.

— Но я хочу пить, — тихо сказала я, чувствуя себя очень неуверенно.

Тетя Кара покинула комнату и через несколько минут вернулась с двумя стаканами воды. Я взяла один из них и залпом выпила. Я не осознавала, насколько меня замучила жажда, пока живительная влага не коснулась губ.

Кара взяла у меня стакан и сказала:

— Ты, должно быть, очень устала.

Она сняла с меня туфли и, когда я устроилась на постели, укрыла тонким одеялом. Лежать было жестко, но я так устала, что мгновенно заснула.

Около недели потребовалось мне, чтобы перестроиться на местное время, привыкнуть к еде и смене обстановки. Мать и Кара стали наносить визиты друзьям, предоставляя меня самой себе. Мать запрещала мне выходить за ворота до ее возвращения, а возвращалась она часто лишь в конце дня. Кара иногда оставляла мне несколько роти на обед. А иногда, когда она этого не делала, мои двоюродные сестры Амина, Нена и Соня, которые жили в соседнем доме и были со мной примерно одного возраста, приходили поиграть и приносили с собой еду.

Вечером, когда возвращались мать с Карой, мы с Неной и Аминой подолгу прогуливались по ферме. Мы останавливались, чтобы сорвать сахарного тростника, и жевали чудесную сладкую мякоть или залезали на деревья, чтобы поесть маленьких зеленых плодов бер, которые мне очень нравились, и часами болтали, сидя на ветвях.

Мне нравилось сидеть на деревьях и наблюдать, как птицы возвращаются в свои гнезда, находившиеся всего лишь на расстоянии вытянутой руки от меня. Мне нравились долгие прогулки по ферме и свежий вкус плодов, которые мы срывали прямо с деревьев. Мне нравилось, как все здесь помогают друг другу в работе. Я не делала и половины того, что приходилось на мою долю дома. А если нечего было есть, кто-то обязательно готовил что-нибудь и с радостью делился с остальными. И самое главное — меня никто не бил.

Однако месяц спустя все изменилось, и, хотя мне, как всегда, никто ничего не сказал, я почувствовала, что атмосфера в доме стала другой. Мать уже не наносила визиты друзьям, вместо этого гости стали приходить к нам. Одна семья приходила каждый день и приносила мне корзины фруктов и красивую одежду. Кара угощала всех гостей чаем, но когда приходила эта семья, она явно уделяла им больше внимания, а кроме чая подавала еще и еду. Я решила, что они, должно быть, важные люди. Однажды мать наконец познакомила меня с ними.

— Это дядя Акбар, двое его сыновей, Афзал и Хатиф, и дочь Фозия.

Дядя Акбар был худым и маленьким, не выше меня, но мне было тринадцать, а ему, по виду, около шестидесяти. Как Афзалу, так и Хатифу было, судя по всему, больше двадцати пяти, и они очень походили друг на друга. Отличались они только носами и прическами: у Афзала нос был острее, чем у брата, а волосы длиннее, так что закрывали уши. Их сестра, Фозия, выглядела гораздо старше и черта ми лица походила на братьев. Только она улыбнулась, здороваясь со мной.

— Садись рядом с нами, — сказала она, беря меня за руку.

Я почувствовала себя неловко, смутилась под внимательными взглядами всех этих людей и не нашлась, что сказать, когда села на стул рядом с Фозией, недалеко от дерева, росшего возле дома. Я по опыту знала, что они не один час будут сидеть здесь и болтать с матерью, поэтому какое-то время просто тихонько сидела, стараясь не показывать, как мне скучно. Но тут через главные ворота влетела Нена и спросила, не хочу ли я поиграть. Я подождала, пока мать утвердительно кивнет, а потом быстро встала и ушла.

Позднее мать спросила меня, который из мальчиков показался мне симпатичнее, Афзал или Хатиф.

Я нахмурилась. Мальчики? Они были взрослыми мужчинами, и я почти не обратила на них внимания. С чего бы у меня могли появиться мысли по поводу их внешнего вида? Я пожала плечами и сказала:

— Не знаю. А что?

— Ничего, — ушла она от ответа. — Просто спрашиваю.

Сказав это, мать вышла.

Я отправилась на вечернюю прогулку с Неной и остальными детьми. Мы с Неной стали хорошими подругами, и когда вышли на берег реки и сели на траву, то заговорили о жизни в Пакистане и о том, насколько она отличается от жизни в Британии.

— Мне здесь нравится, — сказала я. — Не нужно так много готовить и убирать.

— Но здесь нечего делать!

Я усмехнулась.

— Мне это нравится. Меня раньше много били, но с тех пор, как я приехала сюда, меня еще ни разу не ударили.

Я легла на спину и, умиротворенная журчанием воды, стала наблюдать за облаками на небе.

— Мать задала мне сегодня странный вопрос.

И я рассказала Нене о разговоре с матерью.

Нена засмеялась и сказала:

— Похоже, ты скоро выйдешь замуж! Это очень хорошая семья.

Я замерла от ужаса, но Нена, видимо, не заметила этого. Она рассказала, что жена дяди Акбара умерла несколько лет назад и что он вырастил сыновей благодаря помощи семьи и дочери Фозии, которая была замужем и имела двоих своих детей. Нена продолжала щебетать обо всем этом, как будто в моем возрасте совершенно нормально было выходить замуж.

«Не может быть, чтобы я вышла замуж! — думала я, когда мы возвращались домой. — Мне же всего тринадцать».

Но это оказалось правдой.

Мать сказала, что я понравилась Афзалу и он хочет на мне жениться. Сначала я подумала, что она шутит, — я была слишком юной. Однако мать продолжала втолковывать мне: поскольку она не знает, когда нам удастся в следующий раз побывать в Пакистане, я могу выйти за него уже сейчас. При этих словах я похолодела от ужаса. Выйти за него сейчас?

На следующий день я отправилась на прогулку в одиночестве и подошла к своему любимому дереву. Я вскарабкалась до середины ствола и села на одну из ветвей, прислонившись спиной к стволу. В таком положении и с затуманенным сознанием я провела несколько часов. В голове мелькали всевозможные мысли. Мне хотелось сбежать, но я не знала, где нахожусь. Я ни разу не бывала за пределами поселения и понятия не имела, что находится за деревьями и фермерскими угодьями. Куда мне бежать? И я сидела на дереве, всем сердцем желая оказаться дома, в Шотландии. Мне хотелось во все горло закричать: «Почему?! Почему?!» Какой проступок я должна искупить этим? Я посмотрела вниз — высоко.

Вдруг я услышала, что меня зовет Нена:

— Сэм! У тебя серьезные неприятности!

Нена остановилась прямо подо мной и закричала:

— Где ты была?! Мы все утро искали тебя!

— Я думала, вот и все.

— Знаешь, тебе лучше вернуться домой. Все очень волнуются.

Я слезла с дерева и медленно пошла за Неной к дому. Мать негодующе посмотрела на меня и принялась бранить и избивать. Меня били впервые после приезда в Пакистан, и — возможно оттого, что здесь я жила нетронутой, будто в каком-то заповеднике или храме, — было больно.

— Если еще раз найду тебя за пределами двора, убью! Поняла?

— Да, — прошептала я, покорно кивая.

— На следующей неделе ты выходишь замуж, — сказала она.

Я несколько часов подряд просидела под поникшим деревом во дворе, рыдая. Места ушибов болели, но я плакала не из-за этого.

— Перестань плакать и ложись спать! — крикнула с порога Кара. — Иначе расстроишь мать и она снова тебя побьет.

В ту ночь я почти не спала. Я ведь начинала верить, что жизнь налаживается. Как глупо с моей стороны было ожидать этого. Мне следовало бы знать, что кто-то где-то потешается надо мной, приговаривая: «Посмотрим, как ты спасешься от этого кошмара».

Когда все-таки удалось заснуть, мне приснилась свадьба. Веселилась огромная толпа народу, а в центре сидела и улыбалась какая-то девушка. Она выглядела ничем не хуже Тары в день ее свадьбы, и, когда я посмотрела на нее, та встретила мой взгляд и заговорщически улыбнулась. Я ответила тем же. Танцующие гости вихрем пронеслись между нами, и я проснулась.

В течение следующих нескольких дней никто не вспоминал о свадьбе. И я в том числе. Я начала надеяться, что все забыли о ней, а может, это на самом деле была глупая шутка матери. Все занимались обычными делами, как происходило всегда со дня нашего приезда.

Несколько дней спустя, едва мы успели закончить завтрак, в ворота вошел Акбар в сопровождении своего семейства и еще нескольких человек. Все они были нарядно одеты, словно собирались на какое-то торжество, и я решила, что они пришли сюда, чтобы забрать с собой мать, поскольку в нашем доме никаких приготовлений к празднику не происходило. Мать вышла из дома в красивой одежде и велела Каре отвести меня в комнату, где мы жили, и переодеть.

Переодеть? Что это значит?

— Переодеть для чего? — спросила я Кару, когда мы вошли в комнату.

— Для торжества по поводу твоей свадьбы, глупенькая, — ответила тетя, улыбаясь, будто мы играли в какую-нибудь игру.

Выходить замуж? Сегодня? Когда Тара выходила замуж, приготовления заняли целую вечность: одежду подобрали заранее, дом украсили, родственники и друзья приходили в гости, пели песни, играли на музыкальных инструментах и танцевали. Было весело. Вечером накануне дня свадьбы все женщины и девочки, сев в круг, стали выводить на руках узоры хной. А здесь прошло шесть дней, но никто не приходил петь песни, украшать мои руки, делать мне прическу, играть на музыкальных инструментах или шить одежду.

Кара сказала, что у нее есть красный наряд, который я и надену. Я представила свадебный наряд Тары — восхитительный красный шальвар-камиз и красный же шарфик, украшенные золотой вышивкой, — и ее великолепно накрашенное лицо с золотыми точечками вокруг глаз и красной помадой на губах, в тон одежде. А еще золотое ожерелье и браслеты, сияющие в лучах солнца. Что ж, может, вся эта затея не так уж плоха.

Но Кара вытащила из-под кровати большой чемодан, достала из него простой красный шальвар-камиз и принялась его гладить. Одежда выглядела поношенной и совсем не походила на сверкающий наряд Тары. Кара сказала, что этот наряд принадлежал ее дочери.

— Он дорогой, — сказала Кара. — Дочь взяла его пару лет назад и надела всего несколько раз, а потом забеременела и больше не могла носить.

Кара вручила мне одежду и велела переодеваться, потому что вскоре должен был прийти имам.

Я нехотя взяла шальвар-камиз и надела его. Он оказался мне великоват, рукава свисали ниже запястий, но Кара заявила, что я выгляжу хорошо.

В эту минуту в комнату вошла Нена.

— Давай я тебя причешу, — предложила она, беря в руки расческу.

Я в немом оцепенении сидела на кровати, пока Нена расчесывала мне волосы и стягивала их в хвост. Потом она стала передо мной и окинула меня внимательным взглядом.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала она с улыбкой и кивнула. — Тетушка, у вас есть какие-нибудь украшения?

— Нет, она и без них хороша.

Я твердила себе, что это, должно быть, репетиция, я не могу на самом деле выйти замуж, не сегодня. Я была без макияжа, без украшений, а одежда была старой и не подходила по размеру. Я и без зеркала знала, что выгляжу далеко не так великолепно, как когда-то Тара. Мне стало тошно от страха. Горло сдавило, когда Кара вручила мне красный шарф. Я обвила шарф вокруг головы, а тетя опустила его мне на лицо. Она вышла из комнаты, и я расплакалась.

Нена похлопала меня по плечу.

— Ах, Сэм, не плачь. Всегда грустно оставлять родительский дом, но все будет хорошо.

Но я плакала по причине, которую не могла объяснить Нене.

А потом вернулась Кара, ведя за собой имама.

— Здравствуй, дочь моя, — произнес он тихим невнятным голосом. — Просто повторяй все, что я скажу.

Имам заговорил по-арабски, настолько тихо, что мне с трудом удавалось разбирать его слова.

Я повторила те несколько слов, которые поняла, а остальное было просто бормотанием. Несколько минут спустя имам с тетей покинули комнату.

Нена обняла меня.

— Ты скоро уйдешь из этого дома. Но уверена, что через несколько дней ты сможешь прийти сюда в гости.

В комнату вошла мать и сказала:

— Тебе пора идти. Ты отправишься с семьей мужа в свой новый дом.

Мужа? Я попыталась встать, но мои колени подогнулись, и мне пришлось быстро опуститься на место, чтобы не упасть. Я взглянула на мать и снова расплакалась.

Мать просто схватила меня за руку и потащила к двери. Она указала на дядю Акбара.

— Теперь это твой отец, а это твой муж, — добавила она, указывая на одного из братьев, на лице которого сияла улыбка.

«Нет, нет! — подумала я. — Это не может быть правдой! Мне снится кошмар».

— Вперед, — бросила мать и подтолкнула меня в направлении мужчин, с которыми я была едва знакома.

Я попыталась сказать, что не хочу идти, но не смогла выговорить ни слова. Я попятилась вглубь комнаты.

Мать подошла ближе, нависла надо мной и сказала:

— Не смей устраивать сцену, Самим. Возьми себя в руки и иди к мужу.

Я посмотрела на мать, надеясь, что она заметит слезы на моих глазах и поймет, как я напугана и несчастна, но та отвела взгляд.

Мне ничего не оставалось, кроме как выйти наружу. Меня одолевала тошнота, я вся дрожала. Я уходила с тем, кого даже не знала. Когда меня повели к машине, я оглянулась, но в воротах никого не было. Никто не задержался, чтобы помахать мне на прощанье.

Мы выехали из селения и, двинувшись вдоль реки, вскоре попали на главную дорогу. Афзал сидел рядом со мной. Он что-то говорил, но я была в таком состоянии, что не разбирала слов. Все в голове перемешалось. Минут через двадцать мы въехали в какое-то селение. Мой так называемый муж наклонился ко мне и сказал:

— Теперь это твой дом.

Меня провели через огромные деревянные ворота, за которыми находился внутренний двор. То, что я увидела, очень походило на жилище матери: такое же место для стряпни на открытом огне и колонка в углу. Акбар отвел меня в спальню и сказал, чтобы я присела на кровать. А потом вышел, оставив меня наедине с Афзалом. Я услышала, как с громким лязгом опустилась задвижка, запирая дверь.

Мне хотелось встать, отпереть дверь и бежать, бежать как можно дальше — куда глаза глядят. Я знала, что сейчас произойдет что-то плохое, потому что у меня дыбом встали волоски на шее. Сердце заколотилось от страха. Я опустила взгляд и заметила, что ко мне ползет муравей. Я сосредоточила на нем свое внимание. Когда муравей заполз под кровать, я пожалела, что не могла оказаться на его месте. Мне тоже хотелось исчезнуть под кроватью.

Афзал сел рядом и погладил меня по лицу. Я ничего не могла поделать, но меня передернуло от его прикосновения. Он что-то сказал, а потом наклонился и поцеловал меня. Меня еще никто так не целовал — тетушка Пегги иногда целовала меня в лоб, особенно когда мне приходилось переживать что-нибудь неприятное, но в семье меня никто не целовал. Афзал был небрит, и у него воняло изо рта. Щетина на его щеках царапала мне кожу, и я хотела было оттолкнуть его, когда, к моему ужасу, он вдруг проник языком мне в рот и стал водить им там. Я рванулась, отстраняясь от него. Меня тошнило, я не могла дышать. Господи, что он делает? Я понимала, что должна выполнять то, чего от меня ждут, иначе меня побьют, точно так же как дома, но я понятия не имела, что следует делать. Ощущение было омерзительным.

Афзал снова попытался меня поцеловать. На этот раз я не далась — я не хотела, чтобы он еще раз со мной такое проделал. На его лице мелькнуло непонятное выражение, и я отвернулась, не выдержав его пристального взгляда. Я чувствовала, что Афзал смотрит на меня, слышала его дыхание. Я опять сосредоточила внимание на муравье, деловито ползавшем по полу. Мне так хотелось стать этим муравьем, иметь возможность сейчас же юркнуть в щель и спрятаться где-нибудь. Хотелось крикнуть: «Заберите меня отсюда, заберите домой!» — но меня никто бы не услышал. Нас заперли в комнате, отгородив от людей, да я и не знала никого, кто мог бы прийти мне на помощь.

Афзал взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Он наклонился ко мне, и я снова дернулась назад, однако он ожидал этого движения и толкнул меня, чтобы я распласталась на кровати. Его лицо опять оказалось рядом с моим, но я отвернулась. В мыслях я громко кричала: «Нет, не надо! Остановись!» Однако неподвижность воздуха вокруг нас нарушало только тяжелое дыхание Афзала. Наконец он отстранился, но не для того, чтобы отпустить меня. Едва я в панике успела глотнуть воздуха, как он снова налег на меня и принялся стаскивать с меня одежду. Я не способна была сопротивляться, меня как будто парализовало от происходящего. Афзал раздевал меня, и, хотя мне хотелось крикнуть, чтобы он прекратил, из моих губ не вырывалось ни слова. Видимо, удовлетворившись сделанным со мной, Афзал скользнул рукой по своему шальвар-камизу и улегся на меня. Я понятия не имела, что должно произойти, и это окончательное вторжение в мое тело, в часть меня, которую я почти не осознавала, а знала лишь, что она моя и только моя, наконец заставило меня закричать, будто в агонии. Ползая по мне и причиняя боль, Афзал, похоже, ожидал, что мне будет плохо, потому что тут же начал успокаивающе шикать, но не остановился. Я могла только закрыть лицо руками и делать вид, что этого не происходит. Я так сильно зажмурилась, что слезы перестали течь по щекам. «Зачем ты делаешь со мной это?! — мысленно кричала я. — Пожалуйста, прекрати, перестань меня мучить!»

И вдруг он прекратил. Задрожал, а потом замер, скатился с меня, поправил одежду и встал. Я отняла руки от лица и свернулась клубком, изнемогая от боли, которая пекла меня изнутри. Афзал скрылся в дверях на противоположной стороне комнаты. Как только за ним закрылись двери, я подхватила верхнюю часть своего наряда, валявшуюся на полу возле кровати, и быстро натянула ее через голову. Я оглянулась по сторонам в поисках штанов и увидела, что они свисают с полога кровати. Поднявшись с постели и поставив ноги на пол, я снова вздрогнула: пол был холодным, таким же как я. Я стояла рядом с кроватью, и ноги так сильно дрожали, что мне с трудом удавалось удерживать равновесие. Я не знала, что положено делать дальше. Я не знала, что должна чувствовать. Я не понимала, что сейчас произошло.

Открылась дверь, и Афзал вышел из другой комнаты. Я снова опустила взгляд на пол, где три муравья держали путь к двери, и видела только ступни Афзала, когда он остановился рядом со мной.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Я кивнула. Я не знала, что сказать: если отвечу «нет», он может снова начать надо мной издеваться.

— Ванная там, — сказал он.

Я подняла взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, что Афзал показывает на дверь, через которую только что вошел. Он отпер дверь, ведущую наружу, и комнату залило светом. Только теперь я заметила, как здесь было темно.

Сама не зная как, я оказалась в ванной. Я стала под душ, и вода пробудила мои чувства. У меня болело между ног, а на бедрах была кровь, которую я поспешила смыть. От боли не удалось избавиться с такой же легкостью. Я сползла на пол, рыдая под струями воды.

Спустя некоторое время в дверь постучали, и женский голос поинтересовался, все ли со мной в порядке. Я не ответила, и стук раздался снова.

— С тобой все хорошо? — На этот раз голос прозвучал немного обеспокоенно.

Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь вошел в ванную, поэтому я сказала, что выйду через минуту.

Я быстро оделась, открыла дверь и вошла в спальню. Сделав глубокий вдох, я произнесла:

— Я хочу домой.

Женщина озадаченно на меня посмотрела.

— Теперь твой дом здесь.

— Но я не хочу здесь оставаться. Я хочу повидаться с матерью.

В этот момент в комнату вошел Афзал.

— Она говорит, что хочет домой, — сказала ему женщина.

— Нельзя уходить, пока за тобой не придет мать, — пояснил Афзал.

— Пожалуйста, — прошептала я. Я снова сделала глубокий вдох, чтобы придать голосу силы. — Отвези меня домой. Я хочу домой, я просто хочу домой!

Я разрыдалась.

— Отвези ее домой, — сказала женщина.

— Не сейчас, — ответил Афзал. — Я отвезу ее завтра. Если я сделаю это сегодня, ее мать это не так поймет.

Положив мне руку на плечо, Афзал сказал, что отвезет меня утром. Однако это означало, что придется ночевать здесь, спать на этой кровати, где он опять сможет ко мне прикасаться — чего я до ужаса боялась.

— Проголодалась? — спросила женщина и, не дожидаясь ответа, встала. — Я принесу тебе чего-нибудь поесть.

С этими словами она покинула комнату. Куда она ушла? Я не хотела больше оставаться наедине с Афзалом. Я встала, намереваясь выйти вслед за женщиной, но Афзал перегородил рукой дверной проем.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я услышала, что совсем рядом гремят посудой, и вернулась на кровать, надеясь, что Афзал ничего со мной не сделает, когда рядом кто-то есть.

Ожидая возвращения женщины, напряженная и не способная расслабиться, я размышляла, почему все, кто должен был меня любить, обижали меня и оставляли синяки на моем теле. Сначала материнская «любовь», проявлявшаяся в бесконечных побоях, потом затрещины от Манца, от которых на моей голове никогда не заживали шишки. А теперь это. Что ж, на моем теле не осталось ни единого места, не ощутившего боль побоев, так что, наверное, логично, что теперь кто-то решил заняться мной изнутри. Теперь я знала, что не могу укрыть ни единой частички себя, ничего не могу спрятать от людской «любви». Я чувствовала себя разбитой, никчемной, побежденной.

Когда женщина вернулась с едой, я наконец посмотрела на нее: это была сестра Афзала, Фозия. Она была одета в симпатичный розовый шальвар-камиз, а по плечам струились туго заплетенные косы. Фозия улыбнулась мне и поставила поднос на столик, напротив канапе в углу комнаты. Мне не хотелось есть, мне хотелось домой.

— Поешь чего-нибудь, — сказал Афзал.

Я не хотела, чтобы он кричал на меня или бил, поэтому пошла за ним к канапе. Я посмотрела на еду, которая очень хорошо пахла. На столике оказалась миска с рисом и два вида карри — с бараниной и курятиной. А еще были роти и что-то вроде салата, называемое чатни[19].

— Чего ты хочешь? — спросил Афзал, подавая тарелку, на которую положил роти.

Теперь он старался быть ласковым, но я не доверяла ему после того, что он только что со мной сделал.

— У нас всегда много еды, — пояснил он. — Я закупаю ее оптом, а потом продаю уличным торговцам. Знаешь, я могу хорошо о тебе заботиться.

Я указала на карри с бараниной, и Афзал передал мне ложку. Я положила немного соуса себе в тарелку, разломила роти пополам, а потом села на канапе и начала есть. Афзал сел рядом и принялся поедать содержимое тарелок. Мне хотелось отодвинуться, но вместо этого я продолжала есть, отламывая маленькие кусочки роти.

— Тебе нужно еще что-нибудь? — спросила Фозия.

— Нет, все в порядке, Фозия, — ответил Афзал. — Присоединяйся к нам. Ты приготовила более чем достаточно.

— Я уже поела, — ответила Фозия, но не ушла, за что я была ей благодарна.

Пока ела, я смотрела в дверной проем, за которым была видна кухня. Она очень походила на ту, которая была у нас в Англии. В ней были кухонная мебель и раковина, в отличие от пакистанского дома матери, где готовили исключительно на открытом огне, а посуду мыли под колонкой. За кухней виднелась лестница, ведущая на крышу.

Мы поели, и Фозия убрала тарелки, но, вместо того чтобы отнести посуду в кухню, она вынесла ее во двор и сложила возле колонки. Интересно, почему она не пользуется раковиной в кухне?

При мысли о колонке во дворе мне захотелось подышать свежим воздухом.

— Мне нужно помыть руки, — с трудом выдавила я.

— Воспользуйся раковиной в ванной, — предложил Афзал, указывая пальцем в нужную сторону.

Я почувствовала себя как никогда выбитой из колеи. Несмотря на то что всю жизнь, кроме последних двух месяцев, я пользовалась раковиной, мне хотелось выйти во двор и помыть руки под колонкой — я уже отвыкла от раковин.

Вздохнув, я отправилась в ванную и закрыла за собой дверь. Я особо не осматривалась, когда принимала душ. Но теперь заметила, что все четыре стены от пола до потолка обложены плиткой, а в углу находилось что-то похожее на унитаз: он был встроен в пол, так что все равно приходилось садиться на корточки, но, по крайней мере, имелся слив. Я быстро вымыла руки и вытерла их полотенцем, висевшим на крючке рядом с умывальником.

Когда я вернулась, в спальне никого не было, поэтому я вышла во двор, где Афзал беседовал о чем-то с Фозией.

Афзал обернулся и посмотрел на меня.

— Хочешь немного посидеть на улице?

Я кивнула.

Афзал сходил на другую сторону двора и принес стул. Я присела, а он взял еще один стул и устроился рядом. Темнело. Я не могла заставить себя осмотреться по сторонам и сосредоточила внимание на Фозии, которая мыла посуду. Краем глаза я заметила, что Афзал наблюдает за мной, отчего мне стало неуютно. Потом за стеной, окружавшей двор, послышались голоса, и ворота медленно отворились.

— Мамочка, Абу спрашивает, когда ты придешь домой, — прощебетала маленькая девочка.

Заметив меня, она остановилась и принялась меня разглядывать. Я тоже смотрела на нее. Девочке было лет шесть, и одета она была в красный шальвар-камиз, только красивее моего, хотя сегодня был день моей свадьбы.

— Да-да, — быстро ответила Фозия. — Еще несколько минут, и я иду.

Она отнесла посуду в дом.

Девочка по-прежнему не сводила с меня глаз.

— Скажи салам своей тетушке, — обратился к девочке Афзал.

Та протянула руку и почти прошептала:

— Салам, тетушка.

Я улыбнулась и пожала ей руку.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Шабнам.

Фозия вышла из дома.

— Пойдем, Шабнам, — сказала она. А потом обратилась к Афзалу: — Вам нужно еще что-нибудь? Говори, пока я не ушла.

— Нет, — коротко ответил он.

Тогда Фозия взяла маленькую девочку за руку, и они ушли, снова оставив меня наедине с Афзалом.

Мне предстояло ночевать вместе с ним, чего я до смерти боялась. Я молилась, чтобы Бог дал мне силы. Мысль, что завтра я окажусь в безопасности, с матерью, помогла мне это выдержать.

* * *

На следующее утро я проснулась от уже знакомого пения петухов. «Какой ужасный сон», — подумала я. Затем я услышала шум воды в ванной и, судорожно глотнув воздух, села на кровати. Это не было кошмаром. Гораздо хуже: это была явь.

После того как я приняла душ и съела завтрак, который принесла Фозия, Афзал спросил, по-прежнему ли я хочу домой, и я быстро кивнула в знак согласия. Конечно, я хотела домой. Я не желала здесь оставаться.

— Пойду за машиной, — произнес Афзал, и я с облегчением вздохнула.

Через несколько минут он подъехал, и я села в машину. Автомобиль, казалось, целую вечность выбирался из селения, а потом выехал на главную дорогу. Мое сердце забилось от волнения, когда мы наконец свернули на ухабистую грунтовую дорогу, тянувшуюся вдоль берега реки: я возвращалась домой.

Не успела машина остановиться, как я распахнула дверцу и выпрыгнула наружу. Из дома навстречу мне выбежала Нена. Вместо того чтобы обнять меня, как я ожидала, она схватила меня за плечи и спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Она смотрела на меня, будто я сделала что-то не так.

Думая, что мать обрадуется моему приезду, я улыбнулась, когда увидела, что она выходит из дома.

— Зачем ты вернулась? — сурово спросила она. — Почему не дождалась, пока я приеду за тобой?

Улыбка сползла с моего лица. Она не спросила, как у меня дела, а ушла, бросив через плечо, что они с Карой едут в город и скоро вернутся. Как будто она не знала, через что мне пришлось пройти. Или ей было все равно?

— Я же тебе говорил, — заметил Афзал, присаживаясь на стул под деревом. — Тебе следовало дождаться, чтобы она приехала за тобой.

Его самодовольство добило меня. Я вздохнула и, собрав все силы, дошла до дома, закрыла за собой дверь и прислонилась к ним спиной. Никому не было дела до того, что со мной произошло. Никто не спросил, все ли со мной в порядке.

Мысли роились у меня в голове. Я делала все, о чем меня просили, когда приехала из детского дома. Я убирала и готовила, я всегда выбирала слова и не вела себя нагло, но они все равно били меня. Они оскорбляли меня и смеялись над моим заиканием. Они причиняли мне невыносимую боль. А теперь еще и это.

Я была здесь чужой. Я везде была чужой. Никто не любил меня. Никому не было до меня дела. Люди, утверждавшие, что заботятся обо мне, говорили неправду. Вот что они сделали: отдали меня совершенно незнакомому человеку, словно я была их собственностью, и позволили ему пуще прежнего меня обижать. Я не могла никому доверять. Ничего не могло быть ужаснее этого.

Я достаточно натерпелась. Я могла смириться с избиениями и проклятиями. Я не имела ничего против домашней работы и не жаловалась на постоянную усталость. С этим я справлялась. Однако случившееся со мной за последние двадцать четыре часа превосходило все, что случалось прежде. Я думала, что мать взяла меня с собой отдохнуть, потому что любила меня. Теперь я видела, что это был обман. Она предала меня. Она отдала меня тому, кто причинял мне еще больше боли, чем она сама. А когда я вернулась к ней, она даже внимания на меня не обратила. Может, меня опять передадут кому-нибудь, кто будет еще больше надо мной издеваться?

Эта мысль пронзила меня словно молния, и я, дрожа, опустилась на пол. Что, если это еще не самое ужасное? Как я могу быть уверена, что на этом мои мучения закончатся? Что во мне такого, из-за чего никто не хочет меня любить? Я, должно быть, ужасный человек, вот в чем дело. Если бы хоть кто-то объяснил, что со мной не так! Если бы я знала, в чем причина, то могла бы измениться. Я просто хотела, чтобы обо мне кто-нибудь заботился. Разве это так много?

От этих размышлений мне стало дурно. Подняв взгляд, я увидела полку, на которой стоял маленький коричневый пузырек. Мир и не заметит, если меня не станет. Никто не будет по мне скучать. У меня больше не было сил бороться. Смерть, безусловно, станет единственным выходом для меня. У меня не оставалось больше надежды. Я потянулась к полке и взяла пузырек. В нем были какие-то белые таблетки. Я открыла бутылочку и высыпала содержимое на ладонь. Недрогнувшей рукой я отправила в рот примерно полтора десятка таблеток и стала жевать. Однако ничего не происходило, и я проглотила еще несколько штук, ожидая потери сознания или еще чего-нибудь в этом роде.

Почему так долго? Почему я ничего не ощущаю? Тут открылась дверь, и вошел Афзал. Я быстро поставила пустой пузырек на полку, надеясь, что глаза Афзала не успели привыкнуть к тусклому освещению в комнате и он ничего не заметил.

Он подошел ко мне и протянул руку:

— Пойдем домой.

