Стефано Бенни

Комики, напуганные воины

Перевод Е. МОЛОЧКОВСКОЙ (с. 29–98) и Н. СТАВРОВСКОЙ (с. 98–164)

© Giangiacomo Feltrinelli Editore, Milano

Действующие лица

Лучо Ящерица — учитель на пенсии

Волчонок — его оруженосец, одиннадцати лет

Ли — призрак кунг-фу

Лючия Стрекоза — королева квартала

Роза — ее задушевная подруга

Артуро Рак — друг Лучо, глава компании из бара «Мексико» }

Элио Слон — бывший мясник }

Джулио Жираф — выселенный }

Тарквинио Крот — специалист по межпланетной технике } — члены компании

Алиса — кассирша в баре

Вела и Атала — старые велосипеды

Карузо — кенар

Моттарелло — бродячий торговец деревянными слониками

Кролик Жретпшенодоколик — трусоватый друг Волчонка

Лис — тренер футбольного клуба «Жизнь за родину»

Джаньони — центральный защитник

Газелли — защитник

Франко Термит — босс пищевой отрасли

Кочет — из блатных

Пьерина Дикообразина — привратница СоОружения «Бессико»

Джанторквато Крыса — муж Пьерины

Федерú — сын Пьерины

Рэмбо-Сандри — крупный финансист, жилец «Бессико»

синьора Варци — дама с косметической маской на лице, жиличка «Бессико»

Эдгардо Клещ — коммерсант, жилец «Бессико»

Паоло Летучая Мышь — известный в светских кругах фотограф, жилец «Бессико»

Лемур — таинственный жилец «Бессико»

типы из «Видеостар» — известные киношники, жильцы «Бессико»

комиссар Порцио — интеллектуал, страж порядка

солидный Олля — полицейский

Манкузо, Ло Пепе, Пинотти, Сантини — прочие полицейские

Карло Хамелеон по прозвищу Немечек — репортер газеты «Демократ»

Главный Тормозила — начальник Хамелеона

Брюнетка Касатка — королева ночной жизни

Джорджо — вышибала

Чинция Аистиха — медсестра клиники Святой Урсулы

Оресте Белый Медведь — санитар клиники Святой Урсулы

Джильберто Филин — главный врач клиники Святой Урсулы

Серджо Камбала — пациент клиники Святой Урсулы

Рокко Овчарка — старший санитар клиники

Чиччо Сорока — пресловутый мэр

Заслон и Ракушка — бандиты

Брум и Бунт с Бухвоста — инопланетяне

а также при участии Джозуэ Кардуччи, Публия Вергилия Марона и пса Бронсона

* * *

Пейзаж сильно отличался от нашего. Жилые конгломераты, под названием «города», состояли из высоких однотипных домов, в которых жили миллионы людей. Складывается впечатление, что в эпоху Старика с кофеваркой (по названию древнего экспоната, обнаруженного во время раскопок) плотность населения была выше во внешнем кольце «города», носившем название «Периферия». В одной из книг той эпохи о вышеуказанных крупных сооружениях сказано следующее: «Если внимательно приглядеться, то в каждом из них просматривается тонкая продольная полоса, предопределяющая его гибель, — в этом направлении произойдет разлом конструкции».

Прелюдия

Лучо Ящерица отметил свое семидесятилетие пробуждением. Он считал, что засыпать и просыпаться одинаковое число раз — главное таинство жизни. Стоит проснуться всего на один раз меньше, и уже не наверстаешь, случай упущен, consummatum est, итог подведен, говаривал Лучо, бывший преподаватель латыни и итальянского, изучавший и многие другие науки: естествознание, философию, зоологию (в частности, бактерий), урбанистическую ботанику, китаеведение, а также концепцию «завершающего начала». И вот Лучо с трудом восстал от сна под протестующий скрип своих суставов. Его пробуждение сопровождается мелодичными, задорными трелями. Те же самые клетки, что бесцеремонно засоряют вены и суставы старика Лучо, стимулируют радостное пробуждение его желторотого кенара. Протянув руку к стакану на тумбочке, Лучо возвращает себе белозубую улыбку, с которой расстается на ночь. Ласково проводит гребенкой по уцелевшим на черепе волоскам и героически мочится. В былые времена Лучо опасался, что золотистая радуга-струя забрызгает пол вокруг. А сейчас, склоняясь над белой бездной, он озабочен тем, чтобы жалкие, вертикально падающие капли не попали на шлепанцы. Журчали струи резвые когда-то, а нынче, берегись, грядет абсцесс простаты. По утрам его тянет на поэзию. Лучо надевает очки. Подходит к окну, отдергивает занавеску. И являет себя миру, а мир предстает перед ним.

Теперь Лучо Ящерица висит на высоте тридцати метров над землей — он вышел на террасу, прилепившуюся к северной стене Башни номер Три, входящей в состав периферийных строений: шесть тысяч жилых помещений с унылыми террасами занимают пространство от квартала Фасоль на востоке до идентичного квартала Четыре Бензоколонки на западе. Квартал, который Лучо рассматривает в ракурсе «вид с самолета», обязан своим названием реке Фасоль, чьи воды по чистоте напоминают суп из вышеназванной бобовой культуры. Теперь от реки остался лишь ручей, и единственное его назначение — терпеливо сносить бесчестье сбрасываемого мусора и отходов канализации да изредка служить приютом какой-нибудь лягушке, прежде чем ее размажут по асфальту автомобили аборигенов. Из ручья вылавливают ужасающе горбатых рыб с выпученными глазами, кажется, они вот-вот прошамкают: спасибо, что вытащили!

Сегодня (лето, июль) квартал обезлюдел. Облокотясь о перила, словно на китайской картинке, где человек созерцает в реке карпа, Лучо обнаруживает, что в этот жаркий день внизу копошится совсем мало существ. Две бродячие собаки породы дворняги-бедолаги, мусорщик — навозный жук, толкающий перед собой большую тележку с картонными обрезками, одинокий мойщик машин да Моттарелло, малорослый негр, торгующий вразнос деревянными слониками. Чуть подальше, в небольшом парке Кеннеди, устроился на скамейке старик — то ли на полуденный отдых, то ли на вечный покой. Типичную периферийную терраску Лучо Ящерицы украшают желтый базилик и зеленый кенар (мутация, следствие загрязнения окружающей среды). Здесь же выставлены великолепные разнообразные экземпляры герани. Цветок, который жильцы любовно, как новорожденного, вскармливают из бутылочки, — неотъемлемая принадлежность наших городских террас и садов. Зимой на террасах северные и восточные ветры раздувают лепестки грубошерстных Свитеров, а летом пейзаж облагораживают букеты Трусов. Нежные чувства к герани запечатлены на стенах в виде длинных вертикальных потеков, ведь известно, что каждый жилец поливает цветы соседа с нижнего этажа.

Царство Лучо находится на одиннадцатом, последнем этаже. Даже птицы сюда не долетают. Редкий муравей с колючими лапками или паук-скалолаз, выносливый, словно проводники в Гималаях, отваживаются вскарабкаться по стенам, но вершины, той самой, где ветер теряется в лабиринте простынь и грохочет скелетами антенн, как правило, не достигают. Изредка одуревшая от жары муха вторгается в квартиру Лучо и, пронзительно жужжа, разбивается о стену. Лучо собирает останки насекомых и подкармливает ими кенара. Нет времени на слезы, утверждает Дин Мартин, и Лучо, давным-давно живущий на этой высоте, абсолютно с ним согласен. С террасы его объективы совершают длинный наезд на Башни номер Четыре и Пять, где другие Лучо делают аналогичные наезды, и замечают двоих в полосатых, словно у каторжников, пижамах. Затем скользят взглядом по зигзагам улиц, соединяющих Периферийные горы с Главной артерией, к Сердцу города, к поблескивающим аквариумам, где плавают стайки обуви, к величественным пуленепробиваемым витринам банков, к автомобилям, сигналящим в ритме болеро.

— Поздравляю тебя, Лучо! — вздыхает бывший учитель и возвращается в свои царские палаты площадью в сорок метров.

Хотя руки с каждым днем тяжелеют, он берет кофеварку и ставит ее на плиту. Затем садится и зачарованно смотрит на голубые змейки горящего газа, до сих пор сохранившие над ним свою власть. Кофеварка — странное существо с задранным носом. В отличие от людей, у которых течет из носу, когда они замерзают, у нее насморк появляется от нагрева. Эта удивительная реакция сопровождается выбросом пара и извержением тонизирующего напитка, активно потребляемого бывшим преподавателем: у Лучо пониженное давление.

Он оглядывается вокруг. По существу вещи давно превратились для него в воспоминания. Глядя на подушку, он видит вместо нее голову. Смотрит на кресло, а в памяти всплывают кот, книга и еще бог весть что.

— Лучо, так жить нельзя, — еле слышно щебечет кенар Карузо (голос он бережет для пения).

— И не буду, — отзывается Лучо Ящерица. — Я же один из самых древних жителей земли, потомок огромных рептилий и морских чудовищ, я — доисторическая лангуста в средневековой броне, трилобит, мне четыре миллиона лет. Однажды археологи — хорошо бы это были земляне — найдут меня замурованным в этом бетоне… пенсионер с кофеваркой — все равно что воин с пикой. Потому-то у меня гораздо больше оснований испытывать усталость, мой юный зеленый друг, уже несколько месяцев питающийся останками насекомых. Иногда я и сам чувствую себя насекомым в стеклянной баночке с надписью: «Старик Лучо».

Прекрати монолог.

Кенар теряет дар речи. А Лучо Ящерица одиноко кружит по своим сорока квадратным метрам, словно золотая рыбка в шарообразном аквариуме. Посмотрев в чашку, в кофейную черноту, садится поразмыслить. Миллионы лет назад никто не дышал. Потом отдельные виды бактерий научились вдыхать и выдыхать. Сначала потихоньку, потом весь мир заполнили эти звуки. Сейчас даже здание чуть слышно дышит, да-да, эта огромная бессмертная клетка переживает короткий век застроек.

— Ты никогда не задумывался об этом, Карузо?

— Регулярно, после еды, — отзывается тот.

Лучо Ящерица зевает и возвращается на террасу. Взгляд его устремлен на север, к Царству Прогресса — огромной Промышленной зоне. Там высятся украшенные флагами замки Концессий, на них великолепная реклама — Фиат-поросенок и Фиат-черепаха. Там, где возводятся новые корпуса, виден гигантский желтый Кранозавр. Дальше нагромождения автомобильных свалок и пустынные, словно кладбище, футбольные поля. За ними на прямых запыленных улицах корпуса Великих династий: династия Электропроводки, династия Гудрона, Профилированного железа, Автобусов, Запчастей, Рифленых покрытий. А на боковых улочках — их тайные масонские ложи СИКАМ, СИДАЛ, СИКРА, ЧЕДАР; за этими названиями кроются никому не ведомые секреты и патенты, чей-то трудовой пот, безработица, но все они находятся именно на Периферии, вдали от великой победоносной Артерии Прогресса, в фарватере которой скользят Фиат-поросенок, Фиат-овечка и Ланча-сороконожка; они последние, кто еще задержались в городе и спешат теперь в прохладу разумного отдыха, на смеющиеся пляжи, к зловонным водам, песенным фестивалям, разъездным конкурсам, к окнам с видом на другие окна с таким же видом, к дансингам, зонтам, пиццам, креветкам, пойманным на глубине шестисот метров в Японском море, замороженным, растаявшим во время перевозки, купленным, снова замороженным, сваренным, съеденным, переваренным, выброшенным из организма и вернувшимся в море — вот тебе и круговорот, жизнь продолжается, и вертолет дорожной полиции наблюдает сверху за продолжающимися автомобильными катастрофами.

— А мы с зеленым кенаром и желтым базиликом торчим здесь все лето! — вздыхает Лучо.

— Не по моей вине, — протестует кенар.

Что правда, то правда.

— Хочешь, я тебе спою что-нибудь?

— «Открылася душа» из «Самсона и Далилы», — просит Лучо.

— Есть! — отзывается кенар и, не моргнув глазом, начинает свои переливы. — Мне закончить до того, как рухнет свод и раздавит Самсона? — спрашивает пернатый.

— Продолжай, Карузо. Когда ты поешь, мне вспоминается юность, а еще — непонятно почему — школа, где я преподавал. Как бы хотелось сейчас вернуться туда, увидеть милые мордашки с оспинами от ветрянки и бараньим взглядом, услышать скрип парт, нечленораздельные оправдания, мертвую тишину в классе, когда я веду карандашом по списку, прежде чем вызвать к доске. Ах, эти кровавые битвы с синтаксисом, это устрашающее расширение периметров и радостные вопли, когда раздается звонок! Почитать бы снова те стихотворения на стенах туалетов! Да, жаль, что нельзя вернуться вспять.

— А мне нет, — заявляет кенар (в яйце теснее, чем в клетке).

Будь мне двадцать, думает Ящерица, я бы был как Леоне, Леоне Весельчак, мой любимый ученик. Он тоже большой почитатель бактерий и завершающего начала. Выходил бы из дома с гривой волос, развевающихся на ветру… И куда бы направлялся? Он вспоминает, что на том дальнем стадионе, между Профилированным железом и Сухим бассейном, тренируются сейчас парни в красных с желтой полосой майках, там финал летнего состязания «Жаркий футбол». И Леоне, разумеется, с ними, он же чемпион. В данный момент он, видимо, готовится к матчу. Бьется сердце у Леоне, бьется оно и у учителя, которому тоже хотелось бы выйти на поле. Лучо смотрит вниз, в бездну, и видит на улице черноволосого мальчика с белым мячом.

Это я, думает учитель, скоро и я спущусь туда.

Он действительно идет к Леоне, этот мальчик Лука, прозванный Волчонком. Ему одиннадцать лет, волосы — а-ля Жанна д’Арк, одет кое-как, под ногтями траур. Под мышкой, прижимая согнутым локтем, он держит белый мяч Дзико и время от времени бросает его на мостовую; в полуденной тишине мяч звонко подпрыгивает, и при этих звуках из окон мгновенно высовываются разъяренные жильцы.

— Тебе именно здесь приспичило играть в мяч?!

Волчонок уже мысленно вычертил персональную карту мира. Это гигантский материк Именноздесь, земля Высунувшихся Жильцов, откуда его гонят, и придется ему искать убежища на крохотном острове Здесьможно, который, вероятно, недостижим.

Волчонок бредет, изредка хлопая по мячу, и тот лениво подпрыгивает. Сейчас он захватит дружка по имени Кролик Жретпшенодоколик, и они вместе отправятся на матч, болеть за Леоне. Ведь никто не умеет так проводить мяч и делать обманные пасы, как Леоне Весельчак, ни у кого нет такого мощного удара головой. А Волчонок вырастет и станет сначала как Леоне, потом как Платини, а там будет видно.

Волчонок минует Башню номер Три. Из открытых окон первого этажа до него доносятся радиотелевизионные голоса, возвещающие о том, что правительство приняло надлежащие меры и что «Интер» сильно рискует в Бергамо. По пути Волчонок и Дзико наблюдают изумительные сценки из семейной жизни. Два часа пополудни, все окопались дома, восстанавливают соли и переваривают белки. То им виден старик, поглощающий холодную курицу, то вампир, высасывающий кровь из арбуза, то трое ребятишек, у каждого один глаз устремлен в телевизор на японские мультики, другой — на родные макароны, а вот здесь едят мороженое «Прекрасная Елена» с яблоками. На втором этаже две старушки неведомыми путями раздобыли пиццу и, застыв над нитями моцареллы, свисающими с вилок, раздумывают: то ли съесть эти нити, то ли связать из них свитер. Дальше мужчина в майке одним ухом слушает новости о рискованном положении «Интера», а в другое остервенело запустил безымянный палец. Волчонок и Дзико созерцают скудные и ломящиеся от блюд столы, диваны цвета дерьма, огромные сияющие телевизоры на паучьих ножках, торшеры и люстры, картины с изображением Доломитовых Альп, печальных паяцев, фосфоресцирующих морских пейзажей, фасолевые застолья; на пробковых стенах мелькают барометры, часы с маятником, ходики с кукушкой, книжные полки, энциклопедии; собаки попрошайничают у столов, наглые коты расселись на подоконниках. В ноздрях щекочет от запаха подливы, трупного жаркого, отварных мощей, рагу из покойника, котлет многоразового употребления, слышатся звон вилок, взрывы отрыжек, слоновье сморкание, «чин-чин», «твою мать!», «не хочешь — не ешь!», воззвания к лишенным аппетита Кориннам, к Томазо, разложившим локти на столе, к неряхам Серджо, додекакофония сгребаемой со стола посуды под аккомпанемент объявлений по радио о принятых мерах и рискованных действиях «Интера», а также последнего шлягера «Дурандурани» — английской группы, знаменитой на весь материк Именноздесь.

Так Волчонок подходит к дому, где живет семейство Кролика. Отец приятеля виден из окна в оправе кресла — этакий Будда в трусах и мушином ореоле. Сейчас он стреляет дистанционным управлением в экран неугомонного телевизора.

— Мне Кролик нужен, — требует Волчонок.

— Да? А зачем? — вопрошает Будда.

Будь на месте Волчонка учитель Лучо, он бы ответил, что целые поколения философов не сумели объяснить, зачем нужен человек, но Волчонок не мудрствует:

— Мы идем на матч…

Будда явно против такого похода, но, к счастью, вселенная рекламы и средств массовой информации вновь призывает его занять место у зенитного расчета, а Кролик, улучив момент, трусливо выглядывает из-за угла и шепчет:

— Тсс… я здесь… прошмыгнул потихоньку… бежим!

Итак, двое друзей, не считая мяча, с поистине детским азартом устремляются по улице, ведущей в царство Спортивных Сооружений. Бегут вдоль пустынных садов, закрытых заправочных станций, чьи насосы выглядят марсианами в опустевшем городе. Время от времени приятели с воинственными воплями кидают мяч: сегодня воскресенье, и им не угрожают ни полицейские, ни собаки — пожиратели мячей. Под ногами брильянтовая россыпь разбитого лобового стекла. Они проходят мимо и вдруг замечают на асфальте раздавленного кота, этакую кошачью отбивную.

Кролик, вскрикнув, отскакивает. Волчонок останавливается, смотрит.

— Видно, больной был. Коты никогда не попадают под машину, — комментирует он.

— Да уйди ты оттуда!

— Наверняка больной, стало быть, пробил его час, — упрямо повторяет Волчонок.

Но Кролик заткнул свои длинные уши и не хочет ни слышать, ни видеть. День для них уже утратил свою безмятежность. Так иногда бывает, поднимешь голову — и видишь, как ты одинок.

Всему наступает конец, думает Волчонок. Сменяется состав футбольных команд, сменяются таблички с фамилиями жильцов над дверями. Отцы седеют, матери красят волосы. Вот и Станлио умер.

Кролик, напротив, уверен, что все умирают понарошку.

— Да тебе-то откуда знать? — возражает Волчонок.

— А ты умирал?

— Нет.

— Откуда ж тебе знать?

Но Волчонка это не убеждает. Они усаживаются на краю тротуара и начинают наблюдать за одиноким мойщиком машин. Пробегающий мимо пес породы дворняга-бедолага останавливается, смотрит на них. Стороны сердечно обмениваются зевками. Пес начинает чесать голову — эпидермис разлетается во все стороны. Кролик в свою очередь предается любимому занятию — ковыряет в носу. Волчонок в который уж раз потрясен изобилием кварца, сланца и смолы, извлеченных из носовых залежей друга. Сравнивая их со своими скромными трофеями, он мучится комплексом неполноценности.

«Господин учитель Лучо, — хотел бы спросить он, — Кролик — сын коммерсанта, он богаче меня, может, потому у него в носу столько сокровищ?»

«Нет, — объяснил бы Лучо Ящерица, — все наоборот: носы богачей совершенно бесплодны, им даже не надо засовывать палец в нос, там все равно пусто и гладко, как на изнанке паласа. Только у бедных и аденоидных такие залежи, а Кролик как раз относится к последней категории, вот и добывает свои сталактиты. Не переживай зря, ты не хуже».

Хорошо бы! А между тем Кролик извлек из ноздри потрясающе зеленое инородное тело. Волчонок все еще пытается разрешить загадку кошачьей драмы:

— Может, он покончил жизнь самоубийством? Взял да и бросился под машину?

— Почему?

— Потому что был стар и болен.

На расстоянии трех километров от мальчишек, там, наверху, Лучо Ящерица отрицательно трясет головой.

— Не хочу я больше об этом говорить, — заявляет Кролик, хватает мяч и бежит вперед.

По дороге им попадается хмырь, который, сочтя их мелюзгой, решает не марать об них руки. Попадается тип, разговаривающий сам с собой. Попадаются собаки: лыстерьер, глупохаунд, грязеншнауцер, пшик-тцу. Попадается синьор с кокером, ребята притворяются, что упустили мяч, хотят проверить, клюнет ли придурок.

Придурок клюет: несколько раз неловко пинает мяч, затем, запыхавшийся и самодовольный, посылает мальчишкам худосочную подачу.

— Это сильнее их, — комментирует Волчонок.

Друзья приближаются к стадиону футбольного клуба «Жизнь за родину». Футболисты в красных с желтой полосой майках проводят разминку. Мы уже видели их сверху. Но Леоне нет, нет и его мопеда среди всех боевых коней на автомобильной стоянке, нет велосипеда Лючии, подружки Леоне, той самой, с черными ничего-не-вижу-вокруг-так-ты-мне-нравишься волосами, тайной, как секрет Полишинеля, любви семнадцати мальчишек, в том числе и Волчонка.

— Почему Леоне нет?

— Не приехал. Сам не понимаю, в чем дело, такого с ним еще не бывало, — удивляется тренер по кличке Лис, по профессии парикмахер.

— И Розы нет, — добавляет с плотоядной улыбочкой Кролик.

Ребята устраиваются на ступеньках, над ними влюбленная парочка целуется взасос, она смотрит на поле левым глазом, он — правым.

Волчонку тоскливо, он даже ничего не выкрикивает, когда появляется арбитр.

Эх, быть бы Лючией, тогда б он знал, куда запропастился Леоне Весельчак!

Солнце без видимых усилий переместилось и сейчас палит стены Башни номер Три, а Башня номер Четыре, где на шестидесяти квадратных метрах проживают мать и сестра Лючии Стрекозы, остается в тени. Сама Лючия с котом и выселенным дружком обитает в мансарде неподалеку от места работы (она служит на фабрике). Матери не нравится, что она живет отдельно, не нравится ее дружок Леоне, не нравится этот тихий полдень, не нравится спокойный взгляд дочери, забежавшей ее навестить.

— Ты сегодня без Леоне? — смиренно подает она реплику из кресла, с которым сроднилась за последние лет десять.

Розы на обивке и цветочки на халате образуют единый орнамент. Здесь же другая дочь, Лючинда, слушая «Дурандурани», чертит шестиугольники. Ей четырнадцать лет, она девственна, но скрывает это. Ей приписывают флирт с неким Гаэтано, ударником.

— Лючия, — увещевает мать, — ты хочешь жить своим умом. У дяди была для тебя работа, так нет, ты ввязалась в политику. Ты участвуешь в захвате чужих домов. Посмотри на сестру, она спокойнее тебя. Ты сама себе испортила жизнь, Лючия. Ну почему ты вечно сидишь на полу, словно не существует стульев, настанет день, и у тебя тоже будут отекать ноги. Лючия, ты не скопила ни лиры, не дай Бог, что-нибудь случится. А дружок у тебя просто ненормальный, Лючия. Почему он такой веселый? Почему? С чего ему веселиться?

Это правда, думает Лючия и улыбается. Леоне всегда весел, вызывающе весел.

Мама Стрекоза ничего не понимает. Она не желает видеть мир, сидит, опустив голову, и вышивает круглые салфеточки. В доме все что ни на есть стоит на салфеточках. Она и сама бы принимала гостей, стоя на круглой салфетке-подмамке, да только не любит стоять. Их дом был когда-то добропорядочным, но муж умер от дурной болезни (как будто бывают хорошие болезни!). Теперь одна дочь чересчур независима, другая меломанка. Ни та, ни другая не слушают мать. В церкви всегда одни и те же лица. Она мечтала когда-нибудь достать для Лючии из большого шкафа в глубине комнаты Большой Столовый Сервиз, белый с розовой каемочкой, — Традиционную реликвию благопристойных свадеб с конфетами, кисейными белыми розанами, тетушками в шляпках берсальеров, сахарными шариками и всем прочим. Время от времени мать все еще протирает пыль с того изысканного сервиза. В нем больше двухсот предметов: супницы, салатницы, сырницы, чаши для святой воды, сервировочные блюда, обширные, словно пляжи, расписные подставки для тортов, где под каждым съеденным куском обнаруживается фрагмент живописного шедевра, солонки и перечницы, приборы для мяса, рыбы, десерта, улиток, для разрезания хурмы. Для кого все это? Кто будет этим пользоваться, хотя пользоваться надо как можно реже, такие вещи держат под замком. Боже мой, Лючия, ну кто ест гамбургеры руками! Лючия не выйдет замуж. У Лючии в доме никогда не будет соусника для майонеза, да и самого майонеза тоже. Она кончит тем, что в незаконно занятых домах без отопления будет есть на бумажных тарелках в компании этих типов — «потерянного поколения». Лючия, твой дядя — владелец агентства по надзору. Твой кузен такой серьезный, у него Фиат-черепаха, ты его когда-нибудь видела веселым? Твой отец…

Лючия смотрит в окно и слушает материнские укоры под аккомпанемент сестриного рока. В голосе матери слышатся слезливые нотки. Лючия подходит и обнимает ее.

— Сожалею, мама, но я не могу стать другой. Это единственное мое достоинство.

— Ничего себе достоинство! С бумажными-то тарелками? Бедная Лючия, ведь тебя все так любят. Если б только… если б ты была хоть немного…

Лючинда — прическа «конский хвост» — кладет левую руку на гриф воображаемой гитары, а правой перебирает струны, играя перед стотысячной толпой обезумевших Гаэтано.

Стенные часы бьют семь. Где же Леоне?

В семь в клинике время ужина, уже почти ночь. Ли Дракон стоит на кровати, закрыв глаза. Он — тень и скользит в морскую пучину. Сюда погрузилось все, что произошло за день, и сейчас он это исследует, как обломки давным-давно затонувшего корабля. Отсюда ничего не видно: ни света лампочки, ни белизны простынь и халатов, ни лиц соседей по палате. Ли беспокойно переступает с ноги на ногу. Дежурный санитар настороженно наблюдает за ним. Когда он так долго пребывает в неподвижности — жди буйства. Бородатый парень на соседней койке заунывно поет. Другой разглагольствует о деяниях папы Джованни. Третий не спеша занимается онанизмом, наблюдая за результатами с вдумчивостью ученого, проводящего эксперимент. Входит Рокко Сторож, старший санитар. С отвращением взирает на происходящее.

— Оставим его в покое?

— Оставим. Но глаз не спускать с Ли.

В половине восьмого появляется врач, он только что со своей второй женой посетил перворазрядный кинотеатр и теперь источает вокруг благоухание лосьона после бритья и флюиды здоровой психики.

— Как дела?

— Ли подозрительно спокоен, — докладывает Рокко Овчарка. — Недолго и до беды.

Врач подходит к Ли. Вся рука Дракона в гематомах от внутривенных инъекций. Такие дозы слона свалят, а ему хоть бы хны. В моменты кризиса его словно сжигает внутренний огонь. В этом состоянии Ли чаем не успокоишь, так что, дорогие коллеги из «Демократа», изучайте его скорей, предупреждаю: долго он не выдержит.

— Как дела?

Ли открывает глаза и улыбается.

— Время подкрепиться, Ли, как думаешь?

Внезапно вспыхивает верхний свет. Ли, ни на кого не глядя, слезает с кровати и шагает по длинному коридору. Мгновение — и он вскарабкался по стене на самое высокое окно.

— Ли, прекрати это! — кричит санитар.

Врач жестом останавливает санитара: дескать, не мешай. Наступил час, когда запах похлебки смешивается с запахом лекарств, больные обретают здоровую психику Святых котлет, приобщаются к привычному жевательному рефлексу, который нас объединяет, правда, режим у всех разный, надежды и противопоказания — тоже.

Ли, уцепившись рукой за край оконной рамы, повис, как обезьяна, и смотрит на город, расстилающийся у подножия клиники, старается узнать улицы, по которым ходил год назад. Но внутри города много городов, и они накладываются друг на друга; вот улица восемнадцатилетних поэтов с рюкзаком за плечами, а вот южные переулки, где он мечтал покончить с собой, броситься с откоса и лететь как на замедленной съемке, а вот высокие застывшие деревья — улица, казармы, кошмары во время воспаления легких, вон там, под красными башнями, в марте все полыхало, а погода была зимняя, рядом с магазином пылал манекен в подвенечном платье, мы побежали гасить и всё кричали: она наша, наша, потом стало смешно, и мы не знали, то ли смеяться, то ли глотать дым, то ли бежать, как в тот день в больнице, где в саду были такие ухоженные розы, я три раза сбегал, а теперь они думают, что усмирили меня битьем, темнотой и уколами лоботопраценекса.

— Ли, хватит, слезай! — командует врач, поглаживая в боковом кармане пять шариковых ручек, словно подчеркивая этим свою принадлежность к миру порядка.

Ли продолжает висеть и разражается слезами. Он всегда начинает плакать прежде, чем поймет причину слез. Подходят двое больных, у одного лягушачья улыбка, другой одобрительно показывает санитару на Ли, словно тот — фреска на потолке. Из другого отделения доносится вопль, затем — звон разбитого стекла. Ли вздрагивает.

— Позову остальных санитаров, — говорит Рокко.

— Погоди, — говорит врач и, закурив, смотрит на свисающее с окна тело.

Ли продолжает раскачиваться.

Много лет назад его худощавого друга с огромной львиной гривой звали Леоне. Оба без памяти были влюблены в Лючию. Сначала она отдавала предпочтение Ли: он ее заинтриговал своей таинственностью. Но потом веселость Леоне показалась ей еще более загадочной. Ли возненавидел Леоне и всю ночь думал, как его убить. А наутро проснулся и был счастлив этой любовью. С тех пор его считают сумасшедшим. Под портиками университета в тот вечер было жутко холодно, шел дождь, и они смотрели сквозь стекло телефонной будки, переименованной в Фуникулер Алле, и пытались придумать закон, разрешающий всякому беспрепятственно входить в чужой дом, да чтобы никто этому не удивлялся, не говоря уже о возмущении. Свое творение они назвали Декретом Неприкосновенности Вторжения или Законом Синтропии Ночных Посещений. Можно бы жить и на улице, но холодно. Ох уж эти уязвимые революционизирующие гланды! Видел, как старые бородачи накрываются газетами и становятся похожи на завернутые в бумагу фигурки из Христовых яслей. Ты когда-нибудь мастерил Христовы ясли? Врешь!

Примчалась полиция. Явление в этом квартале нередкое. Потребовали документы. Ливиано по кличке Ли, знаем, знаем, специалист по китайской борьбе, сколько раз учинял драки, мы тебе так морду разукрасим, что глаза и впрямь станут косыми, как у китайца. Попробуйте, в мечтах всегда бьешь сразу, а Леоне стал удерживать, Лючия кричала, иначе это кончиться не могло, Ли, потому что ты, Ли, слишком многое считаешь несправедливостью, а жизнь вообще сплошная несправедливость, спускайся, Ли, давай спускайся, нет, в мечтах все происходит незамедлительно, а в реальной жизни вечно затягивается, зачем же тогда мечтать, зачем это жжение внутри, зачем вслушиваться в то, что рассказывают поношенные вещи, почерневшие от времени предметы, люди пробежали по рельсам, поезд взорвался, а они будто извиняются: отправьте нас, пожалуйста, домой, а у самих в руках обгоревшие чемоданы и носы так смешно расквашены… Ли, не геройствуй, возвращайся домой вместе с нами, спускайся.

— Слезай, Ли, черт тебя побери, а то польем ледяной водой из шланга!

Вы не вернетесь домой, друзья. Вас ждут их решетки, их тюрьмы особого назначения, их оружие, их банки за черными стеклами, грязища, ничего похожего на жизнь, разве это жизнь, кому пришло в голову, что нужно спасать ее любой ценой?

— Зовите всех санитаров!

Мне остается лишь одно, учитель, достоинство — не бог весть что, но все же довольно, чтоб заставить их потупиться, нет, учитель, не обнаружил я на этом пути кротости, о которой ты проповедовал. Кто заступится теперь за оскорбленных, беззащитных, вы командуете запуганным солдатом, осмеиваете и зачеркиваете чужую боль, свиньи, подонки, убийцы, цинично рассуждаете о реализме, оправдываете собственный эгоизм здравым смыслом, возмущаетесь чужими преступлениями, а сами их ежедневно и тщательно готовите, да еще Бога благодарите за то, что не испытываете раскаяния, убивая, но я-то чувствую, и потому путь мой во тьме, я — ладно, а Леоне за что, вы не имели права, и Лючию не троньте, разве вы не видите трещину в стене, рисунки в пыли, все это нестерпимо, Господи, где ты, Господи, нельзя же так убивать человека, ведь теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Слезай, Ли, свинья поганая, стрелять будем!

И Ли, рыдая, слез, он понял, что его мучило сегодня и прошлой ночью, спустился и, обливаясь слезами, лег в постель. Он даже не ощутил боли от укола, вся боль мира — ничто в сравнении с той, которую он испытывает: ведь именно сейчас, в данный момент друг Ли мертв, его убили.

СоОружение «Бессико», где живут породистые квартиросъемщики, расположено в конце пологого подъема одноименной улицы и отделено от мира высокой оградой с щитком домофона; аллея, окаймленная орешником, ведет от ворот через холеный сад к фундаментальным гаражам.

Пятиэтажное строение снабжено стальными водопроводными трубами и облицовано светлыми, без единого пятнышка плитами. СоОружение напоминает не то туалет, не то форт Аламо, а больше всего — атомное убежище. Сюда и направляются полицейские «пантеры», в одной из которых — комиссар Порцио, красавец мужчина, несмотря на буйную растительность в носу. За рулем опытный водитель Манкузо; комиссар, сосредоточась на конкретной мысли (какой — узнаем потом), появляется на сцене, уже заполненной персонажами.

На переднем плане, в центре лужайки, распростерся ничком юноша с длинной огненно-рыжей гривой; череп его пробит ружейной пулей. Оперативная группа производит замеры. Фотограф в спортивной куртке лениво отщелкивает кадры. Тут же репортер (примелькавшаяся физиономия) в оранжевом жилете, с блокнотом, полученным в подарок на конференции по электронике. Эту сцену созерцают примерно сорок пар свидетельских глаз. Перечислим наиболее значительные (сверху вниз). С пятого этажа свесились компаньоны «Видеостар» — фирмы с крайне неопределенными социальной направленностью, источниками капиталовложений и результатами кинематографической продукции. Шесть глаз сонно щурятся: они привыкли к искусственному освещению.

Четвертый этаж: синьора Варци, владелица магазинов готовой одежды; чрезвычайное событие застало ее в разгар повседневной реставрационной деятельности: на одной половине лица — освежающая огуречная маска, на другой — чуть-чуть тронутые тушью ресницы. Она имеет некоторое сходство с Бетт Дэвис в молодости (уточнение касательно возраста, как правило, вносит сама синьора) и взирает на сцену одним глазом, второй — с той стороны, где маска, — прикрыт тампоном.

Третий этаж: Лемур, директор банка в громадных очках, не хочет, чтобы его видели, ни во что не вмешивается, не подает признаков жизни и при появлении комиссара скрывается.

