Андрей Таманцев

Молчание золота

Вы все хотели жить смолоду,

Вы все хотели быть вечными, –

И вот войной перемолоты,

Ну а в церквах стали свечками.

А. Чикунов

В романах серии «Солдаты удачи» все события взяты из жизни. Мы изменили только имена героев. Почему? Это нетрудно понять: слишком тяжела и опасна их работа. Каждый из них всегда на прицеле, вероятность избежать смерти приближается к нулю… Имеем ли мы право лишать таких людей надежды на завтрашний день?..

На границе Албании и Македонии образовался Золотой треугольник, контролируемый наркомафией. Нужно разоблачить албанских наркобаронов, вычислить разработчика нового сильнейшего галлюциногена и выяснить, кто покушается на сокровища любимой жены самого Тамерлана. Команда спецназовцев Сергея Пастухова вновь попадает в круговорот преступлений и таинственных происшествий. Но занавес, скрывающий тайну, приподнимается, и мистика оборачивается мистификацией…

ПРОЛОГ

Албания и Греция, лето 2001 года

1

Вошедший задержался у порога, словно остерегаясь войти в дом.

— Здравствуй, Арбен.

— Приветствую тебя, — ответил вальяжно развалившийся в кресле хозяин — очень толстый, густо заросший бородой едва ли не до самых глаз человек. — Я-то здравствую. А вот у тебя, я слышал, возникли большие проблемы. И если ты их не решишь, то может так статься, что ты будешь здравствовать не очень уж долго. Да не морщись, не морщись. Арбен Гусеница видит тебя насквозь.

Говоря это, полуголый — в одних трусах — хозяин пошевелил своими сосисочными пальцами, за которые и получил прозвище, леденящее кровь самым разным людям по всей Европе и даже в далекой Америке: эти пальцы, поросшие черным волосом и непрестанно шевелящиеся, были схожи с тошнотворным клубком живых гусениц. Хотя поговаривали, что еще лет пять назад Арбен Гусеница был совершенно иным: подтянутым, молодым и красивым. Но сытая и расслабленная жизнь порой портит людей даже внешне…

— Ну говори давай, зачем пришел, иначе я просто потеряю терпение, — поторопил он гостя. — Мое время нынче дорого. Кстати, давно хотел спросить — отчего у тебя такое дурацкое прозвище?..

— Дурацкое?

— Ну а то! Конечно, дурацкое. Вот у меня сразу понятно: Арбен Густери по прозвищу Гусеница. — И, словно иллюстрируя справедливость клички, Арбен опять пошевелил мохнатыми пальцами, вызвав у посетителя новый спазм отвращения. — А у тебя — непонятно что за прозвище — Мантикора!.. Это вообще что такое? Жратва такая, да? Итальянская, а?

«У тебя, жирная скотина, если не о деньгах и наркоте речь, так о жратве, — проскочило в голове его собеседника, — придурок!.. Сколько человек поставят мне памятник при жизни, стоит мне схватить вон тот ножичек и вогнать в твое волосатое сальное брюхо, набитое жратвой! А — нельзя… — Посетитель вздохнул про себя. К несчастью, эта тварь является, как это ни печально, ключевой фигурой в нашем деле, и сейчас убирать его не ко времени… Раньше он уберет меня… если что».

Вслух же были сказаны совершенно иные слова:

— Мантикора, уважаемый Арбен, — это такое мифическое существо, у которого тело льва, человеческая голова, крылья летучей мыши и хвост скорпиона, которым мантикора способна жалить. Мне его дали за… гибкость, что ли. За способность работать, скажем так, сразу в нескольких сферах.

Арбен Гусеница растянул свои толстые губы в длинной липкой улыбке, не открывающей зубов.

— Да ну? — протянул он. — Ишь ты! Тело льва, хвост скорпиона, крылья совы…

— Летучей мыши, — поправил посетитель.

— Ну да, летучей мыши. Ну и тварь! Надо же такое придумать — хвост скорпиона, тело льва!.. Да еще башка человеческая! — Арбен оскалил желтые лошадиные зубы и сплюнул прямо на ковер, поражающий дорогой красотой и тонкостью выделки. — Ну ладно! Это все как бы предисловие. А чего все же надо-то?

Человек по прозвищу Мантикора поднял на Арбена темные глаза, и смутное сомнение промелькнуло в его взгляде…

2

То же время, Москва

Сергей Пастухов, бывший капитан спецназа

— Арбен Густери по прозвищу Арбен Гусеница, — выговорил я, косясь на одного из лучших бойцов своей команды Ивана Перегудова, именуемого среди своих Доком, — наркобарон, руководитель картеля «Кукеш»…

— Как? — переспросил Док.

— «Кукеш». Это не от русского «кукиша», понятно, хотя тот неприличный знак Гусеница и его бойцы вот уже несколько лет показывают полиции чуть ли не всех стран Евросоюза. Кукеш — это такой городок на месте, где сливаются реки Белый Дрин и Черный Дрин, в Албании.

— Да, слышал. И что же?

— На границе Албании и Македонии образовался настоящий Золотой треугольник — по аналогии с Азией. Он контролируется наркомафией, одним из отцов которой и является этот Гусеница. Тропоя, Байрам Курри, Кукеш — вот основные географические координаты замечательного места, этого пресловутого треугольника. На границе Албании и Косово. Ты совсем не в теме, Док?

— Просветишь — буду в теме. Что же ты — только-только призвал на подмогу, а уже хочешь всего сразу!

— Да, тут с разбегу, пожалуй, не выйдет. Словом, Док, на сегодня запланирован захват этого самого Гусеницы. Его местонахождение известно. Более того, удалось установить, что сегодня у него назначена встреча с человеком, которого именуют «Мантикора».

— Мантикора? Это что-то из мифологии?..

— Вот именно. И эта самая Мантикора не менее мифологична, чем существо, давшее ей свое имя.

— Это которое с телом льва, с хвостом скорпиона… — принялся припоминать Док.

— Ну да. Скорпион, лев, крылья… Мы даже не знаем, мужчина это или женщина. Для начала…

— О как! Хорошенькое такое начало! И зачем же нам понадобился человек, о котором мы даже не знаем, какого он пола?

— Твоя правда, о самом этом человеке мы знаем мало, — ответил я. — Но дело в том, что под грифом «Мантикора» проходит около четверти всех объемов наркотрафика Ближняя и Средняя Азия — Албания, транзитом через турецкие порты, а иногда и в обход их. Собственно, не тебе объяснять, что албанские наркокартели сейчас контролируют ВЕСЬ товарооборот наркотиков в Европе. Благодаря добрым дяденькам из НАТО, которые заступались за бедных и несчастных албанских косоваров, которых якобы зазря угнетали злобные сербы.

— Да, — сказал Док, — эти албанские страдальцы оказались вовсе не такими уж беззащитными, как об этом говорилось на Западе. Вообще-то я, конечно, слышал об албанских картелях, Пастух. А вот соприкасаться ни с ними, ни с этими самыми косоварами, как ты понимаешь, пока не приходилось…

— Сегодня соприкоснемся, — уверенно сказал я. — Гусеница созрел, его нужно брать. Он находится на острове Керкира, в одноименном городке. Это греческая территория, но она, что называется, в зоне действия картеля Гусеницы. У него там своя вилла на море, которая оформлена на третьих лиц. Надо сказать, этот Арбен Гусеница или Арбен Густери — хитрый албанский страдалец. Очень хитрый. Кстати, говорит по-русски, так как в свое время учился в Москве по обмену. Мы ведь в советское время, где-то до начала шестидесятых годов, Албанию поддерживали, растили, так сказать, борцов с мировым империализмом.

— Ага, — подхватил Док, — а потом мировой империализм сам взялся за Албанию, да еще и Косово прихватил, а теперь ума не приложат, как расхлебать всю эту косовско-албанскую кашу. Недаром албанцев именуют европейскими чеченцами.

— Кстати, у этого Арбена Гусеницы в подручных и чеченцы ходят… В консультантах, так сказать. Они же тоже борются за независимость. Борьба за свободу — вообще самое хорошее прикрытие для разного рода темных дел, как мы с тобой давно уже успели заметить. И вся эта зона на севере Албании, включая Байрам Курри, одновременно является как оплотом мафии, так и базой Армии освобождения Косово. Там очень ловко срастили «бойцов свободы» и откровенных мафиози, которые еще и сицилийскую «коза ностру» за пояс заткнут. Арбен Гусеница вообще интернационалист, — продолжал я, — у него картель комплектуется не по твердо этническому принципу, как другие албанские банды того же толка. У него работают и албанцы, и греки, и боснийцы, и чеченцы, и узбеки с таджиками, и турки. Вот такой институт дружбы народов.

— Его вообще-то кто-нибудь отслеживает?

— Обижаешь! За виллой в Керкире установлено круглосуточное наблюдение. Я туда, чтоб ты знал, послал поработать самого Боцмана. Арбен Гусеница — это такой тип, которого ни на секунду нельзя из-под колпака выпускать, так что Боцман там будет очень кстати. Так вот, план наш, по мысли генерала Голубкова, строится на том, что Гусеница в последнее время начал строить из себя эстета.

— В смысле?

— Ну возомнил себя коллекционером, ценителем древностей. Хотя всю жизнь если в чем и разбирался, то только в наркоте и оружии.

— А что? Для коллекционера и этого уже немало.

— Это точно. Только для Гусеницы его «коллекционирование» — лишь повод для расширения, что называется, сферы контактов. У него теперь в друзьях числятся респектабельные особы. Разного рода скоты, набитые бабками по самое «не могу». Изысканные французы, стильные итальянцы, чопорные англичане, самодовольные американцы. Вся эта публика хочет иметь дело не абы с кем, а с солидным поставщиком. Как раритетов, так и наркоты. Так что теперь этот Арбен Гусеница налаживает свои наркотрафики чуть ли не в открытую. Бьет и по нашим. Вот почему управление[1] и предложило нам срочно кое-что предпринять. Помнишь, как перед началом акции против Югославии натовские союзнички делили, кому какой кусок пожирнее достанется, а наши просто-напросто взяли да предприняли марш-бросок и заняли пуп Косовского края — аэропорт в Приштине?..

— Ну еще бы. У нас с тобой у обоих ребята знакомые из той команды есть.

— Так вот, Ваня. Нам сейчас предстоит сделать что-то наподобие. Схавать Гусеницу и испортить настроение многим толстым дяденькам на Западе. Ведь этот Густери отчего такой наглый и особо о конспирации не печется? А очень просто, — усмехнулся я. — Потому что ему и ему подобным дали карт-бланш на освоение новых европейских рынков сбыта наркоты. Это о-о-очень выгодно, и кое-кто из западных «миротворцев», я уверен, имеет здесь свою долю. Так что устранение Арбена Гусеницы волей-неволей заставит их корректировать планы.

Док посмотрел на меня с прищуром.

— Устранение? — переспросил он. — Пастух, но до того ты говорил о захвате?..

— Не будь ребенком, Док, — быстро ответил я.

3

Остров Керкира (Греция), лето 2001 года

— Вот такова проблема, — завершил тот, кто назвал себя Мантикорой.

Хозяин виллы откинул массивный торс на спинку кресла и вытянул перед собой короткие волосатые ноги, искривленные так, будто это было сделано в насмешку над анатомией всего рода человеческого.

— Хм, — сказал он. — Интересно. Я должен подумать, конечно. Но вот что… почему, собственно, я должен тебе верить, а? Ведь ты вполне можешь подсунуть мне туфту, так? Не-е-ет! Пока что иди отсюда, да? А я, значит, пораскину мозгами! Иди, иди!

Человек по прозвищу Мантикора взглянул на хозяина и, не прощаясь, исчез из комнаты. Широкое, покрытое Густой щетиной лицо толстяка приняло озабоченное, напряженное выражение. Он даже губу закусил. Снял телефонную трубку, набрал номер и произнес в нее всего лишь одно слово:

— Поговорили.

— Очень хорошо, — прозвучал в трубке Густой голос, очень похожий на голос самого толстяка. — Он ничего не заподозрил?

— Нет.

— Отлично. А теперь, клянусь бородой, если ты не доиграешь этот спектакль до конца, я отрежу тебе яйца и пошлю их в Москву, в подарок нашим друзьям! Не будь я Арбен Гусеница!..

Человек, только что закончивший разговор с Мантикорой и оказавшийся всего-навсего подставным лицом, двойником настоящего Арбена Густери, заморгал ресницами. Если бы не смуглая кожа и Густейшая щетина, то можно было бы сказать, что он смертельно побледнел. Обязательно должен был бы. Потому что лже-Арбен, так величаво выпроводивший сейчас посетителя, совершенно больше не походил на того самодовольного и вальяжного типа, каким он выглядел пять минут назад. По его лбу каплями катился пот. Он выговорил:

— Но, босс…

— Все!!! — отрезали в трубке, и полились короткие Гудки. Лже-Арбен тяжело вздохнул и, хлопнув в ладоши, крикнул:

— Халат мне и двух девок в бассейн. Купаться буду! Да! И вина притащите, лентяи!..

«Если уж довелось исполнять роль Арбена Гусеницы, так хоть испробовать все удовольствия, которые предоставляются к услугам этого скота, — подумал двойник, — не все же мне быть чьей-то мишенью!..»

В то же самое время на посту охраны виллы Густери в Керкире, где нежился лже-Арбен, шел следующий занимательный разговор. Беседовали двое охранников.

— Кстати, Энвер, — спросил один, — монтера-то вызвали? У нас же заказной фонарь на входе к чертовой матери полетел. И распределительный щиток надо посмотреть. Да и прожектор подох. Все сразу, как снег на голову. А еще говорят, что в Греции все есть!..

Энвер, толстогубый здоровяк с массивным черепом борца-тяжеловеса и смехотворно маленькими ушами, покосился на своего напарника и буркнул:

— Сам бы пошел да починил. Тут все-таки секретный объект.

— «Секретный объект, секретный объект», — передразнил его тот. — Это дача-то — секретный объект? Никак от своего гэбэшного базара отойти не можешь? Так вызвал ты монтера или нет?

— Вызвал. Успокойся.

В этот момент в дверь позвонили. Энвер поморщился и, подойдя к массивной металлической двери, глянул в видоискатель камеры наружного наблюдения, потом перевел взгляд на монитор, на котором виднелся фрагмент наружной ограды виллы.

— Энвер, открывай! — послышался веселый голос.

— Гвидо, ты?

— Нет, папа римский! — отозвался веселый Гвидо. У этого Гвидо вообще была масса поводов для веселья: он был личным шофером Арбена Густери и в связи с этим приобрел замечательную привычку баловаться кокаином, торговля которым занимала не последнее место в товарообороте картеля Арбена Гусеницы. — Я тут спеца привел! — продолжал Гвидо, перемежая свою речь непрестанными смешками.

— Какого еще спеца?

— Инженера человеческих душ, е-мое! — хохотнули за дверью (Гвидо был образованным человеком, так как в свое время держал в заложниках, а потом убил профессора славянской филологии, от которого и нахватался всяких дурацких выражений). — Ну как какого… освещение чинить. Ведь, кажется, босс сказал тебе, что уволит и пошлет… сам понимаешь, в каком направлении.

Энвер щелкнул замком и толкнул дверь. Та бесшумно раскрылась, и в проеме возникли два силуэта: один огромный, от которого и исходило непрестанное хихиканье, фырканье и смешки; второй силуэт принадлежал человеку поменьше, аккуратному, подтянутому.

Здоровяк Гвидо втолкнул этого второго внутрь террасы и сказал:

— Получайте в полное ваше распоряжение. А я пошел. В карты играем в машине. У меня там сто баксов на кону стоит.

— Знал бы Арбен, что его шофер коксом балуется, в два счета бы уволил! — пробормотал второй охранник, а Энвер подозрительно посмотрел на специалиста по электромонтажным работам и спросил:

— А что это Ирби не приехал?

— Что? — недоуменно переспросил тот и глянул на охранника из-под козырька черной «рибоковской» кепки сощуренными темными глазами. — А, Ирби? В Кукеше. Так у него ж жена рожает. Не слыхали?

— Нет, — сказал второй охранник, — слыхали. А что это от тебя, братец, спиртным несет? У вас, монтеров, принято так, что ли, — пить перед выполнением работы? Ты, случаем, не серб, нет? А то они горазды. На грека ты как-то не очень машешь…

«Спец» буркнул что-то нечленораздельное.

— Да она ж у него вроде на шестом месяце, — сказал Энвер, с опозданием отреагировав на фразу о жене электромастера Ирби, но его напарник рассмеялся, допивая свой кофе, и проговорил:

— А у нее модернизация, как у компьютеров. Сменила медленную беременность на быструю. И графическую память нарастила, чтоб было что мужу показать.

Энвер не разбирался в компьютерах, поэтому с совершенно невозмутимым видом пропустил эту сомнительную ремарку напарника мимо ушей и сказал:

— Ну если ты не Ирби, так мы тебя просветим. Мало ли что. А ну-ка, Имер, перекинь сюда металлоискатель.

— Да вы что, парни? — недоуменно произнес монтер, прикрывая рот, чтобы его снова не обвинили в пристрастии к алкоголю. — Конечно, ваш металлоискатель будет пищать. У меня тут инструменты, все такое.

— Ничего, — сказал Энвер, бесцеремонно разворачивая специалиста к себе спиной и толкая к стене. — Не парься, парень, не в бане. Расчет получишь хороший, так что не болтай и делай, что говорят. Ну-ка посмотрим, что у тебя там такое.

Он обыскал монтера по полной программе. Выпотрошил чемоданчик с набором инструментов, заставил даже снять ремень с железной пряжкой, действуя по тупому, но безошибочному алгоритму: добиваться, чтобы на любом допускаемом внутрь виллы Арбена Густери не было металла вообще. Монтер не сопротивлялся, но, кажется, был немного озадачен.

— Все чисто, — сказал Энвер наконец.

— Да уж, конечно, чисто, — ухмыльнулся Имер. — Что он тебе, сербский террорист, что ли? Или чеченец, из числа друзей нашего босса, а?

— Не знаю, кто он там такой, я его в первый раз вижу. Вот если бы он был чеченский террорист, какой-нибудь там Шамиль Басаев, я бы обыскивал его не так тщательно, потому что знал бы, что можно от него ожидать…

Как видим, у Энвера возникла даже претензия на юмор, но настолько неуклюжая и тяжеловесная, что лицо монтера скривилось, как будто юмор охранника, словно тяжелый железобетонный блок, придавил ему какую-то часть тела.

— Где распределительный щиток? — спросил монтер. — Я посмотрел, у вас тут серьезно с электричеством, целая система стоит, и…

— Не беги впереди паровоза, — перебил его Энвер, беря со пола «узи». — Сейчас пойдем. Тебя как зовут-то хоть, а, мужик?

— А как хочешь, так и зови, — с легкой обидой в голосе отозвался тот. — Ты уже и так меня как только не титулуешь… И принадлежность к чеченским террористам шьешь, и сербом обозвал, и вообще.

Энвер недоуменно взглянул на него и пожал широченными плечами.

— Как хочешь называть, говоришь? Ну ладно, буду называть тебя Предрагом, если такой обидчивый. У нас в тюрьме был такой вшивый серб, которого все под хвост драли. Был боцманом, а стал пидором. Идем, Предраг.

При слове «боцман» монтер чуть скривил угол рта, однако Энвер не заметил этого.

— А хозяин-то у вас где? — спросил новоиспеченный «серб».

Энвер медленно повернул голову и внимательно посмотрел на него подозрительно поблескивающими маленькими глазками.

— А тебе-то что? Меньше знаешь — дольше живешь. Пойдем.

Они прошли в дом, спустились в просторный полуподвал, где находились распределительный электрощиток, головной узел сигнализации и пульт управления механизмами, расположенными в подземном гараже на пять машин. Первым шел монтер, вторым — подозрительный охранник Энвер.

— Отвертки-то мне отдашь? — спросил «Предраг».

— Отдам, когда надо будет.

Монтер пожал плечами, открыл щиток, окинул его коротким взглядом и проговорил:

— Ничего не понимаю. Ты знаешь, Энвер, я в школе плохо учился. Ты-то хоть помнишь закон Ома?

— Закон Ома? — недоуменно переспросил Энвер. — Ты что такое несешь? Смотри давай в щиток как следует.

— Несу? Несет Красная Шапочка. Могу даже подсказать, что именно. Пирожки больной бабушке.

Вот сейчас по лицу Энвера тяжело, как асфальтоукладочный каток по свежеукатанной дороге, прокатилось недоумение. Нет, Энвер вовсе не был катастрофическим тутодумом или бритоголовым дебилом из разряда классических ублюдков — такого в службу безопасности албанского наркобарона Арбена Густери просто не взяли бы. Просто до него не сразу дошло, как мгновенно, буквально на глазах, переменился монтер. Глаза «Предрага», до того обиженно опущенные к полу, теперь смотрели из-под козырька весело, остро и холодно, движения потеряли нарочитую скованность, охраннику даже почудилось, что перед ним и вовсе другой человек. Не тот, кого он так опрометчиво поименовал пидором, не тот, кого он буквально выпотрошил на предмет наличия металлических предметов, заставив снять даже ремень с железной пряжкой.

— Ладно, не напрягайся… Давай отвертку, буду смотреть щиток, — добродушно сказал «Предраг», очевидно почуяв перемену в сопровождающем его охраннике. Однако Энвер не спешил исполнять его просьбу. Он вставил в «узи» новую обойму, очевидно сочтя, что в старой осталось не так много патронов, а потом порылся в сундучке электрических дел мастера, протянул тому отвертку.

— Эту?

— Да подойдет, — отозвался тот. — А что, Энвер, зрение у тебя хорошее?

— Не жалуюсь, — угрюмо ответил тот.

— А не видишь ли ты в таком случае вот эту наколку?

Энвер шмыгнул носом и уже сердито рявкнул:

— Ты работать начнешь когда-нибудь или будешь нести чушь? Что за наколка? Морской якорь?..

— Депо в том, что я тоже, как и тот серб… — ничуть не смутившись грубой отповедью охранника, сказал монтер, бери из рук Энвера отвертку, — тоже боцман. Меня друзья так и любят звать — Боцман.

В Энвере внезапно поднялась волна слепого, безотчетного гнева; он и сам не понимал, на чем замешан этот дикий, слепой гнев, на чем он основан… И только взглянув в холодные глаза Боцмана, понял, что этот его, Энвера, гнев замешан на страхе. Страх, не спросив позволения, не трогая защитных барьеров, просочился в его грудную клетку, как вода в утлый челн, и затопил.

Лицо охранника перекосилось, он поднял руку с «узи», повинуясь внезапному импульсу, пронизавшему его с головы до ног… И в то же самое мгновение — нет, в долю мгновения! — Боцман выбросил вперед руку — не ту, на которую смотрел Энвер и в которой была зажата отвертка, а левую — и вонзил указательный палец в глаз сотрудника службы безопасности виллы. Это было исполнено так молниеносно, что охранник Энвер, который не без основании полагал, что у него отличная и натренированная реакция, не успел даже дернуться. А уж тем более парировать удар. Дикая боль вошла в голову вместе с этим словно железным пальцем Боцмана… Охранник разодрал рот, чтобы высвободить бешеный крик боли, но тут «Предраг» ударил правой рукой. Снизу вверх, отверткой в нижнюю челюсть, и буквально пришпилив ее к небу.

«Узи» выпал из руки Энвера на бетонный пол. Некоторое время он стоял, окаменев от чудовищной боли, которую не могло вместить даже его огромное тело, а потом, когда Боцман выдернул свой палец из изуродованного глаза Энвера, рухнул. Плашмя, всем телом, как двумя ударами перехваченное дровосеком дерево.

Боцман посмотрел на свой окровавленный палец.

— Да… чуть не забыл, — обратился он к Энверу, как будто тот еще мог его слышать, — на будущее хотел бы дать совет, на случай, если вам захотят выколоть второй глаз: когда вторые фаланги пальца противника войдут в ваши глазницы, вы можете резким движением головы сломать противнику руку…

Он снова посмотрел на свой окровавленный палец, словно приходя в себя. Убивать вот так, голыми руками, полная мерзость. А уж разговаривать с трупом, плавающим в луже крови, и вообще верх ненормальности. Поэтому Боцман поправил кепку той рукой, что не была испачкана в крови, перепачканные же пальцы вытер о рубашку мертвого Энвера и направился к лестнице, по которой три минуты назад вошел в полуподвал.

Только теперь путь его лежал выше — на второй этаж, где предположительно должен был находиться неуловимый наркобарон Арбен Гусеница Густери…

А лже-Арбен, находящийся на этом втором этаже, пребывал в смешанном настроении. Предчувствие чего-то неотвратимого смутной тенью нависло над ним, однако вино, бассейн и девушки не способствовали усугублению гнетущих чувств. «Вляпался, авось пронесет! — думал он. — И что же, что я так похож на этого ублюдка?.. Все-таки я неплохой актер, только ролей давно не дают. Это — первая после долгого перерыва… А ведь я недурно его сыграл!»

Девицы взяли его под руки и буквально поволокли в джакузи. «Гусеница» не особенно сопротивлялся, да и чего ему сопротивляться, если его не в тюрьму волокут бравые ребята из европейских спецслужб, а ведут в джакузи две полупьяненькие дивы, на которых из одежды, помимо волос на голове, больше ничего и нет. Ах да… у одной на ноге золотой браслетик. Лже-Арбен обозначил на лице широкую довольную улыбку и уже через несколько секунд бухнулся в тепловатую, словно обволакивающую воду. М-да… хорошо. А что, собственно, он так волнуется? Э-эх!.. Да и Мантикора, о которой… о котором… в общем, не так страшен черт, как его малюют!..

Арбен Гусеница повернул голову и крикнул застывшему у входа в бассейн охраннику:

— Эй, там, принеси-ка нам сюда шампанского пару бутылочек! Да… бр-р-р… фр-р-р… фр-ранцузского нам!..

Девушки запищали и начали восторженно тискать толстые ляжки подставного наркобарона. Вероятно, мысль Густери пришлась им по вкусу. Холодное шампанское в джакузи с миллионером — это же мечта каждой деревенской дуры, которая может хотя бы выговорить слово «джакузи» и отличить шампанское от самогона-первача.

Через минуту бородатый охранник поставил возле нежащегося между двумя прелестницами босса ведерко с двумя бутылками шампанского и три бокала. «Арбен Гусеница» сам взялся открывать: цепко ухватил бутылку, снял оплетку с пробки, потом встряхнул бутылку посильнее — и пробка с грохотом вылетела и впечаталась в потолок, а из горлышка хлынула пенящаяся струя. Девицы завизжали. Охранник, сочтя миссию выполненной, удалился.

Шампанское кончилось быстро. Фотомодельные девицы, которые и до того были не очень трезвы, теперь окончательно захмелели и потребовали еще выпить.

— Нет, — решительно сказал лже-Арбен, — хватит глотать эту французскую шипучку! Надо выпить чего-нибудь покрепче.

— Во-о-одки! — визгливым петушиным фальцетом выкрикнула одна из них (кажется, украинка) и полезла целоваться с лже-Арбеном, а вторая и вовсе залезла на «Гусеницу» с ногами, и перед его глазами угрожающе качнулся ее довольно внушительный бюст. Он потянул девушку на себя и тут увидел, что ее глаза, до того полубессмыссленные и пьяненькие, сильно щурясь, смотрят через его плечо с каким-то странным, недоуменно-недовольным выражением: дескать, какого хрена? «Густери», и сам услышав за спиной какое-то движение, хотел было повернуть голову и сказать, чтобы охранник убирался к чертовой матери и не входил сюда без предварительного вызова — а кто тут мог появиться, кроме охранника?

— Водки выпить? — вдруг прозвучал за спиной лже-Арбена тихий голос. — А может, сначала станцуешь?

Лже-Арбен вздрогнул, начал поворачивать голову, но тут черты сидящей на нем девушки исказились детским обвальным ужасом, губы ее искривились беззвучным криком — и на двойника наркобарона обрушилась тьма. Безболезненно, безвозвратно, словно в красивой голливудской съемке отсеклись все звуки, перед глазами, как в калейдоскопе в детстве, вытанцевалась пестро-багровая рябь, соткавшаяся в плотную, как театральный занавес, пелену. «Арбен Гусеница» еще успел ощутить в задней части шеи, у основания черепа, что-то холодное, а в следующую долю мгновения этот холод словно взорвался и залил сознание двойника, как волна накрывает с головой незадачливого купальщика.

Девица свалилась с Густери в джакузи, а вторая, онемев от ужаса, упала на спину, не отрывая глаз от шеи «Арбена Гусеницы», из которой торчало что-то прозрачное, продолговатое. Двойник запрокинулся на спину, и по прозрачному предмету, проникшему в его мозг, потекла маленькая струйка крови.

Это была… сосулька. Обычная, из льда. Оружие, которое не могло обнаружиться ни одним металлоискателем, но не становящееся от того менее грозным в умелых руках.

Боцман, чье лицо было скрыто маской, глянул на окаменевших от ужаса девушек и, круто развернувшись на каблуках, бросился к выходу…

4

Москва, несколько дней спустя

Пастухов

— Товарищ генерал, — закончил я доклад об операции, Арбен Густери, более известный как наркобарон Гусеница, ликвидирован.

— Генерал-лейтенант Нифонтов, начальник Управления по планированию специальных мероприятий (УПСМ), не отрывал взгляда от тускло отсвечивающей поверхности столa. Он молчал. Генерал-майор Голубков, координатор оперативного отдела УПСМ и наш давний куратор, прищурил глаза — мне показалось, что в них промелькнула какая-то смутная тревога. Он поглядел на сидящих за столом членов нашей команды — бывшего старлея Дмитрия Хохлова (оперативный псевдоним — Боцман), бывшего лейтенанта Олега Мухина (Муха), бывшего же капитана медицинской службы Ивана Перегудова (Док). Я, бывший капитан спецназа Сергей Пастухов (Пастух), стоял последним. Именно мне и адресовались слова Нифонтова, сказанные нарочито медленно, врастяжку, негромким, пугающе спокойным голосом:

— Сергей Сергеевич, вы, как руководитель миссии, должны были проконтролировать выполнение, не так ли?

— Совершенно верно, Александр Николаевич. — Я обратился бы к нему так, даже если состоял бы в штате управления — так было здесь принято обращаться к начальству вообще: не по-уставному, а по имени-отчеству. — Я даже был на похоронах Густери. Думаю, что у нас, на похоронах Льва Толстого, народу меньше было.

— А где похоронен Густери?

— У него двойное гражданство, албанское и греческое. Он похоронен на острове Керкира, греческой территории. Такой пышный памятник ему отгрохали, просто Парфенон Афинский отдыхает! — чуть улыбнулся я. Однако генерал Нифонтов ничуть не впечатлился моей шуткой. Он встал со своего места, порывисто прошелся по кабинету взад-вперед, бросая на нас быстрые, резкие взгляды, а потом взмахнул рукой и, подняв голос на два тона, выговорил:

— А вот теперь послушайте, что по этому поводу думает греческая полиция. Сводка, датированная вчерашним днем. Читаю: «Зафиксирован акт вандализма на кладбище города Керкира, том самом, где был похоронен Арбен Густери». Догадываетесь, что там могло произойти, нет?

Лица всех присутствующих вытянулись. Я выговорил:

— Неужели?

— Вот именно, — с ударением произнес генерал. — Вот именно! Была вскрыта могила только что похороненного наркобарона, и надо думать, что на эксгумацию никто ордера не давал. Я даже обратился в соответствующие греческие органы, где мне разъяснили, что к чему. Чуть меня за идиота не посчитали! — Голос Нифонтова зазвенел металлом. — Далее, товарищи. Вот газета считает самым интересным, что злоумышленники, вскрыв могилу, ничего оттуда не взяли.

Генерал-майор Голубков поднял брови:

— Ничего?

— Ничего.

— Включая тело погребенного?

— Включая. Вот в этом-то вся и сложность.

— Но если в могиле Густери им ничего не потребовалось, то зачем нужно было ее вскрывать?

— Тут, собственно, долго гадать не приходится. Греческие коллеги, надо отдать, им должное, быстро разобрались в мотивах инцидента. Так вот, выяснилось, что в могиле находится вовсе НЕ ГУСТЕРИ.

Молчание. Потом не выдержал Боцман:

— То есть как — не Густери? Значит, я…

— Да, значит, ты убрал не того человека. Очевидно, наркобарон получил информацию о том, что на него готовится покушение, и своевременно произвел подмену — задействовал двойника. Вот этого двойника ты, Боцман, и убрал. Личность его уже установлена: это некто Костас Гаракис, грек по национальности, актер по профессии, уроженец Афин.

— Понятно, — мрачно сказал Боцман. — Значит, какая-то сволочь слила оперативную информацию и Густери вовремя смылся. Очень хорошо.

Я бросил на него быстрый взгляд и, обращаясь к Нифонтову, сказал:

— Значит, операция полностью провалена? В таком случае необходимо разобраться, где произошла утечка информации,

Слова мои звякнули, как бутылочное стекло. Для меня они прозвучали словно бы со стороны, и, кажется, прозвучали жалко. Конечно же, и Нифонтов, и Голубков это почувствовали. Нифонтов мрачно смотрел на поверхность стола, как будто рассчитывал найти на ней отгадку мучивший его проблемы, и бросил:

— Задание не отменяется. Густери нужно найти. Поскольку действовать, скорее всего, придется на чужой территории, мы вновь обращаемся к вам, Сергей Сергеевич, к помощи вашей команды. Плата — обычная. Чем надо — поможем, без вопросов. Так что действуйте, солдаты удачи, Но — без спешки. По спешке только слоны родятся, а к этому вопросу нужно подойти обстоятельно. И даже, точнее говоря, осмотрительно…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДАРЫ СИЛЬНЫХ

I

Москва, декабрь 2002 года

— Девочка моя.

Она повернулась вполоборота, зная, что он неотрывно разглядывает ее, и чему-то тихо засмеялась. У нее был тонкий, камейный профиль, и ему всегда казалось, что он видел ее давно-давно, тысячелетия назад, что она навсегда запечатлелась в его памяти именно этим профилем, подобным живому абрису лица божественной Хатшепсут, перенесенным потом в камень древнеегипетских памятников. Он проговорил:

— Я даже не знаю, как это выразить… дело в том, что я хотел подарить тебе одну вещь. Конечно, я понимаю, что не имею права делать этого, потому что эта вещь представляет собой огромную ценность…

Она с живостью повернулась.

— …И дело даже не в деньгах, — продолжал он, тепля в губах странную блуждающую улыбку, которая могла показаться равно и нежной, и зловещей, и даже… страдальческой, что ли. — Конечно, дело не в деньгах. Но ты, девочка…

— Когда ты называешь меня так — «девочка», у тебя такой смешной и странный акцент и такая мягкая буква «ч», что это сразу выдает в тебе нерусского. Несмотря на то что твои родители из России.

Он чуть заметно пожал плечами:

— Каждый, кто родился на территории Французской Республики, автоматически получает французское гражданство. Так произошло и со мной.

— А правда, что ты родился в самолете, пролетая над Парижем?

— Скорее над Лотарингией, — поправил он.

— Да я не о том… В русском языке есть такое идиоматическое выражение: «пролетать, как фанера над Парижем».

— Девочка, тебе как-то не идет употребление таких умных слов, это даже пугает.

— Что, я страшна, да? — Она потянулась всем телом, как холеная, сытая кошка, и в глазах француза вспыхнули колючие искорки. — Однако же, дорогой мой Ленни, я не только женщина, а еще и аспирантка кафедры романских языков, так что мне положено употреблять умные слова, как ты выразился. Но если это тебя утомило — извини. Ты что-то говорил о подарке?..

Леон Ламбер, гражданин Французской Республики и галантный кавалер, был известным археологом, в свое время специализировавшимся на египтологии, а потом перешедшим к исследованиям в области скифо-сарматских поселений в Таврии. Помимо этого в последнее время он занялся культурологическими проблемами среднеазиатских тираний, а проще говоря, съездил на раскопки близ Самарканда и Бухары, где под пластами безгласной и древней земли покоились останки державы Железного хромца — Тимура, более известного как Тамерлан. Он только что вернулся оттуда совершенно поглощенный впечатлениями и вот теперь сидел со своей любовницей Еленой во французском ресторане в Москве и занимал ее разговорами.

Впрочем, Елена, высокая статная девушка лет двадцати пяти, с чуть раскосыми глазами, точеными чертами лица и большим хищным ртом, сама могла занять разговорами кого угодно: с ее высшим филологическим образованием, рафинированным интеллектом и прекрасной манерой изъясняться это была не проблема. Ламбер находил Елену идеальной женщиной. Ему вообще нравились русские. А эта русская, с пикантной примесью восточной крови, с бархатной ленцой, которая разлилась в миндалевидных глазах и сквозила в каждом жесте, небрежном ли, как у сонной кошки, или отточенно-остром, как у бросающейся на жертву змеи, — эта русская совершенно покорила Ламбера.

По своей сути он был изысканным Гурманом, что совершенно не мешало ему в свое время потаскаться по притонам Марселя и Парижа, а также полжизни прожить в условиях жуткой антисанитарии на раскопках. Ламбер находил, что на столь сомнительном фоне еще острее чувствуются лучшие стороны, лучшие грани, лучшие люди этого мира.

Впрочем, археолог Ламбер был моралистом во всем, что не распространялось на его собственные привычки, в том числе и аморального свойства. Будучи русским по происхождению, он имел совершенно европейский менталитет, который позволял ему воспринимать и Россию, и излюбленный им в последнее время Восток как экзотическую приправу к блюдам повседневной жизни западного человека. Приправы были порой то грубыми, то изысканно-тонкими, то шокировали и вгоняли в сладкий, липкий ужас.

Неудивительно, что при таких наклонностях Леон Ламбер связался с Еленой. Та была странной и опасной женщиной, и Ламбер чувствовал исходящие от нее нервные токи этой опасности, что заставляло чувственно раздуваться крылья его большого носа.

Она положила свою руку с длинными тонкими пальцами поверх его сильной кисти. Рука ее, несмотря на то что в ресторане было тепло, была такой холодной, что Ламбер даже вздрогнул, хотя у него были железные нервы. Ловя себя на том, что Елена вызывает у него неслыханно противоречивые чувства, он едва не убрал руку, уже готовый отказаться от того, что задумал. Но она вдруг улыбнулась, чуть подавшись ему навстречу, — и Ламбера как опалило. Он почти заставил себя говорить:

— Этот подарок дороже чего бы то ни было, дороже его только ты. Но сначала ты должна примерить. У тебя такие тонкие запястья.

— При чем тут мои запястья?

— Это я так. Они очень тонкие. Не знаю, выдержат ли. Да вот… посмотри сама, девочка. Считай, что это тебе к предстоящему Рождеству.

И он вынул из кармана деревянную коробочку и открыл ее. То, что лежало в этой коробочке, изнутри обитой бархатом, плохо гармонировало с ее внешним видом. Коробочка и обивка выглядели изысканно, но вполне современно, тогда так покоящийся в ней предмет…

Елена подняла руки, сломив их в запястьях (тонких-тонких), и коснулась пальцами висков. На ее лице высветилось ничем не прикрытое восхищение, хотя столичные сплетники не зря поговаривали, будто Елена, как настоящая светская львица, никогда не выказывает своего удовольствия от подарка. Во всяком случае, так было, даже когда один ее друг, известный предприниматель, захотел подарить Елене… нефтяную вышку. Впрочем, нефтяная вышка — это, конечно, совсем не то, что следует дарить женщинам, даже молодым, корыстолюбивым и живущим на широкую ногу. А вот содержимое коробочки, нежно обитой бархатом очень глубокого оттенка…

В коробочке лежал браслет. На своем веку Елена видела сотни браслетов, ей их дарили, она сама покупала или капризно вытребовывала их. Однако ТАКОГО браслета ей видеть не приходилось. Тусклый блеск чистого и древнего золота удовлетворил бы даже самого придирчивого знатока. Браслет был спиралевидной формы, в виде прихотливо изогнувшегося змеиного тела. Змеиного?.. Нет. Это был дракончик. Неизвестному мастеру поразительными ухищрениями удалось создать золотого дракончика так, что он выглядел живым. У него были лапки, хвост, сомкнутые крылья и довольно массивная головка. Ясно были выделены миндалевидные глаза и прижатые ушки дракончика, а орнаментальные завитки чешуи были выполнены рельефно — казалось, вот-вот это сказочное животное выпрямит свое золотое тельце и выпорхнет из коробочки, вмяв лапками бархат.

— Какая прелесть… — прошептала Елена. — Ленни, это… это просто поразительно! Это… древняя драгоценность, да? А какие у него глазки! Черные, искрятся… какая прелесть!

— Глаза дракона выполнены из черных бриллиантов, — глухо выговорил Леон Ламбер. — А вот здесь, по хребту, рубиновая инкрустация. Огранка камней, эмалевые вставки для зубов дракончика и общая нюансировка этой работы, по мнению экспертов, соответствуют ювелирному искусству материковой Греции третьего-четвертого века до нашей эры. Судя по всему, тогда и изготовлен этот браслет, который ты… Надевай же!..

Она взяла драгоценность и примерила. Гравированная голова дракончика, с эмалевыми зубами и бриллиантовыми глазками, уютно расположилась точно на запястье Елены, дракончик обвил ее нежную тонкую руку, и золотые завитки чешуи на фоне холеной бледной кожи вдруг показались Леону Ламберу лепестками желтой розы, брошенными в тонкое белое вино. Впрочем, он тут же оторвался от своих изысканных параллелей и перешел к самой что ни на есть конкретике:

— Эту вещь я нашел на раскопках под Самаркандом. Ценность ее не поддается описанию.

— Под Самаркандом? — Она взмахнула ресницами. — Но ведь Самарканд в Узбекистане, а ты, Ленни, говорил о том, что эксперты относят ее к Древней Греции… третьего века до нашей эры!..

Он огляделся по сторонам, поплотнее задернул штору, отделяющую их маленький ВИП-зал от основного помещения ресторана, и проговорил:

— Эксперты — это громко сказано. Эту вещь видел только я. Конечно же Самарканд в Узбекистане. Но все-таки я специалист и утверждаю, что этот браслет изготовлен две с половиной тысячи лет тому назад в Древней Греции. Качество выделки и искусство, с которым изготовлена вещь, заставляют меня думать, что браслет выполнен… для какого-то очень знатного человека. Вельможи, полководца… или, может быть, царя. Точнее, для царской жены.

— Царской жены… — пробормотала Елена, пожирая браслет глазами, — поразительно… Спасибо тебе, Ленни, милый. Я никогда, никогда не забуду этого подарка. Это лучший подарок в моей жизни.

— Конечно, НЕ ЗАБУДЕШЬ, — тихо и с горечью выговорил он и, припомнив кое-какие обстоятельства, при которых достался ему этот браслет, невольно содрогнулся.

Если бы Елена не увлеклась так созерцанием чудесной вещи, кое-какие нотки, проскользнувшие в его голосе, могли бы насторожить ее. Но она всецело упивалась подарком, разглядывая почти живую мордочку дракончика, его четко очерченные гравированные ноздри и бесценные бриллиантовые глаза… Леон Ламбер взял женщину за руку, поцеловал тонкую кисть, и ему показалось, будто рука Елены пахнет виноградом… свежим, вызревшим, с солнечных склонов Южной Франции виноградом, из которого делается чудеснейшее в мире вино.

— Еще вина, дорогая? — спросил он. — Думаю, что царская жена, получившая от своего любимого эту драгоценность, непременно потребовала бы самого лучшего хиосского вина. Хиосского у нас, конечно, нет, а вот лучшего французского выпьем непременно.

Елена вдруг оторвалась от браслета и проговорила:

— Ленни, милый… я слышала… конечно, это глупые бредни… но я слышала, что подобные драгоценности, которые мы, люди современности, как бы отняли у давно умерших древних…

— Что?

— …такие драгоценности не приносят удачи. Ты действительно думаешь, что эта вещь могла принадлежать… самому Тамерлану? У тебя был такой завороженный взгляд, когда ты дарил ее!..

Ламбер помолчал. Короткая судорога вдруг возникла в его смуглом лице с массивным подбородком и четко очерченными губами. Впрочем, археолог быстро овладел собой и ответил:

— Девочка, я могу предполагать все, что угодно. Эта вещь бесценна, и я обязан был передать ее в музей, но я хочу, чтобы она принадлежала тебе. Вот так.

— Ты чего-то недоговариваешь.

Он нехотя улыбнулся:

— Дело в том, что она МОГЛА принадлежать Тамерлану, точнее, одной из его жен, потому что мужчина не мог носить такого браслета. Уже тогда, во времена Тамерлана, браслет был древним. И потому проклятие, распространяющееся на все сокровища Тамерлана, не может коснуться этого дракона. Хотя проклятие сокровищ Тамерлана — это такая милая мифологема, легенда, выдуманная самими же археологами для придания своей работе большей значимости. Тамерлан вообще был мрачной личностью, отсюда все эти «байки из склепа». Говорят, что он не улыбнулся ни разу за тридцать лет. Но он же, в самом деле, не Луи де Фюнес и не ваш этот, как его, юморист… Петросян, — вспомнил Ламбер, — чтобы демонстрировать какие-то комические ужимки. Хотя другая мрачная легенда, связанная с Тамерланом, получила свое подтверждение, а оттого достаточно известна. Ты у меня девочка образованная, можешь и знать. Слыхала про то, как вскрыли могилу Тамерлана?

— Вы? В смысле ты и твои коллеги, Ленни?

Он даже рассмеялся с видимым облегчением — видимо, ее незнание принесло ему какую-то толику положительных эмоций.

— Я? Ну что ты! Это было гораздо раньше. По приказу не менее свирепого тирана, чем Тамерлан — Сталина гробница древнего властителя была вскрыта. Правда, тех, кто проводил эту кощунственную операцию, предупредили, что существует предание, передающееся от отца к сыну: кто вскроет гробницу Тамерлана — тот выпустит демонов войны, и спустя три восхода солнца разразится чудовищная война, которой доселе не было равных. Координировавшие операцию чины НКВД, как водится, не отличались ни образованностью, ни особой чувствительностью, а потому предупреждение проигнорировали. Гробницу вскрыли. Однако ничего особенного там не обнаружили — ни сокровищ, ни иных ценных артефактов. Доложили в Москву и еще раз посмеялись над легендой: дескать, до чего темный народ живет под Самаркандом, придумали каких-то «демонов войны», которые спустя «три восхода солнца» должны вызвать неслыханное мировое побоище… — Леон Ламбер сделал короткий глоток из бокала и закончил: — Вскрытие гробницы Тамерлана было произведено 19 июня 1941 года, а когда солнце взошло над землей в третий раз после этой даты, гитлеровская авиация уже бомбила западные рубежи СССР…

— Уф! — выдохнула Елена. — Не слыхала. А сказочка свирепая, аж мороз по коже. Ленни, давай закажем еще вина, а?

Он улыбнулся.

— Конечно, милая.

II

— Ленни, милый, может быть, ты сядешь за руль, а то я что-то немного оп-пьянела. Это вино такое к-коварное… таинственное. А ты, мальчик… ты стал такой непонятный… Ты мне такой нравишься гораздо больше…

Он накинул ей на плечи шубу и неспешно повел под руку к выходу из ресторана. Молча сунул чаевые осанистому официанту, на ослепительную и сладкую улыбку которого разве что пчелы не летели, как на мед. Елена была в том легком опьянении, которое делает женщину еще более привлекательной и манящей. Ламбер глубоко дышал. На мгновение ему показалось, что у него на правой руке (на нее опиралась молодая женщина) — повисла чудовищная, непреодолимая тяжесть.

«Что за черт? — подумал он. — Устал, устал… Но — ничего. У меня еще будет время отдохнуть. Много времени. Целая вечность».

— Поедем ко мне, милый? К тебе в отель не хочу. Там слишком… поехали ко мне, одним словом. И ты сядешь за руль.

— Сколько же раз говорить тебе, девочка, что я не вожу машину, — тихо проговорил он. — А то, что ты выпила немного… так это не проблема. Мы же, слава богу, не в Америке, где за попытку взятки на дорогах немедленно упекут под суд.

— Т-ты был в Америке?

— Да, случалось.

— Какой-нибудь научный симпозиум, конечно? — Елена улыбалась все ослепительнее, казалось, она вот-вот рассмеется, и беспричинность ее веселья неожиданно увлекла и Ламбера: он стал отчаянно весел. Как-то сразу, в несколько мгновений, сумрак, витавший над его головой, рассеялся, и ему захотелось решиться на какое-нибудь мальчишество. Выпрыгнуть из окна, походить на руках, проехаться по перилам лестницы с оглушительным хохотом, буйно скатывающимся в пролеты…

Они вышли на крыльцо ресторана, Ламбер застегнул дубленку, открыл было свежую пачку сигарет, чтобы закурить, и в этот момент увидел машину. У него была прекрасная цепкая память, сделавшая бы честь любому сыщику, но сейчас Ламбер просто знал, что этой темно-зеленой машины прежде тут не было, что она только что подъехала, и, быть может, подъехала специально к их выходу из ресторана. Недаром же он, спускаясь из зала, где они провели прекрасный вечер, выглянул из витражного окна с видом на автостоянку. Этой машины не было — она припарковалась рядом с их «Пежо-407» только что.

«Пежо» принадлежал ему, но ездила на ней только Елена, потому что Леон по какой-то странной прихоти убедил всех, будто автомобиль не водит.

Внезапно возникшая машина словно напомнила Ламберу, что ему ЕСТЬ о чем беспокоиться. Но он ничуть не подал виду, только сжал до хруста кулак левой руки. Елена что-то прощебетала в ухо, но Ламбер уже не слышал ее, потому что девяносто процентов его восприятия мира обратились туда, к темно-зеленому джипу «мицубиси-паджеро». Тут кто-то тронул его за рукав. Человек явно приблизился со спины, и ледяная волна мурашек прокатилась по спине Ламбера, потому что он понял: если бы тот человек ударил его, он не успел бы отреагировать адекватно. И тогда уже не осталось бы смысла думать о том, реальна или измышлена его воображением потенциальная угроза, связанная с чужим автомобилем.

— Господин Ламбер? — вежливо спросили сзади, и Ламбер медленно повернул голову, чувствуя, как на ладонях мучительно вскипает влага. — Вас просят подойти вот к той машине, джипу, он припаркован рядом с вашим автомобилем. Номера…

— Благодарю вас, я все вижу, — сказал Ламбер, скосив глаза на говорившего. Это был среднего роста человек с круглым лицом, высоким покатым лбом и покатыми же круглыми плечами. В его облике не было ни одного резкого перехода, ни одной угловатости: он весь состоял из каких-то полушарий, округлостей, припухлостей и выпуклостей. Подбородок напоминал рыхлую кулебяку с мясом, а глаза походили на две черные изюминки, которые кто-то запек в не очень хорошо пропеченном тесте.

— Это твои друзья? — спросила Елена с ноткой капризного недовольства. — Ленни, ты же говорил, что мы будем одни.

— Друзья это или не друзья, — сквозь зубы произнес Ламбер, — но я точно знаю, что никого сегодня не желаю видеть, кроме одной тебя. Пошли к машине.

— А мы куда идем?

«Мицубиси-паджеро» припарковался так, что расположился точно между выходом из ресторана и автомобилем Ламбера. Впрочем, француз не стал дожидаться, пока сидящие в салоне (друзья ли, враги ли или нейтральная публика) побеспокоят их с Еленой больше, чем просьбой об общении. Он рванулся к своему «пежо», увлекая за собой женщину, но тут дверцы джипа распахнулись сразу с двух сторон, и оттуда буквально вылетели — наперерез Ламберу — двое мужчин.

— Не, ну ты вроде по-русски должен понимать, дятел парижский! — грубо бросил ему здоровяк в просторной серой толстовке, под которой обрисовывались контуры ремней. Кобура, пистолет… Верно, у здоровяка было хорошее здоровье, раз он высовывался в такой одежде на промозглую оттепельную улицу. Ламбер крякнул и ребром ладони коротко, мощно приложил второго, который так и не успел ничего сказать. Тот мешком осел к переднему колесу джипа.

— Ах ты, сука! — прохрипел мужик в толстовке, залезая под нее рукой и быстро, уверенно расстегивая кобуру. — А ну-ка!

Из джипа появился третий. В свете фонарей автостоянки он выглядел угрожающе — массивная голова с шишковатым лбом, серые, навыкате, глаза, свирепо вцепившиеся в Ламбера.

— Вот и увиделись, пожиратель лягушек, — сказал он низким, с оттяжкой в хрип, голосом и вынул пистолет. Вот тут Ламбер понял, что это конец. — А ты, наверно, думал, скотина, что я сгнию там, вместе с твоими древними уродами, да, бля? А вот тебе!

От удара под ложечку у Ламбера мучительно перехватило дыхание, а следующий удар, по голове, казалось бы, обрушил на француза само небо — острыми иглами боли в виски вонзились звезды, перед глазами багровым занавесом раздернулось зарево. Ламбер упал лицом вперед, но остаточная координация все-таки спасла археолога: он успел чисто рефлекторно сориентироваться, упасть удачно и даже не потерять сознание. Лежа на асфальте, Ламбер услышал над собой деловитое распоряжение старшего:

— Бери этого козла и его телку… Э, смотри-ка, что тут у нее!..

— Голова, это самое… Голова!

«Убери лапы!» — тут же долетел до него неестественно высокий голос Елены, и вдруг раздался дикий рев, мучительный, рвавший слух… Вне всякого сомнения, так можно вопить только от страшной боли. И уж конечно кричала не женщина, а один из этих троих. Нет, двоих. Ведь третий же валялся на асфальте рядом с Ламбером. Француз поднял голову и сквозь дурнотную пелену увидел ноги старшего, бестолково топтавшиеся на месте. Без сомнения, бандит находился в секундном замешательстве (произошло что-то непредсказуемое, дикое!), и Леон Ламбер не мог, не имел права этим не воспользоваться. Он протянул вперед обе руки и, обхватив щиколотки старшего, резко рванул их на себя, делая подсечку. Ламбер был силен: в свое время ему приходилось раздвигать надгробные плиты в мастабах (гробницах) древнеегипетских вельмож. Так что маневр удался: громила, не успев ничего толком понять, громоздко откинулся назад и рухнул тяжело, плашмя, всем телом, как подрубленный на лесосеке дуб.

Ламбер вскочил и увидел, что Елена бежит к нему и с кончиков пальцев ее правой руки течет алая струйка; шубы, недавно накинутой на плечи Елены, уже нет, она валяется на земле; мужик в серой толстовке, который так и не успел вытащить пистолет, обеими ладонями вцепился в свое лицо, и между пальцами у него пробивается кровь, стекая по запястьям и дальше, по рукам — к локтям. Это с его губ сорвался глухой звериный рев, полный ярости и непереносимой боли.

Елена, видя, что Ламбер поднимается с земли и без ее помощи, развернулась и побежала к «пежо». Француз, преодолевая головокружение, двинулся за ней, и, когда он достиг своего авто, Елена уже сидела за рулем и заводила двигатель.

— Поехали! — крикнула она и сорвалась с места, не дождавшись, когда Ламбер хлопнет дверью.

— Откуда у тебя кровь? — спросил Ламбер. — Ты… ранена?

— Нет, — выдохнула она. — Я не ранена. Это он… это его кровь. Когда этот, здоровенный, наверно, старший у них… когда он тебя ударил, парень в серой толстовке схватил меня и поволок в машину. И тогда я ударила его, смазала по морде. А получилось, что голова дракончика распорола ему лицо и, кажется, зацепила глаз. Вот он поэтому таки вопил.

— Ясно, — пробормотал Ламбер.

— Ничего не ясно! — крикнула Елена. — Вот как раз мне ничего не ясно! Кто эти люди? Почему они поджидали нас у входа в ресторан и, как мне показалось, заранее были обо всем информированы?

Ее ноздри побелели, на висках выступили капли пота. Кровь на правой руке молодой женщины пачкала руль и уже измарала ее дорогущее платье, но Елена ничего не замечала. Она была в такой ярости, что подобные мелочи не могли отвлечь ее от главного вопроса.

— Лена, я и сам не знаю, кто эти люди… — мутно выговорил Леон Ламбер. — Неужели ты думаешь, что я буду водить дружбу с подобными мелкоуголовными типами?

— Нет, Ленни! Не надо врать! Тот, со здоровенной башкой, который вроде за старшего, так он тебя узнал. Он сказал… он сказал, да, верно: «Ты, наверно, думал, что я сгнию там, вместе с твоими древними уродами»! Вот что он сказал, и это… и это…

— Они едут за нами, — произнес Ламбер, но по тому, как сорвался голос Елены, он понял, что она и без того разглядела в зеркалах заднего вида уже знакомый тёмно-зелёный джип «мицубиси-паджеро». Оставалось только удивляться тому, как быстро те успели оклематься. По крайней мере, кто-то из них.

— Тот, которого я ударила, вряд ли там.

— Да это и неважно. Их двое, а может, в салоне и еще кто был. Так или иначе, но они сильнее и вооружены.

— Да ну? — злобно вырвалось у Елены.

— Ты же сама видела.

— Да я-то видела… Но почему ж только они? У меня в сумочке тоже есть пистолет. «Беретта». Дамское оружие, что называется, и к нему полная обойма. Так что, Ленни, ты не сильно унывай.

Мучительный стон вырвался из груди Ламбера.

— Ленни, милый, что ты? — снова забеспокоилась она. — Сильно приложили? Так сам виноват, судя по всему. Ну что же ты? Бери ствол, вставляй обойму! Ты же мужчина, что ты раскисаешь!..

— Да я не потому, что больно, — выговорил Ламбер. — Ладно… Где твоя сумочка?

— Я ее бросила на заднее сиденье. А эти, смотрю, так и ведут нас!.. Того и гляди, нагонят и подрежут! Ну ничего… не… не догонят!..

Тяжело дыша, Ламбер достал из сумочки пистолет и вставил обойму. Проверил оружие, поставил на изготовку, сняв с предохранителя… Потом спросил одними губами:

— Как же тебе удалось справиться с таким детиной?

— Мне показалось… что он буквально выпучил глаза на… Словом, забыл о моем существовании, и…

— На что он выпучил глаза? — прервал ее француз.

— Ленни, милый, не на то, что ты подумал!.. — свирепо начата Елена, но Ламбер подпрыгнул на кресле и буквально заорал:

— На что он выпучил глаза?!

Елена ответила:

— На браслет, который ты мне подарил.

Ламбер облизнул пересохшие губы и произнес:

— Вот именно об этом я и подумал… Именно об этом… Значит, все-таки… Значит…

— Ленни, они нас догоняют!..

Две машины, словно сцепленные между собой невидимыми могучими нитями, не подверженными ни растяжению, ни тем паче разрыву, вылетели на окраинные районы Москвы. Скорость была такая, что казалось, ночные фонари сами, как живые, отшатывались от снопов света, бьющих из их фар. Прохожих уже почти не было, транспорт не ходил, и только какой-то запоздалый троллейбус шмыгнул за угол после того, как его обогнали, словно стоячий, «пежо» и «мицубиси-паджеро».

Но, судя по всему, погоня начала подходить к своему логическому завершению. Елена начинала терять концентрацию, Ламбер с тупым клином боли в голове чувствовал, что уже близок к тому, чтобы снова впасть в полузабытье. «Эх, не предназначены все-таки мы, рафинированные французы, для фонтанирующего течения российской жизни!..» Ламбер выдохнул:

— Девочка, я буду стрелять через заднее стекло, иначе нам от них не уйти, я вижу.

— Ну так ты будешь говорить или стрелять?!

Глухо прогремели два одиночных выстрела. Но стрелял не Ламбер — стреляли из джипа с преследователями. Одна пуля разбила заднюю фару, вторая и вовсе ушла в «молоко». Елена резко вывернула руль, уводя автомобиль в боковой проулок, но джип как приклеенный проследовал тем же маршрутом и быстро сократил дистанцию. Виднo было, как из переднего окна со стороны пассажира вынырнула голова, потом человек высунулся по грудь и прицелился…

Ламбер развернулся и, просунув пистолет под подголовником кресла, до отказа вытянул руки и надавил на курок. Раз, другой и третий. После первого выстрела сеть морщинок разбежалась от сквозного отверстия в стекле, ограничивая обзор. Вторым выстрелом вырвало целый фрагмент стекла; третьим выстрелом — через образовавшееся отверстие — Леон Ламбер разнес стрелку из джипа голову. Тот выронил пистолет в пролетавшую ночную тьму и уронил подбородок на боковое стекло. Ламбер выстрелил еще два раза, взвился торжествующий визг шин, и джип, потеряв управление, на полном ходу въехал в пристройку крупнопанельного дома. Полыхнул клинок пламени, на мгновение выдернув из темноты мутную совковую надпись «ГАСТРОНОМ» с ленивыми дряхлыми буквами. Протянулся грохот металла и шум обрушиваемого фрагмента стены, и джип, до отказа вонзившись в глубину закрытого на ночь магазина, взорвался.

Впрочем, ни Елена, ни Леон Ламбер этого не видели. Управляемый женщиной «пежо» удалился от места катастрофы уже на добрые полкилометра и выехал на длинную эстакаду, под которой — метрах в пяти внизу — блеснула полоса асфальта, влажного от прошедшего ночного дождика. Оттепель, оттепель, скользкие дороги…

В дальнем свете фар было видно, что эстакада, пройдя около полутора сотен метров, довольно круто изгибается, забирая вправо. Требовалось несколько снизить скорость, и Елена, понимая это, нажала на тормоза. Однако машина продолжала нестись все так же стремительно. Елена не видела, какая смертельная бледность покрыла лицо Ламбера, она вдавила педаль еще сильнее, и снова скорость ничуть не упала. Руки Елены, в крови, впервые за все время бешеной гонки дрогнули на руле, блеснул длинным спиралевидным телом золотой дракончик, обвивающий округлое запястье женщины. Его черные бриллиантовые глаза блеснули, и на мгновение Ламберу показалось, что в его хищном рту мелькнул алый раздвоенный язык и несколько капель крови стекли, пятная золотую. с изысканной древней гравировкой, чешую животного. Елена прошептала, холодея:

— Ленни, тормоза. Они… они не действуют!.. Неужели те люди… неужели они сорвали тормозные колодки?.. Но когда и как они могли проникнуть в… они это не могли сдела-а-а-а!..

Ламбер до крови закусил губу. Метнулись, приближаясь и снова уходя, фонари — словно разлетелись в разные стороны фосфоресцирующие ночные бабочки. Изогнулась влажная дорога, остро проступили сквозь лобовое стекло звезды. Они были хороши, как никогда, и как никогда хороша была эта молодая, прекрасная, полная страсти и желания жить женщина за рулем несущейся машины. И этот салон, пронизанный токами тонких французских духов, и неизгладимо прекрасная московская ночь, и сладкий ужас скорости на выстелившейся под колесами эстакады — последнем, самом коротком и самом стремительном отрезке их жизней — ее, Елены, его, Леона Ламбера…

Сверкнула на нежной руке голова древнего дракона, прокатились искры в драгоценных черных глазах — и «пежо», не вписавшись в крутой поворот, врезался в перила. Голова Елены метнулась вперед, к лобовому стеклу, разлетелись брызги чего-то розовато-серого… Отвратительный визжащий скрежет металла, глухой каменный грохот — и красавец «пежо» с разбитым вдребезги передним бампером полетел через пролом вниз, туда, где влажно, почти чувственно и страстно блестел ночной асфальт. Он звал к себе Елену и Леона Ламбера, и…

Скорость погубила, скорость в какой-то степени и спасла. Автомобиль так разогнался, что его перенесло через четырехполосное шоссе, бегущее под эстакадой, и швырнуло в затянутый тонким льдом водоем, черневший под насыпью. Нет, сначала Ламбер ничего не увидел. В глазах стояла только тьма, а потом вдруг раздался плеск!..

Шлейф пепельно-белых в подступивших сумерках брызг вырос над захлебнувшимся водной стихией «пежо», и его начало стремительно засасывать. Под весом почти полутора тонн металла, резины и пластика дно чахлого водоема, состоящее из рыхлых глинистых пород, размытых в грязь, просело и начало вбирать машину, как трясина засасывает нечаянно попавшего в нее рассеянного путника.

Ламбер, с окровавленным лицом и не ощущающий ни ног, ни рук, стал всем телом разворачиваться к Елене. После удара о лобовое стекло ее откинуло назад, на кресло. Машина кренилась набок, заваливаясь направо, и через секунду разбитая голова Елены упала на плечо Ламбера. Нежно, нежно, как будто не в тисках последней ночи и этой проклятой трясины, а в объятиях друг друга покоились они оба. Ламбер широко раздул ноздри и уловил — последнее, что суждено было ему уловить, — резкий запах еще не остывшей крови и тонкий аромат, исходящий от ее волос, горьковатый, сладкий, в котором смешался запах ее духов и той розовато-серой массы, что облепила ее пряди…

«Дракончик, — метнулась нежданная мысль, и странное умиротворение сошло на Ламбера; краски мира опадали для него, как осенние листья на стократно ускоренной видеопленке, — значит, так тому и быть. Я сам, наверно, я сам хотел бы этого…»

Ночь нежно сомкнулась над археологом.

III

Ретроспектива 1

Самарканд, 1380 год

— Подойди.

— Слушаю, мой повелитель.

— Ты прекраснейшая женщина в моем гареме, и я хочу сделать тебе подарок.

— Слушаю, мой повелитель.

Холодное, невыразительное, словно высеченное из тусклого серого мрамора лицо великого Тамерлана вдруг оживилось. Он глянул в окно своего дворца, туда, где уже сгустилась тьма и поглотила и фруктовые сады гаремов Железного хромца, и узорчатые минареты, равных которым нет во всем белом свете, и самое небо над столицей огромной империи. Владыка встал и, тяжело прихрамывая, подошел к стоящему в углу золотому ларцу, откинул крышку и, перевернув, вывалил на пол из розового мрамора все его содержимое.

Во все стороны разлетелись, запрыгали, сверкая в лучах больших благовонных светильников, бесценные камни: кроваво-красные рубины, полные пролитой крови, зеленые изумруды, впитавшие в себя окаменевшие слезы, благородные бриллианты, словно капли с росных трав в садах повелителя… Тамерлан словно и не увидел золотых цепей, выпавших из ларца и раскинувшихся желтыми змеями на каменном полу; ни подвесков, ни драгоценной диадемы, ни жемчужных бус, которым покоиться бы лишь на самой прекрасной груди гарема. Он наклонился и, сощурив глаза, поднял с пола браслет в виде свернувшегося спиралью золотого дракона. У дракона были черные глаза и крупные рубины вдоль всей спинки.

— Подойди сюда, женщина.

Гулямы — грозная стража Тамерлана, могучие мужи в доспехах, вооруженные до зубов, — отступили на шаг, пропуская наложницу к повелителю. Тамерлан поднял на нее узкие свои глаза, похожие на две окаменевшие щелки, в которых невыводимо тлела тьма.

— Ты прекрасна, — хрипло проговорил он, — ты прекрасна и молода, а я стар и хром, хотя владею миром. Говорят, что все женщины одинаковы. Но если взять две чаши равной ценности и равного размера и наполнить одну водой, а другую лучшим вином Шираза, то вода уйдет безвозвратно, а вино опьянит. Хоть чаши и одинаковы. Так и ты. Сядь. Я расскажу тебе одну древнюю легенду.

Две тысячи лет тому назад грозный царь Искандер Двурогий завоевал весь мир. Еще молод был царь и горяч, но пылкое его сердце, владевшее миром, принадлежало, как если бы это сердце раба, его прекрасной жене, лучшей из женщин мира. Он велел изготовить для нее талисман, который всегда охранял бы ее. Искуснейший мастер сделал чудесный золотой браслет и наделил его замечательной силой; никакие злые духи не могли повредить супруге Искандера.

Но однажды, увлекшись молодым вельможей, она изменила царю. Он призвал ее к себе и, осыпав розами и умастив драгоценнейшими благовониями и маслами, взял любимый свой меч и снес ей голову. Пролилась кровь изменницы на браслет и окаменела, стала каменьями рубиновыми. А царь Искандер заплакал, и попали две слезы властителя на талисман. — Тамерлан умолк, буравя узкими глазами мраморный пол. Через минуту он снова заговорил: — Было это во время осады Искандером славного и древнего города Мараканды, который ныне, по прошествии двух тысяч лет, зовется Самаркандом! Тут и похоронена царица. И вот недавно мои воины нашли ее могилу и принесли мне тот славный талисман. Вот он, в моих руках! Вот они, видны и сейчас — рубиновые капли крови убитой царицы и два черных бриллианта в глазах дракона — окаменевшие слезы великого властителя.

Гулямы и наложница, склонив голову, с трепетом слушали рассказ Тамерлана. Девушка отчего-то все более потупляла взор, ее точеные руки дрожали, а лицо казалось белым, как самаркандская луна.

— Эта прекрасная легенда взволновала мою душу, — продолжал Тамерлан, немного возвысив голос, — и подумал я: неужели в моем гареме, где собраны триста красивейших женщин мира, не найду я достойной того, чтобы одарил я ее этим браслетом, соединившим в себе слезы царя и кровь его любимой? Неужели я хуже Искандера и за две тысячи лет, которые прошли с его смерти, вымерли все прекраснейшие из прекраснейших? Нет! Есть еще на земле такие ножки, которые достойны топтать тропы в моих самаркандских садах, есть и руки, на которые мыслимо надеть этот браслет!

Стоявший чуть поодаль начальник стражи наклонился к одному из придворных и спросил тихо:

— Что такое с повелителем? Отчего он, столь скупой на слова и дары, сегодня так щедр?

— Да будет ведомо тебе, что повелитель строит минарет, самый прекрасный в Самарканде! И пригласил он самого великого зодчего, что нашелся в пределах двух океанов и пяти морей, омывающих империю повелителя…

У Тамерлана был острый слух. Он резко повернулся к двум собеседникам, закрытым от его взгляда мощными спинами стражи, и возвысил голос:

— Когда Я говорю, я говорю один, и никто не смеет проронить и малого слова без моего позволения! — Слова застыли на губах болтунов. Тамерлан же продолжал: — Я хочу сам надеть этот браслет на твою прекрасную руку!.. Подойди ко мне.

Медленно, словно по обрыву ступая, она подошла к грозному владыке. Чуть растянув уголки тонких губ, что могло означать у него улыбку, Тамерлан проговорил:

— Я хочу, чтобы ты носила мой подарок еще долго, очень долго!..

Желтая иссохшая рука с веревками вен и несколькими шрамами, полученными в битвах, коснулась полупрозрачной, нежной, как молоко на губах младенца, кожи девушки. Некоторое время Тамерлан рассматривал голубоватые жилы, которые просвечивали сквозь тонкую эту кожу, а потом надел браслет на ее правую руку.

— Ты всегда останешься моей любимой женой, — хрипло сказал Тамерлан, и придворные, и стража вдруг увидели в его неподвижном лице из серого мрамора нечто такое, что сердца всех ожгла мысль: как? неужели?.. Неужели железное сердце Железного хромца способно воззвать к жизни? Способно впитать что-то человеческое, что до поры до времени было наглухо запечатано в этом сером лице, в этих узких чёрно-желтых, как у степного волка, глазах. В беспощадном мозгу, в стальной поступи властителя, тридцать лет не оживлявшего свое лицо и глаза хоть одной улыбкой, хотя бы жалким подобием ее.

Наложница склонилась перед владыкой почти до земли, бесценный браслет сиял на руке. Тамерлан неотрывно смотрел на тонкую шею девушки, с которой схлынули длинные волосы, коснувшиеся пола. Он прошептал что-то короткое, зловещее, как предсмертный всхлип, и вдруг его желтая, морщинистая рука с быстротою кинувшейся на жертву змеи метнулась в сторону рукояти меча одного из Гулямов. Тот не успел и вздрогнуть, как Тамерлан выхватил меч из ножен, висящих на бедре стража. Блистающее лезвие свистнуло, описав полукруг, и голова наложницы покатилась по полу. Тамерлан швырнул на пол меч и, хромая сильнее обычного, вышел из покоев. Никто не посмел даже посмотреть ему вслед: так ужасна была удаляющаяся поступь властителя.

Еще долго, долго стояли придворные и стража, не в силах пошевелиться, словно окаменев. Безглавое тело девушки лежало на полу, а отрубленная голова была как живая, и на устах застыла счастливая улыбка любимой жены… Позже шепотом передавались слова о том, что Тамерлан узнал о связи своей любимой жены с великим зодчим, строившим ему минарет. В Самарканде было много великих зодчих, а минаретов возводились десятки и сотни по всей стране… Однако только единственному зодчему после постройки минарета Тамерлан в знак особого доверия и милости повелел построить под землей богатый мавзолей, и чтобы такой богатой усыпальницы не было на целом свете. Тогда же повелитель приказал великому мастеру изготовить из глыбы розового мрамора великолепный саркофаг, а из черного нефрита намогильный камень — и высечь на камне арабскими письменами рецепт изготовления глазури для куполов минаретов. О, Тамерлан умел ждать… Когда все было готово, Тамерлан приказал убить мастера и захоронил его в подземелье. Там же он похоронил тело своей неверной возлюбленной, с руки которой, как передавали все так же шепотом, никто так я не посмел снять золотой браслет Искандера, более известного как Александр Македонский. Говорили, что в то подземелье Тамерлан велел снести также свои сокровища и знаменитую библиотеку, которую он привез после военного похода в Малую Азию. Затем вход был замурован.

Шли годы, десятилетия, века. План подземелья исчез, и вмени с ним позабылась — казалось бы, навсегда — прекрасная и зловещая легенда о браслете в виде свившегося спиралью дракона с черными глазами. Окаменевшими слезами древнего властителя.

Из телефонного разговора между Арбеном Густери и человеком по прозвищу Эмир, состоявшегося спустя несколько дней после автокатастрофы на эстакаде:

«Эмир. Я говорил, что работу с Ламбером надо было поручать мне и моим людям. Русские сработали слишком топорно. Этот Голованов никогда мне не нравился, у него замашки базарного вышибалы.

Густери. Вот только не надо клеветать на умерших. Даже если все, что ты сказал, правда — какой смысл лишний раз ее перетряхивать, как белье, траченное молью? А? Лучше поговорим о живых.

Эмир. Пока еще живых. Я так полагаю, что этого Ламбера нужно достать любой ценой. Не могу себе простить, что тогда, после падения его машины с эстакады, счел его мертвым. Если бы я только знал, что он жив…

Густери. Вот видишь. Все мы делаем ошибки. Никто не безгрешен. Так что не надо возводить поклепы на Голованова. Нет, я его вовсе не защищаю. Эта скотина нас здорово подвела, упустила Ламбера, когда тот был у нас в руках. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как могло произойти, что Ламбер утаил от нас ценности. У меня с ним четкий договор, и вообще — он мне стольким обязан, что… Эмир. Не надо, Арбен. Эти европейцы способны вспомнить добро только тогда, когда подпалишь их холеную жопу. Не иначе. А стоит им снова попасть в шоколад, в привычные условия, они тотчас же все забывают. Потому я тебе всегда и говорил: опираться надо на своих, на восточных людей. Мы-то, в отличие от русских и от европейцев, хорошо помним, кто кому и чем обязан.

Густери. Ладно. Не будем тратить время на все эти рассуждения, которые можно вести бесконечно. Мне нужно, чтобы ты решил вопрос. Мне срочно нужен Ламбер, понимаешь ты?

Эмир. Конечно. Я даже взял на себя ответственность действовать на собственное усмотрение. Когда Ламбер и его любовница выходили из ресторана «Монпарнас» и его встретили люди Головы, мои собственные люди уже вели и Ламбера, и Голову. Жаль, что все произошло так быстро и мы не успели вмешаться должным образом. А потом, когда началась погоня… и…

Густери. Погоди! Ты там был? Тьфу ты! Значит, это твои люди сорвали тормоза на машине Ламбера? Ведь у его «пежо» какая-то тварь сорвала тормоза, и это в тот самый момент, когда он был нужен мне ЖИВЫМ!

Эмир. Какие тормоза? Нет, конечно, я слышал, что у машины Ламбера были сорваны тормоза, что он не смог затормозить, в чем и кроется причина катастрофы. Но, босс, какой смысл мне и моим людям подстраивать гибель того, кто единственный знает, где золото!

Густери. И каково же твое объяснение? Ведь ты был там… рядом, так? Ведь это ты… ты сказал минуту назад, что… дескать, «не могу себе простить, что тогда, после падения его машины с эстакады, счел его мертвым»! Значит, ты видел Ламбера после того, как он…

Эмир. Ты что-то долго соображаешь, Арбен. Опять принялся за старое, что ли? Наркотой травишься?

Густери. Ты не отвлекайся, не отвлекайся! Никакой наркоты!.. Никакого кокаина, по крайней мере… Ты лучше по порядку расскажи, что ты видел. Это очень важно для всех нас, понимаешь? Этот Ламбер сорвал всю работу; сволочь!

Эмир. Да особенно рассказывать нечего. Я видел, как джип с людьми Голованова начал преследовать «пежо» с Ламбером и его любовницей, с которой они бухали в ресторане. Потом Ламбер, кажется, начал стрелять, попал в водилу Головы, ну и остальное тебе известно из газет и сводок новостей.

Густери. Я не читаю газет. Дальше.

Эмир. Джип Головы врезался в магазин и взорвался, а я преследовал Ламбера. Меня он, в отличие от Головы, и не заметил. Если бы не тормоза, я бы взял Ламбера тепленьким и вытряс бы из него всю подноготную. К несчастью, он разбился. Мы подъехали. Я спустился и снял с руки любовницы Ламбера золотой браслет, который только подтвердил мою уверенность в том, что чертов француз нашел огромные ценности. Быть может, даже пресловутую гробницу жены эмира Тимура.