Чувствуя себя обессиленной и разбитой, отвергнутой даже смертью, которой жаждала, я разрыдалась и, отказавшись от помощи Афзала, самостоятельно поднялась с пола. Мы подошли к двери, и у меня начали подкашиваться ноги. Я почувствовала, что теряю сознание, и, сделав несколько шагов, упала на одну из кроватей. Вокруг меня все завертелось, и я закрыла глаза, моля о скорой смерти.

12

Я проснулась. На краю кровати сидел мужчина, которого я никогда раньше не видела. На шее у него висел стетоскоп, поэтому я решила, что это, должно быть, доктор. Он с улыбкой взглянул на меня и сказал:

— Ты нас не на шутку напугала.

— Я хочу умереть, — пробормотала я, еще не полностью придя в себя. — Почему вы не позволили мне умереть?

— Не говори глупостей, — прозвучал рядом голос Афзала. — Ты не хочешь умирать.

Его лицо показалось из-за спины доктора.

Через открытую дверь в комнату лился солнечный свет. Было тепло, но я вздрогнула. Мне захотелось убежать. Я попыталась поднять голову, но не смогла: кто-то загрузил в нее тонну кирпича. Во рту так пересохло, будто те же злоумышленники засыпали его опилками. До моего слуха донесся шорох. Мне удалось повернуть голову, и я увидела Кару, мать и кое-кого из детей, одетых в школьную форму.

Доктор поднялся и ушел, сказав на прощанье, что мне нужно пить побольше воды. Мать пошла провожать доктора, и его место занял Афзал.

— Я очень хочу пить, — удалось произнести мне, несмотря на когти, впившиеся в горло. — Принеси мне, пожалуйста, воды.

Нена сходила за стаканом воды, и я с трудом подняла голову, чтобы попить.

Афзал опустился на колени перед кроватью. Одной рукой он поддерживал мою голову, а другой взял у Нены стакан и поднес к моим губам. Я принялась мелкими глоточками пить воду и почувствовала некоторое облегчение. Я осушила стакан до дна.

— Еще хочешь? — ласково спросил Афзал.

— Нет, — ответила я.

— Рада, что ты проснулась, — сказала Нена, похлопывая меня по плечу. — Я проведаю тебя днем, когда вернусь из школы.

— Из школы? — растерявшись, переспросила я. — Вы же не ходите в школу по пятницам.

Нена как-то странно посмотрела на меня, улыбнулась и пояснила:

— Сегодня понедельник, глупенькая. Ты проспала больше двух дней.

После этого Нена ушла, и, попрощавшись со мной, ее примеру последовали остальные дети.

— Я буду ухаживать за тобой, — сказал Афзал. — Только скажи, чего ты хочешь, в чем нуждаешься, и я дам тебе это. — Он медленно поднялся с колен и поставил пустой стакан на пол. — Когда немного поправишься, я заберу тебя домой.

Я ужаснулась этой мысли. Возможно, на этот раз смерть не пошла мне навстречу, отвергла меня, но я так просто не сдамся. Я не планировала поправляться, а собиралась еще наесться таблеток, как только смогу встать. Я ни за что не вернусь в его дом.

— Доктор говорит, что ты, возможно, хамила, — продолжал Афзал. — Это могло быть причиной потери сознания. Доктор не мог понять, почему ты два дня не просыпалась, но сказал, что, если кто-то в таком юном возрасте оказывается на сносях, он может впасть в шоковое состояние. — Он улыбнулся. — Когда это произойдет с тобой, ты вернешься в Шотландию.

Что? Вернусь в Шотландию? Это все меняет. От одной мысли о возвращении домой мне стало лучше. Я не понимала, что значит «на сносях», — хотя точно знала, что причина моего двухдневного сна заключалась вовсе не в этом, — но твердо вознамерилась этого добиться.

Наконец я перестала надеяться, что мать полюбит меня. Я пыталась убить себя, но и это не сработало. Теперь не было смысла наносить себе раны. Кровопускание больше ни от чего меня не освобождало, и я прекратила этим заниматься. Я была уже не той Сэм, которая совершает ошибки, все делает не так и которую приходится наказывать. Не той девочкой, которая не делает ничего плохого и все равно получает лишь побои. Самым страшным для меня, настоящим шоком, стало понимание, что моя внутренняя пружина, цель, к которой я неустанно шла все эти годы, полные жестоких слов, оплеух, ударов и вещей пострашнее, — желание заслужить материнскую любовь — прекратила существовать. Меня это больше не волновало, все утратило смысл.

На следующий день я по-прежнему чувствовала себя слабой, но уже могла садиться на кровати, опираясь на подушки.

Ближе к обеду Кара спросила, не хочу ли я посидеть во дворе на солнышке. Я кивнула, и тетя помогла мне подняться с кровати. Комната вертелась и плыла перед глазами, и я щурилась, пока мы шли к выходу. Я попыталась сфокусировать взгляд на дереве, что росло во дворе, но оно все не желало стоять на месте, раскачиваясь то вправо, то влево. Я вцепилась в руку Кары, чтобы удержать равновесие.

— Обопрись о стену, пока я схожу за креслом и поставлю его под деревом, — сказала Кара.

Я прижалась к стене и уперлась в нее головой, но даже эта монолитная опора шевелилась. Схватиться было не за что, и я почувствовала, что падаю на землю, но тут рядом со мной оказалась Кара, и я каким-то образом осталась стоять. Тетя взяла меня под руку и помогла сесть в кресло. Я откинулась на подушки и подняла взгляд к зеленой листве, сквозь которую пробивались лучи уже не утреннего, но еще и не полуденного солнца. Голова раскалывалась, и я закрыла глаза, желая, чтобы все вокруг меня прекратило наконец двигаться.

— Чего бы ты хотела поесть? — спросила Кара.

От удивления я даже открыла глаза. Мне никогда еще не задавали такого вопроса: я всегда просто ела то, что давали. Перед глазами сразу же возникла тарелка с картошкой фри, увенчанная томатным соусом. Я уже сто лет не ела картошки фри.

— Я бы с удовольствием поела картошки фри.

— Картошка фри? Что это?

Я объяснила, как ее жарить, и Кара сказала:

— Хорошо, попробую приготовить.

Спустя недолгое время в воздухе распространился восхитительный запах жарящейся картошки, и у меня потекли слюнки. Я не могла дождаться, когда положу в рот первый кусочек.

— Надеюсь, ты имела в виду это, — сказала Кара, вручая мне тарелку с чем-то, что выглядело как картошка фри и пахло как картошка фри.

Вкус оказался не совсем таким, как я ожидала, но я объяснила это отсутствием томатного соуса. Картошка была очень вкусной, и я попросила добавки, однако Кара ответила, что пока это все, потому что доктор велел не давать мне слишком много еды в первый день. Тетя дала мне стакан воды и велела отдыхать. Я проспала большую часть дня, а вечером меня разбудил Афзал.

— Становится холодно, — сказал он. — Давай перебираться в дом.

Голова кружилась не так сильно, как раньше. Я замерзла, но дошла до дома без посторонней помощи.

Тем вечером Афзал уехал домой, но сказал, что на следующий день вернется. И вернулся.

* * *

— Сегодня я заберу тебя домой.

Теперь меня это не пугало. Мать сказала, что через несколько недель мы улетим в Шотландию. Я знала, что эта мысль поможет мне выдержать все что угодно.

Вечером я уехала с Афзалом. Когда мы подъехали к дому, тот выглядел иначе: был чище и ярче. Едва успев переступить порог, я уловила запах картошки фри, и, как только я села, девочка лет десяти поднесла мне тарелку. Комната выглядела не такой мрачной и серой, как раньше; на полу лежал красный ковер, и пахло ладаном.

На стульях и на кровати сидели люди и смотрели на меня. Некоторых я узнала, например Хатифа и Фозию. Здесь были в основном женщины. Все кивали мне, когда я переводила на них взгляд, но это было странно, потому что я не знала, кто они.

Вошел Акбар, дал мне стакан воды и сказал:

— Если тебе что-нибудь понадобится, скажи Афзалу.

Тарелка картошки фри, приготовленной кем-то другим? Кто-то убрал в доме вместо меня? Мне предлагают попить и спрашивают, чего я хочу? Так можно и потерпеть несколько недель. Я скоро вернусь в Шотландию. Лишь присутствие Афзала и то, что он делал со мной в спальне, угнетало меня.

В течение нескольких следующих дней у меня сложился определенный жизненный уклад. Утром я просыпалась, принимала душ и ждала, пока живущая по соседству Фозия принесет завтрак. Афзал каждый день говорил, что любит меня, и каждую ночь причинял боль.

Я теперь ненавидела ночи. На закате я молила солнце немножко дольше задержаться над горизонтом, а сверчков — не затягивать свою песню, возвещая о наступлении ночи. Потому что ночью я оставалась наедине с Афзалом. Он прикасался ко мне там, где мне не нравилось, а потом залезал на меня и делал больно. Я думала, что он наказывает меня за какой-то проступок; впрочем, я привыкла к наказаниям ни за что. Справившись, Афзал скатывался с меня и засыпал, а я отворачивалась от него и плакала.

Мысль о возвращении в Шотландию помогала мне не падать духом и мириться с новой обстановкой. Через четыре дня после моего возвращения в дом Афзала мать приехала меня навестить. У нее были новости из дому: Ханиф родила девочку. Также мать рассказала Манцу о моем замужестве. Она побыла в доме десять минут, а потом велела мне собираться, потому что намеревалась забрать меня домой. Примерно через неделю мы должны были улететь в Глазго.

По дороге домой мне с трудом удавалось сидеть спокойно. На этой неделе мать собиралась заказать обратные билеты, и мы говорили о том, чтобы никому не сообщать, что мы уезжаем. Мать также сказала, какие вещи мне паковать.

Вернувшись в дом матери, я пошла в туалет и обнаружила, что у меня начались месячные. Я попросила у матери прокладку.

К моему удивлению, мать разразилась проклятьями, а потом сказала:

— Ты еще не на сносях! Ты не вернешься в Глазго, пока не будешь на сносях, даже если для этого придется оставить тебя здесь на какое-то время!

У меня слезы навернулись на глаза.

— Ч-ч… что это значит?

Мать вылетела из комнаты, оставив меня до смерти напуганной. Я не могла здесь больше находиться — мне нужно было вернуться домой. Вся в слезах, я убежала из дома и залезла на свое любимое дерево.

— Я молилась Тебе, — обратилась я к Богу. — Я просила Тебя о помощи. Я не знаю, как быть, и прошу помочь мне. Умоляю, помоги мне!

Я плакала и плакала, глядя в небо.

Нена пришла за мной и теперь стояла под деревом.

— Что случилось? — прокричала она. — Почему ты плачешь? Сэм, пожалуйста, поговори со мной.

— Уходи! Оставь меня в покое!

— Я лезу наверх. — Она вскарабкалась на дерево и села рядом со мной на ветку. — Ну? Почему ты плачешь?

— Потому что я не на сносях, а это значит, что я не лечу в Шотландию.

— По-моему, ты говорила, что тебе здесь нравится.

— Нравилось, пока я не вышла замуж. Но теперь я просто хочу домой. Ни за что на свете не хочу здесь оставаться.

— О Сэм, уверена, ты скоро будешь на сносях. Давай спустимся и вернемся в дом. Какой толк сидеть здесь и плакать? Этим горю не поможешь.

Мы слезли с дерева и медленно пошли к дому, ни слова не говоря друг другу.

Я неделю пожила с матерью, а потом вернулась к Афзалу. Я снова думала о самоубийстве. Но пока оставался шанс вернуться в Шотландию, я решила сосредоточить свои мысли на этом, пусть даже мне пришлось бы несколько месяцев ходить как зомби. Я делала, что было велено, садилась, куда указывали, и ходила, куда посылали.

Если не считать ночей, когда Афзал мучил меня, он обращался со мной гораздо лучше, чем когда-либо мать. Он не позволял мне заниматься работой по дому, заботился о том, чтобы мне всегда хватало еды, и каждый день спрашивал, не нужно ли мне чего-нибудь. Дарил множество прекрасных нарядов всех цветов радуги. Однако я по-прежнему чувствовала себя пленницей в его доме.

Мне нельзя было выходить за пределы селения, поэтому я большую часть времени проводила по соседству, в доме Фозии. Афзал, Хатиф, Акбар и муж Фозии уходили на работу вместе, а потом Фозия готовила нам и детям завтрак.

Ее жилище походило на дом, в котором я жила с Афзалом: в торце здания имелись маленькая кухня и ванная, а лестница вела наверх, к двум комнатам, которыми, как и кухней, почти не пользовались.

— Почему ты не пользуешься кухней? — спросила я однажды.

Мне было интересно, почему Фозия готовит во дворе, на открытом огне, когда в ее распоряжении есть кухня.

— Летом очень жарко готовить в доме, — ответила она. — Я пользуюсь кухней только зимой или когда идет дождь.

Голос Фозии прозвучал ласково и терпеливо, поэтому я решила задать еще несколько волновавших меня вопросов.

— А когда пойдет дождь? — Я пробыла здесь уже несколько месяцев, однако дождя не было ни разу.

— Думаю, его не будет еще несколько недель.

— Несколько недель?! — изумленно воскликнула я. — Как ты это определяешь?

— Из года в год все повторяется. Дождь не пойдет, пока погода не начнет меняться.

Я целыми днями болтала с Фозией, наблюдая, как она справляется со своими рутинными обязанностями. После завтрака дети шли в гости к кому-нибудь из двоюродных братьев и сестер и возвращались только к ужину.

Фозия подрабатывала пошивом одежды для местных жителей, и каждый день к нам заходил хотя бы один клиент. Мы некоторое время беседовали с гостем за чашечкой чая, а, уходя, он всегда оставлял Фозии большой кусок материи. Потом я наблюдала, как она в течение нескольких часов превращала ткань в шальвар-камиз. После этого наступало время готовить ужин, потому что вскоре все должны были возвратиться с работы. Через день в дом приходила девочка, которая убирала в кухне и ванной и подметала в остальных комнатах и во дворе. Выглядела она как оборванка, и она все время, пока подметала, поглядывала на меня, сохраняя при этом абсолютно непроницаемое выражение лица.

— Ты здесь для того, чтобы подметать, а не глазеть, — сделала ей однажды замечание Фозия, перехватив взгляд девочки.

Та быстро отвернулась и с еще большим рвением принялась махать веником. Мне стало жаль ее. В конце концов, я знала, каково это — работать и не слышать ни слова одобрения. Поэтому я пошла в ванную, а когда вышла, сказала:

— Ты отлично вымыла ванную. Она вся сияет, — и дружелюбно улыбнулась девочке.

Та перестала подметать и подняла на меня взгляд.

— А?

— Ванная, ты отлично потрудилась.

Лицо девочки расцвело в улыбке, и она поклонилась мне. Я поняла, что ее еще никто не хвалил. С тех пор она улыбалась, подметая пол, а я хвалила ее при каждом удобном случае.

— Знаешь, я плачу ей за уборку, — сказала однажды Фозия.

— Знаю, только мои слова для нее бесценны.

Месяц спустя меня отвезли погостить к матери, и та первым делом спросила:

— У тебя была менструация в этом месяце?

Я с несчастным видом кивнула, зная, что мать хотела услышать другой ответ и что возвращение в Шотландию опять откладывается. Меня снова забрали в дом Афзала.

Пару недель спустя кто-то сказал мне, что через три недели мать возвращается в Шотландию. У меня все внутри оборвалось. Я решила, что в тот день, когда она уедет, оставив меня здесь, я убью себя. Я не смогу здесь быть одна. Возможно, матери и нет до меня дела, однако она была единственным связующим звеном между мной и Шотландией. Если ее здесь не будет, у меня не останется надежды — если она бросит меня здесь, я вряд ли уже вернусь домой.

Через две недели я снова приехала к матери, и она опять спросила, была ли у меня в этом месяце менструация. Я отрицательно покачала головой, не понимая, зачем она постоянно задает этот вопрос. Я знала, что это как-то связано с тем, на сносях я или нет и могу ли я вернуться в Глазго, но понятия не имела, какая здесь связь.

— Ты уверена?

— Да.

Кара подошла и обняла меня.

— Не двигайся слишком активно, — сказала она. — Тебе ни к чему снова заболеть.

На этот раз я осталась у матери, и в течение нескольких следующих дней Афзал прямо-таки трясся надо мной. Каждый день приносил мне свежие фрукты и овощи и допытывался, может ли он что-нибудь еще для меня сделать. Все потому, что я была на сносях. Я не понимала, почему все с этим так носятся. Я даже не знала, что означает это слово, хамила. Однако мне было известно, что это обстоятельство позволит мне вернуться в Шотландию, и этого было достаточно. Я также заметила, что мать стала ко мне добрее, а Афзал прекратил терзать меня по ночам. Каким-то образом я наконец угодила им.

Мать заказала билеты, и последнюю неделю перед отъездом я провела у Афзала, где Фозия обращалась со мной, как с королевой. Она всегда была добра ко мне, но теперь стала подавать завтрак в постель и все приговаривала, что мне нужно отдыхать. Я не понимала, почему все так суетятся. Я не заболела, ничего такого со мной не случилось, так почему со мной все носятся?

Я вернулась к матери вечером накануне отъезда. В какой-то момент Афзал отозвал меня в сторону.

— Не забывай меня, когда уедешь, — сказал он. — Я увижу тебя снова, как только ты сделаешь мне вызов в Британию.

Не понимая, о чем он говорит, да и не придавая этому особого значения, я просто кивнула.

— Береги себя, когда вернешься в Глазго, и, если будешь в чем-то нуждаться, сразу же дай мне знать.

Я снова кивнула, но на самом деле не обращала особого внимания на его слова. Мыслями я была уже в Шотландии. Я была счастлива, что возвращаюсь, однако не хотела показывать этого. Я боялась, что могут начаться месячные и мать бросит меня здесь.

Позднее, когда мы с матерью паковали чемоданы, я аккуратно сложила большую часть новой одежды, которую мне подарили, предвкушая, как похвастаюсь перед Меной таким гардеробом.

В тот вечер в доме было полно народу. Большинство жителей селения пришли попрощаться, и мы легли спать только в два часа ночи.

Афзал с отцом остались спать в соседней комнате, а мы с Неной ютились вдвоем на моей кровати и полночи болтали.

— Я буду по тебе скучать, — сказала Нена. — С тобой было очень здорово. Надеюсь, ты еще приедешь в гости.

«Ну да, как же!» — подумала я. Будь моя воля, я ни за что бы сюда не возвратилась. Однако я не сказала этого вслух, боясь оскорбить чувства двоюродной сестры. Я просто кивнула и закрыла глаза, засыпая.

На следующее утро мы проснулись рано. Солнце уже светило на небе, и дул свежий ветерок. Я быстро умылась и села завтракать во дворе, под поникшим деревом. Нена присоединилась ко мне.

— Когда вы уезжаете?

— Не знаю.

— Когда уезжает Сэм?! — прокричала она Каре, которая собирала яйца в курятнике в углу двора.

— После обеда, — ответила Кара.

Нена улыбнулась и сказала:

— Значит, у нас есть время прогуляться. Хочешь, пойдем, когда закончим завтракать?

— Да, давай.

Мы отправились в путь, как только поели. Минуя селение, мы направились к фермерским угодьям.

— Давай последний раз залезем на твое дерево, а потом можем пойти к реке, — нарушила молчание Нена.

— Давай, — отозвалась я.

Мы сидели на дереве и рассматривали фермерские поля. Был жаркий майский день. Я уже привыкла к этой погоде и местной пище, да и люди здесь были приятные. Мне отчасти нравилось здесь: так спокойно было просто сидеть на солнышке, так здесь было тихо. Ах, если бы эту безмятежность не портил мой брак! Если бы не замужество, я, возможно, даже захотела бы остаться; если бы не оно, я бы не тосковала по Шотландии.

Однако я на самом деле сильно скучала по жизни в Глазго. Если бы год назад мне кто-то сказал, что так будет, я сочла бы его сумасшедшим. Тем не менее я скучала здесь по домашней работе, по присмотру за детьми Ханиф и больше всего по Мене. Там, по крайней мере, я контролировала собственное тело. Конечно, меня били, оставляя раны и синяки, однако все те повреждения со временем заживали. Но то, что сделал со мной Афзал, вторгшись в сокровенное, поранив изнутри… Я думала, что это никогда не заживет. А из того, что сделала мать — откровенно продемонстрировала, как мало я для нее значу, — следовало, что я никогда больше не пойду на поводу у ее желаний, ни за что на свете.

Когда мы вернулись домой, Афзал и дядя Гхани укладывали сумки и чемоданы на запряженную лошадью телегу, на которой мы должны были доехать до центра города, а оттуда потом на такси до аэропорта. Я села посередине, а мать и Кара расположились по обе стороны от меня. Афзал сел впереди с Гхани. Пока мы ехали по селению, Нена, Амина и другие дети шли за нами пешком. На краю селения они остановились и стали махать нам на прощание.

— До свидания, тетушка. Пока, Сэм. Мы будем по вас скучать! До свидания!

Я махала рукой в ответ, улыбаясь детям, радуясь, что уезжаю, и одновременно чувствуя себя немного виноватой, что совсем не буду по ним скучать.

Утреннее солнце припекало, но, пока мы ехали вдоль реки, легкий ветерок приносил от воды прохладу. А когда поехали по главной дороге, оставшиеся десять минут до города пришлось изнемогать от жары и пыли.

Только теперь я как следует пригляделась к Афзалу. До этой минуты я бросала на него лишь мимолетные взгляды, должно быть, не хотела запоминать лицо человека, причинявшего мне боль. Я знала, как выглядит его худощавое тело, но не лицо. Теперь я разглядела, что у Афзала узкое лицо с крошечными глазками. Он не носил ни бороды, ни усов. Его широкий рот растянулся в улыбке, когда Афзал заметил на себе мой взгляд; даже в глазах у него засияла улыбка. Я с дрожью осознала, что совсем не знаю мужчину, с которым прожила несколько месяцев. Люди могли называть его моим мужем, но я не воспринимала его в этой роли. Для меня Афзал был просто мужчиной и никем больше. Я попрощалась и пошла за матерью, не оборачиваясь.

На этот раз по пути в аэропорт все казалось совсем не таким, как во время нашей первой поездки по этим дорогам. Проскакивавшие мимо городки ничем не отличались друг от друга: те же немытые люди, торговавшие на углах улиц, пряные ароматы, маскировавшие не столь аппетитные человеческие запахи, и одноэтажные дома, жмущиеся друг к другу подальше от дороги и сливавшиеся с пыльным ландшафтом. «Вряд ли мне будет не хватать этого», — подумала я.

Час спустя мы въехали в Лахор. Дома вдоль трасы, ведущей к аэропорту, были огромными, утопали в садах, а у ворот стояла охрана. Дороги не были такими пыльными, и в отличие от городков, мимо которых мы проезжали, здесь не воняло нечистотами. Вдоль дорог росли деревья. Мы проехали какой-то университет очень внушительного вида. Я даже стала сомневаться, по-прежнему ли мы в Пакистане: все это было так не похоже на страну, в которой я прожила последние восемь месяцев.

Водитель остановил машину перед зданием аэропорта. Здесь было не так жарко, как во время поездки, но температура оставалась достаточно высокой, я даже вспотела. Когда мы зарегистрировались, Кара обняла нас и пожелала счастливого пути. Шагая в зал ожидания, я обернулась. Кара все еще смотрела нам вслед, и я еще один, последний раз махнула ей рукой.

В зале ожидания было много свободных мест. Мы присели, наслаждаясь прохладным воздухом из кондиционеров. Я так устала, что успела задремать, и очнулась, когда мать сказала:

— Пойдем, объявили посадку.

Я проспала всю дорогу до Лондона, расслабившись от осознания того, что наконец улетаю домой. Теперь Афзал меня не побеспокоит и можно будет от всего отдохнуть. Я проснулась, когда мы приземлялись в Лондоне, где предстояло пересесть на самолет до Глазго. В течение этого полуторачасового перелета я бодрствовала, потому что подавали чай с бутербродами, а я ничего не ела после завтрака в Пакистане.

Центр Глазго выглядел восхитительным, чистым и свежим. Там было чудесно! Теперь, когда я вернулась, все казалось мне просто замечательным. Мне хотелось кричать во все горло: «Смотрите все, я дома!»

Однако, когда мы постучали в дверь, все, похоже, еще спали. Примерно минуту спустя на пороге появилась заспанная и зевающая Мена. Увидев, кто приехал, она с круглыми от удивления глазами бросилась меня обнимать, крича при этом:

— Вы вернулись, вернулись!

Я улыбнулась сестре и обняла ее.

Мена помогла занести чемоданы в дом, после чего мать прямиком направилась к кровати, жалуясь на головную боль и говоря, что ложится спать и ее никто не должен беспокоить.

Мы с Меной пошли в кухню и позавтракали тостами. Сестра рассказала, что, пока нас не было, они каждый день готовили, как она выразилась, «английскую» еду — картошку фри. Я позавидовала их свободной жизни без правил и ограничений, устанавливаемых матерью. Мена засыпала меня вопросами о Пакистане.

— Как там было? Жарко? Что за муж тебе достался?

Я отвечала в той же манере.

— Ужасно. Да, очень жарко. И ужасный.

— Манц нагружал меня работой. Ты знаешь, что Ханиф родила девочку?

— Да, знаю; мать мне рассказала.

Я огляделась и увидела, что в кухне чисто, тарелки вымыты и расставлены на сушилке. Из остальных комнат не доносилось ни звука. Я спросила у Мены, который час.

— Около восьми. Все еще спят.

— В Пакистане приходилось вставать в шесть, — сказала я, — и помогать по хозяйству даже в воскресенье. Я была не против, но потом я вышла замуж, — со вздохом продолжила я, но тут же улыбнулась сестре. — Но я так рада снова оказаться дома! Я никогда не захочу возвращаться в Пакистан. Из детей Ханиф никто еще не встал?

— О, ты разве не знаешь? Они перебрались в другой дом сразу после отъезда матери. Социальная служба предоставила им жилье в Говенхилле. А ты в курсе, что сразу после твоего отъезда Сайбер женился?

Какое-то смутное воспоминание всплыло на задворках сознания. Мать о чем-то таком упоминала, но среди всех происшедших событий эта новость как-то затерлась.

— Какая она? — спросила я. — Расскажи мне об этом.

— Ее зовут Танвир, и она приехала из Пакистана через пару дней после твоего отъезда. Она наша дальняя родственница. Брак устроил Паджи, но свадьбу сыграли не так пышно, как было у Тары. Танвир большую часть времени проводит у себя в комнате и выходит, только когда Сайбер хочет поесть или когда нужно постирать ему одежду. Думаю, она ничего. — Мена пожала плечами. — Она неплохо ухаживает за Сайбером, и он ее обожает. Смотри! Он даже купил ей стиральную машину. И микроволновку! — указала она на новую технику.

— Сайбер пошел работать? — спросила я, удивляясь, как он мог позволить себе такие покупки.

— Да, он работает официантом в каком-то ресторане в городе. И скоро по нашему дому снова будут бегать дети: Сайбер сказал, что Танвир на сносях.

— Я тоже, — бросила я.

Мена секунду молча на меня смотрела, а потом воскликнула:

— Не может быть! Тебе всего четырнадцать! Нельзя рожать детей, пока тебе не исполнится хотя бы шестнадцать.

Рожать детей? Слово хамила означает это? У меня будет ребенок? Желудок словно упал к моим ногам, когда все кусочки пазла вдруг собрались воедино. Я разрыдалась.

Сестра обняла меня.

— Не плачь, Сэм.

— Но они говорили мне только, что я на сносях. Я не знала, что это означает беременность.

Мена крепко сжимала меня в объятиях.

— Все будет хорошо. Не волнуйся.

Сестра отстранилась, чтобы вытереть слезу с моей щеки.

— Только представь, у тебя появится кто-то твой и только твой, кого ты будешь любить и с кем можно будет играть.

Но что бы ни говорила Мена, я ощущала лишь страх и замешательство. Был май 1983 года, мне было четырнадцать лет и два месяца, и я ждала ребенка.

13

Шли недели, и я втянулась в прежнюю рутину стряпни и уборок, хотя новая техника, которую купил Сайбер, облегчала мне работу. Беременность не вызывала у меня тошноты, тогда как Танвир тошнило по утрам, днем, да и вообще в любое время суток.

— Не ешь того, — советовали ей. — Не ешь сего. Пей побольше воды. Принесите ей соку. Тебе удобно? Приподними ноги и отдыхай.

Вся семья вилась вокруг Танвир. Я была рада, что меня не тошнит, но и не обиделась бы, если бы мне досталась хоть часть внимания, которым окружили ее. Я ведь тоже ждала ребенка, почему тогда мне приходилось выполнять всю прежнюю работу по дому? Почему мне не позволяли немного отдохнуть?

По крайней мере, без Ханиф и ее детей в чем-то стало легче. Однако я обнаружила, что, пока меня не было, Ханиф устроила ревизию моих вещей и многое выбросила, в том числе оранжевый шальвар-камиз, который сшила для меня мать. Хотя я больше не могла носить этот наряд, он кое-что для меня значил — хоть какой-то подарок от матери, — и на короткое мгновение я почувствовала опустошение, оттого что его выкинули. Матери, конечно, не было дела до моих чувств.

Думаю, мать считала, что, насильно выдав меня замуж, она покончит с моим упрямством. Но для меня все изменилось после происшедшего в Пакистане — с того дня, как я осознала, что замужем, и после того как вернулась к матери, а та отослала меня обратно. Именно тогда я поняла, что мать никогда не станет обо мне заботиться и мне придется делать это самой. Поэтому, когда мы вернулись в Глазго, не мать изменилась, но я стала другой. Однако она не знала, что ее план не сработал; она считала, что по-прежнему может указывать мне, точно так же как и всем остальным. Мать постоянно звонила в Пакистан, давая указания семье Афзала, угрожая, что, если они не сделают, как она хочет, она разорвет наш брак. Она пыталась все и всегда держать под контролем. Афзал, конечно, не мог официально переехать в Шотландию, пока я не достигну совершеннолетия, и мать использовала это обстоятельство как инструмент для достижения собственных целей.

Афзал прислал мне письмо, в котором говорилось, как сильно он меня любит и как ему не терпится приехать в Шотландию, но не было ни слова о моей беременности, самочувствии или о чем-нибудь таком. Иногда я думала о нем: думала о том, что он со мной делал, и я прощала ему это. Я представляла, как он приедет сюда и будет заботиться обо мне и ребенке, надеялась, что он появится через пару месяцев, до рождения ребенка, но этого не произошло. Мать сказала:

— Он мог бы и переслать тебе что-нибудь с этой запиской.

Я не понимала, о чем она говорит. Что мне мог переслать Афзал? Потом мать порвала письмо. Возможно, потому что я еще не достигла совершеннолетия, но, скорее всего, оттого что хотела меня контролировать. Я была всего лишь инструментом для осуществления ее планов: мать использовала меня, когда ей это было удобно, и не обращала на меня внимания, когда я была ей не нужна. Ей никогда не приходили в голову вопросы наподобие «правильно ли будет так поступить по отношению к Сэм?». Она всегда считала, что, если что-то хорошо для нее, для меня это правильно.

