Андрей Савельев

Миграционный потоп. Закат Европы и будущее России

Предисловие. Закат Европы, или Глобальный Север

Точка невозврата

В 2015 году в Европу хлынул небывалый поток мигрантов, который пополнит ее население в этом году более чем на полмиллиона человек. Это явление перестало быть периферийным для общественного сознания европейцев, которому вновь подан впечатляющий сигнал. Можно было не заметить сотни тысяч иммигрантов, но невозможно было проигнорировать смерть 71 человека, задохнувшихся в грузовике, перевозящем нелегалов. Сотни погибших беженцев, стремившихся пересечь море на непригодных для этого суденышках, — это также плата за безумную политику, проводимую ставленниками европейских олигархий. Но все же все эти смерти — результат выбора тех людей, которые готовы рисковать своей жизнь и жизнью своих детей, лишь бы переселиться в Европу. У европейцев такого выбора нет: они стали заложниками миграционной политики своих правительств, навязанных через СМИ западнических иллюзий и развязанных по периферии Европы войн.

В 2015 году на терминале в Кале произошел транспортный коллапс, потому что мигранты всеми средствами стараются уехать в Лондон, забираясь на крыши поездов. В ночь с 28 на 29 июля 2015 года около двух тысяч иммигрантов попытались штурмом взять территорию терминала с целью нелегального въезда в Великобританию. С января по начало августа 2015 года были предотвращены около 37 000 попыток нелегального проникновения в Евротоннель. Италия принимает на себя поток численностью 3000 иммигрантов в день, пытающихся пересечь Средиземное море, выделив на это 3 млрд. евро и получив от Евросоюза компенсацию всего в 0,5 млрд. Подобные ситуации предельно напрягают отношения внутри ЕС и ведут к восстановлению внутренних границ.

Прямым следствием взрывного роста численности иммигрантов является политика Запада по уничтожению суверенных государств и организация в них условий гуманитарной катастрофы. Помимо Ливии, это также Ирак и Сирия, где действия Запада были и остаются крайне деструктивными, а также Кавказ и Украина. Таким образом, Запад (геополитический субъект) действует против Европы (культурно-исторический субъект). И этот парадокс может завершиться только ликвидацией либо одного, либо другого субъекта. Либо Запад отступит за океан, либо европейская цивилизация прекрати свое существование.

Управляемый хаос, который европейские политики в угоду закулисным силам стремятся организовать за пределами Европы, перехлестнул через ее границы. Бесспорно, самым безумным деяниям европейских «политических элит» было соучастие во вторжении в Ливию в 2011 году и организация последующих «цветных революций», дестабилизировавших все южное приграничье Европы. Ливия стала транзитной страной для мигрантов целого континента.

Директор отдела России и СНГ Германского совета внешней политики Александр Рар говорит: «Мы на перепутье, и трудно сказать, куда это приведёт… Да, можно сказать, что „белая раса“ вымирает… В открытую вести такие обсуждения пока сложно, потому что есть электорат». Европейский электорат остается глубоко дезориентированным и в целом поддерживает самоубийственный гуманизм своих правительств и евробюрократии. Причем подобная поддержка соседствует с очевидно антииммиграционными демонстрациями, которые происходят после громких терактов в европейских столицах и выводят на улицы миллионные массы граждан.

До 2015 года общественное мнение вяло беспокоилось «демографическим навесом» Азии над малолюдными территориями Сибири и Дальнего Востока и брезгливо относилось к хулиганствам европейских «ультра» в отношении мигрантов. Вспышка насилия, спалившая окраины Парижа в 2005 году, казалась больше социальным протестом и «праздником непослушания» приезжей молодежи, чем сигналом подспудно созревающих процессов. Но оказалось, что это просто симптом, предвещающий миграционное цунами.

Для западноевропейцев Россия казалась щитом от восточной миграции — малонаселенные территории должны были вместить в себя мигрантов из Средней Азии и Китая, а с юга их защищало Средиземное море. Поэтому можно было относиться к стремительно разрастающимся африканским и азиатским общинам не только в Южной, но и в Северной Европе как к курьезу. И продолжать проповедовать гуманизм во всем мире, не считаясь с тем, как он отзовется на европейском культурном ядре. Это поведение было стратегическим просчетом. Или же тщательно подготовленной стратегией безболезненной ликвидации европейских наций.

Трудно сказать, достанет ли гуманным европейцам глубины переживаемых трагедий, чтобы радикально изменить отношение к миграционным потокам? Будут ли они проявлять большую гуманность к массам безработных пришельцев или к собственной цивилизации, стоящей на краю гибели? Будут ли они заняты охранением своих национальных традиций, своих национальных государств или займутся созданием огромных лагерей беженцев, где будет процветать праздность и преступность? Согласны ли европейцы на уже почти неотвратимую передачу Европы не своим потомкам, а выходцам из далеких стран, для которых европейская культура и история, европейская государственность и правопорядок не являются родными?

2015 год определенно стал «точкой невозврата», в которой решается судьба европейских наций. Если не произойдет решительного перелома в умонастроениях европейцев, если к власти не придут политики нового склада, которые обеспечат принципиально иную миграционную политику (а с ней и иную экономическую политику), то гибель Европы предрешена.

Убийственный гуманизм

Европейский мир не раз менялся самым радикальным образом в результате миграционных потоков. Арийские переселения существенно изменили состав населения во II тысячелетии до н. э., добив разодранную междоусобицами микенскую цивилизацию. Демографический кризис не позволил сформироваться эллинской империи, поскольку в ключевой исторический момент спартиатов оказалось слишком мало, а греки предпочитали воевать между собой — лишь бы не признать гегемонию Спарты.

Великое переселение народов стало причиной гибели Римской империи. Рим пал не только потому, что его некому было защищать, но и потому, что варвары разрушили водопровод, без которого миллионный город выжить не мог. Надо вспомнить также, что «византийский урок» состоит не только в том, что государство не удержать покупкой предателей и наемников, но также и в том, что невозможно сохранить Мировой город на границе двух цивилизаций, обращаясь лицом то к одной, то к другой. В итоге с обеих сторон приходят завоеватели, которые разоряют Мировой город и превращают в лучшем случае в музейный экспонат.

Европа вполне могла бы учесть в своей долговременной стратегии, что сохранение идентичности исторических наций невозможно в условиях всесмешения и разбавления и без того дезориентированной либеральными догматами публики массами «трудовых мигрантов», которые по большей части предпочитают жить на пособие, а не трудиться, не ассимилироваться, а создавать анклавы со своим порядком жизни, отличным от европейского.

Попытка решить проблему трудовых ресурсов массовым завозом иностранной рабочей силы не увенчалась успехом. Вместо рабочей силы Европа получает отчаянное в своем стремлении выжить варварство. Не только инокультурные анклавы, но и этническую преступность с ее плотнейшей связью с глобальной наркоторговлей и жесточайшими преступлениями, включая случаи совершенно немыслимого среди европейцев сексуального насилия над детьми.

Теневая экономика и глобальные игроки, заинтересованные в сносе всех культурных «надстроек» над экономикой нового рабовладения, инвестируют в миграционные процессы, в обустройство мигрантов в Европе и в политиков, которые полагают, что принципы гуманизма по отношению к мигрантам выше задачи сохранения европейской идентичности и исторических европейских наций.

Иммиграция может казаться выгодной только тем, кто делает ставку на деиндустриализацию Европы, когда человек с лопатой заменяет машиниста экскаватора, а человек с метлой — водителя уборочной машины. За деиндустриализацией следует архаизация общества. Вместе с примитивным трудом возникают целые социальные слои с примитивными взглядами на жизнь. Разрастание этих слоев обещает отправить на свалку истории всю европейскую цивилизацию. Причем не в каком-то отдаленном будущем, а в течение жизни всего одного поколения.

Абсурд миграционной политики Европы заключается в том, что перспективы выживания европейской цивилизации вошли в прямое противоречие с либеральным гуманизмом, которые не делит людей на разряды, предпочитая видеть только самые примитивные внешние признаки причастности к роду человеческому. Именно поэтому проблему иммиграции долгое время пытались решить через иммиграционный контроль и адаптацию иммигрантов. Этот подход полностью провалился: иммигранты в принципе не желают и не способны адаптироваться и ассимилироваться — становиться европейцами, представителями европейских наций. Их низкий социальный статус (а иной им и не положен, поскольку ущемлял бы коренное население) ведет к клановым способам выживания, а в кланах сохраняется неевропейская социальность, весьма близкая к криминалу. Международный терроризм получил свой «международный» статус именно в смешанных из многих составляющих миграционных потоках. Он стал инструментом в глобальной игре закулисных сил, где европейские нации рассматриваются как досадное препятствие олигархическому господству.

Мировая сверхолигархия планирует сворачивание социальных государств, за образование которых человечество (прежде всего, Европа) заплатило десятками миллионов жизней. Социальное государство кажется слишком дорогим, а граждане с собственным достоинством — слишком своевольными для олигархических форм правления и извлечения прибыли.

Лучшим средством приучения европейцев к мысли о том, что политические институты им ничего не должны, является ликвидация социальной сферы. Через соседствующее с прежним порядком образцы жизни иммигрантов — нищету, преступность, бескультурье, антисанитарию, отсутствие образования и каких-либо жизненных перспектив. Добившись в бунтах 60-х XX века своего права «быть или не быть» (права выбора любой идентичности и право на нищебродствующий паразитизм), европейская молодежь воспроизвела в следующих поколениях вялое равнодушие к государственности и цивилизации — вместе с готовностью быть низведенными в своем социальном статусе до уровня никчемного пришельца.

Столь же вялыми оказались и политические наемники олигархии, занявшие ключевые посты в европейских государствах. У них нет долговременной стратегии, и они реагируют на масштабные процессы депопуляции коренных народов Европы и замещение их пришлым населением лишь провозглашением озабоченности и изобретением новых форм контроля миграционных потоков, которые оказываются несостоятельными. Контроль не решает ни одного вопроса — ни миграционного, ни какого-либо другого. Но именно контроль и является для иммиграционной политики Европы единственным средством, противопоставленным миграционному цунами. Средством во всех отношениях жалким. Чаще всего контроль обеспечивает не снижение иммиграции, а лишь замену нелегальных иммигрантов легальными. В этом смысле беспомощность Европы в 2010-е годы только сменила маску в сравнении с 1990-ми, когда ужесточение миграционного законодательства лишь увеличило нелегальную составляющую миграционных потоков, но не их интенсивность.

Новые диаспоры Европы уже насчитывают десятки миллионов человек, и европейцы не мыслят жизни без иммигрантов, к которым предпочитают приспосабливаться, считая за норму все то, что еще недавно нормой быть не могло. Например, исламизацию Европы, которая захватывает вовсе не только выходцев из Азии и Африки, но рекрутирует в ряды радикальных исламистов и европейскую молодежь, находящую только в этой среде прочный коллективизм и приверженность определенным ценностям.

При численности ЕС-25 примерно 500 млн. человек, Европейский Союз имеет численность неевропейского населения, составившего новые диаспоры, около 25 млн. человек — 5 %. Российская Федерация при численности менее 150 млн. человек приютила на своей территории 15–20 млн. неевропейских мигрантов. Следовательно, миграционная нагрузка на РФ в три раза больше, чем на ЕС. Но здесь власти совершенно равнодушны к процессам, которые потрясают Европу. И даже готовы учить европейских политиков, как нужно управляться с собственным населением, чтобы у него не возникало беспокойства по поводу вторжения в его жизнь миллионов чужаков.

Тяжесть миграционных процессов Европа ощущает, потому что миграционные потоки ориентированы в основном на «миграционное ядро» — наиболее богатые страны, а также на крупнейшие города, обычно — на столицы. Точно такая же ситуация и в РФ — подавляющее большинство мигрантов ориентирована на Москву, Санкт-Петербург и их пригороды. При этом концентрированные потоки мигрантов вовсе не вписываются в европейские социумы. При этом нет разницы между Западной Европой, которая многие годы финансирует процессы адаптации и ассимиляции пришельцев, и РФ, где ничего подобного нет и не планируется.

Демографы рассчитывают, что Европе мало миллиона молодых пришельцев в год, которые возмещали бы трудовые ресурсы стремительно стареющего населения. Они полагают, что необходимо привлекать (по разным оценкам) 1,4–1,9 млн. молодых переселенцев в год. И это означает, что у сторонников миграционного замещения населения Европы есть влиятельные спонсоры, которым выгодно миграционным потоком смыть слишком требовательных к социальным условиям и культурным стандартам жизни европейцев и заменить их азиатами и африканцами.

Война немецким порядкам (К. Маркс)

Немецкий политик и предприниматель Тило Сарацин после издания книги «Германия самоликвидируется» (2010) был фактически выброшен из «политического класса» — стал в этой среде чужим, как будто, сказав правду о миграционном потопе, он сделал нечто неприличное. И даже после слов канцлера Ангелы Меркель (16 октября 2010 года, конференция в Потсдаме) о том, что политика мультикультурализма потерпела полный провал, абсурд в отношении миграционных процессов продолжается. Приоритет для въезда и трудоустройства в Германии по-прежнему имеют выходцы из стран с преобладанием мусульманского населения.

«Сильными руками» мусульман немецкие политики намерены спасти свою экономику. В действительности же они реализуют план гибели Германии, очерченный Сарацином и разработанный олигархией, которой удобнее управляться с бесправным и безграмотным населением, чем с германской нацией. Когда же вопрос об исламизации ставится ребром, в дело включаются полиция и суды, а также общественность, обнаруживающая в подобных вопросах расизм и исламофобию. При безработице в 30 % среди молодежи, Германия предпочитает давать работу тем, кто не вписан в германскую нацию и даже не владеет немецким языком — молодым африканцам и азиатам. Дети инокультурных иммигрантов автоматически приобретают гражданство, все политические права и социальные гарантии, не получив от родителей воспитания лояльности к стране пребывания.

Замечательная «толерантность» обнаружилась даже у немецких католиков. Они решили прекратить крещение младенцев, чтобы не навязывать выбор веры. Взрослый немец будет без участия родителей решать, быть ли ему христианином или мусульманином. И даже быть ли ему немцем или кем-то еще. Та же Меркель осудила протесты против исламизации Европы, фактически признав историческое поражение немцев, которые в ближайших поколениях оставят и свою веру, и свою культуру, и лояльность к своему государству, все более становящемуся фикцией.

Если мигранты на демонстрациях скандируют «Германия должна быть цветной!», то немецкие политики воплощают их чаяния в жизнь.

Германский абсурд:

— Во многих школьных столовых запретили подавать свиные сосиски, колбасу и паштет, запретили даже приносить такие бутерброды из дома;

— В классах отменили уроки религии, со стен сняли распятия. Рождественские каникулы назвали «толерантно» — «зимний перерыв»;

— В бассейнах открыли специальные отделения для купания в одежде, в школах мусульманам разрешили не ходить на уроки плавания (голые ноги и купальники их оскорбляли);

— Во многих компаниях в Рамадан сотрудникам предлагают не есть и не пить, чтобы не смущать мусульман.

— О вызовах полиции в городки беженцев (драки, воровство) запрещено сообщать в прессу.

Против тех, кто высказывает недовольство такими обстоятельствами, возбуждаются уголовные дела. В сети интернет провайдеры соответствующие материалы «банят», ибо они «нетолерантны». За комментарий в соцсетях против беженцев могут уволить с работы. Книги со словом «негр» теперь подлежат сожжению. Мигрантов раздражает колокольный звон — запретят бить в колокола. Любые вакансии — беженцам. В университеты — без аттестатов. Все СМИ — за беженцев. Любое упоминание национальности бандита в случае резни или изнасилования тотально запрещено.

Между тем, бедность охватывает коренное население Германии: пенсионеры роются в мусорных баках и собирают пустые бутылки, неимущие стоят в очередях за просроченными продуктами. Помощь беженцу — квартира с мебелью, подъемные 2800 евро и пособие в 400 евро в месяц. Плюс врач и языковая школа. Дело уже доходит до принудительного переселения пенсионеров из слишком просторных муниципальных квартир — ради обеспечения жильем иммигрантов.

Германия вместе с мигрантами получила то, от чего Европа, казалось бы, избавилась — массовое воровство, публичные домогательства к женщинам, внезапные драки на улицах, превращение любого места в отхожее и так далее.

Все это не результат какой-то ошибки. Это преднамеренная капитуляция в войне с немецкими порядками. Большинство немцев приветствует самоубийство Германии.

Раздавить гадину (Вольтер)

Франция имеет давнюю историю толерантности, а с ней — огромное количество мигрантов, в семьях которых выросло уже целое поколение, в правовом отношении ничем не отличающееся от коренных жителей этой европейской страны. Фундаментальное изменение положения Франции произошло в связи с войной в Алжире, где де Голль бросил на произвол судьбы два миллиона французских граждан. Утратив форпост в Северной Африке, Франция стала одной из вожделенных целей для иммигрантов, которых французские власти с удовольствием принимали. Президент Франции Франсуа Миттерана однажды заявил: «Иммиграция является не проблемой, а шансом. Как для Франции, так и для самих иммигрантов». Какой шанс? Для иммигрантов — приобщиться к благосостоянию французов, к которому они шли несколько веков, а для французов — потерять Францию.

И вот Франция набита иммигрантами — африканцами и азиатами — до отказа, Париж превратился в восточный базар. Здесь образовались арабские кварталы, где свободно торгуют наркотиками, а уличные грабежи являются нормой. Как и в Германии, здесь мусульмане все больше навязывают свои порядки — прежде всего, в детской среде. В школах пытаются запретить присутствие продуктов, содержащих свинину, в бассейнах вводят раздельное посещение для мужчин и женщин. За «неправильное мясо» торговца могут поколотить, а его лавку просто закрыть. Французы зачастую чувствуют себя жителями гетто, будучи окруженными агрессивными выходцами из неевропейских стран.

Николя Саркози, получивший пост президента Франции во многом благодаря жесткой позиции в отношении буйствующих мигрантов, обманул французов и предпринял такие внешнеполитические шаги, которые кратно увеличили миграционные потоки. Соучастие и даже лидерство Франции в ничем не обусловленной агрессии против Ливии — это результат глобального замысла, имеющего антиевропейский характер. Понимание этого обстоятельства французами, скорее всего, приведет в 2017 году на пост президента Франции Марин Ле Пен — лидера умеренных националистов. Если у нового президента достанет честности и рассудка, Франция может оказаться во главе новой европейской политики по отношению к иммигрантам и странам-донорам иммиграционных потоков. Ле Пен выступает за прекращение иммиграции и массовую депортацию. Она излагает свою позицию образно и иносказательно: «Нет смысла выливать воду из лодки, если там есть дырка, надо сначала закрыть эту дырку и починить лодку, а для этого нужно выйти из зоны Шенгена».

Косвенный свидетельством массовой поддержки этой позиции является марш граждан Франции против исламского радикализма. Поводом для марша стало убийство журналистов порнографического издания «Шарли Ебдо». При всей сомнительности повода, антиисламские настроения во Франции определенно нарастают, а после очередной волны мигрантов, эти настроения будут лишь крепнуть. Вопрос: успеет ли Франция спастись от миграционного потопа? Или она уже утонула?

Писатель Жан Распель еще 40 лет назад написал футурологический роман «Обитель святых» о том, как Франция, а потом и вся Европа, поглощается мигрантами. Роман-антиутопия Елены Чудиновой «Мечеть Парижской Богоматери» оказался очень актуален не только для французов, но и для русских. Сходность проблем и сходность позиции властей обоих государств более чем очевидна. Глобальный Юг прорывается на Глобальный Север по воле правительств, предающих национальные интересы.

Франция растворяется в миграционных потоках, коренные французы сами превращаются в мигрантов, подчиняясь их образу жизни и перенимая их социальный статус — включая уровень зарплат. Между тем, власти жестоко преследуют любое сомнение в том, что мигранты «тоже люди». К 2050 году во Франции сравняется численность молодых французов и молодых мигрантов-неевропейцев. Еще полвека — и во Франции французы станут из дискриминируемого большинства дискриминируемым меньшинством. Вольтеровский призыв «раздавить гадину», направленный против Церкви, теперь обернулся на Францию и французов — самоликвидация Франции по рецептам либерализма и толерантности продолжается и скоро завершится.

Несите бремя белых (Р. Киплинг)

Великобритания всегда было местом, где без ограничений, но с презрительной прохладцей принимали всех изгнанников-бунтарей, которые готовы были продолжать свои бесконечные дискуссии и писать многостраничные опусы и воззвания к соотечественникам, не рискуя быть назавтра арестованными. Поток простолюдинов до времени проходил мимо, растворяясь в Новом Свете. Пришельцами Великобритания стала заполняться после краха колониальной системы и с увеличением мобильности населения беднейших стран, обнаружившего способность к стремительной и массовой миграции. Когда англичане заметили, что на их земле живут сотни тысяч инокультурных пришельцев, было уже поздно. Принцип открытости границ сыграл свою роль, а далее за дело взялись провокаторы, обеспечившие консолидацию инородных сообществ.

В 1988 году вспыхнул скандал по поводу бессовестной книжки Салмана Рушди «Сатанинские стихи», оскорбительной для мусульман. Иранский лидер аятолла Хомейни вынес порнографу смертный приговор. И началось размежевание — «толерантная» публика всех оттенков возмущалась мусульманами, мусульмане получали уверения в том, что подобная «толерантность» — дурная черта европейцев. Началась стремительная самоорганизация мусульман, проживающих в Великобритании, и радикализация их взглядов — создана масса организаций исламистов, Исламская партия, а затем — Совет мусульман Великобритании, который был признан правительством. Серия взрывов в Лондоне 7 июля 2005 года вызвала еще большее размежевание между коренным населением и продолжающей радикализироваться уммой.

Теперь каждый пятый житель британской столицы — мусульманин. Неудивительно, что здесь обосновалось большинство западноевропейских исламских центров, ряд которых активно поддерживает радикальные исламистские группировки. Руководитель организации «Аль-Мухаджирун» Омар Бакри заявил, что Англия — столица исламского мира, а Трафальгарская площадь «стала нашей Меккой». Им было собрано около 250 тыс. долларов для формирований чеченского террориста Шамиля Басаева. «По воле Аллаха мы превратим Запад в Дар Аль-Ислам (территории, подчиненные правилам ислама) путем вторжения извне, — сказал Омар Бакри. — Если исламское государство встанет на ноги и вторгнется в западные территории, мы будем его армией, его солдатами, завоевывающими Запад изнутри».

Не менее абсурдно выгладит присутствие в Великобритании африканцев, которые также стремятся утвердить свой образ жизни, но ни в коем случае не перенять британские традиции. Так, в 2005 Скотланд-Ярд опубликовал доклад о человеческих жертвоприношениях, распространенных в африканских общинах, проживающих в Великобритании. Здесь приносят в жертву маленьких мальчиков, чтобы положительно повлиять на судьбу родителей или общины в целом. Согласно верованиям африканцев, чтобы избавиться от СПИДа, необходимо «очиститься» в половом акте с маленьким ребенком. Дети становятся товаром в таких изуверских культах.

И это — лишь один из примеров европейской работорговли, опирающейся на миграционную среду. Европейская Комиссия считает, что торговля женщинами и детьми в ЕС ежегодно достигает 120 тысяч человек.

К 2011 году общее число индийских мигрантов и их потомков в Великобритании составило около 1,5 млн. человек, а численность выходцев из Африки достигла примерно 1 млн. человек. Данные переписи 2011 г. показали, что численность мусульманского населения в Великобритании за период 2001–2011 возросла с 1,5 млн. почти до 3 млн. человек. Численность жителей Великобритании, родившихся за пределами страны, возросла с 5,2 млн. человек (2004) до 7,5 млн. человек (2011). Сальдо миграции с марта 2014 по март 2015 достигло рекордного показателя — более 330 тыс. человек. Причем, речь идет только об учтенных мигрантах.

Модель британского «мультикультурализма» с предоставлением этническим группам равных прав для политического, экономического и любого другого участия в жизни государства оказалась полностью несостоятельной. В Великобритании мусульмане входят в состав высшего имущественного слоя, становятся членами парламента, здесь действуют сотни медресе и сотни исламских организаций. Но все это не британские мусульмане, это нарастающая оппозиция самому существованию государства, которая втягивает в свою среду не только мигрантов. Сотни англичан, пораженных вирусом «толерантности» к инокультурным явлениям, ежегодно принимают ислам. Премьер-министр Дэвид Кэмерон 5 февраля 2011 признал, что политика мультикультурализма в стране провалилась, но сделать уже ничего нельзя, потому что треть жителей Лондона — мигранты. В некоторых городах мусульмане стали составлять почти 50 % населения.

Согласно отчету Консультативного комитета по миграции, количество рабочих мест для британцев уменьшается на 23 на каждых 100 мигрантов, прибывающих в страну из-за пределов ЕС. Примерно 40 % мигрантов 2015 года не собираются работать в Европе. Они лишь хотят жить здесь, получая пособие. Это одновременно говорит о том, что коренное население теряет рабочие места, а с другой, что праздность и нелегальная деятельность — удел большинства иммигрантов.

Британская нация распадается, рассекается этническими группировками, которые уже создали целую сеть лоббистских структур и выкачивают из государства средства на поддержание обособленной от британцев идентичности. Этому способствует целый ряд законов, который поставил переселенцев в привилегированное положение в сравнении с британцами. Либеральные публицисты продолжают толковать о том, что «нет никакого столкновения культур» и не видят никаких проблем с британской идентичностью, от которой уже почти ничего не осталось.

Безумие британской миграционной и в целом национальной политики выражена в словах Тони Блэра (2005): «Христиане, иудеи, мусульмане, индуисты, сикхи и представители других конфессий имеют полное право исповедовать свою веру, сохранять культуру и самобытность. Но когда речь заходит о наших основных ценностях — вере в демократию, верховенстве закона, толерантности, равноправии для всех, уважении к нашей стране и общему наследию, то в этот момент самобытность и религия заменяется обязанностью быть частью Великобритании».

Британская политика реализует только первую часть высказанной Блэром установки, давно утратив способность воспроизводить «основные ценности» и даже восстановить понимание того, что это были за ценности. «Бремя белых» давно уже сброшено и осталось на обочине пути Великобритании в историческое небытие.

Миграционная агрессия

Иммигранты чутко реагируют на либеральную политику, а потому стремятся в центр Европы — в Германию, Францию, Великобританию. Мигрантов не устраивают кризисные государства — Испания, Италия, Греция, Венгрия. Кому-то надо было поджечь войну вдоль условной границы Евросоюза — не только в арабском мире, в Сирии, в Ираке, но и на Кавказе и на Украине. Этот «кто-то» — консолидированный интерес мировых олигархий, пренебрегающих национальными интересами стран, в которых они сами стали мигрантами — не связанными никакими обязательствами перед соотечественниками.

Перелом в мировых делах произошел на рубеже 80–90-х годов XX века, когда ведущие мировые экономики исчерпали возможности интенсивного роста, связанного с научно-техническим прогрессом, и перешли к экстенсивному развитию за счет расширенного применения низкоквалифицированного труда и систематического снижения социальных затрат. Глобальная стратегия приступила к уничтожению гражданского общества как своего конкурента. Образцы иных социально-экономических моделей также подлежали уничтожению, и это было сделано «холодным» или «горячим» способом сначала с СССР и Югославией, затем с Ираком и Ливией.

Общая дестабилизация мировой политики привела к массовым миграциям, и первый напор миграционных волн Европа ощутила уже в конце 80-х годов XX века. К 2000-м годам поток мигрантов в Европу составил по официальному учету около 400 тыс. человек в год, а в нелегальном порядке примерно еще столько же. В последнее время система контроля за миграционными потоками трещит по швам, и Евросоюз намеревается вернуться к контролю на национальных границах. Вряд ли эта мера спасет от дальнейшего замещения коренного населения Западной Европы, численность которого к 2050 начнет быстро сокращаться, а число детей до 15 лет сократится почти наполовину. При этом треть коренного населения будет старше 60 лет.

К середине XXI века в политике и экономике Европы произойдут фундаментальные изменения. Европейский образ жизни отойдет в прошлое. В политике станут доминировать организации диаспор, которые резко увеличат конфликтность, конкурируя в борьбе за государственные должности и контроль над различными секторами экономики. Традиционная партийная система либо рухнет, либо начнет подстраиваться под новый электорат, заискивая перед агрессивными диаспорами и уступая им все больше и больше. В экономике теневой сектор в значительной степени легализуется. Если уже сегодня в ряде западноевропейских государств его доля в ВВП составляет до 30 % (в целом средний уровень — 20 %), то в ближайшем будущем за счет диаспор эта доля возрастет еще больше и потребует послаблений в законодательстве.

Увеличение численности диаспор не ослабит, а усилит миграционные потоки, которые уже теперь опираются на «миграционные сети» — множество нелегальных структур, предоставляющих «услуги» нелегальным мигрантам и воротилам нелегальной экономики, использующим мигрантов.

Наиболее мощным сектором нелегальной экономики является наркоторговля. Наркотрафик рекрутирует мигрантов, которым проще всего именно так получить работу и средства, позволяющие жить вровень с коренным населением Европы. Чтобы прорвать препоны, установленные европейскими государствами, именно на территории Европы надо было пробить брешь. И это было сделано силами американских войск, разбомбивших Югославию и обеспечивших этнические чистки сербов в Косово. Албанская наркомафия получила удобный плацдарм и теперь контролирует до 70 % рынка героина в Германии и Швейцарии.

Ставшие вполне реальными прогнозы разрушения Европы ясны всем здравомыслящим людям, но политики продолжают попытки исправить ситуацию негодными мерами. Вместо задачи полного прекращения иммиграции из стран Азии и Африки, ставится задача распределения миграционных потоков. Глава Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер предложил установить национальные квоты по приему беженцев, чтобы снять чрезмерную нагрузку Южной Европы, Германии и Швеции. И это считается чрезвычайными мерами!

Другой мерой подобного порядка является попытка ЕС получить «добро» Совбеза ООН на отлов перевозчиков мигрантов в Средиземном море, их задержание в нейтральных водах и буксировку судов в Ливию, которая из процветающей страны усилиями европейских политиков и их хозяев из США стала перевалочной базой африканской миграции. Критики считают, что подключение военного флота и вооруженных сил, которым планируют предоставить право вхождения в территориальные воды Ливии и проведение операций на ливийской земле, — опасной операцией, грозящей дальнейшей дестабилизацией. Действительно, даже масштабные военные меры против контрабандистов в лучшем случае переориентируют миграционные потоки на какую-нибудь соседнюю страну.

Чтобы защитить Европу, на глобальные угрозы должен быть дан глобальный ответ. И это требует фундаментального пересмотра всей европейский политики, а не одних лишь мер регулирования миграции. Для этого надо понять, что миграционный потоп является не стихийным явлением, а рукотворным процессом, сулящим выгоду его зачинщикам и спонсорам.

Проект Глобального Севера

Предвечернее солнце Европы уходит в волны большого переселения народов. С высокой точностью реализуется почти столетней давности прогноз Освальда Шпенглера о том, что XXI век будет для Европы последним: культура переплавилась в цивилизацию, а та равнодушно нивелировала политический ландшафт, сделав его не только общедоступным, но и удобным для любых этнокультурных экспериментов, создающих на плодородной почве совсем уже неевропейские субъекты исторического творчества. Европа превратилась сначала в Запад — геополитическое понятие, а теперь — в Европейский Союз, где союзниками выступают не европейские нации, а прикрывшиеся демократическими институтами олигархии.

То же самое можно сказать о США, традиционно обвиняемых в устройстве «однополярного мира» и организации войн. В реальности США столь же глубоко демонтировали свою государственность, как и Евросоюз. Миграционные процессы там не менее опасны, а правление давно закреплено за олигархией, которая не стесняется циничных фальсификаций избирательных процессов и очевидно марионеточного характера властвующих персон. В соответствии с либеральной доктриной, государство отмирает. Ему усиленно помогают отмереть, и массовая иммиграция — одно из средств ликвидации реального суверенитета и подмены его имитационными формами политики.

Переломить цивилизационную катастрофу может только мировоззренческий переворот, в котором обретет реальность Глобальный Север — территория планеты, отделенная от Глобального Юга сложившимися границами: Европа, отграниченная от Африки Средиземным и Черным морями и Кавказским хребтом, Северная Евразия — по границам Российской Федерации, США — по границе с Мексикой. Это цивилизация европейского человечества, в рамках которой политическая конкуренция должна быть прекращена, а закулисные олигархии, поджигающие эту конкуренцию, — уничтожены. В этом случае возникает шанс сформировать солидарность европейского человечества и сохранить культурный тип европейца и антропологический тип европеоида.

Необходимо осознать, что роль доминирующего на планете меньшинства закончилась. Началась другая эпоха, в которой это меньшинство либо оградится от остального мира мощными барьерами, либо превратится в быстро деградирующее дискриминируемое меньшинство.

Глобальный Север — США и Канада + Европа + Большая Россия — около 1 млрд. человек, основные энергетические и интеллектуальные ресурсы, хранилище богатств мировой цивилизации.

Глобальный Север (европейская цивилизация) самодостаточен. Оно обойдется без всего остального человечества. Он способен закрепиться на своих естественных границах и вытеснить за ее пределы все чуждые элементы. Для этого не надо ломать национальных границ. Напротив, их следует всячески укреплять, восстанавливая национальную идентичность. Но при этом избавиться от глобального соперничества между собой. Опустить «железный занавес» перед Глобальным Югом — единственное спасение. Без этого никакие меры по адаптации, ассимиляции или реадмиссии не могут быть эффективными.

Обособление Глобального Севера будет на пользу и Югу, поскольку позволит ему самостоятельно выработать свои цивилизационные модели и сформировать свои национальные государства. Без этого хаос на Юге не сменится порядком, а демографическое и культурное размывание продолжится в планетарном масштабе.

Глобальный Север имеет огромные слабозаселенные территории, которые могут и должны быть обустроены для жизни. Только таким образом они могут быть защищены от миграционной экспансии Юга, который таким образом отторгнет у Севера открытые и разработанные им природные богатства.

Необходимо отказаться от мировой экономики и замкнуть всю проблематику межнациональной координации в рамках Севера — дорогие, но квалифицированные и ответственные трудовые ресурсы, существующие без социального паразитизма, опора на новые технологии и новые достижения науки, подавление и ликвидация теневых форм экономики, демонополизация и другие черты перспективной модели экономического развития — все это Север может сделать, избавившись от Юга, отделившись от его проблем.

Политическая составляющая в проекте Глобального Севера — сверхатлантическая солидарность. Она необходима не только для сохранения национальных организмов и государственных конструкций, но и для выживания в исторической эпохе, в которой фаза могущества сменится фазой ограниченных возможностей и сильных противников. Это также страховка на случай масштабных неконтролируемых изменений: потепление климата, глобальные катастрофы, войны.

Другие принципы консолидации Глобального Севера:

— Ориентация на общий успех — опережение экстенсивно растущих цивилизаций Юга. Преимущественная «интеграция по широте» в сравнении с «интеграцией по долготе».

— Преодоление взаимных антипатий и невежества в области истории и культуры европейских наций. Единство европейских культурных ценностей (христианство), общее понимание справедливости (ответственная власть и социальное государство), общая переориентация экономики (подчинение финансов и торговли задачам производства и потребления). Общая система антитеррористического предупреждения.

— Общая демографическая политика и воспроизводство исторических наций: «железный занавес» от нежелательных иммигрантов, защита коренного населения от конкуренции с мигрантами на рынке труда, защита сложившихся принципов общежития, культурных ценностей и традиционной морали.

— Общие сберегающие технологии, минимизация расходов на транспортировку сырья, энергетическое партнерство. Совместное освоение Арктики. Обобществление пользования природными ресурсами при условии изъятия их из-под контроля олигархии и унификации уровней потребления. Транспортная оптимизация — широтный транзит товаров и сырья.

— Сохранение ноу-хау Севера: общий космос, общие проекты научного прорыва, восстановление общего уровня образования в области научно-технических знаний, общей осведомленности о ценности новейших технологий.

Чтобы все это состоялось, должно исчезнуть политическое понятие Запада. Ликвидировав Запад, европейская цивилизация сохранится, отведет от Глобального Севера миграционные потоки, откроет пути продолжения интенсивного развития экономики, прекратит кровавую конкуренцию внутри обширного геополитического пространства, унесшую в XX веке десятки миллионов жизней европейцев. Для России соответствующий ориентир выражается в тезисе: «С Европой против Запада!»

http://www.km.ru/spetsproekty/2015/09/07/evropeiskii-soyuz-es/763888-zakat-evropy-ili-globalnyi-sever

Национальные меньшинства в судьбе государства

Значимость национальных меньшинств в европейском политическом театре забывается по причине барьеров, возведенных принципами либеральной политкорректности. Между тем, весь XX век насыщен событиями, которые вовлекали меньшинства в конфликты, как наиболее значимый и активный компонент самых масштабных межгосударственных и внутригосударственных конфликтов. Достаточно привести пример революции в России (вместе с предшествующим периодом революционной борьбы во главе с инородцами-разночинцами) и краха СССР (подготовленного партийными этнономенклатурами).

При том, что в Российской империи крупнейшей составляющей населения были русские (по переписи 1897 г. в России насчитывалось 83,9 млн. русских: 56 млн. великороссов, 22 млн. малороссов, 5,9 млн. белорусов), весьма существенную роль могли сыграть и сыграли этнические меньшинства — 8 млн. поляков, 5 млн. евреев, 3,7 млн. татар, 2 млн. финнов, 1,8 млн. немцев, 1,7 млн. литовцев, 1,4 млн. латышей, 1,4 млн. грузин, 1,2 млн. армян, 1,1 млн. молдаван, 1 млн. эстонцев. Именно из этих этнических общностей рекрутировались революционные армии, свалившие империю и оторвавшие от нее несколько земель в качестве самостийных государств. Прибавим сюда роковую роль Чехословацкого корпуса, нанесшего тяжелейший удар в спину силам реставрации и контрреволюции.

В Османской империи к началу XX века жили 14 миллионов мусульман (турок, курдов и арабов), не менее 4 млн. православных (греков, армян, болгар), 215 тыс. иудеев, 120 тыс. католиков. Империя раскололась по религиозному признаку, а внутри религиозных групп — еще и по этническому. Национальные меньшинства сыграли в этом расколе главенствующую роль.

Еще более зыбкой была ситуация в Габсбургской австро-венгерской монархии, где в 1910 г. проживало 12 млн. немцев, 10 млн. мадьяр, 6,5 миллионов чехов, 5 млн. поляков, 4 млн. украинцев, 3,2 млн. румын, 2,9 млн. хорватов, 2,3 млн. евреев, 2 млн. словаков, 2 млн. сербов, 1,2 млн. словенцев и 0,8 млн. итальянцев. Не удивительно, что эта империя рассыпалась на мелкие составляющие.

Германская империя на рубеже XIX–XX веков включала достаточно незначительные группы меньшинств: 3 млн. поляков, 200 тыс. франкофонов, примерно по 100 тыс. датчан, мазуров, литовцев, чехов, кашубов и сербов. Доминирование немцев позволило Германии сохранить имперское ядро и собрать нацию даже после поражения в войне.

После Первой мировой войны возникли новые границы и новые национальные меньшинства.

Самым многочисленным меньшинством в Восточной Европе стали евреи — больше 8 млн.: 3,3 млн. жили в Польше, 3,2 млн. — в СССР (1,7 млн. — на Украине, 600 тыс. — в Белоруссии и 900 тыс. — в остальных частях Советского Союза), 700 тыс. — в Румынии, 600 тыс. — в Венгрии, 350 тыс. — в Чехословакии. Неудивительно, что «еврейский вопрос» оказался фактором напряженности и повлиял на судьбу Европы.

8 млн. немцев представляли собой вторую по численности группу меньшинств Восточной Европы: 3,2 млн. в Чехословакии, 2 млн. — в Советском Союзе, 1 млн. — в Польше, свыше 700 тыс. — в Румынии и по 500 тыс. — в Венгрии и Югославии. Если прибавить сюда немецкое население Австрии и Франции, то поступательное движение европейской истории к войне вполне определяется тенденциями, заложенными этнополитикой. Соответственно, репрессии против немцев в СССР также становятся делом объяснимым и предсказуемым — «немецкий вопрос» представлял собой крупнейшую проблему для государства, готовящегося к войне.

Третьим по значимости в предвоенной истории было русское меньшинство, которое составляло более 6 млн. человек: около 1 млн. белорусов и 4 млн. малороссов и украинцев в Польше, 600 тыс. малороссов и украинцев и 400 тыс. великороссов — в Бессарабии и Буковине, 500 тыс. малороссов и украинцев — в Закарпатской Украине, не говоря уже о трехмиллионной великорусской эмиграции.

Крупными меньшинствами являлись также мадьяры за пределами Венгрии (1,5 млн. в Трансильвании, Банате и Крейшланде, 700 тыс. — в Южной Словакии и Закарпатской Украине, около 500 тыс. — в Воеводине), 800 тыс. поляков в Советском Союзе, 600 тыс. турок в Болгарии, 500 тыс. албанцев в Косово, 400 тыс. словенцев и хорватов в Италии, Триесте и Герце, 350 тыс. болгар в Добрудже и 200 тыс. греков в Стамбуле. Все это — топливо для внутренних конфликтов и внешней экспансии.

Послевоенная Европа через военную и послевоенную депортацию и передел границ достигла определенного этнического равновесия — удалось отчасти привести в соответствие государственные границы и границы расселения национальностей. Но Восточная и Центральная Европа в силу этнической чересполосицы сохранила неоднородность, прежде всего в СССР, Югославии и Чехословакии. Лишенные единой национальной элиты, деятельного национального ядра, СССР и Югославия рухнули, пережив кошмары гражданской войны и интервенции, которые кажутся менее мучительными, чем прежние потрясения XX в., но отличаются от них лишь одним — относительной немногочисленностью жертв прямого вооруженного насилия. Мирное расчленение Чехословакии можно объяснить как общей вялостью этнического самосознания (отмечаемой еще за столетие до того), так и неучастием в этом расчленении внешнего «третьего лишнего», отвлеченного на другие, более масштабные задачи.

Продуктивный в послевоенной Европе принцип самоопределения сыграл в последующем дурную шутку. Рецидивом этого принципа можно считать Международную конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации, принятую в 1966 г. Генеральной Ассамблеей ООН. Взяв под защиту «народности», главные политические игроки санкционировали распад колониальных держав не только по административным границам — эти границы тоже оказались поставленными под вопрос в силу несдерживаемой ничем этнической вражды. Международным пактом о гражданских и политических правах, принятым ООН в том же 1966 г. утверждалась непозволительность препятствий для этнических или языковых меньшинств вести свою культурную жизнь, исповедовать свою религию и пользоваться своим собственным языком. Реализация этого идеологического положения привела к бесконечным гражданским войнам на Африканском континенте, а позднее к переделу постсоветского пространства и дестабилизации его крупнейшего осколка — Российской Федерации.

После распада СССР образовалось беспрецедентное по численности русское меньшинство, распределенное по бывшим союзным республикам. Численность только великороссов в этой группе оценивается в 25 млн. человек. Трудно представить себе стабильный мир со столь нестабильным этническим составом государств. Если 2 млн. албанцев бывшей Югославии буквально взорвали европейское пространство, открыв его американским крылатым ракетам и бомбам, то каковы будут последствия русского реванша, русского восстания против повсеместного геноцида? Европейские аналитики стремятся закрыть глаза на репрессии против русского народа и масштабное переселение преимущественно русских, бежавших от нищеты, войны и репрессий из бывших союзных республик в Россию. Их численность — не менее 11 млн. человек, что приближается по масштабам к немецкому послевоенному исходу, составившему 11,7 млн. беженцев, которые были приняты в ФРГ (7,6 млн. до 1950 г. и еще около 4 млн. между 1950 и 1961 г.), в ГДР (3,7 млн.) и в Австрии (400 тыс.).

В результате Второй мировой войны (1939–1945 гг.) общий поток беженцев, депортированных и пленных составил 50–60 млн. человек — 10 % европейского населения (включая СССР). В результате разрушения СССР не по своей воле сдвинулись с прежних мест не менее 10 % населения бывших союзных республик (без Российской Федерации) и не менее 2 % населения периферийных районов коренной России — обезлюдели Север, Дальний Восток, Сибирь, состоялся исход русского населения с Северного Кавказа, продолжилось начатое в советское время запустение сельской местности.

Для западных ученых русские жертвы несущественны, русские победы незаметны, русская история неинтересна. И все это вопреки масштабам, которые во все годы и по всем качественным и количественным параметрам перекрывали европейские события. Россия вела «неизвестные» для Европы войны, выигрывала «неизвестные» сражения, терпела «незаметные» страдания. Поэтому Европа не замечает трагедии России и русского народа, но вспомнит о нем, когда русские соберутся с силами для воссоединения. Тогда европейские «гуманисты» наперебой заговорят о праве наций-государств, которые в действительности никогда не создавались в постсоветском пространстве и никогда не имели той государственно-правовой природы, что европейские государства-нации.

Национальные меньшинства в современном мире играют все большую роль в связи с тем, что во второй половине XX в. на Западе укрепилась охранительная парадигма в отношении «культурной нации» и не была замечена грань, когда требование свободного культурного развития и этничность стали смешиваться с политикой — этнические группировки начали требовать себе политических прав и территориальной автономии. Эти охранительные настроения не подкреплены государственным проектом и могут быть лишь оправданием разделения государств. Осуществление власти в современных государствах, напротив, требует энергичных мер, которые либо ускоряют ассимиляцию, либо выстраивают этническую иерархию.

В начале XX в. этнополитическая доктрина США была предельно ясной и вовсе не либеральной. Президент Теодор Рузвельт писал: «Мы должны сделать из них (иностранцев-переселенцев) американцев во всех отношениях: по языку, политическим взглядам и принципам, по пониманию и отношению к церкви и государству. Мы приветствуем немца, ирландца, стремящихся стать американцами, но нам не нужно чужеземцев, не желающих отказаться от своей национальности. Нам не нужны немцы-американцы, ирландцы-американцы, образующие особый слой в нашей общественной и политической жизни. Мы никого не можем признавать, кроме американцев…».

Напомним, что особые законы для черного меньшинства были отменены в США лишь в 60-х годах XX в.

Возвращаясь к исходной имперскости Америки, необходимо сопоставить ее с возникшей во второй половине XX в. особой либеральной доктриной, оказавшейся лояльной к прежним имперским установкам. Американский либерализм может сколько угодно излагать свои взгляды, но действовать в реальной политике будет привычный имперский прагматизм. Сохранение этого симбиоза было возможно до тех пор, пока многословие не потребовало хоть каких-то дел. Америка предпочла сбросить эти дела во внешний мир в виде доктрины своей ответственности за распространение свободы в других странах. Экспортный мультикультурализм хлынул прежде всего в Европу, подкрепляя европейские правозащитные традиции в пользу этнических меньшинств. На волне денацификации доктрина «прав человека» была внедрена в Европу в той форме, которая позволила формировать внутри сложившихся европейских наций нелояльные к ним этнические диаспоры. Именно этим европейским этническим интернационалом была доведена до реализации концепция «Европы регионов», которая фактически подорвала национальную государственность. «Европа Отечеств» еще сопротивляется, пытается выстроить хотя бы внешний пограничный контур в рамках Шенгенских соглашений, но все более и более уступает давлению диаспор.

К чему же пришли США, столь активно внедрявшие идеи раскола в Европе? Вот слова одного из ведущих американских аналитиков — бывшего председателя Национального совета по разведке ЦРУ Грехема Фуллера: «Современный мировой порядок существующих государственных границ, проведенных с минимальным учетом этнических и культурных пожеланий живущего в пределах этих границ населения, ныне в своей основе устарел. Поднимающиеся силы национализма и культурного самоутверждения уже изготовились, чтобы утвердить себя. Государства, неспособные удовлетворить компенсацию прошлых обид и будущих ожиданий, обречены на разрушение. Не современное государство-нация, а определяющая себя сама этническая группа станет основным строительным материалом грядущего международного порядка». «Хотя националистическое государство представляет собой менее просвещенную форму социальной организации с политической, культурной, социальной и экономической точек зрения, чем мультиэтническое государство, его приход и господство попросту неизбежны».

Ведущие американские аналитики прогнозируют дробление национальных государств на этнические микрогосударства. Специальная аналитическая группа при европейском отделении ООН в Женеве объявила, что через 25 лет в мире может быть уже не две с половиной сотни государств, а вдвое больше. Как мы понимаем, стертая в мелкую этническую пыль государственность будет заменена глобальным управлением невидимого мирового правительства, действующего как секта людей-коктейлей с доктриной собственной избранности и божественной предназначенности повелевать историческими нациями. И этот чудовищный проект бьет, прежде всего, по крупным национальным организмам. Не останется в стороне от этого процесса и Америка.

Уже сегодня в США возникла возможность самой настоящей этнической войны. Аналитические издания прямо фиксировали особую роль этнических меньшинств, которые смогли противопоставить ассимиляционному давлению американского государства свои собственные интересы. Диаспоры перестали ассимилироваться и постепенно превращались в локальные сообщества, которые с приходом к власти администрации президента Уильяма Клинтона в 1993 г. получили политическое подкрепление своему обособленному, сепаратному существованию. Клинтон призвал забыть о прежнем «плавильном тигле» и провозгласил политику мультикультурализма.

В 1910 г. в США проживало 14,7 % лиц, родившихся в других странах. В 1970 г. этот показатель составлял 4,8 %., а к 1995 г. он снова вырос и достиг уровня 8,8 %, около 23 млн. человек. Четверть из них родилась в Мексике, около миллиона — на Филиппинах. Латиноамериканцы составляют сейчас самое крупное меньшинство в США, 16,7 % населения в 2011 году. Данные переписи также указывают, что афроамериканцы составляют второе по величине в США меньшинство, численностью 43,9 млн. в 2011 году. К 2050 г. латинос будут составлять четвертую часть населения США. Удельный вес азиатов в населении в 2050 г. вырастет до 8,2 %. Неиспаноязычные белые, на долю которых еще недавно приходилось почти три четверти населения, к 2030 г. будут составлять менее 61 % населения, а в 2050 г. — лишь немногим более половины.