Второй этаж: происходящее отражается в зеркальных очках Паоло Летучей Мыши, усатого фотографа, запечатлевающего ночную жизнь города. Ослепляя радужным халатом, он лучезарно улыбается (в его кругу принято источать обаяние на публике) и спрашивает, высунув голову, у синьоры Варци:

— Что происходит?

— В саду убитый!

— О-ля-ля! — И фотограф идет досыпать.

В другом окне второго этажа — синьор Эдгардо Клещ, коммерсант, и его семейство — жена, сын и собака демонстрируют в соответствующем ракурсе свои пухлые ягодицы, все четверо крайне взволнованны. Эдгардо — поскольку боится любых представителей власти (уличных регулировщиков, полицейских, приходских священников, кассиров), жена — потому что страдает нервным расстройством и не переносит шума, выстрел вызвал у нее приступ тахикардии, сто тридцать ударов в минуту; сын — оттого что в подобных обстоятельствах ему вечно достается, пес — так как после сына является вторым на очереди. Спускаемся на первый этаж — перед нами Пьерина Дикообразина, привратница, и ее сын Персифаль Федерико, член спортивного клуба «Сильных, Красивых, Неуязвимых», в данный момент следователи не отрывают от них бдительного взора. Пьерину переднике извлекли из ее «командного пункта» по обслуживанию всех систем СоОружения, где она варила кофе. Федерú застали за бритьем, он все еще благоухает ментоловым лосьоном.

И последним по порядку, но не по значимости со второго этажа спрыгивает вооруженный пистолетами Рэмбо Три, известный бизнесмен, достойнейший кавалер Сандри. Он одновременно курит, изрыгает проклятия, командует, яростно перекрывая все голоса, и глядит на труп так, словно собирается испепелить его. Ему с двух сторон вторят сыновья — Рэмбо Четыре и Рэмбо Пять. Посреди сцены стоит задумчивый комиссар Порцио, чьи достоинства и недостатки будут перечислены позже. Выстрел, заключает эксперт по баллистике, произведен с террасы СоОружения из крупнокалиберного охотничьего ружья. Комиссар осматривает сумку убитого со спортивными принадлежностями и напряженно размышляет. Раскроем секрет: его мучает пункт четвертый по вертикали — река в Эритрее из пяти букв. Дело в том, что комиссара оторвали от решения кроссворда. Мы вовсе не хотим сказать, что он не участвует в расследовании, — напротив. Но, несмотря на все усилия, река продолжает назойливо журчать в его мыслях.

— Будете обыскивать? — любопытствует репортер.

— Так точно, — отвечает комиссар.

— Откуда начнете?

— Сверху, по вертикали, все пять этажей. Фамилия убийцы начинается с буквы «эм». Он — негр.

Солнце поспешно садится, чтобы оправдать надежды тех, кто ждет заката в восемь. В это время Лучо Ящерица читает любимого поэта, Лючия не находит себе места от страха, Волчонок возвращается домой. А мертвого Леоне увозят на «скорой помощи». Леоне Весельчака, короля квартала.

Ритм первый. В город

На следующее утро Лучо Ящерица стремительно спускается на сорок метров внутри металлического ящика, скользящего на тросах, и выходит на солнце. Он идет так, словно лифт задал ему темп. Вокруг разнообразие природы. Перед самым домом его встречает тропическое море с пальмами, из воды ему машет рукой аппетитная подрумянившаяся красотка. Сразу за пальмами три луча освещают заросший сорняком пустырь; далее следует заснеженный пик, с вершины которого свалился чудом выживший Дед-Мороз и предлагает ему ликер, однако Лучо учтиво отказывается: до полудня ни капли спиртного. Отказывается он и от приглашения сесть за руль многочисленных автомобилей, как будто специально созданных для него, а в довершение всего игнорирует призыв юной леди в костюме для аэробики, уверяющей, что без кефира вам недоступно счастье мира. Короче говоря, Лучо шагает среди огромных рекламных щитов, светящихся цветных экранов, скрашивающих периферийную серость. Он приветствует франта, потягивающего напиток, обольстительницу на матрасе, похабника в трико эпически-муссолиниевского цвета — черного с белым. Внезапно учитель обнаруживает, что на всех щитах присутствует некое графическое изображение. Коварный художник-примитивист, специализирующийся на фаллосах, задумал осквернить этот сияющий мир. Одно изображение красуется на стакане франта, другое недвусмысленно нацелено прямо в улыбку обольстительницы, третье маячит за спиной жизнерадостного похабника; пресловутый график не пощадил (о ужас!) даже рекламу подгузников. Учитель в смущении рассматривает самый большой щит: длинную вереницу детишек самых разных национальностей заботливо укутали в комбинезончики и толстые шерстяные шарфы, напичкали термопротеином и бросили потеть в этой теплой одежде на все лето. Лучо внимательно разглядывает рекламу: неужто специалист по фаллосам обошел своим вниманием это свидетельство трогательной вселенской любви? Нет, вот он, фаллос в шарфике и шапочке, стоит рядом с последним ребятенком. Успокоенный учитель продолжает прогулку. На асфальте наметанным глазом он замечает городские цветы. Кроме уже знакомой нам герани здесь имеется ромашка-перископ, разрушительница дорожных покрытий, цикорий-парашютист, отважно забрасывающий свои семена в самые недоступные уголки, и, наконец, бензозаправочный одуванчик, произрастающий исключительно на станциях техобслуживания. Лучо Ящерица срывает его и наслаждается бензиновым ароматом. Затем он берет курс на юго-восток, к бару, где торгуют холодными и горячими напитками; это заведение (бар «Мексико») унаследовало вывеску от бывшего кафе, а то в свою очередь — от страны, названной в честь ее древнего населения.

В этот час в баре собралось много рыцарей, и среди них одна прекрасная дама, кассирша по имени Алиса. Она сидит за электронной кассой и на ее клавиатуре, словно на клавесине, разыгрывает бесчисленные вариации на тему потребления; под эту музыку звучит контральто Алисы:

— Тысяча четыреста… Спасибо, три тысячи лир… Будьте любезны, поищите двести лир… Сто тысяч… у меня, к сожалению, нет сдачи… До свиданья, синьор.

Здесь установлена и другая электронная аппаратура, на которой юные воины тренируют рефлексы, взрывая межпланетные корабли, готовясь отразить атаку врага, но в этот час космические траншеи пусты, ибо присутствующие рыцари все уже в преклонных летах.

Лучо Ящерица, войдя, приветствует компанию игроков за первым столиком; они пускают по кругу засаленные карты, швыряют их на стол, взывая к удаче, приходят в ярость, если кто-нибудь осмеливается нарушить гармонию укоренившегося ритуала. За вторым столиком посетитель замер в позе вождя апачей. За третьим двое обсуждают футбольный матч и противоречия империализма. Ящерица, элегантно раздвинув челюсти, здоровается с Алисой и решительно направляется к столику в углу, где выставлены кубки, памятные фотографии футболистов-триумфаторов, трофеи местных рыболовов, легендарные золотые карпы и фазаны, украшенные перьями, словно инка.

Здесь безмятежно устроились четверо представителей животного мира. У стены Джулио Жираф вытянул в стратосферу длинную шею, завершающуюся лицом, не лишенным выразительности, и сигарой. Шея выступает из воротничка голубой, безупречно чистой рубашки с галстуком, костюм тоже голубой, фирмы Чимабуэ, на совесть подреставрированный, хотя блеск на локтях выдает его почтенный возраст. Жираф одет так, чтобы не причинять никому хлопот; он живет один, и в случае смерти его не придется переодевать. Всегда готовый к траурной церемонии, он даже спит в галстуке. В данный момент его связывает с жизнью лишь угол в девяносто градусов.

Элио Слон, огромная туша, в прошлом многоопытный мясник, в результате общения с углеводами отлично знает все компоненты, составляющие наше бренное тело; к примеру, красные волокна мышц, хорошо просматривающиеся у зарезанных коров и солдат и производящие значительно меньшее впечатление, когда внезапно предстают нашему взору во время дорожных происшествий или в ростбифах, внушительно выпирают из-под кожи, хотя мы и состоим в основном из воды, точнее, из жидкостей, в случае со Слоном — из вина.

Элио Слон представляет собой, по сути, свыше ста тридцати килограммов первосортного мяса; в центре физиономии у него устройство, автоматически включающееся всякий раз, как только уровень жидкости достигает предела. Устройство именуется Носом и в данную минуту пламенеет, как тропический фрукт.

Рядом с ним Тарквинио Крот, у него тоже имеется выражение лица, но оно отделено от мира двумя круглыми черными стеклами в оправе, опирающейся на уши (маленькие, круглые, волосатые). Его лапищи от природы приспособлены к различного рода строительной деятельности (Тарквинио и в самом деле долгое время работал каменщиком), но совершенно не годятся для того, чтобы, скажем, сложить газету: этого он достигает лишь с большим ущербом для оной и не без помощи ругательств, легко образующихся в результате сочетаний имен из катехизиса с общеупотребительными оборотами. Почти полная слепота не мешает ему наслаждаться солнцем, выигрывать в карты и наблюдать за космическими кораблями (ему посчастливилось увидеть огромное разнообразие межпланетных экипажей — от твердых до студенистых).

Четвертое животное, которому в нашем повествовании уделено больше места, чем остальным, — Артуро Рак. У раков, как известно, потерянная в сражении клешня отрастает вновь. Нечто подобное случилось с Артуро на заводе, когда взбунтовавшийся немецкий станок отхватил ему руку по локоть.

Сначала инцидент назвали «производственной травмой», потом на несколько лет его возвели в разряд «преступления эксплуататорского капитала», затем низвели до уровня «неизбежных издержек переходного периода» и наконец заклеймили как «срыв производственного ритма». После многочисленных жалоб, до которых, впрочем, никому не было дела, Рак все же выудил из этой истории пенсию да жесткий алюминиевый протез, купленный за счет заводских приятелей и служащий преимущественно для украшения, правда, вместе с другой рукой он годится для воспроизведения широко распространенных жестов, а сам по себе — как предмет для стучания по железу против сглаза. К тому же новой клешней Рак держит сигарету, пристроив ее между двумя алюминиевыми пальцами, и докуривает ее до упора, не рискуя обжечься. Рак пользуется протезом и для замедленного вытаскивания и открывания кошелька, чем приводит очередь в неописуемую ярость и разжигает человеконенавистнические инстинкты, в которых любой добропорядочный гражданин раскаивается, как только подходит к окошечку.

Лучо решительно направляется к четверке своих друзей — а как еще назовешь людей, готовых прервать приятную беседу на темы футбола или «а вот в наше время» ради излюбленных аргументов Лучо: бактерий, завершающего начала и морали? Однако в этот раз он не обнаруживает у них на лицах привычной понимающей улыбки, его встречают унынием, растерянностью, недоумением. В чем дело?

— Читай газету! — говорит Слон.

«Демократ» лежит на прилавке с мороженым, раскрытый на соответствующей полосе, так что каждый всего за шестьсот пятьдесят лир может приобщиться к истине с позволения поганых газетных магнатов и лживых писак, расплодившихся в послевоенные годы. Между объявлениями о распродаже мехов и перевернувшемся мотоцикле здесь помещен маленький снимок Леоне с тремя сестрами, сделанный в фотоавтомате близ станции метро.

УБИТ НАПОВАЛ РУЖЕЙНЫМ ВЫСТРЕЛОМ

Вчера после шести вечера в саду дома № 21 по виа Бессико привратница обнаружила труп двадцатилетнего Леоне Льва. Как явствует из первых свидетельских показаний…

ПРИВРАТНИЦА

— Я выскочила, когда услышала «Бум!» или «Трах!» — точно не помню. Увидела этого беднягу с простреленной головой. Господи, какой ужас, что за проклятая у меня работа, подумала я, он был еще жив, дрыгал ногами, ну точь-в-точь как собака, которую как-то переехало машиной: она внезапно выскочила из кустов, а водитель не заметил, в общем, то же самое было — не то «Бум!», не то «Трах!».

— А вы не посмотрели наверх, не обратили внимания, откуда стреляли?

— Ничего я не знаю, ведь, когда грохнул выстрел, все бросились к окнам, знаю только, что в нашем доме сроду ничего такого не бывало, я уж двадцать лет здесь привратницей, ни единой кражи, разве что однажды пытались взломать гараж, так сигнализация сработала, у нас везде установлена немецкая сигнализация, у нас жильцы уважаемые, почтенных профессий, с положением в обществе, ума не приложу, отчего этот парень погиб именно здесь, ну и должность у меня, не позавидуешь, ну, побежала домой, звать Федерико, Федерико — мой сын, муж у меня в больнице с артритом, я одна, астмой мучаюсь, ну вот, я и говорю Федери: в саду парня какого-то убили, а он: да ну, наркоман, наверно, сам оклемается, увидишь, они иногда прячутся здесь, в кустах, утром мы шприцы находим, но я говорю: нет, Федери, у него прострелена голова, не слышал, что ли, выстрела, вызови полицию, говорю я ему, но он упрямый как осел, твердит свое: да наркоман он, сам встанет, пришлось мне вызывать полицию. Господи, ничего подобного за двадцать лет, я уже два часа кровь отмываю, никак не отходит, должно, навеки останется, бедный парень. Господи, что будет с его матерью!..

ОТ РЕДАКЦИИ

Убитый к уголовной ответственности не привлекался. Расследование поручено комиссару Порцио. Первоначальные гипотезы следствия: пострадавший пробрался в сад с целью ограбления, его заметил кто-нибудь из жильцов, и реакция была излишне эмоциональной, возможно также, имело место сведение счетов в преступной среде наркоманов. Полиция сделала обыск в нескольких квартирах. Судя по всему, выстрел был произведен из крупнокалиберного охотничьего ружья с террасы, более точными сведениями пока не располагаем. Один из самых респектабельных кварталов города пребывает в состоянии шока. В прошлом месяце у проживающей здесь синьоры двое молодчиков на мотоцикле вырвали сумочку, при этом толкнули женщину так, что она упала. «Мы потеряли покой», — сказала синьора, пожелавшая остаться неизвестной.

САНДРИ

— Жена хочет остаться неизвестной, а я — нет. Заявляю: у меня дома имеется официально зарегистрированное ружье и шесть пистолетов. На этот раз я за оружие не брался и не утверждаю, что тот, кто стрелял, поступил правильно, но если они думают, что могут безнаказанно входить в наш дом, в наш сад…

— Кто?

— Прошу не перебивать! Если они думают, что могут бить стекла наших машин (шесть раз за прошлый год, шесть!), пачкать лозунгами стены, колоться в саду, вырывать сумочки, грабить, угрожать оружием, то они ошибаются: те времена прошли, люди научились защищаться, и пусть не думают…

— Кто?

— Мы хотим покоя, мы вложили двадцать миллионов в сигнализацию, чтобы входили сюда только жильцы, у меня два сына в возрасте убитого, но с ними такое не может случиться, лучше я сам всажу им пулю в лоб, чтобы запомнили раз и навсегда. Не так ли, комиссар?

— В нашей стране правосудие не вершат в одиночку, — сказал комиссар, а про себя подумал: впрочем, его не вершат ни в одиночку, ни сообща.

Неудовлетворенный Сандри приблизился к Хамелеону и прошептал ему на ухо:

— Такие типы всегда находят заслуженную смерть! Но этого прошу не писать!..

— Вы знали убитого?

Я знал, думает Лучо Ящерица, это Леоне Весельчак, самый славный среди моих учеников. Не образцово-показательное чудовище — нет, самозабвенный осквернитель парт, заядлый прогульщик, особенно по весне, но смышленый и любознательный. Буквально впитывал мои бактериологические теории. Помню, во время опроса он умудрялся с дьявольской ловкостью перевести разговор с Пьемонта времен Кардуччи на повадки серн. Прекрасный почерк, но попадались грамматические ошибки. Питал пристрастие к сослагательному наклонению, но не всегда умел из него выпутаться.

— Жених Лючии, — вздохнула Алиса.

— Идеи у него правильные, немного экстремистские, но правильные, — заметил Рак.

— А какой нападающий, какие ноги! — добавил Слон.

— Убить такого человека! Ну и нравы! — возмутился Крот. — Шифиусу далеко до нас, а ведь он считается самой жестокой планетой во всей галактике.

Безутешный Жираф только головой качал, метр — направо, метр — налево. Лучо не слушал их. Месяцами рассуждал он о смерти, о завершающем начале, рассуждал в одиночестве, если не считать последнего его ученика — кенара. А в итоге смерть настигла не его, а Леоне Весельчака.

Funere mersit acerbo, безвременно почил юноша, на которого богам, как видно, наплевать. Вот так-то, господин учитель. Рок, Судьба, Всевышний, парки — что они все, спятили?!

— Кто со мной? — решительно спрашивает Лучо.

— Куда? — тоном инквизитора осведомляется Слон.

— На виа Бессико.

— Зачем? — продолжает допрос инквизитор Слон, который терпеть не может расплывчатости.

— Надо расспросить, как это произошло. Надо же что-то делать!

— Что делать? — с последовательностью инквизитора допытывается Слон, не терпящий расплывчатости.

— Я должен, должен, должен узнать, — твердит Лучо (по его срывающемуся голосу друзья, должно быть, уже поняли, что в горле у него ком).

— Я пойду, — вызывается Рак и поднимает клешню, словно присягая на верность.

В подвале Башни номер Три верная Вела уже бьет копытом. Вела — это велосипед-двадцатилетка. Она дрожит, заслыша шаги хозяина. Лучо с непривычной энергией ставит ногу в стремя.

— Куда поедем? — не терпится Веле.

— На другой конец города.

— Ура!

— Помчим, как летит телеграмма и стих.

— Кто это сказал?

— Великий Маяковский, погиб в тридцать семь лет.

— Примерно как Коппи[1], — комментирует Вела.

— В путь!

— В путь!

У выезда из подвала их уже ждет Артуро, оседлавший свою боевую Аталу — дамский велосипед. Все четверо молниеносно скрываются из вида, спускаясь по отлогой улице.

Тем временем неразлучные Волчонок с Кроликом уже приближаются к виа Бессико. Волчонок обнаружил фотографию в газете и не поверил своим глазам. Он ожидал увидеть снимок Леоне в спортивной форме «Милана», а эта черно-белая фотография с подписью не может быть правдой, надо пойти и убедиться, что все это враки. Волчонок пересекает весь город. За ним трусит Кролик, он никогда не выходил за пределы своего квартала и теперь озирается вокруг, словно плывет в каноэ по Амазонке.

С высоты своего почти полутораметрового роста Волчонок общается с прохожими:

— Извините, как пройти на виа Бессико?

Каждый спрошенный считает своим долгом пуститься в пространные объяснения. А тем временем Кролик, стоя в сторонке, сучит ногами. Мальчишки топают уже два часа подряд.

— Остановись, пожалуйста, — умоляет Кролик, — я хочу пописать.

— Ну писай.

— Что, прямо здесь?

— А где же? Если хочешь — дуй в штаны!

(Скорость передвижения герильи задает не самый быстрый, а самый медленный боец: Волчонку волей-неволей приходится применить теорию Че Гевары.)

Кролик исчезает в зарослях мирт, окружающих столики открытой пиццерии «Марекьяро», и, не скупясь, орошает ее территорию. За этой операцией с интересом следит страж порядка на мотоцикле.

— Эй, ты!

Кролик спасается бегством, по пути полив еще метров пятьдесят.

— Хочу домой, — хнычет он, застегивая штаны. Волчонок сидит на мусорном ящике с видом конного полководца и не отвечает: он занят изучением карты города, которую изъял из отцовских залежей.

— Мы на площади Кадорны. Уже близко.

— Где написано, что это площадь Кадорны?

— Вон памятник, не видишь, что ли?

— Откуда ты знаешь, что это Кадорна?

— Сабля у него.

— Это не сабля, а трость.

— Тем, кто с тростью, памятников не ставят.

— Это не сабля.

— Пошел ты на фиг!

— И вовсе мы не на площади Кадорны.

— Нет, на площади.

— Да ты как будто знаешь, кто такой Кадорна!

— Конечно, он возглавил крупное отступление.

— Где это видано, чтоб памятники ставили тем, кто отступает?

— Он потом вернулся и победил.

— Не трепись!

— Говорю тебе: пошел в задницу!

— Я хочу домой!

— Вали, кто тебя держит!

— Я поеду на такси.

— Кишка тонка.

— Ничего не тонка.

— Ну давай, останови вон того.

— Он слишком гонит.

— Нашел отговорку!

— Да иди ты!..

— Сам иди!

— Вернемся домой…

— Трус, тебе на все наплевать! А я должен установить, кто убил Леоне.

— Почему ты, полиция на что?

— Полиция только улики собирает, а убийцу в конце концов ловит сыщик. Ну уж только если он увязнет в дерьме по уши, тогда врывается полиция и приходит ему на помощь.

— Да хватит заливать!

— А часто полиция в сговоре с убийцей.

— Это да.

— Ну так пошли!

— Нет, родители не разрешают мне одному болтаться по центру.

— Значит, ты не солдат, а дерьмо.

— Как это?

— У тебя вместо ног подставка с травой, как у игрушечных солдатиков. Ты сам двигаться не способен, тебя можно только переставлять с места на место. Опрокинут тебя — ты мертвый, скажут «бах» — ты вроде бы выстрелил.

— Врешь!

— Да посмотри на свои ноги, трус! Вон трава пробивается на подставке.

— Неправда, куда хочу, туда и хожу!

— Тогда пошли!

И они продолжают путь.

— Я знаю, кто убил его, — заявляет Кролик.

— Шагай, хватит языком молоть!

— Это «Ювентус», не иначе.

— Шагай, говорю, крольчатина!

— «Ювентус» не терпит, когда чужие футболисты хорошо играют. А Леоне здорово играл, и они пронюхали…

— Шагай!

— Подсадили туда киллера, и он с террасы ухлопал Леоне.

— Ерунда, Леоне сроду не бывал в этом квартале.

— Как же он там очутился?

— Выясним.

— А дальше что?

— Ничего, видишь, мы уже на месте?

Как раз в это время кавалер Сандри готовился переступить из тридцатиградусной утренней жары в кондиционированную прохладу своего свинцово-серого Фиата-кашалота.

— Чего вам здесь надо? — завопил он, увидев мальчишек у входа в СоОружение (кавалер не умел говорить на низких тонах).

Кролик со свойственной ему трусостью испарился в мгновение ока, так что ответ Волчонка во множественном числе прозвучал неубедительно:

— Посмотреть пришли.

Сандри пронзил его свирепым взглядом. Из привратницкой вышла Пьерина. К окнам приникли двадцать шесть любопытных глаз, значительно меньше, чем когда полиция осматривала труп, но намного больше среднестатистического дневного числа.

— Здесь убили Леоне? — напрямик спросил Волчонок.

— Тебе какое дело?

— А что, спросить нельзя?

Сандри подумал, что если он выйдет из машины и врежет этому наглецу, то даст пищу для всяких статей и статеек. Он завел своего кашалота, пожирателя бензина, и тот взревел в полном созвучии с яростью хозяина.

Проклятие, подумал Сандри, теперь все, кому не лень, будут сюда таскаться. Он нажал на газ: Фиат с оглушительными выхлопами и пронзительным свистом шин рванул с места.

Метла в руках у Пьерины была не свидетельством агрессивных намерений, а просто атрибутом профессии.

— Где это случилось? — обратился Волчонок к привратнице.

— Детям рано про такое говорить, — вздохнула Дикообразина. — Иди-ка ты, малыш, своей дорогой…

К ее удивлению, Волчонок достал записную книжку и карандаш.

— Где вы в тот момент находились?

— Что за шутки! Я на днях все уже рассказала комиссару. — У Пьерины перехватывает дыхание. — Ступай отсюда подобру-поздорову. Эй, Федери, поди-ка сюда!

— Сколько выстрелов вы слышали?

На зов выходит Федерико, сознавая всю ответственность новой роли — вышибать отсюда любопытствующих.

— Ну-ка, пацан, отвали!

— Пошел ты! — Волчонку сегодня уже в двадцать первый раз приходится повторять подобные напутствия.

— Считаю до трех, — предупреждает склонный к математике Федерико.

Волчонок издает громкий, как рев моторов «Конкорда» при взлете, непристойный звук и тут же в ответ на справедливую реакцию могучего Федери бросается наутек. Хотя они в разных весовых категориях, Волчонку удается развить скорость, позволяющую оторваться от своего преследователя на двадцать метров и спрятаться на стоянке автомобилей. Он тяжело дышит.

— Пойду в «Демократ». Им наверняка все известно, — говорит Волчонок Кролику, но тут же обнаруживает, что приятеля и след простыл (какой-то таксист сжалился над ним, этим ничтожным трусом, и Кролик мчится домой и клянется, что никогда больше не покинет своей удобной норы ради всяких авантюр). — Тебе же хуже, — комментирует Волчонок.

На последнюю тысячу лир он покупает газету и отыскивает адрес редакции. Что-то ему подсказывает, что он на верном пути и добьется своего, ведь он же Человек, а не оловянный солдатик!

«Демократу» отведено почетное место в центре города — между Банком и Супермаркетом, — что в какой-то мере определило диапазон его интересов от Современного Менеджера до Обывателя (эти категории «Демократ» весьма авторитетно ввел в обиход в переосмысленном и смягченном виде). Помещение редакции представляет собой огромное пространство практически без стен: перегородками служат растения, кофейные автоматы и тому подобное, и над всем этим нависает сверкающий лампами потолок, своего рода символ творческого единства. В любой точке этого открытого пространства царит демократия, слышится урчание в животе главного редактора и зевки подчиненных, порицания и поощрения, в унисон стрекочут машинки простых секретарш и авторов передовиц. Только у директора отдельный кабинет, на последнем этаже. Шепотом поговаривают, что там выставлены в подлинниках Пикассо и Мантенья, снимки кинозвезд с автографами, набитые соломой головы министров и что время от времени там раздеваются четыре бывшие танцовщицы из «Безумной лошади».

Журналист Карло Хамелеон мчится по лабиринту третьего этажа; за перегородками вибрируют его коллеги — каждый в соответствии со своей компетенцией и полученным заданием.

Вот Международная Космическая жизнь: огромные карты мира и галактики, мини-секретарши затерялись среди высоченных пачек счетов от спецкоров, действующих на всех фронтах меблировки в стиле «Шератон», в джунглях китайских ресторанов, под обстрелом лангуст и креветок, на снежных полюсах постельного белья и в крайне недоступных такси.

Дальше простирается сектор Мод: десятки фотографий в человеческий рост взирают на вас с перегородок, редакторы с подплечниками и редакторши с металлическим блеском волос. Рядом несколько топорный по сравнению с соседями Спортивный отдел: редакторы — заядлые курильщики, все с брюшком, столы ломятся от календарей «Плейбоя» серии А и Б.

Затем Экономический отдел — сердце газеты, связанное телексом с великанами и пигмеями всемирного золотого фонда; говорят, сам Босс каждые три часа дает по телефону руководящие указания начальнику отдела. Ходят слухи, что сюда звонят принцы и эмиры, требуя репрессий и поощрений. Здесь журналистика будущего закаляется, играя в морской бой с компьютером.

Карло Хамелеон минует отделы Летнего Отдыха, Тестов, Развлекательных Приложений, Детей Политических Деятелей на Курорте, Анонимных Звонков, Бинго, Графики, Мореплавания, мчится мимо туалетов, бара, отделов Продажи, Расширенного Маркетинга, Зрелищ, откуда доносятся всхлипы Дурандурани, мимо автоматов с холодными и горячими напитками, сектора Въедливой Сатиры и Язвительных Карикатур, отдела Непокладистых Журналистов, отличительная черта которого — обширные кресла, далее следуют офисы Главного Загребали, специалиста по академической гребле, и Главного Погребалы, специалиста по некрологам, Начальника Службы Начальников Служб, и наконец Карло по прозвищу Немечек, единственный рядовой в табели о рангах «Демократа», добирается до отдела Судебной Хроники. Здесь когда-то была сконцентрирована бурная интеллектуальная жизнь газеты, а теперь тишь да гладь: фотографии парусников, приобретенных на средства спонсоров, пришли на смену прежде украшавшим перегородки и смертельно наскучившим сообщениям о кровавых репрессиях.

Протиснувшись между двумя Развенчанными Демократами, углубившимися в исследование вопроса, сколько скрепок можно разогнуть за час, Карло попадает в логово Главного Тормозилы. Тот сидит за почти пустым столом: ничего, кроме пишущей машинки, телевизора, горы подарочных еженедельников, упаковки «Вапоруба» (от гриппа), «Валиума» (от сердечной недостаточности), бутылки виски, словаря синонимов, кубка «Золотой Тормоз Сен-Венсан» и гранитного куба, на котором скрещены шариковые ручки. Тормозила, без пиджака, вдумчиво пытается проникнуть в тайну скоросшивателя. При появлении Карло он весь засветился здравым смыслом и зевнул. Внимательно посмотрел на оранжевый жилет Хамелеона, на его бритую голову и раздельно произнес:

— Поосторожнее с тем убийством на виа Бессико.

Тормозила потрясающе лапидарен (он отличался этим еще в бытность репортером), Хамелеону до него далеко, поэтому он спрашивает:

— В каком смысле?

— Об этом и так слишком много болтают. В трактовке данной темы есть два способа: правильный и ошибочный.

Наступает примерно тридцатисекундная пауза. Где-то вдалеке машинка «Оливетти» отбивает критическую статью в ритме фламенко.

— Ошибочно — разводить литературщину, правильно — придерживаться здравого смысла.

Хамелеон кивнул, но не понял ни бельмеса.

— Здравый смысл подсказывает, что главное не «почему» его убили, а «почему» он оказался там. Не только «за что» стреляли, но и «в кого». Что заставило «молодого» человека вторгнуться в чужой сад и на кого ложится «ответственность» за это? И какова в подобной ситуации роль «журналиста»? — (Все слова в кавычках сопровождаются повышением голоса на полтона и жестом, каким обычно тянут за уши пса.) — И последний вопрос: не связано ли данное событие с идеологическим разгулом последних лет? Разве к «этому» стремится наш народ? — Главный Тормозила на минуту умолкает, как всегда в тех случаях, когда ему самому не вполне ясен смысл сказанного. — Словом, мне не нужно «нытья», мне надо знать, в чем пороки «общества», толкающего молодого человека бесцеремонно вторгаться в «привилегированный» дом.

— Пожалуй, — подхватывает Хамелеон, — эту мысль можно развить: какие общественные пороки вынуждают человека стрелять из окон.

— Вот именно, — одобряет Тормозила, — очень разумно. Город в отчаянии от насилия. Насилие рождает насилие. Каким образом можно довести человека до того, что он «теряет над собой контроль» и хватается за ружье? — (Долгая пауза.) — Я вам объясню. Парень, видимо, охотился за наркотиками или был вором. В таком случае что такое наш город? «Клоака»?! Мы, значит, должны жить в постоянном напряжении и все время держать палец на спусковом крючке? Или — еще хуже — снова развернуть старую дискуссию об «отверженных»?

— Нет! — воскликнул Хамелеон.

— Вот именно. Мы заявляем, что не позволим бациллам бандитизма заразить «здоровый» город, а смерть — что ж, люди везде умирают, каждый день. Знаете ли вы, сколько из двух миллиардов угрей доплывают из Саргассова моря после нереста?

— Сто тысяч?

— Сразу видно, что опыта у вас еще маловато. Три! Только три, поняли? Вопрос пропорций — один из основных вопросов в журналистике.

Молчание.

— Вы имеете представление, кем построено СоОружение «Бессико»?

— Имею…

— Ну вот! Так можно ли изображать этот дом как «преступное гнездо»? Хотите отбросить нас на десять лет назад, когда разные подонки в знак протеста бросали в это самое здание бильярдные шары и кирпичи? Думаете, я забыл?

— Но времена меняются.

— И газета меняется, — улыбнулся Тормозила. — Поскольку вы журналист «молодой» и «толковый», я уверен, вы сумеете осветить это событие с позиций здравого смысла, что от вас и требуется. В качестве поощрения поручаю вам серию интервью.

— В самом деле? — встрепенулся Карло. — О чем?

— Что пьют ВИПы? Вот список, сорок телефонов. Расспросите всех! И не сочиняйте! Меня на мякине не проведешь! Я сам через все это прошел, пока сел в это кресло.

Прошло два дня, уже два раза вставало солнце, и вот Лючия шагает по улице под руку с Розой. А миллиард китайцев тем временем спит. Две прошедшие ночи, казалось, никогда не кончатся, но жизнь берет свое: Лючия идет и разговаривает в мире, где нет Леоне. Ничто не изменилось. С тумбочки Леоне Лючия взяла голубой будильник, по сигналу которого они столько раз по утрам расставались, и переставила на свою. Время не оборвало свой бег ни на минуту. Вещи Леоне поместились в трех чемоданах. Их унесли. А любовь осталась, хотя такой, как была, она уже не будет и ничто не в силах утешить тебя. Даже теория завершающего начала, господин учитель. Даже то, что все тебя жалеют, ласково называют по имени, вкладывая в это некий особый смысл, и порой в полуденную жару это даже действует успокоительно, но в общем-то такая музыка годится лишь для стариков. Возле пиццерии на парапете резвится молодежь, ребята боксируют — то ли полушутя, то ли из подспудной злобы. Девушки сидят рядком, смеются, шепчутся, наклоняясь друг к другу, и тогда белокурые, рыжие, черные лохмы переплетаются, словно в каком-то ритуале. Лючия тоже запускает руку в свою немытую гриву, глядит на спутанные пышные волосы Розы. Да знаю, знаю, что красивая, ты вечно мне назло твердишь об этом. Леоне, ты меня слышишь?

— Славная девушка, глаза-то какие, хоть и заплаканные, — говорит Слон, когда подруги проходят мимо.

Алиса всхлипывает под звон своей кассы.

Лючия время от времени опускает голову, и Роза, заметив это, сжимает ее руку. Роза — натуральная блондинка, на ней красная майка и черная мини-юбка, длинные загорелые ноги оканчиваются тоненькими соблазнительными каблучками. Мужчины оборачиваются на нее, как подсолнухи тянутся к солнцу. Женщины поджимают губы: слишком яркая помада. Больше придраться им не к чему.

Подруги направляются к футбольному полю, их провожают растерянные взгляды: очень уж не вяжется печальное лицо Лючии с вызывающей походкой Розы.

Наконец Лючия останавливается поодаль от поля, а Роза подходит вплотную и опирается на ограду. При виде ее вся команда «Жизнь за родину» замирает, словно стоп-кадр на монтажном столике. Нога центрального нападающего остается висеть в воздухе. Правый крайний наклонился завязать шнурок на бутсах, но так и окаменел; эти Христовы ясли дополняют еще два парализованных защитника, массажист с отвисшей челюстью и вратарь, который, чувствуя предательскую выпуклость на трусах, поспешно одергивает майку.

— Лис на месте? — спрашивает Роза, одаривая двух защитников таким взглядом, что тем теперь неделю глаз не сомкнуть.

Лис, президент, мистер тренер, уже мчится вниз по ступенькам трибуны так, как не бегал со времен бомбежек.

— Вы ко мне, синьорина? — расплывается он в улыбке, сверкая золотым зубом и обещая взглядом все золото мира. Потом замечает Лючию и, смекнув, в чем дело, смущенно направляется ей навстречу.

Они садятся на ступеньки.

— Я хотела бы узнать, почему Леоне не участвовал в матче, — начинает Лючия. — Газета написала какой-то бред. Будто он вошел в СоОружение с преступными намерениями. Это наглая ложь, вы же знаете.

— Сукины дети, — добавляет Роза, любительница изысканных метафор.

Лис не знает, почему Леоне не пришел играть в тот день, ей-богу, нет, но голос у него дрожит. Леоне в жизни не пропустил ни одной встречи. Конечно, странно, что он оказался на другом краю города, в этом квартале… Ребята из команды — Лис, разумеется, всех опросил — говорят, что он дошел до стадиона и потом неизвестно почему повернул обратно. Никогда такого с ним не случалось. То же самое Лис заявил комиссару полиции, правда, он здесь и трех минут не пробыл. Леоне — талант. Он мог свободно пройти в подгруппу А. И к тому же весельчак. Однажды команда проиграла со счетом три — ноль, вратарь пропустил подряд три мяча, и мячи-то пустячные. В раздевалке после первого тайма все сидели как в воду опущенные, а вратарь и говорит: «Мяч скользкий какой-то, может, мне лучше перчатки надеть?» Так Леоне ему: «Ага, и пальто в придачу, да вали домой — вот это будет лучше!» Ребята чуть со смеху не лопнули. А другой раз…

— Пойдем расспросим ребят. — Лючия резко встает.

— Синьорина, если я могу быть чем-нибудь полезен…

Они выходят на поле. Пятнадцать вспотевших парней стараются сохранять серьезность и не слишком таращиться на Розины ноги; на вопросы отвечают в полном соответствии с версией тренера — у футболистов такой закон. Подруги удаляются. Роза оборачивается и пристально смотрит на центрального защитника Джаньони, тот каменеет, будто ему объявили о назначении в сборную страны. У выхода девушек догоняет длинноволосый взмокший коротышка защитник, близкий друг Леоне.

— Лючия, я хотел тебе кое-что сказать, — он говорит очень серьезно, не поднимая глаз, — может, пригодится. Неделю назад Лис за десять миллионов продал Леоне в другой клуб — «Шишка на ровном месте». А Леоне не раз его предупреждал: «Смотри, мистер, не вздумай продавать меня без моего согласия, я тебе не ветчина…» В тот день я узнал об этом и сказал Леоне… Наверно, не надо было говорить. Он так рассердился: «Черт возьми, какое свинство, даже не спросил!» — В глазах у защитника отчаяние. — Может, если б я ему не сказал, он бы вышел на поле… а я его расстроил… ведь он мечтал с нами выиграть чемпионат в этом году… в прошлом нам почти удалось… ему было плевать на престижные команды… ты его знаешь… он самый…

Лючия дружески похлопывает его по плечу. Роза только сочувственно смотрит — от ее прикосновений одни несчастья.

— Ты тут ни при чем, — заверяют его подруги.

— Нет, при чем. — И защитник убегает, переваливаясь как утка на своих кривых ногах.

— Что будем делать? — говорит Лючия.

— Я бы переспала с этим усатым. — Роза позволяет себе пошутить. — Или вот этого защитника бы утешила.

Лючия впервые за эти дни улыбается. Окрыленная успехом, Роза импровизирует сценарий фильма «Любовь на девяносто первой минуте». Центральный защитник Фернандо Джаньони — в роли невинной жертвы под душем, Роза Пинк — погубительница футболистов. Разыгрывается кульминационный эпизод с куском мыла, но тут сценарий прерывает Лис:

— Куда вас подбросить, я на машине.

Лючия сурово смотрит на него. Когда она так смотрит — никто не выдерживает. Лис бормочет что-то и ретируется.

— Надо восстановить весь путь Леоне в тот день, — говорит Лючия. — Отсюда и до «Бессико».

— Что ж, давай.

— С чего начнем?

— Постарайся вспомнить, может, он говорил, что собирается делать?

Два дня назад… Они сидели перед внушительным зданием универмага. Целовались в красноватом неоновом свете реклам большой распродажи. Он сказал: «Надо купить тебе что-нибудь к дню рождения. Не обессудь — денег мало, с тех пор как я без работы. Термит должен мне пятьдесят тысяч. На днях наведаюсь к нему, если не вернет — все усы повыдергаю».

— Знаешь что, пойдем-ка к Термиту.

Пока они удаляются, из Фиата-поросенка вылезает, обливаясь потом, субъект в оранжевом жилете с двумя блокнотами в руках.

Ли медленно идет по аллее к воротам. Голова кружится от всех лекарств, которыми его ночью напичкали. Он босиком (ботинки у него отняли), на нем брюки и куртка пижамно-табачного цвета. Он здоровается с пациентом по кличке Садовник, этот крестьянин потерял рассудок после смерти жены. Он уже много лет ухаживает за растениями в здешнем парке. Работает преимущественно ночью, когда выползают гусеницы и слышно, как они с хрустом пожирают листья. Мордочки у гусениц веселые, кукольные, с усиками и черной полумаской вокруг глаз. Муравьи защищают свое дерево от карабкающихся и прочих насекомых, пауки плетут паутину и плюются ядом, а вот мантис, кузнечик, страшный, как смертный грех, но ты не бойся, прислушайся, как шелестят листьями гусеницы, словно дождь сыплет в темноте. Довольно одной воды. Капля воды — и никаких лекарств. Хорошо здесь, а, китайчонок?

— Хорошо, Садовник. Одолжи-ка мне твой свитер.

Пьетро Секатор доволен. Для него это большая честь.

Однажды он пытался сбежать, потому что на клинику падала луна, и Ли в тот раз защитил его от побоев.

— Ты что, бежать намылился?

— Как ты догадался?

— Я толстый, меня поймают. А ты, китаец, молодой, ловкий, тебе и карты в руки.

Ли направляется к ограде. Там дежурят два санитара: Рокко Овчарка и еще один, совсем новичок, он не в счет. Ли начинает наносить удары в пространство, в стиле «подлесок», — китайцы это делают шутя. Иногда они так упражняются часами. Ли никогда не забывает того, что когда-нибудь видел или чему учился. Одного этого вполне достаточно, чтобы свихнуться.

— Осторожнее с ним, — предупреждает Рокко новичка, — он агрессивный. Когда на него находит, его впятером не удержать. Этот несчастный псих бросал бомбы. И не заговаривай с ним, а то прикинется тихоней и обведет вокруг пальца.

Молодой санитар кивает. Подходят еще двое. Дело осложняется. Ли, мерно дыша, приближается к ограде.

— Ли, отвали! — рычит Рокко.

Ли переглядывается с новичком и в недоумении показывает на Рокко: дескать, кто из нас больной? Рокко заводится с пол-оборота. Ли забавно потирает череп, словно у него приступ мигрени. По-кошачьи мяукает.

— Эй, ты где взял этот свитер?

Рокко, даже не договорив, уже понимает, в чем дело, да поздно; он хватает палку, но Ли выбросил вперед ногу, палка летит в сторону, Рокко падает. Молодой санитар растерялся, подножка — и он на земле. Подбегают другие, но Ли, словно обезьяна, перемахивает через ограду: два прыжка, третий вниз на землю, и только пятки засверкали. Ему, как в мечтах, понадобилось всего несколько секунд, потому что Ли спокоен и ловок. В глубине сада Пьетро Секатор торжествующе потрясает кулаками и подбрасывает в воздух пижамную куртку: Ли свободен, свободен, свободен!

СоОружение на виа Бессико возвышается во всей своей стерильной красе на фоне пушистых облачков, плывущих в летней голубизне. Привратница задумчиво созерцает вулканическое кипение килограмма перцев, призванных укрепить мышцы ее Федерико, который в данный момент уткнулся в телевизор, увлеченный музыкальной программой для кретинэйджеров. На втором этаже кавалер Сандри честит сына за то, что слишком долго болтал по телефону, и теперь трубку в руки не возьмешь — раскалилась. Жена вопит на прислугу. Прислуга, не найдя ничего лучшего, пнула в зад Бронсона, дебил-добермана. За стенкой Эдгардо колотит сына, поскольку назрела необходимость, жена пишет анонимные письма, собака блюет. В соседней квартире на черных простынях спит Летучая Мышь. На третьем этаже заперся в ванной Лемур. На четвертом синьора Варци напоминает олеандр, ибо накрутилась на красные бигуди и надела красный гимнастический купальник, обтягивающий ее, как оболочка — голландский сыр; синьора гнется и скрипит, одновременно выполняя укрепляющие упражнения для челюсти, чтоб та не упала в тарелку на каком-нибудь светском рауте. На пятом готовятся к званому ужину. Небо стремительно темнеет. В некоторых окнах загорается свет.

— Как подумаю, что наверху у кого-то ружье, жутко становится. Господи, что у меня за работа?! — плачется привратница.

Перцы не откликаются. Федерико тоже.

Где-то далеко комиссар полиции читает:

— Вы знали, что… — Но мозг его сверлит все та же мысль о бывшей мятежной колонии и ее загадочной реке.

Лучо Ящерица на Веле и Артуро Рак на Атале въезжают в центр, проскакивают мимо обувных аквариумов, пуленепробиваемых банковских витрин, автомобили оглушают их гудками, водители посылают куда подальше: старые перечницы, путаются под колесами, да при этом на двоих у них всего три руки. Чтобы добраться до виа Бессико, надо пересечь площадь, где ревут и мчатся по кругу встречные потоки машин, следующих таинственным правилам движения. Лучо осаживает Велу и останавливается в раздумье: одна рука на руле, другой почесывает поясницу, в точности как Джон Уэйн в одном из своих фильмов. Артуро следует его примеру, правда, поясницу ему почесать нечем, и потому протез болтается без дела.

— По-моему, надо переходить по тем полоскам, — говорит он.

— Это для пешеходов! — оскорбляется Вела. — Ну, решайтесь же.

— А если попадем под колеса? — беспокоится Атала, которая недавно перенесла перелом педали.

— Будем прорываться, — заявляет Артуро.

Прежде чем Лучо успевает его удержать, он бросается наперерез машинам. Первым на его пути возникает автомобиль Сандри. Рэмбо Три жмет на тормоз кашалота и разражается яростными воплями; будь у него на капоте пушка, он бы задал этому наглецу жару, но за ним выстроились в ряд другие Сандри, они тоже сигналят и кричат:

— Да проезжай же, дубина!

И Артуро проскальзывает, лишь на волосок избежав столкновения с японским «Макарамото» (его ведет робот в кожаной куртке), затем протискивается между двумя мотоциклистками-модистками в комбинезонах, прижимается щекой к крылу рейсового автобуса № 21, расталкивает две машины, еще один рывок — и он приземляется у подножия памятника Кадорне, где замирает, будто выброшенный кораблекрушением на остров, вокруг которого вихрем вьется хоровод акул. А вдалеке Лучо стремится к нему, ведя Велу под уздцы.

Появляется полицейский на мотоцикле.

— Я все видел! Вы что, спятили? Кто так пересекает площадь?!

— А как ее пересекать? — надсадно кричит Рак.

— В ваши годы дома сидеть надо! — рявкает полицейский, не в силах сдержать раздражения, оттого что все нормальные люди в отпусках, а он вынужден париться на работе.

— Не указывайте мне, где сидеть!

— А я говорю, вы староваты для того, чтоб кататься по центру на велосипеде.

Тем временем Лучо попал в западню между двумя встречными автобусами.

— Значит, по-вашему, пожилых людей запирать надо?! — кипятится Рак. — Нет такого закона!

Полицейский принимает внушительную позу — руки в боки, ни дать ни взять амфора.

— Прошу не повышать голос!

— Вокруг черт знает что творится, а вы мне рот затыкаете! Да идите вы…

Из-за громовых выхлопов проезжающего автомобиля полицейскому так и не суждено узнать, куда он должен идти.

— Что?! — переходит в наступление страж беспорядка. — А ну-ка покажите руку! Ага! Протез! Вы не имеете права ездить на велосипеде. Это опасно как для вас, так и для окружающих.

— Я не за карточным столом лишился руки, а на производстве!

— Меня это не касается! — (Страж беспорядка всегда найдет себе что-нибудь, что его не касается.)

— Вместо того чтоб цепляться к моей руке, шевелите лучше своими, вам за это платят!

Регулировщик оскорблен. Меж тем Лучо уже на подступах к ним борется с водоворотом немецких автомобилей. Подъезжает полицейский фургон, страж беспорядка указывает на Артуро и громко требует:

— Отправьте этого полоумного домой, а то, не ровен час, его задавят!

Рак тщетно трясет клешней, призывая друга на помощь.

Последним усилием Лучо обходит Фиата-таракана и прорывается на пешеходный островок возле памятника Кадорне; велосипед выскальзывает у него из рук и с грохотом падает. Слышится отчаянный крик Велы и рев полицейского:

— Полюбуйтесь, еще один! Богадельню тут устроили!

Лучо, поднимая Велу, краем глаза замечает фургон, увозящий Аталу и Артуро. Он остается в одиночестве среди насмешливо гудящих автомобилей.

В это время в парадном вестибюле «Демократа», стоя на ковре цвета бильярдного сукна, Волчонок после пятой неудачной попытки пробиться к главному редактору издает трубный непристойный звук перед присяжным привратником газеты. В этой части книги отношения персонажей с представителями властей складываются крайне неблагоприятно: спасаясь от привратника, Волчонок с размаху бьет в низ живота входящего субъекта в оранжевом жилете.

— Черт побери! — вырывается у субъекта (от репортера можно было ожидать и чего похлеще).

— Ты журналист? — мгновенно переходит к делу Волчонок.

— А ты кто такой?

— Друг Леоне Льва.

— Леоне… тот… которому стреляли? — (Удар в столь чувствительное место, видимо, сказывается на синтаксисе.)

— Вот именно, тот самый.

Хамелеон переводит дух и тут же вдохновляется заголовком: «Мы беседуем с юным другом убитого», однако, припомнив рой кавычек Тормозилы, решает, что лучше не надо, ибо это может быть воспринято как «нытье». И все же…

— Пошли, угощу тебя лимонадом.

— А ты случаем не дон Педро? — в лоб спрашивает Волчонок, немало повидавший на своем веку.

Они усаживаются в баре, поставив перед собой два стакана с прохладительным напитком, точнее — с лимонадом. Хамелеон добавляет в свой стакан сахару, чтобы вышел газ: он страдает язвой. Волчонок заглатывает все пузырьки и выстреливает собеседнику в лицо отрыжкой.

— Ну, что ты раскопал? — приступает к допросу комиссар Волчонок.

Карлолеон отмалчивается.

— Хотите, скажу, почему Леоне оказался там, господин журналист? Я его хорошо знал…

Карлолеон отпивает глоток лимонада, многоопытно улыбаясь. Он стремится подражать Роберту Митчуму, но по тому, как в желудке бурлит лимонад, выходит, скорее, а-ля Луи Армстронг. Он задумчиво покашливает. Затем нравоучительно, с достоинством произносит:

— Что ты в этом смыслишь, малыш?..

Волчонок фыркает.

— В мире много всяких извращений.

Научись сперва лимонад пить, а потом уж говори, думает Волчонок.

— Послушай, — осведомляется Карлолеон, — ты за своим другом в последнее время ничего странного не замечал?

— За ним нет. А за тобой замечаю.

— И все же, может, он был чем-то угнетен… подавлен?

— Думаешь, раз с окраины, значит, «на игле сидел»? Все вы так думаете, — вздыхает Волчонок.

Хамелеон мысленно набрасывает критическую статейку, но тут мимо проходит его коллега, хроникер, известный полицейским участкам и желтой прессе тем, что укладывает трупы в нужную позу и не боится даже Великого Свинтуса.

— Эй, Хамелеон, я нашел тут старую вырезку из газеты. Оказывается, почтенный Сандри десять лет назад был замешан в разных неблаговидных делишках, в частности — торговле оружием. Но выкрутился. А сын у него тоже любит пошутить. Скажем, время от времени он появляется в ночном клубе и открывает стрельбу — просто так, чтобы разрядить обстановку. Естественно, все семейство так вооружено, что могло бы прокатиться по центру на танке. Вот, взгляни…

Хамелеон читает: июль 1975 года. Тогда он сам надавал бы оплеух любому, кого встретил бы с «Демократом» в руках. Волчонок же, примиренец по натуре, как ни в чем не бывало мотает все на ус.

Прочтя, Хамелеон сокрушенно вздыхает.

— Решительный поворот в расследовании? — выдает заголовок на три колонки Волчонок.

— Обычный допотопный хвостизм, — пренебрежительно роняет Хамелеон.

— Это что, новое ругательство? — любопытствует Волчонок.

Хамелеон спешит сменить тему:

— Послушай, ты знаешь, с кем был дружен Леоне?

— А как же! Во-первых, со мной. Потом — с Лючией, он с ней жил, с Бобром, водопроводчиком, с Джаньони, стоппером.

— С кем?

— Английский футбольный термин, обозначает центрального защитника. Эх ты, а еще в газете работаешь! Заказал бы еще лимонаду. Ага, спасибо. Потом — Роза, Кристина, Пьера, Газелли, третий номер. Тонино Щеголь и еще Ли, который в психушке.

— В психушке? Он что, наркоман? Они оба кололись?

— Не знаю. Ли — чемпион по кунг-фу, видал небось в кино, когда Ли рассердится, к нему не подходи, всех раскидает. Вот и загребли его в психушку.

Хамелеону вспоминается недавнее сообщение АНСА.

ИЗ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЫ СБЕЖАЛ

МОЛОДОЙ ЭКСТРЕМИСТ

Ливиано Лонги, левый экстремист, ранее судимый и отбывший три года за незаконное хранение взрывчатых веществ, в настоящее время находящийся на излечении в городской психиатрической клинике, совершил побег, нанеся увечья санитарам. Лонги отличается агрессивностью и особо опасен при задержании…

— Его фамилия Лонги, — сообщает Волчонок. — Я слыхал, как полицейские всех опрашивали: кто видел Лонги?

— Пока, до скорого, — обрывает разговор Хамелеон.

Волчонок остается один; перед ним оплаченная, недопитая бутылка лимонада.

Франко Термит имеет дом и магазин в самом центре квартала. У него лицензии на торговлю хлебом, макаронами, бакалеей, фруктами, зеленью, газовыми баллонами, инструментами; каждый год он покупает новую, расширяя свой прейскурант. Прозвище он получил не только за страсть к накопительству, но и за типично муравьиную внешность: маленькая головка и круглопузатое туловище, перехваченное в поясе передником, — настоящая восьмерка. Нору его окружают битые стекла и колючая проволока. К тому же у него есть огород, вернее, тюрьма для овощей, где возвышается пугало в маскировочном халате и где полно антикрысина, купороса, дуста, боракса и прочего химического оружия. Никому еще не удавалось стащить у Термита головку чеснока или помидор. Ядовитыми веществами он истребил всех котов в радиусе километра, а дом у него оснащен засовами и замками не хуже, чем крепость. Из магазина даже гвоздя не унесешь: Франко установил на входе турникет, как в метро, и просто так никого не выпустит — ни живого, ни мертвого, ни в кошелке, ни в мешке.

Сегодня у Термита с покупателями негусто, он сидит в тени живой изгороди из артишоков, читает какую-то газету, типа «Суперменеджера», где советуют, как выгоднее вложить капитал в сына, но у Термита нет сына, а только сторожевой пес — примут ли его в Гарвард? Но тут у входной двери звякает колокольчик, и на пороге появляются две красивые девушки сорта «покупаю мало, больше языком чешу».

(Нашим героиням в пещере Термита становится не по себе. Солнечные лучи сюда не проникают, с потолка свешиваются туши животных и белые вонючие сыры, похожие на человечьи головы. И среди всего этого внезапно возникает рожа Термита, перекошенная в подобии улыбки.)

— Что угодно синьоринам?

Лючия собирается с духом.

— Мы пришли насчет Леоне.

— А-а…

— Вы знаете, что его…

— Я читаю газеты… — (Вранье, он читает одну-единственную.)

— Мы выясняем, что делал Леоне в последний день… Не заходил ли он к вам?

— Нет, не заходил, я его уже месяц не видел… — выпаливает Термит.

— Однако он собирался зайти к вам… за деньгами, которые вы ему должны…

— Ничего я ему не должен! — вспыхивает Термит. — Это он считал, что я должен ему пятьдесят тысяч, но я их удержал из его жалованья, потому что, пока он у меня работал, из магазина пропало три ящика пива. И он за это в ответе.

— Непременно передам ему ваше мнение, — резко обрывает его Лючия.

— Я понимаю ваше горе, синьорина, — проявляет снисхождение Термит, — но дело есть дело. Леоне работал у меня три месяца, но пришлось его уволить. Он пел целыми днями, а человек либо поет, либо работает. А потом, он говорил: «На заводе я вкалывать не могу». Вы меня простите, синьорина, но давайте начистоту: когда человек так говорит, значит, он бездельник, а не безработный. Не трогайте персики, персик помнешь — он в продажу негож.

— Так вы его не видели?

— Не видел с тех пор, как уволил. Оставьте в покое мой виноград!

Из кладовой доносится шорох. Термит стремглав бежит туда: в муке копошится мышь. Слышится шум яростной схватки. Когда Термит возвращается, девушек и след простыл. Наметанный глаз Термита тут же обнаруживает, что стройные ряды артишоков поредели. Термит стонет, как от боли. Мухи облепили его ветчину. Воробьи пасутся на огороде. В углу грозно, как ревизор, поблескивает касса. И нет у него сына, не в кого вложить капитал.

Да, деньги завелись — с покоем распростись.

Как раз в тот момент, когда двое младших Рэмбо подъезжают к СоОружению на своих «Макарамото» и одного из них заносит при виде Розы, дом оцепляют полицейские с автоматами, примчавшиеся на «пантерах». Во главе осады комиссар Порцио. С воплями выскакивает Сандри Старший, показывается из привратницкой Федери. Завязывается оживленная беседа.

Лючия и Роза сидят на лавочке метрах в ста к юго-западу от них. Все передвижения Леоне в последний день они восстановили. Не пойдя на матч, он отправился слоняться по городу, заглянул в один бар. Последний раз его видели в четыре: он шел по направлению к центру. И все. Дальше «Бессико».

Прибывает репортер в оранжевом жилете с четырьмя блокнотами, следом за ограду въезжает еще одна «пантера». Что случилось?

— Пойду послушаю, — говорит Роза (порой она не брезгует даже карабинерами).

Лючия останавливает ее. Над девушками доверчиво кружат голуби. Нетрудно догадаться, что, несмотря на свой мелкий калибр, они слетелись поглазеть на Розины ноги. Роза угощает их артишоками, пернатые выражают ей признательность.

Находящийся в центре внимания комиссар Порцио не скрывает досады: уж больно усложняется дело. Он — интеллигент, а призвание интеллигенции — либо нарушать, либо восстанавливать порядок. Кроме кроссвордов комиссар увлекается греческой поэзией, передовицами, журналом «На четырех колесах». К тому же сам сочиняет стихи, например: «Мерцающий маяк любви» или «Снег, лишь снег и мы в небытии». У него язва, переходящая в злокачественную опухоль, когда он в депрессии, и в гастрит, когда он в эйфории. Он закончил юридический факультет, имеет жену, гадающую по руке, толстяка сына, двух хомяков и садик. Сейчас он с тоскливым видом стоит в окружении Манкузо, Ло Пепе и Пинотти, которых в глубине души ненавидит, причем не только их, а вообще всех. Комиссар Порцио без особых затруднений научился ценить здравый смысл. Он всегда сдержан, степень народного гнева измеряется сдержанностью вооруженных сил. Кто знает, к чему все это приведет… пять букв…

— Пусть он только явится, этот беглый псих, я его собственноручно пристрелю! — Голос Сандри, как всегда, на четыре тона перекрывает остальные. — Вся городская нечисть сюда стекается! Сволочи! Моя семья им, видите ли, покоя не дает! Думаете, почему мы всей семьей торчим в городе в разгар сезона? Ах, не знаете? Так я вам скажу! Мы ждем избрания Сороки. Нашего лучшего друга.

— Все этого ждут, — вздыхает Порцио. — Успокойтесь, кавалер. Через несколько дней об этом происшествии никто и не вспомнит.

— Можно узнать, что случилось?

Это синьора Варци, бесподобный макияж, шелковый брючный костюм — на голубом фоне бежевые разводы, — три коралловые нити эффектно подчеркивают бронзовый загар. Небось под кварцевой лампой лежала, думает привратница, ишь как себя холит, барынька, мне бы такую прорву косметики, я бы тоже выглядела…

Комиссар склоняет голову перед Варци, разыгрывая из себя по меньшей мере атташе по культуре.

— Ничего страшного, синьора. Необходимые меры приняты, расследование продолжается…

— Ах, ничего страшного! — разоряется Сандри. — Эти олухи из психбольницы прошляпили дружка убитого, экстремиста, и теперь он как пить дать здесь околачивается, жаждет мести…

— О мадонна! Какой ужас! — восклицает синьора Варци, но ее испуг не имеет ничего общего со страхом привратницы.

— Пусть только сунется! — Федери демонстрирует присутствующим свою бейсбольную биту.

Из подъезда выходит и синьор Эдгардо; такое скопление полиции наводит на него ужас, и, чтобы скрыть это, он с притворной непринужденностью обращается к Манкузо:

— Вам, должно быть, и не то случалось видеть?

Манкузо расценивает эту фразу примерно так: «Счастливчик, весь мир повидал!» — и улыбается, мысленно посылая Эдгардо куда подальше.

— Дайте пострелять из пистолета! — подает реплику Рэмбо Шесть, младшая из Сандри, появляясь на сцене.

— А теперь всем разойтись! — командует комиссар.

Несколькими жестами пастуха, перегоняющего стадо, он отправляет по домам штатских и расставляет на посты военных: одному велит засесть в кустах, другому — у калитки с домофоном, третьему определяет место возле фонтана, в качестве статуи сатира.

— Вы полагаете, троих достаточно? — с алчным блеском в глазах вопрошает Варци.

— Более чем. Все будет в порядке, успокойтесь. — Комиссар обращается к подчиненным: — Предельная бдительность и никакой паники…

— А я вам говорю… — тычет в него пальцем Сандри.

Порцио проходит под указующим перстом к своей «пантере», собираясь отбыть к любимым книгам, вонючим хомякам, законной жене и злосчастному названию реки… Но в окошко, там, где маячит индейская морда Манкузо, просовывается постмодернистская физиономия Карло Хамелеона.

— Одно слово, комиссар…

— Вы и так уже слишком много написали…

— Известно ли вам насчет Сандри? Десять лет назад…

— Нам все известно.

— Его обыскивали?

— Законное владение оружием. Интересующей нас системы в его арсенале нет. Оставьте его в покое, не настаивайте на этой версии.

— Подскажите, на какой версии настаивать.

— Не уверен, что мы вообще докопаемся до истины. Значительно более серьезные случаи остались нераскрытыми. Я же не ясновидящий. А население обезумело. Убивают друг друга почем зря. Такое впечатление, что мы в африканских джунглях. Чувствуете, какая жара? Думаю, надо искать наркотики.

— Поподробнее, прошу вас.

— Манкузо, поехали!

Инка нажимает на газ. Порцио уезжает, Хамелеон — тоже, к дому подходят Роза с Лючией, Федери замечает их.

Как вы знаете, Федери полон решимости, не щадя своей жизни, защищать СоОружение. Но здесь неприятелем и не пахнет: блондинка — пальчики оближешь, подружка тоже очень недурна. Федери хочется показать себя перед ними настоящим мужчиной. Почесать низ живота, пожалуй, будет недостаточно. И он, подобно Гераклу, крутит в руках бейсбольную биту; она, естественно, вырывается, угодив прямо в копчик полицейскому Ло Пепе.

Тот резко оборачивается и нацеливает на Федерико автомат.

— Что за шутки?!

Федери, принеся свои извинения, направляется навстречу двум красоткам.

— Вы здесь живете? — ангельским голоском осведомляется Роза.

— Живу и несу боевое охранение.

— Не дадите ли интервью для нашей радиопрограммы?

— Какой?

Лючия и Роза переглядываются, лихорадочно соображая. «Красная Волна» не годится, «Венсеремос» и «Повстанческая Фасоль» — тоже.

— Радио «Чуингам», — нашлась Лючия.

— Не слыхал.

— Это новая частная компания, основал ее Фьорини, ну, из джинсовой фирмы, передачи в основном музыкальные и немного информационного «чуингама» — пожевал и выплюнул.

Роза завершает объяснения тремя взмахами ресниц, отчего у Федери голова идет кругом.

— Даже не знаю… Я уж столько этих журналистов перевидал… Вроде все им выложил.

— Вы… Ты видел, как это случилось?

— Я разминался… я ведь играю в бейсбол в клубе Фредерикса… слышу — выстрел. Выхожу, а он валяется. Я подумал сперва, что наркоман, а потом гляжу — голова прострелена и мозги навылет.

Федери сочиняет на ходу, чтобы произвести впечатление. Брюнетка бледнеет и прислоняется к подруге.

— Да, для журналистки ты слабовата, — неодобрительно замечает Федерико.

— Ладно, продолжай.

— Сдается мне, он намылился чего-нибудь спереть. Такой, знаете, замухрышка в стоптанных кроссовках. Еще сумка у него была…

— Спортивная, что ли?

— Я не разглядел толком. Ее полиция забрала.

— Воры не таскают с собой на дело сумки с футбольной формой! — Голос у Лючии дрожит от гнева, и Федери мгновенно настораживается.

Заметив эту увлеченную беседу, к ним из глубины сада спешит Ло Пепе.

— Послушай… — Роза ослепительно улыбается. — Ты, я вижу, малый с головой. Как думаешь, кто бы это мог быть?..

— Вообще-то я догадываюсь, — доверительно шепчет Федери. — У нас тут кое-кто приторговывает «ширевом»… сечешь терминологию?

— А то как же? Мы из свободного радио!

— Этот Леоне, по-моему, наркоман. Меня не обманешь, сколько раз я их отсюда вышибал. — (Соответствующий жест.) — У меня на этих типов нюх. — (Касание носа.) — Тут их много крутится. Видно, и у того Леоне ломка была, он «ширево» искать пришел, да не договорились, он начал возникать и, само собой, схлопотал пулю — у них это запросто.

— А кого ты подозреваешь?

— Сейчас не могу сказать… Видишь, легавый сюда двигает… А вы приходите вечером в бар «Поло», что у супермаркета, прямо против стоянки мотоциклов… там и потолкуем…

— Заметано! — Роза сияет.

В разговор встревает Ло Пепе:

— Кто такие? Сюда посторонним запрещено.

— Да это подруги мои.

Федери обнимает Розу, ее передергивает, а он решает, что это от удовольствия, и еще пуще распаляется. Ло Пепе явно тоже не прочь, но он при исполнении.

— Сигарету? — предлагает Лючия.

— Благодарю, как сказано двумя строками выше, я при исполнении.

— Тогда привет.

Лючия и Роза удаляются. Федери и Ло Пепе, мгновенно ставшие сообщниками, провожают их оценивающими взглядами. Федери позволяет себе довольно тяжеловесный комментарий, а Ло Пепе в своей оценке превосходит его на несколько килограммов. Они продолжают смотреть, как грациозный дуэт «блондинка — брюнетка» удаляется к югу, будто легкий бриз. Оглянись они на север, непременно бы столкнулись с Трамонтаной, то бишь с Ли, который спрятался в автомобиле. Воин все слышал, он ждет, чтобы взошла луна и осветила лица лжецов. Так говорят китайцы, и кое-кто из них уже проснулся.

Возбужденный Федери возвращается в привратницкую и тут же попадает в облако пара от кипящих перцев, отчего тело его сразу становится липким и противным.

— Черт возьми, опять эта дрянь! — возмущается Федери, перефразируя Голта и Мильо.

Пьерина Дикообразина, привратница, молчит — что тут скажешь, если кругом и без того тихий ужас, перцы — это еще не самое страшное, в конце концов, съест их сама.

— Где моя черная майка? — бушует Федери. (Он еще не достиг уровня постоянной агрессивности Сандри, но срывы у него бывают.)

— В шкафу Джана. — (Сокращенно от Джанторквато Крысы, мужа Пьерины, в данный момент находящегося в больнице.)

— Почему моя майка в отцовском шкафу?

— Чтоб чище была!

(Для развития этой темы понадобилось бы порядочно страниц. Пожалуй, пойдем дальше.)

Федерико при полном параде: из-под мотоциклетной куртки изумрудно-бронзового цвета выглядывает огромная позолоченная цепь. Исполненная гордости мать машет ему на прощанье прихваткой. Быстро темнеет. В баре «Поло» собираются отечественные Персифали, совершенно не поддающиеся обучению, в майках, расписанных названиями американских университетов. Федери обходит вокруг мощной ограды СоОружения, присматривается в темноте к самурайским очертаниям своего «Макарамото-50 °CС». Вблизи от мотоцикла он замечает у ограды чью-то тень. Худощавое, как у индейца, лицо, резко обозначенные скулы. Федери вздрагивает. Потом вспоминает о полицейских и спокойно продолжает путь. А зря. Как при вспышке, он видит крупным планом мужскую ступню и в себя приходит на полу гаража.

Индеец склоняется над ним.

— Как… ты сюда проник? — Федери потирает распухшую челюсть.

— Я могу открыть любую дверь — машины, квартиры, гаража, — объясняет Ли. — Они поддаются мне. Знаешь, почему? Я не посягаю на то, что за ними спрятано. Они это чувствуют и впускают меня…

Федери понимает, что встретился с улизнувшим психом, и от этого ему, прямо скажем, неуютно.

— А ведь я тебя знаю, красавчик, — спокойно говорит Ли. — Видел несколько раз с молодчиками из «Бессико», что орудовали железными прутьями… ну да ладно, что было, то прошло. Я долго спал. Сон, как тебе известно, смягчает обиды. Да и не за этим я сюда пришел… и без меня ребят за решеткой полно.

У Федери начинается приступ синонимического заикания:

— Ты сбежал из су… пси… клиники…

— Да, я взял отпуск, — смеется Ли. — А теперь, будь любезен, расскажи-ка и мне, что за тип здесь «ширевом» торгует?

— Я… я этого не говорил.

Ли ребром ладони бьет его в лоб.

— Мне нечего терять, понял? — Снова смех. — И долго возиться с тобой не намерен. Я привык спать, а во сне все происходит мгновенно. Слышишь меня?

Федери дрожит в темноте гаража.

— Ты же псих, — бормочет он. — Мне, ей-богу, нечего сказать, кроме того, что сюда приходит один тип… вроде посредника… он с ребятами в баре ошивается, снабжает их «травкой»… странный тип, носит куртки из искусственной кожи… на змею похож.

— На змею? — Лицо Ли каменеет. — А может, на крокодила?

— Можно сказать и так.

— К кому он здесь ходит?

— Не знаю, я за ним не слежу. По-моему, он поднимался как-то на второй этаж… а к кому — не знаю.

— Это все? Как на духу?

В гараже так темно, что Федери даже не видит, к кому обращается.

— А что еще тебя интересует? Ну, фотограф кокой балуется, не без этого, но не торгует, на что ему?.. Варци мне один раз предлагала… она этим ребят к себе завлекает. Усек? На пятом этаже, бывает, устраивают вечеринки с девочками… ну, с несовершеннолетними, ясно? Меня однажды просили раздобыть… да нет, не девочек, амфетамин. Они думают, раз я спортсмен — я играю в бейсбол у Фредерикса, — так мне это раз плюнуть. Но ничего подобного, я как стеклышко, сам говоришь, времена уже не те, мы сейчас готовим карнавал «Фредерикс для Африки»… Эй, ты где?

Скрипит засов на двери гаража. В щель на мгновение проникает полоска света, и опять кромешная тьма. Федери бросается к двери и кричит:

— Полиция! Здесь псих! Хватайте ублюдка!

На этот вопль одновременно срываются Ло Пепе с Пинотти и сталкиваются за углом гаража. Открывают. Обыскивают парк. Мечутся туда-сюда в лунном свете. Психа нигде нет.

— Сбежал, сволочь, — говорит Федери, — ударил меня по спине чугунной кувалдой и сбежал.

— Что случилось? — интересуется Эдгардо, высунувшись с террасы, словно рак-отшельник.

— Лучше не пугать жильцов, все равно он уже скрылся, — шепчет Ло Пепе. — Ничего, все обошлось, синьор!

Эдгардо успокаивается. Пинотти делает коллеге замечание: глагол «обошлось», по его мнению, недостоин полицейского. Они бродят по территории, шарят на клумбах, то и дело прицеливаются в хорошо замаскированную воинственную саранчу. Вечер напряженно-тихий, из чьей-то машины доносится далекая музыка. Внезапно Эдгардо услышал, как взламывают дверь в квартире напротив. У него не хватает смелости выйти посмотреть. Там кто-то ходит и обшаривает все углы. Эдгардо подбегает к окну. Шепотом звать на помощь бессмысленно, а если закричать — взломают и его дверь. Он выбирает золотую середину.

— На помощь! — вполголоса, словно репетируя интонацию, взывает Клещ. — На помощь!

На террасу выходит Варци-олеандр с маской из ароматических трав на лице.

— Что вы там напеваете, синьор Эдгардо?

— Синьора, у фотографа взломали дверь…

У Варци собственная система сигнализации: она визжит примерно тридцать секунд.

Поднимается очаровательный переполох. Выскакивают Сандри, вооруженные в общей сложности шестью пистолетами. Ло Пепе оккупировал лифт, взлетел и очутился на пятом этаже в полной небоеспособности. По лестнице галопом мчатся наверх остальные силы правопорядка, отбивая себе лодыжки автоматами. Наконец врываются в разгромленную квартиру. На столике — единственном нетронутом предмете обстановки — выложена на всеобщее обозрение иностранная валюта и компрометирующие фотографии влиятельных жителей города в сладострастных анальных, оральных, содомических, акробатических и еще невесть каких позах.

Полиция подозревает сеть шантажа. В настоящее время следствие располагает несколькими записными книжками с адресами. Объявлен розыск фотографа Летучей Мыши, а также лиц, его посещавших. Следы Ливиано Лонги обнаружить не удалось. Жильцы дома на виа Бессико, уже подвергшиеся суровым испытаниям в день убийства, требуют от полиции надежной охраны. Как, спрашивается, злоумышленник мог проникнуть (Тормозила внес редакционную поправку: слишком сильный глагол)… беспрепятственно попасть в квартиру и перевернуть все вверх дном? В данной связи мы цитируем заявление депутата Сороки, который сосредоточил внимание на двух моментах…

Карло Хамелеон стучит на машинке, пишет, курит, опять стучит.

С террасы «Бессико» видна Башня номер Три, и наоборот. Сегодня ночью отличная видимость. В эту ночь, вероятно, многое станет явным.

Ритм второй. Ночь

Спускается ночь, город приветствует ее светящимися словами. Длинные, мигающие, струящиеся слова приглашают посмотреть фильм, закусить, развлечься; дрожа, вспыхивают запятые фонарей, восклицательные знаки светофоров, многоточия автомобильных фар. Бледные неоновые лампы подсвечивают манекенов обоего пола, стайки обуви в витринах-аквариумах, надгробья банков. Лучи, красные, желтые, индиго, фиолетовые, разбегаются и сливаются на стенах и тротуарах. Из отражений в стеклах возникают иллюзии: актеры с афиши представляются сидящими в баре, прохожие с содроганием обнаруживают себя среди застывших манекенов. Окна небоскребов напоминают падающие звезды, а настоящие звезды, кажется, можно погасить, повернув выключатель. Большая настольная лампа на тумбочке Всевышнего, думает Лучо, понимая, что раз такие мысли приходят в голову, значит, ему явно не по себе.

Несколько дней спустя после своего семидесятилетия он бредет по центру города и тащит за руль Велу. С виа Бессико его выпроводили два тупых, но вежливых полицейских. Сейчас он тащится в шумной толпе Полуночников: у одного в руках мороженое, другой вооружен газовой зажигалкой, третий собирается вооружиться, засунув руку в карман. Из бара доносятся мелодии песенного конкурса, истошные вопли солистов и ансамблей; на улице то и дело взрываются автомобильные сирены. Лучо Ящерица в поисках тишины зажимает ладонями уши и погружается в бездну океанических вибраций. А китайцы сейчас накручивают педали, отправляясь на работу, дружно, словно кузнечики, звякают велосипедными звонками. Лучо открывает глаза, отнимает ладони от ушей и задерживает плотоядный взгляд на Ночной Бабочке в пятнистом платье; язык его в полном согласии со взглядом облизывает губы.

— Старый червяк, — осуждает его Вела.

— Ты хотела сказать «пошляк», — поправляет Лучо.

— Да одно и то же.

Лучо прислоняет старую боевую лошадь к стене, прислушивается к мерной поступи Полуночников.

Quàdrupedànte putrèm sonitu quatit ringula càmpum.

— Это стихи Вергилия Марона, аллитерация, имитирующая стук копыт.

— А он молодой? — любопытствует Вела.

— Родился в семидесятом году.

— Бедняга! И двадцати нет! Купи себе мороженое и выбрось это из головы, — советует Вела.

Лучо решает воспользоваться добрым советом и, приготовив пятьсот лир, входит под вывеску «Ice cream». И сразу понимает, что за такую сумму тебе и лизнуть не дадут. В мозгу мгновенно складывается рифма:

Как незаметно время пробежало,

Мороженое и то подорожало.

За стойкой черно-белый Пьерино Пингвин выдает вафельные конусы с расписанными рукой мастера шариками. Перед ним скользит длинная вереница страждущих душ, и каждая, получив произведение искусства, чувствует себя очищенной и умиротворенной. У одного в руках Лимонный Эверест, у другого — Малиновый Матисс, у третьего — россыпь шоколадного гуано, у мальчика — Фруктовый Гоген, у девочки — сливочно-шоколадный Клее, а совсем малютка сжимает пальчиками невероятное небесно-голубое мороженое.

— Цвет Беато Анджелико, — комментирует Лучо.

— Нет, мультяшек Пуффо, — уточняет Вела.

Лучо вдруг замечает в углу мальчишку лет одиннадцати, завистливо наблюдающего за очередью, мусолящего в руке монетки, которых явно недостаточно для порции мороженого. Лучо медленно продвигается — точнее, его продвигают — к стойке, при этом он мысленно составляет взбитый полифонический букет и сглатывает слюну.

Волчонок сглатывает в унисон.

Клиент впереди попросил банальное ореховое. Неэстетично! Немногим изобретательнее оказался мальчишка, стоявший за ним, — сливочно-ореховое. Лучо решил, что его вкусу соответствует мороженое примерно по такому рецепту: черника, ананас, угорь, крем, китайцы, гоголь-моголь, бактерии, банан и завершающее начало.

— Вам за сколько? — выводит его из задумчивости Пьерино Пингвин.

— За две тысячи.

— Какое?

— Сливочно-лимонное крем-брюле.

Отчеканив эту поэтическую строку, Лучо затылком ощущает отчаянные флюиды Волчонка. Учитель оборачивается. Их взгляды встретились.

— Ты — младший брат Томмазо?

— Попали в точку сразу.

Никогда еще рифмы не способствовали возникновению столь мгновенной и трогательной симпатии. То ли еще будет!

— А что ты в стороне стоишь?

— Без денег здесь получишь шиш!

— Я угощу, иди, малыш!

— Мы что здесь, за мороженым стоим или стихи сочиняем? — рявкает нетерпеливый покупатель за спиной Лучо.

— Ты какое любишь? — спрашивает Лучо.

— Если он хочет мороженого, пусть становится в очередь, — требует нетерпеливый.

— Да бросьте, он же ребенок, — вступается сердобольная Полуночница.

— Дети тоже стоят в очереди, вон, оглянитесь!

Атмосфера накаляется. Пингвин молча слушает перепалку.

— Слушай, дед, забирай свое мороженое и отваливай! — командует нетерпеливый.

— А если я хочу две порции? Нельзя, что ли? — бросает вызов Лучо.

— Нельзя. Ясно, что берешь для мальчишки.

— Ах так? Дайте мне шесть порций по две тысячи. Хочу попробовать все сорта!

Пингвин в сомнении.

— Я сказал — шесть! — Лучо с торжествующим видом выкладывает деньги, забирает шесть порций мороженого и выходит, едва не задев нетерпеливого, при этом конус держит над головой наподобие короны.

— Выпендрежник! — злобно шипит нетерпеливый.

— Спасибо, — говорит ему Волчонок уже на улице.

— Чего не сделаешь для друга, — отзывается Ящерица.

Они усаживаются за столик, о таком количестве мороженого новые друзья могли только мечтать: Лучо много лет назад, Волчонок только что. Лучо передает малышу крем-брюле и клубничное, во время этой операции ореховое у него в руках раскалывается и рыбкой летит на землю, будто прыгая с вышки. На помощь торопится дворняга-бедолага и добросовестно все вылизывает. Лучо берется за сливочное; прохожие с любопытством глядят на него, порой даже показывают пальцем на старичка с трезубцем.

Подходит официант.

— Здесь без заказа сидеть нельзя.

— Что еще заказывать?! У нас и так шесть порций.

— Вы взяли у стойки. А здесь, за столиками, наценка.

— Возьмите порцию мороженого в оплату.

Официант не настроен шутить. Лучо не настроен вставать. Назревает конфликт, но Волчонок, принимая волевое решение, вскакивает, сгребает все мороженое и дает тягу. Ему хватает двухсот метров, чтобы разделаться с кремовым, шестисот — с фисташковым. На расстоянии километра от столика он проглатывает клубничное. Затем уничтожает лимонное и делает заявление для печати:

— Ну вот, теперь уже лучше!

— Это видно, особенно по лицу, — замечает Лучо.

— А почему бы вам не покрутить педали, вместо того чтобы тащить велосипед за руль?

— Неплохая идея.

Учитель садится в седло. Волчонок неожиданно впрыгивает на раму.

— Куда поедем? Отвезти тебя домой?

— Вовсе нет. Я провожу расследование убийства Леоне.

— Я занят тем же самым.

— Мне удалось разузнать много интересного.

— Мне — ничего.

— Тогда операцией буду руководить я. Господин учитель, рулите направо.

— Садись ближе ко мне.

— А вы случаем не дон Педро?

Они выезжают с центральной улицы на боковую. Вела ловко подпрыгивает на булыжнике, пока они не останавливаются под большой неоновой вывеской:

ГАМБУРГЕРЫ

Казалось бы, это должна быть Германия — ан нет, США: внутри все из настоящего американского пластика, зеленые стулья и столы, официанты в морских беретах.

— Здесь кормят круглыми булочками с говяжьей котлетой внутри, а каучук хочешь бери, хочешь нет, — объясняет Волчонок.

— Думаю, это называется кетчуп.

— Сейчас скажу, зачем мы здесь, но сначала войдем!

— Никогда не был в подобном заведении, — признается Лучо.

Это заметно. Едва они переступили порог, как молокососы и молокососки начинают острить по поводу дедозавра. Официант считает нужным предупредить:

— Синьоры, у нас только гамбургеры.

— Мое любимое блюдо! — восклицает Лучо. — Принесите шесть штук!

— И шесть пластмассовых стаканчиков с лимонадом, — добавляет Волчонок.

— Пока ждем, рассказывай! — Лучо не успевает закончить фразу, как шесть круглых булочек с котлетой уже на столе.

— Кетчуп нужен? — осведомляется официант.

— А то как же! — радуется Лучо. Прицелясь, он опрокидывает бутылочку, и гамбургер погружается в кровавую лужу.

— Надо поаккуратней с этим куб-чубом, — говорит Волчонок, уже успевший проглотить полгамбургера.

— Да знаю, — отзывается Лучо, — но я до него уж очень большой охотник.

Они пускают в расход двоих (гамбургеров), остается четверо.

Молокососы и молокососки не обращают больше на них внимания — занялись своими делами.

— Я привел тебя сюда, — вполголоса начинает Волчонок, — потому что здесь всегда шумно, никто нас не услышит. Я напал на верный след. В «Бессико» живет некий Сандри, который много лет назад обделывал темные делиф… — (прожевывает), — очень темные делишки. В общем, ему есть что скрывать.

— А ты-то откуда знаешь?

— Связи в прессе.

Они расправились еще с двумя гамбургерами, осталось два.

— Тогда сделаем вот что, — говорит Лучо. — Я знаю одну женщину, она долгие годы ежедневно прочитывала все газеты. У нее не память, а компьютер. Она помнит все, что когда-либо случалось с высокопоставленными лицами: скандалы, браки, болезни. Очень толковая дама. Кроме того, вращается в высоких сферах.

— Журналистка?

— Не совсем.

— Как это? Не понял. Ну что, будешь есть последний или я его прикончу?

— Дорогой мой Волчонок, не знаю, как бы тебе объяснить. Короче, в перерывах, предусмотренных ее профессией, она читала газеты — по две или три за ночь. К тому же в силу своих служебных обязанностей она вступала в контакты с самыми разными людьми, ну и…

— A-а, дошло, потаскуха! — рявкает Волчонок.

Молокососы и молокососки как по команде поворачиваются в их сторону.

— Говори тише!

— Ладно, пошли к твоей даме.

— Ты еще мал для таких визитов.

— Да ладно! Я уже все знаю.

— Ой, не смеши!

— Ну так устрой мне экзамен!

— Что такое презерватив?

— Доподлинно не знаю, но однажды я налил в него воды и сбросил тебе на голову с третьего этажа.

— Так это был ты!

— Брат велел.

— Первый пакостник из моих учеников.

— Ну давай, учитель, спрашивай дальше!

— Сколько у тебя было девок?

— Сорок.

Такая беспардонная ложь нуждается в дополнительном расследовании еще за двумя гамбургерами и бутылкой ячменного пива. Ведь впереди у нашего бесстрашного учителя и его юного оруженосца исключительная, неповторимая ночь.

Всего в километре к востоку от наших героев Лючия прощается с Розой: той пора на работу, она официантка в «Пуластере», шикарном ресторане, где подают свежую зубатку и живых (а если и умерших, то своей смертью) омаров.

Лючия останавливается возле бара, где несколько дней назад была с Леоне. Котище-официант в очках кивает ей.

— Одна сегодня? А дружка блондинка увела?

Лючия улыбается и молчит. Она шагает и мысленно разговаривает с Леоне — объясняет ему, что только сейчас поняла, как нелегко дается и дорого стоит его веселость, которой она всегда завидовала. Леоне отвечает, как в тот вечер:

— А я хотел бы походить на тебя с твоим скромным мужеством, я-то вечно готов на коне саблей махать. Может, когда-нибудь я у тебя и научусь…

— Как думаешь, есть на свете счастливые люди? — спрашивает Лючия.

— Мы с тобой.

— И сейчас тоже?

Леоне не отвечает, а навстречу Лючии движется толпа.

— А несчастные есть?

— Еще сколько! Но будем надеяться, счастливые им помогут.

Голоса Леоне не слышно, его перекрывает резкий автомобильный гудок. Пробегает человек. Прохожие даже не оборачиваются на него. Внезапно Лючия чувствует, что у нее перехватило дыхание. Кружится голова. Она садится на тротуар, у нее соскочила туфля. Мимо, переругиваясь вполголоса, проходит парочка. Над ней склоняются двое молодых военных. Один спрашивает, не надо ли ей чем помочь, другой, подхватив под руку, тащит его прочь. Мелькают ноги и ботинки, Лючия на них и не смотрит. Теперь перед глазами маячат брюки табачного цвета, чья-то рука опускается ей на голову и гладит по волосам. Лючия с трудом поднимает взгляд и в свете витрины видит Ли. Он очень похудел, обрит наголо, а в остальном все тот же, совсем даже не…

— Тебе тоже трудно подняться? — спрашивает он.

— Ты здесь… С ума сошел! — выпаливает Лючия, и ей становится смешно.

Ничего лучше не нашла сказать беглецу из психиатрической больницы. Ли тоже смеется, лицо все то же, только воспаленное, как будто у него температура, однако он на редкость спокоен, таким спокойным она его, пожалуй, не видела.

— Его разыскивают, а он гуляет себе по центру! Тебе надо немедленно скрыться!

— Не хочу я скрываться, времени в обрез, а сделать надо много. Иди сюда, у меня машина.

Поддерживая под руку, он ведет Лючию к красной машине. Запускает мотор, соединив вручную провода зажигания. Включает радио.

— Вот тебе и музыка, пожалуйста.

In every dream home an heartache[2].

Ли ведет медленно, осторожно, то и дело прикрывая глаза: свет утомляет его. Лючия замечает, что свитер и ботинки ему велики, — где он только их раздобыл? Его речь — хорошо ей знакомый словесный фейерверк:

— Надо найти человека по кличке Крокодил. Пушер — сбывает наркотики. А может, и не он. Ты не знаешь, Леоне кололся? Вообще-то это часто скрывают даже от самых близких. Ты права, на Леоне не похоже. Но что он делал возле «Бессико»? Там есть такой тип — Федерико, чистой воды фашист, я его прижал, он и раскололся, описал все добродетели этого СоОружения. Знаешь, я научился их изображать — хожу, говорю, как они, угадываю их мысли, не веришь? Книги у меня отобрали: одни, говорят, можно, другие нельзя, совсем как в тюрьме, мне сделали шесть уколов «Дзерола», а я все равно поднялся и сбежал, теперь они в дерьме, я слышал, как доктор всем рассказывал: у этого, говорит, особая химическая структура, это правда, не смотри на меня так, наукой доказано: приглядишься к чему-нибудь получше — и всякий раз открываешь какую-нибудь новую хаотичность, новые частицы, рисунки в пыли, и все, что ты знал раньше об этой вещи, ни к черту не годится. Ты видела когда-нибудь сумасшедших, уставившихся в одну точку? Тебе и в голову не придет, что им видится, ты не знаешь, отчего я не сплю, отчего не хочу спастись любой ценой, не смотри на меня так. Когда-то мы были одно целое, три ноты одного аккорда: Леоне — Китаец — Цыганка, но всегда есть точка, где нити обрываются и каждый идет своим путем. Подонков я отлично вижу, да-да, они на прежних местах и всё беснуются, мы же их разоблачили, они нам этого не простят во веки веков, значит, война, и не заводи своих обычных разговоров о выдержке, выдержка — огромное достижение, но боль стирает ее в один миг, я сбежал из своей тюрьмы и вижу: город стал еще хуже, люди падают наземь, разговаривают сами с собой, кого-то тошнит, кто-то подыхает, а все проходят мимо и делают вид, будто ничего не замечают, и придумывают новые громкие названия своей продажности, разглагольствуют о нормальном человеке, проклятые ханжи, ваш обожаемый нормальный человек глуп и жаден, как вы, таким он вам и нужен, трус, способный убить с перепугу, а сами убивают по необходимости, ради своих священных денег, Лючия, теперь они — экстремисты, да-да, кровожадные убийцы и экстремисты, их идеология, их религия — это деньги, и они будут за них биться до последнего, ты вспомнишь мои слова и содрогнешься, когда все полетит в тартарары, когда опустится тьма, эта болезнь не имеет симптомов, загадочный хаос иероглифов, а вы всё больше ожесточаетесь в своей всеведущей беспомощности, на распутье, но кто-то же должен выжить, чтобы собрать останки, обломки, может, хоть кто-нибудь выживет, Лючия, на это вся надежда, а я горю в геенне и не могу заключить сделку ни с Богом, ни с дьяволом, нет, Лючия, мы, к счастью, другие, мы всегда были другими, и не смотри на меня так, я еще не закончил, я тебе скажу, кто убил Леоне, может, один из тех, которые одно время прикидывались «товарищами», а сами безнаказанно сбывали наркотики и обвиняли во всем фашистов, черта с два, пойдем со мной, я их тебе покажу, или ты боишься, ну прости, не надо, не ходи со мной, там вонь, там, как теперь говорят, «царит насилие», здорово звучит, жаль, что не все товарищи похожи на тебя, Лючия, пойдем, взглянешь на этого Крокодила, он полицейский стукач, он и снабжал меня «травкой», а когда я завязал с этим — стал подкладывать ее мне даром на сиденье автомобиля, щедрый, не правда ли? Как те, что оставляли у тебя взрывчатку и говорили, что каждый обязан внести свой вклад, а все же есть и другие, столько раз они меня спасали, открывали мне правду, и мы ее откроем, Лючия, непременно откроем, мы сыщем ее хоть на дне морском, хоть там, наверху, где сидят высокопоставленные подонки, не веришь? Скажи «да», и эта история умрет со мной, я не увижу ее конца, но все-таки мы откроем правду, ведь, пока есть хотя бы крупица правды, есть и надежда, тот, кто ее обнаружил, уже сделал довольно, и неважно, уцелеет он или нет, к чему спасаться, Лючия, ради чего жить в мире, где продолжают унижать слабых, я как подумаю о тех чистых людях, что встречались на моем пути, ведь их продолжают оскорблять, убивать, и нет названия этому преступлению, этого нельзя вынести, понимаешь, Лючия, когда я в палате и кто-нибудь кричит, даже если крик только в глазах, ты знаешь, Лючия, можно кричать одними глазами, меня мучит вопрос, что же случилось, почему все притворяются, будто не видят их, я хотел бы это понять, Лючия, ах, кабы ты знала, какая музыка в голове, в теле, в одежде, она разливается, словно яд, Лючия, сама подумай, ведь, если бы все было иначе, если б я ни во что больше не верил и сделался бы добропорядочным, тогда, Лючия, мы стали бы обычной парой, ты и я, из кино мы бы шли домой, а не шатались как неприкаянные по ночному городу, впрочем, добропорядочные — они тоже неприкаянные, Лючия, но если бы они хоть прислушались и поняли, что у всякой правды есть изнанка, вопиющая оборотная сторона, и ее нельзя отделить, выкинуть из головы, в конце концов остается только боль, как я, неприкаянный псих, на улице, не знающий, куда податься, да-да, Лючия, псих — он просто неприкаянный, вот и все, но ты-то хоть понимаешь, ты, самая храбрая, самая святая из женщин, ты видела меня счастливым, ты временами бросала меня одного, как собаку, ты, ради бога, выйди из машины, не смотри на меня, прошу тебя, это тропа для комиков, для напуганных воинов, я не хочу ни победы, ни поражения, только помни, помни и тогда, когда меня растворят в лекарствах и превратят в ничто, и будут называть, как им вздумается, и начнут опять рассказывать свои басни, свою полуправду, но ты же понимаешь, родная моя, ты-то по крайней мере понимаешь, а теперь, пожалуйста, выйди из машины.

— Нет, я с тобой, — говорит Лючия.

Положение других действующих лиц в этот поздний час тоже не из лучших, и не только от жары. Комиссар — победитель трех конкурсов на решение кроссвордов повышенной сложности, однако река в Эритрее все еще зияет двумя пустыми клетками, дезертирами в общем строю, ужасающими пробелами во всеобщей упорядоченности. Порцио не просто страж порядка, он принадлежит к интеллигенции, цвету нации. Он не притронется к энциклопедии, не станет листать географический атлас. Название должно само всплыть в памяти, подобно удару молнии, что осеняет сыщика в расследовании преступления. При всем при том комиссар человек несчастный, эх, дали б ему волю, он бы с наслаждением расправился с этой Эритреей и всеми ее черномазыми.

Журналист Карлолеон читает и перечитывает свою статью: нет, неубедительно. Он хватает оранжевый жилет, кидается к Фиату-поросенку и устремляется в ночь.

В бледном свете луны СоОружение, как никогда, похоже на Огромный Сортир. Его обитатели пребывают в самых разнообразных состояниях души. Пьерина Дикообразина, нафаршированная холодными перцами, дремлет перед телевизором, в ее сновидениях перемежаются конферансье в смокингах и сверкающих декольте, карабинеры и певцы, сраженные выстрелами при появлении на сцене. Бог ты мой, какие кошмары. Пьерина, пробудившись, ковыляет к кровати в своих гусеничных шлепанцах из кроликоподобного меха.

Федери только что вернулся из бара «Поло», где не нашел двух красоток из независимого радио; свое дурное настроение он выражает громоподобными выхлопами «Макарамото». Эдгардо со второго этажа прекрасно это слышит, но и не думает вызывать полицию — нет, ни в коем случае, полиции он боится больше, чем сумасшедшего взломщика, вздыхая, он рвет на мелкие кусочки банковские чеки, ну надо же, как это все некстати именно сейчас, когда он надумал вложить капитал в однокомнатные квартиры. Жена Эдгардо лежит в постели с берушами в ушах и щупает пульс, который перемещается с девяноста на сто ударов в минуту. Ей чудится какое-то уханье в ритме самбы, поэтому она на всякий случай принимает две таблетки — «Ритмол» и «Дзеренот»; пес смотрит на нее с сочувствием, одновременно пытаясь напомнить, что вечером его опять не покормили. Сын спит спокойно: сегодня обошлось без телесных повреждений.

Третий этаж. Лемура нет, он отправился ночевать в гостиницу.

Четвертый этаж. Варци прячет свои драгоценности. Два ожерелья, завернутые в старые трусы, — за шкаф. Коралловые бусы — в горшок с фикусом. Все кольца — в холодильник: одни засовывает в пасть рыбы, другие топит в майонезе. А вот колье с аметистами, каждый граммов на сто, словно в кино у подруги Мацисте, — куда б его деть? А южноафриканский рубин?.. Где плохо лежит, туда вор и бежит.

Вновь спускаемся на второй этаж. Сандри смотрит фильм про войну, где все как один твердят: «Война — грязная штука!», но и ежу ясно, что режиссер ею просто упивается. Приятно сознавать, что на тысячу слюнтяев, которые что-то бубнят против войны, есть один стоящий парень, и уж он-то заложит куда надо немного тротила, чтоб все в момент заполыхало. Сандри рассматривает свой арсенал: ей-ей, он впечатляет больше, чем какая-нибудь коллекция трубок. После фильма начинается дискуссия с интеллектуалом пацификофреником. Придурки! Мы тоже кое-что читали! В «Илиаде» — гнев, в «Одиссее» — месть божья, в «Энеиде» — сплошная резня, «Орланд» — одно слово «неистовый». Иерусалим как-никак не с отверткой в руках освобождают, у Шекспира в конце обязательно переколют друг друга шпагами. «Дон Кихота» я, правда, не читал, но раз «Дон», значит, что-нибудь вроде «Крестного отца», с кровью и автоматами. Сандри становится перед зеркалом, выпячивает грудь — недурен. Пусть ему не быть Рэмбо, но это неважно. Рэмбо уходят, Сандри остаются.

Последний этаж. Офис «Видеостар» освещен. Пылающая пленка извивается в агонии. Сожжем и эту. А эту оставим, я вывезу ее из Италии. Все выходят.

В саду четверо полицейских на карауле.

Волевой Ло Пепе, вспоминая о невесте, вздыхает не по уставу.

Хитрый Пинотти курит и ни о чем не думает; оказывается, и такое возможно.

Солидный Олля думает о том, как бы хорошо сейчас выпить пива на берегу моря и чтоб обдувал свежий ветерок, забросить бы сети на лангуст, а потом поесть их в собственном соку да отдохнуть, а вместо этого (суки-свиньи-вашу-мать) торчи здесь в засаде. (Мысли Олля всегда несутся гораздо быстрее, чем у других.)

Терпеливый Сантини размышляет об убитом (жаль парня), вспоминает красивых девушек, что приходили, и смешного старика с велосипедом, которого ему пришлось выпроводить.

А в этот момент Лучо, рыцарь ордена Ящерицы, и его юный оруженосец выходят из закусочной, где потратили скромную сумму на напитки и круглые булочки с говяжьей котлетой, политые китайским соусом ченг-чунг. Каково же удивление престарелого рыцаря, когда он обнаруживает, что его боевую лошадь Велу самым наглым образом угнали. Он приходит в благородное негодование:

— Ах ты, ё-мое, велосипед увели!

— Чего ж ты замок не повесил?

— Какой замок? Я никогда не разъезжаю по ночам. В моем квартале его ни разу не уводили.

Юный оруженосец объясняет, что в их квартале, может, и так, но здесь, в ночном аду оставить свою верную подругу-лошадь, не надев на нее пояс целомудрия, — все равно что бросить вызов Меркурию, покровителю похитителей и перекупщиков велосипедов. Иными словами, поделом дураку и наука.

— О, горе мне! — стонет рыцарь, накачанный пивом (тест на алкогольное опьянение результатов не дает). — А может, вернут?

— Держи карман шире! — отрезвляюще замечает Волчонок.

— Ну почему?

— Да потому что твою Велу уже перекрасили, и она теперь не твоя Вела.

— Как это? Моя Вела принадлежит другому?

— Вот именно.

— Все так, как будто увели невесту, она была брюнетка, а ей волосы обесцветили перекисью, сделали пластическую операцию, и ты встречаешь ее в другом обличии под руку с другим.

— Так точно.

— Какая жестокость!

Они погружаются в прилив Полуночников, рыцарь слегка покачивается, оруженосец трусит сзади. Странники держат путь к пещере Брюнетки Касатки, бывшей девицы легкого поведения, а в настоящее время хозяйки одного из самых популярных злачных мест, посещаемых аристократами, менеджерами, благородными дамами и мажордомами — словом, филейной частью отечественной туши.

— Можно узнать, куда мы направляемся? — спрашивает оруженосец.

От рыцаря не ускользнул многозначный философский подтекст вопроса, но он ограничивается краткой репликой:

— Шагай да помалкивай!

— Устал я, ноги болят.

— У меня тоже.

Они садятся отдохнуть за столик.

Появляется официант.

Они пересаживаются на тротуар.

Никто не появляется.

— А какая она из себя, эта Брюнетка? — осведомляется Волчонок.

— Была прекрасна, как жемчужина на мантии ночи.

— И сколько брала?

— Не помню.

— Давно ты не спал с женщинами, а, учитель?

Учитель поднимает брови и собирается поставить на место этого нахала. Секунду поразмыслив, признается:

— Да, и в самом деле давно.

— А я никогда. — (Откровенность за откровенность.)

Ответ растрогал учителя, улыбаясь, он обнимает Волчонка, тот настораживается.

— Ты случаем не дон Педро?

— Ты — счастливчик, мой юный оруженосец. Скоро в тебе затрепещет самый возвышенный импульс природы! К тому же теперь не трудно быть на короткой ноге с эросом. В мои времена, чтобы увидеть в газете обнаженные бедра, надо было годами всю прессу просматривать. А сейчас в газетах такая концентрация эротического материала, что лишь одна полоса — заявляю это с полной ответственностью — вызвала бы у моего поколения временную потерю работоспособности и множественные вывихи в области пясти.

Волчонок понял все, кроме последнего слова, которое кажется ему двусмысленным.

— А у тебя есть нареченная? — интересуется рыцарь.

Волчонок возводит глаза к луне и после краткого раздумья ответствует:

— Да у меня три на примете. Но Лючия слишком большая, Лючинда Конский Хвост слишком маленькая, а Бараццутти слишком уж безмозглая.

Они снова пускаются в путь.

— А у вас, господин учитель, эта самая есть, ну… нареченная?

— Я вдовец.

— Стало быть, раньше была.

— Ну разумеется.

— И какова она была?

— Как все жены. Высокая, высокомерная, угрюмая, порой замкнутая и холодная.

Волчонок молчит.

— Но я все же ее любил, только… чего-то в ней не хватало… пылкости, что ли, не знаю, поймешь ли ты… В общем, я завел себе любовницу.

Сегодня учитель явно отпустил поводья.

— И чем все кончилось?

— Она была женой моего уважаемого коллеги, учителя рисования. Целая драма. Даже нянечки в школе были потрясены.

— Понимаю. Я бы тоже обручился с Лючией, если б не Леоне…

Пауза. Оба вдруг вспомнили, чем заняты. В половине двенадцатого они подходят к светящейся вывеске «More Fun»[3]. Полуночники парами, тройками, группами ныряют под шпалеру искусственного винограда, освещенную как на съемочной площадке. Все посетители, кроме наших друзей, загорелые. Но, невзирая на бледность, они решительно направляются к входу.

Джорджо, вышибала, преграждает им путь своей лапищей.

— Нельзя.

— Что нельзя?

— Заходить нельзя.

— Почему?

— Я решаю, кому можно, кому нет. Иди-ка ты, старый, купи мороженого — себе и мальцу.

С высоты шести купленных порций мороженого и своего достоинства Лучо обкладывает вышибалу самыми отборными выражениями, тот в растерянности чешет затылок и думает, можно ли поднять руку на старика, за спиной которого стоит мальчишка примерно одиннадцати лет.

На шум выходит госпожа Спермацети, сиречь Брюнетка Касатка. На ней платье из чешуи краснобородки, ожерелье из паюсной икры, в волосах золотая рыбья косточка, туфли из кожи змеевидного бычка. По мнению Волчонка, она даже ярче, чем майка генуэзской команды «Сампдория». Учитель замер, разинув рот. А Брюнетка, у которой уста втрое превосходят учительские, размыкает их и восклицает:

— Господин учитель Ящерица! Вы — здесь?! Вот это да!

— Годы идут, — изрекает учитель в полной уверенности, что доживших до его возраста не так уж много.

— Что вы здесь делаете?

— Хотел поговорить с тобой! Войти можно?

— А мальчик?

— Со мной. Мой верный друг.

— А ты случаем не дон Педро? — хором спрашивают Касатка и вышибала.

Они входят в «More Fun». Внутри ниши и свечи: интерьер как в склепе Джульетты. У Волчонка разгорелись глаза. Здесь и красотки с искусственным загаром, и неотразимые мужчины, и промышленники, и швейцарские благотворители, и непокладистые журналисты, развалившиеся на диванах, и знаменитый комик, придумавший летучую фразу «Сделаем шах вперед!», и фотомодели обоего пола; на столах — лимонад и ликеры, но официант не пристает к тебе как банный лист, а ты сам властным жестом подзываешь его, точно судья — проштрафившегося игрока: а ну-ка поди сюда, голубчик! Работает шикарный ресторан, в меню последние кулинарные новинки: «спагетти а-ля по-бля» или «рис с морскими фаллосами». Надрывается по-английски певица:

Your love is king

crowned in my heart…[4]

Двое яростно вцепились друг в друга. Это замминистра и модный художник.

— Я сейчас вернусь, — говорит Касатка. — Вы пока пейте все, что вам нравится.

Она уходит, покачивая фосфоресцирующим хвостом.

Рыцарь и оруженосец удобно устраиваются на голубом диване, мягком, словно обезьянья шерсть. Подзывают (сами!) официанта.

Заказывают лимонад и мятный ликер.

Расслабляются.

Едва не засыпают.

Но Волчонок констатирует:

— Учитель, а тебя здесь хорошо знают.

— Я когда-то вел светскую жизнь.

— Как синьора Касатка?

— Не совсем. Я был несколько пассивнее.

Полуночники с любопытством разглядывают их. Учитель объясняет Волчонку, из каких видов общения складывается коктейль светской жизни.

Рядом с ними столик команды «Видеостар». Беседа протекает примерно таким образом:

— А если она нас пошлет?

— Я дал ей сценарий.

— А если пошлет?

— Обещала скоро дать ответ… Что же касается натуры…

— Да на хрена мне твоя натура… Если она нас не пошлет, то фильм будет, а если пошлет, останемся с хреном…

— Если пошлет, пригласим Мурци.

— Но Мурци тоже нас пошлет, она уже подписала контракт со Скаффардони на четыреста миллионов.

— Ну и что, не согласится на целый фильм, так хоть на половину.

— Тогда, может, и вывернемся. Комик у нас уже есть. Но если она нас пошлет…

За соседним столиком какие-то земноводные дамы и господа обсуждают путешествие под парусом к Курортным островам.

Одна утверждает, что только на яхте проявляется истинный характер людей, другая добавляет, что и собак тоже, ее муж тут же предъявляет ультиматум: ну уж нет, собака останется дома, иначе не поеду я, друг семьи объясняет, что лучше взять собаку, чем любовника, ах ты мой дорогой, да захочу — вы у меня будете на поводке ходить, ну, Кларисса, ты и фруктик, а пошел ты знаешь куда, уже нализался, сама иди вместе со своей собакой, ну ладно, не ссорьтесь, а Педро тоже едет? что, нет? а куда же он? как куда? в Педрокруиз, что? ах-ха-ха, ну, Ренцо, отмочил, Педрокруиз, ха-ха-ха, эй, официант, ты что там, заснул, иди сюда, Педрокруиз — здорово придумано!

— Ну и нравы, — замечает учитель, — хуже, чем в пятидесятые годы.

— Не говори! — поддакивает Волчонок, пятидесятые годы — его конек: он в то время был уже подающим надежды сперматозоидом.

— Не поймешь, что это — начало или конец, — ворчит Лучо (его сопротивляемость серьезно подорвана мятным ликером). — Что знаменует собой ужасающее падение нравов — зарю или закат новой эры?

— Начало — это когда приезжают, — разъясняет Волчонок, — а конец — когда уезжают.

— Ну, не всегда, — возражает учитель. — Знаешь, когда-то существовали бактерии, которые не дышали.

— Сколько?

— Не понял?

— Сколько не дышали? У нас в школе Камеллини может не дышать полторы минуты.

— Вообще не дышали.

— Ну да?!

— И еще в нашем теле есть бессмертные клетки. Они только перемещаются в другие области, переходят в другие структуры, но остаются неизменными со времен первозданного хаоса.

Волчонок думает о залежах в носу Кролика, но не высказывается.

— Мой юный доверчивый друг! Сколько раз я видел своих учеников, таких же, как ты, в предвкушении жизни! Не надо предвкушать, за окнами класса ничего интересного, все то же самое.

Волчонок не согласен, но в данный момент занят лимонадом.

— Они изучали юных поэтов, погибших едва ли не в их возрасте, читали о войнах, на которых погибали и погибают их сверстники. Переводя их из класса в класс, я думал: ну что ж, идите, стремитесь в жизнь, вас подкарауливает столько разочарований, что у меня рука не поднимается добавлять к ним еще и плохие оценки.

— А брата моего все ж таки засыпал!

— Но ведь только по одному предмету. Хотя что такое, в сущности, предмет? Всякая классификация, систематизация есть не более чем перечень, листок бумаги, который будет выброшен в мусорную корзину времени. Ну есть ли хоть какой-то минимальный критерий, позволяющий, скажем, отличить математику от естественных наук?

— Тетрадка.

— Не понял?

— По математике тетрадка в клетку, а по естествознанию — в линейку.

Безнадежно опьяневший учитель вздыхает.

— Ах да! Сколько времени прошло с тех пор, как я занимался этим! И все же по ночам мне до сих пор снятся экзамены. Снится, что я не готов к опросу.

— Ах, как я вас понимаю!

— Снится, что меня призывают в армию, а мне семьдесят, понимаешь? Семьдесят лет судьба хранила меня от оружия. Но я до сих пор открываю книги… я набит воспоминаниями… я таскаю их с собой, как чемоданы и баулы. Хотя давно пора почувствовать себя легким как перышко, зачем мне все это, какие еще путешествия у меня впереди, в каких гостиницах меня ждут?

— Еще одно слово — и заплачу, — признается Волчонок.

— Не буду больше. Ведь мои жалобы — пустяк в сравнении с теми чудесами, которые ждут тебя. Мое нытье будет перекрыто мощным оркестром твоего изумления. Сколько всего тебе предстоит! — (Пауза.) — О чем задумался?

— Думаю, вам не надо было пить мятный ликер.

Сияя ослепительной чешуей, появляется Касатка с бутылкой шампанского.

Уже почти полночь.

Ли и Лючия ныряют в потолок любопытных, протекающий через места, где воцарилось «Затейливое лето» — мероприятие, которое раз в год примиряет горожан с их городом, дает повод для споров, оживляет (с точки зрения одних) и оскверняет (по мнению других) памятники исторического центра, заносит к нам фильмы, которые иначе мы б увидеть не смогли, и те, которые нипочем бы смотреть не захотели, сливая воедино вкусы тысячи эпох и двадцати тысяч тех, кто платит за вход.

Сейчас на малом экране идет ретроспективный показ рекламы минеральных вод с 20-х годов и до наших дней. На среднем — ретроспектива Паппагоне, а на большом — «Кинг-Конг II», история огромной обезьяны, которую увозят с родного острова; исход трагичен, ибо картина терпит полный провал. Вниманию посетителей предлагаются также демонстрации мод, комик-пакостник (въедливый комик явиться не смог) и, само собой, видеоленты. В их числе и хорошо уже знакомые, и повторяющиеся, и совсем новые. Фактически они собою заменили кукольный театр. Тут же торговец постмодернистской свинкой вкупе с хорьками, курочками и павлинами; покупателей зазывает яркая коралловая реклама.

За перегородкой крутят видеорок, и Карло Хамелеон препирается с коллегой из «Музыкального времени»: хватит, говорит он ему, вы уже покончили с «Дурандурани», тот возражает: так же как вы когда-то покончили с терроризмом, а теперь — с хорошими манерами; далее видеозапись комментируют две девчушки, первая заявляет: «Спрингстин» — супер, вторая: «Спрингстин» — сиволапый (то бишь грубый, плебейский).

Карло Хамелеон объясняет собрату разницу между постсинхронизацией и «раскаявшимися», но вдруг замечает темноволосую девушку, которую он уже где-то встречал, где — не помнит, и типа с очень странной физиономией, тоже виденного им во времена «кусай и беги», в идеологическом плане у него теперь вставная челюсть, однако же на память он не жалуется. Вертится поблизости и Федери с тремя дружками в коже с ног до головы — клеят девочек возле арбузов. По счастью, в тот момент, когда Ли и Лючия проходят мимо, Федери как раз отвернулся, чтоб залепить в ухо скотине, двинувшей ему локтем в ребро, так что операция идет своим чередом.

Ли и Лючия усаживаются сбоку от экрана на трубчатой металлоконструкции. Оттуда фильм воспринимается как мельтешение теней, стремительная череда разноголосых реплик и грохот, несущийся из динамика у них над головой.

Непросто слушать голоса, не зная, в чем дело, думает Ли.

Именно это с тобой и происходит, думает Лючия.

Так они сидят, свесив ноги, точно пичуги на проводах. Мгновенье безмятежности — и вновь загрохотал экран, кажется, летят бомбардировщики, да, это они, сбрасывают бомбы, и стоящий на одном из СоОружений Манхэттена Кинг-Конг сейчас за свое зверство получит по заслугам. Тысячи приматов наблюдают за трагедией, не в силах что-либо предпринять.

Конец фильма. Ли, подняв голову, принюхивается.

— Сейчас выйдет наш красавец. Мне сказали, он где-то здесь.

Скоро они и впрямь замечают, что за экраном собралась кучка людей. В углу, слившись с темнотой, притаился Крокодил. Куртка зеленой кожи, коричневая рубашка, кожаный галстучек и зеркальные очки, под которыми кривая ухмылка.

— Видишь, — поясняет Ли, — товар этот ублюдок при себе не держит. Он только деньги гребет, а груз за ним таскает какая-нибудь мелкая сошка из свиты.

И они тут же вычисляют этого носильщика. Тощий беззубый субъект, ради приличия облаченный в зимнюю куртку. Именно он любезно преподносит какой-то девушке дозу.

— Улика налицо, вон он, добряк, который делает подарки, — свистящим шепотом произносит Ли.

— Не здесь… — Лючия хватает его за руку. — Сейчас ты все равно ничего сделать не сможешь…

Но Ли уже распалился.

— Пусти! — кричит он и бросается к Крокодилу.

Тот на мгновенье столбенеет, но, тут же спохватившись, прикрывается девчонкой, потом толкает ее на Ли и, к полному недоумению публики, пускается наутек, расшвыривая камешки остроносыми штиблетами; Ли, скинув ботинки, преследует его босиком, они проносятся за экраном, а публика, видя мельканье теней, думает, что это комический финал, и начинает опять рассаживаться. Но Крокодил соскакивает со сцены, его распахнутая куртка развевается на ветру, он ловко перелезает через стену, за ним звериным прыжком перемахнул Ли, бросив Лючию в толпе.

Пыхтя «господи, господи, господи», Крокодил трусит по мокрому асфальту гигантской автостоянки «Затейливого лета» к спасительной громаде своего черного остроконечного авто. Отдуваясь, открывает дверцу, достает из «бардачка» пистолет, резко поворачивается, но Ли исчез. Лишь двое парнишек в ужасе улепетывают на мотороллере. Крок замер посреди стоянки, волосы прилипли ко лбу, сердце готово выскочить из груди, а из видеосалона доносится:

I’m so tired[5] (Оззи Осборн)

Сунув пистолет за пояс, он решает укрыться в машине. Наполовину он уже внутри, но дверца вдруг захлопывается и защемляет его шею: притаившийся за машиной Ли держит его в тисках. Крокодил брыкается. Но ничего не поделаешь. Удар под ребра валит его с ног, и он скользит по асфальту, точно падающая в воду монетка. Ли запихивает его в машину и врубает на всю катушку радио:

Once in lifetime[6] (Токинг Хэдз)

— Надо же! А я думал, ты еще там, — едва отдышавшись, произносит Крокодил, пытаясь взять дружеский тон.

— Там — это где?

— Ну… в кутузке или в дурдоме — что-нибудь в этом роде…

— Скажешь тоже! — смеется Ли. — Да я, как открыл собственное дело и обзавелся яхтой, безвылазно живу на Гавайях… уж года три… ничего местечко.

— На Гавайях…

— Ну а ты как, Крокодил?

— Я с этим делом завязал — легавые прижали. Теперь вот магазинчик у меня… на окраине, обувью торгую.

— Да, с легавыми не поспоришь, на собственной шкуре испытал, — усмехается Ли. — А что Романа?

Крокодил разводит руками.

— Бросил или приказала долго жить?

— Сначала первое, потом второе, — отвечает Крокодил.

Ли смеется жутковатым смехом. Скалит зубы и Крокодил. Может, и удастся ускользнуть от этого психа.

— Не ускользнешь, — говорит Ли. — Давай сюда часы.

— Если тебе нужны деньги, Ли, могу ссудить. Поехали ко мне. У меня дома миллион наличными, клянусь, вообще-то я живых денег дома не держу, а тут, как нарочно, получил за партию обуви. Так что, хочешь…

Ли обрывает фразу:

— Часы!

Крокодил снимает с запястья килограмм золота, отдает.

— О’кей, Ли… только успокойся.

Ли прищуривается.

— А теперь, Крокодил, сыграем в такую игру. Я задаю тебе вопросы, а ты мне отвечаешь. На обдумывание — две минуты, запомни — две минуты. Останусь недоволен хоть одним ответом — размозжу тебе о руль башку.

Куда девалась знаменитая крокодилья броня!

— Но, Ли…

— Засекаем время! Представь, что мы в полиции. Первое: знаешь, кто такой Леоне Весельчак, сбывал ему когда-нибудь товар?

— Клянусь, не знаю, не сбывал.

— А чего тебя в «Бессико» носит?

— Да таскаю туда понемножку… совсем чуть-чуть, ей-богу.

Крокодилов череп упирается в клаксон.

— …забираю товар у Эдгардо, который оптом снабжает всю верхушку в городе.

— Дальше.

— Он вроде бы чем-то торгует, и «ширево» к нему поступает то ли в помидорах, то ли еще в какой хреновине, больше ничего не знаю, Ли, провалиться мне на этом месте.

— А про Сандри тебе что-нибудь известно?

— Да толком ничего. Знаю, что он завязан с оружием, но это уж дела международные, я туда не суюсь, вот те крест.

— А что еще в полиции говорят об этом милом доме?

— Ну, был там шмон, но все втихую, шито-крыто, район-то чистенький, не чета нашим с тобой крысятникам.

Еще один сигнал клаксона.

— Стало быть, ты уже слышал, что случилось с Леоне…

— Слыхать-то слыхал, но, лопни глаза, ничего про это не знаю, «ширево» тут ни при чем. Думаю, его какой-нибудь психопат пришил, вышел голубей пострелять, ну и… а может статься, друг твой чего подтибрил…

Клаксон.

— Да не знаю, что он делал, ничего про это не знаю, ой, башка треснет, Ли, кончай, мать твою, чего тебе еще от меня надо?

Ничего. Ничего ему больше не надо. Публика разъезжается по домам. Все нормально. Люди ложатся в постель. Как в клинике. Гаснет свет. Снова зажигается. Звучат выстрелы. И музыка. Ли распахивает дверцу и уходит. Крокодил с разбитым в кровь носом заводит мотор и тоже отчаливает.

Там, внутри, начинается новый фильм.

Половина первого.

Лучо Ящерица упился вдрызг. В желудке у Волчонка мороженое, гамбургеры, лимонад образуют чудо-смесь, из которой может получиться что угодно — от нового светила до совершенного горючего, не исключается и понос. Над ними, издавая трели, нависает Касатка.

— Прежде вас, профессор, так не развозило. А что это за малыш? Сынок или внучек?

— Это мой оруженосец.

Волчонок согласно кивает.

— Родители-то есть у него?

Волчонок указательным и средним пальцами обозначает их наличие.

— А морковка-то как, поспевает?

Волчонку этот вопрос не совсем понятен.

— Синьора, а вы правда были продажной женщиной?

— А то как же! — щебечет Спермацета. — Иначе откуда б меня знал этот старый потаскун?

— Вот именно, — подтверждает Лучо.

— Была, малыш, но недолго, всего несколько лет. Потом открыла ресторан, но дело не выгорело. После продавала шубы. Замуж вышла за жокея. Наставила ему рога. Потом он помер. Я купила бар, продала его, купила другой, с этим мне повезло — он в моде, так что вот, извольте видеть.

— Неплохо.

— Грех жаловаться. Такую кучу дерьма еще поискать, — говорит Касатка, с лучезарной улыбкой глядя по сторонам.

Они рассказывают ей, зачем пришли. Касатка сокрушенно качает головой, время от времени пригубливает шампанское. Услышав имя Сандри, говорит:

— Ну как же, знаю! Младший, когда входит в «найт», любит пальнуть разок-другой — видно, не может без шума. Второй сынок по старухам промышляет — плейбой, одним словом. Ну и, само собой, Сандри-старший. Из семейства крупных банкиров, деньги вкладывает в строительство, принадлежит к клану Сороки, был под следствием за связи с мафией и масонами, за торговлю оружием. Однако все легло под сукно, все забыто. Теперь занимается все тем же, но, как сам говорит, с регулярного благословения правительства. Теперь он чистенький: импорт-экспорт, акции, телевидение. Говорят, депутатом будет. Заглядывает к нам, по-человечески слова не скажет, пепельницу надо — и то орет. Официанты во всем мире перед ним трепещут… Виа Бессико, как же, как же, пятиэтажная помойка. И Варци знаю, приходит иногда, накачивается кокой, старая истеричка, но добро ее не трожь — загрызет. Потом еще типы из «Видеостар», вон двое за столиком сидят. Картины типа «сейчас вот этот людоед съест твои яйца на обед», один полгода в каталажке, перед другим все двери нараспашку — у него открытый счет. А что, обычное дело, ты хотел, чтоб в таком дворце все были без сучка без задоринки? Вон тот столик, видите? Просроченных векселей на миллиард. У того вон изнасилование и парочка хищеньиц. Да-да, профессор, так уж устроен мир. И нечего бояться — только хуже станет. Работать надо, милые! — (Звонкий шлепок Ящерице.) — А морали пускай паразиты читают. Главное, конечно, черту не переступить. Но только давайте договоримся, где она, эта черта. Иначе все рухнет. Революция — это хорошо, но поглядела б я на них, когда б они три дня без света посидели. Устроим выборы при свечах — бьюсь об заклад, что семьдесят процентов отдадут голоса за Щит. Ленин, скажете вы? Да ведь Ленин-то в России, там же холод собачий, а на нас две снежинки упадут — мы уж и обделались! Чего хихикаешь, малыш, славный ты парень, знал бы ты, чего я только не повидала на своем веку! Тот, кто дружка вашего из окна ухлопал, черту переступил — это уж точно. Не знаю, может, она теперь сдвинулась, не знаю. Трусовата я стала на старости лет, вот и готова все проглотить. Продам-ка, пожалуй, эту забегаловку — и в деревню. Буду мужиков от шестидесяти и старше к новой жизни возвращать. Боже, что я несу, прости, малыш. Ну чего ты мальца в эту грязь впутываешь? Отведи его домой, родители-то знают, что он здесь? Ты поглядел бы на себя, Лучо, с твоими-то распрекрасными речами! До пенсии дожил, а что у тебя за душой? Вон пиджак будто вилкою гладили. Только усы и остались! А все равно люблю. Малыш, хочешь more[7] лимонаду?

— Э литтл[8], только э литтл.

— Золотко мое! Да ты и по-английски можешь! Где научился?

— Лонг плейингз[9], синьора.

— Ну прелесть! Ладно, веди своего учителя домой, а то его совсем развезло. И живо к родителям!

— Нет, сперва мы передадим преступников в руки полиции, — заявляет Волчонок. — Быстро на виа Бессико, там фараонов навалом — им и доложим все то, что вы тут нам рассказали.

— Иди ты! — дернулся профессор, зеленея, как мятный ликер.

— Поезжайте-ка лучше домой, — советует Касатка. — Я вам сейчас такси вызову…

Две минуты спустя подъезжает «Танго-одиннадцать». Учитель, поместив свой зад на сиденье, мгновенно засыпает. А Волчонок не теряется:

— Виа Бессико, и поскорей, а то как бы дед не сделал под себя.

В такси Лучо Ящерица видит сон. Он перенесся в другое время года: на дворе теплый сентябрь. Учитель и Слон выходят из Башни номер Три. С сумками через плечо они идут на матч футбольного турнира восьмидесятилетних. На поле множество — больше полусотни — игроков в желтой и красной форме.

— Да что ж это за игра? — удивляется учитель.

Лис в смокинге — сама элегантность — объясняет:

— Это очень важный матч, чем нас больше, тем больше шансов выиграть, сейчас в команде не занято только одно место.

— Давай, Слон, — говорит учитель.

Слон отправляется в раздевалку и выходит на поле в форме вратаря — большом, до самых лап, сером свитере; учитель садится на трибуне, здесь прямо в бетоне расцвели прекрасные кусты герани, и зрители — необычайно вежливые, кое-кто с зонтиком от солнца — сидят среди этих кустов. Появляется судья — Роза в шортах, все вскакивают и принимаются ей аплодировать. Вступительное слово произносит Рак, он многократно цитирует выдающегося спортсмена Вергилия Марона. Среди публики профессор видит своего любимого поэта Опоссума в сером костюме и в очках. В первую же минуту команда Башни номер Три получает штрафной. Бедняга Слон, сочувствует профессор, не возьмет. Центрфорвард, смутно напоминающий регулировщика с площади Кадорны, бьет штрафной с фрейдистской подоплекой. Слон взлетает за мячом. Чудеса! В своем полете он не останавливается у штанги, а медленно, подобно аэростату, воспаряет над трибунами. Публика ликует, Слон одной рукой держит мяч, другой посылает приветствия и, пролетев меж облаков, позаимствованных в американском вестерне, исчезает за горизонтом. На поле тоже вырастают кусты герани. Учитель уходит счастливый, и вот он опять уже на своей окраине. Замечает человека в пижаме, который по сплетенному из простынь канату спускается с террасы. Садится на скамейку в сквере Кеннеди. К нему подходят два официанта с автоматами.

— Здесь находиться нельзя.

— Даже если сделаю заказ?

— Все равно нельзя. Это военная зона. Здесь размещается база гамбургеров.

В самом деле, учитель чувствует характерный запах и видит, что по террасам Башни номер Четыре расставлены пусковые установки, а с крыши стартуют, будто летающие тарелки, гигантские гамбургеры. На каждом — американский герб.

— Безобразие, — кричит учитель, — и здесь тоже! Американская база прямо в городе! Жизнью горожан рискуют!

Гамбургер приземляется с мягким «пуф», из него выходят два военных моряка и бегут ему навстречу с автоматами, заряженными кетчупом. Учитель пускается наутек. Он проносится через сквер, где выставлена на обозрение бактерия-рекордсменка, мимо палаток с мороженым, где красуется объявление: «Распродажа мороженого: маленькая трубочка — тридцать тысяч».

И вот он наконец на тихой незнакомой улице. По обеим сторонам ее растут деревья вида Bagurolopys palmata, дающие густую тень и образующие у него над головой большую зеленую галерею. Плакат уведомляет: световые эффекты в этой растительной галерее рассчитаны Моне. В конце улицы на скамейке учитель видит свою жену. В руках у нее книга. Жена улыбается.

— Все-таки ты ее написал…

Она показывает книгу изумленному учителю. На сером, под цвет классного журнала, переплете написано: «Оригинальная концепция одного из самых противоречивых современных мыслителей Лучо Ящерицы». И красными буквами — название: «Завершающее начало, или Пролегомены к теории окончательного ухода».

От гордости у него пылают щеки.

— Ты прочла ее?

— Как и все, что ты написал, — отвечает жена.

Затем наступает вечер, и картина резко меняется. Заходит солнце, учитель решает присесть на скамейку. Взглядывает на часы: полдень. Солнце передумало. Против течения мчат на велосипедах две белокурые птички. Они смотрят на него с любопытством. Портки, что ли, расстегнуты? — думает учитель. Девушки все таращатся, и одна, хихикая, говорит что-то другой. И тут он замечает, что на нем джинсы и кроссовки. Ну и видок! Вот в чем дело-то!

На мотороллере едет бывший его ученик, притормаживает, останавливается рядом.

— Добрый вечер, Газелли, — произносит учитель. — Вы выбрали то направление исследований, которое рекомендовал вам я?

— Ты что, Леоне, сбрендил? — откликается Газелли. — Отчего не играл сегодня?

Лучо Ящерица в замешательстве проводит рукой по волосам и вместо карстовой плеши обнаруживает рыжую гриву. Боже мой, Леоне — это он! К тому же сегодня — тот роковой день. Значит, мне удастся все раскрыть, все восстановить… прежде всего надо немедленно найти…

— Семь тысяч лир.

— Что?

— Семь тысяч, синьор. Пять за проезд и две за ночной вызов, — объясняет таксист.

Они на виа Бессико, в сотне метров от СоОружения.

В свете фар «пантеры» возникает солидный Олля, застигнутый за чтением романа Тоцци. Комиссар Порцио, поглядев на это сквозь пальцы, шагает по траве; не часто он бывает так разъярен.

— Ребята, не дремать! Министры трезвонят. Ублюдок Сандри всем раструбил, будто мы тут лодыря гоняем. Даю вам еще двоих в подкрепление. Осведомитель полчаса назад видел того психа в «Затейливом лете». К сожалению, этой ночью все без перемен.

— Понял вас, комиссар! — отвечает Олля вслух, а про себя: чтоб ты провалился, мать твою так.

— В этакой духоте разве задремлешь, — лицемерит Пинотти.

Порцио не отвечает, чертыхаясь, он осматривает Большой сортир. Как туда можно пробраться — неясно, похоже, у этого ненормального есть крылья, в любом случае надо брать его сейчас же, иначе мирные граждане лишатся сна, впрочем, кто их знает, отчего они не спят, да может, кто и не знает, а я-то знаю отчего. Треклятая река, перевешать бы всех этих эритрейцев с их фронтом освобождения, а жилища их сровнять с землей. Манкузо!

— Я!

— Поехали, тут все спокойно.

«Пантера» умчалась. Ночь лунная, и глаза ищеек обследуют все закоулки. Хотите знать, где Ли? Пожалуйста. На дереве. К услугам тех, кто перелезает через забор с восточной стороны, одно-единственное более или менее высокое дерево — магнолия, туземка здешнего парка. Ли вскарабкался на вершину. Вот он привязывает к ветке веревку. Немного раскачавшись, отталкивается. Пинотти, свернувший за угол с целью обхода противоположной стены, не видит, как Ли перелетает на балкон второго этажа и отпускает веревку, исчезающую в листве.

Внутрь он входит без труда: балконная дверь приотворена. Эдгардо все время ее закрывает, дрожа от страха, а супруга тут же открывает, изнывая от жары. Тень бесшумно проникает в гостиную. Оглядевшись, приступает к тщательным поискам. Роется в ящиках и среди газет.

— Пина.

— Ммммм.

— Там какой-то шум.

— Спи, не приставай.

— Говорят тебе, там кто-то есть…

— Собака бы залаяла.

(Собака с трех часов дня занята любовными делами, а никто и не заметил.)

Ли застыл посреди комнаты, сердце бьется почти ровно. Пока он не нашел то, что ищет. Но, как всегда во сне, найдет непременно. Он замечает, что один из подлокотников кресла грязнее другого, левый светло-желтый, правый потемнее. Что эти Клещи, однорукие? Он не спеша раздевает кресло, а там… да, ничего себе!

— Пина!

— Мммммм…

— Проснись, говорю тебе, тут какой-то шум.

— Небось полиция.

— Да нет, у нас в квартире.

— Отстань.

— Пойти взглянуть?

— Мммммм.

Сидя на кровати, Эдгардо ловит каждый скрип — предвестник краха. Жена опять задает храпака, Эдгардо тычет ей в спину, в ответ она ревет, как тюлень. Ли это слышит. Теперь он знает, что они не спят. Но дело сделано: последним усилием он разламывает подлокотник.

— Ты слышала?

— Да уж теперь как не услышать!

В подлокотнике спрятаны четыре пакета хорошо знакомого Ли белого порошка.

По-крупному работает господин, думает Ли.

В этот момент появляется сам господин, в одной майке, дрожащий как лист — призрак, да и только, если б не оголенные трясущиеся прелести. Он мужественно кусает губы, чтоб не заорать.

— Положите на место, и мы столкуемся.

Усмехнувшись, Ли зубами вскрывает пакет и рассыпает порошок по всей комнате. Эдгардо вопит. Выскакивает жена с бандерильей (сувенир из Испании) и мечет ее в Ли, заливается победным лаем собака, ей ответствует пес Сандри, Варци подает сигнал тревоги мощным контральто, Пьерина молится, Федери, вылетая на террасу с бейсбольной битой, опрокидывает солидного Олля. Голосят кто во что горазд. Ли, выйдя на балкон с пакетами, устраивает в парке снегопад, Пинотти с криком «Стой, ни с места» целится в него из пистолета, сбегаются жильцы, в окнах по очереди вспыхивают огни — так красиво, как будто вдруг наступает день в механических Христовых яслях. Пинотти орет «Стой, стрелять буду», а сам уж выстрелил — так бывает; Ли перепрыгивает на соседний балкон, ногой высаживает стекло, внутри горит свет, и на незваного гостя тут же набрасывается доберман Бронсон Сандри, Ли шарахает ему стулом в морду, воют сирены, хлопают двери, и появляются еще два Сандри — папаша при черном маузере (с таким на носорога ходить) и старший сын, патриот, вооруженный «береттой». Они стреляют в унисон, сынок укладывает собаку, папашина пуля клюет в плечо Ли, но тот не останавливается, а, примерившись, дает ему пинка в физиономию, и Сандри, словно из катапульты, плюхается в тележку с бутылками ликера, делая коктейль, сын вдобавок приканчивает лампочку и тоже получает пинок — спокойной ночи! Перешагнув через него, Ли принимается потрошить все, что есть в этой квартире, — мебель, двери, окна, он больше ничего не слышит, никаких звуков, будто все совершается под водой, не слышит, как поднимаются по лестнице фараоны, в голове у него только одно: он, Леоне и Лючия под портиками, он взламывает гардероб, оттуда сыплются винтовки, одна с оптическим прицелом, летят, разбиваясь, бокалы, валится одежда, Ли крушит стулья, разносит вдребезги телевизор, первым появляется Ло Пепе, но не стреляет, а только смотрит, столбенея, на такое буйство, наконец Ли подпрыгивает, разбивает ногой лампу и падает, чтобы больше не подняться.

Ло Пепе и Сантини, подоспев, берут его под прицел автоматов.

— Ранен, — говорит Сантини. — Теперь уж не встанет.

Ли не глядит на них. Он едва дышит.

Его сносят вниз на носилках. Там, на глазах десятков полуголых зрителей разворачивается светозвуковое действо с участием аж четверки карет «Скорой помощи». В одной из них Сандри с раздувшейся, баклажанного цвета челюстью; более всего он удручен тем, что не может заорать. Сандри-младший сделал под себя и распространяет запах не слишком bon ton. С Пьериной Дикообразиной приключился коллапс, и она исторгает из себя перцы в количестве, которое санитар оценивает как немыслимое для женщин такого возраста и комплекции.

В центре сцены трясет головой комиссар Порцио. Хамелеон настойчиво тычет ему пакетики с героином, пока комиссар не вырывает их у него из рук. Пресса и полиция обмениваются крепкими выражениями. Откуда ни возьмись в толпу, прорвав кордон, врезается Лучо. Увидев, что Ли в крови, он начинает орать как оглашенный:

— Довольно! Преступники! Банда душегубов!

— Это что еще за придурок? — горланит Порцио.

Синьору Варци тоже рвет.

— А леший его знает! — вопит Олля. — Он явился вместе с этим вот шпингалетом, который меня лупит по ногам.

— Это не дом, а клоака! — надрывается Лучо. — И вы, комиссар, чем обвинять Леоне в воровстве, лучше расскажите про то, как Сандри оружием торговал, как они с сыночком в людей стреляли. И про то, как тут наркотиками промышляют.

Супругу Эдгардо рвет лапшой и транквилизаторами.

— Про это вы молчок! Нападаете только на всяких бедолаг! Ну скажите, Леоне виноват или те, кто его убили?

— Синьор, — невозмутимо произносит Порцио, — здесь только что произошло новое нападение, в СоОружение проник психически ненормальный. А я обязан утверждать, что повинны жильцы?

— Как это «новое»?! — выкрикивает Лучо. — Интересно, что вы считаете старым? — В голове у него будто гудит реактивный двигатель.

Сандри, поднявшись, угрожающе тычет в него пальцем. И — ни звука. Без крика говорить он не способен. Садится обратно.

— А ну, прочь с дороги! — говорит Пинотти и отпихивает Лучо.

— Осторожней, ведь он старик, — предупреждает Хамелеон, вспомнив боевитость учителя.

— Старик, а не уйду отсюда! — горланит Лучо.

— Молодец! — несется из темноты крик Волчонка.

— Комиссар, мы установили личность мальчишки. Это сорванец, который сегодня утром исчез из дома.

Хоть что-то кончилось благополучно, думает привратница.

— Комиссар, — громко произносит Хамелеон, — а как вы объясните этот град из героина?

— Объясним, — отвечает Порцио.

— Черта лысого! Ну, объясните! Прямо сейчас объясните! Немедленно! — атакует Лучо. — Гражданин имеет право знать правду!

Комиссар такие вещи слышит двадцать лет, этим его не проймешь.

— Всем разойтись, очистить территорию!

— Никуда мы не уйдем! — выкрикивает Лучо и неожиданно валится наземь.

— Ушел, — подводит итог санитар.

— Вы с ним повнимательнее, — просит Волчонок, — давайте ему кислород.

Кислород старику и впрямь нужен. Голоса вокруг него замирают. Дверца захлопывается. Пляшут светозарные бактерии… В небесах летает Слон… две «скорые» стартуют вместе. На перекрестке они разъезжаются: одна везет Лучо в больницу, другая — Ли туда, где он останется навечно.

Ритм третий. Лучолеоне

С предыдущей страницы миновала неделя. Событиями она выдалась небогата. Уложили тысчонку из оружия различного калибра, правительство призывает граждан соблюдать законность, «Интер» уцелел едва-едва, интеллектуалы провели горячие дебаты на тему «Войдут ли снова в обиход подтяжки», прекрасное итальянское море испоганили водоросли, рухнула плотина, шлепнули еще одного полицейского комиссара.

Местные известия: насчет Леоне больше ни звука, зато:

1) городская футбольная команда разбила кремонцев;

2) через неделю будет избран новый мэр;

3) Лучо Ящерицу водворили в клинику Святой Урсулы (ей нужны от Бога дела, а не посулы), которой заведует профессор Джильберто Филин, в отделение кардиологии, сто девятую палату.

Палата помещается в третьем клине клиники, и оттуда можно насладиться несравненной панорамой автостоянки. Три комфортабельные койки, к каждой в придачу полная бутылка минеральной и пустая утка либо наоборот. Довершают обстановку три вены с глюкозой да графинчик маргариток в собственном соку. Центром притяжения в палате служит предмет, полученный одним из пациентов от родственников. Это переносной телевизор с антеннами-усами, как у сверчка, скрашивающий досуг больных часов по двадцать в сутки, на зависть остальным палатам. Сегодня экипаж сто девятой выглядит так: на левой койке — малость исхудавший Лучо Ящерица; у изголовья его сидит, зажав под мышкой сверток, Рак в белоснежной рубахе; на средней возлежит в лазоревой пижаме супруг привратницы Пьерины Джанторквато Крыса; справа в глубине — почти сокрытый простынями счастливый обладатель телевизора. Хворая уже не первый год, он усвоил привычку смотреть его лежа, вследствие чего у него развился дефект глазных яблок: они выкатились на лоб и сблизились. Отсюда и прозвище пациента — Камбала. Притаившись в глубине, Камбала уже девяносто два дня держит под контролем телевидение. Родные, после того как принесли телевизор, навещать его перестали, но он жив, говорят, даже скоро выпишется. В палату входят два санитара — Оресте Белый Медведь и Чинция Аистиха, они пришли делать больным назначенные процедуры. Перевернув Серджо Камбалу, Оресте присаливает его тальком (пролежни все равно есть), вместо специй вставляет в задницу свечу от геморроя и — гопля! — переворачивает обратно, теперь хоть на сковородку. Далее санитар принимается облегчать муки привратника.

— Ну как дела?

(Вздох.)

— Не падайте духом, сейчас Чинция сделает вам укольчик.

Улыбаясь, Аистиха воздевает клюв шприца. Рука у нее легкая, как ветерок. Говорят, от ее уколов спящие даже не просыпаются.

— Мы готовы? — спрашивает она.

— Только чтоб не больно!

— Ну-ка, ну-ка, расслабились! — (Никто, как Аистиха, не умеет беседовать с задами.)

Слева вчера, сегодня справа,

Незачем так напрягаться, право,

Что волноваться, кряхтеть без толку —

Я вам без боли введу иголку.

— Ну вот и все!

Тем временем Белый Медведь переходит к учителю; к нему он проникся особой симпатией после ночной дискуссии, в результате которой они сошлись в мнениях по следующим трем пунктам:

1) здоровье столь же недостижимо, как и вечное движение;

2) жизнь — это сплошные противопоказания;

3) привратник — кретин.

— Неплохо выглядите, профессор, — улыбается Медведь. — Видели хорошие сны?

— Пророческие, — отвечает тот.

Оресте с пристрастием оглядывает Рака: сразу видно, он из тех, кто ради друга готов на все.

— Что там у вас под мышкой?

— Ливерная колбаска, — ответствует Рак.

Вскрытие показывает, что данная колбаска представляет собой торпеду, начиненную четырьмя кило свиного джема.

— Прикончить его задумали? Он же на диете!

Жаркие дебаты на тему «Свиньи и здоровье» завершается заключением договора: два ломтя — Лучо, четыре — Медведю. Торжественно прибывает на скрипучей тележке завтрак. Камбала впервые подает голос со своей телекойки:

— Что там сегодня?

— У каждого особое меню, — разъясняет Аистиха.

Стол А: макарончики и филе окуня из озера Омодео;

истощенная страсбурская утка с картофелем à lа Roscoff;

тропические фрукты местного происхождения; карибский кофе «Мрак».

Стол Б: манная каша — отварная свекла — печеное яблоко.

Серджо Камбала, хоть он и приучен к телевизионному плюрализму и каскадам юмора, в данном случае его не улавливает.

— Я выбираю меню Б, — заявляет Лучо. — А то вчерашний вепрь до сих пор у меня в желудке ревет.

Смеются все, кроме Камбалы, который, вращая глазными яблоками, хнычет:

— А мне вепря не дали…

Персонал выходит. После десяти часов непрерывной работы телевизору наряду с манной кашей дают остыть. Грохот ложек, скребущих тарелки, эпичен. Зажмуриться, думает Лучо, и ты опять как будто в убежище или в траншее.

Вот скрючился на койке старый больной зверь, жующий просто потому, что есть надо. Но спустя миг спина его горделиво распрямляется, словно он следует в экипаже, а по обеим сторонам дороги его приветствует ликующая толпа. Именно таким манером приступает он к печеному яблоку. Пища поглощается почти бесшумно, если не считать стука тележек и тарелок в коридоре да насоса, звук которого напоминает глотательные движения Камбалы, не меняющего горизонтальной позы.

Смотрит Рак на Лучо и думает: вот бедняга. От досады он чуть не плачет, а что поделаешь?!

— Ну и гадость эта каша, — изрекает он. — Небось те, кто в частных клиниках лежат и сами за себя платят, жуют сейчас пироги.

(Кардиопатию Рак сопрягает с идеологией.)

— И доктор уж три дня к тебе не заглядывает. Может… — Рак прикусывает язык.

— Вон сколько у него больных, — замечает Крыса, — ничего не попишешь…

— Ну да, вы все проглотить готовы! — возражает Рак. — Вам дай хоть марлю с ватой на обед — вы и ту скушаете да скажете: ничего не попишешь…

— Голодному вздыхается, а сытому рыгается, — изрекает Крыса, который и не так может сказануть.

— Вы меня, конечно, извините, — говорит Лучо Ящерица, — но тут я согласиться никак не могу. Общественный договор гарантирует соблюдение элементарных прав, хоть мы и почитаем их теперь за роскошь. Возьмем такой пример: вы ведь дышите, правда?

Крыса вынужден признать за собой такую слабость.

— Тогда вы знаете, что максимум доступного нам, старикам, чистого, свежего воздуха — это скверик, который мы делим с собаками, и горшок с геранью — наша Амазония. Города нас не любят, окраины потихоньку выживают, деревни обрекают на одиночество. Многие из нас вместо того, чтобы купить себе виллу у моря, вкладывают деньги в вино. Только и удовольствия, что в отместку этой враждебной бронхитоносной среде осквернишь ее мокротой. А ведь чем старше становишься, тем больше нуждаешься в кислороде…

— И не только в кислороде, — вставляет Рак, который, дай ему волю, в один присест заглотил бы все девяносто два элемента таблицы Менделеева.

— Вон у вас над головой кислородная трубка. Будете при смерти — надышитесь до отвала. Но не раньше, а то еще войдете во вкус. Поняли меня?

Мнения Камбалы спрашивать бесполезно. Передают прогноз погоды, а он помешан на антициклонах.

— Я в этих вещах не смыслю, — говорит Крыса. — И не привык критиковать то, чего не знаю. Это все равно как если б я, привратник, стал обсуждать дела моих жильцов…

— Скажете, вы и к атомной бомбе никакого касательства не имеете? — в нарушение всякой логики встревает Рак.

— Конечно, ведь не я ее делал.

(Это под сомнение не ставит никто.)

— Значит, — кипятится Рак, терзая колбасу, — когда тебя пинают в зад, рвут в клочья, а станешь совсем никуда не годным — вышвыривают вон, надо быть благодарным за то, что ты еще жив, так? Да вы просто… вы…

— Я хочу вернуться домой.

— В тот чудный дом, где стреляют из окон?

— А зачем вы туда входили? Я, как привратник, хотел бы вас спросить: что вам там понадобилось?

— Но, я надеюсь, стрелять в него вы бы не стали, — произносит Лучо Ящерица; оттопырив мизинец, он прихлебывает воображаемый кофе.

Затрудняясь с ответом, Крыса тихонько пускает ветры.

— Вы должны понимать, что это не ответ, — говорит Лучо.

Тут входит Аистиха и торжественно возвещает:

— Доктор!

Никто не аплодирует.

— Доктор идет!

— Да поняли мы! Что же теперь, нам встать по стойке «смирно»? — вопит Рак.

Аистиха на десять минут выдворяет Рака в коридор. С минуту все смотрят на пустой дверной проем. Затем слышатся мягкие шаги, и появляется доктор Филин в сопровождении двух дипломников — брюнета и блондинки.

— Тут у нас три весьма любопытных случая. Выключите телевизор, — приказывает Филин.

Камбала испускает хрип.

— К примеру, этот пациент, — указует Филин на Камбалу, — страдает синдромом Анхиза. Синдром проявляется у стариков в виде отложений гравия в артериях и суставах, ослабления болтов, крепящих остов, и засорения котла, что затрудняет движения. Перемещение возможно лишь с опорой на клюку. Если клюка non sufficit[10], требуется операция. Иными словами, подгонка клюки. Так и тянется до тех пор, пока пациент полностью не утрачивает способность держаться на ногах. Когда он требует ухода, как грудной ребенок, смердит и покрывается так называемыми пролежнями, тут уж остается только дожидаться фатального исхода.

— Тем лучше, — вздыхает Камбала.

— А какое рекомендуется лечение? — осведомляется брюнет.

— Для суставов — нефть, «Кардиобофингер» внутривенно либо концентрированный «Корасон» в свечах или в гранулах, злаковая диета, витамины и тому подобное. Но в таком возрасте особого успеха ждать не приходится. Каждый день — подарок. Уф! Переходим ко второму случаю, к нашему синьору Крысе. Здесь мы имеем классический синдром гиперфагии Саварэна. От немыслимой диеты стенки его артерий покрылись пластом слоеного теста, и это затрудняет кровообращение. Печень у него как камень, почки задубели, от селезенки одни остатки, в поджелудочной ералаш, желудок — пустой звук.

Ученики сдержанно хлопают в ладоши.

— И что же нам делать с этим ходячим триглицеридом? А ничего! Не сегодня завтра ему будет определена строжайшая диета на веки вечные.

— Браво! — горланит Торквато Крыса.

— И как же вы его лечили? — вопрошает блондинка.

— Почти полное голодание, «Кардиостеноверитрол» внутривенно или в таблетках, лечебная гимнастика, женьшень, биопсия. А что еще делать с такой древностью? Я каждый раз, как его вижу, просто диву даюсь. Ну, так, теперь черед синьора Лучо Ящерицы. Этот случай, пожалуй, самый простой. Жив он лишь чудом.

— Стараюсь.

— У синьора Лучо Ящерицы синдром завершающего начала, или Хуанцзе. Он просто-напросто не справляется с жизнедеятельностью. Внутри у него все износилось — в чем душа держится! Пульс — два удара в минуту, и то спасибо, печенка с куриный желудок, от почек не осталось и следа, кишки сузились до диаметра макарон, поэтому стул по конфигурации и объему напоминает заячий. Двигается пациент как в замедленной съемке, мышечный тонус сошел на нет, и пальцы даже неспособны сложиться в фигу. Однако же, как вы можете судить по контурам одеяла, при виде синьорины Бонфильи у синьора Ящерицы в данный момент наблюдается эрекция.

— Боже! — вскрикивает блондинка.

— К тому же мозг этого субъекта возмутительно активен, зрение позволяет ему читать, слух — наслаждаться музыкой, язычок — выражать протест. Синьор Ящерица — противоречие во плоти, свидетельство того, как неверно порой движется к цели природа, вынуждая медицину применяться к ее безумствам. Ну можно ли снова сделать гармоничным тело этого монстра, половина которого мертва, а другая знать об этом не желает?

— Значит, медицина бессильна? — осведомляется Бонфильи.

— Абсолютно. Тут все решает природа. И поскольку пациенту восьмой десяток, ее решение будет однозначно. Ему не выкарабкаться.

— Природа — великая вещь, — замечает Крыса.

— Можете идти, — отпускает доктор учеников. — Синьор Ящерица, теперь, когда моя практикантка ушла, вы, может быть, сложите оружие?

— Сердцу не прикажешь, — отвечает тот.

— Так-так, мои дорогие, — произносит Филин, — какой у вас тут славненький телевизор. Посижу-ка я немножко с вами, чтоб потом не говорили, будто я не бываю у больных.

— Пообедайте с нами, доктор, — приглашает Крыса.

Вежливо отказавшись, доктор присаживается на его койку; Крыса, подвигаясь, едва не грохается на пол.

— Включите телевизор, — разрешает Филин, — там сейчас новости.

Краски вновь расцвечивают экран и лицо Камбалы.

Но вместо новостей дня прилизанный комик рекламирует средство для мытья посуды, комик въедливый — порошок для чистки раковин, и, наконец, сияющий комик рекомендует пасту для надраивания кастрюль.

— Вам известно, что мыло в избыточных количествах токсично? — строго комментирует доктор Филин.

— Я вообще его в рот не беру, — откликается Лучо Ящерица.

Филин трясет головой — то ли от смеха, то ли от тика, то ли от возмущения. Внезапно, вскочив на ноги, он принимается зондировать почву:

— Скажите, вы бы предпочли, чтоб мэром стал Кармело Ворон или Чезаре Сорока?

— Мне лично оба кажутся достойными людьми, — ответствует Крыса (не знающий ни того, ни другого).

Голос, поданный Камбалой, как слишком тихий, не засчитывается. Таким образом, решающим становится мнение учителя.

— Ну, так за кого вы?

— А что бы вы предпочли: рак печени или злокачественные метастазы в печеночной области?

— Но ведь это од…

Поняв свой промах, Филин обиженно удаляется; халат у него сзади вздернулся, но он этого не замечает.

— Ну и озорник же вы, — замечает Чинция Аистиха, — подняли доктора на смех. И меня заодно.

— Нет, вас — нет, — отвечает Ящерица, — вы хорошая, добрая и стимулируете сердечную деятельность.

Аистиха краснеет. Возвращается Рак, но, увидев этот любовный дуэт, поворачивает обратно.

— Если мне сегодня ночью станет плохо, — говорит Лучо, — обещайте, что придете вы. Медведь, конечно, славный, но вы — это совсем другое…

— Сегодня дежурство Медведя. А завтра, честное слово, всю ночь буду носиться с вами как курица с яйцом. Только окажите мне маленькую любезность…

— Просите что угодно.

— Отдайте мне колбаску, которую вы спрятали под подушку…

— Только не обижайте ее.

Вновь появившийся на пороге Рак со скорбью наблюдает за конфискацией.

— Ну, Лучо, я пошел… завтра приду.

— Будет время — приходи, нет — ничего страшного. Приносите мне вести о Леоне.

— Говорю тебе, в газетах ни строчки. Но завтра Лючия обещала прийти.

Лючия. Стоит учителю услышать это имя, как ему делается лучше. Он ложится, дыхание несколько участилось, но оно есть — это главное. Закрывает глаза. Может быть, настало время сна-откровения, сна, который раскроет тайны. Музыка из телевизора все больше отдаляется. Разобрать трудно, возможно, это «Самсон и Далила». Мелодию ведут скрипки. Лучо принимается вполне к месту напевать:

Открылася душа…

Над ним нависает тень Медведя.

— Профессор, тут у нас кардиология. Психиатрия — в другом отделении.

— Вы не любите оперу, Оресте?

— Я ее почти не знаю. «Фигаро — я здесь, Фигаро — я там» — и все.

— А какая музыка вам нравится?

— Только не смейтесь. Рок-н-ролл.

— Я не смеюсь.

— Знаете, профессор… — Оресте вдруг садится на койку Крысы, отчего тот подскакивает кверху на полтора метра, — это я сейчас такой толстый, а десяток лет назад играл в футбол и недурно танцевал.

— Ну-ка, расскажите.

— А потом вы — про бактерии.

— Идет!

— И еще про того, кто так сгруппировал животных, будто сам видел их сотворение, человека отнес к четвероногим, а хорька назвал «смердючиус зловониус».

— Про Линнея?

— Точно. Понимаете, профессор, в молодости было не до учебы, а теперь вот хочу все наверстать.

— Часто оглядываясь, далеко не уйдешь, — вздыхает Лучо.

— Но, понимаете, стоит мне задуматься, в голове начинается сущий кавардак.

— Все верно. Вселенная возникла и развивается среди хаоса, но нет-нет да и появится в ней маленькая стройная и очень сложная организация. Я имею в виду нашу крохотную периферийную планету. Скажем, миллиарды лет тому назад некий скачок атома водорода предрешил наш с вами разговор.

Оресте глядит на него недоверчиво, но не без гордости.

— Значит, в момент сотворения мира я уже был?

— Да.

Оресте вопросительно кивает на дремлющего Крысу.

— И Крыса тоже, — говорит учитель. — Понимаете, Бог сотворил мир в одно мгновение, может быть, лишь в этот миг он и существовал. Огненное облако, бэмс — и все воздвигнуто на миллионы лет. И тут уж, конечно, ничего не поделаешь из-за одного Крысы, который, согласитесь, никому не мешает.

— Да ради бога, душа человек, — признает Оресте. — Но вы-то, профессор, как выучились всем этим премудростям?

— Следовал или, наоборот, не следовал советам. Не упускал возможности повеселиться до упаду. Ну, и хорошие примеры. Из тех, что годны и на год, и на два, и на десять.

— Книги, что ли?

— Да, это как раз пример хорошего примера.

— Скажите, а что мне изучать?

— Вы знаете гораздо больше, чем предполагаете. Я наблюдал, как вы шутите с больными, какие слова подбираете. В вас есть чуткость и даже артистизм.

— Ну уж это вы загнули, но слышать приятно. А знаете, я всегда мечтал написать книгу. И назвал бы ее так: «Если бы вовремя скорая помощь»…

— И о чем же?

— Понимаете, мне всегда казалось, что герои книг умирают на самом деле. И, право слово, смерть некоторых вызывает у меня ужасную досаду. Я стал думать, что средствами современной медицины кое-кого из героев можно было бы спасти и дописать их истории. Умирает, к примеру, госпожа Бовари, а тут «скорая» из токсикологического центра, так что через два дня она уже вне опасности. И можно писать продолжение…

— Скажите пожалуйста! И вы серьезно изучили этот вопрос?

— А как же! Случаи бывают разные. Вот у госпожи Бовари образцовое отравление мышьяком — впечатляет, конечно. Флобер в этом деле знал толк! Еще мне нравится, как умирает Гектор в «Илиаде», правда, с копьем в горле столько не поговоришь. А вот кончина Дон Кихота неубедительна. Слишком уж туманно: шесть дней был в лихорадке. А температура, а пульс? На мой взгляд, его можно было спасти.

— Вы так считаете?

— И Гамлета тоже — промыванием желудка. Я понимаю, это звучит парадоксально. А вот с Патроклом дело было дрянь. И с Ромео и Джульеттой просто скандал: наркоз надо давать с оглядкой. О самих писателях и говорить не стоит. Кто их лечил, спрашивается? Я даже список составил. Вот послушайте. Катулл загнулся в тридцать три года, Байрон — в тридцать шесть, Оскар Уайльд — в сорок шесть, Аполлинер — в тридцать восемь, от гриппа, боже ты мой! Маяковский — в тридцать семь лет…

— Покончил с собой.

— Тогда исключаю. Пойдем дальше… Кафке едва стукнуло сорок, недолеченный туберкулез, в наше время мог бы еще играть в футбол. Леопарди — тридцать девять, Ньево — тридцать, Лорке — тридцать восемь.

— Его расстреляли.

— Вычеркиваю… Рембо — тридцать семь, Вийону, кажется, тридцать четыре…

— Вашé — двадцать три, Лотреамону — двадцать четыре, Лафоргу — двадцать семь, Китсу — двадцать шесть, Траклю — двадцать семь, Марло — двадцать девять, Есенину — тридцать, Корбьеру — тридцать, Шелли — тридцать, Риго — тридцать, Жарри — тридцать три, Праге — тридцать шесть, Томасу — тридцать девять, Плату — тридцать один, Мэнсфилд — тридцать пять, Домалю — тридцать шесть, Сэнжу — тридцать восемь, Эрнандесу — тридцать два…

— Страсть сколько вы их знаете!

— Я включил сюда самоубийц, утопленников, алкоголиков…

— А Мандзони прожил восемьдесят восемь…

— Он не виноват, бедняга. Ну, теперь очередь за вами, Оресте.

— И что же мне вам рассказать?

— Как умереть на ногах.

— Помню одного такого, только он повесился.

— Это в мои планы не входит.

— Тогда, боюсь, вам придется самому придумывать.

— Пожалуй, ты прав, Оресте. А теперь иди.

— И впрямь. Болтаю тут с вами, а вы спать должны.

— Нет. Я должен закончить кое-какие изыскания.

— A-а! Ну, спокойной ночи, профессор.

— Спокойной ночи.

Оресте исчезает, но появляется вновь.

— Скажите, профессор, а Д’Аннунцио?

— Стыд и срам! «Приди, возлюбленная смерть» — и после этого протянул до семидесяти пяти!

Оресте качает головой и исчезает, теперь уже окончательно.

Учитель засыпает.

Первое, что видит во сне Леоне Ящерица, — стоящая у стенки Вела. Он вскакивает на нее.

— На помощь, держите вора! — голосит Вела.

— Дурочка! Ты что, меня не узнаешь?

— Учитель, помогите! Похищают!

— Ну-ка давай без сцен. Я и есть учитель, а происходит все во сне.

— Докажите!

— На той неделе у тебя соскочила цепь.

— Ну, это и случайно можно угадать.

— Я купил тебя в шестьдесят втором в магазине синьора Павлини. Вручая мне тебя, он сказал: теперь и перевал Стельвио покажется вам канавой.

— Учитель, милый! Как же вы помолодели!

Они отправляются на прогулку. Сумка с футбольными принадлежностями болтается на руле. Вскоре они попадают в незнакомый район. Рядом пролегает Главная Артерия, вокруг транспортные развязки с надземными виадуками в виде парабол, луна-парки, кладбища Фиатов-слонов и ржавые черепа Фиатов-буйволов. Лучолеоне останавливается поглядеть, как убегают за город телеграфные столбы. Краем глаза он замечает, что пружинистой походкой к ним приближаются два пижона.

— Ну, Вела, мы пропали.

И в самом деле, один хватает его за плечо.

— Лучше кошелек берите, только не велосипед, поимейте уважение хотя бы к моим сединам! — выпаливает учитель.

— Леоне, ты что, выпил?

Лучолеоне оборачивается — и кого же видит? Ни больше ни меньше как Слона и Рака в юношеском варианте. Двадцатилетний Слон тянет уже килограммов на девяносто, прыщи сверкают, волосы бобриком. Рак худощав, обе руки пока целы, он щеголяет майкой с надписью «Peace now»[11].

— Наконец-то ты отыскался, — говорит Слон. — Стало быть, сделал ноги с матча?

— Ага…

— Ну и правильно, — одобряет Рак, — я бы тоже на твоем месте… Человек — не ветчина, чтоб его вот так продавать. Он по крайней мере должен был тебя предупредить. И потом, знаешь, сколько из этих десяти миллионов Лис отдаст тебе? Хорошо, если сотню тысяч…

— Футбол — это джунгли, — отвечает Лучолеоне.

— Но теперь за игру тебе платить не будут и Термит тебя уволил, как же ты собираешься жить? — спрашивает Рак.

— А пенсия на что…

Слон и Рак недоуменно переглядываются.

— Леоне, что с тобой?

— У меня тут кое-что сместилось.

(Кто-кто, а учитель это знает.)

— Слушай, Леоне, мы поняли, что у тебя сдвиг по фазе, но возьми себя в руки, надо еще купить подарок Лючии. Ведь у нее завтра день рождения. Так что давай… у меня четыре куска.

— Куска чего?

— Остряк, четыре тысячи лир, у Ракушки — две.

— У кого?

— У Ракушки, у кого ж еще? Так что четыре куска моих плюс два ракушечьих — итого шесть тысяч. Сам-то ты небось на мели…

— Угадал…

— Большого ума не надо: у тебя вечно ни гроша. А что купишь на шесть тысяч? Шесть порций мороженого?

Лучолеоне сглатывает слюну.

— Лючия вроде хотела комнатный лимон, верно? — говорит Рак. — Ну вот, я пробежался по магазинам, дешевле чем за полсотни нету.

— Так что придется нам сейчас рвануть, — объявляет Заслон.

— Рванем, — соглашается Леоне.

Они садятся в Фиат-птеродактиль, каких больше не производят, и вскоре подъезжают к лучезарному собору, шестиэтажной чаше, полной всякой всячины, — универмагу «Панта», где можно найти все — от бигуди до компьютера и обратно.

— Стало быть, ребята, загружаемся, — командует Ракушка, — каждому по этажу — хапай кто что сможет. Кого застукает надзиратель — хрен с ним, остальные его не знают. Lesgo![12]

Боже, думает Лучолеоне, я — соучастник кражи! Они расходятся, и он остается один между гигантскими стенами благосостояния. Авторадио — диски-стерео хай-фай[13] — пленкожоры — кассетодеры. Незнакомые мелодии будоражат его душу. Он симулирует раскованность. Тут же к нему подходит заподозривший неладное продавец.

— Что угодно?

— Можно мне послушать вот этот? — Он указывает диск.

— Нельзя, он запечатан. Если вас интересует, это альбом Брюса Спрингстина «Born to run»[14], по случаю распродажи шестнадцать тысяч лир.

— Да? — говорит Лучолеоне. — А дирижирует кто?

И тут же осознает свою оплошность. Потихоньку удаляется, но надзиратель следует за ним по пятам. Это Сандри, на нем черный мундир, патронташ и кокарда с орлом. Лучолеоне прохаживается по отделам парфюмерии и предметов обстановки, где с видом знатока рассматривает паласы. Надзиратель по-прежнему не отстает от него, продавцы провожают его взглядами. В отделе школьно-письменных товаров он упивается знакомым древесным запахом новеньких карандашей; вдалеке появляются Слон и Рак. Судя по тому, как их разнесло, поживились они на славу. Нельзя, чтобы они застали его с пустыми руками. Он молниеносно сует в карман красно-синий карандаш.

— Ага! — вопит Сандри. — Вот я тебя и застукал!

На него наваливаются сразу шесть продавцов. Заслон и Ракушка смываются.

— Попался, бандюга! — не унимается Сандри. — Я сразу понял, что он пришел на дело!

— Боже мой, такой молоденький, как можно! — восклицает продавщица Пьерина Дикообразина.

— Мне семьдесят лет, я учитель на пенсии! — протестует Лучолеоне.

— Все равно ты вор. Сейчас мы вызовем карабинеров!

На гамбургере прилетают шестеро карабинеров, командует ими человек с торчащими из ноздрей пучками волос.

— Ну, и что же вы, молодой человек, можете сказать из своего оправдания?

— Не из своего оправдания, а в свое оправдание! — выкрикивает Лучолеоне и синим карандашом ставит на рукаве комиссара отметку. — Узнаю тебя, Порцио, ты был первый тупица в классе!

— Не смейте повышать на меня голос, я должностное лицо, и вы рискуете получить приговор гораздо более суровее, чем вам ожидает за ограбленние.

— Неуч, «более суровее» не говорят. «Вас» ожидает, а не «вам». «Ограбление» — с одним «н», помечаю синим, но называют так лишь кражу со взломом или применением силы, помечаю красным! — Лучолеоне испещрил пометками всего комиссара. — Неуд! — кричит он и при всеобщем замешательстве прошибает стену банок с пивом, выскакивая наружу, как Франкенштейн.

Вот он уже на улице. Ну и жизнь у Леоне Весельчака! Но нужно двигаться вперед. Лишившись Велы, он направляется к «Бессико» — своей цели — пешком. А как же подарок Лючии?

— Эй, шеф!

Он поворачивает голову. Кенар Карузо зовет его из клетушки довольно роскошного магазина.

— Ваша пернатость! Какими судьбами?

— Что же мне прикажешь, на балконе с голоду помирать? Тебя нет уже неделю.

— Ты прав. А что ты там делаешь?

— Я тут заместо mascotte[15]. Роскошная boutique[16], цветы, экзотические растения, садовая мебель. Хозяйка — богачка, зовут Чинция Аистиха. Заходи.

— Не могу. Мне надо в «Бессико».

— У них тут и комнатные лимоны есть…

Лучолеоне с оглядкой заходит. И впрямь, чего тут только нет: герань для аттика, орхидеи, похожие на халаты, деревья на японских транзисторах. Хоть устраивай висячий сад, как в Вавилоне. Есть даже базилик. Зеленый!

— Что ты ищешь, паренек?

Появляется Чинция Аистиха с развевающимися светлыми волосами и нежными коровьими глазами; на ней что-то шелковое в крупных ромашках.

— Я…

— Здесь все стоит недешево. Чтобы растения жили, им требуются вода, кислород. Иначе они умрут. За ними уход нужен. А о тебе-то кто же позаботится, бедный заблудившийся щенок?

— Это вы мне?

— Да. Ну скажи, я слишком для тебя стара?

— Синьора Аистиха, — говорит Лучолеоне, — сочетание шаловливой девической чувственности с профессиональной серьезностью и жизненным опытом делает вас идеальной подругой как для неопытного юноши, так и для пожилого учителя.

— Как хорошо вы говорите. Где научились-то?

— В школе…

— Здорово… а теперь я вас поучу… что вам известно о размножении растений?

— Ничего, — лжет учитель (ему хорошо известно, что, когда, оставшись вдвоем в оранжерее, мужчина и женщина говорят о размножении растений, это, как правило, кончается одинаково и в книжках, и в снах, а иногда и в жизни).

Спустя несколько мгновений они принимаются друг друга опылять; Карузо тем временем напевает «О, этот жар любви»; Аистиха сверху, ее белокурые локоны щекочут голую грудь учителя, наполняя ее страстным трепетом, заставляя акробатически изгибаться и в конце концов давая выход рвущейся наружу мужественности.

— Вам хорошо, профессор?

— Как в раю, моя прелесть, — отзывается Лучо и открывает глаза.

Аистиха в белом халате смотрит на него недоуменно. Ее наметанный глаз уже подметил, что простыни увлажнились.

— Ну, профессор, теперь-то вы не станете утверждать, что вам снился Вергилий…

— Нет, — отвечает учитель, посылая ей воздушный поцелуй, — но что мне снилось — не скажу.

Воскресным утром колокольный звон созывает слуг божьих, которые, однако, исполнившись мирской суеты, отправляются к морю, тоже, впрочем, сотворенному Богом, равно как меланин, кальмары и ватерлиния, позже добавлены только тенты. Так думает Волчонок, запертый в комнате Башни номер Шесть в компании большущей мухи-авиатора. После недавних ночных розысков родители держат его под замком, и он ничего не ведает ни о событиях во внешнем мире, ни о рыцаре Лучо, ни о Леоне. Вид у него грустный и запущенный: траурная кайма под ногтями стала еще шире. Перед ним множество книг, но — в подтверждение теории Медведя — учиться ему неохота. Тянутся минуты под аккомпанемент гудливого кружения мухи и голоса, настойчиво зовущего на улицу некую Роберту. Температура — тридцать шесть; из антуража XX века неожиданно вырисовывается фигура Кардуччи. Волчонок представляет, как поэт безжалостно вырезает себя из страницы перочинным ножом. Дальше в учебнике — Пасколи: он тяготеет к земле, к нехитрому крестьянскому быту, вот он в деревне собирает куриный помет. Леопарди полон горечи. Фосколо — пламенной страсти. Д’Аннунцио — декадент. Верга — верист. Пиранделло опередил свою эпоху. Волчонок приступает к сочинению, заданному на каникулы. Тема такова:

Рельефно вырисовывающийся на фоне итальянской поэзии XX века образ Кардуччи, который, продолжая и развивая великие классические традиции, пропущенные сквозь призму его недюжинной натуры, одновременно испытывает влияние европейской поэзии, глубоко переосмысленное им с позиций современности, намечая тем самым пути обновления итальянской поэзии вплоть до наших дней.

Прочитав данную формулировку, Волчонок выводит в тетради:

Сочинение

В общем и целом я с вами согласен, учитель.

После чего он растягивается на полу. Колокола уже отзвонили, у мухи тоже кончилось горючее. Скрежещут мощные щеколды. Появляется отец Волчонка, Иезекииль. Он отлично поохотился; на мизинце у него висит добыча. Каждое воскресенье он непременно отправляется в кондитерскую и лично избирает свой парламент пирожных. Зимой относительное большинство составляют эклеры, летом возрастает число мест, занимаемых фруктовыми пирожными. Иезекииль откупоривает дверь, и оттуда, точно кот из холодильника, выскакивает Волчонок.

— Сын мой, ты занимался?

— Да. Можно мне на улицу, папа?

— А разве неделя прошла?

— Прошла, папа.

— Нет. Неделя наказания истекает завтра, в понедельник.

— Нет. Она кончается сегодня, в воскресенье.

— С математикой, сын, у тебя нелады.

— Просто у нас в школе по-другому считают.

— Это как сказать, — заключает Иезекииль.

Волчонок, может, и продолжил бы спор, но, выглянув в окно, решает, что должен уйти сейчас же и бесповоротно. Дверь закрыта. Но вот балкон…

Он пользуется тем, что родители вступают в дебаты относительно парламентской квоты. Мать заявляет протест по поводу того, что ее вотум в пользу безе вновь не нашел отражения в реальном представительстве. Волчонок, прихватив мяч, меняет свой балкон на сопредельный. Оттуда влетает в гостиную Гусаков, их соседей. Там одна лишь бабулька в кресле — в полудреме-полукоме ждет, пока чересчур горячий кофе остынет, чтобы опять его разогреть, а потом остудить.

Встрепенувшись, старушка видит беглеца.

— Ты не соседский ли сынок?

— Да, синьора.

— А что ты здесь делаешь?

— Пришел спросить, как у вас насчет сахара.

— Ох, молодец, помощник растет. — И она снова засыпает.

Волчонок в два счета минует владения Гусаков и, прикрыв за собою дверь, исчезает.

— Мария! — зовет Гусак-отец.

— Да! — откликается Гусыня-мать.

— У нас дети есть?

— Дочь двадцати шести лет, живет с мужем в Швейцарии.

— Хм, однако…

— Что?

— Ничего, ничего, — говорит Гусак-отец и возвращается к починке велосипеда.

А лестничный водоворот уже стремит Волчонка навстречу полному опасностей воскресенью.

Совсем как в блюзах: возможны смены ладов, мелодические или меланхолические вариации, но всякий раз происходит возврат к отправной точке, откуда начался рассказ. Вот так и дни Лючии состоят из вариаций на тему Леоне. Кажется, нет сегодня человека, который был бы одинок. Мчатся на мотороллерах влюбленные, стайки детишек то сходятся, то рассыпаются в танце на роликовых коньках. Сливаются голоса двух старушек, мелко сплетничающих на высоком уровне подоконников. Квартет стариков собирается вкруг бутыли с вином. Кажется, сегодня одиноки все. Вот бородач, наблюдает за ребятами на роликах. Одинокая женщина ждет у окна прекрасного принца, но согласилась бы и на продавца энциклопедий. В баре оцепенело сидит слепой старик. Солдаты за четвертой кружкой пива, собаки без ошейника, потасканные особи обоих полов, художники-фаллократы, несчастные девчонки, ожидающие телефонного звонка, несчастные мужчины, не знающие, с каким счетом сыгран очередной матч чемпионата, — все одиноки.

Ты не одна, Лючия, хватит тебе грустить. Я знаю, но ведь был на свете человек, которого все — кто больше, кто меньше — любили. Нет, его невозможно забыть. И довольно об этом, Роза.

— Я скучаю по нему, — говорит Лючия.

— Я тоже, — отвечает Роза.

— Он мне так нравился.

— Мне тоже.

— Ты никогда не говорила мне.

— Подруга есть подруга.

— Неужели ты…

— Никогда. Только взгляды. Лишь однажды, еще до тебя, один поцелуй.

Роза не уточняет, что длился он с трех часов дня до полуночи всего с тремя перерывами по случаю остановки дыхания. Они подходят к бару. Лючия молча футболит по тротуару грохочущую консервную банку.

— Ну ладно, не заводись опять, — говорит Роза. — Думаешь, на виа Бессико он пошел к любовнице?

— Может, к привратнице, — смеется Лючия.

Они переходят улицу. Мойщик машин, глядя на них, насвистывает игривый мотивчик. Перед таверной стоят несколько скакунов, ишачок-мопед, в глаза бросается красный «Макарамото». Четверо наездников, в том числе Жираф, играют в сквере в шары. Кассирша Алиса, увидав Лючию, в знак солидарности угощает ее вишней в шоколаде.

Вперед выступает Кочет из блатных с намасленным хохлом и в псевдогавайской рубахе.

— Выпьете чего-нибудь, куколки?

— Нет, спасибо.

(Куколки-то говорящие!)

— Эй, Роза, — вопрошает Кочет, — дашь мне на галстук твою мини-юбку?

— Эй, Кочет, дашь мне твою рубашку — обтянуть диван?

Кочет гордо топочет в своих сапожках на каблуках и прихлебывает то и дело какой-то кровавый напиток.

— Ну что про твоего слышно? — обращается он к Лючии.

— Про Леоне?

— Про Леоне. Он ведь был твой дружок, верно?

— Мне ничего не слышно. Говорят, что следствие ведется негласно.

— Видишь ли, крошка, — вещает Кочет, — кто-кто, а уж я-то с этой публикой знаком. Темная это история. Уж не знаю, что за делишки там обтяпывал твой парень…

— Он не делец.

— Ну-ну, не мечи икру. Я хочу сказать, что ни с того ни с сего за двадцать километров от дома не оказываются и в чужой дом нечаянно не заходят. Пойми, когда я говорю «делишки», я не имею в виду обязательно грабеж, шантаж или что-то капитальное… Но, судя по тому, что говорят мои друзья…

— Кто?

— Друзья. Глотните-ка чего-нибудь, а я вам расскажу.

— Нас жажда не мучит.

— Ладно, если хочешь знать, в полиции скажут, что, мол, дело обстояло так: твой Леоне проник в дом, чтобы взять то, что плохо лежит, и сумка при нем была… там уже случались кражи, еще бы, ведь среди жильцов одни киты. Ну вот и таскали по мелочам, машины обчищали… и потом кто-то — может, и не из этого дома — заплатил сторожу… сами понимаете, за что… а то просто кто-нибудь с катушек сошел, возьми да и пальни…

— Но ведь они, наверно, искали, прочесывали…

— Можно, милочка, искать, чтоб найти, а можно и чтобы скрыть, — ухмыляется Кочет. — Если они до сих пор все держат в такой тайне, стало быть, вовек тебе не узнать, кто убил твоего Леоне. Кого интересует какой-то отщепенец… и не говори, что твой Леоне был сама порядочность. Тебе и невдомек, как мало надо, чтобы кто-то вдруг вспомнил, как ходил на дело вместе с Леоне. В наши времена всякий что угодно вспомнит…

Лючию пробирает дрожь. Кочет наклоняется к ней с заговорщическим видом.

— Слушай, крошка, а может, ты кого подозреваешь?.. Тогда нет проблем: у меня дружки что надо, все будет в лучшем виде. Скажи словцо, мы подловим кого-нибудь из того дома да так отделаем — ни одна больница не примет.

— Ишь ты, — вставляет Роза.

— Ну так промочите горло, и займемся этим вопросом… конечно, это стоит недешево, но для вас…

— Пошел ты кой-куда.

— Чего-о? — У Кочета багровеет бородка.

— Я говорю, пошел ты в одно место вместе со своими дружками.

— Эй, фифочка, советую со мной быть повежливей понятно?

— Не трепыхайся, — отвечает Роза, — а то вспотеешь и гребешок не будет стоять.

Кочет в бешенстве колотит шпорами. Он уже готов дать волю рукам, но тут замечает, что к ним, угрожающе раскачиваясь, приближается громадина Слон. Говорят, что схлопотать от него затрещину — все равно что получить по башке с размаху створкой церковных ворот.

— Чтоб больше ноги вашей тут не было, попадитесь мне только… — шипит Кочет и, чтобы придать своим словам больший вес, ретируется.

Слон провожает его взглядом, напоминающим прожектор финансовой инспекции. Потом, осклабившись, говорит девушкам:

— Могу я вас чем-нибудь угостить?

— Спасибо. Мне мятный, — говорит Роза и облокачивается о стойку.

Локти и грудь она выставила вперед, а мягкое место в противовес им оттопыривается назад, так что получается синусоида (хотя этот термин впечатления совсем не передает). Слон и рад бы сделать какой-нибудь очаровательный комплимент, но, будучи более искушен в галантине, нежели в галантности, ограничивается вздохом. Почуяв, что он беседует с куколками, со всех концов джунглей собираются хищники. Рак прибывает из рассадника мороженого, где клевал носом, Крот по пути опрокидывает две чашечки кофе, Жираф в спешке даже прихватил с площадки шар.

— А это что такое? — спрашивает Рак.

— Это вам, синьорина, — говорит Жираф, протягивая шар Лючии.

Начинаются возлияния. Изумленный бармен ставит шесть мятных ликеров на столик, за которым обычно процентное содержание алкоголя примерно то же, что в Москве субботним вечером. Слон рассказывает три анекдота, вполне soft-core[17]. Подходят другие клиенты — кто с дворнягой-бедолагой на поводке, кто с сигарой. Роза, хохоча, закидывает ногу в юго-восточном направлении, другая тем временем указует на юго-запад, провоцируя тем самым у присутствующих мерцательную аритмию и самые неестественные позы.

Рак произносит тост:

— В зеленом море этого бокала я вижу двух прекрасных сирен. Они плывут впереди, а за ними, скрипя, движется наша старая лодка. Слегка на взводе, однако твердо стоя на ногах, я предлагаю выпить за Розу и Лючию, которые озарили нашу одинокую старость.

Аплодисменты.

— Предлагаешь, так пей, — говорит Слонище.

Рак без особого трепета смотрит на зеленую цикуту. Потом, зажмурившись, опрокидывает ее одним махом.

— Раз в год можно, — комментирует он. — Как выражаются латиняне, semel in anno licet… — (Нужное слово не приходит на ум.) — Эх, был бы здесь Лучо!

Веселья как не бывало. Лучо болен. Почему? Потому что стар. Леоне мертв. Почему? Нет ответа. Имеются в государстве вопросы и поважней.

Если б не пошел он в тот сад…

Если б не пошел он туда в тот вечер, в его-то годы…

Если б они сидели на месте и не высовывались.

Если б народ не открывал рта, а предоставил говорить комикам, делающим «шах вперед».

Если б не выходили люди на площадь да не действовали властям на нервы.

Если б подчинялись беспрекословно, чтобы не надо было их всякий раз запугивать.

Если б вообще никакого народа не было.

Народ — вот главная помеха современной демократии.

— Этого вы, конечно, не скажете в своей предвыборной речи, депутат Сорока.

— Не скажу, но подумаю.

— У этого Сороки на морде так и написано: «Не пойман — не вор», прямо душа радуется, — говорит Жираф, читая в «Демократе» про то, как мэр с блеском открыл Салон Бесплатных Макарон.

— Если б Леоне не пошел туда в тот день? — смущенно повторяет Рак: после мятного ликера он выдул еще шесть пива.

— Неужели вам никогда не случалось идти куда-нибудь, не зная толком — зачем? — спрашивает Жираф.

— Ну как же! Вот несколько лет назад… — начинает рассказывать Крот. — Проснулся я как-то утром и подумал: нет, так дальше жить невозможно! Корабли космические по галактике шастают, а я тут кирпичи кладу. Взял и ушел. По ночам стал в бинокль смотреть, не приземляется ли кто. Стою однажды ночью у футбольного поля, гляжу — садится небольшой такой звездолет, ну до того красивая штука — вроде зеленой окарины. Вылезают двое таких же, как мы, только без ушей и глаза побольше. Представляются: очень приятно, Брум с Бухвоста, Бунт с Бухвоста, рад познакомиться, Крот, как добрались, да везде заторы — в общем, все, что обычно говорится при «близких контактах третьего вида»[18]. Они мне: тут у нас загвоздка — карбюратор чихает.

— Так прямо и сказали?

— Ну да. Только, разумеется, пользовались ядерной терминологией. К вашим услугам, говорю, это мы мигом, а там у них, оказывается, фюзеляж пробило, и туда попадал межгалактический воздух, вот карбюратор и заклинило. Ну, я дыру зашпаклевал известкой, сколько, говорят, мы вам должны, да что вы, отвечаю, рад был помочь, а они: ну что ж, если вдруг будете случайно в наших краях… да уж и не знаю, говорю, супруга моя каждый год все в Римини да в Римини. Тогда Брум мне и говорит: дайте хоть по-бухвостовски пожать вам руку. Они когда жмут руку — будто током бьет, так у меня после этого сразу прошли и радикулит, и печенка, три года я был как огурчик, потому что их рукопожатие действует как раз три года. Я им на прощанье подарил герань, там она считается деликатесом, они готовят из нее подливку для бухвостели — это ихние макароны. А Брум мне и говорит: «Позволь дать тебе напоследок один полезный совет: когда идешь, смотри не только вперед, но также вниз и вверх. Больше увидишь». С тем и улетели.

Всем рассказ Крота понравился, только Слон выражает недоверие.

Тут откуда ни возьмись появляется Волчонок, вид у него таинственный; пожалуй, впервые в истории секретный агент вооружен мячом.

— Где Лючия?

— Только что ушла. Может, еще догонишь.

— Бегу.

— Погоди-ка, — останавливает его Слон. — Ты знаешь, что такое бухвостель?

— Макароны с дырками, как на дудках, их едят на Бухвосте с подливкой из герани.

На подходе к клинике Лючия и Волчонок замечают какую-то необычную суматоху. Четыре «пантеры», масса репортеров, огромный мотокентавр, перегородивший им дорогу. Все они сопровождают синий Фиат-кашалот с пуленепробиваемыми стеклами и ростральными дворниками.

— Это депутат Сорока, будущий мэр. Приехал в клинику с визитом.

Атмосфера в Святой Урсуле накалена. Опорожняются утки, меняются простыни, дезодорируются больные. Самые запущенные палаты закрыты, а пациентов согнали в маленький холл и посадили перед телевизором. Джильберто Филин бегает туда-сюда, передвигая шкафчики для медикаментов, поправляя шапочки, выслушивая раковины умывальников. Повсюду развешивают добавочные распятия, изымая их с груди сестер милосердия. Совершает добровольный крестный путь санитар — несет внушительное дубовое распятие. На обеденных подносах рядом с манной кашей появляются неправдоподобные ломти сыра и простыни ветчины. С одним из больных при виде банана случился обморок.

Вот уже демократический гул возвещает о том, что по ступеням восходит Сорока, и скоро глухие услышат, а слепые прозреют и обретут право голоса.

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ

— Мы идем навестить больного, — говорит Лючия, — из сто девятой палаты.

— Нельзя, пока не завершится визит депутата, — отвечает цербер.

— И сколько же он продлится?

Страж разводит руками: амплитуда — два метра пятнадцать сантиметров.

— Так что же нам делать, здесь подождать?

— Вы родственники?

— Да, — врет Лючия.

— Я — нет, — чистосердечно признается Волчонок. — Я только друг.

Страж кривится.

— Вот как? И сколько же лет твоему другу?

— Семьдесят.

— И ты, пацан, дружишь с семидесятилетним?

— А вам бы не хотелось подружиться с малышкой лет восемнадцати?

— Ну, то дело другое.

— Это как сказать.

— Что-что?

— Ничего. Так вы меня пропустите?

— Нет. Только родственники.

— А друзьям нельзя?

— Ты что, оглох? Я же сказал: только родственники.

— Нет, тогда б я был не здесь, а у оттоларинголога.

— Отоларинголога, с одним «т».

— Как мотороллер?

— Да.

— А не как оттоманка?

— Нет. Чего ты мне мозги пудришь?

— А вы мне?..

— Ну хватит, парень, ты мне уже осточертел, понятно? И прекрати гонять этот мяч.

— А что, нельзя?

— Нет. Иди на стоянку. Именно здесь тебе приспичило играть?

Вмешивается Лючия, и цербер отстает. Но как только появляется процессия без пяти минут первого гражданина, мстительный Волчонок выпускает из рук мяч. Дзико, прикинувшись адской машинкой, медленно катится под ноги депутату. Из-за этого инцидента визит задерживается на добрых две минуты.

СТО ДЕВЯТАЯ ПАЛАТА

На третьем этаже мучается Лучо Ящерица, но оказать ему помощь никто не спешит. Еще хуже Камбале. Его перевели на другую кровать и посадили, чтобы депутату было лучше видно. Дышит он как турбина. В довершение всего снова выключили телевизор.

Чинция и Оресте — в коридоре, вытянулись по стойке «смирно», в то время как Джильберто Филин нервно проверяет пульс часов. Сороки все нет как нет. Но наконец он появляется на лестничной площадке — моська в золотых очечках и черных остроносых ботинках. Эскортируют его охранник и сестра милосердия, оба при усах. Сорока чмокает Филина. Скарлатина в пижаме подносит ему зловонные лилии. Санитары улыбаются — кто во что горазд. И тут раздается крик Лучо из сто девятой:

— Камбала концы отдает!

Джильберто Филин ложится на крыло. Он ведет депутата осматривать современное немецкое оборудование, позволяющее контролировать сердцебиение пловца на десять километров. Сороке это явно ни к чему, но он приговаривает: «Великолепно, великолепно» — и соглашается измерить давление. Оно у него немного понижено.

— Лучше низкое, чем высокое, — замечает он.

Присутствующие оценивают его познания в медицине одобрительными кивками.

Чинция Аистиха, внезапно дезертировав с торжественной церемонии, мчится в сто девятую, к уже синюшному Камбале. Она дает ему кислородную подушку и возвращает в лежачее положение. Лучо Ящерица стоя гордо демонстрирует сквозь прореху в штанах остатки греховности. В этой позе и застает его без пяти минут мэр.

— Видите? — изрекает Филин. — Некоторые больные, когда им становится лучше, сами на ноги встают.

Лучо Ящерица тут же ныряет в постель.

Депутат, заложив руки за спину, подходит к нему поближе.

— Ну что, получше вам, получше?

Лучо демонстративно щупает причинное место.

Его ограждают дополнительными простынями. Смущенный Сорока перепархивает к койке Джанторквато Крысы, который лежа пытается изобразить почтительный поклон, отчего принимает форму банана.

— Ну что, получше вам, получше?

— Даст бог…

— Конечно, даст. — Депутат делает знак сестре милосердия, дескать, напомните мне, я потом лично переговорю с этим богом. — Ну, как самочувствие, как самочувствие?..

— Хорошо! Доктор так заботливо о нас заботится… Так можно сказать — два раза?

— Конечно! А когда вас выпишут, знаете, а, знаете?

— Может быть, уже через неделю, — вклинивается Филин.

— А этот синьор, а вот этот синьор? — спрашивает Сорока, указуя на Камбалу.

— Этого выписываем завтра.

— А-а, — говорит Сорока. — Ну, вы довольны, вы довольны?

Молчание.

— Ну, — повторяет Сорока, — вы довольны, вы довольны?

(Упорство — основное качество политика.)

— Ну, — повторяет Сорока, — вы довольны, вы довольны?

Чинция что-то шепчет доктору на ухо. Доктор что-то шепчет на ухо депутату. Замешательство. Произошло прискорбное недоразумение. Камбала испустил дух.

— Неожиданное осложнение, — приносит свои извинения доктор.

— Именно! — ревет Лучо. — Это осложнение — вы и ваш поганый депутат. Пошли вон отсюда!

Голос ему изменяет. Дурной знак. Перед глазами все плывет. Сорока следует дальше, к грыжам.

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ

Пока Волчонок играет на стоянке, выворачивая зеркала заднего обзора, Лючия терпеливо ждет момента, когда Сорока наконец обойдет инфекционное и спустится вниз, ибо его персону ждут еще в двух клиниках и травматологическом институте. В зал ожидания входит Пьерина Дикообразина с торчащим из сумки гигантским стволом сельдерея.

— Никаких передач с продуктами, — сразу предупреждает страж.

— Да нет, — успокаивает его привратница, — это все на суп, мне ж сюда на двух автобусах добираться — сперва на двадцать третьем, а потом, чтоб на шестой пересесть, надобно выйти у рынка, вот я и зашла, ведь на обратном пути…

— Ясно, — обрывает ее страж.

Привратница и Лючия узнают друг друга.

— Вы — привратница из «Бессико».

— А вы — журналистка с радио Чугам. Боже, ну и деньки были! Слава богу, теперь все наладилось, жизнь пошла своим чередом. Только Сандри еще злей стал, два зуба ему пришлось вставить, а он и раньше-то был не красавец. Порцио пару раз приходил, этот собой хорош, только видали, какие у него волосья в носу, вопросы мне задавал, все те же, но я сразу поняла, как неохота ему в этом копаться, я его кофейком угостила, ох и образованный человек, и говорит по-ученому, и растения все что ни есть в саду знает, за садом-то я ухаживаю, гортензии посадила, земляничный георгин, ей-богу, даже тот лимон, что вы себе взяли, высокий, красивый растет, при таком-то климате — чудеса, да и только, а вы, синьорина, что-то бледненькая, глядите, как бы в больницу не угодить, я шучу, что вы, грех жаловаться, мой-то уж три месяца здесь лежит, может, нынче выпишут, да-а, — глубокий вздох, — вон он, Сорока этот, спускается. Росточком вроде еще ниже, чем в телевизоре, ну да, по телевизору-то ведь ног не показывают. А знаете, кого мы раз в нашем СоОружении живьем видели?.. В «Видеостар» шел… Ну, того душку комика, который говорит «шах вперед»… Весь в морщинах, что твоя черепаха, вот тебе и на, видно, перед выступлениями штукатурится дай боже. Вон поглядеть на Варци с четвертого, у нее ночной столик… клянусь, своими глазами видала, батюшки, сплошь бутылочки, баночки, кремы, составы, кубы перегонные, часами растя-а-агивает, разгла-а-аживает, выли-и-изывает свою физиономию, так-то и я бы выглядела, в ее годы как раз и незачем, а вот мне… вы только гляньте на мои руки, ведь я их «Венерой» не мажу, а повозилась бы она столько, Варци-то эта, спускается как-то разряженная, — глубокий вздох, — расфуфыренная, размалеванная, будто кукла расписная, ну сущий винегрет, дает мне ключи, право слово, в масло их, что ли, окунала, и каркает, как ворона: синьоррра Пьерррина, сколько же у вас седины, ну что ж вы в вашем возрррасте совсем не кррраситесь, боже мой, Пьерррина: вам на вид все восемьдесят, вы уж покрррасьтесь, а то станут говорррить, пррриврратница-то у нас старррая ррразвалина, вот что выдала мне эта курица, вы меня простите, одно слово — достала: вы меня поняли, синьоррра, а я молчу как дура, хотела ей сказать: да что там седина, синьора, вот вы бы не марафет там наводили, а покопались бы тут, в земле, да по домофону этому проклятому поотвечали, так у вас не только седина — короста бы пошла и волосы бы все повылезли, а потом, уж кто бы говорил, ведь у нее семьи-то нет, кому она нужна такая, целый день перед зеркалом вертится, вы себе представьте: пойдем, дорогая, минутку, дорогой, я приведу себя в порядок, да ты мозги свои в порядок приведи, прости господи, тьфу, а то еще этот ноль без палочки, Сандри неотесанный, все корчит из себя важную птицу, вчера идет, а тут мой кот Симоне, я же и не говорю, что он сама воспитанность, ну, короче, входит Сандри и заявляет: тут воняет кошками, а я ему: да это я здесь рыбу готовлю, вы же знаете, аммиаком ее обрабатывают, теперь повсюду добавляют консерванты, надо бы и в эту Варци добавить, ах ты Господи, ну сорвалось с языка… так о чем бишь я, — глубокий вздох, — ах да, вот Сандри и говорит: нет, это кошка тут нагадила, и чего заладил: кошка, когда мерлан, а он: кошка, а я: мерлан, так и спорили, а потом он говорит: я вас предупреждаю, синьора, в этом СоОружении кошек вообще держать нельзя, а я, дура, молчу, хотела сказать: а как же ваша-то собака, этот ваш Бронсон, ему, значит, можно за собой пудинги оставлять, и все потому, что у Бронсона родословная, а у Симоне нету, да на кой хрен мне его родословная, хотела я сказать, ведь… а? Вы нам? Смотрите, синьорина, этот сторож нам машет, видать, уже можно идти в палаты, слава богу, вам, синьорина, на какой этаж, на четвертый, мне тоже, тогда пойдемте вместе, знаете, у них тут те еще лифты, ни дать ни взять гробы, может, в них и в самом деле возят иной раз покойников, вот у нас лифт — это да, представьте, как-то раз он сломался, мы на четвертый, спасибо, так вот, как-то он сломался, приходит Варци и заявляет мне: лифт, мол, не работает, я говорю, не я его ломала, и еще хотела добавить, что мне недосуг по ночам перепиливать тросы, а она: ну, надо все-таки следить, а я молчу как дура, вызываю, значит, электрика, для профилактического ремонта, а он говорит: это балансир, вот спасибочко, просветил, по-вашему, я знаю, что такое балан… — Улетучивается вверх.

НА СТОЯНКЕ

Число вывернутых Волчонком зеркал достигло ста шести. Сосчитал он и окна клиники — двести пятьдесят. Нашел номерной знак с несколькими нулями — М3 400500. Прочитал первую страницу журнала мод, лежащего у заднего стекла Фиата-комара. Отодрал две наклейки с пандами, проводил взглядом Сороку, отъехавшего под эскортом четырех черных мотоциклов, зевнул. Истомился вконец. Смотрит он вверх, на больничные окна, и призывает на помощь друга и учителя Лучо Ящерицу. И тот сразу же посылает ему ангела в обличье Чинции Аистихи, которая, закончив смену подходит к своему Фиату-поросенку, чтобы отправиться на нем к себе в гнездо. Сперва Чинция замечает мальчугана, вооруженного мячом, потом уже — свернутое набок зеркальце. Выпрямляя его, она видит, что зеркальца добросовестно свернуты по всей стоянке.

— Поздравляю, — говорит Аистиха, — потрудился на славу!

— Поскучали бы, как я, еще не то б сворачивать стали.

Грустный вид малыша растрогал бы кого угодно, не говоря уж о мягкосердечной Аистихе.

— А почему в мяч не играешь?

— Где?

— Вон сзади — старая, заброшенная стоянка. Там никогда никого нет. Можешь постучать об стенку — или поиграй с санитарами, которые дожидаются своей смены.

Лицо Волчонка светлеет: Здесьможно — чудесная страна, о которой он столько слышал, место, где днем и ночью мячи летают свободно и радостно, как облака, не боясь гневных порицаний.

— Вон там, да?

— Да.

— Простите меня за зеркальце.

— Ничего.

— Извините, я и панду отодрал.

— Мотор-то хоть оставил?

Волчонок кивает и пускается бегом, лавируя среди машин. Вот и стоянка. Старая, запущенная, между плитами уже нелегально проросли листики салата. Но ему она кажется раем земным.

На дальнем конце стоянки появляются два ангела в белом. Это Оресте Медведь и молодой санитар. Оресте произносит девять слов, звучащих как музыка сфер:

— Эй, малыш, иди сюда со своим мячом, побросаем немножко.

Гигант Оресте получает в лапы мяч и сразу обретает сверхъестественную грацию; он принимается подкидывать мячик то носком, то пяткой — настоящий жонглер, бразилец, миниатюра! Мяч возвращается к Волчонку точно позолоченный. Над Здесьможно сияет солнце. А со стоянки уже летят проклятия владельцев вывернутых зеркал.

СТО ДЕВЯТАЯ ПАЛАТА

Окна в сто девятой закрыты. Койка Камбалы свободна, привратник готовится к выписке. Укладывает в сумку свои вещи, включая полбутылки минеральной. Пьерина что-то жужжит вполголоса, похоже на вентилятор. На своей тронной койке спит рыцарь Ящерица, на лбу пульсирует жилка — свидетельство того, что внутри кое-какая циркуляция еще есть. На тумбочке у его изголовья — замок из книг и лекарств.

Тихонько входит Лючия. Ей сказали, что профессору стало хуже. Она садится на кровать, видевшую все подвиги Джанторквато Крысы. Привратник прощается, как бы извиняясь: мол, побыл бы еще, да вот, велят идти…

Лучо, внезапно открыв глаза, видит на соседней койке Лючию.

— Я в раю, — сразу заявляет он. И отмечает этот факт тремя глотками газировки. — Расскажи, Лючия, что там снаружи происходит.

Последние известия таковы. Слон сверзился с мотороллера, ударившись, отскочил от земли — цел и невредим, точка. Жирафа — в четвертый раз за десять лет — выселили: шея его не помещается ни в одной квартире. Рак, как всегда, не в духе. У Крота родился энный внук по имени Таддео; Крот счастлив необычайно, говорит — вылитый марсианин. В баре установили новый морозильник для мороженого емкостью два центнера. Роза уехала к морю. Собака Термита попала в мышеловку и околела. Водопроводчик Бобер выловил карпа на килограмм, а за неделю рассказов — даром что снулый — тот прибавил в весе до трех с половиной. Чем уж его кормили — неизвестно. Нанни, выйдя из тюрьмы, вернулся домой к жене, стучит, а та не открывает, он высадил дверь и вместо жены обнаружил там двоих из Фоджи; те с перепугу взмолились: заберите все деньги, только не убивайте. Его квартира этажом выше, но за три года он успел забыть.

— А кенар?

— В порядке, я взяла его к себе до тех пор, пока вы не выздоровеете. Знаете, он и в самом деле хорошо поет. Вчера, по-моему, он насвистывал что-то из «Роллинг Стоунз».

Все музыкальное образование коту под хвост, думает Лучо.

— А Леоне? — спрашивает он.

— Ничего нового…

— Не скажите. — Лучо заговорщически подмигивает. — Пока я помолчу, но обещаю вам: скоро мы узнаем…

— Не шутите так! Про Леоне забудут.

— Хорошие примеры не забываются. Момент истины непременно настанет, а чтобы истина открылась, достаточно момента. Это изрек не то Спиноза, не то Оресте.

— Оресте?

— Да. Философ школы онтологических стопоходящих парамедиков.

— Вы шутите, учитель.

— Ничуть. Леоне был парень что надо, хотя иногда, чтобы взвихриться, мог выкинуть какой-нибудь фортель, нельзя же вечно держать себя в кулаке, так недолго и с катушек долой.

— Ну, вы, учитель, говорите прямо как Спиноза…

— Я бы тоже хотел подать хороший пример, Лючия. Потому что, когда мы рано или поздно осознаем, что принадлежим к странной, возможно, вымирающей породе животных, у нас возникает желание понять: кто нас третирует и убивает — то ли это сама природа, то ли кто-то еще… рок, парки, державы, кнопки дисплея либо некая особь, мечтающая остаться на свете в единственном экземпляре. Мы живем в эпоху тайных, отвлеченных, совершаемых на расстоянии убийств! Никому не дано знать, в результате какого эксперимента он лишится жизни. И как же нам необходима хоть маленькая правда! Так вот, я дознаюсь, кто убил Леоне.

— И кто, по-вашему, это мог быть?

— Я такой тип хорошо изучил, — говорит Лучо. — Первые ученики, зубры цинизма, зазубривающие то, чего нельзя говорить. Лжебеспристрастные ливрейные нашего времени. За ними будущее, кто-то из них и стрелял. Быть может, Сандри, воспринимающий оружие как продолжение собственных рук и слов… с каким высокомерием он выдворяет других из мира, принадлежащего только ему! Или же его сын. От скуки. Или Федерико. Забавы ради. Или привратница — из-за того, что он топтал ее траву. Или Эдгардо, который принял его за полицейского. А может, все наоборот… Или эти киношники — чтоб заснять документальную сцену. Но этим никого уже не поразишь, прошли те времена, когда, чтобы получить хорошие сборы, достаточно было выставить на обозрение пару искромсанных негритянских трупов. Или это сделал очумелый надзиратель. Или же загадочный Лемур. Может, кто-нибудь просто хотел опробовать новую винтовку. Так ли уж это важно? Народ знает, что в принципе подобные действия дозволены. Но в конце концов чаша переполнится, тогда они начнут говорить: хватит, больше нельзя, прекратите, охота закрыта. Но народ их не послушает.

— Мне бы, — говорит Лючия, — найти хоть одного из виновных в его гибели. Но я не нахожу, не могу себе вообразить человека с винтовкой в руке, мне страшно. Представляю только мелкие проявления трусости, равнодушия, соглашательство и покорность в мелочах, даже когда творится явная несправедливость. Все по мелочам, а кольцо страшной боли сжимается туже и туже. Знаете, я, кажется, поняла, как Леоне там очутился. Однажды я ему сказала, что мне хочется лимон. Наверно, он хотел украсть его из сада, чтобы подарить мне на день рождения. Во всяком случае, я буду всегда так думать, даже если это неправда.

— Не грусти, Лючия, — говорит Лучо, с трудом поднимаясь на постели. — С этого пружинящего трона я посвящаю тебя в рыцари. Рождается новый орден — Рыцарская Вольница. Ни разу не поступишь ты вопреки своей совести. Ты будешь свободна; лишь перед ней, своей совестью, тебе придется держать ответ под беззвучные рукоплескания миллионов бактерий. При твоем появлении расцветет герань, замерцают марсиане, станут отвешивать поклоны китайцы. И наступит тот великий день, когда Моттарелло распродаст всех своих слоников, а торговцам оружием не удастся сбыть ни одного ствола. И мы пребудем в мире — душой и каждой клеточкой. Клянусь теми Скучноватыми Истинами, которым я учил вас, и теми Весьма Увлекательными, которые постиг сам, что будет именно так. Клянусь Пьемонтом Кардуччи, цикутой Сократа, смертью Гектора ивообщеещечертзнаетчем, трагизмом, переходящим в комизм, аористом, настоящим временем, надеждами, посулами, божбой, на коих зиждется грядущий рай земной. Всем самым высоким и самым низменным, что шевелится на земле, — от носа Кролика до Святого Грааля, от самого ничтожного микроба до величайшего поэта и далее, принимая в расчет категории Вселенной и позорящую мироздание вселенскую глупость! Сегодня ночью я все узнáю. А теперь иди и передай привет друзьям.

Лучо страшно устал. Даже бухвостовское рукопожатие не смогло бы сейчас ему помочь. Потолок палаты, медленно поворачиваясь, раскрывается, словно крыша обсерватории. Перед этой бездной у Лучо захватывает дух. Входят два санитара, включают телевизор. Что будет модно в осенне-зимнем сезоне? Смени канал. Правительство призывает граждан соблюдать… твою мать! Переключи, убери это рыло. Ну вот, тут получше. Въедливый комик, неудобный журналист, здравомыслящий интеллектуал — все в программе циничного домовладельца. Демократично, ничего не скажешь.

— Пожалуйста, сделайте потише.

— Не будьте снобом. Глядите, уже бокс, матч за европейское первенство в мушиной весовой категории. Потом будет «шах вперед», без него никуда.

— Сделайте, пожалуйста, потише, я хочу спать.

Слова теперь отдаются грохотом в голове Лучо Ящерицы.

— Лючия! — кричит он.

Но голоса нет. Наконец он засыпает.

Учителю снится полупустой город. Полупусты и люди, живущие полужизнью. Все их жесты незаконченны. Слова они произносят только наполовину. У кого-то недостает головы, у кого-то — ног; люди неподвижно сидят в машинах, раздраженно сигналя, хотя впереди — никого. Человек, стоящий в полубудке с половиной телефона, пытается кому-то дозвониться. Но нужный ему номер — в другой половине мира. Внезапно раздается вой сирен, все бросаются по домам и затворяют окна. На улице остается только Лучолеоне, объятый немыслимым весельем, которое ему хотелось бы с кем-нибудь разделить. Разделите со мной, учитель. Они пересекают пустынную площадь Кадорны. Спасаясь от жары, статуя генерала искупалась в фонтане — с усов его капает вода. С другого конца улицы приближается Моттарелло со своими слонами. На этот раз они настоящие, выстроены по росту в ряд. Самый большой достает до второго этажа. Подъезжают военные на броневиках. Начинают стрелять в животных. Падает один, потом еще два, наконец рухнули все, как дома под бомбежкой, вздымая облака пыли. Последнюю пулю получает между глаз Моттарелло. Военные увозят гигантские трупы на грузовике. Через минуту все кончено. Теперь на улице одна карета «скорой помощи». Оресте Медведь заворачивает Моттарелло в белую простыню.

— Что смотришь, мальчик?

— Оресте, вы меня не узнаете? Я учитель…

— Не узнаю. Я устал. Сегодня занимаюсь этим целый день.

— А не скажете ли мне… где бы я мог найти растение… цитронеллу междустенную, лимон городской… лимон, одним словом?

— Вы сами прекрасно знаете где.

— Но это же далеко…

— Далеко или нет, профессор, — говорит Оресте, — вы ведь не станете возвращаться назад.

— Вы так считаете?

— Да.

— Дайте мне хотя бы какой-нибудь совет.

— Вы не нуждаетесь в советах. Вы здорово себя вели.

— Честное слово?

— Честное слово. Уж вы мне поверьте, я столько их перевидал… слонов то есть.

— Понятно.

— Тогда счастливого пути. И спасибо за книги.

Леоне направляется туда, где город утопает в мареве зноя. Вокруг ни звука, ни единого движения, пейзаж застыл, точно нарисованное море.

Завтра мы все узнаем.

Ритм четвертый. Завершающее начало

ГАЗЕТА СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ

Расследование обстоятельств гибели Леоне Льва, юноши, застреленного из охотничьего ружья в саду возле СоОружения на виа Бессико, прекращено. Обыски и дознание не прояснили дела. В ходе следствия арестован коммерсант Эдгардо Клещ, 53 лет, однако за правонарушение совсем иного рода — незаконное хранение наркотиков и их сбыт. Клещ оперировал в рамках чрезвычайно разветвленной и имевшей колоссальные доходы организации, можно сказать, общенационального (в худшем смысле слова) преступного синдиката, получал наркотики в шоколадных слитках. Что же касается «дела Летучей Мыши», еще одного отданного в руки правосудия обитателя СоОружения на виа Бессико, истина установлена. Более чем смелые снимки, представляющие собой фотопробы к будущему экспериментальному фильму, так или иначе возвращены законным владельцам. Слухи о том, что в одной из квартир СоОружения найден целый арсенал, оказались совершенно безосновательными. В доме кавалера Сандри, известного в городе финансиста, обнаружено несколько винтовок, которые, однако, были зарегистрированы в соответствии с установленным порядком. «Надеемся, — заявил финансист, — теперь нас оставят в покое».

Что касается мотивов ставшего для него роковым проникновения Леоне Льва в СоОружение, наиболее достоверной представляется гипотеза о краже. Действительно, в ходе обыска, произведенного в его квартире, обнаружен холодильник, набитый дорогостоящими сырами иностранного производства. По поводу же призрака кунг-фу, молодого экстремиста, который ночью…

Рука комиссара закрывает «Демократа».

Дело закончено, думает он.

С удовлетворением оглядывает интерьер своего кабинета. Стул, письменный стол. На столе — старая чернильница, одинокий маленький утес на стеклянной полке, как в саду «дзен». Пустыня порядка. Входящий может себе представить, что из этой пересохшей чернильницы некогда извлекались грозные слова приговоров. И поразмыслить о сложности мира и простоте закона.

Меряя шагами мертвое море кабинета, комиссар снова думает: дело закончено.

Название реки — Мареб. Так решил Порцио, самовластно добавив недостающие буквы. Никто и никогда не сможет это опровергнуть. Никто не станет пересматривать дело четвертого номера по вертикали. Проклятая река, надеюсь, на твоей поверхности плавает падаль в зловонной жиже, думает комиссар, выходя в приемную. Там в мерзопакостной витрине выставлено несколько снимков, изображающих мерзопакостные профили разыскиваемых. В углу солидный Олля тычет пальцами в глаза пишущей машинке. Откуда-то доносятся причитания обворованной гражданки, перечисляющей утраченные ценности:

— …кошелек, ключи, «тампаксы», что вы смеетесь, пушистик для внука… Какой пушистик? Пушистик-теннисист…

Входит Пинотти; лицо его в неуставных каплях пота.

— Там этот журналист, Карло Хамелеон, — сообщает он.

— Пусть войдет.

Вот и Хамелеон, слегка подрумянившийся за воскресенье у моря; на нем майка в оранжевую горизонтальную полоску — их двенадцать, если быть точным. Он кладет на стол кипу блокнотов. Все в отпусках, а бедный Немечек вкалывай в поте лица.

— Ну, — улыбается ему комиссар, — когда дадите нам официальное сообщение насчет мэра?

— Вы узнаете об этом раньше нас, — фыркает Карлолеон.

— Ну уж, ну уж. Ваш директор знает все новости прежде, чем они случаются…

— Заседание в разгаре. Изберут Сороку.

— На Сороку я согласен, — заявляет комиссар. — Это человек серьезный. Мне довелось с ним познакомиться на одном званом вечере, он говорил об экономике, и мне показалось, что он о ней имеет весьма ясное представление.

— Действительно, он дважды разорялся.

— На ошибках учатся. Только Олля вот уже два года делает одни и те же опечатки. Верно?

— Так точно, — отвечает Олля вслух, а про себя: трам-па-па-пам, твою мать, пам-пам…

— Так что все в порядке, — говорит после недолгой паузы комиссар.

— В каком смысле?

— В смысле Сороки.

— А куда ему деваться? Конечно, в порядке. Трижды с него было снято обвинение в причастности к мафии. Подозревается в связях с…

— Стоп, юноша. У нас тут полицейское управление, а не редакция. Здесь, за отсутствием прямых улик, связи преступлением не считаются…

«Связи не выбирают», — не говорит Хамелеон, молча пересчитывая блокноты.

Оценив его сдержанность, комиссар снова обретает хорошее расположение духа.

— Хотите последние городские новости, Хамелеон? Ничего интересного, правда: двоих ограбили мотоциклисты и один выбросился с пятого этажа — его выселили из дома. Вот что значит немедленно освободить квартиру.

(Никто не смеется.)

— По-человечески жаль, конечно. Но, поработав здесь, волей-неволей становишься толстокожим. Верно, Олля? Отвечайте!

— По-человечески да, — говорит Олля и от раздражения печатает: «Сегоднеш, его чивла» — приходится исправлять.

— Читал вашу статью о завершении дела Леоне, — продолжает комиссар. — Неплохо. Разве что кое-какие имена излишни, несколько нарочиты.

— Мне ее главный редактор правил, — объясняет Хамелеон, — у меня было по-другому. И вообще, многое в этом деле не убеждает, комиссар.

— Олля, иди помоги Пинотти, — сухо командует Порцио.

— Но там и так уже трое, — возражает Олля, переживающий машинописный кризис.

— Все равно иди.

— Понял. Иду, синьор комиссар, — отвечает Олля.

Они остаются с глазу на глаз — четвертая власть и пятая.

Комиссар восседает за грозным, цвета морской воды простором своего письменного стола.

— И что же вам, Хамелеон, кажется неубедительным?

Смелости у Карло поубавилось, но на этот раз он уже не молчит:

— Прежде всего — история Сандри. Оставим его прежние судимости, но я не понимаю, зачем человеку дома столько винтовок. Потом, этот оптический прицел… объясните, почему о нем нельзя даже заикнуться? Ну хорошо, бог с ним… однако… ну, а тот фотограф, который со всеми накоротке… ладно, бог с ним тоже… а Клещ… а эта история с ограблением… короче говоря, по-моему, это дело закрыли уж слишком поспешно.

— Мой милый юноша, — произносит комиссар и, вставая, вновь демонстрирует свою знаменитую царственную поступь, — может быть, вам было бы приятно узнать, что по крышам одного из районов нашего города кочует «кукушка»? Вам хотелось бы жить, ощущая такой «фактор напряженности»?

Господи, опять эти кавычки!

— Вам бы хотелось, чтоб наш город уподобился Чикаго, Бейруту или Аддис-Абебе? И чтобы всякий мог в любой момент стрельнуть вам в голову?

— Я думаю…

— Не надо слишком много думать. Берите пример с многих ваших коллег, которые решили остудить на какое-то время свою мозговую корку. Вон у вас сколько дел. Конгрессы, жюри, энциклопедии. Загляните-ка в газету: что пьют ВИПы? На каких матрасах спят? У вас всегда спрашивают ваше мнение, а у меня только про пистолеты и бомбы. Что ж, вполне естественно, ведь только мы и сведущи в таких делах — от одиночного выстрела до поезда, взлетевшего на воздух. Или вы хотите, чтобы про матрасы отвечал я?

— Но люди…

— Люди уж и думать забыли про этого Леоне. Тот, кто стрелял, не достиг своей цели — дать нам почувствовать нашу слабость. В городе царит спокойствие, а в этом районе, как и прежде, спокойнее, чем в любом другом. Аминь!

— Пусть он цели своей не достиг, но в парня попал. И парень этот не спокоен, он мертв.

— Только он один. А выпусти мы обстановку из-под контроля, люди откроют перестрелку из окон.

— Вам известно, что у вас под носом оружие продают и покупают как хлеб. Сперва мы советуем людям остерегаться. Потом, наоборот, рекомендуем оставить свои страхи. Устроят где-нибудь взрыв — мы обещаем: вы все узнаете. Потом говорим: к сожалению, эти сведения не для огласки. Конечно, людям становится все страшнее. Какое же это, к черту, спокойствие? Облавы! Бронемашины! Сфабрикованные процессы! Отряды особого назначения, сражающиеся против тех, кто занимает пустые дома! Депутат Сорока, оправданный за недостаточностью улик! Триста телефонных звонков с требованием оставить Сандри в покое!

Комиссар истово вздыхает.

— Вы нам совсем не помогаете. Вот она, передо мной, ваша авторитетная газета. Восемь полос на темы летнего отдыха, карикатуры, тесты, хорошие манеры. Кухня, бюст жены ведущего программы, открытый всем ветрам, а вот, взгляните, снято телеобъективом, шпионаж экстра-класса. Несколько песенок, программа телевидения, ВИПы и их происхождение. Вот почему теперь ничего особенного не происходит — все ВИПы уже произошли. Неплохо сказано? А что вы думаете, и мы шутить умеем. Или вот здесь, поглядите, какое актуальное исследование — хит-парад депутатских мнений: кто из политиков умеет лучше носить очки? Вот это да, это нам подспорье. Публика думает, что все в порядке. И стреляют тогда только в самых крайних случаях. Это и есть спокойствие.

— Да, спокойствие, — отвечает Хамелеон. — Только беда тому, кто хоть словом обмолвится о войне, в которой задействована одна из наших фирм. По-вашему, что нужнее газете — журналистское расследование, или снятая за километр грудь, или, может, откровение по поводу мениска?

— У газет имеются хозяева. В государстве — правители. У полиции — шефы. Не устраивают они вас — заменяйте. Мы же для того и существуем, чтобы не дать вам этого сделать. Аминь!

— Это — истина в вашем представлении. Однако то, что вы видите здесь, и смерть этого парня посреди газона не наводят ли вас на мысль, что существует и другая истина?

— Вы ищете абсолютную истину, а таковой не существует! — выйдя из терпения, кричит комиссар. — Тут надо выбирать: идете ли вы вместе со страной, которая движется вперед?

— Куда это — вперед, черт побери! — срывается Хамелеон и в ужасе замолкает. Он чувствует, что вдруг вернулся на десять лет назад, к бесплодным противопоставлениям, к неконструктивным выпадам, к словесной зажигательной смеси.

Комиссар смотрит на него с угрозой. Отражаясь в стеклянной поверхности стола, он выглядит королем пик. Каким же будет его приговор? Звонит телефон. Комиссар снимает трубку, и лицо его освещает улыбка, становящаяся с каждой секундой все шире. Семь раз произносит он слово «милейший». Ласково покачивает головой.

— Прекрасно! Спасибо за известие! Да-да, и тебе удачи! — С неожиданным благодушием он обращает взор на Хамелеона. — Ваш главный звонил! — сообщает он. — Чиччо Сорока — мэр! Вам имеет смысл сейчас же вернуться в редакцию. Под выборы специально отводится две полосы. Еще бы, такая важная новость! Это вам не карикатуры.

Карло молча встает.

— Ну, ну, — говорит, провожая его из кабинета, комиссар, — завтра уже никто не станет толковать про Леоне. Можете мне поверить. Вы молоды, а я уже всякого навидался. Завтра все будут говорить только о Сороке, может, называя его мафиозо, но исключительно о нем, и ни о чем другом. Ваше будущее — Сорока. Привет главному.

В Башне номер Три в то утро царит первозданная тишина. Подъемный кран возносит в небеса свою голову бронтозавра. Разошлись последние жильцы, цокая копытами-каблуками, гремя ключами и щеколдами — семь, восемь, десять, двадцать залпов для устрашения воров. Отбыл жилец с самого верхнего этажа — тот, что поливал герань на балконе Ящерицы. Кустики герани остались одни, по причине безгласности неспособные позвать на помощь; тихо угас на своем ложе и базилик, так и не добравшись до слишком далекого шпагата. На сорока квадратных метрах мрак аккуратно окутал каждый предмет. Зной прогнал с улицы последних животных, но, привлеченные роскошными отбросами, следствием предотпускного опорожнения холодильников, со всей округи слетелись мухи. Река приветствует их беспрецедентными фанфарами вони.

Лишь трое мужчин, точнее, двое и мальчик, рискнули в тот день пройти по всему кварталу и в раскаленном автобусе добраться до Святой Урсулы. Это Слон, Рак и Волчонок. Их явление в просторном холле клиники столь великолепно, что не поддается никакому сравнению.

Первым выступает Волчонок в красно-синей футбольной форме и бутсах. У Рака кремовый костюм из льна с лавсаном, галстук махаон и шляпа из необработанной соломки. Под мышкой у него ракушка из мисок, заключающая в себе крем-карамель — шедевр кулинарного искусства синьоры Рачихи, приготовленный специально для Лучо. Последним появляется Слон в бойскаутской рубашке, коротких штанишках, белых носках и сандалиях. Слоновьи ножищи, стянутые ремешками сандалий, добавляют к основному брюху еще два брюшка. Довершает ансамбль веер, которым Слон колеблет воздух. Подобную картину страж наблюдает впервые. И немедленно принимает меры к устранению одного из трех НЛО.

— А ты, сорванец, уходи. Тебя я узнал.

— До свидания, спасибо, — говорит Волчонок, который ничего другого и не ждал. Он летит на автостоянку, где его ждут.

Но остальные двое остаются, отражаясь в надраенном до блеска полу.

— По расписанию посещения с пяти, — извещает страж.

— Ну и что?

— А сейчас четыре.

— Не страшно, — отвечает Рак, — мы пока споем.

— Простите, не понял?

— Говорю, часок подождать мы можем, — объясняет Слон. — Пока здесь попоем. Рак, гармоника при тебе?

И они заводят:

Вот выступили наши, палец в рот им не клади,

Вот выступили наши, генерал их впереди —

То наш доблестный Вилья

Открывает герилью…

Страж отчаянно машет руками, рассекая воздух, потом хватает себя за волосы, зовет на помощь санитаров, но те отказываются: вышибать слонов не входит в их обязанности.

— Куда вам надо? — орет в конце концов страж.

— В сто девятую палату! — выпевает дуэт.

— Проходите!

— Но ведь еще не время!

— Проходите, проходите!

— Вы что, не любите музыку?

— Проходите, вам говорят! °

Так часом раньше прочих посетителей Рак и Слон имеют честь быть допущенными на четвертый этаж пред ясные очи Аистихи. Та объясняет, что в сто девятой уже находится темноволосая девушка: она сама провела ее в неурочное время. Оба выражают одобрение.

— Это Лючия, — говорят они хором. — А наш учитель, как он там?

— Будем надеяться, — отвечает Аистиха.

Влюбившись с первого взгляда, Слон мысленно берет ее на руки. Потом Чинция уходит, а они остаются ждать, недоверчиво наблюдая за проезжающими пюре, манной кашей и прочими неопознанными амебами.

— Какое здесь все мягкое! — удивляется Слон.

— Это чтоб нечем было покончить жизнь самоубийством, — объясняет Рак.

Пробегающий мимо Джильберто Филин меряет брезгливым взглядом двух стариков, которые держатся уж слишком прямо.

У постели Лучо сидит Лючия. Рыцарь уже не в силах гордо держать голову, как прежде, лишь изредка он слегка шевелит руками. Теперь клетки забавы ради вызывают бред, неутолимую жажду, не дают глотать, словом, по-всякому изощряются.

— Лючия, сядь поближе. Не хочу быть один. Где Волчонок? — (Выговорил я что-нибудь? Услышала ли ты?)

— Волчонок на стоянке, играет в мяч. Наверх его не пустили, но я ему объяснила, где твое окно.

— A-а, вон он, — произносит Лучо, глядя на потолок. — Вижу. Очень рад. Он так сюда стремился.

— Да.

— Живой мальчонка. Я не такой был. Мог часами разглядывать пламя газовой горелки, следы на песке, заучивать названия бактерий, аммофилий, скарабеев. Огромные сады, поразительное согласие между пчелами… Зоология показывает, как из совокупности низших особей может возникнуть гениальное целое. Это Музиль. Я же утверждаю, что человеческая история демонстрирует обратное. Переворот вверх дном — фундаментальный механизм логического, а значит, и комического мышления. Однако неверно, что в природе все едино. Необъятное гнездо слов, настоящий муравейник… Как долог путь от одного к другому, путь между первым словом и последним! Мемориальная плита: родился — «мальчик», умер — «кислород!». Наша задача, Лючия, не позволить украсть наши слова и постараться сделать так, чтобы возникли новые. Никто и никогда не должен быть лишен такого сокровища, как слово и письмо. Помните, это одна из немногих свобод. Вам выпала большая честь впервые преподавать… в школе с великими традициями. Слушайте, ребята, логопею имен, возвеличивших страну: прежде чем устроить перекличку, я воспою их имена. Герои завтрашнего дня! Леоне с третьей парты — отсутствует. Порцио вызубрил все наизусть, и парта его, угрожающе вертясь вокруг своей оси, превратилась в широченный стол, откуда он внушает людям, что жизнь есть преступление, лишенное всякого смысла. Хамелеон был самый исполнительный. Федерико — мистик-казуистик. Сандри всегда первый вызывался записывать на доске, кто себя как ведет… а я, сидя над книгами, и не заметил, как тридцать лет пронеслись будто один миг. Как это объяснить? Sic volvere parcas[19]. Сандри — рукоблуд и наушник, ассамблея — деепричастие от какого глагола? Ящерица, вот вы там болтаете, изощряетесь в остроумии, давайте-ка к доске. Я? Я не подготовился. Я вчера весь день наблюдал за кофеваркой на огне. Я не мог. Я не готов.

— Не волнуйтесь так, учитель.

— Спокойно, Киферея. Ночью я дам еще один урок. Артиоли Берти Бекетт Ваборото Ванновале Вапаччи, дзинь, звонок! Неказистые, прыщавые каракатицы, животные подкласса гимназистов, жертвы рибонуклеиновой ущербности, ну вот ваши проклятия и попали в цель. Друзья!.. Все-таки были часы… забыть которые невозможно. Ну как это объяснить? Взгляд из-под ладони, сад там, за окнами, мои костлявые мальчишеские ноги… Каким я был внимательным! Как внимательны были вы! Cónticuére omnés inténtique óга tenébant[20]. Учитель, значит, и мы бессмертны? Нет, если будете и дальше заниматься рукоделием под партой! Лучо + Лючия = любовь. Сандри — рукоблуд, наушник, подлиза, можешь не стирать, напишем завтра снова. Дзинь! Тихо! Звонок был, но вы сидите пока на местах. Лангуст, рассеченный пополам, продолжает двигаться, но мы не ведаем, в каком он мире. В каком он мире, не в какой манере. Мире! Не вставайте. Я расскажу вам про мою жену Эмму. Первые мои годы… повторяю, пронеслись ужасно быстро, ну как это объяснить? Когда вам шестнадцать, вы молоды и смешны, потом становитесь просто смешны. Я тебя больше не слышу, Лючия…

— Уходите, синьорина. Теперь уже все…

— …известно. Следствие продолжается. Лжецы. Хорошие примеры делают мир несравненно лучше, говорят китайцы, которые редко умирают. Так же неподвластны смерти ни Леоне Весельчак, ни Лючия Бесстрашная, ни Волчонок Пытливый, ни Лучо, на чьем гербе серебряная кофеварка на белом фоне и надпись: «Nascitur in ignis»[21]. Если бы кто-то из них умер, это был бы грандиозный ляп. Дикий ляп, преподнесенный комиком. Вы не считаете, что комик должен говорить о смерти? Да вы с ума сошли, пугать детей! Не видите, они пришли сюда повеселиться. Выдайте что-нибудь такое, чтобы народ потом повторял ad libitum[22], вроде «шах вперед». Ну все, урок окончен, теперь все в сад. Я оставлю вас в этом городе — городе моих друзей. Которые здесь остаются. В кого стреляете, идиоты? Кого боитесь? Учитель, предположим, кому-то приснилось, будто он ударил Кардуччи, он потом ведь каяться не должен, а если, например, кому-то снится, будто он целует тебя, Лючия, что и случилось на самом деле, ощущение было таким острым, прекратите, учитель, не говорят такие вещи детям — будущим менеджерам, будущим неизвестным солдатам, вы сошли с ума! И тем не менее это так.

Хочу прожить еще двести пятьдесят лет.

Жить подобно ящерице, лазать по стенам, нагретым на солнце, валяться кверху лапами на лугу и думать, что неба не существует, а просто на глаза наброшен голубой платок.

Хочу удирать из школы и бегать опять в библиотеку под портиками — читать те книги, которые мне читать не полагалось, чьим авторам я благодарен.

Хочу снова видеть бушующие площади и иногда проводить вечера просто так на ступенях. В такие вечера ты проникался ощущением, что человек, застреленный в далекой стране, ничем не отличался от тебя.

Хочу увидеть всех, кого любил, даже если они того не стоили. И всех своих друзей в одном ряду.

Хочу выучиться играть на саксофоне, врачевать людей, хочу встретиться с марсианами. Это минимум для семидесяти лет.

Хочу почувствовать одновременно все узы, связывавшие меня с миром каждый раз, когда моя жизнь пересекалась с другой жизнью. И повалиться наземь под тяжестью этой счастливой неразберихи.

Может быть, я не знал счастья, но того, что выпало мне за прожитые годы, я не променял бы ни на что. Вы меня на тот Ковчег не затянете вовек.

И пускай не все понимают, почему некоторые старые комики вдруг становятся такими серьезными посреди фильма. Что неясно — вырезайте, вставляйте рекламу.

Да, унылые исповедники слов, тайком я содеял грех длиною в семьдесят лет. Вот вырасту, и со мною будет «тогда я обнял ее», знаешь, ты лысеешь, кое-кто из моих друзей ушел из жизни в семьдесят. Что? Я сказал — в семьдесят, поднимайте его на четвертый, будем надеяться на лучшее, дзинь, звонок, нет-нет! Нет, сидите на местах, подождите здесь со мной, но, учитель, на дворе солнце, понимаю, тогда пишите на стенах: хороший человек ценнее тысячи воинов, да, так сказал один покойный поэт, в программу мы включаем лишь поэтов, которых уже нет на свете, слишком уж мы завистливы, так и напишите на стенах, дзинь, занятия окончились, и я сказал ей:

вместе,

все время вместе, любимая, и вот теперь, во сне, мы вновь проделаем этот путь и на сей раз познаем истину, все будет не так, как прежде, и постепенно она откроется нам, несмотря на то что теперь мне так худо, лангусты, рассеченные пополам, попадают в два огромных рая, как мое тело сейчас, я… я, всего одна буква… это голос ревущего зверя.

(Потолок, поворачиваясь, медленно раскрывается, словно крыша обсерватории. Руки Лучо, поднявшись, рисуют линии среди звезд и пятен на стенах.) Эта китайская грамота расскажет вам о моей избыточно богатой событиями жизни и о недостаточном благородстве моих манер. Вы различите там обломки оружия и обиходные инструменты. Мою кофеварку — модель атомной станции. Все они жили на сорока квадратных метрах — ели, спали, умирали. Они общались меж собой посредством слов, одно слово, иногда два, выражало суть индивидуальности, личности, это были имя и прозвище, потом шли фамилия, отчество, класс, подкласс. Имена эти для них звучали как музыка, позволявшая старым животным узнавать друг друга.

И когда все отлично, и когда не везет — в любую погоду круглый год.

Там, на дворе, — солнце!

Вот этот, положивший голову на парту, — никогда не знаешь, думает он или спит.

Пятнадцать лет, господин учитель.

Не смейтесь. Пятьдесят пять лет назад.

Incipit vita nova[23].

С мячом.

Слушай.

Дзинь.

Лючия выходит из полутемной палаты и, закрывая дверь, еще раз бросает взгляд на седую голову на подушке. Дверью навсегда перерезало нить, ее и Лучо разметало в разные стороны на тысячи километров. Слон плюс сандалии и Рак плюс гостинец тут же набрасываются с расспросами.

— Потерял сознание, — отвечает Лючия, — но говорят, что, может быть, еще придет в себя. Сегодня утром он передавал вам привет…

— А нам к нему нельзя?

— Думаю, нет.

Рак несколько обижен. Слон при всей своей простоте относится с пониманием. Лючия убегает.

— Плакала, — говорит Рак.

— Нет. Глаза у нее красные от усталости.

— Плакала.

— Ну, может, немного.

— Значит, жизнь Ящерицы и в самом деле на волоске. Consommé[24], как говорят латиняне.

— Потерял сознание — не значит, что крышка, — произносит Слон, противясь ходу событий и правилам синтаксиса. — Надо расспросить какого-нибудь врача.

Они принимаются искать такового глазами — один направо, другой налево.

— Которые врачи, а которые санитары? — спрашивает Рак.

— Может, врачи — мужчины, а санитары — женщины? — предполагает неукоснительный приверженец патриархата Слон.

Проходят двое в белом, вид у них уверенный и профессиональный.

— Извините, доктора…

— Мы не доктора, мы носильщики.

Они исчезают, оставив наших героев в сомнениях. Проходит волосатый парень, везущий тележку с лекарствами. Белоснежная монахиня ростом семьдесят сантиметров. Высокий бледный человек в наполеоновском халате. Черная монахиня. Санитар, цокающий белыми сабо-копытами и фыркающий, как конь. Никаких докторов.

Наконец идет Джильберто Филин в штатском, а рядом с ним некто в синем. До Рака долетает обрывок их разговора.

— Вечером увидимся на торжестве у Сороки, доктор? — говорит тот, что в синем.

— Я припоздаю — мороки по горло, — отвечает Филин.

Больше Раку ничего и не нужно. Поднявшись, он кричит:

— Доктор!

Оба оборачиваются.

— Чего горланите? — оскаливается разоблаченный Филин. — Вы же не на рынке! Тут у нас больные.

— Вот мы как раз и хотели справиться об одном из них. Рад познакомиться, Артуро Рак. Как себя чувствует пациент из сто девятой палаты?

Филин, будучи первым лицом в клинике, не скрывает досады и нежелания заниматься второстепенными вопросами. А наши герои не скрывают, что они это понимают, но им плевать. Слон даже принимается по обыкновению согласно покачивать головой, хотя Филин еще и рта не раскрыл. Наконец раскрывает:

— Больной из сто девятой — это старый преподаватель?

— Лучо Ящерица.

— Совершенно верно. — Пауза. — Ну, видите ли, семьдесят лет есть семьдесят лет.

— Но на ноги-то он встанет? — спрашивает Рак.

— Мы обыкновенные люди, а не ясновидцы, — нетерпеливо заявляет Филин. — Состояние сердечно-сосудистой системы вызывает опасения, да и вообще организм истощен. Ну на что можно рассчитывать в семьдесят лет?

— Отец мой в восемьдесят два… — Слон хотел было показать правой рукой, какая жизненная сила была у его отца, но передумал, решив, что его вклад в анамнез вряд ли будет оценен.

Филин в самом деле разворачивается и уходит.

— Миляга, верно? — замечает Слон.

— Просто душка! Чтоб на него свалилось столько хворей, сколько он перевидал больных.

Оба прыскают. Грустнеют. Не уходят. Остаются сторожить у закрытой двери, как псы. Сменяются санитары, а они по-прежнему там и домой не собираются. Наконец Слон говорит:

— Слушай, Рак, а крем-карамель еще при тебе?

— Конечно.

Оба думают об одном и том же, но вслух сказать не решаются.

— Так он, наверно, уже испортился.

— Ну почему, нет.

— Думаю, все же немного испортился.

— Сейчас открою — сам увидишь.

Драгоценный дар на месте — подрагивающий слиток в карамельном озерце. Они переглядываются.

— Лучо бы только порадовался, — говорит Слон.

— Наверняка, — отзывается Рак. — Но ведь не из миски же лакать…

Слон, взвившись как газель, в мгновение ока достиг тележки с едой, схватил ложку, поблагодарил и вернулся назад.

Проходящая по коридору Чинция Аистиха замечает, как два верзилы что есть мочи уминают сладкое. Рака она узнала, но не подает виду. Филин же, раздраженный, торопящийся на торжество к Сороке, вновь наткнувшись на них, орет:

— Как, вы еще здесь?! Время посещений истекло!

Слон с перепугу роняет миску, на лету ее подхватывает, но сладкий моллюск низвергается прямо под нос ботинку главного врача.

— Это еще что?

— Мы не успели сказать вам, доктор, — заявляет Рак, — мой друг все время харкает вот этим. Бывает, в день килограммов по десять, по двадцать, если кашель нападет.

Слон представляет доказательство. Он икает, и на полу оказывается еще один сгусток крема-карамели.

— Да что ж это такое! — восклицает Филин.

— Ничего не поделаешь — семьдесят лет. Еще у него выпадает кишка. Вы бы видели, иногда на улице сеет такие лепешки, что иначе как автобуксиром их с места не сдвинешь.

— Что за чертовщина! — бледнеет Филин.

В этот миг у Рака отстегивается протез и со зловещим стуком валится на пол.

— Какого хрена! — ухает Филин.

— Возраст, доктор.

Филин, ловя воздух ртом, садится. Не дожидаясь, пока он опомнится, наш дуэт покидает клинику и отправляется восвояси по городу, где все переменилось: наступила эра Сороки.

В тот вечер Лючия поняла: что-то кончилось, Леоне действительно больше нет. Не увидеть ей уже и своего учителя, старого-престарого Лучо Ящерицу. Скоро весь город погрузится в море. Не апокалипсис — курортный сезон. Все вновь вошло в норму, трава в саду при СоОружении приведена в порядок, больничная койка застелена, окно в самом дальнем корпусе — отделении психиатрии — закрыто. Может, надо было бы смириться — столько дел, а вечером вернется с моря Роза с массой всяческих историй. Но это лишь половина правды. И потому Лючия, взяв сумку, едет на автобусе к «Бессико». Она проезжает мимо закрывающихся магазинов, мимо выставленных на время отпусков табличек со словами «До свидания в сентябре», мимо длинных верениц опущенных жалюзи, представляет, как туфли тоже складывают пожитки и парами, будто шершни, летят к морю. Позади остаются взмокшие люди, светящиеся вывески, огоньки машин, руки, торчащие из открытых окошек, приемники, водители в томных позах, рекламная синева неба, сосуществующие солнце и луна. Сойдя на виа Бессико, она проходит среди опустевших особняков и видит, как загораются окна, слышит ласковые или сердитые разговоры тех немногих, кто уцелел. Перед СоОружением — белая стена, и Лючия садится у этой стены дожидаться момента, когда на улице не останется никого, ни единой живой души.

Полчаса спустя на улице и в самом деле все разошлись по домам смотреть финальную панораму. Из СоОружения «Бессико» на празднество к Сороке приглашены представители трех семейств. Рэмбо-Сандри в полном составе. Мужчины в смокингах цвета слоновой кости и черного дерева — пингвинья изысканность, магия кроссвордов. Кавалерша разодета под торт-мороженое, цукаты — из южноафриканских копей. Кавалер сует в карман бесценное сокровище — сверхплоский немецкий револьвер, боевую камбалу, которая, не деформируя костюма, запросто продырявит голову. Сыновняя же «беретта» превращает смокинг в неэстетичный мешок. Мамаша шлепком приводит его в порядок.

Еще одна приглашенная, Варци, за работой с шести часов. В семьдесят лет уже ничего не поделаешь, но в шестьдесят, если потребуется, время и морщины мы остановим любой ценой. Стоически раскрашивает она себя спереди и в профиль, потом улыбается, и — крак! — проступает злодейка морщина, вот еще одна, подтяжка за правым ухом провисла, и кажется, что — трак! — отвалилась нижняя челюсть, потом — трак, трак! — падают груди, рушатся одно на другое ребра, точно сломанные жалюзи, отскакивает, ударившись об пол, коленная чашечка, еще скрип, стон, и Варци растворяется, как Дракула, на полу только горсть румян.

Последний из приглашенных — Летучая Мышь. Циничный и усатый, облачившись в серебристый, как чешуя кривозуба, пиджак, он усмехается, воображая, сколько будет оторопелых улыбок, сколько именитых граждан при виде его почувствуют себя голенькими, но не знает Летучая Мышь, что у одного из них в кармане черно-бело-гнусные снимки, где запечатлен он сам; знал бы каждый человек, сколько людей его ежедневно разоблачают, думает со вздохом пес Эдгардо Клеща, вот уже неделю счастливо и бездомно обитающий в квартале. Среди тех, кто не зван на торжество, — синьора Клещ, нашедшая убежище в Швейцарии. Лемур испарился, типы из «Видеостар» рвут и мечут: у Сороки будет куча актрис, которых, может, удалось бы уговорить, а они не сумели раздобыть приглашение, но часа в три ночи позвонит один дружок, и можно будет всем кагалом куда-нибудь завалиться, похаять там место, где были до того, потом отправиться в другое, и так до зари.

Пьерина Дикообразина, дабы поскорей поставить мужа на ноги, приготовила ему протозойскую слякоть из протертых капустки и сардельки, каковую Крыса поглощает бешеными темпами. Федери занимается самоудовлетворением, несмотря на неурочный час (дело молодое). Тем временем в другом, более древнем и столь же благородном квартале комиссар Порцио перед зеркалом любуется своим синим костюмом оттенка каморры, надетым по случаю предстоящего знакомства с кланом Сороки. Довершают его наряд:

1. (по горизонтали) Ее курили Черчилль и Фидель Кастро.

12. (по вертикали) Им машет тот, кто уезжает.

16. (по горизонтали) Она порхает… по рубашке.

Что касается его подчиненных, все они либо в отпуске, либо при исполнении, за исключением солидного Олля, который отправился с невестой смотреть «Семь самураев».

Карло Хамелеон заряжает камеру и собирается в дорогу: поскольку ему надо поразмыслить, он хочет уйти под воду, поделиться своими сомнениями с морскими окунями; главное — забраться как можно дальше, может быть, в те клубы для отпускников, где, если не будешь развлекаться, тебя просто побьют. Главный Тормозила, наоборот, занят работой («мой отпуск — это моя работа»), а именно: осмыслением первого исторического шага сорочьей администрации — отныне хлебопекам вменяется в обязанность носить сеточку для волос.

О ночь в городе, лежащем на большой равнине, раскинувшейся в стране, которая плавает в море, о чувство головокружения, вызванное не множеством бесполезных звезд, но распространением по всему миру ярлыка «Made in Italy» уже не в виде неотесанных эмигрантов, а в безмолвном обличье прекрасных одеяний; воздушный бег шелковых призраков, грандиозный полет италийского ума, вот они, наши идеи — уже не по поводу свободы, а в применении к хлопку, легкому и приятному, как стиль модной коллекции (пусть они ею подавятся, говорит печальный и задумчивый Слон, сидящий в кресле и ничего не берущий в рот, как ни соблазняет его Слониха семью вуалями струганины). В соседней башне пьет и пьянеет Рак; у него тоже включен телевизор, где разглагольствует Великий Свинтус, — так прочь же отсюда, на свежий воздух! Выселенный Жираф подкрепляется один в закусочной только для жирафов — такие высоченные там стаканы. Крот подходит к окну: вечер выдался идеальный для звездолетов. Смертельно усталый Волчонок слышит сквозь полудрему, что мир ежедневно лишается драгоценной частицы, которой необходимо как можно скорее найти замену. Роза возвращается с моря. Лючия открывает свою таинственную сумку.

Именно в этот момент Лучо еще один знаменательный раз погружается в сон и попадает на виа Бессико. Одно за другим оглядывает он окна, и на мгновенье ему становится страшно, но он набирается мужества и ждет. Сейчас он узнает, кто это сделал, но сообщить уже не сможет; и все-таки он должен, подобно Леоне, подать хороший пример. За стеклами вырисовывается длинная тень. Слышно, как щелкает затвор заряжаемого ружья. Сколько же звезд! Стремительно растворяется окно.

Веет свежий ветерок — впервые за столько знойных дней. Оресте накрывает учителя простыней. На ночном столике для него приготовлен сверток. Внутри — книги, а сверху красивыми буквами выведено его имя — ОРЕСТЕ.

— Как же он ухитрился? — удивляется молодой доктор, осматривая пакет. — Ведь уже и не дышал.

— Браво, учитель! — говорит Оресте.

Он подходит к окну. Высовывается, как на китайской картине, и видит мальчишку, играющего в мяч. Как на картине, мальчишка смотрит вверх и машет рукой.

В эту ночь в квартале у реки никто не спит. Все наслаждаются доисторической свежестью. Огни, горящие в баре, освещают старых животных, звезды освещают саванну. Слон исполняет на фужере додекакобокалофонический концерт. Жираф возлежит на бильярде — ответственный подход к проблеме жилья. Глянцево-черный Моттарелло дремлет, завернувшись в скатерти, похожий на повелителя волхвов.

— Сегодня особенно много звездолетов, — замечает Рак.

— Это точно. Они хоть и похожи на звезды, на самом деле совсем-совсем другие, — отвечает Крот.

— Тут нужен наметанный глаз.

Некоторое время они безмолвствуют. Но разве это безмолвие? Это гудение далеких грузовиков, беседы марсиан, кошачьи шаги, шорох занавесок, за которыми — мир снов.

Моттарелло, проснувшись, мурлычет заунывно-убаюкивающий мотив своих родных мест.

— Абдул, — спрашивает Рак, — по-твоему, сегодня вечером холодно или жарко?

— Нормально, — отвечает Моттарелло и мурлычет дальше.

— О чем поешь?

— Это песня моей земли, Эритреи. Про льва с реки Магиб. Но на ваш язык не переводится, в нем нет таких слов.

— Учитель бы перевел, — говорит Рак. — Он все знает. Он тебе бы с ходу сказал, чем занят каждый китаец.

— Межпланетный корабль! — орет Крот. — Я видел, как он приземлился у бензоколонки на автостраде.

— Правильно сделал, только она сейчас и открыта, — замечает Рак.

Из-под покрывала ночи возникают две ослепительные жемчужины — Лючия и Роза.

— Вы откуда?

В это утро обитатели виа Бессико, проснувшись, увидели на фасаде СоОружения выведенное двухметровыми красными буквами имя ЛЕОНЕ. Все, кто проходят мимо, после недолгого раздумья вспоминают, что так звали убитого здесь парня.

Волчонок, услышав об этом, подскочил. Схожу потом посмотрю, думает он. А сотрут — буду писать снова и снова. Может, и не двухметровыми буквами — докуда дотянусь. Только сначала надо в клинику. А то вдруг Лучо выглянет и не увидит меня с мячом. Правда, сегодня играть что-то неохота, но раз ему приятно… Ради друга можно. Пускай когда-нибудь скажут, что эти животные были способны на великую солидарность. Выйдя на улицу, Волчонок видит, как на лужайке гоняются друг за дружкой четыре льва. Забавляются они или рассержены — неизвестно. То один, то другой, запыхавшись, останавливаются, переводят дух и вновь пускаются бегом.

В учебнике для начальной школы на картинке, изображающей ту давнюю эпоху, маленький доисторический герой шагает посреди миниатюрного пейзажа между домами и папоротниками; все цвета, наверно, такие и были, во всяком случае, вещественные свидетельства, дошедшие до нас через века, окрашены в цвета, благодаря которым мы полюбили этот пейзаж. Которые радуют нас и поныне — по-разному в каждую пору.

Примечания

1

Коппи, Фаусто — знаменитый итальянский велогонщик. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

В каждой мечте скрыта боль сердца (англ.).

3

«Побольше веселья» (англ.).

4

Любовь моя, ты безраздельно царствуешь в моем сердце (англ.).

5

Я так устал (англ.).

6

Раз в жизни (англ.).

7

Еще (англ.).

8

Немного (англ.).

9

Долгоиграющие пластинки (англ.).

10

Здесь: не дает необходимого результата (лат.).

11

«Мир сейчас же» (англ.).

12

Пошли! (искаж. англ.)

13

От high fidelity (англ.) — высокое качество воспроизведения.

14

«Рожденный бежать» (англ.).

15

Амулета (франц.).

16

Лавка (франц.).

17

Здесь: безобидных (англ.).

18

Имеется в виду известный фантастический фильм С. Спилберга.

19

Так определили парки (искаж. лат.).

20

Смолкли все, со вниманьем к нему лицом обратившись (лат.). — Вергилий. Энеида, кн. II, 1. Перевод С. Ошерова.

21

Рождается в огне (лат.).

22

Сколько угодно (лат.).

23

Начинается новая жизнь (лат.).

24

Исчах (франц.).

Content

Стефано Бенни Комики, напуганные воины

Действующие лица

Прелюдия

Ритм первый. В город

Ритм второй. Ночь

Ритм третий. Лучолеоне

Ритм четвертый. Завершающее начало

Примечания