Татьяна Тронина

Вишни для Марии

© Тронина Т., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Марию разбудил какой-то неясный, едва слышный монотонный шорох, источник которого находился именно тут, в комнате… Он слышался явственно, хотя за приоткрытыми окнами звучала целая какофония звуков, сплетенных из собачьего лая, людских голосов, велосипедного перезвона, стрекотания кузнечиков и еще какого-то отдаленного, мрачного гудения – наверное, от пролетающих в небе самолетов…

По утрам в поселке всегда было довольно шумно, но то – шум привычный, незаметный.

Сейчас же недовольная, некстати разбуженная Мария открыла глаза, сощурилась от ослепительно-белого света, пробивающегося сквозь легкую кисею, и увидела бабочку.

Это бабочка билась в окно, рвалась на волю, то замирая, то вновь принимаясь колотиться о прозрачную преграду.

Глупая бабочка. Неужели так и не догадалась, что все ее попытки пробить стекло обречены на провал? Что надо отлететь в сторону – и лишь тогда можно оказаться на свободе, вырвавшись сквозь оконную щель?

Нет. Бьется и бьется, трепыхается и трепыхается, рвется вперед, не жалея своих красивых крылышек…

С ощущением раздражения и одновременно жалости Мария вскочила, сдвинула кисейную занавеску и распахнула окно шире… Бабочка еще раз метнулась туда-сюда, а потом упорхнула наружу, в мир – к солнцу и цветам.

«А Костик-то где?» – спохватилась Мария.

И словно в ответ – в глубине дома засвистел чайник, зазвенела посуда. А еще через несколько мгновений из кухни потянуло сильным ароматом настоящего, свежесваренного кофе. Мария не любила настоящий кофе, любила только его запах. От самого напитка у нее сжимался желудок, горечь подкатывала к горлу…

Она пила растворимый, когда оставалась одна, от растворимого ее организм не бунтовал, и молодая женщина была вполне довольна жизнью.

Но Костик считал растворимый кофе – помоями, а тех, кто его пьет, – плебеями. Мария с ним не спорила, терпеливо поглощала то, что готовил ее возлюбленный.

Еще бы ей протестовать! Костик покупал где-то в Москве, в каких-то тайных местах, известных лишь гурманам, необыкновенные и редкие сорта кофе, привозил его Марии, сам варил, приносил ей в постель…

Ах, ну да. Мария юркнула обратно под одеяло. И вовремя – через минуту распахнулась дверь, в комнату торжественно вплыл Костик с подносом.

– Все-таки проснулась? – ласково спросил он. – Ну, с добрым утром, Мари.

Он всегда называл ее Мари. И Марии это нравилось. Не «киса» и не «зая», а что-то такое, изящное, с французским подтекстом… Молодая женщина улыбнулась. Костик поставил ей на колени поднос с маленькой фарфоровой чашечкой. Мария отпила кофе – словно чернил хлебнула. Но виду не подала.

– Вкусно? – спросил Костик. – Это какой-то вьетнамский новый сорт.

– Немного непривычно… – осторожно заметила Мария.

– Вот, ты тоже это почувствовала! – обрадовался тот. – Такой горьковатый, глубокий, насыщенный…

Он стоял и любовался, как Мария пьет кофе.

И она тоже вдруг забыла о том, что не любит этот напиток, гораздо важнее была ее любовь к этому мужчине.

Потом, за те четыре года, что они встречались, от Костика она видела только хорошее. Очень ласковый, очень нежный и добрый мужчина. Он не был способен ни на гадость, ни на грубость.

Поначалу, при первой встрече, Костик показался Марии – нет, не некрасивым (она не делила людей на некрасивых и красивых), а скорее смешным. Невысокий, худенький, но притом – с небольшим «животиком», с круглыми, близко посаженными к переносице, темными глазами на круглом же лице, стрижеными волосами, торчащими вверх. Очень энергичный и разговорчивый. Воробышек. Воробей-воробьишка, забавный и милый мужчина, ничуть не напоминающий героя-любовника.

Лишь потом, привыкнув к Костику, Мария уже не находила в нем никаких недостатков. Он же сразу, с ходу стал относиться к Марии как к принцессе, необыкновенному ангелу, неземному созданию. Он поклонялся ей, он постоянно делал какие-то приятные мелочи, от которых у Марии становилось тепло на душе.

А душа-то – она важнее желудка.

Костик все стоял и смотрел на нее, как-то уж слишком печально, ласково смотрел.

– Ты опять уезжаешь? – догадалась Мария, проглотив последнюю капельку черной, горькой жидкости.

– Ага, – сокрушенно кивнул Костик. – Прямо сейчас. Отдел еще в одном торговом центре открываем, в Химках.

– О, поздравляю!

– Спасибо. Вот уж не думал, что наш бизнес окажется таким выгодным… Будем, кстати, продавать новый сорт сыра, ничем не хуже хваленых зарубежных.

– Торопишься? Погоди, я сделаю тебе завтрак, – вскочила Мария, накинула на себя халат, тоже подарок Костика – шелковый, легкий, яркий. – До Москвы четыре часа ехать, а то и пять! Ты же не станешь в какой-нибудь придорожной забегаловке есть.

– Омлетик хочу, – застенчиво признался возлюбленный. – Обожаю твои омлетики. С помидорками и зеленью.

– Конечно-конечно, с помидорками и зеленью…

Быстро, минут за пять, Мария приготовила завтрак – для своего любимого и для себя.

Костик с аппетитом проглотил омлет, допил все то, что оставалось еще в турке, а затем, вздохнув, поцеловал Марию на прощание и выскользнул из задней двери дома, ведущей во внутренний дворик. Она же наблюдала за возлюбленным из окна… Как Костик отворяет калитку в заборе, высунул голову наружу и замер на некоторое время. И только убедившись, что никто за ним не наблюдает, поблизости нет гуляющих (в негустой роще за калиткой или за рощей, в поле), Костик исчез целиком…

После его ухода Марии стало грустно.

Она вернулась на кухню, развела в чашке своего обычного, растворимого кофе (надо же залить этот пожар, бушевавший в желудке!) и включила переносной телевизор.

Выступал какой-то мужчина в белом халате – пожилой, восточного вида, с красивыми, четкими, словно нарисованными бровями. Внизу экрана надпись: «Профессор Балкисан И.А.»

«…В основе этого препарата – кортизол. Но я не стану загружать вас, дорогие телезрители, медицинскими терминами и всеми теми биохимическими процессами, которые происходят в нашем организме. Скажу коротко – все те эмоции, которые нами владеют, это результат выброса гормонов. Выбрасывается в кровь один гормон – мы испытываем страх. Другой – радость и удовольствие… И так далее. А что, если изобрести препарат, который устранял бы негативные эмоции, которые нами подчас владеют, и добавил бы м-м… ощущение счастья? Да, да, ощущение счастья – это тоже результат действия определенных гормонов. Конечно, счастьем обычно «накрывает» после каких-либо приятных событий, а можно ли стать счастливым, не прилагая к тому особых усилий? Можно. Но! – профессор Балкисан загадочно улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы, контрастирующие с его смуглым лицом. – Все те средства, которые могут, хе-хе… привести нас в состояние эйфории – как лекарственные, так и, скажем, народные… я, конечно, имею в виду алкоголь, о каких-либо наркотических веществах даже упоминать не хочу… Так вот, все те химические средства, что могут повысить нам настроение, обычно имеют множество побочных эффектов. Существует ли она, идеальная таблетка счастья?»

– Надо же… – заинтересованно пробормотала Мария. – Таблетка счастья? Как просто…

«Да, – царственно кивнул ей с экрана профессор Балкисан. – В лаборатории под моим руководством было изобретено вещество, способное повысить настроение, и без какого-либо побочного действия. Но, разумеется, если у вас нет аллергии на какой-либо из его компонентов. Я так и назвал это лекарство – «Таблетка счастья». И у нее нет каких-либо противопоказаний. Совсем скоро, после клинических испытаний (а они уже почти завершены), таблетку запустят в производство. Но, разумеется, прежде чем принимать это лекарство, лучше сначала проконсультироваться с врачом. И еще надо помнить, что чуда тоже не случится. Таблетка не решит ваших проблем. Но она придаст хорошего настроения. Оптимизма. Нет, вы не испытаете бурной радости и безумной эйфории. Просто у вас исчезнут мрачные мысли, тоска, вы почувствуете прилив сил – для того, чтобы потом спокойно решить все ваши проблемы…»

Мария с интересом слушала профессора, изобретшего столь полезное лекарство. С одной стороны, она верила в силу науки, с другой… «Ну ясное же дело, на таких таблетках можно обогатиться. И название подходящее… Очень удачный маркетинговый ход! Интересно, а я – счастлива? Мне нужна эта таблетка?»

Мария потянулась, прислушалась к себе. Вроде все хорошо, нигде не болит, не ноет. Она здорова – молодая, тридцатичетырехлетняя женщина. Нет, девушка, мысленно поправила она себя. В этом возрасте в наше время спокойно можно называться девушкой. А еще она – красивая. Не красавица, но именно что – красивая, и этот факт признавали все окружающие, как мужчины, так и женщины. Из несомненных достоинств – тонкая талия и грива темных вьющихся волос. К тому же Мария умная. Образованная. Да, пусть и не совсем реализованная… Диплом исторического факультета МГУ, а работает сейчас учительницей в сельской школе. Но зато – на природе, среди чудесных людей, дети ее любят. Она живет в собственном доме! Да, возможно, кому-то для счастья нужна Москва, но она, Мария, нахлебалась этой Москвы по самое горло…

Здесь, в Дербенево, реально, по-настоящему хорошо. Свежий воздух, здоровые продукты. Денег маловато? Но для нее, именно для нее, Марии, деньги несущественны.

Любовь?.. Любовь у нее тоже есть. В лице Костика.

У нее все есть. И значит, она счастлива. Счастлива без всяких таблеток.

…Мария спустилась с другого крыльца, которое называла в шутку «парадным» (оно выходило в сторону улицы), закружилась на траве, пытаясь усилить ощущение счастья. Закрыла глаза, потянула ладони к горячему июльскому солнцу, словно пытаясь вобрать в себя всю его силу. Но до конца почему-то так и не почувствовала себя счастливой. Словно что-то мешало.

Кружась, чуть не споткнулась, засмеялась смущенно. «А вот возьму и пойду сейчас на речку, не стану ничего делать! Каникулы у меня!»

Слева, за высоким сплошным забором, были видны верхушки вишен, усыпанных темно-пунцовыми, крупными ягодами. Там, на соседнем участке (владелец его пропадал годами где-то, Мария и не помнила, не знала его), так вот, на этом огромном участке раскинулся вишневый сад. Настоящий, чеховский. Роскошный. Уже немного запущенный, конечно, хотя сторож сада, Ахмед, и пытался там навести порядок.

Именно эти вишни за соседним забором являлись предметом зависти Марии. Ну как зависти? Так, легкого сожаления… У Марии-то вишни не росли.

«Ну вот, я поняла – для полного счастья мне не хватает этих вишен в своем саду!» – догадалась молодая женщина.

Напротив Марии, чуть левее через дорогу, находился дом Ксении Рожкиной, дачницы. Зимой Рожкина жила в Москве, а все теплое время года проводила здесь. Не работала, жила на те деньги, что получала от сдачи двух квартир. Одна досталась Ксении Рожкиной от родителей мужа, ныне покойного, другая – от какой-то дальней родни. В Москве, в третьей квартире, жили дети Рожкиной, уже взрослые – именно туда она сама уезжала «зимовать».

Чуть правее располагался дом Нелли Ласунской. Была Нелли того же возраста, что и ее соседка Рожкина – лет этак сорока пяти. Тоже вдова, взрослые дети в Москве, а сама Ласунская – только наездами там… Но в отличие от Рожкиной Нелли Ласунская работала редактором в крупном издательстве. Постоянно с папками бумаг под мышкой, в очках с толстыми стеклами, сдвинутыми на кончик носа, бегала она от станции к дому… Нелли откровенно презирала «бездельницу» Рожкину, хотя то и дело «стреляла» деньги у соседки-рантье.

Мария вышла из своей калитки на улицу. Нелли Ласунская маячила здесь, рядом, – за невысоким штакетником торопливо обирала малину на своем участке и тут же забрасывала ягоды себе в рот. Невысокая, пухлая, с коротко стриженными непокорными волосами белого цвета, в круглых очках – Нелли, несмотря на вполне зрелые годы, видом своим напоминала сердитую девочку детсадовского возраста.

– Доброе утро! – поздоровалась Мария.

– Привет. Ты куда? – добродушно, но с каким-то скрытым вызовом спросила Ласунская.

– На речку. Вот решила искупаться. – Мария покрутила в воздухе полотенцем.

– Маш…

– Да?

– Поди сюда, – нетерпеливо позвала соседка. Мария приблизилась. – Это, конечно, совсем не мое дело, и я не любительница сплетни собирать в отличие от нашей мадам Рожкиной… – Ласунская с брезгливостью покосилась на соседний участок бездельницы-рантье. – Но ты не думай. Люди давно все видят, все знают. Это большой грех.

Сердце у Марии сжалось. Она поняла, на что намекает соседка.

– Я знаю, что грех, – покорно кивнула Мария.

– Ты думаешь, никто не видит, как он пробирается вечерами к тебе, а утром сбегает? Костя твой… Да вся деревня видит.

– Так уж и вся…

– Маш, это тебе не Москва, там хоть на глазах убивать будут – никто и не почешется. А это закрытое, обособленное пространство – Дербенево наше…

– И как быть? – устало, уже полностью растеряв то ощущение счастья, которое охватывало ее недавно, спросила Мария. Вопрос чисто риторический, но, похоже, Нелли Ласунская знала на него ответ.

– Это совсем не мое дело, но ты должна с ним расстаться. С купчишкой этим твоим…

В Дербенево Костика, владельца сыродельного завода, располагавшегося на той стороне реки, на отшибе, за глаза называли «купцом».

– Он женатый человек! – подняв палец, грозно прошептала Ласунская. – У него трое детей. Трое!

– Я знаю.

– Да что ты все заладила – «я знаю», «я знаю»… Рви с ним, и поскорее. Представь, что станет с его женой, когда ей какие-нибудь добрые люди о тебе доложат?

– Да кто ей о Машке доложит? – раздался неожиданно другой женский голос. Это была Ксения Рожкина – та, что жила левее. Она тихо подкралась к забору и теперь, пробравшись сквозь заросли своего малинника, подключилась к разговору Нелли и Марии.

Ксения Рожкина являлась полной противоположностью Нелли Ласунской. Ухоженная, стильная, статная дама, без намека на суетливость. Всегда прекрасно, по-городскому одетая (никаких там резиновых галош и шерстяных кофт).

– Ксюша, ты… – наморщила носик Ласунская. – Неприлично так подкрадываться.

– Неприлично лезть в чужую жизнь, – парировала Рожкина. – Кто расскажет жене Кости о Маше? Жена Кости, как ее там… Людмила, что ли? Так вот, Людмила сюда сроду не ездила. Она в Москве сколько лет уже живет с детьми.

– Вот именно, с детьми! – взвилась Ласунская. – Дети, бедные дети! Людмила с ними там надрывается, значит…

– А почему сразу бедные? Почему надрывается? Эта Людмила как сыр в масле катается… в буквальном смысле причем. Ее супруг неплохие деньги получает со своего сыродельного заводика, чего ей жаловаться?

– А ты, Ксюша, опять все деньгами меряешь, да? – язвительно спросила Ласунская и пальцем, испачканным малиной, поправила очки, сползшие на кончик носа.

– А ты, Нелечка, все морали читаешь, – парировала Рожкина. – Сама не живешь и другим не даешь. Маш, а ты не вздумай с Костиком расставаться. Если у вас любовь, то вы имеете полное право на счастье.

– А дети?! Как Костик может бросить родных детей? Троих?! – Ласунская даже побагровела от возмущения.

– А они сейчас как будто часто его видят. И почему «бросить»? Бросают – это когда без денег и без помощи оставляют. Можно оставаться хорошим отцом, не состоя в браке с матерью своих детей. Вон, посмотри на этого товарища… – Рожкина показала на пропитого, в грязной одежде мужика, который, пошатываясь, брел по дороге. – Шляется тут который день, попрошайничает. Наверняка у него есть где-то дети! И вот он им действительно не помогает, он их бросил.

– Ладно, пойду, – вздохнула Мария.

Рожкина и Ласунская не заметили ее ухода, продолжили словесную пикировку. Уходя, Мария еще долго слышала их голоса.

Ни на ту, ни на другую соседку Мария не обижалась. В сущности, обе они сейчас озвучили все те сомнения, которые мучили молодую женщину на протяжении последних четырех лет. Да, Костик – женатый человек. Отец троих детей – семнадцати, пятнадцати и тринадцати лет. То есть детей, находящихся в самом сложном, переходном возрасте.

Причем Мария с самого начала знала, что ее возлюбленный несвободен, и не собиралась с ним связываться. Это ведь и правда грех. Это нехорошо, недостойно современной, самодостаточной женщины – затевать роман с женатым.

Но как-то так получилось, что они стали встречаться с Костиком. Словно сама судьба вела Марию, а не она распоряжалась своей жизнью. Возможно, все дело в одиночестве молодой еще женщины, в ее желании чувствовать себя нужной и любимой. Получать, хоть украдкой, кусочек своего счастья. Иначе без любви и жить незачем…

Ну да, они сошлись – Костик и Мария, именно тогда, когда Мария потеряла там, в Москве, всё, буквально всё, и поселилась в этой деревне окончательно.

Первая зима в Дербенево – бесконечная, с ранними сумерками, холодная, тяжелая. Марии, городскому, столичному человеку, пришлось сразу окунуться в совершенно другую среду – с паровыми котлами, замерзающими трубами, туалетом на улице; пришлось смириться с отсутствием ванны…

А она привыкла к столице, к вечерним прогулкам по центральным улицам, к походам в театр или на выставку, привыкла, что все ее проблемы быстро и сразу же решаются: коммунальные службы чинят трубы, латают дыры в крыше, чистят тротуары, сажают цветы на клумбах… Заболеешь – примчится «Скорая», влезут в дом грабители – можно вызывать полицейских.

Тут же, в Дербенево, одна надежда – на себя. Самой все делать, лично договариваться с людьми, чья помощь может тебе понадобиться…

Это все, конечно, не смертельно, и никакая не трагедия. Трагедия – это когда ночуешь под мостом, или когда становишься инвалидом. Или дети рождаются больными… Или умирает кто-то, кого любишь больше жизни.

А то, что произошло с ней, с Марией, – это не трагедия. Это просто драма. Мария жива, здорова (опять же, не надо фельдшерицу из соседнего села вызывать), молода, красива, у нее имеется собственное жилье, у нее есть работа, у нее даже возлюбленный в наличии!

– Я счастлива, я счастлива… – бормотала она себе под нос, пока шла к реке.

У реки народу было немного. Аня Соломина, ученица Марии, с какими-то девчонками («Здрасть, Марь Иванна!» – «Здравствуй, Анечка!»), двое мужиков с обгоревшими на солнце красными шеями сосредоточенно пили пиво из бутылок, и где-то вдалеке – компания с шашлыками, музыкой, приехавшая на машине.

Мария постелила полотенце на землю, заколола тяжелые волосы на затылке, сбросила с себя платье и сразу же по песчаному берегу, цепляясь за корни деревьев, спустилась в воду. Осторожно, чтобы опять же не споткнуться о какую-нибудь корягу, сделала несколько шагов вперед и поплыла.

Вода – теплая, непрозрачная, но довольно чистая. Несколько взмахов руками – и вот ты уже на середине реки. Тут расслабляться нельзя – течение сильное, того и гляди унесет, возвращайся потом.

Молодая женщина плавала и думала о том, что хорошо бы превратить эти мгновения в вечность. Это небо, это солнце, это лето… Пусть лето не закончится никогда.

Наконец, вдоволь наплескавшись, Мария повернула к берегу. Быстро вытерлась полотенцем, натянула платье и пошла прочь. Кто-то из той компании, что на машине, засвистел ей вслед. Но Мария даже головы не повернула.

Полдень. Неистово стрекотали кузнечики в высокой, пожелтевшей траве. Прожужжала пчела рядом. Мария от нее отмахнулась. Вот только что, когда вышла из воды, было прохладно, свежо, а сейчас солнце обжигает открытые плечи.

Когда она шла по улице, что вела к ее дому, надеялась – Ласунская с Рожкиной уже исчезли. Но нет, две закадычные подруги-врагини по-прежнему стояли все там же, у штакетника, разделявшего их участки. А неподалеку, у обочины, – автомобиль с откидным верхом. В нем сидел один из дачников – длинноволосый мужчина средних лет, Мария не помнила его имени, и они, все втроем, что-то оживленно обсуждали.

– Маш… Маша, поди сюда скорее! – опять замахала руками Ласунская.

Мария была вынуждена подойти.

– Ты в курсе, что твой сосед скоро приезжает? – спросила Рожкина.

– Какой сосед?

– Да тот, что слева… Владелец вишневого сада!

– А… Но я его ни разу не видела. Откуда мне знать. С Ахмедом не говорю… – пожала она плечами.

Ахмед, как упоминалось, – сторож того самого вишневого сада. Всегда злой, мрачный старик. С Машей он даже не здоровался.

– Ахмед, значит, не родственник владельца? Он действительно сторож? – с интересом спросил мужчина в кабриолете.

– И хороший сторож, – усмехнулась Мария. – Как-то видела, ходит там, за забором, с ружьем в руках…

– Дикий человек, – констатировала Ласунская. – Как будто золото охраняет. Я бы на его месте специально людей в сад пустила, пусть вишню собирают… И чего ему, жалко? Все равно ведь ягоды пропадают. Целые тонны ягод!

– Но не в этом суть, – перебила подругу Рожкина. Устин говорит, – она кивнула на мужчину в кабриолете, – что скоро приедет хозяин участка.

«Устин. Ему идет это имя. И эта машина. Странно только, что этот Устин здесь сейчас, в Дербенево, а не где-нибудь в Москве… В баре на «золотом острове», например. На веранде, с бокалом мохито…»

– Байкалов. Федор Байкалов – так его зовут, – веско произнес Устин.

«Федор Байкалов… Тоже какое-то ненастоящее имя, словно театральный псевдоним!» – рассеянно подумала Мария.

– Но и это не главная новость… – шепотом добавила Ласунская. – Устин, вы сами Маше расскажите…

– У меня есть знакомый риелтор, – любезно оповестил Устин. – И через него я узнал, что хозяин этого огромного участка собирается его продать.

– И что? – растерянно спросила Мария.

– Да как что! – в один голос закричали Ласунская и Рожкина.

– Либо владелец продает весь сад, целиком, либо делит его на участки и продает их по отдельности, – все так же безразлично-любезно пояснил Устин.

– А если владелец захочет продать сад по участкам, то у нас есть возможность купить по участку! – возбужденно произнесла Рожкина. – Я своим детям могу тут участок прикупить!!! Рядом, понимаешь?!

– И я! – закричала Ласунская, поправляя очки. – И ты, Маш, можешь купить рядом участок. Сама жаловалась, что у тебя ничего не растет из-за этих дурацких камней!

– Но у меня нет денег, – честно призналась Мария.

– Так кредит возьми! Займи! Боже мой, какая ты наивная… У Костика попроси! – всплеснула руками Рожкина.

Мария кивнула и попятилась. Ну вот, они опять за Костика взялись…

Но соседки и Устин, уже забыв о ней, принялись оживленно обсуждать перспективы продажи вишневого сада.

– …Ну, допустим, я бы весь участок купил, целиком, – снисходительно вещал Устин. – Жалко будет, если такой чудесный сад поделят на куски, испортят природу… Этот сад – уникальное создание природы. Природы и рук человеческих. Это сама воплощенная Красота…

– Да-да, – горячо согласилась Нелли Ласунская и, кажется, чуть не прослезилась.

– Нелечка, ну это смешно! И вы, Устин, тоже сейчас не в ту сторону… При чем тут красота? – с досадой воскликнула Ксения Рожкина. – Это земля. Огромный кусище земли, цена которого растет год от года. Купил его сегодня, а завтра он уже вдвое дороже! Это вложение, выгодное вложение средств! Банки могут разориться, доллар с евро будет скакать, а земля – ее цена всегда растет. Тем более та земля, что рядом с Москвой…

– Да где же рядом, три часа на электричке, а если на машине, то все пять…

– А по нашим временам – это рядом! Еще лет десять, двадцать, и досюда Москва дотянется! А почему? А потому что рядом с Москвой все земли давно уже скупили, и стоят они заоблачно. Если мы сейчас подсуетимся, не упустим свой шанс, то в будущем можем стать миллионерами… – Эти слова Ксении Рожкиной Мария услышала, когда уже находилась у себя во дворе.

История с вишневым садом Марию мало тронула. В самом деле, на что надеяться, если у нее, у учительницы, за душой – почти ни гроша? Ну да, есть еще небольшая сумма, отложенная на черный день, но разве ее можно обсуждать всерьез?

Брать кредит Мария, осторожная и пугливая, ни при каком раскладе не стала бы.

И лишь слова Рожкиной – о том, что можно попросить деньги у Костика, – всплыли в голове, когда молодая женщина шла к дому.

То там, то тут выглядывали из земли белые камни. Иногда большие, иногда маленькие. То едва заметные, то настоящие булыжники. Этой весной опять появились.

Когда-то, как объяснили Марии, на этом месте много веков назад стоял каменный монастырь, ровно там, где теперь находился ее участок. Потом монастырь разрушили, и руины занесло песком, землей. Но пару десятков лет назад здесь вдруг принялись выходить из земли камни – те самые, из которых было когда-то построено здание.

Говорят, это происходило из-за того, что неподалеку пробился подземный ручей, который и заставил землю то сначала промерзать, то потом оттаивать интенсивно. Почва из-за этого процесса и принялась по весне выталкивать из себя камни. Мелкие камни Мария собирала сама, уносила на задний двор, там складывала их…

Убирать большие камни она просила местных жителей, желающих подзаработать. К сегодняшнему дню на заднем дворе образовалась довольно-таки внушительная каменная стена.

Словом, участок, тот, которым владела молодая женщина, являлся весьма проблемным и требовал постоянного ухода. Ведь не уберешь вовремя камни, и на земле ничего не вырастет.

А не вырастет – голодной останешься. Поскольку Мария жила на весьма скромную зарплату учительницы, то изрядным подспорьем для нее являлись всякие заготовки из фруктов и овощей. Собственно, ради урожая Мария и не опускала пока руки, старательно боролась с камнями. Если бы молодая женщина смогла бы приобрести участок по соседству (а там земля прекрасная, и никакие дурацкие камни не мешают расти вишневому саду), то часть своих проблем она бы легко смогла решить.

Попросить деньги у Костика… Попросить деньги у Костика?

Мария никогда и ничего у него не просила, считая это унизительным для себя. Что она, содержанка какая-то… Тем более что Костик и так все время приносил что-то. То продукты, то дарил красивый халатик, то соблазнительное белье, то баловал этим привозным кофе…

И потом. Как-то нехорошо просить деньги у человека, отца троих детей. Получается, что Мария обирает этих детей? Мало того, что любовница, что она одним своим существованием приносит горе жене Костика, Людмиле, так еще и у детей деньги отнимает!

Нет, ничего просить у Костика она не станет.

Мария повесила полотенце сушиться на веревку. Рядом, за высоким забором, наклонили свои ветви вишневые деревья, усыпанные спелыми, сочными ягодами. Можно, конечно, потянуться, сорвать парочку…

И что толку от этой пары ягод? Когда там, на соседнем участке, пропадают зря тонны вишни. Вот бы их собрать – хотя бы одно ведро ягод, сварить вишневое варенье, наверное, самое вкусное варенье на земле…

Мария подошла к забору, прислушалась. Тихо.

Что, если сторожа, старика Ахмеда, нет? Спит где-нибудь в доме или смотрит телевизор? А вдруг он тут, рядом, ходит со своим ружьем… «Нет, но это глупо, не убьет же он меня из-за этой вишни!» – возразила она себе.

Мария притронулась к одной из досок в заборе, уже давно болтавшейся на одном гвозде, слегка отвела ее в сторону.

«Нет, нехорошо. Это же воровство. Хотя какое воровство, все равно урожай вишни там никто не собирает, и вообще этот шикарный сад скоро продадут…» – продолжила она спор с собой.

Молодая женщина наконец решилась – подхватила небольшое пластиковое ведро и скользнула сквозь щель в заборе на соседний участок. «Ворую, надо признаться. Учительница, тоже мне!» – с усмешкой подумала она.

Быстро, быстро Мария принялась собирать ягоды с веток, в полутьме из-за плотно растущих деревьев. Набрала уже полведра и, вдруг обернувшись, почти столкнулась с Ахмедом.

Старик стоял, подняв ружье, и, кажется, собирался выстрелить. А что, имел полное право…

– Ой, – вскрикнула Мария, испытывая невыносимый стыд. – Добрый день, Ахмед.

Тот молчал – седой, низенький, тощий, лысый, с лицом, напоминающим сморщенное яблоко. Закашлялся, но сдержал кашель – получился звук, похожий на лай. Простужен? Удивительно, где он умудрился в июле простуду подхватить… С холодной ненавистью сторож смотрел на Марию.

– Я хотела немного вишни собрать, – тихо, извиняющимся голосом произнесла она. – Все равно же пропадет. Ну послушайте, Ахмед, правда же… пропадет ведь! А я варенье сварю – и вам, и себе. Ну пожалуйста!

Ничего в лице Ахмеда не дрогнуло.

– Иди отсюда, – без всякого выражения буркнул старик. – Иди и не приходи больше. В следующий раз – точно убью.

– Хорошо. Извините, – упавшим голосом сказала молодая женщина, испытывая невыносимое отвращение к самой себе, к тому, что она сейчас делает.

Ахмед не ответил, только вновь зашелся в кашле.

Мария отодвинула доску, нырнула обратно на свой участок. Здесь, на открытом пространстве – солнце, простор. И она посреди этого простора, на виду, прямо над головой у нее – бескрайнее, без единого облачка небо. Если есть Тот, кто следит за людьми сверху, оттуда, то Он видит сейчас все ее грехи, ее позор. А камни, которые лезут из земли, – это ей наказание. Она заслужила эту землю, на которой почти ничего не растет…

Мария без сил опустилась на скамейку посреди двора, ведерко, наполовину наполненное вишней, поставила рядом. И как-то уже не хотелось молодой женщине пробовать эти ягоды, варить из них варенье. Допустим, сварит она его (на две баночки должно хватить) – и что? Будут эти баночки с темно-красным содержимым стоять в погребе, напоминать о ее позоре…

– Эй, дамочка… Подай на хлеб, а?

Мария вздрогнула, подняла голову.

За забором стоял давешний оборванец, которого они обсуждали с Рожкиной и Ласунской – не старый еще мужик, с пропитой опухшей физиономией малинового цвета. Пришлый, не местный. Крепко держа штакетины обеими руками, словно боясь упасть, мужик мрачно смотрел на Марию.

– Что? Да, сейчас, – словно проснувшись, отозвалась она и бросилась в дом. Там отрезала два ломтя хлеба, положила между ними изрядный кус сырокопченой колбасы – последний, тот, что оставила себе на завтрак. Колбасу привез Костик. Он как-то экономно все привозил – небольшими порциями, на один-два перекуса…

Мария завернула получившийся бутерброд в салфетку и побежала назад.

– Держите, – протянула она сверток оборванцу через забор.

– Эт шта? – хрипло спросил мужик.

– Хлеб с колбасой.

– Блин… – мужик поморщился и выдал сложносочиненное ругательство, с треском почесал в затылке. – Какие ж вы бестолковые, городские… Ну лан, давай, че уж…

Он цапнул сверток своей огромной, малиново-черной лапой.

– Вы же сами сказали – «подайте на хлеб», – с раздражением произнесла Мария. – Сказали бы – подайте на бутылку. Формулируйте правильно свои запросы.

– А ты бы дала, на бутылку-то?

– Нет! – злясь на саму себя, ответила она.

– Ну вот вишь… Все я правильно формулирую.

– Послушайте… Ну вы же взрослый человек. Мужчина, еще молодой, сильный. Вам не стыдно ходить по дворам, клянчить деньги?

– Жисть такая, – растянул в щербатой улыбке рот оборванец, глядя на Марию, словно на дурочку. Да она сама понимала, что напрасно беседует сейчас с этим бродяжкой. Ничего она ему не объяснит, но поделать с собой ничего не могла, ее словно несло:

– Так это вы, вы сами так свою жизнь устроили… Могли бы сейчас работать, жить в своем доме, воспитывать детей… А вместо этого попрошайничаете. Знаете, кто вы? Вы инфантил. Вы иждивенец, вот вы кто!

– Че? Как ты меня? – изумился оборванец. – А сама-то… а сами вы все, бабы… так и норовите мужика охомутать! Сама, поди, та еще иждивенка, мечтаешь, кому на шею сесть! Мне вон только бутылка нужна, а тебе, поди, все подавай. Ты душу, поди, у мужика готова отнять. Шта, съела?

Оборванец хихикнул и пошел прочь.

Мария так и не решилась ему ничего ответить. Опомнилась. Ну, во-первых, глупо и опасно пререкаться с каким-то пьяным бродягой, во-вторых… да, какая-то правда в его словах была, та самая правда, которой Мария боялась, и не хотела ее признавать.

А правда заключалась в том, что она действительно хотела «всего». В отношении Костика, разумеется. Чтобы он был – только ее, чтобы не приходилось его делить с Людмилой, женой.

Мария ее в глаза не видела. Вернее, ей попадалось фото, которое носил с собой в портмоне Костик. Эффектная темноволосая девушка (фото делалось на момент знакомства Костика и Людмилы). Она весело смеялась в объектив.

Бедная Людмила. Смогла бы она смеяться столь весело и беззаботно, если бы узнала о существовании любовницы у ее мужа?

Настроение у Марии окончательно испортилось, она себя ненавидела. Ведь и злой Ахмед был прав, выгоняя ее с чужого участка, и даже грязный оборванец был прав… Воровка, да. Вишни крала, чужого мужа увела… А еще и денег хотела у чужих детей отнять!

Остаток дня молодая женщина потратила на борьбу с камнями. Выкопала несколько – тех, с которыми ей было под силу справиться, на тележке перетащила на задний двор. Там в наступивших сумерках разложила эти камни аккуратно, поверх уже стоящей стены.

Вот будет удивительно, если она, Мария, своими руками построит дом, вернее, тот монастырь, который раньше здесь находился…

Видимо, от усталости и из-за неприятного инцидента, произошедшего с Ахмедом (до конца жизни стыд теперь мучить будет!), Мария долго не могла уснуть.

Она вспоминала прошлое. Детство. Те самые события, в результате которых оказалась здесь, те самые события, в результате которых она стала такой.

Хотя, если подумать, ничего ужасного в ее прошлом не таилось. Ни домашнего насилия, ни унижений, ни битья, ни испытаний холодом и голодом. Словом, по сравнению с жизнью иных людей – вполне себе обычное детство.

Мама – врач, терапевт в районной поликлинике. Работа тяжелая, нервная, денег не так много. Двое детей – Мария, младшая, и ее брат Денис, четырьмя годами старше.

Эти противные девяностые, когда бедность, хаос вокруг… Отец пил и гулял. Мать его ревновала, но почему-то не разводилась, терпела. Хотя куда бы она пошла, с двумя детьми на руках, с мизерной зарплатой?

Многие так жили. Да и не скудная, неспокойная жизнь в родительском гнезде являлась причиной страданий Марии.

Дело в том, что мать мало ее любила.

Мать открыто проявляла свою любовь лишь в отношении сына. Он являлся ее кумиром, ее отрадой, ее счастьем. Всю жизнь мать словно извинялась перед ним – что терпела отца, что зачем-то родила на свет еще девочку, что мало зарабатывала, что не имела полезных связей…

Мать никогда не проявляла своих чувств по отношению к дочери. Все ласки – поцелуи, объятия, все лучшие кусочки еды – Денису. Хорошую одежду – Денису. Битвы с учителями, скандалы с родителями тех, кто обижал в саду, а затем в школе Дениса. Все свободные деньги (а в конце 90-х – начале двухтысячных жить стало полегче) – на репетиторов, Денису.

Марии доставалось по остаточному принципу. Именно ее мать заставляла работать по хозяйству, следить за домом, ухаживать за больным отцом (тот, в конце концов, серьезно подорвал здоровье, выпивая все то, что могло сойти за алкоголь).

И это тоже не смертельно – что Мария не являлась любимым ребенком в семье, что ее загрузили хозяйством. Умение вести хозяйство – это даже хорошо, если подумать.

Мария научилась всему, от уборки до готовки, от шитья до заколачивания гвоздей, что впоследствии ей очень пригодилось. Да за это спасибо только матери можно сказать…

Но многие годы Мария в глубине души надеялась, что мать все-таки любит ее. Просто не показывает своих чувств, опасаясь ревности Дениса.

Он ведь довольно-таки проблемным мальчиком рос – замкнутый, раздражительный, молчаливый. Чуть что – запирался в своей комнате, переставал общаться с матерью, а та от этого страдала… С Марией брат почти не разговаривал, только по делу. Короткими фразами, уклончиво, в обезличенной форме он давал сестре указания – «надо бы убрать», «надо бы принести, сделать, выкинуть, купить» и т. д. и т. п. Ни на чем не настаивал, но Мария терпеливо выполняла все его просьбы. Пыталась время от времени наладить с братом отношения, но не получалось.

В детстве Денис часто повторял, с укором указывая матери на сестру: «Зачем ты ее родила?» Потом, когда брат подрос, вопрос больше не задавал, но, судя по взглядам, поведению – так и не смирился с существованием младшей сестры на этом свете.

Впрочем, открытой агрессии по отношению к младшей сестре Денис никогда не проявлял, и за это ему тоже огромное спасибо.

Отец умер, они жили втроем в двухкомнатной квартире. Комната у матери, комната у Дениса, у Марии – свой уголок на кухне. А что, не у всех детей и собственный уголок имеется…

Когда Денис окончил школу, встал вопрос об армии… Тем более что в институт он сразу не сумел поступить. Но мать умудрилась всеми правдами и неправдами спасти сына от армии. Служить брата не забрали, но и работать он тоже не пошел. Еще два года подряд Денис пытался поступить все в тот же, очень известный вуз – мечтал стать архитектором. Не поступил, хотя на все это опять же были потрачены последние семейные деньги. Поступил, наконец, в другой вуз, тоже архитектурный, но попроще, снизив планку требований.

Денис учился в нем и страдал – не то. Не то, что он хотел. Все не то и не так. Опять он обделенный, бедный и несчастный.

Друзей и в институте не завел. С девушками отношения тоже не особо ладились, поскольку, по его мнению, «современные девицы – корыстные».

После вуза работать по специальности Денис тоже не особо стремился, ибо даже эта, относительно творческая специальность – требовала нахождения в коллективе, общения с людьми – строителями и заказчиками. Поэтому дольше двух-четырех месяцев Денис нигде не задерживался.

Постоянно нервный, раздраженный, с недовольным, несчастным лицом – вот таким видела его младшая сестра. Сидел вечерами и в выходные в Интернете, шпарил пальцами по клавишам – яростно с кем-то спорил в Сети, выяснял отношения (поскольку не умел, да и боялся делать это в реале).

Кажется, брата очень уязвляло то, что Мария с первого раза поступила в МГУ. Училась там вообще без проблем. А когда потом успешно, с красным дипломом, окончила свой вуз – он вообще перестал разговаривать с сестрой, лишь иногда оставлял записки на холодильнике, составленные все в той же обезличенной, неопределенной форме.

Мать была полностью в его власти, зависима даже от взмаха его ресниц, от интонации, от того, в каком настроении сын встал утром. На Марию она внимания не обращала («ты и так проживешь», «тебе-то хорошо», «тебе просто по жизни везет!», «у тебя-то таких проблем нет», «ты все равно не понимаешь», «тебе этого все равно не надо», «ты девушка, за тебя муж все решит» и т. д. и т. п.).

Даже тогда Мария еще надеялась, что мать в глубине души все-таки любит дочь. Что она – действительно беспроблемная девочка, что у нее и так все получится, а вот Денису никто ничего на золотом блюдечке не принесет.

Потом мать заболела. Сразу, и без надежды на выздоровление. Два месяца Мария ее выхаживала. Для этого пришлось уволиться с работы. Мрачная, недовольная мать едва терпела дочь, брезгливо морщила губы, с отвращением принимая помощь. Улыбалась слабыми, истончившимися губами лишь тогда, когда появлялся рядом Денис.

Тот обычно приходил по вечерам, после работы (кажется, нашел наконец хорошее место, где ему нравилось), в комнату матери, стоял рядом с кроватью, молча, скрестив руки – минут пять, десять, затем похлопывал мать ладонью по руке и произносил напряженным, сдавленным голосом: «Ты держись, мам». Вот и все его внимание! Но мать на седьмом небе была от счастья!

И даже тогда Мария не обижалась на мать – разве кто-то виноват, что та любит больше сына, а не дочь? Ну так вышло, сердцу не прикажешь, что ж теперь…

А потом… а потом, когда мать умерла и ее похоронили, они остались с Денисом вдвоем – брат и сестра, и вроде бы, пусть и с трудом, но продолжилась обычная, рутинная жизнь, и Мария уже собиралась вновь искать себе работу, случилось нечто, что полностью перевернуло душу Марии, все ее представления о мире.

Она узнала, что мать, собственница квартиры – той самой, двухкомнатной, завещала ее брату. Только брату. Нет, она, Мария – прописана, конечно, но прописка – это еще не право собственности.

Сестра же – никто и никак здесь.

Как так, почему мать ничего не завещала дочери? Ну ладно, могла и не писать завещание, тогда бы права на квартиру по праву наследования перешли бы автоматически и Денису, и Марии. Но нет. Мать все осознанно переписала на брата.

Она что, не догадывалась, что своим завещанием делает свою дочь практически бомжихой? Как можно отнять все у одного своего ребенка и отдать другому?

Лишь после этого неприятного известия Мария осознала факт – мать никогда ее не любила.

Причем, что интересно, Мария даже в этом случае понимала логику матери – дочь может найти мужа с квартирой, дочь с хорошим образованием, дочери легко подыскать работу, дочь может о себе позаботиться. Поэтому квартиру надо завещать сыну, о котором никто не станет хлопотать. Мария рассудком понимала эту логику, но уже не принимала ее душой…

А Денис тем временем затеял ремонт. Даже не предупредив сестру.

Просто в один день вдруг появились в квартире рабочие и принялись сдирать обои, отбивать плитку… И с изумлением поглядывали на Марию, которая в толк не могла взять, что происходит.

Сам Денис, кстати, исчез. И не отвечал на звонки.

Не он, а прораб сообщил недоумевающей Марии, что брат находится сейчас на съемной квартире – до тех пор, пока здесь не закончится ремонт.

Мария жалась в своем уголке, на кухне. Но и там ей не было житья – поскольку по указанию Дениса ремонт начался во всех комнатах сразу. Словно ее, родной сестры, в этих стенах не существовало.

Как можно было трактовать поступок брата? Только однозначно. Денис хотел выжить Марию из квартиры. Разговаривать с сестрой, объяснять ей что-либо он, судя по всему, и не собирался. Проще вот так, демонстративно, через ремонт, показать свою позицию. Вполне в духе Дениса…

Ну а что, мать ему всю жизнь своим примером демонстрировала, что Мария – никто и никак, с ней можно не считаться и ее интересы необязательно учитывать. Если подумать, то на брата и обижаться глупо теперь…

Хотя нет, Мария, конечно, обижалась – и на покойную мать, и на брата, и – на себя. Это ведь она допустила все это, она сама позволила так с собой обращаться…

А может, она и вовсе не достойна любви, раз уж не дождалась ее даже от близких людей? Может, она урод, чудовище, изверг, но сама этого не замечает? Есть, допустим, у нее внутри, в характере, в образе мыслей какая-то червоточина?

Умом Мария понимала, что все не так, а подсознание говорило – нет, ты плохая… Потому что нелюбимая.

И даже при всем своем знании психологии, педагогики, истории, философии, при всей своей начитанности и эрудированности – Мария с этими темными мыслями бороться не могла.

Именно эта обида пополам с отчаянием и толкнула ее на Поступок. Она бросила все в Москве и уехала в Дербенево. Одна из бывших коллег продавала там родительский дом (к старикам в такую даль не наездишься, проще перевезти их к себе). Продала очень-очень недорого, тем более что участок являлся проблемным, с вылезающими из земли камнями. Коллега замучилась искать покупателей на него, обзвонила всех, кого можно, только Мария согласилась… И даже работа нашлась в тех краях – место учительницы в сельской школе оказалось вакантным.

Тогда это переселение казалось Марии единственно возможным выходом из создавшегося положения. Снимать квартиру в Москве? Но на какие деньги, с работы же Мария уволилась (конечно, можно было найти новое место, но в любом случае зарплата преподавателя равнялась бы стоимости аренды). А жить на что – есть, пить? А транспортные расходы? Можно было, конечно, найти компаньонку или даже двух – и всем вместе снимать квартиру. Арендная плата в этом случае – вполне посильная ноша. Но на тот момент, еще до кризиса, такой способ казался нереальным – сначала искать соседей, затем жилье – и это когда вся страна рвалась в Нерезиновую, а мало-мальски бюджетную жилплощадь уже давно расхватали…

Нет, можно было, конечно, в те дни не давать волю нервам и методично, методом проб и ошибок, подбирать себе подходящий вариант – как работы, так и жилья, но у Марии не осталось сил. Ни сил, ни терпения… Какое терпение, когда живешь посреди ведер со строительной смесью и с содранным полом, выломанными трубами и торчащими проводами. Скорее бы сбежать – туда, где хоть выспаться можно.

Да она сама себя ненавидела так, что считала: ей, нелюбимой, теперь самое место в глухой деревне. Она, постылая, не заслужила ничего, кроме этой каменистой земли…

Близких подруг у Марии не было (одни приятельницы), возлюбленного на тот момент – тоже. Прежние – мимолетные и короткие связи с противоположным полом, которые порой случались в жизни Марии, – в счет не шли. Всегда приветливая внешне, вежливая девушка так и не сумела наладить с кем-то крепких отношений. (Наверное, все-таки они с братом друг друга стоили… Денис – явный социопат, она, выходит, – скрытый.)

Словом, никто тогда не удержал ее от бегства из Москвы.

Мария, перед тем как исчезнуть, хотела оставить на своей кровати, стоявшей все там же, в кухонном углу, накрытой заляпанным шпаклевкой целлофаном, листочек с адресом, по которому ее можно будет найти в Дербенево. Но потом подумала: а зачем брату оставлять адрес, у него же есть номер ее мобильного телефона. Помнится, они все же перезванивались когда-то, пару раз точно, в дни болезни матери. Что срочно купить надо, какие лекарства, с каким доктором договориться…

Если Денис обеспокоится ее исчезновением, то он сам позвонит.

…Первую зиму в Дербенево Мария еще ждала, что брат позвонит. Ну хотя бы узнать, куда пропала его родная сестра. Просто для того, чтобы услышать – жива ли.

Но, похоже, даже этот вопрос Дениса не интересовал.

Он не позвонил ни разу.

Мария мучилась, переживала, злилась, ненавидела всех и вся, плакала иногда… А потом успокоилась. Потому что глупо ждать от Дениса того, что он дать ей не может. И от матери тоже было глупо всю жизнь ожидать любви… И глупо тратить свои нервы и время на пустые переживания – ах, почему с ней так поступили самые родные, близкие люди. Эти переживания ничего не исправят. Близкие люди, вернее, единственный близкий человек теперь Денис не изменится, не раскается в том, что практически выгнал сестру из дома. Чуда не случится.

Поэтому надо только на себя и надеяться.

И Мария выживала, и даже счастлива была временами, особенно летом, когда почти каждый день радовал теплом и солнцем. Лишь иногда молодая женщина мечтала о надежном человеке рядом. На которого можно было бы положиться. Нет, не все свои проблемы на него свалить, а просто – хоть чуть-чуть самой расслабиться, передохнуть рядом с ним. Не с тревогой смотреть в будущее (вдруг что случится, как я справлюсь тогда, одна?), а с радостью. Подобное было бы, наверное, возможно, если бы Костик стал ее мужем.

…И вот в один из таких чудесных июльских дней, омраченных лишь долгим отсутствием Костика, Мария неожиданно получила от судьбы очередной удар.

А начался тот день обычно. Она проснулась – за окном, над горизонтом, переливается белое марево, высоко летают стрижи, и все прочие приметы тоже намекают на то, что после полудня начнется самый настоящий зной.

Поэтому Мария решила не завтракать, а сразу идти на реку.

По дороге собралась проверить почтовый ящик – тот, что висел на заборе, – просто потому, что давно в него не заглядывала. Открыла скрипнувшую железную дверцу, и ей на руки из недр старого, но аккуратно покрашенного в голубой цвет ящика выпало письмо. Официальное. Плотный большой конверт, сверху крупными буквами – «Департамент образования».

Марии стало немного не по себе. Она вернулась в дом, быстро распечатала конверт…

Прочитала письмо несколько раз, закрыла глаза, чувствуя, как колотится сердце и неприятно холодеют руки.

В письме сообщалось, что школа в Дербенево будет закрыта в связи с реструктуризацией, которую проводят на местах, учащиеся из Дербенево переведены в областной город, где имеется образовательный центр с интернатом, и посему весь школьный персонал из Дербенево будет скоро официально уволен, с обязательной выплатой выходного пособия, разумеется.

«Уволена. Я уволена. И школу закроют…» – несколько раз мысленно повторила Мария, не в силах поверить в происходящее.

Та жизнь, к которой она привыкла, пусть и не самая легкая, закончилась. Обещание департамента выплатить выходное пособие, конечно, не давало окончательно пасть духом, но все же утешало мало. Рано или поздно и эти деньги закончатся. То есть в любом случае надо искать здесь работу. И уж точно не по специальности учителя – другой-то школы рядом нет.

Где в Дербенево можно устроиться на работу? Тут есть почта, магазин, слесарная мастерская.

Что еще? Да все, пожалуй.

В слесарную мастерскую Марию не возьмут, это очевидно, на почте работают две женщины из старожилов и за свои места держатся крепко (да и совесть надо иметь, чтобы их с этого места выталкивать), магазин принадлежит товарищу с юга, и товаром там торгует все его семейство, от тещи с женой до внуков.

Половина деревни – дачники, другая – в основном старики – живет на пенсию и кормится за счет подсобного хозяйства. Молодых мало, детей и десятка на всю деревню не наберется… А то и меньше – говорят, пара «детных» семей в начале лета уехала куда-то. В общем, неудивительно, что школу закрыли, этого следовало ожидать.

Есть ферма, где коров разводят, но очень далеко отсюда, неудобно добираться. Можно на ферму устроиться. Очень подходящая работа для выпускницы МГУ… А что поделать.

Молоко с этой фермы поставляют на сыродельный завод, что на той стороне реки…

«Минутку… Господи, как я сразу не догадалась!» – озарило вдруг молодую женщину. И она улыбнулась растерянно.

…Тем же вечером, неожиданно и без предупреждения, приехал Костик. Его появление каждый раз вызывало у Марии восторг, восхищение (словно чудо какое-то случалось, солнце спускалось с неба, принц, спрыгнув с белого коня, врывался в ее бедную избушку!), но сейчас к восторгу примешивалось и смущение… Вот как рассказать о своей проблеме Костику, как попросить его о помощи, не сочтет ли он Марию слишком корыстной?..