Густери. Твоего кумира, э? Мои парни даже поговаривали, что ты и есть Тимур, что в тебя переселилась его душа. Я тебя давно знаю, так вот, и мне казалось, что в тебе есть что-то… демоническое, что ли. Недаром ты хромаешь.

Эмир. Нет, Арбен, ты точно там какой-то гадостью напитался. Прости за откровенность, говоришь какую-то ерунду.

Густери. Ладно… Это ты слишком мрачен.

Эмир. Так вот, я снял с руки этой русской девчонки золой браслет. Я понимаю толк в золоте и ценностях, к тому же мой отец был ювелиром. Эта вещь необыкновенна. Я думаю, что такой тонкий ценитель раритетов, как ты, оценит ее. Я готов передать тебе браслет, чтобы ты сам посмотрел и убедился…

Густери. Было бы недурно. А ты что, сейчас не в Москве?

Эмир. Я завтра буду в… в том же городе, что и ты. Так что можно уговориться о встрече.

Густери. Лучше послезавтра. Завтра я буду занят. Ко мне приезжает гостья… очень дорогая гостья.

Эмир. Бабы и неумеренность сгубят тебя, Арбен. Именно так говорит Хуршеда-хола, твоя уважаемая матушка. Не так давно навещал ее в Ташкенте.

Густери. Ладно, сам как-нибудь соберусь, когда не так круто все будет… А то меня сейчас со всех сторон обложили, сволочи. Едва не замочили. Хорошо, я вовремя успел подсунуть двойника…»

ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ВОСТОК

Москва, апрель 200… года

I

Генерал Нифонтов раскрыл папку с подготовленными секретарем вырезками.

— Посмотрим, что тут понаписали… «Комсомольская правда», от 2 апреля 200… года, из статьи «Несмешная шутка, или Если звезды ЗАЖИГАЮТ, значит, это кому-нибудь нужно»: «…Смерть известной французской певицы Энн Ковердейл потрясла общественность. Напомним, что в рамках мирового турне звезда шоу-бизнеса, актриса и певица Энн Ковердейл приехала в Москву 31 марта, а вчера, 1 апреля, она была найдена мертвой квартире по адресу ул. Павла Корчагина, 18, корпус 4. Тело Энн сильно обгорело, повреждено восемьдесят процентов кожного покрова: по всей видимости, ее облили горючей жидкостью и подожгли. До сих пор выясняется, каким образом певица оказалась так далеко от гостиницы, в которой она остановилась, если вое видели, как Ковердейл вошла в свои апартаменты в «Балчуге» и, по словам персонала отеля, оттуда уже не выходила. Один охранник звезды, Мэтью Мюррей, исчез, второй, Ланс Макфарлан, личный телохранитель певицы, находящийся постоянно при ней, обнаружен в номере «Балчуга» в сильном наркотическом опьянении. Экспертиза показала, что в напиток, который пил Макфарлан, подмешан сильнодействующий наркотик седативного типа. Сам охранник певицы утверждает, что не употребляет не то чтобы наркотики, но даже спиртных напитков уже многие годы, невзирая на свое шотландское происхождение. Как известно, у шотландцев репутация в отношении к спиртному сходна с нашей, российской: шотландцы не дураки выпить, разнится только предмет обожания — у нас водка, у шотландцев виски…

…Надежность охранников никоим образом не может быть поставлена под сомнение, поскольку и Мюррей, и Макфарлан служат у Ковердейл не первый год, и более того, знают Энн с детских лет, родились с ней в одном городе — шотландском Думбартоне, что под Глазго, а исчезнувший Мюррей в свое время являлся даже мужем Ковердейл, развелся с ней пять лет назад (когда у нее еще не было мировой известности и жила она не в Париже, а в Глазго, Шотландия), но сохранил с ней дружеские и деловые отношения.

Квартира, где обнаружено тело певицы, принадлежит менеджеру одной из московских компьютерных фирм. Сам он утверждает, что сдал квартиру внаем, а о квартиросъемщике говорит, что видел его всего два раза и ничего примечательного в его облике не выделил. Паспорт постояльца видел, но фамилию, имя и отчество последнего не запомнил и через риелторское агентство съем не оформлял.

<…> Еще один примечательный факт: на правой руке Энн был старинный спиралевидный золотой браслет в виле дракона. Охранник звезды, упомянутый выше Ланс Махфарлан, заявил, что никогда ранее не видел у своей подопечной подобной вещи. По мнению экспертов, браслет представляет собой огромную ценность…»

«Le Monde», Франция, из статьи «Сгоревшая звезда»: «Вне всякого сомнения, это чудовищное злодеяние не может не вызвать нашего пристального внимания. Гордость Франции, одна из первых певиц Европы, Энн Ковердейл по праву считалась национальным достоянием Франции. Мы выражаем уверенность, что расследование будет эффективным, и надеемся, что сам Президент республики — г-н Ширак возьмет дело на карандаш. Мы не можем допустить…» и т. д., и т. п.

«Седьмая печать», специализированное издание по оккультизму, Россия: «…Загадочная гибель Энн Ковердейл, вне всякого сомнения, может выходить за границы того, что способен осознать человеческий рассудок. Наш журнал не раз писал о загадочных уходах людей, которые наплевательски относились к сакральным тайнам веков. Энн Ковердейл как раз из числа таких персонажей. В своем так называемом творчестве она не раз использовала символы, являющиеся для многих людей святынями. Так, в оформлении одного из своих альбомов она использовала знаменитую Стену Плача, на которой написано название альбома и выгравирован профиль певицы. Широко известен рекламный снимок Энн, где она изображена в роли Богоматери. В ролике Ковердейл «Чаша радости» спекулятивно обыгрывается евангельская символика. Доходит до того, что она приглашает на белый танец Иисуса Христа, идущего на Голгофу!

<…> Последний же альбом Ковердейл, «Драконы нежности», столь же противоречив, как его название. В нем Ковердейл обратилась к темам Востока. Ориентализм доведен до того, что название альбома написано на древне-персидском языке. На обложке альбома изображена Ковердейл, стоящая в наряде восточной одалиски на пирамиде из тысяч черепов. Одна из композиций называется «Тамерлан, каким я его любила». Напомним, что Тамерлан (Тимур) — один из самых страшных тиранов всех времен и народов. В истории сохранился страшный эпизод из биографии этого властительного изувера: взяв город Ургенч он разрушил его до основания, на его месте велел вспахать поле и засеять его пшеницей. Обезглавив всех уцелевших во время осады жителей, Тамерлан приказал сложить пирамиду из семидесяти тысяч их голов. Вот откуда берется гора черепов на обложке альбома Ковердейл!.. Но религиозное кощунство, заигрывание с темными силами никогда не остается без возмездия. Темные силы часто ловят слабых людей на слове. Судите сами. В одной из песен альбома, к примеру, содержатся следующие слова: «Обвей меня, золотой дракон любви, возьми меня в свое пламя…» А теперь сопоставьте эти слова из песни с обстоятельствами гибели певицы и ТЕМ, что оказалось у нее на правой руке…»

— Черт знает что, — пробормотал генерал Нифонтов. — Пишут какую-то чушь, и ведь люди верят! А вот это… А вот это еще хлеще!

«Глазго скрэтч обсервер», таблоид, Шотландия: «Смерть нашей знаменитой соотечественницы, вне всякого сомнения, на совести российских спецслужб. Только они могли проникнуть в такой охраняемый объект, как гостиница «Балчуг», и только они были заинтересованы в смерти той, кого любила вся Европа. Мотивов сколько угодно. Известно, что Энн Ковердейл активно выступала против геноцида чеченского народа и неоднократно призывала общественность поддержать требование исключить Россию из ООН как государство-агрессор. Как это ни парадоксально, именно нарушения прав человека в Чечне и стали причиной поездки Ковердейл в Москву в рамках ее мирового турне. Много лет она по идейным соображениям игнорировала Россию в своих зарубежных гастролях и наконец, решилась. Конечно, спецслужбы России, вышедшие из кошмарного КГБ, не могли не использовать такой шанс. <…> Призываем правительства Великобритании и Франции вмешаться в ситуацию, подать ноту протеста, вплоть до разрыва дипломатических отношений…»

Генерал Нифонтов нервно скомкал лист бумаги, на котором делал какие-то выписки, и зашвырнул его в дальний угол, точно в урну для бумаг. В свое время генерал занимался баскетболом, так что рука у него была верная: бумажный комок угодил точно в цель. Как ни странно, это обстоятельство несколько успокоило натянутые нервы генерала. Он помешал ложечкой кофе в стоявшей перед ним чашечке и отпил глоток.

«Пишут черт знает что, — подумал он, — и главное, весь набор тут: заговор русских спецслужб, халатность и недосмотр в организации московского этапа турне, что целиком на совести российской стороны, и даже козни дьявола… тьфу ты, темных сил — все тут! «Разрыв дипломатических отношений». Кто бы втолковал безголовому редактору этой желтой британской газетенки, что разрыв отношений происходит лишь в исключительных случаях и нередко влечет за собой боевые действия. «Идейные соображения»… Да какие могут быть идейные соображения у глупой бабенки, которая, что называется, не может отличить Гоголя от Гегеля и думает, что столица России — Петербург? Нет, певица она была хорошая, но зачем же раздувать из этого политический скандал, с эдакой… с нехорошей такой подоплекой!.. Но когда насчет какой-то бабенки звонит глава президентской администрации по поручению самого президента и просит подключиться, то тут дело определенно пахнет керосином. Странное, очень странное дело… И этот дурацкий браслет на руке Ковердейл, и сам факт ее нахождения непонятно где — аж на Павла Корчагина, 18! Почитаем теперь оперативные материалы…»

Нифонтов открыл ящик стола и аккуратно достал оттуда две пухлые папки с оперативными документами. Углубился в чтение. Прошло не менее получаса…

— Можно, товарищ генерал?

Генерал Нифонтов поднял голову и живыми глазами оглядел вошедших. Он поднялся им навстречу; молча падал руку и тотчас же, жестом предложив всем садиться, вернулся к изучению документов, лежащих на его столе.

— Прошу меня извинить, мне нужна еще одна минута, — сказал Нифонтов, снова углубляясь в изучение документов.

Генерал-майор Голубков, который являлся самым старшим среди всех визитеров, нисколько не удивляясь такому поведению шефа, выждал несколько минут и вкрадчиво обратился к генерал-лейтенанту по форме, принятой у них в УПСМ:

— Александр Николаевич.

Нифонтов тотчас аккуратно сложил обе пухлые кожаные папки и снова спрятал их в ящике стола. Потом произнес:

— Да, Константин Дмитриевич, слушаю вас. Очень, знаете ли, любопытные материалы. Впрочем, прошу меня извинить. Тем более что тут иностранцы. Слушаю.

— Ну иностранцы — это достаточно условно, — сказал Голубков. — Собственно, они все наши коллеги. Наш узбекский товарищ, майор Шамухитдин Джалилов, сотрудник Управления госбезопасности Узбекистана. Сотрудник британской разведки майор Лайонел Хаксли. Он прекрасно говорит по-русски, так что мы можем продолжать изъясняться на том же языке.

Высокий сухощавый мужчина с аккуратно зачесанными назад иссиня-черными волосами и оливковыми глазами и невысокий, солидного телосложения крепыш с заметными залысинами в русой шевелюре одновременно кивнули, представляясь. Голубков же продолжил:

— И третий из пришедших со мной — это сотрудник французской спецслужбы под эгидой Министерства обороны Французской Республики — Генеральной дирекции внешней безопасности (DGSE), господин Картье. Он тоже вполне сносно владеет русским языком.

По томe как тщательно Голубков представлял француза, Нифонтов немедленно определил, что Картье отводится какая-то особая роль в предстоящей совместной работе. Картье, гм… Нифонтов мельком взглянул на часы, и Голубков, улыбнувшись, пояснил: Нет, господин Картье не имеет никакого отношения к швейцарской часовой фирме. Просто его фамилия весьма распространена среди франкоязычного населения, не только во Франции, но и в Швейцарии и Канаде, как у нас…

— …Голубков, к примеру, — прервал его генерал Нифонтов.

— Присаживайтесь, господа. Думаю, вам уже известно, что совместную деятельность спецслужб наших государств буду координировать я, генерал-лейтенант Нифонтов. Дело, скажу вам сразу, вовсе не такое простое, как это может показаться на первый взгляд. Надеюсь, по этому пункту нас не возникнет разногласий. Теперь перехожу к повестке дня. Ни для кого из вас не секрет, что три дня назад в Москве, убита суперзвезда французского и мирового шоу-бизнеса Энн Ковердейл, приехавшая в Москву на гастроли. Ковердейл шотландского происхождения, но является гражданкой Франции, так что представитель этой страны должен быть особенно в курсе. И он выразительно взглянул на Картье.

— Мои домашние считают Энн своей любимой певицей, — сказал тот. — Это неофициальное заявление, так что прошу меня за него извинить, господин генерал. Но французские власти намерены повлиять на следствие…

— Да, конечно. Я пролистал кое-какие материалы по этому делу и наткнулся на один примечательный факт. Это касается драгоценности, которую обнаружили на руке Энн Ковердейл и которой, по утверждению ее охранника Макфарлана, он никогда не видел у нее ранее. Так вот, приблизительно за три с небольшим месяца до смерти Ковердейл в Москве зафиксированы три инцидента, напрямую связанные между собой. Все они произошли с интервалами в несколько минут. Во-первых, драка около французского ресторана-«Монпарнас», в которой пострадал некто Беляев, активный член организованной преступной группировки. Ему вышибли глаз и изуродовали лицо. Он утверждает, что двое его сообщников на джипе поехали в погоню за автомобилем «пежо», в котором находились французский археолог Леон Ламбер и его русская любовница Елена Королева. Далее — пожар гастронома в Новогирееве, произошедший из-за того, что в него врезался джип. Нет надобности говорить, что в джипе оказались как раз те двое, о которых говорил Беляев. Собственно, то, что ему вышибли глаз и он не смог принимать участие в погоне, и спасло ему жизнь. В джипе найдены два мужских труппа. Сильно обгорели, но оба опознаны. Один из погибших — влиятельный в криминальных кругах человек, некто Андрей Голованов по прозвищу Голова. Оперативная категория — авторитет, состоял в балашихинской ОПГ, имеет обширные выходы на Европу, серьезные связи. В том числе, говоривший чуть помедлил, — и с пресловутой албанской наркомафией, в частности — с наркобароном Арбеном Густери по прозвищу Гусеница.

— Тем самым, которого пытались ликвидировать русские спецслужбы, и неудачно? — отчеканил представитель Британии.

Нифонтов не дрогнул ни единой мышцей лица, хотя знавший его Голубков был уверен, что существенно меньшей неприятностью для генерала стал бы прямой плевок в лицо.

— Да, — ответил Нифонтов. — Именно. Вот с этим человеком, по нашим оперативным данным, поддерживал отношения Голованов. Серьезный человек. Говорят, что был коронован, хотя сейчас это не столь актуально.

— А какой же третий эпизод, Александр Николаевич? — спросил Голубков. — Вы говорили о ТРЕХ эпизодах.

— Третий эпизод связан с самим Ламбером и с его дамой. Они ушли от погони, но не справились с управлении слетели с эстакады. Лопали в водоем. Водоем мелкий, промерзший, но они все равно погибли бы, не подоспей помощь. Случайная, конечно.

— То есть они выжили?

— Женщина — нет. Она, кстати, была за рулем. Черепно-мозговая, сразу насмерть. А Ламбер, жестоко изуродованный, был немедленно госпитализирован. Ему сделали несколько разного рода операций, как я слышал, его практически собирали по частям. Два месяца провел в коме, не так давно пришел в сознание и пошел на поправку, французские власти хотели забрать его на родину, однако наши не отдали, сказали, что он пока не в том состоянии, чтобы перенести дорогу из Москвы в Париж. Машину, на которой ехали Ламбер и Королева, из водоема извлекли. Оказалось, что там сорваны тормоза. СОЗНАТЕЛЬНО испорчены кем-то, заметьте… Ну а теперь о главном. Беляев, этот одноглазый, утверждает, что на руке у женщины был браслет в виде золотого дракона, свернувшегося спиралью. Чувствуете?.. Он рассказал в прокуратуре, что, когда схватил Королеву и потащил в машину, она извернулась, шуба соскочила у нее с плеч… Тут Беляев увидел этот браслет. Королева его ударила, да так удачно, что край браслета в виде головы дракончика пропорол ему лицевые покровы и выбил глаз… Однако на месте гибели Королевой никакого браслета у нее на руке НЕ ОБНАРУЖЕНО. Исчез. Кто-то успел прибрать. Кстати, официант, который обслуживал Королеву и Ламбера в ресторане, подтвердил, что такой браслет у нее на руке действительно был. Спецы соответствующего профиля уже перелопатили все каталоги, проверили все источники и выяснили, что такой браслет ТОЛЬКО ОДИН. Понимаете? Нет в мире другой подобной вещи.

— То есть выходит, — впервые подал голос сотрудник узбекской спецслужбы Джалилов, — что на руке Королевой и на руке у погибшей певицы был один и тот же браслет, так?

— Совершенно верно.

— Интересная получается петрушка, — заметил Голубков.

— И она станет еще интереснее, если порассуждать на тему о том, откуда у Ламбера браслет. Официант, который, на наше счастье, оказался очень любопытен, подслушал, как француз дарил его своей даме. Больше он ничего подслушать не успел, но и этого уже достаточно. Экспертиза показала, что браслет представляет собой громадную ценность — как музейную, так и чисто денежную. Такую вещь через таможни, не протащишь. Купить ее могут себе позволить только ОЧЕНЬ богатые люди, а Ламбер не из таких. Остается предположить одно: Ламбер привез ее из Узбекистана, где он был по профессиональной надобности — на раскопках в составе интернациональной бригады. Впрочем, интернациональной — это громко сказано: несколько русских, несколько узбеков и француз, как раз вот этот Ламбер. Археологов разыскали, конечно, но ничего примечательного они сообщить не могли, так как безобразно пропьянствовали большую часть времени. Начальник партии, некто Мозырев, сейчас даже лечится от алкоголизма. Кстати, этот Мозырев нес чушь о некоем узбеке, дехканине, то есть крестьянине, который был у них в группе в качестве проводника, а потом погиб, свалившись со скалы и свернув себе шею. Вот такие красавцы.

— У нас в стране, — заговорил узбек Джалилов, — вопрос об археологических ценностях поставлен безобразно. Воруют чуть ли не напрямую из самаркандских, бухарских и ташкентских музеев, а уж на раскопках творят черт знает какие вещи. «Черные» археологи совсем обнаглели.

— «Черные» археологи? — спросил представитель Британии. — Разве в Узбекистане есть представители негроидной расы?

— «Черные» археологи, — пояснил Джалилов, — это такие люди, которые занимаются раскопками не из научных соображений, а из корыстных целей, ради обогащения. Разграбляют могильники, разрывают курганы, а у нас в Узбекистане, равно как, скажем, в Крыму и Причерноморье, очень много лакомых мест для подобных занятий. Я полагаю, что драгоценность Ламбер мог достать только таким путем. Кстати, я читал результаты экспертизы по браслету. Давненько такого видеть не приводилось!..

— А сколько, собственно, стоит этот браслет? — спросил прагматичный британец Хаксли. Генерал Нифонтов улыбнулся и произнес:

— У нас в стране, майор, есть такой юморист Задорнов, а у него шутка про американского туриста, который на экскурсии в Египте наблюдал пирамиду Хеопса и спросил у гида: «А фараон знал, во сколько обойдется ему постройка этого сооружения в долларах?»

— Но все-таки, — настаивал Хаксли. — Примерно.

Генерал назвал. У всех присутствующих округлились глаза, а генерал Голубков присвистнул.

— А где он сейчас? — продолжал занудствовать Хаксли.

— Здесь.

— Здесь?

— Да, здесь, в сейфе. Но прежде чем я покажу его вам, должен со всей ответственностью заявить: цепь этих инцидентов, быть может, громких по отдельности, но все-таки носящих эпизодический характер, лично для меня уже начинает складываться в систему. Чудовищную систему, которая стоит за событием, о котором мы тут говорили, Не сомневаюсь, что мы видим только верхушку айсберга, наше дело — выявить и обезвредить…

— Кого? — ввернул Картье. — Пока что я не вижу, кто этом деле фигурирует по профилю нашей деятельности. Да, непочатый край работы для уголовной полиции… пардон, милиции, для прокуратуры, но — спецслужбы?

— Вы ошибаетесь, майор Картье, — сухо сказал Нифонтов. — Наша работа только начата, и задачи будут поставлены по мере ее углубления и расширения. Фраза дежурная, но зачастую вся наша деятельность складывается из таких вот «дежурностей». Простите меня за эти прописные истины, конечно.

Слово взял Джалилов:

— Спецслужбы нашей страны давно интересовались господином Густери. Достаточно заметить, что его мать таджичка и живет в Ташкенте, куда Густери ездил три раза за последние несколько лет. В Узбекистане вообще много таджиков. Три раза он ездил — по крайней мере, именно столько посещений удалось отследить. Нам удалось очертить круг общения Арбена Гусеницы в Узбекистане. Одним из подельников албанского наркобарона в Узбекистане является некто Эмир. Настоящее имя пока не выяснили. Плохо работали, значит. Милейший человек этот Эмир. Наверно, очень пестрая биография. Этот Эмир давно интересовал нас, но он всякий раз ускользал. Интересно, что он не пытается покинуть пределы Узбекистана, хотя уже давно объявлен в розыск. Кроме того, нас интересует некто Paшид, фигура, которая уже засветилась в наркоторговле.

Майор Картье сказал:

— Я не понимаю, какое отношение все эти Рашиды и эти Эмиры, а также Густери имеют к смерти моей знаменитой соотечественницы. Кажется, нас должен должен интересовать именно этот вопрос. А мы говорим о Густери, его подельниках и наркоторговле и уклоняемся в сторону. Кроме того, при чем здесь вообще Узбекистан?

Джалилов недобро усмехнулся. Генерал Нифонтов постучал полусогнутым пальцем по столу, что он всегда делал, когда старался заставить всех максимально сосредоточиться. Генерал сказал:

— Я так чувствую, вы не знаете всех подробностей, господин Картье. Видите ли, в чем дело. Эта подробность в интересах следствия не появлялась в печати, само собой…

Картье весь сжался и бросил:

— Что вы имеете в виду, господин генерал? Поясните. Мы не упоминали о какой-то важной детали, обстоятельстве смерти Энн Ковердейл?

— Именно так. Дело в том, что в сумочке Ковердейл, которая была обнаружена в той злополучной квартире, был паспорт…

— Естественно! Как же она без паспорта…

— Не торопитесь. Это был российский паспорт на имя Наили Сулеймановой, уроженки города Казани. Там стоялa узбекская виза и имелся авиабилет в город Самарканд, в паспорт вклеено фото Ковердейл. Вот так, господин Картье. Энн хотела поехать в Самарканд. Билет на конец недели, на число через два дня после того, как она погибла.

Все замолчали. Наконец Нифонтов произнес:

— А вы еще говорили, господин Картье, что Узбекистан не имеет никакого отношения к происходящему…

Все переглянулись, и во взглядах у всех сквозило одно и то же: что понадобилось мировой звезде в этом Богом забытом Узбекистане, который со времен распада Советского Союза, кажется, и на картето мало кто найдет?.. Через несколько минут делового обсуждения офицеры направились к выходу, а Нифонтов прямо-таки по-мюллеровски сказал:

— А вас, товарищ генерал, я попрошу остаться.

Голубков и Нифонтов остались с глазу на глаз.

— Ну что скажешь, Константин Дмитриевич. Кури и доказывай, — предложил старший по званию.

— Александр Николаевич, я бы не стал очень сильно доверять этому товарищу из солнечного Узбекистана, — сказал Голубков. Генерал Нифонтов вопросительно посмотрел на него, и Голубков продолжил свою мысль: — Дело в том, что в среднеазиатских спецслужбах чрезвычайно высокий уровень коррупции. Вам эта статистика известна не хуже, чем мне, Александр Николаевич. Я понимаю, что статистические выкладки как мотив для подозрений и известной меры недоверия — это детский сад. Однакоже ведомство майора Джалилова фигурирует в деле о так называемом термезском наркотрафике.

— Термезский наркотрафик? — переспросил генерал

— Дело касалось событий, имевших место в Сариасийском и Узунском районах Сурхандарьинской области Узбекистана, граничащих с Таджикистаном. В сентябре прошлого года жители двадцати кишлаков были выселены из своих домов и насильно переселены в низовье в соседний Шерабадский район. Вот оперативная записка касательно этого вопроса. Я хотел зачитать ее позже, но если вы меня задержали, то… — И Голубков громко, внятно прочитал: «Власти Узбекистана, переселив горных жителей этих районов, произвели ряд арестов среди жителей кишлаков, обвинив их в сотрудничестве с боевиками Исламского движения Узбекистана (ИДУ). Были арестованы более 100 человек, в основном молодые мужчины горных кишлаков. В январе сего года приговором суда Самаркандской области 54 человека были лишены свободы на длительные сроки. В настоящее время достоверно известно, что по горным тропам, вдоль которых располагались горные кишлаки, шли караваны с большими партиями наркотиков, груженные на лошадей и ослов. Наркотики заготавливались в Афганистане, закупались специально направленными людьми из Узбекистана и Таджикистана. Караван с наркотиками, который шел по территории Таджикистана, сопровождал вооруженный отряд спецслужб этой страны. Затем эстафета передавалась такому же отряду Узбекистана, который доставлял груз до города Термеза. Во главе наркотрафика и наркобизнеса находились самые влиятельные лица спецслужб Узбекистана…»

— Гм… — пробормотал генерал Нифонтов. — Но это не по профилю нашей конторы… совсем не по профилю.

— Так то оно так. Но далее: «По непроверенной информации, беды жителей кишлака Тушкиб вытекали из того, что в сентябре 200… года они обнаружили караван с наркотиками, который сопровождался вооруженным отрядом, примерно из 15–20 человек, и сообщили о нем сотрудникам милиции. Между милицией и вооруженным отрядом произошло столкновение, и караван отступил в горы. Этот случай предопределил судьбу не только жителей кишлака Тушкиб, но и жителей других кишлаков этого региона. Вооруженное столкновение между милицией и вооруженным отрядом спецслужб власти Узбекистана преподнесли как вторжение боевиков ИДУ. Для пущей убедительности несколько кишлаков были разбомблены с помощью авиации. Наркотрафик по горным тропам Сариасийского и Узунского районов Сурхандарьинской области и далее через Самарканд на северо-запад тем временем продолжается». И вот теперь, Александр Николаевич: «Специализация наркобаронов не ограничивается только наркотиками. По непроверенной пока информации…»

— Опять непроверенной! — с досадой сказал генерал.

— Узбекистан, что ж вы хотите. Азиатчина. «…По непроверенной пока информации в сферу разработки криминальных сообществ попала так называемая «черная» археология — нелегальные добыча и сбыт ископаемых раритетов, многие из которых представляют собой не только музейную, но и очень высокую денежную ценность». Общие слова, но здесь можно найти зацепки и от нашего дела, — закончил Голубков, складывая записку и кладя ее в папку. — Тут налаженная сеть добычи, транзита и сбыта, товарищ генерал. Кстати, к слову пришлось… наш любимец, «покойный» Арбен Густери, чрезвычайно любил различного рода антиквариат.

— Ты это к чему, Константин Дмитриевич?

— Мало ли, — уклонился от прямого ответа Голубков. Генерал Нифонтов некоторое время сидел молча, а потом спросил:

— Где у нас Пастух, Док, Артист и Муха?

— Вы хотите подключить их к операции? Но ведь «солдаты» специализируются по конкретным акциям, а тут дело, так сказать, больше в плоскости расследования пока развивается, — рассудительно заметил Голубков. — К тому же вы знаете, что одно из условий — вознаграждение, и немалое. А стоит ли затея того, Александр Николаевич?

— Еще как стоит! Как ты думаешь, если дело на контроле у Президента, имеют тут значение расходы, а Константин Дмитриевич? Так все же, где команда Пастуха? Где м-м-м… Док, Артист и Муха?

— Эти трое как раз в Москве. Однако же в их хоть и прореженной, — Голубков нахмурил лоб, — но весьма слаженной и очень компетентной команде в данный момент не хватает основного, самого главного звена. Я говорю, конечно, о самом Пастухове, Он, насколько мне известно, собрался на лето снова перебраться к себе на малую родину, под Зарайск. Однако, насколько я знаю, в данный момент его жена и дочь гостят в Ташкенте у Ольгиной тетки.

— Ольга — это жена Пастуха, насколько я помню.

— Точно так, товарищ генерал.

Генерал Нифонтов постучал полусогнутым пальцем по столу, как это он всегда делал, когда несколько нервничал, и произнес:

— Ну а сам Пастухов? В деревне или нет? Помнится, он хотел съездить куда-то… в какую-то поездку? Съездил?

— Совершенно верно, Александр Николаевич. Так получилось… одним словом, я хоть и не верю в совпадения и даже в стечение и наложение обстоятельств, но тут так все сошлось…

— Ох, Константин Дмитриевич! Чую я, общение с этими товарищами из ближнего и дальнего зарубежья отразилось на вас не лучшим образом, — сказал Нифонтов, открывая свой объемистый сейф.

— Прошу прошения, Александр Николаевич. Так вот о Пастухове. Если одним словом, то в данный момент он находится в Самарканде.

Генерал-майор Нифонтов, который вынимал из сейфа бутылку со старым французским коньяком, едва не выпустил драгоценный резервуар из рук. Он обернулся к Голубкову. Тот скромно улыбался.

— Что-что? Он что, на самом деле находится на территории Узбекистана?

— Не на территории Узбекистана, а в самом, что ни на есть, Самарканде! Понимаете?

Генерал Нифонтов налил себе стопку коньяку и, примерившись, выпил ее одним махом.

— А что он там делает? — наконец спросил он.

— Отдыхает. Друзья у него там, что ли. Хотя я точно не знаю.

— Своеобразные места для отдыха выбирает Пастух.

— Это точно.

— Ну что же, тем лучше. По всей видимости, нам следует более тщательно снестись с Узбекистаном. Да, кстати… Как там этот наш археолог, месье Ламбер? В клинике?..

Из разговора Арбена Густери и человека по прозвищу Эмир, состоявшегося на следующий день после убийства Энн Ковердейл:

Густери. Что там произошло в этой проклятой Москве? Почему вся пресса на ушах стоит, а, Эмир?.. Ведь это ты приложил руку к?..

Эмир. Арбен, я тебе всегда говорил, что бабы тебя погубят. Пусть она звезда, пусть она всемирно известна и тебе льстит общаться с ней. Да ведь ты трахал ее еще тогда, когда она шлялась по студиям звукозаписи, чтобы отсосать у продюсера и…

Густери (перебивая). У тебя скверная привычка дурно говорить о мертвых! Сволочь! Что там такое произошло?.. Говори!

Эмир. Ты не кричи, а лучше послушай. Сам потом будешь благодарить, босс. Эта твоя Энн — последняя дура и тварь, мозгов у нее нет и не предвиделось. Она сама нарвалась, понятно? Она думала, что в Москве ее ждут, и ждут по полной программе, чтобы передать ей новый «заряд», как она сама это называет. Я сам объяснял этой взбалмошной дуре по телефону, что пока нет никакой возможности, потому что нет связи с Мантикорой, от которого все зависит.

Густери. Да говори ты наконец по делу!..

Эмир. Хорошо. Твоя Ковердейл совершенно потеряла совесть и ориентацию в пространстве. Она на полном серьезе высказалась передо мной в том плане, что немедленно отдаст в руки спецслужб всю нашу организацию, если мы немедленно не предоставим ей новый «заряд». Она неадекватна. Тебе понятно это слово, Арбен?

Густери. Понятно, не глупее тебя буду, образованный ты наш. Ну и?.. Убивать-то зачем?

Эмир. Ты так говоришь, как будто это я убивал. Ковердейл дошла до того, что через барыг купила российский паспорт с узбекской визой, понимаешь? Она собиралась к нам, в Ташкент или в Самарканд! Я тебе сколько говорил, Арбен, чтобы ты при ней меньше трепал языком!

Густери (холодно). Не забывай, с кем разговариваешь. Не повышай голос, дорогой.

Эмир. Ее рано или поздно нужно было убирать, вот я и устроил ей романтическую картину К несчастью, исполнитель не все успел: облить и поджечь ее он успел, а вот забрать российский паспорт, который обнаружил в ее сумочке, и снять с ее руки браслет, который ты ей сам и подарил, не успел.

Густери. А ты еще говорил, что Голова топорно работает, черт возьми! А сам, а сам!.. И кто отрабатывал Аню?

Эмир. Кто отрабатывал, того уже самого исполнили, урода. Теперь у журналюг будет несчетно пищи для выдумок, еще бы — один и тот же браслет сняли с двух убитых женщин, шутка ли? Ну да шайтан с ним, с браслетом. Ковердейл, говорю, все равно нужно было ликвидировать, и это большая удача, что она поехала в Москву Конечно, еще легче было бы убрать ее, явись она прямо в Узбекистан, как она и хотела. Но это уже было бы слишком… Зачем засвечивать самаркандские корни всех этих дел?

Густери. Эмир, ты в своем репертуаре. Вроде и много слов сказал, а вроде бы ничего и не говорил, остался при своих. Хитер ты! Ладно. Про Аньку сам все знаю, баба совсем с катушек сорвалась, как будто «заряд» по линии Мантикоры — это ей игрушки. Дурища. Аккуратнее надо работать, вот что я хочу сказать! Да что теперь толку… Подчищайте там, в Москве. Мне-то высовываться по-прежнему не резон. И найдите мне Ламбера, найдите во что бы то ни стало, если он еще жив!.. Эмир. Если жив — найдем. И он у меня не смолчит, скажет, где золото. У меня бы и само золото заговорило…»

II

Бывший капитан медицинской службы Иван Перегудов, он же Док, явился в закрытую клинику, курируемую ФСБ, для посещения содержавшегося там вот уже четвертый месяц Леона Ламбера, гражданина Французской Республики. Дока принял заведующий отделением, где лежал Ламбер — доктор Гольдин.

— Да, — сказал доктор Гольдин, — есть у нас такой француз. Попал в какую-то страшенную автокатастрофу — потом его буквально по частям собирали. Ну а как собрали — перевели сюда, к нам. Когда состояние стало относительно сносным. Диагноз по нашей части? Ну тут, собственно, двух мнений быть не может: нормальная парамнезия как следствие перенесенной черепно-мозговой травмы. Собственно, человек должен бы радоваться, что остался жив или не получил тотального расстройства памяти и рассудка. Ну а что касается парамнезии?.. — Гольдин с сомнением посмотрел на Дока: стоит ли грузить подробностями пришедшего с улицы человека. Решил просветить посетителя, явившегося неизвестно от кого. — Если поточнее, то можно констатировать определенную разновидность криптомнезии. Криптомнезия, уважаемый, — популярно пояснял доктор Гольдин, глядя на Дока поверх очков, — это такое нарушение памяти, при котором выпадение отдельных памятных блоков сопровождается исчезновением различий между действительно происходившими событиями и событиями, скажем, увиденными во сне, либо теми, о которых больной читал либо слышал…

— Спасибо, но я, — попытался прервать эту лекцию Док, но вошедшего во вкус Гольдина было уже не остановить.

— Помимо этого, — академично продолжал он, расхаживая по кабинету с заложенными за спину руками, — помимо этого у больного наблюдаются совершенно очевидные симптомы такой разновидности нарушения памятных структур, как конфабуляция. Переводя этот термин в практическую плоскость, поясню: конфабуляция подразумевает такое нарушение памяти, при котором ее пробелы восполняются фантастическими выдумками или…

— Спасибо, Виктор Евсеевич, — наконец сумел вставить и свою реплику Перегудов, — но у меня тоже медицинское образование, так что вовсе не обязательно так подробно все разжевывать. Правда, я по образованию не психиатр, а военный хирург, но тем не менее…

— А! Ну что же вы сразу не сказали? — сказал Гольдин с досадой. Док едва не поперхнулся. — Этот человек, которым так интересуется и прокуратура, и даже спецслужбы, если исходить из того, что он помещен именно к нам, — тут доктор Гольдин весьма выразительно глянул на Дока, — чрезвычайно любопытный тип. Я провел достаточное время у его постели, чтобы понять, что случай с этим Ламбером в самом деле очень любопытен. Дело в том, что в бреду он сравнивал себя не с кем иным, как с… кстати, как вы думаете с кем?

— Да я, собственно, сюда и пришел для того, чтобы получить от вас максимально полную информацию об этом пациенте, — терпеливо остановил его Док.

— Да? Ну что ж, ваше право. Так вот, любопытно, что в бреду он именовал себя Тимуром. Понимаете, любезный?

— Ну что ж, не такое уж и редкое имя.

— Нет-нет! Не тот Тимур, не пионер. А тот, что был известен под именем Тамерлан. Характерно, что Тамерлана называли Железным хромцом, а моему пациенту при хирургической операции вшили в ногу металлический элемент для укрепления сломанной в нескольких местах берцовой кости. Доктор Травников, оперировавший француза, утверждает, что он даже в самом лучшем случае будет прихрамывать на правую ногу. При этом пациент в бреду упоминал такие вещи, которые мало кому известны в нынешнее время. Интересные особенности жизни в четырнадцатом веке, какие-то элементы быта… Я потом проверял по энциклопедиям что мог, и вы знаете — все совпало!

Живые темные глаза доктора Гольдина заблестели.

— Вообще-то это не такая уж и редкость, когда человек непонятно как начинает выдавать сведения, которые он не может знать по определению. В моей практике было несколько подобных случаев. К примеру, три года назад к нам поступила женщина, малограмотная, работала приемщицей на пункте стеклотары. Там сами понимаете, какое образование — из языков знают только русский матерный, и то со словарем. А вот у нас в палате она ни с того ни с сего заговорила на языке, которого никто не понимал. Никто, понимаете, хотя в палате лежал профессор филологии, выдающий себя за жену Достоевского. Образованнейший человек, между прочим, знал с десяток языков, мы пригласили серьезного специалиста, и что вы думаете? Он сказал, что женщина говорит на самом что ни на есть чистом средневековом провансальском, на котором роздана великая литература трубадуров. Какой-то там Бертран де Борн, золотые серенады!..

По всей видимости, доктор Гольдин полагал себя эрудитом и потому мог разглагольствовать решительно на все темы. Впрочем, Док не стал поощрять эту его склонность и поспешил перевести разговор в практическую плоскость.

— А когда, доктор, по вашему мнению, этот человек может прийти в себя? Проще говоря, есть ли вообще надежда, что когда-либо он будет полностью вменяем… адекватен?

Гольдин пожал плечами:

— Хирурги собирали по кусочкам его лицо и тело, и точно так же я собираю по кусочкам его рассудок и разум. Тут гораздо сложнее прогнозировать, понимаете? Как военный хирург, вы должны понимать, что…

— Доктор!

— Конечно, конечно, так вот, голубчик, этот пациент, чрезвычайно интересный, должен признаться, может находиться в своем нынешнем состоянии годами. Насколько я понимаю, вы пришли, чтобы выведать у него хоть какие-то подробности о постигшей его катастрофе, в результате которой он, собственно, и попал к нам сюда? Так вот, должен вас разочаровать, точнее, трезво предупредить, чтобы вы не обольщались: ему нельзя верить. Даже те данные, которые вы сможете вытянуть из него, когда он находится в полном сознании, не всегда могут быть приняты на веру. Хотя сам он может, ничуть не кривя душой, полагать, что все сказанное им — чистейшая правда. Ах, эти нарушения памяти — сложнейшее и интереснейшее поле для исследований. Представьте себе, голубчик, в моей практике был такой случай, когда…

Экзальтированный доктор Гольдин, вне всякого сомнения, имел все шансы доконать своими излияниями несчастного Дока. Но в этот момент вошел другой врач и проговорил:

— Виктор Евсеевич, француз, кажется, пришел в себя. Доктор Гольдин с живостью потер маленькие ручки, и в его темных глазах вспыхнули веселые колючие искорки. Он взглянул на Перегудова и проговорил:

— Ну вот видите! Все к лучшему, все к лучшему. Я должен пройти к пациенту.

— Я с вами.

— Да? — Гольдин удивленно поднял брови. — Но это никак, решительно никак невозможно!

— Я, между прочим, вовсе не для собственного удовольствия сюда пришел, — повысил голос Док, сделав это, кажется, впервые за вое время его с доктором Гояьдиным разговора. — Так что не нужно возражать. Проведите меня к Ламберу. Если он не в состоянии отвечать, то я и сам соображу что мне лучше явиться в другой день, когда пациент начнет поправляться. Вы что, не понимаете, что у нас нет времени?

— Вы хотели сказать — у вас нет времени, — заметил доктор Гольдин не без ехидства, но в голосе его все же прозвучали примирительные нотки. — Ну хорошо. Пойдемтe. Но если я сочту ваше с больным общение невозможным, то просьба не канючить и не пенять на мою несознательность. Договорились?

Док кивнул.

…Ламбер лежал в просторной одиночной палате. Аккуратной, ухоженной, с большими окнами, телевизором и холодильником. Когда Док и доктор Гольдин вошли, французский археолог никак не обозначил того, что хотя бы заметил появление новых персон. Он все так же вперял мутный взгляд в белоснежный потолок, и на его лице, изукрашенном свежими шрамами, еще не подтянувшимися после нескольких пластических операций, не дрогнул ни один мускул. Быть может, он и в самом деле ничего не слышит и не воспринимает? — подумал Док в первые минуты своего появления в палате. Впрочем, он тут же был вынужден пересмотреть это мнение. Потому что Ламбер пошевелился и слабым, но весьма внятным и ясным голосом произнес:

— Зачем меня заперли?

Доктор Гольдин, получив обширное поле для рассуждений, не замедлил тут же и вступить на это поле:

— Ничуть, голубчик. Все вам во благо, все во благо, вам нечего жаловаться. Как вы себя чувствуете? Впрочем, что я спрашиваю, я лучше вашего должен знать, как вы себя чувствуете… Я — доктор, ваш лечащий врач, меня зовут Виктор Евсеевич.

— Виктор Евсеевич, — машинально повторил Ламбер.

— Ну вот, мгновенная память в порядке, — констатировал доктор Гольдин, оборачиваясь к Доку. — Что ж, уже что-то… Вам не следует волноваться, любезный мой. Так, так. — Все более оживляясь, он сел на краешек кровати, — Вы помните, как вас зовут? Ваше имя?

— Ваше имя, — прошелестел Ламбер.

— Не мое, а ваше. Свое я знаю. Итак, ваше имя вы помните?

— Леон Ламбер… Я… француз, да? — с оттенком вопросительной интонации поинтересовался пациент. Доктор Гольдин от удовольствия аж принялся потирать ладони.

— Ну что ж, голубчик, я вижу, не все так печально. Конечно, процесс реабилитации может идти с определенными осложнениями, но… не буду, однако, забегать вперед. Да, вот еще что. Тут наши коллеги-хирурги поработали над вами, так что в первое время вы можете не узнавать себя в зеркале… Но видели бы вы, в каком виде вас привезли…

Тут Ламбер произнес фразу, совершенно безотносительную к велеречивым рассуждениям доктора Гольдина, но чрезвычайно заинтересовавшую Дока. Француз облизнул губы и выговорил раздельно, четко:

— Я помню. Все.

Док сделал решительный шаг к кровати больного и сказал:

— Вы разрешите, Виктор Евсеевич? Я всего пару вопросов задам — вижу, что больной вполне в состоянии на них ответить.

Гольдин скривился, но возражать не стал.

— Пожалуйста. Только очень коротко.

— Да я прекрасно понимаю, — нетерпеливо сказал Док, доказывая весьма выразительным жестом, что болтливому доктору Гольдину лучше бы все же оставить палату — Я все прекрасно понимаю, Виктор Евсеевич, и обещаю, что буду максимально корректен. Я же, кажется, говорил, что и сам медик.

Важно кивнув в ответ, доктор Гольдин ретировался, не преминув, впрочем, перед выходом пробурчать что-то в адрес Дока и его «корректных» методов дознания. Впрочем, бурчание Виктора Евсеевича Мало интересовало Перегудова. Он полностью переключился на лежавшего перед ним человека.

— Я помню все, — повторил Ламбер, по-прежнему не замечая Дока и глядя точно перед собой отсутствующим, как бы обращенным вовнутрь взглядом.

— Очень хорошо, — спокойно сказал Перегудов. — Рад за вас, месье Ламбер. С вашего позволения, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Думаю, что вы могли бы мне помочь, постаравшись ответить на них. Тем более что, по вашему же утверждению, вы помните все. Попробуете?

Ламбер заморгал, потом ответил по-французски:

— Я по-прежнему в России, не так ли?

— Да, вы в России, в Москве, — отозвался Док по-русски. — Месье Ламбер, я хотел бы вам помочь. Вы попали в автокатастрофу, в результате которой наши медики были вынуждены вытаскивать вас с того света. Говорю вам это честно, без обиняков. Чтобы вы ясно представляли, что с вами и где вы. Вы меня понимаете?

— Да.

— Отлично. Месье Ламбер…

— Подождите, я сам, — перебил его Ламбер и вдруг, чуть приподнявшись (Док даже был вынужден придержать его, чтобы он, не дай бог, не вскочил с кровати), заговорил с лихорадочной поспешностью, давясь словами, глотая слоги: — Я сам, сам… Мы с Леной сели в машину… Потом на нас напали возле ресторана, я был вынужден защищаться… мы мчались, нас преследовали… Погоня, фары, ночь… И тут обнаружилось, что кто-то сорвал тормоза… Мы слетели с эстакады — больной набрал воздуха в грудь и вдруг закричал что есть мочи: — А-а-а!!!

Док подскочил и с силой надавил на плечи француза, пытающегося сорваться с кровати. Ему удалось уложить того обратно. губы Ламбера посерели, и он выговорил:

— А она?.. Она — да?..

— Да, Елена Королева погибла в ту ночь, — не стал скрывать Док, — это так. Вот именно по этому вопросу я хотел с вами поговорить. Прояснить, так сказать…

— Это я виноват.

Док проглотил возникший в горле ком и вытолкнул:

— Вы?

— Да, я. И то, что тормоза были сорваны, и то, что на нас напали, и все, все, все. Это моя вина. Потому что… потому что я подарил ей браслет. Этот проклятый браслет., оттуда, оттуда. Его нельзя брать в руки. Его вообще нельзя тревожить, потому что… Потому что на нем проклятие…

— Мсье Ламбер, успокойтесь, пожалуйста, — прервал его Док. — Я понимаю ваше состояние, но попытайтесь все же взять себя в руки. От этого, быть может, зависит и ваша судьба, и ход расследования. И то, как скоро найдут убийц…

— Убийц? Это несчастный случай. Несчастный случай, который был предопределен.

— Ничего себе несчастный случай, — сказал Док. — Экспертиза показала, что у принадлежащей вам машины, на которой вы были в ту ночь, были сорваны тормозные колодки, а такое никак не могло произойти самопроизвольно без чьего-то вмешательства. Ну никак не могло! Кто-то целенаправленно подстроил эту катастрофу, и сделал это скорее всего, в тот момент, когда вы с Еленой сидели в ресторане «Монпарнас». Собственно, тут даже гадать особенно не приходится. На вас напали люди некоего Головы, иначе говоря, Андрея Голованова по прозвищу Голова, весьма известного в Москве и области преступного авторитета с обширными связями в стране и за рубежом. И то, что Голова лично присутствовал при нападении на вас, говорит о многом. Такие люди, как этот Голова, предпочитают делать свои дела чужими руками, напрямую пачкаться в крови — это не в его духе.

— Вот видите, вы сами себе противоречите, — рассудительно проговорил Ламбер. — Если этот Голованов имел в планах убить или захватить меня, то какой тогда смысл портить тормоза? Ведь он не рассчитывал на то, что я успею сесть в свою машину и поехать, верно?

«А этот француз не так плох, как кажется на первый взгляд. Быть может, память у него и не восстановилась до конца, но мыслит он достаточно ясно и логично, — подумал Док. — В самом деле, зачем Голове срывать тормоза, если он и так мог захватить француза… м-да-а-а!»

Ламбер добавил все тем же убийственно ясным голосом:

— Я же говорю, что это был несчастный случай. Я должен был это предвидеть.

— Что именно предвидеть?

— То, что мы погибнем.

— Кто это «мы»? Вы-то ведь живы!

— ПОКА жив, — отозвался Ламбер со слабой улыбкой, и даже у видавшего виды Перегудова по коже пробежали мурашки, — это лишь дело времени, а время не отличается особым терпением, несмотря на свою бесконечность. Вы уж простите меня за такие рассуждения.

— Ничего, я привык. Но все же в чем же вы видите, так сказать… корень всех бед, месье Ламбер?

— Можно просто Леон.

— Леон.

Ламбер, превозмогая боль, приподнялся на одном локте и глянул прямо в лицо Дока своими беспокойными темными глазами. Док подумал было уложить его обратно, но в лице Ламбера промелькнуло нечто такое, что заставило неробкого обычно Перегудова отказаться от этой мысли. Ламбер сказал тихо:

— Здесь другой мир, другие понятия, вы не поймете. А там, на Востоке… Вы слышали легенду о Тимуре? О его любимой жене и о том, что где-то в горах скрыта гробница этой женщины?

Док еле заметно поморщился. Наверно, так морщился Шерлок Холмс, когда ему начинали втирать мутные сказки о проклятии рода Баскервилей, не укладывающиеся в логические схемы великого сыщика. Ламбер же продолжал со все возрастающим возбуждением:

— Легенда говорит, что святотатец, потревоживший сон царицы, будет умерщвлен в скором времени, и проклятие также падет на всех, к кому прикоснется этот святотатец. Вот если я сейчас коснусь вашей руки, то проклятие распространится и на вас также, и нет от этого излечения…

— Так, — произнес Док, — спокойно, Леон. Какая гробница? Причем тут Тимур? Это, кажется, хромой завоеватель из средневековой истории, так, что ли?

— Гробница тут при том, что наша археологическая партия НАШЛА это древнее захоронение. И я подарил Елене браслет любимой жены Тамерлана. Наверно, вы видели на ней этот браслет, так?

Перегудов подумал, что вряд ли есть смысл сообщать о гибели еще одной женщины, на руке которой нашли все тот же злополучный золотой браслет с драконом. Мировой звезды Энн Ковердейл. С Леона Ламбера было достаточно и одной мертвой красавицы. Док сухо кашлянул и произнес:

— Вы говорите, что нашли древнюю гробницу?

— Да, в Узбекистане, неподалеку от Самарканда, в горах. Точнее не помню: память подводит. Наверно, я сильно разбился?

— Да, вас практически достали с того света, — сказал Док. — Ну и что дальше? Насчет этой гробницы? Ведь это, наверно, мировая сенсация — находка такой знаменитой надо полагать, богатой могилы?

— Сенсация?! — снова приподнявшись, воскликнул Леон Ламбер, и его глаза опять фанатически сверкнули. — Если бы это прогремело на весь мир, это… это… Эта находка неизбежно стала бы открытием века!..

— Стала бы? А почему «бы»? Вы же сообщили, что нашли гробницу? Значит, это открытие уже должно было получить широкую огласку, так?

— Т-так, — запнувшись, ответил археолог.

— И почему же этого не произошло?

— Н-не знаю, — после долгой паузы ответил Ламбер, — не знаю. Я знаю только то, что мы совершили нечто ужасное. И этот браслет… он уже взял с собой две жизни, Лены и того бандита, которого она ударила близ ресторана «Мон-Парнас».

— Бандит-то как раз жив, — отозвался Док. — Вот о бандитах-то я и хотел расспросить вас поподробнее. Вы были знакомы с Головановым?

— Я вообще не вожу дружбы с русскими бандитами.

— Почему же тогда они вас так невзлюбили? Уцелевшие бандиты утверждают, что Голова имел с вами какие-то дела. В частности, он сталкивался с вами в Узбекистане, откуда вы приехали незадолго до этого трагического инцидента с автокатастрофой.

Ламбер сжал челюсти. На скулах взбугрились желваки, на переносице пролегла глубокая складка.

— Да? — переспросил он. — В самом деле? Может быть. Там, в Средней Азии, бандит на бандите… Там совсем другой мир, я вам говорю.

Док спросил:

— Значит, вы допускаете?..

— Да не то, не то!! — жарко перебил его Ламбер. — Не о том вы говорите, не туда смотрите! Я понимаю, вы принимаете разговор о проклятии за дурацкую побасенку, сказку, ерунду. Я сам так думал, пока… пока не попал в эту катастрофу! Проклятие Тамерлана существует — сказал он с такой истовой, глубокой убежденностью, что по коже Дока вновь пробежали мурашки, в который раз в продолжение этого разговора, — оно существует, к оно будет действовать… И я пока что не знаю, как остановить его. Не удивлюсь, если за то время, что я тут валяюсь, оно погубило еще кого-нибудь… Этот браслет с драконом — лишь жалкая металлическая кроха в золотой груде проклятия. Я узнал, что Тимур сам явится из бездны и покарает святотатца. Будет он в расшитом золотом халате с сорока пуговицами, и придет не одни — по стопам его вторгнется в мир полчище дэвов.

Док сощурился. Пациент явно клонился к душенному упадку. Док переспросил:

— Полчище кого?

— Дэвы ворвутся в наш мир, — тараторил Ламбер, — превратят в кошмар нашу жизнь и вторгнутся даже в наши сны, потому что нигде от них нет спасения, кроме смерти! Реки будут полниться безумием…

— И с гор сбегут отравленные потоки, а весенние деревья шагнут в осень, — досказывал по памяти Док, уже передавая содержание разговора с Ламбером генералу Голубкову — Словом, чистая клиника. Впрочем, француза можно понять, ему серьезно досталось, мозги могли и набекрень сдвинуться. Под конец разговора, когда он уже понес окончательную чушь, Ламбер объявил, что, когда машина вязла я болоте, слетев с эстакады, он успел краем глаза заметить какого-то человека, который приближался к ним по насыпи. Человек заметно хромал. Ламбер утверждает, что это был не кто иной, как сам Тамерлан. Гм! Будучи медиком, — с восхитительной миной серьезности продолжал Перегудов, — не могу поверить, что Тамерлан, он же Тимур, он же Железный хромец, который, согласно энциклопедическим данным, умер в 1405 году, присутствовал на месте данной автокатастрофы. Алиби у него, так сказать.

— Шутник, — вполголоса произнес Голубков. — Алиби у Тимуре, видите ли… Нет, конечно, с обывательской точки зрения в этом деле есть какая-то мистическая подоплека. Но мы-то не обыватели. На руке погибшей певицы, черт побери, был этот злополучный браслет, который такими красками живописап этот твой Ламбер!..

— Мой! — фыркнул Док.

— И ведь пропал же этот браслет с руки Королевой, чтобы потом, некоторое время спустя, оказаться не руке другой мертвой женщины! Цепочка? Цепочка. И стоит связать воедино эти факты, потому что дело на карандаше у президента. Кстати, не только нашего. Мы тут поднарыли информации. Этот Голованов, Голова, очень интересный для нас тип. Между прочим, активно общался с нашим старым знакомцем Арбеном Густери, наркобароном и как бы между делом коллекционером антиквариата, в частности, археологических раритетов. Это, конечно, слишком общие посылы. — Голубков энергично прошелся но кабинету потом резко повернулся не каблуках и продолжал развивать свою мысль: — Конечно проще всего те оккультные штучки, которые присутствуют в показаниях Ламбера, списать на травму; полученную а результате аварии. Травму тяжелейшую и для иного человека несовместимую с жизнью. Однако наш археолог оказался весьма крепким парнем, последствия травмы одолел и, судя по всему, скоро пойдет на поправку. Я связывался с больницей, там сказали, что Ламбер приступил к прохождению ускоренного курса реабилитации. Так что он может быть еще очень, очень полезен для нашего противодействия наркобарону Густери. Как считаете, капитан Перегудов?

Док с любопытством глянул на генерала Голубкова: то, что Константин Дмитриевич именовал его не кличкой, не именем, а по давно не существующему званию, свидетельствовало о необычности состояния, в котором в данный момент находился Голубков. С чего бы? Док проговорил:

— А чем нам может помочь Ламбер? Он явно не совсем адекватен. А эти его бредни о хромом Тамерлане, из-за проклятия которого происходят загадочные смерти… Ей-богу у француза серьезно протекла крыша. Ему можно только посочувствовать, но брать его в разработку… Едва ли он сможет нам серьезно помочь.

— Он же, кажется, сказал тебе, что Восток — это совсем другое дело, — отозвался генерал. — А ведь и действительно тут все следы, так или иначе, ведут на Восток. А этот чертов браслет, который путешествует от одной мертвой женщины к другой… Нет, тут все не так просто, особенно, если учесть явные признаки того, что к делу приложил свою волосатую лапу наш «покойный» знакомец Арбен Гусеница. Голова — его представитель здесь, в Москве.

— То есть БЫЛ представитель, — поправил Док. — Но ведь мотивы нападения на Ламбера могут быть достаточно просты: француз мог в самом деле найти какое-то захоронение, ценное не только в смысле археологическом. Что подтверждает злополучный браслет. Голова, как мы знаем, мог пересекаться с Ламбером в Узбекистане. Что-то они там не поделили — вот и стычка. Это тем более вероятно, что Арбен Гусеница, босс Головы, — известный любитель раритетов, коллекционер, мать его!.. Не только в наркоте, а и в искусстве хочет толк понимать, волосатая скотина.

— Тамерлан, значит, — проговорил Голубков, который, кажется, и не слышал последних слов Дока. — Оккультизм. Черт знает что. Сплошные заморочки. Но ведь снял же кто-то браслет с руки погибшей Елены Королевой!.. Кто? Не знаем…

— Не знаем, — признал Док.

— Я тут поднял материалы трехмесячной давности по делу об аварии ламберовского «пежо», — медленно, вкрадчиво заговорил Голубков. — На место выезжали и эксперты-криминалисты. Я виделся с одним из них, молодой такой, настырный паренек, Дима Алферов. Так он утверждает, что по насыпи, по направлению к болоту, где застрял «пежо», вели совершенно четкие, свежие следы. Туда и обратно. У этого Димы глаз цепкий. Так как других следов не было, то можно с уверенностью сказать, что именно этот человек снял браслет. Ведь довольно быстро выехавшая на место аварии оперативная группа браслета уже не обнаружила!

— Ну и что мы можем определить по этим следам? — без особого энтузиазма спросил Док.

— Многое. Вот Дима утверждает, что человек этот был невысок ростом, в туфлях с острыми загнутыми носами. След одной ноги пропечатался в грунте глубже, чем след второй, а это означает только одно…

— Что именно?

— Что человек этот, милый мой, хромал на правую ногу!

Док Густо прокашлялся и недоуменно посмотрел на генерала Голубкова. У того был серьезный, озабоченный вид, и Док проговорил:

— Ой, Константин Дмитриевич! — сказал с легкой укоризной Док. — Уж не подгоняете ли вы версию под слова этого Ламбера, утверждающего, что перед потерей сознания он видел… этого самого Тамерлана, страшного хромца черт знает из каких веков? Константин Дмитриевич, мы работаем по реальным фактам, от этой чертовщины вы уж нас увольте!

— А я тебе реальные факты и привожу. Этот хромой спускался к машине незадолго до того, как на место прибыла оперативная группа. Понятно, что я не полный идиот, чтобы соглашаться с Ламбером и верить, что этот хромой — среднеазиатский царь, умерший шесть веков тому назад. Это, само собой, чушь. Но все-таки в словах Ламбера есть какое-то зерно истины. Чутье мне подсказывает, что копать нужно не здесь. Копать нужно в Узбекистане, там, где работала экспедиция Леона Ламбера…

— В Самарканде, то есть в окрестностях.

— Там, где сейчас находится Пастух, — закончил Голубков. — Восток дело тонкое, против этого не попрешь… Ну а тебе, Док, пока поручается курировать этого Ламбера до полного его восстановления.

— А дальше? — спросил Док.

— А дальше будут особые на то распоряжения начальстве. Вроде бы, с одной стороны, пока совсем не ваш профиль, а с другой — как мне вас не привлечь, если там, — Голубков выразительно показал глазами вверх, — очень уж интересуются этим делом…

III

Самарканд, апрель 200… года

Пастухов

Я проснулся оттого, что мне почудилось, будто я проваливаюсь в глубокий погреб. Но, вопреки ожидаемой прохладе, которая обычно устанавливается в хороших погребах, на меня пахнуло таким жаром, что я немедленно почувствовал себя надетым на вертел поросенком, назначенным почетным гастрономическим блюдом. Я открыл глаза и понял, что просто-напросто выпал из гамака. Песок под ним был раскален до такой степени, что мои ассоциации с поросенком были неудивительны. Да уж, Пастухов, дожили…

— Уф! — выдохнул я, вытирая рукой пот. — Жара!..

В этот момент я мысленно позавидовал собственной жене, Ольге, и дочери Насте, которые сейчас находились в Ташкенте, а гостях у двоюродного дяди жены, Григория Азарьевича, и, верно, в данный момент спокойно сидели а хорошо кондиционированной, совершенно европеизированной квартире. Сам я подумал, что к благам цивилизации я всегда могу приобщиться и в Москве, и потому отправился из вполне благопристойного, многоэтажного Ташкента в Самарканд. Здесь я жил уже два дня. Древний город, на улицах которого можно было встретить удивительное смешение времен и племен — от современных американских джипов с ташкентскими, душанбинскими даже московскими номерами до одногорбых верблюдов, погоняемых патриархальными узбеками в рваных полосатых халатах.

— Это еще не жара, — возразили мне с веселым акцентом, и появился сам носитель этого акцента, хозяин окраинной гостиницы, которая безо всяких упражнений в высокой словесности так прямо и называлась «Гостиница». Точнее, сам хозяин пытался привить своим постояльцам привычку именовать ее колоритным наименованием «Дар Улугбека», но постояльцы все время менялись и нового названия упорно не запоминали. Хозяин пристроил на входе вывеску с соответствующей надписью, однако ее украли в первую же ночь, чему не стоило удивляться. Здесь вообще царили очень милые нравы. Что ж, Восток дело тонкое. К тому же изнутри гостиница никак не напоминала таковую. Ничего гостиничного с точки зрения европейца в ней не было. Обычный среднеазиатский дом с внутренним двориком, каменным резервуаром для поливной воды, виноградными лозами и деревьями тутовника. Зато это строение как две капли воды смахивало на все окружающие дома: сплошная белая стена, безо всяких окон и прочих европейских глупостей, на улицу выходит только одна прорезанная в стене дверь. Вообще-то Тахир-ака, мой уважаемый хозяин, собирался индивидуализировать свой «отель» с помощью вывески, но что из этого вышло — уже сказано.

— Какая же это жара? — продолжал он. — Всего-то середина апреля, дорогой. Разве это жара?.. Вот у нас в июле и августе — вай! Вот когда жарко! Называется саратон, или чилля, «сорок дней». Вот когда!..

— Сорок дней, — выговорил я, — гм…

Понятно, что у нас на родине эти слова означают совсем другое.

В гостинице функционировала чайхана. Роль чайханщика исправлял сам хозяин.

— Выпей зеленого чаю, дорогой, — предложил он мне.

— Какой чай? — возмутился я. — Такая жара!

— Э, это разве жара? Это так, припекает немножко. Самая жара будет, когда и у ящерицы язык набок своротит. Тогда начнут вызревать дыни, не те дыни, которые продают у вас в России на рынках, — тут хозяин пренебрежительно прищелкнул языком, — те не будет кушать даже уважающий себя ишак!.. А настоящие узбекские дыни, лучшие а мире! Вот туркмены хвастаются, что будто бы не наши, узбекские, а их туркменские дыни самые лучшие в мире. Нет, уважаемый, в Туркмении тоже неплохие дыни. Tы ел сорт «вахарман»? Спелый вахарман определяют так: касаются кончиком ножа кожицы, и вахарман сам лопается от спелости, его даже не надо разрезать! А сочный! А сладкий! Лопается, и невозможно удержаться, чтобы не скушать. Вот видишь, я не хаю туркменские дыни, потому что не завидую, а они, этакие, плохими словами говорят о наших бахчах и дынях. Ай, нехорошо! Да я тоже могу сказать! — заявил Тахир-ака с таким видом, как будто перед ним не я стоял (молча при том), а сквернословящий туркмен, поносящий узбекские дыни и превозносящий до небес дыни туркменские.

Он повествовал так колоритно и сочно, что мне жутко захотелось дыни и еще пить. Все-таки у этого мошенника был прекрасно подвешенный язык. Но я сказал:

— Да какой чай, жара!

— И все-таки я думаю, что русские не умеют пить чай, — сказал этот румяный чайханщик с двумя старомодными косичками, какие мужчины носят разве что в самых далеких и диких кишлаках, но отнюдь не в романтичном Самарканде. — Да я тебе, дорогой, сейчас налью такого отличного зеленого чаю с бараньим жиром, что тебе тут же будет прохладно!.. А когда ты покушаешь плова, э!.. — И он, поцеловав кончики собственных пальцев, прищелкнул ими в воздухе.

Он, как всегда, оказался прав: потрапезничав и снова задремав после сытной еды, я почувствовал себя прекрасно. Словоохотливый хозяин был все так же склонен к безудержной болтовне, и я, подремав, вопреки обыкновению, тоже почувствовал желание с ним поболтать. Мне вспомнилась цитата из стихотворения классика, которую, помнится, приводил по примерно аналогичному поводу наш начитанный Артист, он же Семен Злотников: «Сам чайханщик с круглыми плечами, чтобы славилась пред русским чайхана, угощает меня красным чаем вместо крепкой водки и вина».

— Мне приснился дурацкий сон, — пожаловался я хозяину. Наверно, от жары немного сплавились мозги.

— Не говори, что сны дурацкие!.. — тут же возразил чайханщик. Тут древняя земля, очень древняя, и она никогда не навевает дурацких снов. Ваши города еще не были даже лесными вырубками, когда на этом месте шумел великий и славный город, равного которому не было на свете! И мудрецы стекались сюда рекой, так что не говори, не говори про дурацкие сны!

— Наверно, накануне наслушался от тебя разных… — я чуть не сказал «глупостей», но подумал, что накликать на свою голову еще один разветвленный монолог хозяина было бы с моей стороны, по меньшей мере, глупо и завершил: — Разных историй. Вот и приснилось.

— Что же тебе приснилось? — спросил хозяин.

— Странный сон, — сказал я. — Хромой царь отрубает голову своей жене. А перед этим дарит ей драгоценность. Интересный такой сон, с местным колоритом, так сказать.

Лицо чайханщика вытянулось. Он пробормотал что-то на своем языке и наконец, снова перешел на русский. Только теперь, вопреки обычной своей бойкости, он запинался и бледнел (насколько вообще можно бледнеть при такой интенсивности окраса лицевых покровов). Наконец он произнес:

— Что вы сказали? — Перешел на «вы», о как! — Сон про… про хромого царя, так?

— Да, так, подтвердил я, хромой, с серым лицом, узкоглазый.

— Э, не говори, не говори так! — почти возопил чайханщик, пятясь и натыкаясь на какой-то кувшин с кислым, остро пахнущим пойлом. Хозяин на ногах устоял, а вот кувшин опрокинулся. Отчаянно ругаясь на своем языке, хозяин исчез в створе боковой двери. Я недоуменно посмотрел ему вслед, искренне удивленный тем, что краткое изложение сна (кратчайшее, план-конспект, можно сказать!) вызовет такую бурную и, надо признать, достаточно странную реакцию. «Хромой царь». Порывшись в своей памяти, я вспомнил о некоем знаменитом завоевателе Тимуре, он же Тамерлан. Как раз он и страдал хромотой, в детстве упав с коня. Кажется, столицей его владений был как раз Самарканд, где я в данный момент находился. Непонятно только, чем это имя грозного, но давно подзабытого властителя так напугало моего отнюдь не робкого хозяина…

Я устремился за ним и спросил, еле сдерживаясь от смеха (уж больно забавно он выглядел, напуганный, с полами халата, сплошь залитыми злополучной жидкостью из кувшина, с ходящими ходуном руками):

— А что, уважаемый Тахир-ака, что так встревожило тебя в моем сне? Я же, кажется, сам предупреждал, что он довольно нелепый…

В тот момент, когда я произносил эти слова, хозяин нервно пожирал с огромного глиняного блюда-лягана длинные куски дыни прошлогоднего урожая (нынешний, понятно, ну никак не мог вызреть к апрелю). Но на слове «нелепый» Тахир-ака ужасно переменился в лице и, издав какой-то сдавленный звериный стон, запустил в меня дынной коркой. Дыни в Узбекистане не чета тем, какие впаривают нам на российских базарах различные сомнительные торговцы. Попади эта корка мне в голову не миновать легкого сотрясения мозга. К счастью, моя реакция, хорошая от природы и оттренированная годами, не дала сбоя, я довольно легко уклонился. Дынная корка шлепнулась в стену и сползла на пол. Я посмотрел на трясущегося от диковинной смеси страха и гнева хозяина и, уперев правый кулак в бок, грозно спросил, отбросив цветистую восточную вежливость:

— С ума ли ты сошел, дядя? Что на тебя нашло? Что такое?

— Ты не поймешь… русские не поймут, — забормотал он я, сунув клочковатую бороду себе в рот, принялся интенсивно ее жевать, словно надеясь, что таким своеобразным способом сумеет держать слова, буквально рвущиеся с языка. В иной ситуации это выглядело бы по меньшей мере комично, однако сейчас мне было определенно не до смеха. Нет, мой хозяин, этот словоохотливый и радушный Тахир-ака, пусть даже с традиционными для восточного человека лукавством и стремлением ободрать тебя как липку, никак не сопоставлялся с тем напуганным и трясущимся существом, которое запустило в меня полуобглоданной дынной коркой.

Меня взяло зло

— Ну что? — задорно спросил я с веселой яростью, по меньшей мере половина которой была наигранной. — Чего это там русские не поймут? Нет, ты перестань жевать свою бороденку и скажи по существу чего это я, русский, не пойму!

Хозяин открыл рот, но тут же плотно его захлопнул, что для него было совершенно нехарактерно. Это еще больше разожгло мое любопытство. Он посмотрел на меня, моргая своими узенькими глазками, а потом махнул рукой:

— Э, после ужина скажу. Только ты молчи, молчи про свой сон. Идет, уважаемый?

Я кивнул.

Ужин хозяин закатил основательный, из нескольких блюд. Наверно, тем самым он преследовал две цели: надеялся, что окончательно опустошит мой кошелек своей варварской гастрономической щедростью; ну и еще полагал, что я, набив желудок, стану глух ко всяким историям и предпочту хорошенько вздремнуть, нежели забивать себе голову фантазиями и страхами пожилого аборигена, Одним словом, накормил меня почтенный Тахир-ака на убой. На первое подал жирную шурпу то есть местный суп с жирной бараниной, овощами, перцем и кинзой, а также еще какими-то пряностями, названий которых я просто не знал. На второе меня потчевали чистейшим самаркандским пловом, а потом пошли блюда, которые я не знал даже по названиям, одно сытнее другого — Гуншнут, кук-бийрон… Последнее оказалось наиболее специфическим узбекским овощным блюдом. Оно служит и гарниром, и начинкой для пирожков, и самостоятельным кушаньем. Это сочетание разной зелени, тушеной в масле или бараньем сале. Благодаря всему вышеперечисленному, я совершенно не мог его есть.

Хозяин сделал вид, что обиделся.

Закончил я тем, что, не жуя, проглотил пишлок — узбекский творог, приготовленный особым способом, и запил бекмесом (сгущенным фруктовым соком). По тому, как распахнулись до пределов, дозволенных природой, узенькие щелочки Тахира-ака, я понял, что открыл новую страницу местной кулинарии.,

Не знаю, сколько стоила вся эта трапеза, но то, что после ее поглощения я полчаса не мог говорить от сытости, — это факт Меня ноги-то еле держали. Однако хитрый узбек не учел всех возможностей тренированного русского организма. Через полчаса я явился к нему, поблагодарил за ужин и сказал, что жду рассказа.

На этот раз Тахир-ака не стал дрожать.

— Ну что же, — сказал он, — хорошо, слушай, почтенный. Только обещай мне за все время моего рассказа не улыбаться. Понимаешь? Так надо. Иначе я умолкну и больше слова не скажу.

Я пообещал. Желудок героически поборолся с пищей, и, кажется, победил ее, так что голова несколько просветлела.

— Известно ли тебе, что такое Аввалык? — спросил хозяин.

— Аввалык? — роясь в памяти, отозвался я. — Это, кажется, такое… что-то неподалеку от города.

— Урочище Аввалык в пятнадцати километрах к югу от Самарканда.

— А! Вспомнил! Туда идет сто пятьдесят шестой автобус от самаркандского автовокзала. Ехать минут сорок. Меня вот агитировали поехать туда на экскурсию, но в конце концов автобус так и не пришел, — рейс отменили. Правда, меня это особо не удивило, у нас в России и похлеще бывает.

— Похлеще? Мгм-м… — Хозяин снова принялся терзать свою многострадальную бородку, которой он за последние несколько часов разве что только двор не подметал. — И когда ты хотел туда поехать?

— Да что-то дней… несколько тому назад. Недавно.

— Судьба уберегла тебя, быть может, от безумия и смерти, задержав тот злосчастный автобус, — зловеще заметил он.

— А-а, а я-то думал, кто составляет расписание пригодных самаркандских автобусов? А тут оказывается, что судьба!

Тахир-ака смерил меня взглядом, в котором можно было обнаружить все, кроме восхищения. Он произнес:

— Известно ли тебе, что в Самарканде была гробница Железного хромца, которую осквернили по приказу Сталина и выпустили тем самым демонов войны, как гласит древнее проклятие?

— Железного хромца? Ты имеешь в виду Таме…

— Да, именно его! — перебил хозяин. — Земля наша древняя и полна тайн, какие и не снились вашим юным народам. Существует также легенда о любимой жене властителя, которая похоронена где-то здесь, в окрестностях Самарканда! Как сказано в легенде, Тамерлан уличил ее в неверности, но ничего не сказал, а велел лучшему из зодчих возвести мавзолей. Говорят, что равных этому мавзолею нет ничего…

— Знаю я один такой Мавзолей, — пробормотал я.

— Не перебивай! Легко рассуждать о святотатстве, стоя у вас на Красной площади, и гораздо труднее и опаснее делать это, когда источник зла где-то поблизости и… и он забил! — Хозяин перешел почти на шепот. — Если ты думаешь, что я темный узбек и тупо верю разным россказням, то глубоко заблуждаешься. Я, между прочим, заканчивал Ташкентский университет, бывал в Москве и Ленинграде. Так вот, уважаемый!.. Тамерлан построил мавзолей, а потом умертвил изменницу и зодчего, который как раз и был ее любовником, и захоронил их там. Многие тайны вместил тот мавзолей. Прошло много лет, следы его затерялись, хотя я, еще будучи студентом, на археологической практике искал его.

— Нашел мавзолей — получил зачет? — произнес я. — Очень хорошая система. А на каком же факультете ты учился, Тахир-ака?

— На историческом. Недоучился. Умер отец, и пришлось идти работать, чтобы кормить семью.

«Никогда бы не подумал, что у моего хозяина незаконченное высшее образование, — про себя подумал я, — я уж скорее поверил бы, что он, к примеру, член местной организации боевиков — Исламского движения Узбекистана. А он — историк-недоучка… Поди ж ты!»

— Много в здешних местах есть такого, что недоступно уму, — продолжал Тахир-ака. — Даже я, человек сносно образованный, начинаю верить, а уж темные дехкане из кишлаков!.. Они — верят.

— Во что, во что верят?

— В легенду. Сказано, что если потревожить прах неверной возлюбленной Тамерлана, то он сам явится из бездн и покарает святотатца. Он войдет и в явь, и в сны, и негде будет от него спастись, хотя медленна и увечна поступь его, а у тебя молодые и сильные ноги! — Хозяин неистово потряс в воздухе сухонькой ручкой. — Будет он в расшитом золотом халате с сорока пуговицами и придет не один, но по стопам его вторгнется в мир полчище дэвов!..

— Это вроде наших чертей, что ли?

Тахир-ака, казалось, и не услышал меня. Он был настолько увлечен изложением завораживающей его самого легенды, что пропустил мимо ушей мои легковесные слова.

— Дэвы ворвутся в наш мир, превратят в кошмар жизнь и вступят даже в сны, потому что нигде от них нет спасения, кроме смерти! Реки будут полниться безумием, и с гор сбегут отравленные потоки, вода станет кровью, а весенние деревья шагнут в осень и облетят! — Тахир-ака говорил как по писаному, его глаза горели, и каждое слово звучало массивно и угрожающе. — Люди будут биться друг с другом, считая, что они сражаются с дэвами, и будут убивать друг друга до тех пор, пока весь свет, до единого человека и живой твари, не превратится в дымящуюся развалину!..

— Ну это просто какой-то Апокалипсис, переложенный на местный лад, — сказал я ровно, чтобы не оскорбить хозяина. — Конечно, все, что ты сказал, очень интересно. Но я все-таки не член фольклорной группы, приехавшей записывать интересные сюжеты, местные мифы и легенды. Вот в «Кавказской пленнице»… это, если ты еще помнишь, такой старый советский фильм Гайдая…

Хозяин взмахнул обеими руками с такой силой, как будто собрался взлететь, и разразился потоком бессвязных ругательств. Судя по всему, местной бранной лексике трудно отказать в выразительности.