Если Советский Союз с его доктриной «дружбы народов» не смог ничего противопоставить кланам этнических меньшинств и субэтносов, и был растащен на удельные княжества, то в США англосаксонское большинство вместе с мощными экономическими группировками вовремя почувствовало опасность разрушения единого гражданского самосознания и буквально вырвало из лап демократической партии победу на президентских выборах 2000 г. Президент Буш-младший вновь начал восстанавливать концепцию «плавильного тигля» или хотя бы «салатницы», где этнические группы если и не переплавлены, то хотя бы не создают этнополитических анклавов. Вместе их удерживает «гражданская религия» (секуляризированная имперская доктрина) и экономический интерес (поддержание неэквивалентного обмена с остальным миром). При этом гражданское равенство обыденной жизни широких слоев населения сочетается с подчеркнутой элитарностью в различных секторах управления государством и экономикой, где определенная этничность — негласно существующий пропуск в тот или иной закрытый клуб.

К аналогичной политике могла бы перейти Европа, которая все больше становится мусульманской территорией. Во Франции уже свыше 5 млн. мусульман, оказывающих влияние на политический выбор французов (в 2002 г. на их поддержку опирался Жак Ширак, выступая против Ле Пена), в Германии — около 2 млн., в Нидерландах — более полумиллиона, в Италии — примерно столько же, в Греции — около 300 тыс., в Бельгии 250–300 тыс. И это без учета нелегальной миграции, приобретающей все больший размах. В приведенных цифрах также не учтена албанская составляющая, носящая агрессивный характер и целенаправленно использующая в целях расширения своего влияния преступный бизнес — оборот оружия и наркотиков.

Перед западноевропейскими странами стоит вопрос адаптации и ассимиляции потока иммигрантов и их стремительно умножающегося потомства. Изгойство иммигрантов оказывается для них объединяющим и мобилизующим, а потому и желанным фактором. Миграционное общество готово жить по европейским экономическим законам, но отказывается принимать европейскую культуру. Европа пока не нашла ответа на этот этнический паразитизм. Но практически во всех европейских государствах возникли сильные политические объединения, ставящие одной из ключевых задач закрытие границ для беспрепятственного въезда иностранцев из Африки и Азии. Эта позиция нашла понимание у избирателей, и у сторонников сохранения национального государства возникли свои парламентские фракции, порой вторые-третьи по численности.

Теоретической проблемой в этой области является проведение разделительной линии между государствообразующим народом-нацией и национальными меньшинствами. При том, что проблеме равноправия национальных меньшинств и иммигрантов уделено огромное внимание, власти в европейских государствах (включая Россию) делают вид, что проблема настолько сложна, что практически неразрешима.

На самом деле все достаточно просто: нациями являются те этнополитические группы, которые не утратили памяти о своей прежней государственности и желания иметь его в будущем. Те же, кто получил государственные институты в результате исторического курьеза (например, советские прибалты), могут стать нациями когда-нибудь, но пока таковыми не являются. Соответственно, те, кто не имеет и не имел своей государственности, не могут претендовать на статус нации до тех пор, пока данное положение не изменится в силу очередного исторического курьеза. Здравая национальная политика должна всячески избегать этих курьезов, чтобы нынешние нации сохранялись, а новые не появлялись. И тогда мы будем иметь дело только с этносепаратизмом, который стоит подавлять только средствами уголовного права. И не останется никаких соблазнов объявлять какой-либо народ «многонациональным».

Другой проблемой — не столько теоретической, сколько политической — является новая форма образования наций, наметившаяся в современном мире. Интегрирующиеся в коммуникативных пространствах меньшинства могут составить виртуальную нацию, которая окажется серьезным соперником государствам-нациям. Современные империи и современные национализмы становятся электронной (основанной на электронных СМИ) формой национально-государственного мифа. Теперь это круг дистанционного общения, а не реальное сообщество. Виртуальность настолько занимает мозги, что противопоставляет человека реальным проблемам, связанным с повседневным общением с окружающими людьми.

Унификация потребления и личная культурная анонимность побуждают людей искать своей идентичности, обращаясь к прошлому и отправляясь на поиски духовного братства, которое современное государство не желает создавать. Исчезающие политии заменяются этниями без территориальной определенности. Международный терроризм и связанный с ним религиозный фундаментализм — лишь начало этого процесса образования виртуальных культурных наций. Современный либеральный мир и джихад исламских фундаменталистов — две стороны одной и той же медали.

Государство-нация может противопоставить этой виртуальной консолидации, рано или поздно собирающейся предъявлять претензии на политические права и политическое влияние, собственную виртуальную стратегию — распространить свою культурную экспансию на весь мир, и доступными методами как только возможно сократить воздействие на своих граждан виртуальных практик, возбуждающих этнические мифы. Национальные меньшинства должны быть размещены в информационных резервациях, выход из которых позволен только через усвоение общенациональной (имперской) культуры. Национально-культурная автономия, получающая право голоса в общении с государством и бюджетное финансирование (что заведено в России сегодня), — опасная уступка этницизму.

Истоки межэтнических конфликтов

Из книги «Нация и государство»

Межэтническая враждебность и конкуренция с древних времен оформляют любую этническую субъектность, о чем писал В. В. Розанов: «Закон антагонизма как выражение жизненности сохраняет свою силу и здесь: сословия, провинции, отельные роды и, наконец, личности, в пределах общего для всех их национального типа — борются все между собою, каждый отрицает все остальные и этим отрицанием утверждает свое бытие, свою особенность между другими. И здесь, как в соотношении рас, победа одного элемента над всеми или их общее обезличивание и слитие было бы выражением угасания целого, заменою разнообразной живой ткани однообразием разлагающегося трупа».

Касаясь причин происхождения и значимости феномена «они», известный историк и антрополог Борис Поршнев писал: «Насколько генетически древним является это переживание, можно судить по психике ребенка. У маленьких детей налицо очень четкое отличение всех „чужих“, причем, разумеется, весьма случайное, без различения чужих опасных и неопасных и т. п. Но включается сразу очень сильный психический механизм: на „чужого“ при попытке контакта возникает комплекс специфических реакций, включая плач, рев — призыв к „своим“».

В младенчестве граница между «я» и «они» размыта и проведена наугад. Лишь биологическая зависимость от матери утверждает представление о том, что есть «мы» — граница оформляется более отчетливо и отдаляется, по мере освоения физического и социального пространства.

В социальном младенчестве ужасное «оно», тождественное всему, вероятно, — первое впечатление просыпающегося рассудка. Именно из «оно» проглядывает ужасный двойник — нерасчлененный монстр «своего» и «чужого», «я» и «иного». И только разграничение действительности, прояснение социальной и физической дистанции («близкие» и «далекие») дает обществу шанс выжить.

Поршнев пишет: «„Они“ на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений „их“ орд, непонимание „ими“ „человеческой“ речи („немые“, „немцы“). Для того чтобы представить себе, что есть „они“, не требуется персонифицировать „их“ в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. „Они“ могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова».

«Они», таким образом, связываются с духами Зла, колдунами-оборотнями иных племен (а вовсе не с конкретными палеоантропами, впоследствии уничтоженными, как предполагает Поршнев). Они не вполне люди или совсем не люди. Не случайно перевод названий многих народов и племен, как отмечает Поршнев, означает просто «люди». Именно «они» сдерживали «мы» от распада, закрепляли стадный инстинкт, который значительно позднее был дополнен инстинктом стаи, перенесенным в социальные отношения из чисто «производственной» деятельности по добыванию пропитания.

Принято считать, что изменчивость антропологических черт этноса и этнического менталитета (вместе с ним и культуры хозяйства и духовной жизни) происходят в порядке смешения племен. Проблема заключается в том, что такое смешение порой рассматривается как нечто естественное, само собой разумеющееся — либо жившие по соседству племена тесно сотрудничали, либо завоеватели (или более активные переселенцы) ассимилировали коренное население.

Такой подход невозможно признать удовлетворительным по ряду причин. Прежде всего, племенная психология не признавала за чужаками человеческих черт. С ними не могло быть никаких тесных отношений. Даже на уровне родов, которые обмениваются женщинами, чтобы избежать внутриродового конфликта между ними, существуют отношения «свой-чужой». Если между родами «чужой» может быть просто воплощением иного в человеческом облике, то иной этнос воспринимается как нелюди. Малейшее культурное различие означает попрание сакрального, которое в древних сообществах было мерилом человеческого. Поэтому иной этнос — это не просто «нелюди», а существа похуже самых кровожадных или самых нечистых животных.

Поэтому мирное сосуществование двух этносов, находящихся в стабильном состоянии следует признать невозможным. Даже два близкородственных этноса (а таковые могут образоваться просто путем отделения одной из этнических групп в силу роста численности этноса и выхода его части за пределы исконного вмещающего ландшафта), находящиеся в стабильном состоянии, принципиально не смешиваются.

Следовательно, всякое этническое смешение связано с нестабильностью, кризисом сакрального, наступающем в случае внезапных катаклизмов (смерть вождя, голодомор и т. п.). Ослабленный этнос лишается веры в своих жрецов и спасительную силу религиозных ритуалов. Возникает всеобщее недоверие и крушение иерархии социальных статусов. Только в этом случае может возникнуть обращение к варягам: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Придите и владейте нами». Сакральность стабильного этноса в случае кризиса может быть признана действительной, а собственная — ложной. Тогда «не совсем людьми» для остатков родовой аристократии (например, сохранившихся после междоусобицы в одном из родов) оказывается большинство собственного этноса. Именно в этом случае «чужак» может быть избран вождем, отвечающим за преодоление сакрального кризиса и берущим на себя функцию учреждения новой сакральности. Если функция выполнена, возникает новая социальность, если нет — чужак становится ритуальной жертвой и социальность становится без него.

Определенное смешение в такой модели нестабильности возможно, но не способно серьезным образом изменить антропологические признаки этноса, поскольку «чужаки» составляют ничтожное меньшинство. Меняется культурная парадигма, но генофонд остается прежним. Более того, новая культурная парадигма приспосабливается к законам этнического менталитета и вмещающего ландшафта — только в этом случае доказательство жизненности новой сакральности может состояться.

Нестабильность может возникнуть и в другой ситуации — в условиях дефицита ресурсов, порожденного либо изменившимися природными условиями, либо хозяйственным прогрессом, повлекшим за собой рост численности этноса. В обоих случаях часть этноса покидает вмещающий ландшафт и образует завоевательную армию. Но тогда эта армия со своими представлениями о священном не может принимать за людей представителей другого этноса, встретившегося у нее на пути. Смешение здесь может быть лишь частичным — за счет браков с иноплеменницами. Но эти браки не ведут к устойчивой заботе о потомстве со стороны завоевателей. Численность поглощаемого этноса катастрофически падает и за счет разгрома хозяйства, и за счет уничтожения «нелюдей», каковыми кажутся завоевателям коренные жители.

Таким образом, в случае успеха завоевателей этническое смешение также остается малосущественным.

Остается единственная возможность для существенного этнического смешения — маргинальные зоны этнического расселения. В этих маргинальных зонах представление о священном размыто. Здесь завоевания могут носить не тотальный характер, а характер разбоя (например, с похищением женщин). Здесь возможен обмен, поскольку предметы быта не настолько нагружены сакральными функциями, как в сердцевине этноса. Но как раз остатки этой сакральности могут вести к сближению и даже породнению представителей разных этносов.

И все-таки новая сакральность на данной территории (например, новый тип захоронений) может быть связана либо с полным уничтожением прежнего этноса, либо с его сохранением после кризиса прежней сакральности и заимствования у соседей нового ритуала и отчасти — родовой аристократии. Никакого этнического смешения новая сакральность не означает.

Реальное этническое смешение наступает только если два этноса испытывают общий кризис и сливаются на одной территории как беженцы. Это возможно лишь в связи с экологической катастрофой, происшедшей в течение короткого времени — скажем, наступление ледника к таковым не относится — или нашествия, которое сносит один этнос за другим, превращая их в перемешанную массу беженцев. Тогда беженцы, остановившись наконец и заняв какой-то ландшафт, могут смешаться и образовать новый этнический организм. Возможно, такой механизм сработал, когда орды Чингисхана сметали на своем пути одно государство за другим. Но, к примеру, в империи Александра Македонского или в Римской империи этого не было.

Интенсивное смешение, казалось бы, становится возможным лишь в условиях перехода от городов-государств к территориальным государствам. Но и здесь имеется сложный момент. Этнократические государства, разумеется, не допускали никакого смешения. Но и имперский принцип формирования государственности полностью отрицает какую-либо массовую ассимиляцию, лишь приоткрывая двери в общеимперскую элиту для инородческих элит. То есть, речи об этническом смешении снова нет.

«Зоной смешения» можно было бы считать рабство, где встречались представители завоеванных народов. Но предел смешению здесь задает как низкая плодовитость рабов, так и все та же неизбывная склонность к бракам с единоплеменниками. Лишь один эксперимент смешения можно считать в некоторой мере состоявшимся — рабская семья латиноамериканских плантаций. При этом результат смешения в сравнении с массами несмешанного населения все равно остается ничтожным. Как, к примеру, и в Занзибаре, где насильственно переженили огромное количество арабов с неграми. Результат смешения носит исключительно локальный характер даже в таких случаях.

Социальное расслоение по этническому признаку нельзя не признать в качестве характерной черты ранней стадии территориального государства, когда «чужие» образуют костяк высшего сословия — как это было с призванными варягами, образовавшими сначала княжескую дружину, а затем растворившимися в руси, в русско-славянском воинском сословии.

Запрет на межэтническое насилие и насильственное совместное проживание разных этносов в территориальном государстве вовсе не означает их смешивание. Даже в средневековых «космополисах» (в основном на периферии культурных ареалов) различные этносы жили слободами и цехами, обособленными друг от друга не только в бытовом, но и в культурном отношении.

Таким образом, этнос либо погибает, либо отказывается от смешивания с другими этносами. Смешение возможно лишь в маргинальных слоях, на периферии ареала обитания. Существенное же смешение вообще возможно только в ослабленном этносе, где культурные и родственные связи распадаются, и возникает возможность принять «чужого» за «своего», а точнее — вырабатывается новый образ «своего», неизменно сопровождающийся снижением культурного уровня и забвением прежних родовых уз. Вероятно, в истории крайне редки были ситуации тесного соседства ослабленных этносов, готовых к смешению и образованию нового этноса.

С этой точки зрения идея «субстратного» синтеза в этногенезе разливных ветвей восточных славян — финно-угорского для русских, восточно-балтийского для белорусов (а на самом деле кривичей, радимичей и дреговичей) и индоиранского для украинцев (гипотеза члена-корреспондента РАН В. В. Седова) выглядит совершенно несостоятельной. Субстрат должен был полностью погибнуть, раствориться или рассеяться. Какие-то надежды на его выживание могут быть связаны с тем, что славяне выселялись со своих традиционных мест обитания нашествиями кельтов и германцев, а также были дестабилизированы резким ужесточением климата в V в. Но жизнеспособность славянских племен в сравнении с коренным на тот период населением говорит о том, что от субстрата могли остаться лишь культурные следы, но никак не антропологические — точно также не могли славяне смешаться с надвигающимися на них кельтами и германцами.

Методы археологии не могут установить антропологических изменений и доказать факт смешения с субстратом, потому что в Европе тех времен существовал обычай трупосожжения. Наличие предметов быта и культуры якобы слившихся вместе этносов ни о чем не говорит. Культурное заимствование естественно со стороны завоевателей, присваивающих себе все лучшее, что оставил этнос-субстрат. И только культурологический аспект древней истории может дать ответ на вопрос о взаимоотношениях соседствующих этносов. А культурология (исследование сакрального, мифологии и ритуалов) дает однозначный запрет на мало-мальски масштабное этническое смешение. Только властная элита может позволить себе смешение «своего» и «чужого», но при сохранении всех культурных ограничений, включая политическую культуру и принцип лояльности подданного.

Этническое смешение — достояние нового и новейшего времени, то есть того периода, когда религиозный запрет на этническое смешение отступил перед натиском секуляризации. Но и здесь возникает масса барьеров на пути смешения — прежде всего, языковые и религиозные. Только номадическая Америка, созданная кочевой частью европейских наций (и, кстати, полностью изничтожившей индейский «субстрат») может в будущем стать примером иного рода — последовательно осуществляемого этнического и столь же последовательного (но в меньших масштабах) расового смешения. Пока же и в США этническое отчуждение сохраняется, вызывая к жизни образ «чужого», который угрожает массе белого населения (WASP) как в повседневной жизни — из негритянских и латиноамериканских кварталов, так и в перспективе — через близкое численное доминирование небелых и «черный расизм». В последнее время этот образ сгустился вокруг выходцев из арабских стран.

Российская империя в процессе новых территориальных приобретений сталкивалась с проблемой формирования своего отношения с инородцами, принятых «под высокую руку» русского царя. Несмотря на мессианские представления о роли российского государства, империя относилась к местным обычаям с необычайно бережность: «…из Москвы не вышло ни одного прямого закона, которым бы разрушался старинный социальный порядок в инородческих землях; напротив, Московская власть эту сторону быта инородцев, по-видимому, оставила неприкосновенной; она повсюду отличает князцов от простых людей, от Московского Государя инородцы никогда не слыхали, что можно не повиноваться князцам, Москва предоставила им на волю, иметь рабов или нет; она не входила в семейные отношения <…>, словом, Московская власть явилась охранительницею старинных социальных порядков в инородческом мире».

Христианизация никогда не становилась государственным делом или значимым направлением церковной политики. Христианизация стимулировалась косвенным путем, в некоторых случаях — жестким ограничением в отправлении иноверных религиозных культов (например, после взятия Казани Иваном Грозным). Более того, исследователями отмечается, что до XVIII века в официальных письменных источниках невозможно обнаружить какого-либо внимания к обычаям инородцев. Ассимиляционные процессы затрагивали главным образом служилую элиту, переходящую на службу империи. В то же время превращение России в единственную наследницу Византии и оплот православной веры формировало условия для складывания элементов политической нации — культурно-религиозного единства стержневого русского этноса. Православное мировоззрение в силу русского лидерства постепенно проникало и в инородческую среду, формируя общегосударственную культурную модель.

Проникновение в Россию западных представлений о государственности возбудили попытки имперских властей подхлестнуть процесс культурной унификации. И поначалу политика унификации давала позитивные плоды, органичные для имперостроительства — например, ликвидация малороссийских и балтийских автономий. Никакого давления на местные обычаи политика «русификации» не предусматривала, ибо русификация носила характер укрепления государственных институтов — речь шла о «русской власти», а не о культурной унификации или этнической дискриминации. Напротив, в целях обеспечения более прочной лояльности инородцев им порой предоставлялись дополнительные льготы — например, пожалованные Екатериной II башкирам, крымским и поволжским татарам. Екатерининский указ Сенату гласил: «Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и ея величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, в сем поступать изволит, желая только, чтобы между ея подданными всегда любовь и согласие царствовали». В последующий период российская этнополитика жестко требовала невмешательства власти в местные обычаи и не противодействовала местной специфике управления и правоприменения на Украине, в Польше, в Закавказье.

Концепция подданства, внешне сходная с европейской феодальной, в Российской империи носила, однако, иной характер. Определение лояльности подданного не распространялось на его веру и образ жизни. Общекультурный русско-православный стандарт распространялся ненасильственно, этнополитика безраздельно монополизировалась государством, установившим мягкую форму лояльности для подданных. (Интересно, что более жесткую форму лояльности предусматривали планы декабристов. Так, «Русская правда» П. И. Пестеля предполагала централизованное национальное государство с ликвидацией местной специфики).

Серьезным фактором при формировании российской этнополитической доктрины стал новый «вброс» в российскую политическую культуру западных концепций после победы над Наполеоном — в частности, концепции конституционализма, отчасти реализованные в Польше и Финляндии. Особое самоуправление для некоторых народов империи вошло в противоречие с принципом самодержавия и особым положением русско-православного культурного стандарта, который в этих территориях уже не мог эволюционно вытеснять местные обычаи. Либеральный курс, реализуемый М. М. Сперанским, тем не менее, предполагал расширение принципа автономии — формальное приравнивание оседлых народов к русским, сохраняя для прочих широкую автономию и традиционные властные институты. Вполне приемлемый для слаборазвитых народов курс давал в западных территориях империи негативные результаты — формирование антиимперской этнической элиты. Попытка ответить на становление польского самосознания и восстание 1830 года насильственной русской колонизаций полностью провалилась. Ускоренные меры формирования единого народа не прошли ни на западе, ни в Закавказье, ни в Поволжье.

Этнополитическая ситуация в Российской империи серьезно осложнилась во второй половине XIX века, когда резко ускорившиеся модернизационные процессы породили местные этнополитические движения. Естественный процесс русификации, несколько ускоренный освобождением крестьян и бурным экономическим ростом, все-таки не поспевал за политизацией периферийных меньшинств. Ускоренная унификация, без которой обойтись в такой ситуации было невозможно, использовала главным образом сферу образования и языка для распространения русского культурного влияния. Причем жесткое противодействие всяким поползновениям к автономии, институциональная унификация и централизация, последовательное лишение ранее выданных льгот (вроде распространения воинской повинности на башкир) сочеталось с мягким навязыванием русского образования через материальное стимулирование обучения детей в русских школах и православным просвещением на местных языках (Туркестан). В то же время, скажем, в отношении Финляндии никаких попыток ускоренной русификации не велось. Это обеспечивало этнополитическую стабильность в Российской империи и отсутствие каких-либо крупных волнений нерусского населения.

Вероятно, крупнейшим просчетом российской этнополитики XIX века можно считать отсутствие должного внимания к поддержанию русского ассимиляционного потенциала. В переходный период, когда социальные технологии традиционной империи уже не давали необходимых результатов, власть не воспользовалась возможностями формирования в недрах империи государства-нации с опорой на русских, которые имели все условия, чтобы превратиться в политическую нацию еще до того, как сложилась единая общероссийская нация.

Из анализа исторического материала видно, что этнополитическая доктрина исторической России при всех отклонениях от основополагающего принципа — ненасильственного распространения русского культурного стандарта и создания определенных стеснений для прочих модернизационных культурных парадигм — сохранялась в течение столетий. Попытки ускорения процесса чаще всего были связаны с западными влияниями и усложнениями внешнеполитической ситуации.

Не воплотившись в полной мере в реальной политике, русская этнополитическая доктрина в основных своих чертах нашла выражение в творчестве русских мыслителей. Она достаточно полно сформулирована в процессе полемики консерватора Л. А. Тихомирова с либералом В. С. Соловьевым. Кратко эта доктрина сводится к нескольким принципам. Вот они.

1. Россия создана и поддерживается русским по племени и православным по вере народом. Никакая другая народность не должна иметь больших прав в России, чем русские, но некоторые народности могут быть поставлены наравне с русской. Право на развитие получают лишь те народности, которые не угрожают существованию России и не мешают русским управлять по-русски и оставаться русскими (принцип государствообразующего племени).

2. Россия есть семья народов, собранная вокруг русского народа в государственном единстве. Национальное соединение (русификация) может быть только добровольной и проходить в отношении тех народностей, которые не способны к созданию собственной коллективности, юридической субъектности. Одновременно, пресекается всякое раздувание племенного антагонизма, подчеркивание по любому поводу различий между каким-либо племенем и русскими. В слабых или враждебных народностях государство замечает лишь людей и их личные права, но не коллективность и право ее развития (принцип исключения этничности из политики).

3. В соответствии с принципом лояльности формируется отношение к национальностям империи, которое дифференцировано в зависимости от заслуг и отношения к российской государственности.

4. В соответствии с принципом справедливости (а не уравнительности) права соотнесены с обязанностями, награды или наказания — с заслугой или виной. Уравнительность в отношении национальностей означала бы «отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях».

Результатом применения этой доктрины (пусть даже частичного и непоследовательного) было отсутствие крупных межэтнических конфликтов, сохранение всех вошедших в состав империи народностей, лояльность иноконфессионального и иноэтнического населения к русской власти, определенность этнокультурного образа центральной власти в глазах населения.

Исходные посылки советской этнополитической (национальной) доктрины покоились на принципе ликвидации государства, антипатриотизме («у пролетария нет отечества») и ненависти к «великорусскому шовинизму» (доктрина «тюрьмы народов»). В 1908 году в статье «Уроки Коммуны» В. И. Ленин высказался определенно: «В соединенье противоречивых задач — патриотизма и социализма — была роковая ошибка французских социалистов». Тезис «Манифеста» Маркса и Энгельса об отсутствии у пролетария отечества был для Ленина одним из самых любимых. Он повторял его многократно. В работе «Пролетариат и война» он объявил само понятие отечества «устарелым». И в политической практике этот теоретический тезис выразился в предательском лозунге «поражения своего правительства в войне», возникшем во время Русско-японской войны 1905 года и широко использованным в пропаганде большевиков с 1914 года (тогда дело дошло даже до более циничного лозунга — о превращении империалистической войны в гражданскую).

Логичным свойством марксистской доктрины было отрицание не только государства, но и этнических традиций. К примеру, Маркс предъявил претензии и к еврейству, которое, на его взгляд, было недостаточно нигилистично по отношению к любой традиции, и написал целый антиеврейский труд «Еврейский вопрос». Маркс ненавидел и славянские народы, называя их «этническим мусором», «славянской чернью». В 1848 году он предрекал: «Вследствие мировой войны исчезнут не только реакционные классы и династии, но также и реакционные народы будут стерты с лица земли. И это будет большой прогресс. Они навсегда будут забыты». «Слабые классы и расы, которые окажутся нежизнеспособными в новых условиях, исчезнут».

Марксистская традиция отношения к нации, получившая свое завершение в работах И. Сталина, рассматривала нацию как продукт капитализма (так же как род, племя — рабовладельческого строя, народность — рабовладения или феодализма). Социализму должна была соответствовать некая новая общность и взаимопоглощение всех наций в будущем. Русские же рассматривались не как нация, не как этнос, а как носитель «языка межнационального общения» (некоего новояза) и русскоязычной «советской культуры». Русские становились как бы ядром ассимиляции культур, теряя собственно «русскость», сливаясь с безнациональными русскоязычными «советскими людьми».

В этом смысле советская этнополитическая доктрина принципиально отличалась от российской имперской, которая все-таки, путь порой и окольными путями, шла к нации-государству и опиралась на русские культурные традиции. В этом смысле СССР уходил в доимперские времена, когда лишь властный пресс, беспрерывные тесты на лояльность и выделение лояльным местным элитам земельных наделов в административное управление гарантировали покорность подданных. Как только партийно-полицейский пресс был снят, государство разломилось по искусственно проведенным этно-территориальным границам, воспринятым местными номенклатурами как границы нарезанных для них уделов.

Реальный марксизм, реализованный в советской коммунистической идеологии, не отрицал этнических особенностей, но даже способствовал их укреплению, а в некоторых случаях — и обособлению (например, при образовании республик в Средней Азии). Из этих «кирпичей» строилось «межнациональное» братство, которое должно было интегрироваться вокруг ценностей коммунистической идеологии. Именно поэтому со времен первой союзной Конституции 1922 г. с 4 до 15 увеличилось число «союзных республик», в полтора раза (до 38 в 1989) увеличилось число автономий. Причем, в результате выделения из РСФСР пяти автономий территория национально-территориальных образований поглотила вдвое большую территорию, которая превысила половину территории Российских земель (в границах РСФСР 1989 г.).

СССР как «империя наизнанку» предполагал деэтнизацию русского населения, которое должно было превратиться в «плавильный котел» для представителей этнических меньшинств, утрачивающих связь со своей народностью. Разумеется, национальное строительство при этом было невозможно, ибо на место русской традиции вставлялась политическая идеология. Интернационализм обернулся для русских последовательным уничтожением традиционных основ русского государства, обеспечивающих его историческую устойчивость, а также уничтожением всего национально-русского (включая уступку территорий автономиям и союзным республикам, преимущественное развитие этнической периферии, выращивание местной этнократии и т. д.). «Советская нация», таким образом, становилась химерным, временным образованием.

Достаточно быстро марксистская этнополитическая доктрина преобразовалась в доктрину «дружбы народов», сочетающую в себе представление о «новой исторической общности — советском народе» (аналог нации-государства западного типа) и развитие самобытности народов (поощрение этнических кадров в управлении, науке, искусстве и т. д.). В результате национально-территориального деления (взамен губернского в Российской империи) возникли разветвленные этнические номенклатуры и этнические клановые группировки. Одновременно происходило ущемление русского самосознания (русская история, литература, искусство преподносились как борьба передовых слоев общества против жестокого абсолютизма) и русской коллективности (РСФСР была лишена не только собственной Академии наук, но и республиканской парторганизации).

Важным элементом советской доктрины было признание справедливости национально-освободительных движений, за которые выдавались любые всплески революционной стихии стран третьего мира. Впоследствии аргументация в поддержку этнических движений была использована этнономенклатурой для разрушения СССР и организации межэтнических конфликтов, облегчавших получение привилегий и этнических уделов.

Особенностью указанного периода было также игнорирование этнополитических процессов, протекающих вопреки постановлениям партийных съездов об укреплении советского патриотизма и пролетарского интернационализма, изживании местничества и воспитания граждан в духе дружбы народов.

Этнополитика советской номенклатуры привела к последовательному разрушению русского самосознания, размыванию этнокультурного образа власти (и страны в целом), усилению этнической дифференциации за счет искусственного возвышения этнического самосознания нерусских народностей (в особенности среднеазиатских народов и украинцев), возникновению искусственных административных границ между этносами, по которым в дальнейшем была расчленена страна.

Заложенный как скрытый порок в советскую систему, этницизм (идеология этнизации всех сторон жизни общества) воплотился в национальной политике эпохи Ельцина уже как явная болезнь, в историю которой яркой страницей вписан крах СССР. В результате в Казахстане изобрели «казахскую нацию»; в Прибалтике — русских «неграждан» и «советскую оккупацию»; в Татарстане начали отдавать почести предкам, погибшим при взятии Казани русскими полками (забывая, что были среди штурмующих и татарские полки), и выступать с требованиями об отмене празднования Куликовской битвы; в Чечне вспомнили разбойный образ жизни и шариатские суды, в Якутии учредили «циркумполярную цивилизацию»…

Этнополитическая доктрина ельцинизма первоначально складывалась на основе принципа «сбрасывания периферии» и выделения России из СССР как наиболее поддающегося демократическим реформам ядра. Затем произошло соединение демократической риторики с прежними политическими штампами о дружбе и свободном развитии народов России. Не случайно министр по делам национальностей Р. Абдулатипов неоднократно подчеркивал позитивную роль советской национальной политики, отказавшейся от унитарной формы организации государства.

Неизменность подходов к этнополитическим проблемам иллюстрируется тем фактом, что этнополитическая конструкция СССР была повторена в России: выделены «титульные» уделы, которые получили возможность строить систему управления по собственному усмотрению и иметь преимущества как в верхней палате парламента (представительство в Совете Федерации от территорий, а не от равного числа избирателей), так и в нижней (специальные избирательные округа для малочисленных субъектов Федерации). Советская этнополитическая доктрина была внедрена в госстроительство концепцией федерализма, некорректно трактующей Россию как «союз народов» или союз независимых субъектов («титульных наций»), федерирующихся в зависимости от своего желания. Доктрина о «советском народе» была заменена доктриной «многонационального народа», которому официальная риторика дала имя «россияне».

Особенностью условий для реализации прежних советских установок стало образование новой периферии вокруг Российской Федерации, претерпевающей стремительную дерусификацию. Уступив в своих границах несколько столетий, Россия обрекла западных славян на растворение в Западе, фактически позволив обратить вспять также и процесс русификации своих западных областей. Еще более удалившаяся славянская периферия и вовсе потеряла ощущение связи со своим цивилизационным центром. Русское пространство съежилось в самой России — вслед за сужением ареала распространения идеи славянского единства.

В этнополитической доктрине ельцинской эпохи были восстановлены принципы, которые официальная пропаганда советского времени не востребовала из наследия большевиков. Наиболее ярким проявлением этой преемственности была организация кампании борьбы с «русским фашизмом». Аналогичное проявление — вспыхнувшая было кампания в пользу необязательности русского языка в новой местной системе образования, вводимой под предлогом реализации принципа ненасилия и соблюдения прав на обучение на национальном языке.

Основной чертой этнополитики ельцинизма был переход к рассмотрению русских как этноса (а не суперэтноса и не нации) — то есть, однородного племенного образования, отличающегося от прочих племен только своей численностью (последнее, правда, никогда не принималось во внимание). Новым явлением стала открытая консолидация этнических элит в борьбе за привилегии, образование «интернационалов» национальных меньшинств без участия русского народа (Миннац, Комитет ГД по делам национальностей, Ассамблея народов России и др.). Законодательство предоставило легальные возможности для этнического обособления, проводимого за счет бюджетных средств (система национально-культурных автономий).

Ельцинизм привел к болезненному обострению этнического самосознания и тяжелейшим межэтническим конфликтам, возникновению этнического паразитизма — набора необоснованных привилегий, которыми наделяются национальные меньшинства в сравнении с русским большинством; подавлению всех проявлений русскости, утрате образа страны, распаду власти и «верхов» общества на клановые группировки (в значительной степени имеющие этнический характер).

Доктрина этнополитики ельцинской России опиралась на ряд базовых принципов, которые были реализованы в рамках достаточно узких возможностей кризисного периода и, главное, официально признаны как руководство к действию в стратегической перспективе:

• свобода самовыражения духовно-нравственной (культурной) самобытности;

• право на образование на национальном языке;

• право на преодоление последствий ранее до пущенных дискриминаций по национальному признаку (реабилитация и компенсация за депортации и репрессии);

• равные права народов при различных формах их конституционного самоопределения с обязательным условием сохранения целостности российского государства;

• равная суверенность и ответственность республик, краев, областей и национальных автономий при сохранении традиционного статуса вхождения в Федерацию, многоуровневая государственность;

• государственная поддержка малочисленных народов;

• право этих народов на свободное распоряжение природными богатствами и ресурсами;

• квотное представительство «основных национальностей» в представительных органах, расширение присутствия этнических меньшинств в высших эшелонах власти, в правительстве, дипломатическом корпусе, в армейском руководстве;

• право на судебное расследование с учетом национально-языковых особенностей.

Анализирую этнополитику ельцинского периода, мы должны исходить из того, что любая политическая программа исполняется не буквально. Она лишь вызывает к жизни определенные архетипы (которые при отсутствии данной программы могут в течение длительного времени находиться как бы в «замороженном» виде) или политическую практику реализации групповых интересов.

Право на преодоление допущенной дискриминации по этническому признаку всегда может быть интерпретировано как оправдание дискриминации по отношению к людям, не имевшим никакого отношения к прежним конфликтам между властями и этносом. Тогда равенство прав народов нарушает равенство прав граждан. Даже незначительный дисбаланс здесь может стать источником политического капитала определенной части властных и околовластных этнических группировок, разжигающих вражду между народами.

Неверно интерпретированный тезис о поддержке малых народов может ущемить права остальных народов России. Например, свободное использование природных ресурсов малыми народами может приводить к распродаже национального достояния за пустяковые услуги авантюристов. Внедрение этнических меньшинств в органы власти нарушает естественно складывающееся представительство.

Допустим, что начинает реализоваться программа обеспечения свободы выражения этнической самобытности. Самобытность тут же совпадет с пренебрежением к общенациональному укладу, отказом принимать нормы поведения, принятые в ведущем общенациональном типе культуры. И тогда мы видим на среднерусских базарах армию торговцев с Кавказа и из Средней Азии, плохо понимающих по-русски, пренебрегающих традиционным укладом местного населения и создающих криминальные сообщества по принципу этнической солидарности.

По тем же самым причинам право на образование на национальном языке при хроническом дефиците средств на общенациональную программу образования сплошь и рядом будет реализовано как право навязывать образование именно на языке «титульного» этноса при ущемлении права получать образование на государственном языке. Данное положение наблюдается в ряде внутренних российских республик, где произошло сокращение русских школ и введение «двуязычия», а местный язык навязывается в ущерб изучению европейских языков. Здесь этницистами использована методика прежней власти — «удовлетворение все более растущих потребностей». В данном случае речь идет о мощно заявляющих о себе потребностях локального значения, отнимающих ресурсы у общенациональных образовательных программ.

Межнационалы-сепаратисты предлагают для России в качестве основной формы сосуществования народов ни много, ни мало — двуязычие и даже многоязычие. То бишь каждый гражданин России должен знать два и более языка. В принципе, тезис кажется привлекательным. Но есть ли на это силы, возможности? По всей видимости, ответ напрашивается сам собой: в сегодняшних условиях Россия не может превратиться в страну полиглотов, освоивших «титульные языки», пригодные лишь для бытового общения среди ограниченного круга лиц. Поэтому изобретается особый способ насильственного внедрения многоязычия — создание привилегий «титульным» этносам при избрании на выборные должности. Такой привилегией становится знание «титульного» языка.

Этносепаратистами была прописана целая система мер, в значительной степени укоренившаяся как образец, к которому государственная политика должна стремиться: отказ от приоритета развития одних языков (читай — русского языка) за счет других, оказание помощи «потенциально слабым языкам», придание статуса государственного языка языку «титульной нации», создание языковых резерваций для дошкольников, поддержка языков этнических диаспор за счет сотрудничества «суверенных республик» и т. д. Все это вошло в практику ельцинской России.

«Этнополитика: от теории к практике», 2001

Регулирование миграции

Весь XX век развитие России происходило при полном пренебрежении к человеческому факторы — не в части формирования мировоззренческого облика гражданина (с этим, можно сказать, усилия правящих слоев были даже избыточными), а в самом что ни на есть простейшем смысле экономии «человеческого материала». Пренебрежение к высказанному еще Ломоносовым принципу «величие России состоит в сбережении и размножении русского народа» носило последовательный характер — политические режимы никогда не считались с жертвами и не интересовались численностью будущих поколений.

Либеральная демократия, сменившая коммунистическую перестройку, несмотря на декларации, полностью следовала своим предшественникам в вопросе воспроизводства «человеческого материала». И только перешагнув в XXI век, российские власти вдруг озаботились вопросом о том, кто же будет через несколько лет служить в армии, милиции, работать на производстве?

Ответ на этот вопрос, очевидно, лежал в сфере миграции, здравоохранения и демографии. И вот тут-то оказалось, что идеологические догмы, которые за десятилетие стали привычными и превратились в риторические клише, входят в противоречие с самыми элементарными принципами выживания нации. Действительно, если предоставить нынешним процессам спонтанно развиваться, можно без труда видеть результат — исчезновения народа, а вместе с ним и государства уже через несколько десятилетий. Соответственно, центры принятия решений были озадачены и попытались найти наиболее эффективные решения, которые одновременно лежали бы в плоскости либеральной доктрины.

Тем не менее, даже поверхностный анализ ситуации показал, что простое стимулирование въезда рабочей силы в Россию и не требуется. Мигранты, переплетенные с криминалом, легко проникают в Россию, как незадолго до этого без труда осваивали российский рынок всякого рода международные авантюристы. Захватив пространство русского бизнеса, внешняя экспансия начала осваивать российский рынок труда. Возникающие диспропорции в этническом составе населения породили волну преступности и стали предметом головной боли правоохранительных органов.

Так возник первый феномен «расщепленного сознания»: одной рукой власти опускают железный занавес, чтобы не допустить превращения России в проходной двор, другой — планируют массовый завоз рабочей силы из-за рубежа.

Заместитель министра внутренних дел РФ, начальник ФМС МВД генерал-полковник Андрей Черненко сказал: «Россия не может и дальше принимать всех, кого угодно». Но одновременно огласил две задачи, стоящие перед властью: «Первая — создать благоприятный климат для привлечения в Россию толковых голов и умелых рук. Мы также будем принимать тех, кто захочет приехать к нам учиться или лечиться. Вторая задача — вывести миграционные процессы из-под достаточно жесткого прессинга криминала» («ВЕК» № 9, 01–08 март, 2002).

Вместе с тем, Администрация Президента внесла в Думу и инициировала принятие такого закона о гражданстве Российской Федерации, который ровным счетом не содержал никакого дифференцирующего фактора — за исключением теста на знание русского языка, который должен быть разработан и внедрен исполнительной властью. Таким образом, железный занавес упал. Но ненадолго — до той поры, пока не начнется новая кампания по его приподниманию. И результат будет такой же, как писал Солженицын: под приподнятый занавес начнет просачиваться «болотная жижа».

Второй феномен расщепленного сознания проявился в попытках исполнительной власти отреагировать на тревогу президента по поводу демографической ситуации, высказанную им в послании Федеральному Собранию еще в 2000 году. Но поскольку даже такое вмешательство в «естественные процессы», как восстановление налога на бездетность, для либерального сознания является посягательством на святые права личности, все свелось к созданию очередной комиссии, которая потратила целый год, чтобы прийти к давно известным выводам. Тем временем демографический потенциал, оцененный по численности 10-летних детей, как указывает исследователь В. А. Башлачев, у русских снизился до уровня времен Крымской войны (притом рождаемость в сравнении с этим периодом упала в несколько раз). Нарастает демографический «навес» со стороны наших южных соседей и стремительно перекашивается этнодемографический баланс в целом ряде регионов. Конфликты не за горами. Власть это знает, но ничего поделать не может — не может переступить догматических установлений.

Единственным средством решения демографической проблемы, которое так или иначе высказывается государственными мужами, стало привлечение иностранной рабочей силы. Вместе с тем, стратегическая линия на решение социально-демографических проблем России за счет ввоза дешевой рабочей силы требует всяческого порицания. Поскольку наша страна при таком подходе лишается каких-либо перспектив — из нее уезжают наиболее квалифицированные, образованные кадры, а в нее едут наименее квалифицированные. Размывается также и собственное лицо России, своеобразное не только культурным наследием, но и определенными антропологическими типами.

Третьим примером расщепленного сознания власти является отношение к внутренней миграции. Согласно либеральным принципам, личность, как и капитал, должна быть освобождена от какого бы то ни было регулирующего воздействия. Поэтому долгие годы власть никак не реагировала на фактический исход русского населения с Северного Кавказа, из районов Севера, из Сибири и с Дальнего Востока. «Надо что-то делать!» — вот беспомощный императив поведения власти.

Уже звучит вывод о том, что русские до сих пор выполняли на Кавказе роль стабилизатора и были наиболее квалифицированной рабочей силой, а действий до сих пор нет. Уже ставятся задачи по возвращению русских беженцев в Чечню, но никаких серьезных шагов в этом направлении не предпринимается. Потому что другая часть властного «мозга» предпочитает не видеть разницы между гражданами различной этнической принадлежности и не понимать роли того или иного народа в многонародном российской социуме.

Наконец, четвертый пример — вероятно, самый яркий. Одной половиной своего «мозга» власть понимает культурную общность русских, видит дискриминацию русских в бывших союзных республиках и наблюдает многомиллионный приток русских беженцев и переселенцев. От этого возникает желание провести Конгресс соотечественников и заявить о едином народе, для которого Россия — Отечество. Но другая часть властного «мозга» убеждена, что людей нельзя делить по этническому признаку, а это значит — отказ видеть этнополитические процессы и русскую цивилизацию, выходящую за пределы России. Поэтому русским переселенцам, несмотря ни на что, не оказывается никакой существенной помощи, их в России никто не ждал и не ждет. Вместо глубокой и принципиальной реформы Миннаца, его просто упраздняют, образуя аппарат министра по делам национальностей, во главе которого ставится В. Зорин, причастный к торможению разработки основ национальной политики на посту председателя профильного комитета Госдумы. А в МИДе создается новый департамент, которому назначено работать с зарубежными соотечественниками — то есть, тратить как-нибудь выделенные из бюджета скудные средства. Плачевный итог такого рода администрирования виден на примере Федеральной миграционной службы, которая фактически стала орудием бюрократии против десятка миллионов наших соотечественников переселившихся в Россию за истекшее десятилетие.

Для преодоления взаимоисключающих подходов — идеологизированного и прагматического — необходимо соединить идеологию и практику национально-государственного строительства. Для этого сначала придется признать необходимость регулирования внешних и внутренних миграционных потоков. Такое регулирование требуется в связи с а) превращением России в перевалочную базу для незаконных мигрантов, б) нарастанием социальных и национальных диспропорций, грозящих опасными конфликтами в зонах массированного притока иммигрантов, в) демографическим кризисом, г) исходом населения из мест со сложными климатическими условиями и из зон конфликтов.

К сожалению, признание очевидных побудительных мотивов к созданию жесткого миграционного законодательства наталкивается на идеологизированную интерпретацию положения Конституции о праве для законно находящихся на территории РФ на свободу передвижения, пребывания и жительства (ст. 27). Данная норма при этом рассматривается в отрыве от других норм и основополагающих целей Конституции — обеспечения прав граждан (не только мигрирующего, но и оседлого населения) и обеспечения жизнеспособности государства.

Непродуктивность расширительных трактовок Конституции, конечно же, дает бюрократии возможность произвольных действий по созданию всякого рода частных дискриминирующих правил — изменчивых и не обращенных на пользу государству и обществу. Бюрократия способна интерпретировать возникновение любого шлагбаума как наступления на права человека (если это соответствует целям той или иной чиновничьей корпорации) или же, напротив, проводить всевозможные административные «огораживания», создавая массу препятствий на пути движения интеллекта, информации, рабочей силы и капитала. А более всего — в создании сети местных политий, формирующих гражданское общество, столь нелюбезное душе чиновника своей самостоятельностью и независимостью от выдуманных инструкций и распоряжений.

Отсюда возникает вторая задача в области регулирования миграционных процессов, связанная с созданием такого законодательства, в котором не было бы «дыр», заполняемых административным произволом и бюрократической инструкцией. Это требует создания законов соответствующего объема, где прописаны все мыслимые детали и процедуры и минимизирована роль чиновника. Ставшее уже традиционным перекладывание детализации на органы власти субъектов Федерации размывает единство власти и создает хаос в правовом статусе гражданина, иностранца, мигранта и т. д.

Третья посылка, которой необходимо следовать, состоит в очевидности деления миграционных процессов на желательные (которые следует стимулировать и ограждать от всякого рода административных препятствий) и нежелательные (которым необходимо противодействовать). Принятое в прежние времена упование на спонтанные процессы самоорганизации придется оставить, если мы не хотим загубить страну, которая и помимо миграционных процессов испытывает давления целого ряда крайне опасных факторов. Необходимо четко разделить внешние и внутренние миграционные процессы, а также миграционные процессы, в которые втянуты по-своему граждане России, российские соотечественники и иностранцы.

Иммиграция в Российскую Федерацию должна быть ограничена как по общим основаниям (судимость, опасные болезни, участие в экстремистских организациях, участие в шпионской деятельности против России и т. п.), так и по основаниям, которые могут меняться в зависимости от социально-экономического и политического положения, сложившегося на территории РФ в данный момент. Комплекс регулирующих норм, связанных с изменчивыми условиями, необходим в связи с а) возможным ростом социально-экономической напряженности (например, захват иммигрантами определенных сфер экономической деятельности, конкуренция с коренным населением), б) возможной направленной иммиграцией лиц определенной этнической принадлежности, приводящей к этнополитической дестабилизации (сегодня — Краснодарский край, Астраханская область, Дальний Восток, Москва и Подмосковье).

Законодательство должно предусматривать:

а) принципы квотирования въезда иммигрантов из определенных стран («грубое» регулирование — на пример, упрощение въезда из Белоруссии, Украины, Прибалтики и усложнение въезда из других стран);

б) принципы, связанные с перспективами культурной адаптации иммигрантов (ограничение въезда в РФ лиц, плохо владеющих русским языком, введение теста по русскому языку не только для целей принятия гражданства);

в) принципы зонирования территории РФ для преимущественного приема трудовых мигрантов (ограничение места жительства определенными территориальными зонами с сохранением свободы перемещения в рамках этих зон);

г) принципы профессиональной специализации (ограничение для иммигрантов сферы деятельности — прежде всего, в области предпринимательской и общественной деятельности).

Знание русского языка должно быть важнейшим условием для длительного пребывания на территории России, а в особенности — для занятия определенными видами деятельности, где присутствует интенсивная межличностная коммуникация (например, в сфере торговли, образования, обслуживания, средств информации, общественной деятельности и т. п.). Введение теста по русскому языку для всех иммигрантов способствовало бы развитию русского языка за рубежом.

Наиболее существенной проблемой миграционного регулирования (и всего комплекса существующего и готовящегося в данной области законодательства) является его преимущественно запретительный характер и полное отсутствие стимулирующих механизмов. Это приводит к тому, что Россия перестает быть привлекательной для иммигрантов, присутствие которых на территории России желательно (высококвалифицированных и образованных кадров, с одной стороны, и работников непрестижных и низкооплачиваемых профессий — с другой), а в сфере внутренней миграции — к отсутствию перспектив заселения малозаселенных и слабоосвоенных территорий.

Увы, российское законодательство на сегодня практически полностью освобождено от намеченной еще совсем недавно стратегической линии на поддержание связей России с зарубежными соотечественниками, которые для нашей страны являются наиболее желательными иммигрантами — хорошо владеют русским языком, обычно обладают высоким уровнем образования, способны на быструю адаптацию на новом месте жительства. Между тем, принцип разделения подходов к желательной и нежелательной миграции требует все миграционное законодательство насытить нормами, связанными с особым положением зарубежных соотечественников, для которых иммиграционные барьеры должны быть самыми незначительными или вовсе отсутствовать. Более того, следовало бы предусмотреть определенные преимущества переселившихся в Россию соотечественников в получении гражданства (должно происходить автоматически — в заявительном порядке), в получении льгот и средств, связанных с обустройством (приоритет выделения средств из бюджетов всех уровней), в специальных мерах по защите от административного произвола на местах.

Не всякий иммигрант должен иметь в перспективе постоянное место жительства в России, а тем более — становиться ее гражданином. Постоянное место жительства и гражданство должны предоставляться либо лицам, имеющим статус зарубежного соотечественника, либо имеющим особые заслуги перед Российским государством. Все прочие мигранты должны возвращаться на родину через определенный (достаточно непродолжительный) срок, если нет оснований для постоянного проживания в России. Еще более жесткий порядок должен вводиться для сезонных рабочих (например, приезжающих на летний сезон строительных работ); и особые ограничения — для туристов и лиц, посещающих Россию с краткосрочным визитом.

К сожалению, в процессе работы над Концепцией миграционной политики РФ в Администрации Президента из нее были выброшены положения о Генеральной схеме расселения на территории РФ и квотирования расселения по субъектам РФ.