– Ну, что скажешь? Что нового? – бросилась она на шею возлюбленному.

– Все отлично! – Костик прижал ее к себе, расцеловал. – Милая моя… Ох, я по тебе соскучился! Только о тебе и думал, даже эсэмэску забыл прислать. Дай посмотреть… – Он чуть отстранил Марию от себя. – Все никак не могу привыкнуть к твоей красоте.

Костик привез немного еды – свою любимую сырокопченую колбасу, батон хлеба – хрустящего, длинного, связку бананов. Выложил все это на стол, достал еще из сумки бутылку красного вина.

– Заехал к себе, даже машину в гараж не ставил, бросил на газоне, в дом не заходил, и сразу – к тебе… К счастью, темно, никого не встретил. Дай только руки помою… Я ведь завтра опять уезжаю, и на этот раз – надолго – на неделю, а то и две.

Мужчина вернулся минут через пять и вновь принялся обнимать Марию. Он был очень ласковый, ее возлюбленный, и нежный. Мария в первое время после их сближения даже удивлялась неиссякаемой нежности Костика – он мог бесконечно ее обнимать-целовать, прижимать к себе, гладить, любоваться… И не только в качестве прелюдии. Само, как таковое, «основное» действо не длилось долго, зато потом, когда большинство мужчин, наверное, привыкли засыпать, у Костика происходил новый взрыв нежности. Поглаживания, поцелуи, объятия, вздохи, нежный лепет; он покусывал ее за ухо, зарывался лицом в волосы Марии, разбросанные по подушке. Первое время Мария его даже не понимала, думала, что возлюбленный готов еще раз горделиво выступить, на бис, – и даже случилось несколько неловких для Костика ситуаций…

Вот и сейчас Мария не знала, чего ей ждать, – то ли Костик с порога готов уже овладеть ею, то ли просто приветствует ее. Она послушно подставляла возлюбленному руки, плечи, щеки, губы, поворачивалась, изгибалась… Сама тоже непрерывно ласкала Костика – гладила, щекотала, дышала ему в шею, прижималась, утыкалась лицом в грудь. «Зеркалила» его манеру. Хотя такие ласки без продолжения немного утомляли.

– Погоди… нет, нет, давай сначала перекусим, выпьем, наконец. Я четыре часа за рулем.

– Да, конечно. – Мария не без сожаления оторвалась от Костика.

Нарезала хлеб, колбасу, поставила на стол салат из свежих овощей, выращенных на отвоеванной от камней земле. Костик открыл бутылку, разлил вино по бокалам (эти бокалы, кстати, он подарил Марии на их втором или третьем свидании, поскольку хорошей посуды в доме не имелось, а пить вино из граненых стаканов Костик, как настоящий эстет, не мог).

– Открыли отдел в Химках? В Химках, да?

– Да, да. Поставил Скрынникову заведовать. Неглупая дама, ответственная. Устроила презентацию наших сыров, народ набежал пробовать. Ты знаешь, что сейчас больше половины выпускаемых в стране сыров – фейк по сути? Не сыр, а, по-правильному если назвать – сырный продукт. Поэтому наш сыр просто нарасхват пошел.

– Я тебя поздравляю. Ты большой молодец. За тебя.

Костик чокнулся с Марией бокалами, еще несколько раз поцеловал ее, затем только глотнул вина.

– Дети как? – осторожно спросила Мария.

– Эти дети… – смущенно засмеялся Костик. А затем, не без удовольствия, с юмором, принялся рассказывать о своих детях. Ему было явно приятно это делать, он любил их.

Мария слушала, кивала, улыбалась. О Людмиле она не спрашивала, да и Костик никогда о жене не рассказывал. Словно ее и не существовало.

Хотя на самом деле эта Людмила являлась вполне реальным человеком. Возможно, у Людмилы с Костиком там, в Москве, была близость. И именно эта близость и опустошила Костика, оставила по-прежнему романтичным, но на время лишила страстности.

Нет, Мария не ревновала, она не имела права ревновать. И все равно было неприятно. Хотя, с другой стороны, она все это заслужила, чего теперь роптать…

– Ты какая-то невеселая. Или мне кажется? – вдруг испуганно спросил Костик. – Что-то случилось?

– Да, случилось. У меня неприятности, – кивнула Мария. Костик побледнел, его глаза, и без того круглые, выразительные, стали еще больше. Он, судя по всему, подумал о беременности – Мария читала своего возлюбленного, словно открытую книгу. Больше всего Костик боялся именно этого, о чем не раз предупреждал Марию. «У меня трое детей, и с моей стороны было бы большой безответственностью не помнить об этом, не беспокоиться об этом постоянно…»

– Меня уволили.

– Фух… Ну какие же это неприятности! Господи, Мари, любишь же ты меня пугать… Уволили и уволили. А почему?

– Я так поняла, что все школы в маленьких населенных пунктах закрывают, а детей переводят в областные центры.

– Тебе предложили какую-то замену, новое место?

– Нет. Обещают выплатить компенсацию. Но даже если мне и предложат работу где-то в области, то мне придется туда переезжать, наверное. Слишком далеко.

– Как они надоели с этими вечными реформами и реорганизациями… А что с медициной у нас творится? – всплеснул руками Костик. – Сколько учреждений закрыли, расформировали, прекрасных специалистов уволили…

– Костик, что мне делать? – устало спросила Мария.

– Ничего не делай. Отдыхай пока. Я думаю, потом все само образуется.

– Ты можешь меня устроить на свой завод?

– Куда? – опешил тот. – К себе на сыродельный завод? А кем? Технологом? Но ты же, Мари, в производстве сыров ничего не понимаешь… У меня технологом Педровна, то есть Галина Петровна, опытный специалист, тридцать лет стажа.

– Я согласна стать обычной работницей. Мешать закваску и паковать готовые продукты.

– Ты?! Господи, это же все не для тебя… Мари, не сходи с ума, ты эфирное создание, а не пролетариат!

– Ой, я еще тот пролетариат, каждый день булыжники у себя с огорода таскаю, – усмехнулась Мария.

– Нет. Нет, это невозможно… К тому же у меня весь персонал уже подобран, свободных мест нет. Если взять тебя, то придется кого-то уволить… Да дело даже не в этом! – блестя темными, похожими на крупные вишни, глазами, воскликнул Костик. – Если я возьму тебя к себе, допустим (вдруг образуется вакансия!), то каково мне будет перед людьми? Они же обо всем догадаются… О наших с тобой отношениях. Я ведь на заводе каждый день, я там бухгалтерию веду, и все такое… А Педровна – она Людмилу знает, они перезваниваются иногда. Если Педровна донесет Люде, что в Дербенево у меня есть любовница, то… то это будет катастрофа. Счастье, что Педровна живет не в Дербенево, а в Болшево, на той стороне реки…

Мария молчала, опустив голову.

– Послушай. Не обижайся на меня, – ласково произнес Костик. – И вообще, мне кажется, ты каким-то не тем сейчас путем идешь. Искать работу, да еще за те копейки, что в наших краях платят… Это непродуктивно. Ты должна поговорить со своим братом, как его… с Денисом. Он же, по сути, «отжал» у тебя квартиру.

– Не «отжал», а мать ему завещала, – устало вздохнула Мария. – И потом, почему – квартиру? Половину квартиры. Но это все не имеет значения. Он собственник, а я никто, так получилось.

– А ты узнавала? А ты подавала в суд? Ты пыталась оспорить завещание?

– Как оспорить? Задним числом доказывать, что мать была не в себе, составляя это завещание? Невозможно, она до последних минут хорошо соображала…

– Но ты все равно там прописана!

– Я не собственник!

– Но ты там прописана! Тебя только по суду могут выгнать, – нетерпеливо возразил Костик.

– Вот именно, если Денис пойдет в суд, то он с легкостью меня выселит.

– А пойдет ли он? Я вот точно не знаю, имеет ли смысл сделать это сейчас, я не специалист в жилищном и семейном праве… Может, еще не поздно… Давай так. В следующий свой приезд в Москву я пойду к своему знакомому, адвокату, может, он подскажет, что надо делать, может, еще не поздно тебе отсудить свою половину квартиры.

– А если ничего не получится?

– Тогда, наверное, надо взывать к совести твоего брата. Есть у него сердце или нет, в конце концов?

– Мне все равно – есть у него сердце или нет, – пробормотала Мария. – Он мне чужой человек теперь. Если честно, я даже не хочу с ним связываться.

– Мари! Вот ты зря оттуда съехала, теперь он имеет полное право тебя выселить, ведь ты сколько лет этой квартирой не пользуешься… Надо было терпеливо сидеть там, выжидать.

– Чего выжидать, когда он меня буквально выживал! – Она уже едва не плакала.

– Ладно, давай сейчас не будем о грустном, поговорим об этом потом.

– Давай потом, – уныло согласилась Мария. – Хотя нет, погоди. Я никогда об этом не спрашивала, но… Каким ты видишь наше будущее. Твое и мое?

– О господи… Я знал, что рано или поздно ты об этом спросишь. Ты предлагаешь мне бросить троих детей?

– Нет.

– А что тогда?

– Я не знаю. Просто… я сейчас в скверном положении. Мне нужна помощь, – с трудом выговорила она.

– Так я и не отказываюсь тебе помогать! – возмутился Костик. – Милая моя, родная, все образуется, не переживай! – Он бросился к ней, обнял, принялся покрывать ее лицо поцелуями.

Мария хотела оттолкнуть его, но не смогла. Обхватила его за плечи, прижалась изо всех сил.

– Солнышко мое, ангел мой… Ну вот такая жизнь… если бы я мог, если бы я встретил тебя раньше, двадцать лет назад!

– Двадцать лет назад мне было четырнадцать, – засмеялась Мария. – Тебя бы посадили, Костик.

* * *

Мари уснула быстро, она всегда засыпала быстро рядом с ним, а Костя так и остался сидеть на кровати в прозрачной, голубой полутьме.

В окно заглядывала яркая, ровная половинка луны, именно ее свет позволял сейчас спокойно рассмотреть женщину, лежавшую рядом.

Четыре года назад, когда Костя впервые увидел Мари, то поразился – что за неведомая сила принесла сюда, в замшелое Дербенево, эту красавицу, больше похожую на киноактрису, чем на сельскую учительницу?

Нет, конечно, на сельских просторах попадались иногда симпатичные девушки, но именно что – иногда. Либо дачницы, решившие месяц-другой провести на грядках, либо местные, совсем юные особы. Расцвели, поразили всех в округе и упорхнули в большие города…

Мари же, судя по всему, решила поселиться в Дербенево навсегда.

Костя немедленно познакомился с этой чудесной девушкой, и практически сразу же закрутился их роман. Мужчина даже не верил своему счастью первое время.

Причем чем дальше, тем сильнее он влюблялся в Мари. Именно о такой подруге он мечтал всю свою жизнь – нежной, деликатной, доброй.

Она принадлежала к редкой, почти не встречающейся породе женщин – тех, кто не имел привычки выносить мужчинам мозг. Цены таким нет!

Еще, ко всему прочему, Мари – умненькая, но не зануда. Скромная, но не зажатая. Легкая и в то же время глубокая. С ней было интересно – интересно общаться, болтать. Ни с одним человеком Костя не разговаривал столько, как с Мари, с ней он делился самыми сокровенными своими мыслями…

Судьба у нее, конечно, не самой веселой оказалась – сука-мать и брат-негодяй. Но даже эти трудности не сломили, не исковеркали характер Мари, не заставили ее озлобиться. Она была выше людской грязи. Она – благородная, что ли. Как героиня Ремарка…

Четыре года Костя встречался с Мари, и ни разу за эти годы они не поссорились. Ни разу. И она не надоела ему, не стала скучной, предсказуемой. Внешне – тоже, становилась только краше. Роскошная фигура, потрясающие волосы, дивные глаза, губы эти, гладкая кожа… Запах. Да, запах. От ее кожи пахло цветами, нежно и трогательно. Розами пахло! Едва заметно, но вполне определенно – именно розами, сладковато-ванильно. Мари – словно сказочный цветок…

Косте всегда хотелось разглядывать свою подругу… Ею невозможно было не любоваться! Пожалуй, тоже редкое, удивительное женское свойство – умение не надоедать, талант нравиться. Это, наверное, от природной грациозности Мари шло. Она двигалась, словно балерина, и до сих пор каждый ее жест, поворот головы заставляли Костю волноваться, восхищаться.

В ней не было ничего бабского, грубого, хабалистого. Смех ее – не пронзительный, голос – приятный, даже кашель (когда простужалась, например) и тот звучал мило. Мари никогда не раздражала Костю в отличие от Люды, например. Людин кашель, чихание, а также топот босых пяток по полу, вообще вся бытовая эта бесцеремонность, когда женщина уже ничего не стыдится в долгом браке, давно надоели Косте.

В сущности, именно Мари, а не Люда, являлась идеальной женой для Кости. Если бы не было Люды, а еще Петра, Сандрика и Нины (Нины, единственной доченьки, последыша, Нинон – как ее все называли дома, капризной и обидчивой девочки, в буйном расцвете пубертата со всеми его закидонами и истериками), – то Костя, не раздумывая, связал бы свою судьбу с Мари.

Костя не мог бросить детей, хотя порой они его раздражали, мешали, гирями висели на ногах. Иногда Костя прикидывал – а что, если развестись с Людой, когда Нинон, например, исполнится восемнадцать? Нет, невозможно. Восемнадцать – еще детский, опасный возраст, Нинон с ее взрывным характером примется бунтовать, но только уже по-взрослому как-нибудь, с риском для себя. К тому же дети обожали мать (хотя совершенно ее не слушались), они не простили бы отцу его ухода, даже будучи уже взрослыми людьми.

Мари его дети тоже не приняли бы. Они нахальные, бойкие, за словом в карман не лезут, все трое, а тут им под нос – деликатную Мари. Она, пусть даже и учительница, точно сломалась бы, не справилась бы с ними, с их агрессией и ненавистью. Ну как же, разлучница…

Да и вообще, как он разведется с Людой, если все на нее записано? И бизнес, и квартира в Москве, и машины, и гараж… И даже этот дом в Дербенево тоже записан на нее! Так с самого начала хотела Люда, это была ее воля: «Я тебе троих родила! Я не могу себе позволить остаться с голой жопой, если с тобой что случится, если ты загулять вдруг решишь! Я о детях должна думать!» Да и сам Костя мечтал себя хоть как-то обезопасить, свой бизнес, не так уж он и противился желанию жены записать все на нее.

Так вот, если Люда вздумает всерьез мстить – Косте конец. Она может разорить мужа в один момент, оставить ни с чем.

По-хорошему, Косте надо было давно расстаться с Мари, не превращать ее в постоянную любовницу, вторую жену. Но что тогда, какой интерес у него в жизни останется? Найти еще кого-то, какую-нибудь непритязательную женщину? Да ни одна тут и в подметки Мари не годится… Потом, зачем тогда бросать Мари, спрашивается?

Нет, нет, если уж совсем припрет, если Люда узнает о его романе на стороне – тогда, конечно, придется расстаться с Мари. И действительно жить тут одному, бирюком (завод-то не бросишь без присмотра). Ведь Люда сюда не согласится поехать, да и нельзя, кто там за детьми присматривать станет? У них же школы, институты на носу, репетиторы, кружки, секции… Но, с другой стороны, жить здесь в одиночестве для Кости невыносимо.

Поэтому без Мари он загнется, засохнет. Она для него является воздухом. Солнцем. Но и слишком сближаться с ней тоже нельзя, и нельзя обнадеживать ее, он же честный человек, в конце концов! Пока жива Люда, Костя никогда не женится на Мари, а значит – быть ей любовницей и ни на что не рассчитывать. Еще Мари, как, наверное, и любая другая нормальная женщина, мечтает когда-нибудь родить. Но какие дети?! Косте своих бы троих вырастить. И не хотел он еще детей, все, наелся этими пеленками-распашонками, ночными бдениями, ветрянками и поносами, поликлиниками… А женщина во время беременности как меняется, и после родов особенно? Превращается в безумную фурию «благодаря» гормональным выплескам, полнеет или худеет, но определенно дурнеет… Нет уж, пусть Мари остается все такой же, спокойной и красивой. Так что никаких детей.

Казнить нельзя помиловать.

Единственный выход – это жить так, как сейчас, и ничего не менять.

* * *

Будильник утром в телефоне Костика почему-то не сработал, и возлюбленный уезжал от Марии второпях, даже от завтрака отказался.

– Ох, вот незадача… Я с аудитором уже договорился, а потом мне в Пенсионный фонд надо срочно, у них кое-какие выплаты не прошли, и они их по второму разу с меня требуют…

Молодая женщина молчала, наблюдая за возлюбленным, мечущимся туда-сюда по ее дому. Рассудком она, конечно, сочувствовала Костику, но в то же время душа ее никак не отзывалась. Мария сейчас испытывала… равнодушие, что ли? Равнодушие к его проблемам. Какое-то новое чувство, ведь до вчерашнего дня она всегда с искренним интересом вникала в дела своего возлюбленного, старалась его поддержать.

А все потому, наверное, что и Костику, как оказалось, было наплевать на ее проблемы. Она ему вчера сообщила, что ее уволили, что у нее нет будущего в Дербенево, а он… он предложил Марии судиться с братом. И еще сказал эту фразу – «потом все образуется». Он даже не хотел думать над проблемами Марии, отказался брать ее к себе, на свой завод!

Хотя, собственно, зачем обижаться на Костика? Он не муж ей, он ничем ей не обязан. Он с самого начала ничего ей не обещал. Какой смысл теперь чего-то требовать?

Но тогда и она не обязана ему сочувствовать. В конце концов, это дело Людмилы – беспокоиться из-за каких то аудиторов и не прошедших платежей.

– Ну все, пока-пока, ангел мой. – Костик быстро расцеловал Марию и выскочил из дома.

Она вяло махнула ему рукой и осталась лежать на кровати, глядя в потолок. «Я все время жду от кого-то любви. Что меня, наконец, оценят, похвалят. Что мне подарят целый мир… Ну, не в буквальном смысле конечно, а хотя бы признают меня родным человеком. А я никому не родная. И еще извожу себя этим, считаю неполноценной. Но это же глупо, глупо! Я живой человек, я сама по себе, и мне никто не нужен для того, чтобы стать счастливой! Ведь у меня есть я. Да, у меня есть я! И я счастлива, сама себе родная, и я себя люблю!»

Мария встала, умылась, выпила чашку растворимого кофе. Сходила на речку, искупалась. Потом принялась откапывать очередной камень на огороде. Этот лез наружу давно, с прошлой осени, сначала появился маленьким белым пятнышком, напоминающим шляпку шампиньона, потом поднимался все выше, выше, словно сам по себе рос, а не земля его выталкивала…

Молодая женщина лопатой отбросила землю. Камень большой, да, прикинула она, но с ним, пожалуй, можно справиться самостоятельно.

– Маша! Привет!

– Да? – Она обернулась – за забором стояла Нелли Ласунская. В пышном «девочковом» сарафане, с очками, как всегда, съехавшими на кончик носа; кудрявые волосы золотятся нимбом над головой. – Здравствуйте, Нелли.

– Ты Ахмеда давно видела? – без всякого вступления спросила соседка.

– Кого? – удивилась Мария. Вдруг вспомнила – она, с пылающими от стыда щеками, с ведром ворованной вишни, и Ахмед с ружьем, напротив. – Видела…

– Давно?

– Дня три, четыре назад. Точно не помню. А что?

– Раиса говорит, он несколько дней уже не появлялся у них. – Раисой звали жену хозяина местного магазина, работавшую там же продавщицей. – Ахмед приходил каждое утро и покупал у нее хлеб. А тут – нет его…

Мария поправила на голове косынку. И вдруг вспомнила:

– А он ведь кашлял… Вдруг он заболел? Я, конечно, не наблюдаю за тем, что он там, у себя на участке, делает, но… Я теперь даже кашля его не слышу.

– И Рожкина его тоже не видела. Она ведь у нас на веранде круглые сутки сидит, чаи гоняет, словно вертухай на вышке, – съязвила Нелли. – Ой… не обращай внимания, это я сейчас роман на эту тему, зоновскую, редактирую, вот и привязались всякие словечки…

– Ахмед пропал? Что же делать? – расстроилась Мария. – У Ахмеда есть родные? Их можно как-то найти?

– Да прям, – махнула пухлой, круглой рукой Ласунская. – Что, на Кавказ за ними ехать, или где он там жил, этот Ахмед… Раиса говорит, а Раиса у нас все про всех знает, что Ахмед со своим единственным сыном поссорился. И из дома ушел, потому что сын его слушаться не стал. Сын женился на русской, а у них это не принято. Ну, Ахмед и психанул, сбежал… По крайней мере, такую версию мне рассказала Раиса.

– Жалко. И может, он, правда, болен.

– Да. И как-то не по-христиански его бросать, пусть он и злой старик, этот Ахмед. Ты понаблюдай, появится ли он, может, мы зря тут панику разводим.

– Нелли! А если найти хозяина участка? В администрации поселка может быть адрес и телефон этого человека – Федора Байкалова, да? – неожиданно вспомнила Мария.

– Может быть, – задумалась Нелли. – Хотя, если подумать, этому господину Байкалову наплевать на то, что тут творится, он тут сто лет не был. Как же, приедет он из-за пропавшего сторожа… Тем более еще ничего пока не известно. Приедет, только когда участок надо будет продавать! Ладно, если Ахмед не появится в ближайшее время, я к участковому нашему пойду. Завтра. Ты только сама туда не суйся, к Ахмеду, мало ли что… Убить ведь может.

Нелли Ласунская ушла.

Мария снова взялась за лопату. Но мысли о старике, с которым, возможно, что-то случилось – не отпускали. А что, если завтра будет уже поздно?

Она отбросила лопату, подбежала к тому самому месту в заборе, где одна из досок была не закреплена, отодвинула ее в сторону. Крикнула:

– Ахмед! Ахмед, вы тут?

Нет ответа. Мария протиснулась сквозь проем. Здесь, в саду, полутьма, сладкий и пряный запах вишни, уже начинающей сыпаться на землю.

– Ахмед! Это я! С вами все в порядке?

Она довольно долго шла по саду, оглядываясь по сторонам, вздрагивая от каждого шороха… Но нечто, что было сильнее страха, все равно гнало молодую женщину вперед.

Наконец она вышла на поляну перед большим каменным домом.

– Ахмед! – еще раз крикнула Мария. Поднялась по ступеням, постучала в тяжелую железную дверь. Нет ответа. Мария потянула дверь на себя – и та подалась. Молодая женщина просунула голову внутрь и еще раз крикнула: – Есть кто-нибудь?

«А если с Ахмедом все в порядке, он уехал куда-нибудь, на время, а я тут без спроса шатаюсь? Хотя нет, разве можно уехать и не запереть дом!»

Длинный темный коридор, в конце – полуоткрытая дверь. Оттуда какой-то шорох и звук, как будто… стон?

Мария бросилась туда, уже не раздумывая. Распахнула дверь – небольшая комната с добротной старой мебелью, половик на полу… А на кровати, под клетчатым одеялом, кто-то лежит.

Мария подошла ближе, потянулась, пытаясь разглядеть лежавшего к ней спиной человека.

Разумеется, это был Ахмед. Лежал, скрючившись, на боку, обхватив себя руками, и дрожал. Мария потянула руку, осторожно коснулась его лба. Ладонь обожгло жаром.

– Ахмед! Это я, Маша… вы меня слышите?

Тот застонал, дернулся, как будто хотел что-то сказать.

– Сейчас я доктора позову… – Мария побежала через сад, через дырку в заборе – к Ласунской. – Нелли! – закричала она издалека. – Он действительно болен, у него жар! Надо доктора, срочно. Он даже говорить не может!

– Кто, Ахмед? Так ты была у него сейчас, дурочка? Туда ходила? Господи, он же убить тебя мог… Сейчас я Насте позвоню.

Настей звали фельдшерицу. Настя жила на том берегу, в Болшево.

…К тому времени, как на разбитом, дребезжащем «уазике» приехала фельдшерица, у ворот «вишневого сада» собрались люди – Ласунская, Рожкина, еще несколько соседей.

– Так, где больной? – вышла из «уазика» полная, румяная женщина лет сорока. – Куда идти? Ворота-то закрыты!

– Ко мне, сюда… Там через дырку в заборе можно пройти! – Мария позвала за собой. Потом опомнилась – фельдшерица Настя сквозь проем в заборе не протиснется. – Хотя нет, я сейчас сама попробую с той стороны ворота открыть…

Побежала обратно, через свой участок в сад. К счастью, калитка в воротах открывалась легко, надо было лишь нажать на специальную кнопку.

– Сюда, в дом… Я захожу – а он не отвечает. Лежит, стонет. У него жар, понимаете…

– Понимаю, чего уж, – философски вздохнула Настя.

Ахмед уже не лежал, а сидел – пытался встать и не мог. Пунцовое от жара лицо, хриплое дыхание. Увидев непрошеных гостей, хотел возмутиться, но закашлял, упал назад, на подушку. Опять зашевелился.

– Куда! Лежи-лежи! – строго прикрикнула на него Настя. – Упадешь ведь… Ой, дедушка-то наш и правда горит весь. Дай тебя послушать, дед… И не толкайся, тоже мне. Дыши…

Настя осмотрела Ахмеда, который был даже не в силах ей сопротивляться, и изрекла свое резюме:

– В больницу надо.

– Нет, – сипло исторгнул из себя Ахмед.

– Ну ты ж не хочешь помереть тут, дед? – удивилась фельдшерица.

– Нет! Не поеду.

Ласунская и Рожкина, а также другие местные жители, стоявшие в дверях, принялись уговаривать Ахмеда ехать в больницу.

Тот еще больше разозлился:

– Нет! Я тут дом сторожу! Мне нельзя! Нет!

– Тебе уколы надо делать, каждый день, понимаешь…

– Ты делай!

– Да на мне три деревни, уйма больных, и прием я еще веду, с утра… У меня нет времени к тебе каждый день ездить, – пыталась втолковать Ахмеду Настя.

– Давайте я буду ему уколы делать, – вдруг сказала Мария. – Я не медсестра, но я умею. Я отцу их делала, и матери… Я умею.

– Умеешь? Ну и славно. Присмотришь тогда за дедом, – сразу же согласилась Настя. – А будет ему хуже – сразу же мне звони. Вот рецепт на лекарство. На станции аптека, там купишь… Я тут все написала, что и как.

У Насти зазвонил сотовый.

– Алло! Что, уже рожает?! Блин, я же сказала, ее вчера еще надо было везти в область…

Фельдшерица стремительно исчезла.

Ахмед лежал на кровати, тяжело дышал. Смотрел на Марию темными, полными бешенства глазами.

Но ее это ничуть не смутило. Во-первых, она чувствовала жалость к старику, даже несмотря на его вредный характер, во-вторых, это была… компенсация, что ли? Ну да, она, Мария, воровала в его саду вишни, а теперь она просто обязана компенсировать ему этот ущерб. Не материальный, конечно же, нет.

– Ладно, давай, я тебя до станции отвезу, – вздохнула стоявшая в дверях Рожкина. – Мне все равно туда надо.

– Ксюша, а меня захватите? – вдруг насупилась Ласунская. – А то этого автобуса не дождешься… Мне завтра в редакцию текст сдать.

– А куда я денусь, – сварливо произнесла Рожкина.

Мария закрыла калитку в воротах вишневого сада, предварительно убедившись, что любопытствующие покинули территорию, и отправилась вслед за Рожкиной и Ласунской.

…Она приходила к Ахмеду два раза в день, делала ему уколы, как прописала фельдшерица.

Поначалу Ахмед ворчал, ругался, сопротивлялся даже, лишь после долгих уговоров позволяя засучить рукав у рубашки… Как будто ему было стыдно оголить даже предплечье перед чужой женщиной.

Но потом привык и встречал Марию уже молча, насупившись. Стал здороваться – не отрывисто, точно лая, а уже нормальным, доброжелательным голосом. Мария несколько раз сварила ему компот из вишен, наготовила каши. Скоро старику стало лучше, и он уже сам справлялся с домашним хозяйством.

К концу десятого дня Ахмед выздоровел окончательно – видимо, от природы обладал железным здоровьем, даже сильная простуда не смогла его подкосить.

И на десятый день, когда Мария делала последний укол, старик заявил без всякого предисловия, очень бодро:

– Ты заходи, Маша. Когда хочешь. Бери вишню, сколько хочешь. Ничего тебе не скажу больше. Ты хорошая девушка. Дай тебе Всевышний счастья.

«Счастья…» – эхом отозвалось у нее в голове. Мария улыбнулась, но ничего не сказала, только кивнула. А потом позже, уже у себя на участке, увидела Ахмеда.

Как тот, серьезно насупившись, отрывает ту самую доску от забора, бросает ее на землю рядом. Тем самым давая понять Марии, что она теперь желанный гость у него. Между ними больше нет преград.

Если подумать, то ничего значительного, необыкновенного за эти десять дней не произошло. Ну помогла она старику-соседу, делала ему уколы… Необременительное занятие. Ну сварила она ему кашу с компотом (времени-то у нее – о-го-го сколько). Ну предложил ей Ахмед запросто, по-соседски, заглядывать в его сад, собирать там ягоды…

Дело вполне себе житейское, не героическое.

Но отчего так тепло на душе, откуда оно, это ощущение счастья? Да еще тогда, когда, кажется, ситуация самая тупиковая, а ближайшее будущее уж точно ничем порадовать не сможет…

На следующее утро Мария отправилась на соседский участок с большим ведром – насобирать вишни. Тут же появился Ахмед, вынырнул из-за деревьев. Сначала насупился, словно стесняясь, потом кивнул одобрительно и сообщил:

– Я к Раисе пошел, за хлебом. Тебе купить, Маша?

– Нет, спасибо, Ахмед. Я вот ягоды собираю… Можно?

– Конечно, можно! Тебе все можно, зачем спрашиваешь! – сердито закричал Ахмед и шустро убежал прочь.

Мария набрала почти целое ведро вишни. Устала. Жарко… Чирикали птицы в ветвях, где-то у дороги сигналил автомобиль, гудел в небе самолет. Но здесь, под куполом из деревьев, все звуки, доносившиеся извне, словно глохли, казались далекими. Мария стянула косынку с головы, вытерла запястьем лоб.

Сзади отчетливо треснули ветки под тяжестью приближающихся шагов. Мария была в полной уверенности, что это Ахмед вернулся из магазина.

Но это оказался не Ахмед.

Какой-то незнакомый мужчина, довольно молодой еще (во всяком случае, на вид – не старше сорока), с крупными чертами лица, темноволосый, одетый по-городскому, в летний костюм, с изумлением и неприязнью ее разглядывал.

– Вы кто, простите? – холодно спросил он.

– А вы кто? – растерялась Мария.

– Я хозяин этого участка.

«Хозяин… Да, точно, хозяин же собирался сюда приехать, сколько разговоров было… Вот и он! Как его зовут? Федор Байкалов, кажется».

– А вы-то кто? – нетерпеливо, повысив голос, спросил мужчина. – И что тут делаете?

– Вишню собираю.

– А кто вам позволил?

Только сейчас Мария заметила, что Федор Байкалов (если это был именно он) выглядит довольно скверно. То ли не спал несколько ночей подряд, то ли пил все последнее время, то ли – тоже после болезни, подобно Ахмеду. Хотя, надо признать, Ахмед сейчас – уже вполне бодрячком…

Этот же Федор – весь взвинченный, цвет лица землистый, глаза воспаленные. Ссадина на скуле. И густая полоска пыли на лбу – как если бы ехал на автомобиле с открытым окном. Да и костюм, на первый взгляд весьма пижонский, из льна, смотрелся так, будто его выстирали, выжали да так и оставили сушиться, скрученным в жгут. Чем-то он напоминал злодея из какого-то фильма (название уже не вспомнить), чью роль играл актер Хавьер Бардем…

Марии не очень хотелось отвечать на этот вопрос – кто позволил. Получается, так она подставит Ахмеда?

Поэтому она лишь пожала плечами и попятилась.

– Минутку, вы мне не ответили. Кто вы, мадам, и как сюда попали? – дрожащим от раздражения голосом спросил мужчина. – Кто вам позволил хозяйничать на чужой территории?

– Я соседка. Мария Ивановна. Живу вон там, рядом… Я только вишни собирала, и все. Ничего больше не трогала и не брала.

– Да кто пустил-то… О, а это как понимать, Марь Иванна? – Байкалов, следуя за Марией, заметил, что в заборе выломан проем. – Просто чудесно… Простота и непринужденность нравов. Никакого уважения к чужой частной собственности!

– Не говорите ерунды, – спокойно произнесла Мария. – Это деревня. Это Россия. Если пропадает урожай, принято делиться с соседями. Иные даром отдают…

– Ах, ну да, я и забыл, что живу в России. Простота и непринужденность нравов! Можно вломиться на чужой участок и всласть похозяйничать там… Забор мешает? Так мы его сейчас сломаем…

– Забор уже был сломан.

– Прекрасное оправдание, прекрасное! Забор был сломан, и потому я спокойно прошла на чужую территорию и набрала там ягод, поскольку урожай ведь пропадает! – словно передразнивая Марию, язвительно выдал Байкалов.

– Какой вы мелочный, – вырвалось у молодой женщины. С Ахмедом Мария не спорила – даже в те времена, когда они находились в напряженных отношениях. Ахмед – охранник, он не имел права пускать ее на участок, за которым присматривал. И то, что старик позволил Марии собирать в саду ягоды – это, по сути, настоящий поступок с его стороны…

От хозяина же сада, от молодого современного мужчины, можно было ожидать большего благородства и терпимости.

Но в любом случае выдавать Ахмеда Мария не собиралась. Она упорно пятилась назад.

– Куда? А это вы куда потащили?.. – Байкалов выхватил у нее ведро с вишней из рук. – Не имеете права!

– Ведро мое, – возмутилась Мария.

– Ах, пардон! – Сосед стремительно, одним движением, безжалостно высыпал, вернее, выплеснул из него ягоды. Потом протянул пустое ведро Марии.

«И ведь не жалко…» – с сожалением, с осуждением подумала она, глядя на рассыпавшуюся по земле вишню. Но спорить не стала, объяснять тоже. Бесполезно объясняться с человеком, который находится в столь истеричном состоянии.

Шагнула в проем, прочь с чужого участка.

Потом оглянулась – Байкалов приставил доску и несколько раз стукнул по ней изнутри, пытаясь приладить на старое место.

«В сущности, эта ситуация повторяется, – с иронией подумала молодая женщина. – Второй раз меня оттуда выгоняют, второй раз я наступаю на те же грабли!»

Мария засмеялась невесело и ушла в дом.

Потом, где-то через час, донеслись какие-то звуки со двора, рядом совсем. Мария выскочила на крыльцо и увидела Ахмеда. Тот выкапывал камень в огороде – тот самый, что стал расти недавно, и временами задевал металлической лопатой его поверхность.

Ахмед услышал шаги, обернулся к Марии, блестя на солнце железными зубами:

– Земля какая у тебя странная… Камни из нее выходят, ишь!

Он и сам казался сделанным из железа, несмотря на возраст, очень преклонный, и недавно перенесенную болезнь. Спокойно копал себе землю, не показывая ни усталости, ни хоть какого-то напряжения.

Мария села на скамейку рядом.

– Как ты сюда попал?

– А так же… – Старик мотнул головой в сторону забора. – Доска все равно отходит. Хозяин приехал, велел забор чинить, а я не стал. – Лопата опять лязгнула о камень. – Злой как собака, хозяин. Все ему плохо, все не так. Что-то у него там случилось, в Москве. Сюда приехал. Говорит, будет продавать здесь все. Совсем продавать.

– Значит, правда. Не слухи это были… – кивнула Мария, не испытывая никакой потребности узнать что-то большее о Байкалове. – Погодите… Ахмед, а вы куда?

– Я куда?

– Ну да… Куда вы потом пойдете?

– Ай, не знаю… – все с той же, непривычной, лихой веселостью воскликнул Ахмед, копая землю. – Потом придумаю. Время есть. К осени придумаю.

«И мне к осени надо что-то придумать, – подумала Мария. – А если попросить Костика купить мне участок рядом?»

Эту мысль, помнится, подсказала Марии одна из соседок, то ли Ласунская, то ли Рожкина. Первоначально она, то есть мысль, показалась Марии глупой (с какой стати Костику делать ей столь дорогие подарки, он даже не муж ей?), теперь же увиделась вполне разумной. Достойной обсуждения, по крайней мере.

«Если я спрошу Костю, сможет ли он купить мне участок, и он согласится сделать это, то… то жизнь моя потечет здесь, как и раньше. Если же он откажется… то… он откажется. И мне придется самой принимать решение. Только это так страшно – опять менять все. Не исключено, что я опять наделаю кучу глупостей… Я никому не нужна, я не знаю, что делать, я боюсь. Но мне надо окончательно выяснить отношения с Костиком, в любом случае. Я не смогла поговорить с братом когда-то, но с Костей я обязательно должна обсудить эту проблему. Нужна я Косте или нет, в конце концов? Нет, разрушать его семью я не собираюсь, но мне надо услышать, что я не пустое место для него…»

О Федоре Байкалове Мария даже и не вспоминала в этот вечер.

* * *

Июль в Москве – это ад. То есть дома или в машине с кондиционером эту жару еще можно вытерпеть, но Федору все эти дни пришлось бегать по присутственным местам. Раскаленный асфальт, душные приемные, потные злые люди, бестолковые и вялые секретарши…

Справок и прочих документов для оформления визы предстояло собрать немало.

Что касаемо квартирного вопроса. Федор же уезжал… Возможно, навсегда, но все равно стремно как-то расставаться с квартирой совсем. Не проще ли ее сдавать?

Желающих снять его московскую квартиру было много, несмотря на кризис и летнее затишье. Но они настойчиво предлагали снизить цену. Демпинговать?

Ладно, пока время еще есть для раздумий.

Еще надо что-то делать с домом (и с прилагающимся к нему огромным куском земли) – в Дербенево. Недвижимость эта досталась Федору от родителей. Дворянское, вернее, семейное гнездо, где обитали предыдущие поколения Байкаловых. Сначала многочисленные и многодетные, потом под влиянием разных причин, исторических и личных, поколения усохли до одной семейной ветки. После безвременного ухода родителей в мир иной там еще, в Дербенево, – некоторое время обитала незамужняя и бездетная сестра матери, потом и она умерла, и последние лет пять на даче уже никто не жил. Федор нашел сторожа, который присматривал за участком, зимой топил в доме…

Самого Федора в Дербенево даже не тянуло. Очень далеко от Москвы. Слишком далеко для дачи. «Правильная» дача – это та, до которой можно добраться часа за полтора. Не больше. Да и потом, Федор никогда не являлся поклонником отдыха на пленэре, ему даже и полтора часа жалко было тратить на дорогу.

Так вот, дачу эту необходимо продать как можно скорее, для получения очередной справки. Причем можно продать либо все целиком, либо поделив территорию на участки. Если по участкам – то это можно сделать достаточно легко и быстро. Если целиком – то по нынешним временам опять придется долго ждать покупателя…

Конечно, жалко распиливать семейное гнездо, но что поделать. Да и вообще, к черту эту глупую сентиментальность…

Кто первым заинтересуется, тому (или тем) и будет дача принадлежать.

Для этой цели Федор и отправился в Дербенево, ожидая в ближайшее время визита риелтора.

Что там еще… Да, в общем, все. С работой Федор разобрался в первую очередь – уволился из института еще в конце июня, не со скандалом, но… определенное «брожение масс» наблюдалось. Часть коллектива знала о причинах ухода Байкалова, одного из самых перспективных сотрудников, другая часть… тоже знала, но видела ситуацию совсем в ином свете.

Словом, одни считали его «незаслуженно обойденным и обманутым», вторые – выскочкой и жадным нахалом, и обе стороны активно спорили между собой.

Но ни с той ни с другой группировкой Федор уже не мог нормально общаться. Он ненавидел их всех – и тех, кто был на его стороне, и тех, кто выступал против него. Первые его не поддержали, когда надо было, вторые – до сих пор радовались его унижению.

Бороться со своим бывшим учителем, стоявшим во главе всей этой заварухи, Федор, конечно, пытался. Пока не осознал бесполезность подобной борьбы. Это же Система, с ней ему придется воевать, а не с каким-то конкретным человеком. Система, которая сложилась уже давно, еще до его рождения. Устои, сложившиеся в научном мире, не позволили бы Федору свалить с трона его учителя, могущественного профессора… С трона – то есть с места директора Института органического синтеза. Никто бы не позволил Федору безнаказанно обвинить своего учителя, известного и уважаемого человека, в присвоении чужого открытия.

Поэтому Федору проще бросить все, продать часть своего имущества и уехать в Америку. Известный университет в штате Массачусетс, который был рад всем талантливым специалистам из любой страны, пригласил Федора к себе на работу. Ему обещали свою лабораторию, где он мог бы стать полноправным хозяином. Это произошло еще зимой, в самый разгар борьбы с учителем, с Системой.

Федор, разумеется, согласился на приглашение. Тогда университет, предложивший ему сотрудничество, направил петицию в американское Министерство труда… Какое-то время пришлось ждать подтверждения из министерства. Наконец оно пришло.

Теперь Федор намеревался собрать все необходимые документы и подать их в посольство. Потом его должны будут официально вызвать туда на собеседование. Собеседование обещали не откладывать, и оно являлось последним звеном в эпопее Федора, получавшего рабочую визу в Америке. Визу так называемой категории «О» – для особо одаренных и талантливых личностей.

Вызов из посольства на собеседование (или его еще называют – интервью) являлся в случае Федора простой формальностью. Уж слишком ценным и перспективным специалистом он являлся. Скорее всего приглашенного просто спросят о цели визита в Америку и профессиональных планах. И только. Так что сейчас для Федора главное – собрать и правильно подготовить для сдачи все необходимые справки и документы.

Вот получит он этот вызов на собеседование – и поминай как звали их с Ташей…

Таша могла выехать в Америку с Федором как член семьи, правда, без права на работу там. Кстати, не забыть бы, что на последнюю субботу июля как раз и запланировано то самое событие, которое и сделает их, Ташу и Федора, официально родными людьми…

Но эти, по сути, последние дни в Москве, заполненные ожиданием, переговорами, сидением в присутственных местах, окончательно доконали Федора.

Он ненавидел здесь все и всех. Город, людей. Эту жару, которая стояла в Москве все последние дни… Хотя там, куда он собирался уезжать, тоже летом, говорят, жарища будь здоров.

…Неприятности стали сыпаться на Федора с раннего утра.

Накануне, перед поездкой в Дербенево, он не спал полночи, разбирал весь тот хлам, что скопился в квартире за последние годы (потом, возможно, некогда будет). А когда выносил утром мешки на помойку, споткнулся, приложился скулой о входную дверь в подъезде, словно кто-то неведомый решил подставить ему подножку…

Да и джинсы еще умудрился испачкать, завтракая, пролил на них томатный сок. Пришлось надеть первое, что попалось под руку… Лишь садясь в машину, Федор заметил, что летний костюм, который он нацепил на себя впопыхах, жутко мятый.

Потом, где-то на полпути к Дербенево, почти закончился бензин. На заправке сдачу Федору сознательно не дали. Пусть совсем небольшую сумму, но как же это мерзко, дело же не в деньгах, а в принципе… Чужое же. Чужое нельзя брать, нельзя, даже ни одной копейки, елки-палки, поймите вы, люди!

Потом лопнуло колесо на каком-то старом гвозде, и пришлось менять его на запасное… Проезжающие мимо фуры обдавали пылью, пока возился с «запаской» на обочине.

Мелочи все это, конечно, но, видимо, их накопилось за этот день столько, что прибыл Федор в Дербенево в самом плачевном состоянии – грязный, усталый, окончательно измятый, злой и с фингалом под глазом.

Ко всему прочему пришлось еще довольно долго стоять у своих ворот, сигналить, пытаясь привлечь внимание сторожа. Ключи от ворот и от дома Федор, оказывается, благополучно забыл в Москве. Ахмед появился позже, вынырнул откуда-то из-за угла, со старорежимной авоськой, в которой болтался батон хлеба. Оказывается, старик бегал в магазин…

Но отдыхать было некогда – завтра, возможно, уже прибудет риелтор, появятся покупатели. Опять же придется очередные бумажки оформлять… Поэтому, пока выдалось свободное время, Федор принялся обходить свои владения. С инспекцией, так сказать…

И сразу обнаружил на территории чужого человека. Какая-то девица преспокойно собирала вишню в его саду. И это несмотря на то, что Федор давал Ахмеду строжайшие указания – никого не пускать на участок, пусть хоть сто раз там ягоды пропадают! Если пустить посторонних в сад – от этого сада скоро ничего не останется…

Особа назвалась соседкой, какая-то там Марь Иванна. Федор никого из здешних соседей не помнил, да даже если бы и помнил эту девицу, то все равно устроил бы ей разнос.

Люди совсем обнаглели… Сломали забор, лезут прямо на участок, собирают тут ягоды…

ЧУЖОЕ НЕЛЬЗЯ БРАТЬ, НЕЛЬЗЯ!

Федор из принципа вытряхнул ягоды, которые успела насобирать эта Марь Иванна, из ведра и саму ее погнал прочь. Потом попросил Ахмеда починить забор.

Старик вроде бы согласился, а потом куда-то исчез.

Федор обошел сад (на что ушло довольно много времени), осмотрел дом. И к счастью, никаких других разрушений не заметил. На первый взгляд все нормально. Настроение у Федора немного улучшилось. Надо бы поблагодарить сторожа…

– Ахмед!

– Да! – Старик появился так же внезапно, как и пропал – вышел из сада, с корзинкой наперевес.

– Я тебе хотел спасибо сказать… Ты что делаешь? А, ягоды собираешь… Да сколько угодно, бери-бери, все равно пропадают.

– Я не себе, – неожиданно заявил тот. – Я Маше.

– Кому?

– Маше, – нетерпеливо повторил старик.

– Что за Маша? – вполне благодушно отозвался Федор.

– Там живет, – Ахмед показал рукой направление. – Хорошая девушка. Я тут болел, она за мной смотрела. Уколы делала, кормила.

– Уколы? Она медсестра?

– Нет, она учительница. Только школу закрыли у нас, теперь Маша без работы. Мужа у нее нет, никого у нее нет. Это я ей сюда, в сад, разрешил ходить! – нахмурившись, с вызовом произнес старик и показал туда, где раньше была выломана доска из забора.

«Маша… Да это же он про ту самую Марь Иванну! – догадался Федор. – Заметил, что я доску на место приладил!» И как-то ему неловко стало. Получается, Ахмед разрешил Марь Иванне вишню здесь собирать, а он, Федор, прогнал девушку… Только почему она ничего не объяснила? Ну да, Федор никого не хотел видеть на своем участке, но, наверное, возможны вот такие исключения… Ради Ахмеда, разумеется. Он хороший сторож, нет смысла сейчас отчитывать его за какие-то мелкие благодеяния местным жителям.

В сущности, у них у всех здесь какие-то особые отношения, бартер своего рода… Без этого в деревне не выжить.

– Так что, не пускать сюда Машу? – сердито спросил старик.

– Пожалуй, для Маши можно сделать исключение, – снисходительно кивнул Федор.

От риелтора пришло сообщение, что сегодня она приехать не может, прибудет в ближайшие несколько дней. Настроение Федора опять ухудшилось. Он не собирался здесь задерживаться.

…Утром, непривычно рано, Федор проснулся и отправился на речку, пока еще жара не началась. Впереди, на тропинке в роще, увидел давешнюю соседку, эту самую Марь Иванну. Она тоже шла на речку – с полотенцем на плече, и еще какие-то две девчонки, лет двенадцати, топали с ней рядом, что-то оживленно рассказывали. «А, ну да, она же учительница… была. Наверное, ее ученицы. Школу, Ахмед говорит, закрыли. Интересно, а где теперь дербеневским детям учиться? Впрочем, какая разница… Мне здесь все равно не жить».

Он специально ушел подальше, вниз по реке, не хотел сталкиваться с соседкой. Ни к чему. «И чего я так беспокоюсь об этой девице и перед Ахмедом зачем-то юлю… Я от них теперь не завишу, мне все равно здесь не жить!» – словно заклинание, в который раз мысленно повторил мужчина.

Вода была чересчур холодной, а течение на середине реки – слишком сильным. «Нет, не понимаю я этих деревенских прелестей…» – брезгливо подумал Федор и, преодолевая сопротивление водной стихии, поплыл обратно.

Оделся, направился к дому и тут нос к носу столкнулся с соседкой. В этот раз она шла одна.

* * *

Марии по дороге на реку встретились бывшие ученицы. Увидели ее, бросились навстречу – как же дальше жить, Мария Ивановна? Девчонки, Аня и Райка, переживали, что школу закрыли. Менять свое привычное существование дети тоже желанием не горели.

– Ничего, девочки, на каникулы будете домой возвращаться, и в выходные, я надеюсь, родители тоже смогут вас забирать… – Мария, как могла, пыталась успокоить бывших учениц. – Ну вы же сами понимаете – условий в школе хороших не было, преподавателей мало… Все ученики в одном классе собирались!

– Марь Иванна, нашу школу жалко… – вздыхали девчонки. – И так неохота куда-то ехать!

– А все равно придется ехать рано или поздно. Вы же не век тут жить будете. Тут ни институтов, ни работы, ничего…

– А вы как же, Марь Иванна, что теперь делать станете?

– Придумаю что-нибудь, – уклончиво ответила Мария и улыбнулась. На самом деле у нее на душе кошки скребли. Все плохо, все неопределенно… Но показывать свою слабость перед другими, особенно перед детьми, она не собиралась.

Девчонки, пусть и не успокоившиеся, но понявшие неизбежность происходящего, еще поболтали с ней недолго, потом убежали. Мария искупалась, побрела обратно.

Поднимаясь от речки к тропинке, ведущей через рощу, неожиданно пересеклась с тем самым типом, который отчитал ее вчера… с Федором Байкаловым. Кажется, он тоже не ожидал ее увидеть.

Они выскочили друг другу навстречу из-за раскинувшей свои ветви ивы и, едва не столкнувшись, инстинктивно сделали по шагу назад.

– Добрый день, – сухо произнес Федор Байкалов. Сегодня он выглядел приличнее – без разводов пыли на лице, одет в обычные джинсы и рубашку поло… только малиновая ссадина на скуле немного портила общую «картину». Темные волосы, очень высокий, почти великан – из-за того, что стоял сейчас сверху, на тропе. Да, черты лица крупные, резкие, но теперь Федор киношным злодеем уже не казался.

– Добрый… – пробормотала Мария и машинально сделала еще шаг назад. Но склон был довольно крут, и она едва не упала, в последний момент потянулась к стволу березки, росшей рядом.

Федор, тоже машинально, попытался ее схватить, но Мария, скользя назад, отмахнулась от его рук. Схватилась за березу, выдохнула испуганно:

– Ой… чуть не упала.

– Да куда же вы пятитесь, я же руку вам протягиваю…

– Ничего-ничего. Все в порядке.

Теперь они стояли – Мария внизу, тот сверху – на тропе.

– И что вы там делаете, в овраге? – с раздражением спросил Федор. – Вылезайте уже.

– Нет. Я жду, когда вы пройдете, – отозвалась Мария.

– Да пожалуйста… – фыркнул тот и все тем же энергичным шагом отправился дальше по тропе. Мария выждала минуту, затем поднялась на склон, отряхнула подол сарафана, к которому пристали какие-то веточки.