— Ну ладно, утихомирься, старина, — сказал я. — Что там дальше-то? Я обещаю, что даже не буду тебя перебивать.

Не без труда удалось его уговорить. Все-таки хотелось узнать, что заставило трезвомыслящего и чрезвычайно сообразительного Тахира-ака вести себя неадекватно.

— Встретил я одного моего знакомого, — продолжал он, от пылких апокалипсических заклинаний переходя в более спокойное речевое русло, — мы с ним в своё время учились. Он кандидат исторических наук, работал в СамГУ — Самаркандском университете, проректором. Он говорил, что к нам в Самарканд не так давно приезжала группа археологов, не только из стран бывшего Союза, но и из Франции, и вообще… Они вели тут раскопки. Когда мой знакомый, его зовут Халил, рассказывал мне это, он все время смотрел по сторонам, словно боялся, что нас подслушают. Выглядел он… плохо выглядел, хотя, сколько его знаю, он всегда был цветущим мужчиной, хорошо и сытно кушал, как вот ты сегодня на ужин.

Я только покачал головой: если этот проректор Халил кушал так каждый день, как я сегодня за вечерней трапезой, нечего удивляться, что он был цветущим мужчиной.

— Халил говорил, а сам оглядывался и руку ко рту прижимал, словно боялся, что наговорит лишнего. Очень нездорово он выглядел, как будто заболел. Я спросил его напрямик: в чем дело, а он побелел весь, затрясся и сказал: «Тахир, помнишь, мы в молодости искали гробницу любимой жены Тамерлана, которую он по легенде зарыл с зодчим, построившим ту гробницу? Мы-то в шутку рылись, чтобы зачли практику… А приехали эти… уж не знаю, кто они, И… И мне кажется, что они НАШЛИ! И нашли что-то ужасное, и никому из нас, живущих на этой земле, не простится!» — «Да ты что, Халил, тебе нужно здоровье поправить, — сказал я, — наверно, работаешь много, себя не бережешь. Что ты, какие странности говоришь, чепуху, которую разве что темным кишлачным обитателям разносить. Но ты-то образованный человек». Он только головой тряс, но больше так ничего и не рассказал. А недавно, еще до твоего приезда, снова пришел ко мне… Мужику еще нет пятидесяти лет, а он седой как лунь, и все за последние полгода! — вырвалось у Тахира-ака. — Пришел он ночью, ворвался ко мне в дом и захлопнул дверь так, как будто за ним неслась стая голодных демонов. Свалился прямо на пол, а изо рта кровь течет. Что-то лепечет, а слов разобрать не могу. Насилу привел его в чувство, хотел накормить, но он отказывается от еды, а когда я принес ему своего лучшего кебаба, то он буквально взвыл и закрыл лицо ладонями. Не могу, говорит: он еще блеет, кебаб.

— Кебаб — это шашлык из баранины, что ли? Может, твой друг просто стал вегетарианцем, не очень уверенно сказал я.

Тахир-ака снова свирепо зыркнул на меня своими раскосыми темными глазами…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДУХИ ГОР

I

Пастухов

Не знаю, что вошло мне под ребра после слов хозяина харчевни, уж очень темпераментно и убедительно говорил он, сопровождая свои слова выразительнейшей жестикуляцией.

— Я попытался узнать у него, что же с ним случилось, — пылко продолжал хозяин. — Однако у него волосы каждый раз становились дыбом, едва он только открывал рот, пытаясь что-то выговорить. Наконец мне удалось почти насильно напоить его вином и успокоить. Только после этого, да еще после того, как он убедился, что все двери моего дома закрыты на засов и никто не может проникнуть внутрь, он сказал: «Тахир, мы с тобой старые друзья, однокурсники, не самые глупые люди. Не темные дехкане, спустившиеся с гор, а образованные люди…» Так он говорил, словно старался себя в чем-то убедить, а в глазах у него плескался страх. Такой страх, какого я никогда и не видел. А ведь Халил всегда был трезвомыслящим человеком, скептиком, насмешником, любителем выкинуть ловкий трюк, разыграть. А тут, уважаемый… — Хозяин харчевни затряс головой. — В конце концов Халил рассказал мне историю, с ним приключившуюся, и я счел бы её сказкой, если бы не видел его лица.

Вот как рассказал мне эту историю почтенный Тахир-ака.

В тот злополучный день его друг Халил Халилов поднялся в горы, в кишлак Акдым, где у него жили брат с семьей. Этот кишлак расположен у перевала Кара-Тын, который также называют перевалом Сорока белых дэвов. Красивое древнее название, в университете Халилов даже писал курсовую о его происхождении. Кишлак расположен в нескольких километрах от урочища Аввалык, но путь к нему столь затруднен, что иначе как пешком или на ишаке до него не добраться. Более современные средства передвижения, включая самый крутой внедорожник, тут не помогут.

Халил Халилов доехал сто пятьдесят шестым маршрутом автобуса от самаркандского автовокзала до Аввалыка. И прямо от автобусной остановки, откуда начинался подъем в гору отправился в Акдым пешком.

Автобус довез его до Аввалыка в семь часов вечера. Так что в кишлак Халилов шел уже под вечер, рассчитывая явиться в дом брата точно к ужину. Он знал, что брат зарезал барана и приготовил жирную шурпу и плов, до которых Халилов, как и всякий настоящий узбек, был большой охотник. Потому Халилов шел весьма споро, хотя подъем становился все круче и круче. Наконец он пересек тутовую рощу в нескольких десятках метров за которой начиналась окраина кишлака Акдым.

Темнело. Халилов натянул на уши шапочку, застегнул куртку. Здесь было прохладно. Пронизывающим холодом тянуло от ручья, который прорезал желоб в скале, водопадом соскальзывая с нескольких метров и стекая под гору мимо тутовой рощи. Халил вынул из кармана фляжку с надписью «Ташкенту — 2000 лет». В ней был коньяк. Все-таки март в предгорьях — не самое теплое время года. Халил отпил хороший глоток, потом еще немного, продолжая подниматься к кишлаку В этот момент чей-то дикий вопль прорезал вечерний воздух, и мимо Халилова промчался некто в белых развевающихся одеждах. Человек мчался так, будто за ним по пятам гналась стая голодных диких псов. Пробежав еще несколько шагов, он вдруг снова отчаянно завопил, взмахнул руками и, наткнувшись на большой камень, не удержался, полетел вниз с откоса. Халилов бросился к нему на помощь. И, сразу увидев неестественно вывернутую голову, еще не подходя к нему, понял, что несчастный сломал себе шею. Лицо погибшего было искажено такой гримасой ужаса, что Халилов не сразу узнал его. И только потом определил он в мертвеце Рустама Дутарова, очень спокойного и сдержанного человека, никогда не позволявшего себе таких выходок, как вопли в вечернем кишлаке и беготня на ночь глядя.

Какое-то мерзлое, тоскливое чувство проникло в душу Халилова, сжало ее, перевернуло, оледенило. Он поднялся и, втянув ноздрями холодный воздух, бросился навстречу ветру с предгорий — ветру, только что поднявшемуся и продувающему кишлак насквозь. Подбежав к воротам дома своего брата, Халилов заколотил кулаками в деревянную створку. Никто не ответил на его стук, и страх еще сильнее заворочался в душе. Халилову даже показалось на мгновение, что его обступают какие-то странные тени, смыкают свой гибельный круг… Он замотал головой, стараясь таким образом отогнать наваждение… «Пора заканчивать с выпивкой, — думал он, — этот Дутаров… а я такой впечатлительный, и… Да что, в самом деле, тут происходит?»

Последняя паническая мысль мелькнула по той причине, что в соседнем дворе кто-то страшно завыл, а вверх взвился сноп искр… затрещали доски и взлетели над крышей языки пламени. Горел дом кузнеца Бахрамова.

Халилов зажмурился, и, ударившись всем телом в створку ворот, ввалился, наконец, во двор своего брата.

…То, что он увидел, словно заморозило позвоночник и подняло дыбом волосы. Брат, обычно очень уравновешенный и хладнокровный человек, стоял посреди двора. Косой висячий фонарь тускло освещал жуткую сцену. Брат держал в руках кетмень-кованую цельнометаллическую лопату узбеков — и бил ею во что-то лежащее на земле. Лицо брата было искажено, волосы разметались, с рук текло что-то темное… Кровь.

На земле была простерта туша барана. Верно; того самого, которого брат собирался заколоть. Халилов сделал шаг вперед:

— Ахмад! Ты что, Ахмад? Что у вас тут вообще такое творится, э?

Брат вскинул налитые кровью глаза и молча пошел прямо на Халилова. Тот недоуменно заморгал, отступая к воротам, и несколько раз повторил: «Ты что, Ахмад? Ты… ты что?»

Но тут язык окончательно прилип к гортани, отказавшись слушаться своего хозяина. Потому что он увидел: на земле, в луже крови, истерзанное и изрубленное кетменем, лежит вовсе не туша барана, нет!.. Там лежал труп ЖЕНЫ брата. Доброй и трудолюбивой Гулиншах.

— Да ты что!!! — выдохнул в ужасе Халилов, все еще надеясь, что на брата навалился приступ белой горячки, болезни пусть и нехарактерной для узбеков, но все же случающейся. — Ах… Ах-мад!!! — прошептал он в ужасе, потому что брат, проревев что-то дикое, метнул в него кетмень.

Халилов едва успел отскочить от кетменя. Однако увернуться от Ахмада, обмазанного кровью, страшного, всклокоченного, с совершенно безумными выкаченными глазами, не успел. Ахмад схватил его руками за горло, и Халилов почувствовал, как, стекая с пальцев брата, по его щеке скатывается струйка крови — крови Гулиншах. Халилов с силой оттолкнул обезумевшего Ахмада. Вообще-то он был много выше и сильнее брата, но в этот момент какая-то сила, переполнявшая дом Ахмада, взяла верх. Брат, держа Халила за горло, смотрел куда-то поверх головы, словно и не видя Халила. С губ его рвались нечленораздельные звуки, в которых лишь с большим трудом можно было угадать обрывки слов. Халилов, вырываясь, попытался предпринять последнюю попытку урезонить безумца, открыл было рот чтобы начать говорить… и в этот момент Ахмад дико завопил и, изогнувшись всем телом, рухнул на землю. Он сгибался и разгибался, колотя себя кулаками по коленям, голеням и щиколоткам, вопил:

— Змеи, змеи!!! Дэвы!

Халилов подскочил к брату, чтобы попытался помочь, нo не тут-то было: обезумевший Ахмад с такой силой оттолкнул брата обеими ногами, что Халилов не устоял на ногax и отлетел к забору. При этом он довольно неловко ударился головой. Еще бы!.. И тут приступ какого-то звериного страха с новой силой наполнил Халилова. Наверно, точно так же чувствует себя козленок на горной тропе, когда знает, что за ним следит взгляд свирепого хищника. Знает, но никак не поймет, откуда исходит опасность, и с какой стороны ждать нападения. А раз неизвестно, где она, значит, она отовсюду.

Халил Халилов вспомнил вдруг древнее поверье о полчищах дэвов, и то, что всегда казалось ему глупыми сказками, вдруг приобрело такой вещественный, такой зримый привкус — привкус плоти. И свежей крови. Халилов не был фантазером, но сейчас воспоминание о тех, ПРИЕХАВШИХ с Запада, археологах, вступило ему в голову. А что… если в самом деле?.. Если они что-то НАШЛИ и оно действует?.. Ведь в кишлаке происходит что-то страшное, что-то необъяснимое.

Брат Халилова в этот момент перестал колотить нотами и руками по земле и на время затих. Один или два раза он поднимал голову перепачканную землей и кровью, и смотрел на родственника дикими глазами, видимо совершенно не узнавая его.

— Что ты делаешь, Ахмад? Ты… ты совсем обезумел? — Вопрос был явно излишним. — Что тут у вас происходит?

Ахмад вдруг простонал:

— Уходи отсюда, добрый человек!.. Я слышу… я слышу по твоему голосу что ты… что ты — не дэв. Уходи… уходи быстрее!..

— Какой добрый человек? О каких дэвах ты тут несешь? — быстро заговорил Халилов по-узбекски, а потом неожиданно перешел на русский: — О чем ты, Ахмад? Это я — Халил Халилов, твой брат! Что ты сделал? Зачем ты убил жену? Немедленно пойдем в дом, а о Гулиншах я сам позабочусь) Я сам отнесу ее в дом, а ты успокойся. Вот, выпей! — Одной рукой держа брата за плечи, второй он поднес к губам Ахмада флягу с коньяком, сунул горлышко тому в рот и дождался, пока тот сделает несколько хороших глотков. Ахмад, человек почти совсем не пьющий, проглотил коньяк и закашлялся. Халилов стукнул его ладонью по спине с такой силой, что по всему телу брата пошел медный Гул. Надо сказать, что коньяк и этот удар по спине несколько привели брата Халилова в чувство. Насколько вообще в такой ситуации это было возможно.

После этого брат поведал Халилову что его жена превратилась в какое-то страшное чудовище с лицом шакала, лошадиной гривой и телом огромной толстой змеи. Описание этого чудовища до мелких деталей напоминало какое-то страшилище из темных дехканских суеверий, которым сам Халилов пугал Ахмада в детстве.

— Я видел это собственными глазами, — твердил Ахмад.

— Да я когда-то сам придумал для тебя это чудище… — попытался убедить его Халилов, хотя у него самого по спине катился ледяной пот. — Ну не совсем придумал, конечно, но приукрасил точно — чтобы пугать тебя, когда мы были еще совсем маленькими.

— Тогда ты говорил, что слышал это от дедушки Абдрахмана, — не соглашался Ахмад, отводя свои мутные глаза. — Что этот дэв может врасти в человеческую плоть… слиться с человеком и стать им самим! И вот… и вот Гулиншах… моя собственная жена…

Халилов не стад слушать дальше. Он подхватил брата на руки, потащил в дом. Брат вздрогнул всем телом и потерял сознание. Его багровое от напряжения лицо стало быстро бледнеть, щеки тяжело, неестественно отекли. Под полуприспущенными веками вывернулись мутные пятна глазных яблок. На мгновение Халилову даже показалось, что брат перестал дышать. Нет!.. Показалось. Но что показалось тем людям, которых он, Халилов, видел возле деревни, и главное — что показалось Ахмаду если он вдруг с такой ненавистью, с такой отчаянной животной злобой, никогда за ним не замечавшейся, убил, растерзал собственную жену? Халилов положил брата на постель, подумал и решительно выпил еще коньяку. Думал, это хоть немного успокоит нервы. Но нет… Стоило ему присесть на корточки, чтобы отдохнуть, как тут же почудилось, будто со двора просачиваются какие-то странные, длинные звуки, похожие на чье-то приглушенное пыхтение. Или — на стон, нет? По коже Халилова пробежали мурашки. А что…. А что, если это звуки, которые может издавать… все еще ЖИВАЯ Гулиншах? Хорош, хорош он, Халилов! Там умирает женщина, которую, возможно, еще есть шанс спасти, а он — здоровый, взрослый мужик! — поддавшись каким-то детским страхам своего брата, теперь шарахается от каждой тени!

Халил Халилов выскочил во двор. И этот двор, освещенный языками пламени, которым был охвачен дом кузнеца, вдруг показался ему самый страшным местом в мире. Пламя при его появлении вспыхнуло с новой силой, что-то затрещало, с грохотом повалилась крыша, и несколько перелетевших во двор Ахмада головешек запалили крышу братова сарая, а потом задымился и хлев. Но не это теперь напугало гостя, нет!.. Ему почудилось… впрочем, отчего же почудилось!., он воочию узрел, как из медленно закопошившейся тени у самой стены хлева вдруг глянули на него чьи-то горящие, налитые злобой глаза… а потом двинулась прямо к нему, Халилову, разрастающаяся прямо на глазах черная громада. Халилов взвизгнул и, перемахнув через изгородь, бросился бежать. В беспамятстве он промчался по всему кишлаку, забыв и думать о таких пустяках, как лежащий без чувств ополоумевший брат и его зверски убитая жена. Перед глазами стояли злобные глаза какой-то мифической нелюди… какой-то ожившей твари из древних суеверий местных дехкан, темных, невежественных людей. Халилов не был ни темным, ни невежественным, но когда он добрался до дома своего друга Тахира-ака, его голова была седа. И не смог, не смог он толком объяснить хозяину корчмы, ЧТО же так страшно напугало его, ЧТО видел он там, во дворе брата… Наверно, Халилов бежал ничуть не медленнее того напуганного невесть чем бедолаги, который сломал себе шею. Халилу повезло больше: он отделался несколькими глубокими царапинами, вывихнутой рукой и сильно ушибленным левым коленом. Явившись к Тахиру-ака, он практически тут же потерял способность ходить.

— Он лежал у меня в доме, не шевелясь, до самого утра, а потом еще до вечера следующего дня и не смог выйти из дома, оставшись еще на ночь. Только через две ночи, проведенных у меня в доме, Халил сумел немного прийти в себя. Он снова стал говорить о том, что, верно, сбылось древнее проклятие, потому что эти чужеземные археологи шарили очень настойчиво; к тому же утверждали, что у них есть какие-то новые находки и…

— Понятно, — сказал я, наконец найдя долгожданную брешь в многоречивом рассказе хозяина, он сделал паузу. — Значит, этот Халилов увидел нечто чрезвычайно его напугавшее. Мистическое. Так? Что-то вроде собаки Баскервилей, да?

— Вот ты смеешься, уважаемый, — обиделся Тахир-ака, — а между тем не знаешь, что творится теперь в окрестностях этого самого Аввалыка. Люди боятся приходить туда, а, между прочим, там обычно очень много туристов. Пустует много турбаз, пансионатов, никто не хочет ехать!.. Разве ты не слышал? Даже власти уже заинтересовались, прислали туда каких-то своих, из особых служб…

— И что же?

— А я стараюсь не узнавать больше ничего об этом проклятом месте, — решительно заявил хозяин. — Мне достаточно и того, что выгорел кишлак Акдым, где жила семья Халила Халилова. Дотла выгорел…

— А когда, вы говорите, произошла эта трагедия с… вашим другом?

— В пору, когда с гор сбежали первые потоки, — по-восточному красиво отозвался тот. — Недалеко уже оставалось до твоего приезда ко мне в гости, дорогой.

— Ладно, завтра, пожалуй, съезжу, сам посмотрю на эти ваши легендарные места у предгорий Аввалыка. Уж больно интересно ты рассказываешь.

Хозяин замахал короткими ручками, то высовывающимися из рукавов халата (Тахир-ака «при исполнении» старался одеваться сообразно традициям своего народа, чтобы привлекать больше посетителей), то снова ныряющими обратно.

— И не думай! Даже не думай об этом, почтенный гость. Все те кишлаки, что расположены поблизости, давно уже опустели, да и первые заезды в санатории и пансионаты отменены. Я же говорил! Или ты думаешь, что мы все тут дураки, как это порой представляют у вас там, на Западе, в России, особенно в Москве? Вышел, мол, темный урюк из свой сакля, что в кишлак, сел на ишак и поехал на восточный базар покупать айва и кишмиш? Так нет же, дорогой Сергей-ака!

На следующий день я все-таки отправился в Аввалык, о котором мой хозяин, Тахир-ака, человек весьма трезвомыслящий, незамеченный ни в легковерии, ни в склонности к пустозвонству, распускал такие противоречивые слухи.

II

С утра я пошел прогуляться по Самарканду, заманивающему своими многочисленными достопримечательностями, средневековыми минаретами, а также доносящимися отовсюду запахами жирного плова, шурпы, лагмана. Этот последний особенно активно пытались продать мне на каждом шагу говорливые смуглые торговцы, в результате чего самому расторопному из них удалось-таки навязать мне целое блюдо этого узбекского разносола. Этот самый лагман, не к еде будет упомянуто, хоть и был вкусный, показался мне чем-то вроде той жуткой похлебки с макаронами, которой пичкали нас еще в армии. Но лагман был потом, уже в конце моей экскурсии. Честно признаться, если бы не мои спецнавыки по ориентированию на местности (любой), я бы немедленно заблудился. У узбекских властей есть скверное обыкновение не вешать на улицы таблички с названиями и не нумеровать дома. А планировка города чрезвычайно запутанна — это вам не Москва с ее четкой радиальной структурой, хотя тут, конечно, и размеры несовместимы. Собственно, в древности город, как и многие другие среднеазиатские города, строили со специальным умыслом запутать пришлых: дескать, свои и так все назубок знают, а вот чужак!.. Пришлось ощутить на себе эту хитрость в полной мере. Впрочем, это мелочи, совершенные мелочи. От центра Самарканда, от автовокзала, я и выехал в злополучный поселок Аввалык, близ которого развернулись такие своеобразные, скажем так, события.

Слава богу, автобус последовал через весь поселок и вывез меня к самой южной окраине его, откуда уже поднималась дорога к первым предгорьям Зеравшанского хребта, освещенного закатными лучами солнца. Я поднялся на первый перевал и пожалел, что иду один, без жены и дочери. Вот бы полюбовались вместе со мной!.. Несколько рощ, помалу одевающихся зеленью, бурные речушки, пенно сбегающие с предгорий и образующие несколько водопадов, нерукотворные каменные изваяния, которые так привлекают к себе любителей активного отдыха, — все это складывалось в чрезвычайно красивый ландшафт. Я пошел в гору. Дорога oт автобусной остановки тут была одна — верно, тем же самым путем направлялся и Халил Халилов. После чего с ним поступили так жестоко. Дорога, извиваясь, шла вдоль берега местной реки. Кажется, Акдарья ее название.

Что характерно, по дороге направлялся я ОДИН. Хотя уже знал, что туристы не обходят стороной местные достопримечательности, наоборот. Только одного человека я встретил на всем подъеме от поселка к первым предгорьям. Это был диковатого вида узбек, сидевший на камне и методично втыкавший пастуший нож в выемку между камнями. Туда, где виднелась полоска желтоватой, с сильной примесью глины, почвы.

— А что, амак[2], — проговорил я, — что, и в самом деле в ваших местах мрачновато стало? А то говорят разное…

Реакция аборигена была своеобразной. Он поднял на меня черные глаза и, гортанно выкрикнув что-то, вдруг метнул нож. На этот раз не в землю, а в Меня. Это было — полной неожиданностью, однако я среагировал. Собственно, мои руки все сделали за меня чисто машинально: я поймал пущенный в меня нож за рукоятку и заорал:

— Да ты что, сын ишака, зловонное отродье ветра?! — За то время, как я был в Узбекистане, я уже успел насобачиться в местных, весьма образных, ругательствах, — Ты что творишь, чтоб тебя обгадил верблюд? Ну?

Он замахал на меня руками с такой скоростью, как будто возомнил себя ветряной мельницей.

— Ничего не говори, нет. Близится ночь, почтенный. А ты идешь отдать себя дэвам!.. Я подумал, лучше уж я сам убью тебя, сделаю богоугодное дело…

— И этот про дэвов, — с досадой сказал я, переводя взгляд с полосатого халата узбека на громоздящиеся за его спиной массивные, величественные камни, за которыми проглядывала уже кромка тутовой рощи. Оттуда слышался глухой голос текучей воды. — Вы тут все с ума посходили, что ли?..

— У нас в кишлаке был человек, его звали Рашид, он стал серьезным человеком. Больших денег человек, э! Так он тоже не хочет сюда идти, хотя тут его родные места. Рашид Радоев, большой человек, э! Если ты мне не веришь, то иди и спроси у ишака, может, ему поверишь больше.

Несмотря на эту средневеково-кишлачную манеру спустившегося с гор субъекта, в целом я понял его. Он тоже меня предостерегал. Какой-то важный Рашид Радоев, уроженец местный, — тоже. Наверно, этот Рашид в самом деле большой человек. Старший лейтенант на таможне или даже целый капитан милиции. Таможенники и милиционеры, насколько я понял, заменяют здесь бандитизм и рэкет, представители которых тут не приживаются за ненадобностью. Я махнул рукой и, не обращая внимания на протянутую руку узбека — то ли денег, то ли нож назад требовал (ага, чтобы бросить мне в спину, что ли?), — стал взбираться на крутой подъем. Камни сыпались из-под ног. Узбек сел обратно на землю и, зажав голову обеими руками, тихо завыл.

Мне отчего-то стало жутко.

…Да! Как оказалось, Тахир-ака говорил чистую правду верно указал даже местоположение сгоревшего кишлака. Того самого, где Халил Халилов увидел, как его брат убивает собственную жену. Кишлак начинался за тутовой рощей, в нескольких десятках шагов от огромного камня. Из длинного, узкого, как прорезь в орудийной башне, отверстия в камне низвергался водопад. Я невольно залюбовался этим зрелищем. Водопад обрушивался сверкающей отвесной стеной, которая достигала в ширину нескольких метров, зато в высоту была, наверное, в пять человеческих ростов. Сам же камень напоминал чью-то гигантскую каменную голову… Я не отличаюсь особой романтичностью, но, честное слово, место и время к тому располагали!..

Кстати о времени, Я взглянул на часы и убедился, что последний автобус должен уйти из оставшегося внизу поселка через полчаса. Быстро летит время в этих предгорьях. Собственно, мне, наверно, надо было брать такси, чтобы доехать из Самарканда сюда, а потом обратно…

Тут мои мысли приобрели совершенно иное течение. Я увидел кишлак.

Точнее, ТО, ЧТО ОТ НЕГО ОСТАЛОСЬ.

Кишлак и в самом деле выгорел дотла. От пары десятков домишек, составлявших это предгорное селение, сохранились только жалкие остатки стен да фрагменты изгороди вокруг двориков. Два каменных дома, единственных на все селение, потемнели и потрескались. Я подошел к одному из этих строений, сильно смахивающих на «отель» моего хозяина Тахира-ака, заглянул внутрь дворика. Оттуда сильнейшим образом разило… мертвечиной, что бы тут ни произошло, кто бы ни был в этом виновен, жителям этого дома сильно не повезло. Весь двор был буквально завален полуразложившимися трупами людей и скота — вперемешку. Хорошо еще, что стоял только апрель, да и здесь, в предгорье, было попрохладнее, чем внизу. Представить сложно, какие виды и запахи были бы здесь, скажем, в июле, в те «сорок дней», о которых говорил Тахир-ака.

«Пора спускаться, решил я — С выгоревшей деревней мертвецов пусть разбираются местные менты. Хотя они, кажется, не особенно спешат это сделать. Конечно, их можно понять, ведь есть такие увлекательные занятия, как взимание штрафов и взятки»,

Я глянул на дорогу между выгоревшими домами, сбитую копытами и более похожую на очень широкую горную тропу, чем на хотя бы жалкое подобие улицы. Я простоял так несколько минут, любуясь, как горы погружаются в сумерки. Когда я решил, наконец, отправиться в обратный путь, без всякой надежды застать рейсовый автобус, уходящий обратно в Самарканд, стало уже совсем темно. Ночь упала сразу, как сорванная темная портьера. Переход между нежными сумерками, похожими на разбавленные чернила, и почти непроглядной тьмой оказался очень короток.

«М-да, — подумал я. — Неудивительно, что кто-то в темноте, по рассказу этого Халилова, свалился с кручи и сломал себе шею. Как бы и мне тоже не свалиться…»

Стало совсем прохладно. Я закрыл куртку на «молнию» и направился к тутовой роще. Тут была настоящая ночь. Шевелящиеся под порывами налетающего ветра ветки деревьев казались почти живыми, и я подумал, что трусоватые кишлачные узбеки, употребив какой-нибудь дряни, вполне могли увидать тут и дэвов, и черта, и дьявола (если бы двое последних были актуальны для местных суеверий). Я снова посмотрел на часы. Циферблат светился слабым, призрачным зеленоватым светом, и вдруг., на какое-то короткое мгновение, лишь на миг, мне показалось, что из глубины этого циферблата на меня глянули чья-то ГЛАЗА. Зеленые, жуткие. Наваждение было столь сильным, что я с силой взмахнул рукой, словно отгоняя от себя морок, и, неудачно наступив в какую-то ямку, едва не упал к подножию тутового дерева. Какой-то нежный аромат проник в ноздри, защекотал их. Я едва не чихнул. Голова вдруг закружилась так отчаянно, что вокруг меня поплыли размытые радужные пятна. Я попытался приподняться, но тут же замер… Потому что из самой глубины тутовой рощи на меня ВЫХОДИЛ…

Я забыл, как ЭТО называется в местных поверьях. Какое-то коротенькое, как предсмертный всхлип, слово. ОН показался мне громадным, раза в полтора больше меня. На черном лице сверкал единственный КРАСНЫЙ глаз, уставленный точно на меня! С жутких белых клыков что-то текло и капало. Громадные ручищи поросли Густой и длинной шерстью, и, когда он взмахнул правой рукой, в ней ЧТО-ТО сверкнуло. Я не успел понять, когти ли это или что посерьезнее, а он уже, сделав два огромных шага, оказался возле меня… Двигался с ошеломляющей быстротой. Я-то полагал, что я, бывший капитан спецназа, умею двигаться быстро, отточенно и скоординированно, но ТУТ…

Он вогнал бы мне свои когти (или что там?) прямо в горло. Лишь в последний момент я успел перехватить его запястье и остановить у самой своей шеи. До меня донесся короткий звериный рык, и в то же мгновение я рванулся, попытавшись отпрянуть, отдалиться от этой твари на максимально возможное расстояние!..

Но он был не один. Из тутовой рощи, раздвигая темные ветви, молча выходили еще и еще. У меня могло двоиться или четвериться в глазах: мне показалось, что их уже не меньше двух десятков.

И все они смотрели точно на меня. Дэвы. Вспомнил, как называл это Тахир-ака. Надо признаться, память очень своевременно вернула мне столь успокоительное сведение об этих существах: их название. Ха-ха. Я хотел засмеяться, но только короткий каркающий звук вылетел из горла. Они замедлились, словно размышляя, что со мной делать, а потом от их толпы отделились двое (еще двое, кроме уже описанного, того, что чуть не убил меня!) и направились ко мне. Боже, боже мой, как молниеносно они двигались! Я выхватил нож, отобранный у того бродяги на склоне — единственное мое оружие — и отступил к стволу старого тутовника, готовясь отстаивать свою жизнь до последнего.

Первый бросился на меня, сразу заслонив своей тенью все сущее. Он показался мне огромным, раза в два больше меня. От него остро, едко пахло какой-то гадостью, Эта особь располагала уже двумя глазами, и не красного, а желтого цвета. Я ударил его ножом — ножик показался мне жалкой зубочисткой по сравнению с этой громадной тушей. Впрочем, практически беспрепятственно я вогнал ему нож под ребра, или что там у него?.. Но, казалось, мерзкая тварь и не почувствовала ничего. Его пятерня сомкнулась на моем предплечье так, что у меня затрещали кости. Мне удалось извернуться и пнуть его по ноге, в одну из самых болезненных точек, под коленной чашечкой. И подействовало!.. Нога подломилась, и загадочное создание рухнуло на одно колено, испуская глухой рев. Я выдернул у него свою руку и хотел уже было бежать, спасаться отнюдь не позорным бегством… но тут подоспел второй!

Яростный блеск его глаз в буквальном смысле ослепил меня. Я машинально заслонился ладонью, и только благодаря этому чисто рефлекторно мне удалось отразить страшный удар, направленный мне в голову. Отразить частично: не попав прямо в голову, ручища этой твари скользнула по моему плечу, в клочья разрывая крутку, рубашку и тело под ней. Боли я не почувствовал.

Так всегда в бою. Будет время — почувствую позже, если СМОГУ.

Я крутнулся на месте, уходя от его жутких объятий, и достал его левым боковым в челюсть. Интересно, есть у него челюсть?.. Оказалось, есть. Башка дэва мотнулась в сторону, разбрызгивая слюну, но сам он не сдвинулся с места ни на сантиметр. Я ударил его ножом в лицо. Вот тут урода проняло. Махина заревела, поднося к морде громадные ручищи, и начала заваливаться назад… В глаз я ему попал или еще в какое роковое место, я увидеть не успел. Может, не успел в том числе и потому, что тут меня настиг ТРЕТИЙ.

От его удара я отлетел к самому стволу тутового дерева и неловко ударился головой. В другом случае я успел бы скоординироваться и ни в коем случае не позволил бы себе такого дилетантства: удариться головой!.. А тут…

Какая-то возмутительная, равнодушная слабость вдруг разлилась по телу Проще говоря, мне, Сергею Пастухову, РАСХОТЕЛОСЬ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ. А это означало — расхотелось жить. Пред глазами поползли бледно-зеленые, тускло переливающиеся полосы. Отчаянно кружилась голова. Сжимаясь гибельной удавкой, пульсировало вокруг меня черное пространство ночи. Не хочу сопротивляться, жить… Как же так?.. Нужно драться, пытаться что-то противопоставить этим мерзким тварям, над самим существованием которых я только сегодня скептически подсмеивался. Нельзя так, нельзя, солдат! Ты должен драться до последней капли… до последней… и…

Оля. Настена. Наверно, они уже ужинают. Тепло ли в Ташкенте? Тепло. А как же, разве бывает иначе. Конечно, тепло. Впрочем, какая теперь разница?.. Настена. Оля.

За время этой парализовавшей меня слабости подступившие ко мне твари десять раз успели бы меня убить. Но они почему-то не спешили. Медлили, словно кого-то ожидали. И вдруг в сплошном черном заслоне их огромных туш образовалась брешь, и следом я увидел в нескольких шагах от себя… человека. Человека!.. На нем был расписной златотканый халат, он шел медленно, очень медленно. Особенно в сравнении с молниеносностью его подручных. Да, подручных. Именно. Мне как-то сразу вступило в голову осознание того, что вот он — главный.

И главный миг из тех последних мигов моей жизни, что у меня остались.

Походка человека в халате вдруг заставила меня прийти в себя совершенно. Расслабленности моей как не бывало. До этого, может быть, меня и посещало запредельное ощущение того, что вое это не на самом деле, что я крепко сплю, усыпленный питательными яствами Тахира-ака. Сейчас это ощущение нездешности ушло. Мне стало холодно, остро режущая ясность вошла в глаза.

Человек ХРОМАЛ.

Я мотнул головой и, испустив короткий задушенный вопль, раавернулся к ним спиной и ринулся мимо ствола тутовника, о который я так неловко приложился головой. Наверно, они этого не ожидали. Просто не ожидали. Однако и в последний момент когтистая лапа все же достигла меня. Звонкая боль распахала спину, и ее я почувствовал сразу, и был благодарен этой боли, потому что она принесла с собой еще больше ясности. Теплые струйки согрели спину. Я скатился с крутого склона и, по звериному наитию найдя тропу, которой я сюда поднялся, кинулся прочь.

В непроглядную, спасительную тьму, в которой одиноко мерцали несколько огней.

Огней проклятого поселка Аввалык.

III

Не помню, как я одолел двадцать или около того километров от Аввалыка до окраины Самарканда, где я остановился. Тахир-ака, правдивый хозяин, где ты!.. Я стремительно вошел, почти вбежал в дом Тахира-ака, почти вышибив дверь ударом ноги.

— Что с тобой, уважаемый?

У меня мутилось перед глазами. Как после сильного, выверенного удара в основание черепа. Я выхрипел:

— Водки дай!

Он стал через голову сдирать с меня куртку, висящую лохмотьями, а потом пропитавшуюся кровью рубашку что-то быстро-6ыстро приговаривая по-узбекски. Впрочем, даже если бы он говорил по-русски, я едва ли понял бы много.

— Что с тобой, что с тобой, почтенный? — И, не дожидаясь моего ответа, продолжал говорить, а перед моим носом назойливо крутился его узловатый темный палец: — А ведь я сразу говорил, что там, возле Аввалыка, нечисто!..

— Да, грязь на улицах поселка… непролазная, выговорил я, — а вверх по подъему подмыло тутовую рощу С камня течет вода. Шляются разные. И в кишлаке воняет. И вообще…

— Да я не о том, ой не о том, уважаемый, вовсе не об этом я речь держу Ты свою спину видел? А плечо — видел? Нет? Не видел? Ай, спина! Так вот, она у тебя вся располосована, так, как будто.

— Как будто по ней прошлись когти этого вашего дэва, или что там за тварь я встретил в предгорьях!.. — сказал я, откидываясь на лежанку; на бок (на спине больно) и принимая из рук Тахира-ака тонкую пиалу, из которой тянуло знакомым, совсем не в духе местного колорита, запахом спирта. Я хватанул водки раз и другой, потом опрокинул в себя все содержимое пиалы и, перевалившись на живот, сказал: — Вот что, почтенный мой Тахир-ака. Признаю себя идиотом. Не верил, что ты мне рассказывал… не верил во всю эту чертовщину. Но что-то и в самом деле тут вовсе не ладно. Ты правильно сказал: легко рассуждать о чертовщине, сидя в теплом и ярко освещенном… доме. И совсем, совсем по-другому — там, на этих проклятых тропах!

— Между прочим, — назидательно заметил Тахир-ака, — места здесь очень красивые… — Непрерывно что-то говоря, он принялся за мою спину.

Утомительный бубнеж хозяина то приближался, то отдалялся, отдельные куски его речи вываливались из моего сознания, и только чувствовал я, как его пальцы втирают в мою поврежденную спину какое-то вязкое, едко пахнущее средство, от которого сразу становится легче.

— …пробежать по тропе еще минут этак семь или десять, а там — вай-вай! — попадаешь в удивительное место. Аллах велик! Тропа сбегает вниз, и, знаешь ли, пересекает зеленую поляну небольшого сая. Э, вай бо-бо! Жажда мучит, а там благодать… бу-бу… Надо только сделать несколько шагов вниз и заглянуть под лбы камней. Там бьет родник. Вода чистейшая, как… бу-бу… с запахом мяты, почти живая!..

Видимо, этими успокоительными словами о красоте своего родного края хозяин пытался как-то успокоить меня. Конечно, я благодарен Тахиру-ака за его заботу, но лучше бы, честное слово, этот болтливый корчмарь помолчал. «Никогда бы не подумал, что мне по роду деятельности еще дано получать такие свежие ощущения, — ползла внутри меня прямая, четкая, как телефонограмма, нить мыслей, — давно не приходилось сталкиваться с такими прыткими и опасными тварями. Движутся они, надо сказать, гораздо быстрее каких-нибудь рэкетиров с подмосковных дорог, промышляющих «бомбежкой» дальнобойщиков. Хотя, к чести братков, выглядят они поаккуратнее, чем эти твари из тутовой рощи… Все-таки братки в культурном обществе вращаются с водилами, блядями, прочим мирным и законопослушным людом. Но черт бы с ними, с братками!.. Что было со мной-то? По характеру раны на спине ждал меня каюк — последний раз такую я получал разве что в годы своей боевой юности, когда мне располосовали спину вилами, и хорошо, что не пропороли бок.

…Но у этих были не вилы.

«Ладно, — сказал я сам себе, — утро вечера мудренее, а для холодного анализа происшедшего я, что называется, сейчас профнепригоден. Хорошо еще, что я не вздумал волочь в те милые места под Аввалыком жену с дочерью. Хотя Настена всегда любила сказки, в том числе и узбекские…»

Тахир-ака заканчивал обрабатывать спину и попутно похваливал меня:

— Молодец, хорошо терпишь, Сережа-ака. А то, помнится, один мой гость накушался вашей русской водки до того, что упал с крыльца и вывихнул себе руку. Так пока я ее вправлял, он своими воплями разбудил всех-всех, кто прилег на отдых поблизости. Разве можно быть таким некультурным, а?

— А у вас что, службы ноль три нет? «Скорая помощь» то есть.

— Да есть, есть! — замахал рукой Тахир-ака. — Как раз ноль три, от Союза еще осталась. Лежи, лежи! У меня тут аптека рядом, только там, э! — Он презрительно прищелкнул языком. — Я лучше тебя своим средством, оно куда вернее будет.

Я спросил еще:

— А когда твой Халилов ходил в кишлак к своему брату?

— А вот незадолго до твоего приезда. Совсем незадолго, Сережа-ака.

— А точнее?

— Да я вот и говорю…

Все это в иных обстоятельствах напомнило бы историю, рассказанную мне одним другом и почерпнутую в диалоге с неким узбекским экскурсоводом: «Экскурсовод. Прошу обратить внимание на карту. Держава Тамерлана включала в себя Среднюю Азию, Афганистан, Малую Азию, Константинополь и Северную Индию. Друг. Простите, но ведь Константинополь никогда не был завоеван Тамерланом! Экскурсовод. Столицей державы был Самарканд. Друг. Но ведь Константинополь никогда не был завоеван Тамерланом! Экскурсовод. В государстве Тамерлана процветали науки и искусства». И так далее.

Но сейчас обстоятельства совсем не располагали к забавным параллелям. Я чуть повысил голос:

— Так когда произошло несчастье с твоим другом, Тахир-ака?

— Да… за четыре дня до того, как ты поселился у меня, — снизошел до более точной датировки хозяин. — Ну, или пять.

— Да я и приехал-то всего два дня назад. — Я посмотрел себе через плечо, до отказа повернув шею, и увидел, как хозяин прищурил и без того узенькие глаза и выговорил, растягивая слова:

— А, вот теперь мне кажется, что ты поверил в дэвов… Поверил мне, а? Печально, дорогой, что у тебя могут остаться не очень хорошие воспоминания об этой поездке…

— О многих моих поездках у меня оставались еще более мрачные впечатления, — буркнул я, припомнив некоторые из своих оперативных загранкомандировок и даже вояжей, предпринятых исключительно для отдыха. — По крайней мере, одно могу сказать совершенно точно: давно меня не угощали так плотно. Я имею в виду конечно же твою стряпню, уважаемый Тахир-ака, а не то, как угостили меня местные страшилища, иллюзионисты, Копперфильды, или кто они там вообще, черти б их драли!..

— Мне кажется, что ты не захочешь остаться надолго, — задумчиво сказал Тахир-ака. — Даже на день. Надеюсь, у тебя нет желания сходить туда еще днем? Если есть, то зря. Земляк Халилова из милиции Самарканда уже поднимался туда. Его все знают. Рашид Радоев. Его все знают, он врать не станет. Днем ходил. Вернулся вечером, пьяный-препьяный, а с нашего, самаркандского, вина не слишком напьешься. Водку хлестал, а ведь он не пьет. Вообще. Они туда с ребятами из прокуратуры ездили, да так больше и не собрались. Прокурорский тот и вовсе в штаны напрудил. А Рашид Радоев белый пришел, даром что смуглый, узбек ведь.

— Н-да, — сказал я, — Рашид Радоев, говоришь?

— Да. А ты что, про него уже слышал? Майор Радоев, из угрозыска. Грозный мужчина, э! — Тахир-ака уважительно прищелкнул языком и стал сильно похож на того полубезумного типа, которого я встретил на склоне. Того, что кинул в меня ножом. Того, что тоже рассуждал об этом самом Рашиде Радоеве.

— Да пока что не приходилось, — буркнул я.

Наутро я решил немедленно выехать в Ташкент, где гостевали Ольга и дочь Настя. Там меня ждал еще один сюрприз. Ольга сказала:

— Сережа, тебе звонили.

— Сюда?

— А куда же? Сюда, конечно.

— Кто?

— Ну кто, конечно же Константин Дмитриевич. — Она мягко улыбнулась. Голубков ей всегда нравился: сдержанный, обстоятельный дядька. «Настоящий мужик!» — Я сказала, что ты в Самарканде, должен вернуться через два дня. Что мобильного телефона ты то ли не взял, то ли его потерял. Он меня даже пожурил за то, что так плохо за тобой присматриваю. Как будто сам не знает, как ты срываешься и уезжаешь хоть на несколько дней, хоть на месяц, а я ничего о тебе толком даже узнать не могу. — Ольга снова улыбнулась, но на этот раз в ее улыбке я явственно прочел горький укор. Все-таки она замечательная у меня, Ольга.

Значит, позвонил Голубков, лично. Интересное кино! Константин Дмитриевич зря звонить не станет, а если уж позвонил сюда в Узбекистан, то тут двух мнений быть не может: я управлению понадобился СРОЧНО. Вернее, не я, а наша славная команда…

Второй раз он позвонил, когда я только-только расположился за обеденным столом, уставленным блюдами от заботливого Григория Азарьевича, Ольгиного дяди.

Трубку, естественно, взял хозяин квартиры. Лицо Григория Азарьевича выражало некоторое удивление, когда он протянул трубку мне и сказал:

— Это вас, Сережа.

«Голубков!» — глухо ухнуло в груди. Я мельком взглянул на жену. Ее тонкое лицо не выразило даже любопытства: казалось, она уже все знает наперед, угадывает каким-то неизъяснимым женским чутьем, недоступным нам, мужчинам, каким-то даром большого сердца…

Я взял трубку и, приложив ее к уху, выговорил в пустоту:

— Слушаю вас, Константин Дмитриевич.

На том конце провода кашлянули. Потом голос Голубкова выговорил с легкой иронией:

— Откуда ж ты узнал, Пастухов, что это я?

— Наверно, из тех же источников, которые сообщили вам, что я только что приехал в Ташкент, — не удержался я от ответного укола. На этом пикировка была закончена. Голубков заговорил тем отрывистым тоном, который появлялся у него, когда поднималась серьезная, очень серьезная тема:

— Я сожалею, что отрываю тебя от отдыха, к тому же семейного. Но, видишь ли, очень кстати получилось, что ты как раз в Самарканде.

— Так я в Ташкенте. Вы куда звоните?.. — последний раз съязвил я.

— Прошла информация, что ты был именно в Самарканде, — проговорил Голубков строго.

— Правильно ли я понимаю, что дело, по которому вы меня здесь нашли, касается именно этого города?

— Именно так.

— Да неужели все так срочно, Константин Дмитриевич?

— Да.

— Что, даже еще недельку нельзя?..

— Ты же знаешь, Пастух: времени своему ты сам хозяин. Но ты также прекрасно понимаешь, что по пустякам я тебя вряд ли стал бы беспокоить.

— Это-то я понимаю.

— Ну что же, когда вылетишь из Ташкента?

— Да хотя бы и завтра. Раз уж такая срочность…

— Отлично, тогда жду тебя завтра в своем кабинете в четыре часа дня. Я уже узнал насчет утренних рейсов, так что из аэропорта — прямо ко мне. Ясно?

— Да, — ответил я неохотно, — понял, Константин Дмитриевич. Еще один вопрос можно?

— Да хоть пять, если по делу.

— Я должен вылететь один или?..

— Или. — Голос генерала прозвучал категорично, тяжело, безапелляционно, хотя, наверно, Голубков и не желал вливать в свою интонацию такие тяжелые тона. — Вот именно: или. НЕ оставляй своих домашних в Ташкенте. Я сожалею, что помешал вашему отдыху, но ты сам должен понять: дело есть дело. И на ЭТО дело решено поставить твою группу, Сережа. Ребята уже в сборе, хотя и не совсем в курсе. Ждут только тебя.

— Все понял, товарищ генерал, — четко ответил я и тут же, чуть не поперхнувшись своими словами, быстро взглянул на Ольгу. Впрочем, она и без этой моей оговорки не обольщалась, и это было видно по ее лицу: она прекрасно все поняла и молча, без слов, не дожидаясь, пока я что-либо скажу, отправилась в комнаты. Собирать вещи.

IV

— Входи, входи, Сережа!

Никак не могу привыкнуть ни к генеральской форме Голубкова, ни к тому, что я давно уже лицо штатское.

— Здравия желаю, Константин Дмитриевич, — брякнул я. — А где же ребята? Я так понял, что вы всех собираете…

— С ребятами сам потолкуешь. Да ты присаживайся, присаживайся. Как Узбекистан? Не нашел там себе какую-нибудь знойную узбе… Ах да, ты же с женой летал, вспомнил. Ольга с дочерью где, кстати? Увез ты их?

— Увез.

— Стало быть, тылы обеспечил.

— Да.

Насмешливый огонь в его глазах улегся совершенно. Константин Дмитриевич откинулся назад, в кресло, и по привычке пригладил обеими руками коротко стриженные волосы:

— Ситуация такова, Сережа… Это я тебе уже объясняю, для чего вы понадобились. Мы имеем несколько внешне разрозненных фактов, нанизанных на общую ниточку. Ниточку которая, однако, настолько слаба, что ни о какой доказательной базе пока и речи нет. Давай пройдем сразу по фактическому материалу. Конечно, ты не запамятовал, как летом прошлого года мы провалили операцию по устранению Арбена Гусеницы? Впрочем, что я спрашиваю? конечно, помнишь.

— Такое сложно забыть, — мрачнея, отозвался я. В самом деле, этот Арбен Гусеница умудрился сделать то, что мало кому удавалось, а по сути, не удавалось почти никому: перехитрить спецгруппу УПСМ, уйти невредимым после того, как он попал под наш колпак!.. А ведь какая работа была проведена, и все оказалось впустую. Арбен Гусеница, албанский наркобарон… Стало быть, речь пойдет о нем? Опять о нем? — Такое сложно забыть, — повторил я.

Генерал Голубков согласно кивнул:

— Это правда. Арбен Гусеница выжил и ныне активен, как никогда. Если говорить точнее, следы его присутствия в работе малоазиатского наркотрафика стали еще интенсивнее, еще ярче, чем раньше. Не стану терять время и конкретизировать — сам посмотришь документацию чуть позже. Потому что речь у нас идет не об этом. Точнее, не совсем об этом. Пока главный или самый очевидный фигурант в нашем с тобой намечающемся деле — это Энн Ковердейл. Слышал?

— Певица, что ли? Попса небось? Нет, я до попсы не охотник.

— Да ты погоди, погоди, я вовсе не о том. Энн Ковердейл была убита в Москве около трех недель назад, а именно 31 марта сего года.

От удивления я поднял брови.

— Убита в Москве? Гм… Правда, что ли? И кому она, интересно, понадобилась… Нет, Константин Дмитриевич, эта информация как-то мимо меня прошла… И потом, говорю же, что в музыке как-то не особенно понимаю… Как-то это далеко от меня…

— Зато ты понимаешь в убийствах, — глухо отозвался Голубков и прихлопнул ладонью по столу. — Причем смерть Ковердейл была пока что последним фактом в цепочке событий, о которых я намерен с тобой говорить. Вот, смотри: 21 июля прошлого года Боцман уничтожает двойника Густери, полагая, что это и есть сам Арбен Гусеница. Налицо утечка информации, источник которой пока нами не установлен. Ох уж этот Густери?.. Официально Арбен Гусеница — замечательный коллекционер и ценитель прекрасного, друг множества сильных мира сего из всех частей света, на деле же это наркобарон, глава албанского картеля, контролирующего ряд важнейших каналов транзита наркотиков из Средней Азии. Характерно, что Гусеница — большой любитель раритетов и, будучи наполовину узбеком из Ташкента, обожает среднеазиатскую старину. Артефакты того времени бесценны, это общеизвестно. Далее. В октябре того же года, прекрасной тихой осенью, в Самарканд прибывает археологическая партия во главе с Леоном Ламбером, французским археологом. Заметь: французским! Информация к размышлению: у нас есть прекрасное фото Густери, где он мило пьет вино в обществе Шарля Неманна, вице-президента Французской ассоциации профессиональных археологов. Возьмем это обстоятельство на заметку, хотя само по себе, вырванное из контекста, оно, конечно, ничего не значит. Следующий кадр пленки, которую я тут перед тобой разворачиваю: ресторан «Монпарнас», 18 декабря прошлого года. Леон Ламбер и его любовница Елена Королева подвергаются нападению некоего Андрея Голованова по прозвищу Голова…

— А вот этого я знаю. Он с Густери — как?..

— В правильном направлении нащупываешь. С Густери он близок. Поддерживает, точнее — поддерживал, что называется, рабочие отношения. Так вот, Голованов погиб вместе с одним из его людей. Он гнался за «пежо», управляемым Ламбером, не справился с управлением, врезался в строение и взорвался. Ламбер же хоть и ушел от погони, но попал в серьезную аварию. Кто-то испортил тормоза в его автомобиле, понимаешь? Автомобиль слетел с эстакады. Королева, которая была с ним в машине, погибла, самого же Ламбера…

— Еле спасли, да?

— Так. Изуродовало его, конечно, страшно. Полный набор — и черепно-мозговые, и проникающие… словом, парень загремел в клинику, и мало кто из врачей рассчитывал, что он выкарабкается. Но — выжил. И вот, Сережа, переходим к Энн Ковердейл. Эту нашли обгоревший в непонятной московской квартире, чуть ли не на окраине, хотя у нее был люкс в отеле, как и полагается звезде такого калибра. Как она туда попала, до сих пор не выяснено, даже ее охрана не понимает, как такое произошло. И вот что еще загадочно, Сережа: на руке Ковердейл был тот же самый древний золотой браслет, который три с лишком месяца до того подарил покойной Елене Королевой ее друг Леон Ламбер. Подарил, вернувшись из среднеазиатской археологической партии под Самаркандом.

И тут я почувствовал, как по моей изуродованной спине бегут мурашки. Нет, таких совпадений не бывает. Не мог полковник знать ТОГО, что произошло со мной! Как говорил этот несчастный Халил Халилов: «…приехали эти… уж не знаю, кто они, и… И мне кажется, что они НАШЛИ! И нашли что-то ужасное, и никому из нас, живущих на этой земле, не простится!»

Я вскинул глаза на Голубкова и уточнил:

— Что, у обеих убитых женщин был один и тот же браслет?

— Да. Но опять же это-то как раз просто головоломка, для шерлокхолмствующих сыщиков. — Голубков поднял указательный палец. — Для нас же главное вот в чем: раскрытие убийства Энн Ковердейл возведено в ранг тех задач, где на кон поставлен национальный престиж. И во всю эту пока что бесформенную кучу…

— В которой, судя по всему, предстоит копаться мне и моим ребятам, — мрачно вставил я.

— …подбрасываю еще один штришок. У Энн Ковердейл нашли паспорт на имя Наили Сулеймановой, в котором стояла узбекская виза и имелся уже купленный билет до города Самарканд. Звезда мирового масштаба по фальшивому паспорту собиралась в Самарканд, понимаешь? Самарканд — это, конечно, замечательно. Город древний, полный исторических тайн, но с точки зрения западной звезды… как бы это… Совершенное захолустье, в общем. Собственно, что я тебе рассказываю, ты сам только что оттуда и видел все собственными глазами. Еще о Ковердейл. Ее же арт-директор, господин Годэн, крайне неприятный толстый господин, сообщил, что график ее турне расписан вперед на два года, и как она собиралась выкраивать «окно» в этом плотном графике и, главное, ЗАЧЕМ, с какой целью — он не понимает. Я бы мог подкинуть господину Годэну пищу для размышлений, только какой смысл ему питаться еще больше, чем он это делает сейчас? Он и так непомерно толст.

Надо же, генерал Голубков еще и выкраивал материал для острот.

— Какую же пищу вы хотели подкинуть господину Годэну? — сдержанно спросил я.

— Энн Ковердейл, как и всякая взбалмошная женщина, к тому же мировая звезда, имела способность доводить людей до полного исступления. В случае с этой госпожой мы имеем: склонность к эпатажу, крайнюю нетерпимость к чужому мнению, а также крайний… как бы это помягче выразиться… сепаратизм. Госпожа Ковердейл защищала разного рода униженных и оскорбленных, но не всех подряд, а только тех, кто защищал свою независимость, тех, кого теперь принято называть международными террористами. Она публично высказывала свои симпатии к Ирландской республиканской армии, она заигрывала с лидерами чеченских боевиков и принимала в Париже кого-то из приближенных Масхадова, сейчас уже не буду вспоминать точно. Она говорила во вполне примирительных тонах даже об Усаме Бен Ладене, хотя это и вызвало целый международный скандал!

— Чувствую, сейчас дело дойдет и до толстяка Густери, — заметил я вполголоса.

— Совершенно верно, — кивнул Голубков. — Энн Ковердейл была несколько раз застукана в обществе этого персонажа в ту пору, когда он еще не был наркобароном, а строил из себя одного из лидеров косовского сопротивления. Собственно, он им и являлся. Хитрый албанский юноша знал, с кем дружить. Правда, потом, когда Густери стал фигурой откровенно одиозного толка, Энн Ковердейл все-таки сообразила, что афишировать свои отношения с человеком, который заваливает своей наркотической дрянью по меньшей мере пол-Европы, несколько неблагоразумно. Это мягко говоря. Но прошлого не сотрешь. Особенно если оно, это прошлое, оставило след в соответствующих анналах. И там, в этих анналах, зафиксировано и то, что Густери несколько раз ДАРИЛ Ковердейл подарки, причем не самые дешевые. В том числе драгоценности. В том числе древние раритеты. Так, несколько лет назад он подарил ей прекрасную китайскую вазу эпохи Мин. Не всегда китайцы выпускали ширпотреб, однако.

— Словом, все, что вы перечислили, указывает на Густери как на возможного заказчика Ковердейл.

— Слишком явно, слишком явно, — не согласился он. — Густери хитрая лиса, он не станет работать так топорно. Не будет. Лично я уверен в некой причастности Густери и его картеля к смерти Ковердейл, но — только в косвенной причастности.

— Почему вы так думаете?

— Я просто опираюсь на свой опыт и интуицию, — уклонился от прямого ответа Голубков. — Сам понимаешь, обычно я стараюсь не использовать ни тебя, ни твоих ребят как заурядных оперативных работников, не ваш калибр, но тут… тут речь идет о национальном престиже. Мы должны найти убийц Ковердейл и обезвредить Густери, а еще лучше будет, если к обеим задачам обнаружится один ключ. Это чрезвычайно важно, поскольку в западной прессе уже сейчас насаждается мнение, что звезда была убрана ФСБ с целью…

— Да понятно, — сказал я. — Во всем виновата ФСБ, с потому что, дескать, Ковердейл поддерживала чеченский народ в борьбе за его независимость. Обычный засаленный набор штампов, которые даже не потрудились поменять местами. Перетасовать, как колоду карт, что ли. Чтобы создать хоть какое-то ощущение свежести и новизны, — продолжал я. — Хорошо, Константин Дмитриевич. В целом я вас понял. Неудачная попытка устранить Густери, покушение на французского археолога Леона Ламбера, смерть его любовницы и смерть звезды шоу-бизнеса, и все концы уходят в темную среднеазиатскую воду близ Самарканда…

Он внимательно смотрел на меня. Очень внимательно, даже губу прикусил от напряжения. Ждал, что я продолжу. Но я молчал. И тогда он встал из-за стола, крепко перехватил мое запястье и, еще раз остро, коротко взглянув в упор, бросил:

— Ты прямо в лице переменился, когда договаривал. Что ж… рассказывай. Вижу, тебе есть что сказать.

V

Муха, Док, Боцман и Артист сидели в офисе созданного недавно (Боцманом и Мухой на пару) детективно-розыскного агентства «X». Их досужее время можно полностью проиллюстрировать известным детским стихотворением, которое припомнят, верно, даже самые неразвитые личности (конечно, при условии, что они родом не из предгорного кишлака под Самаркандом):

Дело было вечером,

Делать было нечего.

Толя пел, Борис молчал,

Николай ногой качал.

При моем появлении Артист вскочил, обмотал голову полотенцем и запел, извиваясь, как подвыпившая восточная танцовщица:

Шахрисабз, Шахрисабз наполнен радостью и светом,

Шахрисабз, Шахрисабз, тэбэ пою я песню эту!..

— Остынь, вертушка, — добродушно сказал я. — Здорово, ребята. Просьба выслушать монолог восточного гостя.

— Как отдохнул? Как Узбекистан?

— Милейшая страна. Там такие обаятельные верблюды, не поверите. Воспоминания нестираемые. Особенно после того, как один в меня плюнул и рубашку пришлось выбросить. Добрый верблюд. Чем-то на нашего Артиста смахивает.

— Ты мне просто завидуешь, так и скажи, — беззлобно сказал Артист, он же Семен Злотников.

— Ну-ну, — проронил я. — Я вижу, ребята, вы тут немного изнываете от безделья. Что, мертвый сезон?

— Да нет, — последовал ответ, — просто отдыхаем. Кстати, Пастух, об отдыхе: как насчет того, чтоб сгонять в баню? А то мы уже который день собираемся, но то одно мешает, то другое. Тем более там, в Азии, уже, поди, жара… Даже в апреле.

— Я думаю, что вы лучше оцените это сами, ребята, — Сказал я.

Муха и Док переглянулись. Боцман откинулся на спинку кресла и стал похлопывать ладонью по подлокотнику, с интересом глядя на меня и ожидая, что же я скажу дальше. Артист же осведомился:

— Что значит — сами?

— А то и значит.

— Ну?..

— Есть предложение смотаться в Самарканд, парни, — сказал я. — Предложение свежее, поскольку я только что вышел от Голубкова. Мы проговорили около двух часов, а потом он еще с четверть часа снабжал меня инструкциями куда более подробными, чем обычно, как будто до сих пор сомневался в нашей и моей, в частности, адекватности. Так вот. Есть дело. Дело серьезное. Ну это, наверно, понятно и так — управление нас для других дел не держит.

Они переглянулись.

— Я, между прочим, только сегодня слышал, что там какая-то заварушка… Где-то не то в Самарканде, не то в его окрестностях, — сдержанно заметил Док, снова переглядываясь с Мухой. — Средняя Азия вообще в последнее время редко располагает к спокойным думам, как это было раньше.

— Когда это — «раньше»? — откликнулся Артист. — До нашей эры, что ли? Или в Средние века? Да там и тогда разные товарищи буянили… Чингисханы разные, Тамерланы и прочие… Я понял, ты имеешь в виду Союз, но там и при Союзе никогда спокойно не… Не было.

— Вот-вот, и сейчас тоже неспокойно и, как ты выразился, Док, СВОЕОБРАЗНО, — отметил я. — Для затравки расскажу вам одну сказочку. Немного жутковатая сказочка выйдет, но с самым современным звучанием.

— «Было у одного богатого бая сорок баранов и один сын, да и тот, если признаться…» гнусаво завел Артист, явно стилизуясь под манеру среднеазиатских сказителей.

Я махнул рукой, обрывая его паясничанье, н начал излагать. Отрывисто, без стилистических красот, которыми любил меня мучить Тахир-ака, — только факты.

Как я и предполагал, ребята отнеслись к моему короткому, без живописных подробностей рассказу о прогулке кандидата наук Халила Халилова в предгорьях Аввалыка без особого энтузиазма. О том, что хозяин тамошнего трактира, Тахир-ака, верит в правдивость рассказа Халилова, Семен Злотников высказался весьма насмешливо. Скепсиса куда как хватало. Впрочем, как раз этого я и ожидал, так что не особенно смутился.

— Читали сказки, читали, — заржал Муха. — Ну и кто такие эти дэвы? Сказочные придурки… Пардон, фольклорные персонажи…

— Помнится, мне, — вдруг задумчиво сказал Док, — этот Ламбер тоже толковал все про каких-то дэвов, а я, каюсь, решил, что это бред, так толком не справился, что это за чудеса такие и с чем их едят.

— Их едят редко, в основном едят они сами, — ответил я. — Согласно тамошним суевериям и мифам, то… в общем, такие… такие злые духи, которые похожи на людей, но много выше и сильнее любого человека. Этакие волосатые страшилища. Живут в горах, в пещерах, сторожат сокровища.

— От археологов типа Ламбера, что ли? — хмыкнул Муха.

— И от них тоже. А в целом же, ребята, ничего смешного. Я вам говорю, поскольку сам их видел. Милые такие ребята. Здоровенные амбалы, покрытые шерстью, с огромными когтями и жуткими рожами. Людей ненавидят, держат их в своих горных СИЗО и пожирают каждый день по два человека — на завтрак и на ужин.

Говоря это, я ощутимо почувствовал, как вспыхнули рубцы на спине. Не знаю, что думать, но определенно что-то дьявольское в этом было. Хотя моя работа в разведке, а потом в УПСМ, как никакая иная, способствовала развитию трезвого и строго материалистского взгляда на жизнь. Ребята переглянулись, пряча от меня ухмылки — не иначе как решили, что в Средней Азии я злоупотреблял курением кальяна или чего еще похлеще.

— Хорош, Сережа, — рассудительно сказал Док. — Что-то я никак не возьму в толк, зачем ты нам эти сказки рассказываешь. И вообще, какое отношение имеют дэвы к заданию, которое ты был должен получить от генерала Нифонтова?

— Да самое прямое, — ответил я.

— Только не говори, что нас посылают в Узбекистан воевать с этими милыми существами, — невинным тоном заметил Артист.

Я посмотрел на него искоса и, помолчав, сказал негромко, но отчетливо:

— Зря ерничаешь, Семен. Я совершенно серьезно говорю: там, под Самаркандом, не в какой-нибудь мифической местности, а в самой реальной обстановке… мне довелось видеть этих самых дэвов. Видеть так же отчетливо, как вижу вас. Другой вопрос — что именно я видел: роботов, переодетых людей, зомбированных придурков…

Воцарилось молчание. Док, Боцман, Муха и Артист переглянулись, и у каждого было свое выражение лица: растерянное у Мухи, печально-докторское соответственно у Дока, который смахивал в этот момент на врача-психиатра, выявившего у пациента опасный психический недуг, Артист сдерживал ироническую усмешку, и лишь один Боцман выглядел так, как будто ему каждый день за завтраком, обедом и ужином докладывали о фактах общения со злыми духами — дэвами. Он продолжал похлопывать ладонью по подлокотнику кожаного кресла и с любопытством смотрел на меня. Я добавил:

— Более того, я еле унес от них ноги. Пришлось приложить все усилия.

Артист не выдержал:

— Нет, а чего! Я тебя, Сережа, понимаю. Не мог же ты там, в Самарканде, изменить русской привычке выпивать и перейти на среднеазиатские зелья. Ну и ничего страшного. У меня есть один знакомый, такой как надерется — садится на табурет посреди комнаты и беседует со своими знакомыми чертями. В правом ближнем углу сидит черт Иван Иванович, в левом ближнем черт Иван Никифоро-вич, а в дальних углах располагаются гости из зарубежья: незалежный гарный чертяка Петро Тарасыч и хитрый азиат Мефтахудын Абдуллаевич. С каждым мой приятель ведет неспешную беседу, стараясь никого не обидеть. Правда, однажды черти Иван Иванович и Иван Никифорович поссорились, Петро Тарасыч и азиатский бес Мефтахудын тоже вступили в конфликт, так что пришлось, увы, вызвать неотложку…

— Все, хватит! — прервал я Артиста. — У тебя еще будет время рассказывать побасенки, когда мы вылетим в Самарканд.

— А, так мы все-таки летим в Самарканд? А я-то в душе понадеялся, что это была не очень удачная шутка…

— Если бы это была шутка! — вырвалось у меня. — Я, конечно, понимаю, что вы думаете, будто я гоню бред. Я на вашем месте, наверно, точно так же думал бы. Но одно — сидеть тут, в уютном московском офисе, а совсем, совсем другое… Совсем другое, — почти шепотом договорил я, отворачиваясь и глядя куда-то в темный угол, — столкнуться с ними нос к носу…

Артист, однако же, не унимался. По всей видимости, его не только чрезвычайно забавляла поднятая мною тема, он еще, как неплохой психолог, мгновенно выявил несвойственные мне, их командиру, настроения — некоторую растерянность от непонимания и досаду, смешанную с раздражением оттого, что надо мной подтрунивают в вопросе у меня самого вызывающем отнюдь не иронию. Артист проговорил белозубо улыбаясь:

— Пастух, а если есть дэвы, значит, есть и дэвушки, а? Дэвы прекрасного пола? Такие тебе не попадались?

— Нет, — язвительно ответил я, сдержав готовое прорваться раздражение. — Хотя «дэвушки», по твоему выражению, имеются. Узбеки считают, что эти дамы имеют длинные груди, которые они забрасывают себе за плечи.

Артист аж содрогнулся от отвращения:

— Фу-ты, черт! Только не говори, что это оперативная информация. Генерал Голубков, кажется, еще не выжил из ума.

— Ладно, — ответил я, — пока что все. Будем считать, что это было лирическое отступление… Итак, по делу. Генерал Нифонтов считает, что мы должны вылетать в Самарканд. Там вступить во взаимодействие с тамошними спецслужбами, в частности с майором Шамухитдином Джалиловым, сотрудником Управления госбезопасности Узбекистана. С ним уже все согласовано.

— А задача? Задача какая? Операция по зачистке гор от дэвов, что ли? — осведомился Муха, который, кажется, окончательно заразился сарказмом Артиста.

Я быстро взглянул на него и ответил:

— Узнаешь на месте. Нам поручено дело, которое оказалось не по зубам узбекским коллегам. По крайней мере, так утверждает Джалилов, а он не стал бы понапрасну оговаривать себя и свою организацию. Они там, между прочим, больше склонны переоценивать себя, чем недооценивать. Больше ничего не скажу. До поры до времени.

— Когда вылет? — отрывисто спросил Боцман.

— Завтра утром.

— Гм… а в баню все равно следует сходить, — уже без всякой усмешки произнес Док. — Ты как смотришь, Пастух?

— Созвонимся, — отозвался я, — у меня еще небольшие дела остались, пару часов на улаживание. А потом — почему нет?

…Уверен, что после моего ухода Артист, как наиболее вредный на язык член моей команды, все же не удержался, чтобы не отпустить в мой адрес пару ядовитых реплик. Быть может, следовало бы вернуться и, сняв рубашку, показать им эти страшные и загадочные следы на моей спине, при одном воспоминании о происхождении которых мне становилось холодно… Мне в моей богатой биографии приходилось иметь дело с разного рода мерзавцами — бандитами, изменниками родины, предателями, наркоторговцами и торговцами детьми, продажными журналистами и политиками самого отталкивающего пошиба, мощными спецслужбами иностранных держав. С исламистами-фундаменталистами, с фанатиками, способными не брезговать никаким средством для достижения своей цели, хорошо сформулированной и оттого завернутой в благородную оболочку, а на деле нечистоплотной и кровавой. Но всех этих типов, встречающихся на моем пути, объединяло одно: при всей их отталкивающей бесчеловечности они были вполне земными, облеченными в плоть существами. А оттого уязвимыми. А ТЕ… Все вещи я привык называть их прямыми именами, привык пытаться находить прагматичное объяснение самому необъяснимому и пугающему. Те существа, с которыми я столкнулся в предгорьях Зеравшанского хребта, НЕ МОГЛИ БЫТЬ ЛЮДЬМИ. В голову лезли самые фантастические идеи, которыми так любят оперировать исследователи паранормальных явлений: йети, снежные люди, все то, что давно и прочно я привык считать сказками для слабонервных домохозяек. А тут еще приплелось это проклятие Железного хромца, легендарная гробница его любимой жены, якобы обнаруженная археологами, и несносный драгоценный артефакт, который был снят с рук вот уже двух убитых женщин, не имевших между собой ничего общего!.. Головоломка еще та. А если сопрячь это с мировым именем убитой певицы, с ее паспортом на имя Наили Сулеймановой а также с косвенной причастностью к происходящему самого Арбена Густери-Гусеницы, главы одного из могущественнейших наркокартелей, поставляющих зелье в Европу, то ситуация для оперативного анализа представляется и вовсе не утешительной. Так или иначе, будем разбираться на месте.

Баня — это хорошо. Баня обеспечивает чистоту тела. Но, честное слово, в тот момент я как-то больше думал о душе. В чем-то мистическая подоплека этого дела не отпускала меня: что-то большое, громоздкое и темное, нехорошее лежало на душе.

По доброй традиции, как всегда перед большим и опасным делом, я пошел в церковь — в богатую, построенную при царе Алексее Михайловиче церковь Николая Угодника возле моего московского дома, куда я недавно перебрался из своей деревни под Зарайском.

Я поставил пять свечек во здравие. Док, Муха, Артист, Боцман. И я, Сергей Пастухов, солдат удачи по имени Пастух. И две за упокой ушедших — Николая Ухова, Трубача, и Тимофея Варпаховского, Тимохи… Давно, давно мне не требовалось таким завороженным взглядом смотреть на застывшее пламя свечей. Время от времени кто-то входил в церковь, глухо бормотали дверные петли, пропуская очередного богомольца и поток свежего уличного воздуха, — и тогда огоньки свечей вздрагивали, приплясывали, колеблемые движением ветра, а я все смотрел и смотрел на священный огонь и лики святых, и странный, благотворный покой все вернее и прочнее нисходил в душу. Нет!.. Все будет хорошо, иначе не был бы так благообразен и пахуч этот тихий церковный покой, иначе не смотрели бы на меня с такой кроткой грустью глаза святых со старых, потемневших икон в тяжелых окладах…

«Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕЛОВЕК С ЧУЖИМ ЛИЦОМ

I

Пастухов

Я позвонил в высокую, по-старомодному обитую кожзаменителем дверь. Не открывали долго. Я успел хорошенько прочистить запершившее горло добротным кашлем, нарисовать на грязной стене пальцем замысловатый узор, а также проверить, в кармане ли нужный мне документ, прежде чем открыли. Но до этого я почувствовал, как меня самым внимательным образом изучают через глазок. Потом дверь наконец-то открылась. На пороге я увидел высокого, крепко сложенного мужчину. Он спросил с легким, едва уловимым акцентом:

— Вы от Константина Дмитриевича?

— Да.

— Проходите.

Он чуть посторонился, пропуская меня в прихожую. Пока я снимал обувь и вешал куртку, он смотрел куда-то в сторону, словно совершенно не думая о моем посещении. Потом, не вдаваясь в предисловия, спросил:

— Коньяку хотите?

— Нет, спасибо.

— А я вот выпью. Я, признаться, соскучился.

— По коньяку?

— Что вы! При чем здесь коньяк. По ощущению расслабленности. По такому осознанию себя в мире, когда все вокруг тебя спокойно, умиротворенно и ну никак тебя не раздражает, не заставляет находиться в натянутом cостоянии. У вас есть такой писатель Ерофеев, который во Время возлияний беседовал с ангелами, что он красочно и описал в своем труде «Москва — Петушки». Читали? Впрочем, это неважно. Значит, не хотите? А я вот хочу побеседовать с ангелами.

Мы перешли в гостиную, где он, налив себе коньяку из высокой бутылки, сделал два коротких, неспешных глотка. Я наблюдал за ним.

У этого человека было странное лицо. Оно словно было склеено из двух половинок. Однако это свойство лица проявлялось только тогда, когда он начинал говорить, улыбаться либо просто сопровождал какие-то свои действия (в данном случае распитие коньяка) мимикой. Когда лицо было спокойно и неподвижно, у человека были правильные, весьма привлекательные и мужественные черты лица — большой, четко очерченный рот, характерный несколько тяжеловатый подбородок. Небольшие серые глаза казались быстрыми и проницательными. На левой скуле небольшой, но весьма отчетливый шрам.

Я решил, что зафиксировал его облик в памяти, но тут же понял, что это не совсем так. Он сказал что-то, и лицо его преобразилось. Оно вообще становилось куда характернее и своеобразнее, когда оживлялось улыбкой или отражало какую-либо эмоцию. Правая половина лица при этом оставалась монолитной, совершенно не затронутой этой улыбкой, этой эмоцией, лишь слабо переменившись, тогда как левая, вполне живая и пластичная, являла собой сильный контраст с неподвижной правой. Впрочем, мне уже приходилось сталкиваться с людьми, у которых наблюдались сходные симптомы — они свидетельствовали лишь о том, что у него нарушены функции лицевых нервов. Человек, который открыл мне дверь и сейчас пил коньяк, перенес несколько сложных операций, и вполне естественно было предположить, что лицевые мускулы на этом перекроенном, перенесшем большие изменения лице не обрели еще прежней подвижности. И, быть может, не обретут никогда.

Разнились и глаза. Мне даже показалось, что они разного цвета, как у булгаковского Воланда. Один чуть косил…

Человек допил коньяк и, чуть скривив свой рот (также словно склеенный из двух половинок), произнес спокойно:

— Я вас слушаю внимательно.

— Вы — Леон Ламбер? — произнес я.

Ответ его был по меньшей мере своеобразным:

— Вы это утверждаете или говорите наверняка? Мне уже говорили, что я французский подданный Леон Ламбер, и даже предоставляли мои собственные документы. Надо сказать, что лицо на фото в тех документах не слишком похоже на то, что я сейчас вижу в зеркале.

— Так, — сказал я, — понятно. Хорошо. Начнем с меня. Меня зовут Сергей Пастухов. Я принес вам новые документы, оформленные по личному распоряжению генерала Нифонтова. Как бы вас ни звали раньше, месье Ламбер, но теперь вас зовут Эвальд Бергманис, вы латыш с российским гражданством, отсюда и акцент. Вот паспорт, вот загранпаспорт, вот водительские права.

— Может, и свидетельство о рождении новое заготовили? — быстро спросил Леон Ламбер с легкой иронией, внимательно разглядывая переданные ему документы, куда были вклеены фото с уже «новым», нынешним его лицом. — Ловко вы это… Да. И что же?

— Завтра с этими документами вы вылетите вместе с моей группой в Самарканд.

— В Самарканд?

— Да. Сначала, конечно, в Ташкент, а оттуда будем добираться до Самарканда. Насколько я помню, вы не так давно вернулись из Узбекистана.

— И насколько же вы помните? — спросил он, делая упор на слове «помните», и его странное лицо чуть исказилось. — К сожалению, я сам помню очень мало. Очень мало. И все, что я помню, я уже изложил вашим коллегам. В том числе самый последний раз — какому-то типу с бородкой, который явился ко мне в больницу и все время, пока я говорил ему о Тамерлане, безуспешно прятал от меня этакую язвительную усмешечку.

— Этот тип с язвительной усмешечкой отправится вместе с нами, месье Ламбер, или… — я произвел короткое памятное усилие, — Эвальд Карлович. Я догадываюсь, почему он отнесся скептически к вашему рассказу. Но уверяю вас, что с моей стороны ничего подобного не будет. Более того, — я замедлил не только речь, но и самое дыхание, — более того, мы с вами в некотором роде братья по несчастью.