В Глазго ей, похоже, было хорошо. Она часто ходила в гости — к тетушке Фатиме и к другим — и вела более активную общественную жизнь, чем в Уолсолле. Она стала посещать молитвенные собрания и таким образом нашла четверых или пятерых подруг, которые ходили к ней в гости и приглашали ее к себе. Раньше она никогда не проявляла интереса к подобным вещам, даже в Пакистане. Нас с Меной это не затрагивало. Нам приходилось посещать вместе с матерью особо важные молитвенные собрания, но такое случалось всего пару раз в год, поэтому нас не слишком отягощало. Мать стала демонстрировать весьма рьяное отношение к религии, хотя дома вела себя не как человек религиозный. Нам казалось, что мать ходит на встречи только потому, что их посещает тетушка Фатима, и потому, что там собирается круг ее друзей. Поскольку в Уолсолле у матери не было столько подруг и здесь, в Глазго, она казалась гораздо счастливее, мы не возражали.

Дом Тары находился в десяти минутах ходьбы от нашего, но создавалось ощущение, что она вообще никуда не переезжала, потому что большую часть времени проводила у нас. Мать, Ханиф и Тара часто сидели в гостиной и обсуждали события в Пакистане, а потом Тара жаловалась на мужа и спрашивала, что делать, чтобы он не являлся домой пьяным. Мать говорила:

— Выгони его из дому, проучи его.

Как и моего отца, моего зятя часто выгоняли из дому.

Через три месяца после возвращения из Пакистана мать сказала, что мне нужно сходить к врачу. Я, как всегда, не могла спросить почему — я никогда не выказывала сомнения по поводу слов матери, но теперь я уже не доверяла ей, — однако догадывалась, что она хочет проверить, беременна я или нет. А что, если нет? Она снова отошлет меня в Пакистан?

В приемной врача мать сказала мне:

— Когда будем у доктора и он спросит о ребенке, предоставь все объяснения мне.

Доктор Уолтерс, наш терапевт с тех пор, как мы переехали в Глазго, был человеком пожилым. Когда он закончил осмотр и обратился ко мне, голос его звучал по-доброму:

— Что ты будешь делать? Ты сможешь ухаживать за ребенком? Ты ведь сама еще ребенок!

Мать положила мне руку на колено — молчи! — означал ее жест — и заговорила с доктором.

— Я ездила с ней в Пакистан, и однажды ночью она ушла гулять и переспала с мальчиком. Так она и забеременела, доктор.

У меня перехватило дыхание, и я прикусила нижнюю губу. Но я не посмела обвинить мать во лжи. Мне хотелось сделать это, но я не могла, не при докторе. Комок гнева, порожденного ее дешевой уверткой, камнем лег мне на дно желудка, и впервые с начала беременности стало тошно, но тошнило меня от ярости и отвращения. Я взглянула на мать, но та, как обычно, отвела взгляд.

— Я все время буду рядом с ней, я помогу ей, — быстро сказала мать, будто почувствовала, что я хочу рассказать доктору Уолтерсу правду.

Пожав плечами, доктор прописал мне таблетки, содержащие железо, сказал, чтобы я пила их по одной в день, и пообещал записать меня на прием в женскую консультацию.

По дороге домой мать попросила у меня рецепт и порвала его, говоря:

— Ты не будешь принимать эти таблетки. От них ребенок вырастет большим, и тебе будет трудно, когда он захочет выйти наружу.

Я шагала домой рядом с матерью, и глаза мне разъедали слезы.

Несколько недель спустя настало время идти на прием в женскую консультацию. Меня сопровождала Тара, и я не сомневалась, что это мера предосторожности, чтобы я не сказала ничего лишнего. Пока мы ожидали своей очереди, Тара сказала:

— Если тебя спросят о беременности, скажи, что переспала с кем-то и не знаешь, где он сейчас.

Ее слова заставили меня почувствовать, что я совершила нечто недостойное. Когда я вошла в кабинет, даже медсестра, казалось, неодобрительно нахмурилась. Возможно, доктор сделал какие-то пометки в моей карточке и она прочла их. Мне хотелось крикнуть всем и каждому, что я не сделала ничего плохого.

Медсестра осмотрела меня и сделала УЗИ. Она нанесла на мой выпяченный живот какое-то желе и стала водить по нему машинкой, все время глядя не на меня, а на маленький экран, к которому эта машинка была присоединена. Размытые серые силуэты то вырисовывались на экране, то снова расплывались. Медсестра заговорила, отрывисто сообщая мне, что она видит:

— Так-так, вот и малыш. Вот голова и рука ребенка, видите?

Я посмотрела, куда указывал палец медсестры. В этот момент я впервые увидела своего ребенка. Голову было не очень четко видно, но я разглядела крошечное бьющееся сердце, когда медсестра указала на него. От этого зрелища у меня перехватило дух. Внутри меня растет ребенок, вот бьется его сердце, прямо передо мной, на экране. У меня на самом деле будет ребенок!

Медсестра взяла у меня кровь на анализ, а потом пришла акушерка и объяснила, что я беременна шестнадцать недель и пройдет еще двадцать четыре недели, прежде чем ребенок родится. Голос акушерки был добрым, и мне стало немного легче.

— Вы чувствовали, как малыш шевелится? — спросила она.

— Не знала, что он должен двигаться, — ответила я, качая головой.

— О, да, — акушерка улыбнулась и приобняла меня за плечи. — Возможно, вы не ожидали этого, но теперь, когда вы знаете, уверена, вы почувствуете, как он шевелится.

По дороге домой я сказала Таре:

— Акушерка сказала, что я должна почувствовать, как ребенок двигается.

— Откуда я знаю, отстань!

Резкий тон сестры заставил меня молчать всю оставшуюся дорогу. Воодушевление, которое я только что испытала, куда-то испарилось.

Но словно по волшебству, лежа той ночью в постели, я почувствовала, как ребенок двигается. Я была потрясена и положила обе руки на живот, желая, чтобы ребенок пошевелился снова, и он послушался. На этот раз навернувшиеся на глаза слезы были слезами радости. Я никому не стала рассказывать, никому не было дела до моего ребенка. Мена, как всегда, помалкивала, чтобы не конфликтовать с матерью, которая, конечно, никогда ни о чем меня не спрашивала.

А вот я матери противостояла. Я начала дерзить ей, еще когда мы были в Пакистане, и поначалу она это игнорировала, поэтому я продолжила в том же духе по возвращении домой. Сначала мать просто осыпала меня руганью, но вскоре я получила и первый хлесткий удар. Она старалась не бить меня по животу, да и удары были такие, что не оставляли синяков, но я продолжала отстаивать свои интересы, потому что шлепки были единственным контактом, который был у меня с матерью. Она не прикасалась ко мне с какой-либо другой целью, и поэтому — как бы глупо это ни звучало — я не возражала против ее побоев.

Манц редко бывал у нас, а потому не донимал меня, как раньше. Во многих отношениях я чувствовала себя ребенком — можно сколько угодно сидеть дома, не ходить в школу, нет Манца. Я как будто восполняла упущенное детство, хотя и была беременна. В Пакистане я почувствовала себя взрослой, но, вернувшись в Глазго, принялась вместе с Меной скакать по кроватям. Я все больше отдалялась от матери, ее контроль надо мной ослабевал. Ее слова, ее действия значили для меня меньше, чем когда-либо; мне было все равно.

В течение нескольких следующих месяцев я становилась все больше и больше, отчего сложнее было справляться даже с обычной работой по дому. Тяжело было долго стоять, я уставала, ноги наливались, но я все равно должна была готовить и убирать. Мена изо всех сил старалась мне помогать, но в отличие от Танвир мне не позволено было весь день оставаться в постели. Я не страдала ни от каких побочных эффектов беременности и радовалась, что у меня скоро будет ребенок.

Мать заставляла меня прикрывать живот шалью, когда в гости приходил кто-нибудь из ее друзей, а мне нужно было работать в кухне. Мне не позволяли ходить по магазинам — мать говорила, что люди будут на меня глазеть. Учитывая ее версию происшедшего, мне следовало стыдиться беременности, но я не чувствовала стыда. Я старалась подольше задерживаться на улице и, даже когда выносила мусор, неторопливо шагала и наслаждалась свежим воздухом и солнечным светом.

Когда я была уже на девятом месяце беременности, мать сказала, чтобы я дала ей знать, если у меня начнутся болезненные приступы, особенно если они будут случаться с равными интервалами.

— Тогда ребенок будет готов выйти наружу, — объяснила мать.

Той ночью я лежала в постели, чувствуя, как ребенок шевелится и сучит ножками. Я не задумывалась, как он будет выбираться наружу, пока мать не упомянула об этом. Я просто решила, что ребенок появится чистеньким и укутанным в одеяло, а я буду лежать на постели, истощенная, но счастливая. Все потому, что новорожденных я видела только по телевизору, а там всегда показывали подобные сценки.

Однажды, еще в школе, я с несколькими девочками подслушала, как одна из учениц рассказывала подруге о родившемся накануне братике. Она сказала, что малыша пришлось вырезать из живота матери, а потом живот зашили. Мы все взвизгнули от отвращения.

Я лежала на кровати и не могла выбросить из головы картину, будто бы я нахожусь в какой-то комнате в больнице и меня разрезают; меня это ужасало. Но потом я вспомнила Ханиф. Не похоже, чтобы она страдала после рождения детей, так что, быть может, в нашей семье такого не случится. Я цеплялась за эту веру в течение всех последующих дней, не зная, у кого спросить, что произойдет дальше.

Рано утром несколько дней спустя я вдруг проснулась и почувствовала, что у меня тянет внизу живота. Вскоре стало ясно, что это как раз те приступы боли, о которых говорила мать. Я еще несколько минут полежала в постели, но боль не прекращалась. Наконец я решила, что пора разбудить мать, которая на тот момент перебралась в другую комнату.

Я боялась, что мать накричит на меня за то, что я ее разбудила, но, к моему удивлению, когда я позвала:

— Мама! Мам! — она сразу же пришла к нам в комнату.

— Через сколько времени они повторяются? Давно они начались?

— Примерно полчаса назад. Я не знаю.

Мать повернулась, направляясь в свою комнату.

— Позовешь, когда снова начнется.

— Сейчас, — сказала я, стараясь подавить дрожь в голосе. — У меня сейчас приступ.

— Хорошо. Ложись, скажешь мне, когда начнется следующий.

Приступы продолжались секунд пятнадцать. Боль не была сильной, я ощущала скорее дискомфорт. Мена проснулась от шума и спросила:

— Который час?

— Спи! — крикнула мать из своей комнаты. — Еще только двадцать минут восьмого.

Мена спряталась под одеяло, но не заснула. Она лежала и смотрела на меня, а я сосредоточилась на ответном взгляде, чтобы не показать свой испуг. Наконец начался новый приступ.

— У меня снова началось! — позвала я мать.

— Хорошо. Интервал двадцать минут. Я вызову «скорую».

Мена взяла меня за руку, когда боль захватила тело и мне стало по-настоящему страшно. До этого момента мне нравилось, как ребенок двигается у меня внутри, но теперь все было иначе, теперь я чувствовала острую боль. Я нуждалась в ком-нибудь, кто утешил бы меня, сказал, что все будет хорошо, объяснил, что будет дальше. Мать ждала «скорую» на пороге дома.

«Скорая помощь» приехала через десять минут. Два врача попросили меня выйти с ними на улицу, чтобы потом помочь мне забраться в машину. Мена проводила меня до порога. Перед тем как сесть в «скорую», я оглянулась на сестру, улыбнулась и помахала ей на прощание.

Машина тронулась. Никто из членов семьи не поехал со мной, чтобы подержать меня за руку в больнице. Как будто мое теперешнее положение было для них оскорбительным и меня следовало убрать с глаз долой. Даже Манц уезжал с Ханиф на «скорой», когда та рожала детей.

В больнице надо мной засуетились медсестры, а потом оставили в покое. Боли начали усиливаться. Ко мне пришел доктор и сказал:

— Вам еще долго ждать. Я сделаю вам эпидуральную анестезию.

Я решила, что это, должно быть, медицинский термин, обозначающий извлечение ребенка. При мысли оказаться разрезанной пополам мне стало страшно, и я в панике посмотрела на медсестру, которая пришла с доктором.

Она положила мне руку на лоб.

— Не волнуйтесь. Это всего лишь укол в спину. Он снимет боль.

Я с облегчением вздохнула.

— О, конечно.

Все было таким непонятным, незнакомым, но избавление от боли — это я поняла.

Как и говорила медсестра, доктор сделал мне укол в спину, и вскоре приступы боли прекратились.

— Ну вот, — сказала медсестра. — Теперь с вами все будет хорошо. Мы оставим вас здесь на некоторое время, но если вам что-нибудь понадобится, просто нажмите здесь, и кто-нибудь сразу же к вам придет. — Она указала на кнопку прямо над моей кроватью. — Здесь есть кто-нибудь из ваших родственников? Сейчас они могут зайти к вам.

Я покачала головой.

— Я одна, — с улыбкой пояснила я. — Но, может быть, мне можно что-то почитать?

Медсестра вышла из комнаты и через несколько секунд вернулась с журналами. Я принялась читать, а медсестра то и дело заходила меня проведать. Чуть позже я задремала.

В пять тридцать вечера действие местной анестезии, видимо, закончилось, потому что я снова проснулась от приступа резкой боли. Однако на этот раз все было гораздо хуже: боль буквально простреливала меня от паха к желудку и обратно. Она вытолкнула воздух из моих легких вместе с возгласом удивления, и я ощутила резкую потребность тужиться. Кожа на боках и спине натянулась от напряжения, и я испугалась, что сейчас лопну. Не успела я нажать на кнопку, чтобы вызвать медсестру, как несколько человек, видимо, услышав мой крик, вбежали в комнату и покатили мою кровать в родильный зал.

Медсестры суетились вокруг, а ужасные спазмы продолжали меня мучить. Одна из медсестер положила одеяла в ногах кровати, а другая сняла то, которым я была укрыта. На какое-то мимолетное мгновение мне подумалось, что странно быть в центре внимания, но приступы боли, волнами пробегавшие по телу, быстро вытеснили всякие размышления. Я хотела попросить врачей дать мне чего-нибудь от боли, но сил хватало только на то, чтобы хватать ртом воздух и пытаться сдерживать крик. Не знаю, почему я не ревела от боли, — возможно, терпение выработалось за долгие годы, когда меня заставляли помалкивать.

Медсестра осмотрела меня и объявила всем, что ребенок почти готов появиться на свет.

— Мне-нужно-в-туалет, — пропыхтела я на одном выдохе, корчась от боли.

— Нет, дорогая, это ребенок выходит наружу, — сказала медсестра, стоявшая у изголовья кровати и вытиравшая мне пот со лба. — Не бойся, все в порядке.

— Но-мне-очень-нужно-в-туа… А-а-а-ай! — закричала я.

Что-то гораздо более мощное, чем все предыдущие приступы боли, казалось, прорезало живот и грозило всю меня разорвать пополам.

Медсестра скользнула рукой мне под плечи и приподняла меня, а потом подложила под голову еще две подушки.

— Сядьте, — сказала она. — Так легче тужиться.

Я не понимала, что она имеет в виду. Кроме того, боль мешала рассуждать здраво. Все слилось в одно. Я слышала голоса, но в тумане агонии не разбирала, о чем они говорят. Вскоре происходящее вокруг потеряло для меня значение, я хотела только, чтобы прекратилась боль.

Две медсестры развели мне ноги, и я почувствовала, как спина треснула точно пополам. В зал вошла еще одна медсестра и стала у подножия кровати.

— Давай, давай, — сказала она громким ободряющим голосом, — не останавливайся. У тебя отлично получается.

«Что у меня отлично получается?» — подумала я. Медсестра, отиравшая мне пот с лица, мягко смахнула со лба волосы, и в моих мыслях внезапно наступил момент ясности, а тело перестало разрываться на части — за многие годы еще никто так нежно ко мне не прикасался.

А потом невероятное давление в паху каким-то образом исчезло, и я встревожилась, почувствовав, что весь мир сдвинулся с места.

— А теперь хорошенько толкни, — прозвучал чей-то, не знаю чей, голос. — Давай, тужься изо всех сил. Тужься! Тужься!

— Не могу! — крикнула я, заливаясь слезами. — Я больше не могу! Пожалуйста, помогите! Пожалуйста! — взмолилась я.

Стоявшая рядом медсестра взяла меня за руку, и я крепко обхватила ее кисть. Она ласково сказала:

— Скоро все закончится. Еще пару толчков. Ты можешь.

Теперь было такое ощущение, что мои бедра расходятся в разные стороны. Я закричала и в следующую секунду почувствовала, как что-то застряло у меня между ног.

— Достаньте его! Достаньте! — в панике кричала я.

— Еще один толчок. Давай, еще один сильный толчок.

— А-а-а-а-айй! — завопила я и одновременно толкнула.

А потом боль исчезла.

В зале на мгновение воцарилась тишина.

И заплакал младенец.

Медсестры положили его мне на живот. Одна из них сказала:

— Мальчик.

Одновременно плача и смеясь, я опустила на него руки.

— Ш-ш, маленький, ш-ш, — пробормотала я, позабыв о боли и муках и чувствуя лишь огромную любовь, заполнившую всю меня.

Пара рук проскользнула под моими и начала поднимать ребенка.

— Я сейчас возьму малыша, его нужно взвесить и сделать бирку. — С этими словами медсестра попыталась забрать ребенка.

— Нет! — запротестовала я, крепче прижимая к себе малыша.

Я хотела, чтобы он остался со мной, и не понимала, о каком взвешивании и о какой бирке идет речь. «Если они заберут ребенка, я больше никогда его не увижу, — в страхе думала я. — Они выгонят меня отсюда, а ребенка оставят себе». Я плакала, пока медсестра вычищала и зашивала меня.

— Простите, — сказала медсестра, неправильно истолковав мои слезы. — Я стараюсь не причинять боли. Но то, что я делаю, необходимо. Мы ведь не можем позволить, чтобы вы подхватили инфекцию, не так ли?

— Куда они забрали моего малыша? — произнесла я срывающимся голосом. — Могу я снова его увидеть? Пожалуйста!

— Только не прямо сейчас, дорогая, потому что я…

В зал вошла другая медсестра и перебила первую:

— Тебе еще долго?

— Нет. Я почти закончила.

— Можешь забрать ее в палату, когда она будет готова?

— Да. Как только закончу, сразу же ее заберу.

Вскоре медсестра посадила меня в кресло-каталку и повезла в палату. Без ребенка. Я хотела крикнуть, чтобы они отдали моего малыша, но в горле застрял огромный ком и я способна была только дышать.

В палате медсестра вернула одеяла на кровать.

— Справитесь? — спросила она.

Я устало кивнула и рывком поднялась с кресла-каталки. На соседней кровати женщина прижимала к груди крошечного младенца. Почему ей оставили ребенка, а мне нет? Возможно, потому что я слишком молода. Я легла на постель, думая о маленькой жизни, которой коснулась всего на мгновение, и снова расплакалась, тогда как медсестра помогала мне устроиться на кровати.

Но вот в комнату вошла еще одна медсестра, которая что-то катила перед собой. Она остановилась у подножия кровати.

— Оставить его здесь или положить рядом с вами?

Мой мальчик! В детской кроватке на колесиках и со стеклянными бортиками.

Я улыбнулась медсестре сквозь слезы. На моем лице никогда еще не было такой широкой улыбки, я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой и никогда так не гордилась собой.

— Можно, чтобы он был рядом со мной?

Медсестра с улыбкой подкатила кроватку к краю моей постели.

— Нажмите на кнопку, если вам что-нибудь понадобится или если он проснется.

С этими словами она ушла.

Я посмотрела в крохотное лицо сына и на малюсенькую ручку, которую он во сне прижимал к груди. Я легчайшим прикосновением погладила его по руке, только чтобы удостовериться, что он настоящий. Радость переполняла меня, пока я боролась со сном.

Моя собственная плоть и кровь! Мой ребенок. Мой сын.

Меня обманом увезли в Пакистан, заставили вступить в брак, который казался мне ненастоящим, и, самое главное, заставили зачать этого ребенка. Но теперь, когда малыш родился, я тотчас полюбила его, невыразимо сильно полюбила, и в ту самую минуту, как впервые увидела его, прикоснулась к нему, поняла, что буду любить его сильнее, чем все, что успела узнать за свою короткую жизнь. Я лежала на кровати, повернув голову к сыну. Тело ныло и болело, но я сияла, глядя на малыша. Муки нескольких последних часов изглаживались из памяти, пока я любовалась им, чувствуя, что совершила что-то особенное: я породила жизнь, и эта жизнь была не кем-нибудь, а им, и теперь он со мной. Ощущая на сердце мир, какого не знала долгие годы, я поддалась сну.

Разбудила меня медсестра. Я села на кровати, приходя в себя, а она достала моего сына из кроватки и положила мне на руки. Я улыбнулась, глядя на его прекрасное лицо.

— Вы уже придумали ему имя? — спросила медсестра.

— Азмир, — ответила я. — Его будут звать Азмир.

Мать часто говорила, какое имя будет носить первенец одной из ее дочерей. Она пообещала своей матери, моей бабушке, назвать его Азмиром в честь святого места в Индии, которое та в свое время посетила. Однако мать всегда думала, что первенца родит Тара. Ханиф хотела дать это имя своему сыну, но мать запретила, желая приберечь его для родной дочери.

— Хорошее имя, — сказала медсестра. — Думаю, Азмир проголодался, — продолжила она. — Попробуем его покормить?

Мне доводилось видеть, как Ханиф кормила грудью своего ребенка, и я хотела сделать то же самое, но решила, что это, должно быть, дело непростое. Медсестра расстегнула мою рубашку и поднесла Азмира к соску. Тот с жадностью присосался к груди.

— Ничего себе! — воскликнула медсестра. — Никогда еще такого не видела! Обычно ребенок начинает кушать только после нескольких попыток.

Я улыбнулась ей и снова взглянула на Азмира. Все происходящее казалось сном. Я погладила Азмира по волосам, чтобы убедиться, что он на самом деле существует. Во время кормления я снова почувствовала усталость, хотя совсем недавно дремала, и меня начало клонить в сон. Медсестра, должно быть, ожидала этого, потому что каждые несколько минут заглядывала к нам — проверить, как дела.

Спустя какое-то время Азмир и сам заснул. Мне не хотелось возвращать его в кроватку, отчасти от нехватки сил, но еще и потому, что для меня огромной радостью было держать на руках своего сына. Поэтому я просто держала его и любовалась им, удивляясь его совершенству. Едва меня начал одолевать сон, как вернулась медсестра.

— Не могли бы вы положить его в кроватку? — попросила я.

Она осторожно взяла малыша у меня из рук и уложила в кроватку. Он спокойно это воспринял, будто и не заметил, что его перенесли. Медсестра нежно погладила его по черным волосам, а потом переключила внимание на меня.

— Принести вам чашечку чая и гренок?

До этого самого момента я не думала о еде.

— Да, пожалуйста.

— Вам с сахаром?

— Нет.

— Хорошо. Я сейчас вернусь.

Пока я ждала возвращения медсестры, мне пришло в голову, что еще никто никогда не предлагал мне чаю. Я почувствовала себя очень взрослой. Но ведь я и на самом деле стала взрослой: теперь у меня был ребенок.

Медсестра вернулась несколько минут спустя.

— Вот, — сказала она, ставя поднос на столик на колесиках и подкатывая его к моей кровати.

Сначала я съела гренку, а потом принялась попивать чай. Вкус был просто восхитительным. Я, казалось впервые за несколько месяцев, вновь смогла порадоваться вкусу еды. Беременность словно вывела из строя мои вкусовые рецепторы.

На следующее утро я проснулась в шесть часов. Азмир тихонько лежал в своей кроватке, широко раскрыв замечательные темно-карие глаза.

— Привет. Как твои дела? — сказала я, протянув руку, чтобы погладить его по нежной коже. Мне по-прежнему с трудом верилось, что это мой ребенок.

В комнату вошла медсестра.

— Скоро будет готов завтрак, — сказала она. — Хотите сначала принять душ?

— О да! Было бы чудесно. — Я начала осторожно подниматься с кровати.

— Ваши вещи здесь? — спросила медсестра, слегка наклоняясь, чтобы открыть мою тумбочку.

— Какие вещи?

— Личные принадлежности.

Она выпрямилась и странно на меня посмотрела.

— Я ничего с собой не брала.

— Даже ночную рубашку? И тапочки?

— У меня есть туфли, — тихо ответила я, и щеки мои запылали.

Медсестра вздохнула и сказала:

— Пойду посмотрю, что можно для вас найти.

Я чувствовала себя по-дурацки. Я не могла знать, что нужно было приготовить все необходимое, прежде чем ехать сюда, но мне было стыдно, что я даже не задумалась над этим. В больницы, в которых я лежала в детстве, с собой ничего не нужно было брать, потому что там всегда имелись пижамы, полотенца и зубные щетки. Я ждала возвращения медсестры, надеясь, что ей удастся что-нибудь найти, потому что мне очень хотелось искупаться. Несколько минут спустя она появилась в палате с ворохом вещей.

— Вот, — сказала она, вручая мне полотенце, кусок мыла, пижаму и тапки. — Душ за углом. Я только что проверяла, он свободен. Обуйте сначала эти тапочки. Вам незачем простуживаться. И вот еще. — Она открыла пачку прокладок. — Одна из них понадобится вам прямо сейчас. Остальные я положу в тумбочку.

Медсестра также дала мне нижнее белье из бумажной ткани.

Я пошла в душ, обутая в чужие зеленые тапки, держа полотенце и пижаму в одной руке, а второй придерживая свою рубаху-распашонку, расходившуюся на спине. Хотя после душа я почувствовала себя чистой, на обратном пути мои ноги немного подкашивались. Я вернулась в постель, как раз когда Азмир начал плакать.

— Похоже, он проголодался, — сказала женщина с соседней кровати, которая уже проснулась и кормила своего ребенка. — У вас мальчик или девочка?

— Мальчик. — Я достала Азмира из кроватки, села на кровать и начала его кормить. — А у вас?

— Девочка, — ответила она, и при взгляде на дочь ее лицо озарилось нежной улыбкой. — У меня были очень долгие роды. Я поступила два дня назад, а она появилась как раз перед тем, как вас привезли в палату.

— Правда? — Я вспомнила о собственных родах, которые не продлились и дня, и внезапно почувствовала, как мне повезло. — Так долго?

— Да, но оно того стоило.

— Да. — Я улыбнулась женщине, внезапно осознавая, что нас связывает нечто особенное. — Знаю.

— Кстати, меня зовут Джулия.

— А я Сэм.

— Вы очень молодо выглядите, — сказала Джулия.

Я только улыбнулась, не ответив на ее очевидный вопрос. Мне определенно не хотелось обсуждать и свой возраст, и почему я так рано родила.

В палату вошла медсестра.

— Он спит? — спросила она.

— Нет, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

Я все-таки еще раз взглянула на Азмира и улыбнулась ему.

— Тогда, может быть, я покажу, как его переодевать?

Я кивнула.

— Несите его в пеленальную.

Медсестра повела меня в комнату, где было шесть пеленальных столиков, расставленных вдоль стены. В углу комнаты, рядом с умывальником, виднелось несколько пластмассовых ванночек.

— Положите его на спину на один из столов. — Я выбрала тот, что находился ближе всего. Медсестра остановилась рядом со мной. — Хорошо, теперь разверните его пеленки.

Я освободила Азмира от пеленок, точно так же как несчетное количество раз проделывала это с детьми Ханиф, и автоматически поменяла ему подгузник, не дожидаясь указаний медсестры.

Та усмехнулась.

— Вам уже приходилось делать это раньше, не так ли?

Я перехватила ее взгляд и улыбнулась в ответ.

— Да, много раз.

— Я заметила это, потому что молодым мамам обычно приходится все объяснять, шаг за шагом. Так на ком вы практиковались?

— У меня два племянника и племянница. Я постоянно за ними ухаживаю.

— Ясно. Могу поспорить, вы также знаете, как его искупать, верно?

Я только улыбнулась в ответ.

Медсестра театрально вздохнула.

— Жаль, что все остальные матери не такие, как вы!

Мы болтали о младенцах вообще и об Азмире в частности, пока я ловко купала малыша. Мальчик негодующе вскрикнул, когда вода коснулась кожи, и я принялась бормотать слова утешения. Хотя я знала, что надо делать, оказалось, что существует громадная разница между купанием детей Ханиф и своего собственного сына. Когда я закончила, медсестра вручила мне голубой костюмчик для новорожденных, «Бэбигро», и крошечную жилетку.

— Пойдемте теперь в палату, — сказала она.

Я одела Азмира, а потом укутала в одеяло, оставив его маленькие ручки свободными. Когда мы вернулись в палату, в воздухе витал аппетитный запах гренок. Положив Азмира в кроватку, я услышала за спиной голос:

— Что бы вы хотели на завтрак, дорогая?

— Можно мне гренок и чаю, пожалуйста?

Женщина кивнула и улыбнулась мне.

— Конечно. Может, какой-нибудь каши? Вы, должно быть, умираете с голоду.

Я забралась в постель.

— Так и есть. Можно кукурузных хлопьев?

Я подтащила к себе поднос с высокими краями, и женщина разложила на нем мой завтрак. Я почувствовала укол ностальгии, осознав, что после ухода из детского дома мне еще ни разу не подавали завтрак. Ничего особенного, но это так много для меня значило.

Женщина, разносившая еду, положила на поднос маленькую карточку и ручку.

— Отметьте, что бы вы хотели на обед, а я потом заберу карточку.

Я проглядывала меню, пока ела, и отметила картошку в «мундире» и салат, а на десерт выбрала тертый яблочный пирог и заварной крем. У меня потекли слюнки от одних названий. Я сто лет такого не ела!

— Терпеть не могу больничную еду, — прервала ход моих мыслей Джулия.

— М-м, — неопределенно отозвалась я, но в душе была уверена, что мне все очень понравится. Отличная замена пище, к которой мне пришлось привыкнуть.

Покончив с завтраком, я переставила на тумбочку поднос и поправила подушки, чтобы лечь ровно. Азмир крепко спал, я устала, поэтому накрылась одеялами и стала вспоминать, как за мной ухаживали, когда я была младше, о тетушке Пегги, добрейшей и милейшей женщине из всех, кого я знала, о том, какой заботой и вниманием она всегда окружала меня, пока я жила в детском доме. Я поклялась быть такой, как она. Поклялась, что Азмир вырастет, зная любовь и чувствуя себя защищенным. Другими словами, что я не буду такой, как моя мать. Я почувствовала в себе силы, которых не было раньше: их источником были Азмир, моя любовь к нему и потребность его защищать. Улыбаясь сыну, мирно посапывавшему в кроватке, я быстро уснула.

Два следующих дня прошли замечательно. Я занималась тем же, что и в первый день: просыпалась, принимала душ, кормила Азмира, ела и спала. Иногда мы разговаривали с Джулией, иногда я читала журналы, а иногда просто любовалась своим прекрасным сыном.

На третий день после обеда, как раз закончив менять Азмиру пеленки и положив его обратно в кроватку, я услышала за спиной голос Тары:

— Что ты делаешь?

Я мгновенно повернулась и увидела сестру, стоящую в ногах кровати. Джулия купала свою дочку, поэтому мы были одни в комнате. Я улыбнулась сестре, обрадовавшись, что кто-то наконец пришел меня проведать.