Четвертая посылка, которую никак нельзя игнорировать, состоит в приоритете оседлого населения перед мигрантами (в случае, если речь идет о социально, экономически и этнически стабильных поселениях и территориях). Именно мигранты должны предпринимать усилия для адаптации к жизни в России, в избранном месте проживания, а не оседлое население подстраиваться под интересы мигрантов и учиться «толерантности» (как это требуют иные законопроекты и концепции).

Удивительно, но низкая интенсивность внутренней миграции порой признается как негативный фактор. Мол, внутренняя миграция всегда прогрессивна, и она должна следовать задачам создания новых производственных мощностей. В частности, ставится задача ликвидации «нереализованного миграционного потенциала» в сельской местности, вместо того чтобы строить экономическую стратегию, исходя из сложившейся картины расселения людей, задач поддержания традиционно сложившихся поселений. Возможно, такой неразумный подход формируется под влиянием идеализации американского сверхмобильного рынка труда специалистов-кочевников, постоянно меняющих место жительства.

Здесь следует знать меру, вне пределов которой внутренняя миграция, обеспечивающая также коммуникацию, необходимую для существования политической нации, превращается в хаос, перемешивающий локальные сообщества и фактически убивающий их.

Задача сохранения России как своеобразного «концерта» этнических культур и антропологических типов (составляющих национально-культурную самобытность России) требует признания этого своеобразия в качестве объекта для защиты от размывания и искажения. Если в этой области предоставить ситуации развиваться без вмешательства государства, она рано или поздно породит жесточайший конфликт с последующим его распадом.

В связи с этим миграционная политика должна быть нацелена на стабилизацию этнического состава Российской Федерации и отдельных ее территорий, отличающихся особым своеобразием. Это позволит реализовать равенство прав граждан независимо от их этнической принадлежности (поскольку это равенство будет поддерживаться местными культурными традициями), а также сохранить самобытность России и народов, традиционно проживающих на ее территории и не имеющих иной государственности, кроме российской.

Последнее требует введения Реестра народов России, который ограничивал бы их «самозарождение», обусловленное определенными политическими амбициями и стремлением приобщиться к вводимым для определенных этнических групп льготам. Классификатор должен делить население Российской Федерации на народы, традиционно живущие на территории России и не имеющие за ее пределами титульной государственности и живущие преимущественно в России; национальные меньшинства — народы, традиционно живущие на территории России, но имеющие за ее пределами титульную государственность или преимущественно живущие в других государствах; и прочие народы. Поддержка переселению в Россию должна оказываться в основном первой категории, в некоторых случаях — второй категории, и никогда — представителям третьей категории.

Вопросы внутренней миграции требуют более подробной классификации первой категории, которая может быть разделена на три подгруппы:

1. Государствообразующий народ, представляющий большинство населения России и определяющий ее культурно-историческую идентичность — русский народ (великороссы, малороссы-украинцы и белорусы российские).

2. Коренные народы — народы, традиционно живущие на территории Российской Федерации, имеющие места компактного проживания и общую численность не менее 50 000 человек.

3. Малые народы — коренные народы России, имеющие численность менее 50 000 человек.

Именно эти подгруппы должны быть внесены в Реестр народов России и защищены миграционным и иным законодательством от размывания, растворения в миграционных потоках.

Следует оговориться, что за народами закрепляются не территории, а земли, и только по границам ареала компактных и длительное время существующих поселений. Якутия не может принадлежать якутам (или «народам саха»). Слабозаселенные пространства, напротив, должны наполняться потоками мигрантов, но с учетом сохранности компактных поселений коренного народа.

Таким образом, сохранение этнического своеобразия России должно не только вернуть в паспорт гражданина России графу «национальная принадлежность», но и перейти к установлению такой принадлежности и введению особого порядка ее изменения. Право на установление национальной принадлежности по имевшим законную силу документам или иными способами для всех граждан России, российских соотечественников за рубежом и мигрантов, въезжающих на территорию России, должно быть гарантировано государством.

Разработав соответствующий процедурный сценарий, государство получит в руки инструмент контроля за собственным состоянием — фактически, возможность осуществлять мониторинг здоровья нации как единого во множестве (а не раздробленного на субъекты Федерации) этнополитического организма.

Таким образом, могут быть введены в действие дифференцирующие факторы, разделяющие мигрантов на желательных и нежелательных, а также выработаны средства защиты традиционного уклада проживания народов России, сформировавших свою особую этнокультурную среду и своеобразное общежитие представителей различных этносов, образующих внятный и устойчивый «портрет» российской нации и российской культуры.

«Национальные интересы», № 2, 2003

Инородческий пресс

По данным Федеральной пограничной службы, в 2001 г. в РФ въехали по служебным, частным, транзитным, туристическим делам 15 млн. чел. Выехали 11,5 млн. Разница составляет 3,5 млн. чел. Приблизительно 1,5–2 миллиона остаются в России незаконно. За десятилетие общий миграционный поток составил около 30 млн. человек. Правда, значительная часть въехавших и осевших в стране — славяне, русские соотечественники. Примерно их численность оценивается в 6–10 млн. человек. Но еще около 20 млн. ушли от учета и составляют скрытую и доселе не осознанную угрозу русской нации и российскому государству.

В 2002 году в России официально было зарегистрировано 300 тысяч трудовых мигрантов. Оценки экспертов давали численность в 4,5 миллионов человек. Из них действительно полезными для России трудовыми мигрантами эксперты считают не более трети — около 1,5 млн. человек. Остальные пополняют криминальные круги и «теневые» схемы производства некачественной и вредной продукции. Эта масса «выживающих» мигрантов активно разрушает социальную среду и подрывает экономику России.

В проблеме инородческой миграции существует и политическая составляющая. Миграция инородцев прямо стимулировалась и стимулируется либеральной бюрократией. Ею были систематически проведены следующие мероприятия:

1) массовое принятие в российское гражданство без должных оснований, в основном за взятки и в основном инородцев. Ужесточение правил приема в гражданство было направлено, прежде всего, против русских. Последующие изменения в законе о гражданстве вновь открыли Россию для притока инородцев и способствовали получению ими гражданства без всякого разбора;

2) отказ от принятия в гражданство лиц (преимущественно русских), чей незаконный статус пребывания в России позволяет нещадно эксплуатировать рабочую силу. Блокированы все законодательные инициативы об особом статусе зарубежных соотечественников, какие-либо формы общинного переселения русских в Россию;

3) существенное смягчение ответственности работодателей за незаконное использование иностранной рабочей силы. Новый Административно-процессуальный кодекс (АПК), накладывает штраф за незаконное использование труда иностранных рабочих (причем, независимо от их числа) в 20 минимальных размеров оплаты труда (МРОТ). По старому АПК этот штраф составлял 120 МРОТ за каждого нелегального рабочего.

4) блокирование законодательного регулирования миграционных процессов, противодействие не либеральным концепциям народонаселения, отказ от каких-либо существенных действий и даже анализа демографической катастрофы.

По данным Института народнохозяйственного прогнозирования РАН при сохранении нынешней рождаемости и смертности и отсутствии миграционного притока, население России в 2050 году составит 86,5 миллиона человек. При энергичных мерах по стимулированию рождаемости и сокращению смертности — 111,7 миллиона. Некоторым политикам и ученым кажется, что надо непременно покрыть разницу между прогнозируемой цифрой и нынешней численностью населения за счет миграционного притока. Получается, что Россия должна принять в течение полувека никак не меньше 30 млн. переселенцев и стать рекордсменом, позволившим сформировать свое население на четверть из иностранцев и почти наполовину — из инородцев. Это, безусловно, нелепая затея, которая не может быть воплощена в жизни хотя бы в силу того, что такой миграционный поток просто неоткуда взять. Он возможен лишь в том случае, если обширные восточные территории России будут заполняться китайцами и фактически присоединятся к Китаю.

По мнению сопредседателя СПС Егора Гайдара, Россия как государство русских имеет мало перспектив в XXI веке. Считается, что она имеет перспективы только как «страна российских граждан» — то есть, перемешавшихся инородцев, растворивших в себе русских. По словам Гайдара, специфика России связана с тем, что она является «огромной малонаселенной страной», которая имеет на юге и востоке соседей более бедных и плотнее населенных. Значит, объявил «отец» либеральной бюрократии, необходимо выстроить «нормальную миграционную политику», «тем более что в условиях демократического режима остановить поток трудовой миграции не представляется возможным».

К чему приводит такая позиция, мы можем видеть по данным переписи населения, в которых уже угадываются будущие расовые войны. Образ врага для мигрантов (давних и недавних) будет представлять собой русский антропологический тип, русский тип мышления, русский культурный и политический выбор.

Национальный состав России, по предварительным данным переписи 2002 г. дает следующие соотношения численности этнических групп:

• русские народы России (великороссы, малороссы, белорусы) — 110,42 млн.;

• нерусские коренные народы России: 25,20 млн. (среди них вне «титульных» регионов — около 11 млн.);

• нерусские некоренные: около 9,5 млн.

Общая инородческая «нагрузка» на Россию составляет не менее 35 млн. человек — по официальным данным. Часть этой «нагрузки» естественна — по соседству с русскими всегда жило множество народов. Но есть и сверхнормативная нагрузка — прежде всего на традиционно русских территориях, заселяемых нерусскими мигрантами. Избыточная нагрузка грубо оценивается суммой численности нерусского населения в «нетитульных» для него территориях (11 млн.), численности иностранцев (9,5 млн.) плюс нелегальных нерусских мигрантов (10–15 млн. человек) — итого около 30–35 млн. человек, или 30 %. В целом это не тот вес, который русская нация не могла бы вынести и ассимилировать. Но эти 30 % составляют замкнутые и агрессивные группировки, чья необъявленная цель — разрушение России, а вовсе не сохранение традиционного образа жизни в добровольных резервациях. Для ведущих слоев инородческого «довеска» русские являются врагами, которых необходимо вытеснить с их территории, либо обратить в рабов. Власть же, пропитанная либеральным равнодушием ко всему русскому, готова закрыть глаза на войну против русских.

Общественное мнение в России давно готово к тому, чтобы поставить миграционные процессы под контроль. Более 70 % граждан считают необходимым ограничить наплыв южных мигрантов. Увы, мнение граждан никак не учитывается властью. Именно поэтому для бюрократии не существует такого понятия, как «русский народ».

Либеральная бюрократия не противостоит миграционному потопу. За 2001–2002 годы из России было выдворено по решению суда всего 32–33 тысячи граждан других государств. Из них всего 4 тыс. признаны злостными нарушителями миграционного законодательства. Эта ничтожная цифра отражает глубину спайки между бюрократией и лидерами этнических преступных кланов. Имитируя законность, либеральная бюрократия, фактически саботирует исполнение государственных функций по защите нации от инородческого нашествия. Прежде всего — введение в действие концепции миграционной политики, которая была разработана в недрах МВД еще в 2002 году и предусматривала защиту коренного населения России от наплыва мигрантов.

Бездействие власти привело к образованию колоссального пассажиропотока из государств Средней Азии. За 2002 год число перевезенных пассажиров из России и в Россию составило: для Казахстана 1,75 млн. чел, для Узбекистана — 214 тыс., Киргизии — 217 тыс., Таджикистана — 75 тыс. В 2003 году размеры пассажиропотока в целом сохранились. Это говорит о том, что инородческая экспансия носит стратегический характер и угрожает самому существованию русского народа.

Бюрократии все равно, каким населением управлять. Для нее нет ничего ценного в физическом и духовном облике русского человека. Именно поэтому бюрократией негласно поощряется заселение русских пространств иностранцами. Незаконная миграция из Китая (включая транзит через Монголию) стала целой отраслью преступного бизнеса. Отсутствие должных правоохранительных мер приводит к формированию на территории России закрытых китайских анклавов, вовлекаемых в преступную деятельность, включая наркоторговлю.

Наркоторговля в России превратилась в явление, тесно связанное с миграционными процессами. Наркобизнес в России имеет отчетливую этническую организацию. По данным ФСБ, 90 % наркогруппировок организованы по принципу принадлежности к той или иной этнической группе. Среди этнических наркогруппировок выделяются афганцы, пакистанцы, таджики, нигерийцы, выходцы с Кавказа, цыгане. Основная часть этих группировок обслуживает героиновый транзит в Россию и далее по странам Европы. Способствует героиновому транзиту неотрегулированное миграционное законодательство, позволившее создать целую среду незаконных мигрантов, в которой процветает преступный бизнес. В Астрахани число незаконных мигрантов в последнее время увеличилось в 2 раза. Именно эти люди составили преступные цепочки перевозчиков и торговцев наркотиками.

Не только незаконные мигранты, но и этнические диаспоры, создающие замкнутые сообщества с собственным этическим укладом, отличающимся от уклада коренных жителей данной территории, обеспечивают наркотрафику элементы его инфраструктуры. Особенно это касается центральных районов России, где расположены важнейшие транспортные узлы. В частности в Москве численность разнообразных диаспор за три десятка лет возросла в 20 раз, существенно изменив этнополитическую ситуацию в столице. Легальные мигранты, испытывающие сложности в трудоустройстве, становятся объектами вербовки наркодельцов. Дело дошло до того, что в любой день в центре столицы, прямо на Лубянской площади напротив здания ФСБ почти открыто торгуют наркотиками. Облавы на этой площадке у метро каждый раз дают десятки задержанных наркоманов и мелких торговцев.

Инородческий пресс, давящий Россию, представляет собой массу некоренного населения, бегущего от издевательств собственных политических режимов и находящих себе в нашей стране в основном такого рода занятие, которое наносит русскому народу прямой вред. Способствуют этому, прежде всего, либеральная бюрократия, находящая среди мигрантов источник мзды, и повязанный с бюрократией преступный мир. Мигранты становятся «пушечным мясом» той войны, которую бюрократия и преступность ведут против русского народа.

2003

Из миграционных тупиков к разборчивой этнополитике

Доклад на круглом столе в Государственной Думе 23 ноября 2004

Репатриация — часть национальной политики

Обсуждение проблемы репатриации не может проводиться в отрыве от понимания причин возникновения масштабных миграционных потоков. Мы сможем здраво выстраивать законотворческую деятельность только если будем видеть картину в целом — весь комплекс проблем, связанных с национальной политикой — политикой формирования, защиты и укрепления российской политической нации, частью которой являются российские соотечественники и репатрианты, переселившиеся в Россию или намеренные предпринять этот шаг.

Проблема правового регулирования репатриации и статуса репатрианта тесно связана с миграционными процессами и формированием государственной миграционной политики России, поскольку с 1991 года (отчасти и ранее) эти процессы носят характер обратного оттока русских и в целом «нетитульных» народов из прежде освоенных ими территорий бывших союзных республик СССР и внутренних республик РФ. Оба миграционных потока следует рассматривать как следствие одних и тех же причин подорвавших жизнеспособность нации. Отношение российской власти к репатриантам, беженцам и вынужденным переселенцам во многом формирует ее образ в глазах русского зарубежья и выстраивает жизненную стратегию «нетитульных» народов в новом зарубежье, решающих вопрос: поддаться насильственной ассимиляции, продолжать бороться за свои права или переселяться в Россию?

Поскольку новое русское зарубежье во многих постсоветских государствах фактически обречено на вымирание, интеллектуальное и культурное вырождение, надо было наладить организованное переселение из тех стран, где против русских и других коренных народов России осуществляется политика геноцида, создать условия для формирования переселенческих общин. Однако российские власти на это не пошли. В течение многих лет никаких существенных мер по защите зарубежных соотечественников или по достойному приему их в РФ так и не последовало.

Во многом это связано с наличием в самой РФ мощных энократических лобби. Внутрироссийские удельные номенклатуры, получившие статус федеративных политических элит, также стремились превратить русских в нежелательное меньшинство, поскольку боялись интеграции исторической России, как и их единомышленники в постсоветских этнократиях за рубежами РФ. Дискриминация русского населения указывает на явно присутствующий интернациональный политический замысел, не имеющий ничего общего с интересами народов постсоветских государств и многомиллионного русского зарубежья. Ответом на этот замысел должна быть вполне определенная национальная политика России, составляющей частью которой является организация репатриации.

В более широком контексте репатриация включается в национальную политику, затрагивающую следующий круг проблем:

• Становление единой политической нации (этносепаратизм, зарубежные соотечественники, национальная безопасность, культурные и государственные традиции…)

• Миграционная политика (миграция легальная и нелегальная, желательная и нежелательная, демографические диспропорции)

• Этнокультурные анклавы и диаспоры (этнографические заповедники, культурные автономии, российские народы за рубежом)

• Кадровая политика и этнономенклатура (проблема лояльности российских и зарубежных этноэлит к российскому государству)

В этом поле репатриация составляет связанный с другими фрагмент действительности. Соответственно, законодательство в сфере репатриации должно учитывать, что в перспективе предстоит создание целого пакета законов.

Этнополитический аспект миграции

Вопрос о единой нации, так или иначе, упирается в этнополитику: могут ли быть российские народы политическим целым. Если так, то должны ли они при этом отказаться от своей этнической принадлежности? История показывает, что такого отказа никогда невозможно добиться даже с применением силы. Таким образом, этнополитика неизбывна и проблема в том, кто будет ее формировать. Спонтанная этническая самоорганизация конфликтна. Только государство способно усмирить этническую стихию. В то же время, вычурно искаженные представления о государстве, имеющие хождение в сегодняшнем политическом классе России, привели к тому, что государство оказывается исполнителем воли разнообразных этнических групп, будто бы выражающих волю народов России. Именно поэтому власть мечется между запретительными и побудительными мерами в сфере иммиграции. Излишняя свобода оказывается свободой проходного двора, излишняя регламентация подрывает связи с зарубежьем и сказывается на экономических процессах.

Перевес в одном направлении — и мы лишаемся графы «национальная принадлежность» в паспорте и получаем сверхжесткий закон о гражданстве. Перевес в другом направлении — и готовится восстановление графы и смягчается закон о гражданстве. Но разумнее было бы остановить эти «качели» и искать решение в другом измерении — на пути определения параметров желательной миграции и создания барьеров для нежелательной миграции.

<…>

Опыт законодателей в подходе к проблеме соотечественников

Либеральная болезнь современной политической элиты серьезно сказалась на работе законодателей. Можно сказать, что сегодня в России нет никакой основы для формирования миграционных потоков в соответствии с ее интересами, да и сами интересы не осознаны, не выражены в законодательстве. Вопреки установке Президента образца 2001 года соотечественники для России считаются лишней обузой, а переселенцы — почти врагами. Мы пока никак смогли зафиксировать даже очевидный факт разделенности русской нации.

К сожалению, кроме публичного обсуждения проблем соотечественников, переселенцев на разнообразных «круглых столах» и конференциях, никаких результатов парламентская деятельность не принесла.

Принятый в 1999 году закон «О государственной политике в отношении соотечественников за рубежом» потребовал от парламентариев преодоления вето президента Б. Ельцина. Жесткое политическое противостояние наложило отпечаток на текст закона, который в большей мере имел целью создание не столько механизмов защиты прав соотечественников, сколько дополнительных поводов для новых претензий в адрес исполнительной власти. До сих пор российская власть не испытывает желания реализовывать этот закон или поправить его так (выступить с законодательной инициативой), чтобы он мог быть применен на практике.

Ввиду упрямого нежелания власти учитывать интересы соотечественников, внесение законопроекта о репатриации носит вынужденный характер. Действительно, системная работа над законодательством в области национальной политики сегодня просто невозможна. Предложенный проект касается лишь одного аспекта национального строительства и представляет собой попытку выделить желательную иммиграцию на основе одного из факторов — принадлежности к коренным народам России.

Закон о гражданстве РФ сегодня имеет зачатки правовых установлений, признающих особые права, вытекающие из родства. Так, указывается, что прием в гражданство в упрощенном порядке совершается, если есть хоты бы один родитель — гражданин РФ. Тот же порядок предусмотрен для бывших граждан СССР, оставшихся без гражданства и проживающих в государствах, входивших в состав СССР (ст. 14). К сожалению, гражданство по рождению увязывается только с родством с гражданами РФ (ст. 11). То есть, закон признает только нуклеарную семью, а многопоколенную семью и прочие родственные связи заведомо игнорирует, разрывая тем самым единство нации, обеспеченное в реальности переплетением родовых линий, образующих этническую ткань российской нации.

Безусловно, в дальнейшем необходимо исправление закона: право гражданства должно быть правом, приобретаемым по рождению на территории РФ (если не имеется иного гражданства) и по родству (наличие любых прямых предков, проживавших на территории нынешней РФ, если этот факт может быть достоверно доказан). Совмещение двух принципов (по «крови» и по «почве») в качестве условий приобретения гражданства является для России насущной необходимостью. Но можно было бы пойти и дальше — вплоть до признания принадлежности к коренному российскому этносу фактом родства со значительной частью населения России.

Разумеется, для выстраивания здравой национальной политики регулирование миграции должно проходить не только по этническим (родовым) основаниям. Сегодня для нас главное — обеспечить бесспорный статус граждан для тех, кто уже переселился в Россию из «ближнего зарубежья», а тем, кто намерен переселиться в ближайшее время, дать уверенность в том, что они не подвергнутся чиновничьим издевательствам и милицейскому произволу как их предшественники.

Нам пора устыдиться того, что народное представительство в России так и не смогло преодолеть сопротивления бюрократии, считающей соотечественников лишней обузой. Нам должно быть стыдно, что уже и на Украине принят закон «О правовом статусе зарубежных украинцев», а мы не удосужились создать ничего аналогичного.

Исполнительная власть пишет концепции

Работу исполнительной власти в области формирования национальной политики приходится квалифицировать как вполне сознательный (основанный на определенных идеологических догмах) саботаж, ставший фактором постоянного ослабления российского государства и подрыва жизнеспособности российской нации. Немалую лепту в эту малопривлекательную деятельность внесли в течение ряда лет ФМС и Миннац. Не случайно их деятельность сегодня снова находится в стадии разрухи. Неспособность руководства этих органов к эффективной работе, следование антинаучных догмам либерального толка, превратили их из управленческих структур в политические.

С помпой проведенный правительственными кругами Конгресс соотечественников (2001 год) кончился ничем. Декларации остались декларациями. Обозначенные на Конгрессе приоритеты государственной политики в отношении соотечественников ушли под спуд, несмотря на личное участие в их выработке Президента РФ.

Вместе с тем, в системе исполнительной власти гораздо быстрее, чем в законодательной, созревает понимание необходимости иных подходов, чем те, которые использовались в национальной политике в течение целого десятилетия.

Концепция регулирования миграционных процессов в РФ (одобрена распоряжением Правительства РФ от 1 марта 2003 г. № 256-р) указывает на нежелательные формы миграции: формирование иностранных общин в приграничных районах, преимущественное направление миграции в южные и центральные районы, что создает неконтролируемый рост населения и ухудшает криминогенную обстановку. Отсюда уже совсем близко понимание разницы между оседлым-коренным и пришлым населением — с точки зрения стабильности территориальных общин и поселений.

В той же Концепции указывается также, что миграция иностранных лиц и лиц без гражданства из Закавказья, Центральной и Восточной Азии ухудшает социальную обстановку, создает базу для формирования террористических организаций и политического экстремизма, а потому угрожает безопасности РФ. Предполагается ужесточение иммиграционного контроля по примеру стран, столкнувшихся с террористической опасностью. Следовало бы, конечно, пойти дальше и согласиться, что риск дестабилизации происходит вовсе не от гражданства мигрантов, а от их вполне определенных культурных и этнических стереотипов. Кроме того, в самой России имеется достаточно внутренних источников терроризма, не менее опасных, чем находящиеся за рубежом.

В Концепции верно сказано, что для экономики страны (и, добавим, не только для экономики) важен приток мигрантов — прежде всего, из СНГ. В то же время этот тезис дополняется абсурдным выводом, противоречащим сказанному ранее, — о формировании установок толерантного сознания в российском обществе. Как может толерантность совмещаться с ужесточением иммиграционной политики? Толерантность может быть полезной только в отношении желательных мигрантов. Кто же является таковыми? Те, от кого менее следует ожидать деструктивных установок. И здесь мы никак не обойдемся без этнической идентификации.

О подспудном понимании этой проблемы говорит пункт Концепции, посвященный одному из направлений планируемой деятельности, согласно которому необходима разработка механизма привлечения иммигрантов с учетом государства их происхождения, профессиональных и иных характеристик. Среди «иных характеристик», бесспорна необходимость учета этнической принадлежности.

Увы, в Концепции, как зачастую и во многих других документах и аргументах, имеется противоречие между задачами национальной безопасности и отрывочным восприятием положения Конституции по поводу свободы передвижения, выбора места жительства и пребывания. Это положение может быть понято только в связи с другими положениями Основного Закона и не должно им противоречить. И это ясно из того, что рядом с бессмысленными ссылками на Конституцию в Концепции указывается на необходимость разработки механизма управления расселением мигрантов по территории страны с учетом потребности региональных рынков труда и демографической ситуации. Соответственно, свобода передвижения может пониматься лишь в рамках правовой системы, которую, собственно, еще только предстоит создать.

Мы имеем в Концепции также прямое указание на необходимость мер по содействию адаптации иммигрантов и интеграции их в российское общество. В то же время государственная помощь вынужденным мигрантам, как утверждается, должна согласовываться с экономическими возможностями страны. Вместе оба эти тезиса означают, что необходимо регулирование иммиграции с точки зрения перспектив адаптации переселенцев. А адаптация, бесспорно, связана с уровнем комплементарности к оседлому-коренному населению того или иного региона.

Мы имеем скрытое понимание проблемы, ибо в программе мер записана необходимость стимулирования возвращения в РФ эмигрантов, выехавших за границу на постоянное место жительства или по трудовым контрактам. Это означает реэмиграцию. В то же время соотечественникам предоставляется приоритет при осуществлении ими трудовой деятельности, учебы, реализации инвестиционных проектов. Таким образом, мы подходим к пониманию необходимости приоритетов для репатриантов, которые являются соотечественниками и в значительной мере реэмигрантами (некогда выехали с территории РФ). Они же родовыми своими связями обещают удачную адаптацию к непростым условиям жизни в России.

В качестве примера движения исполнительной власти к необходимости дифференцированного отношения к мигрантам различного происхождения мы можем сослаться на Концепцию демографического развития РФ на период до 2015 года (утверждена распоряжением Правительства РФ от 24 сентября 2001 года № 1270-р).

Среди приоритетов демографического развития в области миграции и расселения указаны:

• привлечение мигрантов в РФ, в первую очередь из государств-участников СНГ, а также Латвии, Литвы и Эстонии;

• совершенствование законодательства, касающегося защиты прав вынужденных мигрантов и регулирования миграционных процессов.

Указывается, что необходимо разработать новые подходы к регулированию миграционных потоков, способствующих замещению естественной убыли населения, а также общественно полезной интеграции мигрантов. Увы, об учете этнического компонента среди социально-демографических характеристик не сказано ничего. Между тем, полезность интеграции во многом определяется именно этническим компонентом.

Политический заказ на тупиковые концепции

Мучительно медленное движении законодателей и исполнительной власти в направлении понимания задач национальной политики связано с тупиковыми концепциями, распространенными в российской науке подобно идеологическому вирусу. Соответствующая группировка сложилась вокруг таких взаимодополняющих друг друга политиков, как Р. Абдулатипова, В. Михайлова, В. Зорина, В. Тишкова. Лидеры этой группы многократно пересаживались из парламентских кресел в административные и обратно. С завидным упорством они навязывали России концепцию идентификации граждан по этнической принадлежности только тогда, когда нужно было как-то обосновать исключительные права этноэлит «титульных» республик в составе РФ. Что же касается фигуры директора Института этнологии и антропологии В. Тишкова, то его позиция, не раз высказанная на парламентских слушаниях и в научных изданиях, оказывается исключительно маргинальной, но очень удобной для парализации любой деятельности. Им многократно утверждалось, что никаких этносов на самом деле не существует, а понятие «нация» и вовсе ненаучно.

Примером деятельности Института имени Тишкова можно считать экспертизу законопроекта «О реестре коренных народов России», в которой противоречащими Конституции обозначены термины «коренные народы РФ» и «традиционное расселение». Между тем, именно эти термины применены в действующих Федеральных Законах «О гарантиях прав коренных малочисленных народов РФ» и «Об общих принципах организации общин коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока РФ». Чем же заняты эксперты и руководство Института, если не знают таких элементарных вещей?

Вынужден также привести пример деструктивной позиции директора Центра международного права и гуманитарных проблем ИАМП Дипломатической академии МИД России профессора С. В. Черниченко. В его анализе понятия «соотечественник, проживающий за рубежом», ставшем отправной точкой для формирования мнения в парламенте и в структурах исполнительной власти, утверждается бесполезность и даже опасность применения русского слова «соотечественник» в качестве правового термина. Якобы в этом понятии растворяется понятие национального меньшинства.

Ошибкой профессора Черниченко является представление о нации исключительно как о подданстве. Это «французская» модель нации, непригодная для России. Нам ближе «немецкая» модель.

Якобы, только о своих подданных (то есть, о лицах, имеющих гражданство) Россия только и может заботиться. Это было бы так, если бы мы жили не на изломе времен, не в эпоху, когда границы колеблются, и страна находится на грани жизни и смерти. Это было бы так, если бы мы решили, что Государство Российское распалось отныне и навсегда. Но мы так не решили, ибо перед глазами у нас пример объединения даже весьма далеких наций в ЕС, а также уверенность в том, что без воссоединения государства, РФ закончит свое существование в самое ближайшее время — заведомо до середины века.

Мы не видим никаких препятствий для создания правовой основы понятия «соотечественник» и сопряжения его с понятием «национальное меньшинство» и «коренной народ». Даже то, что профессор Черниченко считает неудобным — отсутствие общепризнанного понятия «национальное меньшинство» — мы полагаем очень удобным для развития понятийного аппарата, связанного с обозначением российской политической нации. Нам вовсе не обязательно иметь прецеденты в чужих правовых системах. А международное право вполне может формироваться и с участием прецедентов, создаваемых Россией.

Конечно, если бесконечно топтаться вокруг рассуждений о необходимости защиты прав человека и не вспоминая о защите жизнеспособности нации и составивших ее народов, о соотечественниках можно забыть. Именно это и делает российская бюрократия — паразитический слой, беспрерывно грабящий Россию. Именно ей выгодны либеральные концепции права и либеральная антропология, загоняющая нас в тупик. Нам ничего другого не остается, кроме отбрасывания этих негодных концепций.

Вскользь отмечу проблему в антропологической науке, которая накопила огромный фактический материал, но традиционно сторонится выводов, имеющих социально-политические следствия. Своеобразная «политкорректность» приводит, например, к тому, что выделение территориальных особенностей расовых типов в академических работах проводится с учетом политических границ между РФ, Украиной и Белоруссией, что ломает в целом результаты анализа и делает соответствующие выводы крайне сомнительными. Аналогичная «политкорректность» возникает в геногеографических исследованиях, когда за Уралом не принимается во внимание наличие славянского населения, а все данные собираются исключительно среди малых коренных народов. Подобная самоцензура российской науки приводит к отсутствию научно обоснованной картины этнического состава российских территорий, столь необходимой для разработки миграционных программ.

«Русский вопрос» и национальное строительство

Россия не может отказываться от ассоциации с пространством и культурой «русского мира», с русской культурно-исторической доминантой. Возвращение к собственному историческому «замыслу» было бы для России самым решительным шагом к возрождению и самым естественным основанием для продуктивной национальной политики, включая миграционную политику и политику в сфере репатриации.

Чтобы строить приемлемое для существования России право, мы должны перейти к консервативному пониманию справедливости, которое коренным образом отличается от либерального. Лев Тихомиров, крупнейший русский философ начала XX века, писал: «Справедливость требует не уравнительности, а соответственности прав с обязанностями, награды или наказания — с заслугой или виной. Можно давать права поляку или еврею, если они их стоят. Но дать в России равные права русской национальности и польской или еврейской национальности, в смысле коллективного целого, было бы актом величайшей несправедливости. Это значило бы отнять у русских их достояние и отдать тем, кто его не только не собирал, но и возьмет только для того, чтобы разрушить или эксплуатировать в своих особых целях».

«Русская империя создана и держится русским племенем, — пишет Тихомиров. — Все остальные племена, добровольно к ней присоединившиеся или введенные в ее состав невольными историческими условиями, не имеют значения основной опоры. В лучшем случае это друзья и помощники. (Разумеется, коренные народы России — помощники русским. — А.С.) В худших случаях — прямо враги. Все эти племена и национальности, разбросанные от Карпат до Тихого океана, только русским племенем объединены в одно величественное целое, которое так благодетельно для них самих даже и тогда, когда они этого не понимают, когда они в своем мелком патриотизме стараются подорвать великое целое, их охраняющее».

Исходя из консервативной позиции, следует требовать иерархии отношений к этническим общностям на территории России и за ее пределами. В проблеме репатриации — в особенности. Именно в данной проблеме, как и в подходах к миграции в целом, «русский вопрос» остается основным и определяющим судьбу России. «Ибо, вникая в идею нашей государственной власти, мы, несомненно, убеждаемся, с одной стороны, в том, что она существует не для одних русских, с другой же стороны — что даже в интересах нерусских племен должна сохранять русский характер и, стало быть, остаться русской властью».

Если Россия останется русской, она будет пригодной для жизни других коренных народов. Если она перестанет быть таковой, другим народам здесь придется не жить, а умирать.

Кому на Руси жить?

Об этом обозреватель «Трибуны» Андрей Полынский беседует с заместителем председателя Комитета Госдумы по делам соотечественников и СНГ Андреем Савельевым.

— Андрей Николаевич, в последние годы есть признаки того, что народ стал просыпаться, сбрасывать с себя дурман либерализма. Согласны ли вы с тем, что патриотическая идея охватывает все большие слои общества?

— Пока особенно обольщаться не стоит. В обществе, может быть, эти процессы и происходят, но взгляды чиновничества и политической элиты остаются почти без изменений. До сих пор в ходу в основном либеральные догмы. Пресса, телевидение насыщены либеральной идеологией: права человека, открытое общество, мировая цивилизация, у нас нет врагов, Россия — «тюрьма народов»… А основы либерализма, как бы они не видоизменялись, остаются незыблемыми: против христианства и против государства.

— Как известно, патриотизм — это любовь к своему Отечеству. Да, Россия нам бесконечно до рога. Но что важнее: дом или его хозяин, человек, который в нем живет? Ведь только тогда человек будет готов сражаться за этот дом, когда будет знать, что дом достанется его детям. Так чьим детям мы оставим наш дом?

— Первый раз на государственном уровне проблема демографии была поднята президентом Путиным в его первом послании Федеральному собранию в 2001 году. Тогда же были даны распоряжения министру труда Починку. Он целый год разрабатывал концепцию. На этом все замерло. На сегодняшний день в области демографической политики не сделано ровным счетом ничего. Ситуация как развивалась катастрофичным образом, так и продолжает развиваться. Говорят, что мы очень активно решаем жилищную проблему. Если в России на 800 тысяч человек в год уменьшается численность населения, то, значит, у нас освобождается жилплощадь и проблема решается сама собой. И по многим другим направлениям: доля бюджета, которая выделяется на социальные нужды, распределяется между меньшим количеством нуждающихся… Но чиновники в Кремле не хотят кормить наших детей. Они хотят кормить детей приезжих. Почему? Потому что приезжие удобны. Для них не нужны никакие социальные программы. Их очень легко использовать: в олигархической экономике, в бюрократическом манипулировании, в коррупции. При этом оправдывается снижение технологического уровня экономики. Иностранная рабочая сила, как правило, имеет невысокую квалификацию и нацелена на примитивный труд. В итоге высокотехнологичные производства испытывают дефицит подготовленных специалистов. В результате исчезает слой нации, который двигает экономику вперед. Бюрократии неудобно работать с теми людьми, которые обладают высоким интеллектом и мастерством. Нынешняя бюрократия — безусловный враг русского единства и русской перспективы.

— В СМИ прошло сообщение, что в Кремле готовится доктрина демографического спасения России, основанная на том, что мы делаем совершенно прозрачными наши границы и говорим всем соседям: «Приезжайте жить на новую родину!» А Институт стратегических исследований под руководством Караганова, который позиционирует себя патриотом, в своей аналитической записке порекомендовал правительству заполнить пространства Сибири и Дальнего Востока китайцами взамен вымирающего и «бесперспективного» русского населения. На мой взгляд, подобная доктрина просто чудовищна…

— Эти планы действительно очень катастрофичны по своим последствиям. Не так давно в Кремле состоялось заседание, посвященное проблемам демографии. Было сказано, что с начала 90-х годов Россия потеряла 10 млн. человек. Эти потери были частично компенсированы за счет въезда русского и русскоязычного населения стран СНГ. Сейчас этот резерв почти исчерпан. По мнению кремлевских аналитиков, нужно искать другие источники восполнения демографических потерь. В качестве такого источника выбирается Китай. Планируется переселение в Россию 10 млн. китайцев в течение 10 лет. Именно поэтому на территории Санкт-Петербурга выделяются огромные пространства под чайна-тауны, китайские анклавы уже стихийно создаются и в других городах. Для русских массированный приток китайцев будет означать то, что никаких социальных программ поддержки семьи, материнства и детства развернуто не будет. По тому бюджету, который сейчас готовится, видно, что на эти цели практически ничего не запланировано. Китайское население здесь укоренится, создаст местное самоуправление. Следующее поколение будет уже полноценными гражданами России. Еще 10 или 20 лет, и Россия перестанет быть русским государством, а станет сначала русско-китайским, затем — китайско-русским, а в дальнейшем просто китайским.

— А вам не кажется, что вопрос «быть или не быть России русским государством?», стоит остро уже сейчас — и без грядущего наплыва китайцев?

— Действительно не нужно сбрасывать со счетов и тот миграционный вал, что идет на нас с юга. Символы русской цивилизации, наши национальные традиции для большинства новых мигрантов не имеют никакой цены. Тем более что сегодняшнее образование и СМИ вбивают им в головы, что это символы их рабства и русских имперских амбиций. А начал я с китайцев по той простой причине, что китайская волна поглотит и это южное течение. Китайский демографический потенциал гораздо выше. Да, получается, что свой дом-то мы отдали. Потому что в нашем доме хозяин — не русская политическая элита. Причем нерусская — не обязательно в смысле национальности. Они не видят никакого смысла в служении русской нации. Они озабочены тем, как бы им лично встроиться в «мировую элиту». Судьба нашей страны их тревожит только с точки зрения сохранения накопленного капитала, который будет вложен где-то в мировую экономику.

— От кого все-таки зависит принятие нужных законов? От Кремля? От парламента? Ведь неужели же непонятно, что сохранение русского государства зависит от его основы — выживания русской нации?

— Мы заложники той системы, которая была создана при Ельцине и которая, к глубокому моему сожалению, в последнее время стала воспроизводиться. Государственная власть не принадлежит людям, мыслящим по-государственному. Да, в «Единой России» за чашечкой чая или чего покрепче говорят совершенно правильные слова. Но голосование в Госдуме красноречивее любых речей. Последний пример: иностранное усыновление наших детей. Когда внутри России усыновляют детей — ни одного случая убийства. Но наших детей увозят в Америку, издеваются над ними и убивают. Причем это происходит постоянно, в СМИ попадают единичные случаи. Было простое предложение оппозиции: до тех пор, пока не будут подписаны соответствующие соглашения с зарубежными странами, давайте наложим мораторий на иностранное усыновление. «Единая Россия» и ЛДПР хором проголосовали против. Так же и во многих других аспектах деятельность Государственной Думы противоречит здравому смыслу.

— Но что-то все же делается в плане регулирования миграции, возвращения наших соотечественников на историческую Родину?

— Начнем с того, что законодательства о миграции в природе вообще не существует. Почему? Нам показывают статью Конституции, где определены права человека: любой человек может свободно вы брать место жительства. Такого нет ни в одной стране мира. Германия, даже когда она принимает к себе немцев из других стран, обязательно указывает им, где им можно поселиться. Иначе говоря, выбор есть, но он серьезно ограничен государственной политикой. У нас же любой, кто хочет жить, например, в столице, имеет на это право. Попытки исправить ситуацию на законодательном уровне были. Законодательное собрание Краснодарского края разработало миграционный кодекс и попыталось внести его на рассмотрение Госдумы. Ничего из этого, конечно же, не получилось. «Единая Россия» отбросила эти предложения и сама взялась за разработку такого кодекса. Прошло полтора года. Работа даже не начиналась.

— А вопрос о национальной принадлежности мигранта вообще не стоит?

— Это второй момент. Мы совместно с депутатом Чуевым попытались внести на рассмотрение депутатов закон о репатриации, который бы вводил классификацию коренных и некоренных народов. Для коренных народов России законопроект предлагал максимальную открытость в получении гражданства, а для некоренных — максимальную закрытость. Этот закон с ходу был отвергнут.

— А что не понравилось?

— Опять же показывают на Конституцию: права граждан не зависят от национальности. Кто бы ни въехал в Россию — у него точно такие же права, как и у российских граждан. Последователи либеральной идеи твердят: в мире границ и национальностей быть не должно. Но тогда наше государство просто перестанет существовать. В России должно быть так: для русского и других коренных народов въезд свободный и гражданство предоставляется по первому требованию. Показал паспорт СССР — свой или своих родителей, где написано: русский, или татарин, или чуваш… Значит — свой. Собственно, такие же приоритеты есть и во многих других странах. Но вот потому-то либералам и нужно стереть представление о том, что у нас есть национальность. Даже в законодательстве РФ об этом — всего пара строк. В Конституции написано, что у нас есть титульные народы. И есть еще закон о малых народах — они там даже перечисляются.

— А русского народа — нет!

— В том-то и парадокс, что ни в одном законе вы не увидите упоминание о русском народе. Русский язык есть, а народа нет. Тот пункт в нашем законопроекте, где перечислялись все коренные народы России, вызвал особую вспышку ненависти. Ведь почему из паспорта убрали графу о национальности? Это в русле все той же политики, направленной против русских.

Взять хотя бы Федеральную миграционную службу. Отзывы этой службы на законопроекты не выдерживают никакой критики. У меня скопилась целая пачка писем русских людей о том, как это ведомство отказало им в предоставлении гражданства. Это издевательство над людьми. Просто поток жалоб. И сколько бы я ни писал депутатских запросов — ни один не достиг своей цели. Так же работают и в Администрации Президента. Для них главное — ельцинская Конституция, которая ведет к уничтожению страны. А для патриотического движения главное — Россия. И поэтому мы будем бороться за отмену этой Конституции.

«Трибуна», 29.09.2005

Пора деполитизировать национальные отношения

Выступление на круглом столе 17 октября 2005 года «Миграция в Москве: проблемы и пути решения»

Обсуждать миграционные вопросы крайне затруднительно в связи с чрезвычайной агрессивностью тех политических структур, которые создают себе сомнительный авторитет на межэтнических конфликтах, и чрезвычайной пассивностью власти, которая так и не сумела сдвинуть решение миграционных проблем с мертвой точки. Подтверждение тому — отсутствие полноценного миграционного законодательства в Российской Федерации, что порождает непродуманную, ущербную для страны миграционную политику.

Так острый демографический кризис и дефицит трудовых ресурсов, что нынче испытывает Российская Федерация, власть намеревается разрешить, завезя в страну большое количество иностранцев, которые примут российское гражданство, и будут работать, не претендуя на социальные обязательства государства, которые имеют место в отношении граждан. Это ошибочный и тупиковый путь, который приведет Россию к национальной катастрофе.

Проблема межэтнических отношений сегодня является одной из ключевых и наиболее болезненных, особенно в Москве, где наряду с русским большинством живут многочисленные этнические диаспоры. По социологическим опросам, 40 процентов москвичей считают межнациональные отношения в столице «натянутыми», 25 — «враждебными», 10 — «кризисными». Как видим, 75 процентов жителей столицы России в той или иной мере озабочены межэтническими (этот термин более правильный) отношениями. Именно поэтому миграционная политика сегодня, на мой взгляд, должна быть частью национальной политики, и сводиться не столько к разрешению межнациональных конфликтов, сколько к формированию политической нации, единой в своем этническом многообразии.

Такой подход, направленный на создание солидарного гражданского общества, должен предопределять и миграционную политику Москвы, куда идет основной поток мигрантов не только из зарубежья, но и из российской периферии. В российской столице этот процесс, к сожалению, становится все более неподконтрольным и неуправляемым — по разным данным здесь находится нынче от 3 до 5 миллионов нелегальных мигрантов.

Такая ситуация выгодна столичной бюрократии и этнической мафии, которые извлекают из нее выгоду, но наносит непоправимый ущерб гражданскому обществу в целом и в первую очередь — правовому статусу прибывающих в Москву. Надо понимать: гражданская община, какой бы она ни была — большой или маленькой, не в силах принимать и адаптировать мигрантов свыше определенного количества за определенный промежуток времени. Оценка этой границы может быть у разных специалистов разной, но она есть. Москва, судя по реакции граждан, эту границу перешла, что порождает глубокий социальный конфликт. Важная задача — понять его природу и найти пути разрешения этого конфликта, установив необходимый конструктивный диалог между властью и этническими диаспорами, между русским большинством и национальными общинами.

Прежде всего, следует развеять миф о том, что Москва наполняется «нерусскими». Более трех четвертей переселенцев, прибывших в Москву, — славяне, в большинстве своем русские и украинцы. И это опровергает спекулятивные домыслы о том, что Москва через 20–30 лет станет если не чеченским, то «кавказским» городом. Но и русские мигранты, не адаптированные к окружающей социальной среде, без определенного места жительства и стабильной работы, не включенные в соседские отношения, являются источником нездоровой атмосферы в столице.

На кавказцев приходится не более 15 процентов мигрантов. С 1989 г. по настоящее время их доля в Москве выросла в пять раз и составляет около пяти процентов, приблизившись по численности к украинцам, белорусам и несколько обогнав татар. Проценты вроде бы незначительные, но проблема кроется в том, что переселенцы с Кавказа обособляются, создают внутри города свои этнические анклавы. В таких анклавах, превращающихся, по сути, в резервации, чаще всего действуют мафиозные законы, основанные на национальной солидарности. Этнические анклавы, возникшие внутри гражданского общества, рано или поздно начнут его взламывать по принципу «свой — чужой», когда даже конфликт вокруг одного человека может приобретать очень жестокие формы.

Говоря это, я вовсе не пытаюсь раздуть «кавказский синдром», который возник в результате катастрофических ошибок в национальной политике на Северном Кавказе. Я хочу обратиться к сознанию кавказцев, которые переселились на жительство в Москву, но рассматривают гражданское окружение вокруг себя как враждебное или недоброжелательное, а нередко и сами его провоцируют пренебрежением к русским традициям и обычаям. Изменить ситуацию может кропотливая целенаправленная работа органов власти, общественных организаций и лидеров этнических общин. Думаю, миграционная политика столичных властей должна препятствовать возникновению этнических анклавов-резерваций, чему в настоящее время она, наоборот, способствует.

К сожалению, столичная бюрократия политизирует проблему этнической идентичности и становления гражданской солидарности в рамках Москвы как мегаполиса. Ей, усвоившей приемы решения проблем вне правового поля, вне публичности, выгодно существование ситуации «управляемого конфликта». Вместо того чтобы наладить реальный диалог между диаспорами и властью, бюрократия подсовывает нам в качестве индульгенции некие программы, типа воспитания толерантности, и решает конфликтные ситуации в свою пользу, договариваясь в узком кругу с этнической мафией. Возникший таким образом союз столичной бюрократии и этнической мафии отстранил от решения городских проблем большинство граждан Москвы и исключил из диалога гостей столицы, намеренных укорениться здесь и стать полноценными москвичами.

Из 2000 преступных этнических группировок, выявленных в России в прошлом году, 516 действовало в Москве, но столичные власти настойчиво пытаются отрицать факт этнической преступности. Правоохранительные органы хорошо знают: на этнической солидарности сегодня строятся не только те преступные сообщества, которые занимаются бандитизмом, разбоем, воровством, но и те, что создают экономические кланы, действующие вне правового поля, и тем самым наносящие серьезный ущерб экономике города и страны в целом.

Сегодня остро встает вопрос о том, чтобы борьба с этнической преступностью имела отдельный компонент правового регулирования. Этнические признаки в преступной деятельности должны считаться отягчающим обстоятельством и определять более суровое наказание. В данном случае речь идет о деяниях преступных сообществ, организованных на основе этнической солидарности, о деяниях, которые носят коллективный характер и имеют этнический признак.

Любая форма преступной коллективности считается особенно опасной. Поэтому в отечественное законодательство, в Уголовный кодекс следует внести соответствующие дополнительные статьи, связанные с этнической консолидацией в преступных сообществах. Такого сейчас нет, зато есть стремление раздуть преступления, совершенные на так называемой расовой почве, хотя они сегодня являются, прежде всего, реакцией на преступность этнических сообществ, легальная борьба с которыми серьезно затруднена. Всему этому во многом способствовало разрушение в течение предшествующих полутора десятилетий гражданского общества, гражданской солидарности. В подтверждение этого достаточно вспомнить, как в 1993 году полностью было разрушено местное самоуправление Москвы. Сегодня оно может вновь возродиться, преодолевая этническую солидарность, которая разъединяет людей в рамках общего гражданского бытия. Создание местного самоуправления, основанного на принципах гражданской соседской солидарности, является сегодня насущной проблемой Москвы, но, увы, блокируется столичной бюрократией.

Жизнь ставит этнические диаспоры Москвы перед выбором: ассимиляция или обособление? И одно, и другое порождает свои проблемы, требует от власти особого внимания и высокого профессионализма в соблюдении тонкого баланса между национальными традициями и гражданской солидарностью, а от диаспор — честности в этом вопросе и отказа получать какие-либо преимущества в сравнении с коренным населением.

Этничность, национальную принадлежность, которая сейчас у нас «изгнана» из паспорта, следует принимать как реальность, но при этом надо понимать, что существует не только право на этническую идентификацию, но и ответственность, связанная с этой идентификацией. Именно поэтому, на мой взгляд, должен существовать определенный барьер для тех мигрантов, которые не способны адаптироваться к условиям и правилам жизни в Москве. И это в интересах не только русского большинства, но и этнических общин, которые вправе защищаться от размывания, от понижения своего культурного уровня, не приняв в свою среду «земляков», которые не способны преодолеть соответствующий «экзамен» на право быть москвичом.