И тут заметила, что Байкалов зачем-то возвращается, – с мрачным, недовольным лицом.

– Послушайте… Мария, да? Я не знал, что Ахмед разрешил вам в мой сад заходить. Почему вы мне сразу не сказали?

– Ничего-ничего. Все в порядке, – вежливо ответила молодая женщина и опять принялась пристально оглядывать сарафан. Нашла еще небольшую веточку, смахнула ее.

Байкалов опять пошел прочь, но через несколько шагов в очередной раз повернулся:

– Я сожалею о том, что так грубо обошелся с вами… Я не знал, кто вы и что Ахмед…

– Я тоже не знала, кто вы, и потому не решилась сразу ссылаться на Ахмеда, – перебила его Мария. – Потом только догадалась – вы и есть тот самый Федор Байкалов. Да?

– Совершенно верно. Но я не представлял…

– Да все в порядке! – глядя ему в глаза, настойчиво сказала Мария.

– Я грубо с вами обошелся. Извините.

– Извинения принимаются, – любезно произнесла она.

Федор кивнул, развернулся… И тут же опять повернулся к Марии, еще более недовольный, взвинченный, как и вчера:

– Вы тут ни при чем, понимаете? У меня свои проблемы, свои траблы, как теперь говорят… Я на этой почве… повернут, понимаете? Не могу, когда берут чужое, когда берут мое, да еще так нагло, нахально хапают.

– Господи-и! Ну сколько мне еще извиняться за эту несчастную вишню, которая и без того пропадала! – не выдержала, схватилась за голову Мария. Глаза защипало от слез. Сама теперь развернулась резко и пошла в противоположную сторону – лишь бы подальше от этого Байкалова.

Но он и не думал уходить – упрямо топал следом.

– Послушайте. Вы не должны извиняться. Это я, я виноват, что наорал на вас вчера. Вы тут совершенно ни при чем. Я говорю – это у меня проблемы, из-за которых мне черт-те что теперь мерещится… – Мужчина обогнал ее, заглянул в лицо и спросил с изумлением, с брезгливостью даже, кажется: – Вы что, плачете?!

Мария смахнула слезы со щек, заставила себя улыбнуться:

– Да, я плачу. Но это тоже мои траблы, к вам они не имеют никакого отношения.

– О нет. Я не хотел. Простите меня, пожалуйста…

– Все в порядке. – Она заставила себя успокоиться.

– Ахмед сказал, школу у нас в Дербенево закрыли, и вы без работы остались, да?

– Реструктуризация-реорганизация это называется, – сдержанно уточнила она.

– Скоты… Лишь бы закрыть, лишь бы сломать все, – с ненавистью выдохнул Федор. – В нашей бы конторе кто такую реорганизацию провел, наконец… Да, а как потом дети, как учителя без работы будут жить, они подумали?

Кто «они» – Мария не стала уточнять. Скорее всего сосед имел в виду чиновников.

– Мир жесток, – пожала она плечами.

– И вы готовы смириться с тем, что о вас все вытирают ноги?

– Меня родная мать не любила, так почему я должна ждать чего-то хорошего от посторонних? – вырвалось у Марии.

– В каком смысле – не любила? – опешил Федор.

– Квартиру-то она московскую моему брату завещала, не мне. Оставила меня бомжом, по сути. И что? Я на нее обижаюсь, терзаю себя? Нет. Пытаюсь как-то сама выкарабкаться. Брат меня окончательно из дома вытеснил. Но и на брата я своего не обижаюсь, его мать таким воспитала. Мне никто ничего не должен, я уже давно ничего не жду ни от кого. Я пытаюсь выживать сама! Если у меня ничего не получается, то я сама в этом виновата! И я не бросаюсь на всех встречных с криками и проклятиями только потому, что у меня эти… траблы. Ой, и зачем я вам все это рассказываю, не понимаю, – опомнилась она.

– Так вас мать выгнала из дома?

– Не мать, а брат. После смерти матери. И не выгнал, а… именно вытеснил. Вынудил уйти. Я тут, в Дербенево, поселилась, и все хорошо было… до недавних пор. Потом устроили эту рестру… в общем, закрыли школу, учителей уволили, дети из близлежащих деревень будут теперь ездить за знаниями в областной центр, там интернат.

– Это же подло. Устройте пикет, голодовку… Пишите во все инстанции. И учителя, и дети, и их родители! – с горящими глазами предложил Федор.

– А смысл. Учителей у нас в школе недокомплект был, равно как и учащихся. Денег у области, судя по всему, тоже не очень много, чтобы содержать эти убыточные школы. Понимаю, как ужасно это звучит. Но это жизнь… жестокая и несправедливая. От того, что я стану протестовать, ничего не изменится. Но… если вдруг к нам в Дербенево поедут люди, появятся еще дети – много, много детей… Тогда да, тогда я первой поеду в область выбивать школу для наших жителей.

– Значит, сложили ручки, смирились? – насмешливо спросил Федор.

– Да почему смирилась? – Мария почувствовала, как у нее вспыхнули щеки. Она зашагала по тропинке к дому, лишь бы поскорее избавиться от своего навязчивого спутника.

– Потому что делать ничего не хотите. Не хотите изменить свою судьбу. Ну ладно мать, мать у вас умерла, как понимаю, но почему вы не стали с братом бороться? Почему не подали на него в суд, не стали оспаривать завещание матери?

– И вы туда же… – с досадой произнесла она. – И почему вы думаете, что борьба – это… это обязательно борьба? Нет, я борюсь, я еще как борюсь.

– И как? – язвительно спросил Федор.

– Я перестала считать своего брата – братом. Я больше не жду его. Я ни на что не надеюсь. Его для меня не существует. Он – никто, он – чужой. Ни ненависти, ни злости я к нему не испытываю, ничего. Его просто нет.

– Это не борьба, – усмехнулся Федор, шагая рядом с Марией. – Это что-то из жизни страусов. Называется – засунуть голову в песок. Впрочем, в чем-то я вас понимаю, ну, в случае со школой. Бороться с системой нельзя.

– Что? Ну расскажите, умник, как вы боретесь с системой…

– Я? Радикально. Я переезжаю в Америку.

Мария остановилась как вкопанная. Потом засмеялась, пошла дальше.

– Почему вы смеетесь? – недоуменно спросил Федор.

– Да потому что вы тоже решили засунуть голову в песок, – злорадно ответила она. – Только в отличие от меня очень глубоко собираетесь ее засунуть. Аж на ту половинку земного шара.

Она снова засмеялась.

– Вы даже ничего не знаете обо мне… – мрачно заметил Федор.

– А что я должна о вас знать?

– Я Федор Байкалов.

– И что?

– Я – один из ведущих специалистов в области биохимии.

– Далекая от меня область науки…

– Вовсе нет. Слышали о «таблетке счастья»?

– Какой таблетке? – опешила Мария. – Минутку… да, конечно, слышала.

– А это я ее, скажем так, изобрел.

– Вы? Ну, что сказать… это замечательно. Я, кажется, даже передачу о «таблетке счастья» смотрела, там выступал профессор, такой красивый, пожилой, восточного вида…

– Мой учитель. Профессор Балкисан. Тот самый, который и украл «таблетку» – у меня. То есть присвоил себе мой труд, мои разработки в этой области… Первым оформил авторское право на этот препарат, и поди докажи, что это не он сделал. И теперь он станет зарабатывать бешеные деньги на моем открытии.

– Печально. Но не смертельно. Вообще не страшно. Вы просто лопух, Федор, – засмеялась Мария. – Шустрее надо быть…

Байкалов посмотрел на нее таким взглядом, что Мария едва не поперхнулась своим смехом. Но совсем угомониться уже не могла:

– А, так вот вы чего в Америку решили сбежать… Понятно. Злой дядя вас обидел. «Таблетку» украл. О, это страшное, страшное преступление, страшнее войны, голода, холода, разрухи, страшнее убийства и пыток. Украли «таблетку»!

– Прекратите! Это мой труд, это…

– Езжайте, езжайте в свою заграницу, только не думайте, что там вас будут холить и лелеять, там вас тоже обдерут как липку, но только по-хитрому…

– Но там, по крайней мере, не будет столь откровенного воровства!

– Значит, там будет что-то другое. Какой-то другой подвох.

– Да с чего?!

– Потому что идеального мира нет, – ответила она.

– Есть бардак, и есть мир, где хоть какой-то, пусть относительный, порядок, но есть… Не идеальный, тут я с вами согласен, но не этот хаос, что сейчас вокруг.

– Предатель, – вдруг вырвалось у Марии.

– Что-о? Что вы себе позволяете?

– Бросать Родину из-за какого-то негодяя…

– Я бросаю Родину? Это она меня бросает, она меня вынуждает уехать отсюда! Я сам никого и никогда не бросал. И из дома я своих близких родственников тоже не выгонял. Я честный человек, я до последнего пытаюсь поддерживать человеческие отношения. Даже когда мне жена изменила, я не бросил ее, я пытался восстановить все, склеить, простить…

– А, у вас и жена ушла к Балкисану?

– При чем тут Балкисан, моя жена ушла к моему лучшему другу, и это после десяти лет брака! При чем тут Балкисан?

– Притом! Если вас все бросают и обманывают, значит, с вами тоже что-то не в порядке! Не бывает так – все вокруг гады, а я один белый и пушистый…

Они стояли у ворот Федора и шипели друг на друга. Мария и не заметила, как они тут оказались. Опомнилась, только увидев издалека очки Нелли Ласунской. Они отражали солнечный свет, и именно эти блики и заставили Марию отвлечься от спора с Федором.

Нелли стояла на своем участке, за забором, и с величайшим интересом наблюдала за ними.

– Тогда и вы заслужили все то, что с вами произошло, – сквозь зубы произнес Федор, рывком распахнул калитку в воротах и исчез за ней.

«Бред какой-то… – устало, испуганно подумала Мария и смахнула со лба прядь волос. – Что это сейчас было?»

– Маша! Маша, поди сюда на минутку! – позвала ее Ласунская.

– Да, Нелли? – Перейдя дорогу, Мария остановилась у забора соседки.

– О чем это вы? Это ведь Байкалов? Из-за чего вы спорили? – с любопытством спросила Ласунская.

– Сложно сказать… На философско-психологические темы мы с ним спорили. Ну и о политике немного поговорили, о патриотизме, – подумав, изрекла Мария.

– С ума сошла?! – всплеснула пухлыми ручками Ласунская. – Он же твой сосед! Ты должна была в первую очередь его о вишневом саде спросить! Будет он его продавать или нет?

– Мне все равно. Он неприятный человек, заносчивый и эгоистичный. Ни за что не стала бы с таким связываться.

– Господи, Маша, ну почему сразу – «связываться»! Тебя же никто за него не сватает. Речь лишь о продаже участка…

– Он все-таки по участкам решил свой вишневый сад распродавать? – раздался рядом голос Рожкиной.

– Ксюша, ты опять подкрадываешься… Фи, как нехорошо! – раздраженно укорила Ласунская.

– Что значит «подкрадываешься»? – недовольно переспросила Рожкина, коротко кивнула Марии: – Привет, Маш, – затем вновь повернулась к Ласунской: – Я по своей территории передвигаюсь, имею право.

– Больно тихо ты это делаешь…

– Мне что, колокольчик на шею повесить?! – возмутилась Рожкина. – Маша, что тебе сказал Байкалов?

– Если вы об участке, то – ничего конкретного, – коротко ответила Мария. – Но, как я поняла, Байкалов собрался уезжать в Америку. Значит, действительно хочет все тут продать.

– Ты-то – понятно, Маш, ты не собираешься расширяться, боишься у Костика денег попросить… – кисло произнесла Ласунская. – А я бы прикупила себе земли. И Ксюха тоже…

– Я ничего не собираюсь покупать, – раздраженно возразила Рожкина.

– О, передумала? Ты же хотела, чтобы твои дети с внуками рядом жили? Сама говорила! – напомнила Ласунская.

– Ничего я не говорила. Вообще, это бред, когда взрослые дети живут рядом с родителями.

– А, так ты со своими поскандалила! Я угадала? Они отказались с тобой рядом жить, да? Признавайся! Колись!

– Как же ты мне, Нелечка, надоела со своими приставаниями, с этими зоновскими словечками… Я вообще против того, чтобы вишневый сад стали продавать по участкам. Вы представьте – туча народа, стройка, шум, гам. А кто сюда приедет? Неизвестно. Не факт, что приличные люди. Дети летом появятся, опять крики, беспорядок… Испортят, сломают тут все деревья, наставят машин, не проехать, не пройти потом, речку загадят. А шашлыки? Как же мне надоели эти любители шашлыка на природе! – зарычала Рожкина. – Я ненавижу шашлыки. Это пошлость, какая ужасная пошлость, эти ваши шашлыки…

Она исчезла так же стремительно, как и появилась.

– Не в духе, – прокомментировала «выступление» подруги Нелли Ласунская. – Точно со своими детками поссорилась. Теперь будет Устина подбивать на то, чтобы он вишневый сад целиком купил. Люди ей, видите ли, мешают…

– Если люди мешают, то тогда надо в тайгу уезжать, – задумчиво произнесла Мария.

– Чтобы наша барыня Ксюша – да в тайгу, подобно Агафье Лыковой? Ой, не смеши! – хихикнула Ласунская. – Хотя, правда, что-то в этом есть – когда никого вокруг… Но Устин целиком вишневый сад не выкупит. Не потянет. Бесполезный человек. Добрый вроде, правильный, все о красоте рассуждает, а сам… Я тут узнала от Раисы, что Устин до этого несколько лет то ли на Гоа, то ли в Таиланде жил, просветлялся. А тут кризис подкрался, пришлось ему вернуться, как, говорят, многим, кто по теплым заграницам обретался. Хорошие люди они все, эти просветленные, но толку от них… Как моя бабушка говорила – «ни богу свечка, ни черту кочерга».

* * *

Она стояла на той стороне дороги и слушала, что говорит ей соседка, полная коротышка в очках, с головой, напоминающей одуванчик, и – словно не слышала… Во всяком случае, такое создавалось впечатление со стороны. Такое отрешенное, спокойное лицо у Марии сейчас было.

И так странно, что буквально полчаса назад она смотрела на Федора горящими, возбужденными глазами и признавалась в очень личных вещах, о которых мало кто решится рассказать первому встречному.

Но, пожалуй, еще более странно другое – то, что он сам тоже вывалил на Марию все свои проблемы. Федор ни с кем их не обсуждал, и даже Таше велел никогда не напоминать ему ни о Балкисане, ни о «таблетке счастья».

А историю с бывшей женой даже Таша не знала. Вернее, слышала, что раньше Федор состоял в браке, но что именно произошло и почему Федор развелся, Таша была не в курсе.

Она не лезла никогда ему в душу.

Тогда что же сейчас произошло, почему они с Марией разоткровенничались? Вернее, стали хвастаться – кому из них больнее, кого из них жизнь сильнее по голове ударила, кто из них несчастнее…

Словно в зеркало они оба сейчас заглянули, увидели себя со стороны, только в другом обличье.

По сути, Мария оказалась в чем-то права, и в глубине души Федор тоже думал так о себе – лопух, наивный дурак, не побеспокоился заранее, не защитил свое открытие… «Но кто же знал, что самый близкий человек – учитель сможет со мной так поступить!» И тут же возражал сам себе: «Знал, слышал о подобных историях – когда учитель, начальник, коллега присваивал себе чужие достижения. Просто не примеривал эту ситуацию на себя. Думал, что особенный, что со мной, таким необыкновенным, подобного не произойдет… И ошибся. Значит, сам виноват отчасти. Доверял, доверял потому что! Но, впрочем, получается, я не совсем уж лопух, и я не дурак, я – просто доверчивый человек».

Причем исправить эту ситуацию, с открытием нового лекарства – уже никак нельзя. В сущности, вся их лаборатория в институте, все специалисты работали в этом направлении. И Балкисан именно в этой области тоже стал известен. Они все – и Балкисан, и Федор, и другие – шли ноздря в ноздрю, разрабатывая новый препарат.

Но лишь Федор сделал рывок вперед, обогнал всех – подобрал правильную формулу лекарства, сделал так, чтобы его компоненты сочетались максимально эффективно. Тут же поделился своим успехом с учителем, в радостном порыве, и потерял все. Потому что учитель (а Балкисан – профессионал, уж в уме ему не откажешь) мгновенно понял, почему это, в сущности, очень простое лекарство невозможно было синтезировать раньше. Тут же Балкисан повторил эксперимент Федора, получил нужную формулу, закрепил за собой открытие, раструбил о своих успехах всему миру. Балкисан стал первооткрывателем «таблетки счастья» для мира. Несправедливо.

Смысл ведь не в известности. Федор, работая над лекарством, не ставил себе цели прославиться. Лишь хотел доказать сам себе, что он – способен. И не в деньгах даже дело – хотя, поставленное на поток, производство этого лекарства сулило огромную прибыль его создателю. (Собственно, эту прибыль и намеревается теперь получить Балкисан. Ведь как только «таблетку счастья» после всех проверок выпустят на рынок, учитель станет буквально загребать деньги лопатой.)

Дело в том, что… Это все равно как ребенка у родителей украсть! Украсть и назвать себя его отцом. Именно так можно расценить поступок Балкисана, присвоившего себе изобретение «таблетки счастья».

…Об этом думал Федор, глядя на Марию из окна второго этажа своего дома. И жалел, что не успел рассказать ей о подробностях этой истории, случившейся между ним и его учителем. Тогда она, может быть, и прикусила бы свой злой язычок, не стала бы подшучивать.

Впрочем, это глупо – доказывать и объяснять что-то чужим людям, – тут же осадил себя Федор. Людям, которым плевать на тебя. Проще уйти, забыть об их существовании. Мария ему никто, и он ей – тоже.

«Но тогда получается, и она была права? Когда решила забыть о своем брате? Она сбежала сюда, в Дербенево, из Москвы, а я собираюсь сбежать из России… Мы с этой девушкой – одинаковые, два сапога пара, просто у меня размах шире, что ли…»

Тем временем Мария, поговорив с соседкой, ушла, исчезла из виду.

Но Федор уже не мог не думать о ней. Как и тогда, возле реки, когда он три раза возвращался к ней, чтобы извиниться… но вместо этого ранил ее все сильнее и сильнее. Но и она, кстати, молчать не стала, тоже нагородила всякого. Оба хороши. Оба неприкаянные и бестолковые.

Соседка эта, Мария, почему-то раздражала Федора чрезвычайно. Но вместе с тем он почувствовал разочарование, когда она наконец исчезла из виду.

Пожалуй, внешность самая обычная у этой особы. Ну да, не старая, не кривая-косая, не расплывшаяся… Да и плюсы явные у нее есть – волосы красивые, носик прямой, грудь на месте. Но многие девушки тоже обладают этими достоинствами.

Тогда почему же хочется смотреть на Марию еще и еще? Как там у кого-то из древних – «и не насытится око зрением». А ведь нет, нет в ней ничего необычного!

Потом он вспомнил, как она стояла там, в овраге – пестрый сарафан, золотисто-смуглая кожа, кольца влажных волос на висках, на длинной шее. Нет, все-таки она очень красива. Красива необъяснимой, загадочной красотой – когда непонятно, в чем же именно эта красота заключается, что именно вызывает восхищение – этот носик? Или эти губы? Или… ну, все остальное? Возможно, эти носик, губы и прочие части ее тела, но в сумме, в сочетании друг с другом и являются ответом на вопрос?

Помнится, давно, в юности, Федор смотрел сериал «Друзья». Там играли очень красивые актрисы, уже и не вспомнить, как их звали в фильме… А – Фиби, Моника и Рэчел. Так вот они все были хороши, но именно Рэчел вызывала и у Федора, и у многих других ребят, да и у девчонок – восхищение. Вот что в этой Рэчел такого было? Да ничего. Востроносая и стильная брюнетка Моника ничуть не хуже, а уж изысканная, ни на кого не похожая чудачка Фиби… Но нет, если и влюбиться в кого-то, то только в милую Рэчел.

И вот что-то такое, похожее, «милое» увиделось сейчас Федору и в Марии. Когда – «ничего в ней нет, а я гляжу ей вслед». И наглядеться, насытиться созерцанием невозможно. «И прелести ее секрет разгадке жизни равносилен!»

Но это не влюбленность, это не влечение даже. Просто хочется еще раз посмотреть на Марию, чтобы в конце концов убедиться окончательно, что она – не киношная героиня, не та идеальная, милая девушка, которую он себе вообразил сейчас. Живая Мария – непременно сфальшивит где-то, сыграет плохо, некрасиво и неубедительно. И тогда можно будет с чистой совестью отвернуться от нее – «так я и знал, действительно – ничего в ней нет!».

Федор поднялся на чердак, полный пыли и какой-то старой рухляди, оставшейся от прошлых времен, и выбрался на крышу. Там сел на подоконник чердачного окна, вытянул шею… Ногам сразу же стало жарко от раскаленной крыши. Но зато с этой точки хорошо просматривался двор Марии.

А вон и она, ходит с лопатой, что-то копает. Странно, почему у нее на участке почти нет деревьев? И какая-то стена из белых камней – вон там, на заднем дворе. Зачем? Загадочная конструкция. Сарай какой-то рядом с домом. Дом невзрачный, старый; сарай – рухлядь. На всем печать бедности и скудности. Даже странно. Такая красотка – и столь откровенно бедствует?

О, Ахмед там тоже появился, на участке Марии. И тоже с лопатой. Теперь помогает ей рыть землю, потом отгоняет, роет сам. Мария стоит рядом, что-то говорит старику.

…Ахмед очень нелюдимым товарищем являлся, насколько уже мог убедиться в этом Федор. Он и самого Федора, то есть своего непосредственного хозяина, едва терпел – так чем же Ахмеда привлекла Мария? Есть еще порох в пороховницах? Нет, вряд ли. Тут нечто отеческое скорее – вон как смотрит на нее сурово, опять тянет из ее рук лопату, недовольно качает головой. Девушка вроде бы ухаживала за Ахмедом, когда тот болел, делала ему уколы? Значит, старик ей благодарен. Это почти отеческая приязнь, заботливость с его стороны.

Ах ты, Марь Иванна, хитрая лисичка, сумела, значит, приручить старого пса…

* * *

– Он хочет уехать в Америку, – сидя на скамейке, задумчиво произнесла Мария.

– Говорит, сад надо быстро-быстро продать… – буркнул Ахмед.

– А вы куда?

– Ай, еще работу найду, – нетерпеливо отмахнулся старик.

– Лето короткое, половина уже прошла, – сказала она. – Осенью почти все разъедутся. Тут работу не найти.

– Ай, сторожем наймусь, дачу у кого зимой охранять. Всем сторожи нужны.

– Ахмед… если вдруг чего-то не сразу получится, то вы можете у меня пожить.

– Чепуху не говори! Как не получится? Все получится…

– Да-да, я тоже на это надеюсь. Но на всякий случай просто хочу сказать вам…

– Нет! – резко ответил старик.

– Чего вы на меня все кричите? – возмутилась Мария. – Я должна сказать и скажу. Не надо мне рот затыкать. А вы потом можете поступать, как вам угодно. Хотите – живите у меня, не хотите – нет. Никто вас не заставляет.

Ахмед нахмурился, но промолчал, продолжая копать вокруг очередного камня.

– Ахмед.

– Да? – буркнул тот недовольно.

– Можно, я еще кое-что скажу, – совсем уж осмелела Мария. – Вам это точно не понравится, предупреждаю, но я все равно тоже должна это сделать…

– Угрожаешь мне, женщина? – Он распрямился, воткнул в землю лопату и скрестил руки на груди. Такой смешной, несмотря на глубокие морщины и колючки седых волос на лице, – словно обидчивый маленький мальчик.

– Да, – улыбнулась она.

Пауза.

– Чего молчишь? Так говори! – сердито велел Ахмед.

– Хочу кое в чем признаться, – шепотом произнесла Мария. – Я собиралась ваш паспорт взять, тайком, когда вы болели. Для того, чтобы узнать ваш прежний адрес, где жили раньше и… найти ваших родных.

Ахмед замер, как будто окаменел.

– Но я не сделала этого, – продолжила Мария. – Вы сами должны их найти. Так надо, и вы это знаете. Не будьте упрямцем, Ахмед. Вас дома наверняка очень ждут и любят вас.

– Нет! – зло закричал тот и от возмущения даже топнул ногой, закрутился на месте.

– Ну ладно, дело ваше, – осторожно согласилась Мария. «В самом деле, он как обидчивый, упрямый мальчишка!»

– Ай, женщина… Почему ты говоришь об этом? Нельзя, нельзя об этом говорить…

– А думать – можно?

Ахмед остановился, покачал головой, застонал. Затем, словно пересилив себя, встряхнулся, распрямился. И снова взялся за лопату, отбросил в сторону пласт земли.

– Я помогу? – Мария потянулась за своей лопатой.

– Нет!

Ахмед молча копал, Мария сидела на скамейке, болтала ногами. Неожиданно за домом, в котором она жила, раздался какой-то треск, а затем новый звук – ухающий, какой-то глухой, словно из-под земли. «Взрыв, что ли? – с ужасом подумала молодая женщина. – Нет, не может быть!»

Мария с Ахмедом переглянулись и одновременно сорвались с места, побежали за угол.

…Оказалось, никакой это был не взрыв. Старый сарай обрушился. И словно провалился вниз, теперь только доски из земли торчали.

– Там же погреб внизу, – сообразила Мария. – Там все мои запасы на зиму хранятся. Банки, склянки… – она махнула рукой.

Все-таки непорядок с ее землей. Этак и сам дом скоро развалится?..

– Ты погоди. Не думай пока ничего, слышишь? Может, еще ничего… обойдется.

Ахмед принялся энергично откидывать доски в сторону. Мария тоже ему помогала.

Через некоторое время стало ясно – не только сарай сложился, словно карточный домик, но и погреб изнутри весь обрушился, а запасы Марии погребены теперь под землей. И при обрушении наверняка разбились все стеклянные банки – маринады, соленья, варенья и прочие заготовки.

Ахмед принялся копать землю.

– Ахмед, не надо.

– Нет.

– Ахмед… Это бесполезно.

– Нет, – сердито буркнул он. Увидел что-то перед собой, отшвырнул лопатой – звякнуло стекло.

– Ну вот ты сам видишь – все банки разбиты, зачем с этим погребом возиться… Все пропало.

– Нет!!!

Старик упрямо продолжал копать, а Мария, не в силах на это смотреть, отошла, уткнулась лбом в забор. «Как жить теперь? Ну ладно, проживу как-нибудь… Дадут же деньги. Правда, я этими запасами надеялась до весны протянуть, а без них… Господи, и что мне теперь делать?»

Она не плакала, но словно ком какой-то в горле стоял.

В этот момент доска в заборе отодвинулась, и из проема высунулась голова Федора Байкалова.

– Что у вас там случилось? – напряженным, строгим голосом спросил он. Мария махнула рукой, отвернулась.

Федор оторвал доску окончательно, бросил ее, подошел к Ахмеду, продолжавшему разгребать завал. Что-то спросил, старик ответил. Федор вернулся к Марии.

Она стояла, безучастно отвернувшись, и думала: «Ну зачем он пришел? Что ему надо? Никого не хочу видеть…»

– Мария Ивановна… Маша. Ну что вы молчите?

Она покачала головой, пошла прочь. Но Байкалов зачем-то догнал ее, развернул к себе. И вдруг сказал, словно дурачась, что ли? Он сказал следующее:

– Не плачь, Маша, я здесь.

«О чем это он?»

– Ой, Федор, да отстаньте… – попыталась она оттолкнуть его руки. – Мне не до шуток сейчас.

– Не бойся, Маша, я Дубровский.

«С ума он сошел, что ли? Что он такое городит?» – Она с недоумением подняла на соседа глаза.

– Я помогу. Я помогу… тебе, – уже серьезно произнес тот.

– Как? – холодно, почти с презрением спросила молодая женщина. Вы же… а, ну да ладно, без церемоний так без церемоний… Ты же в Америку свою уезжаешь, Дубровский. Как ты мне поможешь?

– Финансово.

– Ой… Ой, мама дорогая! – схватилась она за голову. – Это же… это же неприлично! Кто ты мне, чтобы помогать?

– Никто. Просто добрый человек.

– И сколько ты мне дашь денег? – язвительно спросила Мария.

– Столько, сколько требуется для покрытия всех убытков. С учетом ремонта всех конструкций, разумеется. В общем, сколько ты скажешь.

– И что ты попросишь взамен?

– Ничего. Одну улыбку. И чтобы ты не плакала…

– Да я не плачу!

– А вот это что… – Он краем ладони хотел провести ей по щеке, но Мария резво отстранилась («Я что, и правда опять плачу?» – с недоумением подумала она).

– Бред какой-то, – фыркнула она и направилась к дому, желая закончить как можно скорее этот странный разговор с соседом.

– Маша, постой.

– А если я попрошу у тебя миллион? – обернулась она и посмотрела прямо в глаза Федору. – Дашь?

– Дам.

– Врешь.

– Нет, правда, это не такая большая сумма, на самом деле.

– Для меня – огромная. И ты в самом деле дашь мне ее?

– Да. Да! – Федор пожал плечами. – Все равно я уезжаю, и вообще… Сейчас вот думал – а фигли я все выгадываю, боюсь просчитаться… Какая разница – задорого или задешево продавать свою Родину, – он засмеялся. – В любом случае ведь – продаю.

– Ладно, хватит шутить. Не возьму я твоего миллиона, – Мария зашла в свой дом. Федор – за ней. – Ты куда? Я тебя разве приглашала?

Но навязчивый сосед шел за ней по пятам. Осмотрел прихожую, комнату, потом заглянул на кухню вслед за Марией.

Она как раз решила поставить чайник.

– Я действительно готов тебе помочь, – опершись плечом о косяк, заявил Федор.

– Мне есть кому помочь, – устало произнесла Мария.

– Кому? Ахмед сказал, что никого у вас… у тебя нет. И мужа у тебя тоже нет.

– Ахмед так сказал? – Маша вдруг почувствовала, что краснеет.

– Ну да. Он так сказал. Он не врет, насколько я знаю.

– Он не врет, да, – подумав, согласилась Мария. – Но… но у меня есть любовник.

Она специально подобрала это неприятное, грубое слово, хотя сама, даже мысленно, не называла Костика так.

– Кто?

– Это неважно, кто, но у меня есть… любовник, да. Близкий человек. Я не одна, словом, – гордо заявила она. Стала заваривать чай в маленьком чайничке, краем глаза покосилась на гостя.

– Минутку… – Федор огляделся, вышел на некоторое время, потом вернулся. – У тебя нет никого. Зачем ты врешь? Ни одной мужской вещи в этом доме нет!

– Потому что… потому что это – любовник. А не муж, не жених. У него тут и не может быть вещей. Он приходит и… он уходит.

– Он женат, что ли? – с недоумением спросил Федор.

– Ага. Женат, и дети у него есть.

– Местный, деревенский, что ли?

– Н-не совсем. У него тут свое предприятие. Он бизнесмен, – уклончиво ответила она.

– Бизнесмен?! Ты шутишь?

– Да, а что? Так что уходи отсюда, обо мне есть кому позаботиться.

– Ты живешь в нищете, посреди этой рухляди и гордо заявляешь мне, что он, твой любовник, о тебе заботится?!

– Да почему в нищете… – Мария распахнула створки настенного шкафа. – Вот, рюмки – настоящее богемское стекло. Здесь еще – настоящий как его, этот горшок называют… настоящий тажин. Очень модная вещь. Тяжелый, не поднимешь. Идем за мной. Вот у меня что есть еще… Это он подарил. И это он, – Мария, чтобы окончательно изгнать Федора, достала полупрозрачный, розовый, весь в кружевах – пеньюар из старого комода в комнате.

Она говорила и делала все это, не узнавая себя. Словно находясь под воздействием алкоголя… Она никогда не позволяла себе быть такой грубой, вызывающей. Вульгарной. Никогда не произносила столь резких слов. Но этот сосед словно пробудил все плохое, что в ней таилось.

– Я не одна! Теперь-то ты мне веришь? – повернулась она.

– Верю, – нахмурившись, недовольно пробормотал Федор. – Но все равно хреновый у тебя любовник. Только о себе думает. Сейчас, одну минуту… – Он рванул опять на кухню.

– Почему ты так нахально ведешь себя? Ходишь тут, проверяешь… Это мой дом, между прочим!

… Федор стоял на кухне, распахнув дверцу холодильника.

– Ты голодный, что ли?

– Нет. Смотрю просто. Раз, два, три, четыре… Четыре яйца, пакет молока и… – Он хлопнул дверцей морозилки. – …И одна куриная нога. Всё.

– И что?

– Он тебя держит в черном теле, твой любовник, вот что я тебе скажу. Не думаю, что его беспокоит то, как ты живешь.

– А почему тебя это волнует?

– Если бы я был любовником такой красивой женщины, как ты, то…

– Какое счастье, что ты не мой любовник, – Мария, уже окончательно выведенная из себя, схватила Федора за рубашку и стала толкать к выходу. – Уходи! Тоже мне, принц на белом коне… Ждали его тут все… Прямо с ума посходили! О, вот приедет Федор Байкалов, о, он собирается продавать вишневый сад…

– Что, все в округе уже знают?

– Конечно, – остановилась Мария. – Или ты не продаешь сад? – Она шагнула назад.

– Продаю. Ну людишки… – он засмеялся коротко. – Шустрые какие.

– Почему ты называешь их людишками? Это нормальные, хорошие люди. И их беспокойство понятно – они хотят знать, кто будет жить с ними рядом после твоего отъезда! Целиком ты продаешь свой сад или хочешь разбить его на участки?

– Даже насчет этого момента они в курсе… Хех.

– Ну да. Это же очевидно, – усмехнулась она. – Твой вишневый сад настолько огромен, что не всякий согласится приобрести его целиком.

– Ты права. Возможно, придется распродавать его по участкам. Ты меня за это осуждаешь?

– Почему я должна тебя осуждать?

– Ну как… Я же свою Родину продаю, по сути. Свое фамильное гнездо, в котором жили поколения нашего славного рода, – с иронией заявил мужчина. – Сама меня в этом уже успела упрекнуть… Предателем назвала.

– Ты меня не понял, я другое имела в виду, – отмахнулась Мария. – А сад – это просто кусок земли. И деревья. За которыми, кстати, плохо ухаживают – потому что один Ахмед со всем этим не справляется. Да, за территорией он хорошо смотрит, он замечательный охранник, но вот вишни… Если сад не продать, скоро тут все придет в запустение, деревья погибнут. Ты же не будешь тут жить, так?

– Нет. Не жил и не буду. Не мое, – коротко ответил сосед.

– Ну вот! Ничего плохого в том, что ты решил продать свой сад, я не вижу.

– Ой, спасибо тебе огромное, что разрешила!

– Да пожалуйста, – хладнокровно ответила она.

– Господи, какая же ты… вредная. И все вы тут… Деревня, одним словом. Всем до всего есть дело!

– Опять ты за свое. Здесь хорошие люди живут, хорошие!

– Много они тебе помогли, твои хорошие.

– А почему кто-то должен мне помогать? Мне, здоровой женщине тридцати четырех лет?! – не выдержала, опять возмутилась Мария.

Федор хотел опять что-то язвительное ответить, но не стал, только скривился, махнул рукой и отвернулся. Мария все ждала, когда он уйдет. Но Федор вдруг снова повернулся к ней и сказал спокойно, глядя в глаза:

– Ты так защищаешь здесь всех… Может, я не прав, я чего-то не понимаю? Я, пожалуй, вот что сделаю. Приглашу-ка я к себе всех желающих. Завтра. Нечто вроде фуршета устрою, в саду. Да, точно! Пусть приходят, кто хочет. Ворота оставлю открытыми для всех, объявление на заборе повешу. Заодно и о продаже вишневого сада с местными жителями поговорю. Пусть сами все решают судьбу вишневого сада, а потом уже оформим покупку. Может, кто и решится приобрести его целиком.

Мария с интересом, с удивлением слушала Федора.

– И ты приходи! – Он взял ее за руку.

– У меня нет таких денег, чтобы земельные угодья покупать! – Она немедленно вырвала руку.

– При чем тут деньги? Ну почему ты все сводишь к деньгам?! Я же сказал – я хочу собрать всех соседей, чтобы познакомиться с ними! Да, и бизнесмена своего приводи, посмотрю я на него…

Федор сказал это и вышел.

Тут же, после его ухода, в доме появился Ахмед.

Старик держал в ладонях, измазанных черной землей, трехлитровую банку с огурцами.

– Вот, смотри… Нашел. Целая!

Мария не выдержала, улыбнулась. Хотела было обнять Ахмеда, потом вспомнила, что он этого не любит. Просто приняла у него банку и с благодарностью произнесла:

– Спасибо.

Ахмед важно надул щеки.

– Ахмед… А почему вы сказали Федору, что у меня никого нет? То есть что у меня мужа нет… что я одна живу? Ведь это не так. А как же Костя? – осторожно спросила она.

– Пфф… Какой Костя? Он тебе никто. Никто! – Для убедительности старик даже ногой топнул. – И ты – живешь одна. Одна, слышишь, девочка!

– Какая я девочка… Мне тридцать четыре года. Тридцать четыре!

– Нет, ты девочка еще, – упрямо повторил Ахмед. – Молодая и глупая. И ты – одна, одна совсем. Никого у тебя нет! А Костя твой – не мужик.

* * *

Костик приехал на следующее утро. Вернее, сначала, на рассвете, звякнул мобильный, оповещая, что получено СМС-сообщение. Мария, сонная, потянулась к телефону, прочитала послание от Костика:

«Мари, только что выехал из Москвы, к одиннадцати буду у тебя».

Мария обрадовалась – она всегда радовалась возвращениям своего возлюбленного, но в следующий момент восторг ее немного потускнел. Ну приедет Костик, и что? Тонна комплиментов, немножечко секса и бутылка хорошего вина на ужин. А еще какой-нибудь знаменитый кофе, аж из самих джунглей Амазонки, Костик может приготовить! Потом от этого кофе – несварение желудка…

«Господи, да что со мной такое? Почему я стала такой… расчетливой? Неужели этот Байкалов на меня вчера повлиял подобным образом? И я теперь во всем ищу выгоду… даже в любви! Я же не содержанка какая-то, которая требует от своего спонсора деньги, норковые шубы и бриллианты… А что мне нужно тогда? Мне нужен новый сарай и новый погреб. Хотя, минутку, зачем мне сейчас погреб, если… если мои заготовки уже погибли. Можно, конечно, еще закатать огурцов и сварить вишневого варенья, но… Это меня уже не спасет – в этом году, по крайней мере. Что же на самом деле мне нужно тогда?..»

Мария попыталась вновь заснуть, но мысли, самые разные, так и крутились в голове, мешали расслабиться и забыться.

А главное, она теперь все время думала о своем соседе, Федоре Байкалове. «Интересный ведь человек. Да, у него рациональный склад ума, он все привык просчитывать, но на то он и ученый. И он… в нем что-то есть… такое. Мужское обаяние, что ли. Интересно, почему у него синяк под глазом? Неужели с кем-то подрался? Со своим учителем, как его… не помню фамилии».

Мария застонала, заставила себя подняться с кровати. Умылась, долго расчесывала свои непокорные длинные волосы. Потом заглянула в зеркало и осталась недовольна. «Нос слишком красный, на солнце обгорел. А брови, наоборот, посветлели. На кого я похожа, действительно деревня деревней. А руки?!» – Мария взглянула на свои руки и едва не расплакалась. Еще совсем недавно ее подобные вещи не волновали. Вернее, волновали, но не столь остро, поскольку Костик (добрая душа!) милостиво прощал своей возлюбленной и обгорелый нос, и шершавые руки.

Теперь же молодая женщина волновалась так, словно ее пригласили во дворец. «Или не идти никуда?» – засомневалась она.

Начались новые мучения – теперь Мария уже не верила в то, что Байкалов пригласил ее в гости всерьез (равно как и других жителей поселка он вряд ли собирался позвать).

Ляпнул, не подумав, про фуршет, а сейчас, наверное, уже передумал. Зачем ему эта морока – готовить стол, принимать толпы народа… Он же, и это очевидно, – мизантроп, люди ему неприятны, даже отвратительны.

Тогда зачем он вчера приходил к Марии, хватал ее за руки, рыскал по дому зачем-то…

Если бы я был любовником такой красивой женщины, как ты, то я…

Федор Байкалов счел ее красивой.

Да, она понравилась ему, что тут думать. Только ничего в этом хорошего нет. Обычный флирт. Пустые, ничего не значащие комплименты. Заигрывания самца с молодой женщиной… Чем этот Байкалов отличается от тех, например, мужиков, которые приехали на речку с шашлыками и свистели вслед Марии? Да ничем, просто Байкалов флиртует более-менее интеллигентно. А суть-то – одна и та же!

Мария отправилась на кухню, включила телевизор. Она не могла ничего делать и думать о чем-то серьезном тоже была не в состоянии, просто сидела и смотрела подряд все передачи.

Когда в глубине дома хлопнула задняя дверь, молодая женщина вздрогнула – кто это может быть? Побежала проверять и наткнулась на Костика.

– Мари, детка… – с нежностью потянулся к ней тот, с портфелем в одной руке.

– Так это ты, Костик! Но откуда? – Мария рассеянно чмокнула его в щеку.

– Я же прислал тебе СМС… ты не получила?

– А, да. Точно. Я… как-то не в себе со вчерашнего дня.

Она отправилась обратно на кухню. Костик – следом.

– Вот смотри, что я сегодня тебе привез, – оживленно вещал возлюбленный. – Вино – мускат, французское. Багет… Ранним утром покупал, был еще теплый, но и сейчас хрустит, все равно очень свежий. А это суджук, очень вкусная вещь. Ну, вино на вечер, а сейчас я бы съел твоего знаменитого омлетика. А, и кофе, кофе я тоже привез, сейчас сам его сварю! – Костик заглянул в кружку, из которой Мария пила свой растворимый кофе, понюхал и поморщился. Впрочем, ничего не сказал.

Мария молча смотрела на бутылку вина, которую Костик поставил на стол. «Мускат, багет, суджук», – крутилось у нее в голове.

– Мари? Мари, да что случилось?

– А? Ты представляешь, вчера сарай упал, – пробормотала она.

– Куда упал? На тебя? – испугался тот.

– Нет. На погреб. Вернее, там погреб обвалился, и сарай заодно.

– Фух… Хорошо, что не на тебя. – Костик звонко поцеловал ее в щеку.

– Там, в погребе, были все мои запасы. Варенья и соленья.

– Ты расстроилась? Конечно, обидно. Это ведь твой труд. Но, Мари, я давно тебе хотел сказать, что подобные продукты очень вредны для здоровья. От них страдает поджелудочная, начинается диабет… Эти все твои заготовки крайне неполезны. В них не осталось ни витаминов, ни микроэлементов… Овощи надо есть с грядки, в том виде, в котором они и росли.

Мария вдруг представила – а что будет, если она возьмет сейчас эту бутылку вина за горлышко, размахнется, и… нет, конечно, не Костика по голове ударит, а швырнет эту бутылку в стену?

– Мари… Мари, ты опять меня не слушаешь, – с укоризной заметил ее возлюбленный. – Я, кстати, когда по главной улице ехал, видел: на воротах твоего соседа какой-то плакат висел. Что-то вроде «велкам»… но дальше не успел прочитать. Продает он свой вишневый сад?

– Да. Он, значит, все-таки решился к себе весь поселок позвать…

– Ты его видела? Соседа то есть?

– Федора Байкалова? Видела вчера. И говорила с ним даже… Нормальный дядька, умный, неплохой, но какой-то социопат, похоже. Решил в Америку свалить, вот и распродает тут все, – Мария потерла лицо руками и села на табурет, в угол. – Костя, я устала. Я… я не буду сейчас ничего готовить. Так что ты уж сам, – она кивнула на плиту.

– Ты не в настроении? Неужели из-за какого-то старого сарая расстроилась? – удивленно, немного обиженно засмеялся ее возлюбленный.

– Костя, я бы хотела, чтобы ты купил мне участок у Байкалова. Если тот, конечно, начнет распродавать свой вишневый сад по частям, – выпалила Мария, глядя Костику прямо в глаза.

– В смысле? – растерялся тот, заморгал часто.

– Это место, где я сейчас живу, очень неудобное. Одни камни, мало что растет, и земля требует слишком много усилий, чтобы вообще вырастить хоть что-то. Ты знаешь все это, – непреклонно проговорила она. – Сейчас я в очень тяжелом положении. Меня уволили – это раз, мои запасы на зиму – пропали, это два. Одна банка с солеными огурцами осталась, ее Ахмед откопал. Но меня не спасет ни новый сарай, ни даже новый погреб. Мою проблему надо решать глобально. Поэтому участок по соседству, рядом с моим – меня бы очень устроил.

– Бред какой-то, – пробормотал Костик. – Зачем тебе еще один участок? Ничего не понимаю…

– Костик, мне не на что жить скоро будет и нечего есть. Я уже все продумала. Этот дом я стану сдавать дачникам, а жить – по соседству. Там можно времянку построить. Часть вишен, конечно, придется вырубить, часть останется. Свободную землю я пущу под грядки.

– Какие-то огурцы, какие-то грядки, какие-то дачники… – Костя схватился за голову. – Ты соображаешь, что ты говоришь? Это же… маниловщина какая-то! За́мки из песка!

– Предложи мне тогда свой вариант, – все так же хладнокровно потребовала Мария. – Ты можешь взять за меня ответственность? Я хоть что-то для тебя значу?

– Да я за тебя жизнь готов отдать! Я же люблю тебя, Мари… – У Костика даже глаза увлажнились.

– Ты не готов за меня жизнь отдать, – покачала она головой. – Не надо просто так разбрасываться страшными словами. Твоя жизнь нужна твоим детям, тебе их еще поднимать.

– Я тебя не узнаю… Что случилось? Передо мной просто другой человек… – всплеснул тот руками.

– Это ты меня словно не слышишь. Слушаешь, но не слышишь. Пропускаешь мимо себя. Тебе нет дела до моей жизни, моей реальной жизни.

– Мари… Ты для меня – как родная! Я с женой столько не говорю, сколько с тобой! Я с тобой всеми своими мыслями делюсь…

– Нет, нет. – Она вскочила, забегала по кухне, половицы заскрипели у нее под ногами. – Вот попробуй проанализировать все, посмотреть на наши отношения со стороны. Вроде бы мы с тобой много говорим, да. Но о чем? О тебе. О твоих детях. О твоих планах. О перспективах сыродельного дела и продаже сыра в Москве. Мы обсуждаем какие-то… какие-то общие темы. Кино, литературу, психологию. Но мы никогда не говорили обо мне, о том, что для меня важно, о том, как мне жить дальше! Я для тебя – просто слушательница, собеседница – для болтовни ни о чем, просто удобная и покорная… кто? Да никто. Даже не содержанка, даже… не любовница. Потому что мне и любви твоей – мало, мало, мало!

– А, так ты хочешь стать содержанкой? – обиженно выпалил Костя. – Я понял, я понял теперь… Ты меня рассматриваешь лишь как средство для выживания. Сам по себе я – как мужчина, как человек – тебе не нужен. Ты-то, ты сама меня понимаешь? Ты мне сочувствуешь?

Мария не ответила. Ее трясло.

– Ладно. Ты немного не в себе, – все еще недовольно, но уже мягко, даже успокоительно произнес Костик. – Нервы. Вот я-то как раз понимаю вашу женскую натуру… Ты, Мари, на меня не обижайся – я и правда мыслю какими-то другими категориями, мужскими, порой не замечаю многого. Давай так. Я подумаю над твоим предложением, хорошо? Взвешу свои возможности, оценю риски, узнаю подробности возможной сделки, как это все будет оформлено… Договорились?

Мария кивнула. Потом заставила себя сказать:

– Ты ведь на меня оформишь этот участок? Который купишь?

– Давай потом, давай все потом, – настойчиво повторил Костик. – Я не думаю, что участок тот будет стоить дорого, сумма вполне посильная для меня. Но учти – у меня все финансы в деле и свободных сумм нет. Поэтому такой еще деликатный момент. Как я объясню своей жене, что из нашего с ней бюджета ушла на сторону определенная сумма? На что я вдруг потратил деньги? А она спросит, ох спросит у меня… Словом, мне даже этот вопрос надо обдумать.

Мария опять кивнула.

– Я что-то устал… Дорога эта… Мне нехорошо. Уже ни есть не хочу, ни кофе. Пойду лягу, ладно? – Он прижал ладонь к сердцу.

– Да, конечно.

– Ты узнай, когда твой сосед всех созывает, и меня перед тем разбуди. Сходим к нему на разведку, конечно.

Костик, вздыхая, отправился в другую комнату. Лег, не раздевшись даже, на кровать Марии, только ботинки сбросил – словно силы совсем кончились, и закрыл глаза. Бледный, осунувшийся какой-то…

Молодая женщина почувствовала укол совести. Довела мужика… А он ведь столько на себе тащит. И этот сыродельный завод, и магазины в Москве, и жена, и еще трое детей… Ну, и она, Мария.

Молодая женщина вышла из дома, пересекла задний двор и села на траву, прислонившись спиной к стене из камней – теплых, нагретых солнцем.

«Зачем я попросила Костю помочь мне? Я ведь не собиралась этого делать с самого начала. Зачем ляпнула про покупку нового участка? Я и Байкалову себя вчера позиционировала как самодостаточную женщину, которая сама способна о себе позаботиться… Нет, я не имею права просить Костю о такой серьезной услуге. Но как я тогда буду жить здесь, на что?»

В траве, слегка пожухшей под жарким июльским солнцем, стрекотали кузнечики. Пролетела мимо бабочка, старательно и медленно размахивая крыльями. Не та ли эта самая, что когда-то запуталась в занавеске и рвалась из окна на волю?

«Мне надо уехать отсюда. Мне надо вернуться в Москву. Нет, не к брату, а… просто в Москву. Найти там работу, снять квартиру. Ипотеку я не потяну, конечно. У меня не хватит денег на первоначальный взнос, даже со всеми моими увольнительными выплатами. Даже если я продам этот дом, этот участок! Да и кто его купит, с камнями-то? Но мне в любом случае требуется уехать отсюда… Прежде это Дербенево было моим спасением, но все опять изменилось».

* * *

Федор сам себя не узнавал. Он давненько не испытывал подобного – когда в крови словно вспениваются пузырьки, как в бокале шампанского. И словно перед прыжком с большой высоты холодеют ладони, и тоже воздуха не хватает…

С утра он повесил на воротах плакат, что приглашает всех соседей к семи часам вечера; потом съездил на ближайший рынок, купил уже готового шашлыка – очень много, несколько пластиковых ведер, чтобы, по примерным прикидкам, хватило на всех гостей. Купил еще вина пару ящиков. Шашлык, вино, и пожалуй – все. На большее фантазии Федора не хватило, да и не собирался он заниматься кулинарными изысками. Приобрел еще огромный мешок одноразовой посуды – тарелки, вилки-ножи, стаканчики…

Вместе с Ахмедом они установили на большой поляне перед домом столы, притащили скамейки из разных уголков сада, нашли на чердаке разборный мангал. Ахмед обещал следить за огнем.

Ровно к семи, ни минутой позже, ни минутой раньше, начали подтягиваться соседи. Почти никого из них Федор не знал. Кое-кого помнил по давним своим визитам в Дербенево, но основная масса – люди незнакомые. Часть – местные, те, кто всегда здесь жил, часть – дачники.

Федор со всеми здоровался, знакомился заново, широким жестом показывал свой сад – ходите, смотрите, пожалуйста…

Две дамы, из тех, что жили неподалеку, добровольно взяли шефство над столами – раскладывали тарелки, расставляли бутылки, одна из дам, та, что была похожа на герцогиню (в бархатном черном платье до пола, несмотря на жару), давала ценные указания Ахмеду, жарившему шашлыки. Ахмед краснел, пыхтел, слушая советы, но молчал.

– Ксюша, ты же ненавидишь шашлыки, как культурное, вернее, как некультурное явление! – подзуживала «герцогиню» другая, в очках, та самая, что напоминала одуванчик своей шевелюрой.

– Но я же не могу допустить, чтобы мясо подгорело, или, наоборот, недожарилось! – парировала «герцогиня».

Длинноволосый мужчина с привычно-благостным выражением лица, на вид – ровесник Федора, невнятной скороговоркой представился – Устин, специалист чего-то там (промелькнули слова – «пиар» и «реклама»). Затем, взяв Федора за локоть, Устин отвел соседа в сторону и выдал вдохновенный спич о том, что пространство – вещь целостная и неделимая. К пространству необходимо относиться бережно, и ради этой целостности приходится идти на некоторые жертвы.

Ясно с ним все, с этим Устином. Судя по всему, мечтал выкупить сад целиком. И как бы заранее намекал Федору на то, что надо бы сделать скидку ради оптового покупателя.

Затем подошла пара – муж и жена в возрасте, оба мощные, одинаковые какие-то («Бобровы мы, в конце улицы живем!») и просили Федора «иметь их в виду». Потому что они «люди надежные и экономить не привыкли».

Было еще несколько гостей – молодых, которые о покупке земли, судя по всему, не думали, пришли просто посмотреть на соседа. Пили вино, закусывали шашлыками, веселились.

Пришли еще дачные дамы в возрасте, с внуками, некоторые из детей – совсем крошки, в колясках. Эти дамы вина не пили, с сомнением смотрели на шашлыки, которые раскладывал в пластиковые тарелки Ахмед, и нервными, несчастными голосами задавали Федору вопросы. Вернее, один вопрос – сколько? Услышав ответ, страдальчески кривились, хотя Федор лишнего не просил и повторял все время, что созвал сюда всех жителей Дербенево для того, чтобы устроить прощальную вечеринку. Эти дамы потом сбились в одну стайку, что-то бурно, но тихо обсуждали между собой…

Марии все не было.

А Федор именно ее ждал, и именно из-за нее у него весь день бурлила кровь.

Вот странно, еще позавчера он не знал об этой девушке, а сейчас она занимает все его мысли. Почему? Что такое произошло, непонятное и очень важное? Влюбился все-таки? С первого взгляда?! Инсайт, то есть внезапное озарение – вот она, девушка моей мечты? Нет, невозможно. Такое только в кино бывает, но не в жизни. И только не с ним, не с Федором, который уже давно растерял романтические иллюзии…

Наверное, дело в другом. Просто Мария (ха-ха, просто Мария!) сумела подобрать ключ к его душе, затронула те самые струны в душе Федора, которые оставались до сих пор нетронутыми. Словно она одна, эта девушка, живущая по соседству, знала ответы на все те вопросы, которые мучили мужчину…

Так придет она сегодня или нет?

Наконец, в половине девятого, Мария появилась. В длинном сарафане, пестром, расцветкой напоминающем осеннюю листву, с распущенными волосами. Тоненькая и очень гибкая. Когда она только входила в ворота, Федор наконец понял, кого она ему напоминает – девушек с картин прерафаэлитов.

Отрешенная, спокойная, таинственная красота… Почему другие люди не оборачиваются на Марию, не смотрят ей вслед удивленно?

Не сразу Федор заметил, что рядом с Марией важно выступает мужчина – невысокий, пузатенький, с какими-то маслеными, яркими, очень оживленными глазками.

Ах, ну да, она же сама вчера призналась, что у нее есть любовник.

В существование этого человека Федор до последнего момента не верил. То есть не верил в то, что у Марии может быть здесь с кем-то серьезный роман. Скорее, рассказывая о том, что у нее есть любовник (словечко-то какое еще употребила!), она, как и всякая женщина, пыталась добавить себе значимости в глазах Федора.

Но получается, что ничего не сочинила. Мужчина в ее жизни существовал, и вполне реальный.

Вот он, стоит перед Федором.

– Добрый вечер, – неискренним, каким-то другим голосом произнесла Мария, глядя Федору куда-то в район солнечного сплетения. – Это Костя. Костя, это Федор, мой сосед.

– Вы на «ты», ну и мы давайте тоже, по-простому! – солнечно улыбнулся любовник Марии и пожал Федору руку. Ладонь у Кости была очень горячей и влажной. И тоже словно маслянистой.

– Так ты ученый, оказывается… И в Америку собираешься? Ну и правильно, что у нас еще делать… Я вот, получается, фермер, пытаюсь целую отрасль поднять, возродить… Прославить отечественные сыры! Так столько препон приходится преодолевать… – сразу же принялся болтать гость.

Он был из породы болтунов, хахаль Марии. Говорил и говорил… Вывалил на Федора все – и технологию того, как делают сыр, и про молодые и старые сыры рассказал, про закваску, и об особенностях налогообложения в России и во всем мире (провел сравнительный анализ), и о проблемах грузоперевозок поведал, и о тонкостях торговли упомянул.

Мария слушала своего Костю молча и внимательно.

Федор то на нее смотрел, то на Костю этого. Иногда о чем-то спрашивал коротко, отпускал какие-то односложные замечания. Костя же разливался буквально соловьем. И постепенно пузырьки в крови Федора стали успокаиваться, исчезать куда-то. Стало легче дышать, сердце билось уже спокойно.

Это чужая женщина, она живет своей, чужой жизнью, и Федору нет до нее никакого дела. С чего он взял, что она необыкновенная и особенная и что она способна поделиться с ним какими-то особенными откровениями?

И почему Мария показалась ему экзотической, не от мира сего, красавицей? Наваждение, не иначе. Вполне заурядная внешность, вон, на нее никто и не смотрит.

Подошла «герцогиня» в бархатном платье, Федор вспомнил ее фамилию – Рожкина. Со стаканчиком вина в руке и, судя по всему, уже немножко навеселе.

– Господа, а помните, как мы все читали в школе эту пьесу… О вишневом саде. И вот, ирония судьбы – мы опять в центре классической пьесы. Федор, вам не жалко продавать вишневый сад?

– Нет, – сухо произнес он.

– Как же так? – подошла дама-«одуванчик», Ласунская (и ее фамилию Федор вспомнил!). – Совсем-совсем не жаль? Ведь насколько я помню, это ваше родовое гнездо.

– И что, – пожал он плечами. – Я не сентиментален.

– Вечная борьба между красотой и прагматизмом, долгом и выгодой… – вздохнула Ласунская.

– А я считаю, красоту надо сохранить… – многозначительно заметил Устин.

– Я согласна, – поддержала Устина Рожкина и воинственно посмотрела на Ласунскую.

– И что вы, Устин, будете делать с этой красотой? – вдруг спросила Мария. – Наймете рабочих, которые станут следить за садом? За деревьями надо ухаживать…

– Ну да, найму рабочих, – с недоумением взглянув на нее, ответил Устин. – Это не так уж и дорого. Кое-где перекопать, пересадить, ветки лишние обрезать, что там еще надо сделать?

– А потом что? – не отступала Мария. – Что вы с урожаем вишни будете делать? На рынок повезете? Опять с кем-то договоритесь, с какой-нибудь артелью, которая эти нежные ягоды соберет, разложит в тару, перевезет, продаст или в переработку, на заморозку отправит, или в джем… Что со всеми этими тоннами ягод делать? А рабочим платить, а за перевозку, за тару, простите… Костик, это я у тебя научилась! – хихикнула она. – Налоги и бюрократия еще, справки всякие. Я понимаю, что считать чужие деньги нехорошо, но, Устин, вы понимаете, что вам придется вбухать в сад уйму средств, и, возможно, это предприятие не окупится даже…

– Мари, это даже как-то неловко обо всем этом говорить! – с робким недовольством пробормотал Костя.

– Нет, Маша права, все логично, – поправив очки на носу, одобрительно улыбнулась Ласунская. – Еще бы и про конкуренцию, вам, Устин, не забыть! Полно тех, кто тоже хочет свой урожай выгодно продать… Придется демпинговать, пожалуй.

«Демпинговать, да! Знакомая проблема…» – подумал Федор и улыбнулся.

– Господа, ну о чем вы! – ошалело сказал Устин. Какой урожай, какая артель, какая тара… Я не собираюсь торговать вишней. Да, готов ухаживать за садом, вкладывать в это деньги, надеюсь, не слишком большие, но продавать ягоды? Не-ет.

– А смысл? Смысл тогда держать этот огромный вишневый сад? – пожала плечами Мария.

– Красота же! – подняв пластиковый стаканчик с вином, важно заявила Рожкина.

– Для кого красота? – опять встрепенулась Ласунская. – Один хозяин ею будет любоваться? Приезжать на пару недель в конце весны, гулять по саду, смотреть, как летят по ветру лепестки от цветущих вишен, а потом что? У вас ведь, Устин, насколько я знаю, даже семьи нет, извините меня за простоту. Для кого тогда этот сад? Сюда же, в Дербенево, из Москвы не наездишься, полдня только на дорогу можно потратить…

– И я о чем, – меланхолично согласился Федор. – У меня работа в Москве… то есть была в Москве. И мне тянуть на себе этот вишневый сад, прекрасный и бесполезный… И да, мне жалко ягод, которые пропадают зря! Что мне с ними делать? Я не хочу превращаться в фермера… Мне себя жалко, я себя не собираюсь в жертву ради этого сада приносить.

– Красота – это то, что принадлежит всем. На что можно полюбоваться людям. Вы же не будете пускать в свой сад экскурсии, да, Устин? – опять напористо спросила Ласунская. – Тогда какие могут быть разговоры о красоте, господа? Вы ее все равно не видели и не увидите. Вот вам длиннющий забор высотой в два метра, на него и смотрите.

– Нелли, да ты… у тебя пролетарское мышление просто! – возмутилась Рожкина. – А почему красота не может принадлежать одному человеку? А как же коллекционеры, собирающие произведения искусства лично для себя…

– Да они и то выставки устраивают иногда, хвастаются на публике своими сокровищами… Но ты тоже хороша, Ксюша, – сравнивать искусство и плодово-ягодные посадки! – почти кричала Ласунская.

Кто-то потянул Федора за локоть. Он оглянулся – это Костя, любовник Марии, звал его куда-то, за собой. По дороге Костя прихватил бутылку вина и стаканчики.

– Боже, какие страсти разгорелись… – посмеиваясь и блестя глазами, сказал Костя, подойдя к веранде с широкими перилами, поставил на перила стаканчики. – Вечные споры о прекрасном, о смысле жизни. Кто виноват и что делать.

– Да уж, – согласился Федор. Взял у своего собеседника бутылку, разлил вино по стаканчикам. Он искал взглядом Марию, но девушку не было видно за толпой людей. Уже и другие гости подошли туда, вступили в спор.

– Все хотят, чтобы вишневый сад продали на участки. Вот и Мари… – сконфуженно улыбнулся Костя. – Ну, за знакомство, что ли. Мы ведь с ней… – он не договорил, отпил вино.

– Да, я в курсе.

– М-м, неплохо… Наше, кубанское? Н-да… Так вот, Мари хочет, чтобы я купил часть земли ей. Подарок, так сказать.

– Так я ж недорого продаю, – поставив пустой стаканчик на перила, ласково произнес Федор. Чем дальше, тем сильнее ему не нравился Костик. Хотя, казалось бы, какое ему дело до того, с кем встречается эта Мария?..

– Это понятно, только я же семейный человек, – печально признался Костя. – У меня жена и трое детей.

– Сколько?!

– Трое.

– А лет тебе сколько?

– Сорок.

– Мне тридцать восемь… Но разница небольшая, мы ровесники, считай… У меня ни одного. А у тебя трое детей уже, – удивленно покачал головой Федор.

– Да, да… Мое счастье и мое ярмо, можно сказать. Мои кандалы. В том смысле, что мне теперь уже никуда от семьи не деться. Тяжело, ох тяжело.

– Давай за любовь.

– А давай! – с жаром произнес Костик. – Ты не представляешь, брат, как это нелегко, тянуть все на себе. А потому что раз ты мужик, то ты всем должен. Всем. И не смей жаловаться, ибо настоящий мужик не имеет права жаловаться. А на мне целое производство. И я мотаюсь – туда-сюда, туда-сюда. А жена у меня, Люда, не работает. Ей надо за детьми смотреть. В школу отвезти, привезти, кружки и секции… А институт у Петьки на носу, ЕГЭ еще все эти… А на репетиторов сколько денег уходит, ты не представляешь!

– Не представляю, – честно ответил Федор. – У меня ни одного репетитора в жизни не было. Как-то сам сумел школу закончить, с золотой медалью, и институт с красным дипломом.

– Да? – растерялся Костя. – Но это редкость… И ты по себе не равняй. Ты ученый, ты гений, может быть. А дети-то, они все разные. Мои – в науку не собираются. Да и время сейчас другое, – опять начал он заунывно жаловаться. – Так вот, мне за все надо платить. За репетиторов, в школе поборы, там, сям… Короче, выпьем еще. За детей давай.

– За детей, – вздохнув, неохотно согласился Федор.

– И вроде как я предприниматель, и свой заводик у меня, и торговля хорошо идет… Но каждая копейка на счету, веришь ли?

– Верю.

– И вот мне этот вишневый сад… Прям как по горлу. Да, деньги вроде бы небольшие, но каково мне отрывать их от собственных детей и отдавать любовнице?

– Так не заводил бы ты любовницы, брат, – спокойно заметил Федор. – Надо выбирать ношу по себе. Не тянешь – и не берись.

– Но как же… – опешил Костя. – А любовь?

– А любить надо – жену и детей, – Федор опять окинул взглядом пространство перед домом, где толпились гости. Кажется, в толпе мелькнула Мария, ее рыжее платье. Или показалось? Постепенно темнело, тени становились все длиннее; вечерний, сиреневый свет менял лица людей. – Ахмед… Ахмед, включи, пожалуйста, фонари!

Ахмед издалека кивнул.

– Ты вот, сразу видно, ничего в жизни не понимаешь, – недовольно буркнул Костя.

– Я? Я?!

– Ты. Уж извини… Мы с тобой, Федя, вроде ровесники, но опыт жизненный у нас – разный. Вот будет у тебя трое детей, тогда и поговорим.

– А зачем же ты столько детей заводил, если их с трудом тянешь? Мы же… мы же не в первобытно-общинном строе живем, можем как-то свою жизнь планировать! – ехидно возразил Федор. – Зря, что ли, средства контрацепции изобрели?

Вспыхнули фонари в саду. Сразу стало видно, как Костя покраснел, как еще ярче заблестели его глаза.

– А я хотел троих, троих и родил, – с неожиданной надменностью произнес он. – Это мое богатство – мои дети. Тебе не понять. Я хочу любить Мари – и люблю. А ты ханжа, Байкалов.

– Что значит – «хочу»? – возмутился Федор. – Ты что, свои «хотелки» выше всего ставишь? Ты кто, царь? «Я хочу…» – гнусавым голосом передразнил он. – Да мало ли кто чего хочет, надо еще и с головой дружить! Жалуется он теперь на кандалы…

– Да ты… А знаешь, кто ты? Ты чокнутый. Как все ученые. Шизофреник! – облизнув губы, радостно заявил Костя. Теперь он вовсе не казался милым робким увальнем. Федор словно увидел его настоящего… Такие люди вечно прикидываются бедными овечками, жалуются на жизнь, но своего никогда не упустят.

– Я ж видел, как Мари… как Мария живет. Нищета. Тоже мне, любовник! – с ненавистью, язвительно произнес Федор. – Из-за каждой копейки, на нее потраченной, он теперь скулит. Жлобина.

– Я жлобина?! Я четыре года все для нее…

– Сколько? Четыре года? Да за четыре года она бы у меня во дворце жила. Как принцесса. Она бы… она бы у меня не плакала, что у нее старый сарай развалился!

Кажется, Федор уже орал. Да и гости как-то затихли, повернулись в их сторону. Но оба уже не могли остановиться.

– А я понял! Я все-о-о понял! – взвизгнул Костя. – Она тебе тоже нравится, да? Ты мне завидуешь, я понял! Я все могу, у меня все есть, а ты только облизывайся…

– Нашел чем гордиться! Что сумел охмурить бедную девушку! Да ей просто деваться некуда! Она с тобой – только от безнадеги, ты это понимаешь?

В этот момент Федор наконец увидел Марию. Она вышла вперед и теперь, опустив руки, смотрела прямо на них.

Все-таки она была удивительно красива. И так обидно Федору вдруг стало, что вся эта красота досталась вот этому жалкому типу, этому прибедняющемуся многодетному нытику…

Сколько длилась эта немая сцена? Секунду, две, от силы три. Но Федору показалось, что целую вечность. Он стоял и смотрел на Марию с сожалением, с гневом. В голове стремительно, с космической скоростью, крутилось: «Как ты могла? Ты хоть видела, с кем связалась? Да он и мизинца твоего не стоит, этот Костя!»

Потом что-то произошло. Одновременно сказали что-то Марии Ласунская и Рожкина. Кажется, внушительно прокашлялся Бобров. Кто-то засмеялся – там, среди толпы.

И Федор словно протрезвел. По крайней мере, он понял наконец, что делает что-то не то. Потому что Мария молча повернулась и побежала прочь. Люди перед ней расступались.

– …Легко-то других судить, да! А сам! Ты мне завидуешь, понятно? Я тут живу и счастлив, это тебе на родной земле не живется…

– Костя, Федор, да прекратите вы! – вмешался кто-то.

– Послушайте, господа, давайте без скандала обойдемся.

– Да, вечер перестает быть томным.

– Костя, ну вы тоже хороши, зачем все афишировать…

Голоса шумели вокруг.

Федор провел ладонью по лицу. «Что же я наделал. Она, наверное, обиделась. Я дурак. Какой же я дурак…»

– Извините. Извините, пожалуйста. Все в порядке. Продолжаем веселиться… Сейчас я все улажу! – пробормотал Федор.

Он вернулся в дом, залпом выпил воды. Потом умылся. С отвращением посмотрел на себя в зеркало – физиономия красная, волосы космами в разные стороны, еще этот синяк под глазом… Вроде уже прошел, а все равно – заметно. «Надо ее найти. Найти и… тоже извиниться. Да, точно. Найти и извиниться!»

О Косте Федор уже не думал, да и гости его не волновали. Он помнил только о Марии и о том, что опять (опять!) ее обидел.

Он спустился в сад, перебросился парой фраз с гостями, заметил Костю – тот стоял уже за воротами и возбужденно, нервически размахивая руками, беседовал с Устином. Вероятно, жаловался тому на нелюбезного, хамоватого хозяина вишневого сада… Марии же нигде не было. Ну да, странно предполагать, что она вернулась.

Чтобы не сталкиваться с Костей, Федор углубился в сад. Уже наступила ночь, но по небу плыла полная луна. Мужчина через дыру в заборе протиснулся на участок Марии.

– Маша! – крикнул он.

В окнах свет не горел. Федор обошел участок, потом заглянул в дом – мало ли, может, она там без света сидит, плачет. С трудом, уронив какой-то инвентарь в прихожей, нашарил на стене выключатель.

Но и в доме Марии не было. Федор через заднюю дверь покинул его, толкнулся в калитку, ту, что вела в сторону рощи. Никого в этой части поселка, тишина. Лишь смутно, издалека, сзади, едва-едва – голоса. И звуки музыки. Кажется, кто-то принес магнитолу. Ну и правильно…

Вытоптанная дорога, камни поблескивают в лунном свете. Федор обошел небольшую рощу, пару раз споткнулся. Постепенно алкогольные пары начали покидать его голову. Но желание найти Марию стало еще сильнее, словно какой-то азарт гнал и гнал Федора вперед.

Река.

Темные силуэты деревьев вдоль берега. В просветах видно, как течет вода и лунная дорожка переливается, играет бликами…

Федор шел наугад. Потом заметил под полупрозрачной, ажурной кисеей склонившейся ивы какое-то движение. Смутный контур головы, плеч. Это она там?

Мужчина спустился. И точно, на берегу, возле реки, на поваленном дереве сидела Мария. Она повернула голову, блеснули ее глаза. Плачет? – сжалось у Федора сердце.

– Маша…

– Убирайся, – мрачно выпалила она. Голос ее звучал ровно, не дрожал. Не плачет, и то хорошо…

– Маша. Погоди, пожалуйста… Выслушай меня! – Федор сел рядом с ней на бревно. Пахло речной свежестью, и ветер, несмотря на поздний час, гнал в лицо волны тепла.

– Господи, какой же ты навязчивый, Федя, – с раздражением, язвительно произнесла она.

– Я сам себя не понимаю. Я думаю только о тебе. У меня в голове – одна ты. Я даже следил за тобой. Подглядывал. Вчера. Залез на крышу и смотрел на тебя.

– Зачем ты мне это говоришь? Хочешь подглядывать, вуайерист несчастный? Да пожалуйста… Но не рассказывай мне об этом.

– Он недостоин тебя.

– Кто? Костя? – возмущенно спросила Мария. – А тебе какое дело? Миллионы людей живут по своим правилам, своим законам… Как им удобно, так они и живут. Нет идеальных людей, нет идеальных взаимоотношений…

– Ты его защищаешь.

– А почему бы мне его не защищать? Это моя жизнь, мой любимый человек. Ты меня не знаешь, мы с тобой только два дня знакомы, а Костю вообще пару часов назад впервые увидел!

Мария говорила еще что-то возмущенное, но Федор уже ее не слушал, просто смотрел, как она поворачивает голову. Поднимает руку, чтобы заправить прядь волос за ухо. Он смотрел, как шевелятся ее губы, как поднимается ее грудь во время дыхания. «Нет, я все-таки… влюбился. А иначе тогда что это со мной?»

– …И ты еще имеешь наглость давать людям советы! Ты уезжаешь в другую страну, тебя тут не будет, ты больше никогда не встретишься с нами всеми, но нет, тебе надо влезть и сказать свое веское «фи»! И люди тебе здесь плохие, и отношения между собой они строят неправильно, и любят друг друга не так, как надо!

– Он тебя использует, – пробормотал Федор. – Ты этого не замечаешь, а я – вижу. Я с ним, с твоим Костей, всего полчаса поговорил и сразу понял, что это за фрукт.

– Да, он меня использует. Да, я это знаю. И что теперь? Я согласна с тем, что Костя меня использует. Что ты на это скажешь? Ну равно как и я его использую, конечно. Все, все люди друг друга используют! В моральном плане или материальном…

– Поехали со мной, – перебил он ее.

– Что? Куда? – спросила Мария и вдруг затихла, замолчала.

– Со мной. В Америку. Нет, сразу, конечно, не удастся тебе выехать, это та еще морока, но я постараюсь сделать так, чтобы и ты получила приглашение. А я это смогу, я уверен. Потому что та сторона – во мне заинтересована. Через полгода, я думаю, мне получится тебя вызвать. И я буду ждать тебя там все эти полгода.

– Ты пьян? – ошеломленно спросила она.

– Почти нет уже.

– Ты пьян.

Они сидели некоторое время молча, глядя на темную воду, несущуюся перед ними. Потом Федор заговорил:

– С тобой бывало так… Вот идешь в толпе и вдруг видишь человека. Незнакомого. Чужого! Но вдруг ловишь его взгляд и понимаешь, что он совсем не чужой. А свой. Нет, не родной еще, но он – как часть твоей души. Может быть, потерянная когда-то, а теперь найденная. И так страшно вновь потерять его. Страшно отпустить, разминуться с ним.

– Со мной такого никогда не было, – улыбнувшись, сказала Мария.

– Со мной тоже, представляешь? Никогда. А позавчера вдруг – бах! – и случилось. Я уже не могу от тебя отвязаться.

– Ах, это еще я, получается, виновата в том, что ты привязался ко мне!

– Поехали со мной.

– Нет, – она покачала головой.

– Я хочу помочь тебе. Я хочу тебя спасти.

– Нет. Я отказываюсь от твоей помощи, – спокойно сказала Мария.

– Ты не веришь мне, ты думаешь, я пьян…

– Это неважно. Вообще не переживай. Все хорошо, – она вдруг улыбнулась. – Я не сержусь. Народ, конечно, будет еще долго сплетничать… Обо мне и Косте.

– Почему? Разве люди не в курсе, что твой Костя женат?

– В курсе, все в курсе тут. Но это вроде как тайна, между собой перешептываются, вслух не говорят. А сегодня… – она засмеялась, беспечно махнула рукой.

– А как ты этого Устина уела… Он, кажется, до последнего не понимал, зачем ему вишневый сад нужен!

– О, этот Устин… Его Ласунская называет – типичный креакл. Представитель креативного класса. Этот человек словно не от мира сего. Мне его даже жалко. Ну правда, что бы он с этим огромным садом стал делать, бедняжка!

– А ты бы что с садом сделала, будь он твоим?

– Не знаю. Я стараюсь не думать о том, что меня не касается. И лишний кусок земли мне, наверное, тоже не нужен. Сначала хотела его получить, теперь перехотела. – Мария помолчала, потом добавила иронично: – Это даже хорошо, что после всего этого, после сегодняшнего скандала Костик откажется мне что-либо покупать.

– Откажется?

– Конечно, – легко согласилась Мария. – Я же его знаю как облупленного. Если я что-нибудь делаю не так, не так, как он хочет, он начинает демонстративно дуться и страдать. И потом его надо долго-долго уговаривать, увещевать, клясться в своей любви и преданности, чтобы он наконец перестал обижаться. Если бы он купил мне участок земли, то заставил бы меня всю жизнь чувствовать себя обязанной.

Федор взял ее за руку, прижал ее ладонь к своей щеке.

– Что ты делаешь? – с интересом спросила Мария, но руки не отняла. – А еще хотела спросить, откуда у тебя синяк? Ты с кем-то подрался? Со своим этим… забыла фамилию.

– Балкисан. Бал-ки-сан, – пробормотал Федор. И впервые за последнее время ему удалось с легкостью, почти без сожаления произнести эту фамилию. – Нет, с ним я не дрался. Я никогда ни с кем не дрался. А синяк… Порядок наводил дома, переусердствовал.

– Ты хозяйственный, оказывается! – засмеялась Мария и все-таки осторожно убрала свою руку. – Ладно, пойдем.

Федор помог ей подняться по склону к тропинке. Они медленно побрели в сторону их улицы.

– Он ведь не женится на тебе никогда.

– Костя? Да, я знаю.

– Зачем же ты тогда с ним?

– Он хороший человек. Не идеальный, конечно… Но его недостатки – не самые страшные, что могут быть у мужчины. Костя не способен на злодейство, на месть, на агрессию. Он мелочный и нудный, но зато он не позволит себе предательства.

– О, интересно, что сказала бы его жена, узнай она о том, что ее муж изменяет ей. Четыре года наставляет ей рога!

– С одной. Не со многими, а всего с одной женщиной.

– Ты шутишь сейчас?

– И да, и нет, – со смешком ответила Мария. – Костя не бабник. Он, в сущности, порядочный человек, хотя, конечно, в таких условиях трудно говорить о порядочности… Я уважаю его – за честность.

– Знаешь, как мой отец познакомился с моей матерью?

– Как? – легко отозвалась Мария.

– Отец уже ехал на свою свадьбу. Они жили в разных концах Москвы, отец и его невеста. Сорок лет назад дело происходило. И у машины лопнуло колесо. Друг его вез, на своем «жигуленке». Неприятное, но не страшное событие, поскольку «запаска» в багажнике лежала. Пока друг менял колесо, отец пошел позвонить невесте, сказать, что задержится немного. Мобильных же в те времена не существовало еще… И отец увидел девушку в телефонной будке. Пока девушка звонила кому-то, он смотрел на нее. Она вышла, отец спросил ее о чем-то. Девушка ответила. В общем, они стояли там, возле этой будки, говорили и говорили, говорили и говорили. Потом друг появился, сообщил, что можно ехать уже… – Федор замолчал.

– А дальше?

– А дальше… свадьбы так и не случилось. Она сорвалась. Мой отец женился на другой. На той самой девушке из телефонной будки. Моей маме.

– Какой легкомысленный у тебя отец!

– Нет, наоборот, он являлся очень серьезным человеком. Раз прожил с мамой тридцать лет. Пока они… не погибли оба, в автомобильной аварии.

– Мне очень жаль.

Федор почувствовал, как Мария прикоснулась к его плечу.

– Они счастливые люди, мама с папой. Влюбились друг в друга с первого взгляда, прожили вместе тридцать счастливых лет и умерли в один день. Хотя, ты знаешь, иногда слышал со стороны, от каких-нибудь знакомых, эти рассуждения на тему того – а не жестоко ли это, бросать свою невесту в день свадьбы? Жестоко, конечно. Но… – он замолчал.

Мария тоже помолчала немного, потом спросила добродушно:

– И к чему это ты?

– Я никогда не понимал папу. То есть понимал, почему он влюбился в маму, но я не понимал… Как можно вот так, в один день, в один миг испытать подобное. Влюбиться с первого взгляда. Почувствовать это потрясение, озарение, едва увидев незнакомого человека. А теперь я его понял.

– Перестань.

– Да что ты мне рот затыкаешь… Поехали со мной в Америку. Честно, я не знаю, получится ли у нас с тобой что-нибудь, но давай хотя бы попробуем!

Они уже вышли на улицу, ведущую к их домам. Фонарь раскачивался где-то наверху, в листве, и казалось, что все пляшет вокруг – и дома, и деревья… Мария остановилась, с изумлением, насмешливо и в то же время с какой-то веселой приязнью глядя на Федора. А он взял и поцеловал ее. Сам не понимая, что делает.

Просто не мог не поцеловать ее. Закрыл глаза, и целовал ее, целовал…

– Мари!!!

Федор почувствовал, как вздрогнула Мария в его объятиях, и сам открыл глаза, обернулся. Рядом, в каких-то трех шагах от них, стоял Костя.

– Мари, ты с ума сошла? Что ты делаешь? – звонким, пронзительным голосом воскликнул Костя.

– Ой, – сказала Мария. Оттолкнула Федора, который продолжал ее обнимать.

– Я так и знал, я так и знал… У меня было предчувствие! Идем, – Костя в один прыжок оказался рядом с Марией, дернул ее за руку. – Дома поговорим.

– Костя, пожалуйста, давай без резких движений, – прошептала она.

– Пусти ее! – вмешался Федор.

– Федя, не надо.

– Федя?! Он для тебя уже Федя? – Костя задыхался от гнева и обиды.

– Ну а кто он, не Вася же…

– Пусти ее! Видишь, никуда она с тобой не хочет идти, – Федор догнал их, попытался оттолкнуть Костю от Марии. Но, как назло, Костя держал ее цепко.

– Больно же! – возмутилась девушка. – Федор, не надо.

– Да что ты лезешь к нам, кто ты такой…

– Пусти ее! – настаивал он.

– Это ты ее пусти!

– Нет, это невыносимо… – Мария отскочила в сторону, потирая запястья.

Костя попытался всем телом толкнуть Федора, но они были в разных весовых категориях. Федор даже не пошатнулся. Костя замахнулся, но Федор перехватил его руки, оттолкнул. Костик полетел назад, уперся спиной в забор.

– Ах вот ты как… Да я тебя… – Костя попытался оторвать штакетину.

– Это мой забор, не надо его ломать! – возмущенно закричала Мария.

– Ничего, новый поставим! – грозно завопил Константин.

– Какой щедрый, а? А с женой ты этот вопрос согласовал?

– Ты, да ты…

В этот момент откуда-то со стороны, из-за деревьев, закричали:

– Маша, это ты? Маша, что случилось?

К ним бежали Ласунская, Рожкина и Ахмед – позади дам, с ружьем наперевес.

Ружье в руках Ахмеда произвело на Костика невообразимое впечатление. Любовник Марии сразу же изменился в лице, словно опомнился. Попятился.

– Все в порядке, Ахмед, – предупреждающе произнес Федор.

– Что за крики тут опять, что за вопли, – тяжело дыша, спросила Ласунская. Очки все-таки соскользнули с ее носа. Но она в последний момент успела их поймать.

– Небольшие разногласия по поводу вишневого сада, – ответила Мария.

– Ничего себе небольшие! – возмутилась Рожкина. – Я думала, тут убивают кого-то. Такой шум!

– Нет-нет, все в порядке, – преувеличенно бодро заверила молодая женщина. – Это просто эхо, наверное. Очень поздно, я пойду спать. Всем спокойной ночи!

– Эхо? – пробормотал негромко, но вполне отчетливо Костя. – Вот уж не думал, что распутство теперь эхом принято прикрывать…

– Спокойной ночи всем! – все так же громко, даже грозно повторила Мария и скрылась за своей калиткой. Решительно, даже вызывающе, со скрежетом девушка задвинула щеколду и растворилась в ночных сумерках. Через минуту в окнах ее дома вспыхнул свет.

Федор ее поведение растолковал однозначно – Мария никого сейчас не желает видеть рядом с собой. Что ж, пускай, лишь бы и Костя не рвался бы следом за ней.

Ласунская с Рожкиной, переглянувшись многозначительно, тоже двинулись к своим домам.

Костя некоторое время еще стоял, со страхом и раздражением глядя на ружье в руках Ахмеда, затем сорвался с места и убежал. Тогда и Федор с Ахмедом отправились к себе домой.

Гости ушли, от мангала тянулась струйка белого дыма, скоро и она рассеялась. Часть скамеек повалена, всюду пластиковая посуда, пустые бутылки.

– Ладно, завтра тут все уберем… – вздохнул Федор и отправился в дом.

Уснул он как убитый, едва коснулся щекой подушки, и снились ему какие-то непонятные, яркие, тревожные сны. То ли найти ему надо было кого-то, то ли бежать за кем-то… Или рассказать кому-то о чем-то важном, срочном. Но вот кого найти и что рассказать?

– Федя… проснись! Что тут произошло? Федя! – Кто-то тормошил его.

– М-мм… – простонал он. Еще даже не успев открыть глаза, мужчина ощутил приступ глубокого раскаяния. Зачем он вчера столько пил?

Федор на автомате сел на кровати, некоторое время так и сидел, опустив голову, не в силах пошевелиться.

– Федя! – опять он услышал этот голос. Знакомый голос.

– Ты? – Он поднял голову, с трудом разлепил глаза. – Таша?

И точно, перед ним стояла она, его невеста.

– Таша, ты как тут оказалась? – с изумлением спросил Федор.

– Бедный… – с сожалением, в котором тем не менее явственно сквозило недовольство, произнесла Таша. – Ты пил? Никогда еще не видела тебя пьяным.

– Я уже в порядке, – пробормотал Федор. – Погоди, сейчас умоюсь…

– Ты помнишь, что я сегодня должна приехать? Мы же договаривались, или ты забыл про меня?

– Нет, я не забыл про тебя. Я забыл, какой сегодня день.

Пока Федор, собрав в кулак остатки сил, плескался и брился в ванной, в его гудящей голове всплывали отрывки вчерашнего вечера. Кажется, все прошло более-менее прилично? С Костей он все-таки не подрался, Марии не домогался настойчиво. Но в любви ей все-таки признался и даже позвал с собой в Америку… В общем, сулил девушке горы золотые. А, и они целовались еще!

– Я тебе кофе сварила. Будешь? – Таша хлопотала на кухне. – Этого твоего сторожа надо звать? Хотя это глупо, завтракать с обслуживающим персоналом.

– Нет. Он все равно не пойдет.

– Он меня и пускать не хотел… Странный старик. Ты что, не предупредил его о моем приезде? Только когда я сказала, что я твоя невеста, лишь тогда он мне открыл ворота… Представляешь? А я на такси, и такси уже уехало. И твой телефон не отвечает.

– Разрядился, наверное. Прости.

Федор медленно, осторожными глотками прихлебывал кофе и рассматривал Ташу, хлопотавшую у разделочного стола. Он словно не узнавал ее. Не понимал, что перед ним его невеста, его верная, порядочная, добрая Наталья. Таша. Его друг. Его судьба. Его будущее.

– Бутерброды, – она поставила перед ним тарелку. – Есть аппетит? Или таблетку поискать?

Вот Таша – она, например, много старше Марии? Нет, нет, не много. Марии тридцать четыре, а Таше тридцать восемь. Но сейчас Таша вдруг показалась Федору какой-то пожилой. Вернее, не пожилой, а… тусклой. Словно припыленной, что ли. Бледное узкое лицо без грамма косметики, светло-русые, пушистые, короткие волосы. Одета Таша так вовсе по-молодежному – узкие бежевые джинсы, полосатая футболка, белые кроссовки. К тому же ни морщин, ни седых волос у Таши не наблюдалось. Очень худощавая.

Но такое впечатление, будто Ташу вымочили в каком-то растворе. Который растворил все яркие краски, оставил лишь одну бледную оболочку. То есть Таша выглядела очень современно… Пожалуй, именно так и выглядят типичные европейские молодые женщины. Когда ни цвета, ни форм, ничего. Один условный контур.

Или если и дальше с живописью сравнивать, то Таша – бледная акварель, почти вода. А Мария – картина маслом. Каждая деталь – яркая, сочная. Конечно, после Марии любая женщина покажется бледной молью…

* * *

Мария проснулась оттого, что улыбалась во сне. А что за сон был? Она не помнила. Но открыла глаза с ощущением счастья.

С чего оно вдруг, это ощущение счастья, почему не проходит вместе с пробуждением? Ведь все же плохо, очень плохо. Работы нет, запасы на зиму погибли, что еще… А, с Костей они вчера поссорились.

Федор. Боже мой, она же с ним вчера целовалась! И он предложил ей поехать с ним в Америку. Шутил или всерьез? Ни так, ни так. Просто был пьян. Болтал. Конечно, к его предложению нельзя относиться всерьез, как и к этим поцелуям.

Но все равно на душе приятно и легко. Наверное потому, что голова отключилась на какое-то время вчера, и Мария жила только чувствами, ощущениями. Вот и сейчас она помнила тепло вчерашнего вечера, вновь ее ноздри защекотал запах речной воды и осоки. А плечи ее помнили ладони Федора, губы – его поцелуи. Если бы не появился Костик, то… ну да, у этих поцелуев было бы продолжение. Случилось бы всё. И Марии не было бы стыдно, потому что в любви нет ничего стыдного, потому что это так чудесно – забыть о суетных проблемах и отдаться во власть летнего вечера, во власть мужских рук. В сущности, самой стать частью природы и того, главного, что двигало жизнь на протяжении веков и тысячелетий.

– Совсем не стыдно… – пробормотала Мария. Хотя никогда раньше не позволяла себе столь стремительного сближения с мужчиной. Даже с Костиком прелюдия к их роману растянулась на довольно долгое время, они сначала ограничивались беседами. «Да и вообще, Костик – это сплошная прелюдия, без продолжения, без завершения», – с печальной усмешкой подумала Мария.

В случае с Федором наверняка все было бы иначе. Так, как Мария всегда хотела, но ни с одним из ее мужчин не получилось.

Молодая женщина сидела на кровати в ночной рубашке, сползшей с одного плеча, бормотала себе под нос и чертила пальцем какие-то знаки на простыне:

– Я тебя тоже знаю как будто… Увидела и узнала. Ты, понимаешь, какой? Ты классный. Да-да, да, так совсем юные девчонки про своих кумиров говорят, ну и что. Ты классный. Хотя нет, девчонки теперь уже какое-то другое слово произносят, «классный» – устарело, но ты все равно классный. Нет. Нет, это я все придумала. Ты просто напился и поцеловал меня, а я уже целый роман с твоим участием придумала. И хорошо, что Костик вовремя подошел, а то бы… я бы сейчас жалела, если бы… или не жалела? А ты думаешь обо мне сейчас? Думаешь? Ты не хочешь меня снова увидеть?

Внутренний голос подсказал Марии, что Федор, наверное, очень хочет ее увидеть. А значит, он скоро придет сюда. Со свойственной только ему бесцеремонностью. Как придет? Да как всегда, пролезет сквозь дырку в заборе. Дом открыть тоже легко, кстати. Он сейчас придет, а она – в разобранном состоянии еще!

Мария вскочила с кровати, быстро привела себя в порядок. Надела свой любимый сарафан – белый, из льна, который доставала из недр ветхого шкафика редко, лишь по торжественным случаям. Вертясь перед потускневшим зеркалом (тоже еще от старых хозяев осталось), вдруг подумала: «А не похожа ли я сейчас на невесту? Нет, это чересчур, белое платье, это слишком «в лоб» намек, надо что-нибудь другое надеть!» Но не успела.

– Маша! Маша, ты меня слышишь! – раздался голос Ласунской издалека.

Мария выскочила из дома – соседка стояла у ее забора, держась обеими руками за штакетины.

– Как ты, Маш? Уф, ну и битвы вчера вокруг твоей особы случились, прямо настоящая кармен-сюита…

– Нелли, доброе утро, – подошла к забору и Мария.

– Ты просто красавица. Вся в белом, как на свадьбу.

– Нелли!

– Тебя никто из них не достоин. Ни Костик твой, ни этот Байкалов, – без всяких предисловий пылко заявила соседка.

– Да, глупая вчера получилась сцена, – сказала Мария, едва сдержав улыбку.

– Маш… Ты вроде взрослая женщина, но наивная… – насупилась Ласунская. – Обрадовалась, что мужики вокруг тебя хоровод устроили. А что в этом хорошего? Это в двадцать лет хороводы хороши, но на четвертом десятке допускать подобное…

– Я знаю, но что я могла сделать!

– Не верить этому Байкалову, вот что. Он ведь тебе понравился, да? Не ври только, понравился, я же видела. У тебя на лице всегда все написано. Тебе было приятно, что он за тобой ухаживает, что он с Костиком столкнулся, что они оба друг на друга, как петухи, прыгают.

– И что теперь? – Мария пожала плечами. – Я слишком долго жила без страстей. А это так скучно… Я живой человек, Нелли.

– А ты в курсе, что у Байкалова есть невеста? – сурово спросила соседка.

– Что? – опешила Мария.

– У Байкалова есть невеста. Настоящая. Живая женщина, которая тоже хочет любви и страстей.

– Не может быть…

– Ну почему не может, Маш? – громким шепотом спросила Ласунская. – У тебя прямо какой-то дар находить себе несвободных мужчин.

– Откуда вы знаете про невесту?

– Она сегодня утром приехала. Я собственными глазами видела, – Ласунская указала пухлым коротким пальчиком на свои очки. – Приехала на такси, такая приличная молодая женщина, очень симпатичная, не вульгарная, современная… Долго трезвонила в ворота, по телефону еще пыталась кому-то дозвониться. Потом препиралась с Ахмедом, он не сразу ее пустил.

– Но, Нелли, почему вы считаете, что она – невеста Байкалова? – растерянно спросила Мария.

– Да она сама так Ахмеду представилась! – нетерпеливо притоптывая ногой, сообщила соседка. – «Я, говорит, невеста вашего хозяина, Федора Байкалова, и зовут меня Наташа, мы с Федором давно договорились, что я приеду к нему сегодня, и в Америку мы с ним вместе едем, а у Федора телефон почему-то выключен!» И все такое прочее… Я же тут, напротив, была, на своем участке, малину у забора собирала и все видела и слышала!

Не верить Ласунской – глупо. Нелли никогда не врала, не сочиняла и не преувеличивала даже. Насколько Мария успела изучить соседку – та всегда резала правду-матку в глаза, что порой даже шло этой почтенной даме во вред.

Мир, еще недавно яркий, переливающийся перед Марией всеми возможными гранями, внезапно схлопнулся и стал снова плоским и серым.

«А почему у Байкалова не может быть невесты? Может!» – устало, с отвращением к самой себе, подумала Мария.

– Маш. Маш, ну что ты?

– Я? Нет. Я ничего, – заставила она себя улыбнуться. – Все в порядке.

– Точно?

– Абсолютно. Но в любом случае, Нелли, это хорошо, что вы меня предупредили о Байкалове. Он, конечно, мне понравился, но не до такой степени, чтобы из-за него переживать. И его невесту жалко. Неужели она не в курсе, что ее жених – тот еще гулена?

– А может, не хочет она знать. Есть такие женщины, которые боятся знать правду.

– Или она обо всем догадывается, о похождениях своего жениха, но готова на это закрывать глаза. Подобное тоже часто случается…

– Точно! Ты права. Уф, ты молодец, Маш, а я за тебя переживала. Ладно, побегу, у меня работы… Роман один редактирую сейчас, на тысячу страниц, представляешь? О тяжелом наследии двадцатого века. Тоталитаризм, концлагеря, доносы и репрессии. Очень тяжело идет. Я, конечно, понимаю, что надо знать правду о тех временах, но зачем столько мусолить эту тему… Все равно как открытые персты постоянно в раны вкладывать и вкладывать, не давать им зажить. И постоянно помнить, помнить о грустном, обо всех тех ужасах, что произошли когда-то, начиная со времен царя Гороха. Ну, ты историк, ты знаешь.

– Считается, что помнить нужно для того, чтобы не допустить повторения подобного, – пробормотала Мария. – Но я с этим тоже не согласна. Больше помнить надо о хорошем, об интересном. Об открытиях, о подвигах и о героях. О ярких людях. Иначе и жить не захочется в этом несовершенном мире. Я когда историю детям преподавала… а, ну ладно, – молодая женщина махнула рукой, ушла.

На заднем дворе села прямо на траву, не жалея своего белого платья, прислонилась спиной к теплой стене из камней. Как-то тянуло Марию к этим камням, что ли? Она их и ненавидела, и уже жить без них не могла.

Расстроило ли ее известие о том, что у Федора Байкалова есть невеста? «Нет, – сама себе ответила Мария. – Это было вполне ожидаемо. Хотя он хитрец… О невесте не рассказал, зато в драматичном ключе поведал о своей бывшей жене, с которой прожил много лет и которая его бросила. Понятно, что у меня создалось впечатление, будто Федор до сих пор переживает душевную драму. На жалость давил, как и многие бабники. О, я и правда, очень наивная!» – Она засмеялась, прикрывая глаза от солнца.

– Чего ты смеешься? – услышала она голос рядом.

– А? – Она вздрогнула, убрала руку от лица и увидела перед собой Федора Байкалова. – Это ты… Пробрался сюда все-таки. Над собой я смеюсь.

– Самоирония – это правильно. Только мне не до смеха.

– Отчего же? Радовался бы, невеста приехала! – не могла не съязвить Мария.

– Ты в курсе? Надо же… Хотя чего я удивляюсь, это же деревня, – Федор сел с ней рядом, тоже прислонился спиной к камням.

– Уходи.

– Ты на меня сердишься. Ты, наверное, негодяем меня считаешь.

– Я?! Перестань. А то я – маленькая девочка, не догадывалась, что есть бабники на свете, которые при живой жене или невесте с посторонними женщинами флиртуют… Я, я сама – любовница женатого мужчины!

– Это хорошо, что ты на меня не сердишься. Голова болит.

– Пить надо меньше! Но ты хитрый, как все ловко обставил. Сначала поведал душераздирающую историю о своем несчастном браке, чтобы вызвать у меня жалость, потом рассказал историю, которая случилась с твоим отцом в молодости. Ты бил на жалость и одновременно заранее оправдывал себя. Если я вдруг узнаю о твоей невесте. О, в нашей семье случается любовь с первого взгляда, внезапная, словно солнечный удар, даже при наличии законной невесты! – передразнила Мария голос Федора.

– Ты великолепный психолог. От тебя ничего не скроется.

– А какая щедрость – с ходу миллион мне предложил, знал ведь, что я откажусь и что ничем не рискуешь! Зато как эффектно прозвучало! – захохотала молодая женщина.

– Я старался, – скромно произнес Федор. – Но тем не менее повторю свой вопрос – ты поедешь со мной в Америку?

– Уже не смешно. Перестань, – фыркнула Мария.

– Мне кажется, я не люблю Ташу. Таша – это Наталья, моя невеста. Запутался даже, что я к ней чувствую. С ней удобно, уважаю ее, ценю и все такое, но… а разве это и есть любовь? Мне кажется, я сошелся с ней, потому что она полная противоположность моей бывшей жены. Рассудком Ташу себе в подруги выбирал, не сердцем. От противного. Буквально.

– Какая прелесть… Мы уже, кажется, проходили это. Выбирай сердцем!

– Хватит ёрничать, – мрачно буркнул Федор. – Я с тобой серьезно, а ты…

– Ладно, давай серьезно. Ты со своей Натальей говорил на эту тему? Ну, что сомневаешься в своих чувствах к ней?

– Нет пока. Она сидит за ноутбуком, пишет в другой комнате. Она все время пишет. Она по образованию драматург, сейчас сценарии к сериалам сочиняет. Мы так и жили раньше – она за своим компьютером вечерами, я за своим. Типа не мешаем друг другу, полное понимание.

– Скучно как, – вздохнула Мария, приподнялась, протянула руку, повернула к себе лицо Федора за подбородок, посмотрела ему прямо в глаза. – А ты бы, наверное, хотел, чтобы невеста на тебя все время смотрела, да?

– Да. А я бы на нее смотрел.

– Надоело бы. И она тоже бы взбесилась и сбежала бы от тебя.

– Так со мной в первом браке уже было. Я за ней, она от меня. Во вторых отношениях, с Ташей, никто ни за кем не бегает, полная изоляция и автономность каждого. Но я умею делать выводы и избегать прежних ошибок. В третий раз у меня будут гармоничные отношения, я надеюсь. Пойду и скажу Таше, что у нас с ней ничего не получится.

– Так ты серьезно? – Мария опять откинулась назад. – Перестань. Я тоже тебе ничего не обещала.

– И не надо. Но с Ташей я все равно не останусь. С тобой или без тебя.

– Сумасшедший! – возмутилась Мария. – Это же… это жестоко!

– Жестоко обманывать Ташу. И себя. Ладно, пойду к ней, поговорю. – Федор поднялся.

– Не смей, – Мария тоже вскочила. – Не говори ей ничего. Зачем? Может быть, завтра все пройдет, и ты пожалеешь о сделанном. Не руби сплеча, подожди. Попробуй разобраться, поговори с ней. Дай себе время на раздумье!

– Хорошо. Хорошо. И ты обещай мне подумать, – он взял ее за руку.

– Я ничего не стану тебе обещать, – сказала она серьезно. – И, конечно, ни в какую Америку с тобой я не поеду. Это все бред, бред.

Федор потянулся, чтобы поцеловать ее, но Мария отступила.

Оглянулся, стоя уже у забора, у того места, где была выломана доска, и хотел что-то сказать. Но потом словно передумал, исчез в проломе.

«Он, конечно, не теряется, даже при невесте рядом опять пытается меня соблазнить. Ха-ха, соблазнить… Словечко из старинных романов. Но я не должна ему верить. Я никому не должна верить, и мне тоже никто не должен!»

Мария переоделась в старое платье, снова взялась за лопату и с упорством обреченного человека принялась выкапывать очередной камень на своем огороде. Новый, «свежий» – только сегодня его заметила.

* * *

Ксения Рожкина, стоя за кустами смородины, прислушивалась к разговору, который Нелли вела с Машей, их молодой соседкой. Относительно молодой, конечно. Реплики Маши были почти не слышны, а вот голос подруги – довольно визгливый и пронзительный, надо сказать, до Ксении доносился хорошо.