— Только что поменяла ему подгузник. Он не спит, хочешь взглянуть на него?

Я ожидала, что Тара ответит «да», и уже начала поворачиваться, чтобы взять Азмира, но она сказала только:

— Кто-нибудь расспрашивал о ребенке?

Я выпрямилась, улыбка сползла с губ.

— Что ты имеешь в виду?

Я думала, что сестра обрадуется, увидев моего малыша.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — грубо бросила Тара. — Кто-нибудь спрашивал, где его отец?

Я нахмурилась.

— Нет. А с чего бы им спрашивать?

И тут Тара повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Я смотрела вслед сестре. Она не спросила, как дела у меня и у ребенка, сколько он весит, можно ли его подержать, и даже не поинтересовалась, нужно ли мне что-нибудь. Однако не успела я сдвинуться с места, как Тара вернулась в палату.

— Медсестры сказали, что тебя выписывают через два дня, — сказала она, и теперь я слышала резкую, стальную нотку в ее голосе. — Я приеду за тобой в обеденное время.

С этими словами Тара вышла из комнаты. На этот раз она не вернулась.

Когда наступил день моей выписки, пришлось спросить у медсестры, можно ли взять одежду, которая была на Азмире, потому что мне больше не во что было его одеть. Я также спросила, можно ли оставить одно из одеялец.

Медсестра сочувственно на меня посмотрела.

— Вообще-то это не положено, но в вашем случае мы сделаем исключение.

— Спасибо, — поблагодарила я, хотя для меня было загадкой, что такого особенного в «моем случае».

Я переоделась в то, в чем меня привезли в больницу. Теперь одежда была велика для меня. В кармане кардигана я нашла несколько монет и, пересчитав их, со звоном пересыпала на ладонь. Потом сложила в сумку несколько хлопчатобумажных подгузников и стала ждать. Время тянулось медленно. Час. Два часа. Где Тара? Три часа. Обеденное время давно прошло. Четыре часа. Я устала ждать и решила, что просто поеду домой на автобусе, — у меня было достаточно мелочи. Так что я взяла на руки Азмира и направилась в комнату медицинских сестер, чтобы предупредить о своем уходе.

— За вами кто-то приехал? — удивленно спросила одна из них, оглядываясь по сторонам.

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, — я поеду домой на автобусе.

Обе медсестры открыли рты от удивления, они явно были шокированы.

Та, что задала вопрос, откашлялась.

— Я не могу помешать вам уехать на автобусе, Сэм, но придется еще немножко подождать, пока я смогу отвести вас к выходу.

— Хорошо, — ответила я. — Где мне подождать?

— Почему бы вам не вернуться в палату? Я зайду за вами через несколько минут.

Я вернулась и села на кровать. Было уже пятнадцать минут пятого, и мое нетерпение достигло предела. Я уже намеревалась снова идти в комнату медсестер, как вдруг в палату вошла Тара.

— Готова? — спросила она.

— Почему тебя так долго не было? — требовательно спросила я. — Я прождала тебя целую вечность.

— Я говорила, что приду за тобой, так ведь?

Я взглянула на сестру и покачала головой.

— Пойдем, — сказала я.

Когда мы проходили мимо комнаты медсестер, одна из них сказала:

— Ах, как хорошо! За вами приехали. Мы бы волновались, если бы вы уехали домой на автобусе.

Тара оглянулась на меня.

— Что? Ты собиралась ехать домой на автобусе? Ты с ума сошла?

— Я решила, что за мной никто не приедет.

— Она сумасшедшая, — сказала Тара медсестре и пошла дальше.

— Нет, не сумасшедшая! — огрызнулась я.

Тут она остановилась и вперила в меня ледяной взгляд. Я ответила тем же. Я никогда раньше не перечила ей, но теперь все изменилось. У меня есть ребенок, и я должна быть сильной ради него.

Тара первой отвела взгляд. И ни слова мне не сказала, пока мы ехали домой.

Когда мы вошли в гостиную, где нас ждала мать, первыми словами Тары были:

— Она совсем обнаглела.

Переезд в машине утомил меня, и я села на диван без пререканий. Мать подошла и взяла у меня Азмира, сказав, чтобы я шла отдыхать и не беспокоилась о ребенке. Мне это не понравилось, я не могла доверить им своего малыша. Я увидела Азмира на руках моей матери и тут же представила, как она когда-то держала меня, а еще ее слова «я позабочусь о нем». И я подумала: «Что? Так же как заботилась обо мне?» При этой мысли я сжалась от ужаса. Я протянула руки и забрала Азмира у матери.

— Все нормально, — сказала я. — Я не устала.

Как раз в эту минуту в гостиную вошла Мена. Руки и лицо у нее были перепачканы мукой. Она так смотрела на ребенка, что я расхохоталась. Сестра перевела взгляд на меня и озадаченно спросила:

— Что смешного? Я не собираюсь брать его на руки, если ты об этом подумала. Я пекла роти, но мне не терпелось взглянуть на малыша.

— Знаю, — отозвалась я, все еще посмеиваясь. — У тебя на лице столько же муки, сколько на руках.

Стряпня не была тем, что лучше всего удавалось Мене. Она старалась, но еда всякий раз получалась то недоваренной, то подгоревшей.

— Кто это, Азмир? — спросила я, поднимая сына. — А не твоя ли это глупенькая тетушка строит из себя клоуна?

— Он такой милый! — сказала Мена, подойдя на несколько шагов. — Ой, какие пальчики! Роти подождут; пойду помою руки и подержу его.

Я с благодарностью посмотрела на ее удаляющийся силуэт. Она первой из родственников положительно отреагировала на моего малыша, и для меня это много значило.

Тут проголодавшийся Азмир начал плакать. Я понесла малыша в свою комнату, чтобы покормить. Пару минут спустя вошла Мена и села рядом. Она с изумлением наблюдала, как Азмир жадно сосет грудь.

— А это не больно? — спросила сестра.

— Чуть-чуть. Ты уже закончила готовить? Я умираю с голоду.

— Ах! Еще бы. Сейчас принесу тебе поесть.

Несколько минут спустя Мена вернулась с горячей курицей, карри и рисом. Не то, о чем я мечтала в больнице, но тоже довольно вкусно. Я в мгновение ока опустошила тарелку.

Той ночью Азмир спал со мной, потому что не было отдельной кроватки для него. У малыша не было даже никакой одежды, кроме той, что мне дали в больнице.

На следующее утро нас с Азмиром пришла проведать медсестра. В ее задачу входило проверить, все ли у нас в порядке и обеспечены ли мы всем необходимым. Мне стыдно было признаться, что у меня нет одежды для ребенка. Медсестра окинула взглядом мою спальню и спросила, где спит ребенок. Я объяснила.

— Я попытаюсь найти для вас детскую кроватку и какую-нибудь одежду, — сказала она.

Тем же вечером медсестра вернулась с кроваткой и четырьмя большими сумками, полными одежды.

Нам с Меной удалось собрать кроватку, которую мы поставили в углу комнаты, тогда как мать занялась одеждой. Мне вдруг пришло в голову, что мать заранее знала, что, если ничего не покупать Азмиру, медсестра принесет все необходимое. Я разозлилась. Почему ближайшим родственникам жалко денег на одежду для моего ребенка, тогда как Ханиф располагает всем, что нужно, и даже сверх того? Мать рассортировала вещи на несколько стопок, отложив в сторону одежду, которая сейчас была для Азмира велика. Я взглянула на оставшиеся вещи, ношеные, но в хорошем состоянии и чистые. В одной из сумок оказались одеяльца. Я вынула несколько штук, постелила в кроватку и положила на них Азмира.

В течение нескольких следующих дней я обнаружила, что это замечательно, когда есть с кем нянчиться. Уделять внимание сыну и заботиться о нем было самым приятным, что мне приходилось делать за очень, очень долгое время. Это напоминало мне, как мы с Амандой когда-то играли в куклы, только на этот раз все было серьезно и дарило больше радости. А еще это помогало сосредоточиться на чем-то позитивном — весьма редкая для меня возможность.

Однажды ночью, кормя Азмира, я стала внимательно наблюдать, как он сосет молочко. Пока малыш кушал, его глаза были открыты и смотрели на меня, а потом, когда он насытился, веки сонно опустились, прекрасные реснички затрепетали, и он плавно погрузился в сон. Я смотрела на сына, ощущая, как поднимается и опускается его грудь при дыхании. Жизнь Азмира была настолько драгоценной для меня, что я дала ему обещание, прошептав так, чтобы никто другой не услышал: «Тебе не придется проходить через то, что испытала я. Я не позволю им этого. На тебя не будут кричать, ругаться или поднимать руку. Обещаю. Я не стану этого делать и никому из них не позволю. Я буду защищать тебя от всего этого. Тебе не придется потакать их прихотям, ты будешь расти, каким захочешь, и распускаться, будто цветок». Я склонила голову и скрепила обещание, поцеловав сына в лоб.

14

Когда Азмиру было восемь месяцев, Манц купил хозяйственный магазин и Мена стала там работать. И снова, после многих месяцев, на протяжении которых всю работу по дому мы делили с Меной, мне пришлось справляться самой, отчего я невероятно уставала. Кроме того, с течением времени я обнаружила, что для матери мой новый статус ничего не значил. Она всегда все знала лучше. Если я хотела сделать что-нибудь для Азмира, мать решала иначе. Я не могла выходить с малышом на прогулки, не могла кормить его тем, чем хотела, не могла взять его на руки, когда он плакал. Мать говорила, что, если брать ребенка на руки каждый раз, когда он плачет, он привыкнет, что с ним нянчатся, и будет избалованным.

К ребенку Танвир и Сайбера эти правила не применялись. Шэм родился меньше чем через месяц после появления на свет Азмира. Шэма постоянно вывозили на прогулки, одевали, как хотели, кормили, чем хотели, а когда он плакал, мать сама брала его на руки. Почему я не могла делать то же самое для своего сына?

Несмотря на вечную занятость, я находила время, чтобы покормить Азмира, переодеть его и поиграть с ним. Он рос счастливым малышом и редко плакал, уж точно не так часто, как когда-то дети Ханиф. В четырнадцать месяцев он уже был приучен к горшку и примерно в это же время начал ходить. Когда Шэм делал свои первые шаги, Танвир и Сайбер были на седьмом небе от счастья, и все остальные тоже. А когда неделю или две спустя начал ходить Азмир, кроме меня это заметила только Мена. Она поцеловала малыша и дала ему конфету.

От Афзала не было вестей с тех пор, как мать сообщила ему о рождении Азмира. Ни поздравительных открыток, ничего. Мне хотелось, чтобы Афзал приехал и заботился о нас, но, поскольку он не предпринимал никаких попыток даже расспросить о сыне, я поначалу чувствовала себя преданной. Но потом — как всегда — поняла, что должна самостоятельно пробивать дорогу, теперь не только себе, но и Азмиру. Мне пришлось сосредоточиться на этом. Порой становилось тяжело, бывало, я плакала со спящим Азмиром на руках.

Я рассказывала сыну сказки, когда-то прочитанные в детском доме, и пела песни, которыми меня убаюкивала на диванчике тетушка Пегги. Я придумывала множество историй про детей, живущих в лесах Кэннок Чейза, и рассказывала их Азмиру вечер за вечером, когда никто не слышал.

Но я менялась. Я начала упорнее отстаивать свои интересы. Я выходила с Азмиром в город, когда считала нужным, говорила «нет», когда не хотела что-нибудь делать. Постепенно я стала в определенной степени независимой. Папа служил мне примером. Когда Азмиру было почти два года, папа, который в то время остался у нас на несколько дней погостить, вышел что-то купить. Вернулся он с пакетом в руках и прошел в кухню, где я в тот момент находилась.

— Прочь с дороги! — крикнул он.

Я так и подпрыгнула на месте — папа еще никогда на меня не кричал. Он огляделся и нашел посудину, которая ему была нужна. Однако кастрюля была грязной, и отец бросил ее в раковину.

— Вымой!

Дрожа от испуга, я принялась делать, что было велено. Мать, Тара и Мена услышали шум и пришли в кухню.

— Что ты еще выдумал? Что здесь забыл? Убирайся! — закричала мать.

Папа оглянулся и крикнул в ответ:

— Отстань, стерва!

Вот тогда мать велела нам бежать в спальню и сидеть там, а она вызовет полицию.

Все бросились вон из кухни. А я уходила медленно, оборачиваясь, чтобы посмотреть на папу. Приятной неожиданностью было открыть для себя эту сторону его характера. Это стало пробуждением, в котором я нуждалась, знаком, что мне следует сделать то же самое. То есть если отец смог это сделать, значит, я тоже смогу. Вот что помогло мне разбудить в себе смелость противостоять им всем.

Полицейские приехали и вызвали «скорую помощь». Мать сказала им, что папа вел себя так, потому что вовремя не принял лекарство, и что ему нужно сделать успокаивающий укол. Папа безропотно ушел с ними. Но во мне что-то изменилось, и отец стал причиной этих изменений, хотя даже не подозревал об этом.

Мать использовала приезд полиции, чтобы запугать Азмира.

— Если будешь плохо себя вести, приедет полиция и заберет тебя, — сказала она малышу. — Они запрут тебя одного в комнате без еды и питья и будут бить, если попытаешься сбежать. Так что будь всегда хорошим мальчиком и делай, что я тебе говорю.

Я жутко разозлилась на мать за эти слова, но уже поздно было что-то менять.

Еще больше я разозлилась, когда она велела Азмиру называть меня Баджи, то есть старшей сестрой, как мы с Меной называли Тару. Я сказала матери:

— Нет, это неправильно. Я его мать, поэтому он так и должен меня называть.

В ответ она стала кричать, что я слишком молода, чтобы быть матерью, что я выгляжу как девочка и она не хочет, чтобы ее новые друзья задавали неудобные вопросы. А вдруг кто-то решит, что я не должна иметь детей в таком возрасте и у меня заберут сына? Я неохотно согласилась, стыдясь того факта, что родила в четырнадцать лет, но когда матери не было в комнате, я учила Азмира называть меня мамой. Когда Азмир делал это при ней, она сурово переспрашивала:

— Как ты ее назвал?

Азмир, напуганный ее тоном, быстро говорил: «Баджи». Я получала хлесткий удар за неповиновение, но готова была платить эту маленькую цену, лишь бы слышать, как сын называет меня мамой.

Мне начал сниться сон. Каждый раз один и тот же. Я чувствовала себя очень одинокой и понимала, что нахожусь в комнате, где-то вверху, на чердаке, высоко над людьми, которых я знаю и могу услышать. Комната завалена стопками книг, а на множестве полок в стеклянных футлярах посверкивают в тусклом свете драгоценности. Кто-то — точно не знаю кто — говорит мне: «Давай, возьми себе что-нибудь, в этом нет ничего дурного». Я начинаю просматривать футляры, пока не нахожу то, что мне больше всего нравится. Это кулон, сильно потускневший, но сияние его красной с бриллиантовым блеском розы кажется мне прекрасным. Я тянусь за кулоном, но каждый раз просыпаюсь, не успев его коснуться. А потом лежу без сна, смотрю в потолок и думаю, что это может означать. Наутро я просыпаюсь недовольной, и меня какое-то время все раздражают.

Однако завоеванная независимость не избавила меня от старых проблем. Через несколько месяцев после покупки хозяйственного магазина Манц купил еще один, продуктовый, на той же самой улице. Он велел матери прислать утром и меня вместе с Меной. Я отказалась: кто присмотрит за Азмиром? Я ни в коем случае не хотела оставлять его с матерью.

— Я не хочу бесплатно на тебя работать, — сказала я. — Я и так из-за своих домашних обязанностей превратилась в рабыню, а теперь ты ждешь, чтобы я еще и в твоем магазине убивалась?

Вот так побои Манца, долгое время казавшиеся чем-то давно забытым, что имело место только до поездки в Пакистан, я снова испытала на себе. Я, вся в синяках, валялась на полу, а Манц, возвышаясь надо мной, орал:

— Ты будешь помогать в магазине! Мама присмотрит за твоим придурковатым сынком, кроме того, есть Танвир.

И я осознала, что у меня нет выбора.

До этого момента каждое утро было радостью: просыпаться, чтобы обнять сына, увидеть, как открываются его глазки, и начать день вместе с ним. Мы завтракали, и я бралась за работу по дому, а малыш в это время играл у моих ног. На следующее утро я встала и собралась, не успел Азмир еще и пошевелиться. А когда Манц посигналил из машины, ожидая, что мы с Меной тут же к нему выбежим, я быстро поцеловала сына в лоб и выскочила из комнаты, чтобы не разрыдаться над ним.

Манц припарковал автомобиль на боковой улице, а не на загруженной транспортом центральной. Магазины выстроились по обе стороны улицы, и Манц повел нас в один из них — в свою хозяйственную лавку. Мена взяла у него ключи, молча открыла дверь и вошла в помещение.

— Сюда, — сказал Манц, не оборачиваясь, и я поплелась следом за ним по тротуару к магазину под названием «Зеленые пастбища», жалюзи которого он и открыл.

Я взглянула на полки, которые выстроились с одной стороны, на них стояли банки и склянки, а с другой стороны тянулась стойка. Манц прервал мои размышления.

— Для начала подготовь картофель. Мешочки в углу. — Он показал в дальний конец здания. — Взвешивай по пять фунтов[20] картофеля на весах, что стоят рядом, клади в мешок и перевязывай. Потом аккуратно складывай мешочки туда. Когда закончишь с этим, я скажу, что делать дальше.

Я пошла в угол и принялась за работу, но Манца, конечно, не устраивало, как я это делаю.

— Так ты далеко не уедешь. Шевелись, я покажу, как это делается. — Он взял пустой мешок. — Сначала наполняешь мешок, — с этими словами он стал класть в него хорошие пригоршни картошки, — потом взвешиваешь. Видишь? Почти пять фунтов, нормально.

Я не стала говорить, что в мешке Манца гораздо меньше пяти фунтов и что это всякий заметит, потому что не хотела лишний раз получить удар. Манц снял мешок с весов, завязал его и поставил на пол рядом с собой. В этот момент в магазин вошел покупатель.

— Продолжай и не спи.

Я принялась складывать картофель в мешки и взвешивать его, но мыслями была с Азмиром. Проснулся ли он уже? Его кто-нибудь покормил? Или малышу придется плакать, чтобы его заметили?

Спустя какое-то время, закончив с картошкой, я подошла к Манцу и сказала:

— Я проголодалась. Могу я что-нибудь поесть?

Он ответил:

— Да. И Мене заодно чего-нибудь принеси. Только поторопись.

Я не знала, чем можно подкрепиться, и решила пойти к Мене, спросить, что она будет, и взять себе то же самое. Идя к хозяйственному магазину, я миновала булочную. В магазине Манца было тихо, и сестра обрадовалась моему приходу.

— Как дела? — улыбнулась она.

Я рассказала и спросила, чего бы она хотела поесть.

— Сходи в булочную и купи мне, пожалуйста, пару бутербродов. С яйцом и майонезом, если можно.

Мена опустила руку в кассу и дала мне пятифунтовую купюру. Я взяла себе пирожок и пирожное с кремом, Мене — бутерброды и вернулась в магазин, где мы сели за прилавком и принялись завтракать.

— Тебе не скучно приходить сюда каждый день? — спросила я.

— Да нет. Это лучше, чем сидеть дома, получать от матери подзатыльники и слушать ее брань.

Верно, но мне нужно было заботиться о сыне.

— Да. Надеюсь, с Азмиром все в порядке. Жалко, что нельзя взять его с собой.

— Уверена, с ним все будет хорошо, Сэм. Он крепкий малыш, — сказала Мена, доедая бутерброд. — Тебе пора возвращаться, незачем лишний раз злить Манца.

Как только я вошла в магазин, Манц принялся давать мне указания.

— Нужно научить тебя работать на кассе, чтобы я мог завтра съездить на оптовую базу. Следишь? Набиваешь цифры и жмешь вот на эту клавишу. Это все, что тебе надо знать. Пойди возьми чего-нибудь с полок и сделай вид, будто ты покупатель, а я покажу, как пользоваться кассой.

Я положила разные товары в корзину и принесла их к кассе, где Манц снова и снова показывал мне, что нужно делать. Как только у меня получилось, он ушел, а я до конца дня рассчитывала покупателей.

Возвращаясь тем вечером домой, я устало переступила порог, но, как только Азмир выбежал навстречу и обнял меня, я почувствовала себя лучше. Никто никогда не встречал меня с такой радостью, и мне было очень приятно. Я крепко обняла сына, осыпая поцелуями его прекрасное лицо, смеша его.

— Хорошо провел день без меня? Скучал? — спросила я.

Азмир хихикнул и сказал, что хочет есть. Появилась мать. Этим вечером я должна была приготовить ужин, причем еды должно было хватить и на завтрашний обед для всех, да еще чтобы Азмира было чем кормить весь день. Я поставила Азмира на ноги и отправилась в кухню, проклиная всех себе под нос. Я весь день простояла за кассой в магазине, и теперь мне хотелось одного — посидеть и отдохнуть, как делали Ханиф и Танвир. Вместо этого приходилось готовить на всех, да еще и обедом их обеспечить. Я сделала карри и рис, чтобы хватило на сегодня и на завтра. Когда мы с Азмиром поели, я положила его в кроватку и легла сама. В восемь часов мы уже оба спали.

Казалось, прошло всего пара мгновений, как вдруг Мена принялась меня расталкивать.

— Сэм, Сэм!

— Что? — заспанно отозвалась я.

— Скорее, Манц скоро приедет.

Все было, как вчера: Азмир еще спал, поэтому я поцеловала его и вышла из дому, а, когда мы приехали на место, Мена направилась в хозяйственную лавку, а я последовала за Манцем. Я помогла выложить товар на полки и купила нам с Меной завтрак. Перед тем как я вышла, Манц сказал:

— Возвращайся через пятнадцать минут. Мне нужно на оптовую базу.

Когда мы с Меной ели бутерброды, я пожаловалась, что нервничаю, оставаясь в магазине одна.

— А если что-нибудь пойдет не так? Что, если я неправильно рассчитаю стоимость товара? Я не хочу оставаться в магазине одна.

— Я точно так же себя чувствовала, когда в первый раз осталась здесь сама, — сказала Мена. — Но ничего страшного, если ошибешься. Просто извинись. Послушай, если и правда запутаешься, попроси кого-нибудь сходить за мной. Я закрою этот магазин и помогу тебе.

К моему удивлению, Манц тоже постарался меня ободрить.

— Ты справишься, — сказал он перед уходом. — Послушай, в это время не так много людей. Я вернусь часа через два.

Я надеялась, что в магазин никто не придет, но, конечно же, как только Манц уехал, появилось множество покупателей. Я была так занята их обслуживанием, что не заметила, как пролетело время и Манц вернулся с полным фургоном товара.

— Пойдем, поможешь мне разгрузить фургон, — сказал он.

Приятно было бы услышать что-нибудь наподобие «получается?» или «молодец, хорошо справляешься», но Манц, конечно, ничего такого не сказал. Я помогла разгрузить фургон и все оставшееся до полудня время раскладывала товар по полкам и обслуживала покупателей. К полудню я была усталой и голодной. Мне хотелось пить, но Манц сказал:

— Нет. Мы скоро едем домой. Попьешь чего-нибудь, когда вернешься.

По дороге домой я уснула. В кухне я пошарила в холодильнике и на полках и обнаружила, что есть нечего. Как только я переступила порог, Азмир пожаловался, что голоден, поэтому я приготовила нам с ним гренки, однако пришлось есть их просто так, потому что масла не было. Забросив гренки в желудок, я принялась готовить рис.

Услышав запах стряпни, мать прокричала из спальни:

— Не вари сегодня рис, Сэм. Сделай роти.

Со мной был Азмир, поэтому я медленно сосчитала до десяти. Но все равно показала матери язык, что вызвало у Мены улыбку.

— Послушай, Сэм, я помогу тебе приготовить роти. Дашь Азмиру первую, которую я сделаю. Похоже, он очень проголодался.

Азмир жадно проглотил лепешку.

— Раньше он не бывал таким голодным, Мена, — сказала я. — Думаю, его никто не кормит.

Тем вечером я спрятала под кровать тарелку с едой. Мена увидела и спросила:

— Что ты делаешь?

— А как ты думаешь? Завтра, когда вернемся домой, нам будет что поесть!

В конце следующего дня, прямо перед тем как уходить домой, я обратилась к Манцу:

— Мать сказала, что у нас дома заканчиваются припасы. Она хочет, чтобы я принесла хлеба, яиц, масла и молока.

— Ладно, давай скорее, — резко ответил он. — Мне нужно закрывать магазин.

Я сложила все продукты, о которых просила мать, в пакет и еще тайком бросила туда пару плиток шоколада. Вернувшись домой, я спрятала шоколадки под подушку, а потом вышла в кухню.

— Снова нечего есть, — сказала Мена. — А я умираю с голоду.

Я приложила палец к губам, делая сестре знак помолчать, и вернулась в спальню за тарелкой, которую спрятала вчера. Я вытащила еду из-под кровати, подогрела в микроволновке и разделила на троих: на нас с Меной и Азмира. Мы поглощали содержимое тарелки, заедая хлебом, а я в то же время готовила для всех ужин. С этого дня я стала регулярно прятать по вечерам еду, чтобы Азмир мог поесть, как только я возвращалась домой.

Целый день находиться вдали от сына было мукой, потому что за ним явно не ухаживали как следует. Когда мы с Меной возвращались, Азмир всегда был голоден, и никто не считал нужным искупать его или хотя бы умыть. Я понятия не имела, чем он занимался весь день. Когда я спрашивала Азмира, он всегда казался довольным, но я знала, что с ним не играют и вообще уделяют мало внимания.

Я кормила его, купала, читала сказки и пела песенки, играла с его пальчиками, а потом укладывала спать. Меня терзало то, что малышу нужно больше, чем я могу дать. Я должна была постоянно находиться с ним рядом. Я лежала на кровати, смотрела на Азмира, спящего в своей кроватке, и молилась о чуде. Я не могла описать, что мне было нужно, знала лишь, что хочу для сына лучшей жизни, чем была у меня.

Работая в магазине, я думала об Азмире, о том, какой будет наша жизнь, если мы с ним сбежим отсюда. Мы найдем где-нибудь маленький домик с садом и сможем весь день играть и купаться в солнечных лучах. Я улыбалась этим мыслям, но тут Манц говорил:

— Чем ты занята? Грезишь наяву, а? — и, если в магазине не было покупателей, отвешивал мне оплеуху, и мои мечты в который раз рассыпались в прах.

15

Третий день рождения Азмира прошел тихо, потому что, кроме нас с Меной, никто о нем не вспомнил. Я припрятала в карманы шоколад, пока работала в магазине, и, когда, кроме нас троих, в комнате никого не было, мы с Меной вручили малышу шоколадки и сказали: «С днем рождения». День рождения Шэма, три недели спустя, был другим: Тара подарила ему игрушку, мама — новую одежду, а Танвир и Сайбер баловали его пуще обычного.

Этой ночью Азмир (теперь он спал со мной, потому что его кроватка стала слишком мала для него) метался и ворочался во сне, и я подумала, что день, вероятно, был слишком насыщен для него. Я протянула руки, чтобы успокоить малыша, тихонько, чтобы не разбудить, и прикоснулась к спине. Азмир вздрогнул. Я не знала, что делать. Он спал, и я не хотела его будить и разбираться, что не так. Я не могла включить свет и посмотреть, потому что разбудила бы Мену. Я ждала до утра и, когда стало уже достаточно светло, приподняла рубашку на спине малыша.

Мое сердце остановилось. Посередине спины был огромный синяк, свежий, какой нельзя было себе поставить, покатившись со ступенек в подвал или налетев на что-то в саду. Немые слезы потекли по моим щекам. Моего малыша били, как меня когда-то. Я поклялась защищать его и не справилась с этим. Только тогда я заметила, что Азмир описался в кровати, чего никогда не делал прежде.

Азмир повернулся, готовый улыбнуться мне, но, увидев слезы на моих глазах, обвил меня руками и сказал:

— Не плачь, мам. Все будет хорошо. Ш-ш.

Я улыбнулась сыну, узнав собственные слова, которыми утешала его, когда он плакал. Я вытерла щеки и обняла Азмира.

— Ты прав, солнышко. Все будет хорошо.

Затем я подняла малыша, одела его и быстро сняла простыни с кровати. Я положила его пижаму и постельное белье в стиральную машину, чтобы никто не узнал, что он описался, и не побил его за это. Мы поели гренок, и пришло время мне уезжать на работу. Невыносимо было оставлять Азмира, я так беспокоилась, что с ним может случиться что-то ужасное, пока меня не будет рядом.

По дороге в магазин, сидя в фургоне Манца, я приняла решение: мы должны сбежать, они не оставили мне выбора. Я соберу чемодан, и мы уедем куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда.

Я дождалась перерыва и во время завтрака рассказала обо всем Мене.

— Куда вы поедете? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я, — хуже, чем здесь, наверное, нигде не будет.

— Но где вы будете жить? Чем заниматься? Не уезжай, Сэм. Они найдут тебя и убьют или увезут в Пакистан и бросят там.

Я посмотрела на сестру. Она была права. Они наверняка будут искать нас. И что они сделают, если найдут меня? Отправят в Пакистан? Они будут надо мной издеваться или даже убьют. Такие вещи были вполне возможны в нашем обществе. А поскольку меня никто здесь не знает, никто, кроме близких, им ничего за это не будет. Даже Мена ничего не скажет полиции, учитывая, насколько она запугана. И что тогда будет с Азмиром?

Что ж, пусть это нелегко, но я найду выход, придумаю что-нибудь. Я должна забрать Азмира отсюда, хотя мне некуда идти, у меня нет денег и никто не защитит меня. Я завязла, застряла здесь, но найду выход, нужно только все хорошо обдумать.

Следующие несколько дней я думала и думала, что можно сделать, но в голову ничего путного не приходило. Однажды вечером, вернувшись с работы, я отправилась в кухню готовить ужин и остановилась в изумлении: там была мать, окруженная, как всегда, когда готовила, дюжиной открытых пакетов, мисками и грязными кастрюлями. Приводя в порядок кухню, я гадала, в чем же дело. Мать объяснила:

— Завтра мы ждем гостя. Достань еще масла. Передай мне лук.

В довершение всего еще и лишние голодные рты. Мать командовала мной, будто я не знала, что делать в кухне, будто это не я каждый вечер готовила ужин.

— Достань мне с полки вон ту большую кастрюлю. Вымой миску.

Я поняла, в чем причина, когда, нарезая лук, мать сказала:

— Хаджи Осгар завтра приезжает из Пакистана. Его род очень богат и известен. Не делай карри слишком острым. Я приготовлю все, что можно, сегодня вечером, а рис сварю завтра.