Он побледнел:

— У вас что… тоже погибла любимая женщина?

Помимо моей воли перед глазами вдруг всплыло лицо Ольги, тонкое, замутненное тревогой… Я стиснул зубы и ответил:

— Нет. Боже упаси… Вы меня не так поняли, Ламбер.

— Тогда говорите яснее.

— Вы в самом деле не помните, откуда взялся тот браслет, который вы подарили Елене Королевой? — выпалил я.

Ламбер не спешил отвечать. Он налил себе еще коньяку, посмотрел на янтарную жидкость таким взглядом, как будто напиток мог дать ответ на многие из мучивших его вопросов (а что таких вопросов у человека, пережившего фрагментарную потерю памяти, более чем достаточно, можно и не сомневаться). Медленно, с явным наслаждением, выпил. Облизнул губы и ответил хрипловато:

— Нет. Я вообще не помню, что я БЫЛ в Самарканде. Но логически я могу вывести, что предположительно я там делал. О подробностях нужно спросить у тех людей, которые были со мной. Вы спрашивали?

— Конечно. У вас на редкость милые сотрудники. Кажется, они сильно злоупотребляют спиртным. Вся партия. В самом деле, у них такой вид, словно даже находку глиняного осколка от кувшина они призваны обмывать по трое суток. Кроме того, все они утверждают, что никакого клада Тамерлана не находили. Милые люди, да. Господин Мозырев, начальник партии, заявил из-под стола, где он валялся, что встречу с Т-тамерланом он нн-непременно бы зап-запомнил. Именно так он и сказал, точнее, так его поняли. А понять его было довольно замысловато. Мудрено понять. Правда, Мозырев долго рассуждал о каком-то дехканине-узбеке, который был при вас постоянно. Помогал советами, а потом вдруг раз — и пропал. Нашли его. Правда, мертвым. Упал дехканин с камня и разбился. Свернул себе шею и, кажется, сломал позвоночник. Вот такой несчастный случай. Мозырев много о том узбеке говорит, называет его Исломом, что ли. Впрочем, сам я Мозырева не видел, ничего утверждать не буду.

— Понятно, ваше ведомство бытовыми алкоголиками не занимается, — равнодушно ответил Ламбер.

— Это верно, — сказал я, не став объяснять, что вообще-то ни к какому ведомству не принадлежу, а являюсь частным липом. Зачем Ламберу такие подробности касательно меня, если он и в себе-то толком не разобрался. — Мне нужно с вами поговорить, Ламбер. Только вы до поры до времени не разглашайте нашего разговора. Ничего особо секретного в нем не будет, было бы от кого скрывать!.. Но все равно. Хорошо?

— Договорились, — кивнул он.

— Я так понял, вы верите в… скажем нейтрально… в дурную ауру браслета, который вы привезли из Узбекистана, с раскопок?

Он помрачнел, хотя и до этого не выглядел счастливым теленком.

— Видите ли, Сергей, — нерешительно, колеблясь, начал он, — у каждого человека могут быть свои слабости, свои заблуждения. Свои заскоки и заморочки, как это говорится по-русски. Так вот, я узнал, что этот злополучный браслет, который я, кажется, привез из Узбекистана… что его сняли с руки еще одной погибшей женщины, Энн Ковердейл. Это правда, или журналисты опять придумали очередную сенсацию?..

Он взглянул на меня так, что я понял: ждет опровержения. Ждет полного и всеобъемлющего опровержения своих слов. Дескать, все это ерунда, никакого браслета не только не снимали с руки мировой звезды, а и вовсе не было никакой проклятой драгоценности. Но я молчал. Конечно же я молчал. Леон Ламбер снова скривил свое ладно вылепленное лицо и выговорил:

— Ну что же. Я скажу. Я действительно ВЕРЮ, что какие-то силы довлеют, в частности, над этим злополучным… предметом. Сорванные тормоза… гибель Лены, а потом… Господи, я даже не помню, как она выглядела! — сорвалось у него. — Проклятая… проклятая выхолощенная память! Я-то думал, что такое бывает только в идиотских заокеанских сериалах, что у нас в Европе не хватает глупости, чтобы снять такую чушь! А тут… а тут вдруг — в жизни. Да, я верю, — его голос разросся и окреп, и у Ламбера сделалось упрямое, бледное лицо с отвердевшими крепкими скулами, — я верю, что я нашел в горах Зеравшанского хребта (а мне сказали, что именно там шли работы)… что я нашел там что-то… что-то, выходящее за рамки человеческого понимания.

— Я тоже нашел в предгорьях близ поселка Аввалык нечто такое, что точно так же не укладывается у меня в голове, — тихо сказал я. — Вы, еще находясь в больнице… говорили Доку… человеку, который приходил к вам с расспросами… говорили ему о дэвах? Не так ли? О проклятии, связанном с именем Тамерлана. — Он дернул плечом. — В Узбекистане к Тамерлану отношение совсем другое, чем в исторической науке, да? Я знаю, что даже высшая награда Узбекистана носит имя Тамерлана…

Леон Ламбер тяжело сглотнул и попросил:

— Вы не тяните. Вы либо издеваетесь, либо хотите сообщить мне что-то важное. Ну… ну так говорите. Не похоже, чтобы вы издевались.

Я подумал и сказал:

— Вот что. Налейте коньяку и мне, пожалуй. Разговор такой своеобразный получается, так что…

Длинно, тягуче, неприятно улыбнувшись, он исполнил мою просьбу.

Фрагмент из заключения судмедэкспертизы (на смерть Ислама Пирджумаева, дата — ориентировочно 29–30 ноября, место смерти — близ поселка Аввалык Самаркандской области, Узбекистан):

Смерть наступила от закрытой черепно-мозговой травмы, сопровождавшейся кровоизлияниями под мягкие мозговые оболочки и мозговые желудочки, и находится в прямой причинной связи с повреждениями в области головы, а также переломами ребер справа и раздроблением правой ключичной кости…»

Фрагмент из рапорта старшего лейтенанта Саттарбаева, обнаружившего тело:

«Труп лежит в неестественной позе у подножия массивной скалы, на навершии которой также обнаружены следы ног погибшего. Есть основания утверждать, что смерть наступила вследствие несчастного случая — падения со скалы. <…> Причин утверждать, что Саттарбаев был сброшен со скалы, нет».

Из выступления президента Узбекистана на внеочередной сессии Самаркандского областного кенгаша народных депутатов 17 апреля 200… года:

«…Уважаемые депутаты! Соотечественники! Еще раз повторю, что Самаркандская область является одной из важнейших сельскохозяйственных единиц страны. Примечательно, что по сравнению с другими областями здесь много плодородных земель, и труженики Самарканда, гордящиеся своими древними земледельческими традициями, славятся своим умением. Однако, несмотря на столь благоприятные возможности, положение в сельском хозяйстве все еще остается сложным. Корни и причины такого положения в первую очередь в том, что неправильно и очень медленно идет ход реформ, более того, время от времени возникают форс-мажорные ситуации, которые можно и должно назвать катастрофическими. Применительно к окрестностям Самарканда это, конечно, Аввалыкский район. «Аномальная зона в предгорьях Аввалыка, не только мешавшая набирающим ход весенним сельскохозяйственным работам, но и нарушившая нормальное функционирование целой сети пансионатов, подлежит серьезному исследованию. Возможно, тут имеют место паранормальные явления…» Я зачитал вам, дорогие соотечественники, фрагмент одной из возмутительных статей в одном из так называемых научных журналов. Подобные статьи служат распространению панических и даже суеверных слухов о якобы имеющей место быть аномальной зоне под Аввалыком. По моему поручению произведено расследование, которое курировал лично глава службы госбезопасности страны генерал Курбанов. Он доложил мне результаты, и теперь я лично могу заявить: прекратить сеять панику! Никакой Аввалыкской аномалии не существует, а имеет место быть лишь психическая диверсия, источники которой будут непременно установлены и обезврежены!

…Если говорить о нынешней ситуации в Самаркандской области, то приходится с большим сожалением еще раз отметить, что, прежде всего, наблюдается отставание в ходе реформ, темпах развития, улучшения условий жизни людей. Впрочем, определенное удовлетворение вызывает четкая деятельность структур, призванных обеспечить безопасность граждан Узбекистана. Рад констатировать, что существенно снизилась преступность, а комплектация спецслужб и личного состава Министерства внутренних дел производится по четким и прозрачным схемам, по самым высоким профессиональным критериям. В силовых структурах все меньше случайных лиц, уважаемые депутаты…»

II

Пастухов

Апрельская жара — словосочетание для русского уха, в общем-то, непривычное. Непривычность его усугубляется тем, что ты наглядно убеждаешься: апрельская жара существует. Впрочем, в ее существование верится как-то легче, нежели в… Понятно, да?

Теперь, перебирая в памяти подробности того дела и уже обосновав для себя каждую черточку, каждый штрих, который тогда еще казался мне необъяснимым, почти потусторонним, — все равно думаю: нет, решительно то дело содержало в себе какую-то мистическую подоплеку. Наверно, сыграли свою роль и те экзотические декорации, на фоне которых разворачивались последующие (да и предыдущие) бурные события. Неповторимый восточный колорит со всеми его сторонами, роскошными и неприглядными, бьющими в глаза и такими, которые лучше бы и не видеть никогда…

В аэропорту нас встретил майор Шамухитдин Джалилов, сотрудник Управления госбезопасности Узбекистана. Джалилов оказался высоким, моложавым, широкоскулым брюнетом лет сорока с небольшим. При достаточно типичной азиатской внешности у него были весьма выразительные, с неуловимой лукавинкой глаза. При Джалилове были две машины с шоферами, довольно потрепанная черная «Волга» и новенькая светло-серая «дэу». На них-то мы и должны были ехать в Самарканд.

В головную машину сели сам Джалилов, а также я, Леон Ламбер, ныне Эвальд Бергманис, и Док. Артист, Боцман и Муха загрузились в другую.

— До Самарканда километров триста с чем-то, — сказал Джалилов. — Часа за три должны добраться без проблем. Очень хорошо, что вы приехали. Честно говоря, у нас в управлении уже и не знают, что предположить. Дело на контроле у президента…

— У нашего тоже.

— У вас вообще есть какие-нибудь версии? — выговорил Джалилов. — В конце концов, ведь не будем же мы все списывать на…

— Версий предпочитаем не строить, — прервал его я, — и, кстати, куда мы едем? Шоссе на Самарканд, кажется, не совсем в ту сторону?

На лице Джалилова появилась одобрительная усмешка.

— Цепкий глаз у вас, коллега, — заметил он, — были тут только один раз, а уже ориентируетесь. Да, мы едем в наше управление. Правда, шефа сейчас нет, он в отпуске и уехал куда-то отдыхать. Так что нам прямо к первому заму. Oн нас уже ждет.

«Интересно тут у них, — подумал я, — мутное дело на контроле у президента, а глава спецслужбы уехал куда-то на курорт. И, судя по всему, куда-то за пределы страны…»

У хозяина кабинета, в который привел нас Джалилов, была такая длинная непроизносимая фамилия, что я даже и не пытался ее выговорить. Он даже не поднялся нам навстречу, потому что был занят важным делом: пытался указательным пальцем правой руки дотянуться до мочки левого уха. Я увидел ироничную усмешку Артиста, который единственным из моей группы вошел в корпус ташкентского Главного управления госбезопасности. Все прочие остались ждать в машинах.

Генерал с трудной фамилией говорил по-русски превосходно, без малейшего намека на акцент. Собственно, все мы родились в Советском Союзе, и для него, азиата, русский был таким же родным, как для меня, славянина. Свои слова он перемежал коротким смешком, что-то вроде «хе-хе», и неизменным обращением «молодые люди»:

— Рад вас видеть, молодые люди. Все-таки не все связи, наработанные в Союзе, распались, хе-хе. И Россия о нас не забывает, и мы о ней. Генерал Нифонтов, с которыми мы, молодые люди, знакомы уже столько, сколько не живут… словом, генерал рекомендовал мне вас как прекрасных профессионалов. Я особенно и не думал сомневаться. Особенно в отсутствие шефа. Вот он во всем сомневается. Ладно, хе-хе. Вы присаживайтесь, молодые люди. Майор Джалилов, а вы не сообразили привезти их чуть попозже, на часок, скажем, тогда попали бы точно к обеду

Лично мне этот неслыханно болтливый для спецслужб генерал сразу понравился. Он напомнил мне моего недавнего радушного хозяина, Тахира-ака. Я спросил с совершенно непроницаемым лицом:

— Свинина? А как же заповеди Корана, товарищ генерал?

Он кашлянул:

— Хе-хе. Шутите, молодой человек? Хотя мы все, кто из «конторы», конечно, шутники… хе-хе. Да. Только вот сейчас как-то не совсем до шуток. Конечно же генерал Нифонтов уже пугал вас всеми этими ужасами, верно? Мистика, призрак Тамерлана, тому подобный оккультизм. Хе-хе. Вот только убийства Энн Ковердейл никуда не денешь, да того, что в ее сумочке обнаружили паспорт с узбекской визой. Так что шутливого мало. А тут еще этот Густери сбоку!.. Тут у нас поблизости обитает его матушка, очень приличная женщина, надо сказать. По крайней мере, хе-хе, за ней давным-давно установлена слежка, но пока что ничего предосудительного обнаружить не удалось. Что касается свинины — просто мы хотели порадовать вас, гостей. Баранину у нас тут подают всегда… Ладно, молодые люди. Если вы думаете, что я буду давать вам какие-то инструкции и подброшу информацию к размышлению, как это сказано, хе-хе, у Юлиана Семенова…. так вот и нет. Просто хотел взглянуть на орлов генерала Нифонтова. Много о вас наслышан, хотя Александр Николаевич, старый тертый лис, о-очень не любит распространяться о своих оперативных работниках. Особенно самых лучших, а я смутно подозреваю, что вы как раз, хе-хе, из их числа — каких-нибудь он нам бы не прислал. Ну что же. Рад повидать. Остальные, надо полагать, сидят в машине внизу, хе? Не стали навещать старика? — Генерал с непроизносимой азиатской фамилией хитро прищурил и без того узкие глаза. — Ну и ладно. Не стану обижаться. Мы вообще не из обидчивых, такая профессия, сами знаете. Ну…. Успехов, молодые люди!

Краткостью и видимой бессодержательностью аудиенции мы остались слегка удивлены (чтобы не сказать больше). Даже майор Джалилов выглядел несколько недоумевающе. Наверно, он рассчитывал, что старый генерал станет давать нам подробнейшие и утомительные указания, которые нужны скорее зеленому молодняку. Уверен, что майор Джалилов мыслил себе встречу с одним из руководителей своего ведомства именно так. Но генерал оказался краток, слишком краток.

Я посматривал на Джалилова. Он отлично скрывал свои чувства, предпочитая оставлять эмоции при себе. Наверняка в его мозгу текла струйка мыслей содержания примерно следующего: «Зачем же мы ездили к замминистра? Неужели генерал в самом деле вызвал нас, чтобы посмотреть на этих русских? Вряд ли. Он ничего не делает просто так. Очень, очень странно…» Впрочем, не настаиваю на своем предположении. Джалилов мог размышлять совершенно по-иному. Здесь, на Востоке, полно прирожденных притворщиков…

Хотя плохо начинать работу не доверяя своим коллегам из спецслужб другого государства…

К тому же я и сам сказал СВОИМ не все, далеко не все из того, чем располагал. Всему свое время. Скажу.

— Быстро вы вернулись, — сказал Док, когда мы с Джалиловым сели обратно в машину. — Я думал, дольше будете отсутствовать. По крайней мере, с часок. А тут, оказывается, все очень оперативно.

— Значит, сочли, что у меня есть все те данные, которые потребуются нам для работы, — сказал Джалилов быстро, отрывисто и мельком глянул на меня. — Единственное, что меня удивляет, — это то, что вы не захватили с собой ни одного из тех археологов, что были тут на археологических работах. Личное присутствие любого из них могло бы сильно облегчить наше расследование. В особенности — присутствие того француза… Леона Ламбера. — Искалеченное лицо новоиспеченного Эвальда Бергманиса дернулось. Я незаметно от Джалилова сжал пальцами запястье француза. Сотрудник же местных спецслужб продолжал: — Впрочем, того, что я узнал об этой археологической партии, может хватить. Не исключено, что роль этих археологов в деле сильно преувеличена.

— Меня удивляет, майор, что вы говорите о Ламбере такие вещи, — сказал я, — думаю, что вам должно быть известно…

— То, что он погиб в автокатастрофе? — переспросил майор Джалилов, и я снова заметил, как дернулись в судороге лицевые мышцы Бергманиса. — Мне известно, что он был обнаружен в бессознательном состоянии и доставлен в закрытую больницу. Уверен, что эта больница курируется вашим спецведомством. Если вы считаете, что я ошибаюсь, то скажите мне об этом сразу.

— Майор, — примирительно сказал Док, который, кажется, уже успел перейти с Джалиловым на «ты», — не будем высказывать недоверие друг другу. Не самое хорошее начало совместной работы.

— Давайте лучше не будем пока о работе, — сказал я. — Тем более… — Я хотел было сказать: «…тем более что я толком не представляю, в чем наша работа будет заключаться» — и осекся, поскольку это было бы лукавством. Джалилов не мог уже не знать, что обычно оперативные задачи нашей группы формулируются одной строкой и имеют так называемый точечный формат. И вообще, стоило ли об этом говорить вслух, если ни Джалилов, ни кто-либо из моей группы не владели всей полнотой информации. Владел ли ею вообще кто-либо? Не знаю. Наверно, я был наиболее информированным, но, повторюсь еще раз, ряда нюансов не собирался раскрывать до поры до времени никому И я завершил: — Тем более что нам, судя по всему, не так-то уж и легко будет добраться до Самарканда…

Наверно, Джалилов понял, что говорить о делах в машине не стоит. Не та обстановка, не тот настрой. Он сказал, глядя куда-то в сторону:

— Нет, конечно, можно было до Самарканда не на машине. Есть скоростной поезд «Регистан», по маршруту Ташкент — Самарканд — Ташкент. Новый практически. Четыре часа едет, с комфортом, с ветерком.

Док ухмыльнулся:

— Что же ты говоришь нам все это только сейчас, Шах?

«Шах» — это, верно, Перегудов выкроил из пышного имени майора, Шамухитдин. Нужное сокращение, конечно, тут ничего не возразишь.

— А вы, наверно, думали, что у нас тут все на ишаках передвигаются, — сказал Джалилов.

— Да нет, не думали, — сказал я уже мирно. — Я ведь сам только недавно из Узбекистана в Москву вернулся, вот сейчас обратно возвратился. Наверно, мой добрый хозяин, Тахир-ака, по мне и соскучиться еще не успел.

— Какой Тахир-ака? — спросил Джалилов. — Не дядя ли Тахир Асакоев? Такой толстый, веселый? Управитель гостиницы, которую никто не хочет называть «Дар Улугбека»?

— Не знаю, как его фамилия, но гостиница действительно называется «Дар Улугбека». Точнее, хозяин так хочет, чтобы ее называли, да никто как-то не сподобится. Все так и именуют ее просто «Гостиница».

— Может, в Самарканде всего одна гостиница и есть? — осведомился Док.

Джалилов немедленно обиделся, причем сделал это с довольно забавной, почти детской непосредственностью:

— Одна гостиница? Нет, я понимаю, что после Москвы тут у нас вам все маленькое кажется! Но только в Самарканде тридцать гостиниц; и из них половина — очень приличные! Уж я знаю, я сам самаркандский, раньше там работал и все там отлично знаю!

— Ну все, все, уговорил, — сказал Док. — А что, нас и поместят в этот «Дар Улугбека», про который говорил нам Пастух? К его Тахиру-ака?

— Ну что вы. У Тахира-ака маленькая гостиница на окраине, а для вас забронированы места в отеле «Афрасиаб» — одном из лучших в городе. Там гораздо комфортнее, чем в «Улугбеке» у Тахира-ака, которого так восхвалял Сергей Сергеевич, — чинно поименовал меня Шах Джалилов. — К тому же насчет «Афросиаба» нас просил лично генерал Нифонтов. Ну вот мы и постарались.

— Название какое-то странное… — пробормотал Док. Леон Ламбер пошевелил губами, словно хотел что-то сказать, но все-таки предпочел промолчать. Джалилов важно поднял кверху указательный палец, и тогда я понял, что без очередной лекции по истории Самарканда не обойтись. Я оказался совершенно прав: Джалилов горделиво поведал, что «Афрасиаб» назван так в честь древнейшего городища первого тысячелетия до нашей эры, с которого и ведет свое летоисчисление Самарканд.

Джалилов развлекал нас подобными лекциями в течение почти всей дороги. Надо поставить ему в заслугу то, что под эти истории очень хорошо и приятно дремалось. Джалилова нисколько не смущало то, что Док уже посапывал носом, а я никак не реагировал на риторические вопросы типа: «Известно ли вам, что…»

Отель «Афрасиаб» на самом деле оказался весьма приличным заведением. По крайней мере, здесь можно жить, и жить неплохо. Номера на наше имя в самом деле оказались заблаговременно забронированы, автоматическая регистрация получена, так что оставалось только расположиться. А также хорошенько отдохнуть с дороги. Джалилов, проводив нас до отеля, немедленно ретировался, сказав, что позвонит вечером, и мы договорились о встрече на завтра. Ушлый портье, расторопный распорядительный таджик (а таджиков тут едва ли не больше, чем узбеков), немедленно осведомился, что господам угодно на вечер, а равно на ночь. Немудрено догадаться, что скрывалось под этими прозрачными вопросами из разряда наводящих. Очень просто. Как легко предположить, нам предлагали девочек. А уж когда ушлый таджик узнал, что мы из Москвы, его улыбка разъехалась до ушей, а количество подмигиваний и льстивых поклончиков удвоилось. Тут вообще очень благоприятно реагируют на словосочетание «а я из…». По-восточному любят гостей, в связи с чем тут же увеличивают таксу. Недурно так увеличивают, с уважением к кошельку иностранцев.

— Значит, из Москвы? — в десятый раз спросил портье, и Артист нетерпеливо поднялся из кресла, чтобы наконец-то выкинуть назойливого ориентального индивида, — у нас тут много разных гостей бывает. Из разных стран. Например, вчера был господин из Индонезии. Очень хороший, очень приличный, очень щедрый господин! Конечно, для такого человека грех не расстараться. А на прошлой неделе была делегация из Грузии, трое, а потом еще двое! Вот эти тут развернулись…

— Видите ли, нас не очень интересует, чем тут занимались ваши недавние постояльцы. Особенно из Грузии. Да и из Индонезии тоже, — сказал Артист. — Лучше показывайте наши номера. Для нас забронировано три двухместных номера, так что будьте любезны!..

Портье несколько остыл. Он пробурчал себе что-то под нос, но, уразумев, что чаевых не будет, подавленно затих. Таджик, видно, был поражен в самое уязвимое место, потому что, уходя, не удержался, заметил, что даже такие пьянчужки, как археологи, давали чаевые, раз уж они живут в таком замечательном и в высшей степени уютном отеле, как «Афрасиаб».

Заявление касательно археологов вызвало несколько иронических усмешек и быстрые взгляды в направлении Леона Ламбера. Этот последний, кажется, чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Он ерзал на краешке дивана и крутил головой по сторонам. После того как портье удалился, Ламбер сказал:

— Вороватая физиономия у этого азиата. Глазки так и бегают.

— Он же не в музее работает, — отозвался Муха. — Ладно. Давайте распределяться, кто в каком номере живет. Что, жребий бросим, как обычно, или сами договоримся? Чур, я не с Артистом. Он меня опять дурацкими розыгрышами замучает. Помню, как-то раз на Кипре…

— Да ладно тебе, — перебил его Боцман, — не строй из себя мученика. «На Кипре»! Давай я с Артистом поселюсь.

— Хорошо. Тогда Муха с Доком, — сказал я. — Не возражаешь, Иван?

Док покачал головой В знак того, что нет, не возражает.

Леон Ламбер быстро взглянул на меня и спросил:

— Следовательно, я — с вами, Сергей?

— Да. Так будет лучше всего. — Я отвернулся от его тревожного взгляда. — Располагаемся, мужики.

…Леон Ламбер определенно нервничал. Его лицо подергивалось, и я подумал, что он явно не может контролировать эти предательские сокращения лицевых мускулов. Особенно после того, как вошел в двухместный номер, где мы должны были разместиться на время пребывания в Самарканде. Честно говоря, сначала я хотел остановиться у Тахира-ака в его «Гостинице», но если получено непосредственное указание генерала Нифонтова — остановиться именно в «Афрасиабе», что ж тут попишешь… Нифонтов ничего не делает попусту. Если рекомендован именно этот, и никакой другой, отель из тридцати самаркандских гостиниц, значит, на это есть свои серьезные причины.

Так что я был спокоен, а вот Леон Ламбер, переименованный в латыша Бергманиса, определенно нервничал. Оставшись с ним в номере, я спросил:

— В чем дело, Эвальд?

Он смотрел куда-то поверх моего плеча, и я снова повторил ему его новое имя и сам вопрос. Ламбер искривил губы и ответил:

— Видишь ли, Сергей… Моя потеря памяти сопровождается очень своеобразными ощущениями. Этакое постоянное и мучительное дежа вю. Вот и сейчас… Я никому не задаю прямых вопросов по этому поводу, но… не в этом ли отеле я останавливался, когда работал в Самарканде в ноябре прошлого года?

Что-что, а это соображение почему-то не пришло мне в голову. Ну конечно. Если догадка Ламбера верна, то выбор генерала Нифонтова (давшего указание на бронь именно в «Афрасиабе») имеет очень простое и логичное объяснение: попав в знакомые уже условия, Ламбер, возможно, припомнит важные факты.

Он некоторое время задумчиво смотрел на меня, кажется не решаясь высказать какого-то тревожного или рискованного предположения. Наконец все-таки открыл рот:

— Конечно, Сергей, то, что тебе скажу, может показаться тебе смешным, но все-таки для меня это важно… Видишь ли, мне страшно. У меня постоянное ощущение, что за мной следят. Я понимаю, что вы — в некотором роде — можете использовать меня как наживку. Ну конечно, не только в таком незавидном качестве, но — все же… Словом, мне нужно снять напряжение, потому что я чувствую, как в голове начинают вертеться какие-то огненные колеса, а глаза болят изнутри, как будто оттуда кто-то давит на глазные яблоки. Стрессовая ситуация, понимаешь? У меня так и раньше бывало, но сейчас, верно, это все особенно обострено.

— Ну после тяжелой травмы оно понятно, — неопределенно сказал я, пока еще не понимая, куда же клонит Леон Ламбер.

— И это напряжение, этот стресс необходимо снять. Я вот к чему: мне кажется, что нашего портье я уже раньше видел. Скорее всего, так оно и есть: наверно, видел, когда жил здесь в ноябре прошлого года. Хотя, честно говоря, для меня все эти азиаты словно на одно лицо… Я улыбнулся:

— Примерно то же самое они говорят и о нас, европейцах.

Теперь я, кажется, начал понимать, к чему подводит меня Леон Ламбер. Если я прав, то следует немедленно выразить свое восхищение им, человеком, который даже после тяжелейшей травмы не желает угомониться и изменить своим привычкам. По крайней мере, тем из них, которые требуют известной толики здоровья.

Ламбер же продолжил:

— Словом, я хотел бы воспользоваться предложением этого портье. Для меня женщины и небольшая доза алкоголя — самое лучшее, что только существует для снятия стресса.

— Вы что, Эвальд, просите, чтобы я погулял некоторое время? — спросил я, едва сдерживаясь от улыбки. — Конечно, я согласен. Хотя, думаю, вам, уважаемый латыш, в таком случае вообще следовало бы поселиться с Артистом — он у нас такой же любитель прекрасного пола, как и вы.

Тут Леон Ламбер, кажется, впервые позволил себе нечто похожее на шутку. Он шевельнул бровями и высказался:

— Чего вам сказать? Ваш Артист, может быть, и любитель, но я-то профессионал. Вряд ли нам стоит жить в одном номере…

— Ну что ж, — согласился я. — Заметано. Пусть каждый остается профессионалом в своем деле. Давайте звоните вашему таджикскому благодетелю, а я пока прогуляюсь. Я, собственно, так и собирался сделать, так что вы могли бы и не просить меня. Достаточно было только предупредить — так, на всякий случай… Тем более что тут, в отеле, хороший бар. Туда-то я и пойду У вас свои методы снятия напряжения, у нас — свои.

Ламбер улыбнулся половиной рта, отчего его выразительное лицо снова искривилось от этой странной усмешки, к которой, впрочем, я уже начинал привыкать…

Я несколько замешкался и потому еще успел увидеть тех девушек, которых немедленно притащил к нам в номер ушлый портье, отрекомендовавшийся звучным именем Бахрам. Он привел троих. Я ожидал, что они будут выглядеть хуже. Впрочем, одна полностью соответствовала моим подозрениям, оказавшись толстой, рыхлой особой, верно предназначенной для истовых любителей пышных восточных женщин. Зато две другие были весьма привлекательны: довольно высокие, стройные, с большими миндалевидными глазами; особенно хороша была одна, лет двадцати двух, не более. У нее было тонкое лицо, выражавшее какое-то детское удивление перед этим миром. Честно говоря, она не походила на традиционных представительниц профессии, а если походила, то примерно так же, как тонконогая, с влажными глазами газель похожа на обтрепанных и плохо доящихся коз из спившейся среднерусской деревни.

Я нисколько не удивился, когда Ламбер без малейших раздумий указал на нее.

Я оставил гостиничный номер. Правда, перед этим мне довелось выдержать весьма упорный натиск Бахрама, пытавшегося осчастливить и меня, тоже впарив мне двух оставшихся своих дам. Толстуха усиленно улыбалась и сверкала узкими своими глазами, вторая стояла безучастно, курила.

Я махнул рукой и отправился в гостиничный бар, где конечно же обнаружил Артиста с Мухой. Семен пил вино, Олег ограничился зеленым узбекским чаем, который, как он уже успел наслушаться, приготавливали тут совершенно особенным способом. При моем появлении они переглянулись, и Муха сказал:

— Интересный тут контингент. Вот, например, я наблюдаю вон затем гражданином. Смотри, какой забавный. Вон тот, с ментовской рожей, видишь? Уверен, что не меньше полковника будет.

Я машинально глянул туда; куда указывал мне Муха. За угловым столиком на небольшом возвышении сидел упитанный мужчина с массивными щеками, чуть припухшими глазами и пышными черными усами, которые делали его и без того представительную физиономию еще более солидной.

— А что это ты обратил на него внимание? — спросил я.

— А потому, что это он обратил на нас внимание первым. Уверен, что он за нами наблюдает, хотя и тешит себя иллюзией, что мы этого не заметили, — подключился к разговору Артист. — Это, случаем, не один из твоих пресловутых дэвов, а, Пастух? Рожа у него тоже довольно страхолюдная, хотя и гладкая, откормленная. Но ты ведь и говорил, что дэвы хорошо питаются, верно?

Я промолчал… Шуточки, однако.

— А что наш Бергманис? — продолжал Артист, попивая вино мелкими, неспешными глотками. — Такое впечатление, что наш узбекский коллега Джалилов его то ли перепугал, то ли шокировал. Хотя у этого товарища, я имею в виду вовсе не Джалилова, такая необычная мимика…

— Мне кажется, что он неадекватен, — отозвался Муха. — Не совсем понимаю, зачем управление задействовало этого товарища. Ему бы еще лечиться и лечиться, а тут, если тебе верить, Пастух, куда больше шансов покалечиться дополнительно, чем подлечиться. Нервишки-то у него очень заметно пошаливают…

— Ну вы прямо как две старые няньки из детсада раскудахтались, — сказал я.

— Ничего! Зато ты у нас, командир, чересчур молчалив что-то. Слова из тебя не вытянешь. Я, конечно, понимаю, что это для пользы дела, но все-таки…

Я отвернулся и, увидев подошедшего официанта, наугад ткнул в несколько пунктов меню.

III

Леон Ламбер смотрел на девушку, почти закрыв правый глаз.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Лия.

— Лия? Красивое имя. А сколько тебе лет, Лия?

— Двадцать один. Раздеваться?

— Подожди. Ты давно работаешь в этом отеле?

— Я не знаю. Не помню, не считала. — Девушка начала расстегивать кофточку тонкими, чуть подрагивающими пальцами. — А что?

— Да нет, просто так, — ответил Ламбер, наблюдая за тем, как она стягивает с себя одежду, открывая небольшую, точеную грудь с выпукло торчащими сосками. — Выпьешь со мной, Лия?

— Не знаю, — ответила она. — Нет, не буду. Хотя ладно… налей немного. Только не говори Бахраму, а то он очень не любит, когда мы пьем с клиентами. Особенно с иностранцами.

— А ему-то какая разница, вашему Бахраму? — быстро спросил Ламбер, наливая себе и девушке. Та отчего-то пристально следила за его руками. — А?

Лия ничего не ответила. Она приняла бокал и поднесла к губам, смешно сморщив нос… Ламбер угощал ее тонким французским коньяком, который привез с собой. Наверно, Лии из Самарканда никогда не приходилось пить таких напитков. А впрочем… Мало ли кто селился в отеле «Афрасиаб»? Ведь не напрасно же сотрудник узбекских спецслужб, уроженец и знаток Самарканда майор Джалилов утверждал, что именно этот отель — лучший в городе. И специализируется как раз на иностранцах.

Ламбер проговорил:

— Ну ладно. Извини. Ты мне просто напоминаешь… кого-то. Возможно…

Она смотрела на него недоуменно и с некоторой опаской. Ее можно понять. Наверно, в своей короткой жизни она привыкла меньше опасаться прямых и грубых мужчин, нежели вот таких, как этот: странных, зачем-то извиняющихся перед ней, путаной, хотя никакой необходимости в том нет и быть не может по определению. Чтобы как-то скрыть испуг, накрывший ее неожиданно и беспричинно, она начала снимать юбку и колготки. Ламбер подсел к девушке и начал гладить ладонью ее стройные ноги. Она пробормотала:

— Выключите свет, пожалуйста.

Французский археолог быстро плеснул ей еще коньяку а потом, остановив свой взгляд на ее тонком смуглом лице, потянулся к выключателю.

Через полчаса (раньше, чем предполагалось) Лия вышла из номера Леона Ламбера. Она коротким, нервным движением огладила на бедрах юбку и, скользнув в темную нишу в стене вестибюля, вынула мобильный телефон. Она на ощупь нажала нужную кнопку телефон включился, и зеленоватый свет осветил встревоженное лицо девушки с чуть подрагивающими губами. Она волновалась: это было можно понять хотя бы по тому, что она трижды пыталась набирать номер и всякий раз не могла довести начатое до конца. Только с четвертой попытки Лии удалось набрать нужную комбинацию цифр. Не отвечали долго. Она вжалась плечами в обитую мягкой тканью стену словно хотела, чтобы ее тело ушло в массив стенной панели. Наконец отозвался мужской голос:

— Слушаю тебя.

Он сказал по-русски, и она быстро заговорила, но уже по-узбекски:

— Я сначала не поняла, потому что он стал совсем другой… но теперь я точно уверена, что это — он, и с этими людьми…

Собеседник прервал ее, тоже перейдя на узбекский:

— Ты не части, говори толком, в чем дело. Зачем звонишь?

Она начала быстро, глотая окончания слов:

— Это тот человек, что был здесь в ноябре… Тот, который занимался раскопками под Аввалыком. Тот самый, которого искал Голова!.. Я узнала…. Узнала его. У него теперь другое лицо, у него изменился голос, он совсем, совсем не похож на себя прежнего!.. Но я узнала его. Он, он!.. Тот иностранец, археолог!

ГЛАВА ПЯТАЯ. НЕМНОГО О ВРЕДЕ НОЧНОГО ДОСУГА

I

— …Археолог!

Собеседник Лии издал какой-то короткий сдавленный звук, а потом, явно борясь с волнением, переспросил:

— Что значит — другое лицо? Я не понял. Что значит «другое»?

— То и значит. У него повреждено лицо. Наверно, ему делали эти…. Восстановительные… которые…

— Что, пластические операции? — помог подобрать слово мужчина. — А как же тогда ты определила, что это именно он? А, Лия?

Она кашлянула в трубку и отозвалась негромким, ясным голосом:

— А ты сам не понимаешь? Ведь я тогда была с ним, в ноябре-то… Есть такие вещи, которые женщина не забывает.

— Представляю себе эти вещи. — Ее собеседник хохотнул, но тотчас же посерьезнел. — Ты совершенно точно в этом уверена? Потому что если ты ошибаешься, это может плохо кончиться… Для нас обоих плохо кончится, да. Потому что мне сейчас нужно позвонить, куда надо, и сообщить то, что ты сказала. Так ты уверена, Лия? Уверена, нет? Как ты догадалась, что это он? Тот самый?.. Только не надо скромничать и строить из себя целку. Ну?

— Ну хорошо. Сначала я смотрела на его руки. Я очень хорошо помню именно руки. У него особенные руки, с очень мягкими движениями. Он наливает вино, как ласкает любимую женщину…

— Так, давай без этой херни. Конкретно. Вы с ним при свете трахались или он выключал?..

— Но…

— Давай отвечай, дура! — В голосе говорящего неожиданно проскользнули визгливые истерические нотки. — У нас нет времени болтать!

— Он выключал свет, — ответила девушка. — Но я все равно уверена, что это он. Я бы узнала его даже по голосу, не глядя на него.

— Ладно, убедила. Но смотри, подруга, если окажется, что это не тот тип, который накосячил тут в ноябре прошлого года! Я тебе тогда не позавидую.

— Ты же говорил, что не позавидуешь НАМ, Бахрам, — сказала Лия, — а вовсе не мне одной.

Бахрам пробормотал что-то неразборчивое — судя по всему, ругательство на ужасной смеси русского и таджикского. Лия услышала в трубке короткие Гудки и, сложив телефон, пробормотала:

— И все-таки это он… Он! Я же говорила, что он вернется, а эти скоты мне не верили, говорили, что слишком у него рыльце в пушку, чтобы сюда возвращаться. Но он меня не узнал, даже не узнал!.. Хотя я нисколько не изменилась. А вот я его узнала, хотя от его прежнего лица мало что осталось. Они говорили, что для него есть очень важное предложение, которое ему понравится. Может, то, что я сведу его с нашими, как-то мне поможет? Может… он вспомнит меня?..

Тут снова зазвонил телефон. Девушка глянула на экранчик и увидела, что перезванивает Бахрам. Она прижала трубку к уху:

— Да.

— Возвратись к нему в номер, — сказал тот. — Немедленно возвратись к нему в номер и скажи…

— Но как же? — испуганно переспросила она. — Ведь я уже все сделала, и он захотел остаться один… А потом, должен же явиться этот его… который живет в одном номере вместе с ним, ну ты же сам видел…

— Этот не должен. Он сидит внизу, в баре. Эти русские свиньи если уж начинают выпивать, то быстро не останавливаются. В любом случае проникни к археологу в номер и любым способом сделай так, чтобы он оставался там, никуда не выходя, еще полчаса. Поняла меня: полчаса! Говори что хочешь, делай что знаешь, можешь даже предоставить ему услуги бесплатно, пообещай скидку на все последующие посещения… В общем, все на твое усмотрение, Лиечка, но чтобы он оставался в номере еще полчаса, всего только полчаса!.. Ты меня поняла? Поняла? Говори, что молчишь?..

В его голосе послышались почти умоляющие нотки. Так он никогда с ней не говорил и уж тем паче никогда не называл «Лиечкой». В отношении своих, прикрепленных к отелю «Афрасиаб», проституток он никогда не употреблял слов с уменьшительно-ласкательными формами. «Лиечка»! Наверно, крепко нужен ему этот постоялец, раз он просит, почти умоляет ее в таком тоне! Она сказала:

— Ну хорошо, я попробую. Только почему ты думаешь, что он тут же не выставит меня за порог?

— На случай, если он уж совсем упрется и все-таки выставит тебя, — немедленно ответил Бахрам, — ты встань неподалеку от двери и следи, чтобы он никуда не выходил. Впрочем, куда ж ему особенно выходить от такой девушки, как ты? — Толстый портье переходил на совсем уж грубую и откровенную лесть, звучащую весьма фальшиво. — Так что, моя дорогая, ты уж постарайся занять его на те полчаса, за которые подъедут в отель его друзья. Очень хорошие друзья. Как, ты говоришь, его называла?

— Он просил звать его Эд.

— Сейчас гляну у себя в бумагах… Ну да, зарегистрирован под именем Эвальда Бергманиса… Эд… Гм… Ну будь умницей, Лиечка, постарайся сделать все так, как я тебя просил. Хорошо?

Несмотря на отсутствие особенного ума и образования, Лия не была столь уж темной и наивной дурочкой, чтобы не почувствовать за словами Бахрама чего-то зловещего. Сознание непоправимой ошибки стало овладевать ею сразу же после того, как она закончила этот свой второй разговор с портье. Зачем она предупредила Бахрама?.. А что, если она все-таки ошиблась, и Эд вовсе не тот человек, о котором Бахрам однажды сказал: «Он очень, очень нам нужен. Так некстати, невовремя уехать! Теперь уж, конечно, с концами!» — «А мне вот кажется, что он еще обязательно вернется, — сказала тогда Лия и вздохнула. — Мне кажется, что он непременно должен приехать к нам еще раз!» Толстый Бахрам засмеялся, колыхнув своими двумя подбородками и весьма объемистым животом. Тогда он не назвал ее Лиечкой. Тогда он назвал ее дурой, а потом повернулся и, щелкнув пальцами, сказал: «Ну, если он когда-нибудь в самом деле приедет и ты сообщишь мне, что это приехал именно он, и никто другой, тогда получишь сто баксов!» Лия грустно улыбнулась… Дура! Конечно, дура, если при своей профессии еще умудрилась сохранить какие-то романтические идеалы (тьфу ты, в самом деле!) и веру в то, что могут возвращаться мужчины — настоящие, красивые и мужественные, возвращаться красиво, из своих благословенных Европ и Америк, в их глухую узбекскую дыру… Наверно, она в самом деле дура, если верит в это.

И вот он в самом деле приехал. Нет, не ошибка!.. Это, конечно же он. Нет, лицо уже не его — пережившее не одну операцию, но глаза — его, точно его, равно как и руки, движения, его какой-то особенный шарм… Сторожить его у дверей, войти в его номер! Мысли девушки стали пугаться. Нет, слишком льстиво, слишком медоточиво говорил Бахрам, чтобы за его тоном скрывались чистые помышления. «Добрые друзья»! Интересно, каковы те добрые друзья, которых он, похоже, сам панически боится, раз уж заклинает ее не ошибиться? Поговаривали, что Бахрам как-то связан с Рашидом, а Рашид, которого безуспешно ищут вот уже несколько лет (точнее, делают вид, что ищут, Лия в этом нисколько не сомневалась!), — о, Рашид — это величина! В Самарканде о Рашиде говорят с почтением, вполголоса, а то стараются и вовсе не говорить. К тому же Рашид, как подозревала Лия, — это всего лишь вывеска, бренд, которым на деле распоряжаются куда более владетельные и серьезные люди, чем даже носитель этого имени. Говорят, что Эмир… есть такой человек… впрочем, не надо о нем. Даже думать.

Недобрые, губительные мысли роились в голове у Лии. С тяжело подпрыгивающим, колотящимся, как накрытая ладонью птаха, сердцем она приблизилась к двери номера, в котором остановился человек по имени Эвальд Бергманис. «Как, бишь, его зовут на самом деле?» — стала припоминать Лия. Ведь в ноябре прошлого года его звали совершенно по-иному. У него было роскошное, звонкое, как колокольчик, французское имя. Леон. Вот именно, Леон.

Леон, вот как его зовут на самом деле.

Она не решалась постучать довольно долго, несколько минут. Впрочем, несколько минут — довольно неопределенный временной отрезок. Если бы она сверилась с часами, то убедилась бы, что прошло уже около четверти часа из тех тридцати минут, что отмерил Бахрам. Уф!.. Лия двумя шагами преодолела оставшееся до двери археолога расстояние и, затаив дыхание, постучала.

Он открыл дверь молча, не спрашивая, кто там. Окинул девушку взглядом и, как будто не сразу узнав (хотя она вышла от него всего несколько минут назад), спросил:

— Вам чего? Ах да. Это ты? Что-то забыла? Сумочку?

— Я хотела вам сказать… — начала Лия и вдруг задохнулась. Бергманис смотрел на нее темным, недоумевающим взглядом, а потом приоткрыл дверь чуть пошире и произнес:

— Так. Зайди. Нечего говорить на пороге. Так что ты хотела мне сказать?

«Я хотела занять вас примерно на полчаса, чтобы по истечении этого времени к вам в номер наведались какие-то добрые ваши друзья, предупрежденные добрым таджиком Бахрамом», — отпечаталось в ее голове так же ясно и отчетливо, как если бы она произнесла эти слова вслух. Наверно, эти мысли отразились у нее на лице, потому что он крепко взял ее за запястье и почти втащил в номер, захлопнув за ее спиной дверь. Усадил в кресло, а сам уселся напротив и спросил:

— Ну, что ты хотела?

— У вас есть еще полчаса? — выговорила она, стараясь говорить спокойнее.

— Полчаса?.. — Его взгляд споткнулся на ее смуглом лице. — То есть? Ты имеешь в виду?..

— Нет, моя работа тут ни при чем. То есть… Если бы вы хотели, я могла бы остаться еще ненадолго, даже на час, и по сходной цене, или…

Чем-то тревожным повеяло от этой девичьей фигурки, вбитой в темное кресло. Археолог переспросил:

— Еще на час? Но я не просил, и… Вот что, милая. Если у тебя что-то дельное, то говори и имей в виду: никаких «еще на час по сходной цене» мне не требуется. Ты меня понимаешь? Вполне?

Лия сглотнула и все-таки решилась сказать то, за чем ее сюда вовсе не присылали. Она выговорила:

— Бахрам сказал, что к вам приедут ваши друзья. Чтобы я посидела тут с полчаса, чтобы вы никуда не уходили из номера, вот. Я не знаю, но мне показалось, что… что у вас в Самарканде нет никаких друзей, вот.

— И ты пришла, чтобы все это сообщить? — недоверчиво спросил он. — Нет у меня здесь никаких друзей. Может, твой Бахрам имел в виду тех парней, которые приехали вместе со мной? В таком случае я прекрасно знаю, где их найти, и Бахрам может не затрудняться их поисками и присыланием сюда, в мой номер.

— Нет, не так. То есть не те. Не про ваших… с которыми вы сюда приехали… не про них он говорит, нет. Вы… вы раньше тут бывали?

— Нет, — поспешно ответил он громким, чуть гнусавым оттого, что говорил чуточку в нос, голосом, — нет, не бывал, не знаю здешних мест, и вообще… Я тут первый раз.

— И меня не помните?

Он подавил в себе тревогу, замешенную на раздражении. Эта хорошенькая узбекская куколка, кажется, в самом деле явилась сюда неспроста. Почему она задает такие вопросы?.. Бывал ли он тут раньше? Он отозвался:

— Конечно, помню, ты ушла от меня с полчаса назад.

— А еще раньше, в прошлом году? В ноябре?

Ламбер вздрогнул. Неужели с ним произошло то, чего он опасался, и произошло сразу же, в первый день его пребывания в Самарканде? Конечно же он отдавал себе отчет как в том, что уже бывал в этом городе, хотя и в совершенно ином обличье, так и в том, что его прежнего могут хорошо помнить здесь, в этом древнем восточном городе. И разыскивать. Искать еще одной встречи, так сказать… Мало ли кто.

— Я же сказал, что я первый раз здесь и потому я тебя никак не мог видеть в прошлом году, понятно? — машинально ответил Ламбер, а сам невольно сжал кулаки так, что хрустнули суставы.

— Зато я вас помню. — Взглянув на часы, Лия отбросила всякую сдержанность. Ей даже не приходило пока что в голову, чем и как она рискует, вываливая на его голову ворох всей этой разрозненной, противоречивой информации. — Я вас хорошо помню и не могу ошибаться, потому что в таких делах женщина не может ошибаться, вот так. Мне кажется, что вам грозит опасность. Простите меня…

— За что я должен простить тебя?.. — выговорил Леон Ламбер, припоминая ее имя, и припомнил: — Лия?..

— Н-не знаю. Может быть, не за что. А может, это я вас выдала. Предупредите своих друзей, пожалуйста. Они внизу, в баре.

— Да, я сам попросил Сергея, чтобы он там посидел, — сказал Леон Ламбер, часто моргая, — он вообще-то должен скоро подняться в номер, время-то не самое раннее.

— Так скажите ему, чтобы он поспешил!

Эта фраза была сказана уже с полной уверенностью. Леон Ламбер подумал, что смысла упираться больше нет, и спросил напрямик:

— Значит, Бахрам? И кому же он, интересно, звонил?.. Каким таким дорогим друзьям, как ты тут удачно выразилась?

— Я не знаю, кому звонил Бахрам, но мне кажется, что это — люди, которых он сам очень боится. То есть мне не кажется, а я уверена. Вот.

— Так, — сказал Ламбер, коротко и зловеще раздув ноздри, — понятно. Очень хорошо. Значит, Бахрам и дорогие друзья…

Странно, странно чувствовал он себя, проговаривая вслух эти слова. Наверно, что-то подобное ощущает человек, только что очнувшийся от продолжительного, яркого сна, от которого остались лишь обрывочные воспоминания, осевшие в памяти в крайне сумбурном, перепутанном состоянии. Сон утекает между пальцами, воспоминания тают, не в силах задержаться, остается только мучительное ощущение, будто сновидение оставило глубокий отпечаток в твоей РЕАЛЬНОЙ жизни — здесь, по эту сторону сна Леон Ламбер выпрямился и проговорил:

— Значит, Бахрам думает, что я уже бывал здесь — в Самарканде? И бывал в ноябре прошлого года?

— Бахрам думает, а я точно знаю, — немедленно ответала Лия. — Вот так. Не знаю, кому он звонил и кто сюда должен прийти, но только мне кажется, что ты не будешь рад их видеть, даже если никого из них не помнишь или делаешь вид, что не помнишь. Да и мне… и мне не поздоровится. Наверно, зря я…

Ламбер не стал дожидаться, пока она договорит, подберет слова, а выхватил телефон и, несколькими нажатиями кнопок нырнув в функцию меню, выхватил на экран фамилию: «ПАСТУХОВ С». И номер мобильного телефона.

II

Пастухов

— А ничего тут кормят, — сказал Муха. Артист, уже принявший на грудь немало отличного местного вина, отозвался со своей фирменной ехидно-насмешливой ноткой:

— Вот уж ты бы говорил! А то сам — Муха, а трескаешь, как слон.

— Я? Трескаю? Как слон?

— Хорошо, даю поправку. Вкушаешь яства как представитель класса млекопитающих из отряда хоботных. Такая форма изложения тебе больше нравится?

Муха покрутил пальцем у виска и снова набросился на еду. Вне всякого сомнения, мой недавний хозяин Тахир-ака, владелец милейшей «Гостиницы», нашел бы в лице Мухи куда более благодарного постояльца, нежели я, грешный. Я всегда любил простую русскую пищу, и в разумных количествах, а такое откровенное чревоугодие — это не по моей части. Впрочем, и Муха впал в этот грех совсем недавно. Наверно, с тех самых пор, как он на пару с Боцманом создал частное детективное агентство «X». Вероятно, сидение в офисе провоцирует тягу к усиленному питанию. Не обращая внимания на комментарии Артиста, Муха покончил с шурпой и как следует налег на нухад (это такой среднеазиатский крупный горох, потушенный с бараниной).

— Э-э, не очень увлекайся гороховыми блюдами, — не оставлял его в покое Артист. Тебе, конечно, наплевать на то, что будет с твоим брюхом после этого гороха, мне тоже. Но должен же ты подумать о бедном Доке. Все-таки он наш товарищ! Ему с тобой в одном номере жить, а ты уже целое блюдо этой гороховой стряпни схомячил. Да еще с бараниной… Баранина — она тоже, знаешь, способствует… гм…

Чему именно способствует поедание баранины, я не дослушал (хотя, собственно, и так примерно догадываюсь). Зазвонил мобильный. Неисправимый Артист, мельком взглянув на определившийся номер, высветившийся на экранчике, съязвил:

— Неужели решил француз попросить помочь с девчонкой? Восток — дело тонкое, где уж этим рафинированным иностранцам…

Я поднял над столом руку — помолчи, мол.

— Слушаю, — сказал я.

— Сергей, поднимитесь в номер.

— Это не горит? А то мы тут в баре сидим… Вы же сами просили…

— Просил. Но все равно поднимитесь в номер. Мне срочно нужно вам кое-что сообщить…

— Хорошо. Сейчас буду. У вас все в порядке?

— В каком смысле? — Мне показалось, что Ламбер даже несколько растерялся. Муха же, жуя, хмыкнул с этакой язвительной, все понимающей ухмылочкой. Я отозвался:

— Ладно. Сейчас…

— Что, как я и предполагал? — немедленно вступил в беседу Артист, наливая себе еще вина. — Наш милый друг никак не может справиться с жаркой восточной Гурией и зовет на помощь русскую силушку? То-то Бахрам тут недавно пробегал, как ахалтекинский жеребец. Наверно, беспокоится за здоровье клиента.

— Артист, что-то ты сегодня уж очень разговорился, — с некоторой досадой сказал я. — Я, конечно, понимаю, что тебе весело. Вино все-таки тут хорошее. Но не слишком ли ты себя легкомысленно ведешь?

Я не против вина, не против веселья. Но раз уж мы на задании, раз уж мы вышли на тропу войны, надо быть не просто в форме — в постоянной боевой готовности. Мало ли что случится в следующую минуту?

— Посерьезнее надо быть, мужчина, — присоединился ко мне Муха, вытирая лоснящиеся губы носовым платком, — на Востоке принято быть чинно-томным. Или томно-чинным. Ну вон как те молодые люди.

Свои слова он сопроводил кивком в сторону перил, ограждающих балюстраду, на которой мы сидели. Я машинально взглянул в том направлении, куда указывал Муха — вниз, в холл, куда только что вошли трое местных. Это были молодые узбеки (или таджики, их тут тоже предостаточно, а тех от других я не отличаю), двое — лет по двадцать пять, третий чуть постарше. Все невысокие, крепкие, с гладкими смуглыми лицами, одеты безо всякого намека на восточный колорит — в ветровках, один — в светло-сером пиджаке. Этот, воровато оглядываясь, говорил о чем-то по мобильному телефону. Собственно, они привлекли мое внимание только потому, что на них указал Муха. Но уже в следующую минуту я совершенно отвлекся от них. Я встал из-за столика, собираясь уже было идти, как Артист придержал меня за рукав:

— Если что надо, передай, что тут есть настоящий мужчина, который всегда рад повидаться с красивой восточной женщиной. Он, правда, мал ростом, жрать горазд, да и погоняло у него Муха, зато Казанова из него — хоть куда!

Муха поперхнулся куском самсы, а я сказал:

— Что-то ты очень игривый сегодня, Семен. Как бы не пришлось плакать, а, боец? Мне вот почему-то совсем Не смешно. Больше того, лично мне интуиция подсказывает, что в любой момент можно ждать осложнений. Самых непредвиденных и в любой момент. Зря улыбаешься, Я тоже улыбался, слушая рассказы Тахира-ака, пока не оказался там…

«…в охваченной глухим безумием дехканской деревне, а потом в тутовой роще на предгорьях близ Аввалыка», — договорил кто-то внутри меня, и я осекся, не став более изъясняться вслух. Артист внимательно посмотрел на меня, похлопал по руке чуть повыше локтя, а потом налил в мой бокал вина и молча протянул. Я понял: он меня успокаивал. Дескать, дурака-то он валяет, но сам начеку Вид у него был вполне серьезный, только в темных глазах еще чуть посверкивала ироническая искорка. Я, не говоря ни слова, выпил вино, а потом направился в номер. Сначала хотел подождать лифт, но подумал и пошел пешком: с лифтом здесь творятся удивительные безобразия, несмотря на известную дороговизну отеля.

Через пару минут я вступил в гостиничный коридор, в конце которого и располагался наш с Ламбером номер. Я прошел по мягкой ковровой дорожке, которой был выстелен пол. Напротив нашей двери она была смята и откинута. Я усмехнулся: что это? Или наш француз так перетрудился, что поспешил аж вытолкать девушку из номера? Впрочем, усмехался я недолго: из-за двери до меня долетели разной высоты мужские голоса. Не думаю, что Леон Ламбер сменил ориентацию и пригласил в свой номер еще и мужчин. Хорошо, допустим, что один голос принадлежит Ламберу. Тогда кому же принадлежит второй?

В этот момент в душе у меня всплыли все мои невнятные, казалось бы, ни на чем не основанные предчувствия. Я даже пожалел о том, что у меня при себе нет оружия. Впрочем…

Я приложил ухо к дверной панели. Потом вытянул из кармана ключ и осторожно вставил в замочную скважину. Счастье, что тут новые замки: дверь раскрылась абсолютно бесшумно, даже не щелкнул язычок. Клин света выбился из-за приоткрытой мною двери, и тотчас же послышался характерный звук: кто-то, стоя прямо у двери, шмыгал носом. И в ту же секунду до меня донесся голос Ламбера:

— А я говорю вам, господа, что вы не имеете права. Я вызову охрану отеля. Я буду жаловаться в посольство, наконец. Я — иностранный турист, а вы…

— А мы пришли пригласить вас в гости к одному очень уважаемому в городе человеку, — довольно бесцеремонно перебили моего соседа по номеру. — Очень хорошему человеку. Кто говорит о том, чтобы причинить вам хоть какой-то вред, почтенный?

— Это нарушение всяческой законности!..

Как ни тревожно мне было, как ни противопоказано было моменту веселье, я с трудом сдержал ироническую усмешку. Бедный, бедный француз!.. Даже после того, как он добился себе на задницу приключений (пока что не разработанных подробно) здесь, в Самарканде, в ноябре прошлого года, даже после того, как его едва не убили в Москве в декабре того же года, он все равно продолжает наивно апеллировать к какой-то законности. Напрасные слова, смешные, бессмысленные в условиях этой махровой азиатчины и — если брать шире — в условиях всего этого балагана постсоветского пространства!.. Я потянулся всем телом и, бесшумно проскользнув в приоткрытую дверь, увидел прямо перед собой толстую красную шею того типа, что шмыгал носом у самого входа. Прикрывает тыл. Обеспечивает конфиденциальность этой милой беседы, так сказать. Ну кто же ее так обеспечивает, ребята?

Сделав выпад, я одной рукой перехватил его рот, чтобы не пикнул, а второй, сжатой в кулак, коротко, без замаха, ткнул в основание черепа. Узбек вздрогнул всем телом и обмяк, заваливаясь назад. Я не стал препятствовать этому падению, просто прислонил его спиной к двери. Глянул в лицо. Я не очень точно идентифицирую здешние лица, но тут, несомненно, передо мной был один из тех троих, что вошли в холл отеля всего несколько минут назад! Так-с! Ай да Муха! Обратил внимание на совершенно случайных людей. Вот и сомневайся после этого в подсознательных мотивациях!.. Убедившись, что сторож мной отключен надежно и что он не падает, я, прижавшись к стене, продвинулся вперед еще на два шага — так, что мне стал виден сидящий в кресле Ламбер. Перед ним, время от времени подаваясь вперед, словно для короткого восточного поклона, стоял человек в светло-сером пиджаке. Он активно разводил руками так, как это делает дирижер оркестра. В тот момент, когда я увидел его сзади, он говорил:

— Я, честно говоря, послан сюда, чтобы только передать приглашение моего хозяина. Не больше. А уж дело ваше решать, ехать вам или нет.

Ламбер подался вперед, и угол его рта искривился книзу.

— Даже так? То есть мне еще предоставляют свободу выбора? Очень хорошо! Это очень великодушно с вашей стороны, господин… э-э-э…

— Можете звать меня Джанибек.

— Бек? Хорошо, что не кронпринц, — пробормотал Ламбер. — А что, любезный Джанибек, вы сделаете, если я откажусь от вашего… гм… оригинального предложения?

Я не видел лица незваного гостя, но по тому, как он зажестикулировал, потому, как изменился его голос, я был почти уверен, что на его лице засияла самая любезнейшая и фальшивая из улыбок:

— Мне с самого начала показалось, что вы не будете рады нас видеть. Потому-то мы и не стали стучать в дверь, а просто открыли своим ключом.

— Лищнее подтверждение того, что эта жирная скотина Бахрам, местный служка, с вами в сговоре.

В голосе Джанибека прорезались прямо-таки лисьи нотки:

— А вы, уважаемый, откуда знаете насчет Бахрама? Впрочем, это неважно…

— Это вот она, наверно, расколола нас, — прозвучал из глубины гостиничного номера еще один голос с сильным акцентом. Потом взвился испуганный голосок, верно принадлежавший той самой девчонке, что осталась ублажать незадачливого Ламбера. — Позволь, я пощупаю ей ребрышки, она мигом все скажет, сука.

— Вот только на блядей нам и не хватало размениваться, — недовольно пробурчал Джанибек. — Не забывай, что нам нужно только забрать этого типа. С телкой разделается и сам Бахрам, если надо будет. К тому же она будет молчать, если что… Итак, уважаемый, собирайтесь, вы едете с нами, — сказал Джанибек, поворачиваясь к Леону Ламберу. — Не принуждайте нас грубить и применять силу. Мы тут вообще люди очень незлобивые, но не любим, когда отказываются от приглашения в гости. Гостеприимство у нас в крови, — добавил он, уже не скрывая издевательских ноток.

— Никуда я не поеду, — быстро, сквозь крепко сжатые зубы, выговорил Ламбер и весь как-то сжался, подобрался в кресле, подтянув колени к корпусу так, словно у него, сильно болел живот. — Сейчас в номер придут мои друзья, и тогда вам не поздоровится.

— В самом деле? — искренне удивился Джанибек. — Очень хорошо!.. Думаю, тогда ваши друзья не очень обрадуются, узнав, что нарушили вместе с вами сразу несколько пунктов правил поведения в гостинице. И эту скотину Бахрама, который поставляет вам девочек, мы тоже обязательно накажем. Вы, наверно, его постоянный клиент?..

— Вы так говорите, как будто вы из милиции, — сказал Ламбер и вдруг быстрым, угловатым жестом вытянул из кармана сотовый и нажал кнопку с зеленым значком в виде трубки — значком соединения. Пошел прозвон последнего набранного номера.

Моего номера.

Я появился за спиной у Джанибека в тот самый момент, когда он ребром ладони вышиб трубку из руки Ламбера, а потом замахнулся, чтобы ударить и его самого… Прежде чем нанести удар сзади, я успел окинуть взглядом номер: Ламбер с полуоткрытым ртом впаян в кресло, Джанибек в сером пиджаке замахивается для удара, а у дальней стены на диване, поджав под себя ноги, сидит та девчонка. На полу беспомощно валяются ее туфли, и одну из туфель поддевает носком грязного ботинка тип в темной ветровке — широколицый, с морщинистым обезьяньим лбом и глазами-щелочками, узкими даже для местного типа внешности, сидящий рядом с ней. Я ударил Джанибека локтем в шею, подхватил и откинул к дальней стене — так, что визитер в светло-сером пиджаке свалился прямо на своего подельника, того, что так заинтересовался обувкой проститутки. Оба визитера не успели ничего понять: Джанибек ворочал бессмысленными глазами, явно не понимая, что происходит вокруг него, и, очевидно, потеряв ориентацию в пространстве. Второй же барахтался, пытаясь выбраться из-под Джанибека. Надо отдать ему должное, это ему удалось довольно быстро, но что с того толку?.. Я уже стоял рядом. Восточный гость в ветровке был настолько глуп и недалек, что попытался залезть под одежду и вытащить оттуда пистолет. Уж лучше бы он полез под одежду к девчонке и нащупал там что-нибудь более приятное. По крайней мере, в последнем случае отделался бы легче. Не получил бы тот мощнейший правый хук, которым я залепил ему в челюсть. Башка широколицего мотнулась, и он, теряя остатки сознания, и без того не бог весть какого, рухнул с дивана. Носом прямо в туфлю девчонки.

Проститутка открыла было рот, чтобы, наверно, завизжать, но я вовремя успел перехватить ее и закрыть рот ладонью.

— Да тихо ты! Нечего шуметь, кругом люди спят, — тут я, наверно, все-таки преувеличил. — Весело проводите время, ничего не скажешь. Я-то думал, что оставляю вас наедине, а тут целая делегация горячих восточных парней. Ладно. Сейчас посмотрим, кто они такие. — Я подвинулся к Джанибеку который сидел на полу и тряс головой, и несколькими быстрыми движениями обыскал его. Так. ПМ. Удостоверение?.. Я раскрыл его — все по-узбекски. Я сунул «корочки» под нос девчонке:

— Что тут написано?

— Me… м-ме…

— Что это ментовское удостоверение, я и так вижу! Я спрашиваю, что тут написано? Хорошенькая, однако, у вас милиция, если, конечно, «корочки» не поддельные. Ладно, — махнул я рукой, убедившись в том, что в ближайшие несколько минут вытрясти из девчонки что-то членораздельное несколько совершенно, — сейчас у него самого спросим.

К моему удивлению, спрашивать стал не я, а как раз он. Джанибек очухался и, подняв на меня еще мутные глаза, выговорил:

— Да ты кто такой? — Сначала по-узбекски, потом по-русски. — Ты что, мужик… тебе жить надоело, что ли? Нападение на представителей власти? Я — старший лейтенант милиции Саттарбаев!..

— Вот в этом-то я как раз меньше всего сомневаюсь, почтенный Джанибек, — сказал я почти ласково. — А сюда ты пришел, конечно же, чтобы проверить наличие у клиента отеля регистрации, а также убедиться в отсутствии в номере посторонних лиц. Ведь, если не ошибаюсь, водить в номер девочек у вас строго-настрого запрещено. Я, кстати, тоже в этом номере остановился. Я просто хотел спросить: с меня тоже штраф будете брать, товарищ старший лейтенант?

Наверно, мой голос прозвучал достаточно искренне, потому что Саттарбаев тряхнул головой, приходя в себя, и выцедил:

— Я так думаю, тебе штраф за другое придется выписать. За нападение на…

— Кстати, я как раз хотел спросить, — вкрадчиво сказал я, без зазрения совести перебивая Саттарбаева, — как у представителя власти и, так сказать, законности: какой штраф положен за выбрасывание старшего лейтенанта милиции из окна пятого этажа?

Он подался вперед, но тут я, уже особенно не церемонясь, схватил его за отвороты пиджака и, хорошенько тряхнув, произнес;

— А теперь, уважаемый Джанибек, ты станешь отвечать на мои собственные вопросы. И не надо делать квадратных глаз, тем более что при твоем типе лица делать это довольно-таки затруднительно. Что вы тут делали? Про приглашение в гости я уже слышал…

— Их вызвонил сюда портье Бахрам, — сказал Ламбер из своего кресла и шмыгнул носом, — который привел мне вот ее… Тут — чистая случайность. Но ведь нет ничего закономернее случайности, правда, Сергей?

— Не лучшее время для софизмов, — неодобрительно отозвался я. — Значит, Бахрам? Отлично. — Я вытащил свой мобильный, на котором значился один прерванный вызов (тот, с телефона Ламбера), и набрал Артиста: — Ну что, все закусываете, шутники? Муха там не раздулся до размеров слона, как ты ему мрачно пророчил? Значит, так, ноги в руки, и мигом сюда! Я бы даже сказал: мухой!

— Что, еще и нас на подмогу надо? — послышался голос Злотникова. — Да что там за девчонка, в самом деле? Царица Клеопатра?

— Да, и еще трое Марков Антониев, — буркнул я.

— Так. Значит, уже что-то наклюнулось. Понятно. Первые радости… Что, все серьезно?

— Пока — цветочки. Ягодки впереди. Кстати о ягодках: захвати-ка с собой этого любителя клубнички, жирного Бахрама, нашего любезного портье. Если будет упираться, посули щедрые чаевые. Ну, ты меня понял.

— Я уж посулю…. — недобро отозвался Артист и отключился.

III

Пастухов

Хорошенькое начало самаркандской командировки…

— Это что еще за очная ставка? — напористо спросил Саттарбаев. — Ты себе отдаешь отчет в том, что делаешь? Да у тебя проблем будет — не разгребешься! А этого Бахрама я вместе с тобой заберу, у меня давно на него были данные, что он постояльцам проституток подсовывает! Что, мечтаешь пойти с ним в одной упряжке, что ли? Если хочешь по-хорошему, то давай без самодеятельности! Тогда, быть может, еще договоримся, понял?

Держался он, надо сказать, довольно неестественно. Плохо держался. Глаза бегали, он то и дело останавливал свой взгляд на собственном пистолете, который я предусмотрительно откинул подальше в угол. Я не спешил. Сейчас подойдут ребята, и тогда мы поговорим по-иному. Конечно, в номере будет тесновато нам всем, но ради таких дорогих гостей, как этот старший лейтенант Саттарбаев и его шакалы, можно и потесниться.

Вошел Муха, а за ним, таща буквально за шкирку нашего старого знакомца Бахрама, — Артист. Семен втолкнул Бахрама и, окинув взглядом бесчувственные тела двух коллег лейтенанта Саттарбаева, негромко присвистнул:

— Я-то думал, тут любовные битвы кипят, а тут поди ж ты…

Джанибек еще пытался строить из себя целомудренного и справедливого в своем гневе представителя законности. Он глянул на Бахрама и воскликнул:

— Э-э, а ну иди сюда, ты, жирная свинья! У тебя уже сколько было предупреждений, чтобы ты телок постояльцам не поставлял, а? Было, нет? Я тебя предупреждал, нет?

Бахрам завертел головой, багровея и обильно потея. Пот тек по щекам, по лбу, увлажнил виски так обильно, что темные волосы прилипли к коже. У него дрожали ноги и руки. Артист легонько подтолкнул его в спину, и Бахрам едва удержался на ногах. Мне показалось, он даже не определился еще, КОГО (нас или людей Саттарбаева, даже в их незавидном состоянии) и ЧЕГО ему бояться больше. Но, собственно, мучить его подобной неопределенностью в мои планы вовсе не входило. Я сказал:

— Ты кому звонил, сволочь? Зачем им господин Бергманис?

— Я не… я никому не звонил, — пробормотал Бахрам, а Саттарбаев, который предпринял какое-то резкое движение, тотчас же получил от меня короткий, еле заметный, но очень чувствительный тычок под ребра и задохнулся. Бахрам продолжал пыхтеть, щедро обливаясь потом:

— То есть я хотел сказать, что звонил не я, а звонили мне… Вот она! — вдруг обрадовался Бахрам, показывая на Лию, — наверно, счел за чрезвычайно удачную мысль, что, кажется, нашел крайнего. Точнее, крайнюю. — Позвонила мне и начала говорить, что тут, значит, клиент… он… Пьяная она, наверно! — совсем уж не к месту присовокупил Бахрам, а потом распространил свое удачное соображение: — Пьяная или там, значит, под наркотой!.. Они, девки…

— Так, хватит злопыхать, — не выдержал Ламбер, — она мне уже рассказала, как ты…

Он осекся. Боится сказать лишнее, это точно. Так. Кажется, начинаю понимать, в чем тут дело. Конечно, подобные совпадения случаются не так уж и часто, но почему не предположить, что Ламбер выбрал ту же девушку легкого поведения, что, возможно, и в НОЯБРЕ прошлого года?.. Предположить такое вполне возможно и, надо полагать, очень резонно. Ведь, поселившись здесь, мы затеяли нечто вроде ловли на живца, только — усложненную разновидность подобной игры. Вот оно и сработало… Я сказал:

— Очень интересно излагаешь, Бахрам. А ну-ка, Артист, пошарь у него по карманам. Почему не предположить, что он вызванивал этих молодцов с мобильного телефона? Да ведь и не шпион же он, чтобы предупредить все, даже малейшие накладки…

По тому, как побагровел и дернулся толстяк портье, я понял, что движемся мы в нужном направлении. Артист с ловкостью умелого рыбака тотчас же выудил из одежды Бахрама сотовый телефон и перебросил мне. Я произнес:

— Хороший у тебя телефон, уважаемый. Наверно, дорого платил. Хотя зачем такому хорошему человеку, как ты, платить за телефон? Могут ведь и подарить. Благодарные постояльцы, например, а? Ладно, шучу. Я так смотрю, у тебя тут отображаются десять последних входящих и десять последних исходящих. Ну все, кому ты звонил ДО того, как представил своих прелестниц нашему другу в этот номер, меня не интересуют. Хотя проверить все равно можно. А вот вижу я тут два номерка, которые меня крайне занимают. С одного из них принят входящий, а на два других звонили в пределах последних сорока минут.

— Один из них, наверно, мой, — пробормотала Лия.

— Твой?

— Ну да. Я звонила Бахраму, а потом он мне перезвонил.

— Ну сука, ты за это ответишь!.. — не выдержал толстый таджик и тут же выругался на своем родимом наречии. Нет, все-таки бедный у них запас выразительных средств. Великий и могучий существенно полнее. Артист, быстро почуяв своим тонким творческим нюхом, что с Бахрамом можно особенно не церемониться, дал ему по почке. Чтобы не говорил о женщине грубо — даже о женщине легкого поведения. Бахрама скрючило, он побагровел, и ручьи пота потекли по его толстому лицу с особым изобилием. Я спросил у Лии:

— Который твой номер?

— Вот этот.

— Значит, остается еще один. По которому ты бросился звонить тут же, как тебе позвонила Лия. Что, интересно, за номер? А, Бахрам?

— Да кто ты такой, чтобы у него спрашивать?.. — вспылил было лейтенант Саттарбаев, но тотчас же получил от Мухи такой удар, что рухнул на пол прямо к торшеру.

— Ах, и в Узбекистане не ценят милицейские кадры, — патетически заметил по этому поводу Артист.

Я приблизился к Бахраму:

— Вот что, почтенный. Если ты сам не скажешь, чей это номер и с какой целью ты вызванивал его владельца, то я сейчас сам звякну по нему и скажу, что Бахрам его сдал. Конечно, особенных дивидендов это мне не принесет, но, по крайней мере, тебе мало не покажется. Вижу, вижу по твоей жирной морде, что этот номер принадлежит какому-то хитрому твоему земляку, которого ты панически боишься.

— Он не земляк мне!..

— Так, уже лучше. Курочка по зернышку… Бахрам, ты же прекрасно понимаешь, что влип по самое «не балуйся». Понимаешь такое русское идиоматическое выражение?

— Пастух, позволь, я этому сутеру немного присовокуплю для внушения, — проговорил Артист и, не дожидаясь моего номинального разрешения, схватил толстую растопыренную кисть Бахрама и, переплетя его пальцы в какую-то хитрую конфигурацию, легонько сжал. Даже это небольшое усилие выбило из Бахрама сиплый вой, его глаза выпучились и покраснели. Артист сказал негромко и веско: — Таким манером, живоглот, я тебе все пальцы переломаю, косточка за косточкой. Понял меня?

— Видишь, какие у нас нехорошие друзья? — вмешался я. — Он вон как с тобой обращается, а ведь ты еще ничего плохого нам не сделал. Почти… А ведь если сделаешь, например не ответишь на ВСЕ мои вопросы, тогда, знаешь ли, уважаемый, уже поздно будет! Ну!

— Только попробуй заложи нас, жирная тварь! — выговорил из угла Саттарбаев и сжал кулаки.

— А до тебя, старлей, еще дело дойдет, так что утухни там, пока тебя не спрашивали ни о чем, — сказал я. — Тем более что мы вас, дураков, и без того уже раскололи. И те, кто вас послал, за такой прокол по головке не погладят. Эх вы… а еще в гости, пригласили!.. Ну, Бахрам, что ты там хотел нам сообщить.

Артист сопроводил мои слова еще одним незначительным сжатием Бахрамовой пятерни, и толстый портье, еще раз рыхло простонав и от боли позабыв уже и о Джанибеке, и о двух его парнях, валяющихся по разным углам номера, заговорил поспешно, как будто его вот-вот должны оборвать (и больше не дать высказаться):

— Значит, так. Мне позвонила вот она. Сказала, что это тот самый, который… в ноябре прошлого года… она узнала его… по… по…

— По словам, по глазам, по голосу, — словами из попсовой песни откликнулся Муха, когда пауза стала слишком длинной.

— Ароматами гладиолусов, — присовокупил Артист, тоже обнаруживая знакомство с нашей российской попсой не самого высокого разбора. Приободренный таким незамысловатым манером, Бахрам рассказал и о Лии и ее звонке, и о том, что сразу же после этого сообщения он позвонил…

— …Я ему сказал, что, мол, вот так… Что, дескать, одна телка узнала, кого нужно! А он… о, он страшный человек! Я не знаю, кто ему покровительствует, но многие из тех, кто с ним работал, говорят, что это страшный человек. Меня… меня он взял в оборот не так давно, сказал, чтобы я снабжал его сведениями о тех или иных постояльцах… У него целый конвейер выбивания денег из глупых туристов, и вообще… Он живет в центре города, и никто не спросит, откуда при его зарплате он может позволить себе постройку такого шикарного особняка. Никто!.. Никакая налоговая, если вы спрашиваете о налоговой!..

— Что за дурацкая привычка отвечать на то, о чем не спрашивали, — с наигранным раздражением сказал я. — Ты лучше все-таки ответь, кто же он?.. Судя по тому кто у него в подручных ходит, он — тоже в милицейских чинах, верно?

— Рашид Радоев, — бледным, полузадушенным голосом ответил Бахрам и в очередной раз переменился в лице. Теперь у него было такое выражение, словно его уже приговорили к расстрелу и мера вот-вот должна быть приведена в исполнение.

— Для кого Рашид Радоев, а для кого и подполковник Самаркандского горупрааления внутренних дел Радоев! — выкрикнул Саттарбаев. — А тебе, жирная тварь, еще попомнится!..

— А еще говорят, что Восток славен вежливым обращением к старшим по возрасту, — заметил Артист, с видимым отвращением выпуская потную пятерню Бахрама, — а ты, Саттарбаев, иначе как «жирная тварь» к нему и не обращаешься… М-да… Нехорошо.

— Радоев? — переспросил я. — Гм… Майор?

— Подполковник…

— И давно он подполковник?

— Да вот уже с месяц, — сказал Бахрам, из багрово-красного становясь свинцово-серым, но нисколько не уменьшая потоотделение.

— Радоев… — пробормотал я. — Где я уже слышал это… Рашид Радоев.

И вдруг всплыли в памяти слова Тахира-ака, из числа тех, что он говорил мне о зловещих предгорьях Аввалыка: «Надеюсь, не захочешь сходить туда еще? Если так, то зря. Земляк Халилова, из милиции Самарканда, уже поднимался туда. Его все знают Рашид Радоев. Его все знают, он врать не станет. Днем ходил. Вернулся вечером, пьяный-препьяный, а с нашего, самаркандского, вина не слишком напьешься. Водку хлестал, а ведь он не пьет вообще. Они туда с ребятами из прокуратуры ездили. Прокурорский так и вовсе в штаны напрудил. А Рашид Радоев белый пришел, даром что смуглый… Майор Радоев, из угрозыска. Грозный мужчина, э!» Неужели это тот самый Радоев? Рашид? Конечно, у узбеков Рашид — это все равно что у русских Иван или там, скажем, Сергей, людей с таким именем пруд пруди. Да и Радоев не самая редкая фамилия… Но все-таки что-то подсказывало мне: тот самый, непременно тот самый. Майор, ныне подполковник Радоев. Человек, уже пуганный ужасами горных тутовых рощ.

— Отлично, — с ожесточением сказал я. — Подполковник Радоев интересуется клиентами гостиничных проституток! Что ж, его можно понять, не иначе как служебная надобность!..

— У тебя ноздри побелели, — тихо сказал Муха.

— Ноздри!.. Значит, вот что, уважаемые граждане СНГ. Поступим следующим образом. Так как вы пришли к нам в гости без предупреждения, то мы нанесем ответный визит. Насколько я знаю, вы собрались пригласить нашего друга, господина Бергманиса, в гости к подполковнику Радоеву, правильно? Вот и отлично он принимает ваше предложение. Он поедет в гости и побеседует с Радоевым.

— Но, Сергей… — начал было Ламбер.

— Правда, он поедет в гости в нашем сопровождении. А то, что в гости приехал не только тот, кого приглашали, а еще несколько человек, объяснишь так: дескать, приехали, а там еще двое, которые все видели и слышали.

— Что — все? — спросил Бахрам, моргая.

— А ты молчи, жертва национальной розни! Я обращаюсь к старшему лейтенанту Саттарбаеву. Так вот, Джанибек, сейчас мы все поедем в гости к Радоеву. Ты скажешь, что захватил нас вместе с Бергманисом. Нас — это меня и вот его, — указал я на Артиста. — Если он спросит, какого крена ты притащил и нас, ответишь, что мы тоже можем что-то знать, раз приехали сюда вместе с Бергманисом. Если начнет орать и обзывать дураком, прикинься ветошью. Словом, говори что хочешь, но устрой нам разговор с подполковником Радоевым.

— Чтобы я сам приволок вас в его дом? — мрачно спросил Саттарбаев. — Плохо вы меня знаете. А Радоева знаете еще хуже.

— Девчонка и Бахрам поедут с нами тоже, — продолжал я, совершенно не обращая внимания на слова Джанибека.

Тут Бахрам затрясся всем своим рыхлым телом, в очередной раз сменил окраску рыхлой, толстой, с обвисшими трясущими щеками физиономии и пробормотал:

— Не… н-не!.. — Колени его подогнулись, и он тяжело, мешком, повалился прямо на пол. — Не поеду! Можете… можете убить меня здесь… нарубить крупными ломтями!.. Но не поеду! Не поеду к нему, понятно!

— Пошел на попятную, уважаемый? — неласково спросил я и, подойдя к портье, схватил его за шиворот, хорошенько тряхнул. — Это что же такое? Обещал вести себя прилично, а сам!.. Да ты хоть понимаешь, что ты уже своего покровителя сдал со всеми потрохами? Ты ж его расписал, как в былине, или как у вас там народные сказания о деяниях батыров именуются? Только чего тебе бояться? Ты привезешь Радоеву нужного человека, привезешь девчонку, которая его опознала, девчонка все расскажет, ты подтвердишь, и будет промеж вас с подполковником Радоевым полная любовь и согласие.

Но Бахрам проявил упрямство. Уже болтаясь в моей руке, он продолжал трясти головой и бормотать, тряся обвисшими, как лохмотья серой ткани, слюнявыми губами:

— Н-не поеду! Н-нет! Он связался с этими проклятыми… Говорят!.. — тут он взглянул на Ламбера, и глаза его были совершенно безумны. — Говорят, что эти проклятые пришлецы, что рылись в наших горах, выпустили духов гор, которые сейчас… которые сейчас превратили предгорья Аввалыка в ад! Об этом боятся говорить, об этом боятся писать, даже наши спецслужбы не хотят этим заниматься!.. И только Радоев… он… он бы-вы-вывал там, да! — Говоря это, Бахрам тряс головой со все большей амплитудой.

— Что ты такое несешь? — злобно вмешался Джанибек, хотя сам находился в весьма незавидном положении. — При чем здесь Аввалык?

Наверно, никогда бы Бахрам не стал разговаривать со старшим лейтенантом в подобном духе. Но тут страх развязал ему язык:

— Ты думаешь, я не знаю, зачем Радоеву понадобился… вот он, он? — Толстый сосисочный палец Бахрама завис в направлении Леона Ламбера. — Потому что, как говорят, он осквернил древнее захоронение!.. Конечно, вам покажется смешным… вот это все, что я говорю!.. Многие смеялись, да только некоторые уже и досмеялись! Прокляты, прокляты!..

Артист, который не оценил преображения Бахрама из заурядного сутенера в какую-то пародию на пророка, изрыгающего проклятия и хулы, ткнул ему пальцем в бок, и у Бахрама пресеклось дыхание. Он только открывал и закрывал мокрый рот, как рыба. «Многие смеялись, да только некоторые уже и досмеялись». Я прищурил глаза на Бахрама, потом быстро оглянулся на зашевелившегося типа, который несколько минут пытался наставить на меня пистолет. И сказал:

— Значит, так. Слушайте сюда, как говорят у нас в Российской армии. У меня есть продуманный план действий, и, что бы тут ни верещал Бахрам, я не собираюсь отступать от этого плана. Эй, ты, Саттарбаев и все твои «саттар-баи»! Я кому говорю-то… Слушай, слушай, старлей, нечего махать кулаками после драки. И мотай на ус, что тебе люди говорят… А тебя это тем более касается… Эд.

Леон Ламбер вздрогнул. Я приступил к изложению своих мыслей…

— Вот видите, что делает с людьми пагубное пристрастие к ночным развлечениям, — высказавшись до конца, с постной ханжеской физиономией сказал я французскому археологу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГОСТЕПРИИМСТВО РАШИДА РАДОЕВА

I

Из телефонного разговора Арбена Густери и подполковника Рашида Радоева, март 200… года:

Густери. Здравствуй, Рашид. Как сам, как семья?

Радоев (запинаясь и явно волнуясь). Все хорошо, Арбен, все нормально. Да… все хорошо… твоими молитвами.

Густери. А раз все так хорошо, то отчего же, дорогой, ни хрена не делаешь? То есть, может, ты что-то и делаешь, только, как говорится в России, воз и ныне там. Тебе же не раз передавали мои настоятельные просьбы подключить все силы к поискам оборудования, товара и ценностей, а что же мне докладывают? Что ничего нет, что толку никакого и ничего не найдено! Как это понять?

Радоев. Арбен, делается все возможное. К тому же не так просто…

Густери. Слышать этого не хочу, ясно? Кажется, тебе не так много поручили, майор, чтобы ты лажался, а? А ты все равно умудрился жидко обосраться. Я понятно изъясняюсь, нет? Я, конечно, давно не был в России и Узбекистане, но по-русски изъясняюсь, как мне кажется, довольно сносно, э? Или я, так сказать, ошибаюсь? Неужели ты умудрился так и не найти ни одной ниточки к тому, куда делось оборудование, которое отгрузили тебе на склад осенью прошлого года? Черт знает что!

Радоев. Черт, может быть, и знает. Тут у нас, Арбен, творится непонятное… Люди работать отказываются. Какие-то жуткие вещи. Никто не хочет идти в предгорья Аввалыка, на основные территории поиска. Никто.

Густери. Вы там все с ума посходили, что ли? Да, я слышал, что там твой сынишка всех до смерти перепугал. Мне Эмир рассказывая. Интересный мальчишка, наверно.

Радоев. Он недоумок. Вот хочу к матери его отправить, в кишлак обратно. Пусть там живет.

Густери. А я про него совсем другое слышал. Видишь, какой у тебя сын, даже я, Арбен Гусеница, уже о нем слыхал. Говорят, он у тебя умеет прорицать будущее? Кого нарисует, тот и умирает, так, что ли? Ты, в общем, всю эту мистику мне брось! Слышал я и про массовые галлюцинация, и про этих пресловутых дэвов, которые якобы должны вырваться из древней гробницы! Дэвы дэвами, а линия простаивает, и в том числе и из-за тебя, между прочим! Надо же — дэвы! Кретины!!! Мальчишка их перепугал! В горы идти боятся!

Радоев. Да я сам, Арбен, стараюсь убедить сотрудников в том, что это чистая ерунда. Только ведь мои люди большей частью узбеки, мои соотечественники, они воспитаны на суевериях, и никакое образование не может вытравить из них…

Густери. Значит, так. Или ты сам переубедишь всех своих в том, что никаких дэвов не существует, а существует необходимость найти золото, заныканное Ламбером, а также оборудование и товар. Или я сам займусь всем этим плотно, и тогда ты сам предпочтешь дэвов, чем передо мной ответ держать. Подходит тебе такое, а, Рашид? Тем более что я давно собирался навестить родные места… В последнее время в Европе как-то не очень уютно, знаешь ли…»

Рашид Радоев был крупный, не по-восточному рослый, и широкоплечий мужчина. В представлении россиян узбеки — это нечто довольно щуплое, обязательно в тюбетейке и на ишаке. Или же — существо на восточном базаре, гортанно выкрикивающее какие-то незамысловатые слова и энергично размахивающее рукавами пестрого халата. Наконец, имеется такое понятие, как фирменный узбекский ресторан, а там все по традиции: златотканые халаты официантов, печь-тандыр, пение дутаров…. В общем, представление, скорее, мифическое, потому что с узбеками русские сталкиваются теперь куда реже, чем, скажем, с азербайджанцами, грузинами или дагестанцами. Так вот, Рашид Радоев был этнический узбек, и в то же самое время он был очень современный, трезвомыслящий и прагматичный человек. В свои неполные сорок лет получил звание подполковника, но не это составляло основную ценность его жизненного статуса. А что? Мало какой подполковник имеет выкупленный а личную собственность дом в центре города, отремонтированный под евро и вообще в высшей степени уютный. К тому же этот дом был у Радоева уже тогда, когда он был майором. Просто майором. Да что уж скромничать? Даже когда он был еще капитаном, половина дома, правда, тогда еще не отремонтированного, принадлежала ему, а вторая половина рано или поздно прилепилась бы к первой, как магнит. В недрах подвалов этого дома у Рашида Радоева стояли три автомобиля. Кроме того, была у него и дача, и толстенький банковский счет в евро и долларах. Конечно, не такой толстенький, как хотелось бы, но большинству узбекских обывателей и это показалось бы завлекательным до чрезвычайности.

Но следует признать, что основное счастье Рашида Радоева, подполковника Самаркандского управления внутренних дед, состояло не в доме, не в гаражах с машинами, не в загородной даче и даже не в банковских счетах. Основное счастье подполковника Радоева состояло как раз в том, что никто не спрашивал, ОТКУДА все это взялось у него, простого «подпола», недавнего майора. У ментовского чина, чья официальная зарплата составляла едва ли сто пятьдесят долларов (в переводе с узбекских сумов). Собственно, в том и состоял гражданский вес Рашида Мансуровича, что все окружающие просто стеснялись задавать такому хорошему, такому уважаемому в народе человеку, как Радоев, столь глупые и нескромные вопросы. Причем скромничали даже те, кому, по идее, полагалось спросить. К примеру, налоговые органы. Впрочем, налоговые инстанции в Узбекистане — это вообще непонятная структура. Собственно, Радоев и не старался понять суть их работы: не до того. Своих забот полон рот.

Заботы у Радоева были еще те. Несмотря на то что его деятельность ограничивалась рамками правоохранительных органов, пестроте его занятий мог позавидовать — и позавидовать недоуменно — любой, кто мало-мальски смыслит в структуре силовых ведомств. На своем веку Радоеву приходилось работать и экспертом-криминалистом в обыкновенном районном управлении внутренних дел, и начальником отдела уголовно розыска, и таможенником. В данный момент Радоев как раз этим официально и занимался. Он был начальником таможенного терминала в Самаркандском аэропорту, а стало быть, земным богом для всех улетающих и прилетающих. По совместительству он курировал нескольких офицеров из погранохраны, застолбивших за собой делянку в аэропорту и окучивающих пассажиров с помощью одного и того же утомительного вопроса: «А где вы регистрировались?»

Впрочем, мздоимство и порой откровенное вымогательство под твердой дланью государства были легальной частью деятельности замечательного подполковника Рашида Радоева. Что же касается нелегальной… о, Рашид Радоев прекрасный, всеми уважаемый человек! Зачем говорить о каких-то теневых его заработках и, следовательно, порочить имя честного гражданина Узбекистана? Радоева все уважают. Достаточно сказать, что ему, этническому узбеку, удалось выбиться в люди в такое время, когда в его родной стране все ключевые посты распределены между таджиками. Рашид Радоев не любил таджиков, но работать приходилось в основном с ними. Все оттого, что таджики значительно предприимчивее и образованнее узбеков, и в то время, как большая часть узбекского населения с грехом пополам изъясняется с собственным ишаком и живет в утлом городском совковом домишке или вообще в кишлаке, в хижине, многие таджики свободно владеют и узбекским (государственным), и русским, и фарси (литературным персидским). И, естественно, дари (таджикским). Почтя все чиновники и бизнесмены — таджики. Да что чиновники и коммерсанты, если сам президент Узбекистана этнический таджик! Так что достойно уважения то, что бедному узбекскому мальчику из горного кишлака удалось выйти в люди и обеспечить доверие и уважение к себе.

Рашид Радоев снял с себя полосатый халат, швырнул его на руки стоявшему за его спиной мальчику. А потом, коротко выдохнув, нырнул с бортика бассейна прямо в прохладную, безмятежно-голубую и кристально чистую воду. По крайней мере, такой она казалась самому Радоеву. Ухая от удовольствия, он проплыл метра три на спине, выставив над поверхностью воды свой крупнокалиберный, несмотря на относительную молодость, волосатый живот. Посреди бассейна плавал небольшой надувной матрасик, и подполковник, сочтя, что он размялся уже достаточно, вскарабкался на него, подмяв всей своей тушей так, что плавсредство полностью ушло в воду, лишь уголки торчали.

— Эй, вина налей! — крикнул он мальчику. Мальчик был его сыном, но это нисколько не мешало уважаемому Рашиду Мансуровичу обращаться с ним как со слугой. Да и мать мальчика не протестовала. Еще бы она попыталась протестовать, глупая и темная женщина, которую он вытащил из такой глухомани и облагодетельствовал!.. Вполне современный во многих других отношениях человек, в женском вопросе Рашид Радоев был вполне законченным и состоявшимся мракобесом. Собственно, женщина и не человек даже, полагал он. Да пребудет милость Аллаха!..

Мальчик налил вина и, бросившись в воду, ловко поплыл, держа над собой поднос с чашей вина и легкими закусками. Собственно, другой еды и не требовалось: недавно Радоев плотно поужинал. Зная обильность здешних обедов, следует удивляться, как гражданин подполковник еще умудрялся держаться на воде.

Радоев выпил вино и откинулся на спину. Он неотрывно смотрел в потолок, и это его успокаивало. Радоев был взволнован. Впрочем, нет. Слово «взволнован» не подходит к такому упитанному человеку. Точнее будет сказать, что подполковник Радоев был озадачен. Только что ему звонили из «Афросиаба». Неужели Бахрам, этот толстый кривоногий служка, этот льстивый таджик, все-таки прав? Неужели в самом деле пожаловал Леон Ламбер, тот французский археолог, что в прошлом году умудрился разозлить самого Эмира? При воспоминании об Эмире по толстокожей спине Радоева и по всему его телу пробежали мурашки. Радоев хорошо помнит, кому он обязан и всем тем, что его окружает, и своими привилегиями, о которых и близко мечтать не может большинство ему подобных, и даже те, кто в большем звании. Эмир… кажется, его сейчас нет в Самарканде. Впрочем, он может оказаться в Ташкенте. Или в Москве. Или в Париже, а может оказаться за стеной и ожидать, пока он, Радоев, выберется из своего бассейна. Радоев шевельнулся и едва не соскользнул в воду вместе с опустошенной чашей. Эмир, проклятый хитрый таджик!.. Позвонить ему? Сообщить, что получены важные сведения о человеке, так его интересовавшем? О человеке, который своим загадочным исчезновением переполошил уважаемых людей от Ташкента до Москвы?.. А если это не Леон Ламбер? В любом случае, прежде чем сообщать что-либо Эмиру (да возьмет его шайтан!), нужно самому тщательно убедиться в подлинности информации.

«Надеюсь, что этот болван Саттарбаев все сделает точно, — думал Радоев. — Нет, конечно, он парень проверенный, ушлый, да и в единоборствах не дурак… Но — Ламбер! Если это он, может, он прибыл не один? Даже наверняка не один? После того-то, что случилось тут по его милости и волей шайтана!..»

— Мальчик, налей-ка мне еще вина!

Собственно, особенно попить ему не привелось. Вошел охранник, по совместительству — подчиненный Радоева по таможне аэропорта, и доложил:

— Рашид, там к тебе приехали, значит.

— Саттарбаев?

— И он тоже.

— Привезли?

— Ч то?

— Не что, а кого, Юнус. Они должны привезти…

Тут Рашид Радоев осекся. Он подумал, что не следует раньше времени произносить слова, которые могут вдруг не подтвердиться делом. Конечно, Юнус — человек верный, но кто поручится за то, что сами стены этого дома удержат неосторожно сорвавшиеся с языка слова? Нет, лучше лишний раз промолчать. Целее будешь. Эту истину Радоев давно для себя усвоил и всегда ей следовал.

— Впустить их сюда? — спросил Юнус.

— Сюда? Нет, сюда не надо. У меня в столовой сейчас сидят несколько гостей, они там до сих пор выпивают, если уже не перепились. Вот туда и веди Сатгарбаева со всеми его дуболомами. Я сейчас буду, так и передай.

— Хорошо, Рашид.

После ухода Юнуса подполковник Радоев задумался. Даже встревожился, а так как тревога была практически беспричинной, нечеткой, то Радоеву тут же захотелось есть. Он всегда много ел, когда волновался, и чем больше волновался, тем больше ел. Он сделал несколько вялых гребков по воде, сблизив свой матрасик с плавающей в бассейне толстой пробковой платформой, на которой (на подносе же) лежали несколько бутербродов с ветчиной и икрой, а также свинина во вместительной пиале, приправленная пикантным соусом. Мусульманин Радоев прежде всего принялся за свинину. Впрочем, о своем мусульманстве он вспоминал только тогда, когда это не шло вразрез с его деятельностью или кулинарными пристрастиями.

«Так, — думал он, — если это в самом деле Ламбер, то это очень хорошо. Жалко только, что Голова, этот ухарь из Москвы, не сумеет оценить того, что я выловил чертова иностранца!.. Впрочем, кого-кого, а уж Голову не жалко. Головорез еще тот. Хорошо, что его в Москве уконтрапупили. Очень он грубый человек, как все эти русские».

В то время как Рашид Радоев предавался чревоугодию и раскидывал мозгами, Юнус окидывал мрачным взглядом людей, приехавших вместе с лейтенантом Саттарбаевым. Осмотр этот, проводимый без особых церемоний, проходил во внутреннем дворике радоевского дома, куда пропустили машину Сатгарбаева.

II

Пастухов

…Я тоже смотрел на здешнего цербера, которого Саттарбаев называл Юнусом. И не только на него, но и вокруг себя. Хорошо живет подполковник Рашид Радоев, очень хорошо. Недаром говорят, что в Узбекистане нет рэкета и бандитизма, и это правда; а нет их там по той простой причине, что и рэкет, и бандитизм с успехом заменяет государство, в том числе, верно, и наш уважаемый хозяин, подполковник Радоев.

Мы пожаловали к Радоеву в следующем составе: сам Саттарбаев и один из его «саттарбаев» (так как второй получил слишком существенно, чтобы очухаться вот так быстро, и мы оставили его под присмотром Мухи); затем Лия и Бахрам, вынужденный повиноваться, как он ни упирался. Кроме того, был главный виновник этого позднего и незапланированного визита, то бишь Леон Ламбер, а также Артист. И я. Итого — семеро.

Хорошее число, мелькнула шальная мысль, когда-то оно всегда приносило мне удачу.

Дворик радоевского дома был залит ярким светом прожектора, бьющего нам прямо в глаза, тогда как охранник Юнус, само собой разумеется, стоял к нам спиной. Обыскивал он, надо сказать, довольно небрежно, что позволило мне не расстаться с пистолетом, прихваченным с собой из гостиницы. Тогда как оружие лейтенанта Джанибека и его «саттарбая» было отобрано. Впрочем, какая разница?.. Все равно, возвращая оружие горе-ментам, я вынул из него обоймы.

Толстый портье Бахрам шлепал мокрыми губами, непрестанно произнося какие-то молитвы. Наверно, чувствовал, что ему сегодня ночью понадобится помощь Аллаха.

— Это кто такие? — спросил Юнус у Джанибека. — Что, Рашид велел их привезти в свой дом?

— Я сам объясню все Рашиду, — чувствуя спиной мой теплый, дружелюбный взгляд, сказал одеревеневшей от напряжения Саттарбаев. — Так нужно, Юнус.

— Погоди, а это случайно не Бахрам из «Афросиаба», a?

— Он самый, — ответил старлей.

— А что за баба? Погоди?.. Что, хозяин просил девочку привести, что ли? Я что-то не слышал.

— Так нужно, — сказал Саттарбаев, и я незаметно подтолкнул его в бок, — так нужно, а вот ты, Юнус, что-то сегодня очень разговорчив.

Через несколько минут нас ввели в просторное помещение, оборудованное ну совершенно по-европейски, без малейшей примеси восточного колорита. По всей видимости, хозяин дома не особенно цеплялся за свои этнические корни и потому предпочитал евроремонт. За столом, рассчитанным по меньшей мере на двадцать человек, сидело трое, и по тому, как небрежно приветствовал их Саттарбаев, самого Рашида Радоева среди них не было. Впрочем, трапезничающие и не обиделись. Они были увлечены распитием водки. Один из них, судя по вырывающимся у него обрывкам слов, был нашим соплеменником. Двое других, невзирая на неславянское происхождение, от русского не отставали и пили мощно, не забывая при этом закусывать. Русский был в камуфляжной майке, обтягивающей мощный торс, один из его собутыльников — в расстегнутом милицейском мундире с майорскими погонами, а третий и вовсе в расшитом халате — единственном атрибуте Востока во всей этой зале, больше напоминающей гостиную в доме нового русского средней руки.

— Н-да, — негромко сказал Артист, касаясь моей руки, — ладно тот, с вологодской рожей, но эти-то правоверные мусульмане, смотри, лакомятся свининкой и хлещут водку, даром что в Коране запрещено употребление спиртного.

— Ты только не вздумай толковать с ними о запретах, налагаемых их вероисповеданием, — академично отозвался я шепотом.

— Да я и так понимаю, что сейчас об этом самое время поговорить, — шепотом же откликнулся Артист.

В этот момент и появился Радоев, самого имени которого так боялся хитрый портье Бахрам. Собственно, мне даже необязательно было знать подполковника Радоева в лицо: уже того, как отреагировал на появление этого высокого, довольно грузного широколицего мужчины Бахрам, было достаточно, чтобы установить личность пришедшего. Я с интересом взглянул на человека, о котором мне доводилось слышать уже дважды, и каждый раз — в чрезвычайно необычном контексте и при своеобразных обстоятельствах.

— Ну что они стоят, как бараны? — были первые его слова. Я уж было подумал не без удивления, что он предложит нам сесть, да не тут-то было. — Пусть подойдут поближе. Да-да, вот сюда, к столу. И кого ты мне приволок, дурень?

— Кого приказывали, товарищ подполковник.

— Да ладно тебе меня чинами-то хлестать, — отвечал Рашид Радоев почему-то по-русски. — Ба-а-а, Бахрам-амак! Как твое здоровье, уважаемый? Уж не думал, что ты сам ко мне пожалуешь. Или тебя особенно не спрашивали, а?

— Не жалуюсь на здоровье, рахмат[3], — пробормотал Бахрам, с которого снова ручьями потек пот, хотя жарко, опять же, не было, напротив, в помещении вовсю работали кондиционеры, поддерживая приятную прохладу

Более не обращая внимания на злополучного портье, Радоев уселся за стол и оглядел всех нас. До поры до времени он не проронил ни слова. Минуты две тишину нарушало только чавканье радоевских сотрапезников (особенно этим отличался тот, что был в расстегнутом милицейском мундире) да сдавленные вздохи страдальца Бахрама, верно заклинающего Аллаха впредь предостерегать его от общения с постояльцами, подобными нам. Наконец Рашид Радоев заговорил, и в его голосе басовито пророкотало недоумение!

— И где же нужный мне человек? Я его видел достаточно недавно, всего несколько месяцев назад, память на лица у меня прекрасная, сам знаешь, Джанибек. Но тут его нет. По крайней мере, я что-то его не признаю…

— Ему сделали операцию, — сказал Джанибек Саттарбаев, — пластическую операцию, теперь его сложно узнать даже тем, кто его близко знал. Да. Вот он, этот человек.

И старший лейтенант Саттарбаев указал на Леона Ламбера, рядом с которым, дрожа как осиновый лист, стояла Лия. Впрочем, на фоне своего сутенера Бахрама выглядела она довольно спокойной и держалась достойно. По крайней мере, не вздыхала, не морщилась и не потела. Радоев именно на нее, а не на Ламбера-Бергманиса. Наверно, цепким своим умом он дошел, КТО именно и КАК именно мог распознать Ламбера в человеке, совершенно на него не похожем. Потом обратился все-таки к Саттарбаеву:

— Ну допустим. Допустим, что это так и есть. А остальные кто? Родственники?

Он еще и шутит. Хороший человек. Однако старший лейтенант Саттарбаев, хорошо усвоивший сказанное мною (главное — сказать нужным тоном), ответил быстро и уверенно:

— Рашид Мансурович, я подумал, что все эти люди могут иметь отношение к нужному нам человеку. Во всяком случае, вреда никакого не будет. В крайнем случае, отпустим, взяв с них положенный по закону штраф. Я уж не стал тащить их в отдел, потому как вы нас пригласили к себе. Все-таки они туристы из Москвы, а не наши неотесанные обыватели.

Это магическое словосочетание — «положенный по закону штраф» — произвело на подполковника Радоева именно то впечатление, на которое я рассчитывал. А расчет в данном случае был чрезвычайно прост. Так уж устроена психология любого блюстителя порядка, даже такого своеобразного, как подполковник Радоев, что каждого, кто должен заплатить штраф и не в силах отвертеться, не держат за опасного человека. Заплатит штраф!.. Наверно, на таких устойчивых, прочно засевших в психике выражениях строили свой магический прессинг дикие шаманы. Впрочем, не надо недооценивать подполковника Радоева…

— Так, — сказал он, — хорошо. Ну что ж, раз привел столько гостей, то посидим, побеседуем. А вы — вот вы! — подойдите сюда.

Он обращался к Ламберу. Вышколенный Саттарбаев тотчас же доложил:

— Зарегистрировался в отеле «Афрасиаб» как гражданин Латвии Эвальд Бергманис. Документы в порядке, я проверял.

— А эти?.. — довольно небрежно произнес Радоев, имея в виду, вне всякого сомнения, нас с Артистом.

— А эти, Рашид Маясурович, — произнес я, посчитав, что вот оно, самое время вмешаться, — путешествуют по Узбекистану с Эдом Бергманисом, по-видимому, вашим старым знакомцем, так?.. — тут я прибег к эффектной вопросительной интонации, качества которой не устыдился бы сам Артист — Семен Злотников, стоящий рядом со мной. — Нас пригласил в свой родной город мой друг Шах, Шамухитдин Джалилов, очень хороший человек. Не слышали? Вы ведь с Самарканде всех уважаемых людей знаете? Впрочем, он некоторое время уже как в Ташкент переведен. По работе. Я в его работе, честно говоря; мало что смыслю, он — сотрудник Управления госбезопасности Узбекистана. Звучит грозно, особенно для таких простых московских обывателей, как мы, но сам Шах — человек очень милый. Значит, не слыхали?

Радоев изогнул Густую правую бровь.

Сказать, что Артист взглянул на меня с удивлением, значит, ничего не сказать. Конечно, он, как и полагается первоклассному актеру; внешне почти ничем не выказал своего удивления, однако я прекрасно почувствовал, какие эмоции всколыхнулись в нем благодаря моим словам. Ничего, он или сам доймет, зачем я раскрыл одну из наших карт, или я объясню ему это позже. В более подходящей обстановке, путь и не в такой комфортабельной.

Впрочем, в тот момент я размышлял об ином. Радоев перевел взгляд на Джанибека Саттарбаева, и в моей голове вдруг по ролям разыгрался их диалог не могущий состояться на самом деле, но очень правдоподобный — с точки зрения подполковника Радоева: «Ты кого мне приволок, Саттарбаев?» — «А что я могу сделать с друзьями гэбэшника? Потом проблем не оберешься. Я подумал, что на месте решим». — «Так этот тип, которого расколола проститутка, может попробовать действовать через них!» — «А вы их обаяйте, товарищ подполковник, у вас очень хорошо получается действовать не только кнутом, а и пряником. Русские к тому же много пьют… А потом с этим Бергманисом можно будет побеседовать без помех». — «Тут рациональное зерно. Главное, чтобы этот Бергманис дал им понять, что нужно побыстрее уматывать». — «Да им дело до Бергманиса. Они к нему на хвост прыгнули, думали, что попьют и поедят на халяву Так вы и устройте, Рашид Мансурович. А что, мне с ними в отеле гладиаторские бои устраивать, что ли? Чтобы потом мне по шее надавали и выговор с предупреждением закатили?» — «Ну ладно, Саттарбаев, сейчас угощу гостей на славу В случае чего, у меня тут десять человек под рукой, так что вести себя плохо они если и смогут, то недолго».

Что ж, я практически угадал развитие радоевской мысли. Хозяин дома ухмыльнулся и проговорил:

— Ну что же, у нас всегда рады гостям. Садитесь, Юнус, Покажи гостям их места. И ты присаживайся, Джанибек.

Юнус ловко рассадил нас за столом, причем так, что Ламбер оказался изолирован от нас и, более того, мог обменяться взглядом со мной или Артистом, только вывернув шею. Зато рядом с ним громоздилась туша Радоева, а слева Юнус хотел усадить Сатгарбаева, но я, стараясь посильнее дышать вином (пил ведь немного в «Афрасиабе») заявил, что никуда Джанибека от себя не пущу, потому как с ним в гости пришел, с ним и уйду. Эта дурацкая выходка, впрочем, имела успех: лейтенант сидел со мною бок о бок и оказывался, таким образом, «открыт для внушений», как изящно выразился Артист. Я улучил момент, изловчился и шепнул Саттарбаеву:

— При мне говорить только по-русски, понял? А то… А то плохо будет, — тихо сказал я, не вдаваясь в конкретику. Я бы моги уточнить, поставив в пример участь того из «саттарбаев», что пожаловал в дом Радоева вместе с нами. Этот вот уже несколько минут храпел где-то в кладовке, Потому что еще в номере, приводя его в чувство, я дал ему воды со снотворным медленного действия. Потому и взяли с собой: не успеет ничего рассказать, заснет как миленький.

Надо сказать, что Саттарбаев оказался довольно понятливым; в особенности для узбека из сельской местности. Он пробормотал: «Все понял» — и остальное шептал беззвучно, одними губами. То ли ругался, то ли молился. Впрочем, хозяин дома уже забыл о его существовании и в данный момент уже приглашал всех не стесняться и кушать, а попутно отпускал незамысловатые шутки по адресу бедного Бахрама, который продолжал трястись и потеть…

III

Пастухов

— Эй, Бахрам-амак! А ничего у тебя к-кадры!..

Это восклицание, испущенное мощной глоткой Андрюхи Переделкина, того самого радоевского гостя в камуфляжной майке, относилось к Лии, девушке, невольно заварившей всю эту кашу Или — шурпу, если соблюдать восточный колорит. Прошло около часа с того времени, как все мы уселись за стол в роскошной трапезной подполковничьего дома, а девушку, кстати, так никто и не подумал позвать к столу Собственно, уж что-что, а это меня нисколько не удивляет. У меня был случай, когда я приехал в Шахрисабз со своей женой Ольгой, попал на виллу главного архитектора этого городишки. Городишко городишкой, а все-таки родина Тамерлана; у главного архитектора населенного пункта, состоящего из нескольких десятков домов, — вилла размером с пол Большого театра. Видать, все таланты архитектора пошли на строительство собственного особняка. Впрочем, может, это был и не Шахрисабз, а какой-нибудь другой населенный пункт или даже дачный поселок для слуг народа. На Ольгу минут десять просто не обращали внимания, как будто ее и нет вовсе, зато меня угощали всяческими блюдами, а потом отвели в сторону и доверительно предложили девочку. Когда я вежливо отказался, архитектор всплеснул руками и выдал совершенно непонятное: «А куда ж мне ее теперь девать, дорогой?»

Эту вот историю я и рассказывал Артисту когда друг подполковника Радоева, Перепелкин, заорал про «кадры». Артист, морщась, глянул куда-то в сторону, а потом спросил:

— Ты лучше вот мне что скажи. Что это ты ему ляпнул про Шаха-то… про Джалилова?

— А что такое? Я просто сказал, что мы приехали сюда по приглашению нашего друга, между делом являющегося сотрудником узбекских спецслужб. А что? Мало ли у Джалилова в друзьях ходит богатых лохов, которые по его — приглашению слетаются на восточную экзотику? Ну? Предположи!

— Только мы не очень-то похожи на лохов. Особенно — богатых.

— Так ты изобрази. Tы же у нас Артист.

…Надо отметить, у этого Радоева отменная выдержка. Вероятно, Леон Ламбер в самом деле так нужен им и может сообщить сведения грандиозной степени важности и ценности. Бесспорно и то, что браслет, снятый с руки убитых женщин, Елены Королевой и Энн Ковердейл, имел отношение к археологическим исследованиям, которые проводились в прошлом году группой Ламбера здесь, под Самаркандом. В предгорьях Аввалыка. Усвоив все это, легко предположить, в каком направлении будет развиваться возможный разговор между Радоевым и Леоном Ламбером.

— Ничего кадры, — повторил Андрюха Перепелкин, приятель хозяина дома, служивший, как я понял, в пограничниках. тут вообще не так мало русских в силовых структурах, как это принято считать в России. — Ну-ка, телка… как тебя… Ляля… Люля…

— Лия, — тихо ответила та.

— Во-во! — громыхнул Перепелкин. — А я что говорю! Бахрам-амак, ну что, подгонишь телку-то, а? До сходной цене, а то лучше в подарочном в-варианте… бесплатно т-тоись?..

Лейтенант Саттарбаев, которого я ни на секунду не выпускал из-под контроля и при этом нещадно спаивал, уже начал клевать носом. За столом, несмотря на откровенно ночной час, царило этакое размашистое, почти по-русски задорное оживление, и посторонний человек никогда не определил бы, что в этой застольной беседе, как на поле боя, схлестнулись две непримиримые стороны. Каждая ждет своего момента, своего мгновения — ударить наверняка. Сам хозяин дома, подполковник Радоев, пил немного и все больше вино, зато его собутыльники вовсю налегали на водку, и, оценивая их как возможных противников (хотелось бы, впрочем, обойтись без гладиаторских боев!), я нахожу что они уже нулевые. Зато за спиной Радоева стоит верный Юнус, да в доме, верно, есть еще люди. Даже наверняка есть. Достаточно прислушаться.

Радоев все более пристально смотрел на Леона Ламбера. Совершенно очевидно, что ему не терпится наладить разговор по душам с его «хорошим другом». Значит, нас сейчас или будут выпроваживать по-хорошему, или…

Я поднялся на своем месте, пошатываясь, В руках у меня красовался внушительный бокал, наполненный почти до краев. Я проговорил, запинаясь и время от времени глотая слоги:

— А вот я хотел бы… а? А вот я хотел бы поднять бокал за радушного хозяина, к-который встретил нас как род… родных, накормил, напоил… обля… обласкал и всячески… Одним словом…

Я предательски пошатнулся и ухватился за плечо Артиста. Этот понял мою игру с полуслова, все-таки актер по призванию!.. Он усадил меня обратно, невзирая на мое слабое сопротивление, а потом поднялся сам и сказал:

— Мой друг немного не рассчитал силы, но я с удовольствием скажу за него…

— Я сам скажу за себя!.. Дорогой Рашид Манн-сур…

Радоев оторвал взгляд от бледного лица Бергманиса, который пил много, но никак не пьянел: французу не давал забыться цепкий, невыводимый страх.

— …за него, — повторил Артист. — Я бы хотел сказать, что мы должны, понимаешь… — Дальнейшее он произносил голосом первого президента России Бориса Николаевича, сам понима-а-аешь, Ельцина. — Я, понимаешь, приехал в Самарканд впервые. И хочу сказать. Вот шта. Это, так сказать, прекрасная страна, в которой можно и должно крепить международные, понимаешь, отношения. Встретился, понимаешь, с людьми, поговорил. Подумал. И вот что решил. — За столом прыснули даже те, кто не знал голоса Бориса Николаевича: Артист есть Артист. — Предлагаю, значит, выпить. Выпить за здоровье, подполковника Радоева, а потом я приеду к моему другу Тахтумураду Керимову, президенту, понимаешь, Узбекистана, и попрошу его присвоить Радоеву… звание генеррррала, понимаешь! За хозяина дома, друзья!..

Последнее было сказано обычным голосом Артиста, и к тосту тотчас же присоединились практически все присутствующие за столом, за исключением разве что мирно спящего гостя в расстегнутом милицейском мундире да Бергманиса, который, верно уже плохо владея собой (а не от опьянения), так и остался сидеть неподвижно с бокалом в руках. Я успел поймать обращенный на французского археолога взгляд Рашида Радоева, осмысленный, трезвый и холодный. Да, хозяин хорошо владеет собой, не в пример своим многочисленным гостям. Ну что же, выпьем за его здоровье, как предложил от имени Семена Злотникова сам Борис Николаевич. Здоровье подполковнику Радоеву еще пригодится, в этом я нисколько не сомневаюсь. По крайней мере, на ближайшие пару часов.

Впрочем, к тосту за свое здоровье, произнесенному Артистом сообща со мной, Радоев все-таки присоединился. За хозяина (его семью, друзей, карьеру, потом просто за дружбу) пили еще около получаса. А потом Радоев более чем выразительно посмотрел на часы, на которых было уже два часа ночи, и более чем откровенно произнес:

— Ну что же, я думаю, всем пора бы уже и на покой. Юнус, отвезешь гостей в гостиницу. Господина Бергманиса я оставлю у себя, я хотел бы с ним поговорить, все-таки столько не виделись. Правда, дорогой? — глянул он на нашего бедного археолога, который так и остался сидеть в неподвижности с окаменевшим лицом и остановившимися мутными глазами. — А вам, друзья, отдыхать пора, — сказал он, глядя прямо на меня. — Чертов Саттарбаев, чтоб его черти взяли! Зачем столько жрать бухла?.. — Саттарбаев давно спал лицом в деревянном блюде, по краям которого размазались остатки какого-то жирного национального блюда узбекской кухни. Зря я, что ли, тратил на него снотворный препарат? — На прошлой неделе нажрался, а теперь опять вот? Допрыгается, что я его финансами греть перестану, урода. Юнус!.. Ты меня слышал?

— Да, сейчас отправлю гостей в их отель, а Джанибека отнесу в гостевую комнату наверх, пускай проспится.

— Молодец. Выполняй, — сказал Радоев. Говорил он совершенно свободно, не таясь, совершенно нас не стесняясь. Это подтвердила следующая фраза: — Эти тоже набрались здорово. Голосом Ельцина говорят… артисты.

— Ельцин в прошлом году у них ушел в отставку, — доложил Юнус. Оказывается, он тут еще и на политинформации подвизался! Универсальный молодой человек. Нужно взять его на заметку. Особенно если он в самом деле будет усердствовать в выполнении хозяйских поручений и попытается доставить нас с Артистом, Бахрамом и Лией в «Афрасиаб» согласно распоряжению Радоева.

— В отставку? А? А, да знаю я.

Рядом со мной поднялся Артист. У него было совершенно пьяное лицо и шальные глаза, и я, знавший, что Семен практически ничего не пил, мог только лишний раз порадоваться за его сценические данные. Он пришлепнул губами и произнес, качая на ладони полупустую бутылку вина:

— 3-зачем в отставку? То есть… з-зачем в гостиницу? Я н-не хочу в гостиницу. Это… это не по-восточному, друг… м-мой. Я буду здесь ночевать! — вдруг заявил он с тем выражением, с каким булгаковский Шариков устраивал на ночлег у профессора Преображенского двух пьяных забулдыг, с которыми он сам же и набрался.

— Да мы поспим в одной комнате с… ик!.. Саттарбае-вым, — выговорил я, пытаясь подняться и вытягивая по этому поводу скатерть прямо на себя, так, что со стола на пол упало несколько приборов, тарелок и бутылок. У Юнуса сделалось непередаваемое выражение лица, из которого можно было единственно вывести, что он совершенно не желает везти нас ночью в «Афрасиаб», да еще возиться с нами, пьяными русскими свиньями, да плюс еще Бахрам и его шлюха. Эту глубокую мысль он тотчас же высказал вслух. Радоев глянул на меня, глянул на Артиста, потом махнул рукой и произнес с оттенком презрения:

— Ну ладно. Только завтра похмелиться не просите, а как проспитесь — валите в свою гостиницу кормить тамошних клопов. Бахрам, скотина, а ты что встал? А ну пшел отсюда!

Бахрам был куда более легок на подъем, чем мы с Артистом по глубокой «пьяни». Он вскочил с прытью, которую сложно было заподозрить в этом тучном, неповоротливом тельце с короткими кривыми ножками, и умчался. Свой путь Бахрам усеивал горестными неразборчивыми воплями. Общая суть их сводилась, верно, к тому, что Бахрам благодарил Аллаха за все, за все, в особенности за то, что он, несчастный Бахрам, так легко отделался.

Про оставшуюся у Радоева Лию он, само собой, и не вспомнил. Впрочем, уважаемого портье можно понять: в самом деле, не обязан же он помнить о каждой шлюхе…

C помощью Юнуса и пришедшего ему на помощь молчаливого узбека с таким складчатым лицом, что на нем не было видно узких, как щелки; глазок, гостей стали разводить на ночлег. Мы с Артистом оказались наиболее транспортабельными, более того, мы даже помогли Юнусу дотащить до отведенной нам комнаты лейтенанта Саттарбаева. Этот, несмотря на свою относительную худобу, оказался тяжел, как связка железнодорожных рельсов. Спиной я чувствовал, как смотрит нам вслед Леон Ламбер оставшийся вместе с Лией в гостиной. Главное, чтобы Ламбер не волновался сверх меры — нервы у него, это совершенно очевидно, не в порядке…

Уже в комнате, бросив Саттарбаева на диван, мы с Артистом переглянулись и, хоть ситуация к тому и не располагала, расхохотались.

— Честное слово, смешные люди эти менты, — объявил Злотников, — думают, что они совершенно безгрешны и каждый их поступок, даже идиотский, истина в последней инстанции. А такой просто вещи, как пистолет и передатчик, найти не могут! Ты ведь пронес пистолет, Пастух?

— Конечно. Этому Юнусу только коров за вымя щупать, а не нас обыскивать. А что у тебя с передатчиком?

— Полный порядок, — сказал Артист, — сейчас послушаем нашего казачка французского. У него такой дурацкий вид, что едва ли Радоев станет обыскивать его на предмет «жучков». А зря…

— Дурацкий… — откликнулся я, — у тебя у самого какой вид? Еще речь голосом Ельцина произносил, гм…

— Зато нас оставили на ночлег, — тоном, не терпящим возражений, отозвался Артист, — причем, что замечательно, оставили безо всяких эксцессов. А я, надеясь на лучшее, рассчитывал на худшее…

— Опять какая-нибудь цитата?

Артист загадочно улыбнулся и стал настраивать передатчик. Я произнес:

— Ну что же, шутили достаточно, лора перейти к серьезной работе. Тем более что все идет без сучка без задоринки. Едва ли в этой комнате есть прослушивающие устройства… и…

— Ну что ты, в самом деле, Пастух, — отозвался Артист даже с оттенком легкой укоризны, — какие там еще, к шайтану, подслушивающие устройства? Ты же не на секретной базе ЦРУ, а в доме у обычного мента, к тому же узбекского, к тому же зажравшегося и обнаглевшего от собственной безнаказанности. Нет, я не говорю, что нам нужно его недооценивать. Все-таки он человек довольно неглупый, иначе не стал бы тем, кем является на данный момент. Но ничего особенного я в нем не вижу… Так. Готово.

Из разговора подполковника Радоева с Бергманисом (он же — Леон Ламбер), при участии Лии Галимовой, проститутки из самаркандского отеля «Афрасиаб»:

Радоев. Ну что же, ешьте, берите, что по душе. Наелись, что ли? Ну тогда можно будет и поговорить. Есть у меня к вам, уважаемый господин Бергманис, несколько вопросов. Хорошеньких таких вопросов, не я один ими интересуюсь, а много, много уважаемых людей беспокоятся. Вы можете по собственной воле, без нажима, ответить на эти вопросы, снять с себя тяжесть… зачем носить в себе такое, а?

Ламбер. Что вы имеете в виду? Что я ношу в себе? Что-то… я не совсем вас понимаю, вот.

Радоев. Да ничего страшного, ничего страшного, я вас для того сюда и пригласил, уважаемый, чтобы все, что вам непонятно, разъяснить, растолковать. А вы, надеюсь, окажете хозяину дома ответную любезность. Это же так просто — доверительный разговор, хорошее вино, откровенность за откровенность… А ты, девушка, там не стой. Иди сюда. Я тоже тебе вопрос задам. И не надо делать такого испуганного лица. Я тебя, в конце концов, казнить не собираюсь и пытать тоже. Иди сюда.

Ламбер. Видите ли, уважаемый…

Радоев. Вижу. К тому же я не только вижу, но и знаю, что в ноябре прошлого года вы, уважаемый, были здесь, в Самарканде, во главе археологической партии. Копали что-то в предгорьях Аввалыка. Там интересные места, живописные, древностей можно много нарыть… Впрочем, что я вам про древности рассказываю? Тут вы мне сто очков вперед дать можете, как это говорится. Ну так дайте. А я послушаю.

Ламбер. Не понимаю, чего я могу вам дать. Не понимаю, и….

Радоев (перебивая и уже далеко не так вежливо). Нет, ну ты прав, уважаемый, на все сто процентов прав. Дать — это не по твоей части, дать — это по ее части, это она у нас сладким местом торгует и под пухлых иностранцев укладывается. Ну ты, девка, говорю тебе, иди сюда! Она тебя расколола, почтенный, даром что ты харю свою перекроил, и девка ведь права оказалась. Я тут, пока мы пиршествовали, велел вынуть из-под твоей руки стаканчик с отпечатками твоих пальцев да дактилоскопировать. И что бы ты думал? Пальчики твои полностью совпали с отпечатками некоего Леона Ламбера, французского археолога, о котором я тебе тут толкую! О тебе то есть! Как это у вас говорят в Брюсселе: шерше ля фам? Ищите женщину? А тут баба тебя сама нашла, да так сработала, что мои урюки год копали бы и не накопали о тебе столько данных, сколько она за один перетрах сняла.

Ломбер (потерянно). Столица Франции — Париж, а не Брюссель.

Радоев. Вот я тебе о том и толкую, милый. Ты у нас ученый, а не я. Так что ты, а не я будешь на вопросы отвечать, понял? И не надо мне тут травить, что ты в автокатастрофе память потерял, или еще что такое!

Ломбер. Однако это именно так. Когда я очнулся в больнице, я даже не помнил своего имени. Только потом мне сообщили, что я подданный Латвии Эвальд Бергманис.

Радоев. А, продолжаешь в ту же дудочку дудеть? А ты понимаешь, рожа, что я могу с тобой сделать? Я больше скажу: я уже из тебя все твое французское дерьмо вытряс бы на раз-два, когда бы не было указаний расспросить тебя нежненько, без увечий. Уважаемые люди просили меня поговорить с тобой по-хорошему, по-дружески, а ты продолжаешь упрямиться, гнуть из себя неизвестно что. Ну хорошо. Лия, скажи, этот был в прошлом году в ноябре? Он жил в «Афрасиабе»? Скажи первый и последний раз, и свободна!

Лия. Я сначала думала… Только он… Я не знаю, но мне кажется…

Радоев. А тебя на хор не ставили за гнилой базар?

Лия. У того лицо было другое, но…

Радоев. А задницу никогда зашивать не приходилось и челюстью вставной пользоваться для большого ублажения клиента ртом? Так мы тебе мигом все это устроим, сучка!

Лия. Так — он, а лицо… не его лицо… Но я его узнала. Он. У него даже руки… такие руки, я таких рук больше ни у кого не видела…

Радоев (сквозь зубы). Пошла отсюда. Юнус, забери ее. Если хочешь, можешь оттрахать, только не сильно увечь, а то вдруг с ней поговорить дополнительно захотят… уважаемые люди. Подтверждение затребуют. Хотя после снятия «пальчиков» какие еще подтверждения нужны? (Звук захлопывающейся двери: это вывели Лию.) Ну что же, теперь можно поговорить наедине, как мужчина с мужчиной. Ламбер, перестань валять дурака. Нам нужны точные сведения о том, где ты спрятал ценности и где ты спрятал товар. Кроме того, нужно знать, куда ты вывез оборудование. Я не знаю, зачем понадобилось археологическое оборудование, но если требуют, значит, надо. Те два ящика, которые ты и твой напарник забирали из моего подвала в начале ноября прошлого года. Понял? Ценности, оборудование и товар — вот что интересует меня и еще кое-кого. Думаю, имен тебе называть не надо, ты и сам прекрасно знаешь, о ком я. Ведь правда?

Ламбер. Ну хорошо. Я вижу… я вижу, что вам в самом дело это важно. Если «пальцы» совпадают… извольте, я готов признаться, что я в самом деле Леон Ламбер, французский археолог, и что я в самом деле мог побывать здесь в ноябре прошлого года. То есть я знаю, что я тут побывал. Но видите ли, какое дело… Тогда, в декабре прошлого года в Москве, на меня было организовано покушение. Я не знаю, кто это сделал. У меня были подозрения насчет того, что это — Голованов.

Радоев. Голова? Покушение? На тебя? Да в своем ли ты уме, Ламбер? Да кто ж позволит Голове организовывать на тебя покушение? Ему что, жить надоело, что ли? Да тронь он тебя хоть пальцем, с него бы башку сняли. Я не знаю, что с тобой так носятся, по мне, ты и копейки ломаной не стоишь, не говоря уж о том, что ты накопал и заныкал. Ценности, э? Большие, верно? Тут шли слухи, что ты отрыл ни больше ни меньше — гробницу жены Тамерлана, любимой жены! И теперь творится под Аввалыком такое, что впору спрашивать… у дэвов, шайтан их возьми!

Ламбер (отбрасывая осторожность). Если я, по вашему мнению, копейки ломаной не стою, что ж вы со мной так церемонитесь? А я вам вот что скажу, господин Радоев. Не знаю, кто сорвал тормоза на моей машине — тогда, в Москве, в декабре. Не знаю, из-за кого погибла моя любимая женщина. Только мне в самом деле кажется, что людям лучше не соваться во все это варево. Вы ведь, я слышал, тоже побывали под Аввалыком — там, где я, по вашим уверениям, отрыл огромные ценности, относящиеся к древней царице, жене самого Тамерлана? И что? Говорят, впечатления были незабываемыми? А?

Радоев. Черт бы тебя побрал! Что ты мне втюхиваешь, если с руки твоей бабы сняли золотой браслет, какой за деньги не купишь, ни в каком ювелирном не купишь, а? Я не знаю, кто там сорвал тебе тормоза, только меня это ну совершенно не касается! Мне нужно знать, где товар и где ценности! Все! И если ты будешь продолжать в том же духе, придется тебя перевести в подвал на куда менее выгодные условия, а потом будем ждать, пока приедут большие люди и попросят тебя об откровенности понастойчивее.

Ламбер. Красиво говорите, товарищ подполковник. Особенно для милиционера. Только вот я вам что скажу. Я — не помню. Я ничего не помню. У меня фрагментарная потеря памяти, я мало что сохранил из воспоминаний своей прежней жизни. Такое не только в кино бывает, поймите. Возможно, я рассказал бы вам все, что вас интересует, мне, быть может, и незачем за это цепляться. Рассказал бы, чтобы вы от меня отстали. Да только ничем не могу помочь, вот так.

Радоев. Значит, говорить не хочешь.

Ламбер. Мне нечего вам сказать. Я даже не понимаю, о каком товаре идет речь.

Родосе (зловеще). Н-не понимаешь?

Ламбер. Ну, если с ценностями можно что-то вывести логическим путем — археологические артефакты, драгоценности, отнятые у земли… то с этим вашим «товаром» — полная тьма. А про оборудование в двух ящиках, которое я якобы вывез из вашего дома, — тут вообще ничем помочь не могу. Ничего такого за собой не числю. Я правду говорю, не сверкайте вы так на меня глазами.

Радоев. Ты что, решил со мной в дурачка сыграть? Так это плохая игра. Я тебя наизнанку выверну, а потом снова вверну, чтобы к приезду боссов ты был свеженький и готовый к употреблению, как молочный барашек. Ты лучше меня должен знать, о каком товаре идет речь. Только не строй из себя целку, архитектор! Тебя же Голова курировал, так? Курировал. Ты его кинул, так? Кинул. Только ты не его одного кинул, ты и самого Эмира кинул, и даже самого Арбена Гусеницу, ты, тля. Из-за какого-то жалкого урода, который роется в могильных холмах, столько проблем, столько вони… столько шума и пыли! Ты что?.. Ты кем себя возомнил? Хоть понимаешь, против какой машины ты высунуться пытаешься? Огромное, налаженное дело, транзит!.. Ну, сучара!

Ламбер. По всей видимости, у вас в моем отношении в самом деле очень четкие инструкции. Иначе, будь ваша воля, вы меня… в самом деле… уже в мелкий винегрет порубили бы.

Радоев (тяжело дыша). Ладно. Я тут на тебе кое-какие свои методики сейчас испробую, надеюсь, наверху на меня не в претензии будут. К тому же о том, что я тебя обнаружил, мало кто знает. Могу тебя и не отдавать. Или… или скажу; что в таком виде тебя и обнаружил. Видок у тебя плачевный будет… А что? Так и поступлю. А потом скажу Эмиру, что, дескать, какие-то твари измывались над ценным кадром. Над тобой то есть. И никого не будет, кто мои слова опроверг бы. Бахрама и его бляди завтра же в отеле не станет. Твоих дружков мы еще пощупаем, проверим на всякий случай, как проспятся. Может, они тоже чего знают Ведь вспомнил же Мозырев, начальник твоей археологической партии, что ты пропадал куда-то дня на два с неким дехканином. Того дехканина позже нашли под скалой, он оттуда упал и шею себе сломал. Между прочим, как раз с этим дехканином ты и забирал два ящика с оборудованием. Грузил на внедорожник. Интересно, правда?

Ламбер. Не понимаю, к чему вы все это говорите.

Радоев. А всего лишь к тому, что тот дехканин, Ислом, был у тебя в советчиках и подручных. Много чего насмотрелся. Мог проболтаться. А потом, когда стал тебе не нужен, вдруг почему-то упал с кручи и шею сломал. А ведь мог умереть в собственной постели от старости, да и пора бы уже — все-таки семьдесят лет ему было. Так что местонахождение товара и золота только тебе известно теперь, вот что! Молчишь?.. Ну хорошо. Молчи, молчи, уважаемый… Юнус! Юнус, иди сюда! Юнус, где ты?

Ламбер. Заснул ваш Юнус..

Родоев. Юнус никогда не заснет, пока я не скажу ему «отбой»! Юнус — бывший боец спецназа… Да что я тебе вce это рассказываю, бля!

Ламбер. В самом деле…

Радоев. Юнус, да иди сюда, где ты там провалился? Телку дрючите, что ли, уроды? Ну всех поувольняю… бойцы! Юнус! Звонить, что ли, на мобилу скотине… Але! Юнус, отвечай, что ли! Что за ерунда?

Молчание…»

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЭРКИН, РИСОВАЛЬЩИК СМЕРТИ

I

Пастухов

— «Столица Франции — Париж, а не Брюссель», — донесся из передатчика голос Ламбера, и Артист невольно искривил губы:

— Наш француз и тут в своем репертуаре: поучать, развлекая. Как Дюма. Или Жюль Верн там… Ох, солоно ему придется. Радоев — мужик жесткий, хватка чувствуется.

— Ничего, — отозвался я, — пусть потерпит. В конце концов, ситуация под нашим контролем. Конечно, люди у Радоева не пальцем деланные, но, сам понимаешь…

— Ты хотел сказать, что нам не чета, — резюмировал Артист.

— Любишь ты похвалиться. Лучше слушай, о чем они говорят.

— А ты?

— А я пойду проясню диспозицию. Чтобы в голове был четкий план дома… Ну ты понимаешь.

— Ясно, — скупо отозвался Артист. — Если что…

— Если что — действуй по обстоятельствам, а я подключусь, — ответил я. — Хорошо бы, конечно, если бы обошлось без этих «если что».

Я посмотрел на лейтенанта Саттарбаева. Незадачливый Джанибек лежал на спине и испускал звучный, здоровый храп, из угла рта текла слюна. Будет дрыхнуть до утра, а потом еще целомудренно спросит, кто мы, собственно, такие и что делаем с ним в одной комнате. Если, конечно, к утру мы еще ОСТАНЕМСЯ здесь. Я потянулся всем телом, разминая мышцы, и, бесшумно приоткрыв дверь, выскользнул в коридор. Темно. Светильники на стенах потушены. Я знал, что лестница вниз, в гостиную, где в данный момент до сих пор находились Радоев, Ламбер и Лия, находится в самом конце коридора, если свернуть направо. Я глянул в ту сторону, где должна быть лестница. Потом оглядел левое крыло коридора. В конце его (по левой же стороне) я увидел неплотно прикрытую дверь, из-за которой в неосвещенный коридор выбивалась полоса яркого света и слышались голоса. Один из них, по всей видимости, принадлежал Юнусу, охраннику Радоева, а второй…

Женский? Лия? Но она, кажется, должна быть в гостиной. С Радоевым и Леоном Ламбером. Хотя кто сказал, что в этом доме только одна женщина и это — Лия? Радоев привык жить на широкую ногу, совсем не по-подполковничьи, скорее уж — как азиатский чиновник средней руки при каком-нибудь визире падишаха. Так почему бы чиновнику визиря не иметь и гарем? Я насторожил слух и тут ясно услышал, что высокий голос произносит слово: «…смерть». Я направился к приоткрытой двери, не отрывая взгляда от полосы света, выбивающейся из комнаты. Мягкая ковровая дорожка, подобными которой изобиловал дом Радоева, совершенно скрадывала шаги, и мне не составило труда достигнуть двери без единого звука.

Я коснулся плечом стены и заглянул в щель между косяком и торцом двери.

Нет, не женщина. Высокий голос принадлежал вовсе не женщине. Странная, странная сцена развернулась перед моими глазами. И особенную окраску ей придавало то, то главную роль в ней играл ребенок.

Мальчик лет около десяти, маленький, стриженый, с широко поставленными черными глазенками. Он стоял перед рослым Юнусом (да, это был именно Юнус) и смотрел совершенно спокойно, даже с интересом, на то, как охранник Радоева оживленно жестикулирует и говорит хрипловато, тяжело, с придыханием. Конечно, я не понял бы, о чем толкует Юнус, потому как он говорил по-узбекски. Я немного понимаю тюркские языки, благо в свое время достаточно бывал в Турции и изучал турецкий язык, а турецкий очень похож и на узбекский, и на таджикский… Но чтобы понимать Юнуса, говорящего быстро, яростно, нужно было знать язык несравненно лучше.

Тут он словно услышал мои мысли, потому что перешел на русский:

— И если еще раз я увижу или услышу что-нибудь наподобие, я тебя, щенка, возьму за ноги да башкой об стенку. Понял, скотина?

— А папа? — моргнув, спросил мальчик. — Как же папа, что он скажет?

Юнус выдал длинную фразу по-узбекски, из которой я с трудом уяснил, что папа будет только рад, если с его идиотом-сыном поступят таким замечательным образом, и что он только вознесет молитву Аллаху, когда тот всемилостивейше избавит его от такой обузы. Потому что само наличие в доме такого дурака, как он, щенок, позорит его достойного отца, прекрасного и умного человека. Так. Кажется, я начинал понимать. Этот мальчик — сын Радоева. Сам подполковник, помнится, о нем упоминал за столом, когда говорил, что его сын всегда подает ему в бассейн вино и закуски, причем так ловко, прямо как собака. Вот такое Милое сравнение. Но если Радоев говорил достаточно сдержанно, все-таки, вокруг гости, да и речь идет не о ком-нибудь, а о родном сыне, — то Юнус в выражениях не стеснялся совершенно.

Я хотел уже было идти — взаимоотношения сына хозяина дома и Юнуса меня трогали мало, слишком далеки они были от основной причины моего присутствия в этом доме. Но буквально через несколько секунд оказалось, что все тут не так просто…

Сначала я услышал задушенный писк. Мальчишка, больше некому. Потом что-то упало и разбилось, и до меня донесся короткий, словно птичий, крик, в котором, однако же, удалось различить слова — русские слова:

— Они все равно убьют тебя, Юнус! Вы… вы все прокляты!..

В ответ Юнус отвечал что-то так быстро и неразборчиво, на узбекском, что я не понял ничего совершенно. Потом тугой, упругий звук вспорол воздух, следом послышался тупой, как колуном по пробке, стук, и все затихло. По моей коже вдруг пробежали мурашки. Нет, большая часть моей биографии не располагает к чувствительности. Hо этот звук — похожий на звук спущенной тетивы — я знал, очень хорошо.

Именно так вспарывает воздух нож, брошенный резко, умелой, сильной рукой. А стук — это когда лезвие входит в дерево. Очень просто.

Я вернулся к двери и, глянув в щель, увидел омерзительную картину, давно не видел ничего тошнотворнее. У, дальней стены, прижавшись спиной к деревянной панели, стоял мальчик, сын хозяина. Стоял? Нет, висел, его руки были связаны над головой крепким узлом, а сам он был подвешен к крюку, намертво ввернутому в потолок. Он чуть покачивался, и, когда его заносило то вправо, то влево, из-за его спины выглядывал край какого-то большого рисунка, выполненного, кажется, акварелью. Моя дочь тоже любит рисовать акварелью, хотя это в основном беспомощная, трогательная детская мазня.

Из рисунка у самого плеча мальчика торчал метательной нож.

Юнус стоял в трех метрах от мальчишки и держал в руке еще один точно такой же нож. В зеркальной панели, вделанной в боковую стену, была видна кривая усмешка, оскаливающая его белые зубы. Да он под кайфом, что ли?.. Это надо же додуматься до такой мерзости — подвесить к потолку маленького ребенка и кидать в него метательными ножами, причем с минимальным зазором между лезвием и контуром тела! Да еще делать это не где-нибудь, а в доме отца мальчика! Они что тут, совсем не в своем уме?!

Юнус между тем говорил — медленно, как вычитывал, и словно нарочно для того, чтобы я его лучше понял, то есть по-русски:

— Гаденыш ты, гаденыш. Недаром наши говорят, что ты замешен на помете жабы или змеи. Да и отец твой, Рашид Мансурович, сомневается, что ты — его сын. Наверно, твоя мать, шлюха, нагуляла тебя от какого-нибудь сраного русского, их много тут ошивалось раньше! — Нож свистнул в воздухе, впился в дерево рядом с левым ухом мальчика. Я застыл как завороженный. — И парни говорят, что у тебя недобрый глаз. Рисует он, сука!.. Что ты там рисуешь? Лучше бы ты сдох, честное слово. Ты нам неудачу наговариваешь, приманиваешь ее, урод!

Нет, Юнус в самом деле был под кайфом. Ну и ну! А я уже было похвалил Рашида Радоева за разборчивость в подборе людей. Впрочем, каков поп, таков и приход.

— А если у меня сейчас дрогнет рука, — продолжал «вычитывать» Юнус, — то твой палаша еще выпишет мне премию и сделает представление на звание капитана, вот так. Потому что я выполню то, о чем он давно мечтает, но никак сам не решится. Хотя и чует, что ты сын кишлачной шлюхи и задроченного русского козла, а вовсе не Рашида Радоева!

Нож свистнул в воздухе, мальчик вздрогнул всем телом, и лезвие пришпилило к деревянной панели его рубашку. Наверно, третий по счету нож задел тело, потому что ткань окрасилась кровью, а мальчик скрипнул зубами. Но он не крикнул, тем более не заплакал. Он только закрыл глаза, а Юнус облизнул губы, наверно, готовился продолжать свой замечательный монолог. Я рывком распахнул дверь. Юнус, верно, вовремя увидел мое отражение в том самом зеркале, в котором я видел его лицо, потому что он молниеносно развернулся и швырнул нож в меня. Утверждается, что, когда кидают подобный метательный снаряд с расстояния менее чем в пять шагов, уклониться от него невозможно. Но это, конечно, если нож направляет умелая, должным образом набитая рука. Я успел уклониться. Нож пробил насквозь филенку двери и прочно застрял в ней. Юнус оскалился и проговорил:

— А-а, я так и знал, что вы только притворялись пьяными, а на самом деле пробрались сюда вместе с этим французом, который строит из себя дурачка. Я говорил хозяину, только он не стал меня слушать: сумели вы, русские собаки, заморочить ему мозги. Видно, крепко помогает вам шайтан!

— Интересно, а кто помогает тебе, Юнус, если ты издеваешься над маленьким ребенком? Наверно, Аллах, да?

Юнус метнулся ко мне, в его узких глазах засверкала животная, ничем не ограниченная и не мотивированная ярость:

— Да я тебя!..

Я уклонился от его выпада и нанес ему мощный боковой удар в челюсть, а потом двумя мощными пинками в живот отбросил на пол. Юнус изогнулся от боли, но смотрел не на меня: его глаза были прикованы к мальчишке, он даже выкрутил шею, чтобы лучше видеть ребенка, подвешенного к потолку Глаза у Юнуса были совершенно сумасшедшие, и не оставалось никаких сомнений, что он побаловался наркотой, и недурно так побаловался.

— Ты… ты за кого заступаешься, сволочь? — простонал он, и эти слова адресованы были уже явно мне. — Этот гаденыш… его давно нужно утопить, а Рашид заставляет его таскать вино и закуски себе в бассейн! Не удивлюсь, если в один день Рашид утонет… вот этот щенок наколдует.

— Ты что такое несешь? — сказал я. — Совсем, что ли, крышу сорвало, болван? Ты что же это в ребенка ножами кидаешься? Тут тебе цирк, что ли, обезьяна узкоглазая?

Юнус зло сощурился, словно подтверждая делом данную ему характеристику касательно «узкоглазости», и выговорил:

— Если бы это был нормальный ребенок, я, быть может, и не стал бы. И ты вообще не лезь не в свое дело, скотина!.. — вскинулся он и тотчас же получил удар в переносицу. Бил я на совесть, потому Юнус с силой стукнулся затылком об пол и вырубился. На лице начал наливаться полновесными, насыщенными красками добротный такой кровоподтек. Я же, подойдя к мальчишке, одним взмахом перехватил веревку, на которой его подвесил к потолку добрый дядя Юнус, и поставил на пол. Мальчик склонил голову, на меня не смотрел, растирал онемевшие запястья, на коже которых пролегли довольно глубокие красные полосы. Ну и сволочь этот Юнус!.. Что уж говорить о заботливом отце, подполковнике Радоеве, в доме которого так издеваются над собственным его сыном, а дело до этого есть только какой-то «русской собаке» — мне, Сергею Пастухову?

— А что это он так на тебя накинулся? — спросил я. — Эй, мальчик… ты меня слышишь?

Ответ последовал не сразу, но был настолько неожиданным, что окупил все мгновения неловкой паузы:

— Да уж конечно. Я его понимаю, дядю Юнуса. Он просто не хочет умирать, вот и разозлился. Я бы на его месте тоже разозлился.

Он поднял на меня свои черные глазенки и с интересом стал приглядываться. В его облике было что-то от собачонки, принюхивающейся к человеку, только что прикормившему ее с руки.

Я даже несколько оторопел, услышав слова этого маленького человечка:

— То есть, как это? Не хочет умирать, потому и разозлился. Я вот тоже не хочу умирать, да только не злюсь, как он.

Он склонил голову к плечу и сказал, выговаривал русские слова с легким, неуклюжим таким смешным акцентом:

— Да ну. Ты — другой. Тебе еще не скоро умирать. А дядя Юнус увидел, что я его пририсовал рядышком с чудищем, вот он и разозлился. Боится, что скоро умрет, вот он на меня и рассердился. А я на него не обижаюсь.

Он говорил это очень спокойно, тонким, тянущим слова голоском, но у меня мороз пробежал по коже. Я спросил:

— Как тебя зовут?

— Эркин, — ответил он. — Эркин. Я очень люблю рисовать. Но я же не виноват в том, что меня не любят за то, что я люблю рисовать. Ведь правда, не виноват? Потому что я рисую только то, что правда, а папа и другие меня за это не любят. Папа заставляет меня плавать и приносить вино и всякую еду, а я не люблю плавать, потому что вода… она такая… мокрая. И я не люблю ручьев и рек. А ты любишь рисовать?

На этот вопрос я не ответил. В тот момент, когда я задавал его, мой взгляд коснулся деревянной панели, к которой прислонялся спиной мальчик Эркин, когда висел, подвешенный к потолку. К этой панели был прикреплен рисунок, тот самый, край которого я видел, когда Эркин еще закрывал его своей маленькой спиной. Между тем рисунок был вовсе не маленький, от края до края не меньше шестидесяти сантиметров, и еще полтора метра в высоту. С первого взгляда казалось, что бумага покрыта какими-то аляповатыми пятнами, слабо складывающимися в единое целое… но, приглядевшись, я почувствовал, как холодеют мои ноги и врастают в пол.

Мало, мало на свете такого, чего бы я испугался. Но сейчас мне стало по меньшей мере жутко. Потому что с бумаги, с еще влажной акварели, расписанной детской рукой, на ценя смотрела жуткая рожа, уже несколько раз являвшаяся мне в кошмарных снах. Бурые пятна слагались в очертания страшной рожи, пылал яростью красный глаз, а длинные, широко расставленные руки, Густо поросшие бурым волосом, бугрились мощью. Руки эти с громадными когтями не пустовали, в них была окровавленная человеческая голова, размалеванная алым. Портретного сходства не было почти никакого, но я тотчас же понял, что оторванная голова принадлежит Юнусу. Доброму дяде Юнусу, который только что швырялся ножами в юного рисовальщика, изобразившего его смерть. Смерть фантасмагорическую и жуткую, но ведь что-то стоит за тем, КАК Юнус отреагировал на этот рисунок!.. Ведь так?

— Ведь так? — повторил я вслух, а потом, ткнув пальцем в изображение жуткого дэва, почти такой же кошмар, что во плоти видел и осязал я в тутовой роще под Аввалыком, спросил: — Это… это что ты такое нарисовал?

— Только не ругайте меня, — быстро сказал Эркин и отскочил к стене, и глаза его блеснули остро и настороженно. — Мне хочется рисовать, вот я и рисую. Я не хочу рисовать бабочек и ишаков, как велит папа. И не хочу рисовать дыни и арбузы, как говорит мама. Мне неинтересно. Мне интересно рисовать свои сны. И вообще все, что в голову приходит.

Он замялся и прибавил что-то по-узбекски, верно не подобрав соответствующих русских слов. «Нет, ну нарочно не придумаешь! Юный Сальвадор Дали, рисовальщик собственных снов, черт побери! — подумал я с оттенком смятения. Признаюсь, в эту минуту я забыл и о своих профессиональных навыках, и о цели своего появления в этом доме. — Нет, конечно, Восток — дело тонкое, но чтобы так…»

— Значит, дядя Юнус ругал тебя за то, что ты нарисовял его голову в руках чудища? А откуда ты взял это страшилище?

— Я его видел.

Я мотнул головой и, сглотнув, вымолвил:

— Во сне, да?

— Почему во сне? — переспросил мальчик. — На самом деле. Да я уже много раз рассказывал, но мне никто не верит. И теперь я никому не рассказываю. Потому что не поверят, и все. И тебе не расскажу.

Интересный мальчик. Никакой благодарности за то, что я избавил его от возможных раненнй, а то и смерти — ведь вон как был взвинчен этот Юнус! Никакого страха, никакого смущения, только детская непосредственность с которой он рассуждает об обиде Юнуса как это он, Эркин, изобразил его в лапах смерти, окровавленных, когтистых — примерно таких же, с какими совсем недавно вошла в соприкосновение моя спина, — еще не зажили рубцы на коже… В самом деле, есть в этом мальчике что-то жутковатое, нездешнее. Я присел перед ним на корточки и, взяв его за руку, произнес:

— Расскажи. Я поверю. Я не буду смеяться. Я тоже видел таких страшилищ. Ты где их видел? Я — в роще. А ты?

Эркин растянул губы в улыбке. Кажется, он радовался моим словам. Радовался тому, что я собрался ему поверить.

— Я еще тогда говорил папе, что ничего хорошего не получится, — заговорил он. — Когда приехали дяденьки, чтобы в земле копать. Ax-ре… археологи, — выговорил Эркин. — Они еще с собой ящики привезли. Большие. А потом пришли вот такие, — он указал пальцем на свой рисунок, и я, машинально глянув в том же направлении, снова не сумел удержаться от крупной дрожи. — Я увидел их здесь, вот у нас в подвале, — продолжал мальчик, — а потом они исчезли и больше не появлялись. И хромого я больше не видел, у него такие нехорошие глаза.

— Хромого? — переспросил я. — Какого хромого?

— Ну как же… дядя… ты что, не знаешь? Тамерлана. Он приходил один раз, спускался в подвал, а потом они с папой купались в бассейне, а я носил им вино и разные там закуски. Хромой любит дэвов. Он с ними… дружит. Папа боится хромого. Папа еще называл его… Эмир.

Тут в глазах мальчика зашевелилось что-то, очень похожее на ненависть.

— Эмир, — повторил он, а потом сложил ладони, закрыл в них свое побледневшее лицо.

Я вскочил и быстро зашагал по комнате, а зашевелившийся на полу Юнус прохрипел:

— Ты это… зря ему не веришь! — Я и не думал не верить. — Он точно так же говорил о смерти разным людям, и всякий раз был прав, скотина! Однажды пришел к Рашиду Мансуровичу один старик из кишлака под Аввалыком, дехканин. Его археологи взяли себе в помощь. — Нет, Юнус определенно под кайфом, иначе зачем ему со мной так откровенничать. — Твой дружок-археолог, у которого теперь рожу перекроили, чтоб никто не узнал, того старика взял себе в помощники, потому что старик все окрестности Аввалыка знал как свои пять пальцев. А Эркин взял да и нарисовал того старика. Лежит дехканин… лежит на каком-то камне, а шея, длиннющая такая шея, как у жирафа, вокруг того камня обвита, а камень прямо на его голове лежит!..

«Старого дехканина, случаем, не Исломом звали, а? — подумал я. — Не иначе…» Юнус пошевелился, подогнул колено правой ноги под живот и продолжал, время от времени выплевывая изо рта кровь прямо на пол, а то и на свою рубашку:

— А потом я сам нашел этого старика. Мертвого. Лежал под камнем, башку под себя подогнул, живой так не сможет… Башка вся разбита, шея сломана. Вот тебе и рисунок, бля!

— Дедушка Ислом сам виноват, — вдруг сказал Эркин, — это же не я придумал, что он упадет и очень больно расшибется.

— А эта Ковердейл, певица? — хрипел Юнус. — У Эркина, забери его шайтан, висел ее плакат. А в один день он снял тот плакат и бросил в камин. Плакат сгорел!.. Отец тогда его здорово выпорол, а дня через два сгорела сама Ковердейл — там, в Москве, в какой-то левой квартирке!

— Понятно, — сказал я, — прорицателей никто не любит. Особенно когда все сказанное сбывается, да еще так точно.

Юнус подтянул к животу оба колена, поднял голову с пола и, вытянув шею, прохрипел:

— Я вот что тебе скажу, парень. Не знаю, откуда ты такой взялся, что хочешь делать, но вот тебе мой совет: бросай это дело, уматывай, откуда пришел. Мы тут все конченые, это уж точно. Ты слышал толки о том, будто археологи, вот этот Ламбер с перекроенной харей, выпустили злых духов? Слышал? Конечно, это чушь, в двадцать первом веке в такое верить ну никак нельзя! А вот я верю… Ты там не был, а я был. И видел рожу старика Ислома, которую от страха так перекосило, что я его сразу и не узнал. Это ведь я его обнаружил, и рапорт об обнаружении я писал… Ты не видел кишлака Акдым, где вымерли все жители, сами перебили друг друга, чтобы не доставаться… н-не доставаться…

Лицо Юнуса побелело, ноздри коротко раздулись, и голова его с легким тупым звуком стукнулась об пол. Он снова потерял сознание. Я присел к нему, оттянул веко, глянул на глазное яблоко. Так. Понятно. Я повернулся к Эркину и проговорил:

— Ты, значит, в самом деле угадываешь, что будет дальше? Что, ты веришь, что археологи в самом деле выпустили в наш мир какое-то зло?

Я говорил совершенно серьезно, так, как сказал бы взрослому. В узких глазах Эркина вдруг закопошилась тревога — маленькая такая, как он сам, но такая же пронзительная. Он сказал:

— Уходи. Мне нужно ложиться спать. Ты совсем не такой, каким хочешь казаться здесь.

Наличие в комнате бесчувственного Юнуса, казалось бы, нисколько не смущало Эркина. Я бросил последний взгляд на рисунок, прикрепленный к деревянной настенной панели, и вышел из комнаты мальчика, плотно прикрыв за собой дверь. Да уж! К целой россыпи мистических особенностей этого дела прибавилась еще одна: маленький мальчик, рисующий смерть. И Юнус, казавшийся хладнокровным, выдержанным, совершенно непробиваемым человеком… Но ведь что-то подвигло его напичкать свой организм какой-то гадостью! Зачем? Снять стресс? Унять страх? Да, несравненно проще и однозначней иметь дело с нашими бандитами, с террористами, с изменниками родины или с киллерами-«важняками», чем с этими…

Я неожиданно для самого себя прянул к двери Эркина, приоткрыл ее и глянул внутрь. Механизмы самозащиты уже так настроили мой организм, что я не удивился бы, увидь я здесь и сейчас мерзкое чудовище, вышедшее из рамки рисунка и ожившее. Но нет… Мальчик рисовал на листе, пришпиленном к стене. Я видел, как он даже закусил губу от усердия, делая какую-то пририсовку. Он втянул голову в плечи и сделал несколько быстрых, отрывистых движений кисточкой, примерно таких, как если бы он ловил сачком бабочку. Потом отступил и посмотрел на свой рисунок. Я тоже мог посмотреть.

Эркин нарисовал еще одну голову. Широко раскрывшийся, словно разорванный, рот, смятенные штрихи, слагающие рисунок глаз… Мальчик в самом деле талантлив, хоть я ничего и не понимаю в живописи. Голубая полупрозрачная полоса сильно разведенной краски наполовину закрывает это новое лицо, как будто его до половины погрузили в воду.

Лицо подполковника Радоева.

II

Пастухов

«Юнус, да иди сюда, где ты там провалился? Телку дрючите, что ли, уроды? Ну всех поувольняю… бойцы! Юнус!!! Звонить, что ли, на мобилу скотине… Але! Юнус, отвечай, что ли! Что за ерунда?..»

— Не придет он, — сказал я, возникая за спиной Артиста, внимательно прослушивающего голос Радоева.

— Даже так? — не оборачиваясь, отозвался Артист. — Ты его, что ли?

— Да нет, я тут не совсем при делах. Он сам какой-то дряни принял…

— Юнус? А Радоев так хвалит его за профессионализм.

— Юнус перепуган до чертиков. Я бы даже сказал… до дэвов. Если применяться к местному колориту.

Артист обернулся:

— Ты опять за свое, Пастух? Я тебя просто не узнаю. Сильно ты, верно, злоупотреблял восточной экзотикой у своего Тахира-ака. И Юнуса этого, поди, ты же и напугал…

— Напугал Юнуса не я, а Эркин. Такой маленький мальчик, сын хозяина. Ты его видел, когда Радоев велел принести в гостиную еще вина, что ли. Вот этот Эркин и приносил.

— Ладно, — сказал Артист, — ты так говоришь, как будто этот мальчик Эркин занимает тебя больше, чем наш клиент, любезный Бергманис.

— Так оно и есть.

В темных глазах Семена Злотникова колыхнулось нечто похожее на недоумение, однако все эмоции он оставил при себе, а только сказал сдержанно:

— Я прослушал разговор Радоева и Ламбера. Конец этого разговора ты и сам слышал. В общем, наш подполковник предпочитает брать быка за рога. Предлагаю перенять его тактику и взять за рога его самого. Тем более что в целом мне все ясно. Они хотят от Ламбера сведений о местонахождении ценностей. Это мы и сами знали, что археолог нарыл какие-то золотые древности. Цены огромной, если судить даже по одному браслету, тому милому браслетику который был сначала у любовницы Ламбера, а потом оказался на обгорелой руке Энн Ковердейл. И еще они говорят о каком-то товаре. Что в здешней местности может служить самым ценным товаром?

Я передернул плечами:

— Понятно, что. Наркота. Оптовая партия. Среднеазиатский трафик, транзитом через Таджикистан и здешние места.

— Вот-вот. Особенно если учесть, что Радоев упоминал некоего Эмира, а также нашего старого знакомого, Арбена Густери по прозвищу Гусеница…

— Даже так, — без особого энтузиазма сказал я. — Ну если пошла такая пьянка, то пойдем и хорошенько потрясем этого Радоева.

Артист кивнул:

— Ну да. Учтем также, что он хотел потрясти нас самих. Вот, смотри… сейчас перемотаю запись. Вот. — Голос Радоева: «…Бахрама и его бляди завтра же в отеле не будет. Твоих дружков мы еще пощупаем, проверим на всякий случай, как проспятся…» — Будем считать, что мы уже проспались, а, Сережа?

— Да уж, — сказал я. — Выспались — дальше некуда. Идем.

Вернуться к Радоеву было делом одной минуты, даже меньше; к тому времени подполковник, правда, перешел в другое помещение, а именно туда, где находился бассейн. Радоев — чистоплотный товарищ, что, как мне кажется, вообще большая редкость для узбеков родом из предгорных кишлаков. В тот момент, когда вошли мы с Артистом, он плескался в бассейне, а двое парней стояли по обе стороны от Ламбера. Впрочем, мы пришли не одни, между нами был Юнус Я не посчитал возможным оставить его там, у Эркина. Нельзя оставлять у себя в тылу такого непредсказуемого индивида, каким я не без оснований посчитал Юнуса. Он шел, механически переставляя ноги и глядя прямо перед собой остекленевшими глазами. Не знаю, какую дрянь он употребил, но сейчас он напоминал зомби. Неисповедимы пути твои, Господи. Неужели этот хладнокровный сотрудник органов, Юнус, сознательно превратил себя в какой-то сколок с человека, в развалину — только из страха перед словами и рисунками Эркина, маленького мальчика, сына Радоева?

— Юнус! — воскликнул товарищ подполковник, переворачиваясь в воде и показывая упитанные свои бока и массивный живот. — Ты где же это ходишь? А… русских чего сюда приволок? Ты что, с ними напился, что ли? — Ну что он еще мог подумать… — Ты что молчишь, Юнус? Эй, ты!.. Я, кажется, тебя спросил, зачем ты этих сюда притащил?

— Ну, кто кого притащил, это еще спорный вопрос, — ясным, отлично поставленным своим голосом сказал Артист. — Нужно поговорить, Рашид Мансурович. А если шутить изволите, то имейте в виду: нешуточный у нас такой с вами разговор предстоит.

Радоев издал короткий горловой выкрик, двое парней, которые расположились рядом с Ламбером, восприняли это как приказ к действию и бросились к нам, что-то быстро говоря по-узбекски. Артист так ловко посторонился, что один из узбеков, наткнувшись на его ногу, полетел вверх тормашками. Второй повел себя более агрессивно и падать не стал, а протянул ко мне руки с явным намерением вытолкать взашей. Я чуть присел, уходя от его рук, и коротко, без замаха, ткнул кулаком в солнечное сплетение. Мой оппонент согнулся вдвое, и я приложил его коленом по лбу. Хорошо так приложил, синяк точно останется. Минут десять без чувств-с полежит к тому же…

Второй же узбек, несколько секунд побарахтавшись на влажном кафеле, вскочил снова. Ну тут уж Артист не стал мудрствовать и напутствовал его прямым ударом левой, которым владел в совершенстве не хуже, чем знаменитым монологом Гаева из «Вишневого сада», произносимым перед шкафом. К слову, перед командировкой в Самарканд Артист плотно репетировал этот монолог, будучи приглашен на соответствующую роль в модернистской постановке пьесы Чехова. В одном из малых московских театров.

Узбек Чехова явно не читал и от удара уйти тоже не смог, так что был опрокинут, как дырявое корыто, и без сознания растянулся на полу.

Все общение с охраной Радоева заняло не более четверти минуты.

— Ну что, господин Бергманис, как у вас протекает дружеская беседа с товарищем подполковником? — спросил я, присаживаясь на корточки на самый край бассейна. — В порядке? Я вижу, у вас тут все чинно..

Радоев был так ошеломлен, что даже забыл разозлиться. Он выпустил изо рта струю воды и выговорил:

— Вы что… уже выспались?

— И лучше выдумать не мог, — ответил ему цитатой из классика Артист. — Мы, Рашид Мансурович, еще и не ложились практически. Не идет сон, видите ли. Кошмары разные снятся. Вот моему другу, к примеру, — кивнул он в мою сторону, — привиделась какая-то жуть про какую-то нехорошую древнюю гробницу, которую потревожил недальновидный археолог и выпустил оттуда злых демонов. Дэвов, да? Дешевые сны, правда? Прямо-таки сюжет для третьесортного американского ужастика, пугать сопливых киндеров и климактерических домохозяек.

Радоев подплыл к краю бассейна и, закинув на него обе руки, выговорил:

— Так-с. Надо было послушать Юнуса. Он мне что-то говорил. Что нужно вас хорошенько проверить. Значит, провели меня, сволочи? Значит, вы с ним заодно, да? Ну ничего! — Он попытался вылезти на край бортика, но локти проскользнули, и Радоев грузно осел обратно в воду. — Н-ничего. Если Вы собираетесь выйти отсюда без моего согласия, да еще забрать… вот его!.. То ничего у вас не выйдет. Юнус, а ты что стоишь, как истукан? Ты что, совсем сдурел? — Тут Радоев зачастил и перешел на свой родной язык, так что из его последующих речений мы мало что поняли. Впрочем, уверен, что они мало чем по существу отличались от того, что уже было сказано на русском языке. Я не стал дожидаться завершения его тирады, а перебил гневный монолог короткой, веской фразой:

— Хватит. Поговорить нужно. И не зовите больше своих людей, Рашид Мансурович. Вам что, их совсем-совсем не жалко?

Подполковник Радоев некоторое время молча смотрел на меня, его глаза превратились в две узкие щелки, казалось бы источавшие живое темное пламя. Выдохнул:

— До чего ж вы обнаглели, русские собаки.

— Не надо обобщать, — сказал я. — За вашей границей вот тоже так: натворят чего-нибудь грузины, латыши, украинцы или таджики с узбеками, а все равно говорят: «До чего же эти русские обнаглели, житья от них никакого не стало!» Вот нам, русским, и приходится отвечать за всю большую и некогда дружную, с позволения сказать, семью народов бывшего Союза. Так что давай налаживать межнациональные связи, товарищ подполковник. Буду откровенен: мы тут послушали твой разговор с Бергманисом… будем называть его так, нам так больше нравится. Интересные вы темы затронули, товарищ подполковник. Уже одно то, что работник таможенного терминала, и не последний на таможне человек, упоминает имя Арбена Густери, — весьма занятно. Причем упоминаете вы Арбена Гусеницу в таком интересном контексте… В общем, можешь ничуть не сомневаться, подполковник, что мы к тебе применим все меры, которые в сфере наших возможностей есть, чтобы вышибить из тебя информацию, — грубо подытожил я. — Тепленького выпотрошим, как ты хотел проделать это с Бергманисом. Только, в отличие от Бергманиса, тебе есть что сказать. Артист! Как ты думаешь, товарищ подполковник сам все скажет, или все-таки придется повысить ему коэффициент откровенности?

— Ну если судить по выражению его лица, говорить он ничего не желает, — сказал Семен, — кроме того, он и по жизни отличается упрямством и несговорчивостью.

— Ну что же, — подытожил я. — Тогда придется воздействовать более основательно. Артист, препарат с тобой?

— Надо думать. Тем, кто меня на входе обыскивал, коров бы доить в колхозе. Я в этот дом пуд гексогена пронес бы и крупнокалиберную зенитку, а они бы и не заметили.

И Артист замысловатым движением фокусника извлек из-под одежды маленький несессер и раскрыл его, и блеснули там несколько ампул и игла шприца. Широкое лицо Радоева тяжело дрогнуло, и в следующую секунду я прянул на него и, зафиксировав его толстую шею в мощном локтевом захвате, выдернул его тушу из воды, как из земли выдергивают не в меру разросшуюся редьку. Радоев попытался было оттолкнуть меня, но я усилил нажим, он захрипел и чуть приобмяк.

— Ну вот, — отметил я, — действуй, Артист. Клиент созрел.

Но выпускать шею Рашида Радоева из захвата я все же не стал. Мало ли какие неожиданности может преподнести этот верткий, несмотря на некоторую внешнюю неповоротливость, и чрезвычайно сильный физически человек. Потому я придержал Радоева и хладнокровно пронаблюдал за тем, как Артист, перехватив руку Рашида Мансуровича, ловко вогнал иглу шприца прямо в вену на локтевом сгибе. Артист делает инъекции почти так же виртуозно, как и Док. Будь он наркоманом, цены бы ему не было среди подобной братии, главной проблемой которой является отсутствие вен.

Юнус наблюдал, как его хозяину вводят так называемую «сыворотку правды», но не делал ни малейших усилий помешать нам или вообще хоть как-то обозначить свое присутствие во всем этом… Более того, он опустился на колени, а потом и вовсе согнулся так, что коснулся лбом холодного кафеля. Судя по всему, ему было дурно: на смуглой коже проступили сероватые пятна, по лицу текли струйки пота, корпус то и дело сотрясали короткие, но сильные приступы судороги.

Между тем подполковник Радоев быстро приходил в нужную нам кондицию. У него сделалось то бессмысленное, просветленное выражение лица, которое бывает у блаженных или у пациентов психиатрической клиники после приема дневной нормы успокоительного. Мощные кулаки разжались. Он смотрел на меня приязненно и благожелательно, с таким видом, словно я должен сказать или сделать что-то чрезвычайно приятное. Препарат универсален, но он оказывает индивидуальное воздействие на каждого. Вот подполковник Радоев и выказывал свою индивидуальность. Артист окинул его внимательным взглядом и произнес довольно цинично:

— Ну что ж? Практически готов к употреблению. Нужно подождать еще пару минут, чтобы дозрел окончательно.

Леон Ламбер спросил (на совершенно неподвижном лице еле шевелились одни губы):

— Что вы ему такое вкололи? Эту… так называемую «сыворотку правды»?

— Ну, «сыворотка правды» — это просто красивое название для обывателей, — отозвался Артист. — Мы оперируем другими названиями. Собственно, термины тоже не суть важны. Если очень грубо описывать ситуацию с воздействием нашего препарата, то дело тут в следующем. Так называемые волевые центры находятся в состоянии сна, бета-ритмы уверенно фиксируются, а остальной мозг не спит, но активного сопротивления тому, кто ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ, оказать в этом состоянии не может.

— Так он, может, и отвечать вам будет не в состоянии? — продолжал спрашивать Ламбер, тревожно глядя на блаженное лицо Радоева — гладкое, безо всякого признака осмысленности. — Или все-таки не будет?

— Наверно, вы, как археолог, мало понимаете в биохимии. Да и я, уж если на то пошло, тоже, признаться… э-э! В общем, тут примерно вот так. Чтобы не отвечать на услышанный вопрос, нужна воля. Если не повреждены центры Брока и Вернике, то человек будет отвечать на задаваемые вопросы без тени сопротивления. К тому же он, вот этот товарищ, подполковник то есть, ничего не будет помнить. Потому как мы применили препарат, после введения которого кратковременная память не конвертируется в долговременную. Он блокирует синтез белка в нейронах. Грубо говоря, на все вопросы ответит как миленький и потом ни хера не будет помнить.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я мрачно. — Про центры эти Брукля и Верника?

— Не Брукля и Верника, а Брока и Вернике. Да помню вот… У меня вообще мозги этакие злокозненные… вечно запоминаю всякую чушь. Это мне еще руководитель театра нашего говорил, когда я вместо роли на репетиции два часа рассказывал ребятам свежие анекдоты, — сказал Злотников. — Ладно…

— А этот препарат… он что, дает эффект расслабленности, как вино? — продолжал спрашивать Ламбер, не отрывая взгляда от лица Радоева. — Седативное средство, нет? Я просто считал, что эти препараты — миф, вот, впервые вижу действие…

Артисту всегда нравилось умничать. Он важно поднял указательный палец и изрек:

— Я так слышал от ребят из отдела нейрофизиологи и… Это средство, которое я сейчас вколол, вообще-то набор ядов, использующихся для избирательного подавления тех или иных отделов мозга. Хитрая комбинация, а эффект всегда мощный… Ну вот. Сам посмотри, Леон. Пастух, кажется, его пора допрашивать, нашего подполковника. Тепленький…

Я кивнул и подсел поближе к хозяину дома.

— Ну что скажете, Рашид Мансурович? — мягко, медленно выговорил я, глядя прямо в глаза Радоева, раскрывшиеся до размеров, максимально дозволенных природой. — Думаю, начнем по порядку. Какие у вас указания в отношении Ламбера?

— Мне поручено найти его, и как можно быстрее.

— Кто поручил?

— Сначала Эмир, а потом лично Арбен Густери.

— Кто такой Эмир?

— Его фамилия Рустамов. Тамерлан Рустамов, он из ташкентских таджиков, в Самарканд перебрался недавно. У него большие связи, большой бизнес. Подробностей я не знаю.

— Его бизнес связан со среднеазиатским наркотрафиком?

— Да.

— Эмир давно сотрудничает с Густери? Они знакомы еще по Ташкенту, не так ли?

— Да, кажется. Я мало знаю об их отношениях. Знаю, что работают вместе, общаются. Дела общие. Но мне многого не говорят. Я же, наверно, разменная фигура.

— Всегда бы вам такую откровенность, товарищ подполковник, — не удержался от замечания Артист.

— Погоди, Семен, — остановил я. — Радоев, теперь по сути того, что ты хотел вытребовать у Ламбера. Ценности — это предположительно ископаемые артефакты, золото, которое нашел Ламбер в предгорьях Аввалыка, так? Можешь не отвечать. Золото существует, доказательством тому служит злосчастный золотой браслет в виде дракончика. Так?

— Да. Слышал, у Арбена давно была мечта найти захоронение древней царицы, которое расположено где-то в окрестностях Аввалыка, — заговорил Радоев. — Конечно, никто всерьез об этом не думал. А у Густери достаточно денег, чтобы позволить профинансировать осуществление своей детской мечты. По крайней мере, так я слышал от Эмира, а Эмир ничего просто так не говорит. По распоряжению Густери в мой дом были доставлены два ящика с археологическим оборудованием, часть же снаряжения археологи привезли с собой…

— И правда интересно, — заметил я. — Густери приходит в голову осуществить свою детскую мечту именно тогда, когда он обложен со всех сторон, когда он еле уцелел после покушения. Еле унес ноги, успев подменить себя двойником. И вот в такой замечательный момент ему как будто больше делать нечего, кроме как спонсировать археологические экспедиции, ищущие мифические сокровища Тамерлана и его жены.

— Ага, — сказал Артист, оглядываясь на Ламбера, — и оборудование в ящиках отдельно везут. Леон, а что там за оборудование такое могло быть, а?

— Потом расскажу, — отозвался тот, — точнее, предположу. Давайте лучше дослушаем, что говорит Радоев.

— Да, — сказал я, — вы правы. Ну так что там дальше с этим оборудованием, подполковник?

— Ящики привезли в мой дом, поставили в подвал. Погрузкой руководил лично Эмир…

— А Голованов тут появлялся? Голова, русский бандит из Москвы?

— А, такой… головастый?

— Да, череп у него крупный был, — с ноткой иронии отозвался я.

— Он присматривал за работами археологической партии, — сказал Радоев. — Мне кажется, они с Ламбером не слишком друг друга жаловали. Да вы вот у него спросите сами, — кивнул он на нашего француза. — Хотя если он на самом деле ничего не помнит, как говорит…

— На самом деле.

— Голованов очень неприятный человек, — продолжал Радоев, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом, — разговаривает с людьми так, как будто это не люди, а псы цепные. Если бы я так разговаривал со всеми, то выше сержанта никогда бы не дослужился и жил бы в будке, а не в этом доме.

— Оказывается, у нашего подполковника и чувство юмора есть, — удовлетворенно отметил Артист.

— Он был очень недоволен тем, что Ламбер и Ислом Пирджумаев сами вывезли ящики с оборудованием из моего подвала на место раскопок. Помню, он грозился покрошить археолога в мелкий винегрет, но что-то у него, у куратора, не срослось. А потом, как я слышал, в декабре прошлого года Голованов погиб в Москве, разбился на своем джипе. Разве вы не в курсе? Если вы в самом деле хорошо знаете Джалилова, то обо всем этом должны быть осведомлены. Между прочим, о Джалилове: у Эмира в его управлении есть свой человечек. И не поручусь, что это не сам Джалилов.

— Да ну? — Я подался вперед. — А ну-ка с этого момента поподробнее.

— А что поподробнее? Я ничего не знаю. Эмир мне ничего особенно не говорит, я его настоящее имя-то узнал по чистой случайности. Да и мало ли Тамерланов Рустамовых в Узбекистане. Вот у вас в России, что, мало, к примеру разных там… ну вот у меня сегодня пьет Андрей Перепелкин. У вас мало Андреев Перепелкиных в России?

— Да боюсь, что несколько десятков тысяч наберется Андреев Перепелкиных-то в России, — сказал Артист.

— Вот-вот! — почему-то обрадовался Радоев. — И у нас в Узбекистане то же с Рустамовыми. С Тамерланами. Эмиром может оказаться кто угодно. И человеком Эмира в Управлении госбезопасности тоже может оказаться кто угодно. Тот же Джалилов ваш.

— Отлично, — заметил я с ноткой злой иронии, — с оборудованием и с Перепелкиным все понятно. Два ящика снаряжения… Вы, видно, были еще тем археологическим деятелем, Ламбер, — повернулся я к французу. Потом снова перекинулся на Радоева, который в позе жабы, готовящейся к прыжку, сидел на краю бассейна: — Осталось выяснить, о каком именно товаре идет речь. Наркота?.. Вообще, конечно, у Густери разноплановая деятельность, и он легко совмещает любовь к археологическим редкостям с торговлей наркотиками, подо что подводит и мокру-ху в том числе.

— Есть вариант, — сказал Артист. — Под словом «товар» они могут понимать и ископаемое археологическое золото. Но мне кажется, подполковника Радоева не очень посвящают в пикантные детали. Все больше используют, а откровенничать с ним себе не позволяют. Я, например, совершенно уверен, что, ежели у него спросить, как связаться с Эмиром, он ответит, что Эмир всегда связывался с ним сам. И всякий раз — в тот самый момент, когда он, Эмир, необходим. Вот так удачно подгадывает…

— Да, так оно и есть, — подтвердил подполковник Радоев, — это правда. Эмир звонит мне сам. Иногда он наезжает ко мне в гости без предупреждения. Иногда мне кажется, что он видит меня всегда. Я чувствую, что он за мной следит постоянно… и… — Не найдя ничего лучшего для продолжения этой своей фразы, подполковник стал глупо улыбаться, и странно выглядела эта неестественная, как приклеенная, улыбка на его широком, смуглом лице, с серыми пятнами, проступившими на влажной коже.

— Понятно, — сказал я, — эффект того, что ты постоянно под колпаком. Бывает.

— Эмир мне всегда казался очень странным человеком, — продолжал откровенничать Радоев; препарат все мощнее и беззастенчивее брал его под свой контроль, — я даже больше скажу: он мне казался не совсем и человеком. Есть у него что-то такое… не здешнее. Ну вы меня понимаете? Он, мне кажется, сам это в себе любит подчеркивать. Такое…

— Какое — такое?

— Ну… дьявольское. Его зовут Тамерлан, он хромает, под его командой содержатся такие скоты, что дадут сто очков вперед даже этим… как их… которых рисует мой сын…

— Дэвам, — подсказал я и вопросительно посмотрел на Артиста: дескать, что, и далее будем продолжать насмехаться над тем, что я рассказал тогда в офисе их агентства, сразу же по возвращении из Самарканда? Тут Артист положил мне руку на плечо и, склонившись к самому моему уху, выговорил очень негромко, но внятно:

— Значит, ты продолжаешь считать, что в этом деле задействованы какие-то… — он подбирал наиболее корректное и уместное в данном случае слово, — оккультные силы?

— Я считаю, что не в зелоте и ценностях тут основная загвоздка, не более того, — отозвался я и, более не вдаваясь ни в какие пояснения, спросил у Радоева: — А что, известно ли тебе, когда именно Густери должен ПРИБЫТЬ В САМАРКАНД?

Радоев заморгал и, чуть подавшись назад (он все так же сидел на корточках на краю бассейна), не удержал равновесия и упал в воду. Сноп брызг сочной оплеухой влепился мне в лицо. Я утерся рукавом и, дождавшись, пока голова Радоева покажется над поверхностью воды, повторил свой вопрос:

— Так когда, по твоим сведениям, Арбен Густери по прозвищу Гусеница собственной персоной должен прибыть в Самарканд? А?

— По моим сведениям? — отфыркиваясь, переспросил подполковник Радоев. — Как это… по моим сведениям.? У меня нет никаких таких сведений… Нет, я разговаривал с ним по телефону… Эмир соединил… Эмир…

У меня вдруг закружилась голова, и я едва не последовал незавидному примеру Радоева, чуть не свалившись в бассейн. Он хотя бы, в отличие от меня, был не в одежде… Артист вовремя поддержал меня за локоть левой рукой. В правой руке у него был бокал с вином, куда Артист подливал из собственноручно откупоренной им бутылки. Семен Злотников успевал наслаждаться благами жизни даже в таких обстоятельствах, какие мы имели в данный момент. Я проговорил:

— Странно… Щекочет ноздри… Такой особенный запах, как будто в ноздрю засовывают свежий лепесток какого-то диковинного цветка… из местной флоры… Сорванного где-нибудь на склонах гор.

В глазах Артиста появилась тревога. Он протянул мне бокал, в котором непонятно откуда оказалась водка, и я выпил, почти не чувствуя вкуса. Более того, я вдруг поймал себя на том, что не чувствую и десен, как при анестезии, применяемой при лечении зубов. В этот момент Леон Ламбер, недвижно стоявший на месте и с каким-то детским изумлением разглядывающий бесчувственных охранников, вырубленных мною и Артистом, вдруг сделал два огромных шага и оказался возле нас. Он рванул меня за плечо и крикнул:

— Немедленно идем отсюда! Не-мед-лен-но!

Я хотел сказать, что я еще не закончил, что у меня есть еще несколько вопросов к Радоеву, на которые он должен, просто обязан ответить, и как можно подробнее к тому же. Тем более что после выпитой водки в моей голове прояснилось и исчез странный щекочущий аромат, засевший было в ноздрях. Ламбер буквально вытолкнул нас с Артистом из помещения бассейна — откуда только силы брались!.. Тем более что Артист не сопротивлялся, он неотрывно смотрел на меня, и, только когда прозрачная пластиковая дверь-купе захлопнулась за нашими спинами, отрезав легкий плеск воды, разбивающейся об бортики, Злотников сказал:

— Так. В самом деле чертовщина какая-то. Что с тобой, Пастух?

Я отстранил от себя Ламбера, слегка качнул головой и произнес с оттенком недоумения:

— И что это за пьяные выходки? Ламбер?..

— Мне показалось, что нам лучше выйти из этого помещения, — отозвался он, — а вам, Сергей, лучше снять пистолет с предохранителя. — Черт возьми!.. — вдруг вырвалось у него, и я, поймав взгляд француза, направленный поверх моего плеча, обернулся. — Ни хрена себе! Merde!

…Сквозь прозрачную панель двери все было прекрасно видно. Бассейн размером шесть на четыре, подполковник Рашид Радоев в нем, а рядышком, у самой кромки, воды, — Юнус. Юнус несколько пришел в себя и уже не сидел, а стоял у края бассейна, смотрел на воду, по которой разбегались концентрические круги от барахтающегося Радоева. Нельзя сказать, что вода эта была кристально чистой и раньше. Но тут… мы увидели, как в глубине бассейна возникло и стало разрастаться что-то темное, тяжелое, клубящееся, похожее то ли на тушу какого-то животного, то ли на подводную скалу. Но ни скала, ни подводное животное (о которых и речи быть не может в закрытом бассейне!) не могут расти, увеличиваться в размерах, как это непонятное пятно… Юнус смотрел на него, не отрывая глаз. Он замер. В ту же самую секунду Радоев выкрикнул что-то неразборчивое и, выпучив глаза, нырнул. Погрузился в воду. У Артиста, смотревшего во все глаза, вырвался возглас недоумения. Было чему удивляться… Гладь бассейна словно забурлила, на поверхность показывалась то рука, то нога, то часть тела Рашида Радоева, а ТО, что мы посчитали пятном, уже разрослось до размеров всего бассейна и окрасило воду в темно-красный, очень похожий на кровь, цвет. А может, это и была кровь. У меня уже возникла довольно убедительная версия относительно всего творящегося в этом доме и со всеми теми, кто в нем присутствует. Потому я наблюдал эту картину довольно спокойно… Зато Ламбер смотрел во все глаза, да и Артист почти коснулся лицом прозрачной панели двери, чтобы лучше видеть.

Пока мы пытались понять, отчего вода вдруг из зеленовато-голубой стала темно-красной, Юнус подпрыгнул на месте и, взревев, как раненый бык, подскочил к столику, где стояли вино и закуски, перевернул его и одним рывком выломал ножку. Оно конечно, Александр Македонский герой, а подполковник Радоев — негодяй, но зачем же мебель портить?.. Юнус, впрочем, быстро дал бессловесный ответ на этот вопрос. Ответ еще тот… Юнус улучил момент, когда Радоев вынырнул из бассейна и попытался вскарабкаться на край бортика, и с силой ударил его ножкой стула по голове. Радоев, вместо того чтобы нырнуть обратно в бассейн, уйти от ударов ополоумевшего подчиненного, продолжал висеть на бортике, удерживаясь на нем на одних руках. Юнус ударил еще раз, и полоса крови пересекла мокрый лоб Радоева. Подполковник запрокинулся назад, открыл рот, чтобы заорать, но тут Юнус перехватил свою импровизированную дубинку, взяв ее на манер копья, и со всей силы ударил обломанным концом столовой ножки прямо в рот Радоева. Да!.. Один этот удар обеспечивал подполковнику Радоеву неоднократные визиты к стоматологу, но для того, чтобы наносить эти визиты, еще нужно было выжить! А Юнус, кажется, не собирался давать своему боссу подобного шанса.

— Да он же сейчас его убьет! — рявкнул Артист и попытался было открыть дверь, но мы с Ламбером вцепились в него с двух сторон и не дали этого сделать. После чего мы стали свидетелями продолжения жуткой сцены, разыгравшейся прямо на наших глазах. Получив несколько страшных ударов по голове, Радоев все-таки сумел вылезти из бассейна, словно наполнившегося кровью. Он подставил руку под удар ножки стола, а потом перехватил ее и вырвал из руки Юнуса. Последний вдруг сел на корточки и, закрыв лицо руками, что-то сбивчиво выкрикнул по-узбекски — и тотчас же получил жуткий удар по голове. Юнус остался сидеть в прежней позе, а подполковник Радоев (жуткое, залитое кровью существо, в котором мало что осталось не только от недавнего Рашида Мансуровича, холеного, упитанного, довольного жизнью мужчины, но и от человека в целом!) раз за разом обрушивал удары ножкой стола на голову своего охранника. Юнус давно перестал сопротивляться, и только слышались в совершенной тишине короткие, глухие, чавкающие удары в размозженный череп. Увидев наконец, что Юнус неподвижно лежит ничком, подполковник уронил ножку стола, забрызганную кровью, в каком-то отчаянии мотал головой из стороны в сторону, упал на колени. Потом он перегнулся через бортик бассейна, взмахнул руками и свалился в воду.

— Фильм ужасов какой-то, — потерянно произнес Артист, — давно не приходилось видеть… такой беспричинной и глупой смерти.

— Ты хотел сказать — СМЕРТЕЙ, — поправил я.

— Что значит… — начал Артист, но тут же замолчал, потому что Радоев и не собирался показываться на поверхности воды. Когда же наконец мы снова увидели его, подполковник был уже мертв. Он неподвижно лежал на воде (если эту темно-красную жидкость язык все же повернется называть водой), с лица омыло кровь, и стало видно, как распухли его губы, посинела кожа… Глаза белые и стеклянные, зрачков не видно.

Без какого-либо волевого усилия с моей стороны перед глазами всплыл рисунок мальчика Эркина, сына того, кто сейчас плавает там, в темном бассейне, с таким распухшим, синим и страшным лицом: широко раскрывшийся, словно разорванный, рот, смятенные штрихи, слагающие рисунок глаз… Голубая полупрозрачная полоса сильно разведенной краски наполовину закрывает это новое лицо, как будто его до половины погрузили в воду.

…Все угадал Эркин, рисовальщик смерти.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

I

Пастухов

— И как должно понимать все это? — наконец сподобился выговорить Артист. — Смысл, смысл!

Он снова хотел откатить дверную панель, но я не дал ему этого сделать.

— А вот этого не надо..

— Чего, чего не надо?

— Не надо туда заходить. Пока что. Нездоровая там атмосфера, я тебе скажу, Сема. Да и нечего там делать, всех, кого можно, мы уже грохнули… Меня гораздо больше интересует система подачи воды в этот бассейн. Наверно, это где-то там, внизу.

— Система подачи воды? Не понял. У тебя что, есть какие-то предположения?.. — спросил Артист.

Я быстро взглянул на Ламбера, и он бросил:

— У нас есть предположения. Нехорошие такие предположения…

Мы выскочили из предбанника и тотчас же наткнулись на Андрюху Перепелкина, собутыльника Радоева. Этот тип, пошатываясь, шел по коридору и время от времени выдавал куда-то в пространство:

— Мансур!… Мансу-у-ур, у тебя была такая телка… ну это… типа… узкоглазая такая… с сиськами… Где он-на?..

Я толкнул пьяницу в бок и, схватив за плечо, хорошенько тряхнул. Он смотрел на меня осоловелыми свиными глазками из-под припухших век. Я крикнул ему в самое ухо, потому что, по всей видимости, он меня почти не слышал и вообще слабо воспринимал все происходящее:

— Перепелкин, где вход в подвал? В подвал, ну?

Я не думал о том, что в доме находятся и другие люди Радоева. Впрочем, все они должны были спать: время далеко за полночь. А те, кто бодрствовал, будут долго завидовать спящим. Так или иначе, но после третьего повтора вопроса Перепелкин наконец сумел ткнуть пальцем и в двух словах дать понять, что он догадывается о том, где вход в подвальные помещения радоевского особняка. Собственно, этих цеу нам оказалось достаточно. Я обнаружил люк, а Леон Ламбер открыл его с удивительной легкостью и сказал, первым влезая внутрь:

— Кажется, я начинаю вспоминать… Так легко и сразу открыл… Не удивлюсь, если я сейчас так же легко найду выключатель…

Так и вышло! В кромешной тьме Ламбер тотчас же нащупал рукой выключатель, и неяркий зеленоватый свет залил помещение. Леон Ламбер вздрогнул всем телом, прижался спиной к стене, и его лицо — наполовину неподвижное, наполовину исказившееся гримасой тревоги — стало почти уродливым. Он скосил глаза на Артиста и медленно выговорил:

— Семен, скажите мне, что хоть вы не верите в дэвов. Я понимаю, что для вас это может звучать глупо… но вы сами только что видели. Как два взрослых человека ни с того ни сего убили друг друга. И что, если на самом деле там был кто-то третий… Ведь вода в бассейне стала цвета крови, верно?..

— Ничего, — сказал Артист, — бассейн не такого уж большого объема, кубов пятьдесят, так что часа за полтора вода обновится.

— Да я не о воде, нет, хотя и о ней тоже есть что сказать…

— Да тише вы, — с досадой сказал я, вынимая пистолет, — если системы водоснабжения бассейна находятся здесь, в подвале, а больше им находиться негде, то у нас есть шанс обнаружить…

— Обнаружить — что? — жарким шепотом перебил меня Ламбер. — Точнее — кого? КОГО вы намерены здесь обнаружить, господин Пастухов?

Я не ответил, вполголоса сказал Семену:

— Поднимись, проверь, что там в доме. В случае чего — улепетываешь.

Семен кивнул и исчез, а я стал продвигаться по бетонному коридору, по обе стороны которого располагались два ряда железных дверей. Ламбер пошел за мной. Я оказался прав: вся система оборотного водоснабжения бассейна была смонтирована именно здесь, в подвале. Я достаточно легко сориентировался, ища ее. Ламбер следил за моими действиями по осмотру фильтров грубой и тонкой очистки, проточного водонагревателя, магнитного фильтра и собственно насоса, закачивающего воду. Признаться, все было оборудовано на весьма приличном уровне. Наверно, стоимость только одного комплекта оборудования для этого бассейна равна доходу обычного подполковника за несколько лет.

— Так, — сказал я, — очень хорошо. Все мои предположения провалены с треском. Интересный тут вообще подвал…

— Какие предположения? — жадно спросил Ламбер. Только сейчас я заметил, что он бледен и трясется всем телом, хотя тут вовсе не было холодно. Что же, бедного француза можно понять: за последние полгода его изнеженной французской натуре пришлось пережить столько грубых сюрпризов, преподносимых варварской жизнью на Востоке… Бедняга. Нет, мне совсем не было его жалко. Жалость вообще чувство, несовместимое с профессионализмом… Что-то я сегодня не в меру склонен к разглагольствованиям. Этого за мной не наблюдалось никогда. Я сказал:

— Ладно… Скажите, Леон, а что может входить в комплект снаряжения для археологической экспедиции?

— Что? — встрепенулся он. — Комплект снаряжения… для археологической экспедиции? Ах да. Те два ящика, которые я, по уверениям Радоева… Радо… сам и забрал из этого подвала. Что там могло быть? Да, собственно, в археологической экспедиции не так уж много производственного, так сказать, снаряжения, все больше вспомогательное, вроде палаток, спальных мешков, консервов… А что касается непосредственного — пожалуйста: наверно, там есть металлодетекторы, затем — щупы, простые или же разборные со съемными наконечниками… Последние — вернее. Ну что еще? Все как обычно. Совок, лоток, фонарь, кисти-щетки. Лопаты нужны, конечно. Потому что при раскопках важна ручная работа, машинами лучше не стоит… Вы никогда не были на раскопках, Сергей?

— Нет, — ответил я и, скосив глаза, увидел Артиста, медленно приближающегося к нам с другого конца коридора, — но, чувствуется, придется побывать.

— Ну, какие результаты? — спросил Артист.

— Да никаких. Как там наверху?

— Пока глухо, как в танке. А что мы, собственно, тут ищем?

— Если у тебя нет никаких предположений, то позволь — я объясню позднее…

— Предположения-то как раз есть, — уклончиво ответил Артист.

Заговорил Ламбер:

— Я вижу; вы стараетесь выражаться как можно неопределеннее и туманней. Раньше существовало поверье, что не следует называть имя какого-либо темного существа, чтобы не приманить его к себе. Вы, конечно, не думаете ни о чем подобном, но подсознательно остерегаетесь уточнять, конкретизировать. Чтобы не приманить беду. Так? Я спрашиваю, так?

Я ответил — через силу, после паузы, неохотно:

— Да что ты спрашиваешь, Ламбер. тут поневоле поверишь в любое… Конечно, так… Сеня, ты все-таки давай-ка поподробнее, что там, наверху как обстановка?

— Я же говорю — глухо. И какая там может быть обстановка? Все в отключке: кто спит, кто вырубился, кто умер, — будничным голосом отозвался Артист. — В общем, наследили по полной программе, Пастух, и, главное, непонятно, кто во всем этом виноват. Выходит так, что покойный Радоев был прав, говоря, что он постоянно под колпаком. Что за ним производится постоянный надзор, и в любой момент его могут использовать как разменную фигуру. Вот — разменяли. Интересно только, кто и КАК это сделал. Там, наверху, никого нет, кроме тех, кого мы уже видели. Дом тщательно заперт. Никто не мог ни попасть сюда извне, ни выйти. Подвал, если судить по выражению твоего лица, тоже пуст, так, Пастух?

— Да.

— Значит, если кто и виноват в смерти Радоева и Юнуса, то это или они сами — если допустить вариант сумасшествия или аффекта, довольно фантастичный такой вариант, — или кто-то из тех, кто находится в этом доме. Кстати, и СЕЙЧАС тоже находится.

— Нужно возвращаться в отель, — сказал я сквозь зубы. — Лия здесь?

— Забилась в угол, сидит в комнате, — ответил Артист. — Еле ее обнаружил. Перепугана девчонка до смерти. А ее сутер, жирная тварь, так драпал, что имя свое забыл, наверно. Ну ничего, я ему напомню…

— Еще не хватало на разных Бахрамов размениваться, — отозвался я. — Мы немедленно съезжаем из «Афрасиаба». Нам нет смысла там оставаться даже на одну ночь. У меня есть вариант, где остановиться, там будет значительно безопаснее. Цель заселения в гостиницу «Афрасиаб» уже достигнута — рыба клюнула сразу.

— Вот жаль только, что эта рыба так быстро издохла и перевернулась кверху брюхом, — заметил Артист.

Я вспомнил мертвое лицо Радоева — там, в бассейне, и еще на рисунке его сына, Эркина, — и сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

Прямо из дома Радоева я позвонил Джалилову на мобильный. Несмотря на ранний час, он взял трубку сразу и проговорил:

— Слушаю тебя, товарищ подполковник.

Ого! Я совсем забыл, что звоню с домашнего телефона Радоева, который не замедлит определиться на аппарате Джалилова. Меня резануло это обращение к уже мертвому человеку: «Слушаю тебя, товарищ подполковник». Значит, Джалилову прекрасно известен домашний номер Радоева. Мне тут же припомнились слова Рашида Мансуровича, сказанные им незадолго до нелепой этой смерти: «Между прочим, о Джалилове: у Эмира в его управлении есть свой человечек. И не поручусь, что это не сам Джалилов…» Хотя это еще ничего не значит. Джалилов — человек чрезвычайно осведомленный, к тому же родом из Самарканда, а Рашид Радоев в этом городе известен каждой (даже слепоглухонемой) собаке.

— Говори, что же ты молчишь? — отозвался Джалилов. — Эй, товарищ подполковник…

Я положил трубку. Неожиданная мысль пришла мне в голову. Она была чрезвычайно проста и даже в чем-то прямолинейна, но порой именно такие методы и срабатывают. Я жестом подозвал к себе Артиста и проговорил:

— Семен, вот что. Тут есть где развернуться твоему актерскому таланту. Джалилов знает домашний номер Радоева и приголубил меня обращением «товарищ подполковник». Я тут подумал…

— Что мне нужно перезвонить и голосом Радоева уточнить некоторые детали? — в упор спросил Злотников. — Хочешь таким манером проверить Джалилова на вшивость? Немножко топорно, конечно, но попробовать можно. В крайнем случае, никогда не поздно принести свои извинения. Давай-ка согласуем, что мне ему плести. Пока он сам не перезвонил.

— Вряд ли он будет перезванивать. Скорее всего, будет выжидать.

— Погоди… А известно ли ему, что Бергманис — это и естьЛамбер?

— Нет. Помнишь, когда мы ехали из Ташкентского аэропорта, он спросил, отчего мы не взяли с собой «того французского археолога»? Он не знает, что Бергманис и Ламбер — это одно и то же лицо.

— Ясно… Так что ему говорить?

Я секунду подумал. Облизнул пересохшее губы, произнес:

— А скажешь ты ему вот что…

Артист выслушал меня, молча кивнул и, взяв трубку, повторно набрал номер джалиловского мобильника. Я не сомневался, что он сумеет очень точно скопировать голос Радоева и манеру его произношения. Главное, чтобы Джалилов не перешел на узбекский, который Артисту знаком не намного больше китайского, скажем.

— Алло, — сказал Артист в трубку.

— Да, слушаю тебя, подполковник. Что звонишь в три часа ночи? Что-то случилось? А я ведь тебя предупреждал…

— Что ты предупреждал? Не припомню. Напомни-ка. — Разговор идет на русском, и я вижу, как судорожно, до синевы, сжаты пальцы Артиста на трубке: не дай бог и все дэвы, черт бы их, если Джалилову вздумается перейти на узбекский. — Ну?

— А что — ну? Я тебе много раз говорил, что твоя деятельность не доведет до добра. Слишком ты любишь выставиться, а людям это не нравится. В том числе и авторитетным людям. Я тебя, конечно, тоже могу понять, Радоев, но ты и твоя шайка слишком зарвались. Ладно. Что звонишь-то?

— Да есть тут одно дельце. Узнал я, что ты сейчас в Самарканде. Тут мои ребята двух лохов взяли, они, значит, в «Афрасиабе» зарегистрировались, из России приехали. Мы хотели их по полной дернуть, а они на тебя ссылаются, говорят, ты их друг. А штрафануть я их хотел знатно, набедокурили они.

Артист переключил на громкую связь, и из динамика базы рванулся голос Шаха Джалилова:

— В «Афрасиабе»? А как фамилии? Артист ответил:

— По документам — Пастухов и Злотников. Документы вроде не паленые. Ну что мне с твоими друзьями делать-то? Оказать им послабление или взгреть по полной? Мы все-таки с тобой не чужие.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Радоев, — отчеканил Джалилов, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — «Не чужие…» Были когда-то, когда в детстве дружили, а потом разошлись наши дорожки! Как говорил капитан Жеглов, помнишь: «Я таких гадов давил и давить буду!» Так что чужие мы с тобой, Рашид. И ко мне примазываться нечего. А ребят отпусти, они в самом деле по моему приглашению здесь, в гости приехали. Не позорь страну, понятно? Я тебе добром говорю, Радоев. Ничего такого они натворить не могли, они ребята смирные. Так что если ты позвонил в таком часу, чтобы спросить моего совета, то вот он: выпусти парней.

— А может, встретимся, потолкуем? — вкрадчиво спросил Артист. — Раз уж ты в кои-то веки в Самарканде?

— Да не о чем нам с тобой толковать. И что это тебя, Радоев, на откровенности-то потянуло. Давно с тобой не говорили, много лет уже, да и сейчас говорить не о чем, понятно тебе?

— А приехать тебе все-таки придется, — сказал Артист. — Ко мне домой придется. Есть у меня такое сомнение, что эти ребята не обычные туристы. И что это именно ты их ко мне подослал, понятно?

— К тебе? — переспросил Джалилов презрительно, и Артист выразительно взглянул на меня: пора, мол, заканчивать комедию, кажется, майор Шамухитдин Джалилов или в самом деле чист, или работает на криминал на более высоком уровне и с Радоевым до откровенности не снисходит. Первое — вернее. В любом случае следует открывать карты, потому что Джалилов сейчас ОЧЕНЬ нужен.

— К тебе? — переспросил Джалилов. — Нет, я, конечно, помню примерно, где ты живешь, но уж очень важная нужна причина, чтобы я приехал к тебе в такой час. Говори по телефону. И сразу предупреждаю: если ты опять будешь затягивать меня в свои темные делишки, разговор не получится.

— А что, был случай, когда я тебя затягивал? — уже вполне прозрачно стал спрашивать Артист.

— А то ты сам не знаешь. Кто полтора года назад предлагал мне закрыть глаза на случай в горном кишлаке, где задержали партию наркоты? Тебе поручили сообщить это мне, потому что знали, что мы с тобой в детстве дружили! Ты еще заявил, что мне не стоит рыпаться, потому что все равно будет по-вашему, к тому же у вас в нашем управлении все схвачено! Было? Скажешь, не ты этим хвастался?

Я наклонился к базе телефонного аппарата и сказал (понятно, своим обычным голосом):

— И все-таки вам придется приехать, уважаемый. Потому что подполковник Радоев убит, а в доме полный беспредел, в котором сам черт ногу сломит.

— Дэв, — задушенно шепнул Леон Ламбер, поправляя меня. Он стоял в трех шагах от нас, прислонившись спиной к серой стене, да и сам был цвета стены.

В телефоне между тем царило молчание. Потом Джалилов кашлянул и с ноткой неуверенности спросил:

— Пастухов? Вы в самом деле… там?

— Да. А вот подполковник Радоев хоть и здесь, но разговаривать с вами не может, а его голосом разговаривал с вами Злотников. Он у нас хороший актер, так что ничего удивительного, что вы купились. Майор, у вас есть в Самарканде проверенные люди? Те, кому вы можете доверять, и с полномочиями к тому же? Есть?

— Д-да, — после паузы отозвался Джалилов. — Радоев убит? Кто же его убил? Кто его убил-то?

— Убил его собственный охранник, некто Юнус, а вот как и почему это произошло, мы пока что четкого мнения не имеем. Те, кто находится в этом доме в данный момент, никуда отсюда не денутся до вашего приезда, а после они должны быть отправлены под хороший замок. Вы меня понимаете?..

— Не совсем… но… Хорошо, буду через полчаса. Людей найду. Значит, Радоев убит?.. Я давно его предупреждал. Гм… А меня вы прощупывали, что ли? Конечно же в России существует устойчивое мнение, что в среднеазиатских государствах все сотрудники госбезопасности торгуют наркотиками или, по крайней мере, связаны с наркотрафиком, так? Тогда вынужден вас разочаровать, господа, — сухо выговорил Джалилов. — Словом, ждите.

— И захватите с собой эксперта-химика, желательно со знанием нейрофизиологии и химии ядов, — заявил Артист.

Майор узбекской госбезопасности тихо присвистнул и положил трубку…

Джалилов оказался очень пунктуален: он и его люди прибыли в особняк подполковника Радоева через полчаса, без одной минуты. К тому времени мы все-таки решились открыть дверь в помещение с бассейном, где лежали четыре мужских тела: два бесчувственных (до сих пор!) охранника и трупы Радоева и Юнуса. Вода, еще недавно бывшая темно-красной, еще больше потемнела и Теперь имела вид бордовой, с каким-то нездоровым оттенком бурды, вроде брюквенной похлебки. Джалилов, подойдя к бассейну, долго рассматривал воду и даже попробовал ее на язык. Артист сказал:

— Когда ЭТО началось, мы подумали, что цвет воде сообщает кровь. Но это сколько же крови надо выпустить, чтобы вот так загрязнить пятьдесят кубов воды двойной фильтрации!

— И ваши предположения? — осведомился Джалилов. Я ответил:

— Очень просто: кто-то проник в подвал и добавил в систему водоснабжения бассейна какой-то неустановленный препарат, по-видимому обладающий сильным галлюциногенным свойством. По отдельности ли или же во взаимодействии с водной средой — не суть важно. Именно этот препарат, верно, и вызвал изменение цвета воды. Но все это только предположения, для того мы и просили вас привезти эксперта соответствующего профиля. Пусть проведут экспертизу. Чтобы мы впредь не гадали…

— А подозреваемые? — спросил Джалилов.

— Они все здесь, в этом доме. Я думаю, что их нужно оградить от общения с миром. Не дай бог, произойдет утечка информации, и не дай бог, дойдет та информация до всеслышаших ушей Эмира и самого Арбена Густери. Приходилось вам слышать об Эмире, товарищ майор?

Шах Джалилов сдвинул брови. Через несколько минут все присутствующие в доме — за известными исключениями — были приведены в чувство и доставлены в гостиную, где еще недавно Радоев и его гости не по-мусульмански распивали водочку и закусывали вкуснейше приготовленным мясом, которое еще совсем недавно хрюкало. Здесь были все, но вот Андрюхи Перепелкина, которого я так бодро допрашивал на предмет местонахождения входа в подвал, я среди них что-то не увидел.

Правда, к тому времени мне стало не до Перепелкина. Мне удалось обнаружить в спальне Радоева хорошо замаскированный — вмонтированный прямо в стену — СЕЙФ, все попытки открыть который увенчались неудачей. Артист предположил, что там деньги и ценности, которые Радоев получал за свои невинные таможенные шалости и дружбу с Эмиром, но я ответил, что там могут оказаться и документы… Тем более что ничего проливающего свет на отношения Радоева и Эмира среди личных бумаг покойного подполковника обнаружено не было.

Явившийся в спальню Радоева майор Джалилов велел просто-напросто выкорчевать сейф из стены, что и было исполнено с успехом. Тут очень своеобразные представления о законности: сомневаюсь, что у нас в России (при всем том, что творится у нас в стране) было бы возможно вот так выломать сейф в доме довольно крупного начальника силовой структуры. И — без санкции, безо всякой докладной записки, рапорта и тому подобной отписной документации увезти куда заблагорассудится. В нашем случае — в самаркандское Управление госбезопасности.

— Там может находиться важная информация, ты так предполагаешь? — спросил меня Артист.

Я отвечал, что все вполне возможно, а сам уже думал о другом… Да, есть о чем поразмыслить, однако странно, что среди всего этого громадья планов, мыслей и наметок на будушее не нашлось места для хотя бы одной маленькой мыслишки о таком же маленьком существе… Я имел в виду мальчишку, который совсем недавно умудрился поразить меня до глубины души, а это, уверяю, немногим давалось. Я думал об Эркине, маленьком рисовальщика смерти. Его не оказалось среди задержанных и вообще не было в доме, и только потом я придал этому факту хоть какое-то значение.

II

Тамерлан Рустамов, в соответствующих кругах больше известный под короткой и звучной кличкой Эмир, неспешно завтракал. Рустамов вообще любил покушать и чрезвычайно раздражался, когда кто-то портил ему трапезу несвоевременными сообщениями, приятными ли, неприятными — это уже без разницы. Не любил Эмир, чтобы ему перебивали аппетит. Вот и сейчас, в тот момент, когда он уже приготовился кушать отличный плов, приготовленный по-самаркандски (самая диетическая разновидность плова, э!), вошел Керим. Высокий, атлетически сложенный и отлично координированный парень с кошачьей пластикой. Керим совмещал в себе массу талантов, от телохранителя и шофера до чтеца Корана, но даже ему не разрешалось нарушать утреннюю (дневную, вечернюю) трапезу Эмира.

— Мебах шавед[4], Эмир… — начал было он, но хозяин бросил на него такой свирепый взгляд, что Керим, человек отнюдь не робкого десятка, невольно осекся. Спустя некоторое время он снова заговорил, на этот раз по-русски, словно таким образом ему легче было донести до Эмира принесенные им сведения: — Простите, что пришел к вам во время вашего завтра… приятного аппетита… но…

— Да какой там аппетит, аппетит ни к черту, — отозвался Эмир, сильно кривя душой: с чем, с чем, а с аппетитом у него всегда был полный порядок. — Ну говори уж, если пришел. Что такое? Опять какие-нибудь неприятности, да еще прямо к завтраку?

— Да, неприятности, Эмир. Явился тут к тебе один человек… русский.

— Русский?

— Да.

— Откуда он взялся?

— Он сам толком не понимает, Эмир. От него несет за километр водкой, Эмир. По-моему, он до сих пор пьян, как собака.

— С утра?

— Так русский же… — отозвался Керим, и в его голосе проскользнула презрительная нотка.

— Так-так. И что?

Керим перешел на родной язык:

— Он позвонил по нашему условленному телефону и попросил встречи с тобой. Сказал, что очень срочно. Я не был уверен, что у него не белая горячка, и потому перепроверил кое-что из сообщенного им. Самое печальное, что, кажется, русский этот говорит правду. В принципе я пару раз видел этого русского, он терся с Радоевым…

— Да, у Рашида в окружении много русских, — сказал Эмир, и на этот раз нотка презрения была куда более явственной. Впрочем, гражданина Рустамова можно понять: ему попадались в основном не самые лучшие представители русской нации. Это были большей частью отставные офицеры, осевшие в Средней Азии после развала Союза и не гнушавшиеся браться за самую грязную работу; многие из них не имели собственного жилья и пили почем зря из-за неустроенности собственного быта, невозможности применить свои знания. Надо сказать, что из числа вот таких же отставных офицеров был и тот человек, что испортил Эмиру завтрак, явившись так некстати. Правда, этот тип нашел свою нишу в обществе, хотя и весьма своеобразную…

Эмир передернул плечами и сказал:

— Ну ладно, зови его сюда. Посмотрим, что он там нам принес…

Керим ушел и через минуту вернулся в сопровождении Андрея Перепелкина.

Эмир остановил взгляд небольших темных, острых глаз на высокой, с широким разворотом плеч, фигуре визитера. Андрюха помялся на месте, оглядывая большую, богато обставленную комнату, покосился на холодное оружие, развешанное на ковре по правую руку от Эмира — сабли, охотничьи кинжалы, кортики… Словом, Эмир, подобно своему старшему компаньону и товарищу Арбену Густери, был коллекционером, только, в отличие от того же Густери, у него не было и намека на хороший вкус. Впрочем, и у Андрюхи Перепелкина никакого вкуса не было и в помине, потому он чуть приоткрыл рот, пялясь на коллекцию холодного оружия, и пробормотал:

— А че? Здорово…

— Ну садись, рассказывай, с чем пришел, — сказал Эмир. — Ты из людей Рашида Радоева, так? Закусишь, а?

— Да мне бы лучше водки, — сказал Перепелкин.

Эмир позерски щелкнул пальцами, и тотчас же принесли водку. Судя по оперативности выполнения приказа, Керим угадал, что может попросить этот утренний посетитель.

Перепелкин выпил, крякнул и закусил кусочком засахаренного апельсина. Эмир терпеливо ждал, пока Перепелкин поправит здоровье, подорванное в застольных баталиях. Перепелкин наконец заговорил:

— Вы, это, наверно, могли меня видеть у Радоева. Да… это. Я хотел сообщить, что вчера вечером у Радоева была какая-то телка… кажется, проститутка… ее привели к нему…

— Личная жизнь Рашида меня совершенно не интересует, — ледяным тоном перебил его Эмир. — Говори по существу. Что ты хотел мне сообщить?..

— Ну вот я и говорю же… Сегодня ночью мы сидели у Рашида, выпивали… немного.

— Да уж вижу, — процедил сквозь зубы Эмир.

— А потом приехал Саттарбаев, старлей. Привез с собой какого-то типа, кажется из Прибалтики, и с ним были еще парни и одна блядь. Телка из отеля «Афрасиаб», ее там все знают, потому как все перли. Не помню, как зовут. Рашид, помню, сразу стал какой-то напряженный. Потом те парни напились, один стал произносить тост таким дурацким голосом… кажется, голосом Ельцина. Вот. Я сам был не шибко трезвый, поэтому не помню… Дальше не помню, что было, потому что я упал в какой-то сундук и там заснул… хорошо, что не задохнулся. А продрал я зенки оттого, что ужасно болит голова, и еще оттого, что кто-то надо мной бубнит. А я страшно не люблю, когда у меня над ухом, значит, бубнят. Вот. Я хотел все это высказать, да стукнулся башкой о крышку… я же, кажется, сказал, что заснул в сундуке. У Рашида в доме вообще много сундуков, в которых он разную рухлядь хранит. Ящиков там, это… коробок разных. А когда я стукнулся башкой, у меня в голове вроде что-то щелкнуло, и я стал прислушиваться, что же такое говорят. А говорили они вот что: что Радоева убили в собственном бассейне, а убил его Юнус, а еще всех, кто был в доме, взяли и отправили в какой-то изолятор гэбэшный, а руководил всем этим Джалилов, чекист из Ташкента. Радоев как-то раз про него упоминал, они в детстве корешились, что ли…

— Значит, Радоев убит? — резко спросил Эмир.

— Ну да… я так слышал.

Эмир поднял взгляд на Керима, и тот, отвечая на немой вопрос в глазах босса, отозвался:

— Я только знаю, что в доме Радоева поставлен пост, причем не ментовской, а в самом деле из госбезопасности. Джалилов тоже там вроде засветился, Андрей правду говорит. Насчет Радоева. Все его телефоны не отвечают, телефон Юнуса тоже, так что, похоже, он говорит правду Нужно будет узнавать, что там произошло, но, если гэбэшники взяли дело под себя… придется уж вам подключить свои каналы, Эмир.

— Поменьше болтай… каналы, — отозвался Эмир. — Н-да, невеселые вещи ты рассказываешь, Андрей. Так тебя, кажется, зовут? А знаешь, что в старину делали с теми, кто приносил плохие вести? Есть такая старая сказка. У одного падишаха была жена, он очень ее любил и, когда она заболела тяжело, неизлечимо, объявил: кто принесет ему весть о смерти жены, тому он велит распороть глотку и влить туда расплавленного свинца. И вот жена умерла. Нужно сообщить об этом падишаху, ведь без его ведома и приказа ее ни подготовить к погребению, ни похоронить — ничего нельзя. Только желающих уведомить его как-то не находилось. Кому охота глотать распоротой глоткой расплавленный свинец? Никому. И вызвался только один хитрый папенек, взял он дутар, пошел к падишаху и заиграл грустную мелодию. И падишах сразу понял, что его жена умерла, и крикнул: «Эй, стража, схватить этого мерзавца, распороть ему глотку и залить туда расплавленный свинец!» — «Эй, могущественный падишах, ты, видно, с горя потерял ум. Ведь дурные вести принес тебе не я, а дутар. Так пусть он и отвечает!..» И тогда растерянный падишах Велел залить расплавленный свинец в дутар. А вот вы, Андрей, не позаботились о таком дутаре. Явились сюда и сообщаете мне о том, что один из моих людей убит. То есть даже не убит наверняка, а — кажется, убит. Дескать, думай что хочешь, почтенный Эмир. И вот ведь незадача: очень не ко времени умер уважаемый Рашид. Очень!

— Да, умирают всегда не ко времени, — пробормотал Перепелкин. Это была первая относительно путная фраза во всех его невразумительных речениях.

Эмир, закрыв левый глаз, наблюдал за ним. Произнес медленно:

— Ну что ты заволновался, дорогой? Я не падишах, а Радоев не моя любимая жена, да и живем мы совсем в другое время. Не скрою, огорчил ты меня, расстроил. Сильно расстроил. Нужно тут немного уточнить. Кто были те люди, которые приехали в дом Радоева ночью?

— Я помню, что была девчонка из «Афрасиаба». Ее я хорошо помню. Остальные были мужики… на них я смотрел меньше.

— Да уж это я понял, — усмехнулся Рустамов. — Что за мужики? Ну припоминай. Как говорит ваша русская поговорка, взялся за Гуж — не говори, что не дюж.

— Да я честно не помню, Эмир. Там был Сатгарбаев, это я хорошо помню… Потом был какой-то толстый пугливый мужик, он позже куда-то делся… Других не помню. Да я и не смотрел. Они еще тост произносили… за здоровье Радоева. Смешно так произносили. Напились они тоже… знатно так напились. Да не помню я! — неожиданно возмутился он, глядя на собственное отражение в огромном, от пола до потолка, трюмо. — Я и сегодня утром не так чтобы очень все четко… Ждал часа два, пока они рассосутся по дому… то есть вообще свалят. Всех, кто был в доме из радоевскнх, — всех увезли к себе в изолятор. Саттарбаева увезли тоже, и майора из Ленинского РОВД, не помню его фамилию… всех! А Юнуса и Рашида Мансуровича, понятно, в морг. Я слышал, как об этом говорили.

— Постарайся припомнить, что еще говорили гэбэшники?

Перепелкин почесал в затылке:

— Гм… уф! Ага! Они говорили о какой-то экспертизе, вот! Ну да… химической экспертизе.

Эмир даже поднялся на своем месте, и его узкие ноздри расширились и задрожали, как у загнанной лошади:

— Как-кой экспертизе?

— Химической… я же сказал, — ответил Перепелкин, присматриваясь к таджику, который до того был так спокоен, а тут вдруг не сумел удержать себя, что называется, в берегах и так разволновался. — Хотели зачем-то пробу воды в бассейне брать. Радоева-то в бассейне нашли, и вода, говорят, была какого-то странного цвета. Красная, как кровь. А потом помутнела еще больше, стала почти коричневой.

— Кровь… помутнела, стала коричневой… — машинально выговорил Эмир, — Так… И что еще? Про бассейн?

— Про бассейн? Да почти ничего. Только что-то о системе водоснабжения, — не без труда выговорил Перепелкин и, без спросу быстро налив себе еще водки, проглотил одним коротким, нервным движением. — И все. Я так понял, что Юнус и Рашид между собой подрались, и вот… Перепились, что ли, черти? — резюмировал Перепелкин и пошатнулся: водка пошла, что называется, на свежие дрожжи. — Нет, я понимаю, что выпить, подраться — это милое дело, я вот тоже иногда не против кому-нибудь харю начистить, для профилактики, так сказать. Я еще когда в армии служил, мы, помнится, так квасили, что однажды майор Головин поехал на бронетранспортере за водкой, да так увлекся, что прямо на БТР в магазин и заехал…

— А ну хватит мне всякие байки травить!!! — заорал Эмир, затопав ногами и, верно, начисто забыв, что касательно баек он сам начал первый, рассказав дурацкую сказку про дутар, с которым так жестоко поступили. — Шайтан тебя забери, русская свинья! Что ты мне тут несешь? Я тебя спрашиваю по делу, по серьезнейшему делу, а ты мне тут пьяный порожняк несешь, как вся твоя сраная нация!

Гражданин Рустамов в совершенстве владел русским разговорным языком. Андрюха Перепелкин, как ни окосел после двух выпитых порций водки, немедленно оценил подобное владение языком. Он выпрямился во весь свой немалый рост и выговорил:

— А ты на меня не лайся! Между прочим, я тоже сегодня ночью не меды распивал! И сегодня, когда в сундуке ныкался, думал, как бы вас всех предупредить, что с Рашидом вот такая непонятка вышла, причем с мокрушным исходом! Я сегодня через форточку лез, чтобы из дома убраться, а потом два с половиной часа твоих архаровцев ждал, пока они приехать соизволят! И на твои вопросы я отвечаю, как могу, Эмир, так что не надо на меня орать, да еще всех русских оскорблять! — Не стал бы говорить всего этого Перепелкин, когда б был трезвый. — Я же вот тебе не говорю, что думаю обо всех вас, азиатах, ничего не говорю про то, что вы ишаков под хвост дерете! Вот и ты, Эмир, меня уж уважь!.. И выбирай слова.

Эмир внезапно успокоился. Сел обратно, неспешно огладил безволосый подбородок и выговорил:

— Ладно. Ты сядь. Что вскочил?.. Погорячился я. Сам знаешь, не каждый день теряешь такого человека, как Рашид. Ладно. Сам-то ты про это что думаешь?

— Да я не думаю, я знаю. Мы сидели у Рашида, когда ему кто-то позвонил. Он велел Саттарбаеву поехать, кажется, в гостиницу «Афрасиаб» и кого-то оттуда забрать? Да, точно. Надо думать, что потом эти кто-то и приехали в дом Рашида. Все сходится, верно. Ведь та проститутка как раз из «Афрасиаба». Вспомнил!.. Вспомнил.

— Что вспомнил? — неуловимо подался вперед Эмир, его небольшие глаза заблестели остро и холодно.

— Не что, а кого. Вспомнил, кто был тот толстый пугливый мужик. Рашид называл его Бахрамом, я его тоже пару раз видел в «Афрасиабе». Это тамошний работничек, портье, кажется.

— Портье Бахрам из «Афраснаба», — медлеяно повторил Эмир, словно фиксируя таким образом эту информацию в своей памяти. — Так. Запомним. Что-то еще?

— Еще? А, ну да. Нет, больше ничего не знаю. Я же говорю, пьяный был. Еще?.. А, ладно, давай я еще одну махну, — сказал Перепелкин, и это уже не имело отношения к обрывочным сведениям о загадочном ночном происшествии в доме Рашида Радоева. Он, уже не спрашивая дозволения хозяина, взял графинчик водки, налил себе полбокала и выпил одним махом. Крякнул. Закусил. Его глаза помутнели я обессмыслились расслабленным довольством. Эмир смотрел на пьяного Перепелкина, и в его взгляде росло, росло напряжение. Эмир хорошо знал себя: с таким эмоциональным накалом нечего и думать о продуманной, просчитанной работе. Нужна разрядка… Эмир встал я, не глядя на Перепелкина, вынул из ножен саблю, прикрепленную к ковру. Блики играли на ее клинке, перекликались на эфесе. Рустамов крутанул саблю в воздухе, и полоса лезвия легла на его щеку. Прохладный металл коснулся горячей кожи. Эмир выговорил:

— Значит, Рашид убит, всех, кто был в доме, повязали гэбэшники Джалилова, в бассейне взяли пробу воды для химической экспертизы, а ты приходишь ко мне и говоришь, что не знаешь, КТО все это провернул?

— Ну я же говорю… — промычал Перепелкин.

— Вот именно. Масса ценной информации. Отель «Афрасиаб», проститутка, портье Бахрам… И уцелел только ты, самый лучший и ценный из радоевского окружения, правда, Андрюша?

— Ну, уцелел… — начал было Перепелкин и поднял глаза на Эмира. Он хотел еще сказать, что ничего такого в том, что он единственный из всех уцелел, нет и что это счастливая случайность, а если Эмир собирается заподозрить его в чем-то таком, то пусть припомнит, сколько Перепелкин работал с Радоевым бок о бок и ни разу не давал проколов… Но ничего этого он сказать не успел, потому что Рустамов сделал большой, слишком большой для своих коротких ног шаг вперед, взмахнул саблей — клинок со свистом рассек оглохший, остановившийся воздух — и одним ударом снес голову Андрея с его широченных плеч, Из обрубка шеи выбился короткий фонтанчик крови, голова отлетела прямо на столик и упала набок, а взгляд стекленеющих глаз остановился, застыл на недопитом графинчике водки, говорят, что после отделении головы от тела мозг еще продолжает принимать сигналы и координироваться в пространстве. Интересно, что подумала отрубленная голова Перепелкина, увидев перед собой графин с так и не допитой водкой?..

Эмир громко и бессвязно выругался, бросил окровавленную саблю на ковер и поднес руки к вискам. Вошел — нет, все-таки вбежал — Керим. Эмир поднял на него спокойный, слегка затуманенный взгляд, расслабил челюсти — спало, спало напряжение, ведь Эмир знал, каким образом его следует снимать. Он сказал:

— Вот что… убери со стола. Что-то я не хочу завтракать. Аппетит пропал.

И показал глазами на столик, где посреди блюд, пиал и графинов лежала отрубленная голова Перепелкина.

— Кстати, — остановил Эмир своего человека, — а портье Бахрам… известен тебе такой, нет?

— Бахрам? Известен. Его взяли сегодня утром, вынули прямо из постели. А почему вы спросили? Вы что, уже в курсе? Нужно будет разобраться, в чем там дело. Бахрам — мой троюродный дядя. Гм… Так что такое?

— Да так… — неопределенно отозвался Эмир. — Кто он тебе, говоришь?

— Троюродный дядя.

— Это хорошо, что не тетя. Кажется, твой троюродный дядя здорово влип. Не исключено, что ему выпустят кишки. Да. Или я, к примеру, поступлю с ним так же, как вот с этим русским. А может, и нет… мутное, мутное дельце… ладно, иди. Троюродный племянник…

После того как Керим, ничуть не озадаченный таким поворотом утренней трапезы босса, очистил стол и унес и голову и окровавленную саблю, Эмир взял телефонную трубку. Взвесил ее на ладони, потом пробормотал:

— Значит, из Управления госбезопасности… Джалилов? Он не в свое дело влез, этот Шамухитдин-ака. Можно, конечно, вынести последнее китайское предупреждение, но мы, слава богу, не в Китае. И все-таки… Кто же это набрался наглости и устроил такой шухер в доме Радоева? Едва ли кто-то из местных: не посмели бы… Значит; нужно искать гастролеров. Гостиница «Афрасиаб» прямо на это указывает. Проститутка сюда же… Ищите женщину, как любят говорить французы. Не правда ли, месье Ламбер? Э, месье Ламбер, где же вы скрываетесь, пожиратель лягушек?..

Из разговора между Эмиром и Арбеном Густери, состоявшегося вечером того же дня:

Густери. Хорошенькие новости ты мне сообщаешь, дорогой. Радоев убит, его люди большей частью в клетке гэбэ, а кое-кто и на том свете… и твоими стараниями тоже.

Эмир. Эта свинья Перепелкин сам нарывался. И не будем больше о нем.

Густери. Да, о свиньях нам, мусульманам, как-то не пристало рассуждать, тут ты прав, Эмир. Ну, и что же ты узнал?

Эмир. Радоев и Юнус до сих пор в морге. Мы их не забирали. Что касается живых, то пока что вынуть их нет никакой возможности. Джалилов этот крепко их прихватил. А пользоваться нашим каналом в гэбэ пока что не хочу. Во-первых, лишний раз беспокоить, а он — человек нервный, к тому же сейчас в отпуске… Нет пока насущной необходимости прибегать к его услугам, прибережем для более серьезной ситуации — она может и наступить. Видимо, за проект «Мантикора» взялись серьезно.

Густери. А это ты уж сам, похоже, чем-то спровоцировал. У меня верная информация, что убийством Ковердейл занимаются теперь русские спецслужбы. Они уже один раз и меня чуть не убрали, только чудо спасло, да еще тот грек, что вместо меня свою башку подставил. Ну ладно, Эмир. Чувствуется, придется мне самому все это дерьмо разгребать. Жди. Скоро буду.

Эмир. Тебя встречать? Когда прибудешь? И каким рейсом?

Густери. Можешь не беспокоиться. Как прибуду, — сам с тобой свяжусь.

Эмир. Не доверяешь, что ли, Арбен?

Густери. Тут ты прав. Я теперь никому не доверяю. Были два человека, которым я в свое время доверял почти как себе, только обоих сейчас со мной нет Энн ты сам убрал, а второй… Второго, наверно, тоже уже не будет. Мне сейчас кажется, что он-то и навел на меня спецслужбы — тогда, летом прошлого года.

Эмир. Мантикора?

Густери. Да.

Эмир. Ты очень скрытный человек, Арбен. Мы так много лет с тобой знакомы, так долго работаем вместе, а ты до сих пор не можешь довериться мне в очень важных вещах. Например, я принимаю значительное участие в твоей затее… в этом проекте «Мантикора». Но я до сих пор ни разу не видел человека, который носит это дурацкое прозвище. Который…

Густери. Эмир, ты же знаешь, я не люблю глупых вопросов. Мантикора — это тебе не безмозглый Рашид Радоев, потерять его, да еще из-за какого-то стечения обстоятельств, я не могу и не хочу.

Эмир. Но он приедет вместе с тобой? Ведь сложности касаются именно его проекта?

Густери. Не знаю. Посмотрим. Приготовь там к моему приезду несколько хорошеньких блядей. Ты сам знаешь, это моя маленькая милая слабость…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ В АВВАЛЫК

I

Пастухов

— Ассалом алейкум, Тахир-ака. — Я окинул взглядом знакомый дом с внутренним двориком, каменным резервуаром для поливной воды, виноградными лозами и деревьями тутовника, готовыми покрыться молодой клейкой листвой. Хозяин вцепился всей пятерней в свою бородах зацокал языком и воскликнул:

— А-а, решил вернуться, Сережа? Не догулял отпуск, да? Ну, как твое драгоценное здоровье, э?

— Да вроде ничего, Тахир-ака, рахмат, — ответил я. — Вроде пока жив. Я сегодня не один к тебе, а с друзьями.

Во дворик гостиницы Тахира один за другим вошли Артист, Док, Муха и Боцман, а за ним, в некотором отдалении, — Леон Ламбер. У этого вид был откровенно угрюмый и настороженный, а глаза прикрыты очками с затемненными стеклами. Тахир-ака всплеснул руками и воскликнул:

— Ай, хорошо, хорошо. А я как раз думал завтрак на стол ставить, думаю, что-то скучно одному кушать-то. Жена-то к родственникам уехала на три дня, вот я один сейчас. Да и постояльцев никого нет — не едут что-то. Сплошные убытки терплю, Сережа, — лукаво добавил он, хитро косясь на меня.

Я рассмеялся:

— Ну, с чем, с чем, а с деньгами проблем не будет никаких, старина.

— Ну что мы тогда тут стоим, добро пожаловать в дом, да? — засуетился хозяин и забегал, забегал.

Я тщательно закрыл калитку во внутренний дворик и, глянув поверх виноградных лоз, начинающих одеваться зеленью, пробормотал себе под нос:

— Надеюсь, Тахир-ака, ты не очень болтлив. Впрочем, мы у тебя не собираемся пробыть долго, так что не успеешь, если даже захочешь… — Уже в доме я сказал хозяину. — Вот что, уважаемый. Я ведь тебе всегда хорошо платил, правда? Ты не жаловался, не так ли?

Хозяин даже вытянул шею.

— Нет, я всегда был доволен, Сережа-ака!

— Отлично. Я тоже доволен. Я отдыхал у тебя один раз, сейчас вот приехал во второй. Ты помнишь, что было несколько дней назад? Конечно, помнишь, такое не забывается. Ну так вот. Слушай меня внимательно. Мы у тебя расквартируемся, а ты языком не трепи. Понял, Тахир-ака?

— Что, надумал насчет дэвов что-то? — осторожно спросил Тахир. — Опять сомневаешься? Даже после того, как ты сюда пришел и водки попросил выпить, чтобы отойти от нехороших мыслей?..

— Догадливый ты, однако. Вот что, Тахир-ака. Возьми нам машину напрокат или купи какую-нибудь «Ниву» или «Уазик», чтоб проехать везде можно было. Денег сколько скажешь я тебе дам.

— А друзья твои — они кто, экстремалы, что ли? — вспомнил телевизионное словечко Тахир-ака. — Типа разных американцев, которые с моста прыгают от нечего делать и на велосипеде горном скачут, чтобы нервишки пощекотать? Тогда лучшего места, чем наш Аввалык этой весной, и не найти. Сам знаешь не хуже меня, а то и лучше…

— Знаю, знаю, уважаемый, — прервал его я. — Хватит о делах. Как там насчет завтрака, э? Скромненького, как обычно? Пишлок, бекмес, лагман, Гуншнуг, кук-бийрон… самса там разная?

Хозяин хитро улыбнулся и закрыл один глаз — понравилось, что я так хорошо помню названия блюд местной кухни. Тахир-ака сказал:

— Все знаешь, да? А вот ты пробовал мош-кичири?

— Это еще что такое? — влез сбоку Муха, как всегда остро интересующийся новостями с кулинарного фронта.

— А это такая очень вкусная — пальчики оближешь, э! — каша из риса, мяса и…

— Ладно, ладно! — прервал хозяина я, зная, что эта кулинарная песня может длиться не одну минуту. — Согласны и на мош-кичири, и на все, что скажешь.

Никогда не сомневался в расторопности и смекалистости уважаемого Тахира-ака. Не успев подать завтрак, он немедленно умчался на поиски нужной нам машины. Мы остались в его доме одни. Если можно применить слово «одни» в отношении шести мужчин, усиленно закусывающих и выпивающих. Пили мы, правда, всего лишь чай. Боцман сказал угрюмо:

— Так… веселое начало узбекского вояжа. Не успели приехать, а уже вляпались в какой-то попадос, мужики. Этот твой узбек, командир, — он надежный? Не приведет сюда «хвост»? Ведь мы отметились уже по полной программе…

— Если это наезд, то не по адресу, Боцман, — не замедлил взъершиться Артист. Посмотрел бы я, как действовал бы в подобной ситуации ты. У тебя ведь уже был контакт с деятелями, имеющими прямое отношение к дорогому Арбену Густери, не так ли? Такой весьма удачный контакт — три трупа после оставил, и ни одного нужного. А мы, между прочим, в этом пунктике сработали немного аккуратнее, дорогой Дмитрий Алексеевич!

Боцман аж привстал на своем месте… Я хлопнул ладонью по столу и выговорил, заранее пресекая разгорающуюся перепалку:

— Так, довольно. Нечего устраивать базар, ребята. Помнится, вы изощрялись в остроумии, когда я пришел в ваш офис и рассказал вам кое-что из узбекской мифологии. Предупреждал я вас, что тут, на месте, все может оказаться совсем не так смешно? Предупреждал. Так что будьте любезны взять себя в руки. Обстановка боевая без всяких преувеличений. Или что, мне надо специально вам напоминать, что мы по-прежнему одна команда?

— Ладно тебе, Сережа, — остановил меня Док. — Ну погорячились чуть-чуть, с кем не бывает… Ты лучше скажи, командир, что с людьми Радоева?

— С людьми Радоева? Джалилов отправил их в изолятор. Правда, он в любом случае не может задержать их больше, чем на сорок восемь часов. По крайней мере, ментовского майора ему точно придется выпустить, и это плохо — майор может помнить подробности, которые ну совершенно необязательно знать тому же Эмиру. Потому действовать нам придется чрезвычайно оперативно… До поры до времени я не сообщал вам главной цели нашего… гм… путешествия сюда. Чтобы кое-кто не перегревался раньше времени. — Я выразительно глянул на Боцмана и кашлянул. — Так вот, имеется информация, что в самом скором времени сюда, в Самарканд, прибудет наш дорогой Арбен Густери.

Боцман встал. На его лице проступили красные пятна. Психует Боцман, и его можно понять: ведь это он отрабатывал Густери летом прошлого года. И хотя это не его вина, что операция была провалена, но все равно виноватым он себя не чувствовать не может… Понятно, что теперь исправление ситуации стало для него делом чести. Я выжидательно смотрел на Митю до тех пор, пока он не сел обратно на свое место и не принялся мрачно жевать. Тогда я продолжил:

— Думаю, что события сегодняшней ночи должны только ускорить прибытие Густери в Самарканд.

— Густери — это, конечно, серьезно, — вдруг встрял непривычно задумчивый Артист, — а все же хотелось бы знать, с чем мы столкнулись и, похоже, еще столкнемся. Извини, конечно, командир, что нарушаю субординацию, но, может, скажешь, пока мы еще только готовимся действовать, каковы там результаты экспертизы. Отчего вода стала красной, как кровь, а Радоев и Юнус спрыгнули с катушек и устроили друг другу полный карачун?

— К сожалению, не могу сказать ничего интересного, — буркнул я. — Если верить узбекам, ничего экспертиза не показала. Нашли какие-то остаточные продукты, которые в самом деле окрашивают воду… но для человека они не опасные. Якобы просто краситель для того, чтобы вода стала красной, как кровь, а потом вообще превратилась в какую-то бурду…

При этих моих словах Леон Ламбер, который жевал мясо, вдруг выплюнул недожеванный кусок прямо в пиалу с чаем — так что брызги полетели ему в лицо; утираясь, археолог закашлялся — видно, мясо попало в дыхательное горло, и Муха с силой хлопнул ему ладонью по спине. Ламбер с облегчением сделал глубокий вдох и выговорил, решительно отодвигая от себя пиалу:

— Вот то-то и оно, что стала красной, как кровь! Помните, как в их легенде говорится?.. «С гор сбегут отравленные потоки, вода станет кровью, а весенние деревья шагнут в осень и облетят! Люди будут биться друг с другом, считая, что они сражаются с дэвами, и будут убивать друг друга…» — Ламбер выпрямился, и его глаза засверкали исступленным, фанатически огнем. — Не удивляетесь, как все точно у них сбывается? Ух, какая за всем этим профанация, бутафория! Инсценировка! Для дурачков спектакль!

— А! — торжествующе закричал Муха. — Вот наконец-то я слышу голос здравого смысла! А вы — дэвы, дэвы! Сэры Генри Баскервили, блин! Правильно, Эд, людей надо искать, а не нечистую силу.

— Ну, милый мой, иные люди дадут нечистой силе сто очков вперед, — быстро возразил я.

— А я всегда говорил, что первейшие из наук — химия и медицина, — ни с того ни сего подал голос Док, я даже не понял, куда он, собственно, клонит. — А вот ты, Пастух, меня удивляешь, раз примкнул к таким фантазерам, как… Артист, например. Ну ему простительно, он у нас человек творческий, ему науки по барабану. А между тем химия и медицина во всем разберутся, даже если ими начать проверять ваших дэвов. Любовь и та разлагается на химические составляющие, а уж ваших среднеазиатских чертей на молекулы разложить — как нечего делать! А что экспертиза ничего не показала… ну что ж, сегодня не показала, завтра покажет…

— Переводя все вышесказанное на язык родных осин, — подвел черту я, — предположительно мыслим так: налицо мощный синтетический препарат с галлюциногенным эффектом, быстро разлагающийся в водной среде и не оставляющий после себя никаких следов. Так? — спросил я у Дока, обводя при этом взглядом всех остальных. Остальные несогласия не выражали.

— Ну не дэвы же это все натворили, — усмехнулся Док. — Давай просвети, Сережа, что тебе конкретно сказал Джалилов?

Я припомнил свой недавний разговор с майором узбекской госбезопасности, состоявшийся сразу же после того, как всех находившихся в доме покойного Радоева поместили, куда было оговорено…

— Ну что я могу тебе сказать, Сергей, — говорил Джалилов, — за проверку на вшивость, конечно, большое спасибо. — Он усмехнулся. — Со своей стороны могу выдать ответную любезность. Помните, вы приезжали в Главное управление в Ташкенте? Вас тогда рассматривал один наш генерал, я еще показательно удивлялся, почему он был так краток. Так вот, он тоже вас прощупывал. Что у нас в управлении вполне может оказаться человек, связанный с Эмиром и Густери, я даже не оспариваю. Коррупция чудовищная… хотя корпоративная этика, так сказать, должна мне запрещать говорить такие вещи. Но так как ты свой, то мы мусор из избы особенно и не выносим, верно? Кстати о мусоре. Тот ментовский майор, которого мы задержали в доме Радоева, уже устроил дикий скандал и пообещал, что у нас у всех будут большие проблемы. Оказывается, его тесть — какой-то там прокурор. Жаль, что наш шеф, генерал Курбанов, сейчас в отпуске. Он быстро умеет ставить таких на место. Теперь по существу. Данные по Тамерлану Рустамову, то бишь Эмиру. Так вот, в одном Самарканде зарегистрировано триста двенадцать Тамерланов Рустамовых. Ни один из них в криминальных делах не запачкан, а у нас, сам понимаешь, досье на всех, а не только на засветившихся, как у ментов.

— Да знаю, Шах, — сказал я, — Что дальше?

— А дальше то, что таким методом — отсева — мы Эмира не вычислим совершенно точно. Причем не факт, что он живет под настоящим именем, не факт, что он гражданин Узбекистана, и, наконец, не факт, что он вообще существует. Да и его пресловутая хромота, о которой, как ты говоришь, упоминал Радоев… Эх, как некстати он умер!

— Очень хорошо сказано, — заметил я. — Некстати умер… Гм. Честно говоря, меня больше интересует Густери. А в том, что он существует, я совершенно уверен. А — Эмир — существует он или же нет… что ж, это всего лишь подручный Арбена Гусеницы, который, по всей видимости, принял в свое время участие в событиях в Москве. И наследил. Там, где машина Ламбера сорвалась с эстакады прямо в болото. Ведь следы на насыпи оставил хромой. Да и я, честно говоря, тоже могу припомнить ОДИН ЭПИЗОД с участием хромого…

Джалилов выпрямился и посмотрел на меня в упор.

— Сергей, я не буду сейчас обсуждать с тобой все те странности, которые имеются в этом деле. Для меня существуют только четкие факты, а не вся эта… чертовщина — подобрал он слово. — Я только по реальным фактам работаю, а этих рисованных дэвов и мальчика-предсказателя, который, кстати, тоже не обнаружен, к делу не подошьешь.

— Погоди, — остановил я его. — Ты хочешь сказать, майор, что Эркина не нашли? Что его не оказалось в доме?

— Да, не оказалось. И этого вашего Перепелкина тоже не оказалось. Так что двоих уже не хватает, и не исключено, что вся эта скверная история дошла до ушей Эмира и даже, быть может, самого Густери. Дошла с теми именами и подробностями, которых не следовало бы им знать… Вот такие дела… А что, Сергей, этот мальчик, Эркин, в самом деле нарисовал тот рисунок до смерти Юнуса и Рашида Радоева? И, судя по взвинченному состоянию Юнуса, он поверил словам этого Эркина? Н-да, замысловатая история. Ну, аллах с ним, с мальчишкой… Меня куда больше интересует сейф, который никак не могут открыть наши спецы. Серьезный такой сейф, солидной фирмы, швейцарской системы с тройной защитой. Будем надеяться, что его содержимое окажется достойным такой защиты. Только мне кажется, что там будут деньги… Деньги, деньги! Которые нам ничего не дадут и ничего не разъяснят. Слушай, Сергей, а твои ребята что-нибудь смыслят в сейфах, нет? Все-таки спецы.

— Мы немного в другом спецы, — отозвался я, — но попробовать можно. Откомандирую я к вам человека. Не поручусь за результат, но, быть может, общими усилиями сейф и расколем.

…Предложение Джалилова я и изложил своим. Артист тотчас же засвистел песенку со словами: «На медведя я, друзья, выйду без испуга, если с другом буду я, а медведь без друга!» Намек был понятен: совершенствование специальности «медвежатника», то бишь мастера по взлому сейфов, пришлось ему по душе.

Муха же заметил рассудительно:

— Но кажется, это не совсем по нашей части. Впрочем, у нас есть Док, который не только человечков горазд потрошить, а и по металлу может сработать…

— Задачи, конечно, весьма схожие, — улыбнулся Док. — Хотя как знать. Возможно, в сейфе подполковника в самом деле найдется что-нибудь путное, способное помочь нам в решении нашей задачи…

— Вот именно! — экспансивно воскликнул Боцман. — Задачи! Нашего задания! Я, конечно, понимаю, что номинально мы прибыли сюда в ранге туристов. Ho! Но пора бы уже и знать четкую формулировку задачи! Мы, конечно, не дураки, сами понимаем, что к чему но все-таки котелось бы, чтобы Пастух официально открыл нам программу. Ну, Серега…

— Значит, так — сказал я. — Говорю официально. Имеется информация из чрезвычайно надежных источников, что Густери в ближайшие несколько дней прилетит в Узбекистан, если уже не летит. Источники я не оглашаю, потому что Нифонтов мне самому их не назвал. Но что-то мне подсказывает; что они имеют отношение и к той утечке информации в результате которой Густери спасся летом прошлого года. — Я выразительно глянул на Боцмана, непосредственного исполнителя той операции. — Заставить Густери вылететь в Самарканд могут лишь очень веские причины, не так ли? А если учесть, что в те же сроки сюда собиралась и сама Энн Ковердейл, ныне покойная, то тут намечается что-то вроде шабаша ведьм — звезд европейского уровня! Наша задача — взять Густери, и тогда решение первого пункта нашей «программы», как изволит выражаться Боцман, будет существенно облегчено.

— Второй пункт программы — выяснить, кто и зачем убил Ковердейл, — резюмировал вместо меня Док, — тут все ясно. М-да… пока что, мне кажется, ночной вояж к Радоеву и его странная смерть только еще больше запутали ситуацию. Впрочем, мы еще не брались за работу как таковую. Ничего. Распутаем… и не такие головоломки приходилось решать.

Ламбер вдруг молча встал из-за стола и с исказившимся лицом вышел из дома. Мы недоуменно переглянулись. Артист молча показал мне подбородком в сторону двери, и я, несколько мгновений помедлив, вышел во внутренний дворик вслед за Ламбером. Кто его знает, что человеку ударит в голову… Я увидел француза стоящим прямо у каменной стены, оплетенной серыми, еще голыми виноградными лозами Он закусил губу и раскачивался взад-вперед, придерживаясь одной рукой за каменную кладку. Я подошел к нему и он, не дожидаясь, пока я заговорю, сам произнес глуховатым, негромким голосом, в котором невнятно клокотала злость и еще что-то, отчего мне стало совсем неуютно:

— Просто вы упоминали о двух задачах, которые поставили себе по прибытии сюда, в Самарканд. А я вспомнил о своей задаче, своей собственной задаче… которую никто не помнит, которую никому и незачем помнить, потому как она касается только меня одного, да. Но у наших с вами задач так много общего! Вы хотите найти убийц женщины, с руки которой сняли золотой браслет в виде золотого дракончика с глазами из драгоценных камней. И я хочу того же. Только женщины эти разные. Одной интересуются решительно все, все, даже президенты России, Франции и Узбекистана, в который она зачем-то собиралась. Другой интересуюсь только я один. Но ведь кто-то сорвал тормоза на моей машине, из-за чего погибла она, моя Лена, так? Сорвал? И я непременно узнаю, кто это сделал… да! — Он говорил все громче, быстрее и бессвязней, и тряс головой, и едва заметно царапал ногтями каменную кладку; подвижная половина его лица мучительно подергивалась, а неподвижность второй только усиливала гримасу боли на этом своеобразном, ни на какое иное не похожем лице. Я положил руку на его плечо и сказал:

— Я понимаю, Леон, вы понервничали, и вообще… — Я подбирал слова. — Словом, все будет нормально, вы успокойтесь, нервы вам еще понадобятся. Мне и самому, черт побери, иногда хочется поплакаться кому-нибудь в жилетку, но…

— По вам и не скажешь.

— Само собой. В общем, так, месье Ламбер: спокойствие, только спокойствие, как говорил Карлсон, флегматичный гражданин Швеции. Не буду говорить много. Объединим наши усилия, и все у нас получится. Не знаю, но интуиция мне подсказывает, что у наших с вами задач одно, общее, решение.

Леон Ламбер молчал. Он оперся о стену уже не рукой, а плечом, а потом и всей спиной, и наконец проронил:

— Посмотрим.

— Идем доедать яства нашего радушного хозяина, — с легкой усмешкой предложил я. — Я так думаю, что это лишь способствует успокоению нервной системы. Я и сам сейчас приналягу…

II

Пастухов

— Сейчас, значит, нам предстоит встреча с вашими замечательными дэвами, — болтал Артист в любимой своей манере. — А то и с сокровищами безвременно почившей средневековой царицы. Супруги милейшего Тимура, он же Тамерлан.

Решительно Артист неисправим. Сидя в машине, которую нам предоставил расторопный Тахир-ака, он жевал жвачку, бездумно трепался и вообще выглядел беззаботным туристом, который выехал на инспектирование живописных окрестностей. Окрестности, надо отдать им должное, выглядели в самом деле чрезвычайно живописно, но, будучи приправленными комментариями Семена Злот-никова, вызывали что-то вроде глухого недоуменного раздражения. По крайней мере, примерно такие чувства одолевали Леона Ламбера, сидящего на заднем сиденье рядом со мной. Французский археолог уткнулся мрачным взглядом в кисти собственных рук, как будто на коже их надеялся прочитать ответы на многие, многие вопросы, один за другим встающие перед нами в полный рост. Итак, мы ехали в сторону урочища Аввалык — места, которое до сих пор вызывает у меня чувство леденящей пустоты в легких и жаркую ватную расслабленность в коленях. За рулем сидел Муха, кроме того, в машине были Боцман и Артист. Итого, со мной и Ламбером — пятеро.

Док же был отправлен в распоряжение Джалилова с целью «поспособствовать открытию сейфа», как изящно выразился Артист. Во-первых, знакомство Дока с сейфами имеет приличный срок давности. Во-вторых, он наиболее спокойный и выдержанный по характеру член моей команды. Кроме того, Док, вне всякого сомнения, имеет аналитический склад ума. Впрочем, в любом случае он будет полезен Джалилову, в этом я нисколько не сомневался.

Перед нами же стояли другие, совершенно другие задачи. Чисто тактического плана и из разряда тех, что могут и не помочь приблизиться к достижению главной цели. Но именно то, к чему мы сейчас стремились, — посещение тех самых предгорий близ поселка Аввалык, близ разрушенного кишлака Акдым, — вызывало у меня наибольший азарт, похожий на азарт охотника. Кроме того, дополнительную пищу для размышлений предоставляло наблюдение за Леоном Ламбером. По всей видимости, француз с фиктивным латвийским паспортом уже начал что-то припоминать. Он распрямился, крутил головой, глядя то в одно, то в другое окошко, а порой неотрывно уставившись в лобовое стекло… Ну что же, за тем мы его сюда и брали. Хотя пока от Ламбера одни неприятности, есть шанс, что он все-таки сослужит нам хорошую службу.

Мы проехали Аввалык. Наша машина, сильно подержанный японский джип, взятый Тахиром-ака напрокат у какого-то из его бесчисленных знакомых и родственников, перебралась с асфальтовой дороги, раздолбанной до непотребного состояния, на грунтовку, забирающую в гору. Я помнил этот подъем, эту дорогу, идущую вдоль небольшой речушки, почти ручья. Там, наверху, километрах в двух, должен находиться небольшой водопад, неподалеку от которого я встретил тогда сумасшедшего узбека. Того, что швырнул в меня ножом и попал бы, не будь у меня профессиональной реакции.

Леон Ламбер словно прочитал мои мысли:

— Я помню, я проезжал здесь. Там, наверху, должен быть водопад. Когда я работал тут с археологической партией, там уже лежал снег. Водопад низвергается с огромного камня, я помню. Я даже взбирался на этот камень, чтобы… чтобы…

— А потом идет небольшая долина, сужающаяся в каньон, потом — перевал и тутовая роща, а за ней — кишлак Ахдым, который вымер из-за… будем говорить условно, паранормальных явлений, — сказал я.

— Долина, каньон, тутовая роща. Перевал, кишлак Акдым — совершенно верно, — механически перечислил Ламбер, несколько раз утвердительно кивнув. — Мы тут вели исследования, и здесь, кажется, были интересные находки, в том числе в тутовой роще. Но самое интересное — не в ней, это я утверждаю определенно… Браслет, браслет, который я подарил Лене… Я обнаружил его в здешних местах, это тоже — точно — Ламбер сморщился, как от острой зубной боли, и приложил ладонь к плохо выбритой щеке.

Мы замолчали, переглядываясь. За окном плыли грозные предгорья Зеравшанского хребта, при одном воспоминании о которых морозно подирало по коже. И еще не зажили шрамы на спине, следы от когтей ли, от чего еще, о чем не хотелось и думать!.. Я скосил глаза на Ламбера, но вопрос задал вовсе не ему а сидевшему за рулем Мухе:

— Олег, ты куда так гонишь? Боишься опоздать к обеду в тутовой роще?

— Да, дорожка еще та, — отозвался он, — сюда бы на бронетранспортере ехать, а лучше на горном велосипеде. — Мы хоть туда едем-то?

— Тут дорога одна, езжай, не ошибешься, — ответил я.

— Хоть бы указатели поставили…

— А вон чем тебе не указатель? — Эти последние слова были произнесены Артистом и относились к какому-то типу в длинном полосатом халате, каких много можно увидеть на шумных самаркандских базарах. Халат стоял у самой обочины дороги и, раскачиваясь туда-сюда, как на ежевечерней молитве, смотрел на тускло поблескивающую воду речушки. Мне тотчас же живо вспомнился индивид с ножиком, который он швырял куда и в кого ни попадя. Не он ли это, случаем?..

Выяснить это мы не успели. Человек в полосатом халате зыркнул на нас своими узкими глазами, подпрыгнул на месте и быстро спрятался за большой придорожный камень, так что теперь нам был виден только край его полосатого халата, да нога в какой-то неописуемой обуви. Муха равнодушно проехал мимо камня, оставив аборигена без внимания, а я, несколько раз невольно оглянувшись и убедившись, что лица типа в халате по-прежнему не разглядишь, снова вернулся к своему наблюдению за выражением лица Леона Ламбера. Он неотрывно смотрел перед собой, время от времени шевеля губами.

И вот — водопад! Ламбер даже подался вперед, когда увидел его, Конечно, водопад маленький, но как живописно смотрится. Короткое, живое воспоминание о том, что совсем недавно я шел в одиночестве к этой бушующей воде, низвергающейся с камня, тронуло меня легким холодком. Да! Из длинного, узкого, как прорезь в корабельной орудийной башне, отверстия в камне сверкающей отвесной стеной обрушивается водопад, в ширину достигая нескольких метров, высотой, вероятно, пяти человеческих ростов. Сам же камень по-прежнему напоминает чью-то гигантскую каменную голову, а выступы в передней его части вызывают ассоциацию с грозно сдвинутыми бровями…

— Там, за водопадом, тутовая роща, — сказал я, — там, за теми камнями. Через тутовую рощу идет речка, та самая, что идет вдоль дороги. Исток ее где-то в горах… Предлагаю въехать в тутовую рощу и там сделать привал. Как раз разберем оборудование, оглядимся. Быть может, у Леона возникнут какие-то соображения, да и мы не без головы.

— Ты постоянно чего-то недоговариваешь, — вдруг заметил Артист, — словно опасаешься чего-то. Видно, в самом деле сильно впечатлило тебя зрелище тех уродов, кто бы они ни были. Дэвы, не дэвы…

— Ты еще не видел мертвого кишлака за той тутовой рощей, — сказал я. — От кишлака поднимаются отроги горы, очень живописные места, раньше там было полно туристов, а теперь, как заверил Тахир-ака, никто туда даже днем не суется, кроме особо отчаянных смельчаков. Да и те… Тахир-ака мне тут рассказал свежую историю: буквально на днях нашли труп еще одного туриста, сильно изуродованный. Как будто его собаки рвали… Или кто-нибудь похуже собак. Так что всему можно найти нормальное, рациональное истолкование, и труп останется трупом, никуда его не денешь… Вот в такие оптимистичные места мы приехали. Муха, не забирай в этот подъем, не одолеем! Лучше объезжай вон те скалы, там попроще, кажется.

— Нет, в тутовую рощу лучше въехать с другой стороны, там дорога хоть и круче, но все же получше, чем здесь, — подал голос Ламбер и указал даже пальцем, куда стоит направиться: влево от водопада.

— А речка? — спросил Муха. — Нужно же тогда речку переезжать. Не полезем же мы прямо в воду?

— Там мелко, — быстро сказал Ламбер. — Я покажу, где глубина совсем чуть-чуть, проедем. Там камни, машина пройдет нормально, если рвануть на скорости.

Я взглянул на него и подумал, что это хороший знак, что француз уже ориентируется по местности: тут и до главной цели нашего выдвижения в аввалыкские предгорья может оказаться недалеко, если его память вдруг заработает в обновленном режиме… Впрочем, нужно еще проверить, верно ли он говорил про подъездные пути к тутовой роще и мелкое место в речке.

Ламбер оказался совершенно прав. Через десять минут мы уже были в той самой тутовой роще, где мне пришлось пережить едва ли самые уникальные минуты моей жизни. Ламбер вышел из машины и стал осматриваться. Его ноздри хищно трепетали. Ну что же, кажется, и наш археолог, от которого пока что одни неприятности, начинает притираться к нашей работе. Ламбер прошел к деревьям, опустился на корточки и стал внимательно рассматривать землю, потом ногтем отколупнул немного коры, оттянул ветви… Мы молча наблюдали за его манипуляциями. Боцман произнес недоуменно:

— Чего это он? Он что, не только археолог, но и юный мичуринец? Что тут деревья сохнут, это я и сам вижу. И листья что-то плохо распускаются, желтеют. Ну и что? Может, сюда узбеки какую-нибудь сельскохозяйственную отраву скинули. Мне один мужик рассказывал историю про то, как у них в фермерском хозяйстве прямо на яблоневый сад пьяный летчик скинул тонну какой-то жуткой отравы… опылял, скотина! Так все деревья загнулись, и потом пять лет там даже трава не росла. А тут, я смотрю, вроде пробивается. Это твои дэвы нагадили, что ли, командир?

Меня мало занимали эти подначки — я наблюдал за Ламбером. Обойдя, словно обнюхав, всю поляну, он приблизился ко мне и сказал:

— Значит, так. Поставим палатку здесь. Я так думаю, что… здесь, да.

— Мы что, собрались тут ночевать?

— Пока неизвестно. Поставить-то недолго, а потом… А там видно будет.

— Принцип наполеоновских маршалов, — торжественно объявил Артист, чему-то загадочно улыбаясь. — «Главное — ввязаться в бой, а там видно будет».

— Совершенно точно, — сказал Ламбер, улыбаясь в ответ при упоминании имени императора Франции, и махнул рукой. — Здесь останавливаемся.

Мы стали вынимать и раскатывать палатку. Я и Муха занялись разбором багажа. В багаж, помимо всего прочего, входило археологическое оборудование, которое под чутким руководством Ламбера мы купили непосредственно в Самарканде. Сюда входило все то, что он перечислял в доме покойного Радоева: металлодетекторы, щупы, лотки, лично мне напоминающие разросшийся и испорченный дуршлаг, фонари… Кроме того, у нас было несколько комплектов противогазов. Когда мы установили палатку по всем правилам, Муха немедленно нырнул туда, чтобы проверить, как наше временное убежище смотрится изнутри. И вылез оттуда уже в спецодежде, в противогазе и с фонарем, закрепленным на лбу. В руке он держал щуп с насадкой в виде трезубца. Довольно редкий вид насадок, но Ламбер настоял на его приобретении, и вот теперь щуп, снабженный этой насадкой, красовался в руке Мухи. Артист некоторое время рассматривал амуницию Мухи, а потом тронул меня за рукав и произнес негромко: — Обрати внимание, Пастух… чем тебе НЕ ДЭВ? Эх, как заныли рубцы на спине, когда я услышал это слова! Потому что Артист практически прочитал мои мысли. Фонарь, противогаз, щуп… деревья, пораженные какой-то отравой… загадочная смерть Радоева, два ящика археологического оборудования, вывезенные из дома покойного подполковника! Все эти разрозненные, казалось бы, не имеющие друг к другу никакого отношения нюансы стали вгоняться друг в друга, как пазлы, слагаясь в довольно целостную и, в общем-то, близкую к реальности картину. Я взглянул на Артиста, потом снова перевел взгляд на Муху и пробормотал:

— Быть может, ты и прав. Да-да. Скорее всего, ты и прав, но, так или иначе… М-да. Гм!

Это неопределенное «гм» подвело черту под нашими высказываниями. Далее мы действовали в полном молчании, а потом развели костер и, в соответствии со статусом праздных туристов, принялись замачивать свинину и баранину на шашлык. Один Ламбер ничего не делал, он сидел прямо на земле и, ковыряя ее пальцем, что-то бормотал себе под нос по-французски. Насколько я его слышал (и понимал по-французски), он рассуждал о том, что в прошлый раз, то есть в ноябре прошлого года, археологическая партия разбила свой лагерь тоже прямо в этой тутовой роще, в ее центре, неподалеку от речки. А может, и нет. Но уже хорошо, что окружающий ландшафт помогает Ламберу освежить свои воспоминания, прочно, невыводимо засевшие в его контуженой голове.

Я взял в руки металлодетектор и принялся рассматривать его. Честно говоря, первый раз держу в руках такую штуку. Круглая катушка поискового детектора напоминает руль автомобиля, а жидкокристаллический дисплей, на котором проецируются результаты поиска, похож на пейджер, только увеличенный раз этак в десять. Ламбер говорил, что это очень хороший металлодетектор, какой-то Quattro-MP, новая 28-частотная модель, и нам чрезвычайно повезло, что мы сумели купить его в Самарканде. Впрочем, говорил Ламбер, тут есть фирмы, которые специализируются на продаже подобного оборудования: все-таки места под Самаркандом — богатые «угодья» для «черных» археологов.

Я включил металлодетектор. Артист с интересом наблюдал за моими действиями. Я осмотрел кнопки и нажал одну; справа от дисплея: «Аll metal», то есть все металлы. Подошел Ламбер, пояснил:

— Работает очень просто. Тут четыре программы дискриминации, то есть настройки: монеты (Coin на дисплее), монеты и драгоценности (Coin & Jewelry), реликвии и клады (Relic), все металлы (All Metal). А кроме заводских настроек можно создавать и сохранять в памяти собственные настройки. По-другому их называют маски дискриминации. Собственные настройки — это очень важно. Иначе можно обнаружить черт знает что, и металлодетектор будет реагировать на разного рода мусор. Ну вот… к примеру, обнаруженную пивную пробку можно занести в список игнорирования, чтобы машина впредь не реагировала на другие пробки от пива. Это делается вот так… с помощью кнопки «Accept/Reject» (Принять или отклонить цель). — Он указал нужную кнопку — Или, наоборот, настроить детектор для обнаружения только золотых, серебряных и медных монет. Для этого нужно взять такую монету и провести ею перед катушкой детектора, а потом занести информацию в память.

— Артист, у тебя нет золотых или серебряных монет? — осведомился я.

— Да как-то не завалялись… — неопределенно отозвался тот. — Ну что, давай испробуем агрегат в деле.

Я провел катушкой детектора по почве и, как и следовало ожидать, немедленно обнаружил пивную пробку. Ламбер криво усмехнулся и сказал:

— Вот что. Я предлагаю передислоцироваться. Зададим другой район поисков. В тутовой роще мы точно ничего не найдем. Потому что здесь был наш лагерь и все осмотрено пять или десять раз, ловить тут нечего. Так что поисковые работы…

— Может, сначала поедим? — влез Муха. — Какие такие поисковые работы? Месье Ламбер, я тут сейчас такой шашлычок забацаю, что вы немедленно вспомните, где и что нашли, в ноябре, так что и искать ничего не придется, все само собой образуется.

— «Сначала поедим…» Вот утроба, а! — искренне удивился Артист, хотя давно и прочно был уверен в том, что Муха, несмотря на самые меньшие габариты в нашей команде, являлся наиболее устойчивым и последовательным чревоугодником. Хотя мы все были не дураки как следует подхарчиться. Армия, она, знаете ли, располагает…

— Только что объел уважаемого Тахира-ака — и все равно никак не угомонится. Леон, берите эту штуковину, в смысле — металлодетектор, и пойдем, куда вы скажете. Пастух, да с нами?

— Да нет. Это ты с нами, — осадил его я. — Идемте, Ламбер.

Муха и Боцман остались у палатки, а мы с Артистом и Ламбером пошли. Как говорил позже Леон Ламбер — навстречу судьбе.

III

…Далеко мы не ушли. Не успели отдалиться от пределов тутовой рощи метров на сто пятьдесят и оказаться среди живописных утесов, под которыми бодро пробивалась зеленая травка, пройти близ огромного камня, похожего на гигантскую чашу метров двадцати в поперечнике, как вдалеке послышался до боли знакомый звук. Стрекот. Звук приближался, и только я, прислонившись спиной к этому самому камню, вскинул голову и, заслоняя глаза ладонью от яркого среднеазиатского солнца, открыл было рот, чтобы высказаться по этому поводу, как Артист опередил меня, произнеся:

— Ну, братцы, тут сложно ошибиться. Вертушка.

— Определенно вертушка, — отозвался я. — Вон она.

Действительно, из-за неровной линии ближних отрогов хребта вынырнул вертолет. Он пронесся над нами и оказался точно над тутовой рощей, где задержался, описал круг и завис приблизительно над тем местом, где полчаса назад мы разбили походную палатку. Ламбер выругался на ужасной смеси русского, французского и узбекского, я замер, а Артист, прищелкнув языком, — ну совершенно как торговец на самаркандском базаре, — произнес:

— Очень интересно, Сережа-ака. Чрезвычайно интересно. И почему-то мне кажется, что у того милого типа в полосатом халате, который торчал там, на дороге, могли оказаться какие-то средства мобильной связи. И что вовсе не напрасно он там пекся на солнышке, грел бока. Конечно, я могу ошибаться. Можно приписать мне повышенную подозрительность… Но… Ты посмотри-ка вот на это!

— Ну-ка!

С того места, где мы находились, вся тутовая роща была видна как на ладони. Вертолет завис над самой землей — на высоте метров десять, не более того. Повисел так около минуты и начал садиться. Открылся люк, и из вертолета выпрыгнули один за другим три человека в камуфляжной форме, один — с автоматом на шее. Я сжал зубы и, перемахнув через скалу, пригибаясь, начал спускаться вниз, к роще. Артист выругался и последовал за мной. Уже через минуту мы могли слышать разговор, что происходил у нашей стоянки.

— Здорово, мужики, — совершенно без акцента сказал не по-среднеазиатски рослый азиат в камуфляже, — что это вы тут поделываете?

— А что такое? — ответил Муха, немедленно ощетинившись.

Артист, настигший меня, хотел было вынырнуть из сени деревьев и вступить в этот, вне всякого сомнения, становящийся напряженным разговор. Но я придержал его за руку: погоди, дескать. Послушаем, что гости скажут. О нашем присутствии они не подозревают, так что побудем пока на засадном положении. Впрочем, свой пистолет я снял с предохранителя немедленно.

— Что поделываем-то? — спокойно ответил Боцман, точно так же придерживая вспыльчивого Муху, привыкшего действовать без раздумий, как я придерживал Артиста. — Да вот приехали отдохнуть. Местечко вроде неплохое, тихое. Вот расположились, костерок развели, шашлычок налаживаем. А что такое?

— А вы не знаете? — заботливо спросил азиат в камуфляже. — Вы что, ничего не слышали? Нет?

— А что мы должны были слышать? — вмешался Мука, вертевший в руках металлодетектор, один из двух купленных нами (первый забрали мы с Ламбером и Артистом). — Что мы такое должны были слышать?

— Сюда нельзя ходить, — сказал камуфляжник. — Вы что, не слышали, здесь эта… зона…

— Аномальная зона, — подсказал стоящий чуть поодаль второй тип, тоже в камуфляже. Этот человек явно принадлежал к европеоидной расе, кроме того, он говорил со своеобразным акцентом, выдававшим в нем иностранца. Человек, знакомый со словосочетанием «аномальная зона», оброс Густой бородой, из-под козырька его черной бейсболки, не совсем вяжущейся с камуфляжной формой, поблескивали маленькие темные глаза.

— Да, аномальная зона, — закивал первый — здоровенный таджик (или узбек!). — Неужели вы от местных не слышали, что сюда никто не ходит, потому что… потому что не ходит. — Он явно затруднялся с подбором слов, и чем больше затруднялся, тем чаще и нервнее оглаживал свой «калаш», висевший у него на груди.

— Ни о чем подобном слышать не приходилось, — спокойно сказал Боцман. — К тому же мы только вчера приехали, так что местных сплетен еще не нахватались. Правда, слышали, что тут недавно какого-то типа нашли мертвым… Да только волков бояться — в лес не ходить.

— Волков тут, конечно, нет, — сказал таджик, — волков, я говорю, тут нет, а вот кто-нибудь похуже волков может попасться. В общем, ребята, собирайте шмотки и валите отсюда. Я вам по-хорошему говорю, вашей же пользы ради.

— Что, даже шашлыков поесть нельзя?! — взвился Муха.

— Шашлыков? Да я смотрю, вы тут собрались на ночлег устроиться. Вот это уже совсем зря.

— Почему?

Тот не стал отвечать на этот, в общем-то, вполне четко и корректно поставленный вопрос. Он внимательно оглядел Муху и Боцмана, не замечая, что стоящий за его спиной бородатый сосредоточил все свое внимание как раз на последнем. То бишь на Боцмане. Он даже зашел сбоку, чтобы разглядеть Боцмана в профиль. Таджик тем временем произнес, уставившись на металлодетектор в руках Мухи:

— А вы что, археологи, что ли? На хрена вам такая штуковина? Говорите, туристы, — протянул он, — а сами «черной» археологией промышляете, расхищаете народную собственность, да?

— Ты это, полегче давай, — процедил Муха, — про народную собственность, про расхищение… Никому не мешаем, остановились тут, горами вот любуемся. Собрались, подумали: может, какую-нибудь старинную монетку найдем, так потом друзьям, родным покажем. Все-таки места тут… Интересные такие места, особенные… Так что, мужики, может, все-таки что-нибудь случилось?

— Да пока что нет, — медленно ответил таджик, не спуская глаз с металлодетектора, — а вот если вы не послушаетесь нас и до вечера отсюда не исчезнете, так может случиться… Нет-нет, я и не думаю вам угрожать, если вы так подумали. Просто мы патрулируем этот участок, у нас свое задание. Так что будьте любезны.

— А, так вы военные? — выдавливая на лицо мину счастливого озарения, спросил Муха, а Боцман произнес спокойно:

— А все-таки, ребята, что с нами может случиться? Место вроде спокойное.

— Да уж, очень спокойное, — отозвался таджик, оглянувшись на бородатого, который продолжал внимательно разглядывать Боцмана, — куда уж спокойнее… Тут неподалеку кишлак был. Акдым. Так там в один день все жители вымерли. Вот так запросто взяли и вымерли, и никто не знает отчего. Так что вы, ребята, поищите-ка себе другое место для отдыха. И вашу херню… этот…

— Металлодетектор, — снова подсказал бородатый.

— Да, и вот детектором этим лучше тут не трясите. Сейчас у нас с этим строго, все работы и разные там эти… раскопки — все только по лицензии, понятно?

— Так точно, понятно, — почти весело ответил Муха, которому показалось, что разговор подходит к завершению. — Ну раз вы не рекомендуете, то так уж и быть, мы тут на ночь не останемся. К тому же охота задницу морозить. Вот. Что ж, я не понимаю? Сам в армии служил. Приказ есть приказ.

— Ладно. Будем считать, что договорились. Мы тут через несколько часов обратно полетим, если вы тут все еще будете — тогда пеняйте на себя, ясно?

— Хай[5], уважаемый, — с хорошо сыгранной беспечностью ответил Муха, — так и сделаем. Вот только шашлычков спроворим, и все.

Таджик махнул рукой и, повернувшись, направился к вертолету. Вместе с ним в люк полез и третий, который за все время этого разговора не произнес ни единого слова. Один только бородатый что-то медлил. Его лоб в двадцатый уже, наверно, раз избороздился складками, когда он снова взглянул на Боцмана. Бородатый вдруг сорвал с себя бейсболку и протянул Боцману:

— Ну-ка надень.

— Зачем это? — отозвался тот. — Н-не понял.

— Надень! — настойчиво и куда громче повторил бородатый, и тон его был таков, что даже таджик, который уже было расслабился и вознамерился запрыгнуть в вертолет, остановился, а потом вернулся на исходную позицию — туда, где он стоял во время переговоров с Мухой и Боцманом. — Надень, кому говорю!

Откровенно угрожающие нотки вибрировали в его голосе, вдруг ставшем словно металлическим. Таджик напрягся настолько, что передернул затвор автомата и повторил:

— Делай, что он говорит.

— Надень! — повторил бородатый еще раз.

Боцман слабо пожал плечами. Муха недоуменно застыл на месте. Локоть Артиста подпрыгнул у меня под пальцами. Злотников выговорил:

— Это еще что за… показ мод? Что-то я не врубаюсь.

— Я тоже. Заставляет Митю надеть бейсболку, К чему бы ему это понадобилось?.. — пробормотал я, но все прояснилось с такой стремительностью, что я даже не успел договорить свою фразу. Бородатый выпрямился и заговорил быстро-быстро — я не мог понять ни слова, и, как потом выяснилось, не сумел бы понять, даже если бы он говорил очень медленно. Потому что бородач говорил по-итальянски. Итальянец в предгорьях Аввалыка, в среднеазиатской глуши — это что-то совсем уж своеобразное, а в нашем случае это показалось мне попросту… зловещим, что ли. Наконец бородатый, сбросив на родном языке первый пар, все-таки перешел на русский:

— Это он! Я узнал его!.. Мне его харя сразу показалась знакомой, но теперь — никаких сомнений… Тогда он был в черной бейсболке, и теперь я точно вспомнил!.. Это он!..

— Кто он, Гвидо? — быстро спросил таджик.

— Тот киллер, который хотел убить Арбена, и убил… Только не Гусеницу, а двойника, грека-актера! Возьми его на прицел… не дергайся, сука! Держи его на прицеле, говорю! — бросил он таджику. — Явился прошлым летом на Арбенову виллу на Керкире, это такой остров в Средиземном море. Выдал себя за монтера, а потом убил Энвера, моего напарника по посту охраны, и того грека… Гаракиса. Последовательно, — щегольнул он русским словом, которое, верно, выучил только недавно. — Я точно уверен, что это он.

— И что? — спросил таджик. — Пристрелим их прямо тут? Или…

— Или, — сказал третий, выглядывая из люка, — грузите их в вертолет. Сегодня у босса повышенный интерес ко всем русским, которые находятся в Самарканде. Видели бы вы, как он сегодня утром беседовал с одним таким русским…

— А как он беседовал, Керим? — спросил у него здоровенный таджик.

— Тебе лучше не знать, — ответил Керим, доверенное лицо Эмира, тот самый, который так ловко убрал утром отрубленную голову Перепелкина со столика Тамерлана Рустамова. — Загоните их сюда, в вертолет!

— В вертолет? — переспросил у меня Артист. Мы увидели, как в следующий момент здоровенный таджик подтолкнул Боцмана стволом автомата в сторону винтокрылой машины. Бородатый Гвидо вынул пистолет — держал под прицелом Муху. Керим же, стоя в люке с пистолетом-пулеметом наперевес, контролировал действия всех четверых. Я пробормотал:

— А вот это уже совсем плохо. Люди Густери!

— Что? Люди Густери? — возник за нашими спинами задыхающийся голос Ламбера, который только сейчас вернулся сверху к тутовой роще.

— Да!

— Ну что, Пастух? — выговорил Артист. — Валим их? Не ответив ему, я вскинул пистолет и, мгновение помедлив, выстрелил в таджика, конвоирующего Боцмана. Он зашатался, автомат заплясал в его руках. В одно мгновение Боцман развернулся и, одной рукой придержав падающего таджика, заслонился им, как щитом, и перехватил «калаш». Гвидо вскинул свой ствол и пулю за пулей всадил всю обойму в тело незадачливого таджика. Хорошо, что у него не АКМ. Иначе пули просадили бы насквозь обоих — и азиата, так и не успевшего понять, что происходит, и самого Боцмана. Боцман ответил очередью в упор. Надо отдать Гвидо должное: он тотчас же упал на землю, перекатился и, молниеносно перезарядив обойму, снова стал стрелять… Муха попытался вывернуться из-под прицела Керима и получил пулю в руку. Не повезло Мухе. Я видел, как гримаса удивления исказила его лицо, а потом он прижал ладонь к раненому предплечью и, выбежав из-под сени желтеющих тутовых деревьев, короткими перебежками ринулся к вертолету. Из вертушки один за другим выпрыгнули еще трое. Один из них был срезан на месте очередью боцмановского «калаша», но потом у него то ли заклинило патрон, то ли кончился магазин… но Боцман уже не стрелял, а только тянулся под дулами направленных на него автоматов и что-то злобно бормотал. Его оглушили прикладом.

Нет ничего хуже беспомощности. Что я могу на прекрасно простреливаемой поляне, с одним пистолетом против нескольких автоматов? Чем могу помочь друзьям которых тащат в вертолет — одного оглушенного, второго — с простреленной рукой, с до крови закушенной от боли губой?.. Если я что и могу — только отступить обратно к деревьям, под их сень, чтобы не стать мишенью.

— Керим, там еще двое! — крикнул Гвидо. — Рогсо maledetto! Берите и тех!

Я успел добежать до деревьев и на всей скорости бросился на землю, перевернувшись и оказавшись за толстым стволом тутового дерева. Чуть позади за камнем скрипел зубами и бормотал что-то Ламбер. Артист уже притаился за соседним деревом. Я быстро вынул обойму. Так. Пять патронов. Этих осталось тоже пятеро. Если представить, что все это не наяву, а в крутом американском боевике для дебилов, то этих пяти патронов как раз должно хватить. Но, к сожалению, на самом деле так не бывает. И потому я обрадовался, когда двое автоматчиков по приказу Керима бросились в нашем направлении и я, выпустив три пули, одной из них сразил-таки атакующего. А потом я услышал крик Керима:

— Отходим! Стреляют, суки! И так двоих завалили, хватит уже!.. Бросай, бросай этих, и летим!..

Под «этими» явно имелись в виду убитые: тот здоровенный таджик, весь изрешеченный пулями (продырявленный в том числен одной моей), и автоматчик, который попытался перебежками достичь деревьев, за которыми укрылись мы с Артистом. Боцмана и Муху втолкнули в вертолет, дали несколько очередей по деревьям, где прятались мы втроем. Вертолет начал подниматься. Забились под напором воздушных потоков, идущих от винта, ветви деревьев, редкая, желтоватая, словно с подпалинами, трава пригнулась к самой земле, забилась, заполоскала. Вертолет взлетел и пошел к нам на малой высоте. Так я и думал!.. Люк приоткрылся, оттуда высунулся ствол, и по кронам деревьев хлестнули пулеметные очереди. Я стиснул зубы, провожая вертолет взглядом. Две пули у меня в обойме. Две пули, что они могут против вертушки, набитой вооруженными людьми? Пулеметчик между тем высунулся из люка куда смелее, он даже стал крутить головой, выглядывая нас: дескать, куда делись эти «туристы»?.. Я выскочил из-под дерева и, вскинув пистолет, произвел два последних выстрела. Одна пуля попала в корпус вертолета, вторая, должно быть, зацепила проклятого стрелка, потому что тот вскрикнул и поспешил укрыться за броней вертушки.

Вертолет улетел. Я сел на траву, опершись спиной о ствол шелковицы, и, бросив пистолет, прикрыл глаза ладонью. Этот набор диких, абсолютно непрогнозируемых случайностей (впрочем, случайностей ли?) совершенно спутал все мои планы, смешал даже наметки к возможным мерам, первым подступам к решению главной задачи… Все! Теперь никаких подступов! Требуется мгновенное решение проблем, хирургическое вмешательство, как сказал бы Док, оставшийся в Самарканде!

— Откуда только этих сволочей принесло? — выдохнул Артист. — Нет, это надо же… какое жуткое невезение — я так понял… этот бородатый Гвидо — один из охранников Гусетери, который видел Боцмана там, на Керкире, в загородном доме Арбена, да? Как же Боцман позволил так засветить себя?

— Не надо сетовать на невезение, — остановил его я. — Разве мы не ожидали, что люди Эмира тут появятся? Мы ведь сразу решили, что этот район у них наверняка под особым контролем и наблюдением, и, направляясь сюда, как раз и рассчитывали пересечься с ними. Легко все списывать на случайности. Да тут просто цепочка обстоятельств, которые и привели вот к такой неприятной встрече охранника Арбена с Боцманом. Я думаю, Гвидо прибыл сюда, предваряя визит босса. Присутствие Гвидо под Самаркандом — лишнее доказательство того, что Густери скоро тут появится, как это указано в оперативной информации. А это нас волнует больше всего. Ну если не нас, то управление.

— Черт побери… — пробормотал Артист, оглядываясь на Леона Ламбера. — Тут на самом деле станешь суеверным! Как будто нам кто-то ворожит!

— Ну вот видишь, — с преувеличенным, неестественным спокойствием отозвался я, — и ты тоже стал на точку зрения оккультистов, Сема Ламбер!.. — Я повернулся к ошарашенному французу, в который раз за последние сутки имевшему вид рыбы, выбросившейся на лед и теперь совершенно не понимающей, куда это ее занесло. Он примерз спиной к серому камню, открывал и закрывал рот и вообще выглядел очаровательно. — Ламбер, кажется, вы в очередной раз принесли нам удачу. Мы в Самарканде всего около суток, а уже сколько нового, правда? И лучшее, как поется в песенке про голубой вагон, у нас, «конечно, впереди». Самое печальное состоит в том, что мы не знаем, куда… куда их повезли. Твою мать!.. — Я с такой силой врезал кулаком по стволу тута, что оставил на нем довольно впечатляющую вмятину; на разбитых костяшках пальцев проступила кровь. — Голубков просил нас действовать оперативнее? Ну что же, теперь его пожелание сбудется! Будем работать так, что мало не покажется! Ламбер!..

— Слушаю вас, Сергей, — потерянно отозвался француз.

— Вы, кажется, очень хотели поквитаться с этими ребятами за свою погибшую девушку? У вас вполне реальные шансы! Только сделайте для начала какое-нибудь другое выражение лица. А то сейчас, прошу прощения, вы похожи на старого, вышедшего в тираж печального клоуна…

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОСТОЧНАЯ ЛЮБЕЗНОСТЬ

I

Боцман очнулся от острой, простреливающей боли в основании черепа Кажется, именно туда его ударили прикладом автомата. Он открыл глаза и, увидев прямо перед глазами иллюминатор вертолета, заглянул в него. Вертолет снижался. Под ним плыли отроги гор, между которыми, в небольшой долине, расположились несколько строений. Самым высоким, бросающимся в глаза, была остроконечная башенка, похожая на минарет. Впрочем, даже если бы Боцману было дело до архитектурных красот этого сооружения, оценить их он все равно не успел бы: бородатый Гвидо щелкнул зубами и грубо заорал: — А ну пригнись, скотина!

Боцман занял исходную позицию на скамье, не заставляя Гвидо повторить свое указание. Мрачные мысли проносились в его голове: «Горы… Резиденция этого Эмира, куда, наверно, прибыл или вот-вот прибудет сам Густери… Ну что же, господин Хохлов, на этот раз вы увидите настоящего Арбена Гусеницу, а не того актеришку, которого уложили на вилле на острове Керкира… Интересно, сколько мы летели? Может, мы уже далеко от Самарканда? Эх, как глупо, как глупо вляпались! Да еще Муха со своим дурацким металлодетектором… Впрочем, что грешить на Муху? Муха как раз должен пенять на меня… наверно, лучше бы я встретился с дэвами, которых так долго и тщательно рекламировал Пастух!

Вертолет опустился на гладкую бетонную площадку. Боцман рискнул повторно прильнуть к иллюминатору и на этот раз никто на него орать не стал. Более того, Гвидо и Керим наблюдали за Боцманом и Мухой с презрительными усмешками. Боцман пробормотал:

— Ты только посмотри, Олег, какая нам тут встреча готовится!..

Олег Мухин глянул в иллюминатор и увидел, что возле вертолетной площадки их ждет не менее десяти человек. Почти все одеты по-военному, только стоящий с правого краю невысокий, полный человек — в дорогом халате, расшитом золотыми узорами, и в феске.

— Чтит традиции, тварь… — прошептал Муха одними губами.

Их вытолкнули из вертолета.

По-военному одетые люди почтительно расступились, и к вертолету вышел невысокий человек — лет пятидесяти, но с гибкой, статной фигурой, которую можно было бы назвать юношеской, если бы не впечатляющая линия мощных мускулистых плеч, литая загорелая шея и чуть прихрамывающая, но все равно легкая пружинистая походка. У человека была тонкая талия, изящные очертания холеных рук и длинных пальцев, стройные ноги в узких светлых джинсах. И, верно, даже родная мать не признала бы с первого взгляда в этом атлетичном мужчине того неуклюжего, неопрятного толстяка, каким Арбен Густери был меньше года назад!.. Но тем не менее это был он, Арбен Густери, Боцман определил это с первого взгляда. Да… Теперь покойный грек-актер, которого он убил, воспринимался бы не в качестве двойника Густери, а какой-то нелепой и непомерно жирной пародией на Арбена Гусеницу. Гусеницу ли?.. Толстых волосатых пальцев, за которые Арбен и получил свою кличку, в помине не было. А еще говорят, что пальцы не способны похудеть!.. Впрочем, не изменяя своей старой привычке, Густери непрерывно шевелил своим гладкими пальцами и ухмылялся.

Да, на его губах играла легкая хищная улыбка, и угрюмая физиономия бородатого Гвидо на ее фоне показалась Боцману миной обиженного маленького мальчика. Густери взглянул на Боцмана и проговорил, обращаясь к Гвидо:

— Значит, это и есть тот самый киллер, который должен был устранить меня на Керкире? И ведь устранил же, и меня даже похоронили… то есть того безмозглого грека, Который подумал, что мои деньги принесут ему счастье!

— Да, Арбен. Это он и есть.

— Очень рад, очень рад, — мерзко улыбаясь, сказал Густери. — Не успел я приехать, а у меня уже такие гости. И ведь приехал-то я всего пару часов назад, еще с дороги не отдохнул. Ладно. Эмир! — повернулся он к Рустамову — это он красовался в своем расшитом золотом халате. — Вели этих ребят отвести куда-нибудь под крепкий караул, глаз не спускать! Я пока что не настроен с ними беседовать. Не уродуйте их до поры до времени, — прибавил он с жуткой улыбкой, рядом с которой любые угрозы показались бы мелочью и пустопорожним брехом. — А то ведь вам только дай повод, на куски порубите, да еще каждый кусок до смерти замучаете…

Боцмана и Муху отвели в подвал и заперли в довольно сухой и прохладной комнате — не КПЗ, а санаторий какой-то. Они провели в полном молчании несколько часов. О чем говорить?.. Каждый думал о своем. Ужасающая жестокость Арбена Густери была известна каждому. Если не предпринять каких-то решительных, отчаянных шагов, то нетрудно представить, какая жуткая участь их ожидает. Рассчитывать на то, что их найдут, и, главное, найдут ВОВРЕМЯ, едва ли приходится. Ведь они и сами толком не знают, куда их привезли. Только один раз молчание было нарушено. Это сделал Боцман. Он поднял голову и проговорил:

— А как ты думаешь, Муха, найдут ребята… золото?

Муха даже не шевельнулся — настолько его мысли были далеки от этого древнего золота, уже ставшего роковым для многих. Он смотрел куда-то в сторону, и нельзя было прочесть в его неподвижном взгляде, о чем он сейчас думает.

Ближе к вечеру их Повели к Густери. Арбен Гусеница расположился в просторной комнате, он развалился в большом глубоком кресле и задумчиво рассматривал толстенную сигару. То проводил ею под носом, вдыхая табачный запах, то крутил в пальцах, рассматривая с таким видом, словно надеялся разглядеть на ее поверхности что-то необычное. Рядом с креслом, где расположился Густери, стоял Эмир все в том же раззолоченном халате, а позади наркобарона Муха и Боцман увидели человека, чье лицо показалось им знакомым. Более того, они почти сразу узнали этого господина, этого невысокого, крепкого мужчину с острым, чуть угловатым, но привлекательным лицом. Брови Боцмана поползли вверх, а Муха пробормотал:

— Черт побери… какая прекрасная встреча, господин Картье.

Ничуть не смущаясь тем, что его узнали и вспомнили, мужчина за спиной Густери улыбнулся и ответил на прекрасном русском языке:

— Рад вас видеть, господин Мухин. И вас, господин Хохлов. Наверно, вы представляли себе нашу встречу несколько иной.

Это был сотрудник французской спецслужбы под эгидой Министерства обороны Французской Республики — Генеральной дирекции внешней безопасности (DGSE), господин Картье. Муха и Боцман могли видеть его в коридорах Управления по планированию спецмероприятий, а ещё в кабинете генерала Нифонтова… И не было смысла гадать и высчитывать, какую роль играл этот француз при Арбене Густери, наркобароне по прозвищу Гусеница. Картье мог оказаться кем угодно. Даже пресловутым Мантикорой…

— Вот именно, — пробормотал Муха, покосившись на Боцмана, и оба они поняли, что их одновременно посетила одна и та же мысль.

— Значит, вот какой высокой чести я удостоился, — сказал Гусеница, поднимая глаза на пленников, — меня наметила к отработке контора генерала Нифонтова, вот как. Это, знаете ли, серьезно. Впрочем, господа, что-то у вас упорно не складываются со мной отношения. В прошлый раз вы ни за что ни про что убили бедного Костаса Гаракиса, который был виноват только в том, что похож на меня как две капли воды. В смысле — на меня прежнего. Теперь же вы явились в Самарканд и тут рыскаете в окрестностях Аввалыка — очень интересных, как поговаривают, местах… Даже мистических, как мне вот тут сбоку подсказывают. Что же вы ищете здесь, господа? Ну-с? Или вы выудили каким-то образом информацию о том, что я хочу приехать на историческую родину, разгрести тут кое-какие дела, которые без моего прямого вмешательства упорно простаивают?

— А что вы тогда спрашиваете, раз знаете все не хуже нас, господин Густери? — спокойно произнес Боцман. — Вы осведомлены о наших планах лучше нас самих, что ж вы спрашиваете?..

Густери вдруг отбросил сигару и подался навстречу Боцману. Его лицо побагровело, в голосе зазвенел металл:

— Ты тут еще шутишь, да? Шутник! А то, что я тебя ломтями могу нарубить, это ты как-то не учитываешь, сволочь? Или ты предпочитаешь увидеть свои кишки на собственных коленях? Я тебе могу это устроить, и дружку твоему тоже! Так что давайте выкладывайте все по-хорошему.

— Что выкладывать-то? — пожал плечами. Муха и демонстративно вывернул карманы. — У нас ничего нет. А если бы что и было, то наверняка у вас все равно больше, вы же известный богач. Меценат, искусство любите… историю там, музыку… певиц известных опять же.

Арбен Густери снова пошевелил пальцами. Нет, на этот раз он не стал кричать и гневаться. Он рассматривал Муху и Боцмана неторопливо, обстоятельно. Потом искривил губы и выговорил:

— Понятно. Умничаем. Говорить ничего мы не желаем. Наверно, не захотите и сказать, какое отношение имеет ваше появление в Самарканде к смерти Рашида Радоева, к задержанию всех людей, которые были в его доме прошлой ночью. Впрочем, можете ничего и не говорить, ребята. Совершенно ничего не говорить. Вы, наверно, очень стойко переносите боль. Острую физическую боль, верно? Ну конечно же, ведь вы являетесь сотрудниками такой элитной службы, конечно, у вас высокий уровень подготовки… Знаете, я мог бы приказать резать вас на куски, но я не стану пачкаться в таком дерьме. Я поступлю иначе, но так, что вы сами мне расскажете и о том, где ваш Ламбер, и о том, что вы делаете в Аввалыке с металлоискателями. И отчего умер Радоев, и многое-многое другое.

Боцман и Муха переглянулись в жуткой, окоченелой тишине.

— А как вы намерены поступить с нами, добрый дяденька Арбен? — подал голос Муха.

Густери ухмыльнулся:

— Я буду думать. По-хорошему, так вас следовало бы замочить не глядя, но уж слишком жалко, — он жутко усмехнулся, — портить такой ценный и в высшей степени боеспособный материал. Хотя и оставлять вас в живых слишком опасно. Нет, я поступлю по-другому.

Арбен покачал головой, а потом снова усмехнулся и произнес:

— Я поступлю куда проще. За ближайшие несколько дней многое может измениться, и поэтому я выберу для вас нечто промежуточное между смертью, которая давно по вас скулит в три ручья, и жизнью, для которой вы, ребята, не годитесь. Вот так.

— Это как, простите? — пробасил Боцман.

— Некое пограничное состояние. Недавно я прочитал биографию Томаса Торквемады, Великого инквизитора веры в средневековой Испании. Самого последовательного и жестокого борца за чистоту католической веры. Кстати, сам он был мараном, то есть евреем-выкрестом. Но это так, лирическое отступление. Мне понравились его психологические этюды — не произведения, конечно, а эксперименты с людьми, которым он хотел внушить определенную идею.

— Понятно, — перебил его Муха. — Торквемада был еще тот шутник, я помню. То есть вы хотите замуровать нас заживо, правильно?

— Только на три дня. Максимум четыре. А дальше, — Арбен передернул атлетическими плечами и усмехнулся, — все будет зависеть от вас самих. Конечно, шансов на то, что вы умрете, у вас процентов девяносто пять. Но и пристрелить вас, как бешеных псов, я пока не могу. Зачем мне это делать, если у меня к вам столько вопросов. К тому же на свободе ваши… гм… коллеги. Эмир!!

Человек в расшитом золотыми узорами плаще пошевелился.

— Да, Арбен.

— Ты подготовил то, что я велел?

— Несут.

— То есть как это — несут? Несешь, как я вижу, только ты, причем редкую околесицу. Я тут распинался полчаса, и за это время не могли донести? Где?..

Подошедший Керим молча протянул что-то Арбену. Этим «что-то» оказались два одноразовых шприца и стеклянная ампула без малейших признаков какой-либо поясняющей надписи на корпусе. Муха бросил быстрый взгляд на Боцмана и пробормотал:

— Так… На нас еще и опыты ставить будут… познавательные.

Он глянул себе за спину, где стояли двое в камуфляже, а потом снова повернулся к Арбену Густери, улыбавшемуся почти ласково и шевелящему своими преображенными, «новыми» пальцами. Муха поднял глаза на Картье, стоявшего за спиной Густери, и проговорил:

— Значит, вы, месье, в деле с Арбеном Гусеницей? Теперь понятно. Ну еще бы — такой осведомитель! Работник западноевропейской спецслужбы, своя рука, не шутка, верно?.. Не удивлюсь, господин Густери, если месье Картье и окажется этим вашим пресловутым Мантикорой, о котором говорят столько всего занимательного. А вы что думаете по этому вопросу, месье Картье?

Картье пожал плечами:

— Ну что я могу вам ответить на это? Наверно, только то, что Мантикора — определенно француз.

— Я отчетего-то того же мнения… — пробормотал Муха. — Я думаю, он того же подданства, что и… покойная Энн Ковердейл. Впрочем, это уже неважно.

Сказал и уставился себе под ноги, где была расстелена ковровая дорожка. Она подходила к самому креслу на котором сидел Арбен Густери, второй ее конец шел к дверям, возле которых на той же дорожке стояли двое парней с автоматами — охрана. Боцман проследил за взглядом Мухи, глядящего себе под ноги, медленно повернулся и посмотрел себе за спину. Наверно, вид у него при этом был неважный, поскольку по губам Эмира проскользнула пренебрежительная усмешка. Боцман глянул на Муху, который стоял все в той же позе и смотрел, смотрел себе под ноги, словно гипнотизировал собственные ботинки. Мысль, простая и незамысловатая в своей очевидности, пришла в голову Боцмана и захватила его. Ну, конечно же!.. Все так просто, и этот взгляд Мухи, буравящий пол… Только один шаг в сторону, чтобы сойти с ковровой дорожки, и…

Локоть Мухи вдруг влепился ему в бок, между ребер, но Боцман не почувствовал боли. Он отпрянул в сторону, сходя с ковровой дорожки, и, нагнувшись, вцепился в ее край.

— Тяни!.. — прохрипел Муха,

Рывок!.. Дорожка дернулась, выворачиваясь из-под ног охранников, стоящих у дверей. Муха и Боцман дернул и так резко, слаженно, синхронно, что оба азиата не устояли на ногах, потеряли равновесие. Замешательство было коротким, очень коротким, быть может, только пару секунд, но этого времени хватило Боцману и Мухе на то, чтобы достичь дверей. Муха подскочил к растянувшемуся охраннику и с силой рубанул его ребром ладони прямо под подбородок. Удар страшный, если нанести его правильно, и порой смертельный…. Второй охранник успел вскинуть автомат, но подоспевший Боцман исхитрился отклонить ствол… Прострекотала очередь, и пули ушли в стену. Боцман распахнул дверь и выскочил вон из гостиной. Муха бочком ввинтился в дверной проем и с треском захлопнул дверь прямо перед носом Арбена Густери, вырвавшего свое тело из кресла и бросившего его вслед беглецам… Когда надо было действовать оперативно, Гусеница умел быть стремительным. Но только теперь, кажется, он наткнулся на людей быстрее себя…

— За ними, идиоты! — крикнул Арбен Густери. — Чтобы они не вышли из дома! И хотя бы один из них должен остаться живым, понятно? Хотя бы один!

II

— По лестнице мы не спустимся, там, внизу, охрана в вестибюле.

— Значит, наверх! А там видно будет!

— В любом случае — хуже нам… не станет!

— Черт побери… что ж они так лоханулись? Такая детская шутка с выдергиванием из-под ног ковровой дорожки… и все прокатило!

— А ты не каркай. Сейчас как возьмут да и исправятся!

Муха и Боцман одним махом взлетели на третий этаж и с грохотом захлопнули за собой массивную дверь, к которой Боцман мгновенно придвинул огромный шкаф. Немного времени эта мера даст выгадать. Потом они выскочили на огромную застекленную веранду; откуда открывался вид и на внутренний двор, и на заднюю стену особняка, возле которой одиноко стоял груженный красным кирпичом «КамАЗ». Для чего Эмиру или его людям понадобилось столько красного кирпича, Боцман и Муха не знали, но им и не было до того никакого дела. Потому что они увидели в «КамАЗе» то средство передвижения, на котором можно, было вырваться с виллы хитрого таджика, на которую их так неожиданно забросили.

— Не выглядывай, — шепнул Боцману Муха, — там торчат три мрачных хлопца. Вероятно, по нашу душу, М-м-м… — Муха звонко щелкнул себя по лбу и пробормотал: — Ну думай же, башка, думай!

— А что, если просто разбить к чертовой матери это стекло, — бодро начал Боцман» упоенно рассматривая мощный бицепс своей правой руки, — да и выпрыгнуть, на хер, с третьего этажа, а потом…

— Никакого «потом», — скороговоркой перебил его Муха, — кто прыгнет «на хер», тот на нем и останется. Ты, ведь знаешь, что на Востоке сажают на кол… вот это примерно одно и то же. А если серьезно, то прыгнуть с высоты в десять метров и потом под автоматным огнем пробежать до этого «КамАЗа»… — это вряд ли, Митя.

— И не такое делали! — запальчиво возразил Боцман.

— Это все верно, да вот только… — Взгляд Мухи метнулся по террасе и остановился. Олег вдруг коротко рассмеялся и пробормотал: — У Эмира тут что, весь строительный инвентарь собран?

— А что такое? — отрывисто спросил Боцман.

К дому была прислонена длиннейшая железная лестница, вероятно предназначенная для высотных ремонтных работ, и два ее навершия находились точно на уровне веранды. Конечно, это было почти чудесным вариантом спасения, но чудесность его в немалой степени сводилась на нет необходимостью бесшумно отворить окно, а потом незаметно (!!) для торчащих буквально в двух метрах от дома охранников спуститься вниз, что являлось задачей не просто несравненно более сложной, а фактически неосуществимой. Конечно, оставался небольшой шанс все-таки достигнуть земли, но будучи неизбежно нашпигованным пулями, как тушеный гусь в духовке — печеными яблоками.

— В общем, так, — сказал Муха. — Я думаю, Боцман, что у нас все же есть некоторый шанс добраться до «КамАЗа» в целости и сохранности, но это, конечно, лишь при условии, что ты восстановил свои кондиции после этой встряски.

— Легко!

— А вот и ладно. У меня, правда, рука побаливает, но ничего… До свадьбы заживет.

«Они дверь с той стороны забаррикадировали!» — прокричал чей-то визгливый голос, а потом сухо застрекотали автоматные очереди. Люди Эмира не стали утруждать себя взломом двери — просто садили в нее пулю за пулей.

— Кажется, они в нетерпении.

С этими словами Муха бесшумно раскрыл створку окна в том месте веранды, куда приходилась лестница.

И в этот момент на сцене действий появился нервно озирающийся и пыхтящий человек с пистолетом. Наверно, он и находился где-то рядом изначально. Он ворвался на веранду, и взгляд его упал на копошащегося у окна Муху, но в ту же секунду заблаговременно затаившийся возле дверного проема Боцман одним шагом преодолел расстояние, разделявшее его и шустрого охранника, и с размаху влепил ему, то бишь охраннику, по морде.

Охранник отлетел к стене и, неловко ткнувшись в нее головой, безжизненно замер. Боцман подобрал пистолет.

— Так. Один ствол есть, — с удовлетворением сказал он. — Теперь проще…

— Давай подгребай сюда, Митя, — позвал Муха и перекинул ногу на лестницу — давай быстрее! — И в ту же секунду Боцман понял, что хочет предпринять его не в меру изобретательный друг. В принципе тот способ, которым Муха собирался достигнуть сиротливо стоящего в теньке «КамАЗа», был не нов, но додуматься до него в сложившихся условиях надо было уметь, что дано далеко не каждому. Боцман точно таким же манером, как Муха, перекинул ногу по ту сторону стены и зафиксировал ступню на верхней перекладине. Оставалось только как следует оттолкнуться свободной ногой.

Дверь между тем трещала под пулями, потом несколько ударов прикладом распустили паутину трещин по всей дверной панели. Шкаф, придерживающий дверь, заскрежетал по полу отодвигаясь под напором нападавших. Потом прогремел взрыв. Бросили гранату?.. Да, на ремонте тут, верно, не экономят.

Шкаф ухнул, разваливаясь на части, а дымящиеся остатки двери разлетелись в разные стороны, когда люди Эмира в очередной раз как следует приложились к ней с той стороны.

— Стоять! — заорал один из вбежавших, и в ту же секунду Муха и Боцман синхронно с силой оттолкнулись от стены своими правыми ногами, которые еще контактировали с верандой. Лестница отлетела от дома, словно откинутая могучей пружиной, и, описав в застывшем от такой наглости и дерзости воздухе примитивнейшую из парабол, рухнула на землю. Так что тот ее конец, что был прислонен к стене и на котором, собственно, и находилась парочка возмутительных беглецов, оказался неподалеку от «КамАЗа». Разумеется, они не стали ждать, пока парабола, по которой двигалась лестница, найдет неминуемую точку пересечения с земной поверхностью. За какую-то долю мгновения до этого Боцман и Муха резко выпрыгнули впереди, совершив замысловатый кувырок, гасящий инерцию, по мокрой от утренней росы траве, «вынырнули» всего в каком-то метре от вожделенного «КамАЗа». Лестница же, повисев еще немного в воздухе, грохнулась оземь, вздыбив целый клуб пыли.

Окаменевшие на несколько мгновений люди Эмира, толкавшиеся под верандой, тут же открыли беглый автоматный огонь и бросились к кабине грузовика, в которую уже из всех своих богатырских сил ломился Боцман, благо та была несвоевременно заперта. Муха, в руках которого теперь было оружие, играючи и с явной претензией на артистизм перекатился по земле и трижды выстрелил с колена. Даже раненая рука как-то не очень мешала: верно, в запале Муха просто не замечал боли.

— А-а-а!

Один из набегающих на полном ходу нырнул в траву и, неловко ткнувшись в нее лицом, так и застыл в страшной и неестественной позе. Второй закричал, и на подломившейся от боли простреленной ноге его занесло в сторону и отшвырнуло прямо в клумбу с белыми и розовыми розами, которые Эмир, тонкий ценитель прекрасного, велел недавно высадить.

Третий, бежавший последним и, быть может, оттого и уцелевший, не стал искушать судьбу и спрятался за угол одной из одноэтажных построек по хозяйственной части.

Тем временем Боцман разбил боковое стекло, просунул в пробой руку и молниеносно открыл дверь. Потом прошмыгнул внутрь кабины, по которой тотчас забарабанили пули — стреляли уже с веранды, которую с некоторым опозданием оккупировали стрелки Эмира во главе с Керимом.

Лопнуло, расходясь полосами, и осыпалось боковое стекло.

Муха еле успел заскочить в приотворенную дверь с другой стороны.

— Ну, братцы, — с веселой злостью проговорил он и, привычным движением выворотив стартер, закоротил провода зажигания. — Аривидерчи, Гвидо!

Мотор заурчал, загрохотал, и Муха, сорвав огромную, до отказа груженную машину с места, выехал на передний двор, своротив по пути какой-то утлый флигилек и еще нечто отдаленно напоминающее фонтан.

— Ну, козлы! — пробормотал он. — Сейчас мы вам устроим.

— Гони, Муха! — торжествующе закричал Боцман. — Гони на полной скорости! Если этот «КамАЗ» как-то сюда приехал, значит, должна быть и дорога!

Не снижая скорости, «КамАЗ» воткнулся в одну из стоящих у парадного входа машин. С мерзким скрежетом тяжеленный грузовик проволок несчастный «мерс», у которого так безнадежно смяло салон, что лобовое стекло лопнуло с жалобным сиплым визгом, а потом впечатал его прямо в серую «Волгу» с забрызганными грязью номерами. До того момента об этой автомашине можно было сказать лишь то, что неизвестно, где в пределах Самаркандской области она удосужилась влезть в такую матерую черную грязь. «Волга» отлетела метра на два и осталась стоять — с разбитыми боковыми стеклами и неестественно вывернутыми вправо передними колесами.

— Значит, мы глупые русские? Не бывает глупых русских! — торжествующе заорал Муха. — Бывает много водки!!

Глаза его так горели, что Боцман, не менее своего товарища захваченный авантюрой, которая с необыкновенной быстротой и ловкостью проворачивалась на глазах изумленных этой неслыханной наглостью людей Эмира и Густери, спросил:

— Муха… может, хватит?.. Уматываем отсюда, а?

В этот момент, словно подводя промежуточный итог его словам, прозвучало несколько автоматных очередей, которые, к счастью, не затронули кабины.

Но это был уже последний звонок к леденящему кровь спектаклю.

— У нас слишком много груза, — сжавшись в один комок мускулов и нервов, потому что к «КамАЗу» уже стремительно и вместе с тем осторожно, перебежками, приближались бойцы Эмира, бросил Муха также окаменевшему от напряжения Боцману. — Нужно рискнуть облегчиться… Чтобы не догнали…

В огромном теле «КамАЗа» что-то загудело, дрогнули гидравлические рычаги, и кузов самосвала начал медленно — слишком медленно! — подниматься.

Муха приоткрыл дверь и, используя ее как щит, несколько раз выстрелил в наступавших. Один из преследователей упал, но и то, кажется, остался жив, хотя из игры был выключен наверняка. Остальные продолжали ползти. Именно ползти, потому что после выстрелов Мухи никто пока не рисковал подниматься.

Меткая очередь раскроила лобовое стекло, выворотила его верхний правый угол — так, что он едва не упал на Боцмана, которому в эти секунды оставалось только злобно ругаться, подбирая все более и более красочные и многоэтажные синтаксические конструкции.

Тем временем кузов поднялся уже достаточно, чтобы гора кирпича высыпалась на машины, припаркованные на стоянке перед домом, и перегородила выезд. При этом кирпич не высыпался до конца — s словно что-то удерживало груз в этой исходной позиции. Вероятно, кирпичи после подъема кузова встали так, что образовалось нечто вроде распорки. Ну что ж, тем весомее и неожиданней будет их падение.

— Быстрей, быстрей, ежкина праматерь! — вопил Боцман, а Муха осоловевшими от напряжения глазами наблюдал за передвижениями людей хромого, которые приближались стремительно и неотвратимо.

А в пистолете у него оставался только один патрон. И в этот момент груз рухнул. Многотонная груда кирпичей соскользнула по наклонной поверхности, обрушилась на крыши несчастных автомобилей. Жалобно всхлипнули разбитые стекла, и все потонуло в гулком грохоте и клубах неистово вспыхнувшей красной пыли.

— Впер-р-р-ред! — прохрипел Муха и, не дожидаясь, пока кузов снова опустится, ударил по сцеплению и газу.

В этот миг из красно-кирпичной пыли вынырнула фигура человека, который, пользуясь своеобразной дымовой завесой, прорвался к самой кабине. Он поднял дуло автомата до уровня Мухиных глаз, жестокий оскал торжествующего тигра перечеркнул перепачканное лицо, но неуловимым для глаза движением Муха вскинул пистолет и выстрелил прямо через лобовое стекло.

Ни Боцман, ни сам Муха не успели заметить, попал он или нет, потому что грузовик рванул с места, переехав нырнувшего под колеса таджикского камикадзе. И, под градом пуль проехав за какие-то короткие мгновения через весь двор, на полном ходу вышиб ворота и помчался по горной дороге подальше от проклятой виллы.

— Ф-фу! — выдохнул Боцман.

— Еще не фу, — оборвал его Муха, — ты думаешь, мы вырвались?

— Надеюсь.

— Они нас не догонят?

— Мы же, по возможности, вывели из строя максимальное количество машин. Но это ни от чего нас не гарантирует… м-м-м… вот так. Кроме того, они могут поднять вертолет. Это потребует некоторого времени, но зато скорость, скорость!.. Так что, дорогой, самое веселое у нас еще впереди…

— Может, лучше отъехать от виллы на несколько километров и бросить этот чертов «КамАЗ»? Я думаю, так будет разумно?

— А дальше — пешком, чтобы не засекли с воздуха? Может, и так. Только рано пока думать об угрозе с воздуха. Мы еще с землей не все порешили…

Муха был совершенно прав, когда говорил это. Потому что не успело последнее слово этой веской фразы сорваться с его губ, как оба увидели в шестидесяти — семидесяти метрах впереди стоящего посреди дороги человека. Муха мог поклясться, что еще секунду назад его там не было, но теперь — ошибки быть не могло — совершенно неподвижная фигура человека, широко расставившего для большей устойчивости ноги, находилась прямо на пути мчащегося с бешеной скоростью «КамАЗа».

И в руках этого человека был направленный прямо в их покалеченное лобовое стекло гранатомет.

— О, черт?.. — начал было Боцман, а Муха резко вывернул руль, чтобы свернуть на обочину

Но было уже поздно.

Машину неистово подкинуло, словно в нее вцепились и теперь неукротимо терзали сотни маленьких дьяволов (дэвов?), а потом все закружилось в неистовой карусели — остывающими и тающими перед глазами сиреневыми, алыми, желтыми звездочками…

III

— Боцман! Боцман! Боцман, мать твою!!

Муха только что открыл глаза и удостоверился, что вид на мир с открытыми и закрытыми глазами совершенно одинаков. Глухая, непроглядная тьма. Он услышал тяжелое дыхание сидящего рядом с ним на корточках-лежать было негде — и еще не пришедшего в чувство Боцмана и тотчас начал тормошить его.

— Боцман, просыпайся! Боцман!

— М-м-м… гы… гыдее-е?

— Чего? — обрадованно спросил Муха, чувствуя, как перспектива остаться одному в этом мертвом пространстве полезной площадью около полутора квадратных метров и общим объемом не более двух с половиной — трех кубических начинает стремительно таять.

— Гыде-е-е мы? — наконец членораздельно сформулировал Боцман.

— Где, где? В самом потаенном месте прямой кишки коренного жителя Зимбабве; вот где, — исчерпывающе ответил Муха.

— М-м-м… похоже на то. А что это за гадость они нам впихнули в вену?

— Какая разница. Вырубает она здорово. Интересно, сколько мы тут уже сидим. — Муха попытался разогнуть затекшее тело и особенно ноги, которых он уже не чувствовал, но тут резкая пронизывающая боль прошила, как раскаленной иглой, левое бедро, и Муха вспомнил, что у него прострелена нога.

— Эх и жрать же охота! — вздохнул Боцман и попытался распрямиться, но его сто девяносто два сантиметра, безусловно, смогли бы вытянуться в одну прямую линию разве что по диагонали этого жуткого, без малейшего просвета, каменного мешка.

— Непонятно, — сказал Муха, пытаясь все-таки приобрести относительно вертикальное положение, несмотря на адскую боль в раненой ноге и на то обстоятельство, что хотя метр семьдесят четыре Мухи были, конечно, не метр девяносто два Боцмана, но и высота камеры едва ли превышала полтора метра, а то и метр сорок.

— Что непонятно?

— Все замуровано, а воздух откуда-то идет.

— Попробуем поискать.

— Все это, мягко говоря… Мало шансов, в общем, — выговорил Муха, с трудом разлепляя пересохшие губы. — Может, этот проход для тока воздуха поможет нам как-нибудь. Как-нибудь…

По тяжелому дыханию прислонившегося к стене Боцмана было очевидно, что никаких иллюзий на возможное освобождение — даже если бы они были совершенно здоровы и не так измучены — он не питает.

— Нам не выбраться, Олег, — пробормотал Боцман. — Арбен рассчитал точно. Если мы… если мы в самом деле еще нужны ему живыми, то он скоро получит нас полностью к своим услугам. Конечно… конечно, если бы меня выпустили сейчас и я завидел бы поблизости этого ублюдка, я бы… свернул ему шею, и пусть после этого что хотят, то и…

— Я думаю, что не зря нам ввели этот препарат, — отозвался Муха, — вероятно, он повышает эффект внушаемости. Ведь еще недавно казалось, что ни о каких соглашениях с Арбеном не может быть и речи, но теперь… в общем, еще несколько часов, а быть может, и минут, и все мы упадем к его ногам как перезрелые яблоки… не буквально, конечно, а фигурально. Только захочет ли он нас поднять?

— Теперь я понимаю, каково джинну просидеть тысячу лет в бутылке, — с довольно жалкой претензией на иронию попытался усмехнуться Боцман.

— Только джинн, в отличие от нас… бессмертен. — И Муха с такой силой ударил кулаком по безжалостной кирпичной кладке, что тупая боль брызнула по всей руке, а на разбитых суставах выступила кровь.

— Неужели конец? — вдруг задумчиво спросил Боцман.

— Самое ужасное, — тихо проговорил Муха, — что мне уже становится все равно. Какая-то ватная пустота… Я уже перестаю чувствовать боль. Наверно, это и называют смертью. Как ты думаешь, Боцман?

— Думаю? — тяжело ворочая языком, откликнулся тот. — Ты хорошего обо мне мнения… лучшего, чем был при жизни. Тогда ты не допускал, что я могу думать… а теперь, когда уже все равно и когда все застывает… как битум на крыше дома… теперь ты говоришь, что я думаю?

«Вот теперь точно конец», — подумал Муха и повернул голову направо. И хотя это было невозможно, он воочию увидел, как из-под разукрашенной кровавыми разводами и ссадинами кожи Боцмана — которой он видеть не мог, — выступили белые кости скелета, тускло фосфоресцирующие желтовато-серыми отсветами. Мутными пятнами, похожими на пролитый кем-то кофе с молоком.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ ПОДПОЛКОВНИКА РАДОЕВА

I

Пастухов

— Пастух? Это Док.

— Чем огорчишь?

— Ну почему же так мрачно? Наоборот, в кои-то веки хорошие новости. Приезжай в управление к Джалилову.

— А что такое?

— По телефону нельзя. Приезжай немедленно. И Артиста возьми с нашим… кхм-м… Бергманисом.

— Значит, вы справились с сейфом?

— Отличная конструкция. Пришлось с ним помучиться. Но скажу одно: там не деньги.

— Ценности?

— Не по телефону. Приезжай.

…Через полчаса я потянул на себя ручку двери, на которой отсутствовала какая-либо табличка, и вошел в кабинет, где сидели Джалилов и Док. Перед ними стоял на столе сейф из дома Радоева.

Сейф был открыт.

Следом за мной в кабинет вошли Ламбер и Артист, как и уговаривались.

— Мы еще ничего толком не смотрели, — сообщил Шах Джалилов. — Тут документы, компьютерные диски и кассеты, видео и аудио. Кажется, этот Радоев — предусмотрительный человек. Примерно догадываюсь, что содержится на всех этих носителях информации. Радоев собирал компромат на своих боссов — Эмира и, возможно, даже на Густери. Хотя Радоев не имел прямого отношения к Арбену Гусенице: не тот уровень.

— Посмотрим, что там нарыл товарищ подполковник, — проговорил я, беря в руки видеокассету. — Честно говоря, не думаю, что там будет что-то гиперсенсационное, ведь Радоев, как ни крути, обычная пешка, хотя и с претензиями.

Мы принялись разбирать содержимое сейфа.

После получасовой работы мы добились весьма существенных результатов. Впрочем, то, что нам очень повезло, я понял в первую же минуту; когда раскрыл черный кожаный органайзер и тотчас обнаружил в нем данные на Эмира, которые так требовались нам. Требовались в особенности после трагического происшествия в тутовой роще, когда были захвачены Муха и Боцман и увезены на вертушке. Почерком Радоева (к тому времени я уже был ознакомлен с его рукой) было написано: «РУСТАМОВ, Тамерлан. 12.07.1962, Ташкент. Прописан: Ташкент, ул. Навои, д. 3, корпус 5, кв. 23. Гражданство Узбекистана и Греции. Таджик. Семьи и детей нет. Владеет иностранными языками — французским, английским, греческим. Основные данные по биографии: закончил Ташкентский государственный университет, являлся нештатным сотрудником КГБ, куда был завербован еще на третьем курсе ТашГУ. Официальная сфера деятельности в данный момент — сеть мебельных салонов «Тамерлан». Имеет пай в автобизнесе, фирма «Восточный путь», официальный дилер «УзДэу» в Самарканде. Основной источник дохода — торговля наркотиками и археологическими редкостями».

Далее приписано: «…попробовал отследить его связи в Ташкентском центральном управлении… слишком уверен в себе, как бы его это не сгубило… высокопоставленный сотрудник…»

Я пролистал органайзер далее и захлопнул его.

— Ну что? — спросил меня Джалилов.

— Очень интересно, — сказал я. — Чтобы изучить все, наверно, потребуется уйма времени, а у нас его не так много. Но главное ясно: подполковник Радоев не отказал себе в мудрой предосторожности и собирал досье на своих негласных руководителей. Досье это нельзя назвать компроматом, тут вполне бытовые сведения, а криминал, который Радоев подчеркивает в деятельности Эмира, — бездоказателен. По крайней мере, в том, что я просмотрел за эти полчаса, я ничего такого не обнаружил. Но я нашел кое-что посерьезнее. Там есть адреса Эмира. Я так полагаю, что Боцман и Муха могут быть на вилле Эмира, и эта вилла находится в двадцати километрах от Аввалыка — по ту сторону Зеравшанского хребта. Координаты виллы прописаны довольно подробно, так что, может, не будем терять времени?

— Да-да, — сказал Артист, и в его голосе ясно послышались нотки волнения, — дай бог, чтобы ты оказался прав и мы вытащили Боцмана и Муху. Сейчас у меня все мысли только о них, а не об этом проклятом ископаемом золоте и о наркоте Эмира!

— Тут есть диктофонная кассета, она была упакована особенно тщательно, — сказал Джалилов. — Наверно, Радоев ею сильно дорожил. Думаю, что нужно ее прослушать. Тем более тут какая-то надпись… не по-русски и не по-узбекски… Гм… Это латиница.

— Конечно, латиница. Эта надпись на французском языке, — сказал Леон Ламбер, беря кассету из рук майора Джалилова, — тут написано неразборчиво, однако же я могу прочитать и перевести.

— И что там?

— Там написано: «Керкира, последний разговор».

Мы переглянулись:

— Последний разговор?

Джалилов вставил кассету в диктофон и включил. Голос, который послышался из динамика диктофона, сложно было спутать с каким-либо другим. Конечно же это был голос Арбена Густери. Он говорил по-французски; я не владею этим языком, но Леон Ламбер взялся перевести:

«Густери. Ну говори давай, зачем пришел, иначе я просто потеряю терпение. Мое время нынче дорого. Кстати, давно хотел спросить — отчего у тебя такое дурацкое прозвище?..

Собеседник. Дурацкое?

Густери. Ну а то! Конечно, дурацкое. Вот у меня сразу понятно: Арбен Густери по прозвищу Гусеница. А у тебя — непонятно что за прозвище — Мантикора!.. Это вообще что такое? Жратва такая, да? Итальянская, а?

Мантикора. Мантикора, уважаемый Арбен, — это такое мифическое существо, у которого тело льва, человеческая голова, крылья летучей мыши и хвост скорпиона, которым мантикора способна жалить. Мне его дали за… гибкость, что ли. За способность работать, скажем так, сразу в нескольких сферах…»

— Ай да Радоев! — воскликнул майор Джалилов, когда Леон Ламбер перевел содержание этого разговора. — Интересно, где это он, не выезжая из Узбекистана, умудрился нарыть запись разговора между Густери и этим таинственным Мантикорой? К тому же говорят по-французски? Что, Мантикора — француз? Вот ведь история! А ведь именно представители французских спецслужб больше, всех возмущались тем, что Энн Ковердейл погибла в Москве. А оказывается, их собственные соотечественники…

— Я, между прочим, тоже по национальности француз, господин майор, — сухо выговорил Леон Ламбер и стал тереть свой лоб, на котором проступили крупные капли пота. Кажется, у него снова был приступ той предательской слабости, каким он после той аварии стал время от времени подвержен, губы вон побелели, руки затряслись. Его, конечно, можно понять — он из-за Густери, Эмира и его подручных столько претерпел.

Я поднялся из-за стола и произнес:

— Ну что, Шах, организуешь нам транспорт и оружие?

— А… людей?

— Не нужно. То есть пока не нужно. Мы же хотим только предварительно разведать, что к чему, посмотреть на эту виллу Эмира вблизи. Так что хватит нас троих — вот я, Док и Артист. Ну и, конечно, вертушку нам выделить бы.

— Ну, ребята, хорошо еще, что не «боинг» просите, — сказал Шах. — Я тут, в Самарканде, тоже на чужой территории… Ладно, договоримся с местными, только нужно будет немножко подсуетиться.

— А что с теми? — спросил Леон Ламбер быстро.

— С кем — с теми? — отозвался Джалилов.

— С задержанными в доме Радоева. Их же, я так понял, завтра выпускать нужно будет наверно; их прямо у дверей люди Эмира и встретят, чтобы порасспрашивать, что к чему.

Мы помрачнели. Артист пробормотал себе под нос, что он об этом как-то и думать забыл. Джалилов проговорил:

— Да, мне это тоже в голову не приходило. А ведь один из них, не исключено, убийца. Точнее, тот, кто устроил Юнусу и Рашиду Радоеву такую веселую кончину.

— Да уж, веселее некуда, — отметил Артист. — Ну что же, тогда действуем по намеченному плану…

Джалилов обеспечил нас вертолетом и оружием не менее оперативно, чем славный Тахир-ака достал машину и раскопал фирму, торгующую археологическим оборудованием. Правда, для этого пришлось ехать за город, на военную базу, и договариваться самим. Командир базы, больше похожий на вороватого цыгана — торговца ворованными лошадьми, попытался даже сначала потребовать у Джалилова чуть ли не денег, ссылаясь на плохое денежное довольствие и отсутствие жизненных перспектив. Однако тут Шах пообещал командиру базы, что, если он будет продолжать разговор в том же духе, его жизненные перспективы станут совсем уж неутешительными, зато государство возьмет его на полное довольствие. Правда, плохое. Тюремная баланда все-таки… Командир базы все понял и уже не настаивал на том, чтобы ему заплатили. Так или иначе, но мы получили в свое распоряжение старенькую, но довольно надежную армейскую вертушку, а также четыре АКМ. Почему четыре? Мне, Доку, Артисту — три? А вот четвертый достался Леону Ламберу. Французский археолог, за которым я продолжал наблюдать, кажется, никак не мог прийти в себя после ознакомления с документами из сейфа Радоева. Быть может, он обнаружил нечто такое, что ничего не говорит нам, зато для него, Ламбера, означает очень много?.. Обнаружил и нам не сообщает? Так или иначе, но он в категорической форме потребовал, чтобы его тоже взяли на вылет и снабдили оружием. Он напомнил мне о нашем разговоре во дворике дома Тахира-ака. Он сказал, что у него не меньше, а даже куда больше оснований наведать Эмира. Кончилось тем, что я напрямик спросил его:

— Знаете, Ламбер, почему-то мне определенно кажется, что вы в чем-то темните? Вы вспомнили что-то определенное, что-то важное, не так ли? После того как прослушали этот разговор Арбена Тусеницы с Мантикорой? Вспомнили, нет? Или я ошибаюсь? Да говорите же, черт побери, ведь речь идет о жизни и смерти дорогих мне людей!

Тот ответил:

— Вот что. Договоримся следующим образом. Я действительно вспомнил небольшую, но важную деталь. Нет, не о местонахождении пресловутого клада. Хотя мне кажется, что я близок к решению и этой загадки. Тут другое. Но скажу я вам все только после того, как мы вычислим местонахождение Эмира и, быть может, даже Густери. Ведь вы вполне допускаете, что Арбен Гусеница уже приехал в Узбекистан?

— Да, допускаю.

— Ну вот.

— Что — вот? — не выдержав, вскипел я. — Вы предлагаете мне взять вас с собой на вылет в горы, на розыски этой чертовой виллы Эмира по записям Радоева? Предлагаете мне рискнуть вашей жизнью?..

— Ну, вы же рискуете своей?

— Так это моя работа, и без этого нельзя! А вот вас отпустили сюда, в окрестности Самарканда, под мою ответственность, между прочим!.. И цели вашего пребывания здесь совсем, совсем другие. Вы не думали над тем, что ваша гибель может испортить нам все планы? Ведь мы уже удостоверились, что вы им ОЧЕНЬ нужны! Вы не опасаетесь, что смешаете нам все карты?

Вот тут уже вспылил Ламбер. Он закусил нижнюю губу, сжал пальцами виски, а потом разразился следующей тирадой:

— Смешаю все карты? Можно подумать, будто у вас все идет без шума, без пыли, по заранее намеченному плану! Да все ваши планы давно уже сорваны двумя этими проколами, смертью Радоева и тем, что вашего Боцмана узнал… узнал этот бородатый Гвидо, охранник Арбена Густери! И теперь вам приходится отбросить все планы и действовать по обстоятельствам, а обстоятельства те складываются ну совершенно непредсказуемо! Так что теперь, чтобы спокойно насторожить все ваши ловушки, вы в абсолютно форс-мажорной ситуации вынуждены действовать на свой страх и риск! Что, не так, нет? Будете продолжать говорить о каком-то там возможном срыве планов, капитан Пастухов? Или все-таки примете к сведению все то, что я вам тут сказал?.. Нет?

— Но ведь вы, Ламбер, кажется, даже не умеете стрелять. А что, если понадобится?..

— Вы ведь только на разведку, — вдруг сказал умоляюще Ламбер. — А?

— Да берем его, командир, чего уж, — встрял в наш разговор подоспевший Артист. — Он у нас уже пуганый воробей. Так что помехой не будет. Тем более мы не собираемся ввязываться в позиционный бой, и…

— Мы много чего не собирались, — сурово ответил я. — Да вот только в эту командировку все получается совершенно иным, чем мы ожидаем. Ну что ж, месье Ламбер, будь по-вашему… Только и вы отвечайте за свои слова.

— Я-то отвечу, — отозвался он. и в его странном, наполовину парализованном лице мелькнуло что-то такое, что заставило меня на секунду насторожиться и бросить в сторону француза быстрый тревожный взгляд.

II

Пастухов

Плыли, плыли под нами предгорья, отроги Зеравшанского хребта, но даже не стану перечислять все эти красоты, описывать великолепие, которого я просто не воспринимал. Чтобы испытывать эстетическое удовольствие и любоваться панорамой, нужно являться в эти горы совершенно в другом настроении. И уж точно не с тяжелым сердцем, в котором глухо саднит тревога. Я не столько смотрел в иллюминатор, сколько сверялся с картой местности, по которой мы достаточно точно определили квадрат, в котором расположена конечная цель нашего перелета. Док склонился над картой вместе со мной, Ламбер вяло рассматривал дуло АКМ, а Артист управлял вертолетом.

Плыли, плыли склоны…

— Радоев точно указал данный квадрат, — сказал я, — и потому предлагаю произвести высадку вон на том плато. Будет куда хуже, если, мы вынырнем прямо над домом Эмира. Уж он-то, конечно, сообразит связать наличие вертолета в воздухе над собой и захват Боцмана и Мухи.

— Пастух прав. — Док кивнул. — Координаты Эмирова гнезда указаны достаточно точно, так что нам пока не следует активно вести себя в указанном квадрате. Я тоже за немедленную высадку. И плато, на которое обратил внимание Пастух, как раз подойдет. Уверен, что спуск с него приведет нас к каньону, за которым и находится дом Эмира. Кстати, Джалилов навел справки об этом строении и сказал, что раньше на месте, где сейчас обживается Эмир, находился какой-то крупный заготовительный пункт. Скотину там на мясо забивали, что ли. А потом гражданин Рустамов выкупил недвижимость и теперь строится. Заготовительный пункт… скотобойня. Хорошие традиции у домика…

— Вот что, Артист, — произнес я, — давай снижайся. Веди вертушку ближе к склонам гор. А остальным — готовиться к высадке. Господин Ламбер, вы по-прежнему настаиваете, чтобы мы взяли вас с собой и дальше, или останетесь в вертолете? Оружие у вас есть, так что…

— Настаиваю. Теперь — более чем когда-либо. Мне очень хочется увидеть Эмира. Давно не виделись, верно.

— Наверно, теперь ваши желания совпадают.

В этот момент Артист провел вертолет прямо над красивейшим речным порогом. Ламбер неотрывно смотрел на то, как внизу; в окружении скальных обрывов, низвергаются пенные воды, бьют в высоченную светло-серую, с темными разводами, стену чем-то напоминающую мраморные стенки в столичном метро, и я услышал, как он бормочет:

— Вода… страшная сила, подательница жизни… и одновременно — вот так…

Какие мысли вызревают за стенкой этого черепа, в голове странного этого человека? В то мгновение я сильно сожалел, что вообще пошел у него на поводу и взял с собой. «Вода — подательница жизни»? О чем он думает в тот момент, когда следует сосредоточиться всецело на том, для чего мы прилетели в эти горы?

Вертолет пошел на посадку. Артист нашел отличную ровную площадку, где можно было приземлиться достаточно комфортно. Я вынул бинокль. Док сказал:

— Да, вне всякого сомнения, дом находится внизу, в долине под этим плато. Ну что же — с Богом…

— Да, Божья помощь может сегодня нам понадобиться, — кивнул я, и в следующие полтора часа мы не произнесли ни единого слова.

Эти два часа были посвящены спуску к дороге, идущей прямо под горным плато, на котором мы посадили вертолет. Я не сомневался, что эта дорога ведет к нашей конечной цели. Дорога старая, выстроенная еще тогда, когда нынешний дом Эмира был просто заготовительным пунктом… Спустившись к ней, мы последовали вдоль насыпи. Док уже перестал сверяться с картой — какой смысл, если дорога сама выведет нас куда следует. За время следования мимо нас проехали две машины, одна шла по удалению от дома в долине, вторая — в обратном направлении. Это был, между прочим, черный «мерседесовский» джип. Да, на бывшей скотобойне обреталась ныне совершенно иная скотина…

Дорога круто нырнула влево и вниз, огибая крутой скальный склон, и за ним нам открылся вид на ТУ САМУЮ долину. Почти круглое пространство с километр в диаметре, в центре его — просторный коттедж с несколькими примыкающими к нему строениями. Коттедж и строения обнесены высокой бетонной стеной. Метрах в ста от въезда на огороженную территорию-шлагбаум с кирпичной кабинкой. Я приложил к глазам бинокль и около минуты рассматривал постройки, видные словно на ладони. Кроме того, мое внимание привлек развороченный взрывом грузовик, изуродованный до такой степени, что не сразу можно было определить марку. «КамАЗ». Из него еще сочилось несколько вялых струек дыма, и я подумал, что этот «КамАЗ» рванули совсем недавно. Быть может, это были наши?.. Ладно, не буду забегать вперед. Я снова сосредоточил свое внимание на доме.

— Ну? — спросил меня Док.

— Что — ну? Крепость. Натуральная такая крепость. Не сомневаюсь, что на подходах к ней выставлены и камеры внешнего наблюдения. Гражданин Рустамов хорошо позаботился о своей безопасности. Если Муха и Боцман в самом деле здесь, то нам понадобится все, на что мы способны, чтобы их отбить. И еще чуточку того, на что мы не способны.

— А что, такое есть? — напористо спросил сквозь зубы Артист. Уж кто-кто, а Семен Злотников избытком скромности никогда не отличался…

— Чем похваляться, лучше подумать, каким образом мы можем попасть внутрь огражденной территории, — неодобрительно сказал Док.

— А я с самого начала не понимаю, зачем мы оставили вертолет там, наверху, на плато, и пошли пешком, а теперь еще и думаем, как нам попасть туда, где…

— А ты, стало быть, предлагаешь прямо на вертолете сесть к Эмиру, а там как бог пошлет? — перебил его Артист. — Ну даже если бы нас и не стали сбивать из гранатомета, ничего хорошего из того все равно не вышло бы. К тому же они наверняка могут просчитать такую вероятность. Запросто.

— И как же нам попасть за периметр ограды? — продолжал выспрашивать Леон Ламбер. — Нет, я понимаю, что у меня дилетантские вопросы, но вот я же и хочу, чтобы мне прояснили.

Мы переглянулись. Док открыл было рот, но тут послышался характерный и ни с чем не спутываемый звук приближающейся машины. Артист кивнул:

— А вот и ответ.

— Машина? Ну и что дальше?

Артист сложил пальцы своей правой руки в какую-то прихотливую комбинацию, и я, поняв, что он имеет в виду, кивнул и скомандовал Доку и Ламберу:

— За насыпь!

На дороге остался один Артист. Он снял с себя камуфляжную куртку, криво привесил на плечо автомат и направился по дороге навстречу приближающейся машине. Его походка тотчас же приобрела замысловатость и нетвердость, как у пьяного. Из-за поворота показалась внушительная японская машина, черный джип, сильно забрызганный грязью. Артист замахал руками и, отчаянно заплетаясь в ногах, остановил джип. Открылась дверца, и из салона выглянула небритая физиономия:

— Тебе чего, мужик? Ты что тут ошиваешься?

— Так вопрос ставишь? — искренне удивился Артист. — А я как раз у тебя хотел спросить, чего я тут ошиваюсь и чего делаю. Сам ни хера не помню. Вчера на базе был, день рождения у к-капитана… ну и взялись кататься на вертушке. Черт его знает, как меня сюда… з-занесло. Да еще патроны все кончились… мы в воздух палили, вот. Вот что… ты меня до Самарканда не докинешь? Или… это… купи автомат, а? А то я тут сдохну.

— Нашел извозчика, — пробасил небритый, косясь на автомат АКМ, нелепо болтающийся на боку Артиста и колотящий его по ребрам, и автомат твой мне незачем. Ты вот что. Иди прямо по этой дороге, там через несколько километров будет развилка, ты сверни налево. Выйдешь к Аввалыку. Там, правда, через перевал нужно, но это, извини, мужик… уже твои проблемы. А мне некогда. И автомат куда-нибудь подальше засунь, не маши им тут. А то наши не любят, когда вы, русские, автоматами машете.

И небритый хмыкнул. Однако уже в следующую секунду у него отпало всякое желание хмыкать. Потому что за спиной водителя бесшумно возник Док, коротко ткнул его кулаком в основание черепа и, придержав от падения, втолкнул обратно в салон. Я же направил дуло автомата на дверцу и, открыв ее, убедился, что там еще двое.

Но не мужчин.

Две девушки лет по семнадцати, не больше.

— Малолетки… — услышал я бормотание Ламбера, — кажется, я знаю одного такого любителя несовершеннолетних…

— Вы имеете в виду Густери? — подключился Док.

— Его. Наверно, он уже приехал… и…

— А это мы сейчас проверим, — сказал я. — Парни, загружайтесь все в машину, нечего отсвечивать на дороге. А этого таксиста дня малолеток мы сейчас хорошенько расспросим.

Небритый не сразу пришел в себя. Прежде чем мне удалось привести его в чувство после удара Докова кулака, Артист успел задать несколько вопросов девушкам и удостовериться, что они совершенно не понимают по-русски. Это были местные девушки, говорившие только на своем родном языке. Маленькие, худенькие, с нежной кожей глубокого свежего оттенка — почти девочки. Они были страшно перепуганы, и когда увидели еще и четверых вооруженных мужчин, то испуг перешел в ступор. Док скрипнул зубами и, повернувшись ко мне, произнес:

— Мне отчего-то кажется, что это не сестры и не дочери вот этого типа. — Он показал на хозяина машины.

— Да мне тоже… Вот он зашевелился. Эй, ты! Ты ехал на виллу к Эмиру: так, нет? Девочки у тебя зачем?

Выражение моего лица избавило небритого от необходимости задавать глупые вопросы и измышлять отговорки. Так что, можно считать, водитель нам попался сговорчивый. В два счета он объяснил нам, что к его хозяину приехали гости и девочек он везет для них. Один из гостей, кажется, самый важный из всех, очень любит молоденьких девочек, и…

— Это не он? — выговорил Док, вынимая из внутреннего кармана фото Арбена Густери. Небритый воззрился на бородатого, густо заросшего толстого Гусеницу и отрицательно покачал головой:

— Нет. Это не он. Там такого вообще нет…

Мы переглянулись. Я промолвил:

— Ладно. А вот вчера к вечеру не привозили на вертолете двух парней, один нормального роста, второй, наоборот, высоченный? Ну? Давай отвечай, сука! — чуть повысил я голос.

— Это которые угнали «КамАЗ», а потом его расстреляли в упор из гранатомета, а этих парней…

Наверно, я сильно изменился в лице, если у него даже челюсть отвалилась и плотненько легла на грудь, когда он глянул мне в глаза, Я коротко переглянулся с Артистом и выговорил негромко, хрипло:

— Что с ними? Они живы?

— Они в доме. Вырубились, но, кажется, серьезных повреждений на них не было. Их потом Керим забрал.

— Керим?

— Этот личный охранник Эмира. Он еще говорил, что везет Эмиру на русских последнее время. Вот недавно был еще какой-то русский… здоровенный такой, тоже, как вы, в камуфляже. Эмир ему голову снес. Эмир вообще короток на расправу Он и меня убьет, когда узнает, что я тут с вами разговариваю.

— Как ты спокойно об этом говоришь.

— Да он под кайфом, — заметил Док, наметанным медицинским взглядом подмечая особенности зрачков небритого. — Гнилая у вас тут организация, если вы под кайфом разъезжаете. Неужели этот ваш Эмир терпит, чтобы его люди травились наркотой? Впрочем, где уж нам, европейцам, понять восточного человека. Хватит с тобой базарить. Значит, они там? Вези.

— Вы, наверно, те, о ком вчера говорили Керим и Гвидо, — предположил небритый, кротко моргая, — они говорили, что могут пожаловать друзья тех парней, большого и маленького… Только они думали, что вам потребуется не меньше нескольких дней, чтобы вычислить, где может быть дача Эмира.

— А мы управились раньше. Вези давай!

Он заморгал:

— К-куда?

— В Большой театр! Еще спрашивает куда. А куда ты ехал? Вот туда и давай. Представь, что мы тоже оказываем услуги…

— Новая партия старушек, — снова вытащил на свет божий цитату Артист, — в общем, пошел, скотина. Заводи движок, поехали.

— Вас все равно не пропустят…

— А ты не тревожься. Не пропустят. Пропустят! Особенно если ты не будешь глупить. Ты только не трепыхайся, чурка. Ты нам прежде еще на несколько вопросов ответишь. К примеру: какая система контроля? Есть видеонаблюдение? Сколько человек в охране, чем вооружены?

Конечно, он ответил. Не сразу, нет. Но трех минут вполне хватило, чтобы выбить из него практически все, что он знал. Не уверен, что это не нанесло вреда его здоровью, но здоровье этого небритого типа как-то мало нас занимало… Выяснилось, что в трех километрах от дачи шлагбаум, там всегда дежурят двое, что они, скорее всего, проверят, кто в машине. А еще двое могут быть на воротах, через которые въезжают на территорию этого, с позволения сказать, загородного дома. Ворота автоматические, хотя сейчас открываются вручную; не успели еще починить после вчерашнего тарана на «КамАЗе». Я узнал, что Муха и Боцман пытались бежать из этой ловушки, и их намерение было почти что осуществлено. И только наличие второго поста — со шлагбаумом — помешало Боцману и Мухе вырваться.

— Где ваши друзья сейчас, не знаю, — закончил небритый и снова заморгал.

— Вези, — в очередной раз повторил я и скрипнул зубами. — А вот вы все-таки зря поехали с нами. — Я повернулся к Ламберу. — Мне кажется, что при таком раскладе, силовое решение проблемы самое лучшее, и мы осуществим его немедленно.

— Я не подведу вас и не помешаю в вашей работе, — коротко, четко ответил француз. — Еще и толк будет…

Сумерки залегли над утомленной долиной, в глубине которой виднелись огни Эмировой виллы. Стемнело быстро, буквально за четверть часа. Эту четверть часа мы потратили на устную отработку деталей предстоящей операции. Думаю, что наличного вооружения нам должно будет хватить. И вообще, в этом деле чем меньше выстрелов и взрывов — тем лучше…

Мы подъехали к шлагбауму, где в будке сидел охранник, и под шум мотора Артист выстрелил в него из пистолета с навинченным глушителем. Да, об оружии. Мы хорошо снарядились для этой вылазки, хотя и предполагали, что это будет только разведка, без силовых действий. Однако учли на этот раз все. Помимо четырех автоматов Калашникова, уже неоднократно упомянутых выше, мы располагали так называемым штурмовым пистолетом «гюрза» (у Дока), чрезвычайно удобным в бою шестнадцатизарядным «глоком» и маленькой серебристой «береттой» (это — у Артиста), а также маленьким ручным гранатометом одноразового действия, снабженным гранатой осколочно-кумулятивного действия. Граната уже была заряжена. Гранатометом был вооружен я сам.

Без особых проблем сняв охрану на шлагбауме, мы подъехали к воротам. На наше счастье, поста здесь не было, и Док сам оттянул массивную металлическую створку, пропуская машину на территорию. Это очень кстати, что накануне Муха и Боцман разнесли эти ворота на «КамАЗе». Очень кстати…

Джип подъехал к самому парадному входу. Наверно, Эмир еще не закончил отделку своего особняка: неподалеку были сложены какие-то строительные блоки, кирпич, у стены стоял грузовик, нагруженный кафелем, что ли… На ступенях парадной лестницы (ну куда ж такому человеку, как Эмир, без парадной лестницы?) стоял бородатый Гвидо. Я сразу его узнал, хотя видел вживую только один раз, да и то издали. При виде этого итальянца в столь непривычной среде Артист схватил меня за руку и выговорил:

— Как швейцар встречает нас, а?

Гвидо спустился на несколько ступенек и крикнул:

— А, привез? Молодец, таджик. Вынимай девчонок-то.

Наш небритый водила вытянул из салона свою подрыгивающуюся тушку и вдруг, подпрыгнув на месте, разинул рот, чтобы…

Наверно, он хотел заорать Впрочем, я не стал гадать, что он хотел, Я возник у него за спиной, как получасом раньше Док, но, в отличие от Перегудова, был не столь милосерден. Я перехватил голову водилы и, зажимая раззявленный рот, одним коротким резким движением свернул ему шею. Треснули, ломаясь, позвонки.

В то же мгновение Артист двумя пистолетными выстрелами снял Гвидо. Одна пуля вошла прямо в округлившийся от недоумения рот, вторая попала в сердце. Артист и «беретта» с глушителем, как всегда, сработали точно.

Я еще раз прикинул расклад. В доме должно находиться около пятнадцати человек, все они прекрасно вооружены. Судя по всему, никто из них ничего пока не услышал и не поднял тревоги, хотя трое людей Эмира и Густери уже были уничтожены. Я извлек из машины гранатомет, повесил на левое плечо — еще не время им воспользоваться. На шее у меня был АКМ. Наконец-то мы окунемся в свою стихию — стихию боя, молниеносного и беспощадного! И да поможет нам Николай-угодник!

Окна третьего этажа в обращенном к нам фасаде горят. Нет сомнения в том, что именно там находится Эмир и его люди.

— Вперед! — коротко выдохнул я.

Двери распахнуты. Мы бесшумно просачиваемся внутрь дома, беззвучной серой лентой бьется под ногами мраморный пол. Богато живет Эмир, хотя и не успел все под евро оформить. Лестница, ковровая дорожка, радужные огненные кляксы светильников на стенах. Прямо на нас вываливаются двое бородатых боевиков Эмира, и Док без раздумья вскидывает автомат и снимает их очередью. Быть может, вчера по тем же ступеням бежали Муха и Боцман, спасая свою жизнь. Спасли ли?..

— Кери-и-и-им!!! — прохрипел один из умирающих и, упав на пол, выпустил бессвязную тираду на родном языке.

Огромные белоснежные двери, возникшие прямо перед нами в конце коридора, со скульптурами по обе стороны я отделкой под живой мрамор, распахнулись. В проеме возникла фигура рослого бородатого мужчины в светлой одежде. Корим, личный охранник Эмира. Тогда я еще не знал этого, но чутье немедленно подсказало мне, что именно этот человек и именно эти огромные белоснежные двери отделяют нас от тех, за кем мы пришли сюда.

Я прищурился и стал поднимать гранатомет. Я видел, как растянулись углы рта Керима, как сузились его пронзительные черные глаза, как нырнула за спину мощная рука, чтобы появиться уже с пистолетом в сильных пальцах. Но взлетел в руках Артиста «глок», изрыгая в сторону Керима смертельный металл, и этот звук тотчас же потонул в басовом звуке гранатомета в моих руках.

Приложив упор приклада к плечу, выстрелом в упор я разнес двери вместе с тем, кто стоял перед ними. Вместе с Керимом. Хлынули во все стороны клубы дыма, треснула, ломаясь и распускаясь на полосы, деревянная панель дверной створки. Метнулась из настенной ниши фигура какого-то маленького бородатого человечка, — верно тоже из числа охраны, но тут Леон Ламбер проявил неожиданную прыть и мощным ударом приклада сбил его с ног.

Мы ворвались в огромную комнату, залитую ярким светом, и на нас глянули глаза человека в расшитом золотом халате и — того, с кем этот человек чокался серебряным кубком. Был еще третий за этим столом, он испуганно вскочил и замер, прижавшись к стене за спиной у хозяев. Испортили мы им гулянку основательно. Тот, что в золотом халате, выронил свою посуду и встал в полный рост, а его собеседник облизнул губы и выговорил медленно:

— Я ждал вас не так скоро.

По голосу ли, по выражению глаз либо звериным чутьем, а еще вернее — благодаря всему перечисленному в сумме, но я узнал его.

Арбена Густери по прозвищу Гусеница. Главу наркокартеля «Кукеш», изысканного ценителя красоты, коллекционера и мецената. Тонкого знатока искусств. Изувера, садиста и убийцу.

А в испуганно вскочившем за его спиной человеке я узнал… господина Картье, сотрудника Генеральной дирекции внешней безопасности Франции. В свое время меня знакомил с ним полковник Голубков.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ МАНТИКОРА И ЕГО ДЕТИЩЕ

I

— Док, держи на прицеле двери. Артист, обыщи этих!.. — приказал я, кивая на Густери, Эмира и Картье. — Давно не видел такой концентрации замечательных людей на одном метре эсэнгэшной земли.

— Кто вы такие? — выговорил Эмир, и следует отдать должное его самообладанию. — Вы отдаете себе отчет в содеянном? У меня в гостях иностранные граждане, да и сам я являюсь гражданином не только Узбекистана, но и Греции. У вас будут значительные проблемы. Очень значительные.

— Но, наверно, проблемы не большие, чем у наших друзей Мухи с Боцманом, правда? — процедил я. — Тех самых, которых ваши люди вчера захватили и привезли сюда, не так ли, гражданин Рустамов?

— По закону… — начал было Эмир, но Артист перебил его и, подойдя вплотную ткнул дулом АКМ прямо в гладко выбритый подбородок — так, что у Эмира лязгнули зубы.

— По закону? Я смотрю, ты большой законник, а?! И вокруг — тоже одни законники, особенно вот этот, с гладкой французской мордой! Как ваше самочувствие, месье Картье? А мы еще удивляемся, почему провалилась операция по ликвидации Густери прошлым летом! Ничего, мы еще и до него доберемся, а пока что советую вам не апеллировать к закону, гражданин Рустамов, а лучше отвечать на все наши вопросы.

Я негромко кашлянул и проговорил:

— Собираешься до Густери, Сема? Так ты того… ты до него уже добрался. Вот он, стоит рядом с тобой. Только он теперь приобрел вид благообразный и ухоженный, не то что раньше — чистая волосатая горилла…

Артист аж поперхнулся. Перевел взгляд на находящегося перед ним атлетичного, стройного человека без признаков ожирения, которые так явно проступали у Арбена Гусеницы. Рассмотрел его непрерывно шевелящиеся пальцы, глянул в темные глаза… Густери как ни в чем не бывало белозубо улыбался во все тридцать два зуба, тоже явно не естественного происхождения. Артист выговорил:

— Он что — перекроил себе физиономию?

Густери продолжал ухмыляться. Самообладание у этого мерзавца еще то.

— А что, я не могу себе позволить небольшой косметический ремонт физиономии и фигуры? — сказал он. — Я слышал, Леона Ламбера, замечательного соотечественника месье Картье, тоже изрядно подлатали в вашей российской закрытой клинике. Не правда ли?

Говорил он так, будто внезапный визит вооруженных людей, приведший к стрельбе и человеческим жертвам, — для него самое обыденное, практически повседневное дело. Впрочем, он и на самом деле стреляный воробей, кровь и огонь для него привычны… Я посмотрел на это спокойное холеное лицо, и вдруг почувствовал, что с трудом превозмогаю в себе желание разрядить весь рожок а эти бесстыжие глаза. А Док сказал от дверей:

— Ламбера, может; и подлатали. А вот тебе, Густери, никой пластический хирург не поможет, если ты не скажешь, где Муха и Боцман. И вообще — у нас к вам масса вопросов, Густери.

— Док, Артист; осмотрите дом, — приказал я. — Всех, кто может еще тут оказаться, нейтрализуйте. А я пока побеседую тут с этими господами. Да, Док, позвони и предупреди Шаха. Пусть пришлет вертушку на плато, где мы наш вертолет оставили, и подгребает сюда с бойцами.

— Ясно.

Док и Артист вышли из помещения.

— Надо же, какая тут намечается встреча титулованных особ, — пробормотал Ламбер, не свода глаз с Эмира и Густери, — Эмир против Шаха… Просто съезд монархов какой-то.

— Все отойдите к стене, — приказал я, не опуская автомата, — все к стене, немедленно! Если кому-то непонятно, могу перевести на иностранные языки, чтобы потом не пеняли. By компрене, месье Картье?

— Да, — выговорил тот и, став лицом к стеке, так и застыл.

Густери смерил его насмешливым взглядом и сказал по-французски:

— Ну ты прямо как на расстрел встал, дорогой. Расслабься, он же не из НКВД, сразу на месте уничтожать не будет, — последние слова наркобарон-полиглот произнес уже на русском языке. — Черт побери, ну и надымил же ты тут, парень. Зачем портить красивый интерьер? Как говорится в пьесе Гоголя, Александр Македонский — оно конечно, герой, но зачем же стулья ломать, верно?

— О Гоголе как-нибудь в другой раз. Где мои друзья? Они живы?

— Да живы, живы, — сказал Эмир с досадой. — Ваши друзья, уважаемый, такие же невежливые и неотесанные, как и вы. Устроили мне в доме переполох, сломали ворота, из-за них пришлось испортить хороший грузовик… Ну что вы на меня смотрите? Я, конечно, понимаю, что сейчас вы в выигрышном положении, но все равно выскажусь, как считаю нужным. Ну, спрашивается, что нам стоять у стены? Ваш друг все равно нас обыскал. Давайте присядем к столу, переговорим, обсудим интересующие вас вопросы. Я, конечно, человек восточный, но предпочитаю все проблемы решать корректно и в духе мягкой европейской дипломатии. Прошу Вас, садитесь к столу. Если бы вы не поспешили убить Керима, он принес бы нам еще закусок и добавил бы вин. Вы какие напитки предпочитаете?

Я молча сел к столу и положил перед собой автомат. Эмир уже совершенно овладел собой и смотрел на меня почти благожелательно, как будто я пришел к нему в гости в общем порядке, а не таким… гм, оригинальным разрушительным манером. Густери и Эмир переглянулись. Последний сказал:

— В общем-то, мы догадываемся о целях вашего появления в Узбекистане. Конечно же это имеет отношение к смерти Энн Ковердейл. Кроме того, ваше ведомство интересует господин Густери. Один раз его друзьям удалось найти противоядие от ваших оперативных действий. Надеюсь, что вы не станете делать попытку ликвидировать его во второй раз. Какой в этом смысл? Всегда можно договориться. К тому же у нас — исчерпывающая информация о том, что вы лицо частное и не состоите в штате этой грозной организации, как ее…. Ну…. — Эмир изящно прищелкнул пальцами. Картье, все это время сидевший с совершенно окоченелым выражением лица, подсказал:

— УПСМ. Управление по планированию специальных мероприятий.

— Нуда, совершенно верно. Итак, — продолжал Эмир, в то время как Арбен Гусеница предпочитал пока что хранить молчание и пить вино, — вы лицо частное и работаете на сдельных началах. Отчего же тогда мы, как умные люди, не можем договориться? Только не спешите сверкать на меня глазами и угрожать стволом…

— По-моему, я пока еще нетерпения не проявлял… на ваше счастье…

— Вот и чудненько. Приятно бедовать с умным и выдержанным человеком, тут Эмир покосился в сторону разнесенной взрывом двери, еще дымившейся. «Выдержка»! — Так вот, я повторяю: отчего же в такой ситуации мы, как умные люди, не можем договориться? Хотя, конечно, должен заметить: меня вам лучше не трогать в любом случае. Могут быть серьезные неприятности не только у вас, но даже у вашего непосредственного начальства — не в Ташкенте, а в самой Москве. Вы меня понимаете? Будем считать, что да. Теперь по существу У меня есть что вам предложить. К примеру, могу предложить вам ваших друзей — в целости и совершенном здравии. Вот видите. Да и у вас, наверно, могут быть к нам предложения, от которых нам вряд ли есть смысл отказываться.

— Конечно, есть, — сказал я. — Например, у меня есть предложение проследовать со мной в Самарканд, где нас ждет не дождется майор Джалилов. Я, конечно, понимаю, что для вас какой-то майор ничего не значит. Но я — так и вовсе капитан, а вы вот снизошли до разговора со мной. А поговорить за столом… что ж, можно и поговорить. Вот только разговор у нас пойдет не совсем такой, как вы предполагаете. Но пока мои друзья здесь отсутствуют, я хотел бы вызвать вас на откровенность, Рустамов. Не вы ли были тогда в тутовой роще в апреле этого года — примерно в таком же халате, как сейчас? И так же прихрамывали, естественно…

— Вы имеете в виду нашу первую встречу? — улыбнулся Эмир. — Да, для вас это, наверно, и в самом деле было незабываемо. Ну что ж, не откажусь ответить на ваш вопрос. Тем более тут все просто. Я полагаю, там, в роще, вам привиделись всяческие ужасы, обусловленные галлюцинациями? Ну что ж, честь вам и хвала за то, что вы сумели меня узнать. Хотя, наверно, вы приняли меня за… Тамерлана, не так ли? За Железного хромца, эмира Тимура, повелителя полумира? Неудивительно. Препарат, изобретенный Мантикорой, вообще способен на чудеса. Например, растворившись в воде, он превращается в смертельный яд, в сочетании с кокаином способен вызвать творческий взрыв у человека искусства. Будучи добавлен в белое вино, он дарит невероятное наслаждение с женщиной, поразительно обостряя все чувства. тут возможно бесчисленное количество комбинаций, и порой не верится, что один и тот же белый порошок способен оказывать такое РАЗНОЕ воздействие на человека.

— И самое главное, что он куда безвреднее, чем любой из имеющихся в мире наркотических средств, — вмешался Арбен Густери. — Да это и не наркотик, если уж на то пошло. Это — эликсир счастья, вытяжка блаженства в чистом виде.

— Не тратьтесь попусту, господин Густери, не надо мне рекламировать вашу отраву, — сказал я. — Лучше скажите, что случилось под Аввалыком?

— А это не у меня нужно спрашивать, а у некоего Ламбера, о котором вы, верно, много раз слыхали, — сказал Эмир.

Стоявший у самой стены французский археолог заметно вздрогнул и сжал обеими руками автомат (я видел отражение француза в огромном, от потолка до пола, трюмо), но о себе не напомнил. Да на него и не обращали внимания…

До поры до времени.

— Этот Ламбер, как вам прекрасно известно, в прошлом году был здесь, в Самарканде и его окрестностях, где вел работу по раскопкам. Наш человек из Москвы, насколько мог, курировал его работу. Но он оказался не в силах уследить за Ламбером. Француз обвел его вокруг пальца, удачно скрыл результат своей работы и — главное — припрятал партию товара.

Я подался вперед:

— Товара? Припрягая?

— Да, того самого препарата. Мы не дали названия этому веществу поэтому называем его именно так: препарат. Безлико, конечно, но эта безликость плавно перетекает в многоликость и универсальность, что и является главными отличительными качествами гениального синтетика Мантикоры, — сказал Эмир.

— Да что вы такое несете! — медленно выговорил я. — Леон Ламбер спрятал партию вашей синтетической отравы?

— Именно так. Причем припрятал не где-нибудь, а, по всей вероятности именно там, где он производил раскопки и нашел золото. В том числе и тот самый браслет, который он подарил своей любовнице, — тот самый, что нашли у убитой Энн Ковердейл. А что? Наверно, он наткнулся на какой-нибудь укромно расположенный древний склеп, очень подходящий для тайника. Ну и началось… Я же сказал, что препарат, будучи растворен в воде, действует как яд, давит на психику человека и разрушает ее. Он спрятал партию вещества, весной в предгорьях начал таять снег — и пожалуйста… Теперь вы меня понимаете? Кишлак Акдым погиб из-за того, что вода подмыла тайник Леона Ламбера. Вы и сами чуть не погибли… и…

— Точнее, меня чуть не убили ваши люди! — перебил я. — Врезали по спине то ли щупом для раскопок, то ли чем-то наподобие! Неудивительно, что я принял их за чудовищ, ведь они, кажется, были в противогазах, с фонарями, в защитных комплектах одежды!

— А за кого вы их приняли? За… за дэвов, верно? — Эмир даже развеселился. — Судя по всему, вам долго рассказывали о них, и воспоминания об этих рассказах под воздействием препарата облеклись плотью и стали реальностью. Да-да, именно так, — продолжал Эмир. — И очень жаль, что этот француз, господин Ламбер, до сих пор не знает, к каким страшным для мирных жителей последствиям привело его своекорыстие. Его нежелание делиться. Я бы повторил ему эти слова в глаза. Потому что так дело не делается. Так подвести всех своих коллег… и…

— Ты врешь, сволочь! Ты все врешь!!

Эмир замолчал. Он недоуменно поднял глаза и увидел, как прибывший с нами человек со странным, нелепо подергивающимся лицом — одна половина неподвижна, вторая исказилась яростью — направляется к нему и черное дуло автомата смотрит прямо в глаза ему, Тамерлану Рустамову.

— Это ты, сволочь, убил Лену а если не ты, так твои упыри!.. Ты подстроил ту автокатастрофу! И ты еще осмеливаешься говорить мне что-то? Чем ты лучше меня? Такой же… людоед!

У Тамерлана Рустамова округлились глаза, хотя, казалось бы, антропологически это было совершенно невозможно. Густери сделал какое-то резкое движение правой рукой и вскочил, глядя прямо на Ламбера. У еще недавно невозмутимого наркобарона, великого и ужасного Арбена Густери по прозвищу Гусеница, сейчас был вид школьника, застигнутого строгим учителем врасплох. Он даже рот приоткрыл, глядя на Ламбера с автоматом в руках, и выдохнул:

— Т-ты? Значит, у тебя теперь такой внешний вид, да, Леон? Я так и думал, что ты должен быть тут… поблизости. Была информация, что ты потерял память. Это… это правда?

— А какая теперь разница? — выговорил тот. — Да, так и было. Но память возвращается ко мне. Кусками, фрагментами. И твою рожу, Густери, я всегда вспомню, хоть ты и перекроил ее еще серьезнее, чем я. И теперь мне хотелось бы знать только одно: кто сорвал тормоза в моей машине? Все остальное — мелочь. Ты ответишь мне на этот вопрос, Арбен? Все остальное можешь оставить при себе, все остальное мне уже и не нужно! Ну, так ответишь?

— Да, я отвечу тебе, — растерянно отозвался Густери. — Но неужели ты сам ничего не помнишь?.. А ведь я искал тебя, Ламбер. Я чувствовал, что мы требуемся друг другу, чтобы снять все недоговоренности. Неужели ты думаешь, что это по моему распоряжению сорвали тормоза в твоей машине? Бедный, бедный…

Я взял со стола свой автомат и, сверля глазами Арбена Гусеницу, перебил его:

— Ничего, что я тут? Не мешаю, нет? Мне тоже о многом нужно у тебя узнать, правда, об остальном говорить будем не здесь… Но сейчас ты уж ответь, Арбен, человеку — кто сорвал тормоза на его машине? Нам пришлось немало помучиться из-за его тяжелой травмы, мы до сих пор не можем решить некоторых вопросов — и все из-за этой дурацкой автокатастрофы. Так что ты уж просвети нас, Арбен.

Густери уселся обратно в кресло и пожевал губами. Ответил, обращаясь к Ламберу:

— Ну что же, хорошо… Ты можешь мне не верить… я сам некоторое время думал, что это сделали люди Эмира… Но они тут ни при чем. Знаешь, мне тут припомнились твои слова, Леон. Как-то мы сидели с тобой, Леон, беседовали. Ты говорил о своей женщине…

— С тобой, Густери?! — вырвалось у Леона Ламбера.

— А что ты удивляешься? Степень доверия между нами установилась куда большая, чем, скажем, у меня вот с ним — с Эмиром. Да, ты говорил со мной. О своей женщине говорил. Прежде чем уехать сюда, в Самарканд, осенью прошлого года говорил.

Ну и ну! Интересные вещи рассказывает Густери! Самое примечательное, что он, кажется, не врет, да и нет смысла ему врать здесь, сейчас и по ЭТОМУ поводу. А Густери продолжал, оживляясь все больше (его темные глаза лихорадочно сверкали, как от сильного возбуждения):

— Ничего, что я буду разглашать интимные вещи? Ну так вот, твоя Елена тебе изменяла. Все время изменяла, и ты решил ее наказать. Ты давно хотел подарить ей новую машину, ну вот и подарил. Собственный новенький «пежо». Разве ты не помнишь, Ламбер, что САМ сорвал тормоза на своей машине? Я не могу знать этого точно, но, судя по тому, что ты мне говорил, ты собирался поступить именно так, причем мечтал разбиться вместе с ней! Я тогда взвился на дыбы, услышав всю эту чушь… потому что разменивать свою ценнейшую жизнь на жизнь какой-то изменившей мокрощелки… это просто гнусно, нелепо и недостойно сильного мужчины!

Ламбер выпустил из рук автомат. Подвижный угол его рта загнулся книзу. Мученически изломилась бровь, а глаза словно запали вглубь, когда он спросил:

— Значит… не ты и не Эмир?..

— Эмир не знает, насколько ты ценен для меня. Но все равно без моего прямого распоряжения он не посмел бы. Ты подвел меня, Ламбер, я хотел разобраться с тобой, но убивать тебя… убивать курицу, которая несет золотые яйца, — этого никогда не сделал бы даже я!

— Мне особенно нравится это «даже», — наконец вставил слово и я, — одного я не понял, Густсри: какие такие золотые яйца несет Ламбер? Нет, что Эмир и вы очень хотите с ним побеседовать по душам, это уже давно знаем и я, и мое руководство. Но на самом-то деле какова причина вашего тотального интереса… интереса к месье Ламберу, а?

Арбен Гусеница откинулся на спинку кресла. Покачал массивной головой, промолвил:

— Ну что же… Наверно, придется раскрывать карты. Даже Эмир не знает об этом… Даже Эмир.

— Чего я не знаю? — повернулся к нему Рустамов.

— Вот ты давно интересовался, Тамерлан, кто такой Мантикора, создавший препарат. Ты догадывался, что он — европеец. С некоторых пор ты даже начал подозревать, что Мантикора — француз, кроме того, ты предположил, что им является вот он, Картье. Ни-че-го подобного! — вдруг прогремел Арбен Густсри. — Ничего подобного… Картье — мое доверенное лицо, и он единственный из всех моих приближенных знает, КТО такой Мантикора! Да-да! Летом прошлого года дела мои стали довольно плохи, через Картье до меня довели информацию о том, что меня собираются устранять, сообщили и время, и место этой операции. Причем информация шла из таких источников, что не могло быть сомнения в ее достоверности! Примерно в те же сроки ко мне должен был явиться Мантикора. У него тоже возникли проблемы. Работать в Европе ему стало тяжело и опасно… Я решил проверить, не Мантикора ли навел на меня киллеров, и допустил, чтобы он встретился с моим двойником. Впрочем, мой двойник Гаракис недолго прожил со знанием того, кто такой Мантикора! Так вот, Мантикора попросил воспользоваться моими связями в Узбекистане и перевести лабораторию по синтезу препарата на Восток. Тем более что доставку товара в Европу можно было наладить по уже наработанным каналам трафика героиня и опия. Оборудование лаборатории в двух ящиках было привезено в Самарканд и загружено в подвал… в доме Рашида Радоева, карманного мента Эмира! В то же самое время Мантикора в составе археологической партии прибыл в Самарканд. Ведь вы уже поняли, что он — археолог, что это его основная профессия, а химик он только так, по призванию и от Бога, точнее, от дьявола и… от тех дэвов, которых ты видел в тутовой роще, Пастухов!..

Он выдержал паузу. Никто и не пытался отомкнуть, как ключом, эту гулкую тишину. Ждали продолжения. Густери одним махом выпил бокал вина, смахнул рукой красную струйку, стекшую по подбородку, и заговорил снова:

— Я верил Мантикоре. До ноября прошлого года он никогда меня не подводил. Но тут произошло то, что заставило меня пересмотреть рабочие и дружеские отношения с ним. Не сразу понял, что же произошло. Только потом, сопоставив факты, я уверился в том, что Мантикоре повезло так, как может повезти ученому его профиля только раз в жизни. Да и то вероятность такого единственного случая ничтожно мала. Голованов, который был приставлен мною курировать все действия археологов, был совершенно не в курсе того, что археологическая партия — это только ширма для переброски сюда оборудования лаборатории. Голованов был вообще не самый умный человек, зато он никогда но подставлял и не кидал, это я проверил уже многократно. Впрочем, я о нем не жалею: как жил, так и умер.

Густери снова замолчал. В этот момент в помещение вошли Артист и Док. У последнего лицо было перемазано в крови, с подбородка сочилась тонкая струйка, как минутой раньше — вино по лицу Густери. Кажется, других повреждений ни на том, ни на другом не было. Артист произнес:

— Все зачистили. Еще четверых выключили. Одного пришлось завалить, остальные живы, хотя и не скажу, что здоровы. Дом теперь чист.

— Молодцы… — отозвался я. — Джалилова вызвали?

— Да. А ты узнал у этих, где Боцман и Муха?

— Они в подвале, за свежевыложенной стенкой, — быстро ответил Густери. — Слева от входа. Там была ниша, ее замуровали.

— Их замуровали в нише?! — взревел Док. — Да вы что, сучары?!

— Там воздуховод, они не могут задохнуться.

Я резко поднялся и воскликнул:

— Бегите освободите их! Прихватите с собой Эмира, пусть покажет где… чтобы не пришлось тратить время на поиски! А мы тут пока что продолжим беседу с господином Густери!

Док подошел к Эмиру и, схватив его за отворот золоченого халата, буквально швырнул к развороченным дверям. Тот попытался что-то кудахтать, но тут и Артист внес свою лепту в общение с соратником Арбена Гусеницы, больно подтолкнув его автоматом.

— Иди, иди, хромой!

Все трое, исчезли. Мы остались вчетвером: с одной стороны — Картье и Густери, с другой — я и Леон Ламбер. Впрочем, теперь вопрос о том, на ЧЬЕЙ СТОРОНЕ Ламбер, был открытым. Я взглянул на него, и он, не дожидаясь моих, вопросов, произнес:

— Недавно ты хотел узнать, ЧТО я вспомнил. Ну так вот. Я долго колебался, мучился. У меня были сомнения… Наконец, я просто не хотел в это верить, но слишком знакомым казалось… все это. И только когда я услышал запись разговора, где Мантикора разговаривает с двойником Густери, я уверился, что это именно так. Это я и хотел честно сообщить вам, Сергей… но меня опередил Арбен Гусеница. Человек по имени Мантикора — это в самом деле я.

Я стоял неподвижно. Густери переглянулся с Картье, у которого сохранялось все то же окоченелое выражение лица, Ламбер же продолжал свое неожиданное признание;

— Для меня тут остается еще немало неясного, затемненного. Но основное уже восстановилось вот тут!.. — Он вдруг с ожесточением ударил себя кулаком по голове. — С некоторой долей допущения… но могу сказать определённо: Густери во всем прав. Я на самом деде нашел древнее захоронение. Я на самом деле решил, что лучшее место для лаборатории найти сложно. Наверно, я в самом деле перевез оборудование в тех двух ящиках из дома Радоева, а помогал мне тот дехканин Ислом, которого потом нашли под скалой с переломанной шеей. Даже не хочу думать о том, что послужило причиной его смерти… Обидно только то, что во всей этой жути виновен один человек, и он все время был рядом с вами, Сергей, — это я.

— А Энн Ковердейл? — спросил я. Не мог не спросить: раз начался такой вот момент истины, я просто обязан был прояснить ситуацию до конца. Мало ли — может, через минуту порыв откровения Ламбера иссякнет, и ищи-свищи потом детали…

— Ну что ж, если пошли такие откровенные разговоры… — выговорил Густери, — про это скажу я. Энн, как вы, наверно, знаете, — моя давняя знакомая. В свое время она даже была моей любовницей. Она попробовала препарат Мантикоры и завязалась на нем. Действие его на организм нельзя объяснить, если вы его не попробовали. Главное — не допускать, чтобы препарат попадал в воду… Лаборатория была переведена в Узбекистан, а потом Ламбер и вовсе пропал по собственной дурости… А Ковердейл все просила меня достать ей препарат. В общем, обычная история… Потом меня угораздило сообщить Энн, что я перевел производство на свою историческую родину и тут она как с цепи сорвалась. Включила в график турне по России, сделала себе российский паспорт, узбекскую визу и собралась ехать прямо сюда. Связалась с Эмиром…

— Ее убили люди Эмира?

— Я сам был в бешенстве. Но Эмир уверил меня, что иначе никак нельзя было. Она могла завалить все дело. Сдать всех. Она была неадекватна, и…

— Ладно, довольно. Вам еще предоставят возможность рассказать все поподробнее, Густери, — выцедил я. — Девица сама нашла себе на жопу приключения, тянулась ведь к экзотике!.. А ведь какую кашу заварили из-за этой деятельницы мирового шоу-бизнеса, черт бы вас всех побрал!

Большего я сказать не успел. Вошли ВСЕ ЧЕТВЕРО: Артист, Док… Муха с Боцманом. Живые, живые.

И тотчас же послышался стрекот вертушки. Джалилов, не иначе.

Добрались.

II

События последующих дней можно выложить одной строкой, хотя каждое из них может заслуживать едва ли не отдельного тома хроник. Но я предпочту быть кратким и скажу только о главном.

Мы нашли ВСЕ, за чем Густери приехал в Самарканд. Правда, не сразу, но Леон Ламбер все-таки сумел найти тот тайник, куда он перевез из дома Радоева лабораторное оборудование в двух ящиках. Собственно, цели этой акции стали понятны нe сразу. Все-таки для лаборатории нужны более комфортные условия, электричество, освещение. Ничего из этого не оказалось в месте, которое мы наконец-то обнаружили. Как то и следовало ожидать, этот тайник (если здесь вообще применимо подобное слово) находился чуть ли не на самом видном месте в предгорьях Аввалыка. Тот самый водопад. Если преодолеть отвесную стену падающей воды, оказаться за ней, то очутишься в небольшом гроте. В глубине грота есть ход, ведущий в глубь горы. К ходу привален массивный камень, и требуются усилия пяти мужчин, чтобы отодвинуть его. Ход был достаточно просторный; а после первых двадцати шагов его стены и свод вообще расширялись так, что можно было ехать на тройке с бубенцами. Я, Леон Ламбер, Док, Джалилов и Артист проследовали этим ходом по ступеням, вырубленным в светло-сером камне. Ступени вели вглубь, в Подземную пещеру явно искусственного происхождения. Посреди ее — каменный саркофаг. Саркофаг был пуст, крышка отодвинут, рядом с саркофагом разбросаны кости. Человеческие кости.

Голос Ламбера глуховат и негромок, и мне кажется, что, когда он говорит, он сам не верит тому, что сообщает. Но мы вынуждены верить. Ламбер говорит:

— Золота нет. Его давно выкрали, это место разграблено, верно, еще несколько столетий назад. Единственное, что я нашел тут, — это и был тот золотой браслет, который я подарил Елене. Голова думал, что я нашел много золота, что я хотел кинуть и его, и Густери. Ну что еще мог подумать Голова? Конечно, только это. Да ну его… Не хочу о нем и говорить. Вот лучше взгляните сюда. Я прочитал письмена, сохранившиеся на настенной росписи вот тут, на стене. Здесь была похоронена одна из жен великого Тамерлана, эмира Тимура, Железного хромца. Ее любовник вырубил в грубом камне эту пещеру… и… Дальше мы можем только догадываться, надпись не уцелела полностью. Как я уже сказал, все золото, которое тут было, давно исчезло. Так что Густери совершенно напрасно мечтал о сокровищах гробницы любимой жены Тамерлана. И вообще, вполне возможно, что это всего лишь красивая легенда. Быть может, тут есть и крупицы правды. Рустамов вот верил, что я нашел неисчислимые ценности. Недаром же он искусственно поддерживал слухи о проклятии дэвов, недаром он со своими людьми рыскал тут в том числе и по ночам, пытаясь пройти по моему следу.

— Н-да, Ламбер, — сказал Джалилов, — разносторонний вы человек. Археолог, химик, авантюрист, дамский угодник… Богатая биография. Я так понял из ваших признаний, вы хотели закончить сотрудничество с Густери и именно для того сбросили лабораторное оборудование в этой пещере… Кстати, где оно тут?

— Покажу. Да, наверно… я хотел закончить с Густери. Быть может, я даже хотел закончить со ВСЕМ. Не исключаю, что я, сорвав тормоза, хотел разбиться вместе с Леной. Наверно, я чувствовал, что Арбен никогда меня не отпустит, никогда… что мы повязаны с ним накрепко. Вы знаете, вот что, — его глаза вдохновенно блеснули при свете фонаря, — я рад, что разбился в этой катастрофе… что у меня потеря памяти, новое лицо и черепки воспоминаний о той, прошлой жизни. Жизни Мантикоры, мифического существа, у которого — тело льва, человеческая голова, крылья летучей мыши и хвост скорпиона. Мантикора — миф, этой твари никогда не существовало, — нараспев говорил он, но мы не очень-то понимали его, потому что Леон Ламбер перешел на родной язык и говорил все быстрее и быстрее. Я повернулся к Артисту и проговорил негромко:

— Мне кажется… что у нашего француза вот-вот окончательно отъедет крыша.

— Я на его месте тоже бы свихнулся… Узнать о себе столько нового! Честно говоря, у меня от него даже мурашки по коже. Как от твоих дэвов.

— Моих?

…Лабораторное оборудование мы обнаружили все в тех же ящиках, даже не распечатанных. Вне всякого сомнения, в пещере стояла вода, и оборудование оказалось сильно подмоченным, тут же были пробные образцы препарата в капсулах. На одной из капсул мы увидели длинную извилистую трещину, и Док произнес:

— А вот и виновник всех бед… Сосуд, источающий дэвов и прочие галлюциногенные ужасы. Капсула, верно, треснула при погрузке, а потом проникшая вода растворила эту гадость и постепенно вымывала ее. Где тутовая роща? Над нами? Возле нас? Так или иначе, но я не сомневаюсь, что и кишлак, и роща в прямой досягаемости для здешних подземных вод…

— Между прочим, на допросе Густери сказал, что содержимое одной такой капсулы стоит около миллиона долларов, — сказал Джалилов. — Никогда еще так точно не определялась цена безумия и смерти целой деревни: миллион долларов. Из-за этого вся каша и заварилась. У Густери в Европе и Америке много богатых покупателей, которые не желают терпеть временных задержек с поставкой волшебного препарата. Густери утверждает, что ситуация обострилась так, что потребовала личного его присутствия тут, в Самарканде. Впрочем, я сам многого не знаю. Знаю только почти наверняка, что Арбена по договоренности отправят в Москву.

— Кто повезет?

— Вы, наверно, и повезете. А уж Эмира оставят нам. махнул рукой и стал подниматься по ступенькам, высеченным несколько веков назад мастером, обреченным на смерть волей грозного древнего правителя.

ЭПИЛОГ

Москва, конец мая 2000 года

— Ну что же, — сказал Голубков, — благодарю за успешное решение задачи.

— Успешное? — переспросил я. — А мне вот кажется, Константин Дмитриевич, что ни о каком успехе тут и речи нет.

— Как так?

— А вот так. С самого начала все оперативные действия не были координированы, не являлись реализацией четкого, заранее подготовленного плана. Клубок случайностей, и надо благодарить Бога, что все завершилось благополучно, что все наши остались живы. Лично я считаю эту командировку своей неудачей.

— Ну уж это ты погорячился. Возможно, у вас были проколы, которые могли привести к серьезным осложнениям, и привели-таки. Но главное — взят Густери, взят Эмир, выявлен Мантикора и осуществлен доступ к лабораторному оборудованию… Найдены убийцы Энн Ковердейл. Доказательства неопровержимы. Вы нашли и лабораторное оборудование, и капсулы с препаратом Мантикоры, и, главное, подготовили все основания для того, чтобы можно было перекрыть мощный наркотрафик, идущий через Косово. Нет, я не говорю о том, что мы закроем ВСЕ каналы сбыта наркотиков Восток — Запад. Мы даже не свалим картель Арбена Густери — видимо, он по-прежнему будет продолжать свою деятельность, хотя и не с прежней активностью. Да это и не наше дело — наркотики. Мы провели точечную операцию и получили Гусеницу, Эмира, проследили всю причинно-следственную цепочку, приведшую к гибели Ковердейл. В этой плоскости предстоит еще громадная работа, но это опять же уже не наша епархия. Так что ты совершенно напрасно говоришь о какой-то локальной неудаче, хотя, согласен, определенный элемент случайности имел место, Однако и тут можно найти контраргументы. Сам знаешь, порой случайность — это лишь хорошо законсервированная, спрятанная закономерность. Хочешь пример, который тебе будет очень близок и нагляден?

— Пожалуйста.

— Я так думаю, ты считаешь гибель подполковника Рашида Радоева чем-то вроде незапланированного форс-мажорного инцидента. Случайностью, которой могло не быть, верно?

— Пожалуй, верно, хотя я вообще не знаю, отчего погиб Радоев. Точнее, не знаю, кто подсыпал в систему водоснабжения бассейна препарат Мантикоры. Сама же причина смерти Радоева мне ясна, все-таки все происходило на моих глазах.

— Так вот, удалось установить убийцу.

Я поднял голову:

— Да? И кто это?

— Никогда не угадаешь. Дело в том, что в свое время Радоев вместе с Эмиром решили попробовать, как действует новый препарат на организм ребенка…

Темная ярость на мгновение затмила мне глаза… Я сжал кулаки и выговорил:

— Ребенка? Вы что же, хотите сказать, что в свое время Радоев и Русланов напичкали этой гадостью маленького Эркина, отчего тот и стал… скажем так, не совсем адекватным? Что мальчик достал где-то дозу препарата и, воспользовавшись переполохом в доме, который устроили мы сами, добавил отцу отравы в бассейн?

— Совершенно верно.

— И когда он рисовал Юнуса и Радоева на своей акварели, он уже знал, что убьет их? — говорил я. — Но разве то, что он решил убить отца именно в ту ночь, когда мы пожаловали к ним в дом, — не случайное совпадение, к тому же с весьма низким процентом вероятности? А ведь если бы Радоев остался жив, события могли развиваться совсем по другому сценарию, и неизвестно, чем бы еще кончилась эта история!

— Но психика ребенка, его логика — вещь трудно воспринимаемая нами, взрослыми. И все-таки позволю себе одно предположение. В смерти Юнуса и Радоева мог быть виновен ТЫ.

— Я?

— Ну да. Я так понял, этот Эркин довольно часто рисовал смерть своего отца и Юнуса, но никогда ему и в голову не приходило, что это можно осуществить на самом деле. А тут — ты. Избил Юнуса. Наглядно показал мальчику, что тот такой же простой смертный, как и он сам. Эркин и подумал: если сумел ты, почему не сможет он?.. Ну и — смог. Препарат у него был припасен. Так что доля случайности тут минимальна, как видишь. — Генерал Голубков тяжело вздохнул и, глянув в сторону, произнес: — Честно говоря, в этом деле немало темных мест, еще требующих прояснения, но лично на меня самое тягостное впечатление произвел именно этот мальчик, Эркин. Оказывается, он сам потом пришел к следователям и рассказал о том, что убил отца и его охранника. При этом он улыбался и показывал свои рисунки. Мне кажется, уже за одно это Радоев заслуживал самой худшей участи. Как и вся эта банда уродов, прикрываемая сверху.

— Да, кстати о прикрытии. Эмир говорил, что у него наверху покровители, от которых не поздоровится не только мне, но и моему непосредственному начальству. А когда Артист с Боцманом вели его в подвал, чтобы освобождать наших ребят, он даже ляпнул что-то о том, что из-за его персоны могут осложниться отношения между нашими странами.

— Вообще-то о покровителях такого уровня вслух обычно не говорят, — послышался голос от двери, и я увидел вошедшего генерала Нифонтова, — потому что своим человеком в спецслужбах Узбекистана у Эмира был не кто иной, как сам генерал Курбанов, шеф госбезопасности страны. Понимаете? Курбанов и стал тем источником, из которого Густери почерпнул информацию о готовящейся операции по его устранению. Курбанова вовремя прихватили, и именно от него нашим узбекским коллегам удалось узнать, что Густери скоро должен быть в Самарканде. Сроки назывались довольно точные,

— Ничего себе, — произнес я, — значит, Эмир имел дело не с кем-нибудь, а С самим… Да, неудивительно, что он ничего не боялся!

— Курбанова раскрыли в марте, но дело было представлено так, будто он ушел в отпуск. Да и официальный Ташкент никогда бы не допустил огласки такого щекотливого дела: еще бы, сам глава такой спецслужбы страны имеет отношение к международной торговле наркотиками. Конечно же ни Густери, ни Эмир ничего не знали о том, что Курбанов раскрыт.

— Между прочим, я тоже ни о чем подобном не слышал, — сказал я.

— Да тебе и не нужна была такая информация, Сережа, — сказал Нифонтов. — Каждый должен работать в своей сфере, на своем поприще. Или тебя не впечатлил пример Ламбера, который ведь мог стать отличным археологом, специалистом мирового уровня, а стал… Боюсь, теперь у него уже никогда и ничего не выйдет…

Я помолчал и отозвался негромко:

— Честно говоря, не хочу слышать о нем ничего такого. Хотя Ламбер и жив, лучше о нем как о мертвом: либо хорошо, либо ничего…

Примечания

1

Здесь и далее имеется в виду Управление по планированию специальных мероприятий (УПСМ).

2

Дядя (узб.).

3

Спасибо (узб.).

4

Извините(тадж.).

5

Ладно(тажд. разговорн.).

Content

Андрей Таманцев
Молчание золота

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДАРЫ СИЛЬНЫХ

ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ВОСТОК

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДУХИ ГОР

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕЛОВЕК С ЧУЖИМ ЛИЦОМ

ГЛАВА ПЯТАЯ. НЕМНОГО О ВРЕДЕ НОЧНОГО ДОСУГА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГОСТЕПРИИМСТВО РАШИДА РАДОЕВА

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЭРКИН, РИСОВАЛЬЩИК СМЕРТИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ В АВВАЛЫК

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОСТОЧНАЯ ЛЮБЕЗНОСТЬ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ ПОДПОЛКОВНИКА РАДОЕВА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ МАНТИКОРА И ЕГО ДЕТИЩЕ

ЭПИЛОГ

Примечания