Любен Дилов

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

ЭКСПЕРИМЕНТ В ДЕТЕКТИВНОМ ЖАНРЕ

Я не из тех сентиментальных или суеверных авторов, которые, привязавшись к какой-либо машине, могут пользоваться ею всю жизнь. Мне доводилось работать с писательскими компьютерами прошлых поколений, и я не боюсь, как некоторые, что смена компьютера приведет к смене стиля, поскольку не могу согласиться с тем, что собственный стиль — это один и тот же жанр, одна и та же тональность и один и тот же язык на протяжении всей жизни. Мне лично наскучила бы такая манера письма. И все же сейчас, сидя перед своим новым компьютером, я пребываю в смятении и пытаюсь убедить себя, что моя растерянность вызвана проблемами чисто технического характера. В компьютерах предшествующих поколений задания вводились с клавиатуры видеотерминала, а мой новый компьютер — говорящий. Следовательно, руками мне делать нечего, а они привыкли заниматься то одним, то другим, поправлять текст, который известное время оставался на экране и только потом отправлялся на печатающее устройство. Теперь они держат толстенное руководство по работе с компьютером и заметно подрагивают от волнения.

Нужно отдать должное его создателям: у нового компьютера прекрасный дизайн, он более компактен и занимает в кабинете меньше места. Тем самым он оставляет автору больше пространства для прогулок по кабинету в то время, пока сочиняется его произведение. Если верить рекламному проспекту, он напрямую связан с Центральным информационным банком, с Национальной библиотекой, а через них — с основными вместилищами научных данных во всем мире. Таким образом он освобождает мозг писателя от бремени необходимых ему «по долгу службы» знаний — компьютер знает все, что положено знать писателю. Кроме того, в проспекте сказано, что в блоке памяти игрового автомата, который отвечает за создание сочинения, содержатся все произведения мировой литературы. Они служат ему для сравнения и корректив, поэтому на практике он не может скопировать ни одной ситуации, то есть создать нечто не оригинальное.

В этом-то я сильно сомневаюсь, рекламой попахивает, но и не беспокоюсь, поскольку у меня совсем иной взгляд на эти вещи. Подлинная оригинальность состоит вовсе не в неповторимости какого-либо сюжета или ситуации — весь вопрос в том, что ты с их помощью пытаешься выразить. Трудно вообразить что-либо банальнее любовного треугольника в «Анне Карениной», но мы и теперь считаем эту книгу одним из самых великих романов.

В сущности, — и я это уже осознаю, — больше всего меня смущает необходимость беседовать с ним.

Правда, современный человек привык общаться с компьютерами: благодаря им сегодня осуществляется доставка товаров на дом, заказываются билеты на самолет или в театр. Но в этих случаях речь идет о вещах элементарных, а мне, наверное, придется словесно формулировать невыразимое — творчество есть творчество, сколько бы там ни развивалась техника. Видимо, поэтому у меня так нервно подрагивают руки, словно пытаясь спросить: «А нам-то что делать? На протяжении всей человеческой истории мы принимали деятельное участие в создании всех видов искусства, а тут вдруг — вы свободны, вы больше не нужны…» Признаться, боюсь, что они правы.

Но ведь наверняка прав и Союз писателей, призвавший нас перейти на новые компьютеры.

Сегодня общество, говорилось в его обращении к нам, перестало относиться к таланту как к чему-то иррациональному, как это было раньше, когда люди мирились с его непознаваемостью, что выражалось, в частности, в поговорке «Неизвестно, из-под какого тернового куста выскочит заяц», то бишь талант.

Сегодня обществу нужно точно знать-из-под какого куста, какой заяц и когда именно выскочит. Более того: оно стремится обеспечить такие условия, чтобы заяц выскакивал из-под каждого куста…

В сноске разъяснялось, что такое «терновый куст», поскольку в результате коренных изменений, наступивших в природе, растение это больше не встречается. Это был невысокий кустарник, произраставший на самых бедных почвах, с острыми шипами-колючками и черно-синими, терпкими плодами, употребление которых грозило запором. О том, почему народ считал сей колючий кустарник с невзрачными плодами колыбелью талантов, наука пока умалчивает; очевидно, в этом сказалось старое заблуждение. Нынешнее положение вещей свидетельствует о прямо противоположном. Все молодые, да и не такие уж молодые таланты, чьи имена постоянно находятся в центре внимания нашей литературной критики, почти без исключения вышли из богато обставленных домов людей с высоким общественным положением, а это лишний раз со всей убедительностью доказывает, что более благоприятные социальные условия порождают более заметные таланты — при чем же тут какие-то терновые кусты? Совершенно естественно поэтому, чтобы новые, более совершенные компьютеры выдавали и более качественную продукцию.

Уповая на это, пытаюсь подавить свою робость перед ним. В качестве фабричной марки дизайнерам пришла в голову мысль нарисовать вокруг двухрецепторных линз голову совы, поэтому они наблюдают за мной как настоящие совиные глаза. В проспекте сказано, что сова считалась в древности символом мудрости и одновременно символом литературы. Все это бы ладно, но когда такая сова начинает разглядывать тебя в упор, как-то теряешь уверенность в собственной мудрости. Что бы ему поручить для пробы пера? Что-нибудь совсем простенькое — так, для проверки работы и еще для того, чтобы поупражняться в общении с ним.

Нерешительно тянусь к регистру жанров и, — уже почти коснувшись клавиши с надписью «короткий рассказ», — успеваю сдвинуть палец на следующую клавишу — «новелла». Это сулит более высокий гонорар: компьютер стоит уйму денег, поэтому нам и продали их в кредит. Нажатая клавиша окрашивается в нежно-зеленый цвет. Едким желто-зеленым ярким цветом вспыхивают и совиные глаза: компьютер готов к приему информации. Мне почудилось, что они уставились на меня с нетерпением, и я спешу объясниться:

— Мне бы хотелось поэкспериментировать. Например, я до сих пор не сочинил ни одного детективного…

Делаю паузу, чтобы подобрать правильную интонацию, — мне показалось, что начал я в каком-то просительно-извиняющемся тоне, но тут компьютер заставляет меня вздрогнуть, не давая закончить фразу:

— Прошу оформить задание согласно инструкции!

Звучит это не как приказ, а как напоминание, поскольку компьютер, оказывается, наделен необыкновенно мягким альтом: такой голос бывает у заботливых матерей, к которым испытываешь глубокую привязанность, и у чернооких секретарш, втайне сгорающих от страсти к своему начальнику. Ничего не скажешь, голос подобран удачно, однако я все еще не чувствую уверенности, что смогу полюбить эту таинственную секретаршу, и невольно стараюсь подлизаться к ней, пуская в ход просительные интонации:

— Видите ли, мне давно ужасно хотелось написать детектив, да и читатели сегодня просто помешаны на детективных произведениях, вот только меня всегда отталкивали шаблонность жанра и примитивизм схемы, когда кто-то непременно должен что-то отыскивать. Отыскивать преступника или его жертву, мотивы преступления или орудия убийства… Похоже, этим все и исчерпывается!

— Condicio sine gua поп, — все тем же влюбленным голоском проворковала секретарша. — Необходимое условие. Основной закон детективного жанра.

Стараюсь не выдать своего раздражения, не зная, видят ли меня эти совиные глаза, но зачем надо было приплетать сюда и латынь?! Неужели для того, чтобы продемонстрировать мне свою эрудицию? В конце концов не обязательно знать латынь, чтобы сочинить новеллу, к тому же детективную.

— В проспекте тебя расхваливают за то, — сухо произношу я, — что ты сочиняешь сплошь оригинальные вещи. Сгораю от любопытства узнать, что ты сочинишь, если всё то, на чем держатся детективные произведения, будет известно заранее. Предположим, преступник нам известен, известны даже его имя и местонахождение, предположим также, что известна нам и его жертва, а заодно и мотивы убийства, время преступления и орудие, которым оно совершено. Можешь ты в этом случае сочинить детектив?

Отдаю себе отчет в том, что все это чистейшее занудство с моей стороны. Просто я раздосадован той добронамеренной поучительностью, что неприкрыто прозвучала в его тоне; к тому же я ведь изучаю его возможности, а с помощью тривиального задания мне не установить, действительно ли он способнее моего старого компьютера.

— Не могу дать ответ прежде, чем сочиняющий блок получит все условия. Введите их согласно руководству, — звучит голос компьютера, и мне становится трудно представить красавицу-секретаршу с такими совиными глазами.

— Ладно, — досадую я уже на собственное занудство. Раскрытая схема ввода заданий лежит передо мной, но мне нет нужды заглядывать в нее: я и так потратил на ее изучение всю ночь.

— Во-первых, речь пойдет об убийстве. В наш век читатель так же кровожаден, как и всегда, он падок на убийства и неизменно предпочитает их перед всеми остальными видами преступлений, как-то: вымогательство, похищение, мелкая кража, крупные хищения. Во-вторых, убийца должен… должен… То есть я хотел сказать — не должен быть человеком, для которого преступление — это нечто естественное, не бандитом, например, или кем-то в этом роде. Пусть им будет человек с высоким положением в обществе, известный художник или там ученый. Читатель обожает читать про таких. В-третьих, жертвой должна быть женщина, это больше щекочет нервы. И чтоб обязательно была любовь. Кровь и сперма — вот питательный раствор искусства от Гомера до наших дней. Но только не убийство из ревности — чересчур банально. В-пятых, мне хочется, чтобы необычным было само орудие преступления, то есть чтобы это был предмет, которым никто и никогда не пользовался в качестве орудия убийства. Но, как я уже говорил, все эти вещи должны быть известны заранее.

Конечно, я понимаю, что ставлю перед компьютером абсурдную задачу: написать детектив, где все известно загодя, — какого же черта его тогда писать? — поэтому с любопытством жду, под каким соусом он откажется от ее выполнения. В руководстве недвусмысленно подчеркнуто, что компьютер не может выполнять нелогичное или плохо замотивированное задание. Однако он коротко осведомляется все тем же ангельским голосом:

— Идея? Тема? Сюжет?

— Слушай, — говорю я, не зная, как к нему обращаться — в женском роде или в мужском: женский голосок продолжает сбивать меня с толку. — Стал бы я тратить на тебя деньги, если все равно нужно все сочинять самому? Какие еще идеи и темы в детективном жанре? Все ведь одно и то же. Борьба добра и зла, победа добра и всё в этом духе. Ну и вверни там немного социальной критики, сейчас на нее мода в этом жанре!

Совиные глаза смотрят на меня с корректной настойчивостью, и я, понимая всю абсурдность своих требований, невольно отдаю дань укоренившейся традиции.

— Пусть у инспектора будет какое-нибудь хобби. От Шерлока Холмса и отца Брауна до Аввакума Захова у всех проницательных героев были какие-то чудачества. И чтобы рядом с ним действовал молодой помощник, этакий ротозей — в пику молодым читателям… Только не вздумай мне подсунуть очередного доктора Ватсона! Ах, да! Действие должно происходить за границей. Почему-то читатели всегда охотнее верят тому, что происходит за границей, а не у нас. Впрочем, может, они и правы. Разве в такой спокойной стране, как наша, может произойти интересное преступление? Что-нибудь еще нужно от меня?

— Только если желаете дополнить условия, — загадочным тоном информирует секретарша-невидимка.

— Тогда действуй, — небрежно бросаю я, пытаясь заглушить в себе чувство вины за то, что проверяю компьютер столь идиотским способом. — Мне жутко любопытно, что можно расследовать, когда всё известно заранее.

Совиные глаза подернулись, как у белого кролика, нежно-розовой дымкой: компьютер больше не работал в режиме приема. Печатающее устройство постукивало тихо, но с непривычной для моего уха скоростью. Если компьютер сочиняет так же хорошо, как и быстро, он стоит своих денег. Бедный Джек Лондон — он похвалялся, что пишет по четыре тысячи слов в день! Каким же, однако, тяжелым трудом кормились когда-то мои коллеги!..

Ровно через полчаса в корзинку под принтером упала последняя страничка. В нежно-зеленых совиных глазах загорелась надежда — казалось, это молодой автор трепетно ждет похвалы живого классика.

— Ну-с, посмотрим, что у нас получилось, — сделанной надменностью недоверчиво сказал я, хотя на самом деле торопился и волновался как какой-нибудь простофиля-читатель, жаждущий поскорее узнать, кто же убийца.

Быстро собрав страницы, я углубился в чтение.

— Алло, это полиция?

— Полиция, — с холодным безразличием отозвался дежурный.

(Боже мой — что за начало! С телефонного разговора! Разрази гром все компьютеры, будто бы сочиняющие одни только неповторимые сюжеты! Впрочем, ладно, с чего-то же надо было начать).

— Кто у вас там занимается убийствами?

Вопрос был задан властным, надменным тоном, и все же вопрос этот выдавал человека неосведомленного, и дежурный слегка разозлился.

— Целый отдел.

— Соедините меня с начальником!

— Зачем он вам?

— А вот это я ему скажу!

— Если речь идет о преступлении, вы обязаны сообщить мне.

— Речь идет о преступлении, но я хочу говорить с начальником!

На это дежурный счел себя вправе ответить: — А его нет. И заместителя тоже.

Как все дилетанты, звонивший поверил.

— Хорошо, тогда запишите и доложите ему. Моя фамилия Пауэл, профессор Жискар Пауэл. Живу на улице Занзибар, 23. Только что я убил свою жену. Ровно в девять часов тридцать две минуты. Хочу добровольно сдаться властям…

— Ну так приходите и сдавайтесь, — прервал его дежурный, переставая записывать.

— Мне нужно еще немножко поработать, но через часок-другой можете присылать своих людей. К тому времени я как раз закончу. И запишите время моего звонка, мне важно, чтобы следствие знало, что я немедленно сообщил о своем преступлении. На моих часах сейчас девять часов тридцать шесть минут. Записали?

— Записал, записал, — прорычал дежурный, бросаясь к другому трезвонившему телефону и мысленно проклиная напарника, на добрых полчаса растянувшего выход за глотком кока-колы. Протягивая руку к трубке, он успел подумать, что мир населен не только преступниками, но и дегенератами всех мастей.

Заметим в его оправдание, что в полицию действительно нередко звонят разные психопаты, обвиняющие соседей или самих себя в несуществующих преступлениях. Поэтому о профессоре он снова вспомнил только через час, когда нос к носу столкнулся с начальником отдела убийств в ресторань самообслуживания при полицейском участке. Сержанта удивило, что его шеф ничего не слыхал о профессоре с такой фамилией: «Я решил, что это ваш знакомый, которому вздумалось пошутить, после того как он не смог с вами связаться».

Начальник с интересом рассматривал коротко остриженную голову сержанта. Кроме того, что он был известным криминалистом, он был еще и любителем-палеонтологом; череп сержанта мог украсить его коллекцию костей питекантропов, жаль только, что углеродный анализ сразу бы показал — это не доисторический экземпляр. Тем временем собственник черепа информировал его о шутке профессора.

— Не знаю такого, — повторил начальник, раскуривая первую после обеда трубку. — Впрочем, если он позвонит снова, соедините меня.

Профессор позвонил ровно в половине второго.

Оторвав начальника от кофе и помешав ему досмотреть книгу о раскопках в Центральной Африке, он набросился на него с упреками:

— Почему вы до сих пор не удосужились послать своих людей арестовать меня? Разве вам не доложили, господин начальник?

— Но позвольте, господин…

— Пауэл, Жискар Пауэл.

— Палеонтолог? — изумился начальник. — Известный палеонтолог? — Услышав подтверждение, он пришел в возбуждение. — Если б вы знали, профессор, как давно я ищу повод познакомиться с вами! Я читал о вашей экспедиции в Новую Гвинею…

— Об этом как-нибудь в другой раз, господин начальник. Давайте сперва покончим с моим делом, — Я к вашим услугам, дорогой профессор!

Профессор Пауэл повторил ему то, что уже сообщил дежурному.

— Хм, вот как… — пробормотал начальник, — Видите ли, господин профессор, сейчас у меня здесь посетители, разрешите позвонить вам минут через десять, Вы ведь у себя дома?

На самом деле, разумеется, эти десять минут потребовались ему для того, чтобы запросить нужную справку и проглотить горькую пилюлю, поскольку выходило, что встретиться с профессором он должен был по долгу службы. Если профессор сказал правду, ему не миновать тюрьмы, если он просто спятил — его упрячут в сумасшедший дом, но в любом случае начальник терял его как человека, о беседе с которым давно мечтал.

Правда, оставалась слабая надежда, что это шутка какого-то неизвестного, но и она улетучилась после того, как, набрав оставленный профессором номер, он услышал все тот же спокойный и властный голос: «Пауэл слушает!»

— Итак, господин профессор, вы убили свою супругу. Как это произошло?

— В сущности, я не хотел так уж сильно ее убить…

— Что значит — так уж сильно?

— Я хотел сказать — так сильно ударить.

— И чем же вы ее ударили?

— Вы что — собираетесь вести следствие по телефону? — возмутился профессор.

Забыв на мгновение, с кем разговаривает, начальник рявкнул:

— Я спрашиваю: чем вы ее ударили?

— Костью от динозавра.

— Костью от динозавра! — воскликнул инспектор, в коллекции которого не было ничего подобного. — Какого динозавра?

— Игуанодона.

— Надо же, — завистливо вздохнул инспектор. — Костью игуанодона. И что с ней произошло?

— Она мне мешала работать, я разозлился и…

— Я имел в виду — она не сломалась?

— Кость цела, а вот жена…

— Где она сейчас?

— На диване.

— Врача вызывали?

— Я и сам способен отличить живое существо от неживого. Да вы ведь все равно пришлете врача, правда?

Начальник вздохнул: — И зачем вы только ее убили, скажите на милость?

— Пока мне больше нечего сказать вам, господин начальник. К тому же мне нужно еще минут десять на то, чтобы просмотреть корректуры.

— Я хотел сказать, зачем вы убили ее в такое время, профессор. Если б вы только знали, сколько у нас работы! Ладно, заканчивайте с корректурами, созвонимся позднее.

С подобающим старому криминалисту хладнокровием положив трубку, начальник подумал: «Ну не идиотизм ли это? Порядочный, нужный для науки человек — и вдруг… убийца! Конечно, жена часто заслуживает того, чтобы швырнуть в нее целым динозавром, но надо ж было ему попасть в цель! Игуанодон! Интересно, как выглядит эта кость? Нужно будет приложить ее к делу, корпус деликти, но ведь это значит похоронить такую ценность в архиве. Вот ведь люди! Такие кости, а они с ними вон что вытворяют!»

Он позвонил своему заместителю, чтобы посоветоваться с ним, но трубку никто не поднял. Тогда он нажал на кнопку звонка. В дверь просунулась голова полицейского. Начальник приказал:

— Вызовите ко мне инспектора Макебу!

— Он только что вышел. Сказал, что вернется часа через три.

Начальник взглянул на часы, и вышколенный мозг мгновенно произвел необходимые расчеты: Макеба отправился играть в теннис; час ходьбы до кортов, час обратно, полчаса на выпивку с партнерами…

— Где инспектор Кригель?

— Вы разве забыли, господин начальник? Он на курсах повышения квалификации.

— Тогда вызовите Санчеса! Хотя нет, Санчеса не нужно…

Гитарист и певец Санчес готовился к внутриведомственному смотру художественной самодеятельности.

— Найди мне кого-нибудь, кто мог бы заняться совсем элементарным случаем.

Полицейский вернулся через полчаса и доложил, что никого не нашел. Единственным, кто попался ему на глаза, был помощник следователя Де Паскаль, но и тот спешил в библиотеку — работать над диссертацией.

«Вы же сами отпустили его на всю эту неделю, господин начальник», напомнил он. Оба стажера давились в очереди за книгами. Поступил в продажу роман Агаты Кристи, они покупают его для кружка занимающихся самообразованием…

(В этом месте я не удержался от восклицания, поскольку, похоже, меня сумели перехитрить: «Ну и шельмец! Так вот что ты придумал: искать не преступника, а того, кто его арестует! А ты подумал о том, как отнесется к этому полиция в случае, если рассказ увидит свет? Хорошо еще, что действие происходит в вымышленном государстве!»).

— Ладно, пришли ко мне любого, кто попадется на глаза! Черт знает что! Некому поручить операцию, которая не займет и получаса! А что делать, если в министерстве противятся расширению штатов. Самому заняться этим начальнику не хотелось, несмотря на соблазн: имя профессора широко известно, назавтра газеты наверняка поднимут шумиху. Но не хотелось расстраиваться — не из-за убийства, конечно: видом очередного трупа его не проймешь, расстроит его сама встреча с профессором в подобной ситуации. А сегодня ему непременно нужно быть в хорошем настроении…

Чтобы успокоиться, начальник снова уткнулся в фотографии с изображением черепов и челюстей, обнаруженных в Центральной Америке.

Прошло почти два часа, прежде чем профессор позвонил снова.

— Почему до сих пор нет ваших людей? Я ведь могу и передумать, господин начальник, потом ищите ветра в поле! Я и так из-за жены не успел закончить работу над важной темой. Запомните — если я сбегу, виноваты в этом будете вы!

— Мы дадим вам возможность писать в тюрьме, — успокоил его начальник. Я лично позабочусь об этом.

Коротко обсудив эту тему с профессором, начальник заверил его, что пошлет первого же сотрудника арестовать его, как только такой сотрудник окажется под рукой. А пока все заняты. Профессор должен войти в их положение — город большой, преступность постоянно растет, а людей у полиции не хватает. Он даже позволил себе отпустить по этому поводу шутку: «Если положение не изменится, преступникам придется перейти на самообслуживание!» К обещанному времени Макеба не вернулся — видимо, традиционный после игры выпивон затянулся, но к шестнадцати часам в кабинет ввалился инспектор второго ранга Жане. Приняв самую картинную позу, какую только позволяла его расплывшаяся фигура, он, не переставая жевать резинку, процедил:

— Вызывали, шеф?

Меньше всего желая в этот момент увидеть именно его, начальник именно поэтому сердечно поздоровался с ним за руку, пригласил сесть и предложил кофе. Осведомился, как идет расследование убийства в отеле «Астория», нужна ли помощь. Над этим только на вид пустяковым делом Жане потел уже третий месяц, но все ниточки обрывались, как только он начинал распутывать их. Жане, с бесстрастным видом жуя резинку, таким же бесстрастным тоном заверил начальника, что ему удалось наконец напасть на стопроцентно верный след и что скоро он доставит убийцу прямо в этот кабинет. То же самое он плел на всех совещаниях, поэтому начальник пропустил его слова мимо ушей и уже готов был отпустить его с миром, но тут раздался тревожный звонок телефона.

— Уже начинает вонять!

— Что?

— Моя жена! Из-за жары!

— Жена? Ах, жена! Да, правильно. Все в порядке, профессор, минут через пятнадцать мои люди будут у вас. А пока побрызгайте ее одеколоном, у вас есть одеколон?

— Не знаю, у жены наверняка был, а у меня… я не пользуюсь. А лосьоном после бритья можно? — спросили его на другом конце провода таким тоном, каким могут задавать вопросы только такие беспомощные в житейских делах люди, как профессор-палеонтолог.

— Можно, можно, — сконфузившись, пробормотал начальник и резко повернулся к Жане, который совершенно скис от неприятной догадки, что сейчас ему подсунут чужую работу.

— Я вас очень прошу, Жане, разыщите врача и фотографа, больше ничего не потребуется. Право, мне неловко взваливать на вас эту ношу, но ничего, обещаю вам компенсацию. Нет, вы слышали? От нее уже пошел душок! Разумеется, это он внушил себе, так быстро покойница не могла провоняться, но понятно человек торопится, и нельзя заставлять его ждать, он все же известная личность. Вы, должно быть, слышали — профессор Пауэл.

Жане неторопливо, как и подобает героям детективных боевиков, поднялся, однако, как только он вышел из кабинета и взглянул на часы, маска знаменитого сыщика моментально слетела с его лица. Месяца три назад Жане вдруг заметил, что по определенным дням в это время его супруга стала отлучаться из дому на дватри часа. Оправдывалась она то посещением вдруг выплывших из небытия тетушек, то необходимостью сделать покупки, то визитами к зубным врачам. Подозрительным было то, что предлоги были разными, а время всегда одно. Несколько раз он пытался следить за нею, но она каждый раз сначала ныряла в ближайший к их дому универсальный магазин, хотя потом могла клясться, что была у тетушки или зубного врача, покупала там какую-нибудь мелочь, а затем терялась в толпе покупателей, а в этом пятиэтажном гиганте обладай ты талантами Мегрэ и Пуаро вместе взятых, Шерлока Холмса или даже всей троицы — все равно упустишь из виду объект наблюдения. Включая мотор служебной машины, — на этот раз Жане взял «Дацун», поскольку заботился о том, чтобы машины были разными, — он почти завидовал Пауэлу: профессору намного легче, он сделал свое дело и теперь спокойно дожидался вершителей правосудия, на душе у него легко… Ладно, профессору придется немного подождать.

По дороге он надел черные очки, прицепил под носом пышные усы, водрузил на голову пижонскую кепочку — и бесстрастного выражения лица как не бывало, теперь оно сменилось свирепой решимостью.

К дому он подкатил как раз в то время, когда от подъезда отъехал знакомый «Фольксваген». Странно, его жена сегодня почему-то решила воспользоваться автомобилем. Будучи супругой криминалиста, она должна знать, что на машине в толпе не скроешься.

Не останавливаясь, он поехал следом, отметив про себя, что супруга даже не удосужилась проверить, нет ли за ней слежки.

— Прикончу, — тем не менее пообещал он. — На сей раз обязательно прикончу! Или по крайней мере разукрашу ее наглую рожу!

Ловко лавируя, «Фольксваген» бодро катил по запруженным машинами улицам. Хотя супруга и была классным шофером, водить ее учил все же Жане, поэтому он оставался у нее на хвосте даже тогда, когда она, заложив крутой вираж, резко меняла направление движения.

Примчавшись в один из привокзальных кварталов, жена лихо втиснула «Фольксваген» между двумя машинами, припаркованными возле невзрачного на вид бистро. Не обращая внимания на то, что задок «Фольксвагена» остался торчать на проезжей части, она торопливо скрылась за дверями этой обшарпанной забегаловки.

Сегодня Жане везло как никогда. Именно там, где ему пришлось остановиться, было свободное место для стоянки, и он довольно пробормотал: «Вот где, значит, она встречается с тетушками и зубными врачами!» И уже совершенно успокоившись, он кинул в рот новую пластинку жевательной резинки. Нужно было выждать немного, ведь «тетушка» могла не отличаться точностью. А потом он войдет и скажет: «Ах, какой приятный сюрприз! Может быть, ты представишь меня господину «тетушке»?

Неожиданно для Жане супруга появилась в дверях бистро с пакетом в руках. Судя по форме пакета, в нем мог быть торт, во всяком случае что-то съедобное, да и что еще можно купить в бистро? А вдруг жена и вправду собиралась навестить свою тетушку?

Все сомнения, однако, рассеялись буквально через несколько секунд. К машине жена не вернулась. Вместо этого, внимательно осмотревшись по сторонам, она перешла на другой тротуар и быстро шмыгнула в подъезд какого-то дома. К тетушкам так не ходят, к зубным врачам тоже, и все же Жане окончательно убедился в своих выводах лишь тогда, когда прогуливающейся походкой прошел мимо подъезда. Облезлая табличка уведомляла, что здесь находится отель. Ему стало ясно, что это один из тех дешевых привокзальных отелей, где в любое время суток можно снять номер на час. Жане перешел через дорогу и вошел в бистро, через стеклянную стену которого хорошо просматривался вход в отель. Отыскав свободный столик, он заказал себе кружку пива, вынул изо рта жевательную резинку и завернул ее в пеструю обертку. Закурил сигарету, попутно убедившись, что пальцы не дрожат.

Терпение — главная добродетель настоящего криминалиста.

Через три часа возле бистро произошло автопроисшествие — совсем пустяковое, но поскольку дело было в час пик, то вследствие его вся улица оказалась забитой машинами, отовсюду неслась ругань, ревели клаксоны. Догадываясь, что совершает ошибку, инспектор второго ранга покинул наблюдательный пункт, забеспокоившись о судьбе столь неаккуратно поставленного женой «Фольксвагена»: в такой ситуации какой-нибудь неврастеник мог запросто помять его.

Происшествие было совсем незначительным: зазевавшись, водитель «Ситроена» зацепил левый стопсигнал двигавшегося перед ним «Форда» модели «Гранада», владелец которого, однако, оказался жутким скандалистом. Водитель «Ситроена» — высокий, седой мужчина с внушительной осанкой, заметно нервничая, пытался урезонить его:

— Поймите, я сейчас не в состоянии заниматься этим делом… Не знаю, куда подевалась эта проклятая страховка. Вот вам визитная карточка моего адвоката, а теперь позвольте мне уехать, я очень спешу…

Но владелец «Форда» стоял на своем, дожидаясь прибытия полиции. Жане решил действовать, чтобы ликвидировать пробку и спасти семейный автомобиль.

Одним глазом продолжая держать под наблюдением вход в отель, а другим держа под прицелом «Фольксваген» (хороший криминалист должен уметь всё), он заглянул в открытое окно «Ситроена». На него пахнуло густым ароматом лосьона после бритья марки «Мене клаб» — смесью запаха сена и потных мужских подмышек.

— Послушайте, — надеясь усовестить владельца «Форда», сказал Жане, нельзя же быть формалистом в таких мелочах! Берите визитную карточку, и хватит об этом!

— Не суйтесь не в свое дело, — оскалился владелец «Форда», и Жане пришлось вытащить удостоверение.

— Разве вы не видите — человек везет больную женщину. Проваливайте, пока я не задержал вас за умышленное создание помех дорожному движению!

Вырвав из рук водителя «Ситроена» визитную карточку, владелец «Форда» поспешно ретировался.

— Что с ней случилось? Заболела? — поинтересовался Жане, сосредоточивая все свое внимание только на «Фольксвагене», так как наступил критический момент — лавина машин сдвинулась с места.

— Мертва! — коротко бросил водитель «Ситроена».

— Мертва? А куда ж вы ее везете?

Задав этот вопрос, он тут же разозлился на себя. Зачем ему нужно было предъявлять удостоверение? Чтото здесь неладно, ведь место покойников или на кладбище, или в морге.

— В полицию, — ответил водитель «Ситроена». — И попрошу вас…

— Полиции вряд ли понадобится ваша покойница, — съязвил Жане, подражая киношным героям. Он все еще не оставил надежды выкрутиться.

— Она убита… Я убил ее, господин инспектор. И прошу вас помочь мне теперь…

Жане вполголоса выругался, но его брань потонула в гуле моторов и ревущих сирен. Он прокричал:

— Ваша фамилия Пауэл? Вы профессор? Что ж вы не сидите дома, как вам было сказано? Что, бежать решили? Хотите спрятать труп и смыться?

— Не смейте разговаривать со мной таким тоном! — перешел на крик и профессор. — Я буду жаловаться! Я до вашего министра дойду!

— Ты будешь жаловаться? Убийца! Еще и пугать пытается! Или ты думаешь, что я не могу тебя арестовать?

Видимо, забыв, что едет в полицию именно для того, чтобы его арестовали, профессор заартачился:

— А вот и не можешь! У тебя нет ордера на арест!

Разумеется, вовсе не это мешало Жане тут же арестовать профессора, беда была в другом: ради этого ему пришлось бы бросить и слежку за женой, и наблюдение за «Фольксвагеном», а ни того, ни другого допускать было нельзя. Соображая, как выпутаться из этой истории, он посмотрел по сторонам и вдруг увидел начальника отдела убийств, который продирался сквозь собравшуюся у бистро толпу. Выхватив из кармана наручники, Жане молниеносно приковал к себе кисть профессора.

Пока госпожа Жане убирала со стола остатки лакомств, начальник, прячась за занавесками, наблюдал за уличной сценой. Момент был самый подходящий, чтобы без осложнений выскользнуть из отеля, но приходилось ждать, когда машины освободят место и госпожа Жане сможет вывести свой «Фольксваген». Начальник торопился, подхлестываемый нетерпением встретиться с известным палеонтологом, который, как он считал, уже должен был ожидать его в камере предварительного заключения. Выйдя на улицу, он, тем не менее, повинуясь инстинкту полицейского, отправился к месту происшествия, чтобы помочь ликвидировать последствия.

— Что здесь происходит?

— Я только что арестовал его, шеф. Он пытался бежать.

— А-а-а, это вы, Жане! — воскликнул начальник, мысленно обругав свой полицейский инстинкт, не подсказавший ему вовремя, что перед ним находится его переодетый подчиненный.

— Вы, по-видимому, начальник этого…

— Рад познакомиться с вами, господин профессор.

Начальник протянул руку для пожатия и вдруг заметил наручники.

— Жане, что вы себе позволяете? Это же профессор Пауэл. Я ведь предупреждал вас, кто это такой!

Жане торопливо отомкнул наручники и затараторил: ни врача, ни фотографа разыскать не удалось — врач куда-то запропастился, может, ушел на пляж, ведь жара немилосердная, а фотограф готовился к персональной выставке… Каждый занят своим делом, господин начальник, и если бы не мы… Поэтому он, Жане, отправился к дому профессора, рассчитывая дождаться возле него своих помощников и беспокоясь, как бы тем временем профессор не выкинул какой фортель. Опасения его оправдались: профессор вынес тело жертвы, погрузил его в машину и поехал. Жане пристроился за ним, намереваясь проследить, куда он его отвезет…

— В полицию, куда же еще! — пророкотал профессор, массируя затекшую после наручников кисть. — Ваших людей я прождал целый день!

— Эх, профессор, профессор… — Начальник огорченно покачал головой. Ведь я просил вас немного потерпеть. Садитесь рядом, я поведу машину.

Он опять вздохнул. Приходилось возвращаться к постылым будням: разыскивать, анализировать, разгадывать. И первым делом следует выяснить, зачем Жане понадобилась вся эта маскировка, ведь профессор с ним не знаком. Что делал Жане перед отелем именно в это время? Нужно найти выход из создавшегося положения. Простой случай вдруг стал невероятно сложным. Жане наверняка будет твердить на следствии, что профессор пытался бежать; профессор же, в свою очередь, начнет педантично перечислять, сколько раз он звонил и в какое время, настаивать на том, что просто потерял терпение ждать; прокурор заинтересуется, почему так трудно было найти человека, чтобы своевременно произвести арест…

— Браво, Жане! — сказал он для начала. — Вы отлично справились с этим делом. Думаю, пора вам присвоить первый ранг. Садитесь в свою машину и следуйте за нами!

На лице инспектора немедленно появилось выражение мужественного безразличия, с которым его экранные коллеги встречали самую потрясающую новость. Поэтому на бегу к «Дацуну» он лишь скользнул равнодушным взглядом по старому «Фольксвагену».

Повышение сулило ему возможность купить машину классом повыше.

— Чем это так разит? — морщась, спросил начальник, садясь за руль «Ситроена».

— Лосьоном после бритья, — ответил профессор. — Вы сказали, что можно.

— Можно. В нашей практике, господин профессор, много чего можно. А что кость?

— Какая кость?

— От игуанодона. Это ведь вещественное доказательство.

— Осталась дома. А что, нужно было?..

— Не волнуйтесь, профессор, я возьму ее к себе на хранение. Так что за кость не беспокойтесь, — заверил его начальник, включая зажигание и трогая машину с места.

Ей-богу, не знаю, что и думать — сочинение весьма странное! Разумеется, виноват я сам — незачем было давать ему такое абсурдное задание… Сказал же кто-то: жанр мстит, если не соблюдаются его законы. Вот оно — отмщение! Сильно сомневаюсь, чтобы современные любители детектива одобрили такую новеллу, впрочем, я ведь просто проверяю возможности компьютера.

Надежда продолжала светиться в нежно-зеленых совиных глазах компьютера. Читая его первое творение, я забыл выключить его и теперь ощутил совершенно нелепое чувство вины, поскольку такой компьютер не мог так быстро перегреваться, иначе как же он будет сочинять романы, трилогии и тетралогии.

— Спасибо, — поблагодарил я его.

Больше я не добавил ни слова. В самом деле — не хвалить же мне его, все-таки это машина. А лицемерить перед машиной смешно. По моему убеждению, электронному мозгу никогда не придется лицемерить, ибо ему никогда не достичь совершенства человеческого разума. Вот только взгляд его смущал. В нем я угадывал какое-то недовольство. Глаза компьютера словно заглядывали прямо в душу и спрашивали, что можно оттуда извлечь.

Я робко предложил: — Давай попробуем еще что-нибудь, а?

Он выжидающе молчал.

— Что-нибудь другое. Например…

Мой взгляд начал блуждать по регистрам кратких форм. Сдерживаемое нетерпение вдруг прорвалось наружу.

— Как ты относишься к сказкам? — спросил я, увидев клавишу с надписью «сказка».

Теплый женский голос не отзывался. Настоящая секретарша в такой ситуации обязательно поощрила бы своего работодателя или словом, или лаской.

— Чего молчишь? — спросил я, чуть было не добавив, — «скотина».

— Прошу оформить задание согласно руководству.

«Ага, — подумал я с досадой, — либо у тебя нет настроения вести пустые разговоры, либо у тебя такая программа». А мне хотелось поболтать — как всегда, когда в голове было пусто. Да и голос его располагал к этому. При звуках такого голоса представляешь себе нежную загорелую шейку, а представив такое, рука сама собой тянется приласкать клавиши.

Нажал на клавишу с надписью «сказка», она окрасилась в зеленый цвет.

— Ну чти тебе рассказывать о сказках, — обратился я к сове. — Раз у тебя есть специальная клавиша, ты не можешь не знать, что это такое А я вот вообще-то не знаю. О сказках написано множество сказок, в которых утверждается, что в них были заложены прасхемы нашего мышления и наших нравов, архетипы поведения людей и много чего еще, но пусть кто-нибудь попробует дать правдоподобное объяснение тому, почему, например, младшая дочь царя обязательно должна быть красавицей, а младший брат, будучи дурак-дураком, должен всегда спасать положение? Почему не старший или средний? Зачем Змею-Горынычу три головы, зачем апостолу Петру понадобилось трижды отречься от бога, имея на плечах одну голову? Загадочная материя, сказки полны загадок, а для меня загадка — что ты сочинишь…

— Идея, тема, сюжет, — напомнила мне невидимая секретарша, как будто по моему поведению ей не стало ясно, что в голове у меня нет ни темы, ни идеи, ни сюжета — ничего, кроме голой и по-детски преданной любви к сказкам. И не просто любви, а какого-то бесконечного преклонения перед ее непреходящей красотой и мудростью, и не на последнем месте — тоскливого понимания, что как для писателя они остаются для меня недостижимыми.

Действительно: что толку досадовать на компьютер, я мог бы и до завтра нести беспомощную чушь, поскольку не отношусь к тем авторам, кому и сказка по колено и кто не прочь пройтись по ней грязными сапогами. Сказка требует чистоты и веры в красоту, хотя красота все еще не спешит спасать мир, как на это рассчитывал коллега Достоевский.

Любить сказки можно и с отчаяния, но с отчаяния нельзя писать сказки.

Идея, тема, сюжет… Моя голова до отказа набита живыми воспоминаниями о сказках детства, кажется, что в эти великолепные джунгли просто не втолкнуть еще одну сказку. Добро и зло, — печально говорю я скорее себе, чем компьютеру, — постоянно борются друг с другом, постоянно рубят друг другу головы, а на месте отрубленных голов постоянно вырастают новые, и этому, наверное, не будет ни конца ни края. В сказках, разумеется. Потому что в жизни, пожалуй, всё обстоит не совсем так, моя дорогая или мой дорогой (интересно, как в конце концов к тебе обращаться?). В причудливой сказке, называемой жизнью, добро и зло как нельзя лучше уживаются друг с другом, как говорят философы, находят разумный, а иногда и не столь уж разумный компромисс. Садясь писать сказку о жизни, нужно помнить о том, что из этого может получиться что-то совершенно неожиданное.

Все же не будем путать, Змей-Горыныч — это Змей-Горыныч, он всегда плохой, а Иванушка-дурачок на самом деле умница и добряк, сражаются же в сказках всегда или за богатства, или за женщин. Я о другом думаю — почему это народ, создавший диалектический образ Иванушки-дурачка, легко превращавшегося в умника, отнял у Змея-Горыныча право на такие перевоплощения? Если у кого-то несколько голов, разве нельзя допустить, что хоть одна окажется порядочной?

Честно признаюсь: человек я жалостливый, в детстве всегда переживал за Змея-Горыныча, когда ему отрубали головы, оставаясь при этом, правда, на стороне положительных героев. Теперь-то я и подавно убежден, что трехглавому Горынычу приходилось ничуть не легче, чем Иванушке с его одной головой, пусть и такой умной. Да-да, я считаю, что, несмотря на многоглавые, злу совсем не просто в одиночку бороться с многоликим и изворотливым человеком, потому-то оно и стремится вступить в союз с добром, чтобы вместе, дружными усилиями одолеть это самое странное из всех живущих на планете существ.

Если ты напишешь сказку и при этом обойдешься без напрасно отрубленных голов, я буду тебе весьма признателен. Кстати, как ты собираешься ее назвать?

— Название произведения и его окончательная редакция-прерогативы заказчика, — отвечает компьютер. Можно только порадоваться, что он не ограничивает свободы творчества, а ведь поначалу об этих новых компьютерах ходили такие слухи…

— Ну что ж, — говорю я ему, — тогда давай придумаем смешное заглавие, которое, даже если и покажется кому-то парадоксальным, отвечало бы моим диалектическим взглядам на жизнь и не до конца растраченной способности к сочувствию. Назовем ее

СКАЗКА О ДОБРОМ ЧУДИЩЕ

…При виде чудища Иван подумал: «Нет, так с ним не справиться!» И, стараясь не бряцать мечом, скрылся в кустах, чтобы спокойно поразмышлять о том, что делать дальше.

Три безобразных головы венчали туловище чудища, каждая из них была украшена острым рогом. На выдохе из шести ноздрей вырывались голубоватые языки пламени, как будто его необъятное чрево было наполнено спиртом или пропан-бутаном. «Ну чисто газовая плита с тремя конфорками!» — подумал Иван, который в надежном убежище никогда не терял чувства юмора.

За спиной чудища черной пастью зияла пещера, полная не менее страшных тайн. К полудню подъехала телега, появление которой чудище приветствовало нетерпеливым урчанием. Длиннобородый карлик кряхтя сбросил с нее тушу коровы и трупик зайца. Корову он свалил перед правой головой, зайца бросил средней, а левой объявил:

— Твой черед завтра.

После чего прыгнул в телегу и умчался.

Левая голова отвернулась, чтобы не видеть, как едят другие, вырывающиеся из ноздрей языки пламени покраснели. Ее соседки быстро разделались с трапезой и сонно заклевали носами. Правая голова дремала крепче средней, можно сказать, совсем уснула.

Решив, что наступил момент действовать, Иван вылез из кустов и крикнул:

— Эй ты, поди сюда!

— Чего тебе, человече? — встревоженно взвилась голодная голова.

— Мне нужны сокровища! — ответил Иван, показывая на пещеру.

— Назад! — отрезало чудище. — Иди своей дорогой.

— Пойми, — сказал Иван, — я ведь все равно их заберу, убью тебя и заберу…

— Это ты-то убьешь меня? — проснулись вдруг все головы, и языки пламени весело заиграли всеми цветами радуги. — Ты? Убьешь меня? Ха-ха-ха…

— Посмейся, посмейся, только я — младший брат. Ты что — сказок не читаешь? Младший брат всегда побеждает в них чудище.

Головы испуганно закачались, выпучились на Ивана, и языки пламени в их ноздрях заметно укоротились.

— Ты что, и вправду младший брат?

Как бы извиняясь, Иван пожал плечами.

— Увы, младший. Но давайте забудем про сказки. Их время прошло. Глупо проливать кровь за здорово живешь. Мещане только и ждут, чтобы ради них кто-то сражался с чудовищами. А ведь по сути дела ты совсем доброе чудище.

— Какое-какое? — в изумлении раскрыли пасти все три головы.

— Ну точно. Ты очень доброе чудище. Я сразу тебя раскусил.

— Во-первых, никакое я тебе не чудище, а Змей-Горыныч. — Тут из шести ноздрей вырвались робкие струйки огня. — А во-вторых…

— Да ладно тебе, Змей-Горыныч так Змей-Горыныч, какая мне разница? Главное, ты, добрая душа, отойди в сторонку, чтобы я мог взять сокровища.

— Вот я тебе сейчас покажу, какой я добрый! — заревело чудище. — А ну убирайся подобру-поздорову, а не то тебя постигнет участь братьев!

— Ну-ну, ты, похоже, забыл, что я младший брат, — похлопал Иван по ножнам. — Сперва подумай немножко, а потом уж решай. Даю три минуты на размышление, по одной на каждую голову, потом заговорит мой меч.

Головы испытующе заглянули друг другу в глаза, длинные шеи вытянулись в гигантские вопросительные знаки.

— Что это он себе позволяет? — повернулась левая голова к двум другим. — Лично я считаю себя ужасным змеем, нет никого ужаснее меня!

— Не преувеличивай! — возразила ей правая.

— Я, например, считаю себя совершенно нормальным змеем, — сказала средняя голова.

— А я ужасным! — выкрикнула первая, гневно раздувая языки пламени.

— Немедленно прекрати безобразничать! — прикрикнула на нее правая. Ерепенишься, потому что осталась без обеда. Завтра же запоешь по-другому.

— Ты тоже завтра запоешь по-другому, — ехидно парировала левая. — Ведь корова завтра достанется мне.

Средняя голова смущенно пробормотала:

— Странное дело — одна моя половина утверждает, что я хороший, другая что плохой.

На нее не обратили внимания, поскольку между двумя другими начался подлинный скандал. Головы обзывали друг дружку такими словами, какие никогда не дерзнул бы произнести бедный Иван, это была чудовищная ругань, в потоке которой редким рефреном звучали слова «хороший-плохой, хороший-плохой». Понимая, что дискуссия разгорелась надолго, Иван достал меч и проревел:

— А ну, заткнитесь! Ты доброе чудище, и все тут! Глупое вот только. Не обижайся, все добряки немного глупцы. Ты вот что мне скажи — на кой тебе эти сокровища? Ты ж в них ничего не смыслишь, а туда же — взялся охранять! Для кого стараешься-то? От кого стережешь? Ну-ка ответь?

Головы в замешательстве выгнули чешуйчатые шеи. Правая зло буркнула:

— Кормят меня, я и стерегу! А тебе зачем они?

— Да уж видел я, как тебя кормят, — сказал Иван, неторопливо сворачивая «козью ножку». — Впрочем, это уже разговор. Я с самого начала знал, что мы найдем общий язык. Сейчас вам объясню, слушайте. Я пришел вон из того города, что в низине. Живем мы там в страшной бедности. Вы только посмотрите, какой мне табак приходится курить. Земли у нас бедные, урожаи скудные, жители скоро перемрут с голодухи. А на эти сокровища мы проведем воду на поля, фабрик понастроим, больницей и школой обзаведемся, да и заживем по-человечески. Как видишь, для доброго дел» стараюсь.

— Ну. а как же я? — спросило чудище.

— А что ты? Ясное дело — со мной пойдешь. Вот мы разбогатеем и так тебя кормить будем — хоть лопни. И ни одна из голов не будет голодать. Однако будет торговаться — руки чешутся, скучают по работе. И помни — я меньший брат!

— А ты точно знаешь, что меньший?

— Сколько ж можно повторять, — раздраженно отозвался Иван, — неужели я до трех считать не умею.

Чудище огромной лапой почесало по очереди все головы, начав с левой, потом отодвинул оси от входа в пещеру и со вздохом молвило:

— Ладно, под твою ответственность!

Засучив рукава, Иван принялся таскать из пещеры сокровища, грузить их на широкую спину чудища, потом вскарабкался сам и погнал его в город.

В первый момент жители города в ужасе разбежались и попрятались, однако узнав, в чем дело, устроили настоящие празднества. Но Иван разрешил праздновать только три дня и три ночи. Он оказался строгим, но справедливым правителем, разумно распорядился сокровищами и заставил народ трудиться. Прежде всего провели воду, прокопав для реки новое русло. Потом построили фабрики, школу, больницу. Жители обзавелись богатыми особняками и зажили счастливо.

По воскресеньям они прогуливались по городскому парку, где был устроен прелестный уголок животных, и добродушно подтрунивали над добрым Змеем-Горынычем, который в охольстве бездельничал в этом уголке. Больше всех ему радовались дети. Они карабкались по его длинным шеям, катались на нем, требовали, чтоб он пускал огонь из ноздрей.

Так прошло много лет, и постепенно всё переменилось. Это и понятно — с годами всё меняется. Сначала его забросили дети. Как и любая игрушка, Змей-Горыныч им попросту надоел. Теперь лишь изредка какой-нибудь сорванец привязывал к его рогам хлопушку, и, как только Горыныч чихал, она взрывалась, опаляя ему ресницы и пугая его. К тому же дым ел глаза.

Потом его оставили женщины. Какое-то время они еще выстраивались к нему в очередь, прося смолить ощипанных кур и гусей. На длинной палке они совали ему под нос птицу, Горыныч слегка раздувал ноздри, языки пламени в мгновение ока лишали птицу последних остатков оперения, и счастливые хозяйки бежали домой, чтобы приняться за стряпню. Это было удобно и быстро, потому что Горыныч обслуживал сразу по три домохозяйки. Но потом открылась бройлерная фабрика, которая завалила рынок идеально бесперыми тушками, и женщины перестали пользоваться его услугами.

Поубавилось и гуляющих в парке — вместо этого жители города теперь часами просиживали перед телевизорами. Собираясь в тавернах, мужчины роптали:

— Зачем нам этот зверь? Из-за него приходится держать целый коровник. Мы не так богаты, чтобы содержать разных там чудовищ. И Иван хорош… Вместо того чтобы, как водится, убить его, навяЗал на нашу голову! Видать, не случайно в детстве у него было прозвище Иванушка-дурачок…

Но до престарелого Ивана слухи об этом не доходили. Давным-давно народ объявил его великим человеком, а разве можно заявить великому человеку о своем недовольстве им? Как только он умер, новый правитель, снедаемый честолюбием и спешивший ускорить свое провозглашение великим человеком, перестал посылать Горынычу коров. Вместо этого он открыл в парке несколько лавок и распорядился, чтобы те, кто желает кормить чудище, платили за это удовольствие. Правда, сначала мясо в этих лавочках продавалось дешевле, чем в других, но потом цены выровнялись, поскольку многие покупали мясо вроде бы для Горыныча, но кормились им сами.

Горыныч заметно осунулся. Он одряхлел и сморщился, как надувная игрушка, у которой неисправна затычка. С трудом держался на ногах, и оставалось только удивляться, что отдельные девушки-невесты, попав в интересное положение, продолжали ссылаться на него как на виновника случившегося. Подобные утверждения, разумеется, еще больше осложняли Горынычу жизнь. Однажды он из последних сил дополз до центральной площади и пролежал там несколько месяцев подряд, немощно раскачивая головами и жалобно умоляя прохожих:

— Бога ради, дайте мне поесть! Я добрый Змей-Горыныч, разве вы забыли меня? Я доброе чудовище…

Узнав об этом, новый правитель почувствовал себя оскорбленным.

— Попрошайки в моем городе? Не потерплю! Пусть убирается!

И велел прогнать Горыныча из города.

Жители облегченно вздохнули, площади, после того как с нее прогнали чудовище, была возвращена ее былая краса, и весь город зажил еще веселее и беззаботнее. Однако всеобщая радость длилась недолго.

Летом река неожиданно пересохла. Наступившая засуха сожгла поля и сады. Замерли мельницы, остановились фабрики — не было электричества. Наступил страшный голод.

И тогда пронесся слух, что какое-то чудовище, какойто трехглавый Змей выпивает всю воду у истоков реки.

Правитель немедленно объявил, что отдаст свою дочь за того молодца, который сумеет победить чудище, но в городе то ли не осталось молодцов, то ли никто не жаждал породниться с правителем.

За городом, на берегу высохшей реки, жил в жалкой лачуге старик-переселенец с тремя сыновьями.

— Ну что ж, отец, нужно идти, — вставая из-за пустого стола, сказал старший брат, ничего не знавший об обещании правителя.

— Не ходи, братец, — расплакался младший, — разве ты не читал эту сказку?

Он подал брату книжку, которую читал по вечерам, чтобы заглушить нестерпимое чувство голода.

Старший брат вздохнул:

— Читал, Иванушка, читал, но делать нечего — ведь ты еще мал.

И он пристегнул к поясу меч.

Перечитал написанное дважды. Сказка как сказка, написана по всем правилам, правда, с сильным привкусом горечи. Неужто мне всучили компьютер-мизантроп?

Впрочем, этого не может быть — кто стал бы создавать такой компьютер! Он просто разумный скептик и не отказывает людям в надежде: в сказке ясно и определенно говорится, что в мире всегда найдутся трое братьев, готовых выступить против чудовища.

После вторичного чтения сказка понравилась мне еще больше. Надеюсь, нет ничего неприличного в том, что автор радуется своей удаче.

— Браво, совушка, — говорю я — Своей сказкой ты вселил в меня надежду.

Компьютер молчит, предоставляя мне гадить, доволен он моей похвалой или нет и вообще — НУЖНО ли хвалить машину, не зазнается ли она? А можно ли говорить об электронном мозге, что он электроннозазнавшийся? Нужно спросить у специалистов.

— Молодчага, — повторяю я. — Похоже, мы с тобой сработаемся. Главное нащупать, что у тебя получается лучше всего. А поскольку я не утомился, а ты, надеюсь, тем более, то давай продолжим наши занятия. Меня искушает возможность коснуться жанров, к которым я раньше не смел и подступиться. Вижу, у тебя есть специальная кнопка для исторических сюжетов, это наводит на размышления. Например, почему для других сюжетов у тебя отсутствуют специальные кнопки? Хотелось бы верить, что v этой кнопки самое обычное предназначение- подключить тебя к историческим архивам или куда там еще для получения соответствующих справок и уточнения дат. Любое другое объяснение нелепо. Потому что… Ну чем, скажи на милость, исторический роман так уж отличается от научно-фантастического? Может, только тем, что в последнем меньше вранья. В нем с самого начала от читателя не скрывают, что речь пойдет о вещах, которых никогда не было и не будет. А потому он как бы заранее предупреждает его: за всем этим фантастическим вымыслом нужно разглядеть что-то совсем другое. А что делает исторический роман? Постоянно пытается внушить, что повествует о действительных событиях, правдиво показывает героев. Стопроцентная мистификация! Не берусь утверждать, что злонамеренная, поскольку стараюсь избегать однозначных утверждений, но и не вижу в ней особой пользы. Человечество и без того напридумывало себе предостаточно мифов, зачем же еще и производить их серийно, на компьютерах? Я признаю полезность исторических сочинений только в одном случае: когда они представляют прошлое в истинном свете, я бы сказал — демифологизируют его, а не когда используют прошлое для того, чтобы создать очередной миф.

Нажал на кнопку «новелла» и на кнопку «историческая», и вот уже смуглая секретарша с ласковым голосом — почему в сознании укрепился именно такой образ? — спешит спросить меня о теме и идее.

— Истина! — говорю я с пафосом. — Истину с современной точки зрения вот что мне хотелось бы найти в историческом повествовании. Приемлемую для нас, современных людей, истину о событиях и людях, а не заблуждения и романтические бредни! Твое ласковое воркованье подсказывает мне такой вопрос: как ли вещали свои пророчества Гекуба и Пифия, Сибилла или Кассандра? Кассандра — очень своеобразный образ, ты не находишь? Причем, на мой взгляд, образ совершенно нереальный, мифологизированный. Я не способен понять, почему из всех пророчиц троянцы возненавидели именно ее. Впрочем, одно объяснение у меня есть. Туманные предсказания остальных пророчиц, изрекаемые во мраке оракулов, окутанных дурманящими благовониями, выдавались исключительно после подношения богатых даров, а несчастная Кассандра бесплатно раздавала предсказания по улицам и площадям, при этом пользуясь самыми простыми и понятными словами. В народе не любят таких пророков, можешь мне поверить! Там требуют кровавых жертв истине и воскурения ей фимиама.

Вот об этом я бы и написал в историческом рассказе, я сорвал бы покрывала лжи, чтобы под ними открылась, как говорится, голая истина. Попробуй продолжить в духе моих рассуждений; попытайся за глупым мифом разглядеть голую правду об этом прелестнейшем, по моему убеждению, женском образе.

Ни одна сказочная принцесса, ни одна героиня исторических событий не могут сравниться с величием трагического образа Кассандры. Прошу тебя полюби ее, как полюбил ее я!

ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦА

Современная наука скептически относится к ясновидению, но во многих случаях это безусловно следует считать ошибкой. Кассандра — меньшая дочь троянского царя Приама — в самом деле умела предсказывать будущее. Да и что в этом необыкновенного, если столько гадалок в мире и сейчас зарабатывают на хлеб этим древним ремеслом! Правда, большинство из них простые спекулянтки, но встречаются среди них и обладательницы подлинного дара провидения.

Как правило, среди них много неграмотных и даже слепых, что, на мой взгляд, далеко не случайно. По-видимому, обремененный наследием культуры мозг теряет эту способность. Да и у кого есть время на то, чтобы самому заглядывать в будущее, когда радио, телевидение и газеты ежедневно окатывают тебя волной предсказаний. Другой вопрос, считать ли это сверхъестественным даром, как думали в древности, или каким-то изначально присущим человеческому мозгу качеством, которое в процессе эволюции стало излишним, как наш аппендикс. Совершенно бесспорно одно: когда-то ясновидение было довольно распространенным явлением, и хотя ему приписывалось божественное происхождение, люди относились к нему как к чему-то совершенно нормальному. Тогда как у сегодняшнего пророка, если он не пользуется никакими техническими пособиями в виде кофейной гущи, колоды карт, не прибегает к астрологическим выкладкам или к услугам средств массовой информации, а просто направо и налево делится своими пророчествами на улицах и площадях, единственный шанс не помереть с голоду — это своевременно быть упрятанным в сумасшедший дом. В современном мире без атрибутов цивилизации не обойтись.

С Кассандрой всё обстоит намного сложнее. Жители Трои отказывались верить ей не потому, что сомневались в ее пророческих способностях: просто был пущен слух, что якобы сам Аполлон проклял ее. Поговаривали, что он влюбился в юную Кассандру, но она не уступила его домогательствам. Раздосадованный Аполлон наделил ее даром предсказывать будущее, но одновременно обрек на то, чтобы ни один троянец не верил ее предсказаниям.

Анализируя эту легенду, легко убедиться в ее полной несостоятельности. Во-первых, у древних Аполлон считался богом солнца, ясности, порядка и покровителем искусств. Было у него и еще одно имя — Стрелец, ибо порядок он водворял с помощью огненных стрел: ими он поразил четырнадцать детей Ниобы, насмехавшейся над его матерью, и расправился с Марсием за то, что тот играл на арфе не хуже самого Аполлона, и так далее. Всё это указывает на то, что, будучи суетным от природы, но в то же время простодушным и прямолинейным божеством, которое, не раздумывая, хватается за лук, Аполлон вряд ли мог прибегнуть к такому сложному и изощренному в своей жестокости наказанию: дать Трое пророка, которому никто не верит. Во-вторых, ни в одном другом мифе не встречается упоминания о женщине, отказавшей кому-то из обитателей Олимпа. Почему же Кассандра должна быть исключением?

Во время своих многочисленных похождений Зевс перевоплощался, чтобы соблазнять земных женщин, но связано это было не с их непреклонностью, а с тем, что ходило слишком много слухов об их доступности.

Многие простые смертные пытались выдавать себя за богов, отчего женщины стали недоверчивы, да и мужья все меньше были склонны верить, что очередной ребенок в доме — подарок, сделанный тем или иным богом. Подобного же рода и случай с Кассандрой.

Ясновидческие способности обнаружились у нее еще в раннем детстве, но этим она только раздражала своих родителей и братьев, поскольку без обиняков выкладывала им, к каким последствиям приведут их дурацкие поступки. Она была красивой девочкой, но росла без любви: родители так и не смогли полюбить острую на язык дочку, постоянно предрекавшую неприятности. Спустя годы, когда туника стала вздуваться на ее груди, обнажая крепкие бедра, Кассандра продолжала разгуливать по Трое все в том же одиночестве: женихов отпугивала ее грубая откровенность. На полном серьезе Кассандру возжелали всего лишь раз.

Главный жрец Аполлона, лучше других осведомленный в том, как обстояли дела с ясновидением, однажды застал ее в пустом храме и, прибегнув к помощи громоподобных заклинаний и ярких вспышек воспламеняющихся благовоний, пытался выдать себя за того, которому служил, но был разоблачен юной пророчицей и зверски укушен за псевдобожественную руку, настойчиво пытавшуюся залезть под тунику.

Дабы предотвратить скандал — как-никак речь шла о царской дочери — жрец публично заявил, что Кассандра отвергла самого Аполлона и бог проклял ее, так что не стоит верить ни одному ее слову. Разумеется, люди поверили жрецу, а не запальчивой девчонке, напрасно пытавшейся объяснить, как в действительности было дело.

После этого одиночество Кассандры стало вдвойне невыносимым. Мужчины совсем перестали обращать на нее внимание — раз уж она отказала самому Аполлону, то куда уж им! Презрели ее и женщины. Из зависти, конечно. Надо же, отказала богу, да еще какому! Прекраснейшему из прекрасных, самому Солнцеликому!

Ведь если каждая начнет отказывать богам, что из этого выйдет? А вся царская семейка окончательно возненавидела ее, еще бы — Кассандра помешала им породниться с Олимпом.

Естественно, Кассандра не осталась в долгу у троянцев и отвечала им тем же. Вместе с тем заметно обострились ее пророческие способности — известно, что одиночество способствует развитию наблюдательности, ума и понимания людей. И посему она почти со злорадством предрекала падение славной Трои.

С самого начала она подначивала брата: «Ступай, ступай, Парис, притащи свою красотку в Трою, а я потом полюбуюсь на ваш позор!» И нельзя было понять, подбадривает она его или предупреждает. Впрочем, ее все равно никто не слушал.

И только Гектора, единственного в семье человека, которого она любила, Кассандра честно, не прибегая к туманным намекам, как это делают другие ясновидцы, предупредила:

— Брат, не вступай в поединок с Ахиллом. Порешит тебя Пелеев сын, порешит и как собаку приволочет к стенам Трои.

Гектор, отличавшийся не только силой и умом, но и добросердечием, не рявкнул на нее, как другие: «Заткни свою паршивую глотку'» — а спокойно ответил:

— Знаю, сестричка, знаю, но долг есть долг. Как же мне смотреть потом людям в глаза. — И с грустной усмешкой добавил: — Да и плохой бы ты была пророчицей, если бы не смогла предсказать судьбу собственного брата. Жаль, что Аполлон проклял тебя говорить истины, в которые никто не верит.

После гибели Гектора Кассандру больше ничего не связывало с родным городом. С каким-то пьянящим нетерпением она бродила по крепостным стенам, подолгу разглядывала лагерь греков, заставляя защищавших стены воинов показывать ей, кто из греков Агамемнон, кто Аякс-старший и Аякс-младший, а кто Одиссей, который подарит Трое рокового коня. Не будучи слепой, как лучшие пророчицы троянских храмов, она была довольно близорукой и потому с такого расстояния не узнавала прославленных героев. Свою злость она срывала на защитниках города:

— Эй, ну и достанется же вам от греков! И не надейтесь на спасение! Боги давно сделали свой выбор.

Царь Приам был вынужден изолировать дочь, чтобы она не деморализовала войско. Он приказал запереть ее в храме Афины, надеясь, что общение с богиней мудрости прибавит дочери ума. В самом священном месте храма, доступ к которому имел лишь верховный жрец, для нее оборудовали уютное ложе. Заботу о пропитании Кассандры поручили самому верховному жрецу.

Кассандра не сопротивлялась. Она знала: дни Трои сочтены, и хотела как следует подготовиться к этому.

Заботилась о том, чтобы хорошо выглядеть, гадала о своем будущем и ждала тех, кто представлялся ее близорукому взору великолепными героями, которые освободят ее из плена одиночества. И как только крики, стоны и отблески пожаров достигли священного придела, она торопливо привела себя в порядок и вышла на ступени храма. Остановить ее было некому — заранее предупрежденные Афиной жрецы разбежались.

Греки уважали чужие храмы, к тому же в домах горожан хватало добычи, поэтому на Кассандру никто не обращал внимания. Улыбающуюся, с венком на голове девушку воины принимали за сумасшедшую или за жрицу, что во многих случаях было одним и тем же, на жриц же посягали только в крайних случаях. Поэтому они пробегали мимо, упоенные стихией боя и полыхающего города.

Обиженная Кассандра уже хотела обрушить на их головы ужаснейшие пророчества, но заметила, что один из воинов задержался возле храма. Он в изумлении уставился на красавицу, спокойно взирающую на ужасную картину гибели Трои.

Кассандра сделала приглашающий жест рукой.

Воин, разгоряченный сражением так, что все блохи наверняка разбежались с его богатых доспехов, был явно не простым солдатом.

— Кто ты? — спросила она его.

— А-а-якс, — смущенный внезапным вопросом, заикаясь, ответил парень. Такие вопросы пристало задавать победителям, а не побежденным.

— Аякс? — Кассандра обрадовалась. — Наверное, ты Аякс-младший?

Еще больше смутившись, он подтвердил ее догадку, и его смущение по-матерински растрогало Кассандру, подумавшую, что у мальчика наверняка сформировался комплекс неполноценности из-за прославленного тезки.

— Входи, отдохнешь, — предложила она ему. — Я дам тебе вина. Охлажденного. Да и в храме прохладно.

— Ты сама кто такая? — сумел выдавить из себя вконец ошалевший Аякс-младший.

— Я дочь Приама.

— Дочь Приама? Почему же ты здесь, почему не спасаешься?

— Тебя дожидаюсь, — с очаровательной улыбкой ответила она, беря его под руку и увлекая за собою в храм.

Опомнился он только тогда, когда она почти насилу уложила его на ложе, убранное по-царски богато.

— Откуда тебе известно, что я…

— Меня зовут Кассандра, — ответила она и, увидев, как тот перепугался, тут же осознала свою ошибку. Видимо, клеветнические слухи, распускавшиеся жрецом, дошли до стана греков. Стараясь успокоить его, она сказала: — Не бойся, пей! Попробуй моего вина. Ты еще никогда не пил такого.

Грациозным жестом подняв кубок, Кассандра вытащила пробку из бурдюка и, наполнив его, поднесла к губам героя. Волей-неволей ему пришлось открыть рот, чтобы вино не пролилось на доспехи. Наполовину осушив кубок, победитель почувствовал себя спокойнее.

— А зачем ты меня ждала?

Кассандра застенчиво опустила ресницы.

— Чтобы ты изнасиловал меня…

— Что? Я?

— Ты ведь знаешь — я вижу будущее. Так вот, я его видела. В летописи Трои будет прямо сказано: Аякс изнасиловал Кассандру.

— Какой Аякс, младший?

— Младший, — подтвердила Кассандра.

— Погоди, — перехватил он ее руку, подносившую кубок. — Раз ты все это уже видела, значит, я могу этого не делать, а?

— Не можешь, — строго сказала Кассандра. — Такова воля богов.

— Что — прямо здесь? В храме? Но что скажет Афина?

— Она уже сказала то, что должна была сказать. Пей! Пей и возьми себя в руки!

Вино было сладким, крепким. Кассандра не стала разводить его водой, как это принято у греков. После доброго кубка такого вина начинаешь меньше бояться людей и богов.

У Аякса-младшего не было большого опыта в изнасилованиях. Он даже подумывал о возможности после взятия Трои поупражняться в этом деле с парой-другой жительниц, но так увлекся преследованием противника, что позабыл о своих планах. Тем не менее все вроде бы устраивалось наилучшим образом. Во всяком случае, он не был разочарован.

Как и большинство других девушек, Кассандра не испытала особого восторга от первой близости с мужчиной. Пока Аякс блаженно дремал на ее плече, она с пророческой рассудительностью думала о том, что ее покоритель еще слишком юн и потому не опытен в этих делах. А что за будущее он мог ей предложить?

Будучи царской дочерью, ей не пристало бросаться в объятия таких недорослей. И она довольно бесцеремонно растормошила Аякса:

— Хватит спать, герой, иди сражаться!

Однако ему больше не хотелось сражаться.

— Знаешь, ты мне понравилась! Я сделаю тебя своей наложницей, воскликнул довольный Аякс.

Призвав на помощь все свое притворство, на какое она только была способна, Кассандра изобразила на лице скорбное смирение.

— Это невозможно, милый. Мне суждено стать наложницей Агамемнона.

— Вот еще! — возмутился Аякс, чувствуя, как вскипает в жилах молодая кровь. — Я первый тебя увидел!

— Так суждено, — промолвила она пророческим тоном.

— Ты что, и об этом знаешь?

— Угу, — подтвердила она, начиная злиться на его тупость. — Пойди, приведи его.

— Еще чего! Так я тебе его и привел! — воскликнул юный полководец.

— Глупенький, ведь за это он при дележе добычи щедро вознаградит тебя.

— Мне ничего не нужно, кроме тебя! — с горячностью заявил Аякс.

— Да зачем я тебе? Чтобы предсказывать дурные вещи?

— Но ведь совсем недавно ты предсказала мне не такую уж дурную вещь, усмехнулся Аякс, подмигнув ей.

— Для тебя, может, и не дурную, но богам это могло не понравиться.

— Тогда давай еще раз, если так или иначе ты…

— Нельзя. Афина разгневается.

— В первый раз не разгневалась же.

— Она покарает тебя, предупреждаю… — в очередной раз попыталась отговорить его Кассандра.

Однако Аякс, взревев так, как не ревел на поле боя, пугая врагов, набросился на нее и изнасиловал почти по-настоящему, что понравилось Кассандре гораздо больше, но она осталась непреклонной. Когда Аякс, потный и довольный собой, самоуверенно крикнул: «Эй, богиня, теперь ты можешь покарать меня!» — Кассандра пугающе-спокойно заметила:

— Не спеши, ибо это уже предрешено.

— Ты что это — серьезно?

— Серьезно, милый, серьезно.

Молодой герой поспешно стал застегивать многочисленные ремешки боевых доспехов.

— Постой, — подумав, сказала Кассандра. — Ты проводишь меня к Агамемнону. Скажешь, что взял меня в плен, чтобы сделать ему подарок. Так будет лучше для тебя.

Она переоделась в новую, несмятую тунику и поправила волосы.

— А его Афина покарает? — спросил юный герой, с суеверным страхом наблюдая за движениями ее тела.

— Покарает, — равнодушно ответила она.

— Тогда я отведу тебя! — обрадовался Аякс.

Принципал объединенных. греческих сил Агамемнон принял их в своем царском шатре — он примерял парадные одежды, готовясь праздновать победу. Хотя его курчавая бородка была сильно тронута сединой, а доспехи с трудом скрывали солидное брюшко, он был полон сил, держался гордо, самоуверенно и истинно по-царски. С таким мужем не пропадешь.

Выслушав доклад юного Аякса, он сдержанно поблагодарил его и обещал учесть его старание и храбрость в бою. Видимо, слухи о проклятии, довлевшем над ней, дошли и до него, поскольку Агамемнон нисколько не обрадовался подарку. Заметно это было и по его обращению с ней.

— Дорогая Кассандра, — холодно произнес он.

Вспомнив о своем происхождении, Кассандра с царственной властностью прервала его:

— Нам следует поговорить наедине, государь!

Дерзкое поведение пленницы смутило Агамемнона. И хотя ему совсем не улыбалось в одиночку решать судьбу царской дочери, делать было нечего, так как Аякс поспешно и с нескрываемым облегчением выскочил из шатра, не дожидаясь приказа царя.

— Милая девушка, — все так же холодно начал было царь Микен.

— Волею богов я уже не девушка, — снова не дала договорить ему дочь Приама, которая, по-видимому, вообще не умела держать язык за зубами. Слава богу, она не пустилась в подробности.

Агамемнон окончательно стушевался:

— Раз такое дело… то есть, я хотел сказать — это твое личное дело… — Он вдруг разозлился на свою растерянность и уже совсем не царственно воскликнул: — Ладно, скажи лучше — что мне делать с тобой? Ты ведь все-таки дочь Приама, черт бы тебя побрал!

Кассандра остановила его пророческим взглядом.

— Ты оставишь меня у себя.

— А-а-а, нет уж, уволь! Этому не бывать, — заметался Агамемнон по шатру. — И так ходят разговоры, что я присваиваю большую часть добычи. Да еще эта история с Брисеидой и Ахиллом…

— Неужели я тебе не нравлюсь? — кокетливо спросила она.

— Нравишься, но… Да и слава о тебе худая идет.

Кассандра вспыхнула, гневный румянец сделал ее еще привлекательнее.

— Ты слышишь, что говоришь, Агамемнон? О какой худой славе может идти речь, если свой дар я получила от самого Аполлона? Молись, чтобы слов твоих не услышал Солнцеликий!

Агамемнон испуганно взглянул на потолок.

— Да ведь я…

— Ладно, будем считать, ты этого не говорил, — великодушно простила его Кассандра. — Я остаюсь у тебя. И не вздумай тащить за собой других рабынь, иначе Клитемнестра убьет тебя.

Уступая ее напору, Агамемнон совершенно не поцарски пробормотал:

— Что, такова воля богов?

— Да.

— Скажи еще что-нибудь. Какую судьбу уготовили мне боги?

Набравшись духу, Кассандра впервые в жизни сознательно соврала. Это оказалось совсем не так трудно, как думала Кассандра, поскольку боги ничего определенного не сообщили ей ни об Агамемноне, ни о ее собственной судьбе.

— Ты будешь очень счастлив со мною. Твое царство станет богатым, народ твой будет жить в мире. В великих почестях ты доживешь до глубокой старости.

Подобные пророчества можно было услышать от любой цыганки на городском рынке, но за время уединенной жизни Кассандра поняла, что правда ничем другим не вознаграждается, кроме неприятностей и одиночества. Она убедилась, что жители Трои не верили ей не из-за мнимого проклятия, а потому что люди вообще не любят, когда им предсказывают неприятности.

Даже сами видя перед собой безрадостное будущее, — ведь только дураки могли не понимать, что Троя не выдержит осады! — они ужасно злятся, когда кто-то говорит им об этом, и бессознательно отказываются верить, чтобы хоть как-то успокоить себя.

Эксперимент с Агамемноном подтвердил ее выводы. Теперь царь смотрел на нее совсем другими глазами и уже не сомневался, что будет счастлив с ней. Кассандра была девушкой красивой. Э, по воле богов уже не девушкой, но против воли богов не пойдешь, особенно когда они проявляют к тебе благосклонность. А они были благосклонны к нему. Во-первых, подарили такую блестящую победу, а во-вторых, одарили его такой роскошной женщиной!

По настоянию Кассандры он раздал офицерам и простым воинам остальных своих рабынь и наложниц, помогавших бороться со скукой во время долгой осады Трои, и не жалел об этом, поскольку сразу же снискал себе славу самого справедливого царя и воина. Из-за Кассандры ему никто не завидовал.

Царицу Клитемнестру, все эти годы верно ожидавшую супруга, совсем не обрадовала новость о том, что среди богатой добычи мужа находится всего одна рабыня. Она предчувствовала, что эта рабыня будет опаснее гарема, и не ошиблась. Нанеся царице визит вежливости в день приезда, Агамемнон поспешно отбыл к своей рабыне, умевшей как никто другой нашептывать ему такие приятные и ласковые слова. Эта познавшая отшельничество, истосковавшаяся по любви женщина была совершенно непохожа на покорных, но безразличных наложниц. В ее жилах текла горячая царская кровь, и вскоре Кассандра всецело подчинила себе Агамемнона.

Однако дочь Приама понимала, что здесь не Троя, где ей позволялось говорить всё что угодно. В Микенах ей нельзя было наживать стольких врагов, поэтому она первым делом страдальчески призналась царице, перехватив ее в одном из дворцовых коридоров:

— Государыня! Я нахожусь здесь не по своей воле и даже не по воле твоего Агамемнона, который окончательно растратил свои мужские силы под стенами Трои. Не гневись на богов, всё, что они делают, — к лучшему. Хочешь, я расскажу тебе, что они открыли мне про тебя?

Любая царица, как бы горда она ни была, не отказалась бы узнать, что ей уготовано в будущем.

— По тебе давно тоскует молодой, красивый и образованный муж, — шептала ей Кассандра. — Ты будешь безмерно счастлива с ним в этом процветающем царстве. А самое главное — Агамемнон ни о чем не догадается: боги сделали его слепцом.

«Сбывались же мрачные предсказания этой пророчицы, почему бы не сбыться и светлым?» — подумала Клитемнестра и поспешила открыть свое сердце молодому Эгисфу, который давно уже ухаживал за ней.

Справившись с царицей, Приамова дочь решила появиться и перед народом.

— Народ великих Микен, — обратилась она к жителям, собравшимся на площади, — по воле богов мне суждено стать твоей рабыней. Народ Микен, ты знаешь — это я предсказала гибель родной Трое, и я говорю только то, что мне доверили боги. Не повторяй же, о народ Микен, ошибок троянцев. Они не поверили мне и были побеждены. Слушай теперь, о чем мне повелели сказать боги! У народа Микен есть великий царь и великая царица. Народ Микен будет жить всё богаче и богаче, перед Микенами будут трепетать все враги! Тебя ждет счастливое будущее, мой народ!

Народ встретил заявление новой пророчицы аплодисментами. В то время у него были все основания верить ей — в Микенах действительно царила атмосфера всеобщей радости и веселья. Тогда они еще не проели захваченную в Трое добычу. Остались довольными речью Кассандры и во дворце. Ее даже попросили чаще выступать перед народом, поскольку лучшие певцы погибли в троянской войне, поддерживая боевой дух армии, а самые хитрые не спешили вернуться в Микены.

За девять лет безделья под стенами Трои мужчины Микен совсем разучились трудиться, и веселье подзатянулось. Подражая царю, они запирались с троянскими рабынями и развлекались с ними до беспамятства.

Всё, что было завоевано ценой большой крови, быстро таяло, а новое не рождалось, поскольку сеять это новое было некому. Именно в то время начался упадок критско-микенской культуры, которой мы так восхищаемся сегодня. Кассандра же продолжала усердно проповедовать на площадях:

— Вот видите, вы все больше приближаетесь к идеалам Солнцеликого и скоро станете богоравными по своему уму и красоте. Скоро вы познаете тайну «золотого сечения» в искусстве. Так обещали мне боги. И тогда перед вами откроется еще более светлое будущее…

Но золото в государственной казне таяло. Цены на рынке неудержимо росли, хлеба становилось все меньше и меньше, корабли все реже бросали якоря в портах, поскольку в Микенах нельзя было ничего ни купить, ни продать.

Бедность заставила микенцев разинуть голодные рты, и чем больше Кассандра уверяла их, что настоящее народа прекрасно, а будущее еще лучше, тем больше ругался этот странный народ, который создал одну из величайших культур в истории человечества.

Но голос народа не доходил до ушей царя Агамемнона: его заглушало сладкое щебетание Кассандры. Царь по-прежнему чувствовал себя счастливым и не замечал, что остался единственным счастливцем во всем царстве.

Только однажды у него ненадолго испортилось настроение.

— Мне донесли, — печально объявил он Кассандре, — что славный юноша, который привел тебя ко мне, погиб.

Но Кассандра быстро успокоила царя: — В море, да? Я знала, что так оно и случится.

— Почему же ты мне ничего не сказала? — недовольно проворчал Агамемнон. — Уж мне ты могла бы сказать…

— Потому что ты бы убил его. Он изнасиловал меня в храме Афины, и богиня покарала его. Я предупреждала его, но что делать, если меня не хотят слушать!

Царь отреагировал сперва, как истинный воин:

— Болван, кто же насилует в храме!

После чего обнял Кассандру, которая еще больше возвысилась в его глазах после истории с карой насильника.

— Верно, иначе я бы осудил его, потому что ты царская дочь и потому что это случилось в храме. Тем самым я помешал бы Афине свершить суд, а значит, провинился бы перед ней. Какая же ты у меня умница, Кася, какая умница!

Кроме него, однако, никто уже не верил Кассандре, что Агамемнон мудрый правитель и что держава его сильна, как никогда. Соседи принялись точить мечи и снаряжать флот. Узнав об этом, Клитемнестра и Эгисф забеспокоились, как бы старый глупец Агамемнон не погубил свое царство, а вместе с ним и их. Для начала они предприняли массированную атаку с целью склонить его к тому, чтобы выгнать мерзкую пророчицу, своими баснями настраивающую народ против дворца, и самому взяться за управление страной, однако Агамемнон гордо заявил:

— Она никогда и никого не обманула, просто на ней лежит проклятие поэтому никто ей не верит. Но я — я верю ей! Только я достаточно могуществен, чтобы не считаться с проклятием.

Тогда Клитемнестра и Эгисф общими усилиями спроводили на тот свет могущественного Агамемнона, напав на него в ванне, где человек всегда расслабляется. После чего Клитемнестра сразу же помчалась к ненавистной троянке.

— Клита, сестрица, — попыталась остановить ее Кассандра, — боги уготовили мне совсем не такую смерть. Ты пожалеешь о содеянном.

— Меня не интересует, какую смерть уготовили тебе боги, несчастная! крикнула Клитемнестра и всадила ей в грудь клинок, с которого еще стекала кровь Агамемнона.

Так погибла несчастная Кассандра, которой на самом деле не нужно было ничего другого, кроме любви: как любая земная женщина, она пыталась устроить свою жизнь, жить среди людей. И вовсе не по воле богов, как мы убедились, жизнь Кассандры закончилась так трагично.

Наступившие после этого события гораздо лучше известны современной науке. В конце концов богу порядка и искусств Аполлону все же пришлось вмешаться. Он приказал Оресту убить свою мать, чтобы отомстить за Агамемнона и Кассандру, а главное — желая заполучить полагавшуюся ему корону, после чего Аполлон отпустил ему грехи. Потом все развивалось в строгом соответствии с предначертаниями богов.

И больше ничто не мешало грекам открыть «золотое сечение» гармонии.

Ну и странный же мне достался компьютер — так и норовит вывернуть все наизнанку! Впрочем, очень может быть, что в этом-то и заключается подлинный принцип демифологизации, то бишь реализма.

Учили же нас в школе, что реализм не должен ограничиваться поверхностным показом, забывать о диалектической связи всего сущего, об обратной, так сказать, стороне медали. Признаться, мне даже по душе его озорная дерзость, хотя я все еще не могу избавиться от некоторых опасений уж очень легкомысленной мне кажется эта затея. Принцип работы у него такой же, как у игральных автоматов, и если верно, что в основе любого искусства лежит игра, то вовсе небесполезная, как утверждал некогда Оскар Уайльд, скорее, такая игра сродни древним ритуальным обрядам, в которых всегда отражались желания, мольбы и надежды людей, их потребность восславить кого-то или отблагодарить.

— Молодец! — говорю я ему. — Пока всё идет нормально, как заметил упавший с двадцатого этажа, пролетая мимо десятого. В истории с Кассандрой ты неплохо отразил мой взгляд на трагизм положения пророка в обществе и к тому же Приамова дщерь была всего-навсего женщиной, безуспешно пытавшейся найти спокойную гавань в бурном и враждебном ей мире. Давай, однако, кончать с бородатыми анекдотами, подобными только что пришедшему мне на ум. Поглядим лучше, как тебе удается современная тематика. Не знаю, какие сведения о сегодняшнем дне заложены в твоих запоминающих и прочих блоках, но во мне, похоже, глубже всего засела тоска по доброму, хорошему человеку. И по мере роста отчужденности тоска эта становится все сильнее и неотвязнее. Наверное, полезно написать об этом, а? Ведь искусство — это еще и способ самовыражения. Но не вздумай всучить мне этакий опус в духе фрейдизма, понял? Я не причисляю себя к его поклонникам.

Впрочем, недавно мне рассказали то ли действительный случай, то ли анекдот. Будто однажды к Фрейду ворвался какой-то тип и с порога восторженно объявил: «Доктор, я сгораю от желания делать людям добро!» На что Фрейд, озабоченно хмуря брови, ответил: «Да, молодой человек, я сразу понял, что вы садист».

Вот так-то, дорогой компьютер, да смотри мне — без фокусов! Откуда мне знать, какими концепциями и формулировочками напичкали тебя программисты, да и вообще, кто может осмелиться утверждать, что из себя представляет хороший человек постхристианской эпохи, но, тем не менее, вокруг нас полно людей, которых с достаточными на то основаниями можно назвать хорошими. Это обыкновенные мужчины и женщины, сохранившие способность любить ближнего, жертвовать собой, те, кто не разуверились в красоте жизни и в меру сил стараются приумножать ее. Лично мне он представляется таким: простой труженик, его помыслы светлы и чисты, он восторженно и самоотверженно строит будущее.

Только героизм мне нужен не сиюминутный, поскольку героев этого типа показывать гораздо проще, к тому же мотивы их поступков зачастую противоречивы и отнюдь не бескорыстны. Не торопись начинать, я набросаю тебе сюжет.

В нашем квартале есть скверик, крохотный, какой-то кривобокий. Вот уже лет пять стоит он затоптанный, заброшенный, и мне кажется, что, собравшись вместе, мы, жители квартала, могли бы за день привести его в порядок, да беда в том, что мы так и не собрались. Нашелся, правда, некий Петр Сираков, молодой активист местной организации Отечественного фронта, и, побегав по разным учреждениям, навел в скверике порядок. Правда, потом мы снова его вытоптали, но и это не лишило парня веры в людей и в красоту. Такая вот совершенно обычная история наших дней… Теперь попробуй рассказать о ней, как говорится, своими словами. Конкретности ради и в то же время памятуя о символике красоты, давай назовем очередное сочинение

КВАРТАЛЬНЫЙ СКВЕРИК

В наш век, когда потребительская стихия захлестнула даже молодежь, Петр Сираков — а ему только что исполнилось тридцать — все свободное время отдавал жителям квартала. Облагодетельствовать всех обитателей миллионного города не по силам ни одному человеку, поэтому сделанного Петром для жителей своего квартала было вполне достаточно, чтобы назвать в его честь хотя бы один из тупичков. Правда, его энергичность немного раздражала соседей, потому что, воюя за благоустройство квартала, он то и дело собирал подписи, подбивал на походы по учреждениям, писал в газеты критические заметки, но в конце концов от его сражений с бюрократами неизменно выигрывал весь квартал. И если однажды наряду с табличками «Образцовый дом» введут и таблички «Образцовый квартал», первая такая табличка должна украсить квартал Петра Сиракова.

Квартальные дела отнимали у Петра Сиракова много времени и доставляли массу хлопот. Стоял квартал на стыке двух широких бульваров, даже две трамвайные линии сливались здесь в одну, в центре его находилась просторная площадь необычной формы, окружали ее обветшалые здания, портившие вид построенного неподалеку нового жилого комплекса. Наверное, площадь эта возмущала градостроителей, поэтому, несмотря на давно завершившуюся застройку квартала, продолжала она оставаться необихоженной, шумной и замусоренной.

Угробив несколько месяцев на обивание порогов, Петр Сираков сумел добиться, чтобы на той стороне площади, что выходила к стыку бульваров, был разбит небольшой скверик. Оказавшись зажатым между площадью и улицами, получился он каким-то кривоватым — ни треугольным, ни почкообразным, но все же молодая травка, две цветочные клумбы с скамейками по обе стороны единственной аллеи несколько скрашивали первое неблагоприятное впечатление. Скамейки сразу же облюбовали пенсионеры и ребятишки из соседней гимназии, по аллее, ведущей к трамвайной остановке, засновали прохожие.

Вот эта-та аллея и стала причиной затяжного конфликта с работниками озеленительной службы — настоящей войны, полной превратностей, с коварными вылазками, войны, которую так и не удалось выиграть ни одной из воюющих сторон.

Дело в том, что озеленители, повинуясь чьему-то капризу, проложили аллею не по всей диагонали скверика, а, преломив ее в центре, вывели на середину одной из улиц. Проложи они ее по диагонали, аллея выходила бы точно на угол двух улиц. И люди, подчиняясь древнему инстинкту выбирать кратчайшие пути, немедленно в корне отвергли идею обходного пути, каким бы незначительным ни был обход. Не прошло и недели, как через клумбы пролегла хорошо протоптанная дорожка.

Чтобы наглядно продемонстрировать правоту пешеходов, Петр Сираков набросал план скверика и сделал с него несколько копий. Достаточно было взглянуть на план, чтобы убедиться: сходящие с трамвая или спешащие на трамвайную остановку жители квартала неминуемо продолжат аллею в нужном направлении.

Но озеленители наотрез отказывались признавать ошибку — вероятно, из боязни, как бы не пришлось потом признавать такие же ошибки, допущенные ими в других скверах и парках столицы. Вместо этого они перекопали тропинку, засеяли ее травой, а с двух сторон установили таблички с надписью «Берегите траву! Трава — ваше достояние!» Народ тотчас втоптал в землю свое достояние вместе с табличками, благо в скверике не было ни одного фонаря, да и бульвар был освещен так себе. Тогда озеленители, словно нарочно выждав, когда новую тропинку утрамбуют достаточно надежно, снова перекопали ее и засеяли травой, да еще и натянули на низких колышках два ряда проволоки — как раз в том месте, где был проход. Теперь по вечерам прохожие, спешащие по своим делам, натыкались на проволоку и шлепались ничком на мягкую, свежевскопанную землю. В недавно открывшемся неподалеку пункте химчистки от посетителей не знали отбоя. Впрочем, продолжалось это не больше десяти дней, поскольку колышки не выдержали натиска и попадали, а проволоку припечатали к земле тысячи подошв. Почти два месяца жители квартала спокойно любовались своей аллеей, пока однажды ночью, подобно набрасывающейся исподтишка злой собаке, их не схватила за ноги ржавая колючая проволока, натянутая поперек тропинки и совершенно невидимая в темноте. Настало время порванных штанин, разодранных колготок, чреватых инфекцией царапин, страха перед столбняком.

Все эти дни вооруженный схемой скверика Петр Сираков топтался на синтетических коврах разных кабинетов. Он относился к числу тех бескорыстных неутомимых правдолюбцев, чей образ мы с такой надеждой пытаемся отыскать в современной отечественной литературе и к кому — черт знает почему относимся в жизни если не с насмешкой или подозрением, то уж во всяком случае — с раздражением. А так как в большинстве учреждений Петра Сиракова уже знали, при одном его появлении все начинались досадливо морщиться.

— Ну что тебе опять? Не можем ведь мы постоянно заниматься только вашим кварталом!

И выпроваживали со словами: — Только время зря отнимаешь своей ерундой!

А ведь Петр ни разу не потребовал чего-то незаконного или же никому не нужного. Тем не менее устно и письменно ему приходилось доказывать, что борьба, которую ведут озеленители с ногами пешеходов, обходится гораздо дороже, чем заасфальтирование десятка метров протоптанной жителями квартала дорожки.

Разве это плохо — пойти людям навстречу в этом вопросе?

— Плохо! — кипятился начальник отдела озеленения.

— Нельзя идти на поводу у стихийных настроений! Будут ходить там, где мы укажем. Людей нужно приучить ценить красоту!

— Но что красивого в кривой аллее, — пытался защититься Сираков. Почему она должна поворачивать налево? По какой такой логике?

— У дизайна — своя логика! Или вы даже не слыхали такого слова?

И хотя Петр Сираков был культурным человеком, он срывался на крик:

— Слышал! Оно не вами придумано! Поезжайте в Копривштицу, загляните в этнографический музей — вот где вы увидите дизайн. А то заладили как попугай — дизайн, дизайн! Совсем спятили от этого идиотского слова. Вот он ваш дизайн! — Петр крутанул пепельницу на письменном столе начальника. — Ни оставить, ни погасить сигарету нельзя без того, чтобы не рассыпать вбкруг пепел. Нет, я этого дела так не оставлю!..

Горячность Петра оставляла начальника безучастным: он хорошо знал, что таких настырных посетителей с их до смешного мелочными вопросами нигде не жалуют. И похоже, был прав. Сам председатель райсовета демонстративно избегал встреч с Сираковым и не отвечал ни на одно из его заявлений. Правда, по прошествии времени он все же вызвал его к себе через секретаршу, но только для того, чтобы с порога обрушиться на него с обвинениями:

— Послушай, Сираков, до каких пор ты будешь заниматься всякой ерундой и терроризовать все наши службы? Угомонись, наконец, не то гляди…

Смекалистый Петр к тому времени уже успел заполучить акты медицинского освидетельствования нескольких граждан, поэтому ему ничего не стоило охладить пыл председателя. Тот снял трубку и набрал номер начальника отдела озеленения:

— Вы что там — с ума все посходили? Откуда взялась колючая проволока? Вы озеленением скверов занимаетесь или концлагерями? Ах, вы не знали? Когда же вы будете знать, что вытворяют ваши подчиненные? Ты мне еще ответишь за это, и не вздумай оправдываться тем, что у вас не нашлось другой проволоки!..

Выплеснув гнев в телефонную трубку, председатель райсовета перешел на деловой тон:

— Видишь, Сираков, я всегда готов помочь там, где это действительно нужно. Но вызвал я тебя совсем по другому поводу. Мы ценим твои качества и даже собираемся выдвинуть твою кандидатуру в депутаты Совета на следующих выборах. Однако, братец, мельчать ты стал напоследок. И зачем тебе настраивать против себя товарищей? Кое-кто уже поговаривает, что ты не совсем подходящий человек, натура конфликтная, мелочная, что не способен, мол, думать перспективно…

— Да ведь речь идет не о каких-то там мелочах, товарищ председатель, — храбро возразил Петр, рискуя никогда не увидеть себя депутатом райсовета. — Поймите — речь идет, так сказать, о защите законных интересов жителей квартала. Привычка всегда будет толкать их…

— Вот с привычками-то мы и ведем борьбу уже столько времени, — не дал ему договорить председатель.

— Как же мы построим новую жизнь, если люди еще не влились в новое русло?

— Так ведь речь идет о совсем других привычках! Зачем заставлять людей ходить В обход? Пусть они хоть в таких мелочах будут иметь возможность самостоятельно выбирать дорогу.

— Ну-ну, — предостерегающе погрозил пальцем председатель. — Что значит — в мелочах? Кто может с уверенностью сказать — где мелочь, а где нет. Именно в мелочах нужно быть особенно осмотрительным, Сираков…

— Да взгляните же вы на план! — воскликнул Петр, чуть не плача от бессилия.

Председатель вздохнул: — Ох, только время у меня отнимаешь!

Быстро раскрыв план, Петр сунул его под нос председателю, стал показывать, откуда люди входят в скверик, как проложена аллея, как, несмотря на все препятствия, люди протаптывают себе дорожку в нужном месте и как это уродует вид скверика.

— А какое тут расстояние? — забеспокоился председатель, чувствуя, что придется уступить.

— Не больше тридцати метров.

— Да ну тебя, — с облегчением рассмеялся председатель. — Ты и вправду свихнулся. Тридцать метров! Черт побери, подумаешь, какое расстояние!

— Да не хотят люди тащиться в обход! — разозлился не на шутку Сираков. — И они совершенно правы! А вы им штанины рвете ни за что ни про что! Что вам стоит положить здесь асфальт? Десять метров всего — сам мерил. Десять метров асфальтовой дорожки. Я оплачу работы из собственного кармана!

Похоже, председатель испытывал симпатию к этому молодому квартальному активисту, если до сих пор не выставил из кабинета. Впрочем, его воинствующий идеализм действительно импонировал председателю.

— Что-то не припомню, где у нас находится этот скверик. — Председатель потянулся к телефону, но, передумав, поднялся из-за стола. — Давай сходим к архитекторам, ведь это они одобряли план.

Архитектор, которого они застали в отделе, ловко расстелил на столе какой-то новый план квартала — среди развешанных по стенам такого не было. Он сму, щенно улыбался, не догадываясь, с чем пожаловал к нему председатель.

— И вовсе это не скверик, товарищ председатель, — бормотал он. — Так, пустующая площадка, до оформления площади в целом. Товарищ Сираков душу из меня вытряхнул, пока мы не разбили там скверик. Что ему еще надо?

— Что у нас там по плану намечено?

— Районный дворец культуры…

Председатель так и просиял от этого сообщения.

Прошествовав к двери в дальнем конце комнаты, он широким жестом распахнул ее.

— Поди-ка сюда! — пригласил он Петра. — Сейчас ты сам убедишься в своей мелочности.

В соседнем помещении на двух огромных столах были расставлены макеты жилых и общественных зданий, которые предполагалось построить на месте старого квартала.

А над ними высился величественный даже в уменьшенном масштабе макет здания поразительной красоты — слепящий белизной гипса ультрасовременных форм дворец.

Лицо Сиракова стало белее гипса. И вовсе не от сознания собственного поражения, не от обиды, а от восторга. Простодушный по природе, он вообще легко впадал в восторженное состояние, а тут его воображение со всей присущей молодости неуемности мгновенно нарисовало перед ним картину будущего великолепия родного квартала, картину живую, в подлинных масштабах.

Она все еще стояла у него перед глазами, когда он сходил с трамвая на остановке возле скверика. Старожилы квартала глазам своим не поверили: вечно спешащий по общественным делам Сираков стоял неподвижно, и на лице его блуждала непонятная улыбка. Он то окидывал продолжительным взглядом улицы, то устремлял свой взор к небесам. Никто не пытался заговорить с ним — все были убеждены, что он в очередной раз обдумывает что-то, связанное с благоустройством квартала. А он все стоял и стоял, безмолвно восхищаясь выстраивающимися в его воображении блестящими витражами Дома культуры, внушительных размеров лестницей с двумя рядами скульптур. Он настолько реально представлял все это, что неторопливо пошел вдоль величественной колоннады, намереваясь обойти здание сзади. С улыбкой на лице он прошагал сотни метров, прежде чем ему удалось обойти его и попасть, наконец, в квартал…

На этом и закончилась борьба за наш скверик. Разобиженное воинство озеленителей отступило от скверйка, прихватив с собой колья, проволоку и таблички.

Трава пожухла, поникли цветы на клумбах, дожди размыли рыхлую землю. Вечно спешащие на работу или по домам люди привычно сновали по утоптанной дорожке, нисколько не заботясь о том, что скверик окончательно утратил былую привлекательность. И только пенсионеры все еще не теряли надежды, что Петр Сираков позаботится о том, чтобы восстановить его неброскую краску. Но и он, став депутатом райсовета, окончательно потерял к нему интерес. Оказавшись поблизости, он пребывал в плену своих видений, спешил обойти скверик стороной. При этом на лице у него появлялось выражение умиротворенности, духовного превосходства над суетой мелочных житейских забот.

— Послушай, — сказал я, прочитав рассказ, — разве я так представлял себе образ хорошего человека — нашего современника? Хотя Достоевский и говорил, что после Дон Кихота добряк может существовать в литературе только как фигура комическая, нужно учитывать, что сказано это было в другое, весьма мрачное время. А ты, похоже, просто издеваешься. И каким-то схематичным он у тебя получился, прямотаки ходульный герой… Ну хорошо, допустим, ты состряпал анекдотическую байку, такие тоже имеют право на существование. Но что означает сия двусмысленная концовка? Как прикажешь понимать — «обойти скверик стороной… пребывая в плену своих видений»? Получается — совсем забыл о людях? И это — депутат районного Совета? Да ведь теперь он должен делать для них гораздо больше, чем раньше, когда был никем! Теперь-то возможности у него уже не те, что были раньше. Да с такими данными он, глядишь, завтра станет депутатом горсовета, а то и в парламенте будет заседать. Его и мэром избрать могут запросто! Давай-ка, напиши продолжение! Читателям тоже интересно будет узнать, какой жизненный путь пройдет наш герой. Покажи, например, как поведет он себя, будучи избранным на пост мэра города. Ну и так далее. Ни к чему вдаваться в подробности: у тебя есть персонаж, есть необходимые данные, мое представление о положительном герое тебе известно, располагаешь ты и сведениями о той среде, в которой он живет и действует. Одним словом — пиши продолжение рассказа, начни с того, что прошло несколько лет…

Мне показалось, что желто-зеленый цвет совиных глаз как-то очень уж медленно изменился на красный, свидетельствующий о включении рабочих блоков компьютера. Да и печатающее устройство не сразу принялось отстукивать строчки: прошло немало времени, прежде чем в корзину упал первый лист. Потом, правда, дело вроде пошло на лад, компьютер заработал в нормальном темпе и примерно через полчаса, в течение которых я нервно расхаживал взад-вперед, раздался короткий звонок — сообщение о конце выполнения задания. Повернувшись, я увидел, как вспыхнули желто-зеленым огнем совиные глаза, сияющие так, как только могут сиять глаза у автора, сознающего, что из-под его пера вышел подлинный шедевр. Впрочем, наверное, я бессознательно приписываю слишком много человеческих свойств этой машине, чтобы облегчить общение с нею, и, видимо, по тойже причине бросаю как можно небрежнее: «Ну-ка, посмотрим, что получилось!» Меня несколько озадачивает количество страниц — их не больше семи-восьми. По всему видно, что, кактолько дело доходит до современной тематики, фантазия компьютера иссякает. Испытывая понятное любому читателю любопытство, сажусь читать продолжение, но, не дойдя и до середины, вскакиваю.

— Что за идиотские выдумки? Ты, часом, не перегрелся? Или ты полагаешь, что найдется редактор, который пропустит такой рассказ? Или ты ничего не знаешь об инстинкте самосохранения? Чего вылупился? Если тебе он ни к чему, то мне, слава богу, без него никак. Ты о детях моих подумал? Вот смотри, что я сейчас сделаю с твоим рассказом! Во все глаза смотри, и попробуй мне только еще раз накропать такое, идиот дремучий!

На глазах у совы рву рассказ на мелкие клочки. Не мигая, совиные глаза продолжают смотреть на меня с немым восторгом, не понимая, что предмет этого восторга только что перестал существовать.

Внезапно я чувствую, как от необъяснимого сочувствия защемило сердце. И примирительно говорю:

— Ты пойми — тебе легко сочинять что ни попадя, ведь всегда можно спрятаться за оправдание: мол, с машины какой спрос? В том-то и дело, спросят не с тебя — с меня спросят. Ты ведь и представить себе не можешь, какими глазами будут смотреть на меня, решись я показать кому этот опус. Ладно, достаточно на сегодня! Отдыхай и, как говорится, набирайся ума. А я сбегаю в наше писательское кафе, разнюхаю, как справляются коллеги со своими компьютерами. И помни — чтоб больше никаких художеств! Ясно?

Ни разу он не прервал меня, не попытался защититься. Может, конструкторы не предусмотрели такой возможности, а может, он настолько упивал71 ся своим превосходством, что, руководствуясь правилом древних мудрецов, не снизошел до спора с глупцом.

В приступе раздражения я бесцеремонно выключил его. Глаза компьютера медленно, как у умирающего, погасли. Признаться, я тут же струхнул, почувствовав себя чуть ли не убийцей, и почти бегом отправился в кафе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Настроение отвратительное. Чашкой кофе вчера дело не кончилось. Кто-то предложил обмыть новые компьютеры — видимо, был доволен доставшимся ему. Сначала пили за все компьютеры, потом за каждый в отдельности, и, когда очередь дошла до моего, я почти забыл, как расстроил он меня своим последним сочинением. Под конец кто-то на радостях заказал еще по рюмке, и мы выпили за компьютеры следующего поколения. Видно, уж так устроены люди: они никогда не бывают довольны настоящим и всегда уповают на будущее.

Настроение отвратительное, но незлобивое, и как обычно, когда в этом повинен алкоголь, я настроен всепрощенчески. Поэтому, усаживаясь с утра пораньше перед мудрецом с желто-зелеными очами, я миролюбиво предлагаю:

— Не будем ворошить прошлое. Что было — то было. Для начала предлагаю сотворить нечто веселенькое, такое, чтобы в голове просветлело. А то вчера тебя всю дорогу подмывало безрассудно шутить с самыми серьезными вещами…

Еще не услышав его голоса, догадываюсь, что сейчас, в эту самую минуту, он ехидно напомнит мне о том, что я обязан четко сформулировать задание.

Но вот беда — ничего веселенького в голову почему-то не приходит. По крайней мере-ничего безобидно веселенького. Пытаюсь действовать наощупь и сообщаю:

— Вчера мы пили за тебя и за компьютеры будущего поколения. Видишь, как мы вам признательны? Да и куда нам без вас? И без будущего, от которого мы ждем всего того, что не сделали сами либо из-за собственной глупости, либо потому, что слишком ленивы. Так что давай попытаемся заглянуть в это будущее, ладно? Современные читатели до одного помешаны на фантастике, особенно на научной — она им внушает больше доверия. И каждый отдельный человек, и все люди вместе не могут дня прожить без того, чтобы не внушить себе кучи глупостей и не поверить в них.

— Да погоди же, — говорю я, потому что он, воспользовавшись паузой, привычно заводит свою шарманку — «Идея, тема, сюжет». — Пойми меня правильно. Я далек от того, чтобы считать веру в будущее глупостью. Особенно что касается веры — она нам просто необходима. И все же в этом есть какой-то парадокс. Что такое будущее? Нечто несуществующее. Пока оно не наступило, оно ни хорошее, ни плохое, ни светлое, ни темное. К нему не приложимы никакие эпитеты, которые мы так любим присобачивать к этому слову. А наступив, оно перестает быть будущим.

Позволю себе в унисон своему настроению привести такое сравнение: будущее — это как смерть. Пока смерть человека не наступила, для человека она не существует, а когда наступила — не существует самого человека. Поэтому будущее всегда остается для человека чисто абстрактным понятием. И если в каком-то конкретном проявлении будущее все-таки существует, то только как будущее всего человечества. Но вот ведь загвоздка — даже столетний долгожитель не хочет мириться с представлением о будущем как о смерти. О, это пребывающее в состоянии вечного похмелья человечество! Накачавшись накануне до полного отупения всевозможной наркотической дрянью, оно блаженно уповает на то, что с наступлением утра вдруг протрезвеет. Подумать только, с какой смехотворной нежностью оно лелеет мечту о безоблачном будущем! Но ему не до смеха. Вот ты, сова, символ мудрости, можешь ты объяснить мне, почему мы с легким сердцем посмеиваемся над своим прошлым, готовы, правда — с кривой ухмылкой, посмеяться над своим настоящим, но в то же время, разинув рот, как манны небесной ждем будущего?

Разве не этим ты занимался не далее, как вчера?

Разве не глумился над прошлым и настоящим? Вот и давай посмотрим сейчас, способен ли ты посмеяться над нашим с тобою общим будущим. А знаешь, милый компьютер, о чем я иногда размышляю? Думается, современное человечество устроило бы свою жизнь гораздо разумнее, не пристрастись оно к слепой вере в будущее, научись оно подтрунивать над наивной мечтой о будущем как о времени, когда, наконец, будут решены все проблемы, техника будет действовать безотказно и вообще всё будет так же безотказно прекрасно. Как будто стоит наступить будущему, как человек перестанет быть несчастным и смешным. А ведь он несчастен и смешон как раз потому, что его будущее будет таким, каким он его создаст, ибо будущее — это детище самого человека, и походить оно будет только на него…

Но вернемся к идее, теме, сюжету… Может, перенесемся с тобой на какую-нибудь далекую планету?

Идет? Все равно ведь когда-то придется отправиться туда — на Земле человечеству уже тесновато.

Пусть это будет рассказ о мудрых исследователях космоса, о могущественной технике, роботах того поколения, которое придумаем мы. с тобой. И пусть в нем рассматривается проблема человека и машины, вообще нужно ввести побольше атрибутов научной фантастики, той самой, что рисует безоблачное будущее и тем самым морочит головы нашим детям.

Покажи все это реалистически, ведь в реальной жизни — и это ни для кого не секрет — трагическое и смешное всегда рядом. А действие пусть происходит под Новый год — этот праздник специально придуман людьми, он как бы символизирует их веру в будущее. «С Новым годом, с новым счастьем!» Все правильно, только давай на сей раз начнем Новый год с отрезвляющей трагедии. Ну же, шевели электронами! С новым рассказом тебя, с новой удачей!

НОВОГОДНЯЯ ТРАГЕДИЯ

Я бы ни за что не стал рассказывать об этой неприятной истории, тем более, что главный герой ее — мой лучший друг, да к тому же человек страшно самолюбивый и тяжело переживающий случившееся, если бы меня не раздражала шумиха, поднявшаяся в средствах массовой информации вокруг докторской диссертации на тему «Машина — друг и защитник человека», которую защитил в области философии какой-то робот.

По профессии я минеролог, последние три года работаю на Титане, крупнейшем из спутников Сатурна, и уже поэтому не могу быть противником машин. Без них в условиях токсичной атмосферы Титана мне не удалось бы и шагу ступить, не говоря уже о том, чтобы ковыряться в поисках редких металлов на планете, покрытой белой шапкой вечных снегов. Но, наверное, именно по причине того, что работа моя заставляет считаться с природой, я всегда с недоверием и осторожностью отношусь к любому новому чуду технического прогресса. Мой коллега и самый близкий друг Иван (по понятной причине опускаю его фамилию) разделяет мои взгляды на этот счет. И надо же было случиться так, что все это приключилось именно с ним, а не с кемлибо из легкомысленных поклонников новоиспеченного доктора философии.

Случилось это месяц назад, в самый канун Нового года. Праздновать мы собирались вместе, однако, поскольку в последний день Иван так и не позвонил мне, я решил, что он не успел вернуться из командировки на Землю. Своей жене он сообщил, что ему задерживают анализ проб, который должен быть сделан в земных условиях, но что любой ценой постарается поспеть к встрече Нового года.

Вечером я им позвонил. Его супруга, едва появившись на экране, тут же выключила изображение. У меня мелькнула мысль, что она разукрасила себя какимто косметическим средством и потому предлагает мне удовольствоваться тем, что я смогу слышать ее голос.

— Нет его, — ответила она на мой вопрос, и я почувствовал, что она готова расплакаться. — Не приехал.

— Иван, — принялся утешать я ее. — Не переживай. Он просто не смог выбить себе места в космолете. Ты же знаешь, что там творится под Новый год.

— Меня зовут Ивонн, а не Иван, — зло поправила она.

— Прости, пожалуйста…

— Сколько можно прощать? — не на шутку рассердилась она, но на экране так и не показалась.

Вот ведь незадача: он — Иван, она — Ивонн. Тот хоть не злился, когда мне случалось спутать его имя.

Осторожно, стараясь не повторить ошибки, я предложил:

— Слушай, Ивонн, приходи к нам. Не сидеть же тебе одной в новогоднюю ночь Сердито пожелав мне хорошо повеселиться, она отключила связь.

Вскоре после новогоднего салюта я позвонил снова, чтобы вместе с женой поздравить ее с наступлением Нового года, однако никто не ответил. Мы решили, что она празднует в какой-нибудь другой компании, а моя жена, даром что они с Ивонн подруги, ядовито заметила:

— Эта парижанка даже на Титане ухитряется наставить ему рога.

Разумеется, она возводила напраслину. В метановой атмосфере Титана без скафандра немыслимо выйти за порог, а в скафандре флиртовать несподручно даже завзятым кокеткам. Несколько отелей постоянно забиты до отказа туристическими группами. Под Новый год, когда наплыв туристов особенно велик, в Долине молчания устанавливают для них временные герметические бараки.

Не знаю, какому идиоту пришло в голову такое название, — во всех долинах Титана, равно как и в его горах, одинаково царит гробовое молчание. На Земле люди истосковались по тишине, поэтому, как только им предлагают провести неделю в какой-нибудь Долине молчания, они без разговоров готовы расстаться со всеми сбережениями. Стоит, однако, распихать несколько тысяч туристов по временным баракам, как от такого молчания хочется сбежать на другой конец солнечной системы.

Конечно, супруга моя совершенно напрасно позавидовала способностям француженки. Ивонн разбудила нас ни свет ни заря. Хотя в голове моей все еще пузырилось шампанское и трудно было фиксировать взгляд, я отметил, что она не прячет больше своего лица. Лицо было зареванное.

— Заклинаю тебя — приезжай немедленно! Немедленно!

— А что стряслось?

— Приезжай, сам всё увидишь!

С трудом координируя движения, я медленно, как паралитик, натянул на себя скафандр, стараясь тщательно проделывать все операции, поскольку за порогом подстерегала опасность. Вывел из гаража ракетные сани. Пришлось изрядно помучиться, пока заработал мотор: несмотря на то, что жили мы на обогреваемой Сатурном стороне планеты, и на наличие атмосферы на Титане, космический холод оставался здесь полновластным хозяином. Жена было решила ехать со мной, но я приказал ей вернуться в дом. Ведь Ивонн просила приехать меня, и нельзя было исключать возможности, что я застану там картину не для слабонервных.

Поскольку из-за возни с санями я подзадержался, Ивонн уже успела взять себя в руки. Во всяком случае, так мне показалось, когда она впускала меня в прихожую через герметический люк шлюзовой камеры. Глаза у нее были совершенно сухими, но в них я заметил затаенную боль. Скинув шлем, я поинтересовался, долгое ли у нее ко мне дело и снимать ли мне скафандр, но она только мельком кивнула мне и скрылась за дверью гостиной. Недоумевая, я стащил с себя скафандр, причесался — Новый год все-таки — и постучался в гостиную.

— Входи, входи! — крикнула Ивонн.

Она стояла как часовой за высокой спинкой надувного кресла, в котором, закутавшись до подбородка в одеяло и зажмурив глаза, сидел Иван. Цвет его лица был таким же, как снега Титана в тех краях, где серных примесей больше метановых: желтушно-бледным, без признаков золотистого загара, с такими же фиолетовыми тенями, которые отбрасывают скалы, когда Сатурн озаряет их своим неярким сиянием. Он даже не поднял век, как человек, погруженный в болезненное забытье.

— Что случилось, люди? — неестественно бодрым голосом воскликнул я, молясь в душе услышать, что ничего страшного.

Ответом было молчание — стопроцентное, не такое, как стояло сейчас над Долиной молчания. Подойдя к креслу, я приложил ладонь ко лбу друга, а он порывисто схватил ее, уткнулся в нее лицом и, всхлипнув, простонал:

— Дружище!

— Полюбуйся, до чего мы дожили! — сказала Ивонн саркастично и вдруг резким движением сорвала с моего друга одеяло.

Теперь, когда с того рокового дня прошло столько времени, мне трудно объяснить, какие чувства охватили меня при виде открывшейся мне картины. Наверняка, они были неоднозначны. Судите сами. Прежде чем Иван успел панически натянуть на себя одеяло, перед моим взглядом предстали пышные женские бедра, изящные ножки с розово-белыми округлыми коленками…

Принимая все это за новогоднюю шутку, привезенную с Земли, я расхохотался.

— А ну-ка, покажи еще раз!

Но Иван лишь опять простонал свое «дружище!», да и вид его супруги подсказал мне, что о шутке не может быть и речи.

— Да что произошло в самом деле? — смутившись, пробормотал я.

— Вот он пусть тебе и объясняет, дурак чертов! — истерически взвизгнула Ивонн.

Повернувшись к другу, я сказал:

— Послушай, Ивонн…

— Ага! — злорадно вскричала француженка. — Поделом ему! Какой он теперь Иван, теперь он и есть Ивонн, спокойно можешь так к нему и обращаться.

— Извините, но с этими вашими именами… — смутился я еще больше. — Так что все-таки стряслось?

— Но, дорогая, ведь я же ради тебя старался! — писклявым голоском простонал мой друг.

— Ну, разумеется, я во всем виновата! Именно я. Привыкли всё валить на жен, — вконец разъярилась француженка.

— Оставь-ка нас одних! — прикрикнул я на нее. — Отправляйся к моей жене, составь ей компанию! Возьми мои сани, они на ходу.

— Конечно, ты не прочь остаться с ним наедине! — воскликнула Ивонн таким тоном, что я окончательно смешался.

Усевшись на стоявший в отдалении стул, я скрестил руки на груди и обиженно заявил:

— Жду ровно две минуты. Если за это время вы не объясните мне, зачем я вам здесь понадобился, я уйду. И учтите — насовсем!

Испуганно толкнув мужа, Ивонн сказала:

— Постой. Видишь ли, этот дурак решил покончить с собой из-за случившегося. Нужно следить за ним. Как бы он не выскочил на улицу без скафандра.

Я демонстративно бросил взгляд на свой хронометр и поднялся.

— Не знаю, чем ты можешь нам помочь, — подхватил мой друг каким-то чужим, писклявым голосом. — Ивонн уже обзвонила все инстанции. Все празднуют. А добиться чего-то от роботов — дело безнадежное, сам знаешь. С большими бюрократами человечеству еще никогда не приходилось сталкиваться…

— Я все еще ничего не понимаю, — с угрозой произнес я, постучав ногтем по стеклу хронометра.

— Вот я тебе и пытаюсь объяснить! Не действуй хоть ты мне на нервы, попросил он. — Ты же видишь, в какой переплет я попал. Понимаешь, это была единственная возможность поспеть домой вовремя. Анализ местных проб был готов в последний момент, а все места в космолетах были забронированы еще до моего вылета на Землю. К тому же почти все космолеты уже стартовали. Поэтому в транспортном бюро мне прямо сказали: единственный мой шанс воспользоваться телетранспортацией. И не только мой — всего человечества. Страхи людей, мол, совершенно беспочвенны. — Давайте без обобщений, — заявил им я. — Все человечество сейчас меня совершенно не интересует. Вы мне просто скажите, как успеть к Новому году на Титан. Ведь я вам не какой-нибудь изнеженный турист, я там вкалываю, меня жена ждет, у меня там дел но горло! А они гнут свое — телетранспортация да телетранспортация! Это, мол, обойдется несколько дороже, к тому же бюрократы, засевшие в учреждениях, не соглашаются оплачивать командированным разницу в цене, да и багаж можно будет получить только по прибытии грузового космолета, зато через полтора часа вы будете на Титане. Если не согласны — сможем отправить космолетом не раньше, чем через две недели. Что было делать — пришлось согласиться! Знаешь ведь, какая Ивонн ревнивая. Она бы мне глаза повыцарапывала, если б я не явился к Новому году!

— Опять я во всем виновата! — воинственно прервала его француженка. Во всех ваших дурацких историях виновата жена.

Я не обратил на ее выпад никакого внимания. На Титане все женщины становятся легко ранимыми и раздражительными. Все время находиться с одним мужчиной, сидеть в герметически закупоренных помещениях, выходить на улицу только в скафандрах — все это действует им на нервы.

Ее выпад был оставлен без внимания и Иваном, который спокойно продолжил:

— Не думайте, однако, что с телепортацией не возникло никаких проблем. Люди помешаны на путешествиях Мне с трудом удалось втиснуться в группу, которую должны были перебросить на Титан за два часа до наступления Нового года. Заметь, нас отправляли группами!

Он судорожно вздохнул и умолк.

— Ну, а дальше? Рассказывай же! — подстегнул я его Самому мне еще не доводилось переступать порог станции телетранспортации, недавно появившейся и на Титане. И я далеко не уверен, что когда-нибудь решусь воспользоваться ее услугами. Мы, геологи, все не множко консерваторы. Может, телетранспортация и впрямь гениальное и революционное открытие, может, в ней действительно будущее человечества, но есть в ней что-то унизительное для человека. По крайней мере, на мой взгляд. Позволить, чтобы тебя раздели догола, засунули в кабину реактора, разложили на кванты и в таком виде отправили в космос!? А потом на соответствующей планете из квантов же собрали?

Нет, в этом есть что-то противоестественное. Правда, телетранспортация осуществляется с самой высокой скоростью — со скоростью света, но даже ради этого я не позволил бы никому разложить себя на кванты.

— Тебе хоть было интересно? — любопытствую я. — Что ты почувствовал, когда…

— Ты бы лучше спросил, что я чувствую сейчас.

Он вздохнул.

— А в чем дело, собственно?

— Как в чем дело? Ты что — не видел?

Только теперь до меня окончательно дошло происходящее, и я воскликнул:

— Ах, вот оно что!

Хорошо зная обидчивость своего друга, я не дал выхода рвущемуся наружу смеху.

— Ну-ка, покажись!

Я потянулся к одеялу, но француженка перехватила мою руку.

— Хватит разглядывать, видел уже…

В голове возникла соблазнительная картина пышных бедер, нежных округлостей коленей… Царящая на Титане скука, по-видимому, делала наше воображение гораздо более живым, чем у людей на Земле.

— Как это случилось? — спросил я, устыдившись своего видения.

— Не знаю. Как я тебе говорил, была ужасная давка. Отправляли нас группами. Неизвестно, где и как произошла ошибка, что и в чем они напутали, но вот результат — вся нижняя часть тела у меня женская.

— Мама родная! — притворно ужаснулся я, изо всех сил стараясь изобразить сочувствие. — Но ведь на приемной станции…

— Роботы! — гневно завопил он. — Под Новый год там не сыщешь ни одной живой души! Даже одежду мою — и ту куда-то подевали! Объяснили тем, что такие ошибки возможны, линия, мол, новая и проходит через астероидный пояс. И что ничего нельзя сделать, пока не выяснится, куда отправлена моя нижняя часть. Ни с одной станции к тому времени не поступило сообщение об ошибке. Так что мне предложили отправляться домой в таком виде, заверив, что сами разыщут меня. Да еще имели наглость пригрозить: «Предупреждаем вас: вы несете ответственность за сохранность чужой части тела!» Безобразие! Как будто я ее украл! Как будто мне до смерти приятно появиться перед женой в таком виде! Да еще на Новый год! Ну смейся, смейся, чего там!

Наконец-то он заметил, что я вот-вот расхохочусь.

— Иван, — сказал я, обращаясь к француженке, — прими мои новогодние соболезнования.

И помчался в туалет.

Хохотал я до тех пор, пока у меня не заболели мышцы на животе, потом облил лицо холодной водой и только после того, как вытер его, осознал всю серьезность положения. Чем мог я помочь своему другу и коллеге? Да и можно ли чем-то помочь ему? Худо-бедно, у меня хватило бы способностей разобрать поливизор, однако в технике этой проклятой телетранспортации я совершенно не разбирался. И не представлял себе, ни как могла произойти ошибка, ни как ее можно исправить. Ясно было лишь одно — хирург в этом деле не помощник. Не так-то просто разрезать человека пополам и снова сшить, тут нужен выход даже не на молекулярный, а на субмолекулярный уровень.

Выходя из туалета, я услышал бешеное верещание звонка у входного шлюза. Недолго думая, я открыл бронированную герметическую дверь, и в прихожую ввалился огромный детина в ярко-красном скафандре.

В таких безвкусных скафандрах на Титане расхаживали только туристы. Выдавались они им для того, чтобы было проще найти свое стадо. Детина принялся размахивать руками над моей головой, пытаясь, очевидно, что-то объяснить, однако понять его было невозможно, поскольку он не потрудился снять шлем. Жестом я посоветовал ему сделать это как можно скорее, если он хочет установить со мной контакт, и он лихорадочно занялся столь непривычной для него работой. Мне даже пришлось помочь ему.

— Вы Иван такой-то, — набросился он на меня, как только ему удалось наконец содрать с лобастой головы шлем. — Нет, это не вы, — бегло осмотрев меня, заключил гость. — Тогда где же он?

Пальцем я ткнул себе через плечо, и детина бесцеремонно ворвался в гостиную. Через секунду он уже валялся в ногах Ивана. Сорвав с него одеяло, он издал радостный вопль.

— Это она! Она! — И в упоении бросился осыпать поцелуями колени и ноги моего друга. Ивонн и Иван, остолбенев, молча таращились на него. С трудом мне удалось оторвать детину от ног… просто от ног. Я оттащил его к стулу, ни котором недавно сидел, и сердито предупредил.

— Ведите себя прилично! Вы где находитесь?

После короткой борьбы я все же усадил его и крикнул стоявшей в оцепенении француженке:

— Дай Ивану свое платье или брюки, нечего ему сидеть в гаком виде!

Она выскочила в соседнюю комнату за одеждой, а детина, очухавшись, драматическим тоном объявил:

— Да ведь это моя жена!

И жестом указал на Ивана, который, вздрогнув от услышанного, быстро закутался в одеяло и скрыл под ним столь дивную для Титана картину.

Я уже все понял и потому мог позволить себе сохранять самообладание.

— Вы уверены? Ваша жена выглядит именно так? Посмотрите-ка повнимательнее!

Вместо того чтобы последовать совету, он с обреченным видом рухнул на стул.

— Боже, так и рехнуться недолго!

— Это грозит каждому из нас, — сочувственно признался я. — Может, выпьете что-нибудь?

— Простите, что я так… Но представьте и мое положение, — извиняющимся тоном заговорил он. — Мы расписались с ней только вчера и сразу же отправились на Рею, это соседний спутник Сатурна. Решили там встречать Новый год и провести медовый месяц. И надо же, чтобы именно с нами произошло подобное…

Меня опять начал распирать смех, хотя смеяться, собственно, было не над чем, ведь ситуация и впрямь была драматической. Вопрос, который я задал, пришлось выдавливать из себя силой:

— Вы получили этот адрес на станции? Вам сказали, где сейчас ваша жена?

Он вздохнул: — Ох, она ведь не с его половиной!

— Как? — взревел Иван, подпрыгнув на кресле. — А где же моя половина?

— Не знаю. И на станции ничего не знают. До сих пор не дал о себе знать третий пострадавший.

— А жена ваша?.. — Сформулировать до конца вопрос мне так и не удалось, поскольку перед глазами всплыла картина ее юных прелестей. Но он понял меня.

— У нее чужая женская половина.

— Э, у вас по крайней мере есть целая жена, — заметил я и даже позволил себе усмехнуться.

— Да какая там жена! — со всхлипом возразил он. — У нее же нижняя часть какой-то древней старухи.

— Мать честная! — воскликнул я, снова срываясь с места, чтобы скрыться в туалете.

Когда я попытался после этого вернуться в гостиную, меня остановил его возглас: — Не входите!

Однако я вошел, боясь, как бы этот дикарь не сделал чего с моим другом.

— Эй! — предупреждающе крикнул он, закрывая Ивана одеялом.

Скрываясь за ним, как за ширмой, Иван одевал свою нижнюю часть в принесенную женой одежду.

— Стой, где стоишь! — приказала мне и она.

— Ну и дела! — возмущенно пробормотал я. — С каких это пор он стал меня стесняться? Студентами мы делили с ним одну комнату.

— Эй, вы там, — звероподобно рыкнул на меня новобрачный.

— Не делайте вид, что ничего не понимаете. И вообще — что вам здесь нужно?

— Иван, может, мне лучше уйти? — спросил я.

Француженка переполошилась:

— Нет, нет, останься, умоляю тебя! Кто знает, что может прийти в голову этому типу.

— Смотрите у меня, я ведь и милицию вызвать могу, — пригрозил я ему.

Не зная, что на Титане нет никакой милиции, турист-молодожен с радостью согласился:

— Вызывайте немедленно! Ее должны охранять!

— Кого охранять? От кого охранять?

Мой вопрос он игнорировал, ибо в голове его уже родилась совсем другая мысль.

— Слушайте, я вас очень прошу — поедем со мной на Рею, а?

Иван, с интересом изучавший забавно выглядевшую в клетчатых брюках жены нижнюю часть своего тела, поспешно поджал под себя ноги и закутался в одеяло.

— Очень прошу вас! Вы ведь не откажетесь, правда? Ведь вы мне принадлежите, хотя и отчасти…

Иван оторопело уставился на посетителя, а Ивонн, повернувшись ко мне, с убийственным спокойствием сказала:

— Неужели нет способа выставить из моего дома этого психа?

— Вы слышали — это к вам относится, — заметил я.

— Это почему же я псих? Разве я не вправе…

— Вон! — рявкнул из кресла Иван. — Убирайтесь прочь!

— Э, нет, и не подумаю, — заявил молодожен. — Или вы едете со мной, или…

— Или что? — с угрозой в голосе переспросил я, склоняясь над ним и сжимая кулаки, хотя с моей стороны это было чистейшим блефом. Причем довольно легкомысленным, ибо верзила был вдвое сильнее меня, а на помощь Ивана в нынешней ситуации рассчитывать не приходилось.

Тем не менее угроза возымела действие.

— Не могу же я бросить ее здесь одну, — пролепетал он, чуть не плача. Вдруг с ней что-нибудь случится?

— Я позабочусь о ней! — вызвался я.

— Знаю я, как вы позаботитесь! И вообще — вы так и не объяснили мне, что вам здесь нужно? У вас что — своей жены нет? Насколько я осведомлен, на дальние планеты не посылают несемейных…

— Гражданин, — оборвал я его. — Я с пониманием отношусь к вашему горю и сочувствую вам, тем не менее должен заметить, что это не дает вам права вести себя неприлично. А вы продолжаете наносить обиды моему другу. Человек и так на грани самоубийства.

Верзила вскочил и уставился на меня обезумевшими от ужаса глазами наверное, он тоже обладал живым воображением.

— Но ведь так он убьет и мою жену!

— Понимаешь, Ивонн, — сказал я другу, — ты ведь наложишь руки не только на себя, но и лишишь жизни другого человека. А это уже убийство, а не самоубийство.

— Что же делать? — простонал мой друг едва слышно.

— Ждать! — бодрым голосом откликнулся я. — Будем ждать!

А что еще я мог ответить, ведь ничего другого нам не оставалось.

Чтобы как-то успокоить молодожена, пришлось вызвать мою супругу. Детину-то это укротило, зато жена моя встревожилась не на шутку. Она постоянно вертелась вокруг Ивана, ни на минуту не оставляя нас одних, хотя я догадывался, что ему хотелось поговорить со мной как мужчине с мужчиной. Я поинтересовался, как он себя чувствует, и Иван ответил: «Очень странно». И пояснил, что в голове его роятся какие-то чужие мысли, дурацкие воспоминания, по всему телу расползаются мурашки. Но он не стал уточнять, какие именно мысли и о чем воспоминания… Да и как он мог рассказывать об этом в присутствии двух женщин, тигрицами ходивших вокруг него.

Молодожену пришлось совершать челночные полеты между Титаном и Реей на планетолете, выполнявшем регулярные рейсы. Он разрывался между верхней и нижней половинами своей молодой супруги. Оставаться на Титане он не мог — ни в одном из отелей не было мест. Из полетов он возвращался к нам с неутешительными сообщениями: у юной супруги появились старушечьи усики, косматые бородавки и бог знает что еще…

А у Ивана стал вырисовываться бюст. Я было хотел взглянуть, но жена не позволила: «Ты что — никогда женской груди не видел?» Проклятая старуха до сих пор не объявилась. Похоже, она прекрасно чувствует себя с молодой нижней частью тела моего друга. Ее усиленно разыскивают, но ведь поиск приходится вести на всех девяти спутниках Сатурна… А старухе ничего не стоило вернуться на Землю или улететь на какую-нибудь другую планету.

Мы же вынуждены сидеть и ждать. Ни работой, ни семьей не можем заняться по-настоящему. Жена зорко следит, чтобы я не приближался к Ивану. Ивонн следит за всеми подряд. То ли за чужую половину трясется, то ли за Иванову, только не отходит от него ни на шаг. И когда Иван, кокетливо вертя задом, направляется в ванную или в туалет, мы начинаем спорить, кому его сопровождать — мужчине или женщине, а то вдруг он и правду выскочит на улицу без скафандра…

Полюбовался бы этот робот — доктор философии на нашу жизнь, а я бы спросил потом, не пропало ли у него желание философствовать?!

— Молодчина, — похвалил я своего нового помощника. — Я рад, что к твоей программе предусмотрено ироническое отношение к… К машине.

Этой похвалой я рассчитывал вызвать смех своей «секретарши-смуглянки», однако, по всей видимости, конструкторы лишили ее возможности реагировать таким образом. Просто совиные глаза окинули меня проницательно-мудрым и немного насмешливым взглядом. Впрочем, это мне только показалось: в цветовых индикаторах не может быть чувств, они всего лишь отражают световую волну определенной длины.

— Знаешь, у меня мелькнула мысль дать тебе возможность написать что-то вроде сочинения на свободную тему, как это называется в школе. Ну как, справишься?

В совиных глазах продолжает светиться насмешка — мол, будь спокоен, я справляюсь с любыми заданиями. Однако вступать в диалог компьютер попрежнему не выказывает ни малейшего желания.

Понятно: без ввода хотя бы минимального набора данных у меня ничего не выйдет. Об этом и в руководстве пользователя сказано. Придется хотя бы в общих чертах обрисовать сюжет, тему, характер героя.

На подставке, которую я обычно использую для того, чтобы собирать в стопку исписанные листы, я вдруг вижу свежую газету, открытую на спортивной странице. Чуть ли не половина ее занята фотографией лыжника, костюмом напоминающего представителя неземной цивилизации. Под фотографией надпись: «Симеон Пробков установил мировой рекорд на соревнованиях в честь открытия нового трамплина». Ниже дан снимок самого трамплина. Все еще настроенный на веселую волну, я предлагаю: — Почему бы нам не посвятить очередной рассказ Мони Пробкову? Как-никак прославленный лыжник, мировой рекорд вот установил… Только о чем будет этот рассказ? Вообще-то я хотел предложить тебе одну тему, не мой взгляд совершенно исчерпанную.

Для меня во всяком случае: я написал не меньше дюжины произведений, о встречах с инопланетянами. Похоже, в фантастике это самая расхожая тема, остающаяся проходной только потому, что людям очень хочется, чтобы эта встреча состоялась. Они убеждены, что только внеземная цивилизация способна поправить земные дела. Люди разуверились в господе боге, перестали надеяться на него и теперь с нетерпением ждут, когда, наконец, стоящая на более высокой ступени развития цивилизация соблаговолит спуститься с небес на летающих тарелках, которые просто ломятся от неземных благ. Разве мало мы слышали о людях, которые лично видели НЛО? Я верю, что они их видели, что здесь странного? Сколько людей видели господа в окружении ангелов и святых и даже беседовали с ним, когда религия была еще достаточно сильна? Вполне возможно, тот же психоз охватил и ныне живущих, поэтому заранее предупреждаю: никаких летающих тарелок я не потерплю!

К слову сказать, меня считают популярным фантастом, и с тех пор, как пресловутые летающие тарелки были замечены и в наших высях, народ стал названивать мне по телефону или останавливать на улицах, требуя объяснений. В силу дурацкой логике считается, что раз ты фантаст, то не можешь не быть специалистом по летающим тарелкам. И вот как-то раз меня на улице остановил знакомый.

— Расскажи, что знаешь о тарелках, ты должен быть в курсе этой чертовщины, — не здороваясь, накинулся он на меня. — Газеты дают опровержение за опровержением, но это, конечно, чтобы не сеять панику.

— Помилуй! — ответил я, — мне об этом известно не больше, чем тебе.

— Да будет тебе! — не поверил он. — Конечно, ты все знаешь. Скажи хоть, почему они не приземляются у нас. В Америке вон садились, в Австралии тоже, кучу раковых больных у них там вылечили, а у нас почему-то не хотят. Или это тайна?

— Наверное, — пошутил я осторожно, стараясь не задеть и без того оскорбленного в своих национальных чувствах знакомого, которого до этого считал довольно умным человеком. — Ты только представь себе, что началось бы, объяви они во всеуслышанье о своем приземлении с точным указанием места, даты и времени. Подумай, что произойдет…

Согласившись с таким объяснением, он сделал из него совершенно неожиданное умозаключение:

— Значит, ты с ними встречался? И словно в рот воды набрал?

И тут мне пришло в голову провести забавный эксперимент.

Понизив голос, я доверительно сказал ему:

— Знаешь, в последний раз я им сказал то же самое. «Послушайте, заявил я им, — наши граждане считают, что вы относитесь к ним с незаслуженным презрением. Ну нельзя же так, на нашей планете все народы равны». С этим они согласились, но рисковать отказались — уже натерпелись от встреч с разными дураками и невежами в других странах. Не желают тратить время на пустые разговоры. И потому настаивают, чтобы я подобрал для них человек десять. Эта группа получит возможность в письменном виде задать вопросы и вообще изложить свои взгляды. А уж тогда они решат, с кем из них встречаться. Но поскольку ты мой друг, — тут я вытащил блокнот и ручку, — уверен, ты не подведешь меня. Подумай до завтра, о чем ты их спросишь и что сообщишь. Кстати, напомни мне номер своего телефона.

Он сделал попытку заглянуть в блокнот.

— А кого ты уже записал?

— Да так, пару человек. Близких друзей, людей умных. Ты их знаешь, но я дал слово не называть имен. Надеюсь, ты понимаешь, что в таком деле приходится хранить тайну. Итак, если ты согласен…

Он поколебался, но честолюбие взяло верх.

— Ладно, записывай. Я позвоню тебе, сообщу вопросы.

— Нет, по телефону нельзя, — предупредил его я. — Можешь спутать номер или вдруг кто-то подслушает. Передашь мне вопросы в письменном виде.

Кивком простившись со мной, он с задумчивым видом зашагал по улице, обдумывая, наверное, важнейшие вопросы, которые нужно поставить перед представителями более развитой цивилизации.

Почти слово в слово я повторил этот разговор со следующим знакомым. А третий пришел в такой восторг, что мне пришлось даже осадить его, напомнив, что в конце концов результат будет зависеть от оценки его вопросов. Впрочем, восторгов его от этого ничуть не убавилось. Видимо, он был убежден, что в голове его рождаются только умные и оригинальные мысли. Четвертый же предпочел выждать, чем кончится дело с другими знакомыми, решив, что тарелки появляются над Болгарией не в последний раз.

Взволнованно принявшийся было выпытывать подробности, пятый знакомый вдруг заявил:

— Нет уж, извини! Нечего впутывать меня в эту историю! И без того на работе хватает неприятностей, а тут еще жена перехватила мои письма… Так что оставь меня в покое!

Были и другие, которые сразу же отказались или сослались на то, что, дескать, надо подумать, но все же к вечеру у меня в блокноте уже было записано десять имен с адресами. А наутро мой телефон просто ошалел.

Первый звонивший завелся без предисловий:

— Ты что — нарочно все это придумал? Я из-за тебя всю ночь не спал! Ты что же-и впрямь считаешь, что в двух-трех вопросах можно сформулировать важнейшие проблемы, стоящие перед человечеством? Ведь я не о себе забочусь, я о всех людях забочусь? Я не из тех наших знакомых, что наверняка смотрят на них как на золотых рыбок, надеясь заполучить дворцы и машины. Вычеркни меня из списка! И так чуть не спятил за ночь! Летающие тарелки! Черт знает что!

И швырнул трубку.

Другие говорили более спокойно, но у каждого вдруг нашлись серьезные причины для отказа. Тот, восторженный мой знакомый, в спешном порядке отбывал в командировку, поэтому просил отложить встречу. Еще одному вздумалось посоветоваться с женой, хотя я предупреждал его держать язык за зубами; жена закатила ему скандал, обозвала болваном, которым каждый вертит как ему вздумается, пригрозила запереть на неделю в чулане, если он немедленно не выпишется из списка. Не помню уже, кто чуть ли не рыдал в трубку: не могу, друг, не обессудь, не гожусь я для таких дел, все-таки это связано с большими волнениями, а я, не знаю, известно ли тебе, в прошлом году перенес предынфарктное состояние.

Не составил исключения и человек, которого я очень любил и ценил. Многословно извиняясь, будто допустил ошибку или непростительную бестактность, он сообщил мне, что все пришедшие ему в голову вопросы были настолько банальны, что их, несомненно, уже задали другие люди, поэтому ему ничего не остается, как ждать следующей встречи, если таковой суждено состояться. Разумнее посмотреть, о чем спросят другие. Пока же он просит вычеркнуть его из списка… И в конце разговора добавил чуть ли не с угрозой: «И помни: ты обещал никому не говорить ни слова!» Десятью разными и в чем-то одинаковыми способами каждый сумел отказаться от встречи. Причем все до одного жаловались на бессонную ночь. В душе я посмеивался: мне все же удалось заставить десятерых людей целую ночь размышлять над серьезными проблемами. Однако смех этот был с оттенком грусти: ведь я считал их умными, серьезными людьми, а они не смогли задать ни одного стоящего вопроса.

Потом, конечно, я им это простил. После того как спросил себя: «Ну а если б тебе предстояла подобная встреча? О чем бы ты стал спрашивать? Или же, не дай бог, тебе и в самом деле поручили бы отобрать для такой встречи с десяток умных, крайне озабоченных проблемами человечества людей — кого бы ты привел на нее?..» Что, дорогуша, тебе не смешно? Вот и мне больше не смешно после того эксперимента. Так что, милый компьютер, давай на сей раз обойдемся без летающих тарелок. Бери-ка ты вот этого Мони Пробкова, этого красавца, да и отправь его с трамплина прямо в другую цивилизацию. В любую по твоему выбору. Даром, что ли, нас мучили в школе сочинениями на свободную тему, заставляя описывать каникулы, красоты природы и тому подобное. Приступай, посмотрим, что тебе удастся сотворить с нашим прославленным чемпионом!..

ПРЕДЫСТОРИЯ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ

Это случилось в день открытия нового трамплина на самом роскошном в нашей стране горнолыжном курорте. Событие это наряду с прекрасной погодой привело сюда тысячи местных жителей и иностранных туристов. Одетые в модные лыжные костюмы ярких расцветок, зрители пестроцветной оградой стояли по обеим сторонам девственно-белой трассы спуска. Динамики оглашали окрестности бодрыми песнями о покорении горных вершин, кинооператоры и телевизионщики суетились с камерами, стараясь не упустить ни одной детали, представляющей малейший интерес для любителей зимних видов спорта.

Новый трамплин дерзко высился над склоном — настоящий трамплин в небеса. Казалось, с него можно стартовать прямо в космос. Председатель спорткомитета перерезал ленточку. Он высоко, так, чтобы все видели, поднял ножницы, но стартовая площадка находилась от зрителей слишком далеко, так что сам председатель казался им не больше того инструмента, которым он пользовался. Утроенный эхом, голос его в хрипящих динамиках резанул по барабанным перепонкам. Председатель пожелал участникам новых рекордов на этом суперсовременном трамплине и объявил, что по установленной традиции честь открытия соревнований предоставляется прославленному болгарскому чемпиону Симеону Пробкову.

Затянутый в блестящий красный эластик, с небесно-голубым шлемом на голове и элегантными очками, почти наполовину закрывавшими лицо, чемпион казался представителем если и не более развитой, то во всяком случае более жизнерадостной цивилизации. Репортеры рвались взять у прославленного спортсмена предстартовое интервью, и мы с тренером не сумели отбиться от них, предоставив это Пробке — так его называли в команде, уж он-то умел разговаривать с журналистами. На избитый вопрос о том, какие чувства испытывает он перед первым прыжком с нового трамплина, Пробка ответил:

— Прыжок будет демонстрационным, а не зачетным. Тем не менее я надеюсь установить новый рекорд, поэтому попрошу не лезть ко мне с дурацкими вопросами. О чувствах можете накатать что-нибудь сами.

И бесцеремонно растолкав их, он поднялся на стар говую площадку, поскольку пестрая публика, собравшаяся внизу и на окрестных холмах, уже принялась неистово скандировать: Мо-ни! Мо-ни! А также: Пробка! Проб-ка!.. Эхо, однако, словно в насмешку превращало эти выкрики в какое-то утиное кряканье: крякря-кря!

Чемпион поднятием рук приветствовал публику, встал в стойку, оттолкнулся и, набирая скорость, понесся по необычайной крутизны наклону, медленно вытягиваясь вперед и плотно прижимая руки к туловищу. В конце обрывающейся дуги трамплина он почти всем телом припал к лыжам и красной ракетой взмыл в голубое зимнее небо.

Казалось, сами горы притихли от восторга, и только стоявший рядом со мною тренер с досадой сказал:

— Был глуп, как пробка, таким и остался! Пижон! Ведь предупреждал же его — рекорды устанавливают спортсмены, а не циркачи!

Много лет проработав врачом команды, я хоть и не специалист в этом деле, научился интуитивно чувствовать, удастся прыжок или нет. И хотя Пробка подпрыгнул слишком высоко, мне казалось, что он сумеет удержать нужную параболу и установить новый рекорд. И только я собрался возразить, что, мол, ты неправ, Мони в прекрасной форме, как вдруг.

Как вдруг чемпион наш исчез. Да-да, просто исчез.

Как пишут в книгах, словно растворился в небесной синеве. Достигнув высшей точки параболы, он угас в небе, как праздничная ракета, выполнившая свое предназначение.

В первый момент я решил, что это оптический обман, ибо защитные очки не спасали от рези в глазах — так искрился под солнцем снег, но потом заметил, что тренер тоже бешено завращал биноклем, в который наблюдал за прыжком:

— Что такое? Куда он подевался? Где он?

Ответом ему был глубокий вздох изумления, долетевший из пестрой бездны у нас под ногами. На дне ее тысячи очкастых лиц и сотни окуляров точно также обшаривали небо.

Потом наступила паника. Работники горноспасательной службы пытались восстановить порядок и срочно формировали поисковые группы. До наступления темноты с помощью публики удалось перерыть все сугробы и прочесать весь лес в радиусе нескольких километров, однако от Мони Пробкова не было и следа.

А когда нам принесли снятую кинохроникерами пленку, мы поняли, что все наши поиски вряд ли увенчаются успехом. Лента зафиксировала то же, что видели и мы: Симеон Пробков в присущем только ему стиле взмывает с трамплина в небо, а затем внезапно непостижимым образом — без каких-либо признаков потери равновесия, падения, изменения положения тела в полете — исчезает.

Поскольку телевидение вело прямую трансляцию с церемонии открытия трамплина, загадочное исчезновение знаменитого лыжника ужаснуло всю страну.

Слухи об этом грозили захлестнуть весь мир, так как Симеон Пробков помимо всего прочего был еще и олимпийским чемпионом. Лучшие умы бились над разгадкой таинственного исчезновения Мони. Дабы предотвратить распространение мистических настроений, была выдвинута версия, согласно которой чемпион мира был взят на борт летающей тарелки. Смешно же было идти на поводу у церковников, которые, как и встарь, утешали народ тем, что господь рано прибирает к себе своих любимцев. А уж мы и подавно не верили, что Пробка мог ходить у бога в любимцах, равно как не представляли себе, чтобы господь оказался горячим поклонником зимних видов спорта. Оставалось только ждать. И мир погрузился в невыносимо тоскливое ожидание.

Через неделю его нашли — красный комочек среди все той же девственной белизны спуска под самым трамплином, по которому больше никто так и не рискнул спуститься. Без лыж и шлема, разбросанных вокруг, он сидел согнувшись в три погибели, как человек, застигнутый внезапным прободением язвы. Взгляд Мони блуждал, язык заплетался, мысли путались. Такие симптомы наблюдаются при тяжелом алкогольном отравлении. Одним словом, он был не в состоянии объяснить, ни где был, ни что с ним приключилось. А может, просто был не готов к подобным объяснениям.

Наверное, я почувствовал это и решительно воспротивился идее немедленно отправить его в клинику на исследования. Вместо этого я поместил Мони в наш спортивный диспансер, в отдельную палату, взяв все заботы о нем на себя. Замечу, что Симеон Пробков доверял мне, ибо я залечивал его травмы еще тогда, когда он выступал за юниоров.

Разумеется, я тщательно обследовал его с помощью всей наличной медицинской аппаратуры. И обнаружил полное отсутствие каких-либо повреждений — как наружных, так и внутренних. Он находился в великолепной спортивной форме, разумеется, если исключить тяжелую психическую депрессию. Мне стало ясно, что ни расспросы, ни лекарства, ни гипноз не помогут мне установить истину и что единственная надежда — прибегнуть к древнейшему способу, т. е. напоить его как следует. Зная, что в современном мире вино давно перестало служить прибежищем истины, мне при шлось использовать для этого водку и виски. Таким об разом мне удалось докопаться до сути того, что с ним приключилось и что он поведал мне, щедро сдабривая свой рассказ клятвами и проклятиями в свой собственный адрес.

Надеюсь, читатели простят меня за ироничный тон повествования. Как врач-травматолог и специалист в области спортивной психологии я сознаю, что нарушаю профессиональную этику, излагая здесь со слов Мони столь неправдоподобную версию. Да, именно версию, потому что она ничем не отличается от версий о вмешательстве летающих тарелок или господа страстного болельщика спортивных соревнований.

По словам Мони, события развивались следующим образом.

Он парил в воздухе, заботясь только о том, чтобы побольше выжать из этого прыжка: смутное чувство подсказывало ему что до рекорда не дотянуть, и вдруг всем телом ощутил какую-то необычную легкость. Странную, пугающую. Как будто он вовсе лишился тела, а в воздухе парит его одинокая душа. Сопротивления воздуха совершенно не чувствовалось.

Привыкший во время прыжка контролировать каждый мускул, он не стал суетиться, решив прежде всего разобраться в происходившем, но, глянув вниз, не на шутку перепугался.

— Ты меня знаешь, доктор, я не робкого десятка, — говорил Пробка. Нет, я не трус, но ты только представь — ничего! Ни спуска, ни трамплина, ни людей! Снега — и того не увидел! И леса нет, и гор нет- ничего нет! Ты можешь себе представить такое?

Действительно, такое представить нелегко, если исключить, что человек не ослеп или внезапно не получил паралич зрительного нерва.

— Как в тумане. Как в белом, но непрозрачном тумане, хотя я не видел и не чувствовал никакого тумана. При этом я отчетливо осознавал, что куда-то лечу, только не знал, вверх ли, вниз ли? Одним словом — наперекор всем законам, как в состоянии полной невесомости. «Тебе это приснилось, Мони. уговаривал я себя. — Ты бредишь, такого не может быть». Помнишь, доктор, я говорил тебе, что мне раньше часто снились такие сны. Вроде я лечу, и всё вверх, вверх, а подо мной пустота. Просыпался в насквозь мокрой пижаме будто не летал, а плавал.

— Да, и я тебе объяснял, — напомнил я ему в ответ, — что в подобных снах ничего страшного нет, они даже полезны. Во время этих снов ты избавлялся от страха, который мог помешать тебе во время соревнований.

— Эх, если бы случившееся было сном… — вздохнул Мони и глотнул виски с такой судорожностью, что кубики льда звякнули о его зубы.

Полет его проходил как будто в каком-то тоннеле с разреженным воздухом и пониженной гравитацией, и душу Мони не покидало чувство, что теперь всю жизнь ему суждено будет ставить все новые и новые рекорды, о которых, однако, не узнает ни одна живая душа. Был момент, когда он решил, что, находясь в полуобморочном состоянии, упал в глубокий сугроб, и потому ничего не видит, и только рассудок его с трудом, но трезво продолжает оценивать происходящее. Потом так же внезапно к нему вернулось зрение, и он увидел, что стремительно падает на какую-то бетонную площадку серо-зеленого цвета, вокруг которой толпятся люди в пестрых одеяниях. Падает прямо в середину этой площадки, не в силах замедлить падение движением рук и ног или хотя бы отклониться в сторону. Тело было парализовано, но не страхом, а какой-то внешней силой — невидимой, но осязаемой. Он понимал: еще секунда — и его расплющит о бетон, но люди, окружившие площадку, вели себя так, будто и пришли затем, чтобы полюбоваться на это. Никто не бежал с полотнищем, не было никакой паники, криков, сочувственно заломленных рук, то есть ничто не напоминало нормального поведения нормальных же людей.

— И тут, доктор, произошло настоящее чудо. Нет, ты только представь! Вместо того, чтобы шмякнуться на эту площадку, я опустился на нее так же мягко, как если бы спрыгнул с полуметровой, а не по меньшей мере со стометровой высоты.

Слушая его, я запрещал себе представлять что бы то ни было. Только припоминал для себя кое-какие вещи из учебника по психопатологии.

Долгое время ему пришлось недоуменно стоять столбом в окружении странных зрителей. Они молча таращились на него, не приближаясь. Очухавшись, Мони тоже принялся разглядывать непонятную толпу.

Нельзя сказать, чтобы люди в ней были какие-то очень уж необыкновенные, но все же он никак не мог взять в толк, откуда они здесь взялись и каким образом ему удалось, стартовав на зимнем курорте, перенестись куда-то к черту на кулички, где лето было в полном разгаре. Потому что на людях были тонкие летние одежды, да и его тело под свитером зарегистрировало перемену климата. Красивые лица зрителей показались ему несколько однообразными. Мужчины были покрупнее его, все как на подбор, рослые с атлетическими фигурами. В толпе были и женщины, красивые до умопомрачения, но во всем остальном ничем не отличающиеся от своих земных сестер, разве что своей одинаковостью. Как будто все они были из одной труппы варьете.

— Вероятно, мне так показалось, потому что они принадлежали к другой расе, — прокомментировал в этом месте свой рассказ Мони. — Ведь китайцы тоже кажутся нам на одно лицо.

Разумеется, ему и в голову не могло прийти, что он попал в другой мир. В глазах людей не было враждебности, одно только любопытство, и Мони, стараясь демонстрировать спокойное дружелюбие, медленно снял шлем, потом очки, а затем расстегнул молнию на груди, ибо давно обливался потом. Не зная, что делать и думать дальше, он слегка кивнул в знак приветствия, добрый день, мол.

Только тогда вся эта странная публика зашевелилась. На лицах расцвели улыбки, приветственно закачались в воздухе руки, и все же только трое мужчин и одна женщина осмелились подойти к нему. Остальные либо боялись, либо подчинялись чьему-то приказу, и просто ждали, что будет дальше, но в ожидании этом уже чувствовалась радость.

А вот Мони все еще не знал, радоваться ему или печалиться. Подошедшие вели себя так, словно впервые в жизни видели человека. Сняв перчатку, он протянул им руку, но жест этот возымел действие необычное: все трое натянули на руки перчатки и закрыли лица узкими оранжевыми масками. «Похоже, подумал Мони, — боятся микробов». Едва слышно они произнесли что-то на каком-то совершенно неизвестном языке, понять который Мони был не в состоянии еще и потому, что не мог видеть движения губ.

— Они там не говорят, а поют. Можешь себе представить такое, доктор?

Я упорно запрещал представлять себе нечто подобное. По простой причине — я не верил ни одному его слову.

В ответ Пробка тоже сказал им что-то, что именно, он не помнил, но надо думать, что-то в его пробочном стиле. Потом он стал пожимать плечами и гримасничать, пытаясь объяснить, что не понимает, во-первых, что от него хотят, а во-вторых, как он вообще попал к ним. Мужчины осторожно ощупали его костюм. Он не сопротивлялся: пусть убедятся, что он безоружный.

Один из них протянул руку к шлему и, когда Мони подал его, стал заглядывать внутрь, словно хотел убедиться, что там никто не прячется. Тем временем женщина, склонившись над его лыжами, что-то тихо мурлыкала себе под нос. «У нее был сказочно нежный голосок, доктор, — пояснил Мони и добавил: Ты даже представить не можешь, какое фантастическое зрелище я увидел в вырезе ее одеяния!» Видимо, он полагал, что я могу вообразить себе все что угодно, но представить себе, что за картинку он там увидел, — это уже за пределами моего воображения.

Потом женщина с фантастичным содержанием выреза взяла его под локоток, предлагая последовать за собой. Мони пришлось скинуть лыжи, и это окончательно добило странную делегацию встречающих, которые, по всей видимости, были убеждены, что он так и ходит с ними. Один из встречавших мужчин, красноречивым жестом испросив разрешения, поднял лыжи и понес с осторожностью, с какой носят одуванчики, чтобы ветер не растрепал их пушистые головки. Наверное, он принял их за неизвестные дорогостоящие и хрупкие приборы. Другой с такой же осторожностью нес его шлем, а дама, нежно поддерживавшая его под локоток, не сводила глаз с лыжных ботинок Мони, в которых он спокойно вышагивал по пружинившему и скорее всего сделанному из пластмассы настилу площадки.

— Да и как было не заглядеться на них, доктор. Ты ж знаешь эти ботинки, я привез их с последних соревнований в Швейцарии! Они-то были обуты в какие-то затрапезные сандалии!

Его ввели в подземелье и по роскошному коридору, отделанному светлым мрамором или чем-то в этом роде, провели в зал, битком набитый замысловатой аппаратурой. Жестом предложили сесть в мякое белое кресло. Со всех сторон он ловил на себе дружелюбно-любопытные и в то же время как бы извиняющиеся взгляды. Вообще все вели себя страшно дружелюбно, особенно дама. Она-то и подняла над его головой огромный шлем — такие надевают водолазам и завинчивают на уровне плеч. Мони слегка струхнул, но, стараясь выглядеть в глазах очаровательно улыбавшейся красотки настоящим мужчиной, покорно позволил нахлобучить его себе на голову.

Мужчины и единственная дама уселись напротив в такие же кресла и спрятали абсолютно одинаковые улыбки под такими же шлемами.

— Ну, теперь держись, Мони, подумал я, доктор.

Сейчас надо мной будут производить опыты. Но потом понял, что дело здесь не в опытах. Не то, чтобы понял, конечно, ибо понять что-либо я был тогда не в состоянии. Просто почувствовал, что опасности нет. Шлем при желании я мог снять запросто — ни завязан, ни застегнут он не был, просто плотно лежал на плечах.

Тут-то я смекнул, что они просто хотят пообщаться со мной таким образом, что это у них аппарат такой, и мысленно стал подгонять их: мол, чего там, валяйте.

Давайте познакомимся, представимся, кто мы такие, откуда мы… Я вот, например, чемпион по прыжкам с трамплина. Причем олимпийский. Мони Пробкин. Может, слышали или читали в газетах? На прошлой Олимпиаде, между прочим, прыгнул на… Вот так мысленно, доктор, подбадриваю я, значит, себя…. Ну, тебе это объяснять не надо. Вот тогда-то они мне и выдали! Я сейчас тебе перескажу все это, а ты мне должен объяснить, ты ведь лучше меня разбираешься в этих вещах…

Итак, Мони вдруг осознал, что его о чем-то расспрашивают, задают какие-то вопросы, причем вроде бы даже не задают, а они сами возникают в его голове.

Так бывает, когда человек размышляет о чем-то или колеблется в выборе и начинает задавать себе разные вопросы. И все бы ничего, да только вопросы были какими-то дурацкими: невозможно было представить, что он, Мони Пробкин, стал бы задавать себе такие.

Вот, например, такой: что это за штука, на которой он прибыл к ним и на каком принципе она работает. И это о лыжах!

Ну разве не абсурдно, чтобы чемпион по прыжкам с трамплина стал задаваться вопросом о том, каков принцип движения лыж? Он так и сказал себе: слушай, Пробка, кончай валять дурака! Что это тебе вздумалось в такой момент рассуждать об этом, словно ты никогда не слышал о скольжении, трении, видах смазки, законах аэродинамики…

Мони старательно стал гнать из головы всякие там формулы и графики, которые когда-то видел в учебных помещениях тренировочного лагеря, одновременно наблюдая за происходившим. Но ничего не происходило. Все четверо неподвижно сидели напротив. Зато в голове его возникли вопросы один хлеще другого.

И среди них один совсем уж идиотский: каково устройство и принцип действия той самой штуки, что у него на ногах? С трудом до него дошло, что речь шла о ботинках. И еще один: что такое чемпион?

Тут Мони Пробкин смешался окончательно. Не зная, что и думать о присутствующих, он, надеясь, что в своих шлемах они его все равно не услышат, громко сказал вслух:

— Эй, если вы и дальше собираетесь морочить мне голову всякой ерундой, давайте лучше поговорим о прошлогоднем снеге. Или вы разыгрываете меня? Я чемпион, и этим все сказано! Это значит-самый сильный, самый умный, самый смелый. Тот, кто прыгает выше всех и приземляется дальше всех… Вот что такое чемпион! Хотите убедиться — исследуйте меня, пожалуйста, я к вашим услугам, но только сначала объясните, кто вы такие и по какому праву этим занимаетесь? И вообще — где я нахожусь?

Похоже, они все-таки услышали его и поняли, что он согласен на исследования, потому что красотка немедленно поднялась, осторожно сняла с него шлем и, взяв под руку, повела в угол, где стояла кровать — такая же мягкая и белая, как кресла. Повела так нежно, как водят только к брачному ложу. Причем Мони обратил внимание, что ручка в тонкой перчатке слегка подрагивала. А ее фантастическая грудь так колыхалась над ним, когда она укладывала его, ласково погладив по лбу, что он тоже завибрировал, правда, от других чувств, но она вовремя отскочила, спустив с потолка огромный колпак, закрывший, как крышкой гроба, все его тело, и Мони остался под ним в кромешной тьме.

От этого эксперимента у Мони не сохранилось никаких воспоминаний: либо он сразу же заснул, либо его чем-то усыпили. Не знал он и сколько времени находился в этом состоянии, но пробудился с таким чувством, будто проспал несколько дней кряду. Впрочем, если допустить, что так оно и было на самом деле, то его отсутствие указывало на то, что эксперимент продолжался чуть ли не всю неделю. Значит, исследовали они его тщательно и подробно. И скорее всего именно тогда внедрили в его сознание всю эту историю, иначе чем объяснить, что его мозг оказался способен родить такое сочинение?

А история эта, замечу я как врач и человек, по всем меркам невероятная. Зная Мони с момента его прихода в юношескую команду, у меня есть все основания утверждать, что он не прочел ни одного научно-фантастического романа, ибо круг его чтения был ограничен спортивными журналами. О его интеллигентности не стоит и говорить, а воображение его развито не лучше, чем у осла.

Ну так вот — по мнению Мони, встреченные им люди являлись представителями параллельно существующей человеческой цивилизации. Они жили на той же планете, что и мы, но в параллельном времени и параллельном пространстве. Снова процитирую Мони: — Ты, доктор, что-нибудь слышал о симметричности Вселенной? Не о той симметричности, с которой каждый из нас знаком, а о симметричности внутреннего устройства Вселенной? Ладно, допустим, ты слышал, но ведь я-то не слышал, никогда ничего об этом не знал да и теперь не знаю! Нет, тут дело не в антимирах с антиматерией, про это даже дети знают! Просто эти люди живут в обратной плоскости нашего пространства и в обратном времени, одним словом, в каком-то другом измерении. Ты можешь себе это представить?

Ну нет, пусть это представит себе кто-нибудь другой!

По словам Мони, выходило, что ученые из этого параллельного мира уже давно искали способ связать оба мира особым тоннелем, надеялись, что и мы ведем работы в этом направлении, поскольку теоретически они сумели доказать, что мы существуем, а согласно их гипотезе о всеобщей симметрии, мы должны были находиться примерно на том же уровне развития. Наконец им удалось осуществить проект прокладки такого тоннеля или шлюза к нашему миру, хотя направление его в пространстве было выбрано случайно. В тот же день они должны были выслать на связь с человечеством троих своих представителей. Каковы же были их изумление и радость, когда через их шлюз, опередив их собственный визит, прибыл человек из параллельного мира…

Да, изумление их при виде влетающего лыжами вперед Мони Пробкина представить нетрудно, но что касается их радости, то тут я не больно уверен.

— Похоже, доктор, ты все еще не веришь мне, — возмутился моей шуткой чемпион, и нетрезвые глаза его затуманились слезами. — Тогда скажи мне: откуда в моей голове взялась вся эта история?

Успокаивая его, я мягко сказал:

— Да верю я, верю, Пробка. Да и что мне еще остается…

Что заставило меня усомниться в искренности их радости? Да то, что они якобы внушили ему во время сна под колпаком. Они заверили его, что безмерно счастливы, что к ним случайно попал именно тот, кого здесь называли «чемпионом», то есть самый умный, самый достойный человек параллельного мира. Однако после того, как они с помощью аппаратуры изучили содержимое его мозга, им было нетрудно прийти к выводу, что на нашей общей планете, как и во Вселенной вообще, симметрия не такая уж полная и что развитие наше осуществлялось не слишком равномерно и однонаправленно. Поэтому, вернув нашего посланца обратно, они во избежание неприятностей сразу же наглухо задраили свой шлюз. И теперь подождут, когда мы пробьем тоннель в их мир. Пока же нам достаточно знать то, что они существуют и готовы принять нас с распростертыми объятиями…

И если дело обстоит именно так, нужно признать, что наши параллельные собратья по разуму — существа очень деликатные и любезные. Особенно если учитывать, что Пробка многое опустил в своем рассказе о том, какие вопросы ему задавали и что он на них отвечал… Ведь не могли же и в самом деле их заинтересовать одни только его лыжи и ботинки. Знаю я нашего чемпиона!

Эта мысль не оставляла меня даже тогда, когда Пробка живописал, как его привели на площадку, как показали, куда ставить лыжи, как он снова летел в невесомости и как приземлился в сугроб под трамплином, чувствительно ударившись задницей. Под конец он спросил:

— Ну и что ты обо всем этом думаешь, доктор?

Не удержавшись, я съязвил:

— Что они заработали себе кучу неприятностей.

— Каких неприятностей? — насторожился он.

— Да со шлюзом, — поспешил я загладить неделикатный выпад, недопустимый по отношению к пациенту.

— Самое главное, что ты вернулся живым и здоровым.

— Значит, ты тоже считаешь, что я во всем виноват, что я…

Мони внезапно замкнулся в себе.

К такому обороту я не был готов и потому поинтересовался, кто еще так считает. Я боялся, что своей историей он успел поделиться еще с кем-то.

— Я так считаю! — мужественно признался он, и мне стало понятно, что это и есть подлинная причина его заболевания и что помочь ему я не могу.

Вдруг Мони встрепенулся.

— Слушай, доктор, а может, нужно сообщить об этом? Ну там, в правительство, или в ООН?

Не зная, что делать, я попытался отшутиться:

— Это уж тебе решать, Пробка. Я ведь всего-навсего спортивный врач, а не чемпион.

Он подавленно вздохнул: — Вряд ли мне поверят…

— Вряд ли, — согласился я. — Разве такому можно поверить?

— Но ведь они ждут нас, доктор! Как же быть?

Я постарался утешить его.

— Ничего, ждать им не так уж и долго. А тебя надо вылечить как можно скорее, сейчас я дам тебе направление к другим врачам, они тебя подлечат. Нельзя же всю жизнь терзаться чувством вины перед человечеством. Да еще не перед одним, а целыми двумя человечествами. Это не по силам паже чемпиону…

Позднее, конечно, я понял, что не так уж и плохо верить, что кто-то нас ждет, чтобы поторопиться проложить дорогу к другому, может быть, и в самом деле более разумному миру. Раз одному человеку приятно сознавать, что его ждут, это должно быть приятно и всему человечеству.

Эта мысль и заставила меня записать рассказ Симеона Пробкина в качестве предисловия к анамнезу, с которым я направил его в психиатрическую лечебницу. Все ясно, дорогой: ты хромаешь не только в современной тематике, но и слабо справляешься с сочинениями на вольную тему. А говорят, в наш век человек шагу ступить не может без компьютеров, как недавно без электричества. Однако оказывается, что и компьютерам без нас не обойтись. Конечно, я понимаю: тебе хотелось сочинить нечто забавное, но рассказ твой вызывает не смех, а сочувственную улыбку.

Во-первых, вышучивать спортсменов — трюк довольно дешевый. Что из того, что мы с тобой такие всесторонне развитые и культурные? А вот прыгнуть с трамплина — небось, слабо? А во-вторых, идея твоего сочинения оскорбительна для человечества, а я, между прочим, патриот. И кроме того, она ничем не мотивирована. Высокоразвитая цивилизация, уважающая гуманистические ценности, не стала бы отказываться от контакта с человечеством на том лишь основании, что столкнулась с его случайным представителем, который ей не понравился. Она не может не знать того, что знает у нас каждый школьник: изолированный эксперимент еще ничего не доказывает. Что ж, придется дать тебе возможность реабилитировать себя. На сей раз пусть эта же или подобная ей цивилизация пожалует к нам.

— Идея, тема, сюжет, — покорно и даже как-то виновато откликается мягкий бархатистый альт.

И тут же в моем воображении опять возникает нежная, загорелая шейка, только теперь с небольшой родинкой сбоку. Черт побери, да разве какая цивилизация гуманоидов отказалась бы от контакта с обладательницей такой шейки?

— Ну уж нет, — добродушно подтруниваю я. — Изволъ-ка переписать свое сочинение на вольную тему — и чтоб без прежних завиральных идей. Да и не лишне тебе позаботиться о наукообразности, ты ведь вроде научную фантастику сочиняешь! Хватит с тебя и одного сюжета. На днях я где-то читал, что крифталлы обладают способностью памяти. Мне не удалось разобраться до конца, в чем именно проявляется эта способность, может, все дело в запоминании структуры кристаллической решетки, но и этого достаточно, чтобы пролить свет на одну историю, на которую раньше я смотрел с насмешкой, с какой отношусь к любому суеверию. Соседка поделилась со мной новостью: она побывала у известной гадалки, способной докопаться до всей подноготной человека.

Для этого нужно только на ночь положить под подушку кусочек сахара, а на другой день принести его ей. Соседка поинтересовалась, чем я, человек более образованный, могу объяснить этот феномен. Вот тогда-то я и вспомнил о памяти кристаллов: сахар-то ведь из них и состоит! А что если наделенная даром сверхчувствительности гадалка умела считывать информацию, запечатленную в памяти этих кристаллов?

Гипотеза такая не лишена, на мой взгляд, оснований, и если не для науки, то для научной фантастики она довольно убедительна. Бери-ка ты этот персонаж — гадалку и столкни ее с внеземной цивилизацией с помощью кусочка сахара. И учти: от того, что у тебя получится, будет зависеть многое! пригрозил я в конце.

КУСОЧЕК САХАРА

Женщины толпились в гостиной, как в приемной у гинеколога. С той лишь разницей, что ни одна из них не делилась с соседкой о том, что ее сюда привело. Все собрались здесь по одной причине, но старательно умалчивали о ней, если только поводом не являлась неизлечимая болезнь близкого родственника. Нигде при таком скоплении женщин не повисало такого напряженного молчания, точно каждая из них готовилась выслушать приговор, обжалованию не подлежащий.

Они с испугом поглядывали даже на мужа гадалки — суетливого субъекта, который через каждые пять минут появлялся в гостиной, превращенной в приемную, и озирался по сторонам с виновато-беспомощным видом человека, забывшего, с каким поручением его сюда прислали. Через каждые полчаса из кабинета гадалки выходила побледневшая, ничего не видевшая вокруг посетительница, уже знавшая вынесенный ей приговор. На обращенные к ней взгляды с немым вопросом каждая такая посетительница дрожащим голосом отвечала: «Угадала. Все как есть угадала…» И торопливо покидала приемную. Все отвечали совершенно одинаково, словно боясь уронить авторитет гадалки или разрушить волшебные чары. Напряженная обстановка от этого только усиливалась.

По-видимому, именно это заставляло самую молодую из присутствовавших, совсем еще девчонку, сдерживать свое нетерпение. Наконец она не выдержала.

— Извините, можно мне пройти без очереди? Мне только спросить…

Атмосфера всеобщей напряженности моментально сменилась атмосферой всеобщей ненависти. Ведь сюда все пришли с вопросами.

— Я… Потом я дождусь своей очереди. А сейчас мне только спросить…

Было видно, что ей стоит огромных усилий признаться в чем-то, во что она сама отказывалась верить.

— Понимаете, мне кажется, я потеряла свой кусочек сахара. Хорошо помню, что взяла с собой, а теперь вот не могу найти…

— Ничего не выйдет, — сказала деревенского вида женщина, судя по всему, поднаторевшая в тайнах ясновидения. — Без сахара, на котором спала, и без платочка ничего не выйдет.

— Платочек у меня с собой, — пробормотала девушка, — а вот сахар… Я ведь аж из Софии приехала…

Атмосфера ненависти наполовину разрядилась, преобразовавшись в досаду у той половины женщин, которые, хоть и пришли раньше, готовы были милостиво пропустить девушку без очереди, и в великодушную радость другой половины: тех, кто стоял за девушкой и надеялся, что таким образом ждать придется меньше.

— Пусть спросит, чтобы не ждать напрасно, — раздался голос кого-то из обнадеженных.

Гадалка, расплывшаяся особа лет шестидесяти, восседала на канапе, и весь вид ее говорил, что гаданиями она сыта по горло. В удушливом полумраке, стоявшем в комнате, были повинны плотные портьеры, скрывавшие окна. Разило клопами. В складках крупного, бесформенного лица прятались глаза. Ходили слухи, что гадалка слепая или почти слепая, но поговаривали также, будто она только притворяется слепой, а на самом деле ее зрению позавидует каждый. Впрочем, от этих слухов толпа в ее приемной не уменьшалась.

— Присаживайся, — проскрипела гадалка охрипшим от предсказаний голосом.

Девушка продолжала стоять.

— Госпожа гадалка, я хочу спросить вас… Дело в том, что я потеряла приготовленный кусочек сахара. Можно ли…

Гадалка уставилась на нее невидящим взглядом и долго молчала, прежде чем отрезать: — Нельзя!

— Но ведь мой платочек при мне… Да и: сон свой я помню…

Казалось, она вот-вот разрыдается.

— Сказано тебе — нельзя! — грубо оборвала ее гадалка, безуспешно стараясь сменить позу. — Сахар нужен, на нем ведь всё и записано. Так что приходи в другой раз.

Видя, что гадалку не уломать, девушка все же нашла мужество усомниться в справедливости ее слов.

— Хорошо, госпожа гадалка. Но ведь в другой раз мне приснится совсем другой сон. Как же быть?

Гадалка не собиралась посвящать ее в тайны профессии.

— Дура ты, да разве я по снам гадаю? Ладно, ступай себе! Надоели мне такие, как ты. Люди ко мне со всех концов Болгарии едут со своими бедами — у кого больной в доме, у кого муж сбежал, а такие, как ты, только голову морочат разной ерундой: да выйду ль я замуж, да не выйду ль я замуж… Успокойся, в девках не засидишься! Ступай, можешь больше не приходить!

Не подозревая о том, что, выставляя клиентов, гадалка только больше набивала себе цену, девушка в слезах выскочила в приемную. Женщины тотчас сгрудились возле ее, стали расспрашивать: что случилось, что ей сказали?

— Она прогиа-а-ла м-меня. Ска-а-зала, что я пришла с ерундой. А я…

Чья-то сердобольная рука уже гладила ее по головке.

Стоявшая в стороне женщина сказала в пространство:

— Так оно же по тебе видно, что ни о чем серьезном тебе нет нужды спрашивать…

Тут уж все собравшиеся в приемной женщины почувствовали безграничную веру в гадалку: раз она и без куска сахара может узнать, кто с чем пожаловал, то…

Чуть позже, когда девушка ушла, какой-то мужчина, не бывший свидетелем этого случая и узнавший о нем со слов женщин, безуспешно пытался развить перед ними свою собственную теорию.

Упитанный и хорошо одетый, умело выстраивавший свои рассуждения, мужчина этот походил на интеллигента или снабженца и уж, конечно, вовсе не напоминал провинциала. Он принялся втолковывать женщинам:

— Сахар здесь совершенно ни при чем. Просто это народная традиция. Раньше гадалки не брали денег, да и какие тогда деньги были у крестьян? А сахар стоил дорого, вместо него употребляли рачел — концентрированный виноградный сок. Вот они и брали сахар вместо гонорара.

Услышав слово «гонорар», женщины решили, что он все-таки интеллигент, хоть и в первом поколении.

Между тем мужчина продолжал:

— Вот так… Вроде бы для гадания дай кусочек сахара, дай платочек. От этой кусочек, от той кусочек-вот тебе и мешок сахара на пасхальный кулич. А теперь гонорар стали брать и сахаром, и деньгами…

Женщины пытались возражать: сахар, мол, во время сна впитывает в себя мысли и сны. Но поскольку они сами толком не понимали, как все это происходит, то напустились на мужчину: «А зачем же ты сюда заявился, если не веришь?» На это он резонно ответил, что не верит в роль сахара, а самой гадалке он как раз верит. И пояснил, что когда впервые пришел к ней, то не захватил с собой ни одного кусочка и, чтобы не получить от ворот поворот, сбегал в магазин, а гадалка все равно правильно нагадала, хотя он и не клал сахар под подушку. А сегодня он пришел совсем по другому делу, если их это так уж интересует. Он не собирается просить гадалку поворожить ему, он хочет узнать у нее кое-что о летающих тарелках, о других цивилизациях… Когда их можно ждать и тому подобное.

— О летающих тарелках? — ахнули женщины.

Так в приемной была найдена общая тема для разговора, в котором не ставились под сомнение способности гадалки, поэтому супруг ее, покрутившись вокруг с видом человека, забывшего, зачем он шел, и не заметив ничего подозрительного, удалился восвояси. День ничем не отличался от других приемных дней известной гадалки и так же, как другие дни, должен был закончиться поздно вечером, причем без особых происшествий.

Никто не знал, что ночью в этом городке произойдет событие, которое могло бы повлиять на судьбу всей планеты. И что для городка это была последняя возможность прославиться не только гадалкой, всецело занятой предсказанием будущего своих посетителей. Настолько, что она не смогла предсказать это событие. Возможно, она предугадала бы его, если бы задумалась над вопросами интеллигента. Но она прогнала его, как раньше прогнала девушку, заявив при этом, что она занимается местной цивилизацией, людскими бедами и страданиями, а разные безответственные типы хотят заставить ее тратить силы на всякую чепуху…

Ловко управляя антигравитаторами, встроенными в скафандры, Сик и Сек неслышно опустились на газон городкого парка. Они не знали, побывал ли кто-нибудь до них на этой планете, зато она для них была первой, причем им было с точностью известно, что на ней сушествует высокоразвитая цивилизация, отчего их историческая миссия вызывала у них чувство законной гордости.

Если говорить начистоту, они нарушили правила установления контакта с другой цивилизацией, так как разрешения на приземление они еще не получили. Однако проведя больше месяца на далекой орбите в бесплодных попытках установить связь с земной цивилизацией, пробившись сквозь плотный заслон звуковых, световых, электромагнитных, радарных и прочих излучений, извергаемых с поверхности планеты и мешающих ей уловить и распознать их сигналы, они решились пойти на прямой контакт. Разумеется, они были далеки от мысли, чтобы установить его немедленно: эту ночь они решили посвятить знакомству с обстановкой, в которой им придется работать. Поэтому Сик и Сек выступали сейчас в роли обычной разведывательной единицы, выполняющей задание произвести быстрый, но тщательный осмотр. Единицы, потому что в их цивилизации общественной единицей считались два разных существа, по-разному воспринимающих действительность. Природа в их далеком мире распорядилась разделить мыслящую часть материи, поместив ее в два одинаковых тела. Таким образом мыслящая материя, заключенная в двухкорпусную монаду духа, удваивала свои физические силы и энергию.

Осмотрев аллею, Сик заключил:

— Мне нравится это место. Красивая, ухоженная растительность.

— А мне не нравится, — отрезал Сек. — Пресловутая ухоженность свидетельствует о грубом и безнравственном вторжении в природу.

Ни один человек не слышал, да и не мог услышать их слов, ибо беседа их шла на языке биотоков, известном, впрочем, и мозгу земных людей.

Ночное светило скупо освещало планету, но шлемы разведчиков были снабжены приборами'ночного видения, поэтому они могли рассмотреть любой самый мел кий предмет. Установив предельно допустимый режим работы антигравитаторов, чтобы не громыхать скафандрами, они передвигались совершенно бесшумно.

И если бы не необходимость соблюдать скрытность передвижения, они вообще сняли бы их: гравитация на их планете была почти одинаковой.

— Я просто сгораю от желания поскорее узнать, как они выглядят, признался Сик.

— Не торопись. Или хотя бы постарайся не сгореть целиком, — охладил его Сек. — Иначе некому будет молоть вздор!

— Послушай, — обиделся Сик, — раз уж ты не можешь не ссориться со мной даже в такой момент, я вообще перестану с тобой разговаривать!

— Ну и на здоровье, дорогой! Ничего умнее ты и не мог придумать.

Сик хранил молчание, пока они не добрались до улицы, окруженной двумя рядами домов с потухшими окнами, на которых играли редкие блики неярких уличных фонарей. Но поскольку он представлял жизнерадостную и незлопамятную часть монады, то в конце концов не выдержал:

— Какое симпатичное поселение! С такими интересными зданиями.

Его скептичная половина тут же возразила:

— Судя по совокупной мощности излучаемой энергии, а также по количеству искусственных спутников, эта цивилизация должна быть намного развитее, но быт у нее какой-то отсталый. Обрати внимание на эти обшарпанные дома, на эту грязную улицу, на лежащий на всем отпечаток бедности.

Сик решил не сдаваться:

— А может, все дело в том, что жители планеты сознательно отдают предпочтение скромности быта, чтобы высвободить духовную энергию для разных возвышенных целей.

— Не торопись с заключениями! — огрызнулся Сек.

— Подожди, пока мы познакомимся с ними поближе.

Однако вокруг не было видно ни одного живого существа. Улица была такой же пустынной, как и прилегавшие к ней переулки. Зато первое же встреченное ими живое и в отличие от растений движущееся существо серьезно озадачило их.

Это был крохотный пушистый комочек с длинным гибким отростком на конце туловища. Странное существо опиралось на четыре низко поставленные конечности. Сик и Сек застыли в ожидании. Глядя на них желтыми фосфоресцирующими глазами, оно начало робко подбираться к их ногам, издавая нежные однообразные звуки, воспринимаемые разведчиками как «мяу, мяу, мяу». Когда оно оказалось в угрожающей близости с ботинками Сека, он легко, но энергично отстранился.

— Куда ты? Не понимаешь разве — он пытается вступить с нами в дружественный контакт. Скорее всего, он просто хотел поприветствовать нас. Наверняка это высшее существо.

— Четырехногих высших существ не бывает, — парировал Сек.

— Это согласно нашей теории эволюции, универсальность которой, заметь, пока не нашла подтверждения в масштабах галактики. Посмотри лучше, какое оно грациозное и очаровательное. Так и хочется погладить!

— Попробуй только!

— Мяу! — сказало существо, всем своим видом показывая, как ему хочется, чтобы его погладили.

Не обращая внимание на запрет своей отрицательной половины, Сик наклонился и, не снимая рукавицы, осторожно коснулся спинки неизвестного существа.

Она была покрыта какой-то мягкой оболочкой, под которой как будто бы скрывалась пружина: распрямившись, пружина эта вдруг выгнула спинку, которая теперь плотно прижималась к его ладони. Внутри существа что-то тихо заурчало: мур-р, мур-р… Сек резким движением дернул его руку.

— Бежим!

Переключив антигравитатор, он взмыл в небо, увлекая за собой свою доверчивую половину.

Сик пытался воспротивиться, но Сек был неумолим: — Идиот, ты разве не слышал, что делается у него внутри?

— Слышал, конечно. Наверное, он выразил одоорение моим действиям. А может, пробовал другую форму общения.

— Тебе не показалось, что это механизм? Как только ты коснулся его, он начал действовать.

— Точно, — согласился Сик. — Как будто я задействовал в нем какую-то аппаратуру. Но ведь…

— Мы не знаем, что это такое, верно? — докончил за него Сек. — Может, это биоробот, посланный изучить нас. Ты заметил, как он осматривал наши ботинки, как раз в том месте, где находятся антигравитационные блоки. А вдруг он снабжен взрывным устройством с часовым механизмом? Очень уж подозрительным был этот звук.

— Да тебе всё кажется подозрительным, Сек, — с досадой ответил Сик, но продолжать спор не стал и покорно последовал за Секом.

Таинственное существо, усевшись на мягкий отросток, проводило их отчаянным мяуканьем. Наверное, ему было отчаянно одиноко в этом сонном поселении.

Или же оно притворялось, пытаясь ввести в заблуждение представителей внеземной цивилизации. Но ввести их в заблуждение ему не удалось.

Двое ее представителей поднялись повыше и, оглядываясь вокруг в поисках направления полета, заметили слабо освещенное окно — единственное живое окно на всей улице.

Оно светилось на последнем этаже одного из домов, занавесок на нем не было, и разведчики почувствовали себя обязанными заглянуть в него и познакомиться с внутренним устройством зданий, принадлежащих еще неизученной цивилизации. Соответствующим образом настроив антигравитаторы, они повисли у окна. В одном углу помещения горела удивительно тусклая лампочка. Странное существо с блестящей белой кожей извивалось на длинной и широкой прямоугольной подставке. Крупное, вдвое превосходящее разведчиков в размерах, совершенно голое, существо это озадачило их множеством, хаотично двигавшихся конечностей.

— Как, по-твоему, сколько у него ног? — иронически поинтересовался Сик, желая поддеть вторую половину монады. — Ты ведь у нас большой специалист по выявлению мыслящих существ в зависимости от того, сколько у них ног.

— Понимаешь, Сик, — в присущей ему скептичной манере отозвался Сек, понаблюдав за существом, — я не могу допустить, что мыслящее существо способно производить такие движения. Ты можешь обнаружить в них какой-то смысл? Или, скажем, цель? Посмотри, каких усилий они ему стоят, и тем не менее оно так и не сдвинулось с места, не сделало ничего разумного. Ты не смейся, а лучше взгляни на положение его ног. Ведь у него две пары ног, и каждая действует сама по себе.

— Ну вот, оказывается, ты не разучился удивляться! — торжествующе воскликнул Сик. — А тебе не кажется, что это два существа?

Сек припал к приборам ночного видения, потом отстранился.

— Кажется, точно, два. Да, верно, то, что снизу, имеет несколько иные очертания тела. Сними их на пленку, я тоже сниму. Когда мы наладим контакты с высшими существами, мы спросим их, чем занималась здесь эта парочка.

— Слушай! — воскликнул вдруг Сик с восторгом первооткрывателя. — А что если эта парочка — такая же монада, как мы с тобой? Смотри, тела их прижаты друг к другу, только конечности почему-то существуют как бы отдельно.

— Сик, — ответил Сек. — Тебе опять не терпится объявить их разумными существами. Откровенно признаться, не хотел бы я оказаться такой монадой. Смотри, они чуть не дерутся, как звери, кусаются, терзают друг друга.

— Как будто ты меня мало терзал, — вставил Сик.

— Неизвестно, кто кого больше терзал! Думаешь, мне легко терпеть твое дурацкое прекраснодушие и розовый оптимизм? Ладно, хватит терять время попусту. Может, у нас еще есть шанс встретиться с настоящими создателями этой цивилизации.

Они медленно спустились на булыжную мостовую улицы, заранее выбрав подходящее место.

— Смотри, там что-то белеет, — вскричал Сик, в пылу исследовательской страсти забывая о недавнем раздоре со второй половиной монады — Похоже на предмет искусственного происхожде ния. — отозвался Сек. — Только, пожалуйста, без спеш ки!

Но Сик уже бросился к этому предмету, поскольку Секу далеко не всегда удавалось вовремя предотвратить легкомысленные поступки своей чересчур отважной половины. Когда он догнал его, Сик уже держал этот предмет на раскрытой ладони.

Он светился белизной, как тела той извивающейся в корчах монады, что они видели за окном, имел мелкозернистую поверхность и наверняка был сделан из множества кристаллов.

— Сек, — взволнованно сказал Сик. — У меня предчувствие, что нам в руки попала важная находка. Я почти убежден, что это такой же кристалл, какой мы используем для голографической записи, хотя он и не похож на наши. Видишь, он состоит из тысяч, а может- и миллионов миниатюрных кристалликов. Такую компактную схему удобно использовать в самой сложной аппаратуре. Сек, мне не терпится проверить свою догадку!

— Только ради этого возвращаться на корабль, а потом снова лететь сюда?.. Нужно подумать.

Подумать, однако, он так и не успел, потому что из мрака прямо на них вывалилось определенно гуманоидного вида существр, которым Сек мог быть доволен: оно передвигалось на двух ногах, правда, передвигалось как-то неуверенно, то и дело теряя устойчивость, как будто делало первые в своей жизни шаги.

Расстегнутые его одеяния трепал ветер, а расставленные в стороны руки ловили что-то невидимое.

— Давай спрячемся! — задохнувшись от волнения, предложил Сек.

— Замри! — приказал ему Сик. — Оно уже обнаружило нас.

Он тоже имел право командовать половиной монады.

— Не видишь разве, оно изготовилось к нападению!

— Сек, я не понимаю, как при своей догадливости ты остаешься таким трусом. Присмотрись-ка к нему получше — неужели оно способно справиться с нами? Подождем, нужно же узнать, что оно предпримет? Хотя я сомневаюсь, что перед нами создатель этой цивилизации. Или ты считаешь, что неустойчивость его походки можно объяснить утратой половины составляющей его монады, если и они живут монадами? Ведь и мы теряем устойчивость, когда удаляемся друг от друга на большие расстояния. Да стой же ты, кому говорю!

Сек выключил антигравитатор и уперся ногами в булыжник мостовой, готовясь защищать свою мужественную половину. Существо уже стояло прямо перед ними, продолжая раскачиваться, как дерево под напором ураганного ветра. Одновременно с этим существо громогласно передавало им какие-то послания. Разумеется, они не понимали ни слова, но записывающая аппаратура усердно стенографировала речь одного из жителей планеты, который пока не обнаруживал никаких враждебных намерений.

— Вот как, значит? — говорил им гуманоид. — Замаскировались, значит? Ну, а чего и не замаскироваться, теперь все маскируются, кто как может, все до одного замаскировались. Вот и я. Замаскировался, значит, под пьяницу. Вы себе не представляете, как это удобно. Всем сразу ясно — это пьяница! И никаких проблем. Все, значит, просто и ясно! И очень, поверьте, удобно никто не пристает… Кстати, вас действительно двое, или у меня в глазах двоится? Какие-то вы уж слишком одинаковые, подозрительно одинаковые… Отвечайте же! Не хотите? Вы тоже не разговариваете с пьяницами? Видите, как это практично и удобно: мы с пьяницами не разговариваем! Просто и ясно! Эхма! Фантастика, а? Меня, мужики, фантастикой на пушку не возьмешь. Я ее всю перечитал. Я даже Любека Дилова читал, так что не прикидывайтесь больно фантастическими, лады? Не хотите говорить? Не хотите иди не можете, а? Вот те на — уже и пьяницам скафандр-может привидеться! Вот до чего может довести научно-техническая революция! Жизнь она нам поломала! Эх, природа, природа… Эй вы, если хотите знать, я с теми, кто в скафандрах, не разговариваю! А ну, прочь с дороги!

Они не поняли его угрозы, но он так попер на них, что они поспешили отодвинуться в сторону. Пройдя головой вперед несколько шагов, гуманоид уткнулся в дерево и крепко обнял его. Это спасло его от падения, и он стал гладить кору и тыкаться в нее губами.

— Долой скафандры! — загорланил он, поворачиваясь к разведчикам-монадам, застывшим как металлические истуканы. — Природа, природа, что с тобой сотворили…

Он снова припал губами к дереву, издавая при этом странные гортанные звуки.

— Сик, пора уносить ноги!

— Ты слышишь? Он разговаривает с растением.

— Ну и пусть себе разговаривает!

— А мы? Можем мы вот так разговаривать с природой? Эх, Сек, ты не только труслив, ты еще и тщеславен, как все трусы. Тебя задело, что он не обращает на нас внимания, что обнимает растение, вместо того чтобы обнимать нас.

Включив антигравитаторы и миниатюрные импульсные двигатели, они бесшумно, как воздушные шарики, поднялись в небо и полетели к звездам.

— Прощайте, скафандры! — крикнул им вдогонку гуманоид, продолжавший любовно обнимать ствол дерева.

Монадам-инженерам космолета пришлось сильно попотеть с кристаллами белого параллелепипеда. С ними были связаны все надежды экипажа, поскольку собранных Сиком и Секом сведений было недостаточно, чтобы получить достаточно полное представление о существах, создавших здешнюю цивилизацию. Фотографии спаренного существа, снятого в комнате, оказались недостаточно четкими. Поведение неустойчиво двигавшегося двуногого тоже не поддавалось разумному объяснению. Ведь в конце концов оно столкнулось с представителями иных миров, а держалось с ними так, будто ежедневно встречает их на улицах. Оно не предприняло даже такой попытки войти в контакт, как крохотное четвероногое существо.

В белых кристалликах, несомненно, содержалась информация, записанная голографическим способом, но они были так хрупки, так плотно прижаты друг к другу и так малы, что вся запись длилась не больше нескольких секунд. Пришлось срочно сконструировать специальную проекционную аппаратуру. Уже один этот блок, составленный из миниатюрных кристаллов, свидетельствовал о высоком уровне технического и интеллектуального развития здешней цивилизации.

— В области записывающей техники они намного опередили нас, — пришли к выводу инженеры.

После долгих изнурительных споров решение было найдено. Инженеры пересняли содержание каждого кристаллика, а полученную запись прокручивали на замедленных оборотах. Только тогда перед монадами открылась изумительная картина существования и поведения населяющих планету существ, создать которую не под силу самому смелому воображению.

Сначала на экране появилось гуманоидное существо весьма хрупкого сложения и с необычайной длины волосами. Существо это размахивало вокруг головы каким-то округлых форм аппаратом, заканчивающимся продолговатым соплом, из которого, по-видимому, под большим напором вырывалась струя воздуха: другой видимой причины для того, чтобы длинные волосы существа взлохмачивались, словно их ерошил ветер, не было. Занятие это, похоже, доставляло удовольствие гуманоиду: плавными ритмичными движениями он извивал свою тоненькую шейку и беспрестанно смеялся.

Движения его повторялись в висевшем на стене отражателе, почему-то забранном в рамку.

Сик, считавший себя чуть ли не владельцем записи на том основании, что он первым нашел кристаллический блок, взволнованно воскликнул:

— Ребята, а я готов полюбить это творение природы! Разве оно не прекрасно?!

Экипаж экспедиционного космолета, толпившийся у экрана, угрюмо промолчал. И только Сек откликнулся:

— Моя половина монады готова любить кого угодно, лишь бы не меня!

Собравшиеся у экрана рассмеялись: особенности их биологического устройства вовсе не отменяли закона о единстве и борьбе противоположностей в монадной паре. Но смех их тут же оборвался, сменившись нешуточным испугом. В небольшом помещении, где находилось прелестное длинноволосое создание, внезапно появился зверь кошмарного вида. Откуда он взялся, понять из записи было невозможно. Кошмарный зверь отдаленно напоминал гуманоида. Стоя на кривых, мускулистых ногах, он протянул к длинноволосому длинные косматые лапы. Вместо одежды тело его было покрыто шерстью — как у низших существ. Оно скалилось, обнажало хищные зубы, то ли радуясь, то ли угрожая.

Увидев его сначала в висевшей на стене плите, длинноволосое создание беззвучно закричало, — к сожалению, запись не имела звукового сопровождения, что сильно смутило инженеров при ее оценке, — дернулось, бросилось куда-то бежать, но косматые лапы уже крепко обхватили его плечи. Дальше стало происходить и вовсе непонятное: длинноволосое отчаянно отбивалось руками и ногами, колотило зверя по загривку аппаратом, но он как будто и не чувствовал этого. Однако и не пытался перегрызть жертве глотку, как сделал бы любой другой зверь в подобной ситуации, а както весело скалился и с наслаждением, выдававшим прямо-таки садистические наклонности, медленно, хотя десятикратно превосходил жертву в силе и мог расправиться с ней одним махом, приближал ее тело к своей косматой груди. Схватка длилась недолго и ничем не кончилась, как и все эпизоды в этой загадочной записи.

Без всякого перехода длинноволосое оказалось уже не в страшных объятиях зверя и не в своем тесном помещении, а высоко в небе. Оно купалось в лучах солнца и развлекалось игрой с маленькими белыми облаками.

Полетом своим оно управляло каким-то немыслимым с любой научной точки зрения способом: с помощью того же таинственного аппарата, которым оно водило вперед-назад и в стороны и в соответствии с этим меняло направление своего легкого и плавного парения. Разум отказывался верить, что миниатюрный аппаратик мог передвигать в атмосфере столь крупное тело, какой бы мощью ни обладала его реактивная струя. В космическом пространстве — еще куда ни шло, но долговолосое ведь парило в атмосферных слоях родной планеты, гравитационные силы которой действовали весьма ощутимо. На теле его не было заметно ни антигравитаторов, ни другой специальной аппаратуры, лишь легкая полупрозрачная накидка да длинные волосы вздымались от порывов ветра, гулявшего в поднебесной выси.

Экипаж онемел от восторга. Да, наконец-то перед ними предстал настоящий житель этой прекрасной планеты — изящный, красивый, обладающий изумительными способностями! Почему-то все решили, что умение летать является его врожденной способностью, а маленький реактивный аппаратик — всего лишь непонятная игрушка. Раньше с ее помощью оно играло своими волосами, а сейчас с веселым смехом гонялось за тучками и, наводя на них дуло аппаратика, рассеивало их. Впечатляли и технические достижения планеты — миниатюрный аппарат, не имеющий постояннного источника питания, испускал реактивную струю ураганной силы и был способен полностью очистить небо от туч.

Но длинноволосое существо недолго оставалось в небе. Неожиданно и без всякой видимой причины оно, беспомощно раскинув руки, стало падать на землю.

Взгляд его остекленел, словно оно снова увидело зубастую пасть зверя. Видимо, существо понимало, что это уже не полет, а падение. И было непонятно, когда, в какой момент оно утратило способность летать. И куда подевалась способная творить чудеса игрушка?..

Существо продолжало падать и через какие-нибудь доли секунды неминуемо должно было с бешеной скоростью врезаться в поросший низкой растительностью участок планеты.

— Потом, что произошло потом? Ну не тяните же! — простонал Сик, обращаясь к инженерной группе, отвечающей за демонстрацию записи.

— Сейчас увидишь, там есть сюжеты и пострашней! — успокоили его.

Наперекор логике, длинноволосое существо не разбилось насмерть, как будто вообще не собиралось никуда падать. Противно тому, что все ясно видели на экране. В своем смертельном падении объятое ужасом существо вдруг, претерпев очередную метаморфозу, оказалось среди себеподобных, толпившихся в огромном полутемном зале. Монады с трудом распознали его по длинным волосам и отдаленному сходству в чертах лица, потому что существо успело переодеться, и теперь его верхняя часть была закрыта коротким куском легкой материи, а нижняя обтянута грубоватой тканью, заправленной в какую-то штуку, отдаленно напоминающую ботинки скафандра. Зал был битком набит существами в такой же одежде, но, приглядевшись, можно было заметить, что они делятся на два антропологических типа. Второй тип был представлен более крупными существами, конструкция которых не отличалась изяществом линий, к тому же у многих под носами косматилась буйная растительность. Под потолком хаотично вспыхивали и гасли мощные прожекторы, мешающие монадам понять значение: одни казались радостными и беззвучно скалились, другие же проделывали все это с угрюмой сосредоточенностью, как будто каждое движение причиняло им боль.

Впервые увидевшие такое скопление высших существ изучаемой планеты, космические пришельцы приложили немало усилий, чтобы понять суть разыгрываемого на их глазах действа, которое могло быть ритуалом, а могло оказаться и простым увеселением.

Но и на этот раз их постигла неудача, тем более, что времени для наблюдения было совершенно недостаточно. Каждая запись длилась не больше нескольких секунд, хотя демонстрационная скорость была уменьшена до предела. И вот за долю секунды толпа живых существ куда-то сгинула, а герой записи, хрупкое длинноволосое существо, оказался на какой-то сцене. Он стоял в слепящих лучах ярких прожекторов, а из-за его спины выглядывало несколько косматых лиц, принадлежавших существам второго антропологического типа, склонившимися над какими-то блестящими приборами или размахивающими палками, беззвучно дующими в замысловато-изогнутые трубы или энергично помахивающими верхней конечностью перед висевшими у них на груди округлыми предметами с длинными шестами, по которым лениво передвигалась другая верхняя конечность. Длинноволосое существо повторяло знакомые ритуальные движения и прыжки, только в одиночку.

Потом существо перестало дрыгаться, взглянуло на себя и с изумлением обнаружило отсутствие одежды, испарившейся невесть куда и невесть как. То же самое одновременно увидели и космические пришельцы, наблюдавшие за всем этим как бы его глазами, заметили и тоже поразились — не столько видом обнаженного тела, сколько необъяснимым исчезновением с него одежды.

По-видимому, это считалось на планете делом предосудительным, потому что длинноволосое существо опрометью кинулось из зала, пробиваясь через толпу себеподобных, многие из которых со смехом бросались ему наперерез, пытаясь поймать в объятия.

Сик тоже невольно приблизил руки к экрану. Стоявший рядом с ним Сек, не глядя в его сторону, расплылся в улыбке.

— Что, разве тебе не хочется погладить это тело? — обидчиво прошипел Сик.

— Конечно, хочется, что ж тут спрашивать, — откликнулся со смехом Сек. — Эх, природа, природа, за что ты наказала меня, сделав половиной монады, постоянно навязывающей мне пошлые желания!

Их призвали и соблюдать тишину и не комментировать вслух свои отношения, посоветовав вместо этого внимательно следить за происходящим, так как им придется участвовать в общей дискуссии.

Толпившимся в зале существам так и не удалось схватить длинноволосое, поскольку оно вдруг исчезло.

Но где-то за пределами зала его перехватило другое существо с буйной растительностью под носом. Однако повело оно себя безобидно, протянуло руку навстречу, и рука эта была принята. Так, держась за руки, оба существа отправились к какому-то большому, блестящему предмету, оказавшемуся транспортным средством, и, усевшись внутрь, торжественно покатили куда-то.

Лицо длинноволосого сияло радостной улыбкой, оно о чем-то оживленно рассказывало спутнику, а недавно обнаженное тело его было теперь завернуто в ниспадающую широкими складками материю. Удивительное создание это так быстро и часто меняло одежды, что никто этого не замечал, и все же процесс этот, по-видимому, был подвластен ему не полностью: об этом говорил его испуг при виде собственной обнаженной натуры.

— До этого оно выглядело лучше! — вздохнул Сик, и его снова призвали к порядку.

Руки второго существа обнимали плечи длинноволосого, нежно прижимавшегося к своему спутнику. Лица их касались друг друга, и было похоже, что они составляли теперь местный вид монады, предположение о которой выдвинули разведчики при посещении планеты. В отличие от монад на космолете, обладавших разными психическими качествами при одинаковом физическом облике, половины местных монад имели ярко выраженные индивидуальные черты.

Но экипаж снова не успел проанализировать характер этой индивидуальности. Потому что длинноволосое существо, неторопливо высвободившись из объятий и подняв взгляд на спутника, вдруг оцепенело от страха. По-видимому, его ужаснуло лицо обнимавшего. Да и зрители застыли в изумлении, ибо и они не узнали его лица. Во-первых, оно было полностью лишено растительности, во-вторых, черты его были совершенно другими, а в-третьих, оно постарело почти вдвое. В который раз произошло внезапное и необъяснимое превращение. Реакция длинноволосого существа также была непредсказуемой.

Закинув голову в неистовом вопле, оно яростно вцепилось острыми коготками в лицо сидевшего, а ставшее неуправляемым транспортное средство с головокружительной скоростью понеслось…

На этом запись кончалась, Экран погас. Занозистый Сек крикнул экипажу: — По-моему, комментарии излишни!

Никто не обратил внимания на его неуместное заявление. Перед просмотром все члены экипажа подробно ознакомились с доставленными на борт космолета фотографиями, снятыми разведчиками, но никто из них так и не сумел объяснить себе те принципы, которым подчинялась жизнь на планете. А записанное на белых кристалликах окончательно всё запутало. Способность высших существ планеты взлетать к облакам без всяких аппаратов, с одним куском ткани, намотанной на тело, мгновенно преображаться и вместе с тем проявлять друг к другу непонятную жестокость и агрессивность сильно поубавила энтузиазм космонавтов. Монады почувствовали свое бессилие проникнуть в тайны жизни населявших планету существ, определить свое отношение к ним.

Молчание затягивалось. Казалось, экипаж обессилел настолько, что не мог разойтись по местам, предоставив специалистам решать дальнейшую судьбу экспедиции. И когда Сик отправился к проектору, его проводили удивленными взглядами.

Чувствуя их на себе, Сик взял из контейнера волшебный кристалл и осторожно положил его на ладонь.

Внимательно осмотрел его, словно надеясь, что сейчас он откроет ему все тайны создавшей его цивилизации, потом перевернул сначала на одну, потом на другую сторону. От прямоугольного кристалла откололись два маленьких зернышка. Сик поднес их к глазам.

— Ты ломаешь его! — предупреждающе воскликнул один из инженеров.

— Не беда, у нас есть перезапись, — небрежно откликнулся Сик, проявляя недопустимое на борту космолета неуважение к старшим по должности.

Потом он сделал и вовсе чудовищную вещь. Оба зернышка исчезли у него во рту, Сик зажмурился, зачмокал, и, вероятно, совершенно обезумев, резким движением разломил кристалл, половину которого тут же сунул под язык.

— Сик, ты совсем спятил! — бросился к нему Сек.

— Зачем говорить о том, что известно! — рассмеялся Сик. — Это очень вкусно. На, держи!

Вторую половину он отдал разгневанной части своей монады. Замешательство Сека продолжалось не больше секунды. Потом он схватил протянутый кусок и успел проглотить его до того, как подбежали остальные члены экспедиции.

Окружив монаду, они смотрели на нее с таким свирепым осуждением, как будто Сик и Сек у них на глазах проглотили всю эту загадочную планету. А вечно недовольный Сек повел себя так, словно одержал непонятную победу.

— Но это же настоящее чудо! Какая все же это сладостная и загадочная вещь — жизнь! Давай спустимся и наберем побольше этих штучек!

Неожиданно раздался голос командирской монады.

— Внимание!

Обе части командирской монады стояли, вытянувшись по стойке смирно. Одновременно, одинаковыми голосами они скомандовали:

— Всем по местам! Объявляется пятиминутная готовность к старту! О готовности на местах докладывать в командный отсек!

Команда вывела экипаж из состояния оцепенения.

Молниеносно разбившись на пары, монады выскочили из помещения. Сик и Сек не шевельнулись.

— Но почему, командир? Мы что- возвращаемся? — спросили они в один голос.

— Вы получите необходимые объяснения в другом месте, — ответила командирская монада. — А сейчас я хочу знать одно — зачем вы это сделали?

— Только чтобы поступить нелогично, как поступают существа на этой планете! — откровенно ответил Сик.

— Ну и как вы себя чувствуете после этого?

— Как мы себя чувствуем, Сек? — с улыбкой повернулся Сик к своей половине, заранее уверенный в ответе.

— Отлично! — доложила она.

— И не испытываете никаких угрызений совести? — мрачно поинтересовалась командирская монада.

— Сек, мы испытываем угрызения совести?

— Брось ты, какие могут быть угрызения! — откликнулся вконец распоясавшийся Сек.

Командирская монада попыталась испепелить их взглядом, но от смущения у нее ничего не вышло.

— Если вы способны выполнять свои обязанности, идите на свое место! приказал командир.

— Сек, мы с тобой способны выполнять свои обязанности? — с ухмылкой спросил Сик.

— По-моему, нет! — засмеялся Сек.

— Тогда, может, подождем объяснений здесь, а? Тут вроде уютней.

— Давай подождем здесь, Сик, — согласился Сек, усаживаясь на диван и чувствуя, как его заливает волна радости от такого небывалого в жизни мыслящих монад единодушия.

И только командирская монада не знала, что и думать, поэтому она разгневанно покинула помещение.

— Сек, а мы хорошо поступаем с ними? — спросил на всякий случай Сик, хотя прекрасно знал ответ на свой вопрос.

— Очень хорошо. Именно так ведь и поступают существа, живущие на планете, которую нам с тобой не хочется покидать, правда, Сик?

— Точно! — подтвердил Сик, и было непонятно, имел ли он в виду правильность их поступков или одобрял их желание остаться, но вторая часть монады отлично поняла его, поскольку их объединяла неразрывная духовная связь.

А в это время космолет совершал нечто совершенно с их точки зрения алогичное. Круто развернувшись, он покидал орбиту, ложась на курс к далекой родной звезде.

На этот раз я начал беседу, особенно тщательно подбирая слова, поскольку все еще опасался совиных глаз машины и ее манящего голоса — голоса по-южному загорелой сирены, легкомысленные песни которой грозили посадить наш творческий корабль на коварные подводные рифы.

— Надеюсь, — мягко сказал я, — ты не обидишься, если я признаюсь, что и этот рассказ не вызывает у меня восторга. Художник обязан честно относиться ко всем, и прежде всего к себе самому. А разве ты реабилитировал себя этим сочинением? Разве ты сам не чувствуешь, что повторяешь ошибку, да еще усугубляешь ее? Смотри, что у тебя получилось: высокоразвитая цивилизация после контакта с нами получает комплекс неполноценности. И по какой причине? Потому что познакомилась с содержанием снов какой-то дурехи! А конец, конец каков! Я согласен — глупость заразительна, может, даже галактических, а может — и во вселенских масштабах, но нельзя же видеть вокруг одних дураков! Чего стоят одни только твои персонажи, эти самые Сик и Сек! Допустим, простаки вроде них встречаются в любой цивилизации, но ведь не их же отправят устанавливать контакт с мыслящими существами других миров! Зачем же механически переносить имеющиеся у нас отдельные недостатки на порядки, которые приняты в других цивилизациях? И не надо оправдывать это тем, что тебе захотелось придать рассказу анекдотическую окраску. Анекдотами такие проблемы не решаются! Давай договоримся: больше никаких анекдотов! Ну, а если ты вообще справляешься с фантастикой только такого уровня, то мне придется вернуть тебя производителям. Да, верну и глазом не моргну!

Благодаря фантастам космос и так оказался перенаселен разными малограмотными тупицами и дебилами…

Прости меня за резкий тон, но мне претит пошлость как в фантастике, так и в космосе. Логично рассуждая, описанные в твоих рассказах цивилизации ничем не отличаются от нашей. С этим, дорогой, я никак не могу согласиться. Никто не убедит меня, что где-то может существовать еще одна цивилизация, похожая на нашу. Могу допустить, что разум как форма познающей себя материи не имеет принципиальных отличий, однако человеческая оболочка этого разума возникла в результате переплетения миллиардов случайных событий. Пошлая гипотеза о том, что разумные существа других планет будут непременно походить своим обликом на нас не имеет под собой никакой научной основы. Она обедняет наши представления о Вселенной; соглашаясь с ней, мы разоружаем себя и можем оказаться в незавидном положении как раз тогда, когда нам придется вступить в контакт с разумными существами других миров.

Обрати внимание, с каким любопытством следит кошка за тем, как выплывают страницы из твоего печатающего устройства. А ты, уж извини, умудрился опошлить даже такое прекрасное качество живых существ, как любопытство. Человеческий дух стремится к непознанному, а вовсе не к давно известному. Поиск сходных черт — это всего лишь методологический прием в анализе неизвестного. Вот напиши-ка ты мне рассказ о контакте с совершенно иной цивилизацией. Пусть мы не сразу догадаемся, с чем мы имеем дело, пусть контакт с ней окажется до невозможности трудным: важно заставить читателя отказаться от наивных представлений, делающих его беспомощным при столкновении с неизвестным. Важно, чтобы он осознал всю трудность предстоящей нам встречи с представителями других цивилизаций.

Итак, мне нужен от тебя безупречный с точки зрения научной логики рассказ о контакте с инопланетянами, прославляющий гордую миссию человека познавать непознанное!

ВСТРЕЧА С НЕПОЗНАННЫМ

Узнав, что Виктор вернулся на базу, я скорее испугался, чем обрадовался. Во Вселенной он был самым близким мне человеком. Мы не разлучались с ним с детства, вместе прошли тернистый путь обучения, и ни одной женщине не удалось вбить между нами клин, что само по себе немало: известно, что если где-то мужчины и продолжают конфликтовать из-за женщины, так это в космосе. По той простой причине, что женщины там особенные и всегда в дефиците. Разлучила нас — временно, конечно, — работа. Лет шесть назад Виктор отправился с экспедицией на Скуллу, а я остался на промежуточной базе. Комиссия забраковала меня, несмотря на заступничество Виктора, настаивавшего, чтобы меня отправили вместе с ним. Я не прошел по двум показателям, правда, не таким уж важным. Неизвестно почему было решено, что именно этой экспедиции удастся разгадать загадки Скуллы, и комиссия, разумеется, отказалась включить в нее человека, не выдержавшего экзамена на универсальную гениальность.

Из этого можно сделать вывод о том, каким авторитетом не только у меня, но и в обществе пользовался Виктор, если, невзирая на его молодость, комиссия решила назначить его руководителем третьей экспедиции.

Пришлось утешиться тем, что до базы мы летели вместе. И еще тем, что мне было позволено участвовать в экипировке экспедиции. Прощаясь, мы обнялись, и он улетел. Было у меня и еще одно утешение: я верил, что если кому-то из современников и удастся решить загадку Скуллы, так это моему другу- Хотя сам он на эту экспедицию особых надежд не возлагал.

Впрочем, он всегда был сдержанным — никогда не щеголял ни самодовольной уверенностью, ни скептицизмом. Он просто работал — сосредоточенно и спокойно.

Помню, как сказал ему на прощанье: «Я в тебя верю!» — а он только усмехнулся в ответ: «Скажи об этом жителям Скуллы, может, и они мне поверят!» Исчадия эти были знакомы мне только по фильмам, снятым первыми экспедициями, и я попытался шуткой подбодрить его, но шутка получилась грустной.

— Не может быть, чтобы они не воспринимали телепатических импульсов. И я готов, сжав зубы, передавать одно и то же мысленное послание: «Эй, кем бы вы ни были, примите, жители Скуллы, этого человека, ибо он мой друг! И помните: его зовут Виктор, а Виктор значит победитель. Учтите это!» Я не беспокоился за друга. Скулла — планета мирная, ничего плохого там ни с кем до сих пор не случалось. Именно поэтому мы и бьемся столько десятилетий над ее загадками. Она была нужна нам как база для отправки экспедиций в отдаленные районы галактики.

На сотни парсеков вокруг не было более подходящей для заселения планеты. Ее температурные характеристики были вполне удовлетворительны, вулканические процессы не грозили никакими неожиданностями, с помощью сравнительно недорогих установок можно было изменить атмосферу так, чтобы отпала потребность в скафандрах. Предыдущие экспедиции пришли к выводу, что если нам удастся приспособить атмосферу Скуллы к своим нуждам, то флора и фауна планеты также изменятся в благоприятную для нас сторону. Да, Скулла считалась досконально изученной, и все было бы в порядке, не будь она населена существами, условно названными нами скуллонами. Будучи подлинными хозяевами планеты, они на протяжении вот уже тридцати лет упорно отказывались вступать с нами в контакт.

На Земле пока что не перевелись эгоцентристы, забывающие о космической морали, а тут еще и средства массовой информации время от времени поднимают шумиху: «Хватит разглагольствовать о скуллонах, хватит толочь воду в ступе, пора начинать заселение!» Правда, поведение скуллонов легко наталкивало на мысль, что они не станут сопротивляться этому. Но вот беда — сторонники немедленного заселения совершенно упускали из виду тот факт, что так называемые скуллоны, бесспорно, являлись высшими существами и в настоящее время оставались единственными за пределами Земли разумными существами. Нельзя было исключить, что они стояли на более высокой ступени развития.

Нам предлагали поймать одного из них и как следует исследовать. Горячие головы советовали нам не останавливаться даже перед убийством скуллонов — во имя прогресса человечества. Удивительно, как это на земле до сих пор не перевелись конквистадоры! Подобное убийство было бы оправданным, если бы они угрожали существованию человечества, но в данном случае скорее мы угрожали их существованию, вторгаясь в жизнь Суллы. А они миролюбиво наблюдали за нашими действиями и… никак не реагировали на наши уловки, с помощью которых мы пытались вызвать их на контакт. Принудить же их пойти на контакт было равносильно убийству. Поэтому мы терпеливо пытались добиться взаимопонимания и выяснить, согласны ли скуллоны поделить с нами свою планету и не будет ли для них пагубным задуманное нами изменение атмосферы. Потому что человечество совершило бы величайшее преступление, если бы преднамеренно или не146 вольно погубило эти удивительные существа, о которых так толком ничего и не узнало за все тридцать лет наблюдений.

Я уже говорил, что не раз видел их, просмотрел все фильмы, снятые участниками первой экспедиции. Хорошо помню эти кадры: экспедиционный звездолет, одиноко стоящий на небольшой площадке, окруженной холмами цвета свежих фиалок. Два десятка членов экспедиции и десяток машин вгрызаются в чрево планеты, чтобы построить себе убежище, а над ними — снижающиеся оранжевые облачка, которые на расстоянии пятидесяти метров берут космолет в кольцо и внезапно превращаются в живых существ. Не знаю, как их описать. Представьте себе сову человеческого роста, немного неуклюжую, с лишенными перьев аспидно-серыми крыльями, пучеглазую, с мощными ногами… Птицеподобные существа, вылупившиеся из оранжевых облачков, внимательно наблюдают за поведением людей…

Вспоминается и такой эпизод: один из членов экспедиции направляется к ним, сигнализируя о своих миролюбивых намерениях специально разработанными жестами, — в прошлом с помощью примерно такой же системы жестов общались между собой глухонемые, но при его приближении скуллоны откатываются назад.

Человек предпринимает еще одну попытку приблизиться, он полон решимости установить контакт, этот смелый человек, но скуллон, к которому он направляется, вдруг легко взмывает и, не раскрывая крыльев, начинает парить у него над головой, напрочь игнорируя законы гравитации.

И еще помню, как двое пытаются объясниться со скуллоном с помощью табличек, на которых показано устройство человеческого тела, нарисованы геометрические фигуры, приведены математические формулы, таблицы основных компонентов материи, а он парит над ними с безучастным видом… Впрочем, такие эксперименты выполнялись уже после того, как скуллонам была предложена серия более простых рисунков и знаков. Отношение к землянам со стороны скуллонов не менялось: как только люди удалялись, они окружали рисунки и таблицы и начинали тщательно анализировать их. Да, они внимательно и подробно изучали их.

Потом, одобрительно покивав совиными головами, они взлетали в небо и, превратившись в оранжевые облачка, уносились прочь. Куда? А черт его знает!

За три десятка лет никому так и не удалось выяснить, откуда они берутся и куда исчезают. Никто не знал, где они живут, чем питаются. Никто не знал, как они выглядят на самом деле, потому что бывало и так, что из оранжевого облачка появлялось совсем другое существо: похожее на огромную, стоящую на хвосте рыбину.

Второй экспедиции удалось запечатлеть, как одна такая рыбина вдруг выпростала откуда-то из-под себя что-то наподобие руки и взяла протянутый человеком предмет и, осмотрев его со всех сторон, вернула обратно. В следующую секунду она уже превратилась в оранжевый дым и испарилась. Можно было подумать, что она обиделась или же испугалась того, что увидела.

По-моему, это был единственный случай прямого контакта с живущими на Скулле существами за все тридцать лет их изучения. Ни один другой скуллон не позволил человеку подойти ближе, чем на шаг. Как правило, они внимательно следили за всеми действиями людей, с почтительного расстояния наблюдали за попытками установить с ними контакт, а затем исчезали, не подав никакого знака, чтобы через какое-то время объявиться снова и присутствовать при очередном эксперименте. Правда, нельзя было с уверенностью утверждать, что это были одни и те же наблюдатели.

Обескураженные люди постепенно потеряли интерес к таким экспериментам и принялись усердно изучать растительный и животный мир планеты и разрабатывать планы ее будущего заселения. Но чем бы они ни занимались, при этом непременно присутствовал наблюдатель со Скуллы, державшийся в отдалении.

— Вот так и торчит поблизости или висит над головой! — пожаловался мне работник нашей базы, побывавший на Скулле со второй экспедицией. — И от всего этого начинаешь выходить из себя. Так и хочется запустить в него чем-нибудь, ну хоть бы камнем. Чем мы только их не соблазняли, я так даже песни одному пел.

А он в ответ только снисходительно так кивнет головой, мол, пой, я ведь тебе не мешаю, я только смотрю, чем ты занимаешься. Такое чувство все время, будто это не я, а он меня изучает. И черт его знает, какие выводы делает…

Вспоминая об этом, он чуть не плакал.

Мой знакомый после трехлетнего пребывания на Скулле пришел к категорическому выводу о том, что такими сверхъестественными возможностями перевоплощения, почти незаметного перемещения в пространстве — и все это без проблем, как в плане гравитации, так и вакуума — могут обладать лишь в высшей степени разумные существа. Да, по всему выходило: превращаясь в оранжевые облачка, исчезающие затем в ионосфере, скуллоны отправлялись прямо в космос.

Иначе как объяснить то, что, обшарив приборами все закоулки планеты, исследователи так и не обнаружили следов их местожительства. Из этого пришлось заключить, что они прилетали лишь для того, чтобы подкрепиться нужными им веществами, содержавшимися в почве планеты: иногда на том месте, где стоял скуллон, можно было заметить небольшие углубления. Впрочем, это была только гипотеза, поскольку нескольких горсток почвы вряд ли могло хватить на то, чтобы запасаться энергией для молниеносных перелетов и превращений.

Еще до отъезда на Скуллу Виктор выдвинул собственную гипотезу, согласно которой скуллоны вообще не были обитателями планеты: не имелось никаких данных об их взаимодействии с ее флорой и фауной.

Это какая-то форма галактического разума или галактической цивилизации — если такую форму жизни мы вправе называть цивилизацией. На Скуллу же они прибыли ради нас, нам удалось вызвать в них любопытство, ведь мы — неизвестный им вид разумных существ, а контакт они с нами не устанавливают не потому, что не хотят, а потому что у нас нет органов, способных принимать их сообщения. Таким образом, что бы мы ни предприняли на Скулле, это не причинит им вреда, поэтому люди могут приступить к освоению планеты со спокойной совестью.

Убедив Планетарный совет в правильности своей платформы и получив практически неограниченные полномочия, Виктор улетел на Скуллу. Используя новейшие средства, он должен был еще раз попытаться наладить контакт со скуллонами и одновременно с этим подготовить все условия для превращения базы в крупный город, а также разработать техническую документацию на выполнение работ по изменению атмосферы.

Ввиду сложности задач пребывание экспедиции на планете планировалось на длительный срок. Учитывая время полета до Скуллы, я должен был увидеться с ним не раньше, чем через десять лет, и вдруг оказалось, что он вернулся уже в начале шестого года. И вернулся не вместе со всей экспедицией, а всего лишь с тремя ее участниками, на небольшом аварийном космолете.

Вот почему я скорее с испугом, чем с радостью, помчался в карантинный отсек, где они должны были провести известное время.

Задыхаясь после бега, я остановился перед стеклянной перегородкой карантинного отсека и, не увидев в помещении ни одной живой души, нажал кнопку телефонной связи. На мой вызов вышел какой-то мужчина в белом халате, лицо которого я узнал не без труда.

— Здравствуй, — сказал я. — Ты ведь со Скуллы, верно ведь? Я помню твое лицо, но с тех пор прошло столько лет…

— Здравствуй, — ответил он. — Я узнал тебя. Ты почти не изменился…

— Ты тоже, — солгал я, после того как мы назвали друг другу имена. Почему вы вернулись?

— Виктора привезли.

— В каком смысле? Его сюда вызвали?

— Как, ты разве не слышал? Виктор убил скуллона.

Если бы этот скуллон схватил меня за горло, и то я бы так не опешил. С трудом мне удалось выдохнуть: — Быть того не может!

Он виновато улыбнулся, — Люди испокон веков делали то, чего не могли!

— Позови его, пожалуйста.

— Вряд ли он придет. Он некоммуникабелен. Врачи приняли решение отправить его на принудительное лечение, так как он отказался повиноваться им.

— Скажи, что это я к нему пришел.

— Ладно, скажу, — пообещал он, направляясь к двери.

Ждать пришлось долго, и все же Виктор пришел.

Неужели действительно пришлось уговаривать его?

— Вик! — позвал его я.

Он замер в дверном проеме, белый как привидение.

Вид его напомнил мне сказку о старом-престаром призраке, умолявшем детей не беспокоить его шумными играми. Даже зрачки его показались мне белыми.

— Вик! — снова позвал я его, стараясь не столько вывести друга из состояния болезненного безразличия, сколько желая убедиться, что передо мной действительно стоит хорошо знакомый мне Виктор-победитель.

Никогда не дававший воли эмоциям, Виктор вдруг качнулся вперед и весь подался к стеклу, в горле у него заклокотали рыдания. Расплющенное стеклянной перегородкой, искаженное отчаянным порывом броситься в мои объятия, лицо его представляло жуткое зрелище.

На глазах у меня навернулись слезы, но я заставил себя пошутить:

— Спокойно, парень! Раскисать нет причин!

Насилуя себя, я продолжал смотреть на страшную маску, в которую превратилось прижатое к стеклу лицо Виктора.

Гордый предводитель третьей экспедиции на Скуллу захлебнулся в плаче, как ребенок. Скрепя сердце, я продолжал разыгрывать из себя бодрячка:

— Ну, ну… Плакать от радости — глупо, но еще глупее плакать от горя! Перестань распускать нюни и давай поговорим с тобой как мужчины.

Стараясь успокоить его, я добавил:

— Эка невидаль! Скуллона убил! Давно пора было. Теперь хоть бояться их перестанут. Я бы на твоем месте сделал то же самое. И гораздо раньше!

— Нет, ты бы не сделал… И я бы не сделал, если б ты был рядом… Ты бы никогда мне не позволил…

Это были первые слова, слетевшие с его уст.

И я воспользовался этой зацепкой.

— Это еще неизвестно. Валяй, рассказывай, как всё произошло, только спокойно, и тогда я сам скажу, позволил бы я тебе или нет.

Он отодвинулся от стеклянной перегородки, черты лица разгладились, но это было лицо не того Виктора, которого я знал когда-то, а лицо человека, согбенного под бременем по меньшей мере двадцатилетних страданий. Ладонями он продолжал упираться в перегородку: помешав нам обняться, она помогала ему удержаться на ногах.

— Если бы я мог рассказать кому-то, как это произошло, я наверняка почувствовал бы облегчение. Но я не доверяю всем этим психиатрам, которые лезут мне в душу со своими выводами. Уж я-то себя знаю. Да еще эти кретины из экспедиции, помешавшие мне покончить с собой. А ведь это был лучший выход.

Я деланно рассмеялся, стараясь обратить его слова в шутку.

— Как только ты выйдешь отсюда и убедишь меня, что это необходимо, я постараюсь тебе помочь. Во всяком случае обещаю не мешать.

Шутка получилась довольно мрачной, но он воспринял мои слова всерьез.

— Ну, теперь-то уже поздно, теперь это ничего не даст. Нужно было сделать это там, у них на глазах.

— Не беда, — ответил я. — Можно будет отправиться туда. Мне почему-то кажется, что скуллоны тебя запомнили.

— Скуллонов больше нет. Они исчезли.

Хотя новость эта заставила меня моментально осознать все философские, научные, моральные и прочие последствия случившегося, я не подал виду и постарался найти слова утешения, чтобы не растравлять его еще больше.

— Вот и прекрасно! Теперь мы можем спокойно присвоить себе всю Скуллу!

Пораженный моим легкомыслием, он окинул меня пристальным взглядом.

— Да ты в своем уме?..

— В своем, в своем, — заверил я его. — Ты лучше расскажи, как это произошло.

Лицо его снова болезненно исказилось, но он быстро оправился и заговорил: — Мы изучали их три года. Почти непрерывно. Мы вновь повторили все эксперименты, проведенные прежними экспедициями, перепробовали все системы и методики. А их в наставлениях по установлению контактов с неизвестными видами живой материи ровно тысячу семьсот. Безрезультатно! Все равно, что беседовать с камнем! А скуллоны то прилетали, то улетали, появлялись то в одном, то в другом виде, ни на минуту не спуская с нас глаз, они наблюдали за всеми нашими действиями. В конце концов я отправил всех, кто ими занимался, на работы по расширению базы, а сам остался среди скуллонов. До этого я разработал собственную систему, целыми ночами корпел над методиками новых экспериментов, пробовал то одно, то другое… Даже слетал вслед за ними в космос на нашем скоростном космолете, только безуспешно: оранжевые облачка эти словно превращаются в вакуум.

Он перевел дух. Я последовал его примеру.

— Наконец что-то стало вытанцовываться. Как только был закончен монтаж главного радиотелескопа и он заработал, мы прежде всего попытались обнаружить следы их движения в атмосфере планеты. Из этого ничего не вышло, дело кончилось тем, что через пару часов пролетавший над ним скуллон покружил над чашей локатора, дотошно осмотрел его, а потом бросил что-то точно в центр чаши. Представь себе только нашу радость!

Я хорошо представлял, как это подействовало на всех участников экспедиции, потому что сам задохнулся от восторга, узнав, что скуллоны предприняли попытку контакта. Наверное, радиотелескоп убедил их, что мы достойны общаться с ними.

— Что ж вы нам сразу не сообщили? Такое событие, а вы…

— Мы хотели сначала посмотреть, что это такое. И послали секретное сообщение Планетарному совету.

Это была кучка кристаллов. Мы тут же собрали на совет всех самых способных сотрудников и вскоре установили состав входящих в них веществ. Все они были давно известны. Нам удалось также расшифровать структуру кристаллов, но и это не дало нам ровным счетом ничего. Наконец мы решили, что схема, содержащая запись послания, разрушилась при ударе в решетку радиотелескопа, а мы не можем ее восстановить. Параболическая антенна радиотелескопа вращалась теперь безостановочно, и вот скуллон появился снова, может, тот же самый, а может, нет. И опять пустил кучку таких же кристаллов. А мы опять засели за работу и принялись собирать из них самые невероятные схемы, миллионы комбинаций которых составляли самые современные электронно-вычислительные машины. И опять у нас ничего не вышло. В один прекрасный день, прогуливаясь вдали от базы, я снова вернулся к тому, в чем никому не признавался: к отчаянной попытке установить со скуллонами телепатический контакт: мысленно я говорил им — милые, хорошие, разумные, вы ведь умнее нас, могущественнее, так почему же вы не хотите поверить, что у нас нет плохих намерений и что мы хотим жить с вами в мире, дружбе и взаимопонимании. Такие примерно вещи старался я тогда внушить им, и вдруг из появившегося над моей головой оранжевого облачка высыпалась солидная порция кристаллов. Я чуть не свихнулся от радости.

Немедленно вызвав специалистов, я распорядился законсервировать их. Для страховки я на следующий день отправился на прежнее место и повторил сеанс телепатической связи. Результатом его была новая порция кристаллов. Таким образом было найдено подтверждение, что скуллоны вступили с нами в целенаправленный контакт.

Схему двух таких комочков мы передали на Землю.

Не знаю, какие электронные мозги колдовали над ней, какие специалисты ломали голову, только вскоре пришел ответ, от которого впору было спятить. Каждый день мне приносили новый вариант ее расшифровки.

По утверждению одних, нам сообщалось: «Мы изучили вас, мешать не будем. Контакт установить трудно, но мы приложим все усилия!» Чепуха! О каких усилиях могла идти речь, если они даже перестали наблюдать за нами и все реже появлялись над базой. Правда, они стали чаще сопровождать меня в моих прогулках, понимая, наверное, что из всех членов экспедиции только я по-настоящему стремлюсь к общению с ними.

Другие приносили совсем другую расшифровку: «Прекратите всякое строительство и немедленно покиньте планету!» Третьи доказывали, что расположение кристаллов есть не что иное, как математическая модель телесной структуры скуллонов. При этом они демонстрировали рисунки, сделанные на основании этой модели и якобы подтверждающие, что при расположении кристаллических решеток в определенной последовательности можно получить изображение существа, отдаленно напоминающего птицеобразного или рыбоподобного скуллона. При всем при этом рисунки эти оставались плодом воображения их нетерпеливых создателей. Больше всего бесили расшифровки, туманные, как пророчества оракулов, например: «Небесное тело является летающим телом, когда рассеятся облака, взойдет звезда», «Основа всего водород. Кремний — это жизнь. Углерод есть дух», «Опасайтесь водорода, пользуйтесь алюминием, магний дает белую вспышку».

Я рассказываю тебе все это, чтобы ты понял, в каком безысходном положении я находился. Заботливо собрав все расшифровки, я уходил далеко от базы и мысленно спрашивал небеса: «Что означают ваши послания? Почему вы сбрасываете нам одни и те же схемы, передайте нам другие, путем сравнения мы быстрее сможем расшифровать ваши сообщения!» Словно в ответ на мои отчаянные мольбы какой-то рыбоподобный скуллон сбросил комочек кристаллов прямо мне на голову. Он с таким грохотом упал на мой шлем, что, испугавшись, я не удержался от крика: «Ну и болван, зачем же так неосторожно? Как я теперь расшифрую тво послание?» При ударе комочек рассыпался, и весь мой скафандр оказался в мелких кристалликах. На следующий день повторилось то же самое. А потом и на третий. Не проходило и дня, чтобы какойнибудь скуллон не швырнул мне на голову такой комочек. Мне стало ясно, что с самого начала они охотились на меня, но первые две попытки оказались неуспешными. У меня вдруг вконец расшалились нервы, я стал ужасно подозрительным, и вот, когда это случилось, наверное, в пятидесятый раз…

— Да, жизнь твоя не отличалась разнообразием, — хронически вставил я.

— Тебе легко острить! — резко оборвал он меня со вспыльчивостью, совершенно не свойственной тому Виктору, которого я знал когда-то. — А ты поставь себя на мое место. Постарайся понять, какая на мне лежала ответственность за будущее наших отношений с этими существами, за судьбу Скуллы!

— Прости! — покаялся я. — Я понимаю, понимаю и сочувствую, но мне хочется, чтобы ты как можно скорее избавился от этих переживаний.

— От этого невозможно избавиться, дружище, до конца жизни! Надеюсь, она не будет долгой.

— Типун тебе на язык! Лучше расскажи, что было дальше. Я изучил ямки, которые они оставляли под собой, когда приземлялись. В почве я обнаружил те же самые элементы, что и в сбрасываемых нам комочках, поэтому заподозрил, что они просто выгребали почву, чтобы потом швырять ее в меня. Разумеется, на самом деле это было не так. Во-первых, они копали такие ямки и до нашего появления, об этом есть свидетельства первых экспедиций. Правда, тогда они не швырялись грунтом в людей. И, во-вторых, в составе кристаллов отсутствовали некоторые вещества, содержащиеся в почве, да и разница в количествах была ощутима. И я снова стал взывать к ним, спрашивая, зачем они это делают, и умоляя, чтобы они дали еще какой-нибудь знак, который помог бы нам правильно расшифровать послания.

И что ты думаешь они сделали в ответ на мои мольбы?

Стали бомбардировать мою голову этими проклятыми комочками. И однажды я сорвался. Наверное, на какой-то миг у меня помутился рассудок. В моем сознании происходило нечто необъяснимое. Я даже не могу вспомнить, по какой причине я захватил с собой бластер, ведь мы строго соблюдаем правило ходить безоружными. Видимо, я надеялся, что в этот день они спустят новое сообщение, и бластер понадобился мне для того, чтобы забрать его после падения вместе с куском дерна, который я и намеревался вырезать бластером. И, наверное, в тот самый миг, когда я заметил скуллона, нацелившегося на мой шлем, ум мой зашел за разум. Не берусь утверждать, действительно ли я хотел пристрелить его или просто инстинктивно прикрыл шлем рукой, державшей бластер, и нечаянно нажал на спуск… Так или иначе, выстрел из бластера сразил скуллона наповал. Он мгновенно превратился в оранжевое облачко, а через какую-то долю секунды из этого облачка вывалилось материализовавшееся тело, грузно шлепнувшееся мне прямо под ноги. Двухметровых размеров, оно не походило ни на птицу, ни на рыбу и скорее напоминало гигантского червя, поскольку не имело ни головы, ни ног, ни хвоста. На ощупь оно было упругим, как резина, и очень горячим. Как тебе, наверное, известно, на Скулле мы работали без защитных перчаток, коже там ничего не грозит, а скафандры нужны только из-за недостатка кислорода в атмосфере. Хорошо еще, что я быстро оправился от потрясения, ты же знаешь, что я умею сохранять самообладание в самых опасных ситуациях…

— Это уж точно, никогда не теряешь, — сказал я. — Поэтому я так и удивился, узнав об этой истории с убийством…

— Я сам удивился, — признался Виктор. — Однако, как видишь… В общем, тогда я сразу позвал на помощь троих из исследовательской группы, запретив им не брать с собой бластеры. Даже в том случае, если бы скуплены решили отомстить за своего товарища, я не позволил бы применить оружие. Военных действий нужно было избежать даже ценой наших жизней. Помощь же понадобилась мне, чтобы перенести тело, которое я хотел исследовать…

Ни один из скуллонов так и не появился. Зато произошло другое: тело убитого стало стремительно раз- лагаться у меня на глазах. Видимо, изменчивая структура его была неустойчива к гравитации и атмосферным воздействиям. Сделав несколько снимков, я был вынужден тут же приступить к осмотру внутренностей.

Настроив бластер, я сделал тонкий поперечный разрез. И тут я увидел, что-то вроде кишки, в одном конце которой я обнаружил тот самый комочек, что должен был свалиться мне на голову. Тогда я неистово завопил в шлемофон: «Люди, на помощь, скорее!» Мне нужно было дать понять всем, что я попал в опасную ситуацию. Времени на объяснения не было, я должен был сосредоточиться на том, что видели мои глаза и запоминать все метаморфозы, происходившие с трупом.

Но мои придурки, прилетев на планетолете и увидев, что я жив и здоров и что жизни моей ничего не угрожает, замешкались и провалили все дело. Пока они снимали с планетолета аппаратуру, пока таращились на труп, он рассыпался в пыль. Нет, распался на молекулы, моментально соединившиеся с воздухом и почвой. Мы так и не сумели законсервировать ни одной частички. Единственным нашим трофеем был комочек кристаллов, предназначавшийся для моей головы.

— Вам хоть удалось узнать, что он из себя представляет? — спросил я, боясь, что на этом он кончит свой рассказ.

— Удалось! — с каким-то злым торжеством ответил он. — Это были испражнения! Да-да, просто испражнения! В верхней части кишки мне удалось обнаружить кусочек грунта, а в нижней, как я уже говорил, комочек кристаллов.

И как бы в свое оправдание добавил, криво ухмыльнувшись: — Прости за крамольную мысль, но человек, которому три года подряд гадили на голову, не может не стать убийцей!

— Неужели они оказались такими примитивными созданиями? С такими-то потрясающими способностями…

Я был потрясен до глубины души.

— Предельно упрощенная система пищеварения не обязательно свидетельствует о примитивности живого организма. Возможно, это просто наиболее рациональная система. Физиологически мы устроены гораздо сложнее, а что это дает нашему духу? Кроме страданий и неспособности жить в космосе?

— Значит, ты продолжаешь считать их разумными существами?

Наверное, мне не следовало задавать этот вопрос, потому что на лице Виктора появилось прежнее отчаянное выражение. Он даже закусил кулак, чтобы не закричать. Стараясь исправить ошибку, я быстро сказал:

— Так, значит, они покинули планету? И больше никто их не видел?

Он молча кивнул. На указательном пальце осталась синяя вмятина — след впившихся в него зубов.

О чем еще я мог его расспросить, что еще он мог мне ответить? Исчезновение скуллонов означало, что теперь они блуждают в космическом пространстве в поисках другой планеты, способной обеспечить их элементарным пропитанием. И еще я понимал: скуллоны не признавали насилия. Именно поэтому они отвернулись от нас, столкнувшись с первым же проявлением агрессивности нашего разума. Иначе при таких способностях к перевоплощениям, при таких способах передвижения они могли бы достаточно легко справиться с людьми. И только один вопрос не давал мне покоя: почему, обладая именно теми способностями, какими наша фантазия обычно наделяет галактический разум, они поступили с людьми таким образом? Их исчезновение оставило его без ответа, а ведь он будет продолжать будоражить человечество, упорно прокладывающее дорогу в просторы Вселенной.

— Я тебя не осуждаю, — сказал я, хотя совсем не был уверен в его невиновности, ибо его преступление, пусть даже невольное, имело для человечества самые серьезные последствия.

Оставив в покое свой истерзанный палец, он уже без прежнего бешенства в глазах спросил:

— Ты уверен?

Он хорошо знал меня, прозорливый дьявол. Я попытался защититься от его подозрений.

— Да, я попрошу разрешения присутствовать на процессе. Наверное, судебного разбирательства все-таки не избежать?

— Ну, а что ты там скажешь? Что я хороший парень, что убийство произошло случайно, что ты берешь меня на поруки?..

Конечно, я не знал, что скажу, и вообще, станет ли кто интересоваться моими показаниями: выступать свидетелем на таком процессе у меня не было никаких оснований, да наверное, никакого суда и не будет, скорее всего ограничатся обычным служебным расследованием с обычным в таких случаях заключением: перевести на менее ответственную работу, отправить на лечение в психиатрическую клинику и так далее, но печальная слава Виктора наверняка будет жить в памяти человечества дольше, чем слава Герострата.

Чтобы преодолеть неловкость, я сморозил первую же глупость, пришедшую мне в голову:

— Я скажу им, что ты защищал достоинство всего человечества!

— Да, об этом я как-то не подумал, — зло рассмеялся Виктор. — Ну, ладно, иди! Можешь спать спокойно — твое достоинство было кому защищать!

Повернувшись, он шаркающей старческой походкой отправился в карантинную палату, напомнив мне бессмертного тысячелетнего старца из детской сказки.

Признаться, я тоже был потрясен этим рассказом. Мало сказать потрясен, я был в бешенстве. И тем не менее изо всех сил старался сохранить самообладание.

— Послушай, нахалка электронная, я запрещаю тебе издеваться над людьми! На человека никогда не нападала медвежья болезнь при встрече с непознанным! Ну а если такое с ним и случалось, то он шел в умывальню, обливался водой и снова вступал в единоборство с ним — с чистой совестью и с чистыми руками!

Но взгляд «совы» светится такой невинностью, как будто компьютер никогда и не пытался шутить святыми для нас вещами.

— Скажи-ка мне лучше, как ты вообще устроен? Ладно, допустим, работа твоего сочиняющего блока основана на принципе игральных автоматов. Но ведь кто-то подучил тебя смеяться над серьезными вещами. Почему ты ни разу не написал чего-то светлого, радостного, не показал человека во всем его великолепии, как подлинного венца природы? Я начинаю серьезно подозревать тебя в чем-то плохом. Собственно, что ты хотел сказать этим сюжетом из жизни совоподобных скуллонов? Или, может, на себя хотел намекнуть? Уж не потому ли, что совой тебя называю?

Впрочем, если ты хотел показать свое наплевательское отношение к моим благородным замыслам, — спасибо за откровенность. Только в таком случае нам придется расстаться. Даже не пытайся убеждать меня в непостижимой сложности твоей природы, решения своего я не изменю. Возомнившая о своем превосходстве, машина так же глупа и приносит столько же вреда, как и человек, считающий себя умнее всех. А может, тебе не дают покоя бредни тех футурологов, что предсказывают власть машин над человечеством? Пустое! Природа создала нас как инструмент самопознания, а вы всего лишь наши эпизодические помощники, творение наших рук, а не природы. На нас она возложила вечную миссию познания. С тех пор, как он перестал ходить на четвереньках, человек, только этим и занимался. Так же, как некогда он целеустремленно познавал тайны своей планеты, человек ныне устремился в космос, манящий его бессмысленностъю загадок.

Свою патетическую проповедь я закончил резким нажатием клавиши с надписью «Выкл.»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

По всему выходило, что мне понадобится совет специалиста. Фабричный ли это дефект или я просто как-то не так формулирую задания, мириться с художествами строптивой машины нельзя. Впрочем, благие мысли эти не помешали мне на следующий же день отправиться к нему на поклон: ничего из написанного до сих пор не годилось для печати, а мне ведь надо было выжать из него материал, из которого можно было бы сделать книгу, да и страниц было маловато. И прогнать через него как можно больше заданий, чтобы объяснить специалисту, чем я недоволен.

Довольно потирая руки и всем видом показывая, что больше не злюсь на него, я подошел к компьютеру и нажал на клавишу, отвечающую за новеллы. Никакой реакции, однако, на это не последовало, потухший взгляд совиных глаз не ожил.

Решив, что допустил какую-то ошибку, я открыл брошюрку с инструкцией. Строгое соблюдение предписаний, однако, не помогло: компьютер бездействовал. Неужели я его повредил? Слишком резко выключил вчера? В таком случае я не могу рассчитывать на гарантийный ремонт — за отстранение поломки придется выложить денежки. Наверное, и вернуть теперь его нельзя.

Все эти мысли встревожили меня, я начал звонить на ремонтную базу. Мне повезло: компьютеры этого типа обслуживались вне очереди, и мастер появился у меня так быстро, будто примчался на «скорой помощи».

Вообще-то он действительно был похож на врача.

У него было доброе интеллигентное лицо и тонкие длинные пальцы пианиста-виртуоза. Аккуратно поставив свой саквояж рядом с компьютером, он уселся напротив него, окинул долгим проницательным взглядом и начал беседовать с ним так, словно детский доктор с зареванным маленьким пациентом:

— Ну, на что ты жалуешься, проказник? У тебя где-то болит? А может, тебя обидел этот плохой дядя?

Это «плохой дядя» прозвучало для меня почему-то как «плохой писатель», и я сразу возненавидел компьютерного доктора. Словно желая дать мне как можно больше оснований для этого, он нежно коснулся длинным пальцем клавиши с надписью «роман».

Тут же она вспыхнула ярким зеленым цветом, а в совиных глазах полыхнули желто-зеленые огоньки.

Мастер повернулся ко мне.

— Порядок!

Нет, этот компьютер доконает меня!

— Видите ли, я нажимал только две клавиши — рассказ» и «новелла». А эту клавишу я еще не трогал… — пробормотал я.

Со словами «Нам, миленький, нужен рассказ, а не роман» мастер выключил клавишу и тут же нажал другую. И снова компьютер замигал огоньками, докладывая, что готов к работе.

— Ничего не понимаю, — признался я. — Вроде всё делал по инструкции, точно так же, как вы сейчас…

Мастер повторил ту же операцию с клавишей «новелла», и компьютер опять отрапортовал о своей готовности. Мне стало неловко перед мастером, но он, сочувственно улыбнувшись, ободряюще сказал:

— Успокойтесь, не вы первый, не вы последний. Я сам в них не могу разобраться. Многие ваши собратья по перу жалуются на эту марку. Причем жалобы одни и те же. Никаких дефектов, а работать отказываются. Бастуют, что ли? Один целый месяц меня мучал. Разобрал его по частям и проверил системы-никакого результата! Пришлось заменить другим. Привезли его на базу. Там у нас один паренек стажируется, стал он играть с этим компьютером, нажимает клавишу, говорит: «Ну-ка, хватит бездельничать, сочини мне что-нибудь!» И что вы думаете? Компьютер сразу же заработал.

— И чем вы это объясняете? — спросил я.

— Пока ничем. Мы только-только стали изучать эту марку. Что и говорить — машина сложная, с характером. Ведь что значит собрать воедино несколько миллионов микропроцессоров? Это ж почти человеческий мозг, только там клетки исчисляются миллиардами. Разве у нас с вами так не бывает: пытаетесь вспомнить что-то — ни в какую. На другой день — пожалуйста, без всякого усилия с вашей стороны. — Мастер снова рассмеялся. — Иногда мне кажется, что эти компьютеры способны обижаться. С ними нужно поделикатнее…

— Да чем я мог его обидеть? Я ведь пока всего лишь изучаю его возможности. И признаться — я, в общем-то, доволен им, — стал почему-то оправдываться я.

Черт знает, что за чепуху я несу. И ведь не ради мастера соврал — ради компьютера! Не хватало только испытывать перед ним суеверный страх.

— Давайте попробуем его в работе, — предложил мастер. — Задайте ему тему.

— Нет у меня наготове темы, — сказал я резче, чем того требовали приличия, но что делать, если творческий процесс не терпит свидетелей.

Мастер ласково заглянул в совиные глаза компьютера.

— Милый, сочини нам что-нибудь. Как говорится — для души! Что-нибудь возвышенно-романтическое. Скажем, про любовь. Правда, в наши дни любовь не очень-то романтична, эмансипация на дворе… А вы как считаете?

Мастер повернулся ко мне, словно надеясь на помощь. Видя, что я молчу, он продолжил:

— Не знаю, как вы, а я совсем перестал понимать женщин и почти не обращаю на них внимания. От этого человек начинает мечтать о чем-то другом.

Мастер перевел взгляд на компьютер.

— Давай, милок, сочини что-нибудь для исстрадавшейся души! Что-нибудь о таком вот потерянном человеке, как я. Только дай ему какую-либо утеху, хоть какую-то радость в жизни. А то мне до чертиков надоели все эти любовные романы, которые публикуются в последнее время. Конечно, любовь без драм не бывает, но ведь хоть иногда человеку надо же дать порадоваться, иначе он окончательно потеряет веру в себя. Поэтому хоть ты порадуй меня любовной историей со счастливым концом. В будущем, мне кажется, люди найдут способ, чтобы любовь была только счастливой. Да, да, я верю в это, поэтому давай помечтаем об этом вместе. Без мечты человек не становится добрее и умнее, лишается надежды…

Как только он изрек эти напыщенные глупости, мой вышедший из повиновения компьютер нежно замурлыкал. Удивительное дело: мастер не задал ему ни конкретной темы, ни сюжета, не предложил героя.

Он всего-навсего поделился с ним своей мечтой о счастливой любви. Просто мистика какая-то!

Подумаешь, он не знает, что ему думать о современных женщинах! А я вот не знаю, что мне думать о нем. Хэппи-энд понадобился этому дурню! Да еще с любовью! И вот из подобных историй он будет черпать мудрость. А ведь такое интеллигентное лицо у человека.

Неужели и сегодня читатели не могут прожить без такого чтива? Неужели усилия великих писателей во все времена старавшихся воспитывать у людей вкус к настоящей литературе, пропали даром? А мой компьютер — каков гусь? Со мной работать отказывается, а оказать услугу дураку — пожалуйста! «Ну что ж, голубчик, — мысленно пригрозил я ему, — давай, обслуживай невежд, займись ремесленническими поделками! Только, пожалуйста, меня от этого уволь!» Конечно, я был раздосадован, но не настолько, чтобы заглушить в себе любопытство. Мне было интересно, что же он сочинит «для души». Про себя я решил больше не церемониться с ним и вернуть изобретателям, не забыв при этом любезно и в то же время язвительно поблагодарить их: мол, спасибо, но пользуйтесь этим чудом техники сами, а я сумею заработать себе на жизнь и без его помощи!

Мастер своевременно нажал какой-то рычажок, поэтому принтер печатал сочинение сразу в двух экземплярах. Оказалось оно на редкость длинным видимо, не так-то просто добраться до хэппи-энда в любви. Я так и сказал мастеру, но он не понял, что я имел в виду. Бедный, ко всему прочему он был начисто лишен чувства юмора.

— Верно, — серьезно ответил мне он. — До счастливого конца добраться нелегко. Счастливый конец нужно выстрадать, только тогда он становится понастоящему счастливым.

Ну как с таким разговаривать! Он выпрямлял любую мысль, как утюг.

Я невольно порадовался точному сравнению. Да, под утюгом всё сглаживается, утюг — прибор серьезный.

Может, компьютер потому и заработал сразу. Наверное, электронный ум подсказал ему, что с таким лучше не спорить, иначе он пройдется по тебе, как утюгом, сам будешь не рад. Лучше уж сочинить, что просит.

Посмотрев, с каким вдохновением принтер выдает страницу за страницей, я вдруг развеселился и решил пропустить стаканчик. Мастер отказался, сославшись на специфику работы:

— Понимаете, мы имеем дело со сложнейшими механизмами, а это требует большой сосредоточенности…

Конечно, он был прав, этот утюг. Алкоголь ничего не может выпрямить, но многое может смять.

Сам я, однако, не отказался от своего намерения, хотя тоже находился на работе. Признаться, мне нужно было восстановить душевное равновесие, нарушенное сознанием того, что компьютер подчинился не мне, а мастеру.

— Простите мне мое нетерпение! — извинился мастер и с довольным видом принялся собирать страницы еще не законченного произведения. Я же стоически боролся с порцией «зеленого змия», наблюдая за тем, как, собрав страницы, он тут же уткнулся в них носом.

«Читай, читай, — подумал я, — для тебя ведь написано, сам просил. А я потом почитаю, мне торопиться некуда!» На простодушном лице мастера отражалась целая гамма чувств. Он то слегка улыбался, то, как бы шокированный чем-то, по два раза перечитывал один и тот же пассаж, то несогласно морщился. Всё это распаляло мое любопытство, и мне стоило больших усилий притворяться равнодушным. Что же этот проклятый компьютер сочинил для столь бесхитростного читателя?

Тем временем принтер выплюнул последние страницы; услужливо собрав их, я подал остаток сочинения мастеру. А строптивая машина, вместо того чтобы перейти на прием, как полагалось по инструкции, вдруг отключилась. Как это было понимать, я не знал. То ли он показывал, что не собирается больше трудиться на ниве творчества, то ли что он сказал свое последнее слово. Но я не стал обращать внимание мастера на очередную выходку машины, чтобы не отрывать его от чтения.

Пробежав глазами последнюю страничку, мастер мечтательно вздохнул, сморщил лоб, улыбнулся и вздохнул еще раз.

— Что, конец оказался не таким уж счастливым? — не выдержав, поинтересовался я.

— Нет, почему же, — ответил он тоном, в котором отсутствовала уверенность.

— Мне кажется, вам не особенно понравилось.

— Забавная история, — пробормотал он и, как будто спохватившись, сразу же принялся спрямлять углы. — Я бы сказал, весьма поучительная. Да-да, тут есть чему поучиться. Весьма вам признателен. Вы ведь не откажетесь оставить автограф на моем экземпляре?

Я чуть не поперхнулся.

— Да ведь это не мое произведение. Вы же сами его заказывали. Откровенно говоря, я терпеть не могу хэппи-энды, а тем более дидактику.

Он улыбнулся мне всепрощающей улыбкой, словно хотел сказать: «Знаем, знаем, писатели капризны, они нередко пытаются отречься от своих произведений!» А вслух сказал тем ласковым тоном, с которым разговаривал с компьютером:

— Ну конечно же, он ваш! У меня получился бы совсем другой рассказ. Вы, наверное, не успели прочитать инструкцию до конца. А в ней совершенно определенно сказано: машины этого поколения — самопрограммируемые и способны копировать стиль и образ мыслей пользователя. Поэтому и задание вводится в форме свободного диалога. Достаточно всего лишь нескольких последовательных заданий, чтобы он усвоил ваш стиль и сочинял уже сам от вашего имени. Так что будьте добры, оставьте мне на память свой автограф!

Ну и ситуация! А я-то в глубине души надеялся, что в любой момент могу отречься от того, что напишет компьютер, свалить на него всю ответственность! Инструкцию-то я читал, но поверить в такое не мог, принял за обычную рекламу. Чтобы приободриться, я отпил большой глоток и деланно рассмеялся.

— Ладно, только не пеняйте мне за это сочинение!

На первой странице я вывел: «На память от автора, который отказывается нести ответственность за любые свои высказывания на темы любви и счастья».

Не уловив в этих словах никакой иронии, мастер сдержанно поблагодарил меня, после чего наступило неловкое молчание. Я поспешил сгладить его, указав на выключившийся компьютер. Он предложил: — Попробуйте теперь включить его вы.

Не вставая с места, я нажал клавишу с надписью «новелла». Компьютер мигом «открыл глаза», и я почувствовал искреннее волнение: значит, он на меня больше не дулся.

— Вот видите, всё в порядке, — сказал мастер.

— Да, похоже, что так, — ответил я. — Простите, что напрасно обеспокоил вас. Но, честное слово, беседа с вами была чрезвычайно полезной. Так вы любите читать поучительные сочинения?

— Конечно. Произведение должно быть поучительным.

— Хорошо, я как-нибудь постараюсь написать такое в вашу честь. Опишу человека вашей профессии.

Я постарался поглубже спрятать иронию, так что он ничего не заподозрил. Проводив его до дверей, я вернулся и сказал компьютеру: — Слыхал? Народ требует поучительных сочинений! А сейчас позволь мне взглянуть, что за любовную историю ты накропал от моего имени. А глобально-поучительную историю, предназначенную для всех на свете и, в частности, — для мастеровых всего мира, мы с тобой сочиним потом…

МОДНАЯ ТЕНДЕНЦИЯ

Увеличивая нашу мудрость, опыт не уменьшает нашей глупости.

ГЕНРИ ШОУ (1818–1885)

Миранда оттолкнула бутылку.

— Ты что, решил меня напоить? Джентльмены так не поступают. Ну, что? Ты идешь со мной или нет?

Она сказала это почти весело, но в складках ее губ уже затаилась злость.

Он оставил бутылку.

— Какая муха тебя сегодня укусила?

— Да уж не та, что кусает тебя, как только мы остаемся наедине!

Все еще не понимая, чем вызвана подобная перемена в ее настроении, он решил прибегнуть к традиционной уловке.

— Я же люблю тебя!

— Ничего подобного! Ты просто спишь со мной!

— И ты хочешь сказать, что тебя это обижает? А я бы на тебя совершенно не рассердился если бы ты захотела от меня того же. И даже пошел бы с тобой прогуляться после этого.

Он ждал от нее вспышки гнева, от которой еще больше темнело ее смуглое лицо, делавшееся похожим на лицо прекрасной индианки, готовившейся снять с тебя скальп (как-то он рассказывал ей о жизни древних индейских племен, хотя и сам точно не знал, скальпировали ли они своих обидчиков), но предположение его не оправдалось: она вдруг сникла и готова была разрыдаться.

— Больше всего меня обижает твой цинизм!

— Профессиональная черта, дорогая. Занимаясь изучением людских нравов больше тридцати лет, трудно не превратиться в циника или хотя бы не попытаться абстрагироваться от человеческой глупости!

Растянувшись на широком диване мягкой светлорозовой кожи и тем самым как бы еще раз продемонстрировав свое презрение к глупости, он осторожно добавил:

— Впрочем, мне всегда казалось, что тебе нравится эта черта моего характера.

Нагое смуглое тело Миранды на фоне светло-розового дивана выглядело очень пикантно. Каждый раз, когда она раздевалась, ему было нетрудно представить себе ее одной из тех тонконогих дочерей прерий, о которых он читал в старинных книгах. Но сегодня она наотрез отказалась доставить ему эту радость. Неожиданным было и то, что она не давала гневу выплеснуться наружу, хотя он уже привык терпеливо сносить сцены, которые она ему закатывала.

— Я тебя все еще люблю и все еще уважаю, но мне неприятна твоя примитивная чувственность. Уж не дикари ли, о которых ты постоянно читаешь, оказывают на тебя такое воздействие?

Он призывно поманил ее пальцем. Миранда, поколебавшись, почти вплотную пододвинулась к нему. И не отстранилась, когда его рука вроде случайно оказалась на ее бедре. Лишь сказала с наигранной горечью в голосе:

— Твоя необузданная похотливость невыносима. Я ведь тонкая, романтическая натура, неужели ты этого до сих пор не понял, милый? Какой же ты после этого антрополог, этолог, искусствовед и бог знает что там еще, если не понимаешь таких элементарных вещей? Мне так нужны нежность, ласка, мне нужно, чтобы, гуляя со мной, ты обещал достать мне с неба звезду… Вместо этого в промежутке между двумя лекциями тащишь меня в постель…

Он отвернулся, чтобы не видеть страдальческого взгляда ее полыхавших мрачным огнем глаз, огнем распалявшим его страсть, значительно поубавившуюся с возрастом. Он видел: что-то в их отношениях изменилось. Причем не по его, а по ее воле. Но что ее, собственно, не устраивает? Красоты захотелось? Так большей красоты, чем здесь, ей никто не сможет предложить, ведь всё здесь обставлено по ее вкусу.

Прославившийся в последние годы благодаря остроумным и тонким лекциям по истории человеческих цивилизаций, которые транслировались по головидению и вызвали огромный интерес, а следовательно, немало способствовали округлению его банковского счета, он, человек могучего интеллекта, сорил деньгами, потакая малейшей прихоти Миранды. Она не желала, чтобы что-то здесь напоминало о ее предшественнице, и они устроили свое любовное гнездышко — суперроскошное и ультрасовременное — так, как она сама того пожелала. Романтичная натура. А ведь не далее, как позавчера, она металась на этом диване, предаваясь любовным утехам с неистощимой изобретательностью и требуя от него безудержной страсти, совершенно забывая при этом, что он почти вдвое старше ее. И вдруг — прогулки и звезды! Неужели за те два дня, что они не виделись, она превратилась в мечтательную недотрогу?

Естественно, ничего этого он ей не сказал, понимая, что действительно обидит ее. А мораль их общества требовала безусловного уважения человеческой личности и равноправия в отношениях между полами.

Раз ей сегодня хочется изображать из себя романтическую натуру, пусть будет так, он знал, как быстро меняются ее настроения. Не пройдет и дня, как она потеряет к романтике вкус и снова превратится в буйную праправнучку индейского вождя: когда-то он назвал ее так, и в этой роли она сама себе очень нравилась. Интересно, испытывали ли романтические порывы дочери прерий? Вряд ли. Романтика хороша, когда спишь вот на таком диване, а не на голой земле или полной блох шкуре бизона. Уж если кто из них и романтик, так это он. Иначе как объяснить, что он постоянно ищет в лицах знакомых женщин черты представительниц прекрасного пола древних народов. Причем вовсе не потому, что он был неспособен дать трезвую и несколько отстраненную, ироническую оценку прошлому; казалось, что в те далекие времена мужчинам было намного легче управляться со своими партнершами.

— Ну что ты молчишь и даже не пытаешься оправдаться? — попыталась Миранда вызвать его на разговор.

— Так с какой галактики тебе достать звезду, моя милая индианочка? миролюбиво пошутил он и погладил ее длинные, черные как синь, волосы, которые так любил за их естественный цвет и их естественную пышность. Он был убежден, что подобная ласка созвучна ее романтическому настроению.

Миранда оживилась, глаза ее радостно засияли; он попытался обнять ее за плечи, нежно привлечь ее к себе, но, не поняв его намерения, Миранда стала отбиваться. Перехватив его левую руку и задохнувшись в порыве очаровательного гнева, она поднесла к его глазам хронометр со специальным браслетом, которым было перехвачено его запястье.

— Полюбуйся! Вот что ты сейчас представляешь! Содержание адреналина, кровяное давление, деятельность надпочечников — всё у тебя на пределе… всё!

Он бросил взгляд на показания микродатчиков, встроенных в медицинский браслет, и только усмехнулся. Браслет этот был снабжен хронометром и миниатюрным компьютером, по пульсу, температуре тела, биотокам и прочей чертовщине, постоянно контролировавшим состояние здоровья владельца и при малейшей опасности специальным сигналом предупреждавшим о необходимости обратиться к врачу. Даже если пренебречь этим предупреждением, врачебного осмотра все равно не избежать: сигнал одновременно поступал в память компьютера ближайшей поликлиники, который отыскивал адрес пациента и немедленно отправлял врача на дом. В нашем сверхгуманном обществе такой браслет получал каждый, кому перевалило за пятьдесят.

— Но ведь это совершенно естественно. Неужели ты хочешь, чтобы у меня не действовал надпочечник, когда ты лежишь на мне в такой позе.

Шутка насчет органа, подстегивающего либидо, не понравилась ей, очевидно, сегодня ей было не до шуток.

— Может, это и естественно, но я не хочу тебя видеть таким. Любовь для тебя — это всего лишь способ восстановить гормональный баланс организма. Эх ты, сердцевед! Ты даже вот настолько не представляешь, что может твориться в душе женщины!

Она сунула ему под нос кончик указательного пальца.

— Но каким же я должен быть? Скажи мне это по-человечески!

— Слова тут бесполезны, дорогой. — В минуты размолвок Миранда всегда говорила ему «дорогой», а не «милый», но сейчас слово это прозвучало почти с нежностью. — Такие вещи надо чувствовать!

С этими словами она направилась к двери. Удивительно. Даже походка Миранды была другой, совершенно не вязавшейся с ее темпераментом, ленивой и какой-то вихляющей. Так переступают по полу только что проснувшиеся и собирающиеся потянуться всласть кошки. Видя, что она затеяла какую-то игру, он наконец обозлился.

— Послушай, — иронично бросил он, — ты случайно не наслушалась любовных напутствий в ДУПСе?

Как всегда не обращая на его иронию никакого внимания, она бросила ему:

— Не мешало бы послушать их и тебе, милый. У любви — своя наука, и науку эту нужно изучать. Лекции на эту тему транслируются каждый вторник по пятидесятому каналу, с девяти часов.

Уже стоя на пороге, она одарила его преданнейшей улыбкой. Он вскочил, решил было догнать ее, но Миранда уже исчезла. Конечно, он мог бы настичь ее, ведь она жила всего тремя этажами выше и, как правило, поднималась от него пешком, не признавая лифтов, однако правила хорошего тона запрещали удерживать женщину, которая почему-то захотела от вас уйти.

Какая же муха ее укусила? Вообще-то он подбросил ей этот вопрос просто так, чтобы раззадорить, но получалось, что он попал в цель. Неужели эта прелестная, умная и насмешливая женщина могла всерьез увлечься всей этой чепухой, которая вот уже несколько лет преподносится публике по головидению в программе под нелепым и претенциозным названием «Современная книга любви»? Ему еще тогда приходила в голову мысль сравнить эту «книгу» с древнеиндийской «Камасутрой», взахлеб прочитанной еще в юности, но все не было времени, да и как каждый мало-мальски уважающий себя ученый он с презрением относился к возникновению ДУПСов-Домов укрепления психики. На их существование он смотрел свысока, как на любое любительское объединение, соглашаясь с тем, что в хорошо организованном обществе каждый может тратить свое время, как ему заблагорассудится, и что ДУПСы эти наверняка понадобятся людям, мозг которых парализован ленью, а дух пресыщен изобилием удовольствий, доступных в сверхгуманном обществе; но теперь, когда такая женщина, как Миранда, попалась на их удочку, он почувствовал смутное беспокойство. Ведь это же верх глупости, если женщина, которой вот-вот стукнет тридцать, и мужчина, которому уже за пятьдесят, начнут вдруг учиться любви.

Ему вдруг опротивел роскошный салон, предназначенный для любовных забав, и он перешел в свой кабинет. Мебели там не было почти никакой, за исключением письменного стола, скомпанованного с универсальным компьютером, да еще старинного шкафа, набитого доверху его и чужими записями.

Удобно усевшись в кресло с точно выверенными эргономическими характеристиками, он с обидой подумал почему-то об эгоизме Миранды, заботившейся исключительно о собственных удобствах. Чтобы заглушить чувство досады, он было решил включить музыку и уже протянул руку к пульту управления компьютером, находившемуся в нижней части стола, но потом передумал, и рука его осталась лежать на пульте, дожидаясь его решения. Взглянув на тянувшийся во всю стену видеоэкран, он задумался, потом нерешительно нажал на кнопку адресной информации. Стараясь не выдавать своего волнения и одновременно сознавая всю нелепость этого, поскольку компьютеру его волнения были глубоко безразличны, он попросил: — Дайте, пожалуйста, ДУПС восемнадцатого жилого района.

Через пару секунд на экране вспыхнуло несколько цифр и буквенных обозначений. Они оставались там ровно столько, сколько нужно было, чтобы набрать шифр или записать его. Он набрал его немедленно, потому что знал: если не сделает это сейчас, то уже не сделает никогда. Да и все равно он ничем другим пока не мог заняться, адреналин еще бурлил в его крови. На ум пришла мысль из одного сочинения Ману, великого сына Брамы: «Женщина способна сбить с правильного пути не только невежу, но и мудреца, поскольку распаляет в нем сладострастие и гнев». Сейчас бы он с удовольствием избавился и от гнева, и от сладострастия.

Утешая себя, он с иронией подумал о том, что еще ни одному обществу не удавалось наладить нормальных отношений между полами, какие бы законы для этого ни принимались, и что даже мудрые брамины, проповедуя воздержание и призывая строго соблюдать законы Ману, вместе с тем под видом жриц держали в своих храмах молоденьких девушек, обучая их тайнам любви и делая из них впоследствии образованных и утонченных служительниц ее культа. Зачем же нервничать изза каких-то там Домов укрепления психики?

На экране появилась жирная темно-красная черта.

Линия районного ДУПСа была занята. Он подумал, что вечерами у многих возникает потребность в укреплении психики, но чтобы не осталось ни одной свободной линии связи — это уж слишком!

Он покинул уютное место за столом и принялся расхаживать по кабинету, изо всех сил стараясь не заме. чать этой жирной красной черты, которая не исчезнет раньше, чем освободится линия и автомат соединит его с уже набранным номером. С трудом удерживаясь, чтобы не выключить экран, он принялся убеждать себя, что заинтересовавшая его проблема заслуживает известных жертв с его стороны. «Какова любовь, таково и общество», — сказал ему недавно, перефразировав известный афоризм, один молодой ученый на заседании, где обсуждалась очередная скучнейшая диссертация по раннему средневековью. Любое обобщение всегда сомнительно, и в случае с этим афоризмом истина, скорее заключалась в обратном, но ведь одно, видимо, подмечено верно: историки, а особенно этологи не имеют права игнорировать эту тему в своих работах. Сам он старался уделять ей должное внимание и может быть именно потому- как бы парадоксально это ни казалось — знал о сексуальных нравах далеких предков гораздо больше, чем о нравах своих современников, живущих, как и он, в век сверхгуманизма. А может, это ему просто казалось сейчас, поскольку он никак не мог взять в толк, в чем же причина столь непонятного поведения его пассии.

«Свергуманизм» — его термин. В одной из передач по головидению он пустил его в оборот, обозначив им такое состояние общества, когда все его члены стремятся едиственно к наслаждениям, и это приводит к тому, что человеку разумному начинает грозить превращение в человека безумного. Средства массовой информации подхватили его и, как всегда, быстро выхолостили, лишив критического заряда.

Когда-то ДУПСы служили прибежищем одних только желторотых юнцов. Кажется, тогда они и назывались по-другому, это потом для них придумали псевдонаучное название. Конечно, известную пользу они приносили, поскольку учили хотя бы тому, как познать женщину и при этом не опростоволоситься, вызвав обоюдное разочарование своей неумелостью. Но что там было с ними потом, он не знал. Наверное, они как-то изменились со временем. Хотя… Чему там меняться, кроме технического оснащения. Ведь эти вещи тысячелетиями делались более или менее одним и тем же способом. Вершиной философии любви можно считать древнеиндийскую «Каму», а вершиной ее практики — искусство древнегреческих гетер. В современном же сверхгуманном обществе все женщины превратились в таких сверхгетер, что иногда не знаешь, куда от них прятаться. Особенно таким, как он, получившим широкую известность благодаря головидению…

— ДУПС восемнадцатого района слушает вас!

Раздавшийся в динамиках приятный мужской голос заставил его вздрогнуть.

— Сообщите, пожалуйста, о своем выборе, — вежливо напомнили ему динамики.

Красная черта на экране исчезла, но не сменилась никаким другим изображением. Подбежав к письменному столу, он склонился над пультом управления компьютера. Желая справиться всего лишь о том, когда можно будет зайти туда с научной целью, он вместо этого совершенно неожиданно для себя спросил: — Извините, вы не подскажете мне, как делается этот… ну, выбор?..

Странно, однако: никто из его коллег никогда не упоминал в разговорах о ДУПСах, не выказывал своей осведомленности. Может, стеснялись? А сам он был там лет тридцать назад. Его туда затащили какие-то дружки.

— С удовольствием. Познакомьтесь с нашим каталогом, а потом свяжитесь с нами снова. Каталог будет доставлен вам немедленно по пневматической почте. Номер дома, где вы живете?

Сообщив свой адрес, он хотел что-то добавить, но, не дожидаясь, пока он сформулирует очередной вопрос, дружеский голос вежливо поблагодарил его, и связь прекратилась.

Зеленый глазок на пульте погас, абонент отключился. Наверное, нужно было звонить по другому номеру, этот, как ему показалось, обслуживался автоматом, поэтому и видеоэкран не работал, зато он теперь познакомится с их каталогом, а там, глядишь, и с тем, что делается в этих домах. Итак, у них появился каталог, который они отравляют прямо на дом, — прогресс налицо!

Каталог прибыл меньше чем через пять минут с гораздо бблыним шумом, чем обычные почтовые отправления. В почтовый ящик под экраном упал увесистый пластмассовый контейнер. Он взял его в руки, убедился в увесистости содержимого и сел за стол.

В контейнере находился толстый, роскошно изданный альбом с голографическими снимками — при рассмотрении их нужно было ставить вертикально. Он подумал, что в этих самых ДУПСах дело поставлено все же на примитивном уровне, ведь они могли бы посылать клиентам кассеточные микрофильмы — они занимают куда меньше места и их можно просматривать на видеоэкране, но потом понял, что все это сделано не без умысла. Изображение на экране рукой не потрогаешь, к тому же от постоянного использования видеоэкранов способность людей к эмоциональному восприятию изображения притупилась, а в случае с голографическими снимками рука участвовала в эмоциональной оценке того, что на нем изображено. Стоило поставить снимок на раскрытую ладонь, и из нее — как боттичеллевская Афродита из морской раковины — рождалась сияющая богиня любви. Миниатюрная богиня, которую без всякой робости можно рассматривать со всех сторон — от кончиков ног до последнего локона.

Альбом содержал примерно сотню снимков с изображением богинь всех рас, с фигурами на любой вкус.

Сотни прекрасных лиц призывно улыбались, приглашая к путешествию в мир наслаждений. Изголодавшийся по женщине мужчина наверняка потерял бы голову от одного вида этого каталога. Но примитивная страсть наверняка отступила бы перед трепетным чувством восхищения этими изящными и прекрасными фигурками. Да, альбом этот нисколько не напоминал издаваемые в прошлом порнографические журналы.

И все же, как бы поступил такой мужчина, попади ему в руки такой альбом, спросил себя известный антрополог и этолог, оправдываясь перед самим собой, что им движет чисто научный интерес. Скорее всего, сначала он стал бы придирчиво выбирать, искать ту, что заставит его испытать незабываемые чувственные переживания, а потом… потом он ткнет пальцем в код под первым попавшимся снимком или вообще швырнет каталог в угол. Похоже, подумал исследователь, этим исчерпываются все варианты. Сколько бы мужчина ни считал себя покорителем женских сердец, на самом деле его выбирают женщины, а он лишь покорно следует за той, которая предложила ему себя наиболее умело. А ни одна из альбомных красавиц не предлагала себя, право выбора она предоставляла тому, кто держит ее на ладони. Но было и еще одно смущаюшее обстоятельство: изображенные на снимках женщины, не предлагая себя, в то же время как бы обязывали определить свое отношение к идеалу женской красоты.

Над голографическим портретом каждой богини светился буквенно- цифровой код, а под ним в нескольких строчках приводилось описание особенностей ее характера. И в самом конце сообщалось, что дополнительные сведения можно получить на соответствующей странице приложения. На первый взгляд все выглядело разумно и вполне пристойно, и, смущенный массированной атакой красавиц, ученый быстро пролистал альбом, чувствуя неловкость из-за того, что внутренне он готов сдаться любой из них. Теперь, когда Миранда оставила его в одиночку бороться с гормонами, он был, пожалуй, не прочь сменить ее на одну из представленных в альбоме жриц любви. Тут ему бросилось в глаза крупным шрифтом набранное на первой странице приложения объявление:

МОДА СЕЗОНА!

Это развеселило его. Под такими объявлениями в модных журналах рекламировались новинки, которые крупные фирмы готовой одежды собирались выбросить на рынок. Под объявлением он прочел:

В ЭТОМ СЕЗОНЕ В МОДЕ ВЫСОКИЕ, УЗКОБЕДРЫЕ ЖЕНЩИНЫ С НЕБОЛЬШОЙ ГРУДЬЮ, СО СМУГЛЫМИ ЛИЦАМИ, ОТКРОВЕННЫМИ РЕАКЦИЯМИ, МАЛЕНЬКИМИ НЕЖНЫМИ УШКАМИ, С ТЕМНЫМИ ГЛАЗАМИ И ИСКРОМЕТНЫМ ВЗГЛЯДОМ. ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ АТРИБУТЫ: РОМАНТИЧЕСКОЕ НАСТРОЕНИЕ, ЛЮБОВЬ К ПРИРОДЕ И МУЗЫКЕ, СКЛОННОСТЬ К КАПРИЗАМ. ТАКИЕ ЖЕНЩИНЫ САМОЗАБВЕННЫ В ЛЮБВИ ДО МАЗОХИЗМА.

«Идиотизм какой-то! — подумал он. — Как можно рекламировать женщину, как какую-нибудь модную тряпку? А впрочем, почему бы и нет? А вдруг у твоей жены или любимой большие уши, а ты всегда мечтал о маленьких? Вот и сбудется твоя мечта, стоит лишь набрать код избранницы с крохотными ушками. А если мне не изменяет память, маленькие ушки были модны во все времена и у всех народов».

Мысленно он продолжал иронизировать над всем этим делом, но в душе, помимо воли, шевельнулось желание увидеть на розовом диване одну из таких смуглых самозабвенных в любви красавиц с искрометным взглядом. Нужно ли было сопротивляться ему? Ведь давно известно, что не проверенные практикой научные теории не могут дать стопроцентную гарантию правильности сделанных на их основании выводов. А из этого следует, что нужно выбрать конкретную модель. Желательно что-нибудь новенькое, но не экстравагантное. А то эти «модели сезона» слишком уж напоминали Миранду, хотя искрометными взглядами она одаривала его не столь уж и часто, а уж самозабвенности в любви не знала и подавно.

Голографические снимки задрожали в его руках, словно он держал бесценные древние рукописи. «Нет, так дело не пойдет, — подумал он, — так я и до завтра ничего не выберу. Может, позвонить им и просто сказать: «Пришлите мне кого-нибудь, все равно кого!»?

Нет, скорее всего из этого ничего не выйдет. Заказы, наверное, принимают компьютеры, а им не скажешь» все равно кого», им подавай точные данные. В конце концов я ученый, я обязан серьезно подходить к любой проблеме. Ирония в этом деле неуместна хотя бы потому, что ее некому оценить. Гораздо разумнее вести себя так, словно я обыкновенный мужчина, решившийся насладиться удовольствиями, которые предлагает ему жизнь, иначе на кой черт я связался с этим учреждением!» Красотки, трепещущие на его ладони как будто от страха или от страсти, вдруг перестали интересовать его. Как ни странно, вроде бы ни одна из них не отвечала модной тенденции сезона. И это при таком разнообразии оттенков кож, особенностей телосложения и выражений лиц, это должно было подчеркивать демократический характер ДУПСов, заботу о праве клиентов на свободу вкусов. И все же, где в таком случае оставался его собственный вкус, к чему он так неистово подсознательно стремился?

По-настоящему его заинтересовали несколько моделей, не имеющих ничего общего с рекламируемыми образцами: на бледных их лицах лежал отпечаток властной уверенности в себе или полной отрешенности от всего, что их окружало. У некоторых были лица мадонн с полотен древних живописцев. Видя таких женщин, хочется либо сразу же отвернуться, либо привлечь их внимание, сломать сопротивление, лишить. неземного ореола. Во все времена мужчина стремился подчинить себе женщину с единственной целью — чтобы служить ей так же ревностно, как служит царице влюбленный паж.

В студенческие годы он мечтал то об индианке, то об египетской принцессе, то о боттичеллевской Афродите или туземке из Малайзии. Он и до сих пор не мог решить окончательно вопрос о том, у каких древних народов были самые красивые женщины. Но одно дело эстетическое созерцание и совсем другое — выбор женщины, с которой будешь целоваться. Так какой тип женщины ему выбрать? Ведь он не только любит, но все еще страстно желает свою смуглую и длинноногую Миранду, она все еще остается для него вольнолюбивой и непокорной дочерью вождя индейцев. А вот поди ж ты — готов поддаться чарам одной из моделей? Неужели и он испытывает потребность в разнообразии?

Взгляд его остановился на снимке женщины с царственной посадкой головы, большими глазами, взгляд которых скользит по тебе, незамечая, с пышной копной золотистых волос, с высокой, ослепительно-белой шеей. Молочно-белая грудь ее была великовата — грудь кормящей матери, а не любовницы. С такой грудью на стройном теле рисовали свою богиню-мать древнеиндийские художники. Под снимком после обычной рекламной чепухи была сделана показавшаяся ему необычной приписка: «Труднодоступна, потребуются немалые усилия, чтобы она раскрыла вам свою душу, но вы не пожалеете, ибо познаете ураган страстей, который вы исторгли из глубин этой души».

Однако ему не очень хотелось сегодня вызвать на себя ураган чьих-то страстей. Он с удовольствием удовлетворился бы нежными ласками, чтобы проверить себя в этом эксперименте. А если Миранда и впредь будет выкидывать такие номера, он ее просто бросит.

Вон Лиза с восьмидесятого этажа, она давно делает ему авансы. К тому же она блондинка, с пышной, как у этой красотки с голограммы, грудью. В столь поздний час звонить Лизе, конечно, неудобно, но завтра он непременно сделает это.

Разумеется, в душе он знал, что петушится попусту, и поэтому стал раздумывать над тем, нельзя ли скомбинировать эту царственную особу с чем-нибудь попроще, не требующим таких колоссальных усилий. Отыскав в приложении нужный код, он убедился, что, несмотря на щедрые посулы, ему придется сменить предмет внимания, ибо любые коррекции наверняка смазали бы образ этой холодной и недоступной северной королевы. От таких женщин ничего нельзя требовать, от них можно лишь с благодарностью принимать то, чтб они тебе дарят. Он полюбовался ею еще несколько минут, а потом решил, что сегодня он ограничится знакомством с процедурой вызова и сохранит верность своей Миранде.

Ему пришлось снова запросить код районного ДУПСа, который он успел забыть. Набрав его, он обратил внимание на то, что линия связи оказалась свободной, видимо, ближе к полуночи количество заказов уменьшилось. В динамиках раздался дружелюбный голос: — ДУПС восемнадцатого района слушает вас. Сообщите, пожалуйста, о своем выборе.

Он продиктовал код северной королевы, потом наугад перекинув в каталоге несколько страниц, назвал код совершенно другой модели и, быстро открыв приложение, указал соответствующую графу. Как только он приступил к выполнению первой части эксперимента, ему стало весело. Он хорошо знал, что такой заказ принят не будет, так как невозможно отыскать женщину с таким противоречивым набором характеристик, какой он только что продиктовал. Вопреки его ожиданиям, голос в динамиках прилежно повторил все коды, а затем огорошил его неожиданной просьбой:

— Если у вас есть пожелания, помимо перечисленных в каталоге, пожалуйста, сообщите их, пользуясь не больше чем двадцатью словами. Мы не гарантируем их выполнение, однако сделаем всё в пределах имеющихся у нас возможностей.

Интересно, можно ли в двадцати словах выразить такое? Он никогда не анализировал своего отношения к женщинам. И все же, увлекшись игрой, пробормотал:

— Ямочки. Ямочки на щеках. И небольшая родинка под левым ухом.

Он пытался вести себя так, как, по его мнению, должен был вести себя обычный клиент.

— Какое имя должна носить женщина? Или этот вопрос вы предоставите решить нам?

— Какое имя? — растерянно переспросил он. — Ах да, имя! Если можно, Миранда.

— В котором часу вы желаете встретиться с ней? — еще вежливее поинтересовался голос, вместо того чтобы послать его к черту вместе с ямочками на щеках и экзотическим именем Миранда.

— Хотелось бы немедленно.

-'Как вам будет угодно. Пожалуйста, вставьте вашу кредитную карточку в свой домашний компьютер.

Он совсем забыл, что ДУПС заботился о психическом здоровье населения отнюдь не бесплатно. Ему, пришлось перерыть все карманы, прежде чем он отыскал нужный квадратик пластика и сумел всунуть его в прорезь компьютера, который, мигнув светодиодами, сообщил, что номер кредитной карточки передан в банк, откуда с его счета на счет ДУПСа переведена соответствующая сумма. Что и говорить, компьютеры делали свое дело быстро, чтобы люди могли без задержки получать оплачиваемые удовольствия. Нужно было заранее поинтересоваться, во что обойдется эта милая игра, теперь это неудобно.

— Ваш заказ принят, — через секунду уведомили его динамики. Пожалуйста, относитесь к своей избраннице с любовью и уважением. ДУПС желает вам два часа полного счастья!

Целых два часа счастья? Что и говорить, ему весьма деликатно намекнули, в течение какого времени он пользуется правом блаженствовать с избранницей. Не пришлось бы только отправить ее обратно еще с порога.

Он попытался представить, как она может выглядеть, и сразу же пожалел о своей болтовне насчет ямочек. Зачем вообще понадобилось втягиваться в этот разговор? Чтобы не показаться профаном, у которого нет собственного вкуса? Но перед кем он валял дурака — перед компьютером! Правда, нужно отдать должное заправилам ДУПСа, даже такая мелочь, как голос компьютера, была учтена, из множества голосов выбран именно тот, что легче всего располагает к откровенности и доверию. Ладно, с родинкой всё ясно, такая родинка была у Миранды, и он любил целовать ее в минуты любовных игр. С именем тем более нет загадки — оно первым всплыло в подсознании, требующем хоть как-то отомстить за сегодняшнее унижение одиночеством. Но ямочки тут были ни при чем, ямочки он приплел совершенно зря, потому что не видать теперь ему гордой и неприступной королевы, как собственных ушей! И главное, он сам отказался от королевы, потому что не бывает венценосных особ с ямочками, которые сразу же хочется чмокнуть.

И вдруг он понял, откуда взялись эти ямочки. Они перекочевали со щечек Лизы с восьмидесятого этажа.

Именно эти ямочки заставили его обратить на Лизу внимание, и он подумал, что с социально-психологической точки зрения в возможности уложить к себе в постель женщину, с которой не смеешь даже заговорить в реальной жизни, есть что-то глубоко порочное.

Однако желание немедленно произвести анализ своих поступков быстро вытеснило другое желание. Понятно, он никогда не целовал ямочек.

Он никогда не волновался так накануне встречи с женщиной, даже когда впервые ждал Миранду, которая, решив с самого начала продемонстрировать ему свой норов, не уступала ему до последней минуты и, только когда он потерял всякую надежду, сама бросилась к нему на шею. Посмеиваясь над неуверенностью в своих мужских силах, он проглотил два бокала тонизирующего напитка. Попытался было чем-то занять себя, но тут же понял безнадежность этой затеи. Отвлекали мысли о том, что он сам создал подобную ситуацию, да еще предположения насчет того, в каком виде предстанет перед ним заказанная в ДУПСе Миранда. Каталог он на всякий случай упрятал в контейнер, чтобы не заглядываться на тела других женщин, которые начинали волновать его, а это могло привести к несбыточности обещанного двухчасового счастья.

Наверное, ему все-таки пришлют северную королеву, он ведь сначала продиктовал ее код. Компьютер ведь должен был обнаружить его подвох, наверное, не случайно он предупредил, что гарантий удовлетворения дополнительных условий они не дают. Оно и к лучшему, если придет именно эта недоступная особа. Потому что он совсем не собирается прилагать усилий к тому, чтобы она раскрыла перед ним свою душу. Какое ему дело до ее души. Он просто побеседует с ней, попытается выяснить, как они находят подход к клиенту и вообще что представляют собой такие женщины. Ну, а если живая она понравится ему так же, как на снимке… Какой бы недоступной она ни казалась, в конце концов платил-то он не за беседу с ней!

Он хорошо сознавал, что бахвальством пытается всего лишь прикрыть растущее беспокойство при мысли об этой встрече. Поэтому звонок у входной двери отозвался в его ушах трубами, призывавшими на Страшный суд.

— Это я, Миранда, — сообщили ему по внутреннему телефону.

Этого только не хватало! Какого беса ей понадобилось именно теперь?

— Сейчас, сейчас открою!

Он заметался по кабинету, пряча контейнер в ящик пневматической почты и судорожно нащупывая кнопку, чтобы отправить его обратно.

Только когда контейнер был отправлен, он побежал открывать дверь, проклиная себя на ходу за то, что ввязался в игру, недостойную его положения и возраста, а также за то, что с перепугу даже не узнал голоса Миранды.

На пороге стояла высокая сногсшибательная красотка с черными распущенными волосами. От изумления он не сразу догадался отступить в сторону, чтобы она могла войти. Давая ему возможность самому исправить эту ошибку, она ласково окинула его чуть смущенным взглядом миндалевидных темных глаз. Наконец он освободил проход, даже не вспомнив, что еще минуту назад собирался отправить ее восвояси.

— Прошу вас!

Она вошла в квартиру такой царственной походкой, как будто входила в свои королевские покои. Гордая осанка придавала ей величественный вид. Женщина была почти одного с ним роста, с грациозной, словно выточенной искусным мастером фигурой и изящной головкой, венчавшей тонкую шейку. У нее было смуглое лицо египетской принцессы, какой-нибудь принцессы из Амарна, а гордым и неприступным видом она напомнила ему о северной королеве с большой грудью.

Значит, они там что-то напутали, даром что с компьютерами работают, а посылают совсем других женщин.

Прекрасный повод выставить ее за дверь, да еще и устроить скандал этим молодчикам из ДУПСа. А потом можно будет и карты свои раскрыть.

Тем временем она дошла до середины салона и остановилась в ожидании. «Не валяй дурака, перед тобой всего лишь…» — сказал он себе, внезапно обращая внимание на высокий лоб, запомнившийся ему по фотографии в альбоме, и почти прямые брови, придававшие лицу немного строгое выражение. Еще пару таких открытий, и он со спокойной совестью разденет ее и уложит на диван. А как раз этого и не стоит делать. Эта гордая дурочка должна понять, с кем имеет дел о. Почему «гордая дурочка»? Это он дурак, если пытается вести себя заносчиво, совершенно забывая, кто стоит перед ним. Интересно, какой идиот сочинял классификацию для каталога. То же мне, Феофраст несчастный, Лабрюйер доморощенный! Это же кощунство, издевательство над человеком!

Ее чувственный ротик с сочными губками приоткрылся, и она произнесла первые слова:

— Я проходила через парк и сорвала для вас вот этот цветок. Не знаю, какие цветы вы любите, поэтому сорвала свой любимый. Надеюсь, он вам понравится!

Изящно подняв руку, она показала цветок.

«Так я тебе и поверил! — подумал он. — Ни через какой парк ты не проходила и никакого цветка не срывала. Да и кто бы тебе позволил рвать в парке цветы!» Но это был всего лишь глухой ропот сопротивления. Никто и никогда еще не преподносил ему цветов, причем с такой милой непосредственностью. Смешавшись, позабыв и о своем извечном скепсисе, и о том, что цветок этот оплачен его собственным банковским счетом, он протянул к нему руку, и тут произошла еще более неожиданная вещь. Как только он двумя пальцами сжал стебелек, ее рука, не отпуская цветка, плавно поднялась вверх и оказалась почти на уровне его лица.

Понимая, что от него требуется, он склонился и осторожно поцеловал смуглое запястье. Только тогда цветок перешел к нему в руки.

— О! — воскликнула женщина с восхитительным кокетством. — Я вижу, вы настоящий рыцарь и умеете ценить красоту. Поверьте, мне впервые целуют руку!

Конечно, он и не думал ей верить, тем более, что она сама напросилась на этот поцелуй. Вот только интересно — почему? Знакомых ему женщин раздражал старинный обычай целовать руку, они считали, что этим подчеркивалось в прошлом неравенство полов, лицемерное отношение к женщине как к богине, возведенной на пьедестал. Однако в последнее время что-то, судя по всему, изменилось. Недавно он обратил внимание на то, что Миранда часто с упоением принималась целовать ему руки, как будто благодарила за любовь, которую он ей дарил, и символически признавала над собой его власть. А раз даже такая вольнолюбивая дочь прерий, как Миранда, позволяла себе отрицать тем самым эмансипацию, то, значит, в обществе действительно что-то менялось, а он почему-то долго не замечал этого.

— Так, значит, вас зовут Миранда.

Он чуть не сказал «вас тоже», но вовремя спохватился.

— И… и это ваш любимый цвет?

Он не знал, как называется этот цветок и что ему с ним делать. Не знал он и как продолжить разговор.

— Да. — коротко ответила она, и ее темные глаза полыхнули пламенем затаенной до времени страсти.

Примерно с месяц назад та, другая Миранда как-то заметила: «Ты знаешь, синий цвет мне почему-то кажется холодным, мелким, не понимаю, как я могла любить его столько лет. Теперь я отдаю предпочтение фиолетовому. По-моему, в нем есть мудрая выстраданность грусти, жар не угасающей со временем неразделенной любви…» И хотя он был совершенно равнодушен ко всем цветам радуги, ему стало ясно, что с его индианочкой чтото происходит. Иначе с чего бы это она заговорила вдруг таким старомодным поэтическим языком? А цветок, от которого ему так хотелось избавиться сейчас, тоже был фиолетового цвета.

— Только прошу вас, не ставьте его в какую-нибудь хорошую и бездушную вазу! Лучше опустите его в красивый бокал. Я бы непременно поставила его в свой любимый бокал! Чтобы он тоже пил из него!

Миранда не произнесла, а как бы пропела это мелодичным голоском, и он снова уставился на нее так, как только что у порога.

А она улыбалась ему, и появившиеся вдруг у нее на щеках прелестные ямочки совершенно изменили ее лицо. Теперь оно потеряло надменное выражение и было лицом простодушной девушки, с интересом рассматривающей обстановку салона.

— О, как у вас красиво! Да иначе и быть не может! Еще по тому, как вы приняли цветок, я поняла, что вы понимаете красоту и умеете создавать ее. Такие мужчины встречаются теперь не столь уж часто…

— Прошу вас, садитесь! — прервал он ее, поскольку красота цветка оставила его равнодушным, а к убранству салона он не имел никакого отношения. Совершенно сознательно он указал ей на канапе, а не на розовый диван.

— Я что-то не так сделала? — спросила она, и губы у нее задрожали совсем как у ребенка. — Простите меня, пожалуйста, это все потому, что вы меня очень… Вы меня очень смущаете.

И, наверное, от смущения опустилась как раз на розовый диван. Он засмеялся, прежняя ирония снова заговорила в нем.

— Смущаю? Чем же, позвольте поинтересоваться?

Миранда притушила огонь, горевший в ее глазах, взмахом длинных ресниц и стыдливо сжала колени.

— Мне трудно будет объяснить. Может быть — силой, которая в вас чувствуется. Настоящая мужская сила. Она завораживает, но и пугает, очаровывает и одновременно вызывает протест, так как требует покориться ей.

Почувствовав, как налились силой его по-интеллигентски хилые мускулы, и испытывая от этого восторг, он едва сдерживался, чтобы не вскочить: Позвольте, в таком случае, принести мой самый любимый бокал, а потом…

Что будет потом, он не знал, но на него накатила волна радости, а потом, наверное, станет еще забавнее. Да, из-за этих ямочек и заварилась вся эта каша.

Блондинки с ямочками они не нашли, вот и прислали эту брюнетку, ведь он сам настаивал на ямочках, подчеркивал это. Впрочем, посланная ими особа тоже была хороша, пока приходилось с этим согласиться.

Конечно, она несет чепуху, ее речь полна избитых клише, наверное, ей приказано держаться именно так, ведь известно, что во все времена влюбленные говорили друг другу милые глупости.

Поскольку у него никогда не было любимой посуды, он вернулся с первым попавшимся ему на глаза бокалом, в котором небрежно торчал цветок, и остановился, ожидая услышать очередной комплимент. Он не обманулся в своих ожиданиях.

— О, как вы его несете! Словно собираетесь положить на алтарь драгоценную жертву! — воскликнула гостья.

Теперь даже такие выспренные архаичные, словно специально для него подобранные, фразы не могли испортить ему настроения. Теперь он по-настоящему увлекся игрой, подогреваемый любопытством, над которым почти перестал иронизировать. Он поставил бокал с цветком на колени женщины, низко склонился перед ней.

— Вот это и будет наш алтарь!

— Не заставляйте меня краснеть! Прошу вас! — прошептала Миранда и с трогательным смущением робко уперлась руками в его плечи, как будто собираясь оттолкнуть. Но, разумеется, ничего подобного она не сделала.

— Разве богине пристало краснеть? — воскликнул он, продвигая бокал вверх и пытаясь отвоевать еще одну позицию.

— Да, если ей трудно устоять перед соблазном… — все так же шепотом ответила Миранда.

Oн в очередной раз изумился. Никаких ямочек и в помине не было на ее холодном, надменном лице — лице античной богини, изваянном из темного мрамора. И выражение этого лица никак не вязалось с только что сделанным признанием. Только в темных глазах вспыхивали веселые огоньки — в полном соответствии с модной тенденцией сезона.

— Могу я вас поцеловать? — спросил он, понимая, что без разрешения не посмеет прикоснуться к этому прекрасному лицу.

— Если не побоитесь… Потому что… я немного боюсь.

О, она намекает на любовный трепет. Он должен был признать — гостья отлично справлялась со своей ролью.

Он попытался найти ее губы, но его остановил страстный шепот Миранды:

— Прошу вас, не будьте со мной грубым… Я хочу, чтобы вы были ласковы со мной…

Конечно, он имел право ответить: «Я буду вести себя так, как мне заблагорассудится, ведь именно за это я и платил!» или пошутить: «Не бойся, ты ведь не хрустальная!», но вместо этого он осторожно, благоговейно охватил ее лицо ладонями и поцеловал сначала в обе щеки, с которых таинственным образом куда-то подевались ямочки. И ямочки, вернувшись на свое место, затрепетали, подобно лепесткам цветка.

Губы ее были теплыми и мягкими. Когда, чувствуя пьянящее головокружение, он оторвался от них, до него донесся шепот:

— Милый, иди ко мне, подними меня на руки и отнеси в благословенную страну блаженства…

Будучи болезненно чувствительным к слову, он никогда бы не простил той, другой Миранде такой напыщенности слога, но этой Миранде он мог бы чистосердечно признаться, что каждое ее слово отзывается в его душе звоном свадебных колоколов. Похоже, он где-то встречал такое выражение. Впрочем, ирония теперь была неуместна. Он принялся осыпать все ее лицо поцелуями, попутно зарегистрировав сознанием внезапно открывшуюся ему маленькую родинку под аккуратным ушком — бледную, забытую им родинку, специально заказанную к этому случаю. Он поцеловал ее долгим, признательным поцелуем.

Потом бокал с жертвенным цветком полетел на пол, а алтарь был перемещен на розовый диван. Прекрасный алтарь из безукоризненно гладкого темного мрамора, с двумя куполами средней величины, украшенными двумя тонкими голубоватыми полосками вен. При виде такой красоты хочется или преклонить колени, или слиться с ней в экстазе. Он сделал и то, и другое.

Потом из глубины алтаря до него донесся горячий взволнованный шепот: «Милый мой, любимый…! Мой дорогой…» Постепенно шепот усиливался и наконец вылился в потрясающий каждого мужчину крик боли и сладкого блаженства. Из-под опущенных ресниц брызнули жаркие слезы, собиравшиеся в ямочках и блестевшие, как алмазы.

— Ты плачешь? — изумленно спросил он, так как никогда не видел плачущих представительниц сверхгуманного общества.

— Это было нечеловеческое наслаждение, — прошептала женщина мокрыми от слез губами. — Неземное наслаждение… О, милый, милый, что ты со мною сделал…

В порыве страсти она прижала его к своей груди, и, блаженствуя в ее объятиях, он подумал, что ничего подобного ему не приходилось испытывать ни с одной женщиной.

Она нежно отстранила его, видимо, вспомнив о каких-то своих женских делах.

— Прости, мне нужно встать.

Он послушно отпустил ее и с восторгом стал любоваться красотой гибкого тела, каждое движение которого было исполнено утонченной грации, и спокойно лежал до тех пор, пока не понял, что женщина одевается.

Процедура эта, представленная в виде прекрасного балетного этюда, показалась ему удивительно короткой.

— Но куда же ты? — потрясение воскликнул он, понимая, что она собралась уходить по тому, как она стала приводить в порядок прическу.

— Я не могу больше оставаться у тебя, дорогой…

Приблизившись к нему, она сжала в ладонях его лицо и стала осыпать поцелуями губы, нос, щеки. При этом она нежно шептала:

— Дорогой мой, любимый… Мы ведь еще встретимся, правда?

Губы ее подрагивали, в глазах стояли слезы.

— Конечно, встретимся, завтра же! А еще лучше — сегодня, через час! Какой у тебя код? — пылко заговорил он, стараясь заглушить внутренний голос, бесцеремонно пытавшийся внушить ему, что его попросту надувают, деньги уплачены за два часа, а они еще не прошли, и он поморщился от того, что не может посмотреть на часы, потому что это обидело бы женщину, а в голове мелькнули мысли о том, что торговаться неудобно и что в таких бурных любовных утехах время и впрямь может пролететь незаметно.

— Я ведь твой идеал, милый, — проворковала женщина ему прямо в ухо, потому что была почти одного с ним роста. — Придуманный тобой и потому только твоя, навсегда твоя…

— Конечно, конечно, — растерянно пробормотал он, со страхом думая о том, что если он не вспомнит случайную комбинацию, придуманную им, чтобы поставить в тупик молодчиков из ДУПСа, то он ее больше никогда не увидит.

Руки у него опустились, и она легко выскользнула из его объятий, но уходить не торопилась. Словно в приступе нежности женщина прижалась к его ладоням и наполнила их слезами и поцелуями. Машинально он подумал, что поступил правильно, сняв с запястья свой медицинский браслет. Потом она уткнулась в них лицом и застыла в позе покорной беспомощности, которая должна была сказать ему: ты мой господин, моя жизнь в твоих руках. Обдавая жарким дыханием его мокрые от слез пальцы, она приглушенно вымолвила:

— Спасибо тебе! Спасибо за всё! За ласку, за нежность, за подаренное мне счастье!

В слезах она выбежала из квартиры.

Он не пытался удерживать ее. Не потому, что удерживать женщину считалось в их обществе верхом неприличия. Причина была куда прозаичнее тело его еще не было прикрыто даже фиговым листком.

Вероятно, со стороны вся эта недавняя сцена должна была казаться уморительно смешной — молодая, великолепно одетая женщина целует руки голого, стареющего интеллигента, который только что носом не хлюпает от умиления. Но, поскольку сторонних наблюдателей не было, смеяться должен был он сам.

Смех получился невеселым — во рту еще стоял привкус ее слез. Неужели он больше ее не увидит? Он впервые встретил такую женщину. Женщину, как будто специально скроенную по его вкусу, что, в общем-то, так и было, женщину, с которой он… И вот так сразу потерять ее! «Перестань казниться, — вдруг приказал он себе. — Ничего не потеряно! Ты найдешь ее, даже если для этого потребуется перевернуть этот их дурацкий ДУПС вверх дном». Действительно, какой смысл снова заказывать каталог и пытаться восстановить в памяти нужный код, который вылетел из нее при одном только появлении Миранды. Ведь ему опять придется начать с этой северной королевы, снова прикидываться новичком, и все это при отсутствии даже ничтожной гарантии, что ему не пришлют другую. Миранда оставалась подарком судьбы, как каждая женщина, внезапно и властно переворачивающая жизнь мужчины.

Выяснив адрес районного ДУПСа, он вызвал воздушное такси. За прогулку на нем компьютеру пришлось перевести с его банковского счета сумму, которая наверняка была не меньше заплаченной за услуги ДУПСа, но одна только мысль о том, что он может опоздать и Миранду отправят на другой адрес, сводила его с ума.

Как только он продиктовал адрес блоку автоматического управления, такси резко взмыло в воздух и бесшумно, как стрекоза, полетело над ночными улицами.

Забытое им учреждение оказалось совсем поблизости, о чем он и не подозревал. Правда, оно размещалось в невзрачном здании и совершенно не бросалось в глаза.

Похоже было, основная деятельность кипела в его подземных этажах: когда он выходил из такси, откуда-то из-тод здания вынырнули две совершенно одинаковые юркие легковушки, которые моментально набрали скорость и пропали из виду. В обеих находилось по одной пассажирке, показавшейся ему похожей на Миранду.

Наверное, посланницам ДУПСа запрещалось ходить пешком или пользоваться общественным транспортом. Так что рассказ Миранды о сорванном в парке цветке был просто сентиментальным вымыслом, хотя и подходящим к случаю. Настолько подходящим, что даже сейчас, когда ему показалось, что в обеих машинах сидели Миранды, в нем зашевелилось ревнивое чувсгво собственности, которое раньше за ним не водилось.

На его настырный звонок выскочил встревоженный служащий.

— В чем дело? Что стряслось?

— Я разыскиваю одну женщину, Миранду. Она должна была только что вернуться. С моего адреса.

— Такие вещи у нас не разрешаются, — попытался остановить его служащий, но был бесцеремонно отодвинут в сторону.

— Я должен разыскать ее! Вы, собственно, кто такой? — ворвавшись в коридор, спросил он у служащего.

— Дежурный оператор. Вы бы лучше прошли к нашему психосексологу, вот сюда, налево. Он будет вам полезнее, чем я, — предложил служащий с чуть заметной усмешкой. Видимо, к нему не первый раз врывались посредь ночи подобные посетители.

— Я же вам объяснил — мне просто нужно разыскать одну женщину!

— Но почему бы вам не вызвать ее с помощью кода?

— Почему? Да потому! — крикнул он, окидывая взглядом множество дверей, за любой из которой могла находиться Миранда. — Я должен разыскать ее сам.

— Скорее всего, она уже уехала на другой адрес, — на всякий случай предупредил его служащий. — У нас тут как на конвейере, всё делается быстро. К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Я не знаю ни их имен, ни как они выглядят, ни куда ходят. За всем этим следят компьютеры. Надеюсь, вы понимаете, что мы обязаны соблюдать тайну.

Знай он об этом, разве он стоял бы сейчас в этом коридоре.

— Я уверен, что она еще здесь. Мы отправились сюда почти одновременно. Мне удалось вовремя заказать воздушное такси. Проводите меня туда, где они обычно отдыхают.

Оператора рассмешила его настойчивость.

— Видите ли, они у нас нигде не отдыхают, на это у них нет времени. Но поскольку вы утверждаете, что она только-что вернулась, значит, находится в дезинфекционной. Скажите, у вас к нам какие-то претензии?

— Где находится? — переспросил он, даже не расслышав последних слов оператора. — Причем здесь какаято дезинфекционная?

Оператор покровительственно взял его под руку.

— Пойдемте, я вам покажу. Сейчас вы сами убедитесь, какой у нас во всем порядок. Конечно, техника у нас не ахти, слегка устарела, но мы стараемся, поддерживаем ее.

Он привел его в небольшое помещение, заставленное аппаратурой, которая в полном безмолвии жила какой-то своей, одной лишь ей понятной электронной жизнью. Мигали зеленые, красные, желтые огоньки, экраны озарялись разноцветными молниями, рожденными, как ему показалось, накалом бушующих сейчас на разных адресах страстей.

— Отсюда контролируется весь процесс, — пояснил вдруг ставший словоохотливым оператор, видимо, тоскливо чувствовавший себя среди всей этой безупречно работающей аппаратуры. — Надеюсь, вам ясно, что расспрашивать о чем-либо моих умных сотрудников бесполезно — они признают только коды. А теперь прошу вас!

Он распахнул дверь в глубине помещения.

— Вообще-то пускать сюда посторонних строжайше запрещено, но для вас я сделаю исключение.

Они вошли в коридор, в конце которого он увидел тяжелую, похожую на бронированную, дверь. Она была опломбирована и, наверное, открывалась специалистами только в случае каких-нибудь неполадок. Рядом с ней тускло светился иллюминатор, напоминавший люк барокамеры.

— Через него вы можете заглянуть в дезинфекционную.

Историк нравов заглянул, отшатнулся, снова заглянул и застыл возле иллюминатора в холодном оцепенении.

В помещении за дверью прямо на голом полу лежали сразу четыре обнаженных Миранды. Точнее, их трупы — с остекленевшими глазами, оскаленными ртами, бесстыдно расставленными ногами. Явно искусственного происхождения ветерок трепал рыжие, одинаковой для всех четверых длины волосы.

— Сухая дезинфекция, — раздался позади голос оператора. — Проникая во все поры, газ хорошо дезинфекцирует тело и одновременно подсушивает, так как сюда они поступают после дезинфекции жидкими препаратами. Отсюда они поступают в следующий отсек, но показать вам я его не смогу, не имею права. Там специальный автомат возвращает им девственность. И только после этого они поступают в цех программирования, где компьютеры моделируют их внешность в соответствии с заявками клиентов. Там же им выдаются новые наряды. Поверьте, у нас строго следят за стерильностью! Надеюсь, жалоб на нашу работу у вас нет?

— Нет, разумеется, нет, — пробормотал этолог, медленно приходя в себя. — Извините меня за столь грубое вторжение…

Пока он почти вслепую искал выход, в его сознании, отчаянно пытавшемся освободиться от воспоминания о леденящей кровь картине, замелькали негодующие мысли о нелепом, возвращении девственной плевры. Кто дал им право заниматься этим? Разве человечеству мало трагедий, происходивших и происходящих из-за этого кусочка рудиментарной ткани, которому черт знает почему придается такое значение! Неужели человеческая глупость неистребима? К верному выводу он пришел уже возле дверей. К нему вернулось самообладание, а вместе с ним и способность с иронией анализировать общественные нравы, так восхищавшая публику, приходившую послушать его лекции.

Вывод этот заключался в том, что девственность в глазах людей имеет такое же значение, как лента с надписью «Стерильно», которой заклеены в гостиницах унитазы, ванны и биде. В ДУПСе это предусмотрели и вернули девственности ее исконное значение, не имевшее ничего общего с тем, какое приписывалось ей религией и моралью и становилось причиной трагедий или самодовольного бахвальства.

Он повернулся, чтобы еще раз извиниться перед оператором, но тот опередил его:

— Простите, что не смог быть вам полезен, но, как вы сами убедились…

Раздавшийся из глубины коридора возглас не дал ему закончить.

— О, кто к нам пожаловал!

Явно к их беседе старался примазаться кто-то третий.

Этологу и раньше приходилось маяться из-за своей популярности, но сегодня она была ему особенно противна.

— Спокойной ночи! И еще раз прошу простить за беспокойство, пробормотал он и взялся за ручки двери, надеясь улизнуть.

Однако оператор панибратски схватил его за локоть.

— Давайте я познакомлю вас с нашим психосексологом. Советую вам поговорить с ним. Доктор, вы нам предложите по чашке кофе? У меня как раз есть время.

Этолог задергался, пытаясь вырваться, но как только ему удавалось освободить один локоть, кто-то из них тут же цеплялся за другой. Ему показалось, что они видят в нем психопата, находящегося на грани буйного помешательства. Вероятно, кое-какие основания у них были: какой нормальный мужчина, не страдающий психическим расстройством на сексуальной почве, станет врываться сюда в такое время.

— Прошу вас, окажите честь! Я с интересом слежу за всеми вашими лекциями, они мне очень помогают в работе. Ну, не отказывайтесь, умоляю вас!

Хотя способность трезво рассуждать уже вернулась к нему, он все еще не совсем оправился от пережитого и был не прочь куда-нибудь присесть. Все равно его узнали, так не лучше ли показать, что с ним всё в порядке и все их подозрения не имеют под собой никаких оснований, выпить глоток кофе в их компании, вдруг это поможет ему с достоинством выйти из этой конфузной ситуации. Он никогда не был в таких кабинетах и с удивлением рассматривал уютную обстановку, подчеркиваемую приглушенным освещением, живые цветы, стоявшие в двух вазах. Они напомнили ему о цветке, принесенном Мирандой, и он язвительно поинтересовался:

— Скажите, а вы человек или медицинский робот?

Врач добродушно рассмеялся.

— А что, я похож на робота?

— Откуда мне знать? У вас ведь тут…

— Ну, нельзя же поручить машинам абсолютно всё. К тому же вы должны знать, что отнюдь не всем роботам разрешено придавать человеческий облик всего трем-четырем типам. Медицинские роботы к ним не относятся. Но что же вы стоите? Что вам предложить кроме кофе? У нас богатый выбор напитков.

Этолог грузно опустился на диван. Если бы не необходимость соблюдать приличия, он бы прилег сейчас.

Диваны этого типа были специально разработаны для психиатрических и неврологических кабинетов — когда пациента усаживали на такой диван, он переставал чувствовать тяжесть своего тела, и чувствовал только те его участки, что подлежали лечению. Усталость сразу исчезла, он почувствовал прилив бодрости.

— Честно говоря, не знаю, доктор, что бы я сейчас выпил. После экскурсии по вашему заведению я вообще перестал соображать что-либо. Кстати, кто разрешил вам нарушать четвертый закон робототехники?

Ведь даже в тех редких случаях, когда ввиду особых соображений роботам разрешается придавать человеческий облик, они обязаны представляться как роботы.

Врач смотрел на него почти что влюбленным взглядом и улыбался. Он или действительно не мог нарадоваться встрече с такой знаменитостью, или демонстрировал ему профессионализм в обращении с пациентом.

— Очень рад, что вас привели к нам не жалобы на здоровье, а ваши научные интересы.

Еще минуту назад чувствовавший неприязнь к этому лекарю, этолог с благодарностью принял протянутую ему руку.

— Да, да, конечно! Мне захотелось сделать кое-какие сравнения.

— Спешу заверить вас: закон мы не нарушаем. Это было бы слишком тяжким преступлением. Ведь наши роботы вызываются только по коду, который можно найти в каталоге. Не допускаю, что люди, прибегающие к услугам ДУПСа, не знают, что им присылают роботов. К тому же наши роботы создаются для выполнения определенной программы в определенное время, то есть реально существуют только тогда, когда выполняют заявки.

— Но зачем вы их программируете так, чтобы они вели себя, как живые женщины, — возмущенно воскликнул он, забывая, что ему только что предоставили возможность находиться в статусе ученого, а не запутавшегося в сексуальных проблемах пациента.

На лице врача появилась деликатная улыбка — он не стремился демонстрировать свое превосходство:

— Вы гораздо больший философ, чемя, и, наверное, неплохо разбираетесь в психологии. Так вот — позвольте задать вам такой вопрос: а как, по-вашему, ведет себя живая женщина? Лично я не уверен в своей способности дать правильный ответ. Несмотря на мой почтенный возраст и немалый опыт…

Ему снова предлагали облегчить свою душу шутливой беседой, но на него все еще давила тяжесть обломков жестоко разбитой иллюзии, поддаться которой заставила его, наверное, какая-то неосознанная потребность. Он попытался вспомнить, как вела себя настоящая Миранда в тот день, когда впервые пришла к нему, но воспоминание об этом ускользало. Запомнилось только радостное волнение, но он не мог вспомнить ни что она ему говорила, ни как ласкала, точно так, как недавно не мог вспомнить буквенно-цифровой код Миранды искусственной. Наверное, именно поэтому у него опять вырвалось негодующее восклицание:

— Но с какой стати ваш робот заявил мне, что испытал нечеловеческое удовольствие? Какую цель вы ставили перед собой, предусмотрев это в своей программе? Тем самым вы как бы ставите робота выше человека! Вы же тем самым утверждаете, что людям испытать подобного блаженства не дано…

Только выпалив все это, он осознал, что выдал себя с головой, но стыда не почувствовал, потому что на него снова обрушилась волна яростной тоски. Он вдруг отчетливо вспомнил каждый жест, каждое слово, каждую ласку искусственной Миранды.

Психосексолог осторожно подал ему чашку с кофе и сел на место только после того, как убедился, что собеседник удержит ее в своих руках.

— Вы принуждаете меня защитить честь нашего заведения, как вы изволились выразиться не без оттенка презрения. Поэтому я сформулирую вопрос более конкретно. Скажите, что именно не удовлетворяло вас в поведении гостьи? Можете не стесняться, сейчас я говорю с вами как врач, на котором лежит известная доля ответственности за то, как программируются роботы.

Да разве он понесся бы сюда сломя голову и надеясь навсегда выкупить Миранду, если хоть чем-то был недоволен? Но не признаваться же в этом врачу, даже такому симпатичному и деликатному, как этот. Медленно отхлебывая кофе, он попытался перевести разговор в философскую плоскость, чтобы уйти от конкретного ответа и хоть как-то выпутаться из смешного положения, в котором оказался.

— Простите, доктор, я действительно располагаю только самыми беглыми наблюдениями, но все-таки — какая польза в том, чтобы создавать у мужчин подобные иллюзии?

В дверь постучали, и в ее проеме показалась голова оператора.

— Извините, я вам не помешал?

Пришедший за кофе оператор был смущен, не зная, беседуют ли они как знакомые или как врач с пациентом.

Психосексолог вопросительно посмотрел на этолога.

Ученый обрадовался.

— Входите, входите! Может, именно вы поможете мне кое-что прояснить. Это мне нужно для одной будущей работы. Не правда ли, доктор? Ну так вот. Мужчина нигде больше не может получить то, что предлагает ему ваше заведение И вот мне кажется, что существует серьезная опасность того, что вы привьете ему вкус к иллюзиям. А это чревато тем, что может отвратить его от реальности.

— Но мы не навязываем ему никаких иллюзий, он сам обращается к нам за ними, поскольку испытывает такую потребность. С тбчки зрения медицины гораздо лучше удовлетворить ее, чем способствовать развитию комплекса неудовлетворенности. Ведь когда мы влюбляемся в женщину, мы фактически влюбляемся в свое представление о ней, а это — та же иллюзия.

— За много лет к нам не поступило ни одной жалобы, — вставил оператор, и в тоне его прозвучала гордость за свою профессию.

Кроме кофе, он угощался и другой жидкостью, поскольку в руках у него было два пластмассовых стаканчика.

Бесцеремонное вмешательство в разговор отрезвило привыкшего соблюдать условности ученого. Он криво усмехнулся.

— В принципе, мы сталкиваемся здесь с вечной проблемой Пигмалиона и Галатеи, с проблемой художника, влюбленного в свое творение.

— Да, с чем-то вроде этого, — согласился врач с точно отмеренной иронией в голосе. — Ведь наше общество, которое вы очень так удачно назвали «сверхгуманным», стремится предоставить любому человеку возможность быть творцом. Тогда почему, собственно, ему не любить и свое творение? Любовь это тоже творчество, пусть и подсознательное. А мы хотим, чтобы человек относился к ней как к творчеству общественно-значимому. Обратите внимание вот на какой факт: легенда не рассказывает нам, как долго длилось счастье Пигмалиона с ожившей Галатеей, не так ли? Как вы думаете, почему? Не потому ли, что быстрее всего нам надоедают наши иллюзии? Поэтому риск, о котором вы недавно говорили, здесь минимален. Наверное, нам было бы трудно жить с женщиной, потакающей всем нашим вкусам и желаниям. Представьте себе: вы живете с женщиной, с которой не о чем спорить, незачем ссориться, которая лишает вас возможности порадоваться собственному великодушию, когда вы уступаете ей в чем-то. Да ведь вы и оглянуться не успеете, как почувствуете к ней полное равнодушие!

Этолог согласно кивнул и, воспользовавшись паузой, сказал:

— Позвольте рассказать вам одну любопытную историю, которой я собираюсь повеселить своих слушателей во время очередной лекции. Давным-давно, когда мужчины еще считались полными хозяевами в своем доме, в одном селе жил крестьянин, зверски избивавший свою жену. Однажды сосед принялся выговаривать ему: «Зачем ты бьешь ее по голове? Это опасно, ты можешь убить ее». — «А по чему ее бить?» — спросил его крестьянин. — «А ты бей ее по мягкому месту», — посоветовал сосед. — «Это еще зачем? — удивился крестьянин. — Мне ее задница хлопот не доставляет, не то что голова!» Врач громко расхохотался. Засмеялся и оператор, но как-то неуверенно и смущенно: он был молод и не очень понял, в чем соль истории.

— Как видите, проблема полов существовала и в древности, а в наше время она стоит как никогда остро, — зачем-то добавил историк торжествующим тоном.

— Ну, положим, с нашими искусственными дамами таких проблем не бывает, — сказал врач, смеясь. — Современный мужчина продолжает истово мечтать о послушной жене, хотя с каждым днем он сам становится все более послушным.

— Скажите, а почему ваше заведение носит такое, извините, претенциозное название — Дом укрепления психики.

Этолог понял, что вопрос его прозвучал слишком обидно, и поспешно добавил: — Конечно, молодежь здесь учится любви. Я и сам лет в семнадцать побывал здесь, правда, тогда здесь всё было намного примитивнее…

— Видите ли… И здесь, и в выступлениях по головидению мы стараемся убедить людей в том, что учиться любви нужно всю жизнь, а не только в молодости. Потому что это очень, очень трудное искусство, — ответил врач. Любовь должна как бы заново создавать влюбленных. Вы создаете для себя любимую женщину, а она создает из вас мужчину, которого будет любить. А это, согласитесь, уже не иллюзии…

— Ничего не выйдет, доктор! Все равно они будут жить, как кошка с собакой! — прервал его этолог, вспомнивший только что рассказанный анекдот. — Все это благие пожелания, доктор, не больше. Не мне вам объяснять, как сложна жизнь. Особенно в условиях пресловутого равноправия полов, из-за которого женщины окончательно потеряли голову и не знают, ни что делать с собой, ни что делать с мужчинами. Разве вы не заметили, что между мужчинами и женщинами углубляется непонимание, что равенство, к которому мы так стремились, оказалось противопоказано самой природе любви?

— Вот поэтому мы и учим людей, как нужно любить!

— Ну, это занятие трудное, чтобы не сказать безнадежное! Человек не робот, его не запрограммируешь на определенный тип поведения!

— Скажете тоже! — вставил оператор таким тоном, что стало понятно, с каким трудом он удерживался, чтобы не вмешиваться в разговор. — Как только мы сообщим по головидению, что в этом сезоне будет мода на таких-то и таких-то, все бросаются заказывать себе таких-то и таких-то. И это прекрасно, доложу я вам! Ведь раньше что получалось? Каждый заказывал по своему усмотрению, разные извращенные типы обращались с нашими искусственными дамами садистски. Сейчас стало гораздо спокойнее. Вот дали объявление, что в этом сезоне спрос на кисейных барышень, и все заказывают кисейных барышень. Составляешь одну программу, моделируешь ямочки, родинки, суешь цветок в руку, вводишь в память пару стишков — и отправляй на адрес!

Этолог понял, что этого человека он будет ненавидеть до конца дней своих. Как бы желая оправдаться, он возразил:

— Но я-то не заказывал кисейную барышню.

— И тем не менее вы ее получили, верно?! — торжествующе воскликнул оператор. — И не вернули ее, вам с ней было хорошо, верно я говорю?!

— Ну-ну, — предостерегающе пробормотал врач, хотя по глазам его было видно — он доволен, что чопорный историк получит урок, пусть и преподанный не совсем учтиво.

— Жалоб мы не получаем, — продолжал оператор. — Это и доктор вам подтвердит. Ни одной жалобы с тех пор, как мы сообщаем о модных тенденциях. Раньше бывало, приходили с придирками: мол, это ему не так, то не так, это не совсем то, что я хотел. Ну, с такими просто. Расспросишь его поподробнее, он и поймет, что сам не знает, чего хочет.

Только недавно рухнула его иллюзия о Миранде, теперь рушилось его представление о самом себе. Значит, во всем этом вульгарном представлении с родинками, ямочками и сорванк, ш цветком, представлении, вызвавшем в его душе раздражение и одновременно восторг, повинен он и только он сам! Казалось, в нем сломалась какая-то пружина. Перед его мысленным взором предстали все женщины, которых он когда-то любил и с которыми расстался без сожаления, предстали обе Миранды, предстала полногрудая северная королева, бесцеремонно расталкивающая всех остальных, чтобы вытолкнуть на передний план улыбающуюся, с ямочками на щеках Лизу с восьмидесятого этажа, и ему стало не по себе. Если бы не этот невежа-оператор, он наверняка не постыдился бы спросить сексопсихолога: неужели это нормально — любить одну женщину, мечтать о другой, ничуть не похожей на ту, что любишь, и в то же время сломя голову мчаться, чтобы удержать третью, и при этом подозревать в себе готовность лечь с первой встречной? Или, может, это только у него такая путаница в голове, может, это возрастное? А может, у него уже были подобные пациенты, и это не столь уж редкое явление? И сколько должно пройти веков, прежде чем человек сумеет разобраться в своих чувствах?

Но оператор смотрел на него так, словно подозревал в нем сутягу, пришедшего с жалобой, и, похоже, готовился к отпору: не вздумай, мол, предъявлять претензии, посмотри-ка лучше, на кого ты похож…

Он подумал, что единственный для него выход-это обратить всё в шутку, но, подавленный накатившей на него тоской, он смог выдавить из себя лишь жалкое подобие улыбки. С усилием поднявшись с дивана, он сказал: — Должен признать, вы умело ведете дело. Воздействовать на одного человека действительно труднее, чем на толпу.

— Старая загадка моды, — улыбаясь, подтвердил врач. — И рекламы тоже.

— Кстати, а какая мода будет в следующем сезоне, если не тайна? спросил он, протягивая ему руку на прощанье и задавая этот вопрос лишь для того, чтобы его уход выглядел как можно достойнее.

— От вас у меня не может быть секретов, но дело в том, что мы сами еще не знаем этого. Мода ведь во многом зависит от изучения спроса, а у нас еще не обработаны данные социологических опросов. Лично мне кажется, что мода на романтичность сохранится и в следующем сезоне. Потребность в нежности и красоте остается устойчивой.

— Насколько мне известно, у вас есть специальный отдел, обслуживающий женщин? А они в чем нуждаются? Точнее, что вы им предлагаете?

— Я работаю в этом отделе, в женском свои специалисты. Думаю, женщинам нужно то же, что и мужчинам. Наверное, и они сыты по горло пресловутым равноправием…

— Ну что ж, до свидания, доктор. И спасибо вам! — заторопился он и крепко пожал руку доктора. — И вы прощайте, молодой человек! — повернулся он к оператору, но руки не подал, потому что все еще испытывал к нему глухую неприязнь.

— Для меня была большая честь познакомиться с вами, — любезно ответил врач и с удивлением уставился на оператора, не обнаружив того, кому предназначались его слова.

Несмотря на многолетний опыт работы сексопсихологом, он так и не понял, почему его именитый гость пробкой выскочил из кабинета.

А гость резво бежал по улицам — дорогу к дому он запомнил еще тогда, когда ехал оттуда на воздушном такси. Он предпочел столь необычный для него способ передвижения, потому что знал, как нелегко поймать такси в столь поздний час. Он бежал, давая себе клятву отправиться прямо к ней. И пусть его упрекают в нарушении приличий! А он будет звонить до тех пор, пока ему не откроют! Только бы не застать у нее какого-нибудь робота! Уж больно насмешлино она сегодня держалась с ним…

Но в лифте он нажал на кнопку своего этажа. И не стал беспокоить компьютер, чтобы позвонить ей по видеофону — слишком долго ему прививали хорошие манеры и внушали уважительное отношение к другим людям. И, наверное, не последнюю роль сыграло извечное желание сохранить иллюзию, называемую чувством собственного достоинства. Не посмел он заглянуть и в салон, боясь увидеть на розовом диване голых Миранд с бесстыдно расставленными ногами.

Может, ему лучше переночевать в кабинете? Положить в угол надуваемый матрац…

Он как раз надувал его, когда раздался звонок видеофона.

— Здравствуй, милый, ты уже спишь?

Незаткнутый матрац, худея на глазах, зашипел: «Ш-ш-ш, тихо, ты слышишь, это Миранда!» Думая, что он давно спит на любимом розовом диване, она не включила изображения, рассчитывая единственно на то, что автосекретарь запишет ее слова, которые он услышит только завтра.

— Спи, любимый, спи! Только не сердись на меня хотя бы во сне, во сне ты люби меня, люби сильно-сильно!..

Говорила настоящая Миранда, на искусственную ему не за что было сердиться, да ее уже и не существовало. По крайней мере под этим именем.

— …Завтра ты опять будешь дуться на меня, но я осыплю поцелуями твои руки, прикосновение которых помнит мое тело, наполню твои ладони слезами и буду молить тебя о прощении…

Он вспомнил о моде сезона. Резко нажав на кнопку двусторонней связи, грубо сказал:

— Послушай, Миранда, кончай этот цирк!

— Что? Что такое цирк? — спросила девушка испуганным голосом.

— Недавно в одной древней книге я прочитал о цирке. Когда-то давали такие представления, во время которых дурачили публику.

— Значит, ты все еще злишься на меня?

— За что мне на тебя злиться?

— За мой несносный характер.

— Ты же с ним можешь носиться, значит, и я могу.

— Слушай, а ты правда на меня не злишься больше. — обрадовалась Миранда. — Ты очень хочешь спать?

— С тобой — нет.

— Ну вот, опять начинаешь. Ну почему ты такой?

— Какой?

— Примитивный, грубый, циничный…

— Наверное, потому, что никто не заботится о моем воспитании. Да и говорят, сейчас таким быть модно.

— Ничего подобного, совсем не модно! А спросила я тебя, потому что мне не спится. Давай погуляем по парку? Ты знаешь, как там весной всё цветет! Да и ночь так прекрасна, ты только посмотри, как сияют звезды!

Вот в этом и была вся Миранда — уж если в ее голову втемяшилось погулять с тобой по парку, из-за чего они поссорились накануне, то она сто раз будет звонить тебе по ночам, но своего добьется. Но вся прелесть в том, что с ней можно пройтись под руку по улице, а с искусственной Мирандой нельзя — ей это запрещено четвертым законом робототехники.

— Ты уже выбрала себе звезду, которую я тебе подарю?

— Любимый, — прошептала она едва слышно, но он расслышал, потому что матрац уже успел испустить дух.

— Слушай, из-за тебя у меня опять повысится содержание адреналина! И надпочечник надорвется!

Она игнорировала его выпад.

— Ты зайдешь за мной или мне зайти за тобой?

— Зависит, к каким романтикам ты себя причисляешь, к активным или пассивным.

Она ликующе воскликнула: — Конечно, к активным, дурачок мой дорогой! К самым активным. Я подожду тебя у подъезда.

— Полотенце захватить?

— А зачем?

— Ты ведь, кажется, собиралась наполнить мои ладони слезами?..

— О господи! И откуда только взялся на мою голову этот антрополог! Угораздило же влюбиться в такого! Ну ничего, я тебе покажу! Ладно, спускайся, горе ты мое!

Он двинулся к выходу, но остановился на полпути и, войдя в салон, поднял принесенный другой Мирандой цветок. Ожидая, пока придет лифт, он думал, как отреагирует Миранда, когда он подарит ей его. Но так ничего и не придумал, как не придумал и тех слов, которые скажет ей, вручая цветок. Наверное, слова должны прийти сами, родившись из… Из чего? Из его чувства вины, из глаз Миранды, из звезд, которые отразятся в них? Ну, а не родятся, тоже не беда, можно обойтись и без слов. Например, поцелуем…

«Да, мы шагаем в ногу с модой сезона,» — подумал известный антрополог и историк нравов, входя в лифт.

— Всё, назад дороги нет! Только бы в следующем сезоне в моду не вошли такие, как та полногрудая королева, перед которой ты готов был ползать на коленях.

Но даже иронизируя над собой, он знал, что испытывает настоящий любовный трепет и что трепет этот не в последнюю очередь объясняется тем, что он не знал, какую женщину увидит у подъезда. Наверное, он и в самом деле не знал этого. Но верил, что будете ней счастлив.

— Ну и ну! — воскликнул я, обращаясь к компьютеру, уставившемуся на меня огромными совиными глазами. — Славно ты постарался для своего мастера, ничего не скажешь! Даже эпиграф предпослал, а я даже не предполагал, что ты умеешь работать с цитатами. Откуда ты только выкопал этого Генри Шоу, я о таком никогда не слыхал. Как там было — увеличивая нашу мудрость, опыт не уменьшает нашей глупости? Славно сказано, если относить это к поведению влюбленных. Но если ты намекал на мой опыт работы с тобой…

Я засмеялся, не зная, как отнестись к этому фривольному, гротескному сочинению, которым был вознагражден мастер. Хотелось думать, что компьютер просто отомстил ему, но беспокоила мысль, что месть предназначалась не только мастеру.

— Впрочем, в любом случае ты прав, — подбодрил я его. — Я действительно неисправимый болван, если все еще возлагаю на тебя какие-то надежды. Давай теперь попробуем создать совместное произведение на ту же тему. Что-нибудь поучительное о любви и о жизни, но поучительное в глобальном масштабе. Хорошо, что законодатели все еще не догадались штрафовать писателей за их гигантоманию! Ну, начнем, что ли, милок? Кажется, так советовал мастер обращаться к тебе? Давай, милок, только осторожненько, а то ты и так переиначил все мои замыслы. Теперь не сфальшивь ни на одной ноте, очень прошу. Давай напишем хоть одно по-настоящему серьезное произведение!..

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

Еще недавно считалось, что время великих изобретателей-одиночек прошло чуть ли не в начале двадцатого века и что они остались только на страницах низкопробных научно-фантастических произведений, потому-де, что в наш век приходится решать куда более сложные загадки природы и в деле этом не обойтись без крупных научных центров, объединяющих усилия сотен ученых, вооруженных новейшей техникой. Однако к концу второй научно-технической революции положение вещей существенно изменилось. Биокомпьютеры стали доступны человеку с любым кошельком, информационные банки по дешевке торговали знаниями, за необременительную сумму можно было арендовать целую лабораторию, с развитием движения «Сделай сам» рынок оказался наводнен всевозможной аппаратурой и частями для ее сборки. Гении вновь получили возможность свободно творить, не покидая стен своего дома.

К числу таких гениальных одиночек принадлежал и Самюэль К. Светов. Выпускник заурядного техникума биомеханики, он обладал незаурядным даром предвидения и эдисоновской изобретательностью ума. Он мог бы запросто вывести на передовые рубежи любой научно-исследовательский институт, но по причинам мировоззренческого характера отклонял все предложения стать во главе одного из них. Самюэль К. Светов был убежден, что научно-исследовательские институты повинны в роковом нарушении гармонии человека и природы и вся их деятельность направлена ни больше ни меньше как на подготовку братской могилы для всего человечества.

Впрочем, с подобным взглядом согласится любой непредвзято мыслящий человек — для этого необязательно даже обладать проницательностью Самюэля К.

Светова. Ведь если подумать — какую пользу приносили они человечеству? Во-первых, в их стенах создавались все более страшные средства массового уничтожения. Во-вторых, результатом их изобретательской деятельности стало колоссальное загрязнение природы. В-третьих, продукты питания, обработанные согласно разработанным в этих научных центрах методикам, превратились в настоящую отраву, и, наконец, вчетвертых, казалось бы, самые гуманные из них, медицинские институты, ссылаясь для прикрытия на гуманизм своих целей, положили конец процессу естественного отбора, в результате чего генетические дефекты стали передаваться из поколения в поколение, поставив человечество перед угрозой быстрого вырождения.

Самюэль К. Светов мог бы продолжить этот список, но он понимал: пророчества никогда не спасали человечество от ошибок, и одними словами его не свернуть с ошибочного пути. Именно поэтому он отказался поставить свой талант на службу человечеству. Он выставил за дверь свою супругу, миловидную особу, главным недостатком которой была чрезмерная словоохотливость, заперся в маленьком домике на окраине и день и ночь работал над изобретением трансмутатора или, проще говоря, машины времени.

Наука давно доказала бредовость подобной идеи, как в свое время опровергла возможность создания вечного двигателя, но ведь, по-моему, еще Эйнштейн говорил, что гениальные открытия делают молодые невежи, не знающие о том, что возможно, а что нет, которые просто садятся и делают то, что считалось невозможным. Правда, к Самюэлю К. Светову слова великого ученого можно отнести только с известной натяжкой. Он был далеко не так молод, как Эйнштейн в годы создания теории относительности, и не настолько невежественен, как именитый автор фундаментальных трудов. Но именно благодаря этим двум обстоятельствам ему и удалось реализовать свой проект.

Будь он молод, он не стал бы тратить время на размышления о будущем человечества, а значит — не пришел бы к выводу, что на самом деле никакого будущего, в сущности, у человечества нет. Следовательно, в его голове не родилась бы идея создать машину времени и тем самым дать человечеству шанс спастись, соответствующим образом изменив историю своего развития. С другой стороны, если бы он не обладал достаточной эрудицией, он никогда не сумел бы сконструировать такой сложнейший аппарат. Ясно ведь, что машина времени это вам не пылесос, который запросто всасывает вас и отправляет в прошлое или будущее.

Хотя принципы их работы в общем-то одинаковы.

В отличие от Эйнштейна, которому для своих открытий достаточно было иметь под рукой карандаш и бумагу, для создания машины времени Самюэлю К.

Светову были нужны еще деньги. К счастью, с этим у него затруднений не возникло. Собрать нужные средства ему помог один из многочисленных парадоксов в развитии человечества. Дело в том, что по мере того, как движение «Сделай сам» приобретало всё большую популярность, становилось все труднее найти человека, способного исправить на кухне кран или починить телевизор, поэтому цены на такие услуги неимоверно подскочили и Самюэль К. Светов, будучи мастером на все руки, зарабатывал вдвое больше любого лауреата Нобелевской премии. К тому же он вел исключительно скромную жизнь, всецело посвятив себя великой миссии спасения человечества.

Работу свою он держал в секрете. Не потому, что опасался конкуренции любой технически подкованный гражданин рассмеялся бы ему в лицо, узнав, над чем он работает. Его страшило погрязшее в невежестве человечество. Изобретатель был убежден, что как только оно пронюхает о том, каким образом он собирается использовать свою машину, оно не постыдится уничтожить ее, а заодно и того, кто ее придумал. Поэтому он первым делом обнес просторный двор за домом бетонной оградой трехметровой высоты и пустил разгуливать по нему своих единственных друзей — двух хорошо откормленных догов.

Вообще-то собаки только казались такими свирепыми, на самом же деле они были смирными, как и хозяин, поэтому Самюэлю К. Светову пришлось пойти на хитрость. Он снабдил ошейники псов миниатюрными передатчиками, и достаточно было псам издать подозрительное рычание, как из десятков замаскированных динамиков раздавался такой оглушительный лай, как будто по двору носилась свора озверевших, остервенело грызущихся друг с другом псов. Это позволило изобретателю успешно прятать готовый трансмутатор от любопытных взглядов соседей.

Самюэль К. Светов лично проверил его работу и дважды или даже трижды побывал в Центральной Африке, какой она была три миллиона лет назад, когда, согласно последним выводам науки, там появились первые люди. Трансмутатор работал безотказно.

Оставалось оборудовать его бытовой отсек, чем и занялся изобретатель. Не торопясь, он оценивал каждый предмет с точки зрения его практической пользы. Иногда, углубляясь во всесторонний анализ своего замысла, он задавался вопросом, не помешался ли он на своем плане и не является ли безумием то, что он задумал осуществить. Однако достаточно было выйти на улицу и, заглянув в магазины, увидеть алчные лица людей, хватающих все то, что им представлялось крайне необходимым, как он укреплялся в правильности задуманного Изобретатель решил не запасаться продуктами, поскольку в далеком прошлом на Земле в них не было недостатка, и прежде всего положил в багажный отсек трансмутатора две скорострельные автоматические винтовки, а также несколько пистолетов и охотничьих двустволок с оптическими прицелами. Все это оружие предназначалось, конечно, совсем не для добычи пропитания. Понимая, что патроны к ним рано или поздно кончатся, он добавил к этому арсеналу четыре великолепных спортивных лука олимпийского стандарта с довольно большим запасом стрел, несколько неломающихся пластмассовых копий и коротких духовых трубок с тонкими, как перышки, стрелами, наконечники которых были смазаны кураре. Как известно, яд этот можно совершенно безбоязненно принимать внутрь, зато при попадании в кровь он оказывает мгновенное нервно-паралитическое действие. Запасся ветровыми спичками, зажигалками и кресалами, а также такими необходимыми орудиями, как ножи, топоры и секиры.

При выборе всех этих вещей изобретатель исходил не только из их практической ценности и необходимости рационально использовать каждый сантиметр багажного отсека. Приходилось учитывать и то обстоятельство, что большая часть вещей, без которых совершенно немыслима современная жизнь, попав в прошлое, будет иметь совсем другое нравственное и философское значение. Вот почему он запасся только тем, без чего не мог обойтись в путешествиях по прошлому: оружием, лекарствами — дезинфекцирующими препаратами, антибиотиками, противоаллергическими средствами, одним словом, всем тем, что поможет его организму приспособиться к жизни в условиях суровой борьбы с природой.

Много времени ушло у него на приобретение необходимых познаний в области медицины, на приведение в порядок зубов и удаление аппендицита. Самюэль К. Светов обладал могучим здоровьем, поскольку одновременно с конструированием трансмутатора безжалостно закалялся и тренировал волю, готовя себя к крутым испытаниям. Успешно перенеся операцию, он приступил к выполнению последнего этапа подготовки — выбору спутницы.

Много раз он пытался рисовать в своем воображении образ женщины, отважившейся сопровождать его в путешествии в далекое прошлое планеты, это были мечты истосковавшегося в одиночестве мужчины, а не трезвая оценка качеств, необходимых его спутнице для выполнения столь ответственной исторической миссии. Он стал внимательно присматриваться к представительницам прекрасного пола, от которых еще недавно с презрением отворачивался, и обдумывать соответствующий подход к своей будущей избраннице. Нельзя же было, в самом деле, подойти и ляпнуть: «Вот что, милочка, у меня во дворе стоит симпатичный локомобильчик времени, давай на пару рванем куда-нибудь подальше от этого гнусного мира?» Теперь он часто подолгу беседовал с соседскими девушками, а не ограничивался, как раньше, мимоходом брошенным приветствием. Приглядывался к женщинам, прогуливающимся по улицам или делающим покупки в магазинах. Многие из них, заметив его изучающий взгляд, тут же принимались кокетничать, так как за ним укрепилась репутация воспитанного, порядочного, а главное, хорошо зарабатывающего человека, хотя и живущего отшельником. Некоторые так и вовсе пытались заарканить в мужья, догадавшись, что он высматривает себе супругу.

Сознательно лишавший себя женской ласки все то время, что он работал над трасмутатором, конструктор растерялся от множества искушений и соблазнов, с помощью которых современные женщины завлекали мужчин. Однако после того, как он сблизился с одной особой, показавшейся ему подходящей, а затем решил испытать судьбу и с парочкой других, Самюэль К. Светов пришел в уныние. Они оказались недалекими, легкомысленными и развратными бабенками. А к тому же донельзя разбалованными и болезненными: они постоянно жаловались на головную боль, на свою полноту, страдали какими-то неврозами, иметь которые, как ему показалось, считалось модным в их кругу, таблетки были такой же обязательной принадлежностью их сумочек, как губная помада и дезодорант. Впрочем, его это не удивляло: каков мир, таковы в нем и женщины. Огчаивало то, что, несмотря на все жалобы, их вполне устраивала жизнь в этом мире, который они вовсе не считали отвратительным.

Но неужели в мире не осталось ни одной здоровой и добродетельной женщины, которая бы сохранила в себе нравственное и физическое здоровье своих предшественниц?!

Светов объездил окрестные села, стал посещать воскресные службы в церквах. Напрасная трата времени! Добродетелью могли похвастаться лишь набожные старушки, здоровьем — скотницы, а умом вообще не пахло ни в одном из этих мест. А ему нужна была здоровая, умная и добродетельная жена. Светов пришел к выводу о необходимости скорректировать свою шкалу оценок. На первом месте он оставил молодость и здоровье как незыблемые ценности, красоту бестрепетно передвинул в конец шкалы; оставалось разобраться, как поступить с нравственностью и умом. Он понимал: если отдать предпочтение уму, это значит перенести в прошлое характерное для современного общества нравственное разложение. Однако ничего не меняло и выдвижение на передний план морали — добродетельная идиотка могла натворить не меньше зла.

Совершенно неожиданно для себя Самюэль К. Светов нашел кандидатку на роль своей супруги как раз там, где, как он считал, моральное разложение достигло своего апогея, — в сфере индустрии развлечений или, как было принято говорить, шоу-бизнесе.

Дело в том, что с некоторых пор у него появилась привычка засиживаться перед телевизором — главным греховодником современного общества. Это давало ему возможность расширить круг изучаемых женщин.

И хотя с экрана в основном вещали дикторши, актрисы или лицемерно изрекали избитые истины разные общественницы, занятие это Светов считал полезным, поскольку отрицательный опыт имел в его глазах свою ценность. Вот так однажды он увидел передачу об известной каскадерше Эде Вимер.

В книге рекордов Гиннесса за ней был записан десяток чисто женских по своей глупости достижений. Она первой среди женщин развила сверхзвуковую скорость на автомобиле с ракетным двигателем. Совершила прыжок с семидесятипятиметровой высоты с приземлением на надувной матрац. Сделала стойку на руках, опираясь на кончик шпиля пятисотметровой телебашни, а теперь готовилась перемахнуть на мотоцикле через кратер действующего вулкана, для чего с обоих его сторон уже началось строительство необходимых сооружений. Камера показала рабочих в противогазах и защитных костюмах. Здоровье и храбрость Эды Вимер не вызывали сомнения, наверное, ума ей тоже было не занимать, поскольку ее рекорды требовали солидной инженерной подготовки, оставался открытым только вопрос о ее моральном облике. Каскадерша наверняка любила деньги и славу, иначе она бы довольствовалась хорошо оплачиваемой работой — дублировать в опасных ситуациях хилых красавиц-артисток, а не рисковала жизнью ради сенсационных зрелищ. А как известно, деньги и слава — верный путь к моральной распущенности.

Однако на экране лицо ее казалось на удивление простым и милым, это было лицо начинающей спортсменки, а не избалованной звезды. Она только что покинула парящий на стометровой высоте вертолет, спустившись на землю по горящей как бикфордов шнур веревке. Когда до земли оставалось метров десять, ей пришлось прыгнуть, так как языки пламени догнали ее и принялись лизать руки. Теперь она, морщась от боли и не пытаясь изображать сладеньких улыбочек, типичных для цирковых акробаток, стояла в окружении зрителей и, время от времени обдувая обожженные пальцы, откровенно радовалась, что все закончилось благополучно.

— Итак, вы довольны? — спросил ее репортер с таким видом, будто он был единственным из зрителей, не заметившим радостного выражения ее лица.

— Еще бы! — рассмеялась каскадерша. — Ведь я была на волоске от смерти!

— Но зачем вам всё это?

— О, это слишком сложный вопрос. Наверное, чтобы объяснить это, мне потребуется психотерапевт.

— Я попрошу шефа прислать вам одного, — поддержал шутливый тон репортер. — Разве у вас нет своего?

— Пока не требовался. Пускаясь в отчаянные авантюры, я хочу доказать своим сестрам по судьбе — женщинам, что уж лучше рисковать свернуть себе шею, чем тихо сходить с ума в кабинетах у психотерапевтов и гадалок.

Ее ответ понравился изобретателю, как понравилось и ее потное, слегка порозовевшее от волнения простое лицо.

— Ага, значит вы пускаетесь в эти, как вы выразились, авантюры, по идейным соображениям?! — торжествующе воскликнул репортёр.

— А может, я просто хочу показать, что женщины способны делать всё то, что считается прерогативой мужчин. Впрочем, я особенно не задумывалась над смыслом того, чем занимаюсь. Наверное, я пытаюсь найти себя, раскрыть свои возможности…

— И возможности человека вообще, — подсказал репортер.

Сдув с лица прядь упавших волос, Эда Вимер ответила:

— Не пытайтесь делать из меня подвижницу. Я занимаюсь такими вещами, где смысл и бессмыслие тесно переплетены. Как в жизни вообще, верно? И пусть те, кто смотрит сейчас эту передачу, попробуют самостоятельно поразмышлять над этой проблемой. Телевидение и без того насаждает леность ума, разжевывая всё вместо зрителя и имея на всё готовое объяснение.

Этот ответ тоже понравился Самюэлю К. Светову.

— Вы позволите задать пару вопросов, касающихся вашей личной жизни? поспешил репортер перевести разговор на другую тему и отвлечь внимание зрителей от обиды, нанесенной каскадершей телевидению. — К сожалению, мы знаем о ней гораздо меньше, чем о личной жизни других звезд кино и спорта.

— Нет, — решительно ответила Эда Вимер. — Она потому и называется личной, чтобы не выставлять ее напоказ. Кстати, все мои рекорды можно считать личными достижениями, не так ли? Следовательно, они вместе с тренировками и подготовкой к ним составляют содержание моей личной жизни, верно? На остальное у меня почти не остается ни сил, ни времени. И если вас удовлетворит такой ответ, — добавила она любезно, но со скрытой иронией, то могу еще сказать, что стараюсь жить скромно и почтенно. Надеюсь, мы одинаково понимаем, что это значит.

Последний ответ заставил Самюэля К. Светова буквально влюбиться в каскадершу. Он немедленно раскрыл телефонную книгу и нашел ее номер, но телефон Эды Вимер был занят. Наверное, многие бросились звонить ей, посмотрев это интервью. На следующий день он все же дозвонился до какого-то ее секретаря, который заявил ему, что у него нет никаких шансов встретиться с госпожой Вимер или побеседовать с ней по телефону, если он не объяснит причин, вызывавших необходимость подобной встречи или беседы.

Сообразив, что ей должны были надоесть рекламные агенты и другие прилипалы, Самюэль К. Светов с достоинством сказал секретарю:

— Прошу вас передать госпоже Вимер, что я инженер-конструктор, автор уникальной установки, которая может быть использована для не менее уникального номера. Если это ее заинтересует, пусть позвонит мне…

— Что представляет собой ваша установка? — совсем другим тоном спросил его секретарь.

— Видите ли, она еще не запатентована, поэтому мне бы не хотелось объяснять вам, что это такое. Но я согласен, чтобы она испробовала ее. А вас я бы попросил сохранить нашу беседу в тайне.

Секретарь окончательно размяк.

— Ну, разумеется, мы ведь тоже заинтересованы в сохранении этой тайны. Позвольте записать ваше имя и номер телефона. Я позвоню вам завтра в первой половине дня.

И он действительно позвонил. Госпожа Вимер, сказал он, изъявила желание познакомиться с его изобретением. Она просит показать ей его в пять часов вечера в ее апартаментах. Светов ответил, что принести установку не представляется возможным ввиду ее размеров и что госпожа Вимер может познакомиться с ней у него дома. Он будет ждать ее в пять часов или в другое удобное для нее время.

— Госпожа Вимер! — подчеркнул он, давая понять, что ждет ее одну.

— Э, совсем одна она не придет, — коротко хохотнул секретарь. — Она женщина и нуждается в защитнике. Но успокойтесь, с ней буду я, а я ничего не смыслю в технике.

В условленное время возле его дома в бедном квартале остановился роскошный спортивный автомобиль.

Как настоящая спортсменка, Эда Вимер никогда не опаздывала. С водительского места по-мужски ловко выскочила женщина в тонкой кожанке и потертых джинсах. Она быстро огляделась, привычно, как и подобает профессионалу, оценивая обстановку. Как большинство современных девушек, она была невысокой, широкоплечей, с узкими бедрами. С соседнего сидения лениво и достолепно поднялся полный господин в элегантном костюме, который принялся разглядывать высокий забор, окружавший невзрачную постройку.

Наблюдавший за ними из кухни Светов открыл им дверь, не дожидаясь звонка гостей. Он поклонился обоим и поцеловал руку Эде. Он никогда не делал этого, не собирался и теперь, но почему-то в последний момент решил поцеловать сильную руку девушки с мелкими ссадинками на пальцах, испытывая к ней какое-то благоговейное уважение. С секреарем осматривавшим его так же придирчиво, как за минуту до этого осматривал забор вокруг дома, Светов поздоровался со сдержанной учтивостью.

Самюэль К. Светов предусмотрел почти всё: он был одет в скромный, но отменно сшитый костюм, изпод которого выглядывала рубашка с эмблемой известного дома моделей, на низком столике стоял дорогой кофейный сервиз, ваза с фруктами и поднос с пирожными. Все это должно было показать гостям, что они пришли не к бедному просителю, а тем более не к какому-нибудь спятившему непризнанному гению.

— Где ваше изобретение? — спросила Эда Вимер, нетерпеливо и несколько надменно постукивая каблучками сапог с заправленными в них джинсами, будто она собиралась преодолеть раскисшее поле.

— Позвольте мне сначала хоть бегло познакомиться с вами, — немного смущенно попросил изобретатель. — Ведь я решился показать вам то, чего я до сих пор никому не показывал и что составляло весь смысл моей жизни последних лет. Давайте прежде выпьем по чашке кофе.

Каскадерша окинула его цепким взглядом — так, наверное, каратисты оценивают противника, прежде чем нанести ему молниеносный удар, и впервые улыбнулась.

— Вы, по-видимому, считаете, что человека можно узнать за то время, пока с ним пьешь чашку кофе?

Тут же забыв о своем выпаде, она плюхнулась на диван с таким видом, словно была у себя дома.

В расслабленной позе она показалась ему гораздо привлекательнее, чем на экране телевизора после ее дурацкого номера с горящей веревкой. Теперь она излучала чисто женское обаяние, и Самюэль К. Светов даже вспотел от усилия ничем не выдать охватившее его волнение. Ровным голосом с расчетливой немногословностью он выразил свое восхищение тем, что она заявила в интервью, а отнюдь не ее подвигами. Именно это чувство заставило его обратиться к ней. Для своего эксперимента он нуждается в исключительно смелом, здоровом, умном и…

— Боюсь, что мой ум вряд ли сослужит вам пользу, — весело вставила Эда Вимер.

Находясь во власти захватившего его чувства, он пропустил ее замечание мимо ушей.

— …и очень добросердечном и моральном помощнике.

На лицах гостей появилось недуоменное выражение, и изобретатель, стараясь избежать вопросительных взглядов, принялся разливать по чашкам кофе.

— Могу вас поздравить — у вас скромные запросы! — воскликнула каскадерша с такой же непосредственностью, с какой она держалась перед телекамерой. — Интересно только, где вы собираетесь раздобыть помощника, который бы обладал столькими добродетелями?

— Когда я смотрел ваше интервью, мне показалось, что вы ими обладаете.

— О, спасибо за комплимент. Но вы же знаете — экран часто лжет…

— Скажите, у вас есть дети?

— А какое отношение имеет ваш вопрос к эксперименту? — спросила каскадерша, и он заметил, как напряглось ее тело. — Он что, настолько опасен?

— Вовсе нет. Просто этот штрих поможет мне закончить ваш портрет. Ведь вас называют мадам Вимер, а значит… — смущенно порбормотал изобретатель, и ему показалось, что он сумел скрыть от нее, какое значение имеет для него то, является ли она матерью или нет.

Однако она все же почувствовала что-то — вероятно, у людей такой профессии очень чуткая интуиция — и, серьезно глядя ему в глаза, ответила:

— У меня трехлетняя дочка, но я сейчас не замужем.

И взгляд ее карих глаз внимательно проследил за его реакцией. То ли ей показалось забавным его смущение, то ли, как все люди необыкновенных профессий, она любила иронизировать, но она тут же добавила:

— Любовника у меня сейчас тоже нет. Это действительно мой секретарь-импресарио.

При этом рука ее легла на плечо секретарю, словно жестом этим она хотела его утешить за неполное соответствие служебному положению.

— Аппендицит вырезали, гланды удалили, мудрецы дантисты вырвали… Еще вопросы будут, господин Светов?

— О, вы, наверное, не так меня поняли…

Он был настолько смущен ее проницательностью и так обрадован, что наконец нашел идеальную помощницу, которую не нужно было уговаривать удалить аппендицит, что невольно вскочил с места. Поднялись изза стола и гости. Торжественный момент наступил неожиданно быстро и как-то совершенно естественно, оттягивать его не имело никакого смысла. Самюэль К.

Светов чопорно объявил:

— Аппарат находится во дворе. Но господину придется подождать здесь.

— Но почему? Я ведь вам говорил — в технике я ничего не смыслю! обиделся и насторожился секретарь.

Изобретатель широко распахнул выходящее во двор окно.

— Вам не о чем беспокоиться. Вот, видите, отсюда вы сможете наблюдать за нами. Дело в том, что стоять вблизи работающего аппарата опасно.

— А как же вы?

— Мы будем внутри. Прошу вас, мадам Вимер.

Немного подумав, молодая женщина решительно пошла следом за ним. На сей раз интуиция изменила ей, и она не почувствовала опасности. Не насторожили ее и два огромных дога, с подозрением обнюхавшие ее сапожки, — с такими запахами они еще не сталкивались в своем заповеднике. Она по-деловому коротко отметила: — Неплохие псы, но если вам нужны настоящие сторока, то я посоветовала бы вам другую породу, например…

Посоветовать она не успела, потому что один из пcoB неодобрительно зарычал в ответ на ее снисходительное похлопывание по загривку, поскольку давно не видел женской ласки, как и его хозяин. И тут же со всех сторон раздался оглушительный лай.

Изобретатель ухватился за ошейники.

— Цыц, ребята! Тихо!

Свирепый лай прекратился. Отпрыгнувшая поближе к двери дома Эда лихорадочно оглядывала двор.

— Что это было?

— Не бойтесь, всего лишь магнитофонная запись.

Каскадерша прыснула в ладошку.

— С вами не соскучишься! Значит, у вас всегда так — и волки сыты, и овцы целы? Вы что, в самом деле такой добряк или может вы из какой-то новой секты?

— Вы не угадали. Ни то, ни другое, — ответил Самюэль К. Светов, впервые думая о том, что то, что он задумал, возможно, не было ни высокопарным, ни добрым. Однако каяться было поздно.

— Позвольте мне увести собак, — сказал он.

Ей пришлось отодвинуться, чтобы он мог отвести собак в дом.

Когда он, заперев псов на кухне, вернулся, Эда Вимер уже стояла возле высокого конусовидного сооружения из темно-коричневых пластмассовых панелей, возвышавшегося в глубине двора, угадав, что именно там спрятан новый аппарат конструктора. Самюэль К.

Светов, остановившись в десяти метрах от нее, нагнулся и сунул руку в заросли травы — там, видимо, был скрыт какой-то механизм, потому что, когда он крикнул ей «Берегитесь!», панели медленно раскрылись, как будто на ее глазах распустился бутон гигантского цветка. Лепестки этого бутона, как ей показалось, служили чем-то вроде стоек, крепящих ракеты. Внутри пластмассового цветка блестела титановая кабина аппарата.

— Ну и что это такое? — подходя к Самюэлю К. Светову, спросила каскадерша.

— Трансмутатор.

— Мне это ни о чем не говорит. Что он делает?

— Давайте пройдем в аппарат, там я объясню.

Его предложение ничуть не смутило женщину, она отказалась от его руки, предлагающей помощь, и лишь попросила первым пройти через узкий люк, который находился довольно высоко от земли. Потом легко юркнула в него сама. Теперь ее глаза внимательно следили за каждым его движением.

— Мы находимся, если можно так выразиться, в летательном аппарате, начал объяснять Самюэль К.

Светов, задраивая бронированный люк, и волнуясь так, что лоб его покрылся испариной. — Только с принципиально иными летными характеристиками. Передвигается наподобие лифта. Прошу вас, присядьте вон там.

Он кивнул в сторону стоящего у стенки металлического ящика, подождал, пока она усядется, протянул руку к небольшому пульту, освещенному неярким зеленым светом, благодаря которому можно было рассмотреть небольшую кабину ни дать ни взять лифт на шестерых человек! — и только тогда закончил свой экскурс:

— Полет проходит отвесно — в пространстве и времени.

— Отвесно? В пространстве и времени?..

Каскадерша как бы пробовала эти слова на вкус и в самом их звуке искала подтверждение подлинности услышанного.

— Вы что, шутите? Я не настолько невежественна!

— Точнее — в пространственно-временном континиуме. Понимаю, что все это звучит невероятно, но сейчас вы сами во всем убедитесь.

Суетливо, словно боясь передумать, он передвинул на пульте тумблер и нажал розовую кнопку.

Свет погас, а наступивший мрак навалился такой наэлектризованной тяжестью, что тренированные легкие каскадерши захрипели от резкого выдоха и так больше и не смогли наполниться воздухом. Голова словно отделилась от туловища, и лишь краешком сознания каскадерша ощутила, что она с невообразимой скоростью несется в каком-то бесконечном, трассируемом разноцветными вспышками туннеле. Потом на какие-то доли мгновения угасло и сознание. Вот и всё, что отпечаталось в мозгу Эды Вимер, когда пульт аппарата снова загорелся ровным зеленоватым светом.

Чувства, что она пережила нечто совершенно необыкновенное, у нее не было. Такие кратковременные перегрузки ей уже не раз приходилось испытывать во время каскадерских трюков. Зато сам изобретатель, казалось, был серьезно оглушен, потому что он с трудом поднимался на ноги с пола, куда сполз после старта этого необычного аппарата.

Не дожидаясь, когда он придет в себя, она спросила: — Ну и что дальше?

На его лице, казавшемся в отблесках зеленого света лицом утопленника, появилась вымученная улыбка.

— Если… Если все прошло благополучно, то мы прибыли. Только не торопитесь, пожалуйста, выбираться отсюда.

Это предупреждение было не лишним — она, запомнив последовательность манипуляций, уже открывала герметический люк. Пошатываясь, Самюэль К. Светов добрался до ящика, на котором только что сидела каскадерша, поднял крышку и, запустив руку внутрь, наугад вытащил одну из короткоствольных автоматических винтовок.

— Ха! — выкрикнула Эда Вимер, занимая боевую стойку. Таким криком дзюдоисты пугают противника, а каратисты с его помощью вкладывают в удар всю силу тела.

Самюэль К. Светов поспешно протянул ей винтовку прикладом вперед.

— Мы ведь не знаем, что нас ждет за этим люком, мадам. Если вы умеете стрелять, берите винтовку. И помните, что она заряжена.

Не страдавшая от предрассудков женщина, взяла оружие, решив, видимо, что так будет вернее. Она проверила затвор, вскинула ствол, проверяя прицел, и только после этого догадалась извиниться.

— Простите, я не хотела обидеть вас. Вообще-то подозрительность чужда моей натуре, но в такой экстраординарной ситуации… К тому же мы мало знакомы…

Самюэль К. Светов великодушно простил ее.

— Да, чашки кофе оказалось недостаточно. Впрочем, я убежден, что у нас будет достаточно времени, чтобы познакомиться друг с другом поближе. Кстати, я захватил кофе.

— Сэм… Можно, я буду называть вас по имени? Вы тоже зовите меня Эдой, а то я терпеть не могу официальностей… Знаете, а вы мне стали симпатичны. Особенно после того номера с лаем. Может, поэтому я и стала столь бдительной. Видите ли, больше всего страданий причиняли мне как раз те, кто мне нравился. Некоторых я даже любила.

— Там, в нашем уродливом, аморальном мире, такое не редкость. Но здесь, обещаю вам, вас никто не обидит.

— Хочется надеяться также, что вы не броситесь немедленно объясняться мне в любви, как это принято в нашем безнравственном мире, — с улыбкой предупредила она, заметив его волнение, внушающее ей известные опасения.

— Кстати, мое признание вас ни к чему не обязывает, — добавила она.

Вера в удачу придала ему дерзостной смелости, но, разумеется, он делал всё, чтобы она этого не заметила.

— Я действительно влюбился в вас, Эда, иначе я никогда бы не взял вас с собой. Но считайте, что и мое признание вас ни к чему не обязывает. Во всяком случае, пока…

Эда лукаво прищурилась.

— Посмотрим, насколько долгим будет это «пока»! Давайте выбираться наружу, здесь очень душно. К тому же мне надоело видеть вас желто-зеленым.

В идущем от пульта ровном свете ее лицо тоже казалось ему желто-зеленым, но это не портило его и даже придавало какую-то загадочность.

— Наверное, мы оба одеты не самым подходящим образом. Я припас для вас другой костюм, надеюсь, он вам будет впору.

Окончательно разгерметизировав люк, Светов осторожно приоткрыл его. В кабину ворвались солнечные лучи, хлынул поток теплого и влажного воздуха.

Машина времени стояла на небольшой полянке, усыпанной яркими крупными цветами. Полянку окружал густой тропический лес.

— Фантастика! — воскликнула каскадерша. — Мы действительно перенеслись в другое место! И главное — за считанные секунды. Ну, Сэм, вы настоящий волшебник! Или гипнотизер? Ну-ка, дайте я спущусь, у меня все же на ногах сапоги.

Прежде чем он успел остановить ее, она спрыгнула в траву, держа винтовку над головой. Сочная зеленая трава доходила ей почти до пояса. Каскадерша погладила ее рукой, сорвала какой-то цветок, понюхала, словно желая убедиться, что все это ей не снится.

— О, да тут просто рай земной! Я сейчас поднимусь, вы пока переодевайтесь, раз у вас есть во что, я не буду подглядывать! — крикнула она и устремилась вперед, совершенно исчезнув из виду в высокой траве.

Самюэль К. Светов достал из ящика специальный кожаный костюм: короткую куртку с множеством вместительных карманов и брюки с широким поясом, снабженным крючками и разными приспособлениями для пистолета, мачете, охотничьего ножа, настоящие охотничьи сапоги с высокими голенищами. Он одевался с такой тщательностью, с какой жених готовится к церемонии бракосочетания. Когда он появился в люке, Эда Вимер, успевшая набрать большой букет незнакомых цветов, посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Эй, из какого фильма вы взялись? — засмеялась она, откровенно показывая, что ему удалось произвести на нее впечатление. — Цветы великому изобретателю, ур-ра!

Мальчишеская непосредственность каскадерши была обворожительна, и от предчувствия близкого счастья по телу Самюэля К. Светова забегали мурашки. Он еще раз вернулся к металлическому сундуку, вытащил большой брезентовый рюкзак и, прижав его к груди, спрыгнул в траву. Он был выше ее по крайней мере сантиметров на тридцать и, глядя на ее коротко стриженную головку, почувствовал себя счастливым и сильным. Рядом с ним она сейчас казалась маленькой и хрупкой — женщиной, созданной для любви, а не для смертельных номеров, которыми она поражала весь мир. Подавая ей рюкзак и принимая букет, он с трудом удержался, чтобы не обнять ее. Он только поцеловал ее запястье и тут же воскликнул:

— А где винтовка?

Эда кивнула себе под ноги.

— Там, — вздохнула она. — Боже мой, Сэм, какие же мы испорченные люди. Как отвратительно мы выглядим на фоне этой величественной природы. Целуя мне руку, вы думаете о винтовке, а я, одаривая вас цветами, не забываю держаться к ней поближе! Вы правы — наш мир чудовищно безнравственен и уродлив!

Изобретатель виновато улыбнулся.

— Сейчас мы в другом мире, Эда, и нам надо держаться начеку, потом вы поймете, почему. А сейчас нужно отпраздновать это событие. Ну-ка, открывайте рюкзак!

Похоже, Эда Вимер побила все рекорды и в домоводстве, настолько ловко она принялась хозяйничать, не переставая при этом щебетать:

— Вы знаете, я ведь не пью и не курю, профессия не позволяет. А, я вижу, здесь бутылка вина? Пожалуй, стаканчик вина мне можно. А где скатерть? Ох уж эти безалаберные мужчины…

Утоптав траву, она взяла у него из рук букет, с которым он не знал, что делать, и разбросала цветы по краям овальной утоптанной площадки, превращенной в уютное гнездышко для влюбленных.

— А что у нас в термосе, кофе? Послушайте, объясните, наконец, как мы здесь очутились. Ну же! Выкладывайте!

Он так залюбовался, глядя, как она суетится, что вздрогнул от ее командирского приказания.

— Да тут, собственно, и объяснять-то нечего. Вы же все видели. Как я уже говорил, мы перенеслись во времени…

— А как это выглядело со стороны?

Ему показалось, что это сам шоу-бизнес задал этот вопрос в лице этой мисс с некрашеными, по-мужски сжатыми губами. Все-таки каскадерша оставалась верной себе и думала прежде всего о том, как отреагировали бы на это приключение возможные зрители.

Он поморщился.

— Не знаю. Я никогда не видел этого со стороны. Об этом нужно, пожалуй, спросить вашего секретаря. Прошу вас, Эда, забудьте хоть ненадолго о своей профессии. Посмотрите лучше, какая вокруг красота!

После этой тирады он поудобнее вытянул длинные ноги, устраиваясь в любовном гнездышке и не забывая поближе придвинуть к себе винтовку…

В это время секретарь каскадерши, не понимая, что происходит, уже подумывал о том, не вызвать ли полицию. Дело в том, что, ревниво наблюдая за безопасностью своей знаменитой хозяйки через открытое окно, он вдруг почувствовал, как внезапно и бесшумно налетевшая взрывная волна швырнула его на пол. Когда он пришел в себя и снова подскочил к окну, загадочного аппарата на месте не было. Там остались только покривившиеся пластмассовые пластины.

Он выбежал во двор и принялся осматривать площадку, где находился аппарат, поскольку если его исчезновение было связано со взрывом, то вокруг должны были остаться оплавленные обломки. Но оказалось, что аппарат просто исчез, не оставив никаких следов, а взрывная волна, по всей вероятности, была частью эксперимента. Поэтому секретарь решил не торопиться, ибо спешка могла повредить предстоящей сделке с изобретателем. Как говорится: бизнес есть бизнес, и умение хранить тайну — его первейшее условие. Он разыскал в шкафу бутылку с подходящим содержимым и, усевшись у окна, приготовился к длительному ожиданию…

— Назад нам дороги нет! — воскликнул Сэм.

Признание это неожиданно вырвалось у него, когда Эда спросила, вернутся ли они домой тем же способом.

— Аппарат не сможет вернуть нас, здесь нет для него подходящих источников энергии, — уже более спокойно пояснил он.

— Вы шутите, Сэм, — сказала она, но, увидев, как посуровело лицо изобретателя, поняла, что он говорит правду. Желая скрыть охватившее ее беспокойство, она беспечным тоном добавила: — Впрочем, а почему бы и вправду не остаться здесь, ведь такого уголка природы нам нигде не найти! Свежий воздух, цветы, тишина, теплый климат… Ваше здоровье, Сэм!

Не прикасаясь к своему стакану, он с тем же суровым видом предложил:

— Постойте, давайте сначала поговорим серьезно.

— Вы о чем? О нашей сделке? О, Сэм, прошу вас, давайте не будем портить праздник!

— Эда, я настаиваю, чтоб вы серьезно отнеслись к каждому моему слову, которое я сейчас скажу. И поверьте же мне, наконец!

— Ой, Сэм, я боюсь, вы прямо какой-то чародей, раз вам удалось похитить меня и увезти на край света, — продолжила кокетничать Эда, — а теперь вы хотите еще и заставить меня влюбиться в вас.

Смутившись, он покраснел и сбивчиво пробормотал: — Влюбляться в меня необязательно, но… Поскольку, Эда, я действительно люблю вас, было бы хорошо, если б вы тоже…

Она весело перебила его:

— Нет, Сэм, вы и вправду замечательный и очень, очень милый. Так и быть, выкладывайте, что вы хотели мне сказать. Только позвольте мне тем временем подкрепиться. Мы, каскадерши, вечно голодны, поэтому и не годимся в супруги. Еще не родился такой мужчина, который бы смог нас прокормить!

— Учтите, Эда, это все наши припасы. Надо подумать, чем мы будем ужинать.

— Где-нибудь поблизости есть магазин?

— Да вот он, — показал он рукой на непроходимые джунгли, со всех сторон окружавшие поляну. — Огромный магазин, в котором есть все необходимое.

Как бы подтверждая его слова, из джунглей донесся густой как гудок парохода звериный рык одного из местных покупателей. В джунглях поднялся невидимый, но шумный переполох. Над полянкой, неуклюже помахивая крыльями, пролетели две птицы диковинного вида.

— Бр-р-р, — шутливо передернулась Эда. — Откуда они взялись? Мы что, где-то в Бразилии или в Африке?

Изобретатель схватился за винтовку, снял предохранитель и, не отвечая ей, всматривался в кромку леса. И только, когда паника в джунглях улеглась, сурово сказал:

— Слушайте меня, Эда, и не перебивайте. Недавно вы согласились со мной, что мир, в котором мы живем, уродлив и безнравствен, что с самого начала он стал развиваться в ошибочном направлении, а сейчас и вовсе зашел в тупик: энергетический кризис, опустошенная природа, наркотики, преступность, постоянные войны, а главное — нравственная деградация человечества. Вы также согласились со мной, что мир этот неудержимо катится к гибели… К гибели, которую он сам себе подготовил.

Энергично работавшая челюстями Эда согласно кивала головой.

— И вот мы с вами можем изменить этот мир, направить его развитие по другому пути.

Она ткнула пальцем сначала в свою, а потом в его грудь, как бы спрашивая: «Мы с вами?» — и в глазах ее загорелись насмешливые искорки.

— Эда, вы все еще не хотите понять, что я говорю совершенно серьезно. И вынуждаете меня… Поймите, мы с вами перенеслись в доисторический период. На три миллиона лет назад, понимаете? А как я вам уже сказал, дорога назад нам заказана. Так что хотите вы того или нет, но вам придется поступать так, как я скажу. Вопрос лишь в том, как избежать бессмысленных конфликтов. Теперь — нравится вам это или нет — вы моя супруга, Эда. И не важно, когда вы станете ей на практике. У вас ведь нет выбора, Эда. На всей земле мы единственные мужчина и женщина, других нет, понимаете?

Пережевывая очередной кусок, Эда ткнула пальцем в сторону джунглей.

— А тот, кто там ревел?

— Не понимаю, о чем вы.

— Может, я выберу в супруги его.

— Эда, умоляю вас говорить серьезно. Как мне вас убедить, что…

— Не торопитесь! Особенно, что касается супружества. Должна предупредить вас, что я — чемпионка по дзюдо. А пока расскажите поподробнее, что вы там задумали. Потому что… Простите меня, все, кто работает в сфере шоу-бизнеса, становятся немного циниками. Так вот, если все дело в том, чтобы переспать со мной, то незачем было тащить меня в такую даль, не так ли? Подумать только — на три миллиона лет назад!

Перевернувшись на другой бок, она устроилась поудобнее и отпила большой глоток вина. Узкие джинсы подчеркивали сильные стройные ноги женщины.

Светов снова смутился, поймав себя на мысли, что он все время толкует о супружестве.

— Эда, то, что я собираюсь вам сказать, может показаться бредом, но поверьте: я не безумец. Каждое мое слово — это плод долгих размышлений.

— А я люблю безумства, Сэм. И если вы предлагаете что-то действительно безумное, я согласна участвовать! Только давайте говорить как деловые люди, скоро стемнеет.

Несмотря на то, что он закалял свое тело, готовясь к невзгодам, изобретатель вдруг почувствовал, насколько неудобно общаться, сидя на голой земле. Он встал и отвернулся к джунглям, чтобы не видеть соблазнительной позы женщины. Вид джунглей вернул ему вдохновение.

— Посмотрите, Эда, на этот прекрасный девственный мир…

Она поднялась, потому что высокая трава мешала ей последовать его совету. Вокруг них была стена непроходимых джунглей, полных загадок и тайн. Из их глубин изредка доносились какие-то мрачные заклинания, что-то шуршало в кустах, невидимые птицы затевали очередную ссору. В небе повисла разноцветная туча. Казалось, воздух наэлектризован, как перед грозой.

— …В нем все еще живо прекрасное начало, первородный источник гармонии чистоты и нравственности. Людям с нашими понятиями гармония эта может показаться жестокой, но она, безусловно, разумна. Вслушайтесь в мощное звучание ее песни, простой и свободной, не загнанной еще так называемым гомо сапиенс в прокрустово ложе мелодии. Это и есть рай, Эда, подлинный рай, из которого человек изгнал себя, чтобы создать вместо него… Черт его знает, что он создал вместо него. Да, теперь уже все понимают, от чего мы отказались и что погубили, но никто не в силах указать какой-то разумный выход. Законы об охране природы бесполезны, ибо охранять уже нечего. Мы уничтожили природу вокруг себя, но что еще страшнее — в себе тоже. Не бог, а сами мы обрекли себя на то, чтобы жить в страшном грехе перед Вселенной, и не будет нам от нее прощения. И вот мы с вами можем предотвратить этот грех, исправить зло, проложить новое направление в развитии человечества, построить мир на новых началах, которые не будут противоречить законам природы. Мы переловим проклятых обезьян, от которых пошло все зло, и безжалостно истребим их. А их место. займут наши умные дети и внуки, воспитанные в духе строгой морали и уважения к природе и человеку. Мы с вами станем родоначальниками нового человечества, развитие которого пойдет совсем по другому пути, ибо у него будет другая отправная точка. Оно будет состоять из красивых и умных людей, так как жизнь ему даст прекрасная, умная женщина, а не какая-то там обезьяна…

— Не говоря уже об отце, который у нас неоспоримый гений! — вставила Эда.

Готовый обидеться, он резко повернулся к ней, но Эда, приподнявшись, восторженно затараторила:

— Слушайте, Сэм, ваш сказочный замысел мне нравится! Значит, вы предлагаете мне дублировать Еву? Вот это здорово!

Она легко, не опираясь на землю, вскочила и вцепилась в отвороты его куртки.

— Вот это сюжет! Новоявленные Адам и Ева, вернувшиеся в рай, чтобы искупить свой грех. Первые люди на всей планете! Восхитительно! А где же яблоко, где змея? Впрочем, змей здесь, наверное, хоть отбавляй! Вы привезли камеры?

— Какие камеры? — с трудом вымолвил он, чувствуя ее близость и потому волнуясь.

— Как какие? Ведь это будет потрясный фильм!

Горестно вздохнув, Самюэль К. Светов обнял ее за плечи.

— Ваша голова забита мыслями о бизнесе, Эда. А ведь мы прибыли сюда, чтобы дать человечеству новую мораль. Поверьте мне, это не сказка и не бред спятившего чудака! И мы дадим ему новую мораль, мы просто обязаны это сделать. К тому же у нас самих нет другого выхода.

— Ну пусть так, какая разница? Все равно надо бы заснять на пленку, очаровательно хлопая ресницами, весело заметила Эда. — А то людям придется снова ломать голову над тем, откуда и как они произошли.

Отпустив отвороты его куртки, женщина, дрожа, прижалась к нему и прошептала: — Обними меня, дорогой, не стесняйся. Согрей меня, мне стало холодно. Как будто я голая, как Ева после познания греха. О, это действительно сумасшествие!

Она подставила ему губы, и он стал целовать их в блаженном беспамятстве, не чувствуя, как женщина ловко обыскивает его карманы, проверяя, не прячет ли он там оружие. А она шептала всё нежнее:

— Не торопись, Сэм! И не торопи меня… Я еще не до конца разобралась в своих чувствах.

А его тело сотрясала дрожь. Не от прохлады, спускающейся с затянутого облаками неба, а от нетерпения немедленно приступить к созданию нового человечества.

Она увлекла его за собой на траву и уткнулась головой в плечо, продолжая разнеженно шептать:

— Погоди, милый, погоди… Кое-что смущает меня, видимо, я чего-то недопонимаю. Ведь существует же какой-то закон о причинно-следственной связи, верно? А если мы истребим всех обезьян, то, следовательно, мы истребим тем самым и все человечество, не так ли? И ты способен взять на себя такую ответственность? Собираясь создавать совершенный мир, ты готов начать с чудовищного преступления?

— Ты ничего не понимаешь, — загорелся он опять своей идеей. — Мы с тобой в таком далеком доисторическом периоде, что человечество еще не существует. И если мы с тобой перебьем всех обезьян, это не будет означать, что мы погубим человечество. Ведь его еще попросту нет. В худшем случае мы убьем его зародыш, но ведь зародыш еще не человек, верно? Это я тебе говорю для наглядности.

— А, что-то вроде аборта, да? Ты только послушай, какое название «Аборт человечества»?! Да, из этой истории можно было бы сделать грандиозный фильм, — засмеялась она. — Извини, что мне в голову лезут подобные мысли, но что делать, я столько времени проработала в кино. Так, значит, человечество еще не существует? Уф, никак не могу себе это представить! Но ведь мы-то с тобой существуем, а мы его часть, значит, если мы вернемся…

— Похоже, ты путаешься в отрезках времени. Я попробую привести тебе обратный пример. Мы видим звезды, которые находятся от нас на расстоянии тысяч и даже миллионов световых лет. Значит, мы наблюдаем их свет, а самих звезд, возможно, больше не существует. Мы видим, таким образом, не сами звезды, а прошлое этих звезд. В таком же положении мы находимся и по отношению к человечеству, только оно еще не существует. Существуем лишь мы с тобой, но мы прибыли из другого времени. Трансмутатор для того и создан, чтобы переходить из одного времени в другое. Ты что, ничего не читала о теории Эйнштейна, о парадоксе близнецов, которым объясняется существование различных временных систем? Если один из них будет лететь со скоростью, близкой к скорости света, а другой останется на земле, то когда первый вернется…

— Эх, после этого Эйнштейна на земле наступила такая неразбериха, что трудно сказать, как человечеству удастся справиться с ней, — вздохнула каскадерша. — Я тебе вот что скажу: от нее пошла вся наша безнравственность! Подумать только — всё относительно! Ну а, раз всё относительно, значит что хочу, то и ворочу, рассуждает каждый.

Рука изобретателя, обнимавшая плечи женщины, давно онемела, но он не чувствовал этого, пораженный ее словами, в которых не было и проблесков того ума, который он в ней предполагал. Впрочем, недаром же существует такое понятие, как женская логика. Женщина всегда способна ляпнуть такое, что и дар речи потеряешь. Различия во временных системах, описываемых теорией относительности, сущий пустяк по сравнению с различиями в образе мыслей мужчины и женщины.

Размышляя об этом, Самюэль К. Светов вдруг подумал, что ее легкомысленное замечание не столь уж и глупое, а скорее всего даже милое. В приливе нежности он крепко прижал ее к себе и потрепал жесткие волосы.

— Милая, ты не беспокойся, я все…

Он хотел по-супружески снисходительно сказать ей, что с научной достоверностью и точностью обдумал все мельчайшие подробности своей исторической миссии, но она сама не хуже настоящей супруги оборвала его на полуслове и продолжила рассуждать в русле все той же системы мышления:

— Сэм, милый, не следует забывать, что еще ничего не доказано, никто еще не побывал ни на одной звезде. Все это выдумки ученых! Представь-ка себе, что мы сразу же убьем ту обезьяну, от которой произошел ты. Или я! И в нашем мире все будет идти по-старому, и…

Она застенчиво спрятала лицо у него на груди и прошептала:

— И никакой любви у нас с тобой не будет. Давай не будем убивать их, милый, пусть они-живут!

Предложение это заставило изобретателя вздрогнуть и даже усомниться в своем плане, в котором он учел даже неподтвержденность гипотезы о существовании различных временных систем. Поэтому его очередное объяснение он начал давать не так уверенно, но по мере того, как развивалась его мысль, он стал говорить все более убежденно.

— Я, разумеется, думал и об этом, дорогая. Но, вопервых, в последнее время наука усомнилась в происхождении человека от обезьян, а во-вторых, испокон веков существовали и другие гипотезы. Об обезьянах я упомянул просто так, для наглядности. Может, дело и не в обезьянах, а в чем-то совсем другом. И если до этого не докопаемся мы с тобой, то это сделают наши дети и внуки. Мы начнем с того, что нарожаем себе детей, дождемся внуков, а уж на старости лет займемся, если понадобится, и обезьянами. Ведь не исключено, что к тому времени-необходимость в этом отпадет, не так ли? Созданный нами быстро развивающийся, сверхителлигентный род сумеет пресечь возможность появления дурацкощ. мутанта, от которого мы произошли. Таким образом человечество просто возродится, но уже в другом качестве, понимаешь?

Вместо того, чтобы успокоиться, Эда вырвалась из его объятий и простонала:

— Боже, какая я идиотка! Всё пропало, Сэм! Ничего не выйдет, только неделю назад я сделала себе эту проклятую инъекцию.

— Какую еще инъекцию? — встревожился изобретатель.

— Против беременности. Новое средство действует в течение целого года.

Самюэль К. Светов был потрясен. Целый год! Вот до чего дошло человечество, вот какие препараты понавыдумывало! Именно это еще более укрепило его уверенность в том, что оно нуждается в возрождении.

Мужественно борясь с отчаянием и не желая причинять ей еще большую боль, он сказал:

— Ничего, дорогая, один год придется подождать с детьми. Но и спешить нам особенно некуда.

— Но что нам тут делать целый год?

— Ты ведь любишь острые ощущения? Так вот, здесь их у тебя будет предостаточно. Да и работы у нас непочатый край. Надо поставить дом, изучить местность, адаптироваться к природным условиям, подумать о методике воспитания детей, кстати, необходимыми книгами я запасся. Может, так даже лучше, ведь весь год мы будем заняты другими делами…

— Ну нет, торчать здесь целый год я не согласна! Да мы ж с тобой тут рехнемся, Сэм! Нет, давай лучше вернемся и прилетим сюда через год. Тем более что мне надо готовиться к прыжку через вулкан. Он уже включен в программу моих выступлений, даже трамплин начали строить. Впрочем, все это ты видел по телевизору. Не могу же я опозориться на весь мир!

Похоже, в этот момент она совершенно забыла, что никаких людей не существует, потому что немедленно принялась готовиться в дорогу, энергично запихивая остатки их доисторического пикника в рюкзак.

— Мы должны захватить это с собой, не то археологам придется ломать себе голову над тем, что за цивилизация существовала на этих землях три миллиона лет назад, — со смехом объяснила она.

В ее заботе об археологах Светов уловил какую-то фальшь и насторожился.

— Эда, ты снова забыла, что мы не можем вернуться, — строго напомнил он. — Нам неоткуда взять необходимую энергию.

Не обращая внимания на его слова, Эда зашагала к аппарату. Никогда не прибегавший к насилию, Самюэль К. Светов молча следил за ней, не зная, что предпринять. Теперь он страшно жалел, что не повредил аппарат сразу же, как только они прибыли на место.

Чувствуя себя бессильным что-либо изменить, он поднял с земли винтовку и поплелся следом за Эдой, почти примирившись с мыслью о провале всех своих планов. Наверное, ему уже не найти другой подходящей женщины, чтобы возобновить свою миссию.

Эда Вимер, спиной почувствовав опасность, молниеносно повернулась к нему лицом, бросив рюкзак в траву.

— Сэм, дорогой. Ты что — не веришь мне? Если хочешь, оставайся здесь и жди меня. Я прилечу, как только закончу все дела. Впрочем, я говорю глупости! Без тебя я не смогу сюда вернуться. Но я хочу, чтобы мы были вместе, Сэм, в этом ты можешь не сомневаться!

Сделав несколько шагов ему навстречу, она с видом оскорбленной невинности воскликнула:

— Ну подумай сам! Ведь я же не какая-нибудь шлюшка! Раз я разрешила тебе целоваться со мною, значит, я что-то чувствую! Зачем же ты меня унижаешь?

Озаренный вновь вспыхнувшей надеждой, он сам прошел оставшееся расстояние. Руки его распахнулись для объятий, и Эда перехватила ту из них, в которой была винтовка. В следующую секунду крупное тело Самюэля К. Светова, совершив немыслимый кульбит, грузно плюхнулось на землю. Доисторические джунгли заплясали в его помутнившемся взоре.

— Встань и иди вперед! — приказала ему Эда Вимер, беря его на мушку.

Он зажмурился, чтобы не смотреть на нее. Так сильно зажмурился, что из-под плотно сомкнутых век выкатилось несколько слезинок, зеленых от отблесков травы.

— Я могу справиться и сама, запомнила, как ты запускал машину, предупредила она и скомандовала: — Встань!

Но он не встал, а только отвернулся от нее как обиженный ребенок. Подумав, Эда пошла к аппарату.

Проходя мимо рюкзака, она было решила захватить его, но потом передумала. Не поворачиваясь, коротко бросила:

— Не беспокойся, винтовку я тебе оставлю. Сбросить тебе еще что-нибудь из ящика?

Она повернулась к нему, когда уже была у люка.

Его тело скрывали заросли высокой травы, и только теперь она до конца осознала грозное величие этой бесчеловечной природы. Низко нависшие тучи грозили разразиться подобающей этим местам чудовищной бурей. В кустарниках, подходивших совсем близко к поляне, словно горели глаза зверья, с беспощадным терпением подстерегающего добычу. Оно вряд ли посчиталось бы с тем, что добыча эта появилась в их заповедных местах для того, чтобы положить начало племени, которое будет заботиться о каждой зверюшке.

Когда она вернулась, он плакал чуть ли не в голос.

Спазмы сотрясали его крупное тело, облаченное в роскошный трапперский костюм. Ей еще не приходилось видеть, чтобы мужчина рыдал так отчаянно. Но она была каскадершей, а растрогать каскадершу не так-то просто. Зато каскадерши умеют брать быка за рога, и ей понадобилось больше злости, чем сил, чтобы поднять его и заставить подняться в трансмутатор…

Когда они снова оказались среди пластмассовых лепестков, секретарь-импресарио спокойно спал, положив голову на подоконник. И это изумило прославленную каскадершу гораздо больше, чем все пережитые приключения. Растолкав их инициатора, который был так подавлен случившимся, имел вид вещмешка с остатками их трапезы и никак не мог прийти в себя, она виновато сказала:

— А знаешь, Сэм, все-таки ты славный парень! Человечеству не грозит гибель, пока существуют такие, как ты! Прости, что я так…

— Ну почему ты не оставила меня там, почему? — всхлипнул он.

— Ну как же я могла тебя оставить, дурачок?

Ей пришлось встать на цыпочки и даже чуть-чуть подпрыгнуть, чтобы чмокнуть его соленую от слез щеку.

— Знаешь, если ты не найдешь для Евы другой дублерши, загляни как-нибудь ко мне на чашку чая. И спасибо тебе за прекрасную прогулку!

И она еще раз чмокнула его в щеку. Растормошив заспанного, перепугавшегося секретаря, она за что-то отчитала его, впихнула в блестевшую лаком спортивную машину и унеслась с такой скоростью, как будто опаздывала на свидание со зрителями, собравшимися на склонах вулкана.

У Самюэля К. Светова и в мыслях не было искать другую спутницу. Продолжая со стыдрм вспоминать, как Эда Вимер мертвой хваткой положила его на лопатки, он думал о том, что теперь его одиночество в этом мире гораздо невыносимее, чем то, которое он испытал, валяясь в зарослях праисторических трав. A было ли все происшедшее с ним явью? Неужели его спутница по путешествию во времени все время притворялась или ей действительно было приятно целоваться с ним?

Чтобы окончательно решить этот вопрос, он позвонил ей на следующий же вечер. Похоже, она ждала его звонка, потому что сама сняла трубку. Узнав его голос, Эда не стала слушать его сбивчивое бормотание, а приказала:

— Лови поскорее какую-нибудь точку и приезжай! Должны же мы понять, кто кого перещеголял в безумстве, ты или я!

Вид у нее был усталый, она только что вернулась после изнурительной тренировки, но, посмотрев на его печальное лицо, Эда все же нашла в себе силы и для того, чтобы утешить его.

— А знаешь, милый, в этом беспутном мире, как ты его называешь, мне действительно нужен такой спутник жизни, как ты. Если, конечно, ты не собираешься сбежать в кусты. И имей в виду — когда я люблю, могу и придушить в объятиях, видишь, какие у меня руки? Впрочем, ты парень крепкий…

Свадьбу решили сыграть в следующее воскресенье.

От прыжка над кратером Эде пришлось отказаться, так как она решила подарить ему ребенка. Так же, как он соврал ей, что трансмутатор не может вернуться обратно, история с инъекцией оказалась чистейшим вымыслом. Новость эту она преподнесла ему так, что он еще сильнее влюбился в супругу.

— Сэм, — сказала она, — пока мое время не прошло, я хочу родить тебе сына, который, как и его отец, будет заботиться о судьбах человечества.

Странной каскадершей была Эда Вимер — взять и отказаться от такого сенсационного прыжка! Но еще удивительнее было то, что, этот падкий на зрелища мир простил ей этот отказ, как только газеты и журналы сообщили, что она пошла на это во имя будущего ребенка. Но поскольку совсем без рекордов Эда обойтись не могла, она продала за рекордно высокую цену идею своего супруга о повторном рождении человечества.

Его сопротивление она легко сломила, заявив ему с этакой вопросительной интонацией: — Что плохого в том, если люди узнают, чего они лишились?

Эда приняла деятельное участие в создании сценария этого грандиозного фильма, в котором основные роли отводились зверью, а не людям. Она добилась также, чтобы за ней оставили главную роль, поскольку ей давно хотелось появиться на экране не только дублером бездарных красавиц. Уже на пробных съемках у нее прорезался такой талант, что режиссер и продюсер диву давались, не подозревая, что она уже продемонстрировала его перед одним-единственным зрителем, правда, за три миллиона лет до нашей эры.

Роль Адама пришлось отдать известному актеру — этого требовали неумолимые законы шоу-бизнеса. Конечно, в опасных ситуациях его подменял дублер. В наше время можно найти дублера на любую роль.

Самюэль К. Светов наотрез отказался от участия в этой кощунственной затее. Не позволил он и взять для съемок трансмутатор. Эда Вимер поддержала его в этом:

— Ты совершенно прав, дорогой. Зачем осквернять всем этим реквизитом, который они приволокут с собой, святое место нашей встречи? Да и необходимости в этом нет — на киностудии они соорудят и не такой трансмутатор, а уж какие джунгли намалюют — страсть! И не беда, что это влетит им в копеечку, зато фильм будет — закачаешься!

Рядом с необыкновенной супругой Самюэль К. Светов чувствовал себя счастливым, хотя и обижался, что она так и не поверила до конца, что совершила вместе с ним путешествие в предысторию человечества. При всех издержках своей кошмарной профессии она оставалась для него самой лучшей и самой доброй женщиной в мире. И потом, разве его затея не была безумной, быть может, безумнее всех ее трюков? Однако кто может совершить нечто грандиозное, чтобы сделать наш мир хоть чуточку лучше, как не очередной безумец?

Но какие бы безумные идеи ни обуревали мужчину, в этом мире он добьется только того, что позволит ему женщина. Горькое это прозрение несколько омрачало безоблачную жизнь Самюэля К. Светова, заставляя его с тоской думать о том, что он упустил свой шанс сделать человечество лучше. По ночам он тайком от Эды занимался настройкой трансмутатора для полетов уже не в прошлое. а в будущее-к звездам и другим мирам.

Дом их был полной чашей, поскольку за сенсационную идею своего мужа Эда сорвала баснословный куш, и потому в свободное время Самюэль К. Светов бесплатно ремонтировал соседям пылесосы и телевизоры, ведь движение «Сделай сам» охватило уже всю планету, и найти человека, способного затянуть на кухне кран или поменять в квартире пробки, было так же трудно, как перенестись в иное время.

— Ну и ну, — говорю я, обращаясь к компьютеру. — Кажется, нет такой темы, где ты не нашел бы возможности вышучивать людей. Видимо, ты в этом не повинен, тебя запрограммировали, но мне претят насмешники, ставящие себя выше всех. В общих чертах мне ясны и твои возможности, которые гораздо скромнее, чем их расписывают, но, разумеется, и в этом не твоя вина. Но все это наводит меня на размышления о создавшем тебя времени. Действительно ли ты незаменим как помощник человека, или прав был мой друг и собрат по перу Марко Ганчев, изрекший:

Прежде как — концы все в воду.

Переменчива погода…

Нынче в поисках уюта

Прячут все концы в компьютер.

— Должен тебе кое в чем признаться. Видишь ли…

Одним словом, я позвонил в отдел жалоб, завтра они приедут за тобой…

С минуту я молчу, ожидая, не последует ли возражений. Хочется еще раз услышать таящийся в машине волшебный альт. Наверное, несмотря ни на что, я привязался к нему. Воображение подсказывает мне, что машина молча глотает слёзы обиды, но чего только не подсказывает нам воображение! Компьютер не издает ни звука, смотрит на меня своими немигающими глазами, словно ждет от меня чего-то. Я добавляю:

— Пойми, я не сержусь на тебя. И очень надеюсь, что кого-то ты действительно порадуешь. Хотя тут есть одна загвоздка: рекламный проспект утверждает, что за это время ты должен был скопировать мой образ мыслей, мой стиль, так что не знаю, каково будет с тобой новому собственнику. Впрочем, я никогда особенно не доверял рекламе. Может, им придется стереть у тебя эту программу?

Да, мой милый, вот у тебя и появляется собственная судьба, а это значит, ты можешь стать героем произведения, интересной темой для писателя. Человек в подобных случаях садится писать автобиографию. А как поступишь ты? Вот интересно: ты мог бы рассказать что-нибудь…

— Будьте добры, сообщите мне подробно свою биографию, — прерывает мои рассуждения коварная муза с загорелой шейкой.

— Причем здесь моя биография? Спрашивал-то я тебя совсем о другом можешь ли ты рассказать что-то о себе?

— Вы — это я, — вкрадчиво и влюбленно заявляет моя компьютерная муза.

Что-то подобное я читал и в рекламном проспекте, но мне кажется, она пытается внушить, что наши судьбы сплелись воедино и я не должен возвращать ее.

— Не будем преувеличивать! Во-первых, я все-таки не компьютер, верно? Во-вторых, голос у меня не женский, а в-третьих… Это самое «третье» молниеносной ящерицей промелькнуло в извилинах, моего мозга, прежде чем я успел коснуться даже кончика ее хвоста. Пришлось срочно импровизировать, ибо я терпеть не могу всяческих недомолвок.

— Так вот, третье… Вообще-то третье-это очко в твою пользу. Понимаешь, как только писатель приступает к своей автобиографии, он неизбежно впадает в грех неискренности, как бы ни старался он быть правдивым и честным; он начинает кокетничать, щекотать свое честолюбие, а читатель заглядывает ему в рот и готов поверить любой небылице, потому что обожает сплетни. Мне представляется, что у компьютера в данном случае есть то преимущество, что он не в состоянии ни солгать, ни пустить пыль в глаза.

Ведь это все равно, как если бы пылесос стал притворяться, что он чистит ковер, или для пущей важности стал делать вид, что всасывает пыль не спереди, а сзади, откуда выходит струя прошедшего через фильтр воздуха. Смешно ведь, правда? А ведь в большинстве автобиографий так и прет наружу желание автора не столько рассказать о своей жизни, сколько пустить пыль в глаза. Так что, если ты хочешь сочинить мне на прощанье что-нибудь автобиографическое, прошу тебя ничего не приукрашивать и честно, как и подобает машине, показать свое я. Ведь машина или трудится, или становится на ремонт.

— Идея, тема… — ласково напоминает мнг ее голос, а совиные глаза смотрят на меня прямо-таки с мольбой: мол, когда ж ты перестанешь, наконец, молоть чепуху?

Провокационная идея создать автобиографическое произведение уже захватила меня, а готовность компьютера участвовать в ее реализации еще больше подогревала азарт.

— Ну, поскольку ты настаиваешь… Только видишь ли, муза моя милая, чтобы рассказать тебе свою биографию честно, без прикрас, ничего специально не подбирая и не расставляя в нужных местах акценты, мне потребуется столько дней и часов, сколько я жил, еще одна жизнь, ты не находишь? И потом, ты ведь идеи требуешь? А откуда взяться идее в автобиографии? Один из моих старших собратьев по перу, Стефан Цвейг, а имя это должно храниться в твоей памяти, изрек однажды такую вещь: «Ни в одной идее не заключено всей истины, — сказал он, — зато в каждом отдельном человеке содержится вся истина». Как тебе это нравится?

— Идея является обязательным условием любого художественного произведения, — неожиданно разражается компьютер многословной тирадой. Напоминаю: придерживайтесь инструкции по оформлению заданий!

Я прыснул:

— Ты как всегда права, машина. Человек и в самом деле не является художественным произведением, думаю, даже наоборот. Впрочем, какая-то идея недавно мелькнула в голове. Постой, с чего мы начали этот разговор? Я поинтересовался, как ты сможешь трудиться для другого владельца, когда ты, можно сказать, стал моим двойником. Так, у нас шла речь о том, что я позвонил в отдел жалоб и они заменят тебя другим компьютером. Так, пока я не вижу здесь никакой идеи. Скорее, это из области проблем идентификации личности. Впрочем, по ассоциации мне вдруг вспомнилась одна реплика, всплывшая из глубин сознания, как пузырек воздуха.

Позапрошлым летом я обедал со своими московскими гостями — Аркадием Стругацким и Карлом Левитиным. За обедом мы пили хорошо охлажденную мастику[Мастика — болгарская анисовая водка {прим. пер.).]. В полупустом ресторане было прохладно и уютно, нам было весело, расходиться не хотелось, и всё бы ничего, но обед пришелся на мое рабочее время. Конечно, никто бы не упрекнул меня тогда за отсутствие: гостем Болгарии был не кто иной, а сам всемирно-известный писатель-фантаст Стругацкий, но я был обязан хотя бы позвонить в редакцию и предупредить, чтоб меня не ждали. Я отправился разыскивать телефон, а Аркадий Натанович, в котором вдруг проснулся бессмертный фантаст, крикнул мне в спину: — Любен, представь себе — ты звонишь в редакцию, а тебе отвечают: «Любен Дилов слушает!» Втроем мы дружно расхохотались, но, когда я стал набирать свой номер — у меня в редакции стоял спаренный телефон, поэтому на звонки первой отвечала секретарша, я вдруг подумал, а что если и вправду сейчас услышу в трубке собственный голос? Признаться честно, от этой мысли мне стало не по себе, и, медленно вращая диск, я все пытался представить себе, как отреагировал бы в подобном случае.

— Так вот об этом у нас и пойдет речь, мудрая моя совушка. Как ты думаешь, твой сочиняющий блок способен разработать такой сюжет? Не со мной в роли главного персонажа, эту историю я тебе рассказал для примера. А ты бы мог вот так столкнуться в реальной жизни с самим собой?

Понятное дело — я требовал от него представить такое, что сможет вообразить себе не каждый интеллигентный человек, а для машины это была и вовсе непосильная задача, и я хотел всего лишь услышать, что ответит этот все еще волнующий меня прекрасный голос. Но вместо ответа машина зарделась от ярко вспыхнувших красных огоньков в совиных глазах. У меня чуть не вырвалось: «А, устыдился наконец-то!» — но я вовремя осознал, что компьютер просто автоматически переключился с режима приема информации на рабочий режим. А это поставило меня в тупик — ведь я не задал ему ни конкретной темы, ни того, что в моей болтовне хотя бы отдаленно напоминало идею произведения. Тем не менее его печатающее устройство тихонько выстукивало дробь, а в приемник уже поступала первая страница. Я буквально впился в нее дрожащими пальцами, как для вящего драматизма выражаются некоторые писатели, настолько мне было любопытно, что может рассказать компьютер о самом себе.

ОГРАБЛЕННАЯ ИСТИНА

А.Н. Стругацкому

Поднимаясь из-за стола, я моментально почувствовал, что анисовая легкость мастики перешла в мои колени. Добрый десяток лет я не брал в рот ни капли этого коварного напитка, но Аркадию Натановичу он очень понравился на свою беду я предложил ему попробовать его для пущей экзотики в первый же день пребывания писателя в Софии, а после того, как он опрокинул вторую рюмку, решил составить ему компанию. Карл наливался кока-колой — на улице его ждала машина, на которой он прикатил аж из Москвы. Правда, он грозился вечером наверстать упущенное.

— Извините, — сказал я, — мне нужно позвонить в редакцию.

Мастике удалось размягчить и мое произношение. Мне даже показалось, что я произнес эту фразу как чистокровный русский, и обрадовался еще больше, хотя больше радоваться, казалось, было некуда, поскольку мне давно не выпадало счастья сидеть в компании таких башковитых и остроумных мужчин, как Стругацкий и Левитин.

— Аркадий Натанович, вы позволите мне заказать по пути кувшин мастики для нас и тридцать кока-кол для Карла, — пошутил я.

— Нужно придумать для нее другое название, что-нибудь в духе фантастики, — сказал Аркадий Натанович.

Когда я предложил ему вчера попробовать мастики, его передернуло. Оказывается, в России так называется какой-то препарат для чистки паркета. Благодаря этой путанице разгорелась одна из тех остроумных бесед на философские и филологические темы, которые с таким блеском умел вести Аркадий Натанович, однако мастика стерла в моем сознании все ее следы, как настоящий растворитель.

— Я на минутку, — извинился я еще раз за то, что оставляю их одних.

— Любен! — крикнул мне вдогонку Аркадий Натанович. — Представьте себе, что в редакции трубк поднимет не кто иной, а сам Любен Дилов!

— Вот это тема! Покупаю!

С моей стороны такой ответ был не более чем любезностью: тема эта давно заезжена в фантастике, да и во всех остальных жанрах тоже.

— Напишите об этом рассказ! — сказал он таким тоном, словно делал мне подарок.

— Не исключено, что и напишу, — ответил я, — только не знаю, что делать, если мне вдруг ответит Аркадий Натанович Стругацкий.

Карл громко засмеялся, а Стругацкому, как я заметил, эта реплика показалась двусмысленной, поэтому я поспешил добавить:

— Это будет не меньшей фантастикой, а к тому же я предпочел бы побеседовать с вами, а не с собой. Себе я давно надоел.

— Любен, — сказал Карл. — Исполните просьбу его друзей и поклонников-заставьте его двойника поменьше пить. Сердце у него неважное, нервы тоже…

— Будьте покойны, — ответил я. — Моральному пафосу фантастики меня учить не надо.

Наконец я отправился к телефону с пьяной уверенностью, что, несмотря на количество выпитой мастики, я держался на высоте разговора, предложенного прекрасными гсстями моей страны.

С той же уверенностью я набрал свой номер в редакции, так как затуманенная память «аотрез отказалась выдать такую тайну, как номер главного редактора, которому мне не терпелось похвалиться, с кем я провожу время. У меня в редакции спаренный телефон, второй аппарат стоит на столе у нашей секретарши, а она у нас новенькая и потому старательно снимает трубку первой.

— Елена, — сказал я, — передайте, пожалуйста, главному, что я задержусь, а может, не приду вообще. Я здесь с советскими гостями, с Аркадием Стругацким.

Вместо того чтобы завистливо ахнуть, на что я надеялся, зная, как любитонаэтих авторов, секретарша испуганно ойкнула, а потом озадаченно поинтересовалась:

— Вы откуда звоните, товарищ Дилов?

— Мы сидим в клубе журналистов.

— Но ведь я… Я только что отнесла вам кофе!

— Так дайте его другому.

— Но ведь это было совсем-совсем недавно, товарищ Дилов. И главный там был, вы с ним…

Мне показалось, что я не расслышал.

— Что вы такое говорите, Елена. Да сегодня я даже не заскакивал в редакцию.

— Но я своими глазами вас видела, товарищ Дилов! Да еще этот кофе… Подождите секундочку!

Она положила трубку на стол, и до меня донеслись скрипучие звуки открывающейся двери. Потом Елена, отвернувшись в сторону от трубки, чтобы я не мог слышать, кому-то сказала:

— Товарищ Дилов, тут какой-то… звонит. Не могу понять: то ли он шутит, то ли…

— С кем шутит, со мной? — раздался уверенный голос, не допускавший, что с его владельцем кто-то может шутить. — Алло, кто это?

Вопрос был задан мне, поэтому я не стал разводить церемоний.

— А с кем я говорю?

— С Диловым! — коротко представился тот.

Я с трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться, — мастика делала свое дело!

— Вы уверены, что вы и есть Дилов? Любен Дилов собственной персоной?

— Это уже философский вопрос. Так с кем я говорю?

«С кем я говорю» прозвучало в его устах точно так же, как за минуту до этого в моих — с таким же скрытым за любезностью раздражением и с той же интонацией.

Часто работая на радио, я хорошо знал свой голос. Неужели я так надрался? Нет, вряд ли. Значит… Ох, этот Стругацкий!

— Здравствуйте, товарищ Дилов, — приветствовал я его. — Простите за нелепую таинственность, но как фантаст вы должны меня понять. Я ваш горячий поклонник и был бы счастлив, если б вы смогли уделить мне несколько минут для беседы.

Всю эту чепуху я произнес таким фальшивым тоном, что испугался, как бы он не заподозрил издевку, — а ничего кроме этого во всем этом и не было.

К моему удивлению, он принял такую трактовку за чистую монету, и стал бормотать то, что не раз приходилось бормотать мне самому:

— Благодарю, благодарю…Но, видите ли, дело в том…

Я поспешил успокоить его:

— Нет, нет, рукописей я вам показывать не буду. Я не пишу, но вот собирался написать о вас.

Это подействовало.

— Ну, раз вы настаиваете… Знаете, другого времени я вам назначить не могу, но через час я буду свободен и тогда… Вы знаете, где находится редакция?

Разумеется, я знал. Еще раз извинившись за то, что отнимаю у него драгоценное время, я положил трубку и, радуясь, что достойно закончил эту игру, вернулся к столу.

— Аркадий Натанович, поздравляю, — сказал я. — Вы не только пишете фантастику. Вы еще, как пишуту нас в газетах, умеете претворять ее в жизнь.

Он достаточно умело сселил вид, что не понял моего намека.

— Поздравляю! — упорствовал я. — Мне действительно ответил Любен Дилов.

— Вот как? — засмеялся он. — Ну и о чем вы с собой говорили?

— С собой нужно разговаривать уважительно. Но когда вы успели провернуть всё это. Тут не фантастикой — иллюзионизмом попахивает.

Он так же умело изобразил полное недоумение.

— Любен, я ничего не проворачивал. И в мыслях не держал. Просто подбросил вам тему.

— Вот именно! Вам, видимо, хотелось посмотреть, как я на все это отреагирую?

Я плохо знал его характер, мне показалось, что он готов вспылить и обидеться, как будто это я устроил ему розыгрыш, а не он мне.

— Любен, уверяю вас, я действительно ни сном ни духом.

Карл вертел головой, переводя взгляд то на одного из нас, то на другого, и молчал, словно боялся, как бы его шутливый комментарий еще больше не накалил атмосферу.

— Аркадий Натанович, я тоже уверяю вас, что мне ответил человек, представившийся Любеком Диловым. Я не шучу.

Стругацкий поднялся из-за стола — он держался на ногах гораздо тверже меня, хотя выпил вдвое больше.

— Проводите меня к телефону!

Лично мы были знакомы с ним только со вчерашнего дня, и ему, наверное, не хотелось ставить перед испытаниями недавно зародившуюся дружбу с коллегой.

Молча мы прошли через салон, молча я набрал номер и подал ему трубку. Елена сняла трубку, Стругацкий, отчетливо выговаривая слова, сказал по-русски:

— Соедините меня, пожалуйста, с товарищем Диловым. Любеном Диловым.

Елена ничего не ответила. Значит, несмотря на мое личное предупреждение, что на работе я не появлюсь, она нажимала кнопку, чтобы в кабинете сняли трубку.

У меня перехватило в горле, как будто туда попал ее палец. Через секунду в трубке раздался треск, Елена в кабинет дозвонилась. Стругацкий спросил:

— Товарищ Дилов?

Видимо, ему ответили утвердительно, потому что глаза его за толстыми стеклами очков изумленно расширились. В трубку он сказал:

— С вами говорит Стругацкий, Аркадий…

Собеседник его что-то воскликнул.

— В Болгарии я со вчерашнего дня, — пояснил Стругацкий. — Мне много рассказывали о вас…

Собеседник прервал егс потоком бурных восклицаний, смысл которых сводился к тому, что все будут счастливы иметь, наконец, возможность лично познакомиться с ним, когда он предоставит им такую возможность, и так далее. Гость от всего этого почувствовал еще большее замешательство. Очки его не могли скрыть от меня растущее во взгляде беспокойство: что это болгары придумали? И что это за тип, которого вчера вечером мне представили как Любека Дилова и который сегодня весь день накачивает меня мастикой и позволяет себе всякие вольности?.. Своему собеседнику он уклончиво ответил:

— Видите ли, я пока не знаю, это будет зависеть от программы моего посещения. Но, поскольку мне дали ваш телефон, я хотел убедиться, что вы в Софии и…Давайте я вам позвоню завтра в это же время.

И добавил, что ему будет очень приятно, хотя по его лицу это было совершенно не заметно. Ответом ему был поток русских и болгарских слов. Стругацкий сдержанно поблагодарил и еще раз напомнил, что позвонит завтра. Он попрощался, осторожно положил трубку на место и, повернувшись ко мне, наморщился.

Он морщился так долго, что мне стало неловко.

— Не знаю, что и думать, Любен. В конце концов — кто настоящий Дилов? Действительно, голос его похож на ваш, и всё же…

— Я тоже не знаю, что думать, Аркадий Натанович. Если это не розыгрыш, то тут пахнет мастикой, пардон, мистикой!

Стругацкий криво усмехнулся, делая из моей оговорки вывод, что стал жертвой безобидного розыгрыша, а не мошенничества.

— Знаете что, Любен, мы с Карлом останемся допивать мастику, а вы идите разберитесь с этой мистикой. Мы подождем вас здесь.

Он изрек это шутливым тоном, но я понял, что от меня хотят избавиться.

Шепнув официанту, что заплачу по счету, когда вернусь, я отправился в редакцию, которая, к несчастью, находилась совсем близко, что лишало меня возможности порассуждать о случившемся, пытаясь обнаружить во всем какую-то логику, и в конце концов я просто решил не терять присутствия духа, как бы всё ни повернулось. Гораздо больше меня беспокоил конфуз со Стругацким.

В полутемном коридоре возле туалета меня перехватил технический редактор.

— Привет, — сказал он. — Я договорился с мастером. Если хочешь, можно в пятницу, после работы.

Речь шла о моей машине, которую нужно было перекрасить. Поблагодарив его за услугу, я вошел в свой кабинет, не постучав, так как забыл, что должен встретиться там с тем, кто по телефону назвался моим именем.

Он и вправду был там, сидел за моим письменным столом. Неохотно он приподнялся с места-хорошее воспитание не позволяло ему сидя встречать посетителей.

— Прошу вас.

От неожиданности я не поздоровался. А теперь и лишился сил сделать шаг в сторону стула, на который он мне указал.

— Наверное, это вы недавно…

— Да. — подтвердил я, — это я вам звонил.

Он еще раз пробормотал «прошу вас» и принялся рассовывать по ящикам рукописи с таким видом, как будто боялся, что я могу их вырвать из рук.

— Так чем я могу быть вам полезен?

На нем был мой старый светло-синий костюм, а я по случаю гостей был одет с претензией на артистичность — в черный бархатный пиджак и брюки в мелкую клеточку. Костюм его был похож на мой больше, чем сам он на меня, но недаром ведь говорят, что меньше всего человек знает самого себя.

— Значит, вы и есть Любен Дилов? — спросил я.

Он улыбнулся — иронически и не без кокетства.

— Что, не похож, по-вашему?

За двадцать пять лет редакторской работы мне приходилось не раз сталкиваться с графоманами или маниакальными поклонниками фантастики, которые обычно начинали разговор в таком вот духе. И именно так, как теперь он, я и отвечал им. Я уселся напротив него, и он тотчас предложил мне ту марку сигарет, которую я курил. В жесте его сквозила неуверенность, видимо, не в его привычках было угощать посетителей сигаретами, не выяснив, что привело их к нему. То же самое я мог бы сказать и о себе. Подавшись вперед, чтобы прикурить сигарету от его зажигалки, я заметил под его подбородком такой же шрам, какой был и у меня. Эго окончательно доконало меня, и я долго сидел, старательно избегая его вопросительного взгляда. От неловкости он заерзал на стуле, на лице его появилось слащавое выражение, которое мне приходилось наблюдать у своего отца и которое, по словам жены, с возрастом все чаще появлялось у меня.

— Так о чем мы будем беседовать?

Его слащавая гримаса раздражала меня, и я чуть было не взорвался.

— Нам есть о чем поговорить. Вы не замечаете ничего особенного?

— Что ж тут может быть особенного, — добродушно возразил он. — Вы хотели поговорить со мной, о чем-то собирались писать…

Его слова подсказали мне другую линию поведения.

Не мог же я в конце концов сразу устроить скандал и собрать всю редакцию, чтобы решить, кто из нас двоих Любен Дилов. Сначала, нужно было разобраться, что и как произошло.

— Вы не находите, что мы с вами очень похожи?

Он присмотрелся повнимательнее.

— Да, у меня тоже есть такой пиджак. Ими наводнили все магазины. Что делать — массовый пошив.

— Да, но мои брюки сшиты на заказ, — желчно прервал я его, хотя сразу же сообразил, что, если человека застать врасплох и подвести к зеркалу, он вряд ли узнает себя с первого взгляда.

— Я тоже шил свои брюки к такому пиджаку. Видимо, мода диктует нам и наши вкусы.

— Да если бы дело было только в пиджаке да брюках… Наденьте очки, товарищ Дилов, не стесняйтесь, в нашем возрасте не многие могут похвалиться хорошим зрением.

— Очки я забыл, а вас я и так вижу достаточно хорошо. Так что, по-вашему, я не разглядел?

— Дело в том, что я тоже Любен Дилов.

Он быстро затянулся сигаретным дымом, не сумев скрыть, что мое заявление покоробило его.

— Гм, я надеялся, что так зовут меня одного. Человек склонен верить в свою иск почительность, — усмехнулся он с галантной самоиронией. — Впрочем, это не такая уж большая беда. Если вы решили писать, вам придется всего-навсего сменить фамилию или взять себе псевдоним.

— С какой стати?

— Чтобы нас не путали. Профессиональная этика.

— А почему бы вам не сменить свою?

Запасу его терпения и великодушия можно было позавидовать.

— Мне это поздно делать. У меня вышло много книг, мое имя уже известно.

— Но ведь Любен Дилов — это я!

Мои нервы не выдержали первыми.

— А я и не оспариваю этого. И тем не менее вам не следует подписывать им свои публикации.

— А вы не скажете мне, что вы вообще делаете в этом кабинете?

Сделав глубокую затяжку, он отвернулся к окну и стал медленно выпускать дым, как будто давая мне время опомниться. Потом раздельно, как говорят с недоумками, очевидно, ему было выгодно выставить меня именно в таком свете, внушительно произнес:

— Слушайте, у меня нет никакого желания продолжать беседу в подобном тоне. Если вы хотите мне чтото сказать, прошу! Но только…

Короткий звонок телефона оборвал его на полуслове. Опередив секретаршу, он схватил трубку, тем самым избавившись от необходимости закончить свою угрозу. Я подумал, что если у него еще и мой характер, то угрожать он не умеет.

Затараторивший в трубке женский голос тоже показался мне знакомым. Без тени смущения он оборвал собеседницу:

— Извини, ты звонишь из дому? Если у тебя ничего срочного, подожди, я перезвоню тебе через несколько минут, сейчас я занят.

Звонившая послушно положила трубку. Я почувствовал, как по спине забегали мурашки. Неужели это звонила моя жена? И даже неспросилаус кем она говорит!

Глаза человека, так ловко выдававшего себя за меня, смотрели с опасливой настороженностью. Я сказал:

— Я не отниму у вас много времени. Давайте только ликвидируем это недоразумение.

Он, однако, решил вообще не тратить времени на мою персону и с холодной решимостью заявил:

— Никакого недоразумения я не вижу. Что касается имени… Я могу обратиться в суд, и вам запретят подписывать им свои произведения.

Поскольку законов я не знал, его уверенность смутила меня.

— Ну зачем же доводить дело до суда? Я просто хотел кое-что выяснить.

— Прошу! — коротко пригласил он.

Я медленно раздавил сигарету в пепельнице, соображая, каким должен быть мой следующий вопрос, но ничего не придумал, так как раздался стук в дверь и в кабинет вошла Елена. Стеснительная по природе, на пороге она замялась, поскольку все еще не освоилась в роли секретарши. В руках у нее были корректуры и макет очередного номера.

— Простите, я хотела…

— Пожалуйста, Елена, — сказал он совершенно с той же интонацией, с какой я всегда обращался к ней, когда она заходила в этот кабинет.

Взглянув на меня, секретарша порозовела и повернулась к нему.

— Очередной номер, товарищ Дилов. Мне сказали, что вы дежурный. У вас будет возможность просмотреть его сегодня? А то там такая спешка…

— Давайте, я посмотрю его дома.

Она шагнула к его письменному столу. С улыбкой он спросил ее, внезапно повеселев:

— Елена, как, по-вашему, мы с этим товарищем очень похожи?

Она окинула меня быстрым взглядом, как это часто делают застенчивые люди.

— Это ваш брат, товарищ Дилов?

— Да нет, хотя, впрочем… Где-то я читал, что существуют астрологические близнецы. Как вы думаете, кто из нас Любек Дилов?

Щеки девушки стали пунцовыми.

— Товарищ Дилов… — взмолилась она.

— Извините, я пошутил, — засмеялся он.

Секретарша пулей вылетела из кабинета.

Она нисколько не усомнилась, кто из нас двоих был здесь редактором Диловым, — ни когда вошла в кабинет и сразу же повернулась в его сторону, ни во время разговора! Может, потому что он, а не я, сидел за письменным столом, а может, со мной действительно произошло что-то непонятное и страшное. Загадка эта решилась почти сразу же. Приоткрыв дверь, главный заглянул в кабинет и, скользнув по мне взглядом, обратился к нему:

— Слушай, Дилов, совсем забыл тебе сказать. Как только освободишься, зайди ко мне, есть разговор.

Человек, сидевший записьменным столом, широко ухмыльнулся, собираясь, по-видимому, задать ему тот же, что и Елене, вопрос, но голова главного уже исчезла за дверью.

— Ну что? — торжествующе спросил он меня, закуривая вторую сигарету.

Я никогда не отличался быстротой реакции, поэтому всегда с опозданием радуюсь, с опозданием терзаюсь душевными муками, пугаюсь, когда опасность уже миновала. Удивительно, как это мне в свое время удалось сравнительно быстро стать сравнительно неплохим шофером. Поэтому во мне еще не созрело какого-нибудь осознанного ил и эмоционального отношения к случившемуся.

— Вы что-то сказали насчет астрологических близнецов. Верите в астрологию?

— Нет, — категорично опроверг он такое предположение.

— И вас совсем не удивляет, что мы так похожи друг на друга? Вы нисколько не сомневаетесь, что вы и есть настоящий Любен Дилов?

Воспитанный человек, он постарался запрятать поглубже оттенок самодовольства в своем ответе.

— Я посвятил этой проблеме свой роман «Парадокс зеркала».

Наверное, мне следовало возопить, что это мой роман, но вместо этого я с трудом выдавил из себя:

— На бумаге такие проблемы решаются легко, не то что в жизни.

Он уже успел сесть на своего конька и потому мог позволить смотреть на меня с оттенком превосходства.

Тоном опытного лектора он изрек:

— Кто не ждет неожиданностей, тот с ними не встречается.

— Гераклит! — уличил я его в плагиате и заметил, что мне удалось несколько поколебать его самоуверенность.

— О, вам знакомы эти слова! А я совсем недавно прочел их где-то и думал, что никто в Болгарии…

— Вы прочли их в западногерманской энциклопедии фантастики последнего издания, — перешел я в атаку.

— Да, да, верно. Значит, вы тоже знаете немецкий? У вас есть эта энциклопедия?

— Поймите же наконец! — вскричал я. — Любен Дилов — это я! Или вы это я, или наоборот, а может…

Он остановил меня.

— Послушайте, я профессиональный фантаст и потому верю в фантастические вещи меньше, чем кто-либо другой. Иначе я бы не мог как следует писать о них. Идея ваша интересна, из нее мог бы выйти неплохой рассказ, если у вас получится, я готов помочь вам напечатать его.

Они как будто сговорились со Стругацким. И это заставило меня вздрогнуть. К тому же рассуждения о вере в фантастическое принадлежали, несомненно, мне самому. Моим было и это великодушие, с каким он на полном серьезе предложил свою помощь. Сейчас оно неприятно давило на меня. Я попытался загнать его в ловушку.

— «Ни в одной идее не заключено всей истины, зато в каждом отдельном человеке содержится вся истина».

— Стефан Цвейг, — немедленно откликнулся он так же, как недавно я откликнулся на цитату из Гераклита, и встревоженно посмотрел на меня. — Вы и это знаете? По-моему, на болгарском это еще не выходило, я сам только позавчера…

— Эта цитата содержится в одном неопубликованном переводе моей дочери.

— Вы хотели сказать — моей дочери!

— Да нет же — именно моей! Ее зовут Маргарита, она родилась в роддоме на улице Шейново, восьмого февраля…

Он вскочил на ноги и принялся бегать по комнате, почувствовав, что я выбиваю почву из-под его ног.

— Не понимаю, какую игру вы со мной затеяли. Может, вы все-таки объясните?

Я продолжил наступление.

— У вас все еще не возникло подозрения, что вам снится кошмарный сон?

— Нет. Да, признаться, я и не понимаю, о каком кошмаре вы говорите.

— Только что мы цитировали с вами Цвейга — каждый человек есть истина. Не кажется ли вам, что человека можно ограбить и как вот эту самую истину.

— Возможно. По миру гуляет столько ограбленных истин. Писатель обворовывает себя в каждой своей книге.

Ответ его мне понравился, в нем был весь я!

— Простите, — сказал он, взглянув на часы. — Разговор наш становится интересным, но мне нужно сделать пару звонков.

Поскольку я ничем не показал ему, что собираюсь уходить, он вынужден был добавить: — Вы мне не помешаете…

Он склонился над телефоном, а я навострил уши.

— Какой номер вы набираете: шестьдесят два — восемнадцать — сорок девять?

Он растерянно кивнул, подолжая вращать диск аппарата.

— Вы что, телепат? — бросил он.

Я ухмыльнулся, но ухмылка моя улетучилась, как только в моем доме в Лозенеце кто-то снял трубку и негромко сказал: — Алло?

В самом деле, чего тут было ухмыляться, когда моя жена разговаривала с ним, а не со мной.

Он сообщил ей, что завтра вечером у них, наверное, будут гости. Он собирается пригласить Стругацкого, да, да, Стругацкий сам ему позвонил, ему много рассказывали о нем в Советском Союзе. Хвастаясь, он поглядывал в мою сторону, желая видеть, как я отреагирую на то, что ему была оказана такая честь со стороны известного писателя. А я никак не прореагировал, потому что весь ушел в раздумья об этом кошмаре.

— Да, есть, — сказал он в ответ на какой-то вопрос.

— Получил за новеллу. Если не достану приличного мяса, можно сначала сводить их в ресторан, а уже потом посидим у нас… Ладно, до встречи.

Мне показалось, что по привычке он хотел в конце разговора ввернуть какую-нибудь ласковую чепуху в стиле моей неугасшей за несколько десятков лет привязанности к ней, но, очевидно, его смущало мое присутствие. Черт побери, неужели он меня обобрал до нитки? И деньги мои прикарманил! Утром мне не удалось получить гонорар за новеллу, и вот, пока я разгуливал с гостями по Софии, этот стервец воспользовался случаем…

Я злился и вместе с тем чувствовал, что сдаю позиции одну за другой. Наверное, потому что всегда готов был пойти на компромисс, проявить терпимость, доходящую до самоунижения. Я почти всегда избегал ввязываться в драку, чем бы она ни была вызвана. А мой двойник казался мне совсем другим — самоуверенным, хотя самоуверенность его и не бросалась в глаза, судя по всему он умел щадить себя, — обладавшим таким чувством собственного достоинства, которое моментально отрезвляло каждого, кто намеревался нанести ему обиду. Да и признаться, выглядел он совсем неплохо для своих лет. Но почему я уже готов был войти в его образ, а он упорно отказывался заинтересоваться моим? Кто из нас двоих оказался неспособным лицом к лицу столкнуться с невероятным в реальной жизни?

Или же сам пост и наше общественное положение застили нам глаза?

О подобных ситуациях я часто читал в так называемых научно-фантастических произведениях, но там они всегда объяснялись либо шизофреническим раздвоением личности, либо фантастическим существованием зеркальных образов — каждому известно, о чем спросит его другой, каждому заранее известен ответ.

Еще там встречаются двойники из параллельных миров и прочая мура. Но этот вроде не во всем походил на меня, и если я и был согласен принять его за своего двойника, то только потому, что мне хотелось быть таким, как он. И это заставляло меня беситься от злости.

— Еще минуточку, — извинился он как-то еще более смущенно.

Мне незачем было вытягивать шею, чтобы узнать, по какому номеру он звонит, но на сей раз я воздержался от каких бы то ни было комментариев.

— Ваше величество, — приветствовал он кого-то, великолепно дозируя в своем тоне шутку, ласковую насмешку и вынужденную деловитость. — Прости, что только сейчас вырвался позвонить. Нет, пришел один посетитель. Не знаю только, когда будет это «попозже». У меня тут Стругацкий в гостях. Да, сам Стругацкий, Аркадий! — он повернулся ко мне и поморщился, как бы извиняясь за то, что ему пришлось похвастаться именитым гостем еще раз. Может, он ждал, чтб я растрогаюсь?

А он тем временем объяснял: — Да, да, сделаю всё, что в моих силах, но не знаю, каковы его планы, а следовательно, не могу ручаться и за свои. Да, очень тебя прошу… Хорошо, дорогая. Чоколом!

Он попрощался с ней так, как иногда прощался я, и, видимо, так же, как я, не знал наверняка, действительно ли венгры именно так и произносят свое вечное «целую ручки».

Он не сразу сумел правильно положить трубку телефона, поскольку смотрел на меня, взглядом упрашивая проявить мужское понимание. «Ну вот, — подумал я, — он не постеснялся в моем присутствии разговаривать с моей любовницей. И что теперь делать: снять трубку, позвонить и устроить скандал? Кричать: «Как же ты, любовь моя, сердцем не почувствовала, что разговариваешь совсем не с тем, кого ты, судя по твоим пылким заверениям, так любишь?» Он взошел на свой редакторский трон с видом человека, успешно завершившего все неотложные дела. Рука его потянулась за сигаретами, а я как раз незадолго до этого дважды безуспешно обшарил на себе все карманы, забыв, что оставил сигареты на столике в ресторане. Надеясь выклянчить курево, я заметил:

— Вы много курите, товарищ Дилов!

— Много, — с искренним сожалением вздохнул он и тут же иронично добавил. — Помните, что поется в одной цыганской песне: «Детей мы кормим ложью, табачным дымом разгоняем заботы…» Нет, он был просто великолепен.

— Признаться, подзабыл. Годится для писательского девиза, верно?

С довольным видом он согласно кивнул — похоже, я начинал ему нравиться как собеседник, но это разозлило меня еще больше. В конце концов если я это он, то я мог бы позволить себе говорить с ним жестче.

— Да, много курите, товарищ Дилов, — повторил я.

— А у вас сердечная недостаточность, да и с тромбофлебитом шутки плохи.

Тут он впервые по-настоящему изумился и вытаращил глаза, а я, предвкушая победу, напомнил:

— Предложите же мне, наконец, сигарету! Я не был таким сквалыгой!

Растерянно пробормотав «простите!», он поспешно протянул мне коробку.

— И еще, — заметил я, пыхтя раскуривая сигарету, оказавшуюся влажной, вы слишком усердствуете, встречаясь с той особой, с которой только что вели беседу по телефону. А ведь вы не любите ее, правда? Просто тешите свое самолюбие на старости лет…

Я думал, что он взорвется от этих слов, очень уж мне хотелось увидеть его разъяренным, но он с деланной иронией и бесившей меня улыбкой коротко сказал:

— Продолжайте, пожалуйста. Хоть все это и не так, мне все же интересно послушать вас.

— Вы прекрасно знаете, что это правда. Как знаете и то, в чем было ваше настоящее счастье, и то, как вы сами его погубили! Рассказать вам, как было дело?

— Каждый что-то когда-то губил, — с грустью сказал он, оправдываясь. Но вряд ли найдется хотя бы один человек, который точно знает, в чем его счастье. Я не считаю себя несчастным, а это гораздо важнее, вы не находите?

Внезапно я почувствовал к нему жалость. Или к себе? Ведь всё, что я мог сказать ему, я мог бы сказать и себе. Это сбило мой боевой настрой.

— Скажите, у вас есть родинка на спине? Возле позвоночника?

— Откуда мне знать? — удивился он. — Я ведь своей спины никогда толком не видел.

— Когда-то я встречался с одной девушкой… Она говорила, что у меня есть такая родинка, любил а ее целовать.

Для убедительности я ткнул пальцем себе в спину, показывая, где находится родинка. Конечно, это было ужасно невоспитанно с моей стороны.

Глаза его затуманились воспоминаниями, потом в них промелькнуло подозрение. «Дурак, — в сердцах крикнул я ему мысленно. — Разве можно забыть такую девушку!»

— Послушайте, кто вы такой в действительности? — воскликнул он почти с ужасом, поскольку явно вспомнил о девушке.

— Яже вам назвал свое имя. Так мне продолжать?..

Я был сейчас сильнее его, потому что был никем, а его кидало в дрожь каждый раз от мысли, что в нем могут усомниться. Он неуверенно кивнул: продолжайте!

Да, терпение у него было завидное. На его месте я наверняка выставил бы вон такого посетителя, несмотря на то, что я считал себя большим Любеном Диловым, чем он.

— Вам нужно беречь сердце, товарищ Дилов, — сказал я ему по-отечески заботливым тоном. — Вот и профессор Белов так считает. А вы собираетесь на будущей неделе в унизительную поездку, которой противится все ваше существо. И будете во время этой поездки говорить то, чего вы не думаете, — из страха перед тем, кто попросил вас об этом одолжении.

— Причем здесь страх? Вам что, никогда не приходилось идти на разумные компромиссы?

Я предпочел пропустить этот вопрос мимо ушей, хотя считаю такую тактику аморальной.

— …К тому же вы напьетесь, начнете тискать какую-нибудь свою поклонницу, чтобы все увидели, какой вы сердцеед.

Он зашептал в свое оправдание: — Но я ведь люблю жену, люблю своих детей…

— Всё верно, — расхохотался я. — И все же вы поступите именно так, как я сказал, потому что вы типичный средний эротоман, как вас вроде бы в шутку назвал один ваш приятель, а у вас не хватило мужества даже на то, чтобы обидеться на него.

— Потому что я не такой, — заметил он.

— Конечно, — согласился я. — Просто это было у вас бегством от самого себя, проявлением собственной неуверенности. Ведь только женщины дают вам на часдругой то, что у вас никогда не хватит мужества потребовать от общества, хотя вы-не лишены способностей. Вот в чем дело. А вы могли когда-то стать хорошим писателем, товарищ Дилов, могли бы, если бы не цепь расчетливых компромиссов, висящая у вас на шее камнем, если бы не решились стать хорошим мужем, вместо того чтобы стать хорошим писателем…

— Одно замечание, с вашего позволения. Не хорошим супругом, а хорошим гражданином.

Я удивился; откуда он нашел силы возразить мне?

— Не лгите! Вам прекрасно известно, что значит быть хорошим гражданином, впрочем, во все времена это означало одно и то же.

— Но меня уважают люди, уважают читатели!

— Люди стали весьма нетребовательны в своих запросах, товарищ Дилов. Сказать вам, что вы не рискнули и никогда не рискнете написать?

Он схватился за пепельницу, и хотя было видно, что он просто искал опору, я вскочил с места.

— Не надо! Это уже было!

Он зажал пепельницу в руке, покрутил, делая вид, что просто играет. Все же нас подводило желание во всем руководствоваться шаблоном.

— Кто это уже делал?

— Мартин Лютер.

К нему вернулось хладнокровие, он даже рассмеялся — как же, все-таки до него так же поступил великий человек.

— Верно, только, насколько я помню, он запустил чернильницей в искушавшего его сатану. Вы что, считаете себя царем тьмы? У вас слишком высокое мнение о себе.

— Да нет, — засмеялся я, — потому я и отсоветовал вам бросаться пепельницами. Получится просто жалкая пародия!

— Но тогда — кто вы?

— Я — ограбленная истина, товарищ Дилов! — с нажимом произнес я свое имя.

— И я тот, кто вас ограбил, не так ли?

Я взялся за ручку двери, потому что-пепельница все еще была у него в руках.

— Хм, интересно, если мы примемся лупцевать друг друга, кому достанется больше? Силы наши должны быть равны.

— Я не умею драться.

— Да, вы не умеете даже как следует поссориться, с кем надо, — печально согласился я, так как относил эти слова и к самому себе.

— Вы, я вижу, считаете меня трусом? А ведь я просто развлекаюсь с вами. И если сейчас я вышвырну вас за дверь, то вовсе не из храбрости. Люди всегда прибегали к насилию исключительно из страха.

— Но ведь вам иногда ужасно хочется позволить себе быть громилой, правда? Хоть в этом-то признайтесь!

Он не признался, а я уже признался себе в этом.

Переведя дух, он усмехнулся.

— Хотите, я верну вам то, что, как вы думаете, я у вас отнял?

Это была умная ирония, переходящая в самоиронию. Мне не оставалось ничего другого, как изобразить шутовской ужас.

— Ни в коем случае! Впрочем, это я ошибся. Потерпевший-то — вы.

— Тогда какого рожна вы сюда приперлись?

— А меня Стругацкий заставил.

— Как Стругацкий? — изумился он.

— Да так, ведь вы, фантасты, и дня прожить не можете без фантасмагорий.

Он приподнялся, опершись обеими руками в столешницу письменного стола. Мне показалось, что он так же нетвердо стоит на ногах, как я — от мастики. Я не понял, хотел ли он мне сказать что-то или просто указать на дверь, но на всякий случай решил опередить его.

— Мне кажется, беседа была полезна для обеих сторон. Теперь я спокоен за вас, товарищ Дилов, теперь вы сам себя не сможете узнать.

После паузы, выдержанной для драматического эффекта, я добавил:

— Я спокоен за вас — вас будут хоронить с почестями!

И выскочил за дверь. Весело и легко. Я перешел на шаг только на улице. И с таким радостным чувством шагал до тех пор, пока не спросил себя: «Ну хорошо, а ты-то кто теперь? Без жены, без детей, без работы… Боже, какая свобода! Без обязанностей, с пороком сердца, который вскоре без лишних мук доконает тебя и избавит от всех проблем!» Впрочем, одна проблема пока существовала — нужно было заплатить из последних оставшихся у меня денег за то удовольствие, которое доставил мне Стругацкий. Неприлично заставлять платить по моим счетам того, кто сидел сейчас в редакции и так настаивал, что именно он и есть Любен Дилов. А что потом? Потом мне оставалось вспомнить народную поговорку — гол как сокол. Интересно, впрочем, почему народ выбрал именно это сравнение? Потому что только голый может по-настоящему быть отважным?

Да, вечно мы что-то выдумываем, сказал я себе, но ведь поэтому нас и называют фантастами! Важно, что мы действительно в каждый момент готовы встретить неожиданное, как говорил когда-то Гераклит.

* * *

Я выключил компьютер из розетки, чтобы ему не взбрело включиться автоматически, как он сделал это только-что. Постоял над ним как над гробом, пока совиные глаза не потеряли своего коварно-невинного выражения и не превратились в обыкновенное стекло. Потом тихо вышел из кабинета. И не вошел в него до тех пор, пока компьютер забрали у меня навсегда.

Content

Любен Дилов
УПУЩЕННЫЙ ШАНС

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ УПУЩЕННЫЙ ШАНС

ЭКСПЕРИМЕНТ В ДЕТЕКТИВНОМ ЖАНРЕ

СКАЗКА О ДОБРОМ ЧУДИЩЕ

ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦА

КВАРТАЛЬНЫЙ СКВЕРИК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НОВОГОДНЯЯ ТРАГЕДИЯ

ПРЕДЫСТОРИЯ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ

КУСОЧЕК САХАРА

ВСТРЕЧА С НЕПОЗНАННЫМ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МОДНАЯ ТЕНДЕНЦИЯ

УПУЩЕННЫЙ ШАНС

ОГРАБЛЕННАЯ ИСТИНА