Ясное дело: мать не хочет, чтобы хаджи Осгар вернулся домой и рассказал родственникам, что она не заботилась о нем и не кормила его как следует. Вот почему сегодня вечером она оказалась в кухне. Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Хаджи называли того, кто совершил хадж, то есть паломничество в Мекку. Обращение «хаджи» было знаком уважительного отношения, поэтому, вернувшись на следующий день с работы домой, я ожидала встретить набожного вида мужчину с бородой и белой шапкой на голове, каким был наш учитель в мечети. Однако мне сразу же велели помыть посуду. Они не только успели поесть, но даже накормили Азмира — это произошло впервые! — и кое-что оставили для нас с Меной. Перед тем как взяться за посуду, мы сели ужинать в кухне. Едва мы успели доесть, как в дверь постучали и вошел молодой человек, чисто выбритый, одетый в джинсы и рубашку.

— Привет, я Осгар. Можно помыть руки? — спросил он.

Он приятно улыбался нам и говорил так вежливо и спокойно, что я опешила: в этом доме никто так не разговаривал.

— Конечно, — ответила я.

Манеры гостя приятно отличались от того, с чем нам приходилось сталкиваться по возвращении домой. Я передала ему полотенце, и он снова улыбнулся.

В эту минуту вошел Манц и сказал:

— Ты тут закончил? Пойдем, я покажу тебе дом.

Когда они ушли, мы с Меной переглянулись и прикрыли рты руками, чтобы заглушить смех.

— Боже мой! Он совсем не выглядит, как хаджи, — сказала я, краснея. — Он выглядит мило.

Мена тихонько вскрикнула.

— Ты ведь замужем, Сэм! — поддразнила она меня.

— Ах да! — Я позабыла об этом на самом деле! — Что ж, посмотреть-то можно!

И мы снова рассмеялись.

На следующее утро я проснулась первой. Разбудив Мену, я отправилась в кухню. Осгар, уже сидевший там, улыбнулся, когда я вошла. Мы вежливо сказали друг другу: «Доброе утро», — но я ни о чем не могла его спросить, потому что пришел Манц и сказал, что уже пора уходить. Я сделала всем гренок, и мы уехали.

Осгар отправился вместе с нами, а позднее поехал с Манцем на оптовую базу. Когда они вернулись, я вышла из магазина, чтобы помочь разгрузить фургон, но Осгар, вытаскивая ящики из машины, оглянулся, посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

— Спасибо, мы справимся.

Я кивнула в знак благодарности и вернулась в магазин, а на душе у меня стало тепло. Обычно мало кто из родственников смотрел на меня, когда разговаривал со мной, и такой вежливости от них я ожидать не могла. А еще он все время улыбался, отчего я чувствовала себя по-другому — я не привыкла к такому обращению. Как здорово, когда Осгар рядом, он добрый и всегда готов помочь, но он скоро уедет и все вернется на круги своя..

Тем вечером я, заканчивая мыть посуду, сказала Азмиру, что пора ложиться спать. Он выскочил из комнаты, и я услышала, как он шепчет матери и Осгару:

— Тс-с, не говорите ей, что я здесь, я спрячусь.

Войдя вслед за сыном, я заметила, что он стоит за занавеской. Я громко сказала:

— Не приходил ли сюда Азмир? Ему пора спать.

Осгар решил подыграть и сказал мне, улыбаясь:

— Я нигде его не видел.

— Гм, интересно, куда же он подевался?

— Может, он в саду? — предположил Осгар, когда я тихонько шагнула к окну.

Я резко отдернула занавеску и страшным голосом произнесла:

— У-у!

Азмир вскрикнул и рассмеялся, а я взяла его на руки.

— Нет, еще не пора спать! — протестовал он.

В этот день он был радостным и даже счастливым.

На следующее утро Манц уехал по делам, и Осгар остался со мной в магазине. Он несколько минут перебирал товары возле кассы, а потом неуверенно начал:

— Вчера вечером твоя мать рассказала мне вашу историю.

— Что? — спросила я.

— Я был удивлен, узнав, что у тебя трехлетний сын. Ты выглядишь слишком юной. Поэтому я спросил у твоей матери, как такое могло случиться.

— И?

Я скрестила на груди руки, ожидая, что меня станут осуждать.

— Она сказала, что ты переспала с мужчиной в Пакистане, так что пришлось выдать тебя за него замуж.

Я почувствовала, как меня захлестывает ледяная волна гнева.

— Но я ей не верю, — поспешил добавить Осгар, заметив, как я изменилась в лице.

У меня на глаза навернулись слезы. Я не могла поверить, что мать солгала другу семьи. Следовало ожидать, что она все перевернет по-своему, но, тем не менее, горько было слышать такое от Осгара.

— Ну-ну, прости, — ласково сказал он. — Я не хотел тебя расстраивать.

— Все нормально. Пора бы мне уже привыкнуть ко лжи, — отозвалась я, вытирая глаза и сморкаясь. — Хочешь услышать правду?

Осгар кивнул.

— Мать обманом увезла меня в Пакистан, когда мне было тринадцать, и заставила выйти замуж за незнакомого мужчину.

Я все рассказала Осгару, отпустила на волю чувства, которые так долго держала под замком, — гнев, отчаяние, боль и одиночество, — и мне сразу же стало легче. Только сейчас я осознала, что мне все это время не с кем было поговорить о случившемся. Я не могла все рассказать Мене, потому что ей незачем было знать, что может ожидать ее в будущем.

— А теперь мне семнадцать, — продолжила я, — и у меня трехлетний сын, которого я люблю, но с которым не могу быть рядом, потому что обязана торчать в этом дурацком магазине, пока он сидит дома. Знаешь, вчера, когда я впервые пришла с работы, Азмир не был голодным и грязным. Совсем недавно я обнаружила, что его бьют, когда меня нет рядом. И теперь он писается в постель.

Внезапно мне стало стыдно, что я так много рассказала практически незнакомому человеку.

— Не знаю, почему рассказываю тебе все это. Но ты просил правды, и клянусь, что все было в точности, как я говорила.

Конечно, я знала, почему открылась Осгару. Я слишком долго не встречала такого доброго взгляда и вежливых манер. Я просто отвечала на его доброту.

Осгар какое-то время молчал, а потом заговорил:

— Не знаю, что сказать. Что же это за мать, если она могла такое сделать?

Но в этот момент в магазин вошел Манц, и нам пришлось прекратить разговор.

Манц подошел ко мне.

— Завтра у тебя встреча с иммиграционным адвокатом. Он хочет, чтобы ты подписала кое-какие бумаги.

— Какие бумаги? — спросила я. О чем он говорит?

— Просто подпиши их, когда я отвезу тебя завтра, и не задавай вопросов! — заорал Манц.

Осгар смотрел в пол.

Я весь вечер ни с кем не разговаривала. После ужина Осгар снова пришел в кухню и спросил, можно ли помыть руки.

— Прости за наш утренний разговор, — сказал он. — Я не хотел тебя расстраивать.

— Все в порядке. Мне нужно было с кем-нибудь поделиться, — ответила я. — Мне стало лучше после нашей беседы.

Осгар повернулся, чтобы вытереть мокрые руки, я протянула ему полотенце, и наши пальцы соприкоснулись, едва-едва. Мы посмотрели друг другу в глаза.

В кухню вошла Танвир, и волшебство растаяло.

— Тебе что-нибудь нужно, Осгар?

— Нет, все в порядке.

Он положил полотенце и вышел вслед за Танвир в гостиную.

Той ночью я не могла уснуть, ворочаясь на кровати, все думала об Осгаре. Со мной происходило что-то, чего я еще никогда не испытывала, и я не могла понять что, пока еще не могла. Я знала, что буду по-прежнему злой и напуганной, но видела перед собой только улыбку Осгара, ощущала прикосновение его руки, когда я протягивала ему полотенце.

Утром Манц спросил Осгара, побудет ли тот с Меной, пока он отвезет меня к адвокату.

Я совсем забыла об этой встрече. В чем там может быть дело? Зачем мне туда ехать? Зачем мне мог понадобиться адвокат? Я развожусь? Какие-то проблемы со свидетельством о рождении Азмира? Мне хотелось спросить об этом Манца, но я знала, что лучше промолчать, потому что он все равно только накричит на меня. Мена вопросительно на меня посмотрела, и я еле заметно пожала плечами.

Когда мы приехали к адвокату, какое-то время нам пришлось ждать в приемной. Затем высокий мужчина провел нас в кабинет и попросил меня присесть. Все в этом помещении заставляло меня чувствовать себя очень маленькой, хотя я уверена, что для этого ничего не делалось преднамеренно: костюм и акцент самого адвоката, его просторный офис, огромный стол красного дерева, разложенные на нем бумаги, — все, казалось, было призвано запугать меня.

— Мне просто нужно, чтобы вы подписали несколько документов касательно вызова в Британию для вашего мужа, — сказал юрист.

Пол у меня под ногами внезапно разъехался, и пришлось крепче схватиться за ручки кресла. Мой муж? Я никогда не воспринимала таковым мужчину из Пакистана. У меня перехватило дух от ярости, но я не могла ничего сказать, только не при этом человеке. Так вот почему Манц ничего не говорил мне — он, как и мать когда-то, обманом привез меня сюда. Я почувствовала на себе его взгляд. Он следил, чтобы своим поведением я не нарушила его планов. Кровь прилила к голове, и я с трудом осознала, что адвокат положил передо мной какие-то бумаги.

— Распишитесь, пожалуйста, здесь, — произнес он, делая пометку внизу первой страницы, — и здесь.

Манц наклонился над столом, опершись одной рукой о стол рядом с бумагами, и при этом повернулся ко мне, подавая другой рукой знак, чтобы я сделала, как сказал адвокат. Человеку со стороны это могло показаться ободряющим жестом любящего брата, жестом, говорящим: «Послушай, давай сделаем это вместе». Но я знала, что это не так: угроза была очевидной. Лишенная выбора, я дрожащей рукой подписала бумаги.

— И наконец здесь, пожалуйста.

Когда я закончила, адвокат тоже расписался.

— Я просто подтверждаю ваши подписи, — объяснил он и сложил бумаги в конверт, который положил на поднос перед собой. — Спасибо, я подам ваше ходатайство в иммиграционную службу. Как только получу оттуда известие, сразу же свяжусь с вами.

С этими словами он поднялся, чтобы проводить нас до двери.

Я ничего не говорила Манцу по дороге в магазин.

Но в душе я вскипала от гнева. Этот… этот мужчина — у меня не находилось для него имени — был просто человеком, который причинял мне боль, а потом не предпринимал никаких попыток связаться со своим сыном, и теперь он едет сюда! Я, наверное, должна буду для него готовить и стирать его одежду. Я чуть не вскрикнула от ужаса прямо в машине — мне снова придется делить с ним постель!

Только не это. Только не это. Я не могла этого допустить. При одной мысли о его прикосновениях меня тошнило.

А мать и Манц заполнили форму, будто это сделала я! Как они посмели? Я вдруг осознала, что, если бы не понадобилось свидетельство адвоката, Манц наверняка подделал бы мою подпись и ни о чем меня не предупредил. Однажды вечером я бы вернулась с работы и увидела его, как ни в чем не бывало держащего Азмира на коленях.

Меня захлестывала такая волна ярости, что пришлось отвернуться к окну, чтобы Манц не видел моего лица, и начать глубоко и медленно дышать, пытаясь успокоиться. Этому много лет назад меня научила тетушка Пегги, чтобы помочь справляться с заиканием. Но сейчас это не помогало.

Вернувшись в магазин, я пропускала мимо ушей все, что говорил Манц, пока не настало время идти к Мене обедать.

— Пришли ко мне Осгара, когда придешь туда, — сказал Манц.

Мена тут же набросилась на меня с расспросами.

— Зачем тебя возили к адвокату?

— Подожди, я все тебе расскажу через минуту, — ответила я сестре и обратилась к Осгару: — Манц просит тебя вернуться в тот магазин.

— Хорошо. До встречи, — сказал он и, уходя, подарил мне ободряющую улыбку, на которую невозможно было не ответить.

— Ну же! Рассказывай, что произошло, — поторопила Мена.

Как только за Осгаром закрылась дверь, меня прорвало:

— Сволочи! Они за моей спиной заполнили формы, чтобы вызвать сюда его. Он ни разу не написал, не поинтересовался, как дела у его сына. Прошло больше трех лет! Не прислал даже ни единой открытки на дни рождения Азмира. Кем они, черт возьми, себя возомнили? Я не хочу его здесь видеть, но у меня не было возможности возразить, потому что Манц все время стоял у меня над душой. Что мне делать, Мена, скажи, что мне делать?

Мена была шокирована не меньше меня.

— Мать и Манц вызывают сюда твоего мужа?

— Да! Мена, я не знаю его, я даже не могу вспомнить, как он выглядит. Я прожила с ним несколько месяцев, забеременела и вернулась в Шотландию. Я помню только, что он ужасный человек, который причинял мне боль. Я не верю, что мы женаты. Я не давала клятв. Я не понимала, что говорит имам. Он не может сюда приехать, Мена, этого просто не должно случиться!

— Но, Сэм, что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю. Я не допущу, чтобы он приехал сюда.

Наступило молчание. Я ожидала от Мены каких-нибудь слов, слов поддержки, но она только вздохнула и сказала:

— Не знаю, как ты, но я проголодалась. Купи мне, пожалуйста, пакетик картошки фри.

Я в недоумении уставилась на сестру. Неужели она не понимает? Видимо, нет.

— Ладно. Давай деньги.

Я отправилась в чип-шоп[21] и, когда стояла в очереди, почувствовала, что кто-то прикоснулся к моей руке. Рядом стоял Осгар и улыбался мне. Он был впереди меня в очереди и решил подойти, так как я, погруженная в размышления, не заметила, что он махал мне.

После того как мы обсудили, что будем заказывать, Осгар сказал:

— Манц рассказал мне, зачем вы ездили к адвокату, и, судя по выражению твоего лица, когда ты вернулась, вряд ли ты этому рада.

Осгар знал мою историю после вчерашнего разговора, но я сомневалась, следует ли открывать ему свои мысли, по крайней мере сейчас, поэтому, когда мы выходили из магазина, я сказала:

— Поговорим позже. Манц, должно быть, ждет свой обед. Если он будет слишком часто видеть нас вместе, то не спустит с меня глаз, а мне это сейчас ни к чему.

Осгар кивнул и пошел по своим делам. Я же вернулась к Мене, и, пока мы в молчании поедали обед, у меня голова гудела от обрывков мыслей и неосуществимых планов. Я просто не видела дороги к спасению, по которой можно было бы пойти.

Вечером, когда мы вернулись домой, мать после ужина зашла в кухню.

— Завтра ты не пойдешь в магазин, — сказала она. — Мы с Танвир собираемся за покупками, а ты останешься присматривать за детьми.

С этими словами она покинула кухню.

Я так обрадовалась — целый день дома с Азмиром! Вечер как-то незаметно пролетел, и жизнь стала казаться не столь мрачной только потому, что я могла побыть с сыном. На следующее утро, когда все разошлись и я вымыла посуду после завтрака, мы с Азмиром и Шэмом стали играть. Дома — в прятки, в саду — в салки. Иногда мы делали паузу, я брала Азмира на руки, Шэм садился рядом, и я рассказывала им сказку, а потом они вскакивали с места и игры продолжались. Как бы я хотела проводить так каждый день!

Мальчики носились по саду, а я вернулась в дом, чтобы приготовить обед. В дверь постучали. Я пошла открывать и обнаружила на пороге почтальона с большим плоским коричневым конвертом в руке.

— Письмо для Самим Актар. Распишитесь здесь, пожалуйста, — сказал почтальон.

Я поставила подпись и заперла дверь, разглядывая конверт. Письмо для меня? Что это может быть? Я, определенно, не ждала посланий, мне никто никогда ничего не присылал.

Разорвав конверт, я обнаружила свой паспорт и письмо из посольства Пакистана, в котором сообщалось, что они возвращают паспорт, проставив в нем въездную визу в Пакистан.

Матери и Манцу мало было без моего ведома переправить сюда этого человека — похоже, теперь они собирались отправить меня за ним в Пакистан. От ярости мне хотелось разнести квартиру в щепки, разбить все на мелкие кусочки. Вместо этого я спокойно пошла в спальню и спрятала паспорт под матрас, а потом вернулась в кухню готовить мальчикам обед. Остальную работу я выполняла как зомби, не задумываясь. Я чувствовала себя мертвой в душе. Как они могли со мной так поступить?

Когда Танвир и мать вернулись, нагруженные сумками с материей для пошива новой одежды, среди покупок я также заметила чемодан. Я спросила, зачем он нужен.

— Я собираюсь в Пакистан, — ответила мать. — Это неотложная поездка. Хочешь со мной? — спросила она и тут же добавила: — Я лечу на следующей неделе.

— Нет, не особо, — как можно более равнодушно ответила я. — Кто присмотрит за Азмиром? — И тут же спросила: — Будешь сейчас обедать?

Я подала им обед и вернулась в кухню готовить ужин. На этот раз я была рада заняться стряпней, поскольку так я была предоставлена сама себе. Я медленно и осторожно резала и рубила продукты, представляя всякие жуткие вещи.

Когда же, интересно, они собирались мне сообщить? Мать собрала бы мой чемодан, Манц приехал бы за нами на машине, будто мы собираемся в магазин? Ой, смотрите, это же аэропорт! Полетели в Пакистан, а? Как они себе это представляли? Думают, они настолько меня запугали, что могут творить что угодно?

В шесть часов на пороге появилась Мена, а за ней шли Осгар и Манц. Они съели ужин, который я приготовила, а потом Манц сказал, что ему нужно кое-куда съездить и что вернется он через несколько часов. Мать легла спать, утомленная походом по магазинам. Сайбера и Танвир не было дома, а Мена сказала, что хочет пораньше лечь спать, и отправилась в спальню около половины восьмого. Азмир уснул к восьми.

Я пошла посидеть с Осгаром в гостиной. Он вопросительно на меня посмотрел и сказал:

— Теперь нам никто не помешает, все пошли спать.

Я какое-то время смотрела на свои руки, сложенные на коленях, а потом глубоко вздохнула:

— Они отсылают меня обратно в Пакистан, Осгар. У адвоката подписывались бумаги для того, чтобы он мог вернуться в Шотландию со мной. Они отослали мой паспорт в посольство, чтобы в нем проставили визу. Мать собирается ехать на следующей неделе. Она хочет взять меня с собой. Однако они не знают, что мне стало известно об их планах, — сказав это, я посмотрела на Осгара. — Сегодня, когда матери не было дома, почтальон принес мой паспорт. Так что она не знает, что документ у меня и мне известно, что они задумали. Я не могу лететь туда, Осгар, не могу, да и не хочу, чтобы этот… этот мужчина переезжал сюда, ни в коем случае.

Гнев не давал мне жалеть себя, не давал плакать, и я постепенно вскипела от ярости.

Осгар был шокирован и, явно размышляя об услышанном, некоторое время молчал.

— Не могу поверить. Как они могут поступать подобным образом с таким человеком, как ты, Сэм?

От этих слов у меня перехватило дух, всего на мгновение.

— Что ты собираешься делать? — продолжил он.

— Не знаю. — Я снова и снова теребила пальцы, словно решаясь на что-то. — Я хочу забрать Азмира и сбежать куда-нибудь, где они нас никогда не найдут.

Наступило молчание, которое нарушил Осгар:

— Я уезжаю через пару дней. Поехали со мной.

16

Я уставилась на Осгара. Уехать с ним? Прочь от всего этого?

Он продолжал:

— Я собираюсь в Манчестер, погостить у друзей.

— Что? — удалось наконец пролепетать мне. — Ты шутишь!

— Ты хочешь уехать, и я уезжаю, — произнес он, будто это было самым логичным решением из всех возможных. — Я позабочусь, чтобы вы с Азмиром были в безопасности. Послушай, как я приехал сюда. Я просто купил билет в одну сторону в самую далекую страну, какая только пришла на ум, и сел в самолет. Ты была в Пакистане, видела, какая там жизнь, и я не хочу сейчас туда возвращаться. Не стану врать, что все пройдет гладко, такого не будет. Но у меня есть кое-какие сбережения, и я буду работать. Обещаю заботиться о вас.

Слушая спокойный голос Осгара, я думала, не то ли это чудо, о котором я молилась. Неужели это решение моих проблем?

— Мне нужно подумать об этом, — сказала я, поднимаясь, чтобы уйти.

Осгар тоже встал. Он легонько поцеловал меня в лоб и нежно обнял. Впервые с тех пор, как я покинула детский дом, кто-то кроме Мены утешал меня, нежно прикасаясь ко мне. Я не хотела, чтобы Осгар отпускал меня. Я чувствовала себя в безопасности.

На следующий вечер, после рутинного дня в магазине, я вернулась домой и застала мать пакующей чемодан.

— Завтра я еду в Пакистан, — начала она, но ее вдруг перебил Манц:

— А как же Сэм? Разве она не едет с тобой?

— Ее паспорт еще не вернули. Но, Манц, обязательно отправь ее туда, как только получите паспорт.

У меня мурашки побежали по коже, и я не смогла не задать вопрос:

— Зачем мне лететь? Я не хочу.

Я ощутила страшный удар в спину. Я вскрикнула, колени подогнулись, и я рухнула на пол. Манц занес кулак для нового удара, но тут в комнату вбежал Осгар. Увидев, что происходит, он оттащил Манца в сторону.

— Ты поедешь в Пакистан забирать своего мужа! — во всю глотку орал Манц. — Слышишь? Ты меня слышишь?

— Ты с ума сошел?! — прокричал Осгар, отталкивая Манца подальше от меня, в гостиную. Загородив меня от брата, Осгар гневно сказал: — Нельзя бить сестру. И вообще женщин.

За ними закрылась дверь, и я не могла разобрать, о чем они спорили.

Мать посмотрела на меня.

— Сама напросилась, — угрюмо произнесла она. — Так тебе и надо.

Я не обратила на нее внимания, потому что меня занимали другие мысли. Не чувствуя боли от удара Манца, я думала лишь о том, что Осгар вступился за меня. Еще никто никогда этого не делал, никто меня не защищал. Ни у кого не хватало мужества противостоять матери, а тем более брату. А Осгар сделал это, и сделал ради меня. Я онемела: я кому-то не безразлична, до такой степени, что он не желает, чтобы со мной так обращались. Я вдруг поняла, что появление Осгара — ответ на мои молитвы; поняла, что хочу, чтобы он всегда меня защищал.

Я поднялась с пола, прижала руку к пояснице и вышла в кухню. Вскоре туда зашел Осгар и внимательно на меня посмотрел.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Ерунда, — отозвалась я, через силу улыбнувшись. — Обычно это только разминка.

Осгар набрал в стакан воды из-под крана и дал мне. Потом наполнил еще один стакан и отнес его Манцу, который все еще продолжал кричать:

— Ах, она не поедет в Пакистан? Еще как поедет, дрянь! Даже если придется ее убить и отправить туда в чертовом мешке для трупов!

Тем вечером мать, занятая сборами, слишком торопилась, чтобы обращать внимание на что-либо, а потому не заметила, что я выгляжу счастливой. Я не могла дождаться ее отъезда. Я только переживала, что она может найти мой паспорт. Хорошо, что она уезжает, ведь мне не удалось бы долго скрывать тот факт, что мой паспорт уже получен, — мать и Манц стали бы наводить справки.

Той ночью я лежала в постели, не смыкая глаз. Сон не шел ко мне. Я слышала, как Осгар и Манц спорили в гостиной до двух часов ночи. Я решила уехать с Осгаром. Не было больше сил терпеть побои и мириться с мыслью, что Азмир будет страдать, как и я. С меня хватит. Даже более чем. Не важно, что планирует Осгар и что мы будем делать, нет ничего хуже, чем жить в этом кошмаре. Я не знала, что ждет нас в будущем, но понимала, что оставаться здесь — означает не иметь вообще никакого будущего. Осгар вел себя достойно, и мне было приятно его общество. Что еще нужно? В любом случае, после угрозы Манца запихнуть меня в мешок для трупов оставаться здесь было невозможно. Если со мной что-то случится, кто позаботится об Азмире?

На следующее утро по дороге на работу никто не разговаривал. Когда мы добрались до продуктового магазина, я сразу отправилась в конец здания и принялась взвешивать картофель, пока меня не позвал Манц.

— Стань за кассу. Я повезу мать в аэропорт. Пойдем, Осгар.

— Я хотел сегодня пройтись по магазинам и купить себе туфли, — ответил Осгар. — Подбросишь меня в город по пути в аэропорт?

— Конечно, — сказал Манц.

Мать напомнила Манцу, чтобы тот отправил меня в Пакистан, как только пришлют мой паспорт. Я не позволила мыслям отразиться на лице — ни за что на свете! — а просто улыбнулась матери и согласно закивала. Она потеряла надо мной власть. Я уже не та маленькая запуганная Сэм, какой была раньше, и не съеживаюсь в комок, выслушивая ее нападки. Я взрослая женщина, это моя жизнь, и я не позволю матери решать за себя. С меня довольно ее выходок. Так легко было стоять и слушать ее, зная, что ни единое ее слово больше ничего для меня не значит. Я освобожусь от нее!

Наконец они уехали. Я не смотрела вслед машине, но развернулась и пошла в магазин. Она уезжает — но и я тоже.

Около двадцати минут я пробыла в магазине одна, а потом вернулся Осгар — с пустыми руками.

— Где же твои туфли? — спросила я.

Он пожал плечами и подарил мне обезоруживающую улыбку.

— Не нашел таких, какие мне понравились бы.

— Ты не искал как следует, — несмотря на нервозное состояние, я улыбнулась в ответ. — Не прошло и получаса, как ты ушел.

Осгар вдруг посерьезнел.

— Я вернулся, потому что нам надо поговорить. Я не оставлю тебя здесь одну. Я люблю тебя, Сэм, и хочу заботиться о тебе. И об Азмире. — Он достал из кармана кольцо. — Вот ради чего я ездил в город, Сэм. Выходи за меня замуж.

Все замерло. Кроме моего сердца, которое бешено заколотилось.

— Разве ты забыл? Я уже замужем.

— Нет, это не так. — Он говорил пылко. — Ты была слишком юной, ты не понимала, что происходит. Ты даже не знала, что означает это слово. Так да или нет?

Это казалось таким же правильным, как вытереть грязное пятно. Конечно, мой брак не был заключен должным образом и я тогда понятия не имела, что происходит. Всю жизнь меня держали во тьме, а теперь Осгар зовет меня к свету. Жизнь вдруг заиграла новыми красками, сердце наполнилось надеждой — у меня есть будущее, я буду счастлива!

— Конечно да! Я выйду за тебя замуж. — Я надела на палец золотое кольцо. — Прошлой ночью я приняла решение уехать с тобой. У меня больше нет сил. Так какие у нас планы?

— Планы? Так, твоя мать уехала. Дома остается твоя невестка. Нужно придумать, как незаметно вынести из дома чемодан.

Для поиска решения мне потребовалось всего мгновение.

— Ах! Завтра Танвир ведет к врачу Шэма, он сильно кашляет. Мне необходимо остаться дома с Азмиром, пока ее не будет. Мы сможем уехать, как только она уйдет.

И теперь, когда все складывалось как надо, у меня в желудке запорхали бабочки.

Осгар крепко взял меня за руку.

— Ты уверена, что хочешь сделать это?

Я кивнула.

— Да, уверена. Я еще никогда ни в чем не была так уверена. Но я немного нервничаю. И я должна рассказать Мене. Я не могу уехать, не попрощавшись с ней. Она будет скучать по Азмиру.

Мы с Осгаром разработали план действий на завтра. Перед тем как отпустить мою руку, он наклонился ко мне и поцеловал в губы, очень нежно. Остаток дня я чувствовала это прикосновение.

Вечером, когда рядом никого не было, я позвала Мену в кухню.

— Мена, я должна кое-что тебе рассказать. Я не могу здесь оставаться, зная, что они мне готовят. Осгар предложил, чтобы мы с Азмиром уехали вместе с ним, он хочет на мне жениться. Завтра я уезжаю.

— Что? — вскричала она. — Нет, нет, нет! Ты не можешь уехать!

— Тс-с! Потише, — предупредила я. — Если кто-нибудь услышит…

— Ах, Сэм, Манц найдет и убьет тебя. Кто тогда позаботится об Азмире?

Она была права, опасаясь Манца, я понимала это. Если он прознает, что я задумала, то, наверное, так сильно меня побьет, что я не смогу ходить. Или и того хуже. Но я также знала, что мне впервые представился шанс спастись и другого, наверное, не будет.

— Послушай, — сказала я, крепко сжимая руки Мены. — Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты позаботилась об Азмире, хорошо?

Мена кивнула и разрыдалась. Я не выдержала, и мы обнялись, рыдая уже вдвоем.

— Ты ведь понимаешь, правда, Мена? Я должна это сделать. Я не могу больше смотреть, как Азмир проходит через эти муки. Ему нужны любовь и забота, а не шлепки и подзатыльники.

— Знаю. И я прекрасно понимаю, зачем ты это делаешь. Просто я боюсь, что если Манц найдет вас… Не хочу даже представлять, что он с вами сделает.

Мы еще какое-то время обнимались и плакали.

Я знала, что с Меной все будет в порядке, что ей не причинят вреда. Она умела о себе позаботиться: когда на нее кричали, она плакала; если ее просили сделать что-нибудь, чего ей не хотелось делать, она резала себе палец или вытворяла такое, что ее больше не просили об этом. Мена была практичнее меня, она понимала, что ее усилий никто никогда не оценит, а потому предпочитала держаться тише воды ниже травы и не реагировать на происходящее. Она знала, что неведение — благо, и довольствовалась этим. А я этого не понимала, точнее, я воспринимала все по-другому, вспоминая наставления тетушки Пегги. Я стремилась угодить семье, найти замену любви, которую когда-то дарила мне воспитательница. Обнимая худенькое тело сестры, я знала, что на нее не станут набрасываться, когда меня не будет.

Наконец мы разомкнули объятия. Пока мы вытирали слезы, Мена сказала:

— Будь осторожна и заботься о моем любимом племяннике. А еще постарайся как-нибудь связаться со мной. — Она помолчала. — Нет, не надо. Просто позаботься о себе. — Сестра взглянула на меня, и слезы снова навернулись ей на глаза. — Не верю, что это происходит.

— Я люблю тебя, Мена.

— Я тоже тебя люблю.

На следующее утро я встала и приготовила всем завтрак. Перед уходом Мена зашла в кухню, обняла меня и шепнула:

— Я буду скучать по тебе. Я люблю тебя, — а потом взяла на руки Азмира и крепко прижала к себе. — Я хочу, чтобы ты вернулся, когда подрастешь. И не смей меня забывать. Я люблю тебя больше всех на свете.

Я попыталась проглотить комок, застрявший в горле, когда Мена остановилась на пороге кухни и оглянулась, чтобы последний раз взглянуть на нас.

— Прощай, — одними губами сказала я. — Я люблю тебя.

И Мена ушла.

Я услышала, как выехал со двора фургон Манца. Пока все шло хорошо. Я забрала Азмира в спальню, чтобы он не повторил при Танвир чего-нибудь из прощальных слов Мены. Я рассказала сыну сказку, руками изображая героев, а в конце пощекотала его, заставив рассмеяться.

Наконец Танвир зашла к нам в комнату.

— Я ухожу. Через час должна вернуться.

— Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Надеюсь, Шэма подлечат.

Несколько секунд спустя захлопнулась входная дверь. Я бросилась к окну и выглянула во двор, ожидая, чтобы Танвир и Шэм ушли достаточно далеко. Удостоверившись, что они не намерены возвращаться, я кинулась в соседнюю комнату за чемоданом.