– У Байкалова есть невеста. Настоящая. Живая женщина, которая тоже хочет любви и страстей! – слышала Рожкина.

Вчера вечером, вернее уже ночью, Ксения спорила с Нелли о том, возможен ли у Маши роман с хозяином вишневого сада. Это после представления, что устроили на их улице Костя и Байкалов. Ну разумеется, не была забыта подругами и та сцена во дворе усадьбы Байкалова, когда он с Костей впервые «скрестил шпаги»…

По всему выходило, что Маша понравилась Байкалову. Да и Маша посматривала на соседа с интересом.

В этом Ксения и Нелли оказались солидарны. Но дальнейшее развитие событий каждая из подруг видела по-разному. Нелли считала, что Байкалов, как и Костя, ничего серьезного не сможет предложить Маше, лишь с толку девушку собьет, заставит страдать зря, а вот она, Ксения, была уверена, что крепкие отношения между Байкаловым и Машей – вполне реальны.

Не то что бы Ксении Рожкиной совсем нечего было делать, но женщина по характеру своему очень страдала от несовершенства мира и при любой возможности старалась навести порядок вокруг. Пыталась в первую очередь гармонизировать жизнь своей семьи, но все те мудрые советы, которые Ксения давала близким, отвергались ими напрочь. Что взрослый сын, что взрослая дочь не считались с мнением матери… Но кстати, потом они либо делали все именно так, как советовала мать, либо сетовали, что именно так они не сделали в свое время…

Поэтому Ксении проще было не общаться с детьми и не знать, что они там собираются предпринять, в Москве, какие очередные глупости натворить, ей спокойнее сидеть здесь, в Дербенево, одной. А вот что касается других людей, Ксения Рожкина такого зарока себе не давала.

…Ксения наблюдала издалека за своей подругой-соседкой. Нелли, после того как поговорила с Машей, вернулась к себе. И принялась задумчиво ходить вдоль забора, обирать малину с кустов. Лакомка и сладкоежка, потом опять побежит за какими-нибудь желудочными лекарствами.

Ксении Рожкиной очень хотелось выйти из своего укрытия и поделиться с подругой некоторыми мыслями. Но нет, лучше этого не делать. Если Нелли узнает о плане Ксении, то непременно начнет спорить.

Ксения дождалась, когда Нелли уйдет к себе в дом, и только тогда выскользнула со своего двора. Перебежала наискосок дорогу, надавила на кнопку звонка у калитки Байкалова. Знала, что скорее всего выглянет Ахмед.

Так и получилось.

Минут через пять калитка скрипнула, и показалась голова сторожа. Ахмед недоверчиво, сонным взглядом посмотрел на соседку:

– Здравствуй, Рожкина. Чего тебе?

«Вот, хозяин приехал, сторож и расслабился! – критически подумала Ксения. – Раньше, когда Байкалова не было, со своей берданкой, как лось, по саду носился… А теперь, поди, дрыхнет круглые сутки. Или старик понял наконец, что нет смысла территорию сторожить, все равно продадут?»

– Гостью позови. Наташу. Срочно, – деловито велела она.

– Зачем? Хозяина нет сейчас.

– Да и не нужен мне твой хозяин, Наташу позови.

Ахмед задумчиво поскреб седую щетину на подбородке. Но Ксения чувствовала, что старик ее немного побаивается. Она – солидная дама с авторитетом в их Дербенево…

– Ладно. Спрошу, – голова Ахмеда втянулась обратно, калитка закрылась. Прошло еще минут десять (Ксения уже начала нервничать, что Нелли выглянет в окно и заметит подругу у чужого подворья, но пока все было тихо).

Калитка в воротах Байкалова опять распахнулась, и из нее вышла женщина, белобрысая, тощая и с унылым узким лицом. Ксения примерно такую особу и ожидала увидеть. И никакой экстрасенсорики при этом. Одна жизненная мудрость. Если мужик клюет на роскошную красотку (каковой являлась Маша), то в женах у него – бледная моль. Ну, и наоборот еще бывает…

– Здравствуйте. Это вы меня вызывали? – спросила белобрысая.

– Да, я. Вы Наташа? А я Ксения, живу вот тут, напротив.

– Очень приятно… А что случилось?

– Вы невеста Федора Байкалова?

– Да-а… А вам Федор нужен? Но он куда-то отлучился. По саду где-то бродит, возможно. Порядок наводит. Тут вчера такое было… Как увижу, скажу ему, что соседка заходила.

– Мне вы, именно вы нужны, а не Федор. Вы в курсе, что он тут интрижку завел? – резво, без всякой жалости к собеседнице произнесла Ксения.

– Кто, Федор? – растерялась Наташа. – Надо же… Ну перестаньте, какая интрижка, он тут три дня всего… ему дачу надо продать.

– И что, вы думаете, интрижку за пару минут нельзя состряпать?

– Какая интрижка? – наконец встрепенулась, возмутилась Наташа. – Перестаньте. Я не верю. Федор не такой – это раз, и мы скоро уезжаем из России – это два.

Но Ксению Рожкину не так-то легко было сбить с толку.

– Вон там, с той стороны, видите? – Она указала подбородком направление. – Живет наша местная красавица. И я без иронии произношу это слово – красавица. Мария, – веско добавила она. – Так вот, Федор с первого дня на нее глаз положил. А вчера тут вообще целая оргия была, чуть не с мордобоем, криками на всю деревню… Это Федор выяснял отношения с поклонником Марии. Не верите мне? Так спросите любого жителя, он вам мои слова подтвердит.

– Не собираюсь я ни у кого ничего спрашивать… – нервно говорила Наташа. – Это вообще гадко – о других людях сплетничать, доносить на них. Что за манера, что за привычка у наших граждан… Фу! Скорее бы отсюда ухать, к нормальным людям, – добавила она в сердцах.

– А там, куда вы едете, что, не доносят? – не растерялась, съязвила Ксения. – Там, милочка, не вздохнуть лишний раз без оглядки на соседей. Да вы там пылесос лишний раз включить не сможете, воду в унитазе спустить в неположенное время не решитесь. Слова лишнего там нельзя сказать, потому как вдруг вас нетолерантными сочтут?..

– А вы знаете? Были там? – с горькой укоризной спросила Наташа. – И это разные вещи – соблюдение общественного порядка и… когда к другим людям в душу зачем-то лезут. Это не ваше дело, кто как живет, кто кого любит, кто кому подмигнул! Сколько судеб разрушено благодаря вот такой бесцеремонности, невоспитанности… Об этом надо пьесу написать. И напишу, да, я напишу, – Наташа теперь уже словно сама с собой разговаривала.

– А, так вы писательница?! Пишите, милочка, пишите… Это сейчас очень модно, поклепы на своих соотечественников писать, вон Нелька редактировать не успевает даже…

– Какая еще Нелька? – простонала Наташа. – Ах, отстаньте от меня, пожалуйста, – она попятилась назад.

– Да вы мне спасибо должны сказать, что я глаза вам пытаюсь раскрыть! – топнула ногой Рожкина. – Идите вон в ту сторону, через сад, там дырка в заборе, на участок Марии… Через эту дырку они друг к другу ходят. Он там, ваш Федор, у Марии… Сами убедитесь!

Но Наташа больше не стала отвечать, посмотрела на Рожкину округлившимися от гнева глазами и скрылась за калиткой.

А сама Ксения, высоко подняв голову, зашагала к себе. И сразу заметила подругу, ее пышную шевелюру, маячившую над кустами. Все-таки не получилось соблюсти интригу…

– Ты чего творишь? – привстав на мыски, закричала через забор Нелли. – С ума сошла? Я все слышала сейчас… А еще позиционируешь себя как интеллигентную женщину. Ну ты же баба, самая настоящая деревенская баба, Ксюха!

– Ага, тебе можно Машке глаза открывать, а мне невесте Федора – нельзя?..

– Но это разные вещи! Это тонкие материи! Я Машу предостерегала от необдуманного поступка, а ты, ты – полезла в чужие отношения. Ну да, Федор глаз на Машу положил, это правда… Но он же уедет скоро вместе со своей Натальей.

– Федор с Натальей счастлив не будет. Ему Маша больше подходит, – торжественно произнесла Ксения Рожкина. – И не смей со мной спорить. Я лучше знаю.

* * *

– Мари…

– Уф, напугал! – Мария оглянулась, бросила лопату. Рядом стоял Костик – бледный, со скорбным выражением на лице.

– Я звонил тебе несколько раз.

– Я не слышала. С тобой все в порядке? Ты выглядишь больным.

– Ночь не спал. – Костик прижал ладонь к левой стороне груди, страдальчески поморщился. – Тебе совсем меня не жаль?

– Жаль, – честно призналась она. – Я практически все время испытываю чувство вины перед тобой. Я все время за тебя боюсь, стараюсь ничем тебя не нагружать, ничего не прошу.

– Ага, не просишь… – усмехнулся тот.

– Больше не буду.

– Перестань, Мари. Мы оба с тобой погорячились.

– Что ты хочешь?

– Ничего. У меня уже нет сил чего-то хотеть. Я вымотан, я высосан весь, я выжатый лимон.

– Бедный.

– Да, я не альфа-самец, как этот твой Байкалов, – грустно произнес Костик. – Я обычная рабочая лошадка. Но, Мари… Ты же ему не нужна. Он – планета с другой орбиты, продаст свой вишневый сад и унесется в красивые дали.

– Он мне предлагал с ним уехать.

– Что? – Костик вздрогнул. Кажется, он не ожидал этого услышать. Оглянулся, сел на скамейку поблизости, словно ноги его перестали держать вдруг. – И ты ему веришь? Ты думаешь, он серьезно это сказал? Да он что угодно готов тебе наобещать, лишь бы ты с ним в койку сейчас легла!

– Фу, как грубо.

– Не будь наивной, ты же не девочка. Хотя, понимаю, тебе хочется, чтобы мужчина решил все твои проблемы…

– Нет! Я хочу, чтобы мы вместе с моим мужчиной решали наши общие проблемы, – перебила его Мария.

– Я понимаю. Но что мне делать, что? Я же не могу бросить свою жену, троих детей… – Костик схватился за голову. Он и в самом деле выглядел очень скверно. Мария села рядом с ним, чувствуя, что еще немного – и она совсем скиснет, так ей опять стало жалко своего возлюбленного.

– Костя, миленький, не надо… – устало произнесла она.

– А, пожалуй, я ее брошу. Жену свою. Я уйду от Люды! Потому что жизни у меня все равно нет, – дрожащим голосом заявил Костя. – У меня сердце и так на части рвется. Надо, надо что-то решать, иначе я просто подохну.

Мария вдруг вспомнила, что года три назад уже была такая сцена. В самый острый, романтический период их влюбленности. Тогда Костик тоже произнес нечто подобное, собрался бросать семью, но Мария его отговорила, настояла на том, что ничего не надо менять.

– Дети уже взрослые, – продолжил свой монолог возлюбленный. – Петру семнадцать, Сандрику пятнадцать, Ниночке – тринадцать. Выдержат. Поймут.

– Костя! Нет. Ничего они не поймут! Послушай, выход есть… Тебе просто надо расстаться со мной, понимаешь? Я – лишняя. И тебе сразу станет легче, ты перестанешь мучиться, уставать, переживать. Ты, наконец, сделаешься свободен – без меня, – улыбаясь и одновременно плача, произнесла Мария.

– И ты сойдешься с Байкаловым?

– Ни с кем я не сойдусь. К Байкалову невеста сегодня утром приехала, ты что, не в курсе?

– Но он же тебя с собой в Америку позвал, ты это только что сказала, – растерянно пролепетал Костя.

– Ой, ну ты же сам его альфа-самцом назвал, который что угодно готов пообещать, лишь бы в койку меня затащить! – Мария смахнула слезы со щек, засмеялась.

– Вот гад… Он мне сразу не понравился. Несчастная его невеста! Или нет, она просто дура. Я вот не понимаю таких женщин, Мари, – серьезно, взволнованно, уже другим тоном произнес Костя. – Ради того, чтобы выйти замуж, готовы закрывать глаза на любые недостатки своего кавалера.

– Это ее проблемы, нас они не касаются, – покачала она головой. – Но дело не в этом… Дело не в Байкалове. Костя, нам надо с тобой расстаться.

Константин ничего не ответил. Он молча, со скорбным недоумением смотрел на Марию.

– Уходи, – ласково сказала она. – Пожалуйста, уходи и больше не возвращайся. Уходи, ты слышишь? И ключи мне отдай, от калитки и от дома… Где они? – Она ловко, быстро залезла рукой в нагрудный карман его рубашки. – Вот. Ну, чего ты сидишь? Уходи. У-хо-ди.

Костик поднялся:

– Ладно. Я сейчас уйду. Но, Мари… Я все же постараюсь дождаться того момента, когда ты вновь образумишься. Ты сейчас вся на нервах, на тебя много свалилось за последнее время, Байкалов этот еще тебе голову закружил… Но завтра или послезавтра ты раскаешься в том, что выгнала меня. И мы опять будем вместе. Потому что мы с тобой созданы друг для друга, мы – две половинки единого целого. А я, в свою очередь, постараюсь обдумать свой уход от Люды. Это очень непросто, и в моральном, и в финансовом плане, но ради тебя я готов многим пожертвовать. Вот, видишь, как я тебя люблю. Подумай еще разок над этим, договорились? Ну все, до встречи, – Костя чмокнул Марию в лоб и ушел.

Минут через пять после его ухода притормозил напротив, за забором, старенький «Москвич», из него вылез директор школы, в которой преподавала Мария. Жил он постоянно в Болшево, и потому не так часто появлялся в Дербенево. Немолодой, полный, всегда веселый мужчина. Помимо директорства он преподавал еще и русский с литературой.

– Игорь Петрович! Здравствуйте, вы ко мне? – обрадовалась Мария.

– Не к вам, а за вами я, Мария Ивановна. Сейчас собрание в школе будет. Костенко еще придет, и Малеева подъедет, правда, чуть позже, она у дочки сейчас живет, я ей дозвонился. Прибыл представитель из области, сейчас официально нам всем, учителям, объявит о закрытии школы…

– Ох.

– Да чего ох, все об этом знали, всех предупредили. Но есть и плюс. Представитель обещал нам всем денег выдать. И выходное пособие, и еще за три месяца деньги, нашу зарплату. Гуляем!

– И как теперь жить, Игорь Петрович?

– То есть что делать? Я слышал, нам все-таки работу предложат, есть вакансии где-то в Ярославской области. Кто захочет, может туда ехать. Правда, жить придется в общежитии. Не сахар, но…

– Это не страшно, в общежитии! – обрадовалась Мария. – Я подумаю!

– Ладно, думать потом будешь, садись ко мне в машину.

* * *

Визит незнакомой дамы, представившейся соседкой, сразил Ташу наповал. Нет, не то сразило, о чем там эта дама говорила, не сама тема их беседы (да кто ж поверит словам первой встречной, она, Таша, не настолько наивна, чтобы сразу верить всему, что ей скажут), а именно что бесцеремонность… Наглость на грани фантастики, как говорили раньше.

«Хотя чего еще можно ожидать от деревенских женщин… Ну да, выглядела эта тетка вполне прилично, по-городскому, но, видимо, деревня – она не в калошах, она в головах. Надо об этом написать, об этом нашем, исконно российском хабальстве. О неумении думать – о том, что можно своими словами ранить кого-то! Нет, меня-то эта тетка ничем не ранила, глупо верить деревенским сплетням, но будь на моем месте какая-то другая женщина, более впечатлительная? «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки повести. Словом можно продать, и предать, и купить, слово можно в разящий свинец перелить…»

Таша знала Федора два года. Очень серьезный, совсем не ловелас. Человек, для которого существовала только наука. Мужчина, слишком сильно раненный уходом своей первой жены, которую он, как говорят, любил бесконечно. А после предательства Балкисана, его учителя, Федор вообще ушел в себя, и если и говорил о чем, то только об отъезде из этой страны. Поэтому представить Федора флиртующим можно было с большим трудом. А представить его скандалящего, дерущегося с местными мужиками – вообще невозможно… Да, он выпил вчера немало, судя по его утреннему состоянию, но что из того? Интеллигентный человек и в пьяном виде ведет себя прилично.

Хотя если в усадьбе вчера собралась почти вся деревня (Федор рассказал сам, за завтраком, что созвал жителей в гости, желая продать вишневый сад), то, конечно, много шуму было. Наверное, на всю округу веселье слышно… «А, так этой соседке шум с соседнего участка, наверное, помешал! – озарило Ташу. – Вот она и пришла сейчас отомстить. Нет, что за люди… Надо Федору сообщить об этом дурацком казусе!»

Таша вернулась в дом, обошла его. Жениха нигде не обнаружила. Заглянула в каморку сторожа. Тот лежал на кровати, смотрел телевизор.

– Ахмед, где Федор? – спросила Таша.

– Я не знаю, – не сразу, неохотно ответил тот.

– Он выходил со двора?

– Со двора? Не знаю. Вроде нет.

– А где же он?

– Да в саду гуляет, наверное… – пожал плечами старик, не отрывая взгляда от экрана.

Таша отправилась в сад.

– Федор! Федор, ты где, ау!

«А вдруг нет дыма без огня? Вдруг соседка сказала правду про красавицу за забором?» – сжалось у Таши сердце.

– Федор!

– Я здесь, – неожиданно из-за разросшихся вишневых деревьев появился ее жених.

– Ты где был сейчас? Послушай, надо предупреждать, если куда-то уходишь надолго… – Таша упорно стремилась дальше, к забору, проверить, есть ли там та самая дырка, о которой говорила соседка. Но Федор подхватил невесту под руку и повернул к дому.

– Что-то случилось? – мрачно спросил Федор.

«Допустим, я расскажу ему, что сейчас приходила какая-то дама, живущая по соседству, и вывалила на меня деревенские сплетни о нем… Это тогда получится, что я интересуюсь сплетнями? Что я не доверяю Федору?»

– Да. То есть нет, – занервничала Таша. – Ты знаешь… давно хотела спросить – ты меня любишь?

– Послушай, Таша. Ты тоже знаешь… Нет, так нельзя, – странно, но и Федор занервничал как будто. – Нельзя вот так, просто болтая, спрашивать о любви. Я же не робот, я сам должен захотеть произнести эти слова. Я должен говорить их не по первому клику, а именно тогда, когда почувствую желание сказать их.

– Ты прав, – подумав, согласилась Таша. – Не собираюсь превращаться в бытовую шантажистку. У нас ведь здесь почти все женщины – бытовые шантажистки. Я, кстати, понимаю, почему это произошло, приходится все время подталкивать наших инфантильных мужчин… Нездоровые, больные отношения царят в нашем обществе. Скорее бы уехать отсюда, к нормальным людям. Я в этом Дербенево всего несколько часов, но уже насмотрелась и наслушалась всякого… – вырвалось у нее против воли.

– Таша! Перестань.

– Что? Ты со мной не согласен? Ты передумал уезжать? – мгновенно ощетинилась она.

– Ничего я не передумал. Просто… если тебя раздражают люди, они будут раздражать тебя везде – хоть в России, хоть в Америке, хоть в Африке. Да хоть в Антарктиде!

– Так тебе здесь нравится?

– Нет. Да. Нет! Я не собираюсь в своих проблемах обвинять других людей. Я, я один несу ответственность за свою жизнь, за свои поступки, за свои удачи и неудачи…

– Что-то новенькое. О, ты и Балкисана готов простить уже? – дрожащим голосом спросила Таша.

– Да плевать мне на него, – грубо бросил Федор. – Пусть подавится моим открытием. Я еще сто открытий за свою жизнь успею сделать, а вот он уже ничего не сможет. Таша… а вот скажи, ты-то меня – любишь? – Неожиданно он развернул ее к себе, пристально взглянул в глаза.

– Конечно, – дрожащим голосом ответила она.

– А как ты меня любишь?

– Ты умный, ты порядочный, ты… Ты замечательный человек, Федор!

– О нет. Это не любовь, – нетерпеливо поморщился он. – Это в лучшем случае уважение. Потому что когда любят, то не знают за что. Просто – любят, и все. Это не в голове, понимаешь, это вот где-то здесь, это похоже на огонь, – он указал себе на грудь.

– Ты взрослый человек, тебе почти сорок лет, ты ученый с мировым именем, и ты говоришь мне про огонь в сердце? – не выдержала, обиделась Таша. – Это признаки какой-нибудь ишемической болезни, но никак не любви!

– Я в переносном смысле, – попытался возразить Федор.

– Да что ты мне говоришь про любовь, когда ты на меня не смотришь даже! – обиженно продолжила она. – Вот сколько раз бывало: сидим мы вместе, а ты в экран своего компьютера уставился…

– Как и ты! Я тебе именно об этом тоже собирался сказать. Но, Таша, какой смысл мне на тебя смотреть, если… Если на тебя неинтересно смотреть, – неожиданно выдал он. У Таши от этих слов даже мурашки по спине побежали. – Ты же… ты же никакая. Где платья, где яркие губы, где… А, нет, все это ерунда, эти платья и губы, главное – где блеск у тебя в глазах, в конце концов?.. – воскликнул он.

– Откуда у меня появится блеск, если ты меня не замечаешь? – тоже заорала Таша. Она никогда и ни на кого не орала и поэтому даже самой себе удивилась сейчас. Атмосфера в Дербенево, может быть, повлияла? Но ее вопли подействовали на жениха совершенно противоположным образом.

– Вот. Вот она ты, настоящая. Живая. С чувствами, с желаниями. Будь такой всегда, умоляю! – Он неожиданно сграбастал в объятия, прижал к себе.

– Пусти, ты меня задушишь, медведь… Я поняла, поняла, для полного счастья тебе надо, чтобы я на тебя кричала почаще! – засмеялась Таша обиженно, пытаясь потихоньку разомкнуть его руки. «Господи, ну неужели он не понимает, что во мне сорок шесть килограмм весу, против его девяноста…»

– Нет, не обязательно, – Федор тоже засмеялся и отпустил ее наконец. – Просто проявляй ко мне интерес.

– Хорошо. Хорошо. Это очень хорошо, что мы с тобой поговорили откровенно. Обещай, что всегда будешь со мной откровенным. И я тоже… Я тоже постараюсь учесть все твои замечания. Я не обижаюсь, честно.

– Ты ангел. Мне теперь кажется, что я недостоин тебя.

– Перестань, – отвернулась она смущенно. – Да, и вот еще что… – Таша собралась и произнесла серьезно, отчетливо, глядя жениху уже в лицо: – У меня есть обязательства перед киностудией, и я должна их выполнить в срок. Я должна дописать этот дурацкий сценарий, над которым вынуждена работать все последнее время. Добью сценарий и тогда стану абсолютно свободна. Потом, когда мы отсюда уедем, я начну писать только то, что душа моя захочет – там, в Америке. Все свободное время посвящу творчеству, тому, к чему моя душа стремится по-настоящему. Ведь тут у меня сейчас – ни работы нормальной, ни денег… Надоело, безумно надоело писать этот тупой бред под заказ! – призналась она.

– Так не пиши бред. Напиши что-нибудь… что-нибудь интересное, – осторожно возразил Федор и опять почему-то внимательно посмотрел на Ташу.

– Да никому это не надо тут, – с досадой возразила она. – Пьесы мои не хотят ставить, говорят – космополитизма в них много, вот и приходится клепать сценарии про дурацких ментов. Я надеюсь дописать этот текст до завтра. И все, я свободна. Дедлайн, дедлайн, дедлайн, ненавижу уже это слово… Буду писать весь день сегодня и всю ночь, ты уж не обижайся, ладно, что я пока не обращаю на тебя внимания? Это в последний раз. А потом я только твоя. Договорились?

Федор кивнул. Но выглядел он при этом как-то неуверенно. И в первый раз в жизни Таша вдруг засомневалась в своем женихе. «Да, наверное, дыма без огня не бывает… Вполне возможно, что Федор флиртовал здесь с какой-то местной красоткой. Но зато я теперь точно ему не скажу, что слышала сплетни о нем! Зачем его расспрашивать о какой-то там Марии, живущей за соседним забором? Отравлять наши отношения еще и ревностью, недоверием? Скорее бы уехать отсюда! В Америку, в Америку, в Америку…»

* * *

Марии этой ночью приснилась, что она снова дома. В той самой квартире, в которой провела большую часть своей жизни, с матерью и братом.

Вновь увидела, словно наяву, во всех подробностях, свой уголок на кухне – раскладной диванчик, стенной шкаф, в котором хранились ее вещи…

Вот коридор из кухни и две двери в комнаты – к матери и брату. Входная дверь, которая вела на лестничную площадку…

В своем сне Мария сначала бродила по комнатам (почему-то пустым, без родных), потом толкнула входную дверь и покинула квартиру. Вот их двор, затем переулок, ведущий к главной дороге…

А еще дальше – метро. Толпа у входа. Наверное, час пик? Час пик в московском метро – не самая приятная вещь. Но, как ни странно, в своем сне Мария почти с радостью вклинилась в толпу и просочилась в московскую подземку. Там, внизу – непрерывное скольжение эскалаторов, грохот поездов, выныривающих из тоннеля, голоса по громкой связи, объявляющие название станций. Обрывки чужих разговоров. Запах резины, железа, дорогих духов, чужого пота, глаженой ткани, натуральной кожи, дешевого дерматина, кофе, хот-догов, пронзительный аромат только что разломанного апельсина… запах нафталина. Запах дождя, принесенный на чьем-то зонтике. Запах живой жизни, а не безликий фон искусственного ароматизатора.

Блеск светильников, мраморные колонны, узорная плитка под ногами.

Мария очутилась в вагоне, но название следующей станции расслышать не успела, двери захлопнулись, и поезд понесся куда-то в темном тоннеле. Потом выбросил Марию на очередную станцию – где опять свет, шум, запахи. Подъем на эскалаторе, затем в лицо ударил дневной свет. Мария поняла, что каким-то образом вновь оказалась на поверхности и теперь идет по Тверской улице, разглядывает витрины магазинов.

Впереди – новое здание «Интуриста», вон поворот на Газетный… А впереди – Охотный Ряд и башни Кремля над Александровским садом. Здание Манежа с одной стороны, с другой – гостиница «Москва». Да пусть и не настоящие, а «новодел», как говорят сейчас, но все равно, они – как символы, как намек на ушедшую эпоху.

И грустно, и радостно, и множество других, самых разных чувств смешались в одно – в любовь к родному городу. До этого момента Мария не осознавала, как сильно его любит.

Привыкла, не замечала. Да, относилась с теплотой, осознавала недостатки и достоинства этого города, ценила комфорт и возможности, который он давал, но то, что она испытала сейчас, – наверное, можно было назвать ностальгией.

Жгучее, незнакомое доселе чувство.

И там, в своем сне, Мария приготовилась иди все дальше и дальше, чтобы водоворот улиц и площадей окончательно затянул ее в себя, заставил забыть обо всем, но… не успела.

Потому что проснулась.

Щёлк – донеслось откуда-то извне. Или этот звук тоже ей приснился?

Мария открыла глаза, приподнялась на одном локте, прислушалась. Темно, чернота за окном – ни огней, ни звезд, ни луны.

Легкий шорох, уже где-то внутри дома. И скрип половицы. У Марии все внутри похолодело – кто-то был в ее доме.

«Это, наверное, Костя! Решил вернуться… Но я же отняла у него ключи?» Еще одна мысль мелькнула – о Федоре, но тут же угасла, так и не успев разгореться. У Федора там, в его доме, – невеста, да и не стал бы он так красться… Захотел бы поговорить – пришел бы, да, все возможно, но постучал бы в дверь.

Снова скрип половицы. У Марии уже не осталось никаких сомнений в том, что кто-то осторожно передвигается рядом. И тут новая мысль озарила ее. Деньги. Вчера она получила деньги – довольно крупную сумму, которая давала ей возможность прожить несколько месяцев, хотя бы до следующей весны. Деньги эти пока еще находились в доме.

От ужаса, от ощущения безнадежности Мария окаменела. «Ну вот и все. А на что ты надеялась? Ты неудачница. Ты никому не нужна. У тебя все отняли. У тебя и последние деньги тоже сейчас отнимут. Ты нелюбима этим миром, этой жизнью. Тебя ведь даже родная мать не приняла! Даже земля, по которой ты ходишь, кидает в тебя камнями…»

Мария, стараясь сдержать дыхание, тихо вылезла из постели. Нашарила на стене выключатель, резко нажала на него.

В первое мгновение, когда свет только вспыхнул, а глаза еще не успели привыкнуть к нему, Мария увидела темный силуэт у входа. Там стоял человек.

И в следующее мгновение она уже поняла, кто это. Узнала его. Тот самый попрошайка, что ходил у них по Дербенево. Не старый еще мужик с малиновым от пьянства лицом и черными ручищами. Тот самый, которому она когда-то посоветовала идти работать. Сейчас этот человек держал в руке нож.

Как ни странно, страх у Марии куда-то пропал, когда она увидела этот нож. Молодая женщина вцепилась в спинку стула, который находился рядом, и произнесла спокойным голосом:

– Не двигайся. Еще шаг – и я кину этим стулом в окно. Разобьется стекло. Будет грохот и звон. Мои соседки напротив услышат и прибегут.

– Не прибегут, – хрипло ответил мужик, распространяя вокруг себя запах старого перегара.

– Прибегут. Им до всего дело есть.

– Не успеют. Слышь, ты… Харе мне зубы заговаривать, бабло гони! – Он угрожающе взмахнул ножом.

– У меня нет денег.

– Да ланн гнать… Я в курсе.

– Выследил, значит. Вынюхал. А я не отдам тебе денег, – с нарастающей яростью говорила Мария. – Еще шаг – и я стулом кидаю в окно, – повторила она.

– Не придет никто.

– А если придет?

– Не успеют. Я тебя ножиком почикаю.

– Меня почикаешь, потом соседок, которые прибегут? Столько людей тебе придется зарезать, такой грех на душу не боишься взять? А ведь тебя потом искать будут, дядя. О таких убийствах, со множеством жертв, на всю страну рассказывают в новостях, убийц всем миром ищут.

Мария говорила с азартом, с ненавистью к этому типу. Она понимала, что идет по лезвию бритвы, но молча и безропотно сдаться не могла уже.

– Ты ведь не думаешь, что я совсем уж дура? Я деньги спрятала, и очень хорошо спрятала. Очень хорошо. Их тебе долго искать придется. Может, до рассвета. А когда рассветет, люди уже пойдут, от дороги окна в моем доме выбитые увидят. А соседок молочница точно пойдет проведать, она к их домам каждый день молоко приносит… Ты ведь стольких людей убьешь, дурак, и все зазря.

– Сама дура… – огрызнулся мужик. Глаза его забегали, он явно поддался логике Марии. – Я вот что… я тя пытать буду. Сама скажешь, где деньги!

– Ну, если ты хоть шаг сделаешь сейчас, я стулом в окно кину… – опять напомнила она.

– Да не почешется даж никто, на крики-то твои! Блин, в третий раз по кругу идем! Я тя пытать буду сразу!

– А я кричать буду. Ты знаешь, как я кричать умею? Тогда уж точно вся деревня сюда сбежится.

– А я те рот завяжу, вот! – с ненавистью, дрожа, выпалил мужик. – Сучка какая… Угрожает мне еще!

– Как же я скажу тебе, где деньги спрятала, если ты мне рот завяжешь?

– Сучка какая! – взвизгнул тот, уже вне себя. – Да что ж ты надо мной издеваешься…

– А ты думал, я испугаюсь? Ножика в твоих руках испугаюсь? Вот так просто все деньги тебе отдам? Нет, милый. Я смерти не боюсь. Совсем не боюсь. У меня сейчас такая жизнь складывается, что мне, может, самой умереть хочется. Я твоему приходу, ты не поверишь… рада даже. Ну, убей меня. Зарежь. Только сразу, быстро. Прямо в сердце.

– И зарежу.

– И где деньги – не узнаешь?

– Да что ж ты издеваться вздумала над человеком! – взревел мужик и топнул ногой.

– А ты зарежь меня… – наступала Мария, забыв и про стул, и про свое обещание разбить окно. Босая, в одной ночной рубашке, она уже шла на непрошеного гостя и чувствовала, как губы ее кривит улыбка.

* * *

Свет в Ташиной комнате горел до поздней ночи. Таша работала, стараясь как можно скорее закончить свой сценарий, и Федор ходил мимо ее двери на цыпочках, боялся потревожить невесту, отвлечь ее.

Но чем дальше, тем сильнее росло в Федоре недовольство своей подругой. Он не мог смириться с жизненной позицией Таши. «Я бы умер, если бы мне пришлось вот так, осознанно, гнать халтуру. Я делаю только то, что мне интересно, а если я уж делаю что-либо, то делаю это хорошо. А она сидит себе и пишет, пишет тексты, от которых ее саму воротит, которые ей противны. Нет, я чего-то не понимаю в этой жизни… И ведь тысячи, сотни тысяч людей гонят халтуру, во всех областях, оправдываясь тем, что это их жизнь заставила, или там государство виновато, или мать с отцом в детстве чего-то там недодали. И вот теперь мы все барахтаемся в этой халтуре, как в грязи, и уже тонем в ней… Но это же стыдно! Даже если тебе платят копейки, надо выполнять свое дело хорошо, либо – не браться вовсе, уходить в какую-то другую профессию!»

Федор после сегодняшнего разговора с невестой, состоявшегося в вишневом саду, сначала испытал огромное облегчение. Они с Ташей, кажется, смогли разобраться во всем, сумели открыть свои души друг перед другом.

Но одно дело – понять человека, другое – принять его. Как оказалось, они были разными людьми, с разными взглядами на жизнь. Он – человек крайностей, привыкший идти напролом и рубить сплеча, она – сдержанная, умеющая подстраиваться и терпеть. Огонь и вода. Кажется, противоположности должны сходиться?

Должны. Но только на время и только в определенных обстоятельствах. А потом их пути непременно разойдутся.

Таша – неплохая, но она чужая, это надо признать. Она может сделать счастливым какого-то другого человека, но только не Федора. И он тоже не сможет сделать ее счастливой, потому что и он для нее – чужой. Он для Таши сейчас – спасательный круг, единственная возможность не утонуть. Она хочет уехать из страны и потому так вцепилась в Федора… Думает, что он ее единомышленник. А он не единомышленник, он сам с собой воюет.

Именно это понял Федор сегодня. Как откровение на него снизошло. Возможно, еще и потому, что он познакомился с Марией.

Кстати, как она, что она сейчас делает?

Федор поднялся на крышу, выглянул из чердачного окна.

Темно. Даже звезд почти нет – небо заволокли тучи. Кое-где в окнах горит свет, покачивается фонарь на улице, освещая дорогу. Ни машин, ни людей.

Федор глубоко вздохнул, ему показалось, что воздух пахнет озоном. Наверное, будет дождь.

Двор Марии прятался в темноте, в окнах – нет света. Наверное, она спала сейчас. «Я ничего не стану тебе обещать. И, конечно, ни в какую Америку с тобой я не поеду. Это все бред, бред», – сказала она Федору вчера.

И ведь правда – не поедет. И не станет его слушать, и не согласится на отношения с ним. Упрямая и несгибаемая, как и он сам.

Его настоящая вторая половинка.

Темный силуэт показался в конце улицы. Издалека не разглядеть, кто, но, судя по всему – мужчина. И не совсем трезвый – если взять во внимание те зигзаги, которые он выписывал.

Мужчина остановился перед двором Марии, словно в раздумье. «Костя? – с холодной ненавистью подумал Федор. – Нет, не похож, Костя мелкий да пузатенький и семенит, а этот крупный и шагает вразвалку! Чего этот тип там забыл?»

Мужчина схватился руками за штакетины, подтянулся, затем грузно перевалился во двор. И исчез в темноте.

«Кто это? Но это незваный гость… О боже!»

Федор бросился назад, на чердак, затем сбежал по лестнице и по коридору – к выходу… Дверь, ведущая в комнату Ахмеда, была открыта. Старик спал, работал включенный телевизор. Рядом, на стене, висело ружье, с которым Ахмед обходил иногда сад. Заряжено оно или нет и вообще можно ли из него стрелять – Федор понятия не имел.

Он просто схватил ружье и выскочил из дома. В саду темно, ветки деревьев хлещут по плечам. Прикрывшись одной рукой от веток, а в другой держа ружье, Федор бежал по саду, не разбирая дороги. Наконец уткнулся в забор, который разделял их с Марией участки, быстро отыскал прореху в деревянном ограждении, и вот мужчина уже рядом с домом.

Дверь, ведущая в дом, – открыта. И голоса внутри. Федор на некоторое время замер, прислушался.

– А ты думал, я испугаюсь? – это произнесла Мария, звонко и надменно. – Ножика в твоих руках испугаюсь? Вот так просто все деньги тебе отдам? Нет, милый. Я смерти не боюсь. Совсем не боюсь. У меня сейчас такая жизнь складывается, что мне, может, самой умереть хочется. Я твоему приходу, ты не поверишь… рада даже. Ну, убей меня. Зарежь. Только сразу, быстро. Прямо в сердце.

– И зарежу! – угрожающе отозвался хриплый, незнакомый мужской голос.

– И где деньги – не узнаешь? – опять Мария.

– Да что ж ты издеваться вздумала над человеком! – зарычал незнакомец.

– А ты зарежь меня… – она словно дразнилась, но Федор уже понял к этому моменту, что – выражаясь высокопарно – предчувствия его не обманули.

За несколько мгновений он преодолел прихожую и оказался перед освещенной комнатой. В проеме увидел мужской силуэт, со спины. Нож в руке…

Федор подкрался, стволом уткнулся в спину мужчины и отчетливо, спокойно велел:

– Стоять. Не дергайся, а то выстрелю.

Нож выпал из руки незнакомца, Федор ногой отшвырнул его в сторону, куда-то под кровать. И только тогда заметил Марию – она стояла посреди комнаты, в одной ночной рубашке, очень бледная, с горящими, широко раскрытыми глазами. Кажется, она была не в себе.

От мужика воняло перегаром, немытым телом…

– Слышь, ты, чего ты… – заныл мужик, пытаясь осторожно обернуться.

– Стоять. А то выстрелю. Маша, что случилось?

– Господи, это ты… – Мария выдохнула, закрыла лицо руками. – Какой-то бродяга, вор… влез ко мне в дом! Как ты вовремя…

– А чего, я ничего. Я ничего такого!

– Убью, зараза, – сказал Федор и ткнул бродягу стволом.

– А я чего, я ничего! Я тут случайно заглянул! – забубнил тот.

– Мне денег вчера дали, выходное пособие. Он узнал каким-то образом.

– Как зовут? – Федор опять ткнул бродягу.

– Гена я… Это все неправда, я просто мимо шел!

– Зарезать меня грозился, – истерически захохотала Мария.

– Да я в жизни мухи не обидел! – заныл Гена. – Бес попутал… так, попугать решил. Слышь, красавица, я бы тебя и пальцем не тронул бы! Клянусь, вот те крест!

– Я бы не стал его отпускать, – холодно произнес Федор.

– Да, согласна, – кивнула Мария. Судя по голосу, она уже успокоилась немного. – Сейчас участковому позвоню. Кажется, у меня его номер где-то записан…

– Не надо участковому, не надо!

– А почему не надо? Ты нож в руки взял – все, тебе веры больше нет, ты теперь не безобидный попрошайка, а разбойник с большой дороги. Отвечать придется тебе, Гена, – рассудительно, «учительским» тоном сказала Мария.

– Я не буду, я не буду больше!.. – закричал Гена и вдруг затрясся, упал на пол.

– Этого только не хватало… У него эпилепсия, что ли? – Мария наклонилась над Геной. – Пена изо рта идет! Кажется, это действительно припадок.

– Ложку в рот надо, чтобы язык не прикусил, – вспомнил Федор и метнулся на кухню. – Еще и спасаем его, этого дурака…

Он схватил с кухонного стола ложку, а когда вернулся, то Гены в комнате уже не было.

– Сбежал, – сказала Мария и растерянно развела руками.

– Сейчас догоню…

– Погоди. Там же ночь, ничего не разглядишь! Завтра пойду к участковому, все скажу ему. У нас хороший участковый, правда. Я думаю, разберется.

В этот момент за окнами раздался раскат грома, дождь забарабанил по карнизу.

Федор поставил ружье у стены.

– Иди домой. Все в порядке, – устало сказала Мария. Она накинула на себя халат, затянула туго пояс.

– Я больше не оставлю тебя, – покачал головой Федор. Он подошел к ней, обнял. Мария прижалась щекой к его груди, и словно обмякла вся.

– Так страшно… – пробормотала она. – Надо замок поменять, что ли. Давно собиралась. Откуда у тебя ружье?

– У Ахмеда взял, оно в его комнате на стене висело.

– Надо же. Помнишь – если в начале пьесы ружье висит на стене, то к концу оно должно выстрелить? Получается, не всегда это правило срабатывает. Ты же мог убить этого Гену… Хотя не жалко. Или жалко? Не знаю. Нет, нет, я все не о том… Зачем ты пришел, как ты догадался, что мне нужна помощь? – спросила она, подняв измученное, несчастное лицо.

– Ты же знаешь, Маша, что я – твой Дубровский. – Он провел рукой по ее макушке.

– Иди уже к себе домой, Дубровский. Тебя невеста ждет.

– Ты отчаянная. Я слышал, что ты этому Гене сказала. Сама на рожон лезла, глупенькая. Умереть ей хочется!

– Я блефовала. Я знала, что он струсит и уйдет.

– Он пьяный. Он все мозги свои пропил. Вот такие люди как раз и способны зарезать, когда мозг в отключке…

– Я не боюсь смерти. Иногда мне кажется, что я – лишний человек, ошибка природы.

– Ты нужна мне. – Сердце Федора как будто плавилось от жалости, от нежности к ней.

Дождь еще сильнее забарабанил по карнизу.

– Знаешь, о чем еще я думаю? – прошептала Мария.

– О чем?

– Я думаю о той женщине… О той девушке, которую прямо перед свадьбой бросил твой отец. Она, наверное, очень страдала.

– Наверное. Я не знаю. История об этом умалчивает.

– И она, возможно, потом долго не могла прийти в себя. Может быть, всю жизнь. Так и не смогла поверить мужчинам. Это ведь ужасно – быть брошенной прямо перед свадьбой! – с отчаянием проговорила Мария. – Твой отец поступил очень жестоко по отношению к той своей невесте.

– А как надо было? – нахмурился Федор. – Пойти на свадьбу, к невесте и гостям? Целовать нелюбимую под крики «горько»? И все время помнить о том, что где-то там есть другая девушка, которая – как солнце, которая дороже и милее законной жены? И только потом, соблюдя все необходимые формальности, затеять развод… Или не успеть затеять, потому что… потому что уже законная жена ребенка ждет. И жить с ней уже ради ребенка, и все время помнить о том, что счастье прошло мимо… Принести себя в жертву семье. А нелюбимая жена – ей что, хорошо? Она ведь могла быть рядом с тем, кто ее действительно любил бы! А много ли счастья в такой семье, где только долг и обязанности и ни грамма живого чувства?

– Но строить свое счастье на чужом несчастье… – вспыхнула Мария.

– Да прям, Таша будет очень комфортно себя чувствовать, живя рядом со мной, с тем, кто ее не любит… – огрызнулся Федор. – Я ее не люблю, понимаешь? Думал, сомневался, надеялся на что-то до последнего, проверял себя… Но понял сегодня окончательно – нет, не мой она человек. Даже если бы я не встретил тебя, я бы все равно не смог сделать ее счастливой! И она меня не любит, она… она хороший человек, но она со мной только потому, что ей так удобно. Удобно! Я не знаю, вот честное слово, не знаю, что более жестоко – мучить друг друга всю жизнь, живя в нелюбви, со смутной надеждой, что, возможно, притремся, стерпится-слюбится, или одним махом, сразу разрубить все эти ущербные отношения, пусть даже перед самой свадьбой.

– А раньше ты о чем думал? Раньше ты этого не мог понять, чтобы не заходить столь далеко?

– А это такая вещь, что именно накануне свадьбы и проверяется. Никак иначе и не поймешь. Истину осознаешь только в час испытаний, когда стоишь уже у последней черты…

– Глупости! Хотя… Я вот тоже испугалась, когда Костя грозился развестись со своей женой и ко мне уйти. Подумала – а как я с ним все время рядом буду?.. Каждый день, всю жизнь, до самой смерти? И меня словно холодной водой окатило. Что же делать? Мы с тобой столько дров наломали! – растерянно спросила Мария. – Как возмещать ущерб?

Она выглядела очень трогательно, по-домашнему, в этом халатике; воротник ночной рубашки сбился на сторону, волосы разлохматились, буйно рассыпались по плечам. Ни грамма косметики – лицо такое чистое, ясное, словно отмытое дождевой водой. Но вместе с тем Мария была красива – той грозной, опасной красотой, которую ничем не испортить, которую невозможно спрятать. Которая сразу ранит, прямо в сердце, и навсегда.

Федору в ней нравилось всё. Ни единого недостатка он в ней не замечал, а то, что со стороны могло считаться небольшим огрехом во внешности – все равно тоже являлось ее достоинством. Он принимал Марию целиком и полностью, от волос до кончиков пальцев.

– Я не знаю, что делать, – сказал он. – Если высшим силам угодно наказать меня, то пожалуйста. Я готов. Пусть наказывают.

– Ты ужасный человек… – прошептала она. – Ты просто… соблазнитель, вот ты кто!

– Это потому, что ты слишком соблазнительна… – он поцеловал ее. Мария не сопротивлялась совсем – она покорно подставляла ему свое лицо, свои губы. Он целовал ее, она отвечала. Он осторожно вел ее к кровати – она позволяла себя вести.

Она не играла, она ничего не изображала, она была как сама природа. И, если можно так сказать – они понимали, они чувствовали друг друга в этом любовном танце. Ни неловких моментов, ни неуклюжих поворотов, ни смущенного топтания на одном месте, ни отдавленных ног.

Федор стянул с нее халат, затем – ночную рубашку – словно конфету развернул. Или нет, не конфету – драгоценный подарок. «Она же чудо. Пусть все это, вся красота будет только моей. Никому не отдам!» Он не торопился, сознательно медлил, словно пытаясь растянуть наслаждение. И не потому, что не хотел отсрочить финал, а чтобы прочувствовать каждый момент этого действа.

Но это был не монолог, а именно диалог – поскольку Мария отзывалась на каждое прикосновение Федора, она слушала и отвечала, и тоже как будто медлила.

Кожа к коже, губы к губам. «Сплетенье рук, сплетенье ног…» – вспомнил вдруг.

Когда он стал с ней единым целым, то уже и вовсе перестал понимать – где он и где она. «Новая сущность, новое пространство, новая реальность… Зачем что-то изобретать, открывать, ставить бесконечные опыты, когда вот оно, самое гениальное лекарство, волшебный эликсир!»

Последняя же, финальная, сцена показалась Федору настолько ошеломительной, яркой, долгой, что он даже как будто забыл о себе – кто он и что он, и о своей прошлой жизни забыл. Что-то вроде полного апгрейда, что ли, с ним произошло? Потому что пришел в себя он уже другим человеком.

…Задыхающиеся, с бьющимися сердцами, обессиленные, они потом лежали некоторое время молча. Потом Федор приподнялся на локте, посмотрел на Марию, на то, как она изумленно, не моргая, глядит в потолок, и засмеялся. И принялся целовать ее, изнемогая от нежности.

– Ты смешная…

– Я?!

– Я с самого начала знал, что все это будет, и будет именно так, – сказал он.

– Это когда ты ведро с вишней у меня из рук вырвал?

– Да. Ты и тогда смешно злилась.

– Ты просто садист, Федя!

– Как будто ты меня не мучила… – Он обнял ее, прижал к себе, стараясь, чтобы их тела опять соприкасались как можно теснее. И произнес вслух то, о чем думал только что: – Ты моя. Ты только моя… таблетка счастья. Никому не отдам. И вообще…

* * *

Таша всю ночь просидела за ноутбуком, в наушниках. Во-первых, наушники отсекали все внешние звуки, которые мешали ей сосредоточиться, во-вторых, музыка задавала необходимый темп.

И Таша печатала и печатала под стремительный и мощный «Полет валькирий», не давая себе расслабиться. Музыка подхлестывала ее, не давала остановиться и служила своего рода допингом – печатай, рабыня!

Таша не солгала Федору, когда призналась, что ненавидит свою работу. В самом деле, как можно любить этих картонных героев, примитивных и предсказуемых? Что полицейские, что преступники, что хорошие, что плохие… Персонажи жили отдельной, картонной жизнью, непонятной и неприятной Таше.

Она бы и рада была их изменить, сделать чуть интереснее, но редактор и продюсер не позволят, испугаются новшеств. А вдруг как зритель откажется смотреть этот сериал? Потеря рейтингов, провал… Нет, лучше уж идти проверенным путем.

Все как всегда – завязка с загадкой (кто преступник), стандартные перипетии, затем кульминация и развязка… Герои-полицейские распутали уголовное дело, а их начальник, смешной и важный полковник, неуклюже подшучивает над подчиненными и обещает им головы оторвать, если опять начнут самовольничать.

К утру, к тому моменту, когда только-только начало светать, Таша наконец закончила свой сценарий. Перечитала текст и с облегчением выдохнула. Вроде бы все правильно сделала – соблюла в точности схему. Ту самую схему, которую требовал от нее редактор каждый раз, ожидая очередную серию.

Говорят, раньше, несколько лет назад, когда этот популярный сериал только начинали снимать, первые выпуски сочинял один известный писатель. Именно благодаря ему сериал и прославился. Много оригинального, не по схеме, атмосфера в фильме присутствовала, и актеры, еще молодые и горячие, с азартом играли…

Но это раньше. Повторить подобное невозможно. Да и никто не даст ей, Таше, умничать и оригинальничать.

И какое счастье, что со всей этой ерундой покончено теперь – вот она, последняя точка, поставлена, следующие выпуски про ментов станет «ваять» какой-то другой сценарист. А она, Таша, уже в другой стране (ведь в ближайшее время все документы для получения визы будут оформлены) начнет сочинять только то, что захочет. Например, пьесы. Эти пьесы, кстати, можно потом поставить на сцене местного театра. Там ведь при университете в Массачусетсе есть студенческий театр, Федор говорил. Перевести их на английский, делов-то… И никто там ей не скажет, что в ее пьесах много космополитизма.

Потому что свобода – вот что главное для художника.

Таша отправила законченный сценарий по электронной почте своему редактору. Хотела лечь спать, но, повинуясь мыслительной инерции, вспомнила свою бывшую подругу по Литературному институту, как они спорили о том, что есть на самом деле свобода для художника. Таша была уверена, что свобода – это возможность творить, что хочешь, на любую тему, а подруга утверждала обратное. Будто нет никакой творческой свободы, а есть один лишь критерий творчества – Дар. Талант. И только он, талант, имеет значение, поскольку с помощью таланта художник создает красоту, а Красота и есть Правда. Ну бред, короче, говорила та подруга… Хотя забавно. Можно на эту тему поболтать с Федором? Хотя он мало что понимает в искусстве… Но зато не будет потом обижаться и предъявлять претензии невесте, что она с ним мало общается!

Да и вообще, по-хорошему, надо бы сейчас не в одиночку спать заваливаться, а отправиться к Федору под бочок. Устроить ему ночь любви. Или уже утро любви? Тоже ведь жаловался на отсутствие страсти…

Да, надо-надо-надо.

Таша, уже опустившая голову на подушку, усилием воли заставила себя встать и побрела в комнату Федора.

Открыла дверь – темнота, плотные шторы на окнах. Таша ощупью добралась до кровати, легла, протянула руку… Но ладонь ощутила лишь прохладу хлопковых простыней.

Женщина вскочила, отдернула занавески – постель оказалась пуста. Тогда Таша отправилась искать пропавшего жениха. Обошла дом, заглянула в места общего пользования, даже тихонько приоткрыла дверь в каморку Ахмеда – храп старика, невыключенный телевизор бубнит…

И чего-то неуютно стало на душе, вспомнился вчерашний визит местной сплетницы и рассказ о том, что у Федора роман с какой-то местной красоткой.

«Нет, это невозможно. Чтобы Федор по ночам бегал к этой, как ее… к какой-то там Марии? Нет», – сама с собой заспорила Таша.

Но тем не менее спустилась с крыльца в сад. Только-только проснулись птицы, запели, засвистели где-то в кронах деревьев. Влажно, свежо, трава вся мокрая, сверху тоже капает с листвы, хотя никаких туч на небе. А, это, наверное, недавно дождь шел?

Таша довольно долго плутала между деревьев, пока наконец не наткнулась на плотный высокий забор. Направилась в одну сторону – без результата. Затем в другую. И вдруг увидела впереди просвет – одна из досок оказалась выломана и валялась тут же, на мокрой земле. Некоторое время женщина с недоумением разглядывала эту доску, словно не верила своим глазам. Получается, давешняя сплетница не врала? Есть он, этот свободный проход с одной территорию на другую? И что же тогда выходит, и в остальном та дама тоже не соврала?..

Таша легко, без всяких усилий проскользнула в проем. Огляделась сначала осторожно – а вдруг собака тут двор сторожит? Но нет, никаких собак. Обычный дачный участок, скудная растительность вокруг, обломки какого-то небольшого строения, и сам домишко – маленький, одноэтажный, очень обшарпанный.

Будет, конечно, очень неудобно, если хозяева этого участка вдруг появятся на крыльце и предъявят незваной гостье претензии… Кто такая, зачем пришла? Или нет никаких хозяев, а есть одна хозяйка, та самая загадочная Мария, и рядом с ней сейчас – Федор?

На самом деле Таша не верила в то, что ее Федор прячется в чужом доме. Ну не может этого быть, не может! Да, вероятно, что Федор в подпитии флиртовал здесь с деревенской красоткой, но чтобы отправиться ночевать в чужой дом… Вот это невозможно. Тем не менее она все равно шла вперед – именно потому, что была твердо убеждена: Федора здесь нет. Она боролась сама с собой, себе доказывала, что все ее страхи и сомнения не имеют под собой никакой основы.

Сначала Таша попыталась заглянуть в окна. Но они находились высоко, не дотянуться, да если бы и дотянулась, наверное, все равно не разглядеть, что там творится внутри, в темноте. Тогда Таша поднялась на крыльцо. Остановилась перед входной дверью. И нерешительность, и азарт одновременно терзали женщину.

Она потянула дверь на себя, а та взяла и открылась. «Даже на ночь не запирают… Простота и непринужденность нравов!» – усмехнулась женщина.

Осторожно, на цыпочках, засеменила по коридору, заставленному барахлом, стараясь ничего тут не свалить. Тишина. «Что это? А, кухня… Но какая нищета, в этом доме, наверное, живет какая-нибудь бедная бабулька-пенсионерка, если это так, то я ее могу сейчас до инфаркта напугать своим появлением…»

Еще одна комната, довольно большая. Чье-то сонное дыхание. Таша вытянула шею, вгляделась в царящую в комнате полутьму. На кровати кто-то спал. Большая мужская рука. Рука лежала… рука лежала на женщине. Да, вон длинные темные волосы разметались по подушке, и этот изгиб бедра, который мог принадлежать только женщине…

Мужские (судя по размеру) сандалии на полу. Свет из окна как раз падал на пол… Какие-то знакомые вроде? Боже, это же знакомые сандалии! Темно-коричневые с оранжевым кантиком на пятке. Таша их недавно видела. На ком-то. На Федоре!

Таша не выдержала, сделала еще шаг, чтобы уже окончательно убедиться. Даже в эти, последние, секунды перед тем, как истина должна была открыться ей, Таша все равно не хотела верить, что на кровати спит ее жених рядом с какой-то чужой женщиной. Мало ли похожих сандалий!

Еще шаг. Таша наклонилась вперед. И тут ее словно кто-то ударил в грудь.

Он. Это все-таки он, ее Федор. Разглядывать женщину Таша не стала, соперница ее нисколько не интересовала. Причем тут соперница, это же Федор, именно он позволил себе опуститься до измены…

Со сбившимся дыханием, сломленная, раздавленная, она попятилась. Будить эту «сладкую парочку» Таше не хотелось. Она ведь окажется в унизительном положении, если ее заметят.

Но, вероятно от волнения, она сделалась неуклюжей, потеряла на время ловкость. Наткнулась на какую-то вешалку с тяжелыми тулупами, и та вдруг стала падать. Таша попыталась придержать вешалку, не устояла на ногах, подалась невольно назад и спиной нечаянно сшибла огромное железное корыто, висевшее на противоположной стене. Корыто с диким грохотом обрушилось на полку с кастрюлями – и те, в свою очередь, с жестяным скрежетом покатились по полу.

В следующее мгновение в коридор из комнаты выскочил Федор – голый, огромный и, самое ужасное – красивый, он даже показался перепуганной Таше мраморной статуей древнегреческого бога из античных залов Третьяковки. В руке Федор держал ружье.

– Вернулся? Гена, ну все, молись… – свирепо произнес Федор, вглядываясь в полутьму, в которой скрывалась Таша. И в этот момент из какого-то угла ему под ноги ровным строем посыпались лопаты. Он споткнулся, полетел вперед и… раздался оглушительный выстрел, Таша увидела, как рядом с ней даже как будто сверкнуло что-то. Плечо обожгло.

Она взвизгнула, вывалилась на крыльцо, на свет. Упала, затем вскочила, посмотрела на свое плечо. Футболка была порвана, а на коже – след, напоминающий ссадину, мелкие капельки крови выступили на поверхности.

– Таша? – На крыльцо вырвался и Федор. – О нет… Ты как? Я не хотел, я думал, это опять тот тип явился… Таша, с тобой все в порядке? Ты ранена?

– Ты убил меня… Ты просто убил меня… Убил! – закричала женщина. – Скотина, подлец, негодяй! Это же мерзко, это низко, это… – она не находила слов. Ташу мало волновало то, что ее чуть не застрелили, ее больше сразил сам поступок Федора – при живой невесте ночевавшего у другой женщины.

Федор схватил с крючка в коридоре какое-то цветастое полотенце, обернулся им, подскочил к Таше:

– Ты ранена? Да погоди ты, дай посмотреть!

– Не прикасайся ко мне… Ты негодяй. Ты… ты убил меня, ты меня уничтожил, ты меня просто убил!

– Таша… Я все объясню. Пожалуйста, выслушай меня.

– А-а-а! – Она схватилась за голову. У Таши возникло ощущение, будто сами небеса рухнули на нее. Получается, она вляпалась в самое худшее, что могло случиться с невестой – перед свадьбой застала своего возлюбленного в постели с другой женщиной. Своими глазами увидела… И этого теперь не «развидеть» никогда, всю жизнь вспоминать эту сцену – Федора, обнимающего другую.

В коридоре опять что-то грохнуло, и где-то там, в глубине, из полутьмы, показалась она. В белой простыне, наброшенной на тело вроде хитона.

Настоящая Афродита. Змееволосая и волоокая. Красавица. Красавица – в прямом смысле этого слова. Если до того Ташу очень мало волновала сама соперница, то теперь – уже нет. Как можно оставаться безразличной к сопернице, если та – красавица?

– Кто стрелял? – негромко спросила Афродита, отступая к стене коридора и теперь уже почти теряясь в сумраке.

– Я стрелял… Случайно. Никто не пострадал, только царапина.

«Все пропало. Все, абсолютно все. Ни свадьбы, ни общих детей, ни старости вместе… Ни переезда в Америку. Кому я там нужна, без Федора? Значит, у меня теперь никаких перспектив. Я одинокая неприкаянная тетка, как и раньше, – постепенно осознавала Таша. – И писать мне тупые сценарии про ментов до скончания века…»

Пожалуй, именно осознание этого обстоятельства и уязвило теперь Ташу больше всего.

– Таша, прости. Надо было сначала объяснить все. Я пытался…

– Ты убил меня. Ты просто убил меня, – прошептала она. – Убил!!!

– Таша, я виноват. Послушай…

– Не трогай меня. Нет! Не о чем говорить.

– Таша…

– И не ходи за мной, не надо. Я видеть тебя не могу, понимаешь?! Сейчас соберусь и уеду. Только не ходи за мной, мне больно, очень больно. Мне невыносимо рядом с тобой. Все кончено.

Сказав это, Таша попятилась к дырявому забору. Федор сделал шаг следом, за ней, но женщина упреждающе подняла руку – не смей.

Она вернулась в вишневый сад. Чуть не поскользнулась на лежащих на земле, переспевших ягодах. Поморщилась, отлепила ягоды от подошвы и направилась дальше, к дому.

Надо поскорее собрать вещи и покинуть это место. «Тоже мне, эдем. Вишневый сад… – с отвращением подумала Таша. – Самый настоящий вишневый ад! Интересно, автобусы до станции тут часто ходят?»

* * *

Ксения Рожкина в последнее время просыпалась рано, в тот временной промежуток, когда еще не утро, но уже и не ночь. Предрассветный час. Час всех самоубийц и умирающих. Время измученных рожениц – когда происходит залп последних, самых тяжелых схваток.

«Долор игнис анте люцем», – говорили древние римляне, что в переводе значит – «свирепая тоска перед рассветом». И главное, не заснуть уже, и не выспалась еще…

Говорят, столь ранние пробуждения – это признак надвигающейся старости.

Ксения некоторое время ворочалась с боку на бок, пытаясь вновь заснуть, но не получалось. Потому что голову сразу стали заполнять мысли, самые разные. Мысли о детях, которые давно вели свою жизнь и уже не подчинялись Ксении, мысли о неумолимом возрасте, всякие хозяйственные проблемы тоже вспомнились – надо починить крыльцо, надо съездить в Москву, к хорошему доктору, и попросить его выписать снотворное… да много чего лезло ей в голову.

Бах – донеслось откуда-то извне, с улицы.

«Стреляют. Стреляют?!» – подскочила женщина. Она хорошо знала этот звук, запомнила его с детства – покойный отец, заядлый охотник, часто брал дочь с собой, что кабанов, что гусей пострелять. Ксения прекрасно знала звук выстрела. Женщина вскочила, на ходу набросила на плечи длинную шаль.

…Рядом, у забора, разделявшего их территории, стояла Нелли Ласунская, в смешной байковой пижаме с медвежатами. Очки криво сидели у Нелли на носу, волосы торчали дыбом.

– Слышала? – дрожащим голосом спросила Нелли у Ксении. – Колесо, может быть, у машины лопнуло?

И в этот момент с участка напротив, на котором жила их молодая (относительно) соседка Мария, донеслось:

– Уби-ил!

– Ой, мамочки, – схватилась за сердце Нелли.

– Это не Машин голос, – Ксения приподнялась на цыпочки, вгляделась. – Это не она кричит… Это знаешь кто? Байкалова невеста. Как ее… Наталья. На тебя похожа, тоже волосы как у одуванчика…

– Откуда там Байкалова невеста? – испуганно спросила Нелли, поправила на носу очки, тоже попыталась подняться на цыпочки.

– Не знаю. О, а вон и он сам, почти голый.

– Голый?… А Маша где? – вытянула шею Нелли.

– Маши не вижу.

Опять донеслось:

– Убил!

– Я знаю, что там произошло, – мрачно произнесла Ксения. – Байкалов ночью к Маше пошел, шуры-муры ведь у них… А Наталья под утро явилась и застукала их, прямо в постели.

– А кто кого убил? – робко спросила Нелли.

– Байкалов – Машу. Случайно. Я представляю, как это произошло. Наталья к ним с ружьем отправилась. Застукала и хотела Машу застрелить, ну, или своего жениха-изменщика, не суть важно. Но Байкалов в последний момент у нее успел ружье выхватить и случайно на курок нажал. Или они боролись. И… выстрелом, случайно – убило Машу. О господи… – Ксения перекрестилась. – Надо участковому срочно звонить.

– Куда звонить, бежим, быстрее будет. Может, еще и «Скорую» надо вызвать, успеют спасти?.. – Пыхтя, Нелли кое-как перелезла через забор, на участок Ксении. Они дружно затрусили к калитке. – Это ты виновата, Ксюха. Ты Наталью подуськала.

– Я?

– Ты!

– А ты к Маше со своими дурацкими советами, что, не лезла?

– Я же Машу пыталась предупредить, чтобы она с Байкаловым не вздумала связываться… Ой, нет, какое горе, какое горе… Посадят теперь, наверное, Федора. И Машу как жалко, не передать… А ревнивцы, все они такие, любят внезапно с проверкой заявиться!

* * *

Костя спал, крепко спал. Пока не услышал сквозь плотную пелену дремы, как оглушительно, напоминая звук выстрела, хлопнула железная входная дверь, и затем чьи-то быстрые шаги, словно автоматная очередь – к спальне…

Он не успел даже испугаться, как в комнату влетела его жена, Люда, опять же шарахнув дверью. Это была ее манера – хлопать дверями. Шварк, шварк, клац, бух… каждый раз приходилось вздрагивать.

И соседи снизу, в Москве, постоянно стучали в потолок, когда Люда ходила по дому на каблуках.

– Ты… Который час? – зевнул Костя. – Почему обувь не снимаешь в прихожей, послушай, ничего же от паркета не останется, если ты его своими железными набойками колотить все время будешь…

Он ворчал, а сам думал с испугом, с облегчением: «Уф, хорошо, что я сегодня не у Мари… Хотя, наверное, если бы я все-таки у Мари остался, можно было соврать потом, что я ночую на заводе. Но что толку, Люда, не найдя меня дома, помчалась бы на завод – а где еще меня искать? И там бы меня не нашла. А что потом? Врать, что в столь ранний час ходил на речку, купаться? Сухой и чистый вернулся? Или сказал бы, что вода холодная была, не решился нырнуть? Ну бред, бред, Люда знает, что я не любитель плавания, не любитель ранних вставаний. Да, хорошо, что обошлось без вранья, а то бы она меня точно подловила бы… Оберштурмбаннфюрер, а не жена!»

– Душно как у тебя, – раздраженно произнесла Люда и решительно, настежь, распахнула окна, выходившие на улицу. Она все делала решительно и резко, выламывая порой ручки, задвижки, шпингалеты… И эту ее манеру Костя считал такой неженственной, грубой!

– Не ломай окон, где я еще тут нормального мастера найду, их чинить… – буркнул он.

– Я ломаю? – огрызнулась Люда. – Я пока еще ничего тут не сломала.

Она упала в кресло, обмахнулась журналом, лежавшим тут же, на столе.

Полная, в ярко-алом, облегающем платье, с вырезом почти до пояса, с иссиня-черными кудрями, с накачанными силиконом губами – жена показалась ему воплощением вульгарности и пошлости. Многие из их окружения считали Люду очень эффектной женщиной, другие… другие молчали, ибо связываться с громкоголосой, не лезущей в карман за словом особой – себе дороже. Ничьих замечаний и советов Люда не принимала. Даже мужниных. «Может, правда, развестись с ней? – уныло подумал Костя. – Но это тогда точно придется имущества лишиться!»

– Все в порядке? – спросил он. – Даже не предупредила о своем приезде… Или соскучилась?

– Я с Галиной Петровной вчера по телефону разговаривала, – спокойно заявила Люда.

– С Педровной? А что ей надо? – осторожно спросил Костя. Встал, оделся, принялся аккуратно застилать постель. Люда все это время держала паузу, затем выпалила:

– Она мне заявила, что ты кое с кем тут роман закрутил.

– Что? – Он едва не выронил подушку. – Ну язык у нее без костей… Господи, Люда, это же деревня, тут сплетница на сплетнице. Я с кем-то на улице поздоровался – всё, про меня уже целую историю сочинили… Тем более Педровна в Болшево живет, чего она тут увидеть могла?!

– Вот я и пытаюсь понять, правду она сказала или нет, – обмахиваясь журналом, мрачно констатировала Люда.

– А, так это ты специально сюда ни свет ни заря примчалась, чтобы меня с поличным поймать? – усмехнулся Костя.

– Ага, – согласилась жена. – Но либо ты хорошо шифруешься, либо…

Она откинулась назад, закрыла глаза. Пожаловалась:

– Устала. Четыре часа ночью гнала.

– Дурочка. Ты в аварию могла попасть. О детях подумай. С кем они сейчас?

– С мамой, с кем еще.

Чей-то топот на улице. И крик рядом, прямо в открытое окно:

– Костя? Костя, ты дома? Беда! Твою Машку сейчас убили! Сосед ее из ружья застрелил! Костя, вставай, беги, может, еще успеешь с ней попрощаться! Участкового уже вызвали… Жалко девку, прям сил нет!

Костя даже не понял, кому принадлежал этот голос, хриплый от волнения, то ли мужчине, то ли женщине.

Шаги затопали дальше, и потом в отдалении опять послышались чьи-то возбужденные голоса, крики. Потом все умолкло.

Он стоял неподвижно у трюмо, с расческой в руках, Люда по-прежнему сидела в кресле.

Тихо. Лишь там, за окном, распелись, расчирикались птицы…

– Машка. Значит, Машка… – задумчиво повторила жена. – Кто она?

– Не знаю. И это не мне сейчас кричали.

– Костя, ну что ты мне врешь…

– Люда, ты веришь всем деревенским дуракам, которые мне завидуют? Я же по их понятиям олигарх, враг народа, кровопивец…

– Машка. Кто она?

– Люда, но ты своим глазам, что ли, не веришь? – закричал Костя, с треском захлопнул окно. – Вот он я, один, в своей постели спал…

Люда поднялась, отстранила Костика, вздумавшего к ней приблизиться, обошла комнату. Затем отправилась в гостиную, тоже там все осмотрела, зачем-то провела пальцем по журнальному столу и рысью побежала в кухню с инспекцией.

«Чего она ищет? Улики? Чьи-то следы? – со страхом, раздражением подумал мужчина, наблюдая за женой. – Ничего не найдет, я сюда никого не водил!»

– Люда!

– Молчи. Молчи… Она была права. У тебя точно кто-то есть.

– Люда!!! Мало ли у меня врагов, ты же видишь сама… Ты тут чужие волосы нашла, что ли, чью-то помаду, шпильки? Нет ничего! Это паранойя.

– Заткнись. Ты дома и не жил вовсе, – хмуро произнесла жена. – Всюду слой пыли. Везде эта пыль, везде.

– Но я мужчина, я не слишком озабочен чистотой! – всплеснул он руками.

– Я не об этом, – Люда принялась заглядывать во все ящики на кухне, оглушительно хлопая дверцами – настоящую канонаду устроила, просто удивительно – не помогли даже специальные мебельные «доводчики». – Ты как будто тут не жил. Не ел, не пил.

Она сунула нос в чашки, понюхала зачем-то тарелки, открыла холодильник, шарахнула потом его дверцей – так, что он зашатался весь.

– Ты не жил здесь, – опять повторила она. – Ты в доме почти не бывал как будто. А что это значит? Это значит, что ты все свое время проводил в другом месте. – Она полезла под мойку, вытряхнула на пол мусорное ведро. – Фу… Ты даже про мусор забыл. – Она потянулась за чеком, валявшимся сверху. – За четырнадцатое июня.

– Но я же две недели в Москве до того жил, с тобой… Я на заводе все свое время провожу, я там ем, сплю, все такое…

– Нет, – огрызнулась жена, – не верю. Где ты там спишь, в чане с закваской? Костя, я не замечаю следов того, что ты тут хоть что-то делал! Ел, пил, телевизор смотрел… Вон на экране тоже пыль. Только кофеварка в рабочем состоянии, кофе ты тут варил, точно… Но и все. Ты ведь у нее обретался, у этой своей Машки.

«Мари!» Костя вздрогнул, вспомнив о возлюбленной. Что с ней случилось? Только сейчас он задумался всерьез о том, что там могло произойти с Мари. Байкалов ее, что ли, убил? Почему, зачем? А если правда Мари убили… Ему стало холодно, неуютно. Он теперь один остался на этом свете (не считая детей). Ведь Люда – это не подруга, не любовь всей его жизни, даже не жена, это ходячее обременение какое-то… Теперь даже по душам не с кем будет поговорить.

– Что ты молчишь, Костя?

– А ты вообще поняла, что произошло? Человека убили… – с трудом произнес он.

– Значит, твою любовницу убили, да?

– Да, – нашел он в себе силы признаться. Сел, закрыл лицо руками. «А, будь что будет…»

– У тебя тут есть любовница?

– Была. Была, да! И мы с ней расстались причем. А тут вон еще что… Ее убили. Не знаю, правда или нет.

– Костя, ты признаешься в том, что у тебя тут есть любовница? – пронзительным, режущим слух голосом опять спросила Люда.

– Да. Да. Да!!! – Он прокричал ей прямо в лицо.

– Ах ты, гад… А я… Я прямо как чувствовала… – Жена вдруг закружилась на месте. – Гнала, как сумасшедшая. Я знала, что Педровна не врет, ведь тут всё как на виду…

– Не врет твоя Педровна. И дура она старая, твоя Педровна, без мозгов совсем. Я ж ее уволю после этого. И будет она лапу сосать, детям своим помочь не сможет, они ж у нее на шее сидели, дочь – мать-одиночка и сынок-алкаш. Они ж без ее денег теперь загнутся. Идиотка она.

– Она? Она умница! – остановилась жена. – И никто ее не уволит. Будет работать на прежнем месте, я ей зарплату повышу.

– Ты?

– Я. Это же все мое, все на меня записано. Я хозяйка. И все остальное имущество на меня записано, ты забыл? Ты нищий, Костя. Ты теперь бомж, понятно?

У Люды было большое, гладкое лицо, формой напоминающее грушу – широкое снизу. Абсолютно без морщин, белое, словно маска, в каких выступают актеры китайского театра. И черным-черным обведенные узкие глаза. Какое чужое, неприятное женское лицо…

– Понятно, – сказал Костя устало. – Я знал, что этим все закончится. Что ты меня выгонишь. Я жил всегда, словно на пороховой бочке, рядом с тобой, я все делал ради тебя, а ты с меня семь шкур драла… Ты ведь еще с детьми мне теперь видеться запретишь, да?

– А ты думал!

– Я знал. Ты меня и отсюда выгоняешь, да? – Он провел рукой вокруг. – Из этого дома?

– Я что, должна тебе любовницу простить? Ну уж фигушки! Вещи свои собирай и уматывай на все четыре стороны! – закричала Люда. Кажется, она была вне себя, глаза у нее совсем сузились, словно щелочки, но лицо оставалось при этом все таким же белым и гладким, напоминающим маску.

– Хорошо.

– Видеть тебя не могу… – Она вдруг изо всех сил толкнула Костю в грудь, отчего он отлетел к стене и больно стукнулся о нее лопатками, затем выбежала из дома.

Костя постоял некоторое время, затем подошел опять к окну, открыл его. Мимо, по дороге, пронеслась машина Люды, подняла столб пыли.

Костя проводил машину взглядом.

Засеменила в обратную сторону Ласунская, в смешной пижаме, пушистые волосы нимбом вокруг головы.

– Нелли! Нелли, что там с Машей? – крикнул Костя.

– С Машей? Да все с ней в порядке… – буркнула соседка.

– Кто-то кричал, что ее застрелили…

– Да это Ксюха панику подняла! – сердито произнесла женщина. – Много шуму из ничего… Все живы, даже никто не ранен. – Она засеменила дальше.

«Жива… Это хорошо, но вот мне как жить-то теперь? – с тоской подумал Константин. – Зачем я Людке во всем признался? Надо была держаться до последнего! Не пойман – не вор. Какой я дурак, боже мой!»

* * *

Люда всегда была уверена в своем муже. Даже когда тот жил неделями в Дербенево, а она – в Москве, с детьми.

Ведь Костя любил только ее. Всегда баловал, позволял многое, не настаивал на том, чтобы она шла работать. Идеальный муж. Все деньги он отдавал Люде, а сам никогда не контролировал ее траты. Дарил подарки, цветы по праздникам – обязательно. Когда наездами бывал в Москве, всегда, если случалась свободная минутка, возился с детьми, они отца просто обожали.

Да, нудноватый, да, скучный, да, ворчал еще часто, придирался, но это же все мелочи, не самые страшные мужские недостатки!

Рядом с ним Люда всегда чувствовала себя маленькой капризной девочкой. Она своевольничала, а Костя словно нехотя, но потакал ей.

Вчерашний разговор с Галиной Петровной, или Педровной, – технологом, работавшей на сыроваренном заводе, буквально выбил почву из-под Людиных ног. «Ты, Людмил, зря за мужем не приглядываешь, завел он себе тут кого-то, для души и сердца. И давно причем…»

Люда засмеялась, свела разговор с Педровной к шутке, а у самой внутри все съежилось, похолодело. Хотела спать лечь, и легла даже, а вот уснуть так и не смогла.

Посреди ночи вскочила, дети спали, написала матери записку (хорошо, что мать оставалась у них в эти дни), а сама – в машину, и по газам. Хотела лично проверить – правда ли.

И какое же облегчение она испытала, обнаружив в дербеневском доме мужа одного, спящего. Это ли не счастье?

А потом… Кто-то там в окно закричал про Машку. «Твою Машку» – это Косте. И муж сам взял да и признался в своей неверности. Получается, не солгала Педровна…

Так тяжело, неприятно ощущать себя нелюбимой.

И испытывать ту же нелюбовь, вернее, даже ненависть – к родному мужу.

Мир без любви.

«Ты у меня еще попляшешь… В ногах будешь валяться. Нищим останешься. Детей больше никогда не увидишь!» – думала Люда, лихорадочно крутя руль. Дорога от Дербенево была не самого лучшего качества, грунтовка, да еще извивалась, словно змея…

За поворотом она едва не наехала на мужика, топавшего ровно посредине проезжей части. Хорошо, что успела вовремя затормозить, подняв облако пыли. Но испугалась сильно!

– Ты спятил? – Она высунулась в окно. – Куда прешь? На обочину сворачивай…

Мужик – еще не старый, но с малиновым испитым лицом, с огромными руками, напоминающими клешни – тоже малинового цвета, с вкраплениями черного (в грязи, что ли, купался?), со свалявшимся войлоком вместо волос на голове; одетый в драный балахон – показался женщине настоящим троллем из фильма-сказки.

Впрочем, «тролль» вел себя вполне дружелюбно:

– Красотка, слышь… Подбрось до станции, а? Срочно надо.

Люда даже опешила от подобной наглости.

– Чего тебе? – растерянно переспросила она.

– До станции, говорю, подбрось! Мне в Москву надо. А тут такие поганые места и люди злые… Прям никакой жизни. Ну пусти, а… – он растопырил руки, стоя перед машиной.

Люда подняла стекло, чуть сдала назад, а затем, поднимая опять облака пыли, решительно объехала нахала.

Сажать к себе в чистенький, пахнущий ванилью салон какого-то подозрительного бродягу?! Да ни за что…

«Нет, я понимаю, подвезти женщину с ребенком или пожилого человека… Да и то в наше время лучше обойтись без попутчиков! Мало ли аферистов!» – раздраженно подумала Люда. Сбавила скорость, смахнула со щеки слезу. «Теперь я мать-одиночка буду. Многодетная мать-одиночка. Без всяких перспектив. Кому я нужна, с тремя детьми?»

До этого дня Люда никогда не чувствовала себя одинокой. Всегда находился рядом тот, кто заботился о ней. Хлопотливая мама, старшая сестра Анюта – надежная, словно скала. Муж. Потом сами дети… Да-да, когда они выросли, они тоже стали заботиться о матери, Петя и Сандрик, чудесные мальчики, словно это они были взрослыми, а она – маленькой девочкой. Могли приготовить чай, убраться, запустить самостоятельно стиральную машину, напомнить о чем-либо важном, что у самой Люды из головы вылетело… И за Ниной они так же присматривали, ничуть не ревновали к младшей сестре.

Не дети, а сокровища.

А теперь все развалится. Нет, близкие не перестанут заботиться о ней, они никуда не исчезнут, мальчики от нее не отвернутся, они с мамой останутся рядом, но… Люда будет теперь одна. Статус у нее новый возникнет, потому что – без мужа. Да, да, полно родни, но она – одна. А как родные станут за нее переживать, за ее одиночество… Если подумать, то после расставания Люды с мужем развалится весь тот замечательный, веселый, прекрасный мир, в котором жила их семья…

А это Костя виноват. Костя разрушил все. Предал своих близких, сделал их несчастными.

Люда всхлипнула. Она с трудом вела машину, почти не видя дорогу от слез. Этак и в аварию попасть можно…

Впереди, по обочине, шагала женщина – высокая, худая, с рюкзаком за спиной. Пожалуй, если ехать с попутчиком, вернее, попутчицей – Люде станет спокойнее. Тем более что женщина, бредущая по обочине, сама по себе, машины ловить даже не пыталась. Не аферистка, значит.

– Подвезти? – притормозила Люда, опустила стекло.

У женщины было очень грустное лицо. Лет тридцать пять, сорок ей на вид, на деревенскую совсем не похожа. Моднючие кеды – такие же Люда купила Ниночке, очень недешевые, кстати… И рюкзак тоже фирменный. Как их, таких граждан – продуманно-потрепанных на вид, теперь называют? Штаны – модель «скинни», и бренд тоже знакомый, сыновья постоянно подобные шмотки себе приобретают. Определенно продвинутая особа. А, этих современных «бродяг», кажется, называют хипстерами!

– Если можно. Тут, оказывается, автобусы раз в два часа ходят, – измученным голосом произнесла «хипстерша».

– Конечно, можно! – страстно воскликнула Люда.

Дама села рядом, на переднее сиденье, пристегнулась.

– Наталья. Можно просто – Таша, – представилась она.

– Люда. А тебе на станцию надо?

– Да. Сюда на такси ехала от станции и забыла у таксиста визитку взять… А так бы вызвала. Но кто знал. Мне в Москву надо.

– И я в Москву. Если хочешь, могу прямо до города подбросить, чего тебе эта электричка… Они тоже с большими интервалами ходят. А мне веселее.

– Ой, неудобно… – засмущалась Таша.

– Да чего там.

– Из меня сейчас – скверная попутчица… – уныло произнесла Таша. – Неприятности. Вся жизнь под откос. Застала своего жениха с другой. И это перед самой свадьбой…

– Какой ужас! – потрясенно воскликнула Люда. – Но это что, у меня история еще похлеще будет. Вот только что узнала, что муж мне изменяет. А у нас с ним трое детей, между прочим, почти двадцать лет брака…

– Ты серьезно? – заерзала Таша. – Трое детей… Простишь его?

– Никогда. Ни за что, – Люда четкой скороговоркой озвучила вслух свою позицию.

– Ты сильная женщина. Уважаю. И я не стану прощать. Хотя были такие планы, такие надежды… И все рухнуло в один миг.

– В один миг, да. И ведь ничего не предвещало, все было хорошо, я верила ему абсолютно…

– Абсолютно, именно, – с горечью согласилась Таша. – Словно другой человек оказался. Но у тебя хоть дети… А мне сорок скоро, и – одна пустота вокруг. И никаких надежд.

– Лучше одной, чем видеть, как дети переживают из-за отца-подлеца, – не согласилась Люда. Свернула на шоссе. Дорога тут была ровная, хорошая, уже не трясло. Продолжила рассудительно: – А мама? Моя мама то есть. Она же… Я не представляю, что с ней будет, когда она узнает, что мы с Костей разводимся… Костя – это мой муж. Она его обожает, души в нем не чает. И дети отца очень любят. Когда тот приезжает домой – висят на нем гроздьями, визжат от радости. Хотя уже взрослые почти. Никаких тебе конфликтов отцов и детей, полное взаимопонимание у них. Это со мной они воюют иногда, спорят, но не с ним…

– Может, есть смысл простить мужа? – дрогнувшим голосом спросила Таша. – Ради детей…

– А он просил прощенья? – вспыхнула Люда. – Хоть бы капля раскаянья… Признался мне сейчас, что у него есть любовница – как в чем-то будничном, нормальном. Нет, я понимаю, бывают ситуации, когда человек теряет голову, собой не владеет… Раз – и вот он уже в чужой постели, и только потом голову включает… Это еще можно, пусть и с натяжкой, простить. Но там, судя по всему, – другое, там все продуманно и осознанно, и сама ситуация – давняя, раз все соседи были в курсе того, что у Кости есть любовница.

– Ты ее видела? Разлучницу эту?

– Нет. И хорошо. А то бы я ей все волосенки повыдергала бы, – с угрозой в голосе призналась Люда. – Я бы ей…

– А я ту девицу видела. Она симпатичная. Очень. И молодая. Ты не понимаешь, Люда, как тебе повезло, что тебе не пришлось лично столкнуться с соперницей, ведь они, девицы эти, которые на чужих мужчин покушаются, – обычно весьма привлекательны. Я вот шла сейчас и мысленно себя с ней сравнивала. И сравнение не в мою пользу…

– Ну да, я старая, толстая, я страшная… Никакого сравнения с молоденькой профурсеткой!

– Тише, тише, успокойся…

– Но невозможно оставаться соблазнительной, родив троих детей! – закричала Люда. Машина вильнула.

– Осторожно! – взвизгнула Таша. – Держи себя в руках.

Люда затормозила у обочины. Рядом – заправка, летняя веранда, дальше – нечто вроде мотеля.

– Давай водички попьем. Чего-то мне нехорошо, – сдавленным голосом произнесла Люда.

– Давай, – ласково ответила Таша.

Они вышли из машины, расположились за одним из столиков под навесом, официантка принесла им меню – заламинированный бумажный лист формата А4, липкий на ощупь.

– Кофе, газировка, чебуреки… Беляши. Алкоголь у них есть. Но кто с утра пьет, и потом, я за рулем… – пробормотала Люда, изучая меню. – Кофе?

– А я не за рулем. Буду водку, – решительно, с угрозой в голосе, заявила Таша. – И беляши. Пусть мне станет плохо. Девушка! Принесите мне сто граммов водки и один беляш!

– О-о… Милая, не надо! – потрясенно произнесла Люда. – А мне кофе и… мне два кофе.

Официантка кивнула, отошла.

– Все думают, что я ем в три горла. А я как птичка питаюсь, – призналась Люда, поведя круглыми плечами.

– А я как удав ем. И не толстею. Хоть силикон в грудь вставляй. Ты эффектная женщина, Люда, ты красивая. Вон те, за соседним столиком, на тебя пялятся.

– Это дальнобойщики какие-то, – усмехнулась Люда. – У них вкус известный. А я бы хотела быть такой, как ты – легкой, стильной, современной. Но как надену джинсы с футболкой – так все, на кладовщицу похожа… Не мое. Платья, юбочки, штукатурку на лицо – обязательно, иначе оно – простецкое, бабье такое…

– А я в макияже – вульгарна неимоверно… Похожа на дешевую проститутку, – засмеялась Таша. Официантка поставила перед ними поднос – чашки с кофе, рюмки, графинчик с прозрачным содержимым, дымящийся золотистый беляш. – Спасибо. Ну, давай, подруга, за знакомство.

– Давай. Встретились два несчастья, – не выдержала, улыбнулась и Люда. Наклонилась, понюхала Ташин беляш. – А ты знаешь, пахнет вкусно…

– Я ведь тебе главного-то еще не сказала, – Таша махом опрокинула в себя рюмку. Закашлялась, продолжила хриплым голосом: – Я их в постели застала, своего Федора и эту его. Марию.

– В постели?.. Жестоко. И ты говоришь, Марию? Надо же… У моего Кости – Машка. Может, это одна и та же?

– Вряд ли. Совпадение. Распространенное имя, – покачала головой Таша.

– В постели… – потрясенно повторила Люда. – Ничего себе. Он у тебя совсем наглец, твой Федор.

– Я даже не ожидала… Мне в голову не приходило, что такое может случиться! А он к соседке пошел, к этой Машке. Там я их и застала, прямо в постели, под одним одеялом. И ты думаешь, он извинился? Не-ет, тоже – даже и не подумал… – Таша впилась зубами в дымящийся беляш.

– Вот негодяй! Я еще легко отделалась, получается. У меня бы сердце разорвалось, если бы я своего Костю с этой Машкой… Но ты знаешь, мне теперь кажется, что они все такие. Все мужчины. Ненавижу их. Можно?

– Да, конечно!

Люда налила себе, тоже махом выпила рюмку водки. Она никогда не пила ее – не любила. Лишь иногда позволяла себе немного красного сухого вина, обязательно дорогого, хорошего. Но сейчас, как ни странно, и вкус водки, и те ощущения после того, как жидкость оказалась в желудке, неожиданно понравились Люде.

– Нельзя им верить. Нельзя полностью растворяться в мужчинах. Ты знаешь, Таш, я вот тебе честно, как на духу признаюсь: если бы я раньше была вся такая верная и праведная, я бы на себя руки сейчас наложила, это точно. У меня ведь есть сердечный друг тоже. Ну как, ничего серьезного… Молодой парень, работает охранником в одном из магазинов мужа. Вадик. Глупый, нахальный. Но – мужик. Ты понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула Таша.

«Ничего она не понимает, – подумала Люда. – Моль бледная. Асексуалка!» Тем не менее продолжила:

– Мы с ним иногда встречаемся. Никто не знает, никто. Но тебе скажу, потому что как на исповеди сейчас… Мы ведь с тобой случайно встретились и больше друг друга не увидим? Так вот, если бы не было у меня любовника, я бы сейчас с собой точно что-нибудь сделала. И ведь мне так стыдно было раньше, из-за Вадика этого… Какая я нехорошая – все думала. Совесть меня мучила. Зато теперь – легче.

– Ты потрясающая женщина. Я тобой восхищаюсь. Ты сумела заранее, пусть и не специально, но мими… минимизировать свои потери. А я… – Попутчица безнадежно махнула рукой. – Бесполезная, глупая, никчемная жизнь у меня. У меня есть способности, а я так и не смогла их применить. Люди меня не понимают, не любят. Последние годы мечтала отсюда вырваться, уехать. И вроде уже почти получилось… ан нет.

– А куда вырваться-то? – с интересом спросила Люда.

– В Америку.

– О-о… Так ты одна попробуй, без твоего Федора, в эту Америку.

– Не получится. Это нереально – вот просто так, без оснований там на ПМЖ осесть… Сейчас все очень строго. Я как член семьи могу туда попасть. Ну и Федор поставил своим тамошним работодателям условие, что только со мной согласен переехать. Он же гений, понимаешь, известный ученый, ему в любой стране рады. Меня там согласны принять… ну как довесок, что ли. Как некое приложение к Федору. В общем, я очень зависима от него.

– Это ты сглупила. Разве можно быть настолько зависимой от мужчины? – снисходительно усмехнулась Люда. – Вот возьмем, например, меня. В случае нашего развода с Костей он остается гол как сокол. Я все заранее продумала, все активы на себя оформила. Он, именно он все теряет при разводе… Нет, конечно, он может в суд подать и через суд попытаться часть имущества вернуть, имеет право, но… Он этого делать не станет. Перед детьми будет стыдно. Любовница любовницей, но дети для него – святое.

– Ты умная женщина… – усмехнулась Таша. – Хотя… Все не предугадаешь. Я тоже думала, что умная, когда с Федором познакомилась, и вроде тоже все просчитала…

– Просчитала? А любовь как же? Послушай, если ты с самого начала решила использовать своего Федора как некую стартовую площадку… как возможность уехать из страны… то неудивительно, что он на твоих глазах переспал с другой женщиной! – выпалила Люда. Она не собиралась давать своей попутчице столь жестокую отповедь, но, видимо, алкоголь сыграл свою роль, развязал женщине язык.

– Я его не использовала, – пробормотала Таша. – Я… я его любила.

– Да как ты его любила, если ты в первую очередь о себе думала, о своем удобстве, и как бы тебе реализоваться… Сама же сказала – у тебя проблемы с окружающими, ты устроиться нигде не можешь, никто тебя не понимает… ты это говорила? Ты.

– Но это не значит, что я Федора не любила. А вот ты… Ты же хуже черной вдовы.

– Какой еще черной вдовы? – опешила Люда.

– Самка паука, черная вдова. Убивает своего партнера после соития, слышала? – дрожащим голосом произнесла Таша. – Ты, Людочка, использовала мужика по полной. Родила от него троих детей, выпотрошила его морально и финансово… Ну конечно, он хоть какую-то отдушину попытался себе на стороне найти!

– Вот именно, родила троих детей! Это знаешь какой труд? Рожать и воспитывать… И я после этого – черная вдова?!

– А кто ж еще ты. Как будто он силой тебя рожать заставил! Ты же наверняка, прежде чем рожать, думала о том, потянешь или нет столько детей? Даже больше того – судя по твоему поведению, ты за своего Костика и решала все…

– Я?!

– Ага. А теперь на него всю ответственность пытаешься свалить! Потом, может, он знал, что у тебя любовник есть, – предположила Таша. – Куда ему деваться, Косте твоему? Хоть какая-то компенсация… чтобы с ума не сойти, в петлю не полезть – от такой-то авторитарной женушки, которая его в бараний рог скрутила. Вот и завел себе тоже на стороне зазнобу. А он хороший человек, мне кажется. Сама ведь озвучила, как твой Костя к детям относится. Он порядочный и ответственный отец… Господи, сколько в нашей стране хищниц, потребительски относящихся к мужчинам…

– А ты вали в свою Америку, ни богу свечка, ни черту кочерга… Перекати-поле! Если ты тут своего счастья не смогла найти, то и нигде его не найдешь!

– Почему это я не могу счастья найти? – Губы у Таши задрожали.

– Да ты же – дистиллированная вода. Ты же… ты же не женщина даже. Без изюминки. Да что изюминка, в тебе ни сахара, ни соли, ни дрожжей, ни полезных бактерий! Ты крахмал! Ты целлюлозный наполнитель! Медь звенящая – вот кто ты.

– Медь звенящая? О, ты цитатами из Библии побивать меня вздумала… Десять заповедей еще вспомни и смертные грехи перечисли… Это не у меня любовник есть при живом муже, а у тебя!

– Вот именно. Я живая. Я еще грешить способна. А ты даже этого не можешь. Я жива, а ты… – Люда не выдержала, встала из-за стола, дрожащими руками достала из сумочки купюру, придавила ее тарелкой. Указала направление подбородком:

– Станция вон там, в километре отсюда… Сама дотопаешь.

– Скатертью дорожка. Иди-иди, живая ты наша… Всех, кого можно, уже уморила вокруг, – мрачно произнесла Таша.

Люда не собиралась сейчас садиться за руль, выпитая рюмка водки бродила у нее в крови. Но и рядом с этой особой она тоже не могла находиться, чувствовала, что еще немного, и они подерутся. Поэтому женщина побрела куда-то в сторону, за заправку… Там, на пустыре, села на какой-то ящик, схватилась за голову.

Сейчас, после разговора с Ташей, случайной попутчицей, попавшей в схожую ситуацию, Люда вдруг получила возможность посмотреть на свою ситуацию со стороны. Посмотреть на себя.

А ведь действительно, разве она не заслужила измену мужа? Она, которая тоже отправилась «налево»?

До этого момента Люда хоть и мучилась совестью за роман с Вадиком, но все-таки думала, что имеет основание не хранить верность. Муж пропадает неделями в Дербенево, полностью поглощен работой, а она – одна, в городе, с тремя детьми… И так не хватает мужской ласки, именно мужской – которая дает силы, желание жить. Которая делает женщину – женщиной.

Косвенно Люда возлагала вину за свою измену на мужа. Это Костя вынудил ее бегать на сторону. И потом, ее отношения с Вадиком, охранником одного из мужниных магазинов, – это и не роман вовсе. Так, для здоровья встречи… Любви как таковой между Людой и Вадиком не существовало. Он молодой парень, просто не нашел себе пока подружку-ровесницу, ну, а у нее, у Люды, муж почти все время отсутствует…

Косте по большому счету нет смысла ревновать ее к этому Вадику (если муж вдруг все узнает) – так думала до сегодняшнего дня Люда.

Но теперь она получила возможность посмотреть на эту ситуацию со стороны. Как же гадко она поступила с собственным мужем… Практически уничтожила его как мужчину. «Ты меня удовлетворить не можешь, поэтому я решила на время заменить тебя Вадиком!» – вот как можно выразить отношение Люды к Косте.

И она еще смела упрекать Ташу за отсутствие любви к Федору…

Все так… Но и продолжать семейную жизнь с Костей тоже, наверное, невозможно. Ну не могла Люда простить мужу столь откровенную измену! Сам же во всем признался.

Невыносимая, патовая ситуация, в которой не было виноватых, но вместе с тем были виновны все. Оба.

А дети? Дети не простят ей развода. И, разумеется, мальчишки, да и Ниночка – возмутятся, если она запретит им встречаться с отцом. А если они еще и узнают, что мать собирается оставить их отца практически бомжом… Они и вовсе ее возненавидят.

«Зачем я слушала эту дуру Педровну… Она вправду дура. Ну чего она добилась своей правдой? Того, что развалила чужую семью? И я тоже хороша. Куда мчалась посреди ночи, чего мне вдруг понадобилось проверять? Зачем мне эта правда – если я даже не знаю, что с ней делать… Пыль мне вздумалось рассматривать, в мусорное ведро полезла! А Костик мне такие проверки устраивал?..»

Люда сидела посреди пустыря, не силах пошевелиться, невыносимая тяжесть давила ей на плечи.

Говорят, уже изобрели какие-то особые таблетки. Выпил одну – и полегчало на душе, и стал человек счастливым.

Вот бы ей сейчас такое лекарство…

* * *

– Ты поговорил с Ташей? – спросила Мария Федора, когда тот вернулся.

– Нет. Не успел. Она уже уехала. И не дозвониться, телефон тоже отключила, – хмуро ответил он. Еще раз взглянул на экран мобильного, затем засунул его в карман брюк.

– Сейчас соседки, и участковый следом, прибегали. Выстрел, оказывается, многие слышали. Участковый очень удивился, когда меня увидел. С чего-то все в деревне решили, что это меня застрелили. Я его успокоила, сказала, что все в порядке, никто не убит. Ой, забыла ему про Гену того сообщить…

– Ищи-свищи теперь этого Гену. Ладно. А ты уверяла, что ружье на стене не выстрелило. Выстрелило, еще как!

– Боже, бедная Таша… – с тоской произнесла Мария. – Что же мы с тобой наделали!

– Да уж. Хотя я не думаю, что смог бы ее утешить.

– Ну извинился бы как следует!

– Да, вот только моих извинений ей не хватало… Ей сразу бы стало легче, ты думаешь?

– Не надо иронизировать. Ты не понимаешь. Женщинам нужны извинения, нужны слова… Мы не такие рациональные, как вы, мужчины!

– А если уж совсем по правилам действовать, то надо было еще вчера вечером торжественно заявить Таше, что я ее больше не люблю и не собираюсь на ней жениться. А потом бы я с чистой совестью отправился бы к тебе! Да? Так, по-твоему, следовало поступить? Только это бред все! Жизнь непредсказуема. – Мария смотрела на него с укором, и Федора этот взгляд ужасно злил. – Я понимаю, что надо стараться смягчить удар, но самого удара-то все равно не избежать! Наше с ней расставание – неизбежно, в любом случае.

– Ты действительно не передумал? – ахнула Мария.

– Нет, конечно… Мы же с тобой вчера все это обсудили.

– Но что, что изменилось вдруг?

– Ты. Оказывается, есть ты… – Он обнял ее, прижал к себе.

– Ты меня не знаешь совсем.

– Нет, не знаю, – легко согласился он, уткнулся носом в ее макушку, вдохнул. – Я знаю только одно. Что от тебя пахнет цветами. Солнцем. Нагретой травой. У тебя кожа… – Он провел ладонями по ее открытым рукам. – У тебя губы… – Федор поцеловал ее.

– Перестань! Как ты можешь…

– Я пропал – в тот самый момент, когда увидел тебя впервые – там, у реки.

– Это наваждение, – прошептала Мария.

– И что? А чем плохо наваждение? Одна ночь с тобой, оказывается, дороже мне, чем два года с Ташей.

– Ты жестокий!

– Пусть. Зато я к тебе не жесток.

– Да ты просто коварный искуситель! – в отчаянии воскликнула Мария.

– Пошли на речку, а?

– На речку? – растерялась она.

– Ну да. А что нам еще делать? Сидеть и страдать? Это же лицемерие какое-то. Я совершенно не страдаю. Наоборот, я счастлив. Живу, как хочу, делаю то, что хочу делать… Я свободен. Ты представляешь, я – свободен, – с удивлением повторил он.

Мария стояла напротив, ветер развевал прядь ее волос. Сейчас она напомнила Федору девушку с картины Боттичелли – «Рождение Венеры».

«Мне кажется, я знал ее раньше. Видел ее в отражении витрин, на экране телевизора, в толпе людей, на картинах старых мастеров… Ее образ мелькал все время где-то рядом. Я чувствовал ее присутствие. И я искал только ее, ошибался и вновь отправлялся на поиски. Полмира готов был обойти ради нее… Да что там, целый мир!»

– Ладно, – вдруг сказала она. – Идем на речку.

Она словно тоже отпустила себя, перестала сопротивляться.

…Сияло солнце, и трепетала на ветру листва. Небо – синее, бескрайнее, без единого облачка. Вдали серебром засверкала река.

Они шли рядом, держась за руки, и молчали. Она вдруг улыбнулась.

– О чем ты думаешь?

– Так, ни о чем… – пожала плечами Мария.

Федор поцеловал ее.

Потом они плавали рядом, смеялись, брызгались водой. Где-то далеко тарахтел катер, и звук этот разносился далеко над поверхностью реки. Федору казалось, что время словно замерло и этот день будет длиться вечно.

После полудня, когда от зноя раскалился, завибрировал воздух – парочка все-таки направилась к дому.

– Так что ты решил делать с вишневым садом? – спросила Мария. – Ты не передумал его продавать?

– Нет, не передумал.

– Целиком продашь?

– Нет, по участкам.

– И не жалко разбивать эту красоту? – ахнула она.

– Нет. Пусть эта красота принадлежит как можно большему количеству людей.

– Но что дачники сделают с садом…

– Пусть живут. Вместе с детьми, родителями. Отдыхают, свежим воздухом дышат… Часть вишен вырубят, конечно. Желающих купить кусочек вишневого сада – полно. Я подумал – ну, продам я сад целиком, и что хорошего… Чтобы один человек им любовался? Да и нет таких эстетов сейчас.

– А Устин?

– А он странный человек. У него как будто все настройки сбиты. Ну, купит он сад, а потом начнет мыкаться, как поймет, что с этой махиной надо что-то делать… Тоже продаст. И причем может продать кому-нибудь… ну, какому-нибудь купчишке современному, который скупает все земли в округе, чтобы потом их в оборот пустить… Заводик откроет здесь такой купчишко, или агрохолдинг какой-нибудь, или большую стройку затеет, закон не побоится обойти. Все изгадит, закроет проход к реке. Так что я за простых дачников. От них вреда меньше.

– Меньше? Ты споришь с классикой… Не считаешь дачников пошлыми? – засмеялась Мария.

– Людей – считать пошлыми? Презирать дачников? Презирать людей за их желание, причем вполне нормальное желание, отдохнуть на природе… – возмутился он.

– А я думала, что ты мизантроп!

Смеясь, шутя, дошли до дома Марии.

– Сейчас переоденусь, и поехали куда-нибудь? Обедать, окрестности посмотреть? Тут километрах в двадцати – музей, кажется… – предложил Федор.

* * *

Мария хотела кивнуть – да, поехали! – но не успела. Раздалась мелодичная короткая трель.

Федор достал из кармана сотовый, взглянул на экран. И лицо его изменилось. Стало каким-то чужим, отстраненным. Словно что-то случилось. Нечто важное, значительное. И неприятное, как будто?..

– Таша? – почему-то шепотом спросила Мария. – С ней все в порядке?

Федор не сразу ответил. Уткнулся в свой мобильный, пальцем елозил по экрану, явно прокручивая какое-то сообщение. Наконец поднял голову, посмотрел Марии в глаза:

– Это напоминалка. На эту субботу у нас Ташей назначена роспись в загсе.

– Я не знала… Получается, ты действительно перед самой свадьбой умудрился ее бросить? Но все равно, что-то вы как-то затянули все, можно было и раньше оформить ваши отношения, если вы такую серьезную операцию с переездом в другую страну задумали, – усмехнулась она.

– Свадьбы не будет, я же тебе говорил. Но надо уточнить, как это повлияет на мой отъезд… Вернее, на Ташин. Сможет ли она уехать в этом случае. Я не знаток всей этой казуистики…

– А если не сможет?

– Боюсь, что на прежних условиях – точно не сможет… Ей должны были дать визу, как члену семьи. А если мы не поженимся? Черт. Только сейчас до меня дошло. Тогда что, по сути, придется с ней фиктивный брак заключать, только ради того, чтобы она уехала туда? Я же все равно не собираюсь с ней жить.

– Но почему? – не выдержала, возмутилась Мария. – До недавнего времени собирался, а тут вдруг раз, и передумал!

– Да, передумал, – упрямо заявил он. – Я, может, на тебе хочу жениться.

– Ты делаешь мне предложение?!

– А чего ты так удивляешься? Да, я делаю тебе предложение. Я надеюсь на то, что смогу помочь тебе перебраться в Америку, и мы там будем жить вместе.

– Со мной? Ты и я?

– С тобой. Ты и я, – спокойно ответил Федор.

– Ты сумасшедший. У тебя семь пятниц на неделе… – Мария побежала прочь, ничего не видя перед собой. Наткнулась на стену из камней, остановилась.

Федор подошел сзади, обнял ее за плечи.

– Ты хороший. Ты… ты мне нравишься, я врать не буду, – сдавленным голосом произнесла Мария. – Но я никуда не поеду с тобой.

– Почему? – шепотом, прямо ей в ухо, спросил он.

– Потому что… Потому что я хочу вернуться в Москву. Она мне снится. Она мне снится, ты понимаешь? Это мой родной город, я хочу жить там… Здесь тоже хорошо, в Дербенево, здесь природа и все такое… И в Америке тоже хорошо, и в других странах, на других континентах, тоже, я уверена, есть чудесные места, и люди там счастливо живут, и это прекрасно… Мир прекрасен. Но я – я! – хочу вернуться в Москву, – мрачно повторила она.

– К брату? К тому, кто тебя выгнал из дома?

– Да не к брату, а сама по себе. Что-нибудь придумаю. Деньги у меня на первое время есть, – она усмехнулась, вспомнив о прошедшей ночи, когда ее пытался ограбить бродяга.

– В Москву, в Москву, в Москву… – пробормотал Федор. – Безумный город.

– Это ты потому так говоришь, что на Балкисана обижен, – фыркнула Мария.

– Но люди, понимаешь, сами люди, которые там живут…

– Да что ты знаешь о людях! Тут дачники тебе хорошие, а там горожане плохие… Люди везде одинаковые.

– Ладно, ладно, не будем спорить, – предостерегающе поднял он руку. – Давай так. Поговорим об этом вечером. А сейчас я пойду к себе, переоденусь, и мы куда-нибудь съездим, ладно? В какое-нибудь красивое место, и где нас еще накормят к тому же.

– Хорошо, – с трудом отозвалась Мария. – Но только я не передумаю. И ни в какую Америку не поеду.

* * *

…Федор поднялся по ступеням, ведущим в его дом, и вдруг увидел, что на веранде, в плетеном кресле в углу сидит Таша.

Он сам не понимал, как так могло получиться, но он почти забыл о ней. Забыл о женщине, с которой провел целых два года жизни, с которой строил грандиозные планы на будущее… Но тем не менее это произошло!

– Ты? – Он прошел к ней, сел напротив. – Послушай… Это хорошо, что ты вернулась. Я не успел тебе сказать… Прости меня, Таша.

Она, словно по команде, тихо заплакала, прикрыв ладонью лицо.

«Я и правда чудовище какое-то! – в ужасе подумал он. – Болтаю о людях, о всеобщем благе – а сам так жестоко обошелся с этой женщиной, которую совсем недавно хотел назвать своей женой!»

– Прости. Прости меня, – он потянулся к ней, но Таша отмахнулась.

– Перестань, – прерывающимся голосом произнесла она. – Ты и вправду думаешь, что мне станет легче после твоих извинений? Ты думаешь, есть на свете слова, которые способны утешить меня теперь?..

– Я очень виноват перед тобой. Я не знаю, что надо говорить в таких ситуациях… Но я не должен был поступать с тобой подобным образом.

– Это так больно… – она всхлипнула, смахнула слезы со щеки, глубоко вздохнула. – Еще никто и никогда не делал мне так больно.

– Я виноват, – повторил он, а сам мысленно поморщился: «Повторяю, как попугай, одну и ту же фразу… Но что еще я могу ей сказать?!»

– И я тоже виновата, – вдруг решительно сказала Таша. – Я совсем забросила тебя. Я находилась рядом, но я была не с тобой. А ты… Случаются ситуации, когда человек теряет голову, собой не владеет… Раз – и вот он уже в чужой постели, и только потом голову включает… Это еще не измена. Ты просто оступился.

– Ты не должна оправдываться.

– Я не оправдываюсь, я пытаюсь осмыслить, проанализировать произошедшее, – возразила Таша. Высморкалась и продолжила уже спокойно: – Все то, что случилось – это результат нашей с тобой безалаберности, Федор. Над отношениями все время надо работать. А мы этого не делали. Я этого не делала в первую очередь.

– Ты?

– Да, я. Я не прислушивалась к твоим просьбам, твоим пожеланиям. Я думала, что тебе, как ученому, как человеку, полностью погруженному в науку, глубоко наплевать на все эти… даже не знаю, как назвать. На все эти сюси-пуси.

– Какие еще сюси-пуси? – опешил Федор.

– На платьица, на туфельки, на то, накрашены у меня губы или нет… А тебе это важно, оказывается. Ты мне это прямым текстом говорил, а я словно не слышала. Ты требовал внимания к себе. А я… я сидела за своим ноутбуком, как дура.

– Но тебе же требовалось закончить работу…

– Да плевать на эту работу! – пылко воскликнула Таша. – У женщины на первом месте должен быть муж. Семья. В общем, я готова тебя простить. И ты меня тоже прости. Давай все забудем и… давай все забудем, – повторила она и взмахнула рукой, словно ставя точку.

Из дома вышел Ахмед, с ружьем за плечом. Посмотрел на Ташу, потом на Федора, поправил ружье, буркнул себе что-то под нос и спустился в сад.

Федор молчал. «Как ей сказать-то обо всем этом… Что нашей с ней свадьбы не будет и ее отъезд в Америку теперь под большим вопросом. Ну не могу же я, в самом деле, жениться на ней? Ради чего? Зачем?»

– Что ты молчишь? – нетерпеливо спросила Таша. – Я тебе обещаю – я исправлюсь. Я стану другой. Мы сможем изменить свою жизнь, стать счастливыми людьми. И тебя больше не потянет на сторону, я уверена!

Федор смотрел на нее в каком-то изумлении. Он никак не ожидал того, что Таша станет просить у него прощения. Сама. До этого момента ему казалось, что он обидел ее, и обидел смертельно, навсегда. Ни одна женщина не способна простить то, чего пришлось пережить Таше этим утром!

Но тем не менее он не ослышался – она действительно просила у него прощения…

– Мы с тобой похожи. У нас одинаковые вкусы. Мы с тобой любим одно и то же и ненавидим одни и те же вещи… Мы всегда выбирали с тобой одинаковые фильмы для просмотра, помнишь? А ты – вот знаешь, какие фильмы предпочитает эта твоя, Мария? Что она пьет на завтрак – чай или кофе? Со стуком ли кладет ложку на стол? Громко ли смеется? Спит с открытой форточкой или с закрытой? Я понимаю, это все мелочи, но именно из этих мелочей состоит наша жизнь. Именно мелочи ее и рушат, а не измены вовсе. Тебе сейчас кажется, что ты не сможешь со мной быть счастливым… Тебе кажется, что ты нашел себе идеальную возлюбленную – эту Марию, ведь так?

Федор хотел сказать, что да, именно так, но Таша упреждающе подняла руку и добавила с напором в голосе:

– Нет, не говори, молчи. Ты ученый, ты должен мыслить логически. Все, что быстро вспыхнуло, быстро и потухнет. Тебе кажется, что ты влюбился, но точно так же быстро и разлюбишь. Все эти страсти, эти внезапные озарения, солнечные удары эти дурацкие, незавершенные гештальты и прочая ерунда – лишь игры нашей психики… Тебе придется жить в другой стране, и поэтому тебе нужна соратница. Товарищ. Помощница. Друг. Страсть – это приятный бонус, но страсть там, на новом месте, в новых условиях, которые окажутся в первое время сплошным стрессом, тебе только помешает…

* * *

Мария стояла перед тусклым, потемневшим от времени зеркалом и расчесывала свои волосы, спутанные после купания в реке. Взмах расческой, еще взмах…

«Разве жена не должна следовать за своим мужем? Как нитка за иголкой… Да, конечно, это домостроевские все истины, но что плохого в той мудрости, которая веками нарабатывалась народом? Тем более что жизнь изменилась, стала настолько непредсказуемой… И люди, если они семья, должны сегодня уметь подстраиваться под друг друга, под обстоятельства».

Расческа запуталась в волосах, Мария дернула ее, поморщилась, и мысли ее потекли уже в другом направлении: «Но мы-то с Федором не семья! Мы едва знакомы друг с другом. И я не обязана ему ничем! Я не давала ему клятв верности, не обещала быть с ним в горе и радости, в здравии и болезнях. Я не должна ломать себя только потому, что он решил переехать в другую страну. Да, может, там и лучше, но я не хочу лучшего, я хочу остаться здесь. Не здесь, в Дербенево, но в Москве. Хочу делать свою работу, которая мне нравится. Хочу говорить на своем родном языке… Или я феерическая дура, что отказываюсь от предложения Федора?! – опять одернула она себя. – Ведь у меня никаких перспектив не то что в Москве, но даже здесь, в Дербенево! Причем тут-то я хоть как-то смогу выжить, но что со мной станет, если я рвану в Москву? Да, есть деньги на первое время, но вдруг не получится там зацепиться?»

Хлопнула входная дверь. Наверное, это вернулся Федор.

– Это ты? – крикнула она.

– Это я, – отозвался мужской голос. Молодая женщина увидела в зеркале, как в комнату вошел Костя. Посмотрел на Марию, усмехнулся горько: – Наверное, не меня ждала…

– Не тебя, – честно ответила она и продолжила расчесывать волосы. Взмах, еще взмах…

– А я чем плох?

– Костя, пожалуйста, не начинай.

– Ты ведь главного еще не знаешь, – Костя сел на стул у входа, сложил ладони на коленях, точно примерный школьник. – Я с Людой развожусь.

– Что?! – Расческа выпала у Марии из рук. Она, до того глядевшая на гостя в отражении зеркала, обернулась.

– Да, представь себе. Она приехала этим утром, и я рассказал ей о тебе. Рассказал, что давно люблю тебя, что много лет мое сердце разрывается на части, между семьей и тобой…

– Костя, ты хочешь расстаться с женой? А… а как же дети? – растерянно спросила Мария.

– Ну, а что дети. Дети, дети… От детей я не отказываюсь. Люблю их, забывать их не собираюсь, готов их всегда поддерживать. Ты же не станешь осуждать меня за то, что я не могу забыть о детях?

– Не стану… – пробормотала она. Затрясла головой: – Погоди, мы не о том… Зачем ты все рассказал Люде?

– Господи, Мари, я четыре года собирался это сделать… Я же не хочу тебя терять. Я прекрасно понимаю тебя, твои мысли, твои настроения… Конечно, тебя, как женщину, не устраивала неопределенность, отсутствие будущего. И поэтому ты бросилась на шею первого встречного, который поманил тебя. Я о Байкалове сейчас.

– Костя, но мы же с тобой расстались… – пробормотала она.

– Мы? Это ты в запале бросила мне, чтобы я больше к тебе не приходил. И сделала ты это потому, что Байкалов заморочил тебе голову. Понимаешь, то, что произошло, – это чистое сумасбродство с твоей стороны, а не взвешенное решение.

– Почему ты решаешь за меня – сумасбродство или нет… – рассердилась Мария. – Я давно собиралась с тобой расстаться. Встреча с Федором лишь подтолкнула меня… Но он тут ни при чем. Мы с ним не будем вместе. Он уедет, а я… Я уезжать не хочу.

Костя встал, подошел к Марии, взял ее за руки. Она попыталась вырваться, но тот не пустил. Спросил ласково, тихо:

– А чего ты хочешь? Чего ты хочешь, моя дорогая?

Мария ответила, не раздумывая:

– Хочу вернуться в Москву.

Костик задумался, потом кивнул. Отпустил ее руки, принялся ходить по комнате взад-вперед.

Мария же села на стул. Ей вдруг стало не по себе. «Кажется, я солгала Косте. Нет, я хочу в Москву, но он и не спрашивал меня, где я сейчас хочу находиться. А чего я хочу? Я сама не знаю. Господи, что же делать… Я хочу, чтобы Федор находился рядом со мной, чтобы он любил меня, а я его… Я с ним хочу быть! Но это невозможно… Я хочу остаться здесь, в России, и с ним – вот что я больше всего хочу!»

– Мари… Мари, мне кажется, я смогу все это устроить. Мы с тобой вместе поедем в Москву. Станем жить там.

Некоторое время Мария пыталась осмыслить, что ей сейчас сказал Костя, потом произнесла жалобно:

– Я тебя не понимаю. А как же твой завод?

– Он уже не мой. Давно не мой. Формально все принадлежит Люде. Да, вот еще что… Я нищий теперь. У меня больше нет ни дома, ни квартиры в Москве, ни завода. То есть я, наверное, могу с женой судиться, чтобы хоть часть имущества себе отвоевать… Но я не стану это делать. Пусть подавится. Пусть дети узнают, какая у них мать… Ни копейки у нее не попрошу. Всю жизнь на семью пахал, чтобы в конце по роже получить…

– Костик… ты ли это? – с изумлением спросила Мария. – Я тебя совершенно не узнаю…

– А что, без денег я тебе уже не нужен? – вскинул он голову, остановился посреди комнаты.

– Я просто вспомнила все наши с тобой прошлые разговоры. Как ты удивлялся тому, что я ничего не стала требовать у своего брата, не пошла в суд… Ты же меня не понимал совершенно!

– Да, тогда я тебя не понимал! – топнул он ногой. – Я идиотом был. Зато теперь я тебя очень хорошо понимаю… Как никто другой! Да пусть она подавится! – заорал он вдруг возбужденно. – Это я о Людке… Но зато я теперь свободен. Как-то внутренне свободен, знаешь? Я сбросил все свои оковы, и мне сейчас легко, очень легко… И мне не нужен этот завод. Пахал на нем днями и ночами… А эта дурацкая бухгалтерия, чтобы дебет с кредитом сошелся? А налоги, все эти отчисления не пойми куда? А эта беготня по чиновничьим кабинетам, эти идиоты рекламщики… А возня с новыми магазинами? Пусть теперь все это Людка делает!

Мария молчала потрясенно. «Хотя чего я удивляюсь? Костя всегда жаловался, что ему тяжело, что он устал!» – мелькнуло у нее в голове.

– Ты говорила, что семья – это когда двое решают общие проблемы… Помнишь? – Он подошел к Марии, встал перед ней на колени, взял за руку. – Помнишь? – повторил он, с восторгом глядя ей в глаза.

– По… помню.

– Вот мы с тобой и будем решать наши общие проблемы. Снимем квартиру в Москве, устроимся оба на работу. Ты по своей специальности – преподавать будешь, ну, возможно, репетиторством еще дополнительно захочешь заниматься, я же пойду в наемные работники. Все, надоело быть хозяином, за все отвечать… Устроюсь на какую-нибудь фирму, занимающуюся продажей продуктов… У меня же опыт, связи! С руками меня оторвут. Кое-какая заначка у меня есть, у тебя, я слышал, тоже деньги появились… На первое время хватит. А, вот еще что. Участок твой продадим, вот этот… Пусть и небольшая, но прибавка к нашему общему бюджету. Ты ведь не против?

Мария словно остолбенела.

– У меня планов громадье, ты не представляешь… – уже шепотом, но с прежним восторгом продолжал Костя. – Можно даже не переплачивать за съем, а в ипотеку все вложить. На первичный взнос хватит. Купим вторичку, сразу заселимся. Сейчас, говорят, очень выгодно недвижимость приобретать, она сильно подешевела. Лет за пять-десять рассчитаемся. Два еще молодых, здоровых человека, все впереди… Да мы с тобой горы свернем!

Если бы Костя предложил это несколько недель назад, Мария, возможно, и согласилась бы. Или нет? В какой момент она разлюбила Костю? Когда представила его своим мужем? Или не разлюбила? Ведь маловероятно, что ее привязанность к этому человеку исчезла, растаяла в один миг, подобно весеннему снегу? А что, если до сих пор в ее сердце есть любовь к Косте, просто она куда-то задвинута, спрятана на время…

«Что меня смущает? Мне кажется, он пытается решить свои проблемы за мой счет… Я ему нравлюсь – как женщина. Я проверенная, я нормальная, я не злыдня какая… То есть даже если забыть про любовь, то я Косте – приятна. Если он хочет «выплыть», легче сделать это именно со мной. Он может воспользоваться моими, пусть и относительно небольшими, финансами. Уже и участок мой предложил продать… Он продумал, что я должна буду делать – и работать, и подрабатывать репетиторством. Но что в этой продуманности плохого? – тут же возразила она самой себе. – Я что, должна требовать, чтобы все мое осталось при мне, а мой возлюбленный отдал все свое для нашего общего счастья? Он – все, я – ничего? Кем бы я была после таких требований? Махровая эгоистка я после этого, содержанка, продажная женщина. Но. Опять «но». Я же вообще ни с чем останусь, если соглашусь с Костиными условиями. Я буду намертво к нему привязана после всего этого. Нет, нет, я как-то неправильно рассуждаю…»

– Костя…

– Да, дорогая?

– Я не знаю, что тебе сказать. У меня много проблем, я в очень скверном положении сейчас… По-хорошему, мне надо хвататься за любого более-менее обеспеченного мужчину и вылезать из этой ямы. Или вот, как предложил Федор, ехать с ним в Америку. Там мне точно не придется копать камни из земли и думать о том, что раздобыть на завтрак. Но… Я очень запуталась! Я не хочу выживать. А хочу жить. Но жизнь – это не только когда сухо, сытно и тепло. Тогда получается, что самые счастливые существа, живущие полной жизнью, – это хомяки в вольере. Или домашние кошки. Что же еще надо для счастья именно человеку? Быть нужным, полезным для общества… Фу, как пафосно звучит, – поморщилась она. – Ну ладно, скажу проще: одно из составляющих счастья – это возможность реализоваться, мне кажется. То есть как-то надо суметь применить свои способности. И по всему выходит, что я нужна тут, а не в Америке. Да, меня сократили и выплатили мне выходное пособие, но все равно я нужна тут, в России, а не там! Что еще? Любовь… – она схватилась за голову. – Как я могла забыть о самом главном… Я хочу любить, а не приспосабливаться!

– Тогда тебе нужен я. Именно я, – с горящими глазами воскликнул Костя. – Мы вместе, ты и я, сами построим свое счастье! Здесь! В смысле, в Москве… Своими руками!

* * *

Люда довольно долго сидела на том пустыре, за вокзальной площадью, и вздыхала; то принималась плакать, то успокаивалась. Она то проклинала мужа, то начинала обвинять в произошедшем себя…

Чем дальше, тем сильнее ее пугало будущее. Пугало то, что придется все менять в этой жизни, заново перестраивать отношения с окружающими. Маму надо будет еще долго успокаивать после ее, Людиного, развода с Костей, с детьми, как ни крутись, тоже придется объясняться… Они уже взрослые, они потребуют, чтобы им ответили на все их вопросы.

И что им сказать? Отделаться одной фразой – «ваш папа мне изменил, и потому мы с ним разводимся»? Как же, отделаешься… Они, все такие современные, «продвинутые» – непременно начнут судить-рядить, разбираться в сложившейся ситуации. Они уже сейчас выказывают недовольство тем, что мама слишком командует папой, а что потом? Да так и скажут – да ты мам, просто загнобила отца! Припомнят то, что отец работает, а она нет, что часто уходит куда-то, перебрасывая домашние дела на бабушку с теткой… Помнится, Нина как-то уже высказывалась по этому поводу, когда в первых классах учила басню «Стрекоза и муравей». Папу она назвала муравьем, маму – стрекозой. Не со зла, конечно, дочь провела такое сравнение, но в каждой шутке есть доля правды…

Дети, все трое, расценят развод родителей именно так. Мать с жиру бесится, отец пашет. Ну, позволил себе сходить налево… Они же не помнят, а младшие – вовсе и не знают, как их мама мучилась от токсикоза во время беременности, рожала, выхаживала их всех, когда они бесконечно болели… Самый тяжелый период Людиного родительства ее дети не помнят.

Или нет, все не так будет, потерла себе Люда лоб. Мальчики перейдут на сторону матери, а дочь – на сторону отца. Нина ведь обожает Костю до безумия… И дети, родные братья и сестра, начнут между собой ссориться, воевать, выясняя, кто из родителей больше виноват в разводе. Они ведь, их детишки, – не тихие ботаники, послушные и воспитанные, они все уже слишком, не по возрасту боевые и нахальные… Яйца, которые учат курицу. В семье начнется ад, если Петя с Сандриком развяжут войну с Ниной.

«А зачем тогда нам с Костей разводиться? Ведь он сам сказал, что расстался со своей этой… Машкой. И потом, ее вроде убили?» – неожиданно спохватилась Люда.

Она все это время думала лишь об одном – о том, что муж ей изменил. Изменил, все, конец света… Но при этом совершенно упустила из головы нечто важное – что отношения Кости и этой Машки уже в прошлом. Он сам признался! И к тому же, возможно, его любовницы больше нет в живых.

Короче, проблемы с изменой Кости уже не существует.

Кто она была, эта Машка, кстати? Какая-то разбитная деревенская деваха, судя по всему. Местная Кармен, которая кружила головы всем мужикам подряд… Докружила до того, что ее убили. Говорят, в сельской местности и вообще среди простых людей убийство на бытовой почве – обычное дело. Напился самогону – пошел, зарезал соседа. Может, и правда, что Машка – та же особа, что разлучила попутчицу Ташу с ее женихом? Нет-нет, вряд ли, подобные совпадения только в индийском кино случаются.

Хотя, даже если это одна и та же особа, что удивительного? Даже хорошо, что эта Машка оказалась именно такой… гулящей.

К гулящей нет смысла ревновать.

Костик, возможно, был влюблен, ослеплен эффектной красоткой, но на серьезные отношения с подобной особой он не решился бы. Опомнился бы в последний момент… Он такой нежный и чувствительный.

Ах, не надо было слушать Педровну, не стоило лезть во все это, припирать Костю к стенке расспросами… Останься Люда в неведении насчет этой Маши – сейчас жила бы, как раньше, и не страдала зря.

Ведь там – все само собой рассосалось.

И потом, где она найдет мужа лучше Кости? Который бы баловал ее, ничего не требовал взамен, не контролировал, хорошо относился к детям… Это нереально. Да и потом, она сама, с тремя детьми, не первой молодости – тоже никому не нужна.

Вадика рассматривать в качестве претендента на возможного супруга даже смысла нет. Глупый, инертный… Не человек, не мужчина даже, а… самец.

Еще час назад Люда была уверена в том, что их с Костей развод неизбежен. Теперь же, немного придя в себя, поразмыслив, она решила – семью надо сохранить.

Будет очень глупо, если она поддастся эмоциям и собственными руками развалит тот счастливый, веселый, безмятежный мир, в котором они все жили раньше…

Люда встала, отряхнула платье, размяла затекшие ноги. В голове уже не шумело, мысли не путались. Кажется, действие алкоголя закончилось. Да и много ли она выпила, одну рюмку всего, граммов тридцать, пятьдесят…

Раньше в подобной ситуации женщина ни за что не села бы за руль. Но только сегодня – позволила себе это. Ехала в обратном направлении, в сторону Дербенево – медленно, осторожно, отчаянно боясь патруля… А вдруг поймают, а вдруг проверят на наличие алкоголя? А вдруг какая-то капелька еще бродит в крови, превышая допустимую норму… Но обошлось.

Чувствуя себя почти героиней, спасающей планету от катастрофы, Люда добралась до их с Костей дома в Дербенево. Оставила машину на обочине, открыла калитку и решительным шагом направилась к дому. О чем говорить с мужем, она представляла еще не точно… Ну, что-нибудь в духе – нам надо сохранить семью любой ценой. Чтобы Костик потом всю жизнь ценил ее жертвенность и даже в сторону смотреть боялся…

Но мужа в доме Люда не нашла. Хотя входная дверь оказалась не заперта. Костя что, с ума спятил? Куда-то убежал, а все имущество – вот оно тут, берите, кто хочет. И одежда тут – хорошая, дорогая, и техника – по телевизору в каждой комнате, планшет вон на столе валяется, на кухне – дорогущая кофемашина, посудомойка, холодильник, стиралка, прочие прибамбасы… Местные умельцы способны все это быстренько вывинтить. А это что? Часы наручные, швейцарские – прямо на виду валяются! Портфель вон кожаный, из Италии она привезла в прошлом году, известной марки, не какой-то там фейк…

Надо срочно позвонить Косте.

А если он сейчас у… у той женщины? Вернее, рядом с трупом той? Потому и убежал из дома впопыхах, забыв запереть входную дверь. А вдруг Костю вздумают обвинять в убийстве? – пришла в голову новая мысль. О, в нашей стране все возможно… Но тогда Люда, как преданная жена, будет вытаскивать его из жерновов правосудия… Докажет, что в момент убийства Костя был с ней, с законной супругой. Обеспечит ему алиби, словом.

А если Костя и убил эту самую Машку? Убил, а потом пошел домой, спать?

Волнуясь не на шутку, Люда выскочила из дома, закрыла дверь своим ключом, заторопилась назад, к дороге. Надо бы машину в гараж загнать, да некогда… Пожалуй, на машину тут вряд ли кто покусится, слишком видная она у Люды… Тут народ больше мелочовкой увлекается.

Но куда же дальше идти? К счастью, по пыльной дороге брела какая-то старуха с козой.

– Добрый день! – бросилась к ней Люда. – Скажите, а как мне найти… Машу.

– Какую Машу? – остановилась старуха, задумчиво почесала затылок. – Замятину? Которая самогон гонит?

– Нет. То есть не знаю… Машу, которую… которую вроде как убили сегодня, – шепотом произнесла Люда.

– Убили? – вытаращила глаза старуха. – У нас тут сроду никого не убивали. Место тихое… – Она даже перекрестилась той же рукой, в которой держала веревку. А хотя случился шум этим утром. Нелька, полоумная, по деревне бегала… Но у ей от книг ум за разум зашел, да и зрением она слаба. Показалось ей, что Машу, учителку, подстрелили. Но Маша жива-здорова вроде как… Участковый наш тоже, весь встрепанный, по деревне бегал, оказалось – ложная тревога… Так тебе ту Машу, которая учительница? Третий дом по этой стороне.

– Спасибо, – пробормотала Люда. «Жива, значит. Никого не убили». Женщина теперь чувствовала себя окончательно запутавшейся. То ли радоваться тому, что Костю никто в тюрьму не посадит, то ли печалиться из-за того, что разлучница осталась жива… Или любовницей Кости была вовсе не Маша-учительница?

Женщина нашла нужный дом, остановилась напротив. А если Костя сейчас там?

Ну тогда вот он, час истины… Люда толкнула калитку рукой, шагнула во двор, прислушалась. Затем, нервничая, злясь, ругая себя почем зря – добежала до самого дома, потянула входную дверь на себя. И услышала, узнала голос мужа:

– Тогда тебе нужен я. Именно я. Мы вместе, ты и я, сами построим свое счастье! Здесь! В смысле, в Москве… Своими руками!

«С кем это он? А, с ней, наверное… Получается, наврал он мне, ничего он со своей любовницей не расстался?!»

Вновь терзаемая ревностью и гневом, Люда рванула вперед, по полутемному коридору.

И сразу же в следующей комнате наконец увидела мужа. Тот стоял перед какой-то девицей на коленях, держал ту за руку. Тут и гадать не надо, что это за девица. Она, та самая. Разлучница.

– Наврал, ведь все наврал мне… – плачущим голосом прошептала Люда, обращаясь к мужу. – И не думал ты с ней расставаться!

– Люда? – ахнул Костя и сразу же вскочил с колен.

Девица тоже вскочила, повернулась… Теперь Люда могла как следует разглядеть свою соперницу. Очень страшненькая, с острыми неприятными чертами лица, костлявая особа… Единственное – волосы у соперницы были хороши – темные, длинные, густые. «Да она на лошадь похожа!» – озарило вдруг Люду.

И все ее благостные намерения, все мысли о том, что семью надо сохранить любой ценой – теперь куда-то исчезли. Осталась лишь одна ярость.

– Так вот она какая, твоя Маша… – сквозь зубы произнесла Люда. И с ходу обратилась прямо к своей сопернице: – Маша, а ты в курсе, что у хахаля твоего – трое детей? Как не стыдно, девушка, чужих мужей уводить!

Та попятилась, молча покачала головой.

– Люда, ты все не так поняла! – закричал Костя. – Ворвалась, сразу нападаешь… Я тебе сейчас все объясню!

– От меня, значит, решил уйти? К этой лошади, да? Прекра-асно… Уходи. Но алименты у меня будешь платить как миленький. Пятьдесят процентов от зарплаты, на троих-то детей…

– Какой еще зарплаты? Я безработный теперь, – парировал муж. – Это ты меня всего лишила… Вот сама теперь и паши тут. Сама следи за производством, вози продукцию, веди бухгалтерию, присматривай за торговыми точками… Поняла?

– Ах вот ты как… – Люда уже собой не могла владеть. – Сама? Сама?! – Она схватила первое, что попалось под руку, – это оказалась настольная лампа, и швырнула ее в мужа. Грохот, звон разбитого стекла, закричала эта девица с лошадиной физиономией. – Сама… – с ненавистью повторила Люда и ногой толкнула тумбочку. Та повалилась набок, с нее упало большое темное зеркало, и разбилось вдребезги.

– Перестаньте! – закричала девица. – Прекратите немедленно… Мы не вместе! Я не с ним…

* * *

Мария все то время, что была знакома с Костей, часто думала о Людмиле, законной жене своего любовника. Пыталась ее представить.

Наверное, это милая женщина, полностью поглощенная домашними хлопотами? Не работает, всю себя детям отдает… Мария как-то раз видела ее фото у Костика, правда, давнишнее. Костик сказал, что снимок относится к временам его жениховства.

Улыбчивая, симпатичная девушка глядела на Марию… можно предположить, что внешне Люда изменилась за эти годы, еще и трое детей у нее… Но внутренняя сущность наверняка осталась все той же, думала Мария. Ведь в каждом человеке есть нечто основное, что проявляется еще в раннем детстве, и потом проносится в глубокую старость. Некий «слепок души», что ли, не зависящий от морщин и лишних килограммов. Так что и сейчас жена Костика – все такая же добродушная и веселая.

Костик о жене ничего не рассказывал, лишь о детях, причем о детях всегда – много и с подробностями.

Из этого Мария делала вывод, что ее возлюбленный бережно относится к своей супруге. Сколько неверных мужей почем зря костерят свои «вторые половинки», клянутся любовницам, что их с женой уже ничего не связывает, кроме детей…

Молчание же Костика означало, что он с уважением относится к Люде – нежной, веселой, хлопотливой хозяюшке. Да, ситуация двусмысленная, изменяющий муж – априори уже как бы не способен уважать свою вторую половинку, но… Именно поэтому Мария так долго не могла оставить Костю. Он умудрялся оставаться хорошим человеком, пусть даже и в столь нехороших обстоятельствах.

Итак, Марию мучила совесть перед этой женщиной. И поэтому все годы знакомства с Костей Маша мысленно просила прощения у Людмилы.

Мария себя ненавидела – за то, что своим существованием причиняет некий ущерб Людмиле, пусть та и не догадывается о романе мужа на стороне…

Именно поэтому Мария никогда и ничего не просила специально у Кости (если не считать той, единственной просьбы о покупке части вишневого сада). Не требовала к себе какого-то особого внимания, смиренно терпела его отлучки в город.

И главное, Мария никогда не требовала, чтобы Костя оставил свою семью ради нее. Уважала его за то, что тот с уважением относится к Людмиле.

Словом, до недавнего времени молодая женщина была уверена в том, что жена Кости – нежный ангел, чей покой необходимо беречь.

Но когда в ее дом внезапно ворвалась разъяренная фурия, Мария даже не сразу поняла, что это – именно она, Людмила. И дело даже не во внешности… Или именно во внешности и было дело?

Словом, Мария неожиданно увидела настоящую фурию. Валькирию. Огромную, мощную, очень красивую и очень страшную женщину. С бледным крупным лицом, с иссиня-черными волосами, в пунцово-красном, словно кровь, ярком платье с вызывающим декольте.

Эта женщина не являлась ни доброй, ни милой, ни веселой, и дело тут, пожалуй не в объемах… А в сочетании форм, что ли? Огромная грудь, достаточно узкая талия и обширная задняя часть. Не скрипка, но контрабас. А еще в женщине пугало сочетание цветов. Драматичный контраст белого, красного и черного.

Во взгляде незнакомки явственно читался гнев. Безудержная, непримиримая ненависть. Убивать, топтать, убивать… Марию буквально шарахнуло волной агрессии.

Потом незваная гостья заговорила. И Мария окончательно убедилась в том, что перед ней жена Костика. Какой еще там «слепок души»…

Конечно, любая женщина, даже самого ангельского характера, имеет право метать громы и молнии, если вдруг встречает соперницу, но… но Людмила совсем не напоминала тот милый образ, который сложился в голове Марии.

Это было как озарение – Мария поняла, что ошибалась все это время. Во всем ошибалась. В том, как представляла себе Людмилу, и… и даже отношения Людмилы и Кости она видела со стороны до этого момента – тоже в искаженном свете.

Людмила гневно пререкалась с мужем, кидала вещи, Костя пытался ее обуздать… Странно, но даже Костя выглядел сейчас незнакомым. Тоже грубым, резким, вульгарным. Он то оправдывался, то нападал на свою супругу.

В какой-то момент эти двое даже как будто забыли о присутствии Марии.

– Ты же сказал, что расстался с ней! – кричала Людмила.

– Я бы и расстался с ней, если бы ты не стала меня шантажировать!

– А, ты все-таки с ней собрался жить, да? Ничего не получишь, ни копейки… еще алименты с тебя сдеру…

– Ты ж меня уволила, хозяйка, нет? – огрызался он.

– А я с тебя фиксированную сумму буду взыскивать.

– Сутяжница!

Они кричали друг другу в лицо еще что-то – о каких-то вкладах, акциях и процентах, бегая вокруг стола. И это Мария тоже в принципе могла понять – а как женщине с тремя детьми не беспокоиться о своем финансовом положении? Но, с другой стороны, Людмила не защищалась, она яростно нападала на мужа. А Костя, в свою очередь, нападал на жену:

– Хочешь сама сыроварней заправлять? Да пожалуйста! Ты прогоришь ровно через месяц, все работники от тебя разбегутся. Ты еще долгов наделаешь, не расплатишься за них!

Они оба друг друга стоили, эти двое.

Они были похожи, оказывается, Костя и Людмила. Отчаянно грызлись сейчас, причем делали это на равных, не уступая ни в чем друг другу.

И, главное, Мария вдруг поняла, что Костик не по доброй воле, не из-за любви звал ее сейчас в Москву с собой. Он очень хотел причинить боль своей жене. Разорить ту. Оставить у разбитого корыта. Ведь, судя по всему, Людмила ничего не понимала в бизнесе, который вел ее муж.

И не рассказывал он о своей жене раньше вовсе не из деликатности, а потому, что тогда пришлось бы и себя показать с какой-то новой стороны, возможно, неприятной для Марии.

– Нашел себе какую-то… Мог бы и посимпатичнее кого! – Людмила шваркнула стулом в Костю, но тот ловко уклонился. Стул попал в стену, одна из ножек отлетела.

– А почему бы мне не найти кого-то, когда ты всю жизнь ноги об меня вытирала? Ты же меня бросила, ты меня оставила здесь одного!

– И что, я должна была здесь с детьми поселиться, в этой дыре? – рявкнула та. Костя в ответ схватил подушку с кровати, швырнул ее жене в лицо. Подушка неожиданно лопнула, и пух взметнулся вверх. На миг показалось, что в комнате чудесным образом пошел снег.

– Хватит. Хватит, прекратите! – закричала Мария. – Уходите отсюда, оба! Не дом, а какой-то вокзал… Врываются все сюда кому не лень… Хоть бы раз постучал кто! И днем, и ночью покоя нет…

Людмила и Костя замолчали, повернулись к Марии одновременно. Причем, что интересно, выражения их глаз были в этот момент совершенно одинаковыми. Отстраненно-ненавидящими? Они даже как будто удивились, что ли, заметив ее здесь.

– Да я тебе сейчас… – угрожающе произнесла Людмила, шагнув в ее сторону.

В этот момент хлопнула входная дверь, и в комнату шустро шагнул Ахмед с ружьем наперевес. Но этому визитеру, явившемуся без приглашения, Мария, пожалуй, обрадовалась.

Ахмед крикнул кому-то сзади:

– Сюда… здесь они. – Опять повернулся: – Что за шум? Эй, эй, женщина, не трогай Машу! – Он заслонил Марию от надвигающейся Людмилы.

– Это еще кто? – рявкнула Людмила, прожигая взглядом Ахмеда.

– Сама кто такая, – не менее грозно ответил старик. – Чужой дом, не смей кричать на хозяйку.

– Уходите отсюда, пожалуйста, – воспользовавшись его поддержкой, решительно произнесла Мария. – Людмила, простите меня. Я ничем вашей семье не угрожаю. Костя, и ты меня прости. И прощай.

– Прощения она просит… – фыркнула Людмила. – Ты скажи спасибо, что я кислотой тебя не облила, фифа.

«И облила бы, – вдруг подумала Мария, чувствуя холодок в сердце. – Такая – точно облила бы».

– А при чем тут Мари?.. – вдруг спросил жену Костя. – Ты, Люда, несправедлива. Это я Мари голову заморочил, а не она мне. Я не теленок на веревочке, которого любая женщина может увести… Тебе, по-хорошему, меня надо кислотой облить. Я, я во всем виноват. А виноват я – тоже не просто так, а потому, что ты меня довела. Ты невыносимая.

– Я? – выходя из комнаты, обернулась Людмила, презрительно поморщилась. – А почему я стала невыносимой? Да потому что ты больше – не мужик.

– Пожалуйста, уходите! – взмолилась Маша.

– Мари, я все равно с ней разведусь. Мари…

– Костя, уходи. Уходи, я тебя прошу, и больше не возвращайся.

Они все вывалились во двор из дома – сначала Людмила, затем Костя, потом Ахмед и следом Мария.

– Хорош, на меня все свалил… – продолжала бушевать Людмила. – Нашел виноватую!

В этот момент Мария увидела Федора. Наверное, его ждал Ахмед. Федор подбежал к ней, обнял:

– Все в порядке? Ахмед сказал, что слышал какие-то крики у тебя?

Мария не успела ответить – сквозь дыру в заборе на ее участок скользнула и Таша. «Нет… ее только не хватало! – с ужасом подумала Мария. – И Людмила, и Таша… Для обоих я стала разлучницей!»

Видеть этих двух женщин рядом и сразу – было невыносимо. Они обе – как напоминание о грехах Марии. Да, конечно, и Костя не безгрешен, и Федор также «хорош», да и, возможно, Таша с Людмилой тоже пусть и косвенно, но виноваты в том, что их мужчины им изменили… Наделали ошибок все, но, пожалуй, именно она, Мария, – центр всего этого зла, вокруг нее сейчас рушились судьбы и семьи. Именно в эти секунды молодая женщина и дала себе слово – никогда, никогда, даже если умирать будет, – не позволит себе отношений с мужчиной, если тот женат или чей-то жених.

Как ни странно, но Людмила как-то затихла, перестала сыпать угрозами и тоже смотрела теперь на Ташу с каким-то мистическим ужасом, словно на привидение.

Да и Таша тоже удивленно и строго разглядывала Людмилу.

– Люда, ты идешь? – раздраженно спросил Костя, косясь на Федора. – Давай не будем на публике отношения выяснять, сделаем это у себя дома… И так вся деревня теперь нас обсуждает.

– И… идем, – неожиданно кротко произнесла Людмила. Закусив губу, повернулась, послушно заторопилась за мужем.

– Стойте! – вдруг воскликнула Таша. Как ни странно, она словно не замечала Марии и полностью сосредоточилась почему-то на жене Кости. – Стойте все… Давайте поговорим, раз уж мы все вместе собрались, господа.

Костя с Людмилой остановились, оглянулись, Федор, потянув Марию за руку, тоже подошел ближе. Ахмед же, насупившись, замер в стороне. Судя по всему, он ничего не понимал в происходящем.

– Я теперь все осознала, у меня в голове словно мозаика сложилась, – сказала Таша. – Сейчас, когда все участники этой истории собрались вместе, давайте себе признаемся – мы наворотили дел.

– Лично я ничего не поняла, – с неприязнью перебила ее Людмила. – Кто, с кем, зачем… Чужие проблемы меня не касаются. – Костя, пошли.

– А, вот он, тот самый Костя! Тот самый, твой муж? А это Федор, мой жених, – Таша указала рукой на Федора, обращаясь при этом к Людмиле.

– Что значит – «тот самый»? Люда, ты ее знаешь? Лично я тоже ничего не понимаю, – вмешался Костя. – Кто вы, женщина, и чего хотите?

– Кто я? Я Таша. Невеста Федора. И можно на «ты», мы тут практически все родные, оказывается.

– О нет… – пробормотала Мария, дернулась назад.

– Таша, чего ты добиваешься? – спросил Федор.

– Чего я добиваюсь? Пожалуйста, прекрати ее обнимать, мне неприятно… Я хочу вернуть все на круги своя. Я хочу исправить ситуацию. Мы же образованные, взрослые все люди. – Таша окинула всех взглядом, посмотрела на Ахмеда, нахмурилась, словно споткнулась, но затем нашла в себе силы продолжить. – Давайте же разрешим ситуацию цивилизованно. А не как дикари. Без криков, без драк, без скандала и без привлечения полиции.

– Хорошая мысль, – неожиданно согласилась Людмила. – Таша, ты молодец.

– Погоди, ты ее знаешь? Ты ее знаешь? – несколько нервозно опять спросил Костя жену.

– Какая разница… И что ты предлагаешь, Таша?

– Я предлагаю ничего не менять. На нас всех нашло затмение. Летняя жара повлияла, полнолуние сейчас еще… Эмоции захлестнули нас всех, и мы наломали дров.

– Таша, я не хочу ничего менять, – неожиданно заявил Федор.

– Пожалуйста… – пробормотала Мария, пытаясь вырвать у него свою руку.

– Пускай жара. Пускай полнолуние, но… я не хочу ничего менять. Если так, то я очень благодарен и жаре, и полнолунию, что они заставили меня изменить свою жизнь. А так бы я неизвестно сколько мучился, – сказал Федор, глядя на Марию. – Таша, прости.

– Я сказала – я исправлюсь, – через силу улыбнулась Таша.

– Пожалуйста, не унижайся! Ты ни в чем не виновата… Просто мы с тобой разные люди, – покачал головой Федор, обращаясь к бывшей невесте, но по-прежнему глядя на Марию.

– Отпусти ее! – вдруг с неприязнью воскликнул Костя. – Ты-то, может, и не жалеешь, но ты неприятен Мари.

– Мари! Ты называешь ее так? А-ля франсе? Какая прелесть… – захохотала Людмила. – Больно ты ей нужен, Костя…

– Даже если я ей и не нужен, то и ты мне – не нужна! – обернулся Костя к жене.

– Вот. Вот! – улыбнулась Таша, но какой-то странной, перекошенной улыбкой. – Я об этом и говорю. Пусть все останется по-старому. Костя с Мари, я с Федором. Ну, а ты… Ты будешь воспитывать своих детей, ты в любом случае не одна, Люда.

– Здрасте… умная ты наша, – презрительно хмыкнула Людмила. – Ладно, мне терять уже нечего, скажу. Федор, или как вас там… Эта дамочка сама мне призналась, что у нее главная цель – свалить из России. У нее к вам не любовь, а чистый расчет.

– Что? Откуда ты ее знаешь? – опять спросил Костя у жены.

– Я так не говорила… – побледнела, схватилась за горло Таша. – Федор, не слушай ее. Да. Я хочу отсюда уехать, но я рада сделать это вместе с любимым человеком. Не слушай ее. Что ж такое… Я не хотела, но ты меня вынудила! – вдруг закричала Таша, отчаянными, огромными глазами глядя на Людмилу. – Никогда не вмешивалась в чужие жизни, не доносила… Но ты меня заставила. А знаете, Костя… – она метнулась к тому, схватила за руку. – У вашей жены есть любовник. Молодой парень, охранник в магазине. Вадиком зовут.

– Вадиком? – растерянно переспросил Костя. – В каком магазине, в моем?

– Таша, не надо, что ты делаешь… – Федор отпустил Марию, пошел вслед за бывшей невестой.

– Есть у нас такой Вадик, в том отделе, что в Бибирево… Что, правда? – пробормотал Костя, глядя на жену.

– Правда, – громко, с выражением, словно выступая со сцены, ответила Людмила. – Чистая правда. Я тебе с Вадиком рога наставила.

«Они что, все с ума сошли? – растерянно подумала Мария. От всех этих новостей у нее буквально закипал мозг. – Они в самом деле друг друга знают, Таша и Людмила? И, похоже, у Людмилы действительно есть любовник? А я-то, дура, переживала за нее, за милого хлопотливого ангела, себя казнила… Все же люди одинаковые, все. И все столько гадостей, столько глупостей наворотили!»

Мария не знала, плакать ей или смеяться. Какой смысл корить себя, когда все остальные участники этой истории ничем не лучше ее…

О Федоре она в этот момент старалась не думать. Да, ей были приятны его признания… Но какое это имело значение? Все равно он уедет в свою Америку, а она останется здесь.

Пока за спиной Маши шли ожесточенные споры, она взяла лопату и принялась выкапывать очередной камень на огороде.

А что еще ей оставалось? Только одно – заниматься своими повседневными, рутинными делами…

* * *

Ксения Рогожина спустилась с крыльца своего дома и сразу же увидела Нелли, вернее, ее голову, напоминающую большой одуванчик.

Подруга стояла, опершись на забор, и внимательно смотрела на участок их общей соседки Марии. Оттуда, кстати, доносились громкие голоса.

– Нелька…

– Фух, ты опять подкрадываешься! Ты представляешь, Людмила приехала. Жена Кости… И теперь они все скопом отношения выясняют.

Ксения перелезла через забор, разделяющий их с Нелли участки, встала рядом с подругой.

Во дворе Марии действительно ожесточенно спорили между собой несколько человек. Часть реплик можно было расслышать.

– Подерутся или нет? Хотя вряд ли, там Ахмед с ружьем, наблюдает за этим бедламом, словно санитар, – возбужденно произнесла Нелли.

– А ты пойди, вызови участкового. Скажи, что очередное смертоубийство намечается! – не смогла не поддеть подругу Ксения.

– Так это же ты меня подбила к участковому бежать! Теперь все меня тут идиоткой считают. Провокаторша. И ведь поверила я тебе, что Машу застрелили… – обиженно посетовала Нелли.

– Как будто ты не поверила!

– Эта Таша меня с толку сбила. Странная женщина, не от мира сего. Взялась орать – убил, убил…

– Я не удивляюсь тому, что Байкалов от нее сбежал к Маше, – согласилась Ксения с подругой. – Бывает, иногда со стороны свежим взглядом сразу можно определить – будут эти люди вместе или нет… А ты знаешь, кому Таша подошла бы?

– Кому?

– Нашему Устину, – с торжеством заявила Ксения. – Он тоже такой… странный. И внешне они монтируются. Два андрогина, не разобрать, кто из них мужчина, кто женщина. Унисекс.

– Слушай, ты права… Надо их познакомить, – улыбнулась Нелли. – Хотя я теперь – пас. Не мое это дело.

– Ага, а кто Маше на Байкалова ходил ябедничать? «Не пара он тебе…» Но ты права, пусть сами свою судьбу строят. Я слышала, что Устин собирается в Мексику… Или в Эквадор? Вишневый сад не смог купить, так ничего его здесь больше не держит. Таша с Устином могла бы поехать. Ведь именно ей в России не живется чего-то. Есть такие люди, их сама среда словно выталкивает. Не плохие они, но чужие, что ли. Но они везде чужие, везде недовольны. Уедет такой человек далеко-далеко, аж на другое полушарие, и все равно недоволен. Оттуда свои родные места критикует. Живешь в Австралии, например – так и думай про Австралию, ее проблемами интересуйся, а не нашими.

– Так сердце за свой родной край болит… – недовольно произнесла Нелли.

– А если болит – так не уезжай. Живи здесь, сам порядок наводи. Хотя чего я, и тут полно недовольных. И ноют, и ноют, и страдают… Конечно, жизнь сама по себе – тяжелая штука, посылает испытания. Но есть вот такие вечные страдальцы, им все плохо, всегда. Им даже ада не надо – они уже в нем живут. И вообще… давай не будем об этом, а то поссоримся, – нетерпеливо произнесла Ксения.

Они некоторое время молчали, наблюдая за скандалом, разгоравшимся на участке Марии.

– Какое платье на Людмиле вызывающее… – деликатно вздохнула Нелли.

– Ага. Она в нем на пожарную машину похожа. О, слышишь? Кто там кому изменил?

– Да Костя с Марией Людмиле изменил…

– Нет, погоди, теперь Костя свою Людмилу в каких-то изменах обвиняет.

– «Я тебе рога наставила…» Тьфу. Гадость какая. Противно слушать. Люди живут низменными инстинктами…

– Да у нас в Дербенево деревенские себя приличнее ведут… Кстати, а где тот бродяга, что тут последние дни шатался?

– А, попрошайка, молодой еще мужик?… Откуда же я знаю, ушел куда-то, дальше попрошайничать. Они же как перекати-поле, бродяги эти.

– Я вот что сейчас подумала. Ташу с Устином мы все равно не смогли бы свести. Огня в них нет. Ни в ней, ни в нем. Ничего не получилось бы… Ой, смотри! Эти там, на участке, замолчали. Побежали куда-то… – вытянула шею Ксения. – Определенно у них там сейчас что-то произошло!

* * *

В этот раз камень, который взялась выкапывать Мария, выглядел как-то странно. Не белый, а черный, словно обугленный, и весь в рыжих наслоениях, напоминающих мох. «Чего только земля из себя не выталкивает…» – устало, отстраненно подумала молодая женщина, вонзая лопату в землю.

Сзади шумели голоса, но она старалась не вслушиваться. В принципе все ясно. Каждый из участников этого многоугольника умудрился наломать дров.

«Интересно, существуют ли люди, которые живут, словно «набело» – без помарок и ошибок? И сами изначально все правильно делают, и еще умеют правильно реагировать на удары судьбы? Вовремя соломку себе подстелить, на чужом опыте успешно учатся? Поэтому они все жизненные экзамены на пятерку сдают, ну, или в крайнем случае, на четверку. Нет, вряд ли где можно встретить таких людей. Откуда мудрость, если своего опыта нет, особенно негативного? Я, кажется, не совсем верно вопрос ставлю. Существуют ли люди, которые, обретя в испытаниях некую мудрость, больше не совершают никаких ошибок? Накопили опыт, насмотрелись разного, и дальше – только с песней, только вперед? Тоже вряд ли. На те же грабли, может, они и поберегутся наступать, но в какой-то новой ситуации, незнакомой, легко оступятся… А так хотелось, чтобы мир был без измен, предательств, мести. Без зла… Только одна любовь!»

В этот момент Мария вспомнила о своей матери.

В сущности, мать делала все правильно. Формально – все правильно. Дочь никогда не голодала, не испытывала холод и унижения, ее не били в детстве.

Но мать не любила Марию, и эту рану ей никогда не залечить. Даже в старости, наверное, душе не будет покоя. Что бы она ни делала, на всех ее поступках и решениях лежит печать нелюбимой. И это навсегда. И сама судьба теперь Марии совершать ошибки и глупости, потому что нелюбимых – гонит по жизни боль, а вовсе не желание стать счастливой.

Если бы мать могла с того света вернуться, хоть на миг, и сказать Марии, что любит ее… Все пошло бы иначе. Да, можно, наверное, с помощью психологов, или, напрягшись самой, убедить себя, что мать на самом деле любила ее, просто не умела проявлять свои чувства, что перед братом, Денисом, у матери было чувство вины, и потому она так себя вела… и прочая бла-бла-бла.

Не убеждалось. Сквозь бетонные плиты нелюбви ни один росточек надежды не мог пробиться наружу.

Или случилось бы какое-нибудь чудо. Или знак какой был… Хоть сон…

Мария выкапывала землю вокруг этого черного камня, большого на вид, потом, не рассчитав, случайно задела его лопатой. Раздался скрежещущий звук, словно металл соприкоснулся с металлом. «Боже, что я делаю! А вдруг это бомба со времен войны тут лежит и сейчас рванет?!» – с ужасом подумала молодая женщина.

За спиной шумели:

– Да ты же не женщина, ты танк!

– А ты рохля… ты тихушник, вот кто ты.

– А каким мне еще быть, если с тобой невозможно разговаривать, ведь у тебя только два мнения – твое и неправильное!

– Ты можешь уехать в другую страну самостоятельно, без меня!

– А как я одна там буду, в другой стране? Я не могу ехать туда одна, без твоей поддержки… Весь смысл этого предприятия и заключался в том, что мы отправляемся туда вместе! Как муж и жена!

– Я готов тебя поддержать, если ты приедешь следом, по какой-то другой визе. Я готов помогать тебе, но только как друг, понимаешь!

– Мне тридцать восемь лет, кого я там найду, с кем мне там семью создавать…

– Вот именно, тебе всего тридцать восемь лет!

Мария наклонилась, всмотрелась, готовая в любой момент отпрянуть, закричать. Но камень, а вернее, железяка напоминала не бомбу, а скорее – горшок. Огромный чугунный горшок, который ставили в печь. Молодая женщина села на землю, осмотрела горшок со всех сторон.

В одном месте виднелась трещина, свежая, от лопаты. Мария коснулась ее пальцами, и неожиданно отпал кусочек черного металла. Отвалился, словно труха. Внутри горшок был набит чем-то, тоже как будто черной трухой. Черно-зелеными лепестками. «Наверное, древние заготовки на зиму, как у меня в погребе стояли…» – успокоилась Мария.

Она подцепила пальцами лежащий сверху круглый «лепесток». Тяжелый, плотный. Это тоже металл. Потерла. Потом провела ногтем. Под наслоениями, напоминающими сажу, блеснул металл. Блеснул ярко, весело, отражая солнце.

Золото.

Сама земля, по которой она ходила, улыбалась теперь Марии. «Люблю, – говорила земля. – Люблю тебя, моя девочка. Это тебе подарок. А подарки знаешь кому дарят? Нет, не самым достойным… Подарки дарят самым любимым».

– О господи… – прошептала Мария, разглядывая на ладони, перепачканной землей, золотую монетку.

Подошел Федор, посмотрел сверху, на раскрытую ладонь Марии. Сел на землю, напротив, тоже заглянул в горшок, достал пригоршню монет, чуть подкинул. Монеты солидно звякнули. Присвистнул, высыпал монетки обратно в горшок, отряхнул руки.

– Я не понимаю, – негромко произнесла Мария. – Это что, клад?

– Наверное, – ответил Федор. Он глядел на нее весело, с нежностью. Казалось, его интересует только она, одна она. А клад – ну так, постольку– поскольку…

– Ты знаешь, я тебе признаюсь честно, – все так же негромко продолжила Мария. – Я всю жизнь ждала какого-то знака. Чуда, что ли. Явления… Что меня любят.

– Я тебя люблю, – вдруг усмехнулся он. – И чудо – это ты. Ты мое сокровище. Моя прелесть… – дурачась, добавил он.

– Я о другом немного… Сложно объяснить. Я о другой любви. О материнской. Этот клад может быть знаком? Что мама меня любила?

– Н-не знаю… – озадачился Федор. – Но во всяком случае сама Вселенная тебя любит. Бог тебя любит, что ли… Это больше чем просто материнская любовь. Да и вообще… Наверное, каждого человека любят. Ну кто-то там, неведомый. Природа, высшие силы… Ой, я тоже не мастак говорить о столь высоких материях! – он засмеялся. – А вообще – да, можешь считать этот знаком.

– А это точно золото? – с любопытством спросила молодая женщина, разглядывая монетку у себя на ладони.

– Похоже на то. И тебе полагается сколько-то там процентов от найденного клада.

– Что? Какого клада? – К ним подошел Костя – взвинченный, раздраженный, с дрожащими губами. Увидел разрытую землю, торчащий одним боком горшок, монетку на ладони у Марии, сияющую отчищенной стороной… И сразу все понял. – Золото?! – воскликнул он потрясенно.

– Какое золото? – Сзади подошли остальные – Мария и Таша.

– Вот, откопала… – Мария протянула им монетку. Столпившись, забыв обо всем, напряженно сопя, все разглядывали найденное сокровище.

Ахмед тоже подошел, с ружьем наперевес, зорко поглядел по сторонам, потом встал неподалеку от горшка, словно часовой.

– Ахмед. Я клад нашла, – удивленно произнесла Мария, обращаясь к старику.

– Богатой будешь теперь, – невозмутимо отозвался он. – А так из-за старого погреба плакала, ай-ай-ай… Зря плакала.

Откуда-то появились Нелли Ласунская и Ксения Рожкина. Тоже принялись разглядывать монетку, огород.

– Что же такое творится-то… – возбужденно произнесла Нелли. – Наверное, все-таки придется позвонить участковому. Ну должны же власти обо всем узнать! Если все оформить законно, то тебе, Маша, вознаграждение полагается…

– Давай лучше я позвоню, – Рожкина достала из кармана мобильный. – Участковый все равно тебе не поверит. То у тебя людей убивают, то клады находят… Мне доверия больше.

– Да пожалуйста, сама звони! – обиделась Нелли. – Вот умеешь ты, Ксюша, от ответственности уходить.

И началось… Через пятнадцать минут уже все Дербенево было в курсе, что на огороде бывшей учительницы, Марии, найден клад. Участковый гонял от двора любопытных и по мобильному беседовал с начальством. Через два часа из области прибыло само начальство и почти сразу же за ним – съемочная группа из Москвы. Прилетели на вертолете.

К вечеру Дербенево было не узнать – всюду полиция, телевизионщики с камерами, прибыли археологи. Сплошные интервью, подряд, одно за другим – с самой Марией, жителями деревни…

Но скоро горшок вместе с полицией и хозяйкой участка отправили в областной центр, оформлять находку.

Мария в этой суматохе так и не успела поговорить с Федором.

Впрочем, о чем говорить, только мучить друг друга. Он же все равно уедет.

* * *

Около двенадцати ночи в здании местной администрации – именно там пока хранился горшок с золотом – все еще бурлила толпа народу. Тоже телевизионщики, археологи; чиновники еще подтянулись, само здание охраняли полицейские. Марию буквально рвали на части, выспрашивая подробности того, как был найден клад.

Наконец она не выдержала и удрала, воспользовавшись моментом, когда всеобщее внимание привлек к себе известный археолог – с гипотезами того, что происходило в окрестностях Дербенево много веков тому назад. Мария спряталась на застекленном балконе – там располагалось нечто вроде оранжереи.

И тут у нее звякнул мобильный.

Молодая женщина достала его, и на миг словно потеряла сознание. Потому что на экране высветилось – «ДЕНИС».

Много лет ей не звонил абонент под этим именем, так чего же ему понадобилось сейчас? А, наверное, уже все в России знают, что в деревне Дербенево найден клад со старинными золотыми монетами, относящимися, по предварительным оценкам специалистов, к семнадцатому веку.

Сбросить вызов? Ответить? А что сказать? А зачем вообще что-то говорить?

– Алло, – тем не менее, поднеся телефон к уху, отозвалась Мария.

– Алло. Это я. Узнала? – раздался в трубке голос брата.

– Да.

Пауза. Маша молчала. Если брат хочет говорить – пусть говорит. Сама она ему ничего не скажет. Если он спросит – то она ответит. Просто ответит. И все.

Брат молчал.

Наконец в трубке зашуршало, и Денис недовольно, удивленно спросил:

– Почему ты молчишь?

– А что я должна говорить? Это ведь ты мне позвонил.

– Маша, почему ты мне не звонила раньше? – спросил брат.

– Зачем?

– Ну как! – возмутился он. – Взяла вдруг и ушла из дома!

«Так ты же меня выселил… И сам мог позвонить сто раз. Впрочем, если он этого не понимает, то и объяснять ему не буду», – подумала она. Поэтому промолчала и в этот раз.

– Я видел репортаж в вечерних новостях. Тебя показали. Твой дом. Деревню эту…

Мария молчала. С удивлением поняла – она ничего не чувствует к брату. Вообще. Ничего. Спокойное безразличие. Ну, как и к любому другому незнакомому человеку, встретившемуся на ее пути.

– Как ты живешь, Маша?

– Нормально.

– А я женился, – он помолчал, дожидаясь ответа, но так и не дождался, ему пришлось продолжить: – Вот ремонт тогда сделал и жену в дом привел. Мы хорошо живем, – опять долгая пустая пауза. – Я работаю. Архитектором, в конторе одной. Все в той же, кстати. Платят очень хорошо. Что касаемо семьи… Собираемся даже расширяться, – пауза. – Ну а как не расширяться, у нас уже две детей, – пауза. – Девочка, и… мальчик вот недавно родился.

Мария молчала. Нет, все-таки дышать было тяжело. Значит, не совсем уж все равно… Она заставила себя глубоко вздохнуть, потом произнесла ровным голосом:

– Денис, у меня батарейка сейчас сядет. Давай прощаться.

Никакая батарейка у нее не садилась, Марию просто стали тяготить эти мучительные паузы.

– Как – прощаться?! – возмущенно вскрикнул брат.

«Он никогда не говорил со мной раньше. Так, короткие реплики иногда бросал, высказывал какие-то просьбы… Чисто «технические» разговоры, касающиеся быта. По-настоящему мы с братом и не беседовали. Я пыталась несколько раз это сделать, наладить отношения, но он не откликался. Не хотел. Теперь Денису, видимо, приспичило общаться со мной, уж не знаю почему. Но я не пойду ему навстречу, не стану ему помогать. Если хочет – пусть говорит теперь сам», – решила она.

Пыхтение в рубке.

– Ну все, пока? – устало спросила она.

– Стой! Ты… ты не понимаешь. Я же говорю, у меня теперь дети. Девочка и… мальчик. Почти четыре года у них разницы.

– Я поняла, что у тебя есть дети.

– Но это… это как будто… мы. Я и ты, понимаешь? – Денис с великим трудом выталкивал из себя слова.

– Не совсем, – со смешком ответила Мария. И все-таки не выдержала, съязвила: – Как мы – это так же, как в нашей семье было?

– Да… То есть нет, конечно!!! – завопил Денис.

– Если нет, то не понимаю, – ответила Мария.

– О-о, ты нарочно, что ли…

– Я не понимаю, – упрямо повторила она.

– Я люблю их, я люблю своих детей, обоих! – со злостью зачастил Денис. – И я не хочу, чтобы мои дети росли чужими друг другу! Я просто вспомнил нашу с тобой жизнь, и… и мне тебя стало жалко, – полуобморочным голосом закончил он.

Мария промолчала.

– Я прошу у тебя прощения. За себя и за маму, – тихо произнес он.

– Я тебя прощаю. Я не держу зла ни на тебя, ни на маму, – ласково ответила Мария. – Желаю счастья тебе, твоей супруге, твоим детишкам.

– О-о… – кажется, Денис там, у себя, всхлипнул. – я… я рад.

– Ну все, пока?

– Стой! Да что же ты за человек такой… – срывающимся голосом произнес он. – Как – все? Почему – все? Мы с тобой больше никогда не увидимся, что ли?

– Зачем?

– Ты же моя сестра! Ты… ты тетя моим детям! Ты… ты последняя моя родня, можно сказать!

– А как мы увидимся-то? Ты, что ли, ко мне в Дербенево приедешь?

– Дербенево… я не ожидал, что ты живешь в таких условиях… ужасно… Видел сейчас в новостях. Это твой дом?

– Да.

– Ужасно, – с отвращением повторил Денис. – Приезжай ты к нам.

– Надолго?

– В смысле? – не понял он.

– На какой срок я смогу к тебе приехать?

– Ну как… – растерялся брат. – Как получится.

– День, два, три? Неделя? На месяц я смогу к тебе приехать? Месяц – это много? Прекрасно, теперь ты молчишь. Да, а ты где меня поселил бы? На кухне? На той самой кушетке предложил бы мне спать? Неужели ее не выбросил? Молчишь? Значит, выбросил – делаю вывод. Или ради меня ты даже раскладушку готов купить? Нет-нет, спасибо, я к тебе не поеду. Это неудобно. И вам неудобно, и мне, – усмехнулась Мария.

– Так как же… Мы что, не увидимся, что ли? – упавшим голосом снова спросил Денис.

– Наверное, нет, – ласково отозвалась Мария.

– Ты просто чудовище.

– Ага. Ну все, пока?

– Стой. Стой! – с яростью повторил брат. – Ну что ты за человек такой…

– Какой я человек? Я нормальный человек.

– Этот клад… У тебя же деньги сейчас появятся… Я слышал, сколько стоит этот клад. По приблизительным оценкам и сколько тебе полагается… Это большая сумма!

– А, ты хочешь, чтобы я с тобой деньгами, по-родственному поделилась?

– Нет. Нет! Нет!!! Я в том смысле, что ты теперь можешь себе позволить приехать в Москву…

– Что я могу себе позволить? Да, деньги большие, но, по прикидке, я могу купить на них лишь комнату в Москве, в коммуналке. Или оплатить половину стоимости отдельной квартиры и потом выплачивать оставшуюся часть… Я не понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь про мои деньги, которые я, кстати, пока еще даже не получила? И еще. А если бы я не откопала клад, ты что, так и не позвонил бы мне? Если бы меня не показали по телевизору – ты меня и не вспомнил бы?

– Я все равно позвонил бы, – сдавленным голосом заявил брат. – Просто… просто новости о тебе меня подтолкнули, что ли.

– Но ты хочешь быть добреньким – только за мой счет? Ой, нет, как-то дорого это все, эта родственная любовь – дорого она мне, почему-то именно мне, обойдется. Давай так – ты мне позвонил, проявил родственные чувства, я тебя поблагодарила, порадовалась за тебя, пожелала счастья. Искренне причем. Но на этом можно и закончить общение. Все, пока?

– Маша!!! Ну что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?!

– Ты неправильно ставишь вопрос, – тихо возразила она. – Ты должен не меня, а себя спросить – что ты хочешь сделать для меня. Молчишь? Я правда желаю тебе и твоей семье счастья. Но просить я ничего не буду. Не хочу. И ты тоже… зря себе сердце не рви. Считай, что меня не было в твоей жизни. Я умерла – когда-то давно, в раннем детстве.

– Маша… – несчастным, больным голосом залепетал Денис. – Я же… я же сам могу умереть. Заболеть и умереть от такого твоего отношения.

– Тогда скажи сам, что ты готов для меня сделать? Пригласить в гости на пару дней? Хочешь перезваниваться время от времени? Встречаться по праздникам? В каком формате ты представляешь наше с тобой будущее общение?

Денис молчал. Кажется, всхлипывал.

– Это приступ сентиментальности у тебя сейчас был, – мрачно произнесла Мария. – Ты понимаешь, чем отличается сентиментальность от доброты, от любви? Ты просто расчувствовался сейчас, как после грустного кино, но ты – все тот же Денис. Все тот же эгоист. Ты не изменился, ты просто расчувствовался. Захотелось тебе вдруг родни, захотелось, чтобы тебя любили, ужаснулся тому, где сейчас твоя сестра живет, оказывается… Но ты не обо мне сейчас думаешь. А о себе. Чтобы тебе хорошо было, чтобы на душе у тебя комфортно стало. Даже если ты сейчас предложишь мне что-то больше, чем можешь дать, сам потом и раскаешься.

Кашель, всхлипы в трубке.

– Ты ведь даже сюда поленился ехать. Проще меня в гости пригласить. И все за мой счет, во всех смыслах. Тебе грустно – ах, приезжай, Маша, ко мне в гости! Тебе надо – ты и приезжай, – грубо бросила она.

– Ты пожалеешь, что так со мной говорила…

– Возможно. Зато я теперь могу избежать многих возможных унижений с твоей стороны. Мне не придется больше спать на кухне в твоем доме, мне никто не скажет – а не пора ли тебе домой, сестричка, все, нагостилась?

– Я никогда бы тебе такого не сказал!

– Не сказал бы, да. Но определенно дал бы понять. Вызвал бы бригаду ремонтников, которые принялись бы сбивать штукатурку над моей головой. Ладно, все, пока!

Мария с силой надавила на кнопку отбоя, рука у нее затряслась. Она давила и давила на кнопку, потом с размаху швырнула телефон на каменный пол. Аппарат с легким звоном разбился вдребезги, разлетелся на осколки.

– Ох.

Сердце у нее колотилось, дышать было трудно.

С одной стороны, то, как она поступила сейчас, ее саму пугало. По сути, Мария отказалась от родного брата. С другой стороны, если Денис действительно хочет примирения, стремится наладить отношения, если это у него не был сейчас сиюминутный, сентиментальный порыв, он найдет способ вернуть сестру. Если же нет – то и не надо. Возвращаться в прежние, уродливые родственные отношения Мария совсем не хотела.

* * *

Всю следующую ночь Костя не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами в темноте, прокручивая события вчерашнего дня. Конечно, откопанный на участке Марии клад и суета вокруг горшка с золотом немного отвлекли, заставили мужчину забыться, но затем Костины мысли вернулись, что называется, «на круги своя».

Люда, оказывается, ничем не лучше его. Завела себе тоже любовника…

Вечером, когда они оказались дома вдвоем, Люда призналась, что не чувствует за собой вины. Даже больше того, заявила, что ей, оказывается, можно гулять, а ему, Косте, нельзя. А почему такая несправедливость – даже объяснять не стала.

В этом высказывании была вся ее натура – эгоистичная и мстительная.

Костя с ней спорить не стал. Ушел в одну из комнат, прямо в одежде бухнулся на кровать.

– Ни жены, ни любовницы, ни имущества, ни любимого дела, ничего… – пробормотал он вслух. – Дожил, называется.

Еще вчера утром, беседуя с Мари, он был уверен, что так оно даже лучше, когда скинул с плеч большую часть груза, когда освободился от многих обязанностей.

Теперь же ему вдруг стало не по себе. Каково это – начинать жизнь заново, с нуля. Ему сорок лет, пятый десяток, по сути. Заново открывать свое дело? А на какие шиши? Идти в наемные работники, как Мари сказала? Да, можно и в наемные пойти.

Только вот сейчас не особо много мест, где ждут работника, чей возраст перевалил определенную черту.

Да и ради кого стараться? Мари отказалась от Кости. Что, он один теперь должен барахтаться, без поддержки, без любимого человека рядом?

«Сколько лет я ради нее старался, все для нее делал, а она… – с бессильным отчаянием думал он о Мари. – Тоже ведь та еще хитрюга. Выпотрошила меня морально и физически, а сама в сторону. Ну ничего, она своему профессору кислых щей тоже не больно-то и нужна!»

Он не спал, мучился, думал то о своей неверной любовнице, то о мстительной жене, иногда чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Они обе, эти две женщины, его предали. Так и не заснув, Костя отправился на кухню, сварил кофе – крепкий, ароматный. Запах любимого напитка немного взбодрил мужчину.

Дверь открылась, на кухню заглянула Люда, лохматая, румяная, сонным голосом произнесла:

– Ты обалдел? На весь дом пахнет, я даже проснулась.

– Извини, – меланхолично ответил Костя. – Не подумал.

Людина голова исчезла. Потом, через минуту, жена вновь заглянула на кухню:

– Давай поговорим серьезно, а?

– Давай, – безучастно отозвался он.

– Она ведь, фифа эта твоя, тебя бросила? Ты ее в Москву звал? Но она все равно отказалась? С мужиком тем осталась? – спросила Люда.

– Да. Ты сама видела. Только, пожалуйста, не надо так грубо… Ты как тетка сейчас говоришь и рассуждаешь. Грубая тетка из того вечернего ток-шоу, где все орут…

– Ты меня такой сделал! – с мстительной радостью отозвалась Люда.

– Не надо на меня все валить. Господи, и зачем мы этот разговор начали… – застонал он. – Я не выношу тебя, я тебя не выношу просто.

Люда вспыхнула, сделала обиженное лицо:

– Можно подумать, ты меня ревнуешь.

– Я тебя не ревную нисколечки. Спи ты хоть со всеми охранниками и продавцами подряд.

– Ревнуешь… Ладно, я не о том. Давай серьезно. Хоть все и на меня записано, бизнес этот, но я у тебя ничего отнимать не собираюсь, – неожиданно мягко заявила жена. – Ты прав – я с ним не справлюсь. Не знаю ничего о том, как вести дела. И я не враг тебе. Ничего я у тебя отнимать не буду. Все наше. Все общее, не мое. И с детьми можешь видеться, сколько хочешь. Я же не мать-ехидна какая-то. В квартире в нашей московской живи, имеешь полное право.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Костя, но у самого сердце екнуло, опять защипало в глазах. Он не ожидал от Люды подобного благородства. Хотя нет, ожидал. Это было вполне в ее духе – сначала метать гром и молнии, грозить карами небесными, а потом преспокойно взять свои угрозы обратно и стать тише воды ниже травы.

– Завод – дело всей твоей жизни, – тихо продолжила Люда. – Я ведь помню, как ты все это начинал, как с рецептами бился, над технологией колдовал, во Францию сколько раз ездил, опыт перенимать… Ты удивительный человек, Костя. Ты занимаешься настоящим делом, не китайскую фигню какую-то перепродаешь. Ты патриот, ты… – она вдруг заплакала, прикрыв ладонью лицо.

– Как жаль, что ты мне раньше это не говорила. Не считала меня за мужчину, за человека.

– Считала. Всегда считала. Ревновала и бесилась. И с Вадиком этим… не от любви, а от одиночества. От женской невостребованности.

– Дурочка… Чего тебе не хватало?

– А тебе чего? – огрызнулась Люда. – Давай так. Давай никому ничего не скажем. Ни детям, ни маме. Ты ведь знаешь, моя мать тебя больше меня даже любит… Давай… давай жить как соседи. Как будто ничего не произошло. А потом, когда Нина вырастет, ты… мы можем развестись официально. Но ты свободен, – поспешно заверила она. – Ты уже сейчас – совершенно свободен.

– То есть ты меня настолько ненавидишь?

– Почему – ненавижу? – испугалась Люда. – Да я жить без тебя не могу… хотя бы рядом был… пусть одна видимость, но ты – рядом… – она вдруг разревелась, как девочка.

Она всегда была девочкой – капризной, своевольной, глупой. Наверное, и старушкой станет вот так чудить. И еще – она совсем пропадет без него, эта беспомощная девочка. Которую даже ее собственные дети уже не воспринимают всерьез.

Костя прижал ладонь к горлу – там стоял какой-то ком, мешал говорить.

Он встал, притянул жену к себе.

Люда обняла его и тут уже, на плече мужа, разрыдалась в голос.

– Я тебя люблю, ты знаешь? – удивленно спросил он.

– А я… а я тебя люблю больше жизни, а я… – всхлипывала она, терлась мокрой щекой о его плечо. – Я ведь могу к тебе каждые выходные из Москвы ездить. А дети с мамой в эти дни будут. Все равно они ее больше слушаются… У меня золотая мама, ты знаешь!

* * *

Мария утром сошла с автобуса в Дербенево.

Нагнала по дороге Ахмеда – тот направлялся к дому от магазина, с батоном хлеба в авоське.

– Ой, Маша, ты… Как дела? Золото настоящим оказалось? Его не украли?

– Все в порядке. И золото настоящее, и никто не украл его, – усмехнулась она. – А… а Федор где?

– Ты только не бери к сердцу, Маша, – строго произнес старик. – Уехал твой Федор.

– Как… уехал?

– С этой своей… с Ташей уехал, – совсем помрачнел Ахмед. – Мне ничего даже не сказал. Сели оба в машину, и… – он безнадежно махнул рукой.

Сердце у Марии сжалось. «А чего я хотела? В принципе я с самого начала знала, что именно так все и произойдет… Кажется, именно на завтра у них, у Таши и Федора, назначена роспись в загсе. Ну да, завтра ведь суббота».

Некоторое время Ахмед и Мария шли рядом, молча.

«Он не лгал мне, – думала она о Федоре. – Я ему нравилась. Приятно же на время потерять голову от влюбленности. Такой праздник души получается… Но потом наступают будни, волшебство заканчивается, и надо решать дела, которые отложил на время. И вообще… Нельзя, невозможно за столь короткий срок влюбиться всерьез, настолько, чтобы стать готовым изменить свою жизнь полностью. Эта его история об отце, который встретил свою «половинку» буквально в день своей свадьбы с другой женщиной… Это просто семейная легенда. Красивая и бесполезная. На миг Федору показалось, что он способен поступить так же, что он должен повторить этот семейный сценарий… А не вышло. И самому трудно, наверное, это признать, потому и не захотел со мной говорить на прощание. Я его оправдываю, да… И не потому, что сама влюбилась в него, а я в него влюбилась, если честно… Я его оправдываю потому, что у меня больше нет иллюзий. Никаких иллюзий в отношении жизни и окружающих меня людей нет! Отныне я должна жить так, как удобно и выгодно мне. И никаких иллюзий!»

Она засмеялась громко.

– Маша, ты что? – нахмурился Ахмед. – Почему ты смеешься?

– Так, не обращайте внимания… А это что? – Она остановилась как вкопанная, неподалеку от «усадьбы» Байкалова. Ворота были нараспашку, туда-сюда сновали какие-то люди, издалека доносился визг пилы, стук топоров.

– Сад продали. Сегодня землю делят… как это… межевание, что ли, называется? – буркнул Ахмед.

«Вот и вишневый сад продали. Что тоже с самого начала предполагалось», – с тоской подумала Мария.

– Погодите… – спохватилась она. – А как же вы?

– А как я. Сейчас вещи соберу да пойду. Вот, в дорогу взял себе запас, – старик тряхнул авоськой, улыбнулся своими железными зубами.

– Куда вы пойдете? – всполошилась она. – Ко мне тогда!

– Нет, нет…

– Ахмед, вы просто невероятный упрямец! – рассвирепела Мария. – Я вам предлагаю пожить пока у меня…

– Нет. Зачем тебя стеснять.

– Я уезжаю, – неожиданно решилась она. – Сегодня. Прямо сейчас. Сегодня пятница? На электричку, которая в час отходит, я точно не успею, а… вот на три часа как раз. Решено.

– А куда ты? – опешил старик.

– Конечно, в Москву… Сначала поселюсь в каком-нибудь хостеле, это гостиница такая, недорогая, потом квартиру сниму. Я же богатая теперь, Ахмед. На первое время деньги есть, потом еще будут, за то, что я клад нашла. Вот на них квартиру куплю или комнату. Да, точно! – Она опять засмеялась, удивленно и растерянно. «Собственно, я ведь не просто так с Денисом вчера говорила, я именно так и собиралась сделать, оказывается… В разговоре с ним я продумывала свой план возвращения в Москву!»

Ахмед недоверчиво пожевал губами. Судя по всему, он не верил Марии. Мимо них, обдав пылью, промчался большой внедорожник, остановился как раз напротив ворот, ведущих на участок Байкалова.

– Москва – плохой город. Злой, – сварливо заметил Ахмед.

– Нет, нет, что ты! Это мой город…

– Злой город, – упрямился старик. В этот момент из внедорожника выпрыгнул мужчина – невысокий, черноволосый, крепкий, помог выйти женщине – светловолосой, очень хорошенькой, со сбившимся назад платком – она держала крошечного ребенка на руках; следом вышел мальчик лет двенадцати, тоже черноволосый.

Ахмед вдруг пошатнулся, Мария едва успела подхватить его под руку.

– Ахмед, с вами все в порядке? Может быть, врача?

– Не надо врача… – он освободил руку, на негнущихся ногах пошел вперед.

Мужчина – тот, из внедорожника, обернулся, заметил Ахмеда, что-то сказал женщине, потом мальчику. Теперь все они, за исключением спящего младенца, смотрели на Ахмеда.

Женщина наклонилась к мальчику, тоже что-то шепнула ему на ухо, потом легонько подтолкнула в спину.

– Деда! – крикнул мальчик и побежал навстречу Ахмеду. Обнял его крепко, так, что Ахмед опять едва устоял на ногах.

Ахмед, кажется, совсем потерялся. Стоял, точно пришибленный, в то время пока с ним беседовал мужчина, а женщина опять шепталась с мальчиком.

И все они, включая Ахмеда, со стороны выглядели такими удивленными, ошеломленными, растерянными, что Мария едва не расплакалась. Но сдержалась, побежала вперед. Теперь ее помощь Ахмеду уже не понадобится.

– Маш, чего там? – через забор крикнула Нелли Ласунская.

– Ахмеда его семья нашла. Наверное, к себе теперь заберут, – ответила она.

– Как? Сто лет о нем не вспоминали, а тут примчались…

– Ну как-как, наше Дербенево вчера по всем новостям показывали, и Ахмеда, наверное, тоже… Вот его сын и узнал наконец, где отца искать.

– Ты смотри, есть польза от нашего телевидения… – покачала головой Ласунская.

Мария улыбнулась, кивнула.

Придя к себе домой, начала быстро собираться. Деньги, документы, из одежды – только самое необходимое. На автобус пока успевает.

Прощай, Дербенево, прощай, вишневый сад.

Прощайте все.

* * *

После того как был найден горшок с золотом на участке Марии, Федор едва успел переброситься со своей возлюбленной парой фраз. Поскольку сначала вся деревня жаждала узнать у Марии подробности, касающиеся находки, а затем приехали тележурналисты, и к молодой женщине вовсе стало невозможно пробиться…

А Федору наконец позвонила дама, риелтор, которая занималась продажей вишневого сада, оформлением всей документации. Позвонила и сказала, что она уже тут и все документы уже готовы, надо с ними ознакомиться.

Федор ушел к себе.

– Что у вас там по соседству творится? – спросила риелтор, когда они оказались в доме у Федора. – Вот, просмотрите еще раз… – она протянула Федору папку с документами.

– Клад там нашли, со старинными монетами.

– Ого. Послушайте, это интересный поворот событий. Я бы вам не советовала тогда торопиться. Ваш участок можно продать позже, когда цены на него взлетят. А они взлетят, я вас уверяю. Ведь сколько еще сюрпризов может таиться в земле… Это и всей вашей деревни касается.

– Нет. Ждать мне нет смысла. И потом… неизвестно, кто купит мой сад после подорожания. Любители легкой наживы, авантюристы… Перекопают тут все. А так я сам более-менее знаю покупателей.

– Так и они тут все перекопают, и все окрестности тоже…

– И пусть. Перекопают, а потом все равно строиться начнут, – махнул рукой Федор.

– Завтра, с утра, будем делать межевание. Все подготовлено, составлен технический план, примерно определены границы, потом надо в кадастровую палату… Словом, дело близится к завершению, остальное уже не ваша забота. Не жалко ли с таким чудесным садом расставаться? – улыбнулась женщина-риелтор. – Может, и в вашей земле прячутся клады?

– Нет. Вряд ли. Я скоро уезжаю, и далеко, меня это уже не касается.

– Ну, дело ваше, – согласилась она.

– Тогда давайте еще раз проверим другие документы…

Федор освободился поздно вечером. Риелтор уехала.

Когда Федор шел ее провожать, на веранде увидел Ташу. Та сидела в кресле и, кажется, давно, судя по ее усталому, недовольному виду.

– О, Таша, прости… Совсем замотался.

– Автобусы у вас, оказывается, по вечерам не ходят.

– Я завтра тебя сам на станцию отвезу, ладно?

Федор отправился к Марии, но ее не обнаружил. Толпа народу вокруг, по участку вышагивает полицейский:

– Хозяйки нет, в область поехала, вместе с золотом! Завтра, все завтра…

Федор вернулся к себе, чувствуя себя как-то странно, словно не в своей тарелке. Ну да, он точно был чужим здесь…

Утром открыл глаза и обнаружил, что проспал. Вскочил, когда за окном зашумели голоса – это явились геодезисты, для межевания, сразу побежал к Марии – той все не было. «Черт, даже номера сотового ее не знаю… Надо будет спросить обязательно, как вернется!»

– Федор, ты обещал меня отвезти на станцию, – обратилась к нему Таша.

– Да-да, конечно.

Федор быстро собрался, выехал из гаража.

Таша села рядом, на переднее сиденье. Выглядела бывшая невеста Федора по-прежнему несчастной и замученной. Но молчала.

Лишь когда подъезжали к станции, заговорила:

– У нас завтра должна была состояться свадьба.

– Я помню.

– И что… неужели ты не передумал?

– Нет, прости.

– Но, Федор, тогда моя судьба под вопросом… Я не смогу уехать в Америку, не будучи твоей женой.

– Ты предлагаешь мне фиктивный брак? Нет. Это моя жизнь, она одна.

– Ты думаешь, эта Маша поедет за тобой? Я так поняла, она категорически отказалась от жизни в другой стране. Хотя, если честно, я ее не понимаю, – пожала плечами Таша.

– Я ее уговорю. Она передумает.

– Ты такой самоуверенный! – усмехнулась бывшая невеста. – А если не передумает? Есть ведь странные люди: живут в ужасных условиях, терпят лишения, но жизнь свою поменять боятся. Своего рода мазохизм. Вот у меня тут никаких перспектив, я точно знаю…

– Послушай, Таша. Давно хотел тебе это сказать. Ты ведь… ты ведь сама не способна палец о палец ударить, чтобы жизнь свою изменить. За тебя это должен сделать кто-то, или что-то, но никак не ты сама. Муж, государство, работодатели, прочие дяди с тетями… Но только не ты сама. Вот серьезно. Тебе же везде будет плохо, раз ты сама не способна о себе побеспокоиться.

– Я женщина! – всхлипнула она.

– Вот именно. Ты взрослая женщина, не ребенок, не ветхая старушка, не инвалид, ты с руками и ногами… И с головой на плечах! Ты сама могла бы уже о ком-то заботиться!

– Но почему ты о ней вдруг решил заботиться, об этой Марии, а не обо мне?

– Я влюбился, – коротко ответил он.

– Значит, меня ты не любил?!

– Только как друга, я теперь это понимаю.

– Но она с тобой никуда не поедет, она останется тут. У нее теперь деньги… За найденный клад ей должны выплатить. Ты слышал, что говорили? Ей причитается миллиона три-четыре.

– Не такие большие деньги, кстати, – пожал плечами Федор.

– А для нее – огромные. Ты сам как дурачок… Если и раньше она в Америку не рвалась, то теперь точно никуда не поедет, с такими-то деньгами.

«А ведь правда, – подумал Федор. – Не поедет!»

Он свернул на парковку перед станцией. Некоторое время сидел, опустив голову. «Если бы мы с Марией были мужем и женой давно – тогда да, может быть, и поехала она бы со мной. А я ей никто сейчас, и она мне тоже».

– Есть люди-собаки, есть люди-кошки. Одни выбирают человека, другие – место. Так вот, твоя Мария – кошка. Даже если она умирать от любви к человеку будет, все равно – свой дом, свою территорию никогда не покинет. А я – как собака, считай. Я готова за любимым человеком на край света… – печально вздохнула Таша. – Кого ты выбираешь, Байкалов, подумай в последний раз?

– Кошку. То есть Марию… – подняв голову, удивленно ответил Федор. – Слушай, ты так хорошо все объяснила. Я остаюсь здесь.

– Где здесь?

– В России, где. Со своей кошкой. То есть Марией! – Он вдруг захохотал, схватившись за виски.

– Зачем же ты тогда сад свой продал! – ахнула Таша.

– Ну, вишневый сад мне давно следовало продать, висел он камнем на моей шее… Прекрасный и бесполезный. Но квартиру в Москве, между прочим, я еще не успел сдать… Отложил все дела практически на последний день, – пожал он плечами. – Да и это не проблема тоже… – Федор опять засмеялся. – Я ведь действительно до последнего тянул. Я все свои дела отложил на самый крайний срок. И свадьбу, и распродажи все эти, и прочее… Я не хотел уезжать, я не хотел на тебе жениться, уж прости меня, Таша. Потому и тянул.

– Ты спятил, точно… И что ты тут будешь делать, кому ты тут нужен?

– Ей. Маше. Вернее, если на то пошло, то я человек-собака, наверное. Мне важнее человек, которого я люблю, а не место… Хотя и место мне, в общем, тоже нравится. Я просто был дико обижен на Балкисана, мне тут все врагами казались… А теперь нет, ты знаешь. Я тоже остаюсь в России, да.

– Ох, чокнутый… – пробормотала Таша. Вышла из машины, хлопнув дверцей. – Смотри, ты ведь еще сто раз пожалеешь, что упустил возможность изменить свою жизнь!

Федор пошел за ней следом. Вместе подошли к кассам в здании небольшого вокзала.

Таша замешкалась у кассового аппарата, она словно ждала чего-то…

– Ах да… – спохватился Федор, по своей карточке купил ей билет. Протянул Таше: – Пожалуйста.

– Спасибо, – вздохнула она.

«Блин. Ведь я не жадина совсем. Но почему тогда мне жалко ей даже билет купить, который совсем для меня недорогой, по сути? Нет, не денег своих жалко, а того, что я словно делаю то, что делать не должен. Для Марии все готов отдать, а Таше и билетик на электричку – мнусь… Чужая! Безнадежно чужая!»

Они остановились перед турникетами.

– Наверное, не увидимся больше, – пробормотала Таша.

– Наверняка, – кивнул Федор. Он не хотел обнадеживать свою бывшую невесту. Это было бы жестоко – поддерживать ее иллюзии и дальше, обещать ей то, чего он не мог ей дать никогда.

– И что ты будешь делать здесь? С работы же уволился…

– Другие институты есть, другие лаборатории, – пожал он плечами. – Тем более я даже и не пробовал еще искать новое место, новые возможности. Чего сразу-то крест на мне ставить?

– Сумасшедший. Ты не нужен этой стране. Твой талант, твои знания…

– Ой, Таша, вот не люблю я этот интеллигентский пафос, честное слово, – поморщился он. – То с вишневым садом носятся, то с загубленным талантом… Это все темы для бездельников, которые в социальных сетях сидят, страданиями своими делятся.

– Балкисан не позволит тебе сделать здесь карьеру, – напомнила она.

– Ага, испугался я, взрослый сильный мужик…

– С тобой невозможно говорить! – вспыхнула Таша. – Ты невыносимый. Ты мне даже цветы забывал дарить!

– Вот видишь. Значит, мы правильно сделали с тобой, что передумали расписываться. Пока я молчал, я тебя устраивал… Ладно, все. Прощай, Таша.

– Прощай, – Таша повернулась к турникетам, ведущим на станцию.

Некоторое время Федор смотрел вслед своей бывшей невесте. Прислушивался к себе – правильно ли поступил, не жалеет ли о чем?

Нет, ни о чем не жалел. Но мысль о Балкисане, о том, что ему, Федору, делать здесь, если он решил остаться, – застряла всерьез в его мозгу.

«Так, есть тут вай-фай?» – Он огляделся, отошел в сторону, где был зал ожидания, сел в одно из кресел.

В планшете, в электронном почтовом ящике – куча непрочитанных писем, еще со времен увольнения. От бывших коллег, от знакомых. О, есть даже от самого Балкисана недавняя весточка… До этого момента Федор избегал просматривать эти письма. И больно, и… страшно. И еще очень неприятно. Помнится, собирался даже их все удалить, не открывая, а всех корреспондентов – махом отправить в черный список. Именно поэтому он и телефонный номер сменил, лишь бы ни с кем из старых знакомых не разговаривать.

Но не сделал этого почему-то со своими виртуальными собеседниками, прикасаться не хотел к их сообщениям. Наверное, потому что даже думать боялся о том, что остались где-то там, позади, те проблемы, которые он отказался решать. Боялся осуждения, боялся, что назовут трусом, что упрекнут – «сбежал!». А еще пуще слов – «молодец, что решил свалить».

Но он же сам сказал только что Таше, что он – мужик. К чему тогда все эти трусливые страдания и сомнения… Федор решительно открыл все непрочитанные сообщения.

От Балкисана: «…мой милый мальчик, надеюсь, ты меня поддержишь и защитишь, как и раньше…» Что за бред? От кого еще ему, Федору, надо защищать всесильного Балкисана? Пошел он к черту, старый лис.

Вот письмо от Иловайского, заведующего кафедрой: «…недавно происходило заседание совета, и общим голосованием решили пересмотреть работу руководства института…» От Зудина, бывшего однокурсника, работавшего там же, в институте: «…конечно, ситуация в научном мире, когда правит «старая гвардия», которая не дает дороги молодым и талантливым специалистам, – возмутительная, она обсуждалась даже в министерстве. О тебе вспоминали, а о Балкисане отзывались весьма критично… Многие понимают, что он украл у тебя последние разработки…»

От академика Гончакова: «Федор Петрович, печально, что наша страна теряет такого ученого, как Вы. Если Вы передумаете уезжать, жду Вас у себя, для серьезного разговора. В конце августа принято решение реструктуризировать работу Института органической химии и назначить новое руководство. Мы открываем также новую лабораторию биосинтеза, где очень пригодились бы Ваши знания. Мы готовы предоставить ее полностью в Ваше распоряжение, если Вы решите остаться в стране…»

– Так не бывает, – пробормотал Федор. Некоторое время сидел неподвижно.

Как странно. Мир перевернулся с ног на голову, что ли? «Господи, Мария. Сейчас вернусь за ней и вместе поедем в Москву. Вот это совпадение. Само все складывается!»

Он отправился на стоянку, сел в машину и направился в сторону Дербенево.

Всю дорогу улыбался, говорил сам с собой. Мимо проехал рейсовый автобус, нещадно пыля, – эта пыль залетела в открытое окно, заставила Федора чихнуть. Но он почему-то не разозлился, а опять улыбнулся.

В половине третьего он вновь оказался в Дербенево, остановился напротив участка Марии. Никого, даже давешнего полицейского нет, только трепещут на ветру пестрые оградительные ленты вокруг забора, обозначающие, что проход запрещен. И калитка закрыта на замок снаружи.

«Может, она меня ищет?»

Федор пошел в сторону своего участка. Вернее, уже не своего. Уйма народа, люди в спецовках… У ворот вереница машин.

Ахмед со старым обшарпанным чемоданом направлялся к одной из машин.

– Ахмед! Ты куда?

Тот вздрогнул, обернулся:

– Вот, уезжаю, хозяин. Сын за мной приехал, – солидно, едва скрывая радость, произнес старик, седым небритым подбородком указал на мужчину, открывающего капот внедорожника.

В салоне авто сидели еще какие-то люди, правда, отсюда не разглядеть их. Полно у Ахмеда родни, оказывается.

– А я думал, ты, хозяин, уже не вернешься.

– Да как не вернусь… А Мария где? – нетерпеливо спросил Федор.

– Маша? Ой, секир башка мне… На станцию вот недавно поехала, – неожиданно растерялся старик. – Говорила, в Москву ей надо. В гостиницу какую-то, я не понял в какую, пойдет жить…

– Почему она без меня уехала? – помрачнел Федор.

– Так я ей сказал, что с этой ты, с беленькой которая, тоже в Москву отправился…

– Я Ташу на станцию отвозил. Мама дорогая… И как я теперь Марию в Москве найду? – еще больше помрачнел Федор.

– Электричка в три часа, она сказала… Может, успеешь? – с надеждой предположил Ахмед.

Федор посмотрел на часы. От Дербенево до станции – примерно час езды, если медленно и осторожно. И сорок минут – если очень быстро. Наверное, и за полчаса можно успеть, если быстро-быстро лететь?..

* * *

Почти пять лет Мария провела в Дербенево.

Конечно, на железнодорожной станции она бывала, и довольно часто, по каким-то делам, но никогда за эти годы – в качестве пассажира.

Купила билет в кассе («ого, как цены-то взлетели»), потом еще минут десять ждала на перроне. Пока ждала, чувствовала, как от волнения, от тоски, от страха еще у нее дрожит все внутри, словно ледяной воды напилась в этот жаркий летний день.

О Федоре Мария старалась не думать.

Наконец электричка подошла, с тяжким вздохом остановилась перед ней. Мария вошла в вагон, заметила свободное местечко, села у окна.

Через пару минут поезд дрогнул и плавно покатился, набирая скорость.

Она смотрела в окно, на пролетающие мимо столбы, домики…

Внизу, в стороне, протянулась автомобильная трасса. Авто – темно-синего цвета, очень похожее на то, что было у Федора, – мчалось напротив, словно наперегонки с поездом.

«Ну вот, теперь мне везде Федор будет мерещиться», – подумала молодая женщина, откинулась на спинку и закрыла глаза.

Кажется, задремала, потом открыла глаза – за окнами сплошной стеной тянулся уже лес.

Остановка. Потом электричка снова тронулась. Леса, леса. Чьи-то дачи. Дома. Лента дороги, железнодорожная развязка. Опять дачные домики. Заводы, ангары, корпуса какие-то. Опять дома. И снова остановка, причем долгая. Похоже, стоять приходится у каждого столба. Не угадала с электричкой. Она добиралась целую вечность.

Наконец по громкой связи объявили, что следующая остановка – конечная, вокзал, волнение достигло наивысшей точки.

Последней она вышла из вагона на московский перрон, таща за собой большой чемодан на колесиках. Доехала. Ну, слава богу! Кажется, черепаха и та передвигается быстрее.

…Солнце еще не садилось, но висело уже низко над домами – золотое, огромное. Оно отражалось в окнах домов, стеклянных поверхностях. Было тепло, но уже не жарко.

Пахло углем и креозотом. И сквозь эти вокзальные ароматы – еще чем-то знакомым, родным. Хотя разве городской, уличный запах может быть родным? Но и солнце светило именно так, как оно может светить только в Москве. И звуки тоже проходят сквозь воздух, к ушным перепонкам – тоже как-то по-особому, как только в Москве бывает… И тут Марию наконец отпустило. Собственно, чего переживать, надо радоваться встрече с родным городом.

– Ну, чего встала… – недовольно буркнул кто-то сзади.

«Бывает», – безмятежно подумала она. Улыбнулась угрюмому дядьке с сумкой-тележкой, обогнувшему ее. «В самом деле, чего я встала на проходе!»

Мария подхватила чемодан, направилась по перрону к выходу. «Чемодан можно сдать в камеру хранения, остальное с собой… Сначала прогуляюсь по центру, потом найду гостиницу. Да и на вокзале можно переночевать эту ночь, не страшно!» – беспечно подумала она.

Добралась до конца перрона и вдруг увидела среди толпы Федора. Потрясла головой, отгоняя от себя наваждение. Но это был именно он, Федор Байкалов, с букетом цветов в руках.

«Это невозможно, – она опять остановилась, вздохнула. – Откуда? Почему? Как?! Он мне что, всюду теперь будет мерещиться?»

– Маша! – Федор наконец заметил ее, просиял, бросился к Марии, схватил в объятия, едва не задушил в них. – Беглянка… Уф, еле успел. Мне теперь штрафов столько придет за превышение скорости, ты не представляешь. Ну и ладно. Это повезло еще, что ты не на скорый села.

– Я думала, ты к свадьбе готовишься.

– К чьей свадьбе? Ох, глупенькая… Ты же ничего не знаешь. Я остаюсь.

– То есть?

– Я остаюсь. – Он подхватил ее чемодан. – Пойдем.

– Куда?

– Ко мне.

– Я хотела прогуляться…

– Вот и прогуляемся вместе. Я никуда не еду, ты поняла? Я остаюсь здесь, в России. В Москве. Ты и я.

– Ты шутишь?

– Нет. – Он остановился, быстро поцеловал ее, опять потянул вперед.

«Это и правда какой-то сон, – подумала Мария. – Все, что произошло со мной в последние дни, – похоже на чудо…»

Федор продолжил весело:

– До машины, правда, далековато, придется в подземный переход спуститься. Бросил ее впопыхах…

Толпа людей, шум. Опять пахнуло знакомым – это из метро. А когда проходили мимо стеклянного павильона остановки, Мария увидела нищего, который сладко спал на скамейке. Бродяга показался ей знакомым. «Геннадий?» – машинально подумала она.

Впрочем, выяснять, Геннадий это или нет, Мария не стала. Федор, обнимая молодую женщину за плечи, увлекал ее за собой:

– …совершенно не представлял, как тебя искать. У меня же ни телефона твоего, ни адреса, по которому ты собираешься остановиться в Москве… Да я даже фамилии твоей не знаю! Если что, я бы и в социальных сетях тебя не смог бы найти…

– А ты бы расстроился, если бы не нашел? – засмеялась Мария.

– Очень. Очень-очень! – Он опять остановился, обнял ее и поцеловал. Толпа обтекала их с обеих сторон, и, в общем, никто почему-то не возмущался, что сейчас они загораживают проход.

Content

Татьяна Тронина
Вишни для Марии