Местное самоуправление должно стать серьезным инструментом деполитизации межэтнических отношений. Не секрет, что у некоторых лидеров этнических общин Москвы есть соблазн использовать национально-культурные автономии для решения именно политических проблем, для требования каких-то экономических привилегий, или квот, скажем, на выборах в местные или в федеральные органы власти. Надо ли доказывать, что такой подход к решению этнических вопросов будет всегда нарушать баланс гражданской общины и ее согласие?

Партия «Родина» на выборах в Московскую городскую думу выдвинула лозунг «Вернуть Москву москвичам!». Мы в данном случае ведем речь вовсе не о национальных и этнических проблемах, а о приоритетах москвичей при решении экономических, социальных и бытовых вопросов, о проблемах влияния граждан на власть. А москвичами мы считаем тех, кто, независимо от своей национальности, живет здесь много лет, кто своим трудом создал социальный «капитал» и материальные ценности для того, чтобы город мог существовать и как сообщество, и как хозяйство.

Не секрет, что столица сегодня фактически разделена на секторы криминального влияния, которые создают искусственные барьеры для развития города. Давно уже не является тайной, какой собственник какому чиновнику какую сумму платит за должностные «услуги». Москвичи сегодня вытесняются не только из прибыльных и престижных сфер деятельности, но и управленческих структур. В течение десятилетия московская власть никак не защищала коренных жителей, не предоставила им каких-либо преимуществ при замещении тех или иных вакансий. Это позволило работодателям снизить уровень зарплат в столице, поставив миллионы горожан на грань выживания. Пришло время восстановить справедливость.

Мы исходим из того, что в Москве должно формироваться общество гражданской солидарности и свободного национально-культурного разнообразия, но без искусственного стимулирования этого разнообразия. И если нам удастся выстроить полноценную гражданскую общину Москвы, то это поможет преодолеть и те конфликты, которые напрягают отношения между людьми разной этнической принадлежности.

«Родина» предлагает резко ужесточить борьбу с «нелегалам». Необходимо законодательно запретить иностранцам, не знающим русского языка, торговать на вещевых и продовольственных рынках столицы. Кроме того, торговые ряды и прилавки следует освободить от этнической мафии, а рабочие места предоставить в первую очередь москвичам и отечественным товаропроизводителям. Пора законодательно строго запретить использовать труд гастарбайтеров-нелегалов на всей территории России, а нарушителей закона наказывать высокими штрафами и тюремным заключением.

Безусловно, что решение миграционной проблемы столицы в значительной мере кроется в экономической плоскости. Если приезжие должны платить за право работать в Москве, то пусть платят официально, а не вымогателю или бандитской «крыше». Фракция «Родина» в Мосгордуме предлагает ввести для мигрантов платную въездную рабочую визу.

Стоимость такой визы должна быть достаточно высокой, чтобы с ее помощью можно было регулировать количество приезжих. В зависимости от ситуации на рынке труда можно менять стоимость рабочих виз и тем самым регулировать качество и количество трудовых мигрантов.

Такое решение проблемы гастарбайтеров сняло бы с нее налет ксенофобии и очистило бы этнические диаспоры города от криминальных элементов. Без притока рабочих рук развитие Москвы невозможно, но миграция должна носить разумный, экономически обоснованный и социально приемлемый характер. Мигранты должны работать там, где выгодно и столько, сколько нужно нашей стране.

Мы сегодня хотели обсудить только один аспект миграционной политики, а у нас всплыл целый комплекс проблем. И от того, как мы решим их, зависит облик России через сто лет. Будет она жива или вымрет, будет заселена китайцами или русскими? В нашей стране еще не вполне осознают, что Россия на грани демографической катастрофы. Сейчас население прирастает за счет женщин, родившихся в конце 70-х — начале 80-х годов. Как только мы перешагнем 2009–2010 годы, число рожденных детей резко упадет. Этот рубеж ученые называют «точкой невозврата», после которой может случиться демографический коллапс. Если сохранятся нынешние демографические тенденции, то за «точкой невозврата» наступит 2015 год, когда число новорожденных снизится в два раза. Это можно будет считать началом крушения Российского государства.

Мы должны строить свое миграционное законодательство, исходя из этого, а не из рекомендаций Международного валютного фонда или ему подобных организаций, которые предписывают нам, как жить, осуществляя их планы.

Конечно, мы прекрасно видим, что миграция нам нужна и в ближайшие годы она неизбежна. Но миграция — не панацея для выживания России. Если мы говорим, что миграция нужна на ближайшие 10 лет, пока мы решаем свои проблемы, а затем мы ее прекращаем, — это один путь. Если мы говорим, что миграция — наш главный демографический ресурс, значит, Россия обречена — место коренных российских народов очень скоро займут другие народы, для которых наша история и культура не представляют серьезной ценности.

Выбор пути во многом зависит от исхода ближайших выборов, ибо какой парламент, такие и законы. Партия «Единая Россия», постоянно занятая дележом власти и собственности, миграционное законодательство попросту отбросила, блокируя все инициативы депутатов фракции «Родина», в том числе и законопроект о репатриации коренных народов России. В нем мы предложили сохранить тот этнодемографический баланс, который держал нашу страну веками. Прорехой всей миграционной политики страны является власть, ее коррумпированность и равнодушие к проблемам страны, которой она правит. Сегодня ключевой вопрос выживания страны — вопрос о власти. И если мы сможем взять рычаги власти в свои руки, то сможем реально повлиять на ее решения, в том числе и по вопросам миграции.

Но уже сегодня мы должны определиться в том, какие мигранты для нас желательные, а какие — нет. Как я понимаю, желательные — это те, кто хочет продолжать историческую, традиционную Россию во всем ее разнообразии, стремится сбалансировать те конфликты, которые у нас сейчас возникли из-за социальных нестроений. А нежелательные мигранты — это те, кто не хочет адаптироваться к нашей стране, не хочет жить единой гражданской общиной, не хочет быть гражданином России не только по паспорту, но и по духу. Нужны ли нам такие мигранты?

Я призываю объединить наши усилия для того, чтобы Россия стала отчим домом для желательных мигрантов, радушно принимала их, какой бы национальности они не были, но для нежелательных — стала неприступной крепостью, прочно держащей свои ворота на замке.

Гражданство для соотечественников

Из передачи «Россия всегда с тобой», радиокомпания «Голос России», 7 декабря 2005 г.

Берлин: Прежде чем передать слово Андрею Николаевичу Савельеву, я хочу процитировать его интервью газете «Известия»: «С этой поправкой или без нее ситуация не изменилась, органы Федеральной миграционной службы действуют так, что иначе как издевательством это назвать нельзя. Есть огромное число путей, по которым можно „завернуть“ все документы на предоставление гражданства или вида на жительство. Поправки просто замораживают ситуацию в прежнем положении, а снятый барьер, касающийся русского языка, был необходим: он помогал „отсечь“ тех лиц, которые не в состоянии адаптироваться. Россия снова открыта для нелегальных мигрантов, как и все предыдущие годы».

Савельев: Совершенно верно. Я продолжаю оставаться на этой позиции. Хотел бы обратить внимание на то, что президент сделал только один шаг — продлил тот порядок, который сегодня уже существует. Поэтому те, кто ожидает смягчения этого порядка, будут разочарованы. Ничего не меняется. Поправка была внесена в 2003 г. и действует до 1 января 2006 г. Теперь ее продлевают до 1 января 2008 г. Не хотелось бы, чтобы те, кто хочет получить российское гражданство, лелеяли бесплодную надежду на облегчение своей участи. Оно возможно, но связано не с этой поправкой.

Что же касается отмены обязательного условия знания русского языка, на мой взгляд, это часть политики, поскольку привлечение в Россию лиц, не владеющих русским языком, позволяет некоторым недобросовестным предпринимателям использовать их, как рабов. Они не могут защитить себя в суде, не могут обратиться в правоохранительные органы и т. д. — это обратная сторона олигархического режима. По сути дела, языкового барьера никогда и не было, и сейчас есть все основания для того, чтобы его вводить.

Нормы русского языка нарушаются и в самой Российской Федерации, и прогрессивным шагом было принятие закона «О защите русского языка». Это, кстати, один из немногих законов, который правящая партия «пропустила», несмотря на то, что он поддерживался и оппозицией. Получается, что мы защищаем русский язык от недобросовестного использования в своей стране, но при этом допускаем получение гражданства теми, кто заведомо будет нарушать его нормы.

Говорят, что требуемый уровень знания русского языка должно устанавливать Министерство образования, но определить его очень сложно. Я считаю, что единственное условие, которое должно безусловным образом давать основания для получения гражданства, — это владение русским языком, как родным. Поэтому должна быть внесена поправка о том, что все, кто хочет получить российское гражданство и в совершенстве владеет русским языком, могут стать гражданами РФ без соблюдения каких-либо других условий.

Берлин: Но ведь для получения гражданства на Западе необязательно владеть языком, как родным. Достаточно сдать тест, ответить на ряд вопросов.

Савельев: Я имею в виду безусловное предоставление гражданства. Иными словами, если человек владеет русским языком в совершенстве, наличия других критериев не требуется. Если уровень знания языка ниже, необходимо соблюдение дополнительных условий.

(…)

Савельев: Чем виноваты дети, чьи родители почему-либо не зарегистрировались в правоохранительных органах? Я считаю, что фактом регистрации является регистрация в учебном заведении, а не поход в милицию, где, скорее всего, тебя арестуют как нелегального мигранта.

Берлин: А от чего зависит возможность прописать это в законе?

Савельев: От двух факторов. Во-первых, от воли власти, которая осуществляется у нас, прежде всего, президентской вертикалью, а вовсе не народным представительством, а во-вторых, — от решения партии власти, большинства Государственной Думы. Я могу сказать, что уже много лет торпедируется создание миграционного законодательства.

Еще не будучи депутатом, лет пять назад, я присутствовал на заседании в Администрации Президента, куда меня пригласили как эксперта по разработке миграционного законодательства. До сих пор оно находится на нуле. Уже пять лет собираются создать миграционный кодекс. И дело не в том, что нет специалистов, а в том, что первые же вопросы, которые возникают в связи с миграцией, «перекашивают» сознание людей, создавших нынешнюю политическую систему. Они понимают, что нужна другая политическая система, поэтому не могут пропустить миграционное законодательство. Это связано с вопросом государственности, с вопросом о том, что есть полноценный гражданин, можно ли разделить миграцию на желательную и нежелательную и т. д. Реальная жизнь и действующее законодательство вошли в противоречие, и власть не может решить, остаться ли на почве существующего законодательства или менять его, приближая к жизни, к задачам сохранения и, может быть, даже спасения России.

Звонок: Здравствуйте, я живу в Хабаровске. Вы говорите о том, что скоро в закон «О гражданстве» будут внесены поправки, которые упростят получение гражданства. Но дело в том, что в последний год законодательство менялось несколько раз, а ситуация не становилась лучше. Может быть, дело не в законодательстве, а в бюрократизме чиновников? Я сама из Казахстана, но, будучи замужем за гражданином России, получала гражданство пять лет.

Савельев: Я считаю, что законодательство не менялось. Еще раз подчеркну: то, что внес президент, — это не изменение законодательства, а его сохранение в том виде, в котором оно существует с 2003 года. Мы подошли к вопросу о том, что в законе должны быть определенные концептуальные позиции. Мы просто скопировали европейское законодательство, которое максимально ограждает свою страну от мигрантов. Но и это законодательство пришло к кризису. Франция, Германия и другие страны, которые кажутся нам благополучными, столкнулись с серьезными проблемами.

Дело в том, что есть закон крови и закон почвы. Если человек родился на территории РФ, гражданство должно предоставляться ему в любом случае, даже если он не знает русский язык. Если он связан кровными узами с представителем какого-либо коренного народа РФ, он также должен получить гражданство без всяких условий. Наконец, если он владеет русским языком, значит, для него Россия — это родина. Ни одной из этих позиций в законодательстве нет. Более того, чиновничество стоит насмерть за то, чтобы они не появились, потому что большинство прибывших в Россию мигрантов — а это более 10 миллионов человек — бесправно. Эта бесправность очень выгодна коррумпированному чиновничеству и недобросовестным предпринимателям, которые используют рабский труд. Фактически наше государство держится на костях тех, кто страдает от олигархического, бюрократического режима.

Случай нашей слушательницы — вопиющее нарушение прав человека. Если когда-нибудь будет проявлена государственная воля, все эти случаи должны быть разобраны, а чиновники, их допустившие, — смещены со своих постов. Уверен, что чиновников, которые настроены против оказания помощи тем, кто прибыл в Россию, собирается честно здесь трудиться и быть полноправным гражданином, — большинство.

Звонок: Моя дочь живет в Краснодарском крае. Она вышла замуж и пять лет не могла получить гражданство. Ее старшему сыну четыре года, и только недавно он стал гражданином России. Как могло так получиться, что ребенок, родившийся на территории России, не получил российского гражданства?

Савельев: Этот случай демонстрирует неэффективность нашего законодательства. По закону ваша дочь имела право получить гражданство в упрощенном порядке, а реально смогла его реализовать лишь с большой задержкой. Детям не было предоставлено гражданство, поскольку ни один из родителей не являлся гражданином. Если же муж все-таки гражданин России, мы снова имеем дело с вопиющим нарушением: если один из родителей является гражданином РФ, а другой не возражает против предоставления гражданства их ребенку, ребенок автоматически становится гражданином. Как видим, реальная жизнь и закон сильно расходятся.

Я часто сталкиваюсь с ситуацией, когда наша Федеральная миграционная служба отправляет назад тех, кто приехал, скажем, из Туркмении (где жить практически невозможно, тем более русскому человеку) под предлогом того, что необходимо предоставить справку с места жительства.

Берлин: Значит, виноваты местные чиновники?

Савельев: Мне кажется, что нет автоматически срабатывающей нормы. Все время надо общаться с неким лицом, которое может решить вашу проблему по своему усмотрению. Защитить себя человек не может: у него нет гражданства, он не знает о своих правах. Решение вопроса целиком оказывается в ведении чиновника.

Закон должен быть такой, чтобы он имел прямое действие без чиновника. Если после введения закона оказывается, что его исполнение зависит от воли чиновника, значит, он не доработан. Все подзаконные акты надо детализировать в законе. Нормальная правоприменительная практика — это когда мы обнаруживаем нечто, что регулируется волей чиновника, изымаем это из его компетенции и записываем в закон со всеми подробностями, вплоть до формы бланка.

Закон о миграционном учете: двери нараспашку

Из обсуждения проекта Федерального Закона «О миграционном учёте иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации» 17 марта 2006 года

Савельев А. Н., фракция «Родина» (Народно-патриотический союз).

Примечательно, что в этом зале столь же мало интереса к этому законопроекту, как и к обсуждению миграционной политики, которое состоялось у нас недавно и проходило в обстановке шумной, весьма мешающей докладчикам, и без особого интереса, в том числе и со стороны правящего большинства, которое здесь присутствует.

Законопроект, который мы сегодня рассматриваем, к сожалению, полностью идёт вразрез с тем, что мы слышали от представителей правительства и МВД, когда они нам здесь докладывали о ситуации с миграционной политикой. Этот законопроект является чрезвычайно вредным, хотя кажется, что это всего лишь техническое регулирование учёта мигрантов, которое в значительной степени облегчает их участь. На самом деле это совершенно не так: этот законопроект, если он будет принят, откроет нашу страну для всех миграционных ветров, какие только можно себе представить на постсоветском пространстве.

В заключении комитета не случайно говорится о том, что речь идёт о либерализации правового режима. Что такое либерализация в других сферах правового регулирования — и в экономике, и в социальной сфере, мы с вами прекрасно знаем и видим, насколько тяжело либерализация сказывается на жизни наших граждан, на государственной стабильности.

Неслучайно в докладе Владимира Николаевича Плигина было сказано о том, что мы способствуем миграционным потокам, потому что мы, якобы, составляем или составляли ещё совсем недавно единый советский народ. Можно также вспомнить, что случилось со страной, в которой жил так называемый «единый советский народ», если пользоваться этой терминологией. И попытка восстановить его единство тем способом, который предлагается, — это то же самое, что и попытка разрушить Российскую Федерацию.

Пример, который Владимир Николаевич привёл, сославшись на опыт Европейского Союза, совершенно не подходит: этот опыт связан с миграционными потоками внутри конфедеративной структуры, а СНГ и постсоветское пространство — это не конфедеративная структура, это Российская Федерация и пояс враждебных режимов вокруг. Безвизовый режим в этом пространстве крайне тяжело сказывается на состоянии ядра этого постсоветского пространства — Российской Федерации.

Ссылка на Конституцию, которая имеется в законопроекте, совершенно несостоятельна. У нас, к сожалению, стало правилом использовать Конституцию как Бог на душу положит: положения Конституции толкуются самым превратным образом. Если есть хотя бы один человек, который может неправильно понять конституционную норму, то обязательно это произойдёт в Государственной Думе.

Тезис о свободе перемещения и о свободе выбора места жительства очевидным образом регулируется правом, то есть запретительными и ограничительными мерами, и трактовать его так, как трактует законопроект, — дело совершенно недопустимое, особенно когда он проходит через Комитет по конституционному законодательству и государственному строительству. Можно только сожалеть, что такого рода трактовки проходят через этот комитет. И я предполагаю, что это сказывается и на всей остальной законотворческой деятельности этого комитета, и на тех отзывах, которые он пишет на законопроекты, поступающие для анализа.

К сожалению, законопроект, который нам представлен, не решает главного вопроса — вопроса о концепции миграционной политики в России. Он подспудно несёт в себе определённую концепцию, а именно — концепцию полного отказа от каких-либо обязательств в отношении наших соотечественников. Слово «соотечественник» здесь не используется. Такое впечатление, что закона о соотечественниках у нас не существует и исполнять его никто не собирается.

Авторы законопроекта не видят и не желают ничего знать об огромной нелегальной миграции и не понимают, что эту нелегальную миграцию надо разделить на две группы: это наши соотечественники, над которыми измываются чиновники, и это нелегалы, которые либо приехали сюда с криминальными целями, либо пауперы, которые готовы выживать в рабских условиях. Вот такого разделения в этом законопроекте не делается.

Было бы неплохо, если бы этот проект был внесён по поводу наших соотечественников, а не по поводу всех подряд, кто приезжает в Российскую Федерацию. Было бы неплохо, если бы шёл разговор о том, что надо урегулировать отношения с государством тех, кто уже переехал в Российскую Федерацию, — это миллионы и миллионы в основном русских людей. И речь должна идти не об облегчении их миграционного статуса, а о предоставлении им гражданства. Этим, к сожалению, ни наша Федеральная миграционная служба не занимается, ни мы с вами, как законотворцы.

Мы не можем пройти этот барьер и понять, что необходима миграционная амнистия для тех, кто хотя бы по принципу владения языком может претендовать на российское гражданство. Здесь же нам предлагаются механизмы бюрократического регулирования. Пусть они что-то и облегчают, но они облегчают для всех — для нелегальных иммигрантов, в том числе и для тех, кто мигрирует с криминальными целями.

Тот, кто не понимает, что у России есть соотечественники, и не желает этого учитывать в своей законотворческой деятельности, не может служить Отечеству. Если для них нет соотечественников, значит, и Отечества нет.

У меня вопрос к тем, кто готовил этот законопроект: для вас Отечество существует, для вас соотечественники существуют? Почему же вы пишете то, что вы пишете?

Законопроектом, который нам предложен, констатируется факт, что государственные службы не справились с режимом регистрации, и теперь они придумывают для себя облегчённый режим, переходят к режиму нового учёта — якобы новый учёт как-то исправит ситуацию кардинальным образом. На самом деле это не что иное, как переход от одной бюрократической процедуры к другой. Ни одной проблемы в рамках миграционной политики он не решит.

Фракция «Родина» ни под каким видом не будет поддерживать этот законопроект, потому что наша позиция в области миграционной политики совершенно другая. Мы считаем, что должно быть предпочтительное привлечение русских мигрантов из стран СНГ и представителей коренных народов Российской Федерации. Для этого необходимо принять соответствующие законы, которыми отделялись бы представители коренных народов от всех остальных.

Необходимо привлечение высококвалифицированных специалистов и учёных, покинувших страну в последние годы. Необходимо строгое регулирование потока остальных мигрантов из-за рубежа с учётом масштабов спроса и предложения на рынке труда. Необходима особая политика размещения мигрантов из Китая в Сибирском и Дальневосточном федеральных округах, что предотвратило бы образование инородных анклавов на территории Российской Федерации. Необходима стратегия мобильности населения внутри страны и программа переселения и расселения на её территории.

Мы полагаем, что концепция миграционной политики вытекает из концепции нации. Наша концепция органическая, она следует из понимания того, что в России живут коренные народы, которые образуют нашу государственность. Концепция, которая подспудно лежит в основе законопроекта, — это механическая концепция, в которой не видна связь гражданина с культурной традицией, которая утверждена в России, подкрепляет её государственность и без которой эта государственность существовать не может.

Два генерала и один ведущий против России и русских

Обсуждение миграционных законов на НТВ, «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым» 19 марта 2006

В. СОЛОВЬЕВ: Что должно сделать государство, чтобы бюджет, а не карманы нечистоплотных чиновников и предпринимателей наполнялись деньгами от трудовой деятельности иностранных граждан на территории России? Об этом мы поговорим с Александром Чекалиным, первым зам. министра внутренних дел; Владимиром Васильевым, председателем Комитета Госдумы по безопасности и Андреем Савельевым, заместителем председателя Комитета Госдумы по делам СНГ и связям с соотечественниками. Владимир Абдуалиевич, как я понимаю, никто особо-то не в восторге от того, что граждане иностранных государств сюда приезжают на птичьих правах, не ясно, что здесь делают, и не ясно, что с собой привозят. В чем конкретно ваши предложения?

В. ВАСИЛЬЕВ: Конкретно предложение состоит в следующем. Узаконить положение незаконных мигрантов, их, по сути, учесть, зарегистрировать, а их, по оценкам экспертным, от 10 до 15 миллионов.

В. СОЛОВЬЕВ: Т. е. то, что мы не знаем. Мы не знаем, ни сколько, ни кто, ни зачем сюда приехали.

В. ВАСИЛЬЕВ: Кстати говоря, один из поводов как раз в том и состоит, чтобы учесть реально. Создать условия, когда люди сами будут заинтересованы регистрироваться. Далее. Постольку поскольку мы уже сказали, что существует конкурентность определенная на рынке труда, то регистрация мигрантов незаконных позволяет эту конкуренцию в значительной части преодолеть, потому что нелегал находится на таком положении, когда ему платят гроши. И человек, гражданин России, не может с ним конкурировать, потому что он платит налоги, он должен получать более высокую зарплату.

В. СОЛОВЬЕВ: То есть получается, мигрант, приезжая сюда, не помогает нашей экономике, а подрывает ее. Потому что работает нелегально, бюджет не получает и деньги уходят из страны.

В. ВАСИЛЬЕВ: Вывозятся значительные средства. Но, с другой стороны, объективности ради, надо сказать, что мы еще и эксплуатируем этого человека, содержим его в нечеловеческих условиях, его семья не может лечиться, дети не могут учиться. И здесь целый клубок проблем. Для того чтобы их решить, вот первый шаг — это изменение законодательства.

В. СОЛОВЬЕВ: Товарищ генерал-полковник, для Вас, как я понимаю, это страшная головная боль. То есть это колоссальная преступная среда.

А. ЧЕКАЛИН: Вот я с Владимиром Абдуалиевичем полностью соглашусь. Он называл социально-экономические аспекты. Я бы добавил еще криминологические. Дело в том, что рост преступности среди мигрантов (главным образом, нелегальных мигрантов) за последние 10 лет — в 2,5 раза. И в прошлом году они совершили 51 тыс. 250 преступлений. Это относительного того, что в начале 90-х эта цифра была чуть более 10 тыс. То есть, я бы сказал так: на первых порах немножко забиты, вежливы. Оставаясь здесь на длительный срок, становятся…

В. СОЛОВЬЕВ: Наглеют.

А. ЧЕКАЛИН: Да, ну, вы сказали резко, я пытался немножко смягчить.

В. СОЛОВЬЕВ: Нестрашно. Будем называть вещи своими именами.

А. ЧЕКАЛИН: Да, поэтому нам это еще интересно с этой позиции.

В. СОЛОВЬЕВ: То есть, это такой бальзам на душу господина Савельева… во многом.

А. САВЕЛЬЕВ: Те законы, которые приняты сейчас в первом чтении, преследуют прямо противоположные цели — не регулирование миграции, а облегчение для любого мигранта легализации на территории Российской Федерации, вне зависимости от его целей, от его способности к ассимиляции, к укоренению… То, что было заложено в законе, предоставление гражданства в том числе, — эти все ограничения отменены. А то, что предлагается сейчас, — это снятие ограничений на регистрацию. Фактически, это снятие ограничений на квоты. Квоты, которые территориально могут распределять миграционные потоки, отменяются. Зато возникает регистрация мигрантов, в том числе не только в жилых, но и в нежилых помещениях. Таких прав не имеют даже российские граждане. Вводится также множество других послаблений, которые могли бы быть сделаны в отношении соотечественников, т. е. тех, кто знает русский язык, кто приехал сюда к близким родственникам. То есть получается, что правящая партия не желает дифференцировать миграционные потоки и ставит проблему учета раньше проблемы выработки концепции миграционной политики.

В. ВАСИЛЬЕВ: Я бы хотел здесь возразить и обратить внимание на нелогичность. Вы говорите, что проблему учета мы ставим неверно. Совершенно понятно, что для того, чтобы какое-то явление регулировать, необходимо реально представлять, что оно из себя представляет… Логика тоже ваша известна. Мы сейчас давайте остановимся на минутку, вы свою позицию высказали, я вас внимательно слушал, потрудитесь и вы меня послушать. Мы же здесь собрались не для того, чтобы красноречием блистать друг перед другом. Для этого хватает думских заседаний. Мы хотим объяснить зрителям, в чем расходятся наши позиции. Они сами решат, кто прав, кто не прав.

Так вот первое. Мы хотим учиться, это первый шаг. Теперь следующий. Когда процесс изучен и четко определен, сколько каких мигрантов присутствует, то мы сможем отделить зерно от плевел. У нас есть категория мигрантов, которых никто не заменит — дворники и прочие. Ну не идут москвичи на эти должности, ну не идут на эту работу, на эти вакансии, это ясно уже давно и понятно. Мы видим сейчас, кто в эти робах работает по уборке улиц. Видим. Выскажитесь потом.

А. САВЕЛЬЕВ: С вашего разрешения, конечно.

В. СОЛОВЬЕВ: Разрешу я. Все хорошо. Разрешу я, по очереди, никого не обижу.

В. ВАСИЛЬЕВ: Вы сейчас перепутали одно с другим. Насчет гражданства. Это отдельная тема. Мы, кстати говоря, ставим вопрос о том, что надо знать русский язык, надо изменить подходы к гражданству, но я еще раз повторяю, это уже тема следующего закона, и не надо путать.

В. СОЛОВЬЕВ: Вот еще господин Савельев вам бросил такой жесткий упрек, когда говорил, что банды, что вместо того, чтобы нанести удар по ним, по преступникам…

А. ЧЕКАЛИН: А вот давайте разберемся. Мы в прошлом году зарегистрировали в стране 3 млн. 500 тыс. преступлений. Иностранцы совершили 50 тыс. Много это или мало? Я думаю, что ничтожно мало. Весь мир сегодня находится в конкурентной борьбе за иностранную рабочую силу. Мы просто своего счастья, наверное, сегодня не понимаем, так рассуждая на эту тему. На самом деле, тема экономически выгодная, социально оправданная, и вот эти два закона, которые…

В. СОЛОВЬЕВ: Есть нюанс: весь мир борется за квалифицированных мигрантов, а к нам приезжают дворники и строители. Это не совсем одно и то же. Не ученые.

А. ЧЕКАЛИН: Я могу с вами поспорить. Мне довелось быть в Лондоне. Я обратил внимание на копошащихся арабов на нулевом цикле строительства. И только потом к месту работы подходит англичанин. Разделение видов труда по закону. Там, оказывается, существует даже такой закон. Поэтому я бы не считал, что вот высоко квалифицированный…

А. САВЕЛЬЕВ: Помните фильм «Кин-дза-дза»? «Это же оголтелый расизм!» Вы разделили сейчас: арабы должны копаться в земле, а потом должны придти англичане и построить хороший дом.

АПЛОДИСМЕНТЫ.

А. ЧЕКАЛИН: А я вам скажу так: на первом году житель Таджикистана, приехав сюда, в Россию, работает действительно на нулевом цикле, в котловане копает. На второй год он уже арматурщик, на третий год — сварщик, на четвертый — аппаратчик. И в итоге — это хороший специалист.

А. САВЕЛЬЕВ: А что происходит с русским человеком, который прибывает из зарубежья, с нашим соотечественником?

В. СОЛОВЬЕВ: Господин Васильев на эту тему говорил, это просто тема иного закона.

А. САВЕЛЬЕВ: Ну как иного закона, если речь идет об учете. Около 10 миллионов — это русские люди, переехавшие из зарубежья, и им надо давать гражданство, а не мучить всяким учетом. Им просто надо дать гражданство! Но их надо отделить от остальных иммигрантов!

В. СОЛОВЬЕВ: Их надо найти, их все равно надо сначала учесть.

А. САВЕЛЬЕВ: Они все зарегистрированы.

В. СОЛОВЬЕВ: К сожалению, нет. Это вопрос к вам как к профессионалу. Вот объясните, почему если ты приезжаешь в любую цивилизованную страну по рабочей, например, визе, то тебя тут же на границе четко и ясно регистрируют. Да, говорят понятно, ты приехал по приглашению такой-то компании, она за тебя отвечает, она твой спонсор, вот ее адрес юридический, все известно. Вот визы тебе выдали там, в посольстве. А у нас на границе тебе говорят: у нас паспортный стол. А что такое паспортный стол?

А. ЧЕКАЛИН: Вот мы и вышли на ценность нового закона. Дело в том, что на границе трудовой мигрант получает миграционную карту, где кроме его данных ставится пограничный штамп, вносится срок пребывания и собственно вот миграционная карта представляет собой уже визу. Не надо уже мытариться, ходить искать, так сказать, возможность зарегистрироваться. Более того, и коррупционноемкий момент был, когда работодатель ходил и выпрашивал разрешение на привлечение иностранной рабочей силы. Сегодня при наличии миграционной карты ему можно просто уведомить миграционные власти о том, что он принимает иностранную рабочую силу.

А. САВЕЛЬЕВ: Уволить русских, нанять чужаков.

В. СОЛОВЬЕВ: Да не надо даже русских увольнять, просто экономичнее получается для предпринимателя обойти закон.

В. ВАСИЛЬЕВ: Важная реплика, если можно. Вот насчет «уволить и нанять» не получается. Теперь не получается. Объясняю почему. Потому что за всех будут платить налоги. За всех. Вот раньше, когда были нелегалы, выгодно было уволить того, кто легальный (он требует свои права, требует уровень заработной платы) и нанять нелегала, который будет жить в контейнере и выполнять любую работу за мизер. Все теперь, закрывается лавочка.

А. САВЕЛЬЕВ: Будет то же самое.

В. ВАСИЛЬЕВ: Ничего подобного.

А. ЧЕКАЛИН: Владимир Абдуалиевич сказал очень важную вещь. Когда нелегал выходит из тени, на рынке труда он встает рядом с нашим гражданином.

В. СОЛОВЬЕВ: Он теряет конкурентные преимущества.

А. ЧЕКАЛИН: Совершенно верно. Почему? Он заплатил 4 тыс. пошлину, да, за трудоприменение. Значит, он вошел в социум. У нас транспорт дотационный, медицина дотационная, образование. Право-охрана дотационная, и человек как бы паразитирует в этой части. Выйдя из тени, он обязан будет платить адекватные налоги, и по этой причине будет требовать надлежащую заработную плату — ну, наверное, достаточно высокую.

В. СОЛОВЬЕВ: И визу должен платить, налоги тоже.

В. ВАСИЛЬЕВ: И вот очень важный момент по поводу расизма. Вот как раз это устраняет всякий расизм и всякую несправедливость. Почему? Потому что человек, который зарегистрировался, который платит налоги, он занимает активную позицию. Его нельзя уже просто так безнаказанно унижать. Его нельзя эксплуатировать. Он думает о будущем своих детей. И мы должны думать о будущем их детей, иначе мы столкнемся с тем, с чем столкнулась Франция. Кстати, благообразная, преуспевающая Франция проглядела этот вопрос, коллега.

А. САВЕЛЬЕВ: Мне кажется, как раз здесь форма расизма и присутствует, потому что сейчас мы всех нелегалов объявляем «легалами». То есть, мы не рассматриваем вопроса, насколько они могут адаптироваться здесь. А наших соотечественников, которые плоть от плоти нашей, мы отставляем в сторону и говорим: вы на общих основаниях.

В. СОЛОВЬЕВ: Вот можно за словами не потерять смысл? Когда мы говорим, что нелегал становится «легалом», при этом он не становится гражданином России.

А. САВЕЛЬЕВ: Нет.

В. СОЛОВЬЕВ: Это очень важный момент.

А. САВЕЛЬЕВ: И при этом не перестает быть наркоторговцем, не перестает входить в преступные сообщества, не перестает…

В. СОЛОВЬЕВ: Извините, вы себе как представляете? Человек заполняет анкету и пишет: вид деятельности — наркоторговец. И адрес, где он зарегистрирован. Да?

А. САВЕЛЬЕВ: Разумеется, не так. Есть группы риска. Они совершенно очевидны. Деятельность МВД, даже оперативная деятельность, совершенно четко выявляет этнические преступные сообщества.

В. ВАСИЛЬЕВ: Вот есть один момент в понятийном плане. Вот давайте определимся по поводу соотечественников. Соотечественники — это все национальности, которые живут на территории России.

А. САВЕЛЬЕВ: А вот и не так.

В. ВАСИЛЬЕВ: Все национальности. Давайте так определимся в понятии.

А. САВЕЛЬЕВ: Нигерийцы тоже наши соотечественники?

В. ВАСИЛЬЕВ: Не надо передергивать. Вы достаточно грамотно подготовились, хотя бы за период работы в Думе, и не будете смешивать территорию Нигерии с территорией России.

А. САВЕЛЬЕВ: Нигерийцы живут на территории России.

В. ВАСИЛЬЕВ: Уж коль вы не знаете, потрудитесь послушать. Вот вы послушайте. На территории России живут десятки народностей. И вот все — это наши соотечественники, чтобы вы знали. Это точно совершенно, понимаете? Это первое.

А. САВЕЛЬЕВ: Я вас спрашиваю: нигерийцы, это соотечественники? Они живут в России.

В. ВАСИЛЬЕВ: Вопрос риторический. Вы на него ответили. Надеюсь, единственный, кто не знает, это вы.

А. САВЕЛЬЕВ: Меня интересует ваше мнение.

В. ВАСИЛЬЕВ: Я на глупые вопросы не отвечаю.

В. СОЛОВЬЕВ: Такой аргументик безупречный.

А. САВЕЛЬЕВ: Я считаю, вы просто не можете на него ответить.

А. ЧЕКАЛИН: Мы коснулись темы соотечественников. Хорошее совпадение, буквально на днях мы получили поручение президента № 41 на подготовку государственной программы о привлечении соотечественников сюда, в Российскую Федерацию. Так там сейчас планируется целый набор мер, который будет весьма существенным, заинтересует людей, люди поедут. Но кто такие соотечественники, Владимир Абдуалиевич сказал. Давайте разберемся с понятийным аппаратом. Я представляю себе, что соотечественники — это бывшие граждане Советского Союза, ныне проживающие в бывших союзных республиках, скорее всего, русскоговорящие, имеющие надежду, возможно имеющие желание прибыть на территорию Российской Федерации для жизни, труда, для дальнейшего существования.

В. СОЛОВЬЕВ: Так что, если среди них есть нигерийцы, у которых был советский паспорт, то они тоже вправе претендовать на то, чтобы приехать в Россию.

В. ВАСИЛЬЕВ: Они не нигерийцы, они уже не нигерийцы.

В. СОЛОВЬЕВ: Этнические нигерийцы, да. Александр Пушкин, конечно, не эфиоп этнический.

А. САВЕЛЬЕВ: У него эфиопом в кавычках был только прадедушка, а так он вообще Пушкин, из рода Пушкиных.

В. СОЛОВЬЕВ: Можно вопрос задать? А кто-нибудь считал экономически что произойдет, если все мигранты станут легальными?

А. ЧЕКАЛИН: Ежегодно осенью, когда завершается трудовой цикл, в том числе нелегальных мигрантов, из страны по подсчетам экспертов, вывозится до 16 млрд. недекларированных долларов. Это вот те «темные деньги», которые уезжают из нашего социума, из нашей экономики.

В. СОЛОВЬЕВ: Без всякой уплаты налогов.

А. ЧЕКАЛИН: Если посчитать даже пошлину по 4 тыс. с брата и умножить на вот эти миллионы, о которых мы говорим, это тоже сумма. Мы не всегда, а депутаты особенно, с охотой идут на введение новых статей Уголовного кодекса. Не следует переполнять тюрьмы, не следует до бесконечности расширять эти картотеки с судимыми и т. д. Но, тем не менее, принята в прошлом году была статья 322 — уголовная ответственность за организацию незаконной миграции. Вы знаете, как она подействовала? Там верхний предел наказания до 5 лет, а штрафная санкция до 500 тыс. рублей. Буквально за 1 год мы получили обращений в федеральную миграционную службу за разрешением на привлечение иностранной рабочей силы в 2 раза больше. Никто не стал с этим шутить, люди пошли «сдаваться», как мы говорим, открываться, легализоваться, регистрироваться в налоговом органе. Вот один из примеров работы закона.

В. ВАСИЛЬЕВ: Мало того, что это коррупцию уменьшает в исполнительных органах и в правоохранительных, контролирующих. Это еще и ликвидирует, оставляет без почвы многочисленных клерков, которые пожинали вот эту теневую составляющую, оформляя нелегальным мигрантам разного рода подложные документы.

А. САВЕЛЬЕВ: Ничего не изменятся. Просто новая бюрократическая система. И так же не изменится поток наркотиков, который идет с юга. Если у нас в 2004-м погибло от передозировки 70 тысяч человек, то в 2005-м — 100 тысяч. Вот это образец вот этого интернационализма, который замыкает постсоветское пространство в единое безвизовое пространство, где можно переехать границу как угодно, получить миграционную карту, везде устроиться на работу, везде легализоваться.

Я точно знаю, что нам мигранты в России не нужны. В России безработица 5 миллионов человек. А у нас говорят, что не работают у нас русские, или местное коренное население не хочет идти работать в дворники. Потому что столько платят! Потому что столько платят!

А. ЧЕКАЛИН: Вы совершенно необоснованно отождествляете торговлю наркотиками, незаконный оборот наркотиков с трудовой миграцией. Это совершенно разные люди. Огромная статья доходов для незаконных мигрантов.

А. САВЕЛЬЕВ: Они и будут незаконными.

А. ЧЕКАЛИН: Есть профессиональные челноки, которые возят. Есть «пауки» так называемые — это своеобразный уголовный жаргон, которые распространяют. Но не занимаются этим те же жители Таджикистана, которые приехали работать на стройку. Этого нет. Дело в том, что старый закон во многом позволял полагаться не на законность, а на должностное усмотрение. Сидел чиновник. Мог принять документы, мог не принять. Так многозначительно намекая на неделовые отношения. Сейчас закон прописан до мелочей, и деться чиновнику там просто некуда.

В. ВАСИЛЬЕВ: Александр Алексеевич, я извиняюсь. Вот тут хотел бы ответить, по сути, потому что ведь сейчас самое главное, наверное, не то, что мы с Александром Алексеевичем, где-то дополняем друг друга, доказываем, что наш закон хорош. Главное, чем он плох. Но, к сожалению, наш коллега ничего не сказал, чем он плох.

А. САВЕЛЬЕВ: Ну, вы не слушаете просто. Я вам сказал: там нет понятия «соотечественник». Ответьте, давайте.

В. ВАСИЛЬЕВ: Еще что?

А. САВЕЛЬЕВ: Два раза вам повторять?

В. ВАСИЛЬЕВ: По существу. Вы готовились. Вы пришли к людям, вы готовились.

А. САВЕЛЬЕВ: А вы готовились? Я работаю в Комитете по делам СНГ, а с 1992-го года — в Конгрессе русских общин. А вы начинаете в стиле бюрократа требовать: давайте весь список! Я не меню из ресторана сюда принес. Вы отвечайте, когда вас спрашивают! Не прикидывайтесь моим начальником!

В. СОЛОВЬЕВ: Во-первых, господин Савельев, Владимир Абдуалиевич занимался как раз тем, против чего вы так боритесь. Он занимался борьбой честной и искренней с преступниками и дослужился до высоких генеральских звезд и до высоких должностей. Поэтому, когда мы говорим о чиновниках, это не к Васильеву.

В. ВАСИЛЬЕВ: По существу. Я все-таки с огромным уважением отношусь к критике, и без нее действительно ничего у нас не получится. Критикуйте, желательно по существу. Теперь по соотечественникам. К сожалению, в связи с отсутствием учета детального, мы не можем вычленить из общей массы. Вы говорите: 10 миллионов. Это все условно опять же.

А. ЧЕКАЛИН: Так вот, среди соотечественников к нам сейчас хотят приехать на Родину большое количество пенсионеров. Людей престарелых, что получают пенсию и, как говорится, умереть в России. Но надо понять, сколько мы людей готовы принять. Для этого нужно создать условия — раз. Дальше, среди наших соотечественников (я относительно недавно был в Киргизии) есть очень предприимчивые, успешные люди. Они уже состоялись. Вы знаете, в странах Балтии немало бизнесменов, которые выходцы из России, — тоже состоялись. Они не спешат к нам. Они к нам не хотят сейчас, когда они будут на роли нелегалов. Мы сейчас их узакониваем — всех, кто приехал. И я думаю, это как раз их подвигнет. Но еще раз — это еще не откроет ворота для соотечественников, которые нам нужны. Нам нужны специалисты. А для специалистов нужно: жилье (хотя бы временное), условия. Вот правильно сказали о работе и о зарплате. Вы хотите усилить конкурентное давление на тот рынок, который есть. В результате, если вы торопите события, так вот давайте на секундочку посмотрим. Мы приняли закон. Ужесточили требования и установили уголовную ответственность за незаконную миграцию, за организацию. Далее мы что делаем? Мы говорим: мы не только вас сажаем, мы вам предлагаем — приходите и работайте. А вот кто не будет работать, вот тех они будут сажать. И тех наркоманов, о которых вы говорите. И мы с них спросим. Они нам сейчас говорят: мы не знаем, как учесть. Помогите нам. Дайте нам закон. Учтите эту огромную массу. Нам из нее надо вычленить то, что действительно криминально, о чем говорит первый замминистра.

А. САВЕЛЬЕВ: Я могу возразить.

А. ЧЕКАЛИН: А вы говорите демагогически: не надо этого делать. Давайте это сделаем.

А. САВЕЛЬЕВ: Я могу возразить.

А. ЧЕКАЛИН: Давайте сделаем.

В. СОЛОВЬЕВ: Возражения были в процессе передачи. Вопрос сложный, это понятно. Но понятно, что критику готовы услышать, а значит у вас, в Думе, будет возможность, надеюсь, довести закон до такого состояния, когда общество будет им довольно. Я благодарю участников нашей дискуссии.

Миграционные законы: на грани измены или уже за гранью?

Госдума в спешном порядке приняла законопроекты о либерализации миграционного законодательства. Между вторым и третьим чтением прошло всего два дня. Эти законопроекты действительно были внесены в спешке и достаточно неожиданно появились в повестке дня — так, чтобы критики не могли подготовиться. Внезапно появлялись решения Совета Думы, и действительно довольно тяжело было выступать по их поводу. Такая спешка связана с тем, что сталкиваются две концепции миграционной политики.

Концепция, реализованная в этих законах, олигархическая. Она предполагает ввоз в Россию рабов. На границе с Российской Федерацией въезжающий иммигрант получает право на временное проживание и больше государство о нем не беспокоится, а он, в свою очередь, никаких обязательств перед нашим государством не имеет. Он может жить, где хочет, может работать, где хочет, но в то же время никаких социальных гарантий, никаких политических прав у него нет и быть не может. Это олигархическая концепция. Олигархам нужны рабы для обслуживания буровых установок и трубопроводов, развивать Российскую Федерацию в другом направлении они не собираются.

Есть и другая, народно-демократическая концепция, которая предполагает, что нам на территории России лишние рабочие руки не нужны. С 90-х годов у нас сильное падение промышленного производства, поэтому завоз рабочей силы не требуется. Но нам необходимо признать статус соотечественников, которые должны въезжать на территорию Российской Федерации, а соотечественники для нас — это полноценные члены нашей политической нации. Они могут иметь любое гражданство, но, получив удостоверение соотечественника, при пересечении российской границы они должны получать всю полноту гражданских прав на нашей территории. А если нам действительно нужны какие-то особые отношения с иммигрантами (скажем, для того, чтобы заселить малозаселенные территории), то должны быть договорные отношения, должно быть квотирование (территориальное, профессиональное), т. е. чтобы правительство осознанно выбирало те сектора экономики, которые насыщаются иммигрантами, те территории, куда они направляются. В этом же ключе 22 июня президент подписал указ о поддержке переселения соотечественников на территорию РФ.

Итак, получается, что теперь положение иммигранта неизвестной принадлежности с неизвестными целями, который будет въезжать на территорию России, будет регламентировано нынешними либерализованными законами о миграционной политике. А положение соотечественника, который хочет въехать в Россию, будет обременено разнообразными обстоятельствами. Т. е. соотечественник оказывается в худших условиях, нежели мигрант. Если бы был только один указ президента, это был бы шаг вперед, потому что до сих пор у нас соотечественники полностью игнорировались. Но указ фактически нивелируется и обретает противоположное значение путем внедрения двух олигархических законов о миграционном учете.

На самом деле речь идет не об учете иммигрантов, а о полном открытии всех границ с теми государствами, с которыми у нас безвизовый режим. А это все страны СНГ минус Грузия и Туркмения. У нас практически все пространство открыто, в том числе для наркотранзита, где используются услуги иммигрантов. Здесь возникает полный беспредел, и я думаю, что на совести разработчиков этих законопроектов будет очередной всплеск смертности от наркотиков в 2006–2007 гг. Последствия принятых законопроектов будут самыми разрушительными.

Итак, будет всплеск наркоторговли, всплеск этнической преступности. Может ли это все привести к столкновениям на межнациональной почве и, в конечном счете, какому-то социальному взрыву? Это уже происходит во многих местах. Вот сейчас я уже получил информацию, что в Сыктывкаре азербайджанские торговцы в союзе с местным ОМОНом скрутили руки и изничтожили русских людей, которые требовали привлечения к ответственности насильника, работавшего на азербайджанском рынке. Но вместо того, чтобы покарать тех, кто там творит произвол, ОМОН был использован для того, чтобы избить православного священника и тех, кто с ним пришел, т. е. людей, которые пытались защищать честь и достоинство коренных жителей. Все это происходит повсеместно уже сейчас, а в дальнейшем будет происходить еще чаще.

Я не сомневаюсь, что принятие этих законов вызвано именно олигархическим воздействием на политическую среду. Некоторые даже говорят о том, что эти законопроекты граничат с изменой родине. Я с этим абсолютно согласен, потому что измена родине состоит не только в шпионаже в пользу других государств, но и в принятии решений, которые подрывают основы жизнеспособности большинства населения и государственного организма в целом.

Ситуация может быть изменена только после смены власти. Сейчас у власти стоит партия, которая полностью контролируется олигархами. Именно с этим связано принятие абсурдных законов в сфере социального регулирования, в сфере льгот, в сфере административного права. Известный 131-й закон, который вообще порушил местное самоуправление, и множество других законов и в экономике, и в социальной политике, и в национальной, и в миграционной — это стратегические действия тех людей, которые возглавляют «партию власти», контролируют ее. Это деятельность против Российской Федерации, осознанно направленная на превращение нашей страны в колонию.

У нас есть некоторые надежды, что в Совете Федерации найдутся люди более здравые, чем депутаты от «Единой России», составляющие большинство в Государственной Думе. У нас есть надежда и на президента, поскольку эти два закона приняты прямо вразрез с его указом о переселении соотечественников. У нас есть надежда, но пока мы не имеем ни единого примера, чтобы произвол, который творит «Единая Россия» в парламенте, каким-то образом был бы пресечен свыше.

P.S. СФ торопливо поддержал, а Президент торопливо подписал законы, изобретенные изменниками.

КМ.RU, 2006

Миграционные законы уничтожают коренные народы

С 15 января 2007 года в России начинает действовать новая система учета и регистрации иностранных граждан, которая должна упростить регистрацию и получение разрешения на трудовую деятельность.

К сожалению, в Федеральной миграционной службе работают недостаточно профессиональные специалисты. Я думаю, им не под силу не только разобраться с правовыми последствиями этого закона, а даже его элементарно исполнить. В итоге все упрется в то, что заложенные в этих законах механизмы просто не сработают. Ну нет у нас в Федеральной миграционной службе достаточного количества кадров для того, чтобы новая законодательная база действительно заработала! Нет и средств, чтобы вести учет и анализировать миллионные потоки мигрантов. Кроме того, нелегалы все равно останутся — им не очень хочется попадать под учет, даже если им не грозят никакие репрессии. По закону они, может, и не грозят, а в реальности все равно будут.

Поэтому в нашей стране подобные законы — это лишь объявления политической воли нынешней правящей группировки. Эта воля состоит в том, чтобы открыть границы для любых мигрантов (не только из стран СНГ или тех, с которыми мы обмениваемся гражданами в безвизовом режиме). Это реализация концепции замещающей миграции.

Политика, которую намереваются вести те, кто управляет государством в течение десятилетий, заключается в том, чтобы заместить коренные народы России выходцами из других стран — теми, кто захочет работать за гроши и не будет бороться за свои социальные и политические права. То есть, настанет период выживания и борьбы коренных народов России за существование. Возможно, эта участь постигнет два-три поколения — либо выживем, либо вымрем. Вместе со страной. Олигархам этого времени хватит, чтобы угробить государство и получить за счет эксплуатации пришлого и подавления коренного населении свои грязные сверхприбыли.

Коренной народ мешает олигархам, потому что он требует внимания к себе. Ему нужны пенсии, пособия, развитие образования, медицины. Поэтому грядет жесткое противостояние власти и народа. Власть выбирает для себя вполне ясную и определенную позицию — уничтожение местного населения и замещение его другим, более сговорчивым, более приспособленным для варварской эксплуатации.

То есть закон практически направлен против коренных жителей, не просто жителей, отдельных персон, а против коренных народов России.

Что касается работодателя, который привлекает на работу нелегалов, сейчас невозможно говорить о том, что для него необходимо дополнительное наказание. Проникновение нелегалов не является виной работодателя, это вина государственных чиновников. Они не сопротивляются наплыву нелегалов и получают за счет нелегалов теневые доходы.

Предприниматель действует из соображения оптимизации прибыли, поэтому он стремится найти более дешевую рабочую силу. Как правило, риск привлечения на работу нелегалов всегда оправдывается более высокой прибылью. Если не удалось обойти законодательство, значит, этот риск приводит к потере каких-то крох. В одном месте предприниматель теряет, в другом он приобретает. То есть это обычное поведение человека, который стремится заработать деньги, а не транжирить их. Поэтому в данном случае вся вина лежит на чиновнике, который пропускает нелегального мигранта. Им может быть государственный служащий, который обеспечивает контроль на границе. Или тот, кто занимается паспортным контролем на территории Российской Федерации.

Но самая большая ответственность лежит на плечах политиков. Именно они разрешили такую систему, в которой возможно переселение в Россию миллионов нелегальных мигрантов. Сами нелегальные мигранты — это люди, которые просто стремятся выжить. Ими движет инстинкт. В России они надеются получить более достойную заработную плату, получить жилье и хоть какие-то социальные льготы. Мигранты считают, что лучше батрачить в чужой стране, чем погибать от голода в собственной. Скажем, из Таджикистана, Киргизии или Туркмении они просто бегут от ужаса жизни, а здесь их принимают с распростертыми объятьями как объект эксплуатации.

Весь этот процесс организовали политики, и поэтому здесь вина самого нелегала и его работодателя минимальна. У них не существует специально продуманного плана нанести ущерб и получить выгоду за счет государства, за счет других народов. Выгоду получают лишь те политические круги, которые ориентированы на замещающую миграцию.

КМ.RU, 31.08.2006

Поджигатели межнациональной войны

На днях депутаты Московской городской Думы предложили дополнить закон «О СМИ» нормой, которая запрещает журналистам указывать в своих статьях и телевизионных репортажах национальность преступников, а также подозреваемых и потерпевших в ходе совершения этих преступлений. Ее необходимость обосновывается наличием статьи Конституции РФ, в которой говорится о том, что «граждане определяют свою национальность самостоятельно и им не вправе навязывать какую-либо национальность».

Мне уже неоднократно приходилось комментировать непрофессиональные потуги законодательного творчества Мосгордумы. А нам хорошо известно, из депутатов какой партии она в основном состоит. Это объясняет, почему, собственно, возникла такая инициатива. Она связана с «поветрием», недавно возникшим в недрах кремлевской администрации и связанным с инспирированной борьбой с экстремизмом. Причем, таким, который почему-то все время связывается с русским патриотическим движением. То есть получается, в России никто не может быть экстремистом, кроме русского патриота.

Дело в том, что в нашей конституции четко прописана возможность указывать свою национальную принадлежность. Кроме того, в ней записаны положения, касающиеся свободы слова. Поэтому, если существуют объективные обстоятельства, которые свидетельствуют о национальности того или иного преступника (равно как и потерпевшего), то почему журналисты не могут на них указывать?! Напротив, их сокрытие будет наносить самый серьезный ущерб через сокрытие существования этнической преступности. Свидетелями ее разгула по стране мы все сейчас являемся. В данном случае речь не идет о нарушении прав преступника или жертвы.

Кстати, права последней уже нарушены тем, что она стала жертвой. Причем, это наносит ей гораздо больший ущерб, который возник, в том числе и по вине государства, не защитившего своего гражданина. Тем более, когда преступление совершается на почве межнациональной ненависти. И в основном такие преступления совершаются как раз против русских. Это подтверждает статистика. В этой ситуации просто нельзя скрывать факт межнациональной розни и те отягощающие обстоятельства, которые связаны с преступлениями. Поэтому комментарии председателя Мосгордумы с юридической точки зрения абсолютно несостоятельны, а с точки зрения Конституции не могут быть приняты во внимание.

Если же говорить о его оценке того, что произошло в Кондопоге, якобы, они являются лишь «пьяной дракой», то это не что иное как ложь. К сожалению, ложь распространена от имени партии власти. На самом деле по поводу Кондопоги надо говорить о террористическом нападении чеченской банды на русских людей. И это совершенно не связано с тем инцидентом, который ему предшествовал (драка в местном баре между двумя или тремя людьми). Это обособленный эпизод. Очевидно, что чеченская криминальная банда совершила вооруженное нападение на безоружных людей. Сами чеченцы не пострадали. Что банда была именно чеченская, известно абсолютно всем. Со стороны жителей Кондопоги мы имеем гражданское противодействие этническому экстремизму. Со стороны правоохранительных органов и местной власти — бездействие, пренебрежение своими обязанностями по защите граждан от этнического бандитизма.

В МГД хотят выглядеть как этнически нейтральные люди или, можно сказать, выступать в качестве непредвзятого арбитра, который стремится перевести межэтнические отношения исключительно в сферу «диалога культур». На самом деле, ничего подобного в России нет. И при этой власти никакого диалога быть не может. В России есть только систематическое уничтожение русофобами-олигархами, коррумпированной бюрократией и этнобандитами русского народа, русской культуры и русского национального самосознания.

КМ.RU, декабрь 2006

Миграционные потоки «разводят» Россию

Госдума России приняла во втором (по сути — решающем) чтении поправки в ряд законов, упрощающие процедуру получения гражданства для участников Федеральной программы по переселению соотечественников в Россию. Ранее претенденты на российское гражданство должны были ждать в течение пяти лет, а сейчас — только шесть месяцев. Кроме того, если ранее требовалось доказать знание русского языка и наличие легального источника дохода, то отныне эти ограничения отменяются.

Проблема возвращения соотечественников на Родину возникла после распада СССР, когда в бывших советских республиках осталось несколько миллионов этнических русских. Многие эксперты тогда высказывались в пользу принятия специальной государственной программы, направленной на стимулирование переселения русских в Россию. Предполагалось, что это смягчит последствия демографического кризиса, в котором оказалась наша страна. Кроме того, значительная часть русскоязычного населения, покинувшая Россию, состоит из интеллигенции и высококвалифицированных рабочих, поэтому предполагалось, что их возвращение повысит кадровый потенциал нашей страны.

Однако, как показывает практика, массового возвращения бывших россиян не произошло: ни о каких «миллионах русских, воссоединяющихся с Родиной», нет и речи. А вот упрощенной процедурой натурализации теперь могут воспользоваться явно нежелательные элементы.

Корреспондент KM.RU попросил оценить нынешнюю иммиграционную политику России доктора политических наук Андрея Савельева:

— Изначально программа возвращения соотечественников предусматривала очень серьезные меры поддержки тех, кто хочет возвратиться в Россию. Однако программу спустили в регионы, и она никак не повлияла на структуру иммиграционных потоков, большая часть которых остается нелегальной. До сих пор на законодательном уровне не определен статус «соотечественника», поэтому и переселять в соответствии с этой программой некого. В результате чиновник сам решал, кого считать соотечественником, а кого — нет.

Среди соотечественников наиболее востребована эта программа у людей, которые жили в СССР и хотели бы уйти на пенсию на родине. Но большинство желающих приехать к нам иммигрантов — это молодые люди, в основном — из Средней Азии и Закавказья. Они не привязаны к русской культуре, не имеют на территории России никаких родственных связей. Так что эти два иммиграционных потока совершенно неравнозначны.

Нам надо переселять родственников граждан России и тех, кто принадлежат к коренным народам России. Эти меры отсекают нежелательную иммиграцию. К сожалению, Федеральная миграционная служба не пользуется такими критериями. Проходит год за годом, миграционное положение России остается неблагоприятным, но ситуация не меняется. Не те люди занимаются этими процессами: они не могут разработать стратегию, не могут реально спрогнозировать, к чему ведет нынешняя ситуация.

Ранее в ближнем зарубежье было 25 млн. русских или русскоязычных людей. Был расчет на то, что мы свои демографические потери на какой-то период компенсируем этими переселенцами. Но реально от этого потенциала сейчас ничего не осталось. Те, кто мог переселиться, преодолев все чиновничьи издевательства, уже переселились.

А вот те люди, которые к нашей стране не привязаны ни родством, ни культурой, приезжают сюда в надежде, что им повезет, потому что в своих странах жить уже невозможно. Например, из Таджикистана ежегодно приезжают на заработки 800 тысяч человек. При этом большинство из них не владеют ни русским языком, ни какой-то специальностью, и превращаются здесь в рабов.

Завлечь же к нам серьезное количество желательных мигрантов вряд ли удастся. Нужно разрабатывать программы для переселения образованной молодежи в Россию, но у нас фактически действует программа по выселению образованной молодежи из России. Такие люди уезжают за границу на многие годы или даже навсегда. В результате к нам приезжают крайне необразованные люди, которые не способны влиться в гражданское общество, а уезжают — самые образованные, самые дееспособные. Здравая иммиграционная политика должна развернуть ситуацию.

KM.RU, 21.04.2008

Москва заполнена этническими бандами

Война бюрократии против коренных москвичей объявлена давно. Еще с тех давних лет, когда началась повальная приватизация квартир. Тогда в Москве пытались отдать квартиры не так, как выгодно было бюрократии (кто где живет, тот тем и владеет), а в соответствии со сроком проживания.

Предлагалось, чтобы коренные москвичи получали квартиры в собственность бесплатно (например, проживая в городе непрерывно более 10 лет). Бюрократия, мечтавшая захватить служебные квартиры, переступила через интересы москвичей. Масса чиновников получила возможность укорениться в столице. Москва с тех пор распухает как раковая опухоль. Сюда до недавнего времени текли грязные капиталы, которые бюрократия «отмывала», продавая все более дорогие квартиры по все более фантастическим ценам. Чтобы все это строить и обслуживать из бывших союзных республик свозилась молодежь, не говорящая по-русски и готовая выживать в статусе рабов. Москва превратилась в новый Вавилон, где рыщут этнические банды и по подвалам прячется «живой товар».

Организованный бюрократией конфликт между коренным населением столицы и миллионами (именно так!) легальных и нелегальных гастарбайтеров потребовал вмешательства правоохранительной системы. Резкий рост этнической преступности, которая долгое время скрывалась от учета, невозможно было игнорировать. Правоохранители обнаружили, что приезжие из азиатских республик и Закавказья совершают в отношении москвичей значительно больше преступлений, чем терпят от преступности сами. Но кому-то на самом высоком властном «верху» надо было перевернуть ситуацию и обвинить в росте преступности не преступников, а их жертв.

Генеральный прокурор Юрий Чайка, всегда с огромным пиететом относившийся к русофобам-правозащитниками и еще в давние годы (в свой первый срок на посту главы органов прокуратуры России) ставший инициатором борьбы с «русским фашизмом», чутко уловил политический заказ. В конце февраля 2009 года он заявил, что кризис может усугубить «бытовую ксенофобию». В очередной раз Генпрокурор использовал понятие, которого нет в законодательстве. Тем самым он транслировал неофициальный политический заказ на месте, где и без того рьяно искали и находили «русских экстремистов» и судили «за ксенофобию» вплоть до реальных сроков лишения свободы.

В столице традиционным рупором русофобского политического заказа является не прокуратура, а ГУВД. Глава столичного ГУВД Владимир Пронин с солдафонской простоватостью то и дело роняет фразы, которые слышал в высоких кабинетах, где его регулярно наставляют. А там говорят на языке все тех же русофобов-правозащитников. В начале 2009 года Пронин вновь высказал озабоченность тем, что уличная преступность гастарбайтеров вызовет ответную волну насилия со стороны москвичей. И даже привел данные, что в 2008 году москвичи совершили более 90 нападений на граждан неславянской внешности, а общий рост подобных преступлений по сравнению с 2007 годом составил 300 %. Иными словами, Пронин осудил реакцию граждан, пытающихся обороняться от этнических банд, показать, что незваным гостям пора отправляться восвояси.

При всей очевидности крайне тяжелой криминальной обстановки в Москве, связанной с массами нерусских гастарбайтеров, власть заботит больше всего «русский ответ». И на этот «ответ» власть поручает реагировать прокурорам и милиционерам. «Русский ответ» искореняется всеми возможными силами и средствами, а этническая преступность считается естественной и обусловленной кризисом. Власти считают, что если кризис скоро кончится, то и с этническими бандами нечего бороться: они сойдут как весенний снег, который московские дворники (те же гастарбайтеры) предпочитают не убирать, рассчитывая на оттепель.

Созданная московскими властями во главе с Лужковым криминальная ситуация нестерпима для большинства москвичей. Поэтому власти придумывают средства для отвода глаз от их непосредственной причастности к криминализации столицы и материальной заинтересованности в завозе «живого товара», а то и к прямой связи с этнобандами.

Именно в связи с этим московская мэрия решила пообещать горожанам веселые картинки — постоянно обновляемую карту межэтнической напряженности, на которой будут отмечены районы, где наиболее часто происходят конфликты на национальной почве. Сами чиновники, распределяя рейтинги муниципальных районов по степени конфликтности, сразу же почувствуют, как статистика отреагирует: цифры покажут явное улучшение ситуации. Потому что теперь выгодно будет демонстрировать «позитивную динамику», что легко решается путем прямого инструктажа милицейского начальства соответствующего уровня. И граждане тоже должны будут удовлетвориться замечательным средством борьбы с межэтническими конфликтами. А кто не удовлетворится, будет обвинен в «ксенофобии» и либо утихомирен административными мерами, либо посажен на скамью подсудимых, где никто себя уютно не чувствует. Как будто в театре абсурда, московские власти планируют меры, которые не ослабят, а усилят этнобандитизм. Ранее они активно способствовали формированию организаций диаспор, теперь — собираются создавать студенческие землячества. Якобы, землячества помогут оценивать конфликтную обстановку в вузах. На самом деле любой студент знает больше, чем все правительство Москвы вместе взятое, о том, что как раз неформальные «землячества» в студенческой среде и есть те самые банды, которые терроризируют столичную молодежь. Когда же русские студенты пытаются дать отпор, они тут же превращаются в «скинхедов» и «ксенофобов». Именно так представляют ситуацию московские власти и послушные им милиционеры и прокуроры.

Составление карты межэтнической напряженности — это показатель. Это карта самой настоящей войны коренного населения с одной стороны, и власти, опирающейся на криминализованный интернационал национальных меньшинств, с другой.

Даже когда чиновники вдруг приходят к каким-то здравым идеям (вроде той, что Москве пора прекратить завоз иностранной рабочей силы, о чем внезапно начал говорить Лужков), все это выглядит так, как если бы Красная Армия в 1941 году сначала без боя отступила за Урал, а потом решала проблему, как выиграть войну.

Правительство Москвы в течение двадцати лет отступало, создавая этнические анклавы на территории столицы. А теперь, когда эти анклавы начали наступление на местное коренное население по всем направлениям (экономическому, политическому, криминальному), когда ситуация доведена до предела, чиновники очнулись и начали повторять то, что им пытались вбить в головы русские политические активисты.

Конечно, лучше налаживать диалог с организованной диаспорой, чем с неорганизованной этнической преступностью. Но с этими мерами Лужков и компания опоздали как минимум лет на десять. Спрашивается, что это за власть, которая приходит к пониманию очевидного с подобной задержкой? Это явно не власть, ориентированная на интересы граждан. Это власть чужая нам во всем. Даже в том, как бесстыдно она демонстрирует свое первенство в выдвижении антикризисных программ. Если бы эта власть была способна на осознание своих ошибок, оппозиционеры давно были бы интегрированы в системы управления, и не было бы никакого кризиса и орд инородцев, оккупирующих Москву.

Есть очень хорошая русская поговорка: «Где родился, там и пригодился». Исторический опыт подтверждает: только оседлое население, из поколения в поколение живущее на одном и том же месте, создает цивилизацию. Если бы Лужков и правительство Москвы могло понять эту нехитрую истину, то не было бы никакой кризисной ситуации. Но здесь ситуация обусловлена алчностью бюрократии и выделившегося олигархического слоя. Ему выгодны рабы и очень неудобны люди, способные мыслить самостоятельно и защищать свои права. Дееспособные и активные граждане для бюрократа — самые страшные враги. Соответственно, и для русского общества нет злее врага, чем бюрократия. Этот враг страшнее и подлее этнических банд, выросших под крылом коррумпированного чиновничества.

Если бы в Москве (да и в стране в целом) была национальная власть, ориентированная на национальные интересы и уважающая права граждан и основополагающие нормы права, гастарбайтеров приглашали бы очень немного, и они вовремя бы отправлялись домой. Просто потому, что никто не мог бы взять их на работу по истечении контракта, никто не мог бы предоставить им жилье. А теперь ситуация такова, что бескровно она не обойдется. Кровь уже льется потоками. И только интерес бюрократии сдерживает ужасную статистику насилия инородцев над коренным населением.

Зачем нам такая власть, которая отказывается решать назревающие проблемы вовремя, не способна к элементарному прогнозированию и приводит к почти неразрешимым ситуациям? Зачем нам люди, которые начинают говорить правильные слова с задержкой на десяток лет? Может быть предложить им все-таки экспериментировать на себе, а не на многомиллионном городе? Пусть ковыряются на своих «фазендах», а не в сердце России!

Криминализация жизни Москвы — прямое следствие безумной политики Лужкова, которую он проводил в течение многих лет. Он был одним из самых яростных борцов с «русским фашизмом» и самым милым спонсором любых инородческих инициатив. Он разорил город во всех отношениях — изуродовал его архитектуру, развалил общественное самоуправление, коррумпировал все чиновное сословие, фальсифицировал выборы, соучаствовал в организации всех кровопролитий, породил целый «куст» олигархов, начиная с такого известного русофоба, как Владимир Гусинский.

Как должны реагировать москвичи на подобных руководителей, год за годом морочащих им головы? Только требованием немедленной отставки и расследования деятельности московского правительства, которое с ранних ельцинских времен привыкло жить по произволу, собственной прихоти и исходя из частной выгоды.

Март 2009

Олигархия — общий враг коренного населения и трудовых иммигрантов

Спровоцированное приговором нашим летчикам в Таджикистане («нашим», потому что оба русские) обострение темы миграции, затронуло многих. Тревожит, что миграция может реально похоронить Россию. Возможно, именно это подвигло Русско-азиатский союз промышленников и предпринимателей провести круглый стол на тему «Кто заменит таджикских трудовых мигрантов на российском рынке труда?»

Меня несколько удивила сама постановка вопроса. Как будто мигрантов уже кто-то выселил, или собирается выселить в два счета. И нам остается только подумать, кем их заменить. А что заменить необходимо, вроде бы ясно.

Хорошо, мне-то ясно, и всегда было ясно, что нация должна сама себя обеспечивать, а не надеяться на переселенцев из отдаленных земель. Но оказалось, что это ясно и РАСПП, и представителям таджикской диаспоры. Вот это была новость для меня. Против того, чтобы таджики жили преимущественно в Таджикистане, никто не спорил. Да и вообще спор возник не между таджиками и русскими, а между теми и другими и затесавшимся сюда евреем. А также между русскими традиционалистами и русскими марксистами.

Мне довелось выступать первым, и это отрадный момент: первому предоставляют слово представителю организации русского большинства. Так по логике вещей и должно быть.

Что я сказал коллегам и присутствующим тут же слушателям и журналистам.

Первое. Рассмотрение ситуации с точки зрения работодателя. Зачем работодателю иммигрант — в нынешнем его статусе? Он нужен только для того, чтобы поддержать уровень рентабельности, делающий предприятие жизнеспособным. Налог бюрократии на производство таков, что производить товары и услуги в России почти невозможно. И только понижение зарплаты ниже низкого уровня (а это возможно только в отношении трудовых иммигрантов) дает предпринимателю возможность делать свое дело. Вторая причина — низкий уровень технического оснащения, который обусловлен общим экономическим состоянием страны, в которой руководители только говорят о модернизации, но ничего не делают. Вместо станков и оборудования у нас предвыборный пиар. Поэтому лопата и молоток остаются главным «орудием пролетариата».

Второе. Ситуация с точки зрения коренного населения. Во-первых, на коренных жителей России перекладываются все риски, которые должны были бы компенсировать государственные меры по контролю за иммиграцией. Население должно перестраивать свой образ поведения ввиду очевидного роста криминала и различных бытовых неудобств, которые создают для населения мигранты с иными нормами, скажем, в области личной гигиены. Мигранты пополняют десоциализированные слои, делают их более массивными и лишают попавших в эти слои коренных жителей России надежд, что их положение когда-либо изменится. Кроме того, мигранты становятся для них конкурентами на рынке труда. Если раньше русский «алкаш» мог рассчитывать подработать грузчиком, то теперь он останется безработным, ему нечем будет прокормить семью. Потому что грузчиками уже наняты два мигранта. Положение социальных «низов» резко ухудшается за счет массового завоза иммигрантов. Работать за гроши, жить как в тюрьме, не иметь социального обеспечения и политических прав, платить дань криминалу и бюрократии — все это могут переносить только безропотные гастарбайтеры. Потому что на родине у них ситуация едва ли лучше.

Есть еще и фактор памяти о событиях 20-летней давности, когда из Таджикистана вынуждены были бежать полмиллиона людей — в основном русских. Вряд ли эти люди когда-нибудь забудут, как они, бросая имущество, переселялись в Россию — в условия крайней нищеты и бесправия. Получается, что русским в Таджикистан дорога заказана, а таджики могут свободно ехать в Россию, не заботясь о том, чтобы на Родине навести порядок и заставить власть создавать рабочие места.

Третье. Ситуация с точки зрения государственного управления. Решение об открытии границ для трудовой иммиграции — это фактически признание полной несостоятельности демографической политики. Причем, не только 90-х годов, но и 2000-х. Это худшее из всех возможных решений. С точки зрения заполнения вакансий на рынке труда оно несостоятельно: в России массовая безработица. Плюс к тому значительная доля иммигрантов либо также попадает в разряд безработных, либо рекрутируется в криминал, либо требует социального обеспечения (члены семей, больные). Даже если проблема иммиграции будет решена в ближайшее время, выселить миллионы людей из страны нет никакой возможности. Но тогда возникает проблема с ассимиляцией. Весьма влиятельные силы хотели бы, чтобы Россия была мультикультурной — то есть, не было бы национальной сплоченности, которая обеспечивает полноценный суверенитет страны и противодействие бюрократизации. Олигархии нужны не граждане, а рабы, бюрократии — разрозненные взяткодатели. Поэтому они против формирования современной политической нации, и будут всеми силами создавать изоляты — этнические группы с собственными культурными стандартами, отделенные от русских.

Фактически мы имеем две модели: сегрегация или интеграция. Первая модель допустима как вынужденная, вторая — стратегически необходима, если мы надеемся сохранить Россию как реальность — с ее историческими и культурными традициями. Без национальной интеграции, ассимиляции всего, что может ассимилироваться и удаления из страны всех, кто ассимиляции противится, мы не будем иметь шансов стать политической нацией, а значит — будем обслуживать внешних управляющих.

Что касается актуальной темы о русских летчиках, осужденных в Таджикистане, то с ними связан верхушечный конфликт между властями двух стран. Истинную причину этого конфликта мы не знаем. Мы только видим, что поводы созданы целенаправленно.

Реагируя на выступление ведущего круглого стола, я сказал об опасностях, которые таятся в инициативе создания Евразийского Союза. В том числе и включения в него Таджикистана. Такой союз означает вскрытие рынков, и рынка труда — прежде всего. Но если так, то за счет русского населения будут продолжать существовать паразитические структуры олигархий и вся политическая бюрократия и этнократические группировки. Если Евразийский Союз не будет предполагать политической интеграции вплоть до воссоздания единого государства, то он лишь будет дополнительно обременять и без того уставшее от бессовестной власти русское население.

Обсуждение пошло весьма странное. Во-первых, далеко не все представители РАСПП оказались «в теме». Одни не знали, о чем говорить, другие говорили длинно и не на тему. Один из «экспертов» был направлен мной изучать словарь на тему «ассимиляция» и «политическая нация». При седой голове он явно всю жизнь занимался чем-то другим, но не проблемами национальной политики. Другой «эксперт» заговорил почему-то о правах атеистов и сращивании государства и Церкви. Мои доводы о том, что это речь не по теме круглого стола, он так и не смог принять.

Выступления представителей таджикской диаспоры были порой эмоциональны, но в основном конструктивны. Говорили о необходимости возвращения в паспорт графы «национальная принадлежность», о вине таджикского руководства (Рахмонов), загнавшего страну в тупик, о рабском состоянии трудовых иммигрантов, о разрушении едва наметившихся результатов по стабилизации миграционных отношений нелепой историей с русскими летчиками (здесь вина и России, и Таджикистана). Рассказали, что глава фирмы-владельца конфискованного самолета всюду проходит как мошенник, но его стараются вывести из процесса.

Я к этому вспомнил, как в депутатский период вел длинную переписку с ФСБ и Генпрокуратурой по поводу гибели наших летчиков в Афганистане. У меня были фотографии (цела база цифровых снимков), которые прислали родственники, предполагавшие, что представленные им фрагменты тел — это не их мужья и сыновья, что на самом деле они — в плену у талибов. А в плену — потому что их склоняли возить не гражданские, а военные грузы. Фотографии могли бы пролить свет на этот вопрос, но власти отказывались этим заниматься, а моего депутатского статуса для того, чтобы заставить их заниматься своим делом, не хватало.

Мы оказались едины в том, что рабство нам в России не нужно. Русским не нужны таджикские рабы. Если мигрантов приглашают, то они должны иметь четкий статус. Если это невозможно, то не надо их сюда и везти. Сейчас именно такая ситуация: кроме рабского положения здесь иммигрантов ничего не ждет. Следовательно, иммиграция в Россию должна быть прекращена.

Я сказал излюбленное: не будет олигархии, не будет и мигрантов. Это решил оспорить старичок, признавшийся, что он еврей, и рассказавший о своих замечательных друзьях из Узбекистана и США. По его мнению, миграция — дело естественное, потому что людям хочется жить. Правда, ему невозможно было вдолбить в голову, что у государства есть граница, и пограничные службы всегда могут остановить неугодных мигрантов, даже если им очень хочется кушать. Как это делается всюду. Иначе вся Африка жила бы уже в США.

Сильно огорчило меня выступление представителя Союза рабочих Москвы. Он попытался представить национальную проблему как классовую: будто работодатели только и думают, как сэкономить на зарплатах, а потому им выгодно нанимать таджиков, которым можно меньше платить, и им не нужны отчисления в социальные фонды. Было также сказано о распространенной практике, когда работодатель с правоохранителями делят невыплаченную зарплату тех иммигрантов, которых объявляют нелегалами. Раз нелегалы — можно не платить. Эти соображения понятны, но не был услышан мой тезис о том, что экономические условия таковы, что невозможно вести даже минимально рентабельное дело, если где-то не переступать черту. Надо платить взятки, влезать в бюджетные проекты на «откатах», кланяться монополистам-поставщикам и монополистам-торговцам. При этом — экономить на всем.

Таджики признали, что примерно 20 % иммигрантов втянуто в криминал. Но проблема — защитить остальных, кто честно работает. Я на это заметил, что у коренного населения та же проблема — защититься от криминала и защитить права честных тружеников. То, чего требуют для иммигрантов таджики, отсутствует у наших граждан. Если статус трудового мигранта нестабилен (всегда можно его проигнорировать или отменить), то и статус гражданина нестабилен: его права никто не защищает. Именно поэтому у нас общая проблема: олигархический режим, который и создает вредящие стране миграционные потоки и плодит рабство вместо достойного труда.

Ноябрь 2011

Миграционная политика требует коренного пересмотра

Нелегалов превращают в «легалов»

Во множестве декларируемых властью инициатив мы видим все ту же самую политику, которая продолжается на протяжении многих лет, — попытку превратить всех нелегальных мигрантов в легальных и тем самым решить саму проблему миграции. Федеральные структуры (в частности, ФМС и те, кто дает этому ведомству указания) фактически занимаются только одним — учетом совершенно неконтролируемого потока мигрантов в Россию, и безбрежное увеличение квот служит как раз этому. Когда ранее уже предпринимались попытки по сокращению квот для Москвы, никаких реальных действий не было предпринято, и поток мигрантов не изменился, разве что поменялось соотношение между легальной рабочей силой и нелегалами. И все эти попытки учета мигрантов не ведут ни к чему, увеличение или уменьшение квот принципиально ситуацию не меняет. Как была принята концепция замещающей миграции, так она и реализуется.

Год за годом Россию наводняет все больше выходцев из Средней Азии, Закавказья и более отдаленных территорий. Коренные народы России замещаются этими пришлыми элементами, не несущими с собой культуры, отрицающими общепринятые в России нормы общежития. Здесь они сначала выглядят как рабы на службе у олигархии, а потом — как завоеватели, которые пытаются вытеснить коренное население из всех доходных видов деятельности и фактически заместить коренные народы на их же территории. Я думаю, что это — убийственная политика. Она уже сейчас привела к колоссальному ущербу.

Все претензии необходимо отнести к действующей власти. Во всяком случае, на протяжении последних 10–15 лет она делает все возможное для того, чтобы ущемить коренное население и предоставить пришлым элементам возможности для захвата территорий, для захвата экономики, для утверждения себя здесь в качестве хозяев и превращения коренного населения России в «дискриминируемое большинство», которое постепенно должно, по мысли глобальных интеграторов, идеологов глобального мира, превратиться в рабское меньшинство.

Разговоры о мерах, способствующих «притоку мозгов», безусловно, фикция. Никакого значимого перетекания интеллектуалов из зарубежья в Россию не происходит, и предпосылок к этому пока нет. Более того, Россия год за годом фактически изгоняет из страны тех способных и образованных людей, которые должны были бы найти себе применение на Родине, но им приходится уезжать за рубеж, и уже многие миллионы лучших в интеллектуальном плане граждан России сегодня проживают за рубежом, работают в иностранных научных лабораториях. И правительство Путина ничего не сделало, чтобы их вернуть. Напротив, сейчас выдвигается абсолютно идиотская идея, что, мол, надо создать в «Сколково» некий научный «инкубатор», в который созвать со всего мира лучшие интеллектуальные кадры. Кроме очередного разворовывания государственных средств, ни к чему новому это не приведет. Фактически мы видим, что государственная власть в рамках либеральной парадигмы не находит возможности удержать лучшие квалифицированные кадры с целью не допустить взамен заполнения России неквалифицированными и малокультурными кадрами.

Ультралибералы, авторы «Стратегии-2020» определили одну из причин проблемы нелегальной миграции — неумение грамотно определять потребности рынка в иностранной рабочей силе. Это не глупость, это обман. Здесь имеет место целенаправленная деятельность, а не чье-то «неумение». Речь не идет об отсутствии каких-то нужных качеств у ответственных лиц: наоборот, есть присутствие определенных качеств в рамках либеральной парадигмы, в которой только и может действовать нынешняя программа замещающей миграции. Она зародилась еще в начале 90-х годов в госкомитете, который тогда возглавлял нынешний глава Института этнологии и антропологии РАН академик Тишков. Потом эта же линия проводилась через бездарно действующее руководство Миннаца; на сегодняшний день правительственные структуры продолжают эту работу посредством ФМС, и ничего с тех пор не изменилось. Русское большинство, как и ранее, дискриминируется, а миллионы и миллионы мигрантов продолжают прибывать в нашу страну.

КМ.RU, апрель 2012

Необходим мораторий на въезд из Таджикистана

Ведение визового режима с Таджикистаном — давно назревшая и перезревшая проблема, которая, если бы кремлевская группировка того хотела, была бы уже решена. Вызвана она действительно тем, что в Россию из Таджикистана абсолютно неконтролируемо едут не только легальные и нелегальные мигранты, но и, что самое главное, наркокурьеры. Наркотрафик со стороны Таджикистана никогда не прекращался, он носит все более возрастающие масштабы и, по сути, угрожает национальной безопасности Российской Федерации.

Лица, которые препятствовали введению визового режима, а до того способствовали его отмене, — это изменники Родины, в чем лично у меня нет абсолютно никаких сомнений. Они известны — они в Кремле и в правительстве, они в ключевых министерствах, которые занимаются в т. ч. и проблемами миграции. Тех, по умыслу которых и стал возможен наркопоток из Таджикистана, мы прекрасно знаем, этого нам достаточно. Таджики, в свою очередь, пускай выявляют своих ответственных, но это уже не столь принципиально: просто для наркокурьеров, для наркобизнеса должен быть поставлен железный занавес.

Если по-другому мы не можем регулировать миграционные потоки, то мы должны либо ввести визовый режим и тщательнейше просматривать каждого, кто собирается приехать в Россию, во избежание негативных последствий, либо вообще прекратить всякую миграцию из Таджикистана в Россию. Нам вообще не нужны таджикские граждане, ни один не нужен!

Нужно ввести мораторий на въезд из Таджикистана граждан этой страны лет на 10–15. Думаю, что это резко оздоровило бы ситуацию в России, потому что первый барьер от наркотиков должен быть выстроен как можно дальше от российских границ. Раньше он мог выставляться в Афганистане, но Афганистан был сдан американцам, которые теперь охраняют поля опийного мака, и мы не сможем туда больше войти. Таджикско-афганскую границу, по решению российских властей, наши пограничники оставили; соответственно, мы должны вести барьер там, где мы можем его ввести, — на транспорте и собственно на границе. Нужно держать границу на замке всеми возможными средствами: может быть, пригласить казаков, чтобы они получили право отстреливать вдоль границы всякую движущуюся цель, которая пытается пересечь ее не через пограничный переход.

Если таджикские мигранты даже и будут проникать через другие государства, это все равно потребует от них получение визы для въезда в Россию — в Белоруссии ли или в Казахстане. У нас же нет транзитной визы по государствам СНГ. При визовом режиме граница пересекается по визе — и все. Что касается культурного аргумента, то культурный разрыв уже произошел. Мы это прекрасно видим по способности молодых таджиков разговаривать на русском языке: она стремится к нулю. Так что нечего тут даже и думать, что можно будет что-то восстановить.

А если кому-то хочется восстанавливать культурную связь, то делать это нужно в первую очередь на территории Таджикистана: надо восстанавливать русские школы, придавать статус русскому языку, чтобы там открывались отделения российских университетов. И если Таджикистану это нужно — пусть платит России. Если нечем оплачивать — нет и разговора. Россия, повторюсь, абсолютно не заинтересована в мигрантах из Таджикистана, и нет никакого повода как-то благотворительствовать в адрес Таджикистана. Да, это государство находится в крайне тяжелом положении, но за ним есть вина перед русскими людьми, которые вынуждены были бросить там всё и убежать в Россию от тамошней гражданской войны: полмиллиона человек наших соотечественников были вынуждены бежать оттуда в 1992 году. А ведь война была именно гражданская, внутри Таджикистана; русские попали под раздачу, бросали всё имущество и ехали куда глаза глядят, и никто им до сих пор ничего не компенсировал.

Так что у нас нет никакого повода для того, чтобы жалеть Таджикистан, бесконечно идя ему навстречу. Давайте жалеть и аборигенов Австралии, и обездоленные слои в Африке… Таджики для нас — абсолютные иностранцы, и даже большие, чем, скажем, немцы, французы и поляки. Эти хотя бы связаны с нами христианской верой.

КМ.RU, май 2012

Возвращение прописки: целились в нелегалов, а попали в народ

Прописка, если она будет внедрена, ударит, прежде всего, по гражданам России, а не по нелегалам. Это будет тотальная слежка за гражданами, которые и сейчас-то испытывают серьезные сложности со всеми этими безумными бюрократическими барьерами. С возвращением института прописки они станут еще более непреодолимыми. И какой смысл выявлять таким образом нелегалов — понятия не имею. Их и искать-то особенно не надо: идешь по улице любого крупного города и видишь их. Тут не надо обманывать себя и считать, что законы что-то решают, когда они элементарно не исполняются. Можно принять сколько угодно законов, которые будут регулировать миграционную политику, миграционный учет, но если они не исполняются, то и новые инициативы не приведут ни к чему хорошему.

Считать возвращение прописки инструментом для борьбы с нелегалами странно еще и потому, что легальные и нелегальные мигранты в совокупности составляют меньше 10 % населения Россия, и если даже предположить, что предлагаемое усиление регистрационного контроля коснется всех в равной степени, то на деле оно больнее ударит как раз по коренным жителям страны. Более того, с официальных трибун то и дело раздается тезис, что Россия, дескать, заинтересована в том, чтобы как можно больше мигрантов приезжало к нам, так что несложно догадаться, что и в рамках предлагаемого закона подразумеваются определенные послабления для приезжающей на заработки иностранной рабочей силы. Они позволят им комфортно перемещаться по стране, а для коренных граждан создаются очередные препятствия. Нелегалов у нас и далее будут принимать с распростертыми объятиями, поскольку они готовы работать в рабских условиях, а российские граждане — нет.

На деле есть множество вполне действенных мер, способных прикрыть поток нелегалов. Они приезжают сюда из-за границы? Соответственно, граница — первый барьер, виза — тот же барьер, барьер — это и грамотное трудовое законодательство. Но при чем здесь возвращаемый институт прописки? Кому нужен этот контроль? Видимо, чиновникам, у которых появится очередная богатая кормушка. Прописка будет просто продаваться: уж механизм они придумают. Если у нас в России большинство отношений, которые должны регулироваться законом, коррумпированы, насыщены коррупционными отношениями, то чего ждать от такого рода инициатив, какими бы благими ни были помыслы их авторов? Ожидать стоит только следующей волны коррупции.

КМ.RU, 22.01.2013

Москва мигрантская

Интервью порталу «Свободная пресса», июнь 2013

«СП»: Сергей Собянин уже не раз был замечен в «антимигрантской риторике». Стоит ли за ней лишь предвыборный популизм или столичные власти всё же вынуждены будут всерьёз взяться за решение проблемы нелегальных мигрантов?

— Я думаю, что все разговоры о том, что с незаконными мигрантами в Москве будут бороться, — не более, чем фигура речи, предвыборный трюк, — считает лидер партии «Великая Россия» Андрей Савельев. — Напротив, именно в последнее время наблюдается резкий рост числа незаконных мигрантов в столице. Думаю, что это неслучайно. Я предполагаю, что это делается для того, чтобы обеспечить сколько-нибудь приличный процент явки на выборы. Таким образом, Собянин станет мэром мигрантов и чиновников. Как известно, столичные власти уже не раз использовали карусели на выборах с использованием как приезжих из российской глубинки, так и мигрантов из стран СНГ, которые голосовали по подложным документам.

Думаю, что ни Собянин, ни какой-либо другой представитель власти на выборах в Москве поддержки не получит, да и явка настоящих москвичей будет крайне низкая, поскольку все уверены, что выборы сфальсифицированы ещё до их начала. Технология просева кандидатов через так называемый муниципальный фильтр и была придумана для того, чтобы отсекать от выборов сколько-нибудь независимых, оппозиционно настроенных кандидатов.

«СП»: Можно ли было за те два с лишним года, что Собянин управляет городом, очистить Москву от нелегальных мигрантов или хотя бы кардинально снизить их численность?

— Да, у нас когда чиновники чего-то хотят добиться, они всё прекрасно делают и без закона. Я считаю, что россиян, и москвичей в частности, обманывают, пытаясь уверить, что принципы миграционной политики начали меняться и будут меняться впредь в сторону ужесточения. Стратегия, направленная на то, чтобы заселять Россию приезжими, оторванными от своих корней, продолжается. Сейчас готовится на законодательном уровне закрепление мигрантов в качестве полноправных граждан России. Делать это планируется в массовом порядке. Собянин не является противником этой стратегии. Большинство граждан давно уже поняли, что представители власти обманывают нас по каждому удобному поводу.

«СП»: Стоит ли ожидать, что «правильным мигрантам», давно живущим в Москве, разрешат участвовать в выборах, как это, судя по просочившейся в интернет информации, собираются сделать в Ногинске?

— Вполне допускаю такой поворот событий. Уже сейчас достаточно широкие возможности для приезжих создаются на муниципальном уровне. Обоснование от местных чиновников обычно такое: мигранты наравне с местными работают, создают материальные ценности для городов и весей. Думаю, какие-то поправки могут быть приняты и в федеральное законодательство. Хоть сделать это будет и не так просто, но вполне по силам нынешней власти. Мы знаем стратегическую задачу власти — всех нелегальных мигрантов превратить в легальных. А уже легализованных гастарбайтеров — в граждан.

Грядет большая межэтническая война

Нас, очевидно, ждет та же ситуация, что и в Сирии. Приближается большая межэтническая война и вопрос лишь в том, кто будет в результате нее уничтожен. Пока что власть находится на стороне этнических кланов и банд. Москва у нас превратилась в «Новый Вавилон». Это больше не русская столица, не столица православия, это даже не столица России, поскольку люди, которые нами правят, на самом деле являются самозванцами и им в России ничего не жалко. Потому и отдают Москву мусульманам под Ураза-Байрам и разные другие исламские праздники, не спрашивая особо мнение коренных москвичей.

Русским же людям в Москве, в своей исторической столице, делать уже нечего, им надо куда-то переселяться и бежать. Здесь их убивают, лишают работы. Улицы нашего города заполнены теми, кто никак не связывает с ним свою судьбу, кто не имеет к Москве никакого отношения, кто никогда не вкладывал в него ничего, но зато теперь это именно их город. Московские власти и, конкретно, мэр Сергей Собянин — это правители, которые ориентируются исключительно на нерусское население, несмотря на все показушные «чистки».

А русский народ в грядущих этнических войнах будет лишь расходным материалом, подлежащим уничтожению. Хотя некоторым сегодня и кажется, что, дескать, власть переориентировалась, ведь каждый день полиция задерживает и арестовывает сотни гастарбайтеров и по десятку из них отправляет ежедневно на родину. Но в Москве живут миллионы гастарбайтеров, инородцев, приехавших из других стран, не знающих русского языка, не ценящих здесь ничего. В Москве живет как минимум два миллионов нелегалов, которые требуют немедленной депортации — если мы, конечно, не хотим большой этнической войны. Но депортируют по 10 человек в день, да и то спохватились пару недель назад.

Ситуация, несомненно, будет усугубляться и дальше, пока в России будет власть, настроенная против русского большинства, против подавляющего большинства граждан России. Я убежден в этом абсолютно и убеждаюсь каждый день. Москву совершенно точно хотят превратить в нерусский город, значительных успехов в этом деле местные власти уже достигли. Лужков очень старался, теперь вот и Собянин не отстает. В сентябре он будет объявлен избранным мэром и будет продолжать ту же самую политику, пока дело не дойдет до большой крови. Тогда, боюсь, от России останется одно лишь название, остальное же будет распродано и жить на этой земле будут одни рабы и олигархи. Русских людей здесь не будет. Если протянуть еще с десяток лет — что-либо делать будет уже поздно. С этим правительством у русских никаких перспектив нет.

Многим людям просто трудно поверить в то, что нынешняя ситуация с нелегалами, с экспансией мусульман — это стратегия власти. Разумный человек не может себе представить, что во власти сидят такие люди, которые готовы нанести стране столь серьезный ущерб. Но, тем не менее, это так: государственная власть отстаивает интересы иностранцев, а не коренного населения России. Какие бы они сейчас не предпринимали действия в отношении нелегалов, важно, что именно они открыли дверь им настежь. И они готовы предоставлять российское гражданство кому угодно, но только не славянам, которые бегут к нам из бывших союзных республик от геноцида.

КМ.RU, 09.08.2013

Трудовые мигранты: не пора ли остановить поезд?

Из дискуссии на 1 канале ТВ, программа «Политика» 18.04.2013

Государственная пограничная комиссия под руководством вице-премьера РФ Дмитрия Рогозина подвергла жесткой критике состояние поезда Душанбе — Москва. «Мы не можем себе позволить в таком виде запускать транспортные средства, они сами по себе являются возможными разносчиками инфекционных заболеваний, — заявил Дмитрий Рогозин. — Надо наводить в миграционной сфере и в сфере пограничного контроля жесткий порядок».

Эта информация вызвала серьезную дискуссию по поводу мигрантов, въезжающих в Россию из стран Средней Азии. Действительно, проблема не в поезде, а в том, куда он привозит этих людей и что с ними здесь дальше происходит.

П. ТОЛСТОЙ: Цена этой прибавочной стоимости иммиграции, господин Савельев? Как вы считаете, для нас для всех высокая? Какая цена?

А. САВЕЛЬЕВ: Я думаю, что здесь применимо выражение «Никакой пользы кроме вреда». Мне кажется, что вопрос не в том, какой поезд, как он выглядит (у нас подмосковные электрички выглядят не лучше), а в том, кто там едет и с какой целью эти люди приезжают сюда? Их гонит нужда. Но у нас есть своя нужда, поэтому понятно, мы можем сочувствовать нужде лиц далеких, но любить-то должны ближних. Поэтому принцип следующий: люби свое, уважай чужое. Но и чужие нас должны уважать. Поэтому мне кажется, что ситуация настолько далеко зашла, что необходимы чрезвычайные меры. Чрезвычайной мерой должно быть полное прекращение миграции и высылка всех не только нелегальных, но и легальных мигрантов, у которых заканчиваются визы, заканчиваются разрешения на работу или на пребывание в России. Все, кто сюда заехал потрудиться, должны отправиться домой — «к родительским гробам».

А. ПРОХАНОВ: Конечно, можно всех обитателей и пассажиров этого поезда при подъезде к Москве одеть в смокинги. Это выход был бы, я думаю, всех нас устраивающий. Теперь глубокоуважаемый мной господин Савельев говорит, что это чужие. Но ведь совсем недавно это были свои. 20 лет назад это были братья, это был элемент огромной общности. Ведь, если они — чужие, то нам чужие и украинцы, и белорусы.

А. САВЕЛЬЕВ: Нет, нет. Конечно. Украинцы, белорусы — свои.

А. ПРОХАНОВ: А Казахстан уже чужой.

А. САВЕЛЬЕВ: А Казахстан для русских — чужой.

А. ПРОХАНОВ: И прибалты — чужие?

А. САВЕЛЬЕВ: И Прибалтика, да.

А. ПРОХАНОВ: А алеуты — чужие. А Северный Кавказ — чужой. А татары — одна часть своя, а другая чужая. Нет, это не так. Повторяю: это люди не свои и не чужие. Это беженцы. Это беженцы, которые бегут из своих несостоявшихся стран, стран, которые мы в 1991 году вышвырнули из нашей обоймы, сначала прикормив… 70 лет мы их прикармливали, приручали, потом вышвырнули на свободу. (…)

П. ТОЛСТОЙ: Начали с поезда Душанбе — Москва, но ясно, что дело не в поезде, а в том, куда едут люди, сидящие в этом поезде, в какие условия, где они оказываются и каким образом это все происходит. Сейчас вы видите на своих экранах типичные картинки из жизни тех людей, которые ежедневно работают, ежедневно ездят в метро, на транспорте, ежедневно мы с ними сталкиваемся. Но при этом вряд ли все отдают себе отчет, в каких условиях они оказываются и насколько такая жизнь может быть для человека опасной, к чему она его толкает. Мы возвращаемся к разговору о предложении Дмитрия Рогозина ввести загранпаспорта. У меня в связи с этим вопрос к господину Савельеву. Вы считаете эту меру эффективной?

А. САВЕЛЬЕВ: Нет, я думаю, что пока не заявлена целевая функция этого решения, это абсолютно бессмысленная мера. Целевая функция может быть такая: защита Русской цивилизации от размывания. Если так, миграционные потоки надо прекратить и направить в противоположную сторону.

П. ТОЛСТОЙ: Нет, это звучит громко. Но как? Что значит «русская цивилизация»? То есть мы вводим обязательство въезжать по загранпаспортам для одних и не вводим для других? Так, что ли?

А. САВЕЛЬЕВ: Да, именно так. Мы должны квотировать въезд — это самая эффективная мера. Счетчик работает — и все. Можно по любому документу въезжать. Только когда квота превышена, шлагбаум опускается — уже ни по какому документу въехать нельзя. Отсчитали 1000 пересечений границы — и закрыли ее.

А. ЖУРАВЛЁВ: У нас сейчас квотируется въезд.

А. САВЕЛЬЕВ: Он без контроля абсолютно. И сами квоты запредельно высоки.

П. ТОЛСТОЙ: Да, получается, сейчас тоже эти квоты есть, никто их не соблюдает.

А. САВЕЛЬЕВ: А чем у нас занимается Федеральная миграционная служба? Зачем такая колоссальная структура действует, которая не приводит к результатам?

П. ТОЛСТОЙ: А как она может учитывать?..

А. ЖУРАВЛЁВ: Петр, я могу сказать, чем она занимается. Она активно этим занимается, но толку-то в этом никакого.

П. ТОЛСТОЙ: Понятно. Всех посчитать. То есть возможность всех посчитать.

А. САВЕЛЬЕВ: Да это легко сделать — посчитать! Проще, чем вводить паспорта. 10 лет их печатать, понимаете? И мы 10 лет еще будем стоять вот здесь и обсуждать.

А. ЖУРАВЛЁВ: Загранпаспорта будут введены по-любому. Это еще Президент в своем послании сказал. Они будут ведены, но это не решит всю проблему — абсолютно точно.

В. ФЕДОРОВ: Империя, в отличие от того преимущественно положительного отношения, которое к ней питают эксперты, — для большинства людей все-таки это скорее отрицательное понятие. Это надо просто понимать.

А. САВЕЛЬЕВ: С чего вы взяли? Я думаю, что вы ошибаетесь.

А. ПРОХАНОВ: У вас есть статистика?

В. ФЕДОРОВ: Да. В целом около четверти россиян сейчас всерьез настроены на то, чтобы прикладывать какие-то усилия, и считают, что нужно прикладывать усилия государства, чтобы восстановить это единое государство, большое, СССР, не СССР и так далее. Остальные все-таки считают, что Россия должна развиваться как Россия, как отдельная страна. И чем моложе наши с вами соотечественники, тем больше среди них мнений, что все-таки мы уже…

А. САВЕЛЬЕВ: Причем тут империя? СССР — это не империя, а антипод империи!

Г. ДЖЕМАЛЬ: Три четверти населения просто политически малограмотны. И если ориентироваться на мнение большинства, которому прокомпостировали мозги со стороны медиа, то ни одно политическое решение с точки зрения большого общего дела не будет принято.

П. ТОЛСТОЙ: Господин Савельев, вы согласны с этим?

А. САВЕЛЬЕВ: Отчасти согласен, потому что, действительно, головы людей забиты всяким мусором, который, к сожалению, проходит и через телевизионные каналы. Определенный стиль жизни навязывается, определенное мировоззрение.

П. ТОЛСТОЙ: На державу ориентированы все крупнейшие медиа.

А. САВЕЛЬЕВ: На действующий режим — да, на империю — нет. А люди уже не знают ничего об империи, понимаете? Они ничего не знают о национальном государстве, об империи… вообще мало о чем знают, и режиму это очень выгодно.

П. ТОЛСТОЙ: Это разные вещи, согласимся — национальное государство и империя?

А. САВЕЛЬЕВ: Разные, разные. Но из одного вытекает другое. Национальное государство строится, и из него может вырасти империя. А без него ничего не получится. Поэтому сначала — национальное государство.

П. ТОЛСТОЙ: Я еще раз вас хочу вернуть к тем условиям, в которых живут люди, приезжающие в Россию на работу, и сказать, что проблема, на самом деле, каждый раз будет возвращаться, пока не будет окончательно решена. Как ее решить? Это мой вопрос к нашим гостям. Какое решение, если коротко сформулировать, этой проблемы? Что нужно делать государству?

А. САВЕЛЬЕВ: Две меры. Первая — это счет. Тысяча человек заехала из Таджикистана, 1001-й не запускается. А там сами разбирайтесь, кого вы будете сюда направлять.

П. ТОЛСТОЙ: Счет, то есть загранпаспорта?

А. САВЕЛЬЕВ: Нет, простой счет. Любой паспорт.

П. ТОЛСТОЙ: По головам вы будете считать? Как? Вы видели поезд — там на багажной полке шесть человек едет.

А. САВЕЛЬЕВ: Да, все, тысяча человек заехала на одном поезде — второй уже не допускается, всё! И второе. Для тех, кто свободно владеет русским языком как родным, — без ограничений, без виз, без паспортов свободный въезд-выезд. Вот две базовые основы, которые позволят разрешить миграционную ситуацию.

П. ТОЛСТОЙ: И кто будет проверять? Пришел с деньгами к проверяющему, заплатил, и вот тебе русский язык.

А. САВЕЛЬЕВ: Ну, заплатить у нас везде можно, понятно. Если из этого исходить, тогда вообще можно закрывать все дискуссии. Мы говорим о ситуации, которую должно создать государство. Пришел в посольство, сдал экзамен. Как родной русский язык знаешь — все, свободный въезд-выезд. Остальные — в очередь за квотой. Не досталась — гуляй, жди своей очереди.

Некоторые итоги

(Тезисы)

1. Миграционная политика — часть национальной политики, целью которой является складывание целостной политической нации, то есть, сплочения граждан страны единой политической культурой в политический организм.

2. Иммигранты делятся на желательных и нежелательных. Желательные иммигранты — это носители русской культуры или способные к быстрой адаптации к этой культуре. Нежелательные — это инокультурный элемент, который на территории страны неизменно создает этнические анклавы, противостоящие коренному населению. А также лица, опасные для граждан — преступники, переносчики болезней. Для России желательными мигрантами являются русскоязычные славяне, нежелательными — переселенцы неславянского происхождения.

3. Миграция является явлением негативным, отражающим целый ряд кризисов, которые происходят как в стране, откуда приезжают мигранты, так и в стране, где они ищут работу или намерены поселиться навсегда. Стабильное общество не принимает иммигрантов и не создает эмиграционных потоков.

4. Попытка использовать миграцию «во благо» заведомо обречена на провал. Миграция может принести выгоду отдельным лицам или группам лиц, чьи интересы идут вразрез с национальными интересами России. Иммиграция в Россию — это перенос в нее кризисов из других регионов.

5. Массовая иммиграция в Россию является следствием государственного преступления, совершенного ради выгоды криминальной олигархии, захватившей власть. Стимулирование иммиграции — это не ошибка, а политический заказ, в котором присутствует прямое посягательство на суверенитет нашей страны. Иммиграцию инокультурного населения можно уподобить военному вторжению и захвату территории страны.

6. Целью здравой миграционной политики может быть только немедленное прекращение иммиграции в Россию и стимулирование отказа от эмиграции образованных слоев населения, ищущих работу за рубежом. Лишь через несколько лет после очень жестких мер против миграции может состояться «открытие» страны для переселения на временное или постоянное место жительства лиц славянского происхождения, хорошо знающих русский язык. Склонение граждан России к выезду из страны должно быть признано уголовным преступлением.

7. Вопросом жизни и смерти для России является выселение подавляющего числа нежелательных иммигрантов. Без изоляции иммигрантов от основного населения страны стабилизации межэтнических отношений достигнуть невозможно. Такая изоляция должна быть способом временного размещения масс иммигрантов перед их высылкой на родину. В лагерях временного размещения они должны выполнить работу, стоимость которой покроет расходы на репатриацию.

8. Особый статус в миграционной политике должен быть предусмотрен для соотечественников — иностранных граждан и лиц без гражданства, которые либо рождены на территории России, либо кровно связаны с коренным народом России, либо культурно идентичны коренному населению страны. Главный признак соотечественника — владение русским языком как родным. По этому признаку переселение в Россию должно быть свободным, без квот или каких-либо разрешительных документов.

9. Внутренняя иммиграция столь же разрушительна, как и внешняя. Миграция кавказского населения в центральные районы страны превращает их в арену межэтнической войны, которая разгорается все шире. Прекращение внутренней миграции — одна из насущных задач национальной политики. Она должна, с одной стороны, ввести жесткий мораторий на миграцию (включая обучение в вузах Центральной России), с другой — решительно выселить в места исходного проживания всех недавних иммигрантов (исключая славян). Миграция с территорий со сложными климатическими условиями должна быть прекращена мерами поддержки населения, а также мерами, способствующими переселению на эти территории наиболее активного населения из Центральной России.

10. Либеральная догматика в вопросах миграции имеет деструктивный характер и несет государству гибель. Представление о том, что «все люди равны», «все народы равны» и так далее — это внедренный в нашу правовую систему смертельный вирус. И его надо исторгнуть как можно раньше. Национальное государство, возглавляемое высокообразованными русскими патриотами — гарантия от грубых ошибок в миграционной политике.

Приложение. Этнос, нация, национализм

[1]

Проблемы терминологии

Освальд Шпенглер отмечал, что понятие «народ», которое столь широко применяется при описании событий прошлого, оказывается многозначным — на давнюю историю переносится нынешнее понимания, имеющее мало общего с минувшей реальностью. Так, переселение народов вовсе не есть переселение прототипа нынешних народов. «„Народы“, как понимаем мы их сегодня, не странствуют, а то, что странствовало тогда, нуждается в чрезвычайно корректном наименовании, и не везде — одинаковом. (…) Нет сомнения, что в этих сильных и простых людях существовал изначальный микрокосмический порыв к движению на широких просторах, поднимавшихся из глубины души, чтобы оформить в страсть к приключениям, дух бродяжничества, одержимость судьбой, в стремлении к власти и добыче, в слепящее томление — какого мы теперь просто уже не можем себе представить — по поступку, по радостной сече и героической смерти. Нередко же причиной служили внутренние распри и бегство от мести сильнейшего, однако в основе неизменно было нечто мужественное и сильное».

Мы привыкли считать историю и культуру результатом деятельности народов в том виде, в котором мы понимаем их сегодня. Для Шпенглера этот вопрос был далеко не однозначен: «Все великие события истории, собственно говоря, совершены народами не были, но скорее породили на свет их самих». «Народы — это не языковые, не политические и не зоологические единства, но единства душевные». «…великие культуры есть нечто всецело изначальное, поднимающееся из глубочайших недр душевности. Напротив того, народы, находящиеся под обаянием культуры, оказываются и по своей внутренней форме, и по общему своему явлению не творцами, но произведением этой культуры». «Определяющим не является ни единство языка, ни единство телесного происхождения. Что отличает народ от населения, выделяя его из населения и позволяя ему вновь в нем раствориться, — это неизменно внутреннее переживание „мы“». Последнее говорит в пользу политической трактовки понятия «народ».

Еще более политическая природа проявляется в нации — некоторых избранных историей «народах»: «Народ, по стилю принадлежащий к одной культуре, я называю нацией и уже одним этим словом отличают от образований, имеющих место до и после [культуры]. Это наизначальнейшее из всех великих объединений внутренне сплачивается не только мощным чувством „мы“. В основе нации лежит идея… Лишь исторические народы, народу, существование которых есть всемирная история, являются нациями».

Разные времена и разные культуры дают множество оснований для единения в «мы». В античности нации — «это не эллины или ионийцы, но демос всякого единичного города, союз взрослых мужчин, обособленный в правовом отношении, а тем самым — и национально: сверху — от типа героя, а снизу — от рабов». «Греческий „народ“ в нашем смысле — это недоразумение: греки вообще никогда не знали этого понятия. Появившееся ок. 650 г. название „эллины“ обозначает не какой-либо народ, но совокупность античных культурных людей, сумму наций в противоположность варварству. И римляне, этот подлинно городской народ, не были в состоянии „мыслить“ свою империю как-то иначе, чем в форме бесчисленных национальных точек, civitas, на которые они раздробили все пранароды своей империи также и в правовом отношении. В тот момент, когда национальной чувство в этой его форме угасло, завершилась также и античная история».

Шпенглер выделяет различие в понимании нации также и как магического и фаустовского стиля. «Античная нация внутренне связана с одним городом, западноевропейская — с ландшафтом, арабская же не знает ни отчего края, ни родного языка. Выражением ее мироощущения является только письменность, которую всякая „нация“ создает сразу же по своем возникновении. Однако как раз потому это в полном смысле слова магическое национальное чувство и является таким внутренним и стабильным, что от него веет чем-то совершенно загадочным и жутким на нас, фаустовских людей, кому явно здесь недостает понятия родины».

Все, что может объединить это разнообразие (впрочем, не такое уж богатое), это политика. Нация является одновременно и объясняющим политическое термином, и важнейшим объектом исследования в политической науке. Дискредитация слова «нация» после второй мировой войны и снятие запрета на него лишь в 60-х годах XX столетия (а в России — еще три десятка лет спустя) предопределило особенность отношения ко всему, с чем связан этот термин.

Крут Хюбнер посвятил бесправному положению понятия «нация» в политической науке и общественном сознании почти отчаянные строки: «Национальное сознание и национализм сливаются в общий котел ужасающего в своей примитивности мышления, благодаря чему и формируются представления о национальном государстве как о государстве националистическом и централизованном. Это изначально закрывает путь к углубленному размышлению о том, что вообще представляют собой нация и национальная принадлежность. Так и не было осознано, что феномен нации никоим образом не является открытием девятнадцатого столетия, но издревле составлял субстанциальную основу государств, не исключая — вопреки расхожему и ошибочному мнению — Античности и Средневековья. Недавно появившиеся предложения по замене — якобы отжившего свое — национального государства на так называемое мультикультурное общество нелепы и коренятся в мышлении, чуждом всякой действительности».

Но мало этого политического диктата, подрывающего науку и порождающего странные теоретические конструкции, будто специально предназначенные подрубить сук, на котором поначалу укрепляется ее сочинитель. Какая-то нарочитость сквозит и в терминологической путанице, которая достигла того предела, за которым мерещится прощание с надеждой на какое-либо понимание текстов иных авторов.

Вадим Цимбурский указывает на влияние языкового синкретизма и причины его возникновения в европейских языках: «Если бы — в порядке гипотезы — европейские языки (или хотя бы подъязыки политики и права) четко различали термины для „государства“, „народа-населения“ и „этноса“, не располагая лексемой, синкретизирующей все три понятия, то „право крупного этноса на создание своего государства“ явно утратило бы применительно к полиэтническим территориям значительную часть своей „очевидности“. Оно лишилось бы лингвистической точки соприкосновения с „суверенитетом народа“ как общности хозяйственной и гражданской. Но для упомянутых подъязыков такая жесткая дифференциация была неактуальна именно из-за тяготения в Западной Европе Нового времени этих трех теоретически несовпадающих понятий к слиянию — под воздействием либерально-рыночной доминанты западной социальности.

Другим способом разрешения указанной омонимии могло бы стать разграничение терминологии, описывающей собственно западноевропейский социополитический космос, от терминологии, относящейся к внешнему миру, куда была бы причислена не только, скажем, Африка с ее трайбалистским наследием, но и регионы, подобные Балканам. Однако и этот вариант был исторически исключен из-за того, что та же рыночная доминанта, обусловливая космополитическое отождествление „западного“ с „общечеловеческим“, приводила к наложению „западных“ концептов на регионы, инородные евро-американской цивилизации по своему социальному генотипу. Традиционное либеральное мышление никогда не хотело всерьез допускать, что в незападных обществах демократизация суверенитета способна выдвинуть на первый план совсем иные его социальные функции, чем в Западной Европе и Северной Америке, — вести не к конституционному „народному суверенитету“, а либо к этнократическому паттерну, либо к некой форме чистой политократии, гражданской или вооруженной».

Неясность терминологии может, конечно же, играть не только стабилизирующую, но и конфронтационную роль. Пока государственные дела идут успешно, синкретизация понятий влияет только на научное сообщество, вынуждая его ходить по кругу, постоянно разрешая неизбежные недоумения в ученых дискуссиях. Кризисное общество все эти недоумения выносит в пространство политической борьбы — оказывается, что выбор той или иной позиции может быть сделан достаточно свободно, и даже правовая сторона вопроса, оказывается, не содержит разрешения терминологических противоречий. Еще хуже обстоят дела, когда западная терминология превращает незападное общество в перманентно кризисное — не способное даже на уровне терминов разрешить конфликтные ситуации. Все это требует хотя бы каких-то попыток терминологической определенности, которая могла бы послужить в будущем для умиротворения в политике и конструктивной дискуссии в науке.

Западные мыслители, пораженные всплеском национального самосознания, который к концу XX века невозможно было игнорировать, до сих пор пытаются представить национализм кризисным явлением сознания и власти — не только современных, но начиная с Нового времени. Считается, что национализм стал секулярной идеологией взамен религиозным убеждениям.

Джон Лукас, американский историк венгерского происхождения назвал национализм «единственно популярной религией». В 1993 году он писал: «Определяющей для XX века была не власть классов и не соперничество идей, а борьба наций». Урс Альтерматт развивает этот тезис: «Национальное государство выступает вместо двора или духовенства. В противоположность прежним временам сегодня уже не религия, а государство поддерживает культуру». Вслед за Эрнстом Геллнером он считает, что культура возможна и без церкви, а для современных людей Запада важнее быть членом общепризнанной культуры и национального государства, чем членом общепризнанной религии и церкви.

Чаще всего считается, что современный национализм охватывает массы только в конце XIX в., когда выдвигается требование соответствия каждой нации соответствует одно государство и каждому государству — ода нация. И хотя эта формула XIX века определяет всю последующую политическую историю Европы, многие западные исследователи требуют от политики денационализации. Подспудной причиной такой странной установки является убеждение, что после 1945 года мир настолько изменился, что государство стало утрачивать свое значение, а вместе с ним и национализм со своей государствостроительной функцией оказывается препятствием на пути прогресса. Те же тенденции, которые свидетельствуют о бесспорном росте национализма, списываются на особенности восточноевропейского национализма (аналогичного, как подразумевается, азиатскому), которому дается определение «этнонационализм».

Таким образом либеральная западная мысль колеблется между негативной и позитивной оценкой национализма и религии, не понимая, как удается консерваторам соединить позитивную оценку того и другого, а коммунистам отрицательную оценку того и другого. Либерализм же пытается отречься от понятия «нация» как исторически преходящего, и, как оказывается, приходящегося как раз на период торжества идей классического либерализма. Отказываясь от нации, либерализм отказывается и от собственных корней, становясь полностью новаторской (а оттого и тотально нигилистической) доктриной.

Термин «нация» изначально появился в европейской традиции — в процессе преодоления феодальной государственности — и обозначал совокупность подданных государства. В западной науке существует устоявшееся различие в уже достаточно устоявшихся подходах к пониманию нации: «французское», исходящее из идеи свободного сообщества граждан государства, основанного на политическом выборе, и «немецкое», базирующееся на культуре и общем происхождении.

Марксистской научной традиции соответствует подход, определяющий нацию через перечисление определенных качеств (общность языка, территории, особенности культуры, сознания и психологии). Иногда таким же образом нация определяется и современными западными исследователями, пытающимися строить многоярусные понятийные схемы. И все время не хватает слов, чтобы описать нацию через множество сопряженных понятий. К тому же всегда к «нации» приплетается «этнос», который сам собой втягивается в понятийное облако вокруг «нации». Включаемые в понятие «нация» характеристики в зависимости от ситуации приобретают разный вес, что не дает возможности снять конфликт понимания термина, определение которого в зависимости от желания можно сконцентрировать на одной из указанных характеристик.

В Германии национальное сознание было больше ориентировано на культуру, поскольку идентичность по государству сталкивалась с противоречием — необходимостью относиться, с одной стороны, к малым княжеством или городом, а с другой — с империей. Во Франции королевской власти удалось создать централизовать государство, что позволило соединить государственную и национальную идентичность. Поэтому во Франции понятие нации политизировалось, а в Германии происходила его деполитизация и соотнесение с культурой. Французское понимание нации требовало ассимиляции для обеспечения политического единства, немецкое — дифференциации для выделения и образования такого единства. В первом случае речь идет о фундаменте созданного государства, во втором — еще только создаваемого. В первом случае политизация означала, что нации еще нет, а государство ее формирует. Во втором нация наличествует до государства и государственное единство обеспечивается культурной общностью. Это различие проявляется и в правовой традиции: начиная с XIX в. немцы использовали ius sanguinis (право крови), а французы — комбинацию из ius sanguinis и ius soli (право почвы).

В 1907 году Фридрих Майнеке определил различающиеся типы нации: культурная и государственная. Первые основаны на культурном наследии, вторые — на объединяющей силе политической истории и конституции. В 1944 г. Ханс Кон, разработал модель, согласно которой проводилось различие между западным, или субъективно-политическим, и восточным, или объективно культурным, понятиями нации. «На Западе национализм вырос в процессе труда, нация — в политической реальности и в битвах современности, и при этом не возникла слишком сильная эмоциональная связь с историческим прошлым, в Центральной Европе, напротив, националисты часто конструировали из мифов прошлого и перспектив будущего идеальное отечество, которое хотя и было очень тесно связано с историческим прошлым, но ни в коей степени не было связано с современностью, и ждали, чтобы оно когда-нибудь реализовалось бы политически».

Сегодня чаще всего приходится встречаться с «французской» трактовкой нации. Более того, чаще всего при рассмотрении понятия «нация» предполагается неразрывная связь с понятием «государство» (предполагая его демократическим, государством-нацией). Народ, согласно этой концепции, становится нацией только при условии, когда он создает свое государство и получает контроль над институтами общественного насилия. В то же время, как отмечает Эгберт Ян, «наряду с возникшими в Средние века территориальным и позднее государственным толкованиями нации всегда сохранялось ее первоначальное этническое понимание, согласно которому этнос (часто называемый народом, или нацией) как союз людей характеризуется не зависящими от территориальной принадлежности качествами — типа общности происхождения (близкородственные отношения), традиций и обычаев, порой конфессии и, особенно, языка».

Этническое и государственное понимание нации часто трактуется как противоречие между политическим, либерально-республиканским, демократическим и гражданско-общественным подходом, с одной стороны, и этнокультурным, нелиберальным и недемократическим — с другой. Это, как пишет Ян, не затрагивает сути различий. «Во-первых, у всех крупных этносов этнокультурное понимание нации исторически перерастает в политическое, которое бывает также либеральным и демократическим. Во-вторых, известно немало случаев, когда в нациях-государствах присутствовали (и временами брали верх) нелиберальные, авторитарные и диктаторские направления. В-третьих, этнокультурные черты неизбежно присущи и государственным нациям, которые не могут быть полностью индифферентными к этнокультурным различиям — хотя бы потому, что в большинстве государств только один (иногда — несколько) язык является государственным, что ставит его носителей в привилегированное положение. Таким образом, в государственных нациях также присутствует этнонациональное ядро».

Примерно в том же духе пытаются предложить свою «синтетическую» концепцию нации и отечественные исследователи. Релятивистская концепция нации, ставшая чрезвычайно популярной в России за счет адаптации российской политологии и этнологии к западным образцам (В. А. Тишков, А. Г. Здравомыслов и др.), говорит о том, что нации — просто культурно-политический артефакт. Нация признает себя таковой только потому, что есть другие национально-этнические группы. Сознание определяет бытие и ни в коем случае наоборот, нация появляется только вслед за своим фиктивным образом. Автоматическим следствием такого подхода является и фиктивное проведение национальной политики путем распространения мифов и обработки сознания людей, постоянно меняющего ориентиры в зависимости от интересов властных кругов.

Другая группа отечественных исследователей пытается вслед за зарубежными коллегами проследить природу нации по «французской» модели. Например, академик Э. А. Поздняков, пишет, что нация проявляет себя через двуединство государства и гражданского общества, а формирование нации — есть политический процесс. Хотя в основе нации лежит не этническая общность (все нации полиэтничны), а политическая — деятельность государства, следующего общенациональной идее. Такой синтез, на самом деле просто исключает этничность, которая с трудом угадывается в конструкциях гражданского общества. Нация же вместе со всеми своими отличительными чертами определяется исключительно «сверху».

Пытаясь все же дать «неофранцузское» определение нации, Поздняков упустил из виду тот понятийный синтез, который состоялся в русской философии. Этот синтез состоит в том, что нация понимается как форма человеческого объединения, обусловленная не только и не столько интересами, сколько идеей. Причем в данном случае идея рассматривается в качестве первоисточника и для деятельности государства. Здесь стоит привести известный тезис Вл. Соловьева о том, что «идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Не государство, не народ выбирают идею «под себя». Идея существует помимо них, ими открывается и познается. То есть поиск национальной идеи связан с выходом за пределы собственных границ («человек есть не то, что он есть»).

В статье о «русской идее» Вл. Соловьев пишет: «Призвание, или особая идея, которую мысль Бога полагает для каждого морального существа — индивида или нации — и которая открывается сознанию этого существа как его верховный долг, — эта идея действует во всех случаях как реальная мощь, она определяет во всех случаях бытие морального существа, но делает она это двумя противоположными способами: она проявляется как закон жизни, когда долг выполнен, и как закон смерти, когда это не имело места». Поиск собственной судьбы, адекватной национальной идее, служащей проектом Отечества, — вот задача нации.

Петр Бернгардович Струве в сборнике «Из глубины» выразил это таким образом: «…судьбы народов движутся и решаются не рассуждениями. Они определяются стремлениями, в основе которых лежат чувства и страсти. Но всякие такие стремления выливаются в идеи, в них формулируются. Явиться могучей, движущей и творческой силой исторического процесса страсть может, только заострившись до идеи, а идея должна, в свою очередь, воплотиться в страсть». Исходя из данного положения, Струве дает следующее определение нации: «Нация — это духовное единство, создаваемое и поддерживаемое общностью духа, культуры, духовного содержания, завещанного прошлым, живого в настоящем и в нем творимого будущего». «В основе нации всегда лежит культурная общность в прошлом, настоящем и будущем, общее культурное наследие, общая культурная работа, общие культурные чаяния». Мы видим, что понятие нации здесь определяется не по «составным частям», а по образующим ее процессам. Акцентируется внимание на духовном единстве и культурной общности, выступающих в качестве интегрирующей связки внешних признаков нации. Кроме того, в трактовке Струве нация — не только сообщество чувства, устремленного к автономной государственности, но сообщество чувства, заострившегося до идеи.

Сергей Николаевич Булгаков писал: «Русское государство дорого мне не как государство, или известная определенная форма правового порядка вообще (мы знаем, как велики его несовершенства в этом отношении), но как русское государство, в котором моя народность имеет свой собственный дом». Здесь мы видим явное выражение концепции государства-нации, также очищенное от грубого рационализма западной традиции. В своей работе «Размышления о нации» Булгаков отмечал, что в традициях западного Просвещения применяется номиналистическое видение нации, определение нации всего лишь как абстракции от определенного набора фактов. Противоположный подход — философский реализм — рассматривает нацию как духовный организм, трансцендентную реальность, не сводимую к своим внешним проявлениям.

Совершенно другим примером понятийной определенности могут служить идеи Эрнста Геллнера — в частности, его работа «Нации и национализм», в которой образование наций связывается с формированием новых основ культурной дифференциации, вызванной необходимостью надэтнической культурной среды, обслуживающей современное индустриальное общество. Культура, в отличие от русского философского понимания нации, здесь попадает в служебное положение. Геллнер, а также Б. Андерсон, П. Брасс и др., говорят о национальности (уже в смысле этничности) как о результате воспитания в определенном обществе, которым человеку внушается миф об общем происхождении и тесной кровной, культурной и исторической связи всех представителей того народа, к которому он принадлежит. В действительности за этим мифом ничего не стоит, и народ остается «воображаемой общностью», «идеологической конструкцией». Эта мысль очень нравится современным российским либералам. Все остальное в геллнеровской концепции они стараются опустить или не заметить — а именно, превращения национального мифа в современную реальность.

Теории национализма Геллнера и Андерсона сводятся к тому, что идентификация с нацией является следствием процесса модернизации; то есть национальное сознание явилось непосредственным результатом развития современных средств коммуникации, массового рынка, урбанизации, процесса усиления влияния государства на население через систему налогов и воинской обязанности и, прежде всего, школьной системы и печатной культуры. Геллнер говорит, что нации изначально не существовали, а образовались из объединения культуры и политики. Индустриализация порождает новые формы соперничества, в которых всплывают старые родовые мифы, которые источают национализм, создающий нации: «Нация как естественный, от бога данный способ классификации людей, как внутренне заложенная политическая судьба — это миф. Национализм, который иногда превращает в нации ранее существовавшие культуры, а иногда изобретает их, зачастую уничтожает самобытные ранее существовавшие культуры — такова реальность, как бы ее ни оценивать, и неизбежная реальность».

Андерсон также видит возникновение нации в результате переворота в мировоззрении, который произошел в течение XVI в. и привел к секуляризации сознания — утрате веры в Священное Писание, веры в традицию и предопределенную богом социальную иерархию, веры в «равноправие космического и исторического времени». Национализм становится на место религии, а печатное слово замещает объединительную функцию священного текста. И таким образом усиливается роль коммуникации в национальном единстве.

Исследователь полагает, что для образования нации и национального самосознания решающее значение имеет массовая печатная культура, понимаемая как обмен информацией, культурными символами в низших социальных слоях — утреннее чтение газет заменяет молитву. Между тем, достаточно ясно, что национальное единство не обязательно должно опираться на печатное слово, но может использовать и устную народную традицию, мифологизированные представления о государства в противовес рациональному походу и осознанному отношению к отражению своих собственных интересов в государстве. Более того, современная действительность говорит нам о том, что средства коммуникации все более освобождаются от каких-либо признаков национальной принадлежности.

Нация по Андерсону — «воображаемое сообщество», потому что соотечественники даже не знакомы между собой, но имеют в сознании образ сообщества. В то же время, нация всегда территориально определена (даже если границы ее эластичны и размыты), суверенна (обладает государством, а вместе с ним — независимостью) и выражена в чувстве братства, материализованном миллионами жертв в истории последних столетий. Получается, что нация не столь уж воображаема. Прежде всего, она очерчена государством и всем, что с ним связано. Если государство и нация «придуманы», то придуманы историей.

Хоми Бхабха считает, что национальная идентичность не имеет под собой никаких иных оснований, кроме духовных, и существует исключительно в форме рассказов и преданий разных народов о самих себе. Нация возникла как западная историческая идея из политической и литературной традиции романтизма, выдвинувшей недостижимый символический идеал единства, некогда существовавшего в мифическом прошлом и требующего возрождения. Этот идеал совпадает с психологической потребностью человека, иметь перед собой «значимого чужого», в котором он видит зеркально отражение себя. Но все это годится для однородных обществ эпохи Просвещения и утрачивает силу в условиях, когда разные группы дают свои трактовки и версии истории, а поток переселенцев из бывших колоний размывает прежние принципы равенства. Выявляется фрагментарность идеи нации и национальной идентичности и ведет к росту внутринациональных противоречий.

От этой позиции всего шаг до постмодернистской концепции «постнационального мира», в котором разнородные меньшинства доказывают себе и окружающим свое право «быть другими». И в то же время — один шаг до русского философского понимания нации. Только это шаг в противоположную сторону от постмодернизма.

Таким образом, современные западные теории нации и национализма, как и их пересказы российскими учеными, полностью отказываются от каких-либо родовых признаков нации и этноса, что и приводит авторов и трансляторов этих теорий к отождествлению в рамках культурологической теории нации и этноса, и отнесению национализма лишь к краткому мигу современности, стремительно уступающему место постсовременности. В России к этой теоретической проблеме примешивается еще и политическая актуальность, которая сохранилась со времен Льва Тихомирова, который говорил, что у нас национализм скорее «слово», чем «понятие».

Вероятно наиболее удобный для теоретических целей подход к пониманию нации использует Пьер Бурдье, который пишет: «Государство участвует в объединении культурного рынка, унифицируя все коды: правовой, языковой, и проводя гомогенизацию форм коммуникации, особенно бюрократической (например, введение бланков, формуляров и т. п.). С помощью систем классификации (по возрасту и полу, в частности), вписанных в право, бюрократические процедуры, образовательные структуры, а также посредством общественных ритуалов, особенно замечательных в Англии или Японии, государство формирует ментальные структуры и навязывает общие принципы видения и деления, т. е. формы мышления, которые в образованном обществе выполняют ту же роль, что и формы примитивной классификации, описанные Дюркгеймом и Моссом по отношению к „первобытному мышлению“. Тем самым они принимают участие в построении того, что обычно называют национальной идентичностью (или более традиционным языком — национальным характером)».

«Построение государства сопровождается созданием своего рода общего исторического трансцендентального, имманентного всем „подданным“. Через условия, которое государство навязывает практикам, оно учреждает и внедряет в головы общепринятые формы и категории восприятия и мышления: социальные рамки восприятия, понимания или запоминания, мыслительные структуры, государственные формы классификации. Тем самым оно создает обстоятельства как бы непосредственного согласования габитусов, являющегося основанием некоторого рода консенсуса по совокупности взаимопризнаваемых бесспорных истин, составляющих здравый смысл».

Отсюда мы должны сделать вывод о том, что нация первоначально есть продукт деятельности государства, формирующего культурную общность «подданных» ради оптимизации системы управления. Но национальный миф (общие формы мышления), устоявшаяся национальная идентичность начинают жить самостоятельной жизнью, и уже государство становится инструментом нации, а не наоборот. В то же время этничность и ее культурные компоненты вовсе не отрицаются. Напротив, они как бы вплетаются в национальное самосознание, делая его отчасти проблемным (в связи с возможным конфликтом идентичностей), но также и разнообразным, вариативным, составляющим группы консенсуса.

Надо сказать и о том, что не всякая деятельность государства образует нацию. Власть как бы нащупывает такие стратегии отношений с подданными, которые вызывают к жизни как бы заснувшие в их сознании стереотипы, едва припоминаемые предания — иными словами, актуализируя национальный миф, исходное происхождение которого невозможно определить и следует отнести исключительно к Божиему промыслу.

В связи с указанными сложностями в западной политологии, сделать вывод, что попытка представить этнос как «просто кровное родство», а нацию, как «просто юридическое гражданство» делают научные подходы к проблеме этнических и национальных доминант в государственном строительстве невозможными. Родовые, культурные и политические механизмы общности связываются между собой, оставляя разного рода явления, которые мы и определяем в одних случаях как «этнос», в других — как «нацию». В первом случае доминирующим является родовое (локальное) начало, во втором — политическое (государственное). В первом случае мы имеем преимущественно мифическую идентификацию, во втором — рационалистическую. Но мифическая и научно-практическая рациональности никогда не вытесняют друг друга, их невозможно обособить друг от друга, как невозможно разделить этнос и нацию.

Урс Альтерматт предлагает остерегаться «тирании понятий», когда дело доходит до обсуждений проблем нации и национализма. Искажение понятий искажает действительность. Швейцарский политолог также предлагает остерегаться табуирования и демонизации этих слов. Что, собственно, означает как предостережение от самоутопления в мифе, так и погружение в иллюзию полной логической рациональности политической действительности.

Действительно, латинское слово natio обозначает родовую общность (nassi — «рожден»). Но это мало что дает для понимания современной проблематики нации государства. Попытка исходить из какого-либо ведущего признака нации приводит лишь к тому, что сообразно задачам каждого исследователя вперед выступает какой-либо один из признаков. Так, Французская академия в 1694 г. определила нацию как совокупность всех жителей «одного и того же государства, одной и той же страны, которые живут по одним и тем же законам и используют один и тот же язык». В 1789 году аббат Сийес определил нацию как объединенную группу, живущую по общему закону — свел все к юридической норме.

Альтерматт приводит пример многозначности понятия «объединенные нации», указывая, что преамбула декларации о создании ООН сформулирована аналогично Конституции США, и в обоих случаях говорится об «объединенных нациях», хотя во втором случае объединялись не народы, а государства. Другой пример — поиск арабского аналога слова «нация». В конце концов, в качестве аналога был принят чисто религиозный термин «умма». «Тирания понятий» в этом случае привела к пониманию «арабской нации», объединенной по религиозному и языковому принципу. Альтерматт приходит к выводу, что значение слова «нация» раскрывается в конкретности историко-культурного контекста.

Хью Селтон-Уотсон полагал, что невозможно дать научной дефиниции нации. Что не мешает существованию самого феномена. Однако ненаучность понятия не может означать ненаучность дискурса. Более того, тот или иной его контекст означает определенный политический выбор. Как только слово «нация» включается в содержание какой-либо дискуссии, можно безошибочно констатировать нарастание политической напряженности — либо в контексте защиты Отечества и формулирования общенациональной идеи, либо при выдвижении этноцентристких требований и увеличении опасности раскола нации. Называя себя нацией общность или группа заявляет требование для себя государства со всеми его атрибутами, включая международное признание.

Альтерматт отмечает, что в научном мире существует согласие по поводу мобилизационной мощи национализма, которая является одной из самых эффективных интеграционных идеологий. И это особенно важно для научных изысканий, который в данном случае напрямую вторгаются в реальную политику и формулируют текущие задачи общественным движениям и государственной власти.

Швейцарский исследователь резюмирует противоречия различных точек зрения на нацию таким образом: «Нации основаны не на фактах, а на том, что люди считают фактами. Однако неправильно считать нации просто выдумкой. Они включают в себя народы и людей, которые на протяжении истории случайно оказались живущими друг рядом с другом. Известное изречение гласит: нации — это общности, которые на основании исторической ошибки верят в совместное происхождение и имеют какого-то общего врага».

В этом резюме мы без труда можем обнаружить ключевой момент понимания политического по К. Шмитту — образ врага, а также важнейшее условие для существования нации — политический миф. Нация — и не выдумка, и не факт. Она — реальность политической жизни, глубокий и многогранный политический миф.

Подойдя к пониманию нации и его значимости для политики, Альтерматт чурается онтологизации различий между людьми и превращения их в «понятийно-сущностный предрассудок»: «Духовная дезориентация способствует апартеидному мышлению, за которым стоят иррациональные страхи перед „другими“, иными. Во времена социальных конфликтов иные кажутся угрозой status quo, местные жители апеллируют к нации, чтобы сделать государство гарантом их традиционных прав владения».

В этом противоречии — признании фактического существования нации и этноса и страх перед тем, что межнациональные и межэтнические различия, помноженные на их научное осмысление, доведут до беды. В то же время апелляция к одному различию с целью подавить другое оказывается бесспорным признаком политических процессов — нация, возвышающаяся над этичностью оказывается спасительным кругом в буре социальных конфликтов. Напротив, унижение нации в угоду общечеловеческой перспективе на деле оказывается возвышением этничности и способствует распаду государственности.

Страх перед всяким неравенством — это страх «другого», который западная политическая наука никак не может вписать в свой образ мира. Обращаясь то к идее унификации, то к идее разделения, западная мысль проходит мимо гармонизации различий в иерархии. Принцип различия и иерархизации говорит о том, что считать народы равноправными только на основании того, что они объединяются одним типом идентичности, было бы нелепым. Тогда на одну доску ставились бы мельчайшим сообщества в несколько сот человек и стомиллионные народы. Для современного мира даже численность народа в 1 млн. человек не является существенной.

Многие народы находятся еще в стадии национального строительства. Национальные государства в Азии и Африке остались формальными, а этническая и религиозная солидарность перешагивает национальные границы, если речь идет о вторжении Запада со своими экономическими и политическими интересами. В то же время после отступления колониальных держав, создавших подделки под нации, обнажилась донациональная структура Африки — континент на десятилетия погрузился в беспрерывные войны. Это именно те войны, которые должны выявить лидера и установить этнонациональную иерархию на континенте.

Более развитые страны должны беречь достигнутое качество национально-государственного единства, не поддаваясь на иллюзии постнационального существования. Тогда иерархия будет иметь место и конфликтность минимизируется.

Цивилизация, нация, государство

Отношение нации к государству при всем объеме посвященных этому вопросу научных трудов выглядит весьма несложно, если под нацией подразумевать некоторую социальность, в ее природу при определенном упрощении нет необходимости вдаваться. Можно предполагать, что общество возникло до государства, но это мало что дает в теоретическом плане для анализа современного государства. Можно предполагать, что нация создает государство. Но наиболее простой и эффективный подход — полагать, что изначально государство предшествует нации и создает ее. Первоначально единство достигается насильственным путем, но затем формируется общая судьба, люди самим фактом совместной жизни получают опыт совместной деятельности, совместные интересы и формируют представления об общих ценностях, интересах и угрозах.

Материальное единство постепенно формирует и духовное единство. Но не всегда глубина этого единства достаточна, чтобы говорить о нации. Если государство не стабилизируется в своем составе и приходится по-прежнему применять жестокое насилие ради удержания новых завоеванных племен, нация возникнуть не может. Поэтому нацию можно считать результатом определенного дара власти, когда из механического единства людей формируется органическое целое, именуемое нацией — одухотворенным общественным союзом, связанным не столько давлением власти, сколько добровольным выбором. Нация свидетельствует об одухотворении государства.

Более сложные теоретические проблемы возникают при попытках соотнести государство и нацию с цивилизацией.

Термин «цивилизация» был введен в обращение французскими просветителями XVIII в. и определен как высший этап всемирно-исторического развития, переступившего этап Средневековья. Впоследствии Франсуа Гизо определил цивилизацию как особое состояние народа, находящегося на высоком уровне развития. Цивилизованность Гизо связывал с приоритетом идеи свободы, развитием общественной деятельности и личной инициативы. Эти определения цивилизации являются продолжением либеральной утопии, отделяющей одни народы и государства от других, которым приписывалась нецивилизованность.

Научное обсуждение проблем цивилизационной идентичности той или иной модели государственного строительства впервые введено в оборот в концепции культурно-исторических типов Николая Яковлевича Данилевского («Россия и Европа», 1868). В дальнейшем цивилизационная школа сформировала аналитический инструментарий для определения национальной идентичности, которая брала в качестве элементарного объекта изучения государство. При этом стало понятным, почему некоторым нациям тесно в своих государственных границах, а иные нации, напротив, стремятся обособиться и/или получить возможность для новых политических союзов.

Данилевский различал культурно-исторические типы по целому ряду признаков. Объединяя их, можно сказать, что культурно-исторический тип — это племя или семейство народов, имеющих «непосредственное ощущение» близости языков, способность «по духовным задаткам» к историческому развитию, независимых и объединенных в федерацию или политическую систему государств. Данилевский отмечает, что цивилизационные начала одного культурно-исторического типа плохо усваиваются другим культурно-историческим типом. Соответственно возникают естественные границы цивилизаций.

Иной концепции цивилизации придерживался Освальд Шпенглер («Закат Европы», 1918), увидевший в переходе к единой общемировой цивилизации конец, завершение культуры. По Шпенглеру, цивилизация — система, объединяющая мировой город и провинцию. Цивилизованные люди как бы теряют признаки культурного стиля. Это уже не люди барокко или рококо, это растворенные в космополитическом братстве сущности, лишенные связи с народным телом. Цивилизация становится существованием без внутренней формы, утратившим символическое значение стиля, деградирующего до переменчивой и бессодержательной с культурной точки зрения моды. Таким образом, в цивилизации национальное тонет и исчезает.

Арнольд Тойнби («Цивилизации перед судом истории», 1947) определил цивилизацию как наименьший блок исторического материала, к которому обращается тот, кто пытается изучать историю собственной страны. Цивилизация — это имеющая пределы во времени и пространстве интеллигибельная единица общественной жизни, составной частью которой является история страны. Концепцию Тойнби сближает со шпенглеровской скептическое видение перспектив Запада. В условиях т. н. постсовременности Запад саморазрушается, его цивилизационная идентичность слабо выражена в сравнении с исламской и конфуцианской цивилизациями.

Шпенглер и Тойнби подходили к определению цивилизации как к ребусу, который требуется загадать, а не разгадать. Тойнби попытался дать разгадку без обоснования, как само собой разумеющееся деление мира на 21 цивилизацию, 6 из которых дожили до нашего времени. Шпенглер со своей стороны загадывает загадку о мировых городах и культурных псевдоморфозах, которые заимствованными формами обманывают поверхностного наблюдателя. Национальное, оказывается, способно сохраняться, меняя обличье.

Попытку опростить задачу и превратить цивилизационную проблематику в инструментарий актуальной политологии предпринял Самюэль Хантингтон, выступивший с нашумевшей статьей («Столкновение цивилизаций?», 1993). Цивилизация по Хантингтону — культурная общность наивысшего ранга, выше которой уже следуют видовые (в культурном измерении) признаки рода человеческого. Деление на цивилизации происходит по совокупности особенностей языка, истории, религии, обычаев, институтов.

Концепция Хантингтона подхлестнула дискуссию в отечественной науке, которая тоже пытается понять объект исследований, вполне отчетливо, но примитивно обрисованный американским ученым. Возникают свои варианты ребусов. Например, говорится о цивилизации, как о культурной общности людей, обладающих общим социальным генотипом, социальным стереотипом, освоившей большое (автономное и самодостаточное) пространство, как о географически мотивированном сочетании религиозных, этнических и исторических характеристик. В качестве признаков цивилизации указывается контрастный тип традиции духовности и социальности, географическая (геополитическая) отграниченность от остального мира, воплощение традиции в популяции-носительнице (этнос или группа этносов) с обособленной традицией государственного строительства и своей геополитической судьбой (В. Цимбурский).

Интегрируя «ребусы» о нации и цивилизации, можно предложить следующую схему отношений этих понятий, раскрывающихся в процессе этнокультурного и национально-исторического генезиса социальной общности.

Если рассматривать процесс «намывания» культурного слоя, то достаточно очевидно нарастание на геополитической подстилке различных культурно-исторических явлений. Ландшафтные барьеры, разделяющие локальные этнические формирования формируют локальные культуры. В какой-то момент развитие техники и пространственная экспансия преодолевают барьеры и конфликт культур разрешается путем доминирования одной из них. Доминирует, разумеется, более высокая культура с мощным адаптивным потенциалом и способностью поглощать все лучшее из локальных культур. Так складывается цивилизационная культура, которая в идеальном варианте образует единственный центр — мировой город. Наиболее «живучими» оказываются цивилизации, созданные по модели империи — в них этнокультурное гармонизируется с цивилизационным. Распад империй влечет за собой образование наций-государств, развитие империй — выделение и укрепление национального ядра. Наиболее «живучими» являются нации, добившиеся внутренней цивилизационной однородности и нашедшие возможности политического союза с нациями одной и той же цивилизационной природы — либо в рамках империи, либо в межгосударственном союзе.

Геополитическая подстилка обеспечивает пространственные качества среды. Культура являет закрытый и доисторический тип общения-общности (для которого достаточно понимания устной речи), распределенный в виде «человеческой материи» на геополитической подстилке. Цивилизация представляет собой инструмент вписывания культур в геополитическую подстилку, а также в пространственные конфигурации, созданные историческими империями. Тогда нации — квазизакрытые территориальные системы, обеспечивающие интеграцию культурной субстанции и цивилизационной структуры в государства-нации. Нации как бы овладевают своей историей и наследием культур и цивилизаций, избавляясь от рока одновариантного естественноисторического процесса.

В данном случае становятся бессмысленными рассуждения о высших и низших стадиях развития культурных общностей, ибо в каждом уровне заложен свой смысл. Противопоставление нации, цивилизации и культуры становится ненужным. Более того, нация, забывшая о своих этнических или цивилизационных корнях, свое развитие вынуждена определять как попытку возвращения к этим корням. Тогда цивилизация становится еще и высшей стадией культурного развития современной нации (или группы наций), восстановленной на новом уровне вновь обретенной неповторимости и своеобразия характера народных традиций, производственного творчества, науки, искусства, литературы, а также государственных форм и отношений власти и общества. В современном мире цивилизация становится одновременно и общностью наций, отнесенных к одному культурному типу и одному стержню культурного развития. Цивилизация — общность, обладающая парадигмой и ресурсами автономного выживания в процессе природных и исторических катаклизмов («образ особого человечества на отдельной земле»).

Любое государство стремится отнести себя к той или иной цивилизации, более всего отвечающей национальному духу. Растворяясь в цивилизации, государство переживает свое историческое бытие. Даже его гибель в процессе исторических катаклизмов не означает полного исчезновения его национальной культуры. Наиболее значимые культурные достижения через цивилизацию входят в мировую культуру и служат развитию других национальных и этнических культур. Можно даже определить цивилизацию по функции — по способности сохранять тени народов, государств и культур других эпох.

В то же время нация и государство ни в коем случае не могут ставить перед собой задачи превращаться в тени и гордиться свой «загробной» славой. Такая «гордость» была бы величайшим позором для дееспособной нации и слабым утешением для нации-призрака. Можно даже сказать, что нация до тех пор ощущает свое бытие, пока она нацелена на «земную» славу — когда она воспроизводит живую национальную (и цивилизационную) культуру и добивается политических побед.

Национальная идентичность

Терминологическое поле вокруг понятия «нация» постоянно меняется, трансформируя его отношение к понятию «этнос». Как замечает Альтерматт, в конце 80-х годов XX века наблюдается новый всплеск терминологических подмен. То, что в 30-х годах называлось расой, сегодня называется родом (происхождением), что раньше было народным духом, сегодня стало культурой, регион находится на месте жизненного пространства и т. д. Швейцарского исследователя не радует стремление ученых вернуться к оставленным научным парадигмам, обойдя табуированные термины и соблюдая политкорректность. Он боится осмысления этничности, которая будто бы тем самым онтологизируется и превращается из ложной сущности в объективную реальность.

С нашей точки зрения, наука пробивается к истине, обтекая препятствия, созданные на ее пути идеологическим диктатом, для которого также найден удобный и внешне невинный термин — политкорректность. При этом столкновение научных парадигм оказывается также и политическим столкновением — коль речь заходит о судьбе наций и государств. Наука предлагает вбирать либо пути самозащиты, либо пути гибели; либо пути побед, либо пути беспрерывного отступления и оправдания своих поражений.

Все попытки определить нацию являются выдвижением той или иной идеи национальной идентичности. Французский богослов Эрнест-Ренан в 1882 г. в качестве ключевой идентификационной идеи выдвинул идею общей воли, возникшей из чувства прежних и предстоящих жертв, прежней и будущей славы. У Сталина его формула нации все прошлое заключает в смутном качестве историчности («исторически возникшая общность людей»), а настоящее — в единстве языка, территории, хозяйственной жизни и психического душевного склада, проявляющегося в общности культуры.

Энтони Д. Смит предлагает сравнительную таблицу основных подходов к определению нации:

Сам Смит определяет национальную идентичность через набор ценностей, символов, воспоминаний, мифов и традиций. Как выразитель синтетического течения, подхватывающего все полезное из других подходов, Смит вместе со своими коллегами изучает содержательную сторону национальной идентичности — работу национальной памяти, образный ряд этносимволизма (вожди, святые, герои, избранные победы и поражения) и ближе всего подходит к пониманию национального мифа. Вместе с тем, у этносимволистов миф отрывается от своего источника — родовой общности. Поэтому исходные и простейшие причины идентификации остаются под вопросом.

На наш взгляд, ключевым в идентификации всегда остается понятие рода, родовой общности. Причем следует всегда помнить, что нация, в отличие от этничности, — произведение не только чувства, но и интеллекта. Нация исчезает, если граждане перестают размышлять о причинах своей общности и солидарности. За денационализацией следует развал государства — в отечественной истории так рухнул СССР, в европейской истории разложение национального чувства облегчило создание объединительных институтов и американизацию европейской жизни.

Алексей Федорович Лосев связывал род и индивида: «Жизнь, общая родовая жизнь порождает индивидуума. Но это значит только то, что в индивидууме нет ровно ничего, что не существовало бы в жизни рода. Жизнь индивидуумов — это и есть жизнь рода. Нельзя представить себе дело так, что жизнь всего рода — это одно, а жизнь моя собственная — это другое. Тут одна и та же совершенно единая и единственная жизнь. В человеке нет ничего, что было бы выше его рода. В нем-то и воплощается его род. Воля рода — сам человек, и воля отдельного человека не отлична от воли его рода. Конечно, отдельный человек может стремиться всячески обособиться от общей жизни, но это может обозначать только то, что в данном случае приходит к распадению и разложению жизнь самого рода, разлагается сама жизнь данного типа или в данное время или в данном месте. Так или иначе, но всегда жизнь индивидуума есть не что иное, как жизнь самого рода, род — это и есть единственный фактор и агент, единственное начало, само себя утверждающее в различных индивидуумах».

Николай Александрович Бердяев выделяет в данном вопросе динамическую составляющую: «Человек органически, кровью принадлежит к своей расе, своей национальности, своему сословию, своей семье. И в неповторимой, лишь ему одному принадлежащей индивидуальности своеобразно преломляются все расовые, национальные, сословные, семейные наследия, предания, традиции, навыки. Личность человеческая кристаллизуется на той или иной органической почве, она должна иметь сверхличную компактную среду, в которой происходит качественный отбор. Одно из самых больших заблуждений всякой абстрактной социологии и абстрактной этики — это непризнание значения расового подбора, образующего породу, вырабатывающего душевный, как и физический, тип».

«Расовый подбор», о котором здесь говорится, не может не привести к евгенической проблематике, важной для понимания путей сохранения социальной структуры общества и обеспечения его конкурентоспособности. Также можно понять «расовый подбор» как последовательную политику формирования национальной аристократии, концентрирующей в себе национальный идеал.

Для нас особенно важно подчеркнуть не только антропологическую предзаданность характеристик общества, но реальность политического мифа нации, который невозможно ни опровергнуть, но обойти. Как пишет Хюбнер, «идентификация с некоторой нацией не является актом воли или свободного решения. Это — судьба. (…) Человек со своим родным языком, детством и юностью, которые накладывают на него неизгладимый отпечаток, самим фактом своего рождения принадлежит своей нации, безразлично, идет ли речь о нациях мононационального или многонационального государства, либо о культурной нации».

Как бы ни относиться к национальной мифологии, она есть реальность политики: «Интуитивное, так сказать, наивное национальное сознание, которое и сегодня нередко отбрасывается, если не сказать — презирается как смутное, нелогическое, иррациональное, фиктивное и окончательно устаревшее, при этом полностью выдерживает научную верификацию и анализ и может быть спокойно сохранено».

Все попытки третировать мифологическую реальность заведомо непродуктивны ни с научной, ни с политической точки зрения. Они основаны на наивной вере, что человеческую природу можно переделать путем беспрерывных внушений какой-то рациональной истины. История показывает нам, что все попытки образования многонациональных обществ приводили к краху — для имперских государств это была внутренне назревающая катастрофа, против которой не было никаких рецептов. Для федеративных государств — самоубийственная национальная политика. В «многонациональности» этническая и национальная идентичности противопоставляются, и национальная идентичность гибнет — она оказывается более хрупкой конструкцией, миф перебарывает рационализм, если сам миф не строится по канонам современной рациональности — как национально ориентированная государственная пропаганда.

В принципе задача обеспечения жизнеспособности государства должна предполагать определенную иерархическую зависимость идентичностей — прежде всего этнической и общенациональной. Наиболее ярко эта проблематика вскрывается именно в истории империй.

Хюбнер подходит к этой проблеме: «…нации типа античного полиса характеризуются общим родным языком, закрытым пространством поселения и общей культурой. При этом в дозволенных здесь рамках обобщения мы можем отвлечься от особенного городского характера древнегреческих полисов. Нации типа Священной Римской империи, напротив, содержат в себе нации типа античных полисов в качестве конститутивных элементов. Объединяющая культурная идея Империи словно вбирает в себя культурные идеи составляющих элементов, не разрушая их. Каждый из граждан империи понимает себя, с одной стороны, как принадлежащего к меньшей родине, ее языку, нравам и обычаям, но, с другой стороны, ощущает себя одновременно и подданным императора, а тем самым, принадлежащим к более объемлющему христианскому государству. Всякое рассуждение о нации изначально обречено на пустословие, если это понятие определяется слишком узко и применяется лишь к гомогенным образованиям. Еще и сегодня споры о нем отмечены этим недоразумением, которое скрывает в себе не только опасность национальной ограниченности и шовинистической обособленности, но и именно ввиду этой ограниченности опасность возможного вытеснения конкретной, исторически релевантной национальной реальности. Поэтому большое значение имеет прояснение того обстоятельства, что государство, объединяющее много народов, заслуживает названия нации, ибо вопреки своему национальному многообразию оно являет собой единую, значимую для всех его граждан культурную форму, порождая чувство общей принадлежности и общее сознание идентичности, если только это государство существует достаточно долго.»

Проблема иерархической соподчиненности того, что Хюбнер продолжает именовать нацией в двух разнородных смыслах — объединяющем (имперская идентичность) и разъединяющим (локальная идентичность) — должна разрешаться не только в практике государственного управления (вплоть до подавления локальных идентичностей), но и в теоретическом плане. Это требует отказаться от именования локальных идентичностей как национальных — в них уже не должно быть никаких государственных мотивов. Напротив, локальная идентификация должна трансформироваться в идентификацию в основном безотчетную, родовую, идентификацию места — малой родины. И только в этом случае конфликта идентификаций можно будет избежать.

Хюбнер вводит понятие «регулятивная идя», представляющую собой некую усеченную логическую конъюнкцию всех присущих нации правил и регулятивных систем, а также их логические отношения. Усечение как раз касается невозможности видения сквозной логической тотальности. Логика рассыпается на фрагменты, а тотальность воплощается только в идее (а точнее, в политическом мифе, консолидирующем миф культурно-этнический и государственную рациональность), носящей в значительной мере описательный характер, не чуждый противоречиям (нескончаемое рассмотрение эмпирических элементов национального множества). «Пережитые и выстраданные противоположности становятся идентификационными признакам нации».

Соотнося нацию с понятием судьбы (истории), мы должны рассматривать ее как групповую идентификацию с определенной последовательностью исторических событий, приобретающих как рационально объяснимую цепь взаимозависимых явлений, так и мифическую предопределенность. Как и частная биография, история нации может быть поведана в качестве сухой справки или поэтизированного сюжета. Множественность возможных форм описания судьбы нации означает также и множественность измерений национальной идентификации — она столь же неоднозначна и столь же реальная, как и идентификация личности. Идентичность проявляется во множественности аспектов личности или нации, которые никогда не могут быть исчерпаны, но всегда содержат определенное идентифицирующее ядро («регулятивные идеи») — избранные моменты судьбы, становящиеся символами. Причем это ядро может содержать крайне противоречивые элементы — и победы, и поражения, и проявления антиномий народного духа — силу в одни периоды и слабость в другие.

В то же время Хюбнер выделяет узловые пункты целостного множества, от которых зависят все остальные, образующие субсистемы: «Идентичность нации определяется множеством регулятивных систем, которыми в определенные моменты времени руководствуются субъекты, формирующие горизонт близкого и знакомого („свое“): ценности, нравы, культура, язык, политические идеи, а также отношение к географии, климату, ремеслу и „стилю“. Иерархические отношения систем образуют структуру — структурированное множество систем. Возникает синхронная идентичность, артикулирующая „общий дух“ (Монтескье) и романтическую национальную идею как культурную форму».

Немецкий философ отмечает, что множество систем вовсе не подразумевает схематизации, поскольку жесткие правила предполагают их практическую гибкость. Даже иррациональное, слепое, аффективное поведение нисколько не исключается, если оно характерно для национально релевантных групп. Динамика множества национальных систем никогда не складывает их в готовую тотальность, никогда не завершаются логически.

Структурированное национальное множество систем, как пишет Хюбнер, никогда нельзя полностью перечислись, это множество не дано как тотальность, но дана возможность описывать его и объяснять регулятивную идею национального множества. При этом нация, как и личность, продолжает жить со своими противоречиями, а борьба с национальными противоречиями оказывается также борьбой за национальную идентичность. Разрешение всегда возможных противоречий происходит в национальном мифе.

Очень близкие к хюбнеровским выводы делает Светлана Лурье. Статике изучения «национального характера» она предпочитает динамику — историческую этнологию. Только в истории могут быть замечены неизменные черты. В связи с этим характер становится одновременно и «сценарием», который разыгрывается народом в своей истории. Неизменные элементы Лурье называет этническими константами, а формируемую ими динамическую схему — генеральным культурным сценарием. В этом сценарии ролевые и сюжетные особенности определяются диспозицией, в которой константы занимают свои позиции.

Этнические константы описываются как элементы картины мира:

• образ себя (образ «мы») — представление о себе, своих возможностях, своих сильных и слабых сторонах, своих намерениях;

• образ добра и его связь с «мы»;

• образ источника зла (образ врага) — препятствия, которое необходимо устранить, чтобы установить желаемое положение вещей;

• образ поля действия задает ту психологическую структуру пространства, в котором совершается действие;

• образ способа действия — метод достижения желаемого результата;

• образ условия действия — представление о ситуации, которая необходима, чтобы действие было совершено;

• образ покровителя — внешняя сила, которая может помочь «мы» в победе над «злом».

С очевидностью здесь просматриваются конструкции национальной мифологии. Не случайно, «приходится прибегать к языку метафор и говорить о константах не в их исходном виде, а в виде, проявленном при помощи трансфера, т. е. переноса бессознательных установок на те или иные конкретные обстоятельства». И тогда хюбнеровские «регулятивные идеи» становятся содержанием центральной культурной темы, которая все время озвучивается и реинтерпретируется в историческом сюжете с целью восстановить в современном звучании национальную идентичность и подтвердить наличие сакрального смысла существования нации. Иначе говоря, центральная культурная тема является Большим национальным мифом.

В данном случае мы видим почти идентичные позиции, но Хюбнер говорит о нации, а Лурье — об этносе. Авторов разводит к разным терминологическим полюсам внимание к реальной и мифологической истории. Для Лурье центральная культурная тема (миф) образуется в результате удачного трансфера бессознательных констант. Мифологический подход Хюбнера говорит об ином — миф имеет свое внутреннее обоснование, и для него нет надобности в совпадении «трансфера» с успехом адаптации в исходных условиях зарождения этноса. «Начало истории» всегда и всюду имеет легендарную природу, вне зависимости от успеха или неуспеха первых шагов этнической истории.

Этнос как раз становится нацией только после того, как совершил обратный «трансфер» исторической информации в собственное бессознательное. Тогда миф приобретает политический характер, а человек создает государство — дом для своего народа, населенный духами предков и воспоминанием о родоначальнике и законодателе. Национальным мифом, таким образом обладает нация, но не этнос, чья центральная культурная тема лишена социальной функции.

Этническое смешение и этногенез

Невнятность советской этнологии можно проследить в определении, которое давал этносу Л. Н. Гумилев: «Этнос — это коллектив особей, противопоставляющий себя всем прочим коллективам. Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени. Не ни одного реального признака для определения этноса, применимого ко всем известным нам случаям: язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими моментами, а иногда нет. Вынести за скобку мы можем только одно — признания каждой особе: „мы такие-то, а все прочие — другие“. Поскольку это явление повсеместно, то, следовательно, оно отражает некую физическую или биологическую реальность, которая и является для нас искомой величиной».

В то же время, мы имеем здесь и научную задачу — поиска, выявления объективной биологической реальности, которая скрывается за универсальным самоопределением, не определяемым по своим признакам.

Те же черты проблемного определения мы можем видеть в ставшем для советской науки классическим определении Ю. В. Бромлея: «Этнос может быть определен как исторически сложившаяся на определенной территории устойчивая межпоколенная совокупностью людей, обладающих не только чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксированном в самоназвании (этнониме)».

«Межпоколенная совокупность» здесь остается как остаток некоей «физической реальности», осознаваемой опосредованно через отличение и обособление своей группы в культуре, языке, этнониме. Это последнее — отличение (иными словами, определение в системе координат «свой-чужой») стало для этнологии главной проблемой, поскольку проблема «физической реальности» оказалась недоступной для исследователей XX века — в начале века в силу ограниченности естественнонаучных методик, в конце века — в силу политического табу.

В конце концов «физическое» отступает на задний план и исследователю остается лишь «этничность» — некий конструкт группового сознания, по сути дела миф. Но тем самым этнология приближается к политологии (разумеется, при отнесении к историческим народам, а не к диким племенам) — мы имеем для этого и дихотомию «свой-чужой», и культурный миф (в современном обществе неизбежно политизированный). Способствуют этому и идеологические столкновения по поводу судьбы государства и нации, сближение определений «нации» и «этноса».

Современная этнология, подпав под влияние либеральной парадигмы, стремится устранить из определения этноса все биологическое и историческое. Даже уклончивая позиция советской этнологии, близкая к «примордиалистам», оказывается для этнологов «демократической» эпохи неудовлетворительной. Нигилизм постсоветской этнологии доходит до прямого отрицания существования собственного объекта исследований — этноса. Марксистские уступки в пользу культурно-исторической концепции этноса и отказ видеть его социологическую природу, уже не устраивали «потрясателей» науки.

От имени «потрясателей» был выдвинут следующий обличительный тезис вполне политического свойства: «опасаясь впасть в идеологическую ересь… вместо того, чтобы оценить реальную силу духовной субстанции, — мифотворческого фактора… сотворили миф о безусловной объективной реальности этнических общностей как неких архетипов». В противовес выдвинута собственная мифотворческая доктрина: «Этносы… есть умственные конструкции, своего рода „идеальный тип“, используемые для систематизации конкретного материала… Они существуют исключительно в умах историков, социологов, этнографов… в действительности же… есть некое культурное многообразие, мозаичный, но стремящийся к структурности и самоорганизации континуум из объективно существующих и отличных друг от друга элементов общества и культуры». Постсоветские этнографы стали претендовать на разрушение этнических мифов и замену их другими мифами — мифами об отсутствии объективных причин для этнической солидарности. Место этноса в либеральной парадигме заняла этничность — набор признаков, определяемых некими химерами группового сознания, которые требовалось систематических изживать. Мол, этноса как такового нет, но есть этничность. Этническая идентичность становилась «проклятой иррациональностью», которую надо разоблачать как наивное и опасное заблуждение.

В схватке двух подходов — номиналистов и реалистов — возникает два неудовлетворительных для науки вывода, подобных «основному вопросу» марксистско-ленинской философии о первичности либо этнического сознания, либо этнической материи. Первые выступают в роли социальных конструктивистов, вторые — эссенциалистов, первые выводят все категории из исторического контекста и состояния сознания общества, вторые — исключительно из объективных явлений.

Доминирующее ныне конструктивистское представление об этносе представляет собой совершеннейший научный типик, в котором барахтаются сотни приверженцев идей Просвещения, для которых этнос — игнорируемая сущность, подменяемая нацией-государством, понимаемым исключительно как некий общественный договор. В соответствии с таким подходом, этнос — «лишь миф». То есть, ложь, «воображаемая общность», осуществляемая как «перманентный психоз». В крайнем случае признается, что этнос — некая статистическая совокупность без признаков субъекта или же феномен, порожденный желанием к объединению. Возникает вопрос, каким же образом этнос все-таки фиксируется статистикой (хотя бы по каким параметрам) и откуда же берется желание сохранить единство? На эти вопросы постсоветские и западные этнологи-конструктивисты ответить не могут и не хотят, переводя вопрос в область политической догматики. То же происходит и с отношением к термину «нация».

Если эссенциалисты, стоящие на базисе марксистской философии, еще способны к научным изысканиям, то конструктивисты превращают объект исследования — этнос и нацию — в артефакт, от которого в крайнем случае остается лишь этноним (переносимый также на нацию). В последнем случае этносом или нацией становится то, что люди думают об этничности и национальности. А думают они разное. Соответственно, этнос и нация меняют свои лики в зависимости от текущего состояния общества и даже отдельных составляющих этого общества, для каждой из которых этнос и нация имеют собственные черты. Немалую роль в этих установках, превращающих саму науку в фикцию, сыграли уничижительные домыслы вроде: «потри любого русского и найдешь татарина».

Безусловно, гибридная природа этноса, определяемого не только близкородственными признаками, но и заимствованными чертами пришельцев извне, составляет важную проблему этнологии. Нет смысла протестовать против расовой доктрины этноса, когда разнообразные расовые признаки присутствуют в каждом этносе и в каждом индивидууме. И дело даже не в том, что некоторые из них являются биологически доминантными, в другие могут и вовсе вымываться из этнического генотипа с течением времени. Дело в том, что некоторые расовые признаки могут оказываться культурно доминантными, «просыпаясь» в определенных условиях даже вопреки биологическим задаткам, имеющим статистическое преимущество. Именно таким образом происходит взаимодействие природно-биологического и духовного в человеке — типично русский фенотип может сочетаться с совершенно нерусским культурным стереотипом. И напротив, фенотипически нерусское лицо может принадлежать человеку с «истинно русской душой» — казалось бы подавленные биологические корни «русскости» становятся для него доминантными в повседневном поведении. Судить о личности по экстерьеру опрометчиво. Атлетический торс может принадлежать трусу, а в хлипком теле заключаться могучий дух. То же касается физиогномики. Что лицо — зеркало души, узнаешь только после опыта длительного общения с человеком.

Не разворачивая подробных обсуждений, мы можем сказать, что этнос соединяет в себе и объективную природу человеческого родства и чувство (духовное чутье) этого родства. Этнос — это группа людей, соединенная чувством биологического родства (пусть даже весьма отдаленного и «замутненного» факторами родства с иными общностями), закрепленным в традиции (мифе). Утрата чувства родства разрушает этнос, несмотря ни на какие биологические причины для единства. Утрата биологического базиса делает родовую солидарность фальшивой, а фальшь рано или поздно разъедает родовой миф и этнос исчезает. Этническая природа нации ставит перед ней задачу культурного поддержания тех биологических доминант, которые изначально присутствуют в образовавшейся общности. Соответственно, возможна и необходима национальная этнополитика, целенаправленно проводимая государством ради собственного сохранения, означающая подкрепление заданных природой человека признаков племенного родства. Речь, разумеется, не о тотальной евгенической чистке, а о социальных практиках подкрепления биологических доминант данного народа и формирования из него нации — общности, в которой культурная среда пробуждает традиционные типы поведения, соответствующие определенному расовому типу.

Возвращаясь к проблеме этнического смешения, следует сказать, что пониманию феномена политической нации чрезвычайно мешает устоявшееся убеждение в том, что ни один государственный организм не обходится без смешения различных народов, и любой народ также есть плод какого-либо смешения. Такому убеждению противоречат факты истории и те закономерности, которые подтверждаются культурным материалом.

Смешение этносов становится естественным следствием после предположения об их смертности. Считается, что этносы рождаются и умирают. Но тогда непонятно, почему восстановленные образы наших предков из сохранившихся древних захоронений без труда соотносятся с типичным образом какого-нибудь из живущих этносов (скажем, фараон Тутанхамон как две капли воды похож на известного бразильского футболиста). Трудно совместить смертность этносов с фактом практического бессмертия генов. Но и помимо этого существуют достаточно серьезные причины с осторожностью относиться к теории этногенеза, основанного на изначальном смешении.

Знаменитый русский ученый, автор ряда популярных книг Лев Николаевич Гумилев предположил, что этнос получает энергетический толчок извне, который, собственно его (этнос) и образует. Возникает вопрос о субъекте восприятия этого энергетического заряда. Этноса еще нет, а энергия впрыснута буквально в несколько человек. Получается, что и субъект, порождающий этнос — исключительно специфичен. В дальнейшем этнос почему-то никакой энергетической подпитки воспринять уже не может и вынужден следовать путем, предначертанным начальными условиями его зарождения. Поэтому приходится предполагать, что энергетический импульс всегда носит также исключительно специфический характер (нет импульсов с повторяющимися параметрами).

Изначальная энергия этноса, по Гумилеву, расходуется в течение полутора тысяч лет. То есть, мы имеем дело с колоссальным ресурсом, который притом так тщательно спрятан, что его невозможно выявить средствами естественных наук. Замечательным свойством это неведомой энергии является односторонний характер ее расходования — только на преодоление сопротивления среды (природной и иноэтнической). В обратную сторону процесс не идет — компенсировать потери невозможно даже овладевая природными и социальными процессами. Получается, что вооружаясь государственной, промышленной и культурной мощью, этнос теряет что-то безвозвратно. То есть, этнос, вопреки явным и ясным обстоятельствам, считается закрытой системой, которая не в состоянии подпитываться энергией извне, переплавляя ее в энергию собственной жизнестойкости. Это тем более странно, если заметить рост численности этноса и увеличение вероятности мутаций, вызванных самыми разными причинами.

Указанные проблемы говорят о крайне неудовлетворительном характере гипотезы Гумилева о космическом происхождении пассионарного энергетического всплеска. Для микромутации, о которой пишет Гумилев, нет надобности в космическом излучении. Мутация случайным образом дает группе индивидом новое качество, в дальнейшем формирующее этнос. (Можно предположить, что мутации усиливаются среди маргиналов именно в силу ослабления их жизнеспособности.) В одних случаях смешение генотипических различных групп приводит к ослаблению их жизнеспособности, в других — к повышению и получение преимуществ в сравнении с другими группами. Допустим, что так оно и есть. Но тогда этногенез имеет лучшие условия в местах наибольшего контакта различных этнических групп — на периферии ареалов их обитания или в условиях завоевания одного этноса другим. Иными словами, образованию этноса способствуют, прежде всего, маргинальные группы, слабо связанные с этническим ядром (включая завоевательные армии).

Действительно, Гумилев пишет, что новый этнос возникает только при сочетании двух и более этнических субстратов, двух и более культур на границе двух и более ландшафтов. К этому добавляется пассионарный толчок-мутация. Затем возникший этнос проходит 1) фазу подъема, которая имеет инкубационный и явный периоды; 2) акматическую фазу; 3) фазу надлома; 4) фазу инерции; 5) фазу обскурации; 6) фазу гомеостаза. Интересно, что уже в явном периоде фазы подъема носителями микро-мутации оказываются только пассионарии, а субпассионарии лишь противодействуют порывам пассионариев или, в лучшем случае следуют за ними, создавая балласт для социальных процессов. И только в акматической фазе завершается слияние столкнувшихся этносов — пассионарии доминируют. В фазе надлома снова обнаруживается конфликт и раскол — субпассионарии берут реванш и ослабляют жизнеспособность этноса. В фазе обскурации противоречия затухают (субпассионарии победили), а в фазе гомеостаза достигается равновесие этноса с природной средой.

Приведенную схему этногенеза Гумилев подкрепил обширным историческим материалом. Вместе с тем, этот материал преимущественно зачерпнут из истории слабозаселенного евразийского пространства и допромышленного этапа развития. Действительно, европейская история (а теперь уже и общемировая) знают беспрерывный контакт многих этносов — границы государств не совпадают с этническими ареалами; этносы легко преодолевают ландшафтные барьеры; маргинальность присутствует уже не только на территориальных границах, но пронизывает все общество и все пространство. Но никакой активизации этногенеза в последние столетия не заметно. Остается полагать, что перестали поступать космические импульсы?

Даже евразийский исторический материал позволяет объяснить «пассионарный» всплеск, как и этнический упадок, вполне земными причинами. Если закрыть глаза на таинственность возникновения нового знания, то все остальное выглядит как простая технология, эксплуатирующая природные ресурсы и автоматически наращивающая численность этноса. Ландшафт дает этносу повышенную продуктивность до тех пор, пока его ресурсный потенциал не исчерпывается.

Известен пример Букеевской орды, которой было позволено поселиться в 1801–1803 годах в междуречье Волги и Урала на пустующих землях Рын-песков. За 20 лет поголовье скота здесь увеличилось с 200 тыс. до 5 млн. Последующий экологический кризис (недостаток кормов) потребовал сокращения поголовья до 1,5–2,5 млн. Но даже при таком кризисе численность орды за 40 лет увеличилась с 50 тыс. человек до 150 тыс.

Если считать такую закономерность общей, то можно оценить рост численности татаро-монголов Золотой Орды за столетие со времени окончания завоевания Восточной Европы в 1242 году до первой эпидемии чумы в 1346 году. Численность завоевателей-скотоводов должна была вырасти с нескольких сот тысяч до нескольких миллионов. При нормативах владения скотом, подобным существовавшим в Букеевской орде, экологический кризис был неизбежен — сотни миллионов животных должны были превратить обширные пространства леса и степи в пустыни и полупустыни. Именно экологический кризис в сочетании с культурной парадигмой, не позволявшей переходить к земледелию, подорвал силы золотоордынцев. Столь многочисленный этнос уже невозможно было превратить в кочевое войско, история не предоставила также возможностей избавить золотоордынцев от противоречий и конфликтов во властной элите. Набеги татар на славянские территории уже не могли носить характера тотальной войны — в XV веке там, где прокатывалось татарское войско, пространство превращалось в пустыню. Но Русь теперь была более продуктивной экономически, что, в конце концов, привело и к численному перевесу, и к переходу на службу русским многочисленных татарских отрядов, с помощью которых Иваном Грозным была взята Казань. Крымское ханство продержалось до конца XVIII века только вследствие поддержки Турции и отвлечения сил России на борьбу с Польшей и завоевание Сибири.

Этические установки, которые Гумилев приписывает каждой из стадий этногенеза могут быть многократно отнесены к разным историческим периодам одного и того же народа. Фаза обскурации с конформистским лозунгом «Будь таким, как мы!» может быть для России в равной мере отнесена и к советскому застою, и к периоду ельцинизма, и к Смуте. Напротив, верховенство долга («Будь тем, кем ты должен быть») — к периодам Отечественной войны 1812 года, Великой отечественной войны 1941–1945. Историческая обусловленность этического императива налицо. Скорее здесь просматриваются быстрые фазы государственного развития, чем растянутого на целые эпохи этнического.

Более плодотворной гипотезой Гумилева стоит считать предположение о создании этноса из консорции — объединения небольшой группы людей, связанных взаимной симпатий, единой целью и общей исторической судьбой. Такая группа может образоваться без всякого смешения с другим этническим субстратом. И даже напротив — сплотиться в противостоянии враждебному этническому окружению.

С древних времен всякое этническое смешение было связано с нестабильностью, кризисом сакрального, наступающим в случае внезапных катаклизмов (смерть вождя, голодомор и т. п.). Ослабленный этнос в этом случае лишается веры в своих жрецов и спасительную силу религиозных ритуалов. Возникает всеобщее недоверие и крушение иерархии социальных статусов. Только в этом случае может возникнуть обращение к варягам: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Придите и владейте нами». Сакральность стабильного этноса в случае кризиса может быть признана действительной, а собственная — ложной. Тогда «не совсем людьми» для остатков родовой аристократии (например, сохранившихся после междоусобицы в одном из родов) оказывается большинство собственного этноса. Именно в этом случае «чужак» может быть избран вождем, отвечающим за преодоление сакрального кризиса и берущим на себя функцию учреждения новой сакральности. Если функция выполнена, возникает новая социальность, если нет — чужак становится ритуальной жертвой и социальность становится без него.

Определенное смешение в такой модели нестабильности возможно, но оно не способно серьезным образом изменить антропологические признаки этноса, поскольку «чужаки» составляют ничтожное меньшинство — часть ведущего сословия, которая в дальнейшем растворяется в этническом большинстве. Меняется культурная парадигма, но генофонд остается прежним. Более того, новая культурная парадигма приспосабливается к законам этнического менталитета и вмещающего ландшафта — только в этом случае доказательство жизненности новой сакральности может состояться.

Простая мысль о смешении высказывалась основателем русской антропологической школы Анатолием Петровичем Богдановым: «Если в густонаселенную местность, представляющую более или менее компактную массу, однородную по своему кровному составу, попадает незначительное число переселенцев иной расы или если они выше по культуре, то оставляют несомненные следы своего прихода в языке, в нравах и обычаях, но с кровной точки зрения они совершенно исчезают в первобытном населении. Замечательною, что призвание варягов имело большое бытовое и государственное значение, оставило свой след в истории народа, но не оставило никакого антропологически заметного следу. Иное дело бывает, если в редко разбросанное, малочисленное население попадает сравнительно значительное число новых колонизаторов. Если от прикосновения ними не исчезнет племя, не уйдет в другие места, не будет перебито или не вымрет от отнятия у него единственно возможных условий для его существования, то оно подчиняется новым колонизаторам земли, и притом не в смысле политическом или бытовом исключительно, а в смысле антропологическом, если только оба племени при соединении могут давать плодущие поколения».

В своих работах А. Н. Богданов выделяет несколько причин асимметричности смешения:

1. Традиция неприятия инородцев и иноверцев в семью: «идеал русского человека вовсе не таков, чтобы легко скрутить свою жизнь с какою-либо „поганью“, как и теперь еще сплошь и рядом честит русский человек иноверцев. Он будет с ним вести дела, будет с ним ласков и дружелюбен, вой дет с ними в приязнь во всем, кроме того, чтобы породниться, чтобы ввести в свою семью инородческий элемент. На это простые русские люди и теперь еще крепки, и когда дело коснется до семьи, до укоренения своего дома, тут у него является своего рода аристократизм, выражающийся в отвращении к инородкам». Следовательно, смешанные внесемейные дети жили в более трудных условиях (отторжение у обоих народов инородческой связи, «неполная» семья, угнетение потомства) или в малодетных семьях, если происходил разрыв с традицией — также из-за более тяжелых условий (прежде всего, из-за отсутствия поддержки старших поколений в деле воспитания потомства).

2. Мужской состав колонизаторов: «В соприкосновении с инородцами, как это мы видим и теперь везде, куда проникают европейцы, приходят не семьи европейцев с семьями туземцев, а бессемейная европейская толпа мужчин в виде войска, матросов, искателей приключений, торговцев, весьма много вредящая антропологу в сравнении чистоты типа первобытных племен». Соответственно прочная семья была почти немыслима, а хаотические половые связи беспорядочными — внесенный смешанный элемент просто поглощался туземной средой. Отчасти сопротивляемость колонизаторам может выражаться в том, что метисы первой крови (от первого смешения) представляют более сходства с материнской расой, чем с отцовской.

3. Направленность метисации. Например, ведущую к чрезвычайной редкости случаев рождений, происходящих от англичан с австралийками и французов с новокаледонками. И наоборот, на островах Полинезии плодовитость с европейцами оказывалась более высокой, чем с местной расой. Направленность метисации может быть связана также с большей смертностью потомства (в разных возрастах) или снижением плодовитости метисов.

4. Нестойкость признаков метисации. Например, мулаты — метисы первой крови — демонстрируют большой разброс в пигментации кожи. В целом наблюдается преобладание черт либо материнской, либо отцовской расы. Неустойчивость, соответственно оказывается причиной того, что смешение не дает признаков новой расы, и последующие смешения восстанавливают разграничительные признаки практически в полном объеме (хотя следы первичного смешения могут угадываться во многих поколениях). Устойчивая численность метисов с выраженными смешанными признаками возможна лишь при беспрерывных контактах двух рас. Прекращение таких контактов должно приводить к достаточно быстрому исчезновению метисов.

В целом уже само существование достаточно многочисленного народа, осознающего свое единство, в достаточной степени свидетельствует о направлении биологического отбора при смешении и о том, что прежние этнические кризисы были преодолены без существенного ущерба «чистоты крови».

Кризис может возникнуть, например, в условиях дефицита ресурсов, порожденного либо изменившимися природными условиями, либо хозяйственным прогрессом, повлекшим за собой резкий рост численности этноса. В обоих случаях часть этноса покидает вмещающий ландшафт и образует завоевательную армию. Эта армия со своими представлениями о священном не может принимать за людей членов другого этноса, встретившихся у нее на пути. Смешение здесь может быть лишь частичным — за счет браков с иноплеменницами. Но эти браки не ведут к устойчивой заботе о потомстве со стороны завоевателей. Численность поглощаемого этноса катастрофически падает и за счет разгрома хозяйства, и за счет уничтожения «нелюдей», каковыми кажутся завоевателям коренные жители. Таким образом в случае успеха завоевателей этническое смешение также остается малосущественным. И даже если мы представим себе фантастическую ситуацию, когда конфликта идентичностей не происходит, мы всегда отметим несимметричность метисации относительно будущего смешивающихся рас (о чем сказано выше).

Остается единственная возможность для заметного этнического смешения — маргинальные зоны этнического расселения. В этих маргинальных зонах представление о священном размыто и интенсивность смешения может поддерживаться на высоком уровне достаточно долго. Здесь завоевания могут носить характер разбоя (например, с похищением женщин). Здесь возможен обмен, поскольку предметы быта не настолько нагружены сакральными функциями, как в сердцевине этноса. Как раз остатки этой сакральности могут вести к сближению и даже породнению представителей разных этносов. И все-таки новая сакральность на данной территории (например, новый тип захоронений) может быть связана либо с полным уничтожением прежнего этноса (этнического ядра), либо с его биологическим сохранением после кризиса прежней сакральности и заимствованием у соседей нового ритуала и отчасти — заимствования родовой аристократии. Никакого этнического смешения новая сакральность не означает.

Реальное этническое смешение наступает только если два этноса испытывают общий кризис и сливаются на одной территории как беженцы. Это возможно лишь в связи с экологической катастрофой, происшедшей в течение короткого времени (наступление ледника к таковым не относится) или нашествием, которое сносит один этнос за другим, превращая их в перемешанную массу. Тогда беженцы, остановившись, наконец, и заняв какой-то ландшафт, могут смешаться и образовать новый этнический организм. Возможно, такой механизм сработал, когда орды Чингисхана сметали все на своем пути.

Интенсивное смешение, казалось бы, становится возможным лишь в условиях перехода от городов-государств к территориальным государствам. Но и здесь имеется сложный момент. Новый тип нашествия (наиболее ярко зафиксированный в истории войн Александра Македонского) предполагает только замену племенной элиты или ее подчинение имперским планам завоевателя. Имперский принцип формирования государственности полностью отрицает какую-либо массовую ассимиляцию, лишь приоткрывая двери в общеимперскую элиту для инородческих элит. То есть, речи об этническом смешении снова нет. Именно поэтому империи часто распадаются по границам этнических ареалов, которые существенным образом не меняются, а еще чаще — по границам административно-культурных ареалов с восстановлением прежних государственных образований.

«Зоной смешения» можно было бы считать рабство, где встречались представители завоеванных народов. Но предел смешению здесь задает как низкая плодовитость рабов, так и все та же неизбывная склонность к бракам с единоплеменниками. Лишь один эксперимент смешения можно рассматривать как в некоторой мере состоявшимся — рабская семья латиноамериканских плантаций. При этом результат смешения в сравнении с массами несмешанного населения все равно остается ничтожным. Как, к примеру, и в Занзибаре, где насильственно переженили огромное количество арабов с неграми. Результат смешения носит исключительно локальный характер даже в таких случаях — ничего примечательного для истории человечества занзибарский «эксперимент» не представляет.

Запрет на межэтническое насилие и насильственное совместное проживание разных этносов в территориальном государстве вовсе не означает их смешивания. Даже в средневековых «космополисах» (в основном на периферии культурных ареалов) различные этносы жили слободами и цехами, обособленными друг от друга не только в бытовом, но и в культурном отношении.

Для нас важен пример относительно изолированного существования прусского этноса, который под названиями эстии, сембы и пр. существовал на Самбийском полуострове не менее трех тысяч лет — с несколькими всплесками могущества и несколькими упадками. Растворенный в XIII–XV вв. в потоках пришлого населения (германского, голландского и пр.) он уступил место пруссакам, который в условиях открытой системы смогли просуществовать лишь несколько сот лет с кратким взлетом с середины XIX до середины XX века.

Гумилев показывает, что «сквозное» смешение двух этносов может быть противоестественным, химерным. «Если этносы — процессы, то при столкновении двух несхожих процессов возникает интерференция, нарушающая каждую из исходных частот. Складывающиеся объединения химерны, а значит не стойки перед посторонними воздействиями, недолговечны. Гибель химерной системы влечет за собой аннигиляцию ее компонентов и вымирание людей в эту систему вовлеченных. Таков механизм нарушения заданной закономерности, но он имеет исключения. Именно неустойчивость исходных ритмов является условием возникновения нового ритма, то есть нового этногенетического инерционного процесса».

Прилив инородцев, который разрешается чисто культурной причастностью к этносу (подчинился султану и исламу — уже турок), калечит стереотип поведения и ослабляет этнос. Правда, Гумилев видит и другой вариант развития метисации за счет притока инородцев — случай Китая, где такой процесс просто приводил к расширению понятия этноса на более широкую общность. Но здесь тоже имеются свои проблемы — «внутренний враг» становится особенно агрессивным и беспощадным. И Гумилев сам приводит пример восстания «желтых повязок» (III в.), когда население Китая сократилось с 50 млн. человек до 7,5 млн.

Таким образом, новый этнос может возникнуть только из неустойчивых компонент. Здоровые этносы, смешиваясь, тут же погибают, образуя лишь на время химерную систему. Иначе говоря, жизнеспособный этнос либо погибает под воздействием непреодолимого внешнего воздействия, либо отказывается от смешения с другими этносами и живет обособленно, преодолевая внешние воздействия и растворяя в себе инородцев. Малосущественное смешение возможно лишь в маргинальных слоях, на периферии этнокультурного ареала. Существенное же смешение возможно только в ослабленном этносе, где культурные и родственные связи распадаются и возникает возможность принять «чужого» за «своего», а точнее — вырабатывается новый образ «своего», неизменно сопровождающийся снижением культурного уровня и забвением прежних родовых уз.

Таким образом мы можем констатировать, что этносы могут жить любой срок, и среди современных этносов есть древние и сверхдревние. Новых же этносов — меньшинство, поскольку новизна вовсе не способствует жизнестойкости. Чем моложе этнос, тем он слабее.

Выводом из вышесказанного может служить оценка идеи «субстратного» синтеза в этногенезе разливных ветвей восточных славян — финно-угорского для русских, восточно-балтийского для белорусов (а самом деле кривичей, радимичей и дреговичей) и индоиранского для украинцев (о чем пишет в ряде работ член-корреспондент РАН В. В. Седов) как совершенно несостоятельной. Субстрат должен был практически полностью погибнуть. Какие-то надежды на его выживание могут быть связаны с тем, что славяне выселялись со своих традиционных мест обитания нашествиями кельтов и германцев, а также были дестабилизированы резким ужесточением климата в V в. Но жизнеспособность славянских племен в сравнении с коренным на тот период населением говорит о том, что от субстрата могли остаться лишь культурные следы, но никак не антропологические — точно также, как не могли славяне смешаться с надвигающимися на них кельтами и германцами. Для варягов (викингов-пруссов) славяне в свою очередь не могли быть субстратом в силу численного доминирования славян.

Совершенно также несостоятельной выглядит и гипотеза Гумилева о смешении булгар и славян в междуречье Волги и Оки в VIII в. Напротив, тысячелетие проживания бок о бок не дали никаких видимых признаков новой вспышки этногенеза. Славянский «субстрат» сросся в русский этнос под давлением государственной воли военного сословия, а вовсе не в силу естественных причин — каких-либо этнических смешений.

Методы археологии не могут установить антропологических изменений и доказать факт смешения с субстратом, потому что в Европе тех времен существовал обычай трупосожжения. Наличие предметов быта и культуры якобы слившихся вместе этносов ни о чем не говорит. Культурное заимствование естественно со стороны завоевателей, присваивающих себе все лучшее, что оставил этнос-субстрат. И только культурологический аспект древней истории может дать ответ на вопрос о взаимоотношениях соседствующих этносов. А культурология (исследование сакрального, мифологии и ритуалов) дает однозначный запрет на мало-мальски масштабное этническое смешение.

Борис Федорович Поршнев отмечал, что «враждебность и отчужденность встречаются не только к отдаленным культурам или общностям, но и к наиболее близким, к почти тождественным „нашей“ культуре. Может быть даже в отношении этих предполагаемых замаскированных „они“ социально-психологическая оппозиция „мы и они“ особенно остра и активна». И только властная элита может позволить себе смешение «своего» и «чужого» — но только на уровне отдельного брака, причем с условием сохранения собственных культурных ограничений, включая политическую культуру и принцип лояльности подданного. Все это — ради сохранения идентичности массы подданных и сохранения их кровного родства.

Этническое смешение — достояние нового и новейшего времени, то есть того периода, когда религиозный запрет на этническое смешение отступил перед натиском секуляризации. Но и здесь возникает масса барьеров на пути смешения — прежде всего, языковые и культурные. Только номадическая Америка, созданная кочевой частью европейских наций (кстати, полностью изничтожившей коренной американский «субстрат») может в будущем стать примером иного рода — последовательно осуществляемого этнического и столь же последовательного (но в меньших масштабах) расового смешения. Пока же и в США «чужой» угрожает несмешанной массе белого населения со своими общинными объединениями (ирландцы, германцы и т. д.) как в повседневной жизни — из негритянских и латиноамериканских кварталов, так и в перспективе — через численное доминирование небелых и «черный расизм».

Оценивая смешения как нечто экзотическое для этической истории, мы все же должны видеть в нем не только последствие, но и опасность этнического кризиса — устойчивый и возрастающий поток инородческого элемента в Россию неизбежно повлечет за собой перепрограммирование народной души через переделку его телесных параметров. Ведь речь не идет об эволюционном процессе отбора, который, по уроку истории, дает преимущество русским. Речь идет об уничтожении «субстрата» и новом этногенезе, которого чают и некоторые ученые мужи, изверившиеся в жизнеспособности русских.

Тем более важно принять к сведению слова Шпенглер: «физиологическое происхождение существует только для науки и ни в коем случае — не для народного сознания, и что этим идеалом чистой крови никакой народ никогда не вдохновляется. Обладание расой — это не что-то там материальное, но нечто космическое, нечто направленное, ощущаемое созвучие судьбы, единого шага и поступи в историческом бытии». «Римляне, сами чрезвычайно разнородного происхождения, образуют посреди италийской путаницы племен расу, обладающую строжайшим внутренним единством, — ни этрусскую, ни латинскую, ни „античную“ вообще, но специфически римскую».

От смешения русских с другими народами не может приплодиться новая имперская нация. Потому что сами русские являются таковой нацией (о чем, в частности, свидетельствует и наше физиогномическое разнообразие — единство во множественности). Новый цикл этногенеза может означать лишь дробление на маргинальные этнические группы, кичащиеся своей особенностью и выпячивающие нерусскость, лишь новую путаницу племен, из которых только тысячелетия смогут выпестовать что-нибудь путное. Сознание этой ужасной перспективы должно подвигать науку к прояснению физиологии для народа — и если не вдохновить чистотой крови (чего и не требуется в силу инстинктивного отторжения от инородцев), то уберечь власть от диких миграционных проектов.

Национальное государство

Понятие о национальном государстве возникло на Западе на заре Нового времени (начиная с XVI в.) как реакция на окончательное крушение Священной Римской империи и появление суверенных правителей и национализма в сфере культуры. Государство было призвано удовлетворить настоятельную потребность в безопасности и обеспечении торговли в рамках условно определяемых территориальных границ.

Термин «нация» изначально появился в европейской традиции в процессе преодоления феодальной государственности и обозначал совокупность подданных государства. Между тем, уже в античности наблюдается присутствие такого понимания политики, которое не мыслимо без патриотизма, обозначаемого древними греками в том же ключе, в котором мы сегодня понимаем термин «национализм». Хюбнер указывает, что подлинное национальное сознание буржуазии полностью совпадает с образцом, имевшим место в античном полисе: «гражданин идентифицировал себя с городом и его окрестностями, гомогенность которых вытекала из общности языка и единой гражданской культуры. Уже в Средневековье торговые фирмы классифицировались по нациям».

В связи с этим убеждение, будто нация представляет собой позднюю идею, никак не связанную с глубинами истории, следует рассматривать как заблуждение.

Сегодня, пишет Курт Хюбнер, «…нация понимается сквозь призму мифа, определяется через архетипически понимаемую историю. Однако тот, кто так обозначает нацию, мифологизирует принадлежащее ей пространство (…) Повсюду — в горах, в долинах и равнинах, в изгибах рек и в городах — находятся „свидетели“ прошлого, которые, как писано выше, воспринимаются в качестве идеально-материальной и тем самым субстанциональной части настоящего». Но также «должен быть один идеальный и материальный образ, связывающий всех друг с другом. Хотя нация определяется благодаря своей истории, она существует все же и физически». И с этой точки зрения можно говорить о нации как о некоем священном существе, соединяющем индивидуальности тем, что присутствует в каждой из них.

Национальный миф — важнейшее условие коллективного единства. Эрнест Ренан писал о роли забвения при формировании нации. Определенные исторические моменты коллективное сознание должно исключить, чтобы не пробудить старых обид. Например, для существования французской нации необходимо забвение ее исходного формирования из бретонцев, басков, парижан, эльзасцев… С другой стороны, образование наций в Восточной Европе требует прямо противоположного — воспоминания о прошлом единстве и единой исторической судьбе, мифологизируя и героизируя ее. Вместе с тем, забывание, вполне вероятно, только потому и возможно, что между родственными племенами не было мифологического, а значит и этнического барьера — нация сформировалась естественно, по родственному и культурному признаку.

Национальная идея, по Хюбнеру, «доказывает свою бесспорность как в своем научном, так и в мифическом аспекте. Ее практически-политическая необходимость для современного, основанного на демократии и народном суверенитете государства, — которое, следовательно, зависит от определения понятий народа и нации, — тем самым обнаруживает свое теоретическое основание и правомерность».

Как уже говорилось выше, в западной научной традиции чаще всего используется подход, в котором понятие «нация» неразрывно связно с понятием «государство». Народ становится нацией только при условии, когда он создает свое государство и получает контроль над институтами общественного насилия. Эта веберовская трактовка неявно присутствует как в науке, так и в политике. В то же время она не расшифровывает загадки возникновения или исчезновения нации, а лишь фиксирует факт обретения государства, консолидируясь с «суверенитетом факта» и не зная откуда он проистекает. В то же время ясно, что для образования нации необходимо нечто — некая характеристика, которая возникает до государственности и является, по сути дела, ее причиной.

Нация иногда понимается и как «сообщество чувства», стремящееся к воплощению в автономное государство, как культурный феномен (национальная идентичность). Со времен Руссо понимание нации связано с наличием некоей общей воли, а свободное общество, как считается, возникает в случае соответствия государства этой воле. Данное соответствие, мол, минимизирует насилие власти.

При верном направлении мысли, Руссо совершал ошибку. Как говорил Лев Тихомиров, он «захотел искать общей воли именно там, где есть лишь презираемая им воля всех. Он не только под влиянием осиротелого христианского чувства идеализировал, безмерно одухотворил общую волю, но, сверх того, в противность всем фактам, упорно хотел видеть эту обожествленную общую волю именно в ассоциации данных наличных обывателей данной страны. А между тем некоторая общая воля существует лишь как унаследованный вывод исторических традиционных привычек, как результат долгого коллективного опыта. Это то, что называется гораздо лучше духом народа».

Представляется ошибочной классификация Хюбнера наций на государственные (доминирующие как единое сознание в мультинародном государстве), субнации (элемент национального многообразия государства) и культурной нацией, определяемой безотносительно к государству. Уже одно то, что «эти варианты могут накладываться друг на друга граждане одной государственной нации или субнации могут в то же время понимать себя как принадлежащие некоторой культурной нации», говорит о слабости такого подхода и продуктивности разделения: нация, образующая государственную идентичность — и есть собственно нация, а т. н. «субнации» — этнические группы, национальности, национальные меньшинства и т. п. И тогда только в одном случае может возникать разночтение — когда государствообразующая нация имеет диаспору за пределами своего государства. В рамках своего государства эта общность должна именоваться нацией, за пределами ее элементы могут рассматриваться как национальное меньшинство, связанное, тем не менее, с «исторической родиной» и имеющее в ее лице своего государственного покровителя — не как части политической системы, но как носителя определенной культуры, памяти истории и кровного родства.

Существуют два научных подхода, которые по-разному оценивают взаимоотношения нации и государства. Западные ученые, предпочитая забывать предысторию образования своих государств, фактически отождествляют нацию и государство. А вслед за этим рассматривают гражданство как приложение к проживанию на определенной территории, независимо от этнической принадлежности. Национально мыслящие ученые Восточной Европы, напротив, полагают, что нация и государство могут быть разделены и даже противопоставлены друг другу, а гражданство во многом определяется способностью к адаптации в рамках определенной культурной традиции и природно объединенной общности. Для западных ученых нация исторична и в значительной мере сконструирована властью, для восточных искусственность может относиться к государству, которое именно в меру несовпадения с нацией может оказаться химерным, антинациональным.

Разумеется, применение западных подходов и попытка позабыть предысторию государствообразования, вредно отзывается на здоровье восточноевропейских наций. Им начинают приписывать модель государства западного образца, а значит — модель разделения и ассимиляции. Живущие чересполосно народы оказываются в условиях, когда они будто бы обязаны раздробиться как можно мельче, чтобы образовать национальные государства западного типа. Между тем остановить этот процесс может только национальное ядро, собравшее вокруг себя другие народы и образовавшее национальную иерархию в рамках империи. Такого рода опыт наиболее эффективно представлен Российской империей. Именно империя и есть восточно-европейский тип национального государства.

В русской философской традиции идею «государства-нации» порождает (а не обслуживает) культура (в широком понимании — включая культ), выдерживающая жестокую конкуренцию с другими культурами. С развитием культуры, обретением ею высших форм, этническая государственность (в том числе и полиэтническая, договорная) уходят в прошлое. Конкурентоспособными становятся только те культуры, которые способны нести объединительную надэтническую функцию и врастать в мировые цивилизации. При таком понимании нацией следует считать сообщество, объединенное надэтнической (но не безэтнической) культурой, творческим поиском идеи совместного существования и стремлением к суверенной государственности.

При отсутствии в народном самосознании тяги к суверенной государственности — нет нации. Но прочная суверенная государственность — лишь показатель жизнеспособности нации, национальной идеи, находящей ответы на вызовы современной цивилизации. Суверенная государственность стимулирует укрепление нации, но некоторое время нация может существовать и без государства, а государственность — без нации (например, в случае утраты общей культурной компоненты общественного сознания, утраты национальной идентичности).

Не всякое желание суверенного существования выявляет нацию. Оно должно быть обосновано высокой культурой, способной принять новые качества современного индустриального (постиндустриального) мира, обеспечить надэтническое единство (понятие Отечества). Если пренебречь этим замечанием, то за национальное возрождение можно принять активность бандформирований, построенных по этническому признаку.

Таким образом, мы выявили разночтения между российским философским осмыслением «нации-государства» и западноевропейским nation-state. Но сказанным разночтения не исчерпываются.

В последнее время в научной среде это разночтение подмечено, и обсуждается вопрос о природе нации в России и ее отличия от природы наций Запада. Проблема состоит в том, что понятие «государства-нации» в чистом виде, в западной интерпретации, «не ложится» на российскую действительность. Возникшее на Западе понимание нации лишь отчасти применимо для России. Российская особенность состоит в том, что у нас национальное становление не закончено, оно постоянно возобновляется. Русские существуют, как непрерывно становящаяся нация, доказавшая свою реальность тысячелетней государственностью. Эта государственность не только все время подмывалась, разрушалась войнами и революциями, но и трансформировалась. Видимо это как раз и мешает застыванию национального процесса в nation-state по западноевропейскому образцу. Русские — не нация (или необычная нация) в западноевропейском смысле этого слова. Ее надэтничность не противопоставляется этничности вообще.

Иван Александрович Ильин отмечал: «Дело совсем не в том, чтобы быть ни на кого не похожим… Нам надо не отталкиваться из других народов, а уходить в собственную глубину и восходить из нее к Богу; надо не оригинальничать, а добиваться Божьей правды; надо не предаваться восточнославянской мании величия, а искать русскою душою предметного служения». «Самобытность русского народа вовсе не в том, чтобы пребывать в безволии, наслаждаться бесформенностью и прозябать в хаосе; но в том, чтобы выращивать вторичные силы русской культуры (волю, мысль, форму и организацию) из ее первичных сил (из сердца, из созерцания, из свободы и совести)».

Кроме того, этнические корни русской нации (понимая ее, прежде всего, как единство великороссов, малороссов и белорусов) достаточно хорошо прослеживаются, чего не скажешь о нациях европейских или американских. Там смешение было существенным образом многонародным, прерывающим прежний цивилизационный путь и образующим политическую общность. В России имеет место скорее этно-нация, сохранившая архетипы Древней Руси и русский нациообразующий стержень. Российская империя представляла собой надэтническое содружество этносов вокруг имперского ядра, образованного этно-нацией — носительницей большой цивилизационной традиции, отличной от малых этнических (этнографических, бытовых и пр.) традиций.

Когда политики говорят о «российской нации», ими используется западноевропейская концепция nation-state без учета процесса национального становления в России. Если за такого рода утверждениями стоит убеждение в том, что в России уже сформировалась некоторая политическая общность, вынудившая граждан забыть о своих родовых корнях, то это явная иллюзия, противоречащая фактам (например, такому как разрушение СССР и размежевание внутри Российской Федерации по национально-территориальному признаку). Поэтому прояснение термина «российская нация» должно в какой-то мере включать в себя «немецкий» вариант определения нации — этнокультурные корни. В этом случае не остается ничего иного, кроме признания тождества русского и российского в контексте определения нации.

Возвращаясь к попытке продуктивного определения нации, которое в дальнейшем должно дать понимание природы и особенностей российской нации, следует зафиксировать, что продуктом естественного развития человечества являются этнические общности, продолжающие цепочку от семьи, рода, племени. Нация в западноевропейском понимании — это явление новейшего времени, связанное со становлением надэтнической государственности, носящей надэтнический характер. Нация и народ (этнос) — нетождественные понятия, и даже в определенном смысле — противоположные. Но это понятия, связанные историческими реальностями. И ясность их антиномичного соседства более сподручно просматривать через русскую философию, в которой разговор об исторических сущностях не делит нацию и этнос, а говорит о единстве духа. Соответственно, явление нации вовсе не ограничивается современностью, но уходит вглубь веков и проявляется в историческом материале всех эпох.

Связав понятие нации с духовной реальностью, культурой, прочувствовав ее надприродный характер мы можем избавиться от спора о «политичности» или «этничности» нации, свести его к вопросу о духовных основах национального сообщества. Дальнейшим развитием этого вопроса будет определение соответствующих национальных и государственных интересов, концепция этнических доминант. Главное, зафиксировать, что нация — суть продукт уже не естественно-природной эволюции (как этнос), а результат реализации осмысленной (или осмысляемой) «культурной программы», которой соответствуют также некоторые формы подкрепляющей ее социальности.

Булгаков пишет: «Человек есть воплощенный дух и, как таковой, состоит из духа и души, и тела, — одушевленной телесности. В нем есть личное и родовое начало, мужеское и женственное. Дух есть божественное начало в человеке, имеющее жизнь в себе и раскрывающееся в Боге. Человеческая личность есть личный дух по образу Христову, и в этом, онтологическом, смысле она причастна Христу, Его вселенскому вселику. (…) Члены тела Христова суть тем самым граждане мира, члены вселенского братства, не интернациональное, но сверхнациональное, духовное объединение».

Отталкиваясь от представлений о духовном единстве человечества, легко впасть в заблуждение, которым так часто напоказ грешат политики, скрывая свои честолюбивые замыслы. Показное человеколюбие — это так модно, этого ждут от любого государственного мужа! Но здесь-то как раз и намечается разделительная грань. «Общечеловеческое может иметь двоякий характер — абстрактно-человеческого, безличностного и вненационального, или конкретно-человеческого, индивидуального и национального».

Надо понимать, что конкретность здесь — в рассуждениях Булгакова — не носит универсального характера. В противном случае признание существования наций и их неотъемлемости от человеческой природы исчезало бы их уравниванием, безразличием. Отсюда возникает особенность отношения личности к нации: «Родовое начало, психея есть для человека непреложный факт его собственной природы, от которого онтологически не может, а аксиологически не должен освободиться, ибо это означало бы развоплотиться, перестать быть в своем собственном человеческом чине. Это люциферическое восстание против Творца…».

Подмена общечеловеческой духовности существует в виде интернационализма, космополитизма и этнонационализма (этницизма) — тяжело переносимых любой государственностью болезней. Абсолютизация родового начала, как и его игнорирование, — нравственно порочны и чреваты политическим расколом нации.

Российские либералы, преодолевая извращение родового чувства (лишенный духовности интернационализм), негодуя на его абсолютизацию (шовинизм), впадают в собственную болезнь — болезнь игнорирования этого чувства. Отсюда утрата чувства Родины, пожелания поражения собственного правительства в войне, объявление примата «общечеловеческих ценностей» над национальными интересами. Отсюда непонимание роли государства, служащего оболочкой нации; противогосударственные политические установки, уродливые концепции свободы личности, оторванной от культурной почвы.

По этому поводу Булгаков говорит о бессилии атеистического гуманизма, «который не в состоянии удержать одновременно и личность, и целое, и поэтому постоянно из одной крайности попадает в другую: то личность своим бунтом разрушает целое и, во имя прав индивида, отрицает вид (Штирнер, Ницше), то личность упраздняется целым, какой-то социалистической Спартой, как у Маркса».

Мы приведем замечательную цитату из статьи современного российского публициста М. Захарченко: «Русский — не тот, кто дорос до национального самосознания, но тот, кто перерос его, преодолел, вышел на его пределы, именно на пределы, а не за них. Русскость — в самоопределении и самоотвержении национального, но таком, которое не переходит в безликий „интернационализм“ и космополитизм гражданина мира».

Как писал Булгаков, «здравому национальному самосознанию должно понимать, что „национальность есть для нас и страсть, и бремя, и судьба, и долг, и дар, и призвание, и жизнь. Ей должна быть являема верность, к ней должна быть хранима любовь, но она нуждается в воспитании, просветлении, преображении. Космополитический гомункул вольтеровского и коммунистического образца в жизни не существует… Только национальное есть и вселенское, и только во вселенском существует национальное. Дух един и прост, плоть же, с ее психеей, многочастна и многообразна, „многоразличная Премудрость Божия“ (Еф. 3, 10)“.»

Выше уже отмечалось, что построение системы общественных идеалов требует здравого понимания телесности человека, его родовых корней. Булгаков утверждает: «Стремление найти логос национального чувства, понять и привести к возможной отчетливости идеал национального призвания неистребимо коренится в самом этом чувстве, которое, как и всякое глубокое чувство, не довольствуется инстинктивным самосознанием, но ищет своего логоса».

Первоэлемент этого логоса — признание существования нации.

Для многих политических сил на признание бытия нации пойти оказывается невозможным. На худой конец, нации придумываются, как была придумана в угоду доминирующей политической доктрине нация «россиян» — некая неясная сущность суммирующая всех граждан государства, но не соединяющая их в нечто целое, свойственное каждому гражданину. Гражданину как бы предоставляется возможность быть свободным от национальной идентичности и свободно же выбирать или не выбирать этническую (субнациональную) идентичность. Не удивительно, что в тексте Конституции Российской Федерации появляется «многонациональный народ». Возвышение этнической идентичности над национальной вызывает к жизни политические идентичности, конфликтующие меж собой в межнациональных конфликтах, воспринимаемых участниками этих конфликтов уже не как племенная вражда, а как борьба за власть, за безраздельный контроль над частью территории, за суверенитет.

Государственное самоопределение — святое право только для нации, которая всегда надэтнична (но не лишена этничности в своей природе). Поскольку этнос — существенным образом природное образование, он не нуждается в собственной государственности. При отсутствии в народном самосознании тяги к суверенной государственности — нет нации. Но прочная суверенная государственность — лишь показатель жизнеспособности нации, национальной идеи, способной находить ответы на вызовы современной цивилизации.

Нацию в России, как и во времена Булгакова, порой стремятся «слепить» из этнографических факторов, разукрасить правовыми нормами и свести к ансамблям песни и пляски. Порой даже государственный аппарат применяется для того, чтобы живую реальность нации умертвить в конъюнктурной абстракции или фольклорной простоте.

Проблема состоит в том, чтобы понять нацию как трансцендентную реальность, которая реальнее многих иных субъектов политики. Нацию надлежит опознавать непосредственным переживанием (чувство национальной идентичности), прозрением высшей миссии (национальная гордость, чувство избранности). «Инстинкт переходит в сознание, а сознание становится самопознанием. А отсюда может родиться и новое национальное творчество», «…национальное сознание и чувство могут известным образом (несмотря на подсознательный характер национальности) воспитываться, и, конечно, также и извращаться».

Так возникает мысль о государстве, которое родится как оболочка, и в ней национальный дух ищет своего воплощения.

Этот подход противоречит методологии иных современных теоретиков нации, которые мыслят из принципа: «Не видно, значит, не существует». Так, И. Е. Кудрявцев пишет: «Первые в Европе централизованные государства, на мой взгляд, не представляли нации как таковые, их население не было „коллективным субъектом“, который задавал бы волю государству, исполненному неким объединяющим все социальные слои „национальным духом“; отсутствовала и идентификация простых граждан с властителями — иллюзия „общности крови“, что большей частью и определяет существо нации. Это были государства как бы до-национальные (…)…население на ограниченной территории продолжало оставаться как бы неодушевленной массой, с точки зрения государства, не обладавшей волей (или точнее: не должной проявлять волю — для успешности государственных дел). Политическая воля в таком государстве спускалась исключительно сверху вниз, что соответствовало абсолютистской модели».

Согласно упомянутой нами в главе о суверенитете концепции «чрезвычайного положения», в которой, по Карлу Шмитту, высвечиваются «предельные понятия», нация может существовать латентно, как и этнокультурная общность, которой нет надобности в признании. Но в особой ситуации, в «ситуации нужды» (Гегель), нация обнаруживает себя, как это было, к примеру, в России в Отечественной войне 1812 года, когда политическая воля, направляемая сверху вниз, была бесполезной и незаметной, в существенную роль играла как раз воля «низов». Конечно это еще не та политическая нация, которая находится в состоянии «ежедневного плебисцита», но еще вопрос — вечно вотирующая или латентная нация является действительный субъектом истории?

Современная ситуация сомнения в перспективах государства обусловлена явным исчерпанием «ежедневного плебисцита» — территория уже не настолько привязывает гражданина к себе. Его патриотизм может быть обращен к символам прошлого, но его участие в экономической жизни заставляет испытывать интерес к общепланетарным процессам и иным государствам, в стабильности которых гражданин экономически заинтересован. Кажется, что экономика должна доминировать и отодвигать на задний план прочие факторы идентичности — коль скоро государственная власть дает возможность достаточно свободно существовать частному интересу. Но даже в рамках либеральной модели государственности, национальное государство пока не может превратиться в несущественную формальность, в рудимент прежних эпох. Дело в том, что в этом случае придется признать и всю мировоззренческую концепцию Запада излишней — если исчезнет представление о ценности правового государства, то неясно кто же будет обеспечивать защиту индивида от произвола. Национальный суверенитет оказывается незаметным гарантом прав человека, которые либеральная доктрина защищает и одновременно угнетает, выступая с антигосударственными концепциями.

Нация и этническая иерархия

В европейской истории судьба современных национальных государств претерпевает несколько этапов, которые лишь на начальной стадии кажутся индифферентными по отношению к этническому составу территорий.

1. Создание государств на основе «французской» модели национализма. Образование национальных государств в Великобритании и Франции.

2. Создание государств на основе «германской» модели национализма — воссоединение культурно-языковых общностей. Образование единых Германии, Италии, Греции.

3. Раздел империй с выраженной этнической неоднородностью. Между Берлинским конгрессом 1878 г. и началом 1-й мировой войны на земле Османской империи возникли государства Румыния, Болгария, Сербия, Черногория и Албания. На руинах Габсбургской монархии в 1918 году возникла Чехословацкая республика. В результате разрушения Российской Империи Польша добилась своего возрождения; Литва, Эстония и Латвия объявили себя независимыми государствами. Независимыми стали Исландия и Ирландия.

4. Послевоенный передел границ: Польша уступила СССР свои восточные области, получив взамен восточные немецкие; Литва, Латвия и Эстония вошли в состав СССР; Германия разделена на два государства и уступила ряд территорий Польше и СССР; Италия уступила ряд территорий Югославии и Греции.

5. Разрушение государств с выраженной этнической неоднородностью и воссоединение некоторых этнически однородных территорий. Распались СССР и Югославия, разделилась Чехословакия, воссоединилась Германия.

Всюду разрушение государства связано с разделом по этническим границам, а создание — либо с подавлением этничности, либо с воссоединением земель с близкородственным населением. В первом случае этничность складывается в открытую или скрытую иерархию, во втором этническое размежевание уничтожает такую иерархию, а вместе с ней — и государство.

Можно выделить четыре основные модели отношений между нацией и этничностью:

1. Имперская модель. Этнические общности отчасти сохраняют традиционный безгосударственный образ жизни, встраиваясь в этническую иерархию своими элитными слоями, включаемыми в общеимперскую властную «вертикаль». Все элементы государственности обеспечиваются ведущей этнической общностью, составляющей нацию, национальные меньшинства не включаются в нацию и не ассимилируются. Национальные меньшинства составлены подданными, но не гражданами.

2. Ассимиляционная модель. Этнические общности, составляющие национальные меньшинства, не претендуют на территории или какие-либо правовые особенности. Осуществляется модель единства гражданских прав; различия в статусах связывается только с заслугами и уровнем освоением общенациональной культуры.

3. Модель чересполосицы («салатница», сегрегация). Этнические общности распределены на неформальные общины, которые не создают политических субъектов и не отделяют себя от единой нации. В соответствии с американской моделью E plurbus unum (единство во множественности) немцы селились в Винсконсине, ирландцы в Новой Англии, негры в Нью-Йорке жили в Гарлеме и Южном Бронксе.

4. Модель автономии (этнофедерализм). Этнические элиты формируют политические группировки, превращающие этничность в политический фактор, и борются за контроль над определенной «титульной» территорией.

Ясно, что только имперская модель предполагает стабильную этническую иерархию. Во всех прочих случаях этничность либо начинает доминировать над нацией (модель автономии), либо изживается сначала как политический, а потом и как социокультурный феномен. Разумеется, попытки политически ликвидировать этнос вызывают ответную реакцию — политизацию этноса. Собственно, именно этим и обусловлена волна этнического самосознания, зафиксированная в конце XX века — распад империй и либеральная уравниловка ведут к деэтнизации. В ответ этническое самосознания актуализируется и находит своих врагов.

Энтони Д. Смит говорит о следующих признаках этноса 1) коллективное имя собственное, 2) миф об общих предках; 3) общая историческая память, 4) один или более дифференцирующих элементов общей культуры, 5) связь со специфической «родной землей», 6) чувство солидарности у значительных частей населения. Посягательство на любой из этих признаков достаточно легко фиксируется. Поэтому деэтнизация лишь обостряет этническое самосознание. Напротив, этническая иерархия способна без посягательств на этническую солидарность и этническую мифологию встроить этническое самосознание в общегосударственное. Но для этого стоит заметить слабость конструктивистского подхода, который не различает нации и этноса. Ведь нация также характеризуется общей памятью, мифом, культурными особенностями, именем, священной землей и солидарностью.

Провести разграничительную линию можно только дополняя конструктивистские определения пониманием феномена политического. Для этноса враг может быть только этническим, и война с ним не может быть регламентирована правовыми нормами. Политизация этноса всегда носит экстремистский характер. Для нации, напротив, политическое противоборство естественно и не ведет к войне на уничтожение. Нация, в отличие от этноса, допускает «внутреннюю» политику и высокий культурный уровень политической конкуренции между группами, претендующими на определение будущего нации. Политический противник для нации определяется ее духовно-нравственными приоритетами, а не привязан к внешним ликвидаторским инициативам. Нация, в отличие от этноса, сама является источником политики и живет осознанием меняющейся политической среды, где нет вечных друзей и вечных врагов. Наконец, нация способна осмыслить необходимость этнической иерархии и оформить ее государственным порядком. Этнос не может самостоятельно выработать отношений с другими этносами — для этого ему требуется внешняя воля нации и дополнительный идентификационный параметр личности, затрагивающий не только кровно-родовую солидарность.

Еще одной проблемой, проистекающей из конструктивистского подхода, является игнорирование природных факторов, которые, так или иначе, предопределяют поведение людей и преимущественно формируют солидарность. Этническая солидарность как раз и является в большей степени инстинктивной. Именно инстинкт вызывает к жизни миф, который в свою очередь, предопределяют поведение людей. Для нации спонтанных пробуждений архетипа недостаточно. Для нее требуется не индивидуальное проявление инстинкта каждым индивидом, а определенный ритуал, в котором миф оживляется политическими практиками и символами, главными из которых становятся символы власти и государственности. Только в этом случае миф можно политизировать и развернуть из прошлого в будущее. Тогда этнокультурный фактор отходит на задний план.

Западные ученые, пытающиеся отыскать рецепт против бесконечного дробления государств, зачастую приходят к чисто этатистским моделям, в которых этничность должна быть предана забвению. «Отдельный гражданин принадлежит непосредственно к государству, без посредничества промежуточной инстанции, которая называется нацией или этнией. (…) Современные государства могут существовать только в том случае, если они освобождают политическое гражданство от культурной и этнической идентичности», — говорит Урс Альтерматт. Парадоксальным образом политическая культура избавляется от собственно культуры, культура становится частным делом: «Если государство уважает многообразие культур, то не возникает необходимость классифицировать народности по этническим критериям и даже создавать новые более мелкие национальные государства».

Нетрудно видеть, что здесь подержится позыв к ассимиляции, либо рекомендуется принцип «салатницы» — рядом, но не вместе. Политическая общность при этом обеспечивается только лояльностью обособленных граждан по отношению к государству, внушающему им, что этническая индифферентность открывает широкие возможности для политического осуществления частных прав.

Границы государств-наций определяются политикой, а не этнографией — это верно, поскольку субъектом политики этнос может становиться только внешней волей, а нация — самовольный субъект политики. Тем не менее, этнография, как оказывается, опосредованно воздействует на политику — ее мобилизующая роль общепризнанна. Соответственно несовпадение этнических и государственных границ всегда чревато конфликтами — до тех пор, пока историческая память не вытеснит воспоминания о культурном единстве. Примечательную ситуацию мы встречаем в объединенной Германии, где восточные земли оказались настолько непохожими на западные, что говорить сегодня о единой германской нации затруднительно. За несколько десятков лет, как оказывается, политика создает уже не только государственный, но и этнокультурный барьер даже между людьми одной культуры. И это дает русским урок: жить врозь со своими соотечественниками может тяжело отозваться в будущем процессе воссоединения русских земель.

Философское осмысление феномена этнического размежевания и иерархии рассматривалась Бердяевым как одна из причин неустранимого неравенства между людьми: «Раса сама по себе есть фактор природно-биологический, зоологический, а не исторический. Но фактор этот не только действует в исторических образованиях, он играет определяющую и таинственную роль в этих образованиях. Поистине в расе есть таинственная глубина, есть своя метафизика и онтология. Из биологических истоков жизни человеческие расы входят в историческую действительность, в ней действуют они как более сложные исторические расы. В ней разное место принадлежит белой расе и расе желтой, арийской расе и расе семитической, славянской и германской расе. Между расой зоологической и национальностью исторической существует целый ряд посредствующих иерархических ступеней, которые находятся во взаимодействии. Национальность есть та сложная иерархическая ступень, в которой наиболее сосредоточена острота исторической судьбы. В ней природная действительность переходит в действительность историческую».

Сама история кажется Бердяеву наполненной тайной крови и рода, которая источает иррациональность ложно принимаемую за рациональную действительность: «Если и неверна односторонняя исключительно антропологическая, расовая философия истории (Гобино, Чемберлен и др.), то все же в ней есть какая-то правда, которой совсем нет в отвлеченной, социологической философии истории, не ведающей тайны крови и все сводящей к рациональным социальным факторам. Исторические дифференциации и неравенства, путем которых образовался исторический космос, не могут быть стерты и уничтожены никакими социальными факторами. И голос крови, инстинкт расы не может быть истреблен в исторической судьбе национальностей. В крови заложены уже идеи рас и наций, энергия осуществления их признания. Нации — исторические образования, но заложены они уже в глубине природы, в глубине бытия».

Расовая глубина бытия скрыта за социальными факторами, но не отменена ими. Этого не хотят понять либеральные деятели, сводящие историю к политическим интригам и преследованию меркантильных интересов.

«Закон крови» (ius sanguinis) — важнейшая составляющая истории, которую можно игнорировать только в ущерб пониманию прошлого и современности, в ущерб эффективности и состоятельности политических прогнозов. Как ни уклоняйся от «закона крови», он предопределил историю XX века — Германия, потрясшая Европу и весь мир, стояла на принципе, что немцем является тот, кто принадлежит к немецкому народу по происхождению. Следствием этого принципа являлась изоляция мигрантов, не желавших быть немцами на немецкой земле. Другим следствием было причисление к немецкой нации потомков ассимилированных иностранцев, в прежние годы выехавших из Германии. Вкупе эти принципы позволяли немцам дважды восстанавливать национальное единство — после двух мировых войн. Послевоенная Конституция ФРГ (ст. 116) гласила: «Немцем в смысле этой конституции является тот… кто обладает немецким гражданством или был принят в области Германского рейха по состоянию на 31 декабря 1937 г. в качестве беженца или изгнанника, принадлежащего к немецкой нации, или в качестве его супруга или родственника по нисходящей линии». К этому в 1953 году был прибавлен Федеральный закон об изгнанных, установивший принадлежность к немецкому народу того, «кто объявил на своей родине о своей причастности к немецкому народу, если это объявление о причастности подтверждается определенными признаками, такими, как происхождение, язык, воспитание, культура».

Нечего и говорить, что для русского народа аналогичные положения были бы одним из средств спасения и собрания русской нации и русских земель. Нация, вспомнившая о своем этническом корне, способна разрешить кризис, забывшая о «тайне крови» — неизбежно попадет к какой-нибудь политический капкан, из которого не будет знать как выбраться.

Бердяев приходит к мысли о тайне крови через очевидную непредвзятому взору русскую традицию почитания предков: «Жизнь нации, национальная жизнь есть неразрывная связь с предками и почитание их заветов. В национальном всегда есть традиционное». «В настоящей, глубокой и утонченной культуре всегда чувствуется раса, кровная связь с культурными преданиями». Кроме того, «тайна крови» — это и тайна природного родства людей одного племени, в которое сама собой возникает иерархия: «Вопрос о правах самоопределения национальностей не есть вопрос абстрактно-юридический, это прежде всего вопрос биологический, в конце концов, мистико-биологический вопрос. Он упирается в иррациональную жизненную основу, которая не подлежит никакой юридической и моральной рационализации. Все исторические национальности имеют совершенно разные, неравные права, и они не могут предъявлять одинаковых притязаний. В историческом неравенстве национальностей, неравенстве их реального веса, в историческом преобладании то одних, то других национальностей есть своя большая правда, есть исполнение нравственного закона исторической действительности, столь не похожего на закон действительности индивидуальной».

В своем фундаментальном труде «Этногенез и биосфера Земли» Гумилев подчеркивает, что родоплеменное и корпоративное структурирование этноса обеспечивает внутреннее разделение функций, а значит — укрепляет его стабильность. Причиной упадка этноса всегда является появление в системе человеческих отношений новых этнических групп, не связанных с ландшафтами региона и свободных от запретов на эндогамные браки. Эти запреты, поддерживая племенную однородность региона, ведут к сохранению ландшафтов, вмещающих мелкие родовые группы (выполняющие определенные функции в этнической иерархии). В отличие от животных сообществ в этносах позиции на иерархической лестнице занимают не особи, а субэтносы. Нарушение этой иерархии опасно для существования этноса в целом — иноэтническая группа оказывается «нерастворимым» фрагментом в этническом портрете региона и стремится к реализации обособленных интересов вне традиционной иерархии.

Гумилев указывал на причину возникновения персистентных (переживших себя) этносов — отсутствие частого общения с иноплеменниками. В этом случае образ врага забывается, этнос теряет волю к сопротивлению, его структура упрощается за счет утраты оборонных функций и жизнеспособность этноса падает.

Конкуренция этносов и субэтносов, в конце концов утверждающая определенную иерархию, оформляют любую национальную субъектность, о чем писал Василий Васильевич Розанов: «Закон антагонизма как выражение жизненности сохраняет свою силу и здесь: сословия, провинции, отельные роды и, наконец, личности, в пределах общего для всех их национального типа — борются все между собою, каждый отрицает все остальные и этим отрицанием утверждает свое бытие, свою особенность между другими. И здесь, как в соотношении рас, победа одного элемента над всеми или их общее обезличивание и слитие было бы выражением угасания целого, заменою разнообразной живой ткани однообразием разлагающегося трупа».

Если доминирующая нация отказывается от законодательного закрепления своего преимущества, она становится дойной коровой для национальных меньшинств, получающих привилегии только на основании своей малочисленности. В этом случае разложившаяся нация становится чернью, потерявшей энергетику борьбы с «чужим», утратившей благородное стремление иметь врагов и побеждать их. Аристократическая мораль переходит к малым этносам, которые начинают рвать страну на куски, выделяя из нее личные феоды для кормления своих чиновничьих дружин. Именно поэтому в связи с задачами самозащиты традиционное общество вырабатывает ту или иную модель этнических статусов — этническую иерархию.

Традиционная культура оценивает любые изменения не столько на соответствие сложившейся норме, сколько на отступление от нее, социализация основана на запретах и негативных смыслах. Б. Ф. Поршнев писал: «„Они“ на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений „их“ орд, непонимание „ими“ „человеческой“ речи („немые“, „немцы“). Для того чтобы представить себе, что есть „они“, не требуется персонифицировать „их“ в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. „Они“ могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова».

«Они», таким образом, связываются с духами Зла, колдунами-оборотнями иных племен (а вовсе не с палеоантропами, впоследствии уничтоженными, как предполагает Поршнев). Они не вполне люди или совсем не люди. Не случайно перевод названий многих народов и племен, как отмечает Поршнев, означает просто «люди». Именно «они» сдерживали «мы» от распада, закрепляли стадный инстинкт, который значительно позднее был дополнен инстинктом стаи, перенесенным в социальные отношения из чисто «производственной» деятельности по добыванию пропитания.

Племенная психология не признавала за чужаками человеческих черт. С ними не могло быть никаких тесных отношений. Даже на уровне родов, которые обмениваются женщинами, чтобы избежать внутриродового конфликта, существуют отношения «свой-чужой». Если между родами «чужой» может быть просто воплощением иного в человеческом облике, то иной этнос воспринимается как нелюди. Малейшее культурное различие означает попрание сакрального, которое в древних сообществах было мерилом человеческого. Поэтому иной этнос — это не просто «нелюди», а существа похуже самых кровожадных или самых нечистых животных. Отвратить от этого представления, ведущего к тотальной резне, может только политический инструмент — нация, формирующая иные мифы, более соответствующие современности. А чтобы эти мифы становились реальностью общественного сознания, этносы должны быть выстроены в иерархическую систему, где нет никакого повода враждовать между собой.

С присутствием «чужого» так или иначе приходится мириться. Общий закон государства запрещает открытую вражду подданных. И поэтому племенные страхи, смиренные государственностью, вызывают к жизни определенные социальные практики, ассимилирующие «чужого». По мысли Конрада Лоренца, в современной организации общества природный инстинкт агрессивности не находит адекватного выхода, человек страдает от недостаточной разрядки природных инстинктивных побуждений. Подавленная агрессивность порождает те неврозы, которые реализуются, с одной стороны, в форме гипертрофированно агрессивных политических теорий, с другой — в форме «гуманистических» мечтаний превратить социум в разбредшееся стадо, забывшее образ врага и утратившее представление об опасности. Способ изжить невроз — перевод антагонизма в ритуальную сферу и символику единства, не дающие антагонизму воплотиться в межэтническое насилие.

В древних родовых общинах это достигается в институте учредительного насилия, который во всех своих элементах демонстрирует дихотомию «своего» и «чужого», благотворного и враждебного. Члены общины совместно вырабатывают механизм различения «своих» и угадывания «чужого» по определенному набору признаков. Одновременно возникает социальная иерархия, поскольку дифференцирующие признаки только и способны удержать общину от внутреннего насилия и непрекращающейся мести, возникающей в процессе конкуренции за общезначимые предметы вожделения (пища, сексуальные отношения и т. д.). Таким образом, налицо симбиоз с «чужим». Учредительная жертва объявляется в принципе чужой, а в случае отсутствия удобного «чужого», вместо него либо используется маргинал из «своих», либо такой маргинал специально приготовляется. При этом чувство рода — главный мотив общества, намеренного выжить. А сохраниться это чувство может только в том случае, если ритуал постоянно напоминает общепризнанные черты чужого.

Современное общество стремится к изживанию ритуала учредительного насилия, открывая тем самым путь для открытой агрессии. Вместо «нового Средневековья» наступает «новый каменный век», который более всего выражается в ужесточении криминального насилия, терроризма и в распространении психических болезней. Одновременно, угнетение естественных этнических статусов начинает убивать само общество, в котором подспудно формируются этнические кланы, использующие в своих интересах легальный политический порядок.

Ликвидация этнической иерархии (и ее ритуального восстановления в имперской нации) имеет как следствие масштабный общемировой процесс дробления государств. Этничность берет свое — не ограниченные ни в чем этнические группы возникают, размножаются, развиваются и, в конце концов, посягают на суверенитет государства. Еще до претензий на суверенитет образуются мощные отряды кровожадной этнобюрократии, временно ассоциированные в антигосударственный интернационал.

Проблема современного общества состоит в том, что ему крайне трудно признать несостоятельность уравнительных правовых установлений — вопреки тому, что реальная жизнь постоянно опровергает формальное гражданское равенство. Равенство как универсальное подданство, безусловно, может и должно присутствовать в государстве. Между тем, уравнительное подавление этничности ведет, с одной стороны, к подавлению этнокультурной идентичности (что дает «на выходе» пресечение традиции и локальную идентификацию крайне низкого, варварского уровня), а с другой — лишает общество легальной иерархи, которая восстанавливается нелегально и неконтролируемо.

Нация и национализм

«Националистический дискурс» вовсе не является чем-то присущим только современности. Еще Цицерон писал: «Если взглянуть на все с точки зрения разума и души, то из всех общественных связей для каждого из нас наиболее важны, наиболее дороги наши связи с государством. Дороги нам родители, дороги дети, родственники, близкие друзья, но отечество одно охватило все привязанности всех людей». В «Духе законов» Монтескье говорится: «Если бы я мог сделать так, чтобы люди получили новые основания полюбить свои обязанности, своего государя, свое отечество и свои законы, чтобы они почувствовали себя более счастливыми во всякой стране, при всяком правительстве… я счел бы себя счастливейшим из смертных».

Ярко и последовательно национализм проявляется в концепции Макиавелли, которую зачастую неверно считают чисто инструменталистской. Макиавелли ищет величие не только и не столько в фигуре властителя. Его привлекает идея величия нации во всей совокупности составляющих ее исторических и культурных процессов и достижений. Макиавелли ищет лучшего государственного устройства для достижения максимальной витальности нации — духовное для него остается первичным, а государственные формы — преходящим фактором. Причем слабость нации, согласно Макиавелли, указывает на упадок морали и национальной жизни.

Характерной особенностью учения Макиавелли является выдвижение нации на первый план и отношение к религии и морали как ко вторичным проявлениям ее существования. Жизнь и свобода нации превыше всего. Нет никаких моральных или религиозных оправданий уступкам в этой области. Никакая оценка политического не может происходить вне идеи блага отечества. Только нация имеет абсолютное, вневременное значение.

Хюбнер пишет, что «в национальном метафизическом мифе Макиавелли нация ничего не желает, кроме себя самой. Итак, духовные устремления Макиавелли направлены лишь к одной великой цели я восстановлению величия Италии».

Концепция Макиавелли остается предельно актуальной ввиду расширения и укрепления либерального утопизма, ставящего индивида во главу угла и именно ему посвящающего все свои интеллектуальные труды. В либеральной утопии государство обслуживает свободно соединившихся индивидов, но не нацию. Этому утопическому государству усредненного и абстрактного индивида противостоит национальный пафос Макиавелли.

Умеренный в сравнении с Макиавелли статус нации предполагается в политических учениях, склонных соединять нацию и государство. Чувство привязанности к государству-нации мы обычно называем патриотизмом, чем и отделяем его от более «радикального» чувства — национализма.

Гегель дал более глубокое определение патриотизму, связав его не с частным эмоциональным порывом, а с доверительным умонастроением, способным стать пониманием и выраженным в готовности к сверхнапряжению: «Политическое умонастроение, вообще патриотизм как заключающаяся в истине уверенность (чисто субъективная уверенность не исходит из истины и есть лишь мнение) и ставшее привычкой воление есть лишь результат существующих в государстве учреждений, в котором разумность действительно налична, а также обретает свою деятельность посредством соответствующего этим учреждениям действования. Это умонастроение есть вообще доверие (которое может перейти в более или менее развитое понимание) — сознание, что мой субстанциальный и особенный интерес сохранен и содержится в интересе и цели другого (здесь — государства) как находящегося в отношении ко мне как единичному, вследствие чего этот другой непосредственно не есть для меня другой, и я в этом сознании свободен». «Под патриотизмом часто понимают лишь готовность к чрезвычайным жертвам и поступкам. Но по существу он представляет собой умонастроение, которое в обычном состоянии и обычных жизненных условиях привыкло знать государство как субстанциальную основу и цель. Это сознание, сохраняющееся в обычной жизни и при всех обстоятельствах, и есть то, что становится основой для готовности к чрезвычайному напряжению».

Можно сказать, что патриотизм представляет собой национальную солидарность, для которой вообще нет необходимости в чрезвычайных решениях. Патриот всегда солидарен с национальным суверенитетом. Но эта солидарность также предполагает и требует чрезвычайных решений, поскольку они мобилизуют также и непатриотические слои общества, подчиняют их идее национального суверенитета, а также организуют патриотическое чувство в реальный ресурс противодействия угрозе суверенитета.

Для того, чтобы отделить патриотизм от национализма достаточно удобно использовать гегелевский подход и определить национализм как осознание своей связи с нацией, ее интересами и существующими в рамках национальной культуры ценностями. А патриотизм остается именно умонастроением, направленным в большей мере на государство, а не на нацию. Национализм — это уже организованное чувство, имеющее коллективную форму выражения. Патриотизм же вполне может оставаться частным эмоциональным напряжением, не находящим себе деятельного применения.

Можно выделить три идеологических версии национализма:

1) Марксизм определяет национализм как продукт мелкобуржуазного сознания и мелкобуржуазной ограниченности — как предрассудок, который должен преодолеть освободившийся пролетариат у которого «нет отечества». Классовый принцип в данной интерпретации всюду преобладает над национальным.

2) Современные либеральные учения в основном рассматривают национализм как возрождение первобытного родового мышления, проявление варварства и дикости (Э. Фромм, Т. Адорно, М. Хоркхаймер и др.).

3) В консервативно-традиционалистской интерпретации национализм приобретает положительную характеристику как естественное проявление национального духа, исторического самосознания народа, а также способ отстаивания его жизненных интересов. Продуктивный национализм отличается от ложного и деструктивного тем, что первый есть сохранение своего, второй — захват чужого. Причем сохранению своего в широком значении этого слова означает так же и возвращение того, что было незаконно отнято.

Модернистская концепция национализма выражается в двух основных тезисах:

1. Национализм — явление, сопровождающее модернизацию, которое переживает каждое общество на пути к современности. Посредством эмоциональной нагрузки национализм образует политическую интеграционную религию в условиях секуляризированного общества. Национальное создание и национализм представляют собой компенсационную функцию, восстанавливающую связи между людьми, ослабленные в результате индустриализации и урбанизации.

2. Всплеск этнонационализма связан с модернизацией, которая ускоряет развитие поликультурности общества, и является ответной реакцией на универсализм. Этнонационализм основан на представлении, что народ, нация и этния представляют собой единственные сущности.

Для обоснования первого тезиса Урс Альтерматт цитирует американского политолога Карла В. Дойча: «Когда люди в стремлении приобрести богатство посредством политики или войны обменяли относительную безопасность деревень и привычный мир на мобильность и ненадежность поездок, городов и рынков, а также на конкуренцию, то они смогли получить более благоприятные материальные возможности и плату за свою агрессивность и свое самоутверждение. Одновременно они в большей степени осознали одиночество, утрату чувства защищенности и общественных связей, а также потерю значения индивида — все то, что принес с собой переход к новым жизненным привычкам. Главным образом национализм является ответом на этот двойной вызов материальной возможности и неуверенности, одиночества и власти».

Второй тезис предполагает деление на «плохой» и «хороший» национализм по географическому признаку. Он предполагает возможность идеологизации различий между французской и германской моделью нации. Так, Г. Кон говорит о двух типах национализма: «западном» и «восточном». Первый он видел в Великобритании, Франции, США, Нидерландах, Швейцарии, второй — в Германии, странах Восточной Европы, России. «Западный» национализм обычно характеризуется как либеральный, основанный на рациональном свободном выборе и лояльности, преданности граждан государству, «восточный» — как органический, иррациональный, основанный на преданности народу, имеющий культурную основу.

Французский социолог П. Бирнбаум выделяет культурный и государственный типы национализма. Первый связан с отстаиванием всего того, что выражает национальную специфику определенного народа (язык, культура, самосознание). Второй тип национализма направлен на отстаивание силы и величия национального государства и нации, при котором культурные, языковые и др. моменты отходят на второй план.

«Западный» национализм закономерно приобретает характеристику «либеральный» или «гражданский», во всем противопоставленный «восточному» этнонационализму. Считается, что западный национализм в XIX в. был связан с либерально-демократическим движением, у восточного национализма эта связь отсутствовала.

Л. Гринфелд в этой связи выделил три типа национализма — индивидуалистический, гражданский и этнический. Второй и третий типы носят коллективистский характер, не утверждая первенства индивида и либеральной демократии. Гражданский вариант национализма (Франция) характеризуется уверенностью в политических и культурных силах, достижениях и даже превосходстве, а этническому национализму присущ комплекс неполноценности нации (Германия, Россия).

Национализм понимается современными исследователями также еще в двух смыслах — как государственный патриотизм и как этнонационализм.

Немецкий исследователь Эберт Ян представляет идею такого деления следующим образом: «…государственный и этнонационализм существенно отличаются друг от друга. Государственный национализм имеет инклюзивный характер, т. е. включает в понятие нации языковые и этнические меньшинства и пытается их ассимилировать, хотя бы в языковом отношении, — чаще всего с помощью „пряника“ (социальное продвижение и причастность к реально или мнимо превосходящей языковой культуре), но иногда и с помощью „кнута“ (принуждение к изучению государственного языка, социальная дискриминация). За языковой нередко следует и этническая ассимиляция. Политика „плавильного котла“ совершенно равнодушна к этническо-языковому происхождению государственных граждан, но не к их этническо-языковому будущему. Неумение приспособиться к господствующим языку и культуре, как правило, не преследуется законом, но влечет за собой негативные социальные последствия.

Этнонационализм, будучи по своей природе эксклюзивным, исключает этническо-языковых „инородцев“ из нации. Некоторые разновидности этнонационализма преследуют те же цели, что и языковый и культурно-миссионерский государственный национализм, т. е. ориентируются на ассимиляцию этнических меньшинств. Этот процесс воспринимается, однако, не как приспособление к культуре и языку государственной нации, а как переход из одной нации в другую. При таком подходе культурно-языковая адаптация и подчинение, как правило, не удаются: хотя подобный этнонационализм пытается быть гуманным по отношению к отдельным индивидам, его принудительные меры приводят в конечном итоге к этноциду (культурному геноциду). Другие варианты этнонационализма не только не стремятся ассимилировать этнических „инородцев“, но даже опасаются их. Для обоснования невозможности или нежелательности ассимиляции выискиваются биологические и расистские, а иногда и культуралистские причины. Такого рода этнонационализм выступает по большей части за сохранение культурно-этнических различий, но расплатой за это служит социальная дискриминация с перспективой изгнания и физического геноцида».

В том же духе высказывает и Урс Альтерматт: «Этнонационализм представляет собой мощное духовное и социальное движение, которое оборачивается против культурной современности и плюралистической демократии. Как и фундаментализм, он не борется с самой современностью, но предается мечтам о полусовременности, отрицающей культурную модернизацию, приветствует техническую и рационально-научную модернизацию и использует ее в своей борьбе против современности».

В данной позиции не учитывается тот факт, что и государственный национализм имеет свои предельные характеристики весьма негативного свойства — он может быть доведен до государственной тирании, до тоталитаризма, в котором не будет заметных признаков этнократии, но интенсивность искоренения инакомыслия окажется ничем не меньше, чем в условиях этноцида. Да и сам принцип «плавильного котла» может стать базовой идеей для тотального этноцида или (в более скромной форме) для формирования химерной нации с доминированием внеэтнической бюрократии.

История говорит о том, что демократии, кичащиеся государствостроительной формой национализма, исходно реализовали жестокие ассимиляционные модели, соответствующие насильственному государственному единству, которое создавало нацию. Напротив, «восточные» модели государственности, если и были не менее жестокими, то хотя бы не умножали жестокости путем этноцида. Во Франции, Великобритании, США нация исходно понимается как сообщество граждан. Поскольку здесь не просматривается никакой промежуточной социокультурной структуры между гражданином и государством, управление могло строиться на централизованных, унитарных началах, а потом с течением времени «федерализироваться» в рамках построенного государственного базиса. Если же историческая память сохраняет символы догосударственного родового и территориального единства более дробных общностей, то нации более свойственна федеративная или имперская система. В раздробленных Германии и Италии единого государства не было, и чувство общности возникало из единого языка и единой культуры. Имперский вариант оказывается естественным, поскольку почти всегда находилась одна из родовых территорий, осуществившая, наконец, государственный суверенитет и становившаяся в процессе объединения гегемоном (Пруссия в Германии). Только уничтожение имперского центра позволяет прорасти либерально-федеративным началам — полисубъектному суверенитету.

Исследователи выделяют две модели развития национализма. Во Франции, Англии и Швеции рост национального самосознания происходил под эгидой монархии и может считаться органичным развитием традиционных форм национализма. В Западной Европы конца XIX в. резкое увеличение электората способствовало идентификации общества с нацией и заставило традиционные элиты искать массовую поддержку избирателей. Другой тип национализма возникает в процессе становления национально-освободительного движения или в борьбе за национальную независимость против внешнего врага. Общим для обоих вариантов признаком национализма является возникновение институтов, предназначенных для того, чтобы продемонстрировать, что власть осуществляется по воле или от имени народа. Под национализмом подразумевали стремление народов к самоуправлению, утверждению гражданской независимости через институты представительной власти.

Эгберт Ян указывает, что либеральная и социальная составляющие в революционной или реформаторской интерпретациях национализма стояли на первом плане до тех пор, пока в качестве основного противника движения выступало сословное династическое государство. В последней трети XIX в. национальные движения начали противоборство друг с другом. «На смену свободе от династического и сословного социально-политического господства пришла свобода от чужеземного ига, способная заслонить правду о несвободе внутри собственной нации. Сокрытие собственных недостатков, считавшееся вначале условием успешной борьбы против внешнего врага, постепенно перерастает в институционализированную привычку. Этот факт, а также связанная с ним тенденция подчеркивать культурно-этническую основу нации часто ведут к вытеснению либерально-демократических течений как в уже утвердившихся нациях-государствах, так и в еще не обретших государственности национальных движениях».

Более осторожные и вдумчивые исследователи предпочитают не вводить в анализ национализма географический фактор и полагают, что гражданский и этнокультурный национализм могут иметь общую основу и накладываться друг на друга. Из признания того, что национализм бывает разным, делается вывод, что национализм в своих проявлениях может в большей или меньшей мере сочетаться с либерализмом и демократией.

Наиболее продуктивный подход к пониманию национализма, на наш взгляд, содержится в позиции современного российского политолога И. Е. Кудрявцева, несколько переработанную интерпретацию которой мы приводим ниже.

Нация, возникшая в Великой французской революции означала силовое навязывание народу субъектных качеств, которые мыслились универсалистски — вне этнокультурной идентификации. И лишь дальнейшая политическая модернизация позволила выяснить, что демократия не стабильна, пока не подкреплена фундаментом национализма в его нынешнем культурном и этническом понимании.

Общая культурная парадигма делает иррациональность масс продуктивной. Стихийные импульсы разнонаправленных воль, если они не скреплены определенного рода «предрассудками» (патриотизмом, национальной гордостью, ощущением святости миссии) могут разорвать государство — особенно в условиях современной тесной сети коммуникаций, когда меняющаяся воля масс может меняться быстро и непредсказуемо.

Кудрявцев считает, что нация создает единство, оставляя людям ощущение свободы, а национализм и демократия способны создавать друг друга. В этом смысле либеральный национализм — всего лишь форма национализма, присущая определенным формам демократии, не имеющим никакого универсального статуса. Соответственно, самобытная русская нация также не может не иметь собственного национального «я» с собственными характеристиками национализма и демократии. Как раз наличие у нации субъективного начала, самобытности позволяет ей противостоять внешним угрозам.

Важным для нас является и вывод о том, что нация не является ни сущностью целиком «реальной», материальной, объективной, ни, наоборот, полностью субъективной, духовной — она представляет собой структурный синтез объективного и субъективного компонентов. Таким образом, естественным следствием существования нации является наличие «национального мифа». При отсутствии «объективных» условий для формирования государства, нация становится сообществом духа, а национальный миф — единственным выражением этого духа. Именно так нация может существовать в латентной форме, лишенной всякого институционального оформления.

Российская политическая публицистика сильно воздействует на науку, и термин «национализм» зачастую понимается в резко негативном смысле — как стремление к превосходству одного народа над другими, как идеологический ярлык «врагов общечеловеческих ценностей». В то же время позитивные смыслы соотносятся с этнополитическими процессами, а которых действуют «национальные движения». Именно такие движения в Прибалтике, Грузии, на Украине и др. с началом перестройки, получили позитивные характеристики — как среди западных специалистов, так и среди отечественных либеральных ученых. Именно поэтому почти общим местом было смешение «национализма» с самосознанием русского народа и его «имперскими амбициями», а также признание освободительного характера национальных движений на всем постсоветском пространстве. Патриотизм в конце 80-х — начале 90-х годов XX века клеймился в части советских, а потом почти во всех российских средствах массовой информации как нечто антигуманное, потребное лишь для «последнего прибежища негодяя».

Кризисное общество в России породило и кризисное обществоведение, в котором наблюдалась путаница терминов и подмена изучения явлений оценочными характеристиками. И лишь во второй половине 90-х началось некоторое отрезвление. Вероятно, во многом научный подход к проблеме национализма проложил себе дорогу в России через выстроенные на его пути идеологические барьеры только после страшного урока первой Чеченской войны (1994–1996). Националистическими в научной литературе стали называть такие политические доктрины, в которых интересы и ценности нации считаются приоритетными перед другими интересами и ценностями. Национализмом — систему принципов, суть которых состоит в том, что политические и национальные единицы должны совпадать.

Вместе с тем, такой подход все еще замкнут в рамках узкого круга специалистов, что требует подробной разработки данного направления. По-прежнему сохраняется разрыв между популистскими, журналистскими, идеологизированными взглядами и научными разработками проблем национализма. Сильно осложняет ситуацию зависимость национализма как явления, постоянно обнажающего то одно, то другое свое «лицо» в зависимости от социально-политического контекста. Но это же свидетельствует в пользу «националистического дискурса», без которого осмысление современных политических процессов просто невозможно.

Для России крайне актуальной политической задачей стало возвращение позитивных смыслов понятию «национализм» — для государства это чрезвычайно важно в связи с необходимостью, с одной стороны, перехватить лозунги защиты национальных интересов у экстремистских кругов, а с другой стороны, обрести язык приказов, касающихся подавления этнополитического раскола нации. Если удастся вывести «националистический дискурс» из чисто научной литературы и в приемлемых формах превратить его в перманентную практику общественной оценки решений власти, российская нация приобретет язык политической коммуникации, дефицит которого остро ощущается в «атомизации общества».

…

Примечания

1

Из книги: Савельев А. Н. Нация и государство. Теория консервативной реконструкции. М., 2005 // http://savelev.ru/book/?ch=12

Content

Андрей Савельев
Миграционный потоп. Закат Европы и будущее России

Предисловие. Закат Европы, или Глобальный Север

Национальные меньшинства в судьбе государства

Истоки межэтнических конфликтов

Регулирование миграции

Инородческий пресс

Из миграционных тупиков к разборчивой этнополитике

Кому на Руси жить?

Пора деполитизировать национальные отношения

Гражданство для соотечественников

Закон о миграционном учете: двери нараспашку

Два генерала и один ведущий против России и русских

Миграционные законы: на грани измены или уже за гранью?

Миграционные законы уничтожают коренные народы

Поджигатели межнациональной войны

Миграционные потоки «разводят» Россию

Москва заполнена этническими бандами

Олигархия — общий враг коренного населения и трудовых иммигрантов

Миграционная политика требует коренного пересмотра

Трудовые мигранты: не пора ли остановить поезд?

Некоторые итоги (Тезисы)

Приложение. Этнос, нация, национализм

Проблемы терминологии

Цивилизация, нация, государство

Национальная идентичность

Этническое смешение и этногенез

Национальное государство

Нация и этническая иерархия

Нация и национализм

Примечания