В один-единственный чемодан должно было поместиться все, что я хотела забрать, поэтому я аккуратно складывала вещи, хотя было искушение просто побросать туда все без разбора. Несколько шальвар-камиз для меня, старый бюстгальтер, две пары туфель и кое-что из украшений; паспорт с ненужной теперь визой на въезд в Пакистан. Оставшееся в чемодане место я заполнила одеждой Азмира.

Азмир решил, что это забавная игра, и принялся вытаскивать вещи из чемодана почти с той же скоростью, с какой я их туда складывала. В другой ситуации я бы поиграла с ним, но сегодня просто не было времени.

— Азмир, не надо! Пожалуйста, не надо, солнышко, нужно собрать этот чемодан, — журила я сына, но не слишком строго. — Просто посиди тихонько и понаблюдай, как мама это делает. Сегодня мы покатаемся на поезде, будет весело, правда?

Я старалась говорить радостно, не показывая, как сильно нервничаю.

Наконец чемодан был собран. Я застегнула на нем молнию и поставила у порога. Потом прошлась по квартире. Чемодан Осгара был в его комнате, и я поставила его рядом со своим. Мне вовсе не было грустно покидать эту квартиру, я не ощущала, что это мой дом. Затем я пошла в кухню и приготовила Азмиру гренки. Не лишним будет перекусить — на случай если мне не скоро удастся снова покормить малыша.

Не успела я смахнуть крошки со щек Азмира, как раздался стук в дверь. Несмотря на то что я ожидала увидеть Осгара, кровь стучала у меня в ушах, когда я шла открывать. Бросив мимолетный взгляд в глазок, я убедилась, что пришел тот, кого я ждала. Я с облегчением вздохнула, но сердце по-прежнему бешено колотилось в груди. В конце концов, я ведь убегала из дому. Я еще не называла так свой поступок, а теперь, когда назвала, у меня тут же вспотели ладони. Я осознала, что мне еще никогда не было так страшно.

Я открыла дверь. Наши взгляды встретились, но мы оба были слишком напряжены, чтобы улыбаться.

— Готовы? — спросил Осгар.

— Да. Вот чемоданы. Отнеси их в такси, а я заберу Азмира.

Пока Осгар укладывал чемоданы в багажник машины, я взяла сына на руки и пошла к выходу. К тому времени Осгар успел вернуться и придержал дверь, чтобы я прошла.

— Все взяли? — спросил он.

Я кивнула, и он закрыл дверь. Я не оглядывалась, шагая по дорожке к такси. Было 17 ноября 1987 года, когда я наконец покинула дом.

— Центральный вокзал, пожалуйста, — обратился к водителю Осгар. А мне сказал: — Я купил билеты перед тем, как заехать за вами. Поезд отправляется через двадцать минут.

Я не могла говорить. Азмир сидел у меня на коленях, смотрел в окно и показывал пальцем на то, что привлекало его внимание. Я дрожала, когда мы вошли в здание вокзала. Я крепко держала Азмира за руку, а Осгар катил мой огромный и свой маленький чемоданы.

— У нас восьмая платформа, — сказал Осгар.

Мы быстро вышли на платформу, Азмир, запыхавшись, семенил рядом. Я взяла сына на руки, зашла с ним в вагон и отыскала наши места, тогда как Осгар заносил чемоданы. Когда мы расселись, я принялась выглядывать из окна, боясь увидеть Манца или еще кого-нибудь из родни. Поскорее бы отправился поезд! Еще десять минут. Все что угодно могло произойти за эти десять минут. От страха мне мерещились всякие ужасы, но, понимая, что это глупо, я ничего не говорила Осгару.

Что, если Танвир вернулась домой, обнаружила, что нас нет, и связалась с Манцем? Он уже мог быть в пути.

Он мог быть на станции.

Прямо сейчас он мог садиться в поезд, готовый схватить меня за волосы и утащить прочь. Мое сердце так быстро и сильно билось, что я слышала его стук.

— Куда мы едем, мама? — спросил Азмир.

— Мы едем путешествовать на поезде, «чух-чух», хороший мой, — ответила я, прижимая сына к себе. — Ш-ш. Смотри в окно, скажешь мне, когда поедем.

— Все будет хорошо, — сказал Осгар, стараясь меня успокоить; он сидел напротив. — Мы должны добраться до Манчестера через четыре часа. Я позвоню другу, когда приедем.

А потом вагон резко дернулся.

— Мы поехали, мамочка!

Азмир был прав. Поезд наконец тронулся.

— Да, поехали, — сказала я, обнимая малыша.

Когда состав отошел от платформы, на душе стало спокойнее. Плечи расслабились, а сердце перестало бешено колотиться.

Теперь Манц не мог нас схватить. Не мог больше причинить нам вреда. Мы были в безопасности.

Большую часть пути мы развлекали Азмира. Осгар вместе с малышом хохотал над моей глупенькой историей о двух непослушных мальчиках, подшучивавших над пассажирами в поезде. Я придумывала новые истории про Кэннок Чейз и гоблинов, которые обитали в лесах.

Азмир поднял на меня взгляд и невинно поинтересовался:

— Твоя мать была там?

В голове тут же возникла картинка: нет, это была не мать, а тетушка Пегги.

— Нет, нет, она там не бывала, — ответила я сыну.

Малыш отвернулся и принялся снова смотреть в окно, весело сообщая, мимо чего пролетает поезд. Я крепко сжала руку Осгара, осознав то, о чем, наверное, всегда знала: может, мать и родила меня, но она почти не заботилась обо мне, а тем более не любила. А женщиной, которая меня воспитала, дарила мне любовь, учила быть сильной, приобщила к общечеловеческим ценностям, была тетушка Пегги, и именно ее лицо возникло у меня перед глазами. Я не была дочерью тетушки Пегги, но она была мне роднее собственной матери. У меня пересохло в горле, и Осгар принес воды.

— Ты взяла какие-нибудь игрушки? — спросил Осгар. — Я могу достать ему что-нибудь из чемодана поиграть.

Я громко сглотнула.

— У него нет игрушек.

— Ты забыла положить их в чемодан? — удивленно спросил Осгар.

— Нет, я имею в виду, что у него вообще нет своих игрушек. Все, что есть в доме, принадлежат Шэму.

Осгар удивленно посмотрел на меня, а потом покачал головой.

Вскоре после этого Азмир заснул, положив голову мне на колени. Осгар сказал, что его друг поможет нам найти жилье и что сам он пойдет работать, будет заниматься чем угодно, лишь бы прокормить нас. Я же смогу оставаться дома с Азмиром. Я мало говорила. Мне все еще не верилось, что я сбежала, что сижу в поезде, который мчится на юг, а мои родственники даже не знают об этом. Манц, конечно, попытается меня разыскать. Что это может для нас означать? Для всех троих? Я не могла теперь думать только о себе и Азмире, потому что Манц попытается навредить также и Осгару, если доберется до нас. Я прогнала эту мысль прочь.

Я взглянула на Осгара и улыбнулась. Едем по дороге в никуда, без денег, без еды, не зная, когда обретем крышу над головой. Но нас, пожалуй, это не тревожило. Впервые за целую вечность я узнала, как это — чувствовать себя свободной и быть счастливой с кем-то. Мы были едва знакомы, но я не сомневалась в доброте и нежности этого мужчины и знала, что с ним я буду в безопасности. Что мы с сыном будем в безопасности.

Мы прибыли в Манчестер в три часа дня. Осгар позвонил своему другу, Икбалу, который подъехал через пятнадцать минут.

— Я могу вас приютить всего на несколько недель, — сказал он. — Я недавно купил дом, но еще не отдал ключи от социального жилья, где раньше обитал. Вы можете на какое-то время остановиться там.

Икбал повез нас прямиком в свое бывшее жилище и отдал ключи.

— Этот ключ от парадной двери, а этот — от черного хода, — объяснил он, впуская нас в дом.

Внутри было сыро и грязновато. Из мебели в гостиной были черная кушетка, на которой могли сидеть три человека, и маленький столик в углу. Стены были грязными, тянуло холодом, газовый камин, похоже, был поломан. На полу лежал серый потертый ковер. В кухне, что располагалась в торце здания, имелось окно, прямо над раковиной, там был голый бетонный пол, а плита с четырьмя конфорками выглядела так, будто ее ни разу не чистили. И, не считая чистой кастрюли в раковине, больше ничего не было.

Мы поднялись на второй этаж посмотреть на спальни. Они были в лучшем состоянии, чем комнаты внизу. В первой обнаружилась двуспальная кровать с матрасом. Ковер был чистым, а окошко в углу выходило в сад. В соседней комнате тоже стояла кровать, кроме того, на стенах были обои с изображением плюшевых мишек, а пол был покрыт яркого цвета ковром. Ванную нельзя было назвать опрятной. Осгар посмотрел на меня, и я поняла, что он с тревогой ждет моей реакции.

— Что ж, придется как следует здесь убрать, — сказала я. А потом, снова взглянув на Осгара, продолжила: — Но мне не привыкать — после стольких лет практики это для меня не проблема!

Присутствие Икбала помешало мне добавить, что этот дом кажется мне дворцом, потому что здесь нет моих родственников. Теперь со мной только Осгар и Азмир. Я буду убирать для себя и для тех, кого люблю, — какая громадная разница!

Мы спустились на первый этаж.

— Где находятся ближайшие магазины? — спросил Осгар. — Нужно купить постельное белье и еду.

— Я подброшу тебя на машине. Сэм с ребенком могут побыть здесь, — сказал Икбал.

Осгар приобнял меня за плечи.

— Я скоро вернусь.

Я села на кушетку. Азмир подошел и сел рядом.

— Мне здесь нравится, — сказал он. — А там моя комната? Та, где мишки на стенах?

— Да. Твоя собственная, личная комната, только для тебя. — Я обняла сына.

Малыш вырвался из моих объятий и убежал, выкрикивая:

— Я буду играть в своей комнате!

Я улыбнулась. Азмир вел себя как обыкновенный трехлетний ребенок. Веселый и оживленный, без всяких забот. Что бы ни случилось потом, это стоит пережить, лишь бы слышать радостно звучащий голос сына и знать, что он в безопасности.

Передо мной вдруг возник образ матери. Я знала, что она придет в ярость, безумную ярость, когда осознает, что все ее планы относительно меня рухнули. Мне было все равно: она слишком далеко от меня, чтобы все еще ее бояться. Я прилегла на кушетку и уснула под счастливый смех Азмира.

Через два часа вернулся Осгар, держа в руках пакеты с покупками. Он купил пару одеял и кое-что из еды. Азмир побежал на первый этаж, окликая Осгара, и тот отдал малышу один из пакетов.

— Это тебе, — сказал Осгар.

— А что внутри? — спросил Азмир.

— Открой, и узнаешь, — ответил Осгар и, поймав на себе мой взгляд, лукаво улыбнулся.

Азмир открыл пакет и вытащил оттуда игрушечную машинку, несколько цветных карандашей и книжку-раскраску. На дне обнаружились конфеты и чипсы.

— Что нужно сказать Осгару? — подсказала я малышу.

— Я буду играть в своей комнате! — прокричал Азмир и бросился на второй этаж.

Я рассмеялась и не стала поправлять сына, утирая слезы радости.

— Спасибо, — сказала я Осгару. — От нас двоих.

— Вы, должно быть, проголодались, — сказал Осгар. Он пошел в кухню и положил на столешницу пакет с продуктами. — Я купил одноразовые тарелки и приборы, — продолжил он уже из кухни. — Я не стал брать кастрюлю, потому что заметил здесь нечто подходящее.

Осгар открыл банку овощного супа, подогрел его в кастрюле и разлил по одноразовым мискам. Потом поставил миски на стол в гостиной и нарезал хлеб.

— Садись кушать, — позвал меня Осгар.

— Ешь. Я не слишком голодна.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

Я вздохнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Я чувствую себя счастливой, но растерянной. Не знаю, что и думать. Я понимаю, что стою сейчас на первой ступеньке и впереди еще долгий путь. Жизнь может теперь быть только лучше, но мне страшно.

Осгар подошел ко мне и взял за руку.

— Ты не одна. Я рядом. Мы вместе потерялись. Будет тяжело, но обещаю, что ты достигнешь вершины лестницы, какой бы высокой та ни была. А теперь поешь, тебе нужно набраться сил.

Он потянул меня за руку и заставил подняться. Я вышла в коридор позвать Азмира. Мы все принялись есть суп, только теперь осознав, насколько проголодались. Суп исчез за считанные минуты, и мы с жадностью умяли целую буханку хлеба.

После ужина я постелила простыни и дала Азмиру одеяло. Уже было поздно, и я велела малышу ложиться спать, что он и сделал, не поднимая шума, однако настоял, чтобы ему разрешили взять с собой в постель новую машинку.

— Спокойной ночи, солнышко. Сладких снов.

Я поцеловала сына.

— Мы здесь останемся? — спросил Азмир. — Мне нравится здесь.

— Да. Скоро нам придется найти другое жилье, но в Глазго мы больше не вернемся. А завтра мы поищем тебе садик, чтобы ты мог с кем-нибудь подружиться.

Я снова поцеловала малыша и какое-то время сидела с ним, гладя по голове и напевая колыбельную. Как только Азмир уснул, я на цыпочках спустилась в гостиную, где на кушетке сидел Осгар.

— Я решил пойти завтра в город и поискать работу, — заговорил он. — Икбал сказал, что наверняка сможет подыскать мне место на швейной фабрике. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Лучше, чем ничего.

Осгар поднялся, подошел ко мне и заключил в объятия. Я знала, что должна была смутиться, может, даже испытать неловкость, но этого не было. Мне нравилось то, что он делал, и я прижалась к Осгару и подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Он поцеловал меня.

— Как ты теперь себя чувствуешь?

Его губы были мягкими и нежными.

— Со мной все хорошо, — пробормотала я, и Осгар снова меня поцеловал. — Очень хорошо.

В тот момент мне хотелось одного — чтобы Осгар меня поцеловал еще раз.

— Может, поднимемся на второй этаж? Там уютнее, — предложил Осгар.

Я кивнула.

Мы легли в постель и прижались друг к другу. Мне было хорошо и спокойно в его объятиях. Я почувствовала, впервые за все время, сколько себя помнила, что кто-то лелеет меня просто так, а не за какую-то услугу, которую я могу оказать. Я лежала в обнимку с Осгаром, и воспоминания о счастливых днях в детском доме снова нахлынули на меня. Я немножко всплакнула, подумав, что редко в своей жизни была счастлива. Осгар просто прижимал меня к себе, и я осознала, что любовь в моем сердце не исчерпывалась теми чувствами, что я питала к Азмиру. Я могла любить не только сына, но и Осгара, и канули в прошлое наконец те годы, когда приходилось хоронить в себе все чувства. Жизнь внезапно стала казаться прекрасным сном, и мне не хотелось просыпаться.

Мы не занимались любовью. Осгар нежно гладил мое лицо, пока я не уснула.

17

Утром солнце уже светило сквозь тюлевые занавески. Который час? Я решила, что проспала, и чертыхнулась из-за того, что Мена не разбудила меня, уезжая в магазин.

— Доброе утро. Интересно, который час? — спросил Осгар, поворачиваясь ко мне.

Как я могла забыть, где нахожусь? И как же замечательно проснуться в незнакомом доме рядом с мужчиной своей мечты! У меня на мгновение закружилась голова.

Не дождавшись ответа, Осгар спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Живой и на седьмом небе от счастья, — ответила я.

— Любовь такая штука, — произнес он и потянулся за часами, что лежали на подоконнике.

Восемь утра. Мы сомневались, что уже пора подниматься с постели, как вдруг услышали крик Азмира:

— Мамочка, где ты?

— Думаю, надо вставать, — сказали мы хором.

Я приготовила простой завтрак, успев как раз к тому времени, как Осгар спустился на первый этаж. Мы поели вместе, а в десять за Осгаром заехал Икбал. Я осталась дома с Азмиром. Закончив уборку, я приготовилась погулять по округе. Мне хотелось познакомиться с местом, где мы теперь жили. Я взяла Азмира за руку, и мы вышли на прогулку.

Было очень тихо. По обе стороны улицы росли деревья, вокруг слышалось пение птиц. Но я не стала заходить слишком далеко, чтобы не заблудиться. Вернувшись домой, мы с Азмиром сели раскрашивать одну из его новых книжек. Я молилась, чтобы Осгар устроился работать.

Когда два часа спустя он пришел домой, то принес радостную новость, что нашел работу.

— Пойдем прогуляемся. Я покажу, где магазины и где останавливается автобус в город, — сказал Осгар.

Мы свернули с аллеи и зашагали по дороге.

— Все автобусы отсюда идут в город, — сказал он, — а за углом есть несколько магазинов.

Выйдя на главную улицу, мы увидели школу.

— Ах! — радостно воскликнула я. — Нужно зайти узнать, есть ли у них свободные места в детском саду.

Я первой направилась к парадному входу. Школа казалась довольно маленькой, а стены в коридоре были украшены детскими рисунками на библейские сюжеты. Я почувствовала внезапный укол ностальгии по своему садику, который был при школе, мне казалось, что все там было точно таким же, как и здесь, только в воспоминаниях осталось гораздо большим.

В кабинете директора я спросила, есть ли у них места для дошкольников. Мне ответили, что я должна поговорить с воспитателем, и указали, в какую дверь стучать. Открыла высокая женщина, которая сначала посмотрела на меня и на Осгара, а потом, заметив Азмира, улыбнулась.

— Чем я могу вам помочь? — осведомилась она.

— Скажите, пожалуйста, у вас в садике не найдется места для моего сына? Мы только что переехали в этот район.

Задав несколько вопросов, воспитательница сказала, что у них еще остались места и Азмир может начать ходить сюда со следующего понедельника. Малыш мог оставаться здесь только до обеда, но по крайней мере он сможет поиграть с другими детьми и с кем-нибудь подружиться.

Когда мы возвращались домой, я наконец почувствовала, что все это происходит на самом деле. У Осгара есть работа, Азмир пойдет в садик, имеется даже помещение, которое можно превратить в дом. Мои молитвы наконец были услышаны.

Наше бракосочетание состоялось шесть недель спустя, всего за несколько дней до Рождества. Церемония прошла быстро, а единственными гостями были двое друзей Осгара, выступавшие в роли свидетелей. В тот же день после обеда Осгар вернулся на работу. Мы не могли себе позволить сходить в ресторан, чтобы отпраздновать свадьбу, поэтому я рано уложила Азмира спать и накрыла ужин при свечах к тому времени, как Осгар вернулся домой.

Хотя мы и спали каждую ночь в одной постели, но не занимались любовью. Мы обсудили это и решили подождать до свадьбы. Поэтому, когда после ужина мы поднялись на второй этаж, уже не было места сомнениям. Меня больше не страшили интимные отношения, и, когда Осгар потянулся ко мне, я отдалась страсти. Неприятные воспоминания, так долго тяготившие меня, унеслись прочь в потоке наслаждения.

— Я люблю тебя, — сказал Осгар после всего, когда я лежала в его объятиях.

— Я тоже тебя люблю.

На следующее утро Осгар разбудил меня, перед тем как уйти на работу. Солнечный свет лился сквозь раздвинутые занавески.

— Тебе обязательно идти сегодня на работу? — спросила я.

— Да, обязательно. — Он наклонился ко мне и пылко поцеловал, что только усилило во мне желание не отпускать его. — Тебе тоже нужно встать и отвести Азмира в садик. Но мне хотелось бы остаться дома.

— Тогда до вечера, — с улыбкой сказала я.

В этот день мы начали жизнь с чистого листа.

В течение нескольких следующих месяцев мы приспосабливались к новой жизни. Осгар работал шесть дней в неделю и получал достаточно, чтобы мы могли постепенно стать на ноги. Мы купили холодильник, телевизор, тарелки, блюда и столовые приборы. У нас выработался определенный уклад жизни. Я отводила Азмира в садик, выпивала чашку чая за книгой — какое блаженство иметь возможность спокойно почитать, когда никто не упрекает тебя в праздности и не вырывает книгу из рук, — а потом убирала в доме. В полдень готовила обед и шла забирать Азмира.

Однажды вечером Осгар пришел домой в обычное время, мы поужинали, и я уложила Азмира спать. Мы обнимались на кушетке, как вдруг раздался стук в дверь. На пороге стоял Икбал, ему нужно было поговорить с Осгаром. Я поднялась на второй этаж и начала гладить белье.

В основном я слышала лишь гул голосов, хотя в какой-то момент разобрала слова Осгара:

— Куда нам идти? У нас нет другого пристанища. Дай нам еще несколько недель.

У меня все внутри оборвалось. Это могло означать только одно.

Вскоре дверь захлопнулась, и Осгар поднялся наверх. Он сел на кровать повесив голову. Похоже, он был в отчаянии.

— Он сказал, чтобы мы выехали завтра рано утром. Можем оставить вещи у него, пока будем искать жилье. Завтра он поможет мне их перевезти.

Меня охватил страх, но я не хотела, чтобы Осгар это заметил. Он так много сделал для всех нас, и мне горько было видеть его поверженным после столкновения с первым же серьезным препятствием. В конце концов, многое могло пойти не так, но до сих пор все складывалось удачно.

— Не переживай, Осгар. Мы что-нибудь найдем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее.

Однако той ночью я не могла заснуть, все думала, куда нам переехать. Мы не откладывали деньги, чтобы можно было снять квартиру, потому что весь заработок Осгара уходил на самое необходимое. Я обратилась к тому единственному, кто мог нам помочь, — помолилась и наконец уснула.

На следующий день ситуация перестала казаться такой мрачной. Я просто почему-то знала, что каким-то образом все наладится. Икбал помог перевезти наши вещи в свой гараж и уехал на работу.

— Пойдем в офис социальной службы, — предложила я. — Уверена, они что-нибудь нам подберут. Нам больше некуда идти.

18

В приемной жилищного отдела ждала еще одна пара с двумя детьми. Мы уселись в дальнем углу, а Азмир побежал в другой конец комнаты, где лежали игрушки. Через пятнадцать минут в комнату вошла женщина и села за стол, на котором стояла табличка «Справки».

— Следующий, пожалуйста, — произнесла она.

Я посмотрела на пару, которая пришла раньше нас, но те сказали:

— Идите. Нами уже занимаются.

Мы с Осгаром подошли к столу и присели.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

«Надеюсь, да», — подумала я, а вслух произнесла:

— Нам негде жить.

Сотрудница жилищного отдела по имени Линда начала с того, что задала нам множество вопросов:

— Давно ли вы живете в Манчестере? Где вы жили последние несколько месяцев? Это ваш муж? Почему он не работает?

Я объяснила, как мы попали в Манчестер, но не могла сообщить, что Осгар работает, потому что у него не было разрешения. Об этом я, конечно, тоже не могла сказать. На самом деле срок его визы заканчивался через несколько месяцев, а у нас все не было времени заняться этим вопросом. Пока я переживала о другом. В первую очередь нужно было найти жилье, а со всем остальным мы разберемся потом. Я сказала Линде, что сбежала из дому, что мы, приехав сюда, остановились у друга, но у того изменились обстоятельства и теперь нам негде жить. Линда с сочувствием выслушала мой рассказ и попросила подождать, пока она придумает, что можно для нас сделать.

Мы вернулись на свои места и принялись ждать. Мы ждали и ждали. Мы приехали в десять, а теперь было уже два часа. Мы проголодались, волнение все нарастало. Всего через несколько часов будет темно. Если в социальной службе не смогут подобрать для нас жилье, где мы будем ночевать? Вторая семья уехала час назад. Им предложили какое-то пристанище на время, пока не появится вариант получше. Они ведь могут сделать для нас то же самое, правда?

Чтобы скоротать время, я рассказывала Азмиру новые истории о лесах Кэннок Чейза, истории, напоминавшие мне о временах, когда я была счастлива. Когда малышу надоедало сидеть на месте, он убегал к игрушкам. Осгар удивленно посмотрел на меня, когда я прижалась к нему и позволила слезам покатиться из глаз.

— Все нормально, — сказала я и улыбнулась мужу. — Я просто устала. Я рада, что ты здесь, со мной. Я имею в виду не здесь, — поправилась я, окидывая взглядом офис, — но со мной. У нас все будет хорошо, уверена. Кто-то свыше хранит нас, и с нами все будет в порядке.

Наконец Линда вышла к нам и сообщила, что у нее хорошие новости.

— Мы можем предложить вам квартиру, — с улыбкой сказала она. Мы с Осгаром радостно переглянулись. — Это в жилом комплексе для бездомных, и вы можете побыть там, пока мы не найдем для вас постоянного жилья.

Она дала нам адрес, показала это место на карте и сказала, что охрана уже предупреждена о нашем прибытии.

Квартира находилась недалеко от дома, где мы жили раньше. По пути мы купили картошки фри, и Азмир жадно ее проглотил. Когда мы добрались до комплекса, охранник объяснил, какие здесь правила.

— Нужно возвращаться до десяти вечера, иначе вас не пустят. Если к вам приходят друзья или родственники, они сначала должны показаться мне, — сурово сказал он.

Охранник провел нас на второй этаж и открыл дверь квартиры справа. Затем отдал нам ключи и ушел.

В квартире было две комнаты, спальня и гостиная, а также очень маленькая кухня. Спальня выглядела пустой, хотя в ней было три односпальных кровати, выстроенных в ряд вдоль задней стены. В гостиной стояли густо покрытое пятнами канапе, на котором могли сидеть двое, и маленький ободранный обеденный стол напротив окна. В кухне едва можно было повернуться. По одну сторону стояла электроплитка, по другую — маленький столик и буфет, а под окном, напротив входа, находилась раковина. Здесь можно было ночевать, но это нельзя было назвать домом. Зато квартира была нашей — первое жилье, которое я могла назвать своим, откуда меня никто не мог выставить и, самое главное, где никто не мог мной командовать, а тем более избивать меня. Даже моя мать. Я вернулась в спальню и легла на кровать. Меня шатало, но в то же время я ощущала прилив энергии: вот жилье, где мы наконец-то можем быть все вместе. Азмир прилег рядом со мной.

В комнату вошел Осгар.

— Вы весь день были на ногах, — сказал он. — Ты с Азмиром отдыхай, а я пойду куплю чего-нибудь на ужин.

Я кивнула, закрыла глаза и тут же уснула. Мне снилось, что я лечу по воздуху вместе с Азмиром и Осгаром. А проснулась я оттого, что меня трясли за плечо. Я с трудом открыла глаза и увидела Осгара, склонившегося над кроватью. Он сказал, что у входа ждут полицейские, что они спрашивают меня.

Я никак не могла проснуться окончательно и, плетясь к двери, плохо понимала, что происходит.

В прихожей ждали двое полицейских, мужчина и женщина.

— Вы Самим Актар? — спросила женщина.

— Да.

— Мы можем войти? Нам нужно с вами поговорить.

Я на секунду замешкалась — сердце заколотилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди, — но потом широко открыла дверь и впустила полицейских. Азмир, стоявший в коридоре, побежал в спальню, едва завидев людей в форме. Я провела полицейских в гостиную.

— Чего вы хотите?

У меня пересохло в горле после сна, и слова вырывались с хрипом.

— Нам нужно удостовериться, что с вами и вашим сыном все в порядке. Где ваш сын? Пожалуйста, можно его увидеть? — обратилась ко мне женщина-полицейский.

Озадаченная, я отправилась в спальню за Азмиром. Его нигде не было видно, а потом я поняла, что он, должно быть, прячется под кроватью.

— Я не сделал ничего плохого! — прокричал он, когда я заглянула под полог. — Мамочка, пожалуйста, скажи им, чтобы они меня не забирали! Я обещаю хорошо себя вести. Пожалуйста, мамочка, пожалуйста!

У меня чуть сердце не разорвалось на части, когда я вспомнила, как мать запугивала Азмира, говоря, что полиция заберет его, если он не будет слушаться.

Я присела на корточки рядом с кроватью.

— Ш-ш, Азмир, любимый мой, ш-ш. Они пришли не для того, чтобы тебя забирать, глупенький. Они пришли проверить, все ли у тебя хорошо. Вылезай, — ласково сказала я и протянула сыну руку.

Малыш медленно выполз из-под кровати и вцепился в мою руку. Я взяла Азмира на руки, и он крепко прижался ко мне. Когда я несла его в гостиную, он дрожал от страха. Я объяснила полицейским, почему он так боится.

Женщина-офицер покачала головой, и на лице ее мелькнуло недовольство — конечно же, слова матери были для нее обидными.

Ее напарник ласково улыбнулся Азмиру и сказал:

— О, нет, молодой человек. Мы не забираем детей. Это очень расстроило бы их родителей. Мы любим помогать людям. Мы здесь, чтобы помочь твоей маме. Ты не против? Можно мы поможем маме?

Азмир едва заметно кивнул.

— Отлично. Ты храбрый мальчик и так хорошо заботишься о маме. Хочешь пойти со мной и посмотреть полицейскую машину?

Азмир отрицательно покачал головой, но уже не прижимался так крепко ко мне. Я же начинала все больше и больше волноваться.

— Не могли бы вы теперь объяснить, что вообще происходит? — попросила я.

— Вы знаете кого-нибудь по имени Манц? — спросил полицейский.

— Да, это мой брат, — ответила я. Я оглянулась в поисках Осгара, но он вышел из комнаты, чтобы закрыть входную дверь.

Брови полицейского поползли вверх от удивления, но голос оставался спокойным.

— Сегодня днем трое мужчин были арестованы на въезде в Манчестер. Обыскав их машину, мы нашли бумажку, на которой значились ваше имя и какой-то адрес, а также все необходимое для того, чтобы усмирить вас и вашего сына. Они рассказали, что Манц поручил им вернуть вас двоих в Глазго любым способом. Не выбирая средств. Если бы не получилось заставить вас вернуться, были другие указания.

При этих словах я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от лица. Я бессильно опустилась на канапе, еще крепче прижимая к себе Азмира.

— С вами все в порядке, Самим? — спросила женщина.

В этот момент вошел Осгар. Полицейский рассказал ему то, что только что сообщил мне, продиктовал адрес и добавил, что эти люди были там и искали нас. Осгар сел рядом со мной и обнял меня за плечи, будто закрывая от всего дурного.

— Я не могу в это поверить, — сказала я, дрожа. — По этому адресу мы жили до сегодняшнего утра. А сюда мы переехали буквально только что. — На глаза стали наворачиваться слезы. — Только сегодня днем!

Что, если бы мы все еще жили там? Если бы Икбал не попросил нас выехать утром?

— Откуда у них адрес? — спросила я.

Полицейские покачали головами.

— Они сказали, что ваш брат дал его им.

Осгар стал хватать ртом воздух.

— Накануне отъезда я выбросил свою старую записную книжку. Переписал все адреса в новую, которую недавно купил. Должно быть, он вытащил ее из корзины, когда мы уехали.

Полицейский кивнул.

— Очень может быть. Самим, можем ли мы попросить вас поехать с нами в участок и дать показания?

Стук в дверь испугал меня, но женщина-полицейский сказала:

— Это, наверное, детектив Блэкли. Я впущу его.

Через несколько секунд в гостиную вошел еще один сотрудник полиции и представился нам.

— Рад видеть, что с вами все в порядке, Самим, — сказал он. — Мы арестовали Манца в Шотландии и везем его сюда.

— Я не хочу его видеть! — выпалила я.

— Вам и не придется, — уверил меня детектив Блэкли. — Нам нужно только, чтобы вы съездили с нами в участок и дали показания.

Мои нервы наконец не выдержали. Потеря жилья, ожидание в офисе социальной службы, переезд в эту каморку, полиция, не давшая мне поспать, — все это настолько истощило мои силы, что большего я просто не могла вынести. Я устала как собака и была уже не в состоянии контактировать с внешним миром. А теперь еще и это. Я сбежала от семьи, от ненависти и страха, которые они мне внушали, однако, похоже, далеко мне от них не убежать.

— Какие показания?! — крикнула я. — Я хочу одного — чтобы все просто оставили меня в покое и не мешали жить, как я хочу. Почему они не могут этого понять?

Напуганный этой вспышкой, Азмир заплакал. Осгар забрал у меня малыша и вышел с ним из комнаты, закрыв за собой дверь.

Женщина-полицейский села на место Осгара, взяла меня за руку и держала так, пока я немного не успокоилась. Когда я перестала плакать, женщина дала мне носовой платок, которым я вытерла слезы.

— Самим, — сказала она, — мы позаботимся о вас. В участке вам не придется встречаться с кем-либо, кого вы не хотите видеть, однако нам необходима ваша помощь, чтобы разобраться в происходящем. Лучше поехать туда — меньше расстроится ваш сын. Хорошо? — И ободряюще мне улыбнулась.

Промокнув глаза, я кивнула и встала.

— Я только скажу им, что еду с вами, — сказала я полицейским.

Я отправилась посмотреть, как дела у сына. Осгар дал малышу печенье, и теперь он ел его, играя с плюшевым мишкой и игрушечным грузовиком. Осгар вопросительно на меня посмотрел.

— Нужно поехать и дать показания. Я скоро вернусь. Позаботься об Азмире.

— Нет, — сказал Осгар, — мы поедем с тобой.

— Я не хочу везти Азмира в участок, — возразила я. — Он так хорошо здесь играет. Хватит с него приключений на сегодня. Ты прекрасно с ним справишься. У тебя всегда это хорошо получается.

Осгар неохотно согласился.

Детектив Блэкли провел меня к полицейской машине без опознавательных знаков. Офицеры в форме вернулись в свой автомобиль. По дороге в участок я молчала, стараясь ни о чем не думать. Как Манц мог сделать такое со всеми нами? Что скажет мать, когда узнает? Что теперь с ними будет — раз у Манца неприятности, кто будет заниматься магазинами?

Мы приехали в участок. Когда мы вышли из машины, детектив Блэкли спросил:

— Вы знаете, почему ваш брат сделал это?

— Он хочет, чтобы я вернулась в Пакистан, — ответила я. — Если бы я не сделала этого по своей воле, он, наверное, накачал бы меня наркотиками и затолкал в самолет, и я очнулась бы уже в Пакистане, Бог знает где.

— Но зачем? Вы достаточно взрослая, чтобы самой решать, как жить.

Я пожала плечами.

— Такие у него были планы, пока я не сбежала из дому, — сказала я.

Я видела, что детектив хочет задать больше вопросов, но понимает, что лучше продолжить разговор, когда мы будем сидеть в комнате для дачи показаний. Когда он вел меня по коридору, я опустила голову и смотрела в пол. Я не хотела даже случайно увидеть людей, которых послали за мной.

Детектив открыл передо мной дверь.

— Я приведу офицера полиции, который возьмет у вас показания, — сказал он, выходя из комнаты.

Я села на один из двух стульев. Кроме них в комнате был только маленький стол. Окон не было, а стены имели унылый серый цвет. Через несколько минут в комнату вошла женщина-полицейский с папкой в руках.

— Здравствуйте, Самим. Меня зовут Тереза. Как ваши дела? — спросила она дружелюбным тоном.

— Все в порядке, — солгала я.

— Мне нужно взять у вас показания, но сначала я расскажу, что произошло. Мы с коллегой остановили троих мужчин на автостраде для обычного досмотра и обнаружили в багажнике нунчаки, бейсбольные биты и ножи.

При этих словах у меня непроизвольно открылся рот.

— Мы арестовали их и привезли в участок, — продолжила она. — Допросив их, мы узнали, что их наняли, чтобы они выкрали вас и вашего ребенка и вывезли в Шотландию. Они уже получили задаток, а остальное им заплатили бы потом. Во время допроса они указали на Манца как на человека, который их нанял. У одного из них в кармане была бумажка с вашим именем, именем вашего сына и адресом. Они сказали, что в случае, если не удалось бы заставить вас вернуться с ними домой, следовало расправиться с вами, а мальчика привезти в Глазго.

Я дрожала, слушая ее рассказ и представляя, что могло случиться, как бы они поступили с нами, если бы нашли нас. Я ведь ни за что не отдала бы им Азмира и не вернулась бы в дом матери.

— С вами все в порядке? — сочувственно спросила Тереза. — Принести вам попить?

— Мы выехали из того дома только сегодня утром, — сказала я, дрожа.

Я подняла глаза к потолку. Кто-то свыше и правда хранит нас.

— Вы уверены, что готовы дать показания? Давайте я сначала принесу вам воды.

Тереза покинула комнату и очень быстро вернулась со стаканом в руке.

— Ну что, начнем? — спросила она.

— Я не знаю, что вас интересует. Я лишь могу рассказать о возможных причинах его поступка. Как я уже говорила детективу Блэкли, он хотел, чтобы я вернулась в Пакистан, а я не желала возвращаться.

Я думала, что дача показаний — дело недолгое, а проговорили мы два часа. Тереза выпытывала мельчайшие подробности и все аккуратно записала, а потом попросила меня проверить и подписаться под текстом. Меня вымотала эта процедура, и, возвращаясь домой в полицейской машине, я не проронила ни слова.

Когда я вошла в квартиру, Азмир спал, но я все равно легла рядом на кровать и крепко обняла его. Спустя какое-то время я укрыла малыша одеялом и вышла в гостиную, где рассказала Осгару обо всем, что произошло.

— Ты в порядке? — спросил Осгар, когда я закончила рассказ. Он заключил меня в объятия и прижал к себе. — Тяжело, наверное, было говорить об этом целых два часа. Я с ума сходил от тревоги за тебя. Я люблю тебя. Знаешь, ты права: кто-то хранит нас, и я надеюсь, что всегда будет хранить.

19

На следующее утро я проснулась больной. Гудела голова, и тошнило. Это было неудивительно после вчерашних событий, но Осгар забил тревогу и повез меня к врачу.

Расспросив о симптомах, доктор попросила меня лечь на кровать за раздвижной перегородкой. Осгар ждал по другую сторону. Ощупав мой живот, доктор сказала:

— Вы знаете, что беременны?

— Что? — хором воскликнули мы с Осгаром.

Доктор улыбнулась.

— Видимо, я получила ответ на свой вопрос. Я назначу некоторые анализы, чтобы удостовериться, но похоже, что вы уже месяце на четвертом. — Осгар зашел за перегородку и обнял меня. — Поэтому я не могу назначить вам никаких лекарств. К тому же все эти симптомы — обычные проявления беременности.

— Это будет наш второй ребенок, — улыбаясь, сказал Осгар.

Я обняла мужа, чувствуя себя одновременно напуганной и счастливой. Я любила Осгара еще сильнее. Второй ребенок, сказал он, и, хотя я никогда не сомневалась в его любви к Азмиру, эти слова стали тому доказательством, если таковое вообще требовалось.

Нам нужно было многое решить за следующие несколько месяцев. Я переживала, что наше жилище не годится для Азмира, не говоря уже о втором ребенке. Тем временем я становилась все больше и больше. Ноги начали отекать, кроме того, я теперь страдала от кровотечений из носа.

Когда я была беременна Азмиром, мать говорила, чтобы я не принимала таблеток, которые выписывал доктор, потому что ребенок якобы станет слишком крупным и мне будет трудно его рожать. Ее указания по-прежнему довлели над моим сознанием, и, хотя доктор дала мне таблетки, содержащие железо, я их не принимала. Несмотря ни на что, я продолжала верить в правоту слов матери. Тем не менее я исправно посещала женскую консультацию, и Осгар обычно составлял мне компанию, хотя иногда оставался дома с Азмиром.

Вторая беременность воспринималась мною иначе, потому что я не чувствовала осуждения со стороны медсестер, они относились ко мне точно так же, как к другим мамам. Осгар окружил меня заботой, которую мне не так легко оказалось принять. Если я плохо себя чувствовала, он заставлял меня прилечь, подложив под ступни подушки, и не разрешал делать домашнюю работу. Он меня баловал, а я смущалась. За мной никто никогда так не ухаживал, и мне было не по себе, когда Осгар делал это. Мне почему-то казалось, что я теряю контроль над собой. Я говорила мужу, что хорошо себя чувствую, когда мне было плохо. Я заставляла себя делать всю работу по дому, забирать Азмира из садика, заваривать ему чай, а потом обессиленно падала на кушетку. Я настолько привыкла делать что-то для других, что просто не могла остановиться и подумать о себе. Я хотела быть сильной, хотела со всем справляться, вернее, чувствовала, что должна быть сильной. Нужно было ходить по различным инстанциям, добиваться, чтобы нам выделили дом; нужно было подать документы для получения визы для Осгара, чтобы тот мог оставаться в Великобритании; нужно было заботиться о нуждах своей семьи.

Каждую неделю я пешком ходила в город — билет на автобус был мне не по карману, — и только для того, чтобы узнать в социальной службе, нашли ли они для нас жилье. Ответ всегда был одинаковым:

— Нет, мне очень жаль, но пока мы ничего не можем вам предложить.

Ужасно было каждый раз слышать одно и то же. Осгару нужно было сообщить иммиграционной службе постоянный адрес, так как он подал документы для получения постоянной визы. Он мог остаться в Соединенном Королевстве на том основании, что женат на гражданке Британии. Я постоянно волновалась, разрешат ли ему остаться со мной. А что, если его вышлют из страны? Как я сама справлюсь с двумя детьми, без дома и практически без денег? Я каждый день молилась, чтобы наступило просветление. Я хотела только получить дом и чтобы Осгар остался со мной. Неужели это так много?

Но вот, за две недели до ожидаемого рождения ребенка, нас наконец-то позвали к телефону.

— Освободился дом недалеко от того места, где вы сейчас находитесь. В одиннадцать часов вас будет ждать сотрудник жилищного отдела, чтобы удостовериться, что вы сочтете это жилье подходящим, — сказала женщина из социальной службы.

— Я беру его! — воскликнула я, стараясь не кричать от радости. — Не важно, где он, лишь бы имелись четыре стены и крыша над головой!

Мне так не терпелось обрести место, которое можно было бы называть домом, что в половине одиннадцатого мы уже стояли перед домом в районе Мосс-Сайд и ждали, когда подъедет сотрудник жилищного отдела. То было маленькое здание с террасой, без сада перед парадной дверью, которая открывалась прямо на тротуар. Мы заглянули через окно в гостиную, которая оказалась небольшой и оклеенной черно-белыми обоями. Все выглядело очень опрятно, и, когда нас впустили в дом, мы поняли, что будем здесь счастливы. На втором этаже размещались две спальни — побольше, с двуспальной кроватью, и поменьше, как раз для маленького мальчика. Кухня, она же столовая, была достаточно просторной, чтобы вместить обеденный стол и канапе.

Наконец-то у нас есть постоянное жилье, дом, в котором появится на свет наш малыш. Но здесь не было мебели. Везде, где нам приходилось жить раньше, была кое-какая мебель.

— На чем же мы будем спать? — спросила я.

— Сегодня я получу деньги, — сказал Осгар, — и куплю подержанную кровать. Кроме того, мы не обязаны сразу же выезжать из комплекса для бездомных. Уверен, у нас есть как минимум несколько дней, чтобы все решить.

Тем вечером мы вернулись в квартиру и уже готовились ложиться спать, как вдруг я заметила, что чувствую себя более усталой, чем обычно.

На следующий день Осгар ушел на работу, но пообещал вернуться к обеду. Азмир сложил свои игрушки в пакеты, а я упаковала нашу одежду в чемодан. Я сделала немного, но чувствовала себя обессиленной, будто тяжело работала все утро. Когда Осгар вернулся домой к обеду, я лежала на кровати и сказала ему, что плохо себя чувствую, — я ощущала приступы боли в животе.

— Это все из-за переживаний по поводу переезда, — сказал Осгар.

Я не была в этом уверена. Боли были похожими на схватки. Я определила периодичность приступов — около семи минут. В половине первого я сказала Осгару, что ребенок, пожалуй, готовится появиться на свет.

— Уверена? — обычно спокойное лицо мужа теперь было взволнованным. — Ты действительно скоро будешь рожать?

Я вспомнила, как рожала Азмира.

— Нет, думаю, пройдет еще какое-то время, — ответила я.

Но Осгар уже начал суетиться и вызвал такси, для чего сходил к телефонной будке. Машина приехала через пару минут, и слава Богу, потому что иначе я родила бы прямо дома. Когда мы подъезжали к больнице, схватки усилились. А когда в двенадцать сорок пять мы прибыли на место, я едва держалась на ногах, идя в приемное отделение.

— Думаю, ребенок скоро родится, — выдохнула я, обращаясь к женщине, дежурившей на приеме. — Схватки усиливаются.

— Вы можете идти? — спросила медсестра, выбежавшая мне навстречу. — Я сейчас вернусь, — продолжила она, не дожидаясь ответа. Исчезнув на несколько секунд, медсестра вернулась с креслом-каталкой. — Садитесь, милая, и я отвезу вас прямо в родильное отделение.

Я села в кресло, а Осгар и Азмир зашагали рядом, оба немного встревоженные. По пути в родильное отделение я объяснила Азмиру, что скоро у него появится маленький братик или сестричка, так что ему будет с кем играть. Сын улыбнулся, и лицо его озарилось радостью при мысли о маленьком братике или сестричке. Перед тем как медсестра вкатила мое кресло в родильный зал, Азмир прошептал:

— Надеюсь, это будет братик.

Я улыбнулась сыну.

В родильном зале другая медсестра дала мне специальную рубашку для рожениц. Еще две медсестры включали приборы и подсоединяли провода. Как только я переоделась в рубашку, мне помогли лечь на кровать и принялись закреплять на мне датчики приборов. В этот момент схватки стали очень сильными, и я почувствовала желание тужиться.

— Вы еще не можете быть готовой! — сказала медсестра. — Я не проверила, полностью ли открылись родовые пути. Подождите, подождите!

— Я не могу ждать! — прокричала я в ответ.

Одна из медсестер побежала за акушеркой. В этот момент у меня отошли воды и схватки превратились в сплошную непереносимую боль. Казалось, что-то вцепилось мне в позвоночник и крутит, крутит его без пощады, такими мощными были у меня схватки. Ничего подобного не было при рождении Азмира.

— Больно! — закричала я. — Дайте мне что-нибудь от боли! Мне нужно что-нибудь от боли!

— Слишком поздно. Ребенок выходит. Тужься, Сэм, тужься!

Пришла акушерка и заняла место медсестры. Она заглянула мне между ног, потом посмотрела на меня и спросила:

— Вы планировали рожать дома?

— Нет, — сказала я. Казалось, что мои внутренности разрываются на части.

— Я вижу головку, — сказала акушерка. — Осталось всего несколько толчков.

Я тужилась снова и снова, а потом услышала крик — это кричала я? — и короткое всхлипывание.

— Мальчик!

В десять минут второго Азим был уже у меня на руках — медсестры едва успели доставить меня в родильную палату. Я была обессилена. Раньше я думала, что могу дарить лишь некое ограниченное количество любви. Но я ошибалась: я держала на руках этот маленький сверточек, и любовь захлестывала меня; я ожидала, что придется делить душевное тепло между моими драгоценными мальчиками, но обнаружила, что меня переполняет одинаково безграничная любовь к Азмиру, Азиму и Осгару. Это было изумительно.

Через несколько мгновений ко мне подошел Осгар, и я увидела слезы на его глазах.

— Медсестра сказала, что родился мальчик, — произнес он, крепко обнимая меня.

Я только кивнула, испытывая такое облегчение, такую радость от сознания, что я на этот раз не одна.

Рядом с Осгаром появился Азмир.

— Можно посмотреть? Можно посмотреть? — нетерпеливо спрашивал он.

— Да. Иди сюда, — сказала я, протягивая руки. — Обними меня. Твое желание сбылось. У тебя теперь есть маленький братик.

Мы еще какое-то время обнимали и целовали друг друга, а потом одна из медсестер положила руку на плечо Осгару.

— Вы не могли бы выйти? Мы должны ее почистить. Мы отвезем ее в палату, когда закончим. Можете подождать там.

— Мы любим тебя, — сказал Осгар и помахал рукой, а Азмир послал мне воздушный поцелуй.

Я помахала им в ответ.

— Скоро увидимся.

Когда меня привезли в палату, Осгар и Азмир уже ждали там. Азим спал в своей кроватке. Я поцеловала его и легла на свою кровать.

— У тебя усталый вид, — сказал Осгар, нежно убирая прядь волос с моей щеки. — Отдыхай. Мы пойдем в город, купим одежду для малыша, а попозже, вечером, вернемся тебя навестить.

Я из последних сил кивнула и заснула крепким сном. Разбудила меня медсестра. Она сообщила, что ребенок плачет.

— Вы уже решили, как будете его кормить: грудью или из бутылочки? Похоже, он проголодался.

— Конечно, грудью, — сказала я.

Медсестра передала мне на руки Азима и задернула занавеску, отделявшую мою кровать.

Осгар и Азмир навещали меня каждый день, пока я лежала в больнице. Меня отпустили домой на четвертый день, и у входа уже ждало такси, вызванное Осгаром.

Когда мы приехали в наш новый дом, я обнаружила, что Осгар обставил комнаты мебелью. Теперь у нас были подержанная кушетка, купленная за двадцать фунтов, и старая раскладушка для Азмира. А в нашу спальню Осгар купил новый матрас, который положил на пол в углу комнаты.

— Я не мог позволить себе многого, но по крайней мере предметы первой необходимости у нас есть, — сказал он.

— А я купил Азиму одежду, мама, — с гордостью сказал Азмир. — Посмотри! — И вытащил все из пакета.

— Какая прелесть, милый. Молодец, хорошие выбрал вещи.

Я стояла в гостиной со спящим Азимом на руках. Осгар обнял меня за талию и крепко прижал к себе. Азмир обхватил ручками мои ноги и улыбнулся, глядя на новорожденного братика. Моя собственная любящая семья.

Когда родился Азмир, у меня ничего для него не было и я переживала из-за этого, но теперь я могла быть спокойна, потому что Осгар позаботился обо всем, до мелочей. Самое главное — я была не одна, и ничего прекраснее этого чувства я не испытывала. Я прижалась к Осгару, поцеловала его в щеку и сказала:

— Все чудесно.

Мне пришлось пережить еще одно потрясение: суд над Манцем должен был состояться через два месяца после рождения Азима. Я держалась в стороне от всего этого, но мне все же пришлось давать свидетельские показания. Полицейский, которому было поручено доставить меня в здание суда, зашел к нам домой накануне и сказал:

— Мы знаем, что некоторые ваши родственники участвуют в судебном процессе и, возможно, будут присутствовать на завтрашнем заседании, — они все это время были здесь. Когда войдем в зал суда, просто не смотрите на них, не заговаривайте с ними. Хорошо?

Я кивнула, но у меня были другие планы на этот счет.

На следующее утро я надела свое самое красивое новое платье, какого они никогда бы мне не купили, а войдя в здание суда, смотрела по сторонам, пока не удостоверилась, что мать заметила меня. Я знала, что она будет там. Она просто смотрела на меня. Я не отвела взгляд. Высоко подняв голову, я, сопровождаемая полицейским, прошествовала в комнату для свидетелей. Я гордилась собой, гордилась, что пришла сюда сегодня, что осмелилась противостоять ей — всем им, — потому что дома меня ждала моя собственная любящая семья.

Манца признали виновным в организации похищения людей и приговорили к четырем годам заключения в печально известной манчестерской тюрьме «Стрэйнджвейз».

20

Мне нравилось быть мамой, и душевная близость между мной и моими мальчиками многое для меня значила. Много раз, забирая Азмира из садика, я встречала других мам, разговаривавших о чем-то во дворе школы. Проходя мимо, я кивала им, и некоторые посмеивались и приговаривали, указывая на Азима, который сидел в своей легкой прогулочной коляске:

— Вы, наверное, ждете не дождетесь, когда он пойдет в садик и не придется целый день за ним смотреть.

Я вежливо улыбалась и кивала в ответ, но сама думала, что вовсе не тороплюсь отдавать сына в садик и хочу проводить с ним как можно больше времени.

Манца надежно заперли в тюрьме, а мать я теперь воспринимала с позиции свободной женщины, как в тот день на суде, и мне зажилось спокойнее. У Азмира появились друзья, он рассказывал дома о школе и о том, чем занимался в течение дня, а я подробно расспрашивала его. Вечерами я сидела с ним, помогая делать уроки. Спустя какое-то время я начала общаться с другими мамами. Обычно они болтали о рутинных вещах: чем будут заниматься, когда придут домой, что прошлым вечером делали дети и чем они сами отличились, когда последний раз ходили в паб. Я считала, что между нами мало общего, но все равно подходила к ним и постепенно включалась в разговоры, благодаря чему по-настоящему хорошо узнала некоторых из них. Я понемногу начала чувствовать, что становлюсь частью сообщества, и явно испытывала ощущение принадлежности к определенному месту. Наконец я где-то стала своей.

Мы с Осгаром тяжело трудились, чтобы построить для своей семьи как можно лучшую жизнь. Он выучил язык и получил гражданство. Нам удалось скопить денег и купить дом рядом с огромным парком, где мальчики могли играть, как мы с Амандой когда-то играли в Кэннок Чейзе. Азмир и Азим хорошо учились в школе и очень меня этим радовали. Бывали и тяжелые моменты, но взрослая жизнь никогда не превращалась в кошмар, омрачавший большую часть моего детства.

Однажды, когда Азиму было около пяти лет, зазвонил телефон, и я взяла трубку.

— Здравствуйте, это Сэм? — прозвучало на другом конце линии приветствие с сильным шотландским акцентом.

Я ответила:

— Да, — но не узнала звонившего.

— Сэм, это я, Сайбер.

У меня затряслись руки, а глаза наполнились слезами. Я не узнала голос собственного брата! Я улыбнулась сквозь слезы.

— Как у тебя дела? — произнесла я, судорожно втянув воздух. — Откуда у тебя мой номер телефона?

— Танвир узнала его у родственников Осгара в Пакистане, — ответил Сайбер. — Я звоню по поводу отца.

«О, нет!» — мелькнуло у меня в голове. Могла быть только одна причина, по которой родственники звонили мне и заводили речь об отце.

— Он очень болен, — продолжил Сайбер. — Он приехал в Глазго, заболел и теперь лежит в больнице. Он часто спрашивает о тебе. Думаю, тебе следует навестить его.

— Да, конечно. В какой он больнице?

— «Виктория», четвертая палата.

— Ему очень плохо? — Мне с трудом удавалось говорить из-за кома, застрявшего в горле.

— Приезжай поскорее.

Тут Сайбер повесил трубку, не сказав даже «до свидания».

Когда Осгар вернулся вечером домой, я сообщила ему, что утром должна ехать в Глазго, и объяснила почему.

— Зачем ты едешь? А если там будет Манц или, еще хуже, твоя мать?

Я вздрогнула при мысли об этом, но не утратила решимости.

— Ну и пусть. Я должна повидаться с отцом, пока не поздно. Если столкнусь с кем-нибудь из них, значит, так тому и быть.

На следующее утро я села на поезд, отправлявшийся в 6.07. Состав держал путь на север, а воображение рисовало мне жуткие картины. А что, если я и правда столкнусь с Манцем? Он отсидел в тюрьме за попытку похищения людей, и, хотя я не видела все это время ни его, ни кого-либо из родственников, я знала, что виноватой он считает меня. В конце концов, таким он был человеком. А как же мать? Что я буду делать, если увижу ее? Или еще кого-то из родственников? Они станут проклинать меня, затащат в подворотню, изобьют и оставят умирать? Я сама себя запугивала, поэтому решила пройтись в буфет, который находился в хвосте поезда, и купить себе чашку кофе. Вернувшись на место, я вытащила из сумки журнал и попыталась читать, вот только слова расплывались у меня перед глазами и я всю дорогу ерзала и вертелась на сиденье.

Когда поезд прибыл в Глазго, я взяла такси и поехала в больницу. Сайбер говорил о четвертой палате, и мне показалось, что прошли годы, пока я пробиралась по коридорам и лестницам, чтобы попасть туда. Я некоторое время стояла у двери в палату, собираясь с мыслями. А потом толкнула дверь, подошла к медсестре и спросила, где мой отец.

— Вторая кровать с того конца, — ответила медсестра, указывая на нее и ободряюще улыбаясь.

Я прошла четыре кровати, и на каждой спал пожилой мужчина. А потом стала в ногах той, на которую указывала медсестра. Человек, которого я увидела, не был похож на моего отца. На постели лежал седой, болезненного вида мужчина, к руке которого была присоединена капельница. На пороге смерти. Я чуть было не вернулась к медсестре, чтобы переспросить, не ошиблась ли она. Но потом он открыл глаза, и лицо его озарилось той самой яркой улыбкой, которую я всегда любила.

— Я знал, что ты придешь, — произнес папа тихим голосом, так что я едва смогла разобрать слова.

Я подошла к краю его кровати, мы обняли друг друга и долго не разнимали объятий. Мы молчали. У меня на глаза навернулись слезы, но я не хотела, чтобы папа видел, как я плачу, поэтому я часто заморгала, сдерживая их. Наконец мы разомкнули объятия.

— У тебя такой болезненный вид, папа. Что случилось?

Отец выглядел не просто больным; казалось, что ему восемьдесят пять, а не пятьдесят пять, как было на самом деле.

Папа слабо покачал головой.

— Да нет, мне уже стало лучше. Видела бы ты меня на прошлой неделе. — Он смолк, пристально изучая мое лицо. — А ты выглядишь, как всегда, неплохо, Сэм. Ты счастлива?

— Да, папа, — сказала я, жалея, что не догадалась привезти с собой фотографии Азмира и Азима. Помня собственное детство, я позаботилась, чтобы у нас было множество фотографий мальчиков, и на каждом этапе их юных жизней. Иногда, когда сыновья были в школе, я смотрела на эти снимки и жалела, что на себя в таком возрасте посмотреть не могу. — Теперь я очень счастлива.

Мы проговорили не один час, предаваясь воспоминаниям обо всем, что делали вместе, о временах, когда папа тайком водил нас в зоопарк, на ярмарку или в библиотеку и как ему потом попадало.

— Достань, пожалуйста, радиоприемник вон оттуда, — указал отец на тумбочку возле кровати.

Я открыла дверцу, достала маленький голубой приемник и передала папе.

— Нет, оставь его у себя, — сказал отец. — Отдай моему любимому внуку.

Я спрятала приемник в сумку, а на глаза снова навернулись слезы. Это выглядело как прощальный подарок. Мне хотелось побыть с папой еще, но он сказал, что Манц обычно приходит навещать его в полдень и он не хочет, чтобы мы встретились. Я обняла и поцеловала отца, перед тем как попрощаться. Выходя из палаты, я продолжала оглядываться и махать рукой.

Живя в детском доме, я видела отца чаще, чем за все последующие годы, и в детском доме я была счастливее всего. Я знала, что это не простое совпадение.

Как я и ожидала, Сайбер больше не звонил мне до смерти отца.

— Похороны во вторник, — сказал он. — Мы хотели похоронить его завтра, но нам не разрешили забрать его из больницы.

— Я приеду первым поездом во вторник, — произнесла я, пытаясь справиться с комом в горле. — Буду на месте около десяти.

— Да, думаю, это правильно. И уехать тебе лучше в тот же день. Все будут расстроены, так что не стоит тебе затягивать визит и расстраивать их еще больше, — сказал он, после чего раздались гудки отбоя.

Я дрожащей рукой положила трубку и разрыдалась. Осгар обнял меня и принялся покачивать, как я обычно делала, когда кто-то из мальчиков расстраивался. Мы решили, что ему не стоит ехать на похороны, потому что его присутствие только подлило бы масла в огонь. Осгар понимал, что Манц не слишком ему обрадуется, и не хотел становиться причиной скандала в такой день.

Я приехала в Глазго и села в такси. Мать переехала из района, который называла «маленьким Пакистаном», после того как я сбежала из дому, а Манца посадили в тюрьму. Сайбер сказал, что ей тяжело было оставаться там, где люди знали о случившемся. Я вошла в дом и увидела Сайбера, ожидавшего меня в коридоре. Я протянула руки, чтобы обнять брата, но тот отстранился. Я подавила желание всхлипнуть, а Сайбер опустил взгляд в пол и указал на одну из дверей.

— Женщины там, — сказал он.

Я туго обернула вокруг головы шарф и шагнула в комнату. На полу сидели человек десять женщин, они плакали и читали молитвы. Тара, Ханиф и Мена сидели в центре комнаты. При виде Мены у меня екнуло сердце, и я пошла к сестрам со слезами на глазах. Тара подняла на меня взгляд. Мне до боли захотелось, чтобы она обняла меня. Мы никогда не были близки, но приходились друг другу родными сестрами, и наш отец только позавчера скончался. Мне хотелось скорбеть вместе с ними, разделить то единственное, что было для нас общим.

— Не садись здесь, — сказала Тара. — Сядь там. — Она указала на пустующий угол рядом с камином.

Я задержала на сестре взгляд и увидела, как полыхнули гневом ее глаза. Я кивнула и села туда, куда она мне указала. Остальные женщины беспокойно ерзали и кивали, когда я переводила на них взгляд.

Но как бы ни относилась ко мне Тара, она не могла помешать мне скорбеть об отце и молиться, чтобы он попал в лучший мир и обрел счастье.

Мужчины, родственники покойного, — Манц, Сайбер, Салим, Башир и еще несколько человек, которых я не узнала, — вошли с гробом отца и оставили его здесь, чтобы мы могли попрощаться: женщинам не позволялось ходить на кладбище. Ни один из мужчин не взглянул в мою сторону. Тара, Ханиф и Мена подошли к гробу, поддерживая друг друга и громко рыдая.

Я не поднимала голову и могла видеть лишь подбородок Манца. Мне вовсе не хотелось встречаться с ним взглядом. Я боялась, что он мгновенно выйдет из себя. Мне было страшно, потому что я не знала, как он может себя повести, но вокруг находилось так много людей, подруг матери и просто знакомых, и я надеялась, что он не станет скандалить при них.

Я поднялась и с дрожью в коленях подошла к гробу. Лицо отца выглядело таким спокойным… Слезы потекли у меня по щекам. Он казался моложе, чем тогда, в больнице. Я могла думать лишь о том, как быстро пролетели годы и как глупо, что мы не поддерживали с ним отношения, пока не стало слишком поздно.

Женщины обняли Тару и Мену, утешая их. А потом мы все стали читать молитвы. Мужчины подняли гроб и понесли его к выходу. Я отвернулась, чтобы не видеть лица Манца.

— Пока, папа, — прошептала я, когда гроб выносили из комнаты.

Несколько минут спустя ко мне подошла Танвир.

— Думаю, тебе лучше уйти, — сказала она.

У меня перехватило дух.

— Но я хочу остаться, чтобы помолиться на третий день.

— Тебя не оставят ночевать.

Я собрала в кулак всю свою волю и как можно искреннее произнесла:

— Спасибо, что сообщили о папе и дали возможность попрощаться.

С этими словами я покинула дом.

После смерти папы я несколько раз приезжала в Глазго. Я чувствовала себя чужой среди родственников, но хотела попытаться узнать братьев, сестер и мать, будучи равной им, а не в качестве девочки для битья. После того как папа умер, мать связалась со мной и попросила приехать в гости. Я не сразу узнала зачем. Дело было не в том, что мать боялась собственной смерти и хотела повидаться с внуками, пока была жива. Во время нашего первого визита, спустя примерно шесть месяцев после похорон папы, она сообщила мне причину: она хотела, чтобы я ушла от Осгара. Она думала, что сможет уговорить меня вернуться. Мать твердила мне: «Мы простили тебя за то, что произошло. Только возвращайся и лети в Пакистан, к своему мужу».

Я недоумевала.

— Простили меня — за что?

— За то, что ты сбежала из дому.

— Я не сделала ничего дурного.

После таких разговоров я расстраивалась и возвращалась домой разочарованной, потому что мать по-прежнему считала меня никчемной, я по-прежнему подводила ее. Осгар прекрасно справлялся с моим настроением после таких поездок. Он заранее знал, что будут говорить родственники, и готов был меня успокаивать.

Мать жила с Салимом, его женой и двумя их детьми. Салим держал мясной магазин и хорошо зарабатывал. Во время первых посещений я чувствовала себя не в своей тарелке, потому что отношения между мной и матерью были очень напряженными. Она почти не разговаривала со мной, спрашивала только, как у меня дела, и уходила к себе, жалуясь на головную боль.

Шахад, жена Салима, была нашей дальней родственницей из Пакистана. Добрая молодая женщина, она всегда улыбалась мне, когда я приезжала в гости. Однажды, во время моего третьего визита, когда все ушли на работу или в школу, а мать, как всегда, лежала в постели, Шахад подсела ко мне в гостиной и спросила, что произошло между нами — между мной и моей семьей — и почему все так холодно ко мне относятся.

— Они ведь наверняка рассказывали тебе, — ответила я.

— Да, свою версию. — Шахад посмотрела в чашку с чаем. — Но ты не похожа на человека, которого они описывают.

Я шумно сглотнула.

— Что они обо мне говорили?

— Что ты нехорошая, что с тобой не стоит знаться. — Шахад посмотрела мне прямо в глаза. — Но мне ты кажешься хорошим человеком.

Я приложила палец к губам.

— Тс-с. Тебе попадет, если мать это услышит.

Мы захихикали и с этого момента стали подругами.

Я рассказала невестке, что выросла в детском доме (о чем ей не говорили), о том, как я вышла замуж в тринадцать лет, а в четырнадцать стала матерью. Меня не удивило, что об этих подробностях они тоже «забыли» упомянуть.

Когда я завершила рассказ, Шахад сказала:

— Очень смело с твоей стороны приезжать сюда.

— Я хотела дать им второй шанс, позволить узнать меня и моих детей. Но если они не хотят этого, что ж — это их потеря, не моя.

Позднее, когда с нами была мать, Шахад упомянула в разговоре Манца, и мать удивила меня, сказав:

— Ты ведь знаешь, какой Манц: сначала делает, а потом думает.

Говоря это, мать посмотрела на меня, и я почувствовала, что больше ничего не узнаю о том, что происходило до суда. Манц заявил: «Я верну ее, пусть даже в мешке для трупов» — и переубедить его никто не смог бы.

Когда мать вышла из комнаты, Шахад сказала:

— Твоя мать очень больна. Она не остается в Глазго подолгу, астма сильно мучает ее, поэтому она большую часть времени проводит в Пакистане, а сюда приезжает только переждать самые жаркие месяцы.

Я всегда знала, что мать больна. Бог свидетель: она всех нас ставила об этом в известность своими плевками и жалобами на головные боли, но собственно диагноз мне никогда не был известен. У нее развился диабет, и она плитками поедала шоколад, потому что иногда ей жутко хотелось сладкого. Ее здоровье настолько расстроилось, что рядом с ее кроватью стоял кислородный баллон, и при необходимости она дышала кислородом.

Шахад вздохнула.

— Думаю, ей и правда стоит позабыть прошлые обиды. Если она сделает шаг тебе навстречу, все остальные последуют ее примеру.

Так и произошло, постепенно, в течение следующих трех лет. Я приезжала навещать мать, когда та в летние месяцы бывала в Глазго, иногда даже оставалась ночевать в ее доме. Я чувствовала, что теперь, когда я уверена в себе и знаю, что дома меня любят и ждут Осгар и мальчики, свидания с матерью придавали мне сил. Способность смотреть ей в глаза — хотя она, как всегда, отводила взгляд — была для меня мерилом успешности в жизни. Глядя матери в глаза, я чувствовала, как уходят мои страхи и ненависть.

Я виделась с Меной, когда приезжала в Глазго. Они с мужем купили дом напротив того, где жила мать. Поначалу она не решалась заговорить со мной, даже когда мы были одни, словно боялась открыть, что у нее на сердце. Поэтому первый шаг сделала я, заговорив с ней.

— Я очень скучала по тебе. И Азмир тоже.

Сестра взглянула на меня и прошептала, будто нас кто-то подслушивал:

— Я тоже по тебе скучала.

Потом Мена рассказала, как все изменились, когда я уехала. Мать стала гораздо спокойнее, и из-за моего побега Мену не стали рано выдавать замуж.

— Я вышла замуж в двадцать один год, — с гордостью сказала она.

Я улыбнулась, осознав, что мой поступок хоть что-то изменил к лучшему.

Со временем пришла пора познакомить Азмира с бабушкой. Но перед тем как сделать это, пришлось рассказать мальчику о его настоящем отце. Осгар растил Азмира как родного сына, но теперь, когда мальчику было уже больше десяти лет, я решила, что пора открыть правду. Я почему-то была уверена, что мать не упустит возможности упомянуть об этом, и хотела, чтобы Азмир узнал все от меня.

Поэтому однажды днем, незадолго до планируемой поездки в Глазго, когда Осгар был на работе, а Азим играл с друзьями, я сказала Азмиру, что нам надо поговорить.

Сын сидел напротив и смотрел на меня, а я не знала, как сказать ему, что его биологическим отцом является какой-то мужчина, живущий в Пакистане, который и пальцем не пошевелил, чтобы иметь возможность общаться с ним. Я глубоко вздохнула и начала рассказ. Азмира, похоже, не удивило известие, что я вышла замуж и забеременела в столь юном возрасте. В конце концов, он был уже достаточно взрослым и сам мог разобраться в цифрах. Потом я сказала, что он был ангелом, принесшим мне спасение, что благодаря ему я перестала думать о самоубийстве. И что именно он дал мне силы освободиться от семьи.

— Прости, что не рассказала тебе всего этого раньше, — закончила я. — Я пойму, если ты захочешь поехать к нему.

Азмир посмотрел на меня и улыбнулся.

— Не-a. С чего бы мне этого хотеть? — Он пожал плечами. — Может быть, в будущем, если почувствую в этом необходимость.

Сын крепко меня обнял и пошел играть в футбол с соседскими мальчишками.

Когда спустя несколько недель мы приехали в гости к матери, не успела я представить Азмира, как она тут же выпалила:

— Твой настоящий отец живет в Пакистане.

Азмир только пожал плечами и сказал:

— Да, я знаю. И что?

Я чуть не лопнула от гордости. И сдерживаемого смеха. На лицо матери стоило посмотреть — лишенная возможности вселять страх, она чувствовала себя неуверенно.

Со мной мать тоже пыталась поговорить об Афзале:

— Он теперь женат; ты упустила свой шанс. Но если мы уговорим его, он все-таки примет тебя назад.

Я даже не подала виду, что слышу ее слова, поэтому она сделала еще одну попытку.

— Знаешь, у него ведь только дочери, а сына пока нет.

На эту реплику я тоже не обратила внимания, и мать вскоре прекратила меня донимать.

Я продолжала приезжать в Глазго. Азмир время от времени составлял мне компанию, но только он, потому что мать ясно дала понять, что не хочет видеть ни Осгара, ни Азима. Не знаю почему, но я возвращалась туда снова и снова, каждый раз чувствуя одно и то же: мать по-прежнему не принимает меня такой, какая я есть, какой я стала.

Когда Азиму было почти двенадцать, я взяла его с собой, потому что он хотел познакомиться с моей матерью и посмотреть, чем мы занимаемся, когда приезжаем к ней в Глазго. У меня язык не повернулся сказать сыну, что его там не ждут, поэтому в следующий раз мы отправились в Глазго втроем — Азмир тоже поехал. Мы купили цветы, а пока ехали в поезде, я переживала, но не подавала виду. Я не знала, чего ожидать от матери, как она себя поведет, ведь я не предупредила ее, что взяла с собой Азима, — я знала, что, если спрошу позволения, она откажет. Но я также знала, что буду рядом, если мать отвергнет его. Я защищу сына, приду ему на выручку, как и положено настоящей маме.

Мать, однако, меня удивила. Мы вошли в дом, и я представила Азима, нервно поглядывая на нее:

— Это твой внук Азим.

Она пару мгновений смотрела на него, а потом сказала:

— Иди же ко мне, разве ты не хочешь обнять бабушку?

Мать обняла Азима и посмотрела на меня через его плечо, и в этом взгляде были признание и одобрение, означавшие для меня многое.

Я испытала удовлетворение, ощутила успех, почувствовала, что достигла всего, чего хотела. Причиной, по которой я снова и снова возвращалась в Глазго, было засевшее глубоко в душе желание, чтобы мать когда-нибудь дружески потрепала меня по плечу. Теперь я это поняла. Я нуждалась в одобрении матери, хотела знать, что она гордится мной, достигшей в жизни многого. Лишь теперь я почувствовала, что могу осуществить все, что только задумаю.

Я продолжала время от времени навещать родственников. Я смогла даже научиться любить мать — в некотором смысле. У нас не были обычные отношения матери с дочерью, но своего рода мир между нами все же наступил. Я осознала, что если мать может простить старые обиды, то и я должна сделать то же самое. Если бы не то жестокое подобие брака, не было бы моего чудесного сына Азмира. Да и в дальнейшем жизнь, наверное, сложилась бы иначе, я бы не вышла замуж за Осгара, и у нас не родился бы Азим. Может быть, я вообще не была бы счастлива.

* * *

В январе 2001 года мне позвонила Тара, чтобы сообщить о смерти матери в Пакистане, но слезы не давали ей говорить, и она отдала трубку старшей дочери, которая сказала, что мать умерла и все собираются на ее похороны.

— Вы тоже должны поехать, — сказала она.

Повесив трубку, я расплакалась. К своему удивлению, я ощутила горечь утраты. Мне вспомнилось высказывание, которое я когда-то прочитала: если кто-то не любит тебя так, как тебе хотелось бы, это еще не значит, что тебе не дарят всю любовь, на которую способны. В этот миг я осознала истину — мать просто была человеком, который не мог дарить много любви.

Я сообщила печальную новость Осгару, и мы решили, что мне следует поехать на похороны. Он сказал мне:

— Лети, простись с ней. Так будет правильно.

Кроме горя я испытывала еще и тревогу. Я знала, что должна лететь, и на самом деле этого хотела, но мне было страшно. Я собиралась туда, где обитали мои кошмары.

Осгар поговорил со своим братом и сообщил мне:

— Я договорился, что ты остановишься у моего брата. Он организует машину и шофера, и тот каждый день будет отвозить тебя в дом матери. Шофер будет дожидаться тебя и забирать назад. Так мы все будем знать, где ты находишься, и ты всегда сможешь уйти оттуда, если почувствуешь себя неуютно.

Мне удалось в тот же день оформить срочную визу в Пакистан и купить билет на самолет. Манц уже был на месте. Он находился с матерью, когда та умирала. Мена, Тара, Сайбер и Салим тоже успели на похороны, так как они действовали сообща. Я сама организовала свою поездку. Во время перелета я слушала диски с записями лекций по самопомощи, чтобы набраться сил перед будущими испытаниями. Как раз перед посадкой я дослушала лекцию о том, как бороться со страхами, — в течение нескольких следующих дней это очень помогло.

Вечером меня уже встречали в доме деверя, и весь следующий день я отдыхала. В каком-то смысле я была даже не рада этой передышке, потому что появилось время поразмышлять, подумать, что я здесь делаю. А что, если отец Азмира здесь и захочет поговорить со мной? Я не видела его уже двадцать лет и не думала о нем, потому что никак не была с ним связана. Мысли догоняли одна другую. Промучившись так несколько часов, я решила, что нужно быть сильной, не прятаться от собственных страхов и решать проблемы по мере их поступления — если они вообще возникнут.

Мусульмане считают, что чем раньше похоронить тело, тем лучше, однако траурные церемонии длятся целый месяц. Поэтому хотя я и не успела на сами похороны, но присутствовала на последующих церемониях, которые начались на следующий день. Главные церемонии совершаются в первые три дня после того, как тело предали земле. Они устраиваются для семьи, а для других родственников и друзей, которым дольше добираться, устраивают церемонии следующие десять дней. В этот период все, кто знал мать, сидели на полу и молились за нее: мужчины в доме (в комнатах с работающими вентиляторами), а женщины снаружи. Женщины больше разговаривали, чем молились.

Сестра Осгара пришла, чтобы переночевать вместе со мной. Она отвлекала меня от тяжелых мыслей и рассказывала, кто чем занимается. Я так устала, что заснула под звуки ее голоса.

На следующий день я собиралась уже уходить, но тут ко мне подбежала невестка:

— Не ходи одна. Возьми с собой Нуру, домработницу. Нужно, чтобы кто-то был с тобой рядом и мог забить тревогу, если что-то случится, — сказала она.

Я поблагодарила ее, и мы с Нурой сели в машину. Шофера тоже попросили присматривать за мной. У меня от волнения так пересохло в горле, что я не могла произнести ни слова. Впрочем, шофер говорил за двоих.

— Ни о чем не волнуйся, сестра. Я знаю, куда еду, и, если тебе что-нибудь понадобится, я всегда буду готов прийти на помощь. Купим по пути лепестков роз и ароматических палочек?

— Что? — спросила я.

— Ты бы хотела сначала поехать на могилу матери? Не волнуйся, я буду рядом.

— Да.

— Тогда купим по дороге лепестков. Вы, люди из Англии, не знаете обычаев, но не переживай, я помогу.

Я не понимала, о чем он говорит, и просто кивнула в ответ.

Мы ехали мимо базара, и шофер остановился у пары ларьков, чтобы купить лепестков роз и ароматических палочек. Дорога заняла около двадцати минут, и все это время я смотрела в окно, а шофер сыпал информацией, как заправский гид. Я пыталась зацепиться взглядом за что-нибудь знакомое.

— Вот дом твоей матери, — сказал шофер, указывая на одно из строений; он, не останавливаясь, свернул на какую-то улочку. — Твоя мать похоронена вон там.

Мы ехали еще пару минут, а потом шофер остановил машину. Я выглянула из окна и увидела слева фермерские угодья и небольшой клочок голой земли с тремя холмиками.

— Вон та могила свежая, наверное, там твоя мать, — сказал шофер, вручая мне пакет с лепестками. — Можешь осыпать ими могилу. С этой стороны ее ноги, а с этой — голова, — пояснил он.

Реальность застала меня врасплох. Вот холмик земли, а под ним — все, что осталась от моей матери. Вплоть до этого момента я ничего не ощущала, меня наполняла немота. Я подумала: «Надеюсь, ты попала на небеса, правда надеюсь». Я подумала, какой всесильной была при жизни мать, а теперь превратилась в ничто. Воистину, прах ты и прахом станешь. Я не плакала, мне просто было жаль ее. Я рассыпала лепестки роз по холмику. Под ним было то, что казалось мне ничем, и тем не менее тут покоилась моя мать. Я зажгла ароматическую палочку и поставила ее на холмик. Шофер и служанка оставили меня на несколько минут и ждали у машины. Увидев могилу матери, я почувствовала, что стала сильнее. Я подумала, что готова столкнуться с тем, что ждет меня в доме матери, что бы это ни было; я смогу за себя постоять.

С этими мыслями я вернулась к машине, и мы поехали. Оказавшись в селении при свете полуденного солнца, я огляделась по сторонам и подумала, что оно выглядит меньше, чем я помнила, и все здесь не такое уж устрашающее, каким представлялось двадцать лет назад. Я открыла ворота и прошла во двор дома матери. Я не узнала никого из женщин, что сидели на полу и читали молитвы. Поникшее дерево по-прежнему росло во дворе и даже стало выше, чем мне помнилось. Двор выглядел, как и раньше, только сбоку к дому пристроили какое-то помещение. Я вошла внутрь, где, как и снаружи, все осталось точно таким же. Те же две кровати и вентилятор в углу.

Тара и Мена сидели на одной из кроватей. Они, увидев меня, расплакались. Я не знала, обнимать их или нет, но тут Тара поднялась и протянула ко мне руки. Я шагнула навстречу сестре и обняла ее. Я не могла плакать, мне было грустно, очень-очень грустно, но плакать я не могла. Обняв Мену, я села на кровать рядом с сестрами. Я спросила, где Манц, и Тара сказала, что он где-то здесь. Я переживала по поводу встречи с ним, но знала, что мне ничего не грозит, потому что здесь Сайбер, кроме того, со мной Нура, а снаружи ждет водитель. Я не была многословной, как и Тара с Меной. Они спросили, как я добралась, где остановилась и все в том же духе. Молчание не было напряженным, просто не время было вести разговоры.

Через несколько часов Манц вошел в комнату и посмотрел на меня. Я поднялась с кровати, не зная, что делать и что говорить. Он подошел ко мне, и я внутренне сжалась, подумав: «Что он собирается сделать?» Но он только сказал:

— Я рад, что ты приехала. Мать умерла у меня на руках и перед смертью сказала, что хочет, чтобы мы с тобой перестали враждовать. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Манц подошел еще на шаг и неуклюже обнял меня.

Я кивнула. Я понимала, что мы никогда не станем друзьями, но теперь наши отношения, по крайней мере, не выйдут за рамки цивилизованных и можно больше не бояться брата.

В этот момент в комнату вошли Сайбер и Салим.

— Эй, ты все-таки приехала!

Они были рады меня видеть. Сайбер даже назвал меня Сид. Я растрогалась.

В этот день пришло не очень много женщин, чтобы помолиться за мать, однако завтра все будет иначе, потому что церемония третьего дня является важной вехой траурного периода. Перед тем как я ушла, Тара попросила меня быть завтра как можно раньше, около половины девятого утра. Назад мы ехали уже в сумерках, солнце закатывалось за горизонт. Люди возвращались домой медленно, утомленные тяжким трудом, лошади и телеги не спеша тарахтели по рытвинам дороги. Я тоже чувствовала себя обессиленной.

На следующий день какие-то женщины уже сидели во дворе и читали молитвы, когда я в восемь пятнадцать подъехала к дому матери. В конце двора были поставлены три стула, и я подумала, что на них будем сидеть мы, но все равно сначала зашла в дом. Тара сидела на кровати, вид у нее был усталый. Она подняла на меня взгляд и сказала:

— Мне нравится, как ты оделась. Мы весь день будем сидеть на улице, так что нужно утепляться.

На мне были голубой шальвар-камиз, вязаная кофта и теплая черная шаль. Я не ожидала услышать что-то подобное от Тары, а потому смогла пробормотать в ответ лишь просто «спасибо».

После завтрака людей во дворе стало больше, поэтому мы обмотали шарфами головы и пошли к стульям. Я села на крайний, Мена посередине, а Тара с другой стороны. Я огляделась и заметила, что женщины смотрят на меня, отчего мне стало как-то неуютно. Я наклонилась к Мене и прошептала ей на ухо:

— Они смотрят на нас, будто мы иностранки какие, в чем дело?

— Молчи, не смеши меня.

— Что она говорит? — спросила Тара.

— Она говорит, что на нас смотрят, как на иностранок, — ответила Мена.

Тара наклонилась за спину Мены, чтобы никто не видел ее лица, улыбнулась и сказала:

— Знаешь, ты права.

В этот момент ко мне подошли какие-то люди.

— Твоя мать говорила, что мы можем повидать мальчика.

Я подняла взгляд и увидела пожилую женщину.

— Ты знаешь, кто я, я Фозия, сестра Афзала.

Я собиралась ответить: «Нет, я вас не узнаю», но вместо этого сказала:

— Прошу прощения?

— Твоя мать говорила, что мы можем повидать мальчика, — холодно повторила она.

— Какого мальчика?

Я была в растерянности.

— Нашего мальчика.

И тут наступило прозрение: она говорит об Азмире. Я посмотрела на Тару, но та лишь пожала плечами. Я сказала:

— Пожалуйста, не надо сейчас этого делать.

Женщина проигнорировала мои слова и продолжала настаивать:

— Мы хотим увидеть мальчика.

Я вздохнула.

— Ладно, хотите, значит, устроить сцену, да? — Мой голос становился громче. — Хотите всех здесь расстроить? В такую минуту? Не думаю, что так следует поступать.

Фозия удивленно на меня посмотрела и попятилась к выходу. Возможно, она не ожидала, что я дам ей отпор.

— Моего мальчика зовут Азмир, — прошептала я ей вслед.

Я пробыла в Пакистане две недели, каждый день приезжала в дом матери и каждый вечер возвращалась к деверю.

Вернувшись в Англию, я спала и спала, вымотанная поездкой. Но была довольна и даже горда тем, что решилась на нее. Я помирилась с матерью до ее смерти, и это было хорошо. Я знаю, что пустота в душе — место, где должна была поселиться бескорыстная любовь моей матери, — никогда не заполнится. Прошли годы, прежде чем я поняла, откуда это ощущение пустоты, но мне все легче и легче уживаться с ним.

Несмотря на все это, она была частью меня, а я — ее частичкой, и именно по этой причине я поехала в Пакистан. Я хотела с ней попрощаться. Это значило, что я покончила с тем, что меня тревожило. Мать знала, что делала, когда била меня, потому что ни разу не ударила по лицу. Была ли она злой? Не думаю. Она была нездорова, очень нездорова, и, поскольку она не нянчилась со мной с самых первых дней моей жизни, ничто, наверное, не мешало ей обращаться со мной, как с непослушной рабыней. Я раздражала ее, причиняла ей неудобства. Она не любила меня.

Ненавидела ли я ее? Нет. Ненавижу ли я ее сейчас за то, что она со мной делала? Не совсем, она умерла и не может больше причинить мне вред. Любила ли я ее? Нет, не совсем, не так, как я люблю сыновей, как положено дочери. Я хотела любить ее, однако она мне этого не позволяла. Но я на самом деле боялась ее.

Меня ждала еще одна, последняя, неприятная встреча. Я узнала от Тары — которая, конечно, не упустила случая позлорадствовать, — что мое замужество в Пакистане было не просто так организовано матерью. Мой дядя проиграл много денег, очень много, и пообещал откупиться хорошенькой пакистанкой с английским гражданством. Мать больше волновалась о долге брата, чем обо мне. Пожалуй, чего-то такого следовало ожидать.

21

Шрамы на моем теле, хотя и несравнимые с душевными ранами, до сих пор не сошли. Они служат мне картой, путеводителем по прошлому, повествующим о дороге, которую мне пришлось пройти, чтобы оказаться там, где я сейчас нахожусь. Все, что произошло со мной, сделало меня сильнее. Теперь я научилась добиваться поставленных целей. Поэтому я и решила взяться за написание этой книги, хотя с двенадцати лет не ходила в школу.

С Осгаром я научилась любить; я снова могла доверять людям — благодаря новым друзьям, которых нашла в Манчестере. Близкий друг позаботился, чтобы меня приняла местная пакистанская община и чтобы мне нечего было опасаться. И я кое-чего добилась в жизни.

Мне повезло провести первые семь лет жизни в детском доме. Крепкий фундамент любви, заложенный там, помог мне выстоять, пройдя через испытания, обрушившиеся на меня в последующие годы. Меня учили любить, а не ненавидеть, прощать и жить дальше. Я благодарна за то, что со мной произошло, пусть и не за то, как это происходило. Теперь мне думается, что отец дал бы мне больше свободы и обращался бы со мной, как с обычным ребенком, но мать понимала, что в таком случае она полностью потеряла бы надо мной контроль, а ее это не устраивало. В ее понимании необходимо было контролировать детей и заставлять их следовать традициям, нравится им это или нет. Именно поэтому существуют сплоченные азиатские общины, не желающие впускать в свой круг западный мир. Раньше полиция, социальные службы и организации здравоохранения обходили их стороной, но теперь ситуация меняется. Я считаю, что это давно уже надо было сделать. Я хочу сказать: как можно знать о нуждах сообщества, если никогда не окунался в его жизнь?

В наши дни все еще заключаются насильственные браки, людей продолжают убивать во имя чести. Я одна из тех, кому повезло сбежать и остаться в живых, чтобы рассказать свою историю. Правительство помогает людям осознать проблему насильственных браков, но я полагаю, что внутри сообществ, которые считают это нормальным, должны произойти большие изменения.

В 1990 году я получила первую оплачиваемую работу, устроившись в местный офис иммиграционной службы. К концу этого десятилетия я снова взялась за учебу, хотя последний раз была в школе в двенадцатилетнем возрасте, и получила Общенациональное свидетельство о профессиональном образовании по специальности «Путешествия и туризм». Освоив эту профессию, я работала в аэропорту Манчестера, проверяла документы пассажиров. Позднее создала местную ассоциацию жителей и в результате познакомилась с большинством членов городского совета и его руководством. Участие в деятельности совета позволило нам получить не один миллион фунтов на ремонтные работы в районе.

В мае 2007 года я стала кандидатом лейбористской партии от Мосс-Сайда на выборах в местный совет. За меня проголосовало вдвое больше человек, чем за всех остальных кандидатов, вместе взятых. Я говорю об этом не для хвастовства, а чтобы отметить, какой путь мне удалось пройти.

* * *

Иногда, когда я расчесываю волосы, они опускаются на уши, и я вдруг вспоминаю, что этого хотела от меня мать, — она всегда говорила, что у меня такие же волосы, как у нее, и я должна причесываться, как она, — и быстро заправляю пряди за уши. Мне не хочется, увидев свое отражение в витрине магазина, вспомнить о нравоучениях матери.

Одна строчка в моей карточке из регистра социальных служб сильно меня задела. Анонимный автор, составляя отчет о проведенной со мной и Меной работе, сослался (или сослалась) на мнение социального работника, точно не знаю, на кого, но думаю, что это была тетушка Пегги: «Социального работника беспокоит, что дети все больше привыкают к английскому образу жизни, и, если в будущем будет предпринята попытка реабилитации, это будет очень сложно сделать».

Мне было около трех лет, когда это писалось, и я еще четыре года не возвращалась в семью для «реабилитации». Назвать этот период моей жизни «сложным» сначала казалось мне оскорблением. Но, став тем, кем я сейчас являюсь, замужней женщиной, имеющей двоих сыновей, я оглядываюсь на те времена и осознаю, что преодолела эти трудности благополучно, успешно, триумфально.

Несколько недель назад мы с Осгаром и мальчиками пошли прогуляться. Пока сыновья играли в футбол, мы с мужем забрались на небольшой холм в центре парка. Стоя на вершине и вспоминая, как я когда-то искала убежища в подобных местах, будь то уединение обезьяньих холмов в Уолсолле или рощица в Пакистане, я подумала о маленькой напуганной девочке, какой я была раньше, одинокой и несчастной. Я повернулась к Осгару, прижалась к нему, слушая, как смеются мои сыновья, гоняясь друг за другом с мячом, и засмеялась вместе с ними, наконец счастливая.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотела бы выразить особую благодарность тетушке Пегги, Амине Хан, Саре, Тери Гаррисон, Юдит Джури, Денису Пеллетье, Обществу писателей Южного Манчестера, Бру Догерти, Хамфри Прайс, Элеоноре Брайн, Хелен Хоксфилд и Никки Бэрроу.

Спасибо вам за поощрение и поддержку, без которых я не написала бы свою историю.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Имеется в виду начальная школа, которую в Великобритании дети начинают посещать с 5 лет. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Утро наступило» («Morning Has Broken») и «Все так ярко и прекрасно» («All Things Bright And Beautiful») — популярные христианские гимны.

3

Кабельная перемычка используется для запуска двигателя от постороннего источника питания.

4

«Паутинка» — конструкция для лазания (обычно на детской площадке).

5

«Знаменитая пятерка» и «Секретная семерка» — произведения известной английской писательницы Энид Мэри Блайтон, автора свыше 600 книг для детей.

6

Нэнси Дрю — персонаж популярных в США «детективов для домохозяек», написанных коллективом авторов под общим псевдонимом Кэролайн Кин. Книги выпускаются в США с 30-х годов XX века до настоящего времени. По книгам было снято множество фильмов, кроме того, выпущена популярная серия игр-квестов, которые выходят с периодичностью примерно раз в год/полгода.

7

«Отважные мальчишки» — серия детских книг.

8

Масала — пряная смесь из нескольких специй, измельченных в порошок.

9

Болливудом называют киноиндустрию индийского города Мумбай (бывш. Бомбей), по аналогии с Голливудом в Калифорнии, США. Слово «Болливуд» соединяет два названия: Бомбей и Голливуд. Ежегодно на киностудиях Болливуда выпускается порядка 200 фильмов, в основном на языке хинди, но также на урду и пенджаби.

10

Тизвас» — утренняя детская передача, которая шла по субботам. Слово «тизвас» (tiswas) означает состояние суматохи, неразберихи, а «официально» расшифровывается так: «Сегодня суббота, смотри и улыбайся» («Today Is Saturday, Watch And Smile»).

11

«Снэпы» — жевательные батончики с фруктовым вкусом и хрустящей серединкой.

12

«Блэкджеки» — популярные в Великобритании жевательные конфеты, от которых язык становится черного цвета.

13

«Фруктовый салат» — жевательные конфеты со вкусом малины и ананаса в розовой с желтым обертке.

14

«Моджос» — фруктовые жевательные конфеты.

15

Томас Селлек, более известен как Том Селлек (англ. Tom Selleck; род. 29 января 1945 года, Детройт, штат Мичиган, США), — американский актер, сын словацкого русина и американской шотландки. Много снимался в вестернах. Получил широкую известность после исполнения главной роли в телесериале «Частный детектив Магнум». Также снимался в сериале «Друзья» в роли Ричарда Бёрка, бойфренда Моники.

16

50 ярдов — приблизительно 46 метров.

17

«Старски и Хатч» — известнейший американский сериал середины 70-х годов, первый из множества фильмов о полицейских-напарниках.

18

Кули — в некоторых странах Азии: чернорабочий, грузчик, носильщик.

19

Чатни — индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа.

20

5 фунтов — приблизительно 2,3 кг.

21

Чип-шоп — магазин, торгующий горячей пищей (жареной картошкой, рыбой, пирожками, сосисками, курицей).

Content

Самим Али, Хамфри Прайс
Проданная замуж

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания