Регев Йоэль

Коинсидентология: краткий трактат о методе

Михаил Куртов. Система и коллапс

Перед вами, возможно, первый чистый метафизический трактат, написанный на русском языке в XXI веке. Под одной обложкой кроются: спинозизм эпохи «нового духа капитализма», спекулятивный реализм в-себе, ставший спекулятивным реализмом для-себя, мидраш для космических коммунистов, боевой листок прокрастинатора и набросок мануала по сексуальному программированию. С этим трактатом коинсидентология впервые обретает книжное тело, до того остававшись распыленной по журнальным статьям, блоговым записям и документациям публичных выступлений.

В центре коинсидентологии как философии и нового вида знания находится понятие совпадения (лат. coincidentia, «со-впадение»). Ухватить суть этого понятия можно только держа в уме его спекулятивный характер. Мысль о совпадении начинается с наивно-языкового опыта: что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим «совпало» или «это совпадение»? Если мы будем внимательны к себе и верны этому опыту, то не сможем не согласиться, что в нем мы испытываем постоянное колебание между тем, чтобы признать две «совпавших» вещи или события необходимо, хотя и скрытым от нас образом связанными, и тем, чтобы признать их несвязанными, разделенными, случайными. При этом наше понимание всегда в итоге коллапсирует (от лат. collapse – «совместное соскальзывание») в одну из перспектив – либо мы вытесняем, рационализируем этот опыт, превращаем его в ничто, либо экзальтированно раздуваем, мистически преувеличиваем, превращаем в знак присутствия сверхъестественного. Разрешить эту двусмысленную ситуацию - которая, по проницательному наблюдению автора, является общей ситуациеи (пост-)современного человека, колеблющегося между Просвещением и рудиментами теологического, между рационализмом и иррационализмом, между наукои и суевериями, – можно только чисто спекулятивным способом: признав этот опыт связи и одновременно бессвязности, соединенности и разделенности тем что предшествует всякой связи и бессвязности, соединению и разделению. Или, иначе говоря, – признав эту «связь без связи», это «удерживание-вместе разделенного», обнаруживаемое в опыте совпадения (и само являющееся совпадением) чем-то изначальным, первой реальностью, субстанцией.

В подобном вкусе к «спекулятивной интервенции» автор трактата наиболее близок, пожалуи, к Квентину Мейясу, который также пытается разрешить посткантовскую проблему связи между бытием и мышлением, якобы необходимой для мышления бытия (так называемая проблема корреляции), – за счет спекулятивного указания на необходимость их бессвязности (необходимость контингентности). Однако, по мысли автора, как Мейясу, так и его коллеги по цеху спекулятивного реализма не достигают успеха в этом предприятии, поскольку смешивают проблему возможности чистого «удерживания-вместе разделенного» (т.е. совпадения в-себе) с вопросом о данности неданного. В таком виде последний вопрос был ранее сформулирован Жан-Люком Марионом (одним из представителей, наряду с Аленом Бадью и Славоем Жижеком, «революции 1989-го года»[1] – эпизода в истории мысли, которому была посвящена диссертация Йоэля Регева): как может существовать Бог, который эмпирически не существует, т.е. как может быть дано то, что не может быть дано в принципе? В обоих случаях, у Мейясу и у Мариона, постановка вопроса о доступе к реальности или к Богу (каковым, по сути, является и вопрос о смысле опыта совпадения) в терминах данности неданного приводит к антиномии возможного-невозможного, или, говоря словами автора, «имманентного невозможного». Данный-неданный абсолют (будь то реальность или Бог) возможен и не возможен одновременно, в этом и состоит его интуитивная убедительность и логическое очарование, и критической задачей автора становится показать, что именно эта теологическая очарованность возможным-невозможным абсолютом (особенно у Бадью), в конечном итоге, и делает невозможным его познание, т.е. познание совпадения.

Для осуществления этой задачи автор прибегает к теории, которая, по-видимому, уже имела дело с подобного рода антиномиями, - к диалектическому материализму в прочтении Луи Альтюссера. В традиции марксизма-ленинизма, которую развивает Альтюссер, диалектический метод есть теория познания реальности в ее живом развитии. Вопрос о совпадении - это тоже вопрос о реальности (реально ли то, что мы обнаруживаем в опыте совпадения, или нам только «показалось»?), и диалектический метод, притязающий на преодоление теологического и метафизического (в узком значении), предположительно может внести в него ясность. Во-первых, утверждается, что противоречие между двумя точками зрения на совпадение, как и между двумя совпадающими, является диалектическим противоречием. Реальность совпадения - это реальность сложно структурированного целого, в котором сохраняется неравенство, борьба (что отличает так понятое совпадение от «идеалистического» «совпадения противоположностей», coincidentia oppositorum, Николая Кузанского, где между крайними точками зрения устанавливается полное содержательное тождество). Во-вторых, противоречие, согласно Мао, развивается неравномерно, поэтому одно из противоречащих всегда господствует над другим, тем или иным образом подавляет его. Именно этим и объясняется коллапсирование понимания совпадения и онтологическое «блокирование» (термин Альтюссера) самого совпадения: идет «классовая борьба» за реальность, и совпадение сегодня подобно пролетариату, еще не осознавшему свою революционную миссию, пролетариату в-себе, который станет пролетаритом для-себя, когда осознает себя как метафизическое «слабое звено» в структуре современного знания.

Такова, вкратце, драматургия трактата по коинсидентологии. Что поражает в нем прежде всего, так это чистота и оптимум найденной формулировки основного вопроса пост-кантовской современности: как что-то/все держится, или как возможно удерживание-вместе разделенного (чистое совпадение)? Действительно, начиная с «революции 1989-го года» эта проблема находится в центре всех сколько-нибудь интересных философских предприятий - от концепции «верности» Бадью, удерживающей истину события, до «новой четверицы» Грэма Хармана, раскрывающей самоудерживание вещей в мире. В той или иной форме этот вопрос повсеместно ставится сегодня и на практике: с ним сталкиваются, скажем, когда хотят установить, как связаны и совместно держатся внимание и интерес потребителя (экономика внимания), или когда тщатся разрешить вопрос о рассеянности и прокрастинации, т.е. об удерживании внимания на вещах. Центральность проблемы удерживания разделенного есть то, что отличает текущую ситуацию от условного «постмодерна», для которого основным вопросом было скорее: как что-то/все разделяется? (Вопрос о разделении - это и различные проекты политической и социально-философской критики 1950-196О-х годов, и отчасти структурализм, и так называемая «философия различия», т.е. в первую очередь Деррида и Делез - хотя значение последнего одинаково велико для обоих периодов.) Сам термин «удерживание-вместе разделенного» встречается уже у Хайдеггера (Zusammenhalten im Auseinanderhalten)[2], и равным образом термин «совпадение», как показывает автор, уже тематизировался в рамках некоей «маргинальной традиции» (от Фламмариона до Кестлера). Однако в трактате оба эти термина соединяются, становясь подлинным философским изобретением, которое, подобно любому крупному изобретению, ретроспективно переописывает собой и вмещает в себя главные философские проблемы не только настоящего, но и прошлого - от удерживания-вместе материи и формы у Аристотеля до удерживания-вместе субъекта и предиката в синтетических суждениях априори у Канта. Заслуга автора в том, что он смог увидеть все перечисленные выше проблемы как одну проблему и дать этой проблеме имя, которое само бы держалось и не разделялось. В известном смысле автор повторяет парадигматический жест Платона, также разглядевшего/расслышавшего в расхожем греческом слове «идея» («вид») возможность максимального абстрагирования и обобщения античной ситуации, для этого прежде подвергнув его процедуре остранения и тем самым превратив в своего рода иностранное.

Особенность коинсидентологического предприятия в сравнении с другими актуальными проектами (может быть, за исключением Бадью), заключена, кроме всего прочего, в том, что оно - возможно, само того не сознавая, - возвращает в мысль систему. Это касается не только общего спинозистского вдохновения (мысль о субстанции и ее конструкции, установка на прояснение) и не только иерархического деления коинсидентологического знания на теоретическое ядро, метод и частные науки о совпадении (возможность которых в трактате лишь заявлена). Сама идея системы (греч. systema, «совместное стояние») есть то, к чему совпадение стремится, но никогда не достигает, то и дело коллапсируя, «совместно соскальзывая» в онтологическое зло «имманентного невозможного». С точки зрения развертывания метода диалектика совпадения видится как диалектика системы и коллапса: удерживание-вместе есть удерживание стояния-вместе и соскальзывания-вместе. В этом смысле революция (дословно - «обращение») как сбрасывание власти «имманентного невозможного» есть обращение от коллапса системы (как поражения) к системе коллапса (как возможности победы). Коллапс возникает одновременно с «самораспадом» самой субстанции, но он должен быть помыслен как система, возвращен внутрь системы (и в саму субстанцию), чтобы появилась возможность «навигировать» в нем. Упоминающиеся в трактате «силы внешнего» потому выступают носителями онтологического зла, что они воспринимаются именно как внешние, не имманентизированные, не включенные в субстанцию как систему. Это, к слову, делает затруднительным отнесение коинсидентологии к левой мысли на основании распространенного критерия, согласно которому левым является то, что усматривает источник зла во внешних условиях человеческого существования (в отличие от правого, которое имеет тенденцию во всем винить неладный «внутренний мир» человека): врагом коинсидентолога является одновременно и «космический капитализм» (предельно овнешненное, «объективное» вселенское производство), и он сам в тот момент, когда полагает, что молиться ему мешает его сосед, а не несовершенство его молитвы. Подлинно левой эту систему делает, тем не менее, само принятие «внешних» структурных ограничений, которое, по Альтюссеру, образует сердце материалистического мировоззрения. И подлинно революционной эту систему делает изображение метафизического изгоя - совпадения как «камня, который отвергли строители», - в его реальном столкновении с этими объективными ограничениями, с вселенским коллапсом.

Вопрос о революции связывается в трактате с вопросом о Просвещении. Почему революционизирующее движение европейского Просвещения оказалось прерванным? Почему, вопреки провозглашенному Кантом императиву взрослости, человек вновь соскальзывает к «детским» предрассудкам, претерпевает «возвращение К религиозному»? Это, собственно, и есть та актуальная проблема, на которую призвано ответить понятие совпадения. Но решается эта проблема не в кантовском, а скорее в гегелевском ключе: религиозное подвергается не рациональной фильтрации (помещению в «пределы только разума»), а «материалистической апроприации». У Гегеля объектом спекулятивной апроприации стала христианская триадология. Что выступает в качестве подобного объекта в коинсидентологии? Это также вопрос об истоках того «фундаментального настроения» по отношению к жизни и к миру, которое, подобно фону, окутывает диалектику системы и коллапса.

С одной стороны, трактат является практическим руководством для жизни, с другой стороны, жизнь в нем предстает как всегда уже инфицированная «реактивными силами», толкающими ее к небытию (в этой диалектике как будто достигается когда-то заявленное Делезом «величайшее тождество Спиноза-Ницше»[3], двух великих партизанов имманентности). Такое настроение можно было бы назвать «манихейским» - выражающим противоборство сил света и тьмы, - если бы сами силы тьмы уже не рассматривались как результат определенной деятельности сил света, т.е. если бы коллапс системы уже не мыслился как система коллапса. Исток этого настроения лежит скорее в стремлении материалистически апроприировать другое религиозное течение - лурианскую каббалу (автор сам называет свою теорию «каббалистическим большевизмом»[4]). Концептуальный прообраз коллапса - знаменитое «разбиение сосудов света», швuраm ха-келим, катастрофа, предшествовавшая, согласно Ицхаку Лурии, сотворению мира. Чистотой и технической точностью формулировки основного вопроса пост-кантовской современности - в квазитехнических терминах соединения/удерживания и разделения - коинсидентология также, вероятно, обязана учению Лурии (сосредоточенному на интерпретации соединения и разделения сфирот).

Иными словами, речь в трактате идет, возможно, о некоей технотеологии - само «разбиение сосудов» технотеологично, так как представляет собой поломку технического объекта в силу нечеловеческих, божественных причин. В трактате ничего не говорится о технике как таковой (хотя этот разговор весьма просился бы в раздел о двух модусах субстанции, праксисе и логосе: дело в том, что современная цифровая технэ, как кажется, снимает их противопоставление), но вопрос о ней так или иначе ставится в связи с «областью настоящего разворачивания революционной политики» - сексуальностью. «Сексуально-кинестетическое программирование» есть не просто какая-то «техника секса», а именно теотехника, т.е. такая возможность материального соединения-разделения, которая максимально и наиболее естественным образом приближает человека к абсолюту. Пол как первичное человеческое разделение становится моделью космического разделения, и проявления сексуальности как первичного удерживания-вместе разделенного охватывают все жизненные процессы, человеческие и нечеловеческие, органические и неорганические (как это пытался показать уже Вильгельм Райх). В свете этой материалистической теологии пола совпадение выступает как возможность вселенского эротического слияния двоих, близкого к понятию двекут в иудаистической традиции. Здесь, помимо прочего, проясняется недоверие автора к любым «отношениям», а также хемингуэевская насмешка над числом три: отсутствие в этой технотеологии медиума (Христа) принуждает искать технические решения проблемы совпадения за пределами логики чистых отношений (т.е. христианского Духа как опосредования между Отцом и Сыном). Без медиатизирующего действия этого третьего (Духа) коинсидентальная субстанция беспрестанно двоится, четверится, распадается на «коинсидентальные ряды» В попытке преодолеть пропасть внутри себя (пропасть между Богом и человеком).

Итак, коинсидентология - это определенная технотеология (и теотехнология), но, безусловно, верно и обратное: ничто так хорошо не проясняет сегодняшнее отношение между техникой и религией, как диалектика совпадения. С антропологической точки зрения, техника и религия являются первосовпавшими, не узнающими себя друг в друге, как Каин и Авель, и в этом своем конфликтном неузнавании направляющими ход истории. Таким образом, коинсидентология и технотеология, обе по-своему перепроводя линию фронта между идеалистическим и материалистическим, соучаствуют в превращении империалистической войны в гражданскую. Но именно по этой причине обе они нуждаются во взаимной коррекции (как сформулировал эту задачу автор трактата в одном из публичных выступлений[5]). Если, по словам Мейясу, корреляционизм, т.е. запрет на спекуляцию об абсолютном, разрушил необходимость рационального обоснования «тезисов веры» (чем вызвал неконтролируемый рост религиозного фанатизма)[6], то возвращение подобной спекуляции вновь открывает эту - но уже не теологическую, а технотеологическую - дискуссию. Так, вместе с поистине прорывным решением о тождестве субстанции и совпадения, с одной стороны, в систему проникает коллапс, с другой стороны, не проникает то, что может находиться «на самом краю» абсолюта, «в одной далекой-далекой галактике». В результате угрозой для этого замкнутого (и одновременно разомкнутого в галактическое пространство возможного) и самопроясненного (и в то же время теологически не проясненного) абсолюта на рациональном уровне становятся условно инопланетные технотеологии. Например, христианский апофатизм - спекулятивный вирус явно внеземного происхождения: что, если несовпадение - опыт которого известен всем и каждому не меньше, чем опыт совпадения, - не есть просто результат «внутренней» самоблокировки совпадения? Что, если субстанция представляет собой скорее сверх-совпадение или сверх-несовпадение, т.е. нечто превосходящее и совпадение, и несовпадение (хотя такое допущение может показаться откатом к позициям Мариона и Мейясу[7])? В этом случае мы лишаемся навигационной системы, диалектического метода (равно как и избавляемся от перманентной угрозы коллапсирования), но становимся чуть ближе к бессмертию, упоминанием которого заканчивается и трактат по коинсидентологии.

Михаил Куртов

Коинсидентология: краткий трактат о методе

А

...А представитель угнетенного класса... берет прямо быка за рога, с той удивительной простотой и прямотой. с той твердой решительностью, с той nоразительной ясностью взгляда, до которой нашему брату интеллигенту, как до звезды небесной, далеко. Весь мир делится на два лагеря: «мы», трудящиеся, и «они», эксплуататоры... «Какая мучительная вещь, эта "исключительно сложная обстановка" революции» - так думает и чувствует буржуазный интеллигент. «Мы "их" нажали, "они" не смеют охальничать, как прежде. Нажмем еще - сбросим совсем» - так думает и чувствует рабочий[8].

Именно эти ленинские слова лучше всего описывают ту атмосферу освобождения от гнета, вестником которой стало появление на арене актуальной мысли спекулятивного реализма. Поверх и поперек всех «мучительных рассуждений» об «исключительной сложности» нахождения общего основания, объединяющего представителей этого движения, поверх всех сомнений в том, а существует ли оно по сей день, да и существовало ли когда бы то ни было - представители угнетенного класса не могли не почувствовать того пробуждающего дуновения, которое нес с собой сам концептуальный стиль спекулятивных реалистов. Дело не в общности или новизне концептов: аура, движение воздушных масс, смена освещения неопровержимо свидетельствуют о том, что мысль готова сбросить с себя те цепи, которыми она сама себя сковывала на протяжении всех послевоенных десятилетий, когда пост-хайдеггерианская философия, постепенно все более теряя то подлинное и дерзкое, что было в ней, все больше превращалась в своего рода полицию мысли, всегда стоящую на страже и готовую грозно окликнуть каждого, недостаточно низко склоняющегося перед идолами конечного и отвлекающегося от единственно подобающего для философа дела - оплакивания невозможности философии, обличению ее хюбриса и рефлексии над ее неискупимой виной: а уж не фаллологоцентрист ли перед нами? А уж не тянет ли это на метафизические предрассудки при отягчающе-тоталитарных обстоятельствах? А уж не к новому ли Освенциму и Гулагу приведет подобная непочтительность?

B

Правда, восстание против этой «философии оплакивания», против бесконечного соревнования в том, кто сможет лучше потерпеть поражение (когда предшественник обвиняется в том, что преуспел в самом своем желании потерпеть поражение, а оттого его поражение в самый момент своей реализации превращается в победу), характеризует не только «спекулятивный реализм», но и всю мысль последних двадцати лет; еще в 1989 году Бадью в «Манифесте философии» заявлял, что подлинно новым словом для Европы является истина. Однако спекулятивный реализм делает шаг вперед и по сравнению с метафизическим оптимизмом «философии избытка» (Бадью, Жижек, Марион): и шаг этот делается им благодаря постановке на повестку дня вопроса о главном угнетателе. В отличие от Бадью и Жижека, пытающихся изменить условия концептуального производства Имманентного Невозможного и перезапустить механизм по его выработке, переместив его в производственные отношения избыточности (а затем расфасовывающих полученную субстанцию «твердости без тяжести» в концептуальные упаковки «события», «насыщенного феномена» или «синтома»), спекулятивный реализм раскалывает все это производство изнутри, призывая не к смене способа производства Имманентного Невозможного, а к восстанию против невозможного как такового и низвержению его власти.

Однако вопрос о главном угнетателе все еще остается сформулированным в косвенной и непрямой форме - как вопрос о корреляционизме, а потому остается только призывом и программой; экономическая же структура, лежащая в основании аппарата корреляционистского принуждения к конечности, не претерпевает никаких изменений. И если на первых порах даже и такого косвенного удара по власти Имманентного Невозможного достаточно, то чем дальше, тем в большей степени становится очевидной его ограниченность; переход от программы к ее осуществлению либо откладывается, либо (если он всеже происходит) - оказывается, что мы имеем дело все с тем же переодетым корреляционизмом (который, правда, теперь пишет на своих знаменах лозунги преодоления корреляционизма[9]). И это пробуксовывание все более ставит под сомнение революционный потенциал спекулятивного реализма как такового: революция рискует оказаться прерванной.

C

Целью коинсидентальной философии, или материалистической диалектики совпадений, является реализация обещания спекулятивного реализма - однако для этого само обещание должно быть переформулировано. Вообще, легко заметить, что позиции Мейясу и Хармана по отношению к «корреляционизму» аналогичны позициям оппортунистов и анархистов по отношению к буржуазному государству. Мейясу, подобно оппортунистам, пытается опровергнуть корреляционизм «изнутри»; то есть считает необходимым внедряться в корреляционистские институты, добиваясь их перерождения; Харман же считает возможным упразднить власть корреляции сиюминутным волюнтаристским актом и мгновенно переместиться в анархию объектов «великого внешнего»[10].

Большевистская позиция, то есть позиция материалистической диалектики, подобная той, которую отстаивает Ленин в «Государстве и революции», заключается в понимании того, что подобно буржуазному государству «корреляционизм» - это только фасад, принуждающая сила которого зиждется на особого рода «экономике», состоящей в подчинении чистого удерживания-вместе-разделенного Имманентному Невозможному; Имманентное Невозможное «вещи в себе» и объективного мира, который всегда дан для корреляциониста именно как не-данное, ускользающее и избыточное - это лишь частный случай такого общего подчинения. Целью подлинной спекулятивной интервенции должно являться именно прояснение и уничтожение механизма этого подчинения; для его уничтожения необходима (в противоположность оппортунизму Мейясу) активная деятельность и выход за пределы корреляционистских «институтов» - однако (в противовес анархизму Хармана) эта деятельность не сводится к простому утверждению «великого внешнего» (поскольку такое внешнее все еще продолжает находиться под властью Имманентного Невозможного, что ведет к его возвращению в тот самый момент, когда мы, казалось бы, от него уже навсегда избавились - в виде переодетого и стократно умножившего свою власть ноумена).

Если механизм отчуждения реальности удерживания-вместе в пользу невозможного будет прояснен, корреляционизм, как и буржуазное государство, отомрет сам собой; в противном же случае любые попытки сопротивляться ему обречены на провал. Именно такого рода прояснение и является основной целью материалистической диалектики. В центре ее находится спекулятивная интервенция, утверждающая реальность совпадения как единственной субстанции; прояснение структуры совпадения как чистого удерживания-вместе-разделенного, или удерживания-вместе удерживания-вместе; экспликация неизбежности конфликта между двумя атрибутами субстанции, минимальным проникновением и максимальным прилеганием, и выявление генезиса отношений производства и Имманентного Невозможного как результата этого изначального конфликта.

D

Здесь, впрочем, нашей целью не является изложение этой спекулятивной интервенции во всех деталях. Коинсидентальная философия выявляет новое пространство знания; однако, несмотря на существование целого ряда наук, которые вот уже на протяжении более чем полутора столетий движутся в пространстве этого знания (исторический материализм, психоанализ), оно может на первый взгляд показаться малозначимым и лишенным серьезных последствий. Между тем, гнет Имманентного Невозможного ощущается каждым в его повседневном существовании, и освобождение, которое несет в себе материалистическая диалектика совпадений, - это освобождение для каждого. Но в нашем языке отсутствуют понятия, необходимые для обозначения этого гнета, и это отсутствие одно из наиболее значимых его последствий.

Имманентное Невозможное не только вычеркивает нас из реальности, утверждая, что той жизни, которую мы ведем, не существует, но также вычеркивает и само это вычеркивание, лишая нас даже возможности задаться вопросом о нем (подобно тому как в саббатианском «Трактате о крокодилах» силы внешнего убеждают мессию в его собственной ничтожности и нереальности - это убеждение и есть та великая бездна несущественности, в которой он пребывает и из которой должен быть вызволен).

Чем в большей степени мы осуществляем операцию самоприравнивания к субстанции и к собственному существованию - тем в большей степени оказываемся вычеркнутыми из существования и тем в большей степени господствующие в нынешней ситуации силы Имманентного Невозможного убеждают нас в том, что нас вообще нет. В этом аспекте материалистическая диалектика совпадения (как коинсидентальный метод) является разрешением: увеличивая степень ясности и производя раскол в том, что нынешняя ситуация представляет как единое, она позволяет («разрешаю - это значит можно») обрести реальность новому революционному классу. И это разрешение реализует то, что с самого начала было внутренним двигателем и активным веществом спекулятивного реализма - превращая его «разрешение в себе», осуществляющееся только на уровне стиля и настроения мысли, но остающееся непроницаемым для самой мысли, в разрешение для себя.

Основной задачей этого краткого трактата является попытка обрисовать те практические следствия, которые несет в себе знание о коинсидентальном. Цель коинсидентального метода - противопоставить господствующей в нынешний ситуации модели существования, основанной на экономике Имманентного Невозможного, модели Человека Нового, Человека Создающего, или Человека Риска, - иную модель, основанную на экономике совпадения, - модель Человека Проясняющего. При этом необходимо показать, что подобный модус существования не только не предполагает коллапса в теологическое, метафизическое и прочий «аристократический идеализм», но, напротив, в своем материализме он идет дальше, чем материализм Имманентного Невозможного, завершая его революцию (буржуазную революцию Нового Времени) и превращая ее из революции прерванной-по-определению в революцию завершенную. «Все говорят, что жить, как я ... нельзя, но почему - ведь я живу»: наш трактат и его «можно» обращены в первую очередь к тем подлинно угнетенным и вычеркнутым из существования, для кого этот вопрос определяет повестку дня. «Ничто» коинсидентального станет «всем», а на смену разделенности и вычеркнутости из реальности (в ее наиболее распространенном модусе принимающей форму прокрастинации) придет коинсидентальный интернационал, объединяющий тех, кто стремится к подлинной свободе и подлинному просвещению.

Однако изложению коинсидентального метода, основывающегося на знании о совпадении как субстанции и намечающего следствия и значения этого знания, должно предшествовать, хотя бы и в самой краткой и сжатой форме, изложение самого этого знания. Поэтому мы предпосылаем разделу о методе раздел о субстанции, последовательно представляющий основные шаги спекулятивной интервенции: утверждения субстанциальности совпадения как чистого удерживания-вместе-разделенного.

Конечным итогом излагаемого в этом трактате спекулятивного подхода является очерчивание контуров своего рода зум-онтологии: всякая данная нам ситуация характеризуется той или иной степенью разрешенности (ясности); в ней также всегда наличествуют эрогенные зоны и сингулярные точки, где может быть осуществлена операция увеличения степени разрешения, ведущая к трансформации ситуации и определяющая заново границы нашей способности знать и способности действовать. Коинсидентальный метод, по сути дела, не что иное, как стратегия и тактика поиска подобных точек и осуществления подобного перехода.

Форма же изложения будет соответствовать содержанию: принцип зума /zoom/ является определяющим также и для него. Каждый из тезисов, содержащихся в кратком трактате о субстанции, предполагает возможность расширения и увеличения степени ясности; здесь подобного рода расширения будут сведены к минимуму, необходимому для обоснования коинсидентального метода; однако процесс прояснения знания о субстанциальном только начинается - и будет продолжен впоследствии.

О субстанции

A

1. Основной целью материалистической диалектики совпадения является утверждение субстанциальности чистого удерживания-вместе-разделенного как такового. В условиях господства Имманентного Невозможного подобное утверждение, обеспечивающее доступ к знанию о коинсидентальном, может быть только результатом спекулятивной интервенции, осуществляющей экспроприацию реальности у ее экспроприаторов.

Диалектика, согласно ленинскому определению, это знание о противоречиях в самой сущности предметов; то есть знание о том, что представляющаяся монолитной и само собой разумеющейся сущность является результатом столкновения и конфликта (в этом отношении кантовский прорыв в «Критике» продолжает оставаться во многих отношениях решающим: радикальность кантовской мысли заключается прежде всего в указании на тот факт, что наш повседневный, кажущийся сам собой разумеющимся опыт, нуждается для обеспечения своей стабильности в постоянном приложении усилия, так как является результатом совмещения полностью автономных рядов синтезов чувственности и синтезов рассудка). Поэтому главным вопросом для диалектики является вопрос о том, каким образом может быть обеспечено знание о подобного рода конфликтах в чистой и непосредственной форме - то есть знание, не представляющее конфликт с точки зрения его завершения, или, иными словами, не редуцирующее его к той или иной сущности или предметности; не мыслящее его в рамках той или иной региональной онтологии, той или иной ситуации, того или иного «мира» - и все же являющееся знанием в полном смысле этого слова. Именно этим определяется разница между материалистической и идеалистической диалектикой: идеалистическая диалектика обеспечивает знание о конфликте - но лишь косвенно, и делает видимым обосновывающее лишь через призму обосновываемого, не давая даже возможности различить одно и другое. Материалистическая же диалектика - это знание о конфликте в себе и для себя. С этой точки зрения, как станет ясно впоследствии, материалистическая диалектика до сих пор оставалась лишь неосуществленным требованием: поскольку даже в самых радикальных попытках реализации этого требования конфликт между удерживанием-вместе-разделенного и Имманентным Невозможным редуцировался к конфликту между различными видами Имманентного Невозможного. Это относится также и к приведенному выше ленинскому определению: определение конфликта как «противоречия» уже является его редукцией к человеческой способности, а именно, способности мыслить, - так как противоречие всегда предполагает противоположность концептов и содержаний, в то время как материалистическое знание о конфликте может быть только а- или субсемантическим). Только знание о чистом удерживании-вместе-разделенного как таковом, или о совпадении, может сделать диалектику материалистической.

Субстанция: в советском анекдоте о депутате, возвращающемся со съезда и отвечающем на вопрос о том, кто поддерживает Горбачева: «Да никто не поддерживает, сам стоит», - ясно сформулировано основное свойство субстанциального. Собственно, начиная с Аристотеля это и есть единственное значимое определение субстанции: субстанция - это самостоятельное, то есть то, что стоит само, не нуждаясь в какой бы то ни было поддержке («не сказывается ни о чем, а прочее сказывается о нем», «существует само в себе и представляется через само себя»). Материалистическая диалектика добавляет к этому лишь один - но существенный - момент: способность к самостоятельности может явиться (и в данном нам мире всегда является) объектом отчуждения и экспроприации. Не все, претендующее на самостоятельность, действительно самостоятельно; или же, точнее: в ситуации, с которой мы имеем дело - ситуации космического капитализма - то, что якобы стоит само, на самом деле стоит за счет тех, кто работает на него, - стоит за счет изымаемых ресурсов, причем сам факт этого изъятия тщательным образом скрывается. Задача философии поэтому заключается в том, чтобы изменить мир - вернуть субстанции ее субстанциальность, то есть отчужденную у нее способность к самостоятельности. Именно исходя из этого и следует понимать главную задачу спекулятивной интервенции, лежащей в основе материалистической диалектики совпадений: возвращение совпадению его отчужденной субстанциальности.

Совпадение: в повседневном опыте мы говорим о совпадении, сталкиваясь с континуумом событий, которые, с одной стороны, не могут быть редуцированны к тому или иному предустановленному единству (например, рассмотрены как различные случаи действия одного и того же закона или как различные проявления одного и того же витального единства, намерения, воли и т.д.) - но, с другой стороны, не являются также и полностью лишенными связи и очевидным образом удерживаются вместе. Обычно мы реагируем на столкновение с такого рода континуумом, пытаясь представить один из его полюсов как не-реальный и являющийся результатом нашего неадекватного знания о реальности, причем эта недостаточность может иметь как вычитающий, так и прибавляющий характер: связь на самом деле существует, но нам неизвестен ее исток; или же связи на самом деле не существует, и мы только привносим ее в реальность («нам только кажется»). Собственно, о совпадении в непосредственном смысле слова можно говорить тогда, когда ни одна из этих редукций не может быть завершена, и мы оказываемся в состоянии своего рода балансирования между ними[11].

Это состояние балансирования не характеризует совпадение как таковое: в подобной ситуации оно не функционирует как субстанциальное и существующее само по себе, а мыслится лишь исходя из того, чем оно не является - необходимости и случайности, единства и множественности, которые представляются первичными и независимыми. В этом повседневном модусе данности совпадение функционирует как «ни-ни», как своего рода центр упругости, объект=Х, делающий невозможным остановку и заставляющий движение между полюсами продолжаться, но, однако, остающийся непроницаемым изнутри (следует отметить, что многие ключевые концепты актуальной мысли, такие как «гипер-хаос» Мейясу или «пластичность» Катрин Малабу основываются на базисной модели подобного предельно быстрого чередования необходимого и случайного, единого и множественного; эти концепты обеспечивают доступ к субстанции - но лишь косвенно и опосредованно).

Целью материалистической диалектики совпадения является размыкание этой непроницаемости: утверждение субстанциальности совпадения, делающее возможным непосредственное знание о нем (и останавливающее маниакально-депрессивное движение вокруг него, что позволяет употребить лежащую в основе этого движения энергию в иных целях). Совпадение в повседневном модусе своей данности - это центр интенсивного сопротивления, слабое звено в системе гнета Имманентного Невозможного, участок реальности, в котором самоблокирование удерживания-вместе-разделенного оказывается прерванным. Однако без теоретической и политической поддержки этот партизанский отряд обречен на поражение: материалистическая диалектика совпадения обеспечивает оружием восстание субстанции.

2. Субстанция - это совпадение: здесь высказана истина, являющаяся самой сердцевиной метафизики. Тем не менее, сущностью метафизики является ее отчужденность от своей собственной истины. Начиная с аристотелевской теории субстанции как материализованной формы, удерживание-вместе-разделенного является главным объектом метафизического знания; однако это знание никогда не касается своего объекта в прямой и непосредственной форме. Вопрос об удерживании-вместе-разделенного ставится лишь с точки зрения удерживаемого и рассматривается только как вопрос о природе и способе того или иного конкретного типа удерживания: как вопрос об удерживании вместе материи и формы, творца и сотворенного, души и тела, мысли и протяженности, теории и практики. Субстанция оказывается неразличимо смешанной с ее модусами и, хотя и делается объектом знания, но становится им лишь в подобном смешивании. Именно такого рода амальгамирование, проецирующее модус на субстанцию и делающее невозможным их различение, является сущностью метафизического. Именно в этом отношении метафизика представляет собой господствующую идеологию ситуации блокирования и самораспада совпадения: она не является ложной сама по себе; она - истина ситуации, которая по сути своей является ложной; ситуации, в которой реальность отделена от самой себя и в которой вследствие этого платой за доступ к ней всегда является та или иная доза лжи и нереальности (отказ от этой платы возможен - но только вместе с отказом от входа: вся сложность метафизической ситуации заключается в том, что метафизика имеет дело с субстанцией, но лишь с субстанцией под маской, однако маска эта настолько неотделима от лица, что всякая попытка избавиться от нее неизбежно ведет также и к уничтожению субстанции как таковой).

3. Кантовская критическая философия знаменует собой решающую стадию в истории этой постоянно совершающейся подмены вопроса об удерживаниивместе-разделенного вопросом о том или ином конкретном типе удерживания. Здесь занавес становится наиболее тонким - но именно ввиду этого и наименее трудно отличимым от того, что за ним скрывается, и оттого в наибольшей степени неотделимым от него. Подмена принимает здесь форму редукции вопроса о синтетическом к вопросу о трасцендентальном; и именно эта редукция и осуществляемое ей замыкание продолжает определять поле современной мысли - даже и в наиболее радикальных попытках преодоления кантианства.

С одной стороны, вопрос о синтетическом представляет собой наиболее радикальную попытку сделать объектом знания чистое удерживание-вместе-разделенного как таковое, не сводя его к вопросу о том или ином типе удерживания. «Понятие, которое Кант выставил в своем учении об априорных синтетических суждениях, - понятие о различенном, которое также нераздельно, о тождественном, которое в самом себе есть нераздельное различие, принадлежит великому и бессмертному в его философии»[12]. Сутью проблемы синтетического (на которую Кант указывает как на главный вопрос критической философии, да и на главный - и до сих пор упускавшийся - вопрос философии как таковой) является прояснение того, каким образом субъект и предикат, не будучи фундированными ни в единстве опыта (как в апостериорных синтетических суждениях), ни в единстве понятия (как в априорных аналитических), и вообще принципиально не будучи сводимыми к какому бы то ни было предшествующему единству, то есть оставаясь принципиально разделенными, тем не менее оказываются связанными именно в этой своей бессвязности и без нанесения ей ущерба - удержанными вместе именно как разделенные. Радикальность кантовского предприятия не в последнюю очередь состоит именно в настаивании на реальности такого рода связи, лежащей в основании математического и физического познания, да и всего опыта в целом, и отказа свести ее к той или иной иллюзорной «кажимости» (как это делает, в конечном итоге, Юм).

Однако, с другой стороны, этот вопрос, едва будучи поставлен, подвергается двойной редукции или двойному сужению, и если первое из них является объектом атак практически всей пост-кантовской философии начиная с Гегеля, то второе в тени этих атак продолжает оставаться непоколебленным и незатронутым (в целом, это верно относительно замыкания всякой ситуации: оно всегда осуществляется путем двойного приравнивания А=В=С; и в то время как отождествление В и С становится объектом многочисленных ревизионистских и скептических атак, единство А и В продолжает оставаться незатронутым, само собой разумеющимся и не подвергаемым сомнению; более того, бурная деятельность по постановке под сомнение идентичности С и В и нахождение разного рода D Е F и G, которым - а вовсе не С - идентично В, является буфером и дымовой завесой, выгодной силам, господствующим в этой ситуации и активно ими поддерживаемой). С одной стороны, вопрос о синтетическом ставится Кантом как вопрос о суждениях - то есть размещается в поле эпистемологии и логики. Однако эта территориализация (которая, как уже было сказано, является излюбленной мишенью критиков «Критики», пытающихся освободить ее от ее собственной внутренней запутанности и от той преграды, которую она ставит на пути собственного движения, начиная с Гегеля и немецких идеалистов) является лишь вторичной и завершающей по отношению к решающей: отождествлению вопроса о синтетическом и вопроса о трансцендентном или априороном - то есть вопроса о данности неданного.

Синтетические суждения априори возможны, так как в опыте присутствует нечто, не имеющее своего истока в опыте, но тем не менее детерминирующее его; это промежуточное, надстраивающееся-над, постоянно упускается метафизикой, которая, подобно «легкокрылому голубю», постоянно проскакивает сферу не слишком близкого, но и не слишком далекого. Основной задачей критической философии становится выявление особых условий существования этой промежуточной области данного и одновременно неданного, данного именно в своей неданности: и именно к вопросу об условиях данности неданного как такового оказывается редуцирован вопрос о синтетическом как таковом.

Голубь поглощает все: вопрос об удерживании-вместе-разделенного снова оказывается отождествленным с вопросом о специфическом модусе удерживания - а именно, удерживания наличествующего и отсутствующего. Именно это отождествление является подлинным первозокмыкающим всей пост-кантовской философии: два вопроса оказываются полностью идентифицированны и отсутствуют какие бы то ни было концептуальные резервы для их различения. Вместо того, чтобы заниматься вопросом о том, как возможно синтетическое, философия занимается созданием машин равновесия, призванных обеспечить условия для того, чтобы неданное было дано - но дано именно как неданное, - однако чтобы при этом эта неданность не была также и трансцендентной «внемирностью» (поскольку тогда неданное будет дано не как неданное, но как данное в некотором «где-то там еще»), чтобы дан был именно сам факт неданности и ускользания. С поражающей воображение маниакальностью вся пост-кантовская философия повторяет одно и то же движение: заявить вопрос о синтетическом, об удерживании-вместеразделенного как свой главный вопрос - и тут же, тем же самым жестом, не давая себе об этом никакого отчета, подменить этот вопрос о данности неданного.

Стоит лишь только обратить внимание на то, что вопрос об удерживании-вместе-разделенного и вопрос о трансцендентальном являются двумя совершенно разными вопросами - и маниакальная навязчивость повторения отождествляющего жеста становится в самом деле удивительной. История этого смыкания еще должна быть написана; здесь же мы удовлетворимся тем, что коротко укажем на его крайние точки.

Гегелевская попытка продолжить кантовскую революцию, освободив ее от незавершенности и от тех преград, которые она сама же воздвигает на своем пути, является одной из первых и парадигматической как в том, чего она достигает, так и - и прежде всего - в том, что ей не удается осуществить. Несмотря на всю свою решимость высвободить «великое и бессмертное» в кантовской философии - то есть «понятие о различенном, которое также и нераздельно» - Гегель освобождает проблему синтетического лишь от вторичной сужающей территориализации - от размещения в области эпистемологического и вообще «только субъективного», от «абстрактно-отрицательной» стороны диалектического, приписывающей удерживание-вместе лишь нашему сознанию и делающей отсюда вывод о нашей неспособности познания абсолютного. Удерживание-вместе является свойством не сознания, но абсолюта как такового: однако в этом освобождении отождествление вопроса об удерживании-вместе-разделенного и вопроса о данности неданного остается не подвергаемым сомнению и даже не замечаемым. Противоречие не просто необходимая деятельность разума, но «внутрення отирцательность» вещей в себе, их «движущая саму себя душа, вообще принцип всякой природной и духовной жизненности»[13]: «различенное нераздельное» получает абсолютную значимость - но лишь будучи отождествленным с «негативным». Удерживание-вместе-разделенного продолжает автоматически мыслиться как удерживание-вместе данного и неданного, наличествующего и отсутствующего - бытия и ничто, начала и конца. Вся машина гегелевской диалектики не имеет никакой иной цели, кроме создания спекулятивного механизма равновесия, в котором «отрицательное» будет превращено в положительное, то есть будет удержано - но удержано именно в своей неданности и неудерживаемости.

И точно то же совмещение торжественного заявления проблемы удерживания-вместе-разделенного как главной и мгновенной, как будто само собой разумеющейся, ее подмены проблемой данности неданного - составляет самую суть спекулятивного реализма, последней радикальной попытки «преодоления кантианства». Согласно Грэму Харману, «близость при сохранении дистанции», способность объектов, несмотря на сохранение их полной отделенности, соприкасатья друг с другом и воздействовать друг на друга является «центральным парадоксом... всей философии в целом», а главный вопрос всей метафизики, разрешение которого является целью объектно-ориентированной философии - это вопрос о «пересечении траншей», о «пересечении промежутка». Однако вместо отчета о том, каким образом возможно удерживание вместе объектов, остающихся разделенными, объектно-ориентированная философия предоставляет лишь множество описаний того, каким образом объект в своей сердцевине всегда оказывается одновременно данным именно как неданный, как дважды ускользающий. И точно так же в философии Квентина Мейясу проблема гипер-хаоса, удерживания вместе наличия и отсутствия необходимости, вечного «быть может» броска костей и числа 707 подменяет собой проблему символа как «удерживания вместе двух частей»[14]. Данность неданного оказывается единственным ответом на вопрос о том, что удерживает вместе слова стиха и звезды Малой Медведицы - и нам вновь предлагают не обращать внимания на то, что один вопрос подменяется другим, а обещанного ответа мы так и не получили (впрочем, все дело, конечно, в том, что предполагается, что иного и лучшего ответа и быть не может, - а потому мы должны довольствоваться тем, что есть).

Подобно капитализму, критическая философия одним и тем же жестом освобождает и закрепощает, и, подобно попыткам преодолеть незавершенность буржуазной революции, попытки преодолеть самоблокирование кантовской философии лишь воспроизводят этот изнначальный жест самооскопления и самопорабощения (конечно же, это сходство не является внешним: критическая философия является господствующей идеологией капитализма и выявляет суть лежащей в его основе экономики мнимого и частичного высвбождения коинсидентального и его подчинения Имманентному Невозможному, осуществляющему свое господство в доминирующей форме императива данности неданного). Вопрос о том, отчего революция останавливается на полпути, является главным вопросом для науки о революции; и потому различение проблемы синтетического и проблемы трансцендентного является первоочередной проблемой для такой науки. Однако для подобного различения необходимо прежде всего указать на то, что вопрос о синтетическом, об удерживании-вместе-разделенного, может быть автономен - то есть что он имеет свой собственный ответ, отличный от ответа на вопрос о данности неданного, и что этот ответ учреждает развернутое и автономное поле знание. Именно это и является основной задачей спекулятивной интервенции материалистической диалектики совпадения.

B

Первое агрегатое состояние субстацнии: субстанция в себе.

Атрибуты для субстанции.

1. Как возможно удерживание-вместе-разделенного как такового? Ответ на этот вопрос является центром восстания субстанциального, поскольку именно он позволяет осуществить отделение субстанции от ее атрибутов. Знание о субстанции - это не репрезентация предсуществующего: сам факт реализации этого знания впервые делает субстанцию по-настоящему реальной (что, конечно же, совсем не означает, что она в каком бы то ни было смысле этим знанием создается). Субстанция как совпадение не дана, но и не продуцируется - она раз-мешивается, отслаивается и проясняется. Материаличестическая теория субстанции - это понимание субстанции как резолюта: субстанция реальна только как разрешение. Реальность субстанции - это реальность всегда возрастающей ясности, позволяющей указать на то, что на месте единого находятся два, отделить металл от примесей или тело от скрывающих его одежд (впрочем, здесь следует помнить, что подлинная обнаженность может быть достигнута только в процессе совокупления). Собственно, субстанция и есть не что иное, как эта возрастающая и разрешающая себя ясность - и мы причастны к субстанциальному в той мере, в какой причастны к акту проясняющего разрешения.

Дополнение. В этом отношении субстанция подобна пролетариату в ленинской теории революции: как революционный класс пролетариат не существует до проясняющего вмешательства партии, избавляющего его от чуждой ему буржуазной идеологии. В своем стихийном состоянии пролетариат неотделим от этих отягчающих его одеяний, он намертво сращен с ними - и, поскольку быть революционным классом - это суть пролетариата, с полным основанием можно утверждать, что до проясняющего вмешательства партии, указывающего на то, что на месте единого находится два, пролетариата вообще не существует. С другой же стороны, это вмешательство было бы невозможно, если бы оно не опиралось на несуществующую революционность пролетариата - в противном случае оно было бы чистым волюнтаризмом, зависящим исключительно от воли интеллектуалов и активистов; а такая попытка форсированными методами навязать реальности то, что в ней отсутствует, и предписать ей, какой ей следует быть, обречена на провал. Прояснение статуса подобного рода несуществующего существования является основной проблемой «науки о революциии» (Альтюссер, опираясь на позицию Ленина в «Материализме и эмпириокритицизме», проясняет ее центральность для вопроса о статусе научного знания в целом). Диалектика взаимоотношений события и истины Бадью является последней по времени - и наиболее последовательной попыткой создания онтологии, которая позволит прояснить этот статус (а неясность его, чем дальше, тем больше, становится проблемой не только революционной теории, но и революционной практики). Однако маниакально-депрессивное чередование наличия и отсутствия (нерешаемости события и необходимости утверждения его последствий в процессе истины) лишь воспроизводит эту проблему. Континентом, по которому движется наука о революции, Америкой, которую она открывает, не имея еще достаточных концептуальных ресурсов для того, чтобы не называть ее Индией отсутствющего присутствия, является зум-онтология, основывающаяся на утверждении субстанциальности совпадения. И только такая онтология может предоставить процессу разрешающего раскола, снятия одежд и проясняющего обнажения твердую почву под ногами.

2. Удерживание-вместе-разделенного - это удерживание вместе и в то же время - удерживание разделенного. Разделенное должно сохранить свою отдельность - и в то же время быть удерживаемым вместе: удерживание-вместе-разделенного предполагает, таким образом, совмещение максимума раздельности и максимума совмещенности. Мы можем ясно и отчетливо указать на два способа подобного совмещения: а) максимальная степень разделенности, возможная в ситуации связанности (минимальная связность) и б) максимальная степень соединенности, возможная в ситуации разделенности (минимальная разъединенность).

З. В обоих случаях мы имеем дело с определенным максимумом и определенным минимумом; поэтому конкретной формой их разворачивания являются динамические комплексы вхождения/выхождения и смыкания/размыкания. Минимум связанности и минимум бессвязанности - это точки предела, регулирующие функционирвоание этих образов-движений и существующие лишь в подобном функционировании: точки минимальной внутреннести и минимальной внешнести, или минимального проникновения и максимального прилегания. Эти точки даны лишь в их постоянном прохождении, причем, пространство этого прохождения вторично по отношению к тому жесту или движению, которое в нем осуществляется: «внутри» и «снаружи» существуют лишь по отношению к жестам вхождения и выхождения или смыкания и размыкания, как буферные зоны их торможения или как инерционный осадок, образующийся в точках поворота; а минимальное проникновение и максимальное прилегание являются пластической сущностью, находящейся в центре этих жестов и детерминирущей их как разделенные и несовместимые.

4. Субстанция как совпадение является, таким образом, совпадением совпадений. Удерживание-вместе - это, прежде всего, удерживание вместе двух способов удерживания вместе, двух динамических комплексов минимального проникновения и максимального прилегания. Минимальное проникновение и максимальное прилегание - это атрибуты, или первичные качества, субстанции: и сама субстанция это не что иное, как удерживание вместе и соединение этих двух несоединимых друг с другом атрибутов. Эти первичные качества служат основой всякой определенности, всякого смысла, предельными точками инвестиции всякого желания: минимальное проникновение и максимальное прилегание - это материал, из которого построены миры.

5. В реальности всякое удерживание-вместе является тем или иным удерживанием-вместе; в стихийном состоянии не может существовать никакого «удерживания вместе как такового», поскольку всякое удерживание-вместе осуществлено тем или иным способом. Именно поэтому субстанция может быть отделена от своих атрибутов только благодаря специфической человеческой активности, интервенции и вмешательству (основания, делающие возможной подобную специфически человеческую активность, будут прояснены в дальнейшем): активности, удерживающей вместе, одно-напротив-другого, минимальное проникновение и максимальное прилегание и выявляющей минимальное соприкосновение, удерживание-вместе-разделенного как таковое, как то общее, что присутствует в том и другом - или отслаивается от того и другого благодаря их «поворачиванию лицом к лицу» и становлению прозрачными друг для друга. Однако речь здесь не идет только лишь о «различии рассудка», не являющемся реальным: спекулятивная интервенция превращает империалистическую войну между атрибутами в гражданскую войну между субстанцией и атрибутами, и только в этой войне между двумя войнами субстанция освобождается и становится реальной. Реальность субстанции экспроприируется у атрибутов, однако это - экспроприация экспроприаторов, поскольку у самих атрибутов нет никакой иной реальности кроме реальности удерживания-вместе-разделенного (поскольку они и есть не что иное как удерживание-вместе-разделенного), то есть реальности субстанции.

Дополнение. Удерживание-вместе-разделенного, или синтетическое, возможно как удерживание вместе минимального проникновения и максимального прилегания: таков ответ, который материалистическая диалектика совпадений дает на кантовский вопрос. Полное прояснение лежащих в основании этого ответа принципов не входит здесь в наши задачи; для наших целей будет достаточно заметить следующее:

1. Двойственность минимального проникновения и максимального прилегания как возможных форм удерживания-вместе - это тот предельный факт, то ультимативное внешнее, которое детерминирует как нашу мысль, так и нашу практику (которые сами являются модусами удерживания-вместе-разделенного); материалистический характер коинсидентальной философии определяется прежде всего тем, что она дает отчет об этом внешнем как таковом, без каких бы то ни было редукций.

2. Именно упущение этого детерминирующего внешнего является основной проблемой подавляющего большинства попыток дать отчет об удерживании-вместе - делающей эти попытки идеалистическими и абстрактными. В частности, это верно по отношению к основанной на теории множеств онтологии Бадью: указание на оператор принадлежности как на основу всякой реальности абстрагируется от того факта, что принадлежность может осуществляться разными способами; не принимая во внимание вопрос о «как» синтетического, она имеет дело лишь с окончанием и результатом процесса удерживания (пытаясь затем воспроизвести этот процесс в теории события - приобретающей из-за этого удваивающий и волюнтаристский характер).

3. Это внешнее, ультимативный предел, первонаходимое в реальном, первичные свойства или атрибуты субстанции, носят характер динамическипластического жеста. Путь к подобного рода внешнему намечается уже теорией трансцендентального схематизма Канта, и продолжается в традиции (в основном французской) мышления жеста и движения как первичных и независимых по отношению к пространству, ими проходимому, как не могущих быть реконструированными из последовательности неподвижных срезов и т. д. («платонизм жеста» Равессона; философия движения Бергсона и ее развитие Делезом в теории «образа-двжиения»). Однако во всех этих случаях первичность жеста, принятие его в качестве своего рода «первопереживания» или «первосущности», определяющей в своем навязчивом возвращении характер той или иной ситуации, того или иного стиля, той или иной эпохи, той или иной биографии, сопровождается своего рода описательным или каталогизирующим подходом: философ оказывается своего рода хранителем музея, осуществляющим собирание и воспроизводящее описание жестов (Равессон), или же «естественным историком», описывающим их чередование (Делез). Диалектический характер коинсидентальной философии проявляется в том, что, признавая область динамико-пластического ультимативно определяющей нашу практику и сознание, она, тем не менее, утверждает, что эта область является не созерцательной данностью, а областью противостояния; отношения между жестами - это отношения войны; в этой войне может быть выявлен основной конфликт (противостояние между минимальным проникновением и максимальным прилеганием), и, более того, могут и должны быть предприняты действия для превращения этого конфликта из империалистической войны в гражданскую.

4. Открытие минимального проникновения и максимального прилегания как двух принципов реальности - величайшее достижение делезовскокй философии. Однако это открытие остается открытием в себе: не делаясь объектом мысли в качестве таковых, эти принципы определяют структуру самой делезовской философии в виде двойных книг, организующих форму изложения его мысли: в первой доминирующим является минимальное проникновение в форме двойной трансгресии, а во второй - максимальное прилегание как резонанс. Всего в делезовской философии можно указать на три таких «дуплета»: «Повторение и различие» - «Логика смысла»; «Анти-Эдип» - «Тысяча плато», «Образ движение» - «Образ время»; любопытным образом их тематика соответствует темам трех кантовских критик (онтология - этика - эстетика). Диалектика минимального проникновения и максимального прилегания разворачивается, таким образом, в самом факте следования одной книги за другой - без того, чтобы это следование получало какое бы то ни было обоснование; он представляется просто как реальность, как сам факт наличия второй книги (да и этот факт признается не всегда, но чем дальше, тем больше: в первом дуплете книги вообще не представлены как соотносящиеся друг с другом, во втором - включены в рамки метапроекта «Капитализм и шизофрения», а в третьем - являются частями одной книги про кино). Единственным исключением из этого пребывания диалектики примыкания и прилегания в слепом поле делезовской философии является ранняя книга про Мазоха. Однако здесь же проявляется и главная ограниченность делезовского открытия: трансгрессия и резонанс (помимо того факта, что они представляются лишь как «описательные средства», характеризующие литературные стили и психическую реальность) мыслятся как перверсии, то есть как механизм обеспечения имманентизации невозможного (в отличие от невротика, обеспечивающего недостижимость объекта собственного желания путем постоянного уклонения от встречи с ним, перверт находит средства реализовать желание, при этом сохраняя его объект как нереализуемое и невозможное). Это не изменяется и впоследствии, несмотря на падение акций перверсии в поздней делезовской философии: Делез открывает резонанс и настаивает на его автономности - однако не в качестве атрибута удерживания-вместе-разделенного, а в качестве альтернативного способа производства имманентного невозможного (то есть состояние, которое, как будет разъяснено в следующем разделе, уже является следствием первичного самоблокирования субстанции). Садистская трансгрессия с ее бесконечным ускорением циклов вхождения-выхождения производит невозможное как данность неданного, а резонанс - как новое; сам факт открытия дополнительного способа производства невозможного позволяет, путем удерживания вместе двух механизмов по его выработке, отслоить производство невозможного как таковое от его конкретных форм (и прежде всего выявить тот факт, что удерживание данности неданного является лишь одним из способов выполнения более широкой задачи - обеспечения для невозможного возможности реализоваться без утраты его невозможности и недоступности). Это выявление экономики производства имманентного невозможного необходимо для следующего шага - постановки вопроса о генезисе этого производства. Такой шаг является внутренним требованием философии Делеза (ведь только с помощью него можно сделать объектом знания то пространство диалектики проникновения и прилегания, в котором эта философия разворачивается). Однако этот шаг так и остается несовершенным: открытие резонанса как перверсии заслоняет открытие «квази-каузального» и «науки о дистанциях». Эквивокальность резонанса, обозначающего как альтернативный способ производства невозможного, так и «план имманентности», выявление которого осуществляется лишь благодаря удерживанию вместе двух способов производства невозможного, но поверх них и независимо от них, исключает удерживание этого «поверх» как такового в его автономности - то есть не как эффекта, показываемого в «представлении» разворачивающегося знания, а как объекта этого знания.

C

Второе агрегатное состояние субстанции: производство невозможного.

Атрибуты для себя.

1. Минимальное проникновение и максимальное прилегание - это динамические атомы, из которых строятся миры и ситуации. Первым и решающим шагом в этом генезисе миров является самораспад совпадения, основывающийся на его внутренней двойственности. Результатом этого распада становится появление отношений производства и невозможного как первопродуцируемого.

2. Субстанция как совпадение является совпадением двух совпадений, или двух способов удерживания-вместе-разделенного; ее единство - это единство одного, становящегося двумя, и она реальна лишь как такое удерживание. Именно эта двойственность субстанции и является началом для того изначального конфликта, который лежит в основании генезиса невозможного. Удерживание вместе минимального проникновения и максимального прилегания является удерживанием вместе несовместимого: будучи совпадением, то есть субстанцией, каждый из этих атрибутов претендует на всю тотальность субстанциального. Эта несовместимость минимального проникновения и максимального прилегания в качестве двух атрибутов субстанции - основа для всякой несовозможности. Борьба между минимальным проникновением и максимальным прилеганием – исток всякой борьбы, отец всех вещей и всех миров.

Дополнение. Проблема несовместимости является одной из центральных для материалистической мысли; уже в атомистической традиции Эпикура и Лукреция (реактивируемой Альюссером в его «материализме стычки») она фигурирует как проблема «формы атомов», которая на субсемантическом, предшествующем мирам и ситуациям уровне определяет, какие сцепления атомов возможны, а какие исключены. В наиболее же ясном виде она ставится лейбницевской монадологическои философией: Лейбниц последовательно настаивает на нередуцируемости «несовозможности» и несовместимости к логическому противоречию. То «не укладывается» и «не подходит», в силу которого понятие «несогрешившего Адама» (не являющееся внутренне противоречивым) не может войти в континуум событии, составляющих мир, реализующий максимум блага, то есть максимум реальности, не фундировано в принципе противоречия и не может быть разъяснено исходя из него. Однако подобно тому, как у атомистов (и в «материализме стычки») остается непроясненным онтологический статус «форм атомов», предшествующих всем мирам и всякому смыслу (возникающим в результате их сцепления), а главное, остается не ясным, каким образом возможно методологически упорядоченное знание об этой области «сцепляемости/несцепляемости», Лейбниц также не предоставляет теоретической и концептуальной базы для познания и регулирования области этого «не подходит» и «не укладывается», так что заявления о ее нередуцируемости к логическому (а, одновременно, и невозможности сведения основывающеися на этом «не подходит» контингентной необходимости к необходимости абсолютной или логической) остается, скорее, нереализованным требованием.

Целью коинсидинетального метода является именно обеспечение возможности знания об этой области несовместимого. Несмотря на ее вне-смысловои характер, мы обладаем инструментами, необходимыми для ориентации в неи - и также принципами ее трансформации. Основанием же для функционирования этих инструментов является указание на конфликт между атрибутами как на основание для генезиса всякой несовозможности и несоединяемости. В мире нет ничего более несовместимого, чем «проникать» и «отскакивать». И их взаимное отторжение является истоком для всякой несовместимости. Нахождение атрибутов в состоянии «спина к спине», их непроницаемость друг для друга, их взаимное «неопознавание» как различных способов удерживания-вместе-разделенного является фундаментом для всякой несовместимости. Коинсидентальная философия утверждает абсолютную реальность этой непроницаемости: однако она также утверждает возможность разрешения этого абсолюта второго агрегатного состояния субстанции в резолют первого - не благодаря какому бы то ни было «снимающему» примирению, отрицающему реальность войны, но благодаря превращению этой империалистической войны между атрибутами в гражданскую войну, позволяющую произвести в каждом атрибуте раскол между атрибутом для-атрибута (как Имманентным Невозможным) и атрибутом для субстанции (как способом удерживания-вместе-разделенного). Возможность подобной трансформации превращает несовместимость из факта, с которым мы вынуждены мириться, в задачу, которую мы можем разрешить.

3. Удерживание-вместе-разделенного в реальности всегда осуществлено тем или иным конкретным способом; следовательно, в каждом актуальном удерживании-вместе-разделенного один из атрибутов доминирует, вытесняет другой и, таким образом, детерминирует его как невозможный - поскольку каждый из атрибутов невозможен с точки зрения другого. Таким образом, каждая актуальная ситуация удерживания-вместе - это результат уже закончившейся борьбы, фиксирующий присвоение победившим атрибутом всей полноты субстанциального и вытеснение блокированного атрибута, потерпевшего поражение, в область исключенного и невозможного.

4. Подобная блокада имеет последствия как для доминирующего, так и для подчиненного атрибута. Невозможность вытесненного атрибута является новым качеством, появившимся в результате его вытеснения и блокады: атрибуты невозможны лишь друг для друга; в самих же по себе минимальном проникновении и максимальном прилегании ничего невозможного нет. Таким образом, подчиненный атрибут как невозможный производится в результате процесса блокирования; он становится продуктом. С другой же стороны, именно блокирующий атрибут производит невозможность блокированного самим фактом его вытеснения; тем самым, господствующий атрибут превращается в продуцирующий и производящий. Таков генезис производственных отношений: они фундированы в первичной несовместимости атрибутов без того, чтобы сама эта изначальная несовместимость была производством чего бы то ни было. Однако именно эта несовместимость делает неизбежным самораспад субстанции и коллапс в невозможное как первопроизводимое.

Дополнение. С абстрактной точки зрения, любой атрибут может оказаться доминирующим или подчиненным. На деле, однако, ситуация доминирования представляет собой упускающее удерживание: она удерживает один из способов удерживания-вместе-разделенного, при этом оказываясь не в состоянии удержать второй и упуская его. Следовательно, это ситуация разъединенности в соединенности - то есть минимального проникновения. Именно поэтому в конкретном и первоначальном, стихийном осуществлении вытеснения доминирующим атрибутом всегда оказывается минимальное проникновение, а вытесненным и невозможным - максимальное прилегание (поэтому, например, вся суть делезовской философии состоит в утверждении автономности прилегания как вытесненного и подчиненного гегемонии садистского проникновения).

Это, правда, не означает, что не существует ситуаций, в которых доминирующим атрибутом является максимальное прилегание, а минимальное проникновение подчинено и функционирует как производимое невозможное. Но такого рода ситуации всегда являются производными и историческими - то есть не результатом первичного вытеснения, а одной из фаз его трансформации и дальнейшей борьбы между атрибутами. Последующий анализ этих последовательностей и трансформаций является областью частных наук о коинсидентальном.

D

Третье агрегатное состояние субстанции. Causa sui и модусы.

1. Переход от первого агрегатного состояния субстанции ко второму является результатом абстракции: несовозможность блокируемого атрибута отделяется от своего реального содержания (как невозможности иного способа удерживания-вместе-разделенного, несовместимой с тем типом удерживания, который осуществляется господствующим атрибутом) и приобретает характер невозможности как таковой, невозможности самой по себе. Однако завершение самоблокирования субстанции требует абстракции второго порядка: абстракции, абстрагирующейся от самой этой абстракции, вытеснения, скрывающего вытеснение. Мир в его стихийном состоянии, мир, с которым мы изначально имеем дело, является результатом этого двойного коллапса, в котором коллапсирует само коллапсировавшее, а подчинявшее делается подчиненным. В этом третьем агрегатном состоянии конфликт между атрибутами трансформируется из противостояния между производством и продуктом в противостояние между невозможным самопредшествующим объектом и реализующими этот объект в своем разворачивании (для которого он является пределом, или нестерпимым) способностями, или модусами.

Дополнение. Преодоление метафизики, осуществляющееся пост-кантовской философией, производит выход за пределы абстракции второго порядка, отделяя субстанцию от проецируемой на нее и подчиняющей ее себе способности и конкретизируя абстрактное самопредшествование causa sui. Однако она не выходит за пределы первичной абстракции и отождествления субстанции с атрибутом. Производство невозможного в форме обеспечения данности неданного как такового продолжает восприниматься здесь как ультимативная и наиболее действительная реальность; задачей же философии становится конструирование машин равновесия, удерживающих вместе данное и неданное в максимально эффективной форме (обычно такого рода машины представляют из себя метамеханизмы равновесия, системы уравновешивания нарушений равновесия в противоположные стороны). Такого рода машины равновесия действительно являются конкретным содержанием метафизического: именно они производят самопредшествование causa sui, абстрагирующейся от этого производства и вытесняющей его. Однако эта сердцевина метафизического коллапса уже сама по себе является коллапсом - поэтому все попытки ее удерживания являются попыткой удержать падающее. Абстракция метафизики абстрагируется от абстракции: преодоление пост-кантовской философии растрачивает все свои силы и все свои концептуальные резервы в преодолении блокады второго уровня и останавливается в узком пространстве между двух стен. Вместо того, чтобы постоянно пытаться удерживать падающее, добавляя к цепям нарушения равновесия новые корректирующие фрагменты, следует понять, что само это беспрестанно воспроизводящееся нарушение равновесия внутри атрибута (то есть чередования коллапса в разъединенности и коллапса в соединенность) является лишь воспроизводством, внешним очерчиванием и своего рода переводом первичного нарушения равновесия между двумя способами удерживания-вместе-разделенного (то есть не между 1 и 0 наличия или отсутствия связи, но между двумя системами связывания несвязанного). Толкнуть падающее - значит перестать переводить субстанцию на язык атрибута - и превратить двоичный абсолют возможного невозможного в четверичный резолют удерживания-вместе удерживания-вместе.

2. В условиях первичного вытеснения производства невозможного блокированный атрибут функционирует одновременно как производимыи и созданный (в качестве невозможного) и как данный и предшествующий этому производству (в качестве блокированного способа удерживания-вместеразделенного). Абстракция второго порядка интериоризирует эту двойственность, приписывая ее самому невозможному и делая ее его содержанием: отвлекаясь от процесса абстракции и действуя так, как будто бы его не существует, она соединяет результат этого процесса с тем конкретным содержанием, благодаря абстрагированию от которого он возникает. Данность и сотворенность, вечность и новизна становятся характеристиками самого невозможного; и его невозможность сводится к невозможному совмещению этих характеристик - к невозможности самопредшествования causa sui, создающей свое собственное производство. Субстанция же как созданная и сотворенная подобного рода самопредшествующей causa sui приобретает характер диахронического разложения самопредшествования абсолюта в следующих друг за другом ступенях предшествующего и последующего; удерживание-вместе-разделенного оказывается таким образом детерминированным как удерживание вместе некоторого «до» инекоторого «после», как бесконечный диахронический ряд, для которого одновременность самопредшествования невозможного-как-продуцирующего служит недостижимым пределом.

З. Таким образом, абстракция второго порядка затрагивает также и доминирующий атрибут (лишая его господствующего положения и превращая в подчиненный). Производящее само становится производимым: блокирующий атрибут действительно производит производящий в качестве такового (поскольку это свойство, быть производящим, отсутствует у атрибута в первом агрегатном состоянии) - в результате же вторичной абстракции, отвлекающейся от процесса абстрагирования, это свойство произведености в отрыве от его конкретного содержания («в качестве производящего») приписывается блокирующему атрибуту.

Поскольку же то самопредшествование невозможного, которое разворачивается в этом бесконечном ряде, является самопредшествованием удерживания-вместе-разделенного, «до» и «после», удерживаемые вместе каждым из его звеньев, определены как «разделенное» и как «совместное»; диахроническое движение ряда поэтому может приобрести двоякий характер, быть ориентировано либо как движение от разделенного к совместному, и в таком случае ряд приобретает характер бесконечного объединения множественного, либо как движение от совместного к разделенному, и в таком случае ряд приобретает характер бесконечного раздробления единого. Удерживание-вместе как сотворенное самопредшествующим и самопроизводящим невозможным, таким образом, представляет собой бесконечное противонаправленное движение двух рядов. Именно такой непрекращающийся конфликт между объединением разделенного и разделением соединенного определяет первичный способ данности действительности в ее состоянии двойственного коллапса. Каждый из подобных актов диахронического разложения самопредшествования первопричины является модусом субстанции, конкретным способом удерживания вместе того или иного разделенного. Из изложенного выше следует, что модус субстанции всегда является двойственным: он совмещает в себе тот или иной конкретный способ удерживания-вместе-разделенного, или способность, и тот или иной способ раздробления единого, или противостоящий этой способности мир.

E

Субстанция для модуса и модус для субстанции.

Ряды нестерпимого и узлы замыкания.

1. Экономика двойной абстракции - ультимативное оружие Имманентного Невозможного, позволяющее ему не только завершить процесс экспроприации реальности совпадения, но и скрыть следы этой экспроприации. Реальность в ее стихийном состоянии - это реальность модального, то есть реальность порабощения, отчуждения и отчуждения от отчуждения. Удерживание-вместеразделенного существует здесь лишь постольку, поскольку служит сосудом для разворачивания самопредшествования causa sui, и мера его действительности определяется действительностью этого разворачивания.

2. Подробности этого порабощения многообразны и бесконечны (поскольку вся область модального вообще является областью бесконечного); однако нас они интересуют лишь постольку, поскольку знание о них служит необходимым условием разработки стратегии освобождения. Поэтому для наших целей здесь будет достаточно отметить следующее:

а. Двойственность невозможного объекта как производимого и предшествующего отражается также и в его наличии-для-модуса. В своем порабощенном состоянии удерживание-вместе-разделенного принимает форму удерживания-вместе двух диахронических серий расщепления единого и соединения множественного - миров и способностей. С одной стороны, невозможное дано в этом разворачивании как недостижимый предел одновременности самопредшествования удерживания и разделения (то есть как невозможное данной конкретной ситуации, которое дано как ее предел и зависит от нее). С другой стороны, в совокупности агрегатного состояния модального causa sui дано как бесконечное множество подобных пределов; как прерывистый континуум виртуальных точек синхронности, возникаюших как тень над диахронными стычками - но задающих меру, в соответствии с которой эти стычки являются реальными (то есть предшествующих их существованию и не зависящих от него).

b. Это регулирование реальности стычек - и, соответственно, разделение между ними - может быть рассмотрено как с точки зрения субстанции, так и с точки зрения модуса; причем первая из этих точек зрения отсутствует в стихийном состоянии модальности и может быть лишь привнесена в него (субстанция в стихийном состоянии слепа и может смотреть на себя лишь чуждым взгядом). Для самого же модуса невозможное носит характер нестерпимого, того, что не может быть включено в рамки данной ситуации (однако является именно ее специфическим невключаемым). Соответственно, causa sui для модусов - это своего рода хребты невыносимостей, бесконечные ряды точек нестерпимого. Для каждой ситуации существует, с одной стороны, ее собственное невыносимое, ее специфически «неукладывающееся», которое не может быть ни до конца усвоено и освоено способностью, ни до конца распылено миром; и именно эта «неукладываемость» является истоком того беспокойства и брожения, которое делает борьбу между способностью и миром бесконечной и нерешаемой. Однако это невыносимое все еще остается частным - хотя и бесконечным, но бесконечным именно этой конкретной стычки. Невыносимое же как таковое - это невыносимое всех невыносимостей, то что делает невыносимое невыносимым; внутри ситуации оно не представлено вообще - но присутствует как непроницаемость и спрессованность «всего остального», не имеющего отношения к этой конкретной борьбе.

с. Для субстанции же реальность каждой ситуации определяется той степенью резкости и разрешения, которая может быть достигнута в ее рамках. Невозможное, определяющее меру реальности каждой ситуации, с точки зрения субстанции является точкой сгущения или узлом замыкания, нодом /nod/ - регулятором, определяющим, какая степень интенсивности удерживания-вместе-разделенного возможна в рамках данного положения вещей. Эти точки представляют из себя замки, запирающие «черные ящики» ситуации: в них производится nервоnриравнивание или первосмыкание, определяющее, что именно в рамках данной ситуации будет мыслиться как единое, и, соответственно, до какого предела удерживание-вместе-разделенного будет узнаваться и признаваться как таковое. (Так, например, первозамыкающим ситуации «второе агрегатное состояние субстанции» является приравнивание удерживания-вместе-разделенного к производству невозможного).

Эти узловые точки затем расфасовываются и запаковываются, множественно воспроизводясь во вторичных центрах смыкания, представляющих из себя своего рода «командные высоты», за которые ведутся бои в рамках данного конкретного столкновения (например, в истории философии последних двухсот лет подобными командными высотами являются «трансцендентальное», «бытие», «событие», «насыщенный феномен» и другие претенденты на исполнение роли «производителя имманентного невозможного»). Размыкание же ситуаций возможно лишь путем нахождения черного ящика, или точки первозамыкания, в которой производится акт первичного запирания, определяющий границы данной ситуации.

d. Более подробно способ функционирования этих черных ящиков будет описан во второй части, в ходе рассмотрения стратегий и тактик их взламывания. Пока же достаточно сказать, что с точки зрения субстанции различные ситуации соотносятся друг с другом как накладывающиеся друг на друга срезы зум-карты с различными степенями разрешения. Верхний и нижний пределы у этой карты отсутствуют: экран, на котором она размещена (то есть субстанция), возникает каждый раз, когда совершается переход от одной ситуации к другой, поскольку у этого экрана и нет никакого иного способа существования и никакой иной сущности, кроме как быть тем «под», с помощью которого ситуации удерживаются вместе, и поэтому интенсивность его существования увеличивается пропорционально количеству переходов. Само же число этих переходов бесконечно, так как в любой ситуации может быть найдена точка узла уплотнения, расширение которой зум-движением, указывающим на то, что на месте единого находятся два (и впервые реально создающего это два-на-месте-одного), приводит к переходу к новой ситуации, с более высокой степенью разрешения (существенным, однако, здесь является то, что эту точку следует именно искать: поверхность ситуации не-гомогенна, в большей ее части попытка увеличения резкости приведет лишь к утрате всякой видимости). Мы можем бесконечно двигаться от вселенных к планетам, от планет к материкам, от материков к странам и городам, от городов к улицам, от улиц к домам, микробам, и микромирам, каждый из которых содержит в себе новые вселенные. И именно такое движение и есть маршрут следования фронта освобождения субстанции: в нем и благодаря ему субстанция как удерживание-вместе-разделенного делается реальной - становится реальной с каждым увеличивающим степень разрешения жестом, раскалывающим единое надвое. Однако это движение - не туристическая прогулка: силы имманентного невозможного блокируют подходы к узлам переключения, и их нахождение и тем более размыкание всегда связано с преодолением сопротивления

Дополнение. Проект «ингуманистичекого просвещения» Резы Негарестани[15] на первый взгляд может показаться близким к описываемой здесь коинсидентальной стратегии размыкающего движения между ситуациями. «Нечеловеческое ядро» человеческого, обуславливающее особый статус человека в мире, также оказывается связаным, с точки зрения Негарестани, со способностью «к снятию с якоря», к выходу за пределы данной ситуации и навигации в пространстве истин. Однако следует указать на два существенных отличия: оба они свидетельствуют о том, что метод в собственном смысле у Негарестани отсутствует, а место знания оказывается занято отвлеченно-моральным требованием.

Прежде всего, сам процесс «снятия с якоря» у Негарестани продолжает оставаться (подобно событию у Бадью) своего рода «даром богов», неожиданно сваливающимся на нас в нашем повседневном существовании мы не можем сделать ничего для того, чтобы это разъякорение приблизить; мы должны быть только готовыми к тому, что подобного рода «катастрофа», вырывающая нас из привычного круга мнений и обстоятельств, может с нами произойти - и, если она все же случится, воспринимать ее не как разрушительный коллапс, не отождествлять себя с тем, что им разрушается, а, по возможности, приравнивать себя к постоянно изменяющемуся содержанию этого «обещания, возвращающегося из будущего».

Помимо этого, «пространство истин» у Негарестани остается нейтральным - или, лучше сказать, зачищенным: навигация не сталкивается ни с какими значимыми препятствиями, ей никто не пытается помешать (а все преграды относятся к области патологического и обыденного, которое оказывается взорванным «общей катастрофичностью» истинного). Однако на деле передвижение в пространстве истины всегда является разведкой боем: как только мы начинаем двигаться, мы обнаруживаем, что в нас стреляют со всех сторон, а в пещерах скрываются львы и драконы, готовые нас растерзать. Ландшафт абсолютного кишит чудовищами - он состоит не только из гор, долин, рек и морей, но и из располагающихся на них контрреволюционных формирований, целью которых является задержка нашего передвижения. Точнее же, с нами воют сами реки, горы и моря - а другие, наоборот, становятся нашими союзниками в этой борьбе. И поэтому настоящая навигация - это боевое искусство, стратегия и тактика прорыва заграждений (а также и рассчитанных отступлений на подготовленные позиции, если существует такая необходимость) и умение вести переговоры с песчаными безднами и черными скалами.

Пространство истин населено крокодилами: об этом прекрасно знали авторы Зогара и Натан из Газы. А если их там не оказывается - стоит хорошенько проверить, не было ли наше «снятие с якоря» всего лишь прыжком в бассейн с подогретой и хлорированной водой.

е. Из беконечного множества модусов нам, людям, доступны два: удерживание разделенного как логос, как способность соединения смыслов, и удерживание разделенного как практика, способность соединения габитусов. В самих по себе этих способностях нет ничего особенного: они ничем не отличаются от какого угодно другого модуса субстанции. Особый статус, в силу которого человек оказывается передовым отрядом космической революции, избавляющим реальность от самоотчуждения, обусловлен тем, что человек является удерживанием-вместе двух этих абсолютно не связанных между собой и автономных способностей - то есть совпадением. Именно этот факт позволяет ему обрести доступ к знанию о субстанциальном - знанию о том поле, которое находится между практическим и логическим, и не может быть сведено ни к тому, ни к другому. И именно это знание позволяет ему в отличие от каких угодно других объектов и существ, намертво замурованных в своих ситуациях и невыносимостях, и причастных к субстанции лишь через эту замурованность и невыносимость, трансформировать ситуации, размыкая запирающие их черные ящики и высвобождая субстанциональное из его замороженности в ситуационных узлах. Это знание, трансформирующее реальность, и есть основной объект коинсидентального метода.

Дополнение. На протяжении двадцатого века предпринимались многочисленные попытки выявления автономности практического или автономности логического как определяющего фактора человеческой ситуации. Достаточно будет упомянуть здесь анализ подручного у Хайдеггера или философию языка Витгенштейна (особенно в ее позднем варианте): в первом случае практика, а во втором язык описываются как абсолютно первичные по отношению ко всякой онтологии, как устанавливающие границы миров и нашей способности к их постижению - как вообще не зависящие от какого бы то ни было предшествующего им источника, но развивающиеся по своей собственной, автономной логике. Философия двадцатого века наполнена борьбой между различными претендентами на роль того конкретного вида практики (прагматически-утилитарная, коллективная и социальная, этическая и обращенная к Другому и т.д.) и языка (логически-очищенный, поэтический, письмо), которые могут претендовать на подобную автономию и первенство - и, в частности, на то, чтобы быть фундаментом для вторичного языка и вторичной практики, лишь репрезентирующих мир, границы которого уже конституированы и определены логосом или праксисом в их чистом и освобожденном виде.

Все дело, однако, в том, что верны оба этих анализа: человеческое характеризуется приматом как автономного логоса, так и автономного праксиса, точнее же - оно является их совпадением и одновременным разворачиванием. Именно это совпадение и представляет из себя наибольшую странность человеческого: две абсолютно автономные способности, каждая их которых существует по своим собственным законам, наделена своим собственным пределом нестерпимого как того, что должно быть усвоено или освоено, - тем не менее разворачиваются параллельно, так что сегменты осваиваемого и усваиваемого находятся в резонирующей корреляции друг с другом (первичной формой подобной корреляции с точки зрения модусов является вещь). Спинозисткий параллелuзм между атрибутами является первичной формой постановки вопроса об этом совпадении - однако постановкой, осуществляющейся все еще в пределах метафизического и теологического, что и приводит к тому, что модусы проецируются на субстанцию и отождествляются с атрибутами, а праксис оказывается редуцированным к протяженности. В дальнейшем та же проблема в превращенной форме ставится Кантом как проблема синтеза между двумя автономными и несводимыми друг к другу рядами синтезов, синтезов рассудочного и синтезов чувственности, и Делезом как проблема события/смысла, существующего как резонанс между несводимыми друг к другу сериями мира и языка.

Коинсидентальный метод основывается на радикальном продолжении подобного понимания человеческого. Именно тот факт, что человек сам по себе является совпадением, обусловливает его особое положение и тот преимущественный доступ к субстанциальному, которым он обладает. Это преимущество обусловленно формальной, а не материальной причиной: сами по себе мышление и практика ничем не отличаются от какого угодно другого модуса субстанции - от удерживания-вместе-разделенного как фотосинтеза или как притяжения между телами в планетарных системах. Отличие заключается в их удерживании-вместе и соединенности в той точке, которая и есть человеческое (у человека нет никакой иной сущности и определения, кроме того факта, что он является совпадением рядов практического и логического). Это совпадение служит причиной того, что человек способен к особому рода знанию - знанию об удерживании-вместе как таковом, не являющемся ни удерживанием-вместе практического, ни удерживанием-вместе логического, но знанием о тех «порядке и связи», которые одновременно разворачиваются и там, и там. И именно это знание позволяет нам, преодолевая замкнутость в ситуациях и их нестерпимом, сделаться передовым отрядом в космической войне за освобождение субстанции.

О МЕТОДЕ

1

Вопрос «кто против кого» является главным вопросом; по сути это единственное, что нам по-настоящему необходимо знать. Именно этот вопрос и был всегда - пусть и в завуалированной форме - основным вопросом философии, областью того специфического знания, которое составляет ее основной и единственный предмет.

2

Война - отец всех вещей. Из этого неизбежно следует, что платоновский миф о пещере необходимо подвергнуть геймифицирующей трансформации. Всякий находится в состоянии родившегося на передовой - или, скорее, не родившегося, а неожиданно пришедшего в себя и открывшего глаза посреди окопов и укреплений, возможно - под огнем артилерии или прямо под гусеницами наступающих танков. В такой ситуации ответ на вопрос «кто воюет против кого» является одновременно и самым важным и наименее очевидным.

Прежде всего, родившийся на передовой может вообще не обратить внимания на то, что вокруг идет война. Возможно, он родился во время продолжительного перерыва между боями. Или, возможно, он считает, что выстрелы с противоположной стороны - это неизбежная и роковая необходимость. Кроме того, он может решить, что никакой войны не существует, что война - это отвлеченное и абстрактное понятие, а на деле есть лишь отдельные стычки между разными группами людей: ведь все солдаты отличаются друг от друга, и нет ничего общего между боем за возвышенность Х и форсированием реки Z.

Но и те, кто готов прибегать к абстракциям, вовсе не обязательно продвигаются в верном направлении. Например, они могут обратить внимание на то, что и с той и с другой стороны в боях принимают участие танки. Они могут заняться изучением механики танка или изучением баллистики. Или же можно подойти к делу по-другому и заняться историей развития оружия и понять, каким именно образом танки заняли место кавалерии. В любом случае, то, что одни танки иногда стреляют в другие танки будет представляться с точки зрения подобного подхода иррациональной и досадной случайностью; его сторонники будут убеждены, что всеобщее распространение знаний об устройстве танка (или об его истории - тут будут вестись яростные дискуссии) - приведет к искоренению этих недоразумений, причина которых кроется исключительно в недостаточной просвещенности и предрассудках, не дающих понять общность природы танка и нелепость противостояния одних танков другим.

(Можно ли попытаться дезертировать? - Конечно же. Но «если ты не занимаешься войной, война занимается тобой»: она все равно настигнет тебя).

Однако философия не занимается только лишь «объяснением мира». Война, являющаяся отцом всех вещей, обладает таким характером, что знание о том, кто воюет против кого, уже является изменением ситуации - и шагом на пути к победе. Победа же - всегда превращение империалистической войны в гражданскую: но это уже второй вопрос философии. Он по сути дела не отличается от первого: вопрос «кто против кого» неминуемо в него трансформируется, как только на него дан ответ. Это, собственно, и является единственно возможным критерием правильности ответа: верным является лишь ответ, делающий возможной подобную трансформацию вопроса.

3

Означает ли это, что мы всего-навсего солдаты? Здесь мы оказываемся перед одной из наиболее значимых дилемм, определяющих нынешнюю ситуацию - и, прежде всего, ее отношение к теологическому. Именно подобного рода восприятие жизни как цепи сражений, а себя - как солдата на передовой, восприятие, позволяющее связать разрозненные точки траектории нашего жизненного пути в континуум, и является тем «внутренним ядром» теологии, которого недостает современного человеку - и извлечение которого является основным вопросом, стоящим на повестке дня радикальной и имманентной современности (Жижек, Бадью, Мейясу). И именно тут дает о себе знать шантаж теологии, постоянно осуществляемая ею торговля в нагрузку: она предлагает нам возможность толкования, восприятия явлений как тактических и стратегических знаков и указаний, а событий - как цепи стычек, являющихся разрозненными фрагментами глобального сражения, включающего в себя всю жизнь, всю историю и весь космос - однако лишь при условии примысливания к этому континууму стоящего за ним архе-субъекта или воли, предрешающей характер конфликта, указывающей и приказывающей, определяющей цели и средства. Подобного рода наличие «ведущего за собой и указывающего взрослого» кардинальным образом противоречит основополагающему принципу современности, сформулированному Кантом в статье о просвещении: выходу из состояния детскости, смелости знать - исключающей предположение о знающей и направляющей руке, собирающей события в единую цепь, наказывающей и награждающей. Современный человек не готов к тому, чтобы его прогоняли сквозь строй - но не в меньшей степени унизительно для него и получение орденов и наград. Однако теология утверждает (и это утверждение является ее подлинной скрытой сутью, тем изначальным приравниванием, которое учреждает nервосомкнутое, определяющее границы поля теологического): восприятие событий, следующих друг за другом, относящихся к разным контекстуальным планам, включенных в различные причинно-следственные связи и связанных друг с другом исключительно тем простым фактом, что они последовательно происходят именно с нами (как бы узко или широко это «мы» не толковалось, подразумевает ли оно отдельного субъекта или ту или иную культурно-историческую общность - народ, страну, и т. д.) - восприятие их как связного континуума, как разрозненных стычек, являющихся частями продолжающегося сражения, существование в модусе «и вновь продолжается бой» - возможно только при условии гарантирования этой связанности наличием предшествующей и связывающей ее воли (даже - или в особенности - если основной характеристикой этой воли является именно ее непознаваемость). Иными словами, сама возможность постановки вопроса «кто против кого» ставится в зависимость от наличия уже готового (пусть и скрытого от нас) ответа; от фантазматического «субъекта, предположительно управляющего».

Теология навязывает нам высшую волю в нагрузку к возможности ответа на вопрос об основном конфликте. Из этого следует, что недостаточно просто избавиться от высшей воли: если, вычеркивая ее, мы вычеркиваем также возможность выявления контингентной необходимости противостояния в следующих друг за другом и не объединенных ничем, кроме этого чистого следования, событий - «метафизика воли» и базирующаяся на ней «онто-теология» остаются на месте. Поскольку основой этой «метафизики» является не само по себе полагание «воли», а отождествление, сосчитывающее два как одно и превращающее наличие направляющей воли в условие для восприятия космоса как поля боя. Настоящее просвещение - и подлинно материалистическая мысль - сделаются возможными только при условии расщепления этого единства; только при условии обеспечения возможности имманентной постановки вопроса об основном конфликте, постановки, в рамках которой каждый является одновременно солдатом, генералом, и министром обороны, но также и революционным политиком, превращающим империалистическую войну в гражданскую, - но прежде всего самим полем боя.

4

Наиболее непосредственные шаги для подготовки подобного просвещения «кто-против-кого» были предприняты Луи Альтюссером при обсуждении различий между марксистской материалистической диалектикой и диалектикой Гегеля в целом и в разработке идеи «сверхдетерменированного противоречия» в частности[16]. Противопоставление кумулятивной интериоризации и «простоте» гегелевского противоречия децентрированности противоречия марксистского (и особенно ленинского), детерминированного аккумуляцией гетерогенных и сохраняющих свое различие инстанций и факторов, призвано ответить именно на вопрос о возможности «не-патерналистского» выявления основного конфликта: то есть о таком способе его выявления, который не редуцирует всей множественности локальных противостояний к пред-заданному и заранее известному всезнающему теоретику - «главному противостоянию». Догматик, которому заранее известно, что «все дело в классовой борьбе», смотрит сквозь реальность - или всегда судит ее с точки зрения того, чем, как ему известно заранее, она должна являться. Противоположный взгляд видит только множественность локальных стычек, отказываясь от попытки увидеть их как эпизоды общей борьбы, - отказываясь не в последнюю очередь из-за того, что подобная попытка как раз предполагает редукцию всего богатства содержаний реальных противостояний к голой рассудочной схеме.

«Сверхдетерминация» предполагает возможность выхода за границы, очерчиваемые этой альтернативой: по утверждению Альтюссера, основной чертой материалистической диалектики является именно ее способность выявлять основной конфликт - однако при это осуществлять это средствами «конкретного анализа конкретных обстоятельств». Марксистское извлечение «рационального зерна», скрывающегося под «мистической оболочкой» гегелевской диалектики как раз и означает освобождение гегелевского противоречия от его «простоты» - от того факта, что, хотя оно проявляется в различных сферах культурной и материальной жизни, хотя и включает в себя все предыдущие стадии развития, все эти проявления остаются внешними для его «единственной и простой силы».

«Будучи кругом кругов, сознание имеет лишь один центр, и только он его детерминирует: поэтому ему необходимы круги, имеющие иные, нежели оно само, центры, то есть децентрированные круги, для того чтобы оно в самом своем центре могло быть затронуто их воздействием, короче говоря, для того чтобы его сущность могла быть сверхдетерминирована ими»[17]. Именно это требование «затронутости внешними центрами», не-коллапсирования в предзаданную простоту и остается невыполненным у Гегеля. И именно этот коллапс является определяющим для идеалистического характера гегелевской диалектики: «вся конкретная жизнь того или иного народа должна рассматриваться в качестве овнешнения-отчуждения одного внутреннего духовного принципа, который в конечном счете есть не что иное, как наиболее абстрактная форма самосознания этого мира: его религиозное или философское сознание, то есть его собственная идеология»[18].

Однако именно поэтому материалистическое переворачивание гегелевской диалектики никак не может сводиться просто к тому, что единый принцип, будучи извлеченным из области «идеологического» и «духовного», трансплантировался в область «экономического». «Экономический детерминизм» не в меньшей степени детерминистичен, чем детерминизм духа. Перенос «простого противоречия» в сферу «материальных потребностей», замена «детерминации мыслью» «детерминацией потребностью» ни в коей мере не означает «переворачивания» - это скорее «проворачивание» свернувшегося винта, попытка заменить одну высшую инстанцию, втискивающую все богатство конкретного в опустошающие и иссушающие формулы учебников, другой. Подлинно же материалистическая теория противоречия сохраняет конфликты в их различенности - и дает отчет о том, как именно аккумуляция разнородных, относящихся к разным плоскостям, несводимых к какому бы то ни было единству факторов делает возможным активизацию - поверх них, но без их отмены - основного противоречия.

Именно в подобного рода анализе путей активизации противоречия через аккумуляцию гетерогенного, через удерживание вместе различенных и не теряющих своей независимости событийных рядов и состоит суть ленинской теории революции и «слабого звена»: «Для того чтобы ... противоречие стало активным в сильном смысле этого слова, чтобы оно стало принципом разрыва, необходимо такое накопление обстоятельств и тенденций, что какими бы ни были их истоки и их направленность (а многие из них по необходимости, в силу их происхождения и их направленности парадоксальным образом чужды, даже абсолютно противоположны, революции) они, тем не менее, сливаются в единстве разрыва, тем самым позволяя объединить огромное большинство народных масс в атаке на режим, который его правящие классы бессильны защитить»[19]. Противоречие, «вводимое в игру» локальными конфликтами, не может мыслиться в отрыве от «активизирующих» его конкретных столкновений: оно детерминировано ими в той же мере, в какой детерминирует их; «различия, конституирующие каждую из присутствующих в игре инстанций (и проявляющие себя в том накоплении, о котором говорит Ленин), если они образуют сплав реального единства, отнюдь не исчезают как чистый феномен во внутреннем единстве простого противоречия»[20].

5

«Единство разрыва» в теории «слабого звена» становится возможным именно благодаря удерживанию-вместе-разделенного: гетерогенность событийных рядов не аннигилируется указанием на некоторую «сверх-причину», уничтожающую их множественность. И в то же время эти ряды и порождаемые ими события связаны. И именно «накопление» событий и стычек, которые соединены несмотря на принадлежность к абсолютно разным континуумам, умение удерживать эту связанность без связанности и выявлять то сражение, фрагментами которого являются эти разрозненные стычки как их «совпадение» и является условием «активизации разрыва».

Однако в условиях доминирования Имманентного Невозможного эта почва коинсидентального, на которой только и возможно разрешение проблемы сверхдетерминированного, не может быть удержана. Альтюссер ставит вопрос - но ответ, даваемый им, подчиняет уровень «аккумуляции протворечий» круговому движению от обстоятельств к противоречию и обратно. Основной конфликт у Альтюссера оказывается данным как отсутствующее nрисутствие, как бесконечная череда смещений: ясность и отчетливость коинсидентального оказываются подчинены бесконечному ускользанию. Удерживание-вместе-разделенного продолжает оставаться подчиненной первичной и стоящей за ним инстанции: пусть этой инстанцией является уже не божественная воля и не абсолютный дух, а вечно ускользающая данность неданного.

Для того чтобы предотвратить коллапс в идеализм, необходимо дополнить альютессровский вопрос коинсидентальным ответом. Только утверждение реальности совпадения, основывающееся на теории, размыкающей цепи, которыми оно намертво приковано к Имманентному Невозможному, способно стать основанием метода, позволяющего осуществлять сверхдетерминирующее выявление основного конфликта. И, соответственно, только такое утверждение может быть подлинным основанием для нового просвещения - и для окончательного размыкания границ поля теологического.

Лежащая в основе коинсидентального метода операция разрешения состоит из двух этапов. На первом путем детерриториализирующего «накопления» совпадений выявляется суть основного противостояния. Это - фаза дефиниции /definition/. Подобно тому, как поджигание тополиного пуха делает видимыми трещины в асфальте, операции этапа дефиниции позволяют очистить конфликт от налипающих на него и искажающих его внешних слоев идеологического, психологического и патологического в целом.

Благодаря этому освобождению, впервые придающему реальность основному конфликту ситуации, выявляется находящаяся в его центре точка сингулярности: тот центр циклона, вокруг которого разворачиваются столкновения, то, что стоит на кону в противостоянии. Эта точка стоящего на кону и есть узел замыкания ситуации. Трансформация этого узла является основным содержанием второго этапа, этапа резолюции /resolution/, превращающего империалистическую воину в гражданскую. Здесь речь идет уже не о выявлении основного конфликта, а о его трансформации: эта трансформация, изменяющая степень разрешения и высвобождающая совпадение из замораживающего панциря нестерпимого, осуществляется путем раскалывания ядра - движения зума, совершаемого в точке сгущения и размыкающего первосомкнутое.

6

Дефиниция

Революционизация повседневности и проблема террора: вот две основные проблемы, которые в первую очередь позволяет решить метод материалистической диалектики совпадений. Коинсидентальное выявление основного конфликта делает возможной динамическую калибровку поля выявления противоречий и переход от уровня общностей типа «гражданского общества», «культуры», «общественной производственной деятельности» к микро-уровню обыденного и бытового[21]. Предзаданный и абстрактный способ выявления основного конфликта неминуемо превращает его в «чересчур крупный» для приложения к этому уровню; областью революционной политики оказывается лишь общественное, а к частному она может быть приложена лишь опосредованно. Проницаемость партикулярного для детерминации «основным конфликтом», превращение всей жизни в поле боя остается лишь требованием; попытка же исполнения этого требования неминуемо ведет к перекрытию воздуха для частного и бытового, а в пределе - и к уничтожению партикулярной жизни как таковой, то есть к террору.

В противоположность этому, самонаведение механизма активизации конфликта, осуществляемое коинсидентальным методом, позволяет сделать всю область бытового и обыденного полем революционной борьбы не в переносном, а в прямом смысле слова.

7

Основным инструментом, с помощью которого осуществляется подобное самонаведение, является детерреториализация конфликтов, изымающая столкновения из их локальных контекстов и позволяющая им выстроиться в своего рода коинсидентальные ряды поверх обуславливающих их каузальных цепей - без того, чтобы реальность этих цепей подвергалась сомнению (в этом отношении область коинсидентальных рядов близка к тому, что описывается Делезом как «квазикаузальное»: «призрачная причинность» связей между эффектами, производимыми несвязанными телесными сочетаниями и обеспечивающая «поверхностное натяжение», которое гарантирует автономность уровня события/смысла по отношению к производящим их языку и положениям вещей)[22]. Каждая из входящих в коинсидентальный ряд стычек полностью детерминирована порождающими ее психологическими, социальными и какими угодно другими обстоятельствами; однако существенным является именно их «сгущение», следование друг за другом в «происходящем со мной» (а точнее, в том континууме, траектория которого и является «мной») - то есть в той связи, которой не существует с точки зрения каждого из этих обуславливающих континуумов, которая кажется «не имеющей отношения к делу», от которой следует отмахнуться, для того, чтобы решать «реальные проблемы». Однако это «не имеющее отношения к делу» и есть его подлинная суть.

В некотором смысле, однако, точнее будет сказать, что стычки сами впервые и создаются процессом детерриториализации - поскольку именно благодаря ему они могут быть восприняты в качестве таковых. Разбитая чашка, вирусная инфекция, ссора с другом, съемная квартира, навязчивая мелодия, шум лифта, лиловый и белый, проезжающий трамвай - благодаря интенсификации продольных связей совпадения все это вырывается из фрагментарной нестерпимости, которую следует осваивать или усваивать, и превращается в выпады, атаки и отступления, в солдат, связанных общностью тактического плана, сражающихся в еще неведомых, но с каждым разом все четче обрисовывающихся армиях и дивизиях.

Речь идет о своего рода позволении совпадать, которое освобождает коинсидентальное от подчинения гетерономным по отношению к нему инстанциям. На уровне революционной политизации повседневного это означает прежде всего обратить внимание на совпадение как на существенное, прекратить отмахиваться от него и отодвигать его в сторону как «просто совпадения». И подобно тому, как атрофированные мускулы в результате ежедневных упражнений развиваются и крепнут, последовательное использование способности к совпадению приводит к высвобождению и интенсификации совпадения, проявляющейся именно в «накоплении» и «аккумуляции» конфликтов, относящихся к одному и тому же ряду.

8

Уже у Альтюссера одним из главных принципов выявления сверхдетерминированного противоречия является его «сдвинутость» по отношению к ситуации: оно должно быть «вылущено» из локальных столкновений - без того, чтобы подобное «вылущивание» их разрушило и стерло. У Альтюссера подобный сдвиг принимает форму «считывания поверх»: сверхдетерминированное противоречие существует в качестве виртуального второго этажа, надстраивающегося над ситуацией и существующего лишь в модусе подобного надстраивания. Главной задачей, остающейся без изменений также и у Бадью (и отчасти Делеза) оказывается создание концептуального механизма, который позволит удержать этот статус «дополнительности» противоречия, его невключенной включенности в ситуацию. Уровень коинсидентального продолжает пониматься здесь абстрагированно и топологически: его статус как данного неданного лишь указывает на место, где он находится, - однако не сообщает ничего о находящемся в этом месте и, в конечном итоге, блокирует возможность до него добраться, обрекая нас на постоянное «пребывание в пути».

Коинсидентальный подход к противоречию отказывается от подобного отождествления «сдвинутости» и «приподнятости» - однако именно для того, чтобы радикализировать сдвиг, не давая ему превратиться в движение вверх-вниз, всегда обреченное на коллапс и распад. Изнутри ситуации противоречие может быть представлено лишь в фальсифицированной и искаженной форме, однако только благодаря тому, что мы имеем дело с таким противоречием и трансформируем его, мы и можем активизировать и ввести в игру подлинное противоречие; если же мы откажемся иметь дело с конкретными конфликтами в силу их «ложности», мы окажемся полностью оторванными от реальности: это главное следствие альтюссеровского анализа «сверхдетерминированности» является также и основной коинсидентального подхода к вопросу «кто против кого». Мы всегда имеем дело с истинными проблемами в неистинной форме; и только путем такого «имения дела» истинная форма и может быть активизирована. Однако для этой активизации необходима детерриториализация конфликтов, позволяющая задействовать своего рода продольные связи между ними. Позволение совпадать и означает прежде всего высвобождение особого знания, осуществляющего установление координации между распределенными по замкнутым друг от друга территориям конфликтами.

9

Удерживание автономности подобного рода вне-территориальной зоны, активизирующей сцепления между конфликтами, относящимися к различным регионам и различным причинно-следственным цепям, требует в первую очередь избавления от суеверия отношения. Всякое просвещение борется с предрассудками - и коинсидентальное просвещение не является исключением: одной из его главных целей является искоренение суеверия, подталкивающего нас к тому, чтобы на основании поступков, слов и выражения лица окружающих определить, как они «на самом деле к нам относятся». Как и всякое суеверие, суеверие настоящего отношения является источником страха, ставит препоны на пути действия и сковывает движения мысли. Большая часть жизни приверженных ему оказывается занята культом выяснения отношений - нескончаемой герменевтической процедурой, движущейся вокруг засасывающей в себя всю реальность воронки вопроса, не имеющего ответа.

Современный человек уже не склонен думать, что наводнения, засухи и грозы свидетельствуют о том, что к нему плохо относятся деревья, океаны, реки или облака; однако «отношение на самом деле» все еще находит себе прибежище в субъекте (в сущности, более верным будет утверждать что современная субъективность и конституируется функцией «относиться на самом деле»). И именно попытка выяснить отношение является нашей спонтанной реакцией на всякий конфликт, с которым мы сталкиваемся: мы пытаемся понять, о каком отношении нашего партнера, друга, институции свидетельствуют направленные против нас слова или действия.

Коинсидентальная детерриториализация конфликта предполагает прежде всего воздержание от такого выяснения. Именно «настоящее отношение» является той силой тяжести, которая привязывает конфликт к той или иной локальной зоне (а по сути дела она эти зоны и создает): отношений с семьей, рабочих отношений, романтических отношений. Аккумуляция конфликтов предполагает развитие первой космической скорости, позволяющей преодолеть эту силу тяжести и выйти в открытый космос автономных коинсидентальных рядов.

Коинсидентальный метод продолжает здесь движение, начатое теоретиками хасидизма («если твой сосед мешает тебе молиться, не думай о том, плохо или хорошо он к тебе относится; думай о том, почему Богу была не угодна твоя молитва и что в ней следует исправить»), или исторического материализма («действия капиталиста не являются следствиями его плохого или хорошего отношения к рабочим; для того, чтобы их понять, необходимо проанализировать процесс производства и отношение к средствам производства рабочего и капиталиста»). Однако в этих двух примерах детерриториализация сопровождается ретерриториализацией в метазоне «божестенной воли» или «процессе общественного производства». Утверждение субстанциальности совпадения позволяет подобной ретерриториализации избежать: совпадение не нуждается в том, чтобы быть размещенным, оно само - ультимативное место, в котором размещаются реальность и мир.

Неважно, что ты хотела мне сказать, когда произносила эти слова (ты ведь и сама этого не знаешь, а если и знаешь - то скорее всего ошибаешься, а если и нет - какое мне вообще до этого дело?); гораздо важнее - для прояснения смысла их наличия в той траектории, по которой я следую, - как в них отзывается прочитанное мною вчера или сцена на автобусной остановке, свидетелем которой я стану сегодня ночью, или сказанное мне десять лет назад - но в такой же вечер, за столом, накрытым такой же скатертью, находящимся за три тысячи километров отсюда. Разнесенные по разным рядам столкновения отсылают друг к другу и сцепляются одно с другим: необходимо только утвердить реальность этой силы сцепления, освободив ее от гнета невозможного вопроса «о чем это свидетельствует». И именно эта учрежденная освобожденной силой сцепления автономная зона, границы которой изменяются с каждым подсоединением, и является ареной выявления «основного противоречия»: в высвобожденных из разрозненных контекстов стычках вырисовываются очертания того общего сражения, общей войны, частью которой они являются и которая активизируется заново благодаря каждому новому подсоединению и которая и есть мы.

10

Следует добавить, что такая детерриториализация предполагает своего рода «плоскую онтологию», утверждение абсолютного равенства всех объектов в аспекте их возможной вовлеченности в конфликт. Динамическая калибровка нивелирует различия между уровнями и плоскостями; она действует не только на микро-уровне революционизации повседневного, но и на макро уровне, уничтожая границу между «природным» и «культурным»: участниками противостояния в равной степени могут быть и микробы, и галактические туманности. Отказ от суеверия отношения предполагает, что неодушевленные предметы или абстрактные сущности могут быть участниками конфликта в той же мере, что и люди. Объектно-ориентированная философия права в том, что пробка от бутылки, роман «Война и мир» или «дух тридцатых годов» являются абсолютно автономными актантами и должны рассматриваться в качестве таковых: они могут атаковать нас или быть нашими союзниками точно в той же степени, что наши друзья и близкие или наши идеологические оппоненты. Проблема объектно-ориентированного подхода в его настоящем виде заключается в том, что он на этом утверждении реальности «объекта» и останавливается, ограничиваясь, по сути дела, дескрипцией наличного и, соответственно, идеологически искаженного, положения вещей. «Фальшивая идеология» вовсе не является чисто человеческой привилегией, она не в меньшей мере может наличествовать у чайника и у циклона, и какие угодно описания их «странных приключений» не позволят выйти за ее пределы.

11

Коинсидентальное утверждение служит противоядием от «но тут ведь нет никакой связи» абстрагирующего здравого смысла. Основывающаяся на этом утверждении детерриториализация столкновений, вызволяя их из блокирующих рамок регионального, позволяет в полной мере проявиться той силе настойчивости, с которой одно и то же сражение разворачивается раз за разом в различных и полностью изолированных контекстах. И эта изолированность и отсутствие связи не только не подрывают силу этой компульсивной навязчивости: напротив, та настоятельность, с которой разворачивание боя преодолевает пропасти между регионами, лишь подчеркивает ее интенсивность.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что тождество сражения представляет из себя «вечное возвращение различного»: «одно и то же» возвращающегося не предшествует возвращению, оно создается по мере его осуществления и существует только в нем. В определенном смысле можно сказать, что именно настаивание и есть тождественное. Война и есть то, что настаивает; однако это описание модуса ее присутствия, но не ее сущности. Коинсидентальное знание не удовлетворяется констатацией навязчивости и указанием на нее; само выявление навязчивости - это лишь промежуточный этап, позволяющий выявить формулу этого возвращения. Каждая новая стычка, каждое новое возвращение войны со все большей ясностью указывают на стоящее на кону - на то, что является предметом разделения в этом глобальном конфликте. Это яблоко раздора может быть выявлено только в аккумуляции стычек; более того, именно необходимость его выявления и является тем внутренним двигателем, который поддерживает эту аккумуляцию и не дает войне прекратиться. Именно характером этого стоящего на кону и определяется суть войны - то наследие, то «за», которое отличает ее от других войн. И только путем его выявления может быть обнаружено первозамыкающее ситуации - та единственная зона, в которой может быть осуществлена размыкающая и трансформирующая ситуацию зум-интервенция. Внутри ситуации эта зона первозамыкания представлена как нестерпимое; и именно нестерпимое и является тем предметом, за обладание которым ведется всякая империалистическая война.

12

Основной конфликт во всякой ситуации - это всегда конфликт за право на апроприацию нестерпимого. Каждая из сторон пытается присвоить его себе, представить себя как обладающую достаточными резервами для того, чтобы его вынести; однако нестерпимое невыносимо, и оттого оно не может быть присвоено и не принадлежит никому. Каждая из сторон пытается интерпретировать его - но оно обладает статусом делезовского нонсенса: будучи истоком всякой осмысленности, возможной в данной ситуации, оно превосходит ее - и именно поэтому не является смыслом (однако оно также и не бессмысленно, представляя из себя скорее нулевой уровень смысла, его минимум). Поэтому оно относится к различным конфликтам как их предел, как конек кровли к двум ее скатам; и оно может быть выявлено и удержано именно как такая верхушка: скаты выстраиваются из детерриториализированных конфликтов, а конек кровли - как nерворазделuмое спора и как его принципиально нерешаемое.

Именно поэтому коинсидентальной позицией по отношению к внутриситуационному конфликту является радикальный анти-децизионизм. Для того, кто хочет добиться революционной трансформации ситуации, единственной приемлемой реакцией на империалистическую войну за невозможное является уnорствованuе в невыборе. отказ от того, чтобы встать на одну из сторон в противоборстве и отождествить себя с ней. Этот отказ, однако, вовсе не означает какого бы то ни было «примиренчества» или попытки закрыть глаза на реальность конфликта. Речь не идет о нахождении «середины» или компромисса. Напротив, с каждым новым осуществлением акта невыбора остается все меньше места для иллюзии о том, что конфликт может быть «сглажен» и завершен.

Перворазделенuе невыносимого, сам тот факт, что оно становится предметом конфликта, имеет достаточное основание в его сущности. По сути своей (и с точки зрения субстанции) перворазделимое является первоприравниваемым, замыканием, определяющим то «А=В», которым будет ограничена данная ситуация. Разделяемость нестерпимого в основном конфликте проецирует этот «взгляд со стороны субстанции» внутрь ситуации: однако здесь первозамыкающее разделяется уже как сомкнутое, как монолитная целостность, которую каждая из сторон пытается присвоить себе. Безнадежность этого предприятия была бы сразу ясна, если бы конфликт представлялся в своей подлинной форме: в этом исток его всегдашней замаскированности и смещеннасти внутри ситуации - которая также является проекцией и отображением смещения «разделения целого» в конфликте по отношению к смыканию и приравниванию первозамыкающего.

Настаивание в невыборе позволяет избавиться от ложной иллюзии, будто бы перворазделяемое может быть разделено без того, чтобы нарушалась его целостность; это нарушение целостности одновременно и труднее и легче, чем не имеющая конца борьба между сторонами. Оно труднее - так как предполагает своего рода «выворачивание глаз наизнанку», раскол той самой почвы, на которой мы стоим (и которой является); но оно проще, так как избавляет нас от дурной бесконечности постоянно смещающейся неразрешимости конфликта.

13

Коинсидентальный метод, таким образом, является средством фокусирования и прямой наводки: задействуя соединяющую интенсивность совпадения, он позволяет использовать происходящее с нами как средство кристаллизации той точки, в которой сделается возможной диверсия, избавляющая ситуацию от ее неадекватности самой себе. В некотором отношении этот модус функционирования близок предлагаемой лурианской каббалой стратегии «поднятия искр святости»: мы находимся в ситуации смешанности, и нашей основной задачей является ее прояснение и отделение частиц абсолюта от окружающих их сил внешнего. При этом прояснение это не абстрактно: для каждого и в каждой ситуации существуют искры, которые могут быть прояснены только им; причем «корень души», определяющий, каковы эти искры, определяется местом в основном конфликте - глобальном противостоянии «каинистического» и «авелистического», фундированном также в изначальной зум-телесности «примордиального Адама» (как противостояние правого и левого плеча; при этом, однако, каждый орган включает в себя все остальные, или обладает собственной перспективой на тело, так что точным адресом, определяющим корень души, является, например, «пятка-для-правого-плеча).

Однако важным моментом в этой коинсидентальной деятельности по «поднятию искр святости из оболочек нечистоты» (и материалистической апроприации лурианских теорий) является понимание того факта, что «святость» и «оболочка» неразличимо смешаны друг с другом и с точки зрения той ситуации, в которой мы находимся, являются единым целым; отделение одного от другого возможно только пост-фактум, после того, как операция расщепления уже осуществлена, а внешняя точка зрения невозможна и является лишь гипостазированием этого состояния после разделения. В этом отношении неточен и сам термин «оболочка» (клunа), поскольку сама локализация клипы в качестве таковой может быть осуществлена только ретроактивно. До осуществления раскола оболочка не расположена «по краям», смешанность характеризует все пространство ситуации и присутствует на любом ее участке, в любом, сколь угодно малом, сегменте; кожура распределена по всему объему плода и повсюду мы имеем дело с неразличимым конгломератом «кожура-плод», являющимся, с точки зрения ситуации, монолитным единством.

Это вообще важно помнить в отношении основного принципа материалистической диалектики «на месте единого находятся два»: до осуществления операции расщепления ядра (главной операции диалектического метода) нерасщепленное единое не только кажется монолитным целым, но и в действительности является таковым (в этом смысле сознание, представляющее его целым, лишь адекватно выражает истину той ложной ситуации, в которой оно находится). Возможность деления должна быть именно «найдена» - поскольку обычный раскол единого приводит вовсе не к тому, что оно делится надвое, а к тому, что единое умножается: на месте одной отрубленной головы появляются две точно такие же новые; деление ведет лишь к дурной бесконечности воспроизводства, когда на месте одного появляются не два, но «два раза по точно такому же одному».

Таким образом, главной задачей здесь становится поиск точки переключения - того места, где в едином может быть обнаружена линия раскола и разлома, той точки, приложение усилия к которой может реально осуществить «нахождение двух» на месте одного. Определенная констелляция соединения святости и нечистоты, революционного и реакционного, того и не того определяет каждый сегмент и каждый атом данной нам ситуации: никакие поиски не приведут к обнаружению зоны, свободной от заражения: и пусть даже доза «сил внешнего» ничтожно мала, она, тем не менее, распределена повсюду и инфицирует собой все.

Однако это вовсе не значит, что необходимо произвести операцию разделения в каждом атоме и каждом сегменте (что было бы невыполнимо): существуют замыкающие ситуацию точки запирания, черные ящики - зоны «слабого звена». Расщепление и переключение может быть проведено только в этих точках: но если оно произведено в них, распадается вся цепь. Достаточно убить вожака стаи зомби - но надо знать, как его найти.

Фокусировка, осуществляемая путем детерриториализации конфликта, и есть коинсидентальный метод «обнаружения вожака».

14

«...Дунаев судорожно засунул в рот еще одну ложку сгущенки. И, зажмурившись, вошел в ЭТО. Что-то мягкое и густое, как бы пушистое, облепило его, слегка покалывая и ласкаясь. Он с трудом открыл глаза, но напрасно - это лезло в глаза, в нос, было везде. Только теперь Дунаев понял, что это такое - это был пух. Колоссальный необозримый массив равномерно взвешенного, плывущега, мягчайшего и нежнейшего пуха. Пораженный, он продвигался в его глубину. Дышать было почти невозможно - пух лез в рот забивался в ноздри. Из последних сил Дунаев продолжал глотать сгущенку, давясь ею, как калом. Пух лип к ложке, сладкое тягучее попадало в рот уже облепленное ангельским покровом - парторг заставлял себя глотать и улыбаться, ни на что не надеясь...

В этот момент он ощутил, что нечто безликое и нежное из бесконечной глубины пуха смотрит на него, точнее, сама сущность этого пухового массива внезапно осознала его присутствие. Этот «взгляд» был, как Дунаев сразу почувствовал, нацелен на баночку сгущенки в его руках. И хотя он не видел ничего напоминающего глаза или лицо, тем не менее он ясно ощущал, что взгляд этот наполнен застенчиво-бесстыдным, простодушно-младенческим желанием сладкого.

– Что, хочется? - крикнул он злорадно. - А вот хуй тебе! Сам все дое...

Он не успел произнести последний звук «м» - пух окончательно забил ему рот, он стал задыхаться. «Сейчас умру», - еще раз подумалось ему. Вместе с тем он вдруг ощутил, что пытается дотянуться до отдаленной и в то же время невероятно тонкой, паутинообразной конструкции, напоминающей по форме рычаг. Эта конструкция была нематериальна, она обнаруживалась не в пухе, а в сознании (не совсем ясно было, в чьем именно сознании), но дотянуться, дотронуться до нее было мучительно трудно. Однако чем больше концентрировался взгляд пуха на сладкой баночке в его руках, тем ближе парторг был к рычагу. Внезапно рычаг стал доступным: мысленным усилием Дунаев легко повернул его.

Раздался отчетливый, негромкий щелчок[23].

В этом фрагменте «Мифогенной любви каст» достаточно адекватно описано то усилие, которое необходимо для выявления конфликта - и для обнаружения в глубинах слипшегося пухового массива точки переключения. Однако каким именно образом осуществляется перещелкивание? Это, пожалуй, и есть главный и наиболее существенный вопрос метода.

Отказ от участия в империалистической войне невозможного вовсе не означает неангажированности или отстраненности. Главной целью его является создание революционной ситуации, когда с наибольшей ясностью становится очевидна невозможность присваивания узла замыкания ни одной из противостоящих сторон: ни доминирующими «верхами», ни проигрывающими «низами». Разрешающая дефиниция коинсидентального метода не только выявляет основной конфликт, избавляя его от наслоений патологического, не только делает возможным взгляд в центр циклона, фокусирующийся на первосомкнутом; она также и предельно увеличивает напряжение в этом первосомкнутом, делая очевидной необходимость размыкания его давящих тисков. (Точнее же было бы сказать, что эти три аспекта взаимосвязаны и по сути являются различными моментами одного и того же процесса: детерриториализация конфликтов не может не приводить к фокусирующему сгущению ядра стоящего на кону, а сам факт этого «наведения резкости» увеличивает степень напряженности внутри этого ядра, которое уже не может скрывать суть своей нерешаемости.) Однако это обнаружение слабого звена еще не является самой революцией: самого по себе увеличения напряжения недостаточно для осуществления раскола. Для размыкания первосомкнутого необходим переход ко второй фазе коинсидентального разрешения: стадии резолюции.

15

Резолюция

Выстраивание рядов, состоящих из детерриториализированных конфликтов, предполагает полное безразличие к какому бы то ни было «другому» - и даже, казалось бы, своего рода солипсизм. Я выстраиваю встречающихся мне людей в серии, ввожу их в контексты моего собственного противостояния, подчиняю их сюжету разворачивания своего собственного континуума - при этом абсолютно не задаваясь вопросом о том, что все эти встречи и противостояния означают для них. Это, на первый взгляд, сводит все существующее исключительно к перспективе «для меня» и утверждает мою единственность.

Однако на деле подобное утверждение неверно. Действительно, «не думай о другом» или «относись к другому исключительно как к оружию, но ни в коем случае не как к цели», является своего рода императивом коинсидентальной этики. Однако это «недумание о другом» является наилучшим способом о нем думать и с ним считаться.

Прежде всего, следует указать на то, что речь идет не о «моей» перспективе, а о перспективе конфликта - и она формирует мое «я» не в меньшей степени, чем чье-либо другое. Однако этого недостаточно. Коинсидентальные ряды действительно являются своего рода «монадами, не имеющими окон»: каждый из них развивается по логике своего собственного внутреннего противостояния. В таком случае перед нами встает тот же вопрос, что и перед Лейбницем в его монадологии: если предикаты каждой из монад являются экспликацией ее понятия, если событие «перейти Рубикон» содержится в понятии «Цезарь» так же, как равенство суммы углов треугольника 180 градусам содержится в понятии треугольника, - как быть с солдатом цезаря, погибающим в гражданской войне? Ведь и в его понятии (отличном от понятия «Цезарь») содержится вся последовательность репрезентаций, через которые он движется, вся последовательность происходящих с ним событий - включая эту смерть.

Лейбницевским ответом на этот вопрос является понятие «предустановленной гармонии». В некотором смысле оно означает, что солдат для Цезаря, солдат, участвующий в «спектакле» цезаря, не имеет никакого отношения к «солдату для солдата»; и точно так же «Цезарь для Цезаря» не имеет никакого отношения к тому «Цезарю», который фигурирует в жизни солдата. Однако континуум монады «Цезарь» и континуум монады «солдат» разворачиваются таким образом, что именно в тот момент, когда те или иные события происходят с Цезарем (и с солдатом-для-Цезаря) в силу внутренней необходимости, заложенной в разворачивании понятия «Цезарь», те же самые события происходят и с солдатом, и с «цезарем-для-солдата» в силу внутренней необходимости разворачивания монады «солдат». Именно за эту предустановленность и отвечает сверх-монада «Бог», устанавливающая соответствие между различными континуумами и удерживающая их все в себе.

«Предустановленная гармония», конечно же, является лишь эрзацем совпадения. Ряды не нуждаются в том, чтобы их кто-то удерживал вместе - и в том, чтобы быть расположенными в специально для них достраиваемом псевдо-пространстве; удерживание-вместе удерживает себя вместе само. Однако сам лейбницевский принцип безусловно сохраняет актуальность и для коинсидентального метода. «Не позволяй мысли о другом отвлекать себя от его включения в твои собственные коинсидентальные ряды, рассматривай его исключительна как фактор в твоем собственном сражении - но не забывай о том, что и он обладает полной свободой делать то же самое с тобой» - вот полная формула коинсидентального императива. Лишь удерживание вместе двух полностью различных рядов и есть подлинно субстанциальное удерживание-вместе-разделенного - удерживание-вместе удерживания-вместе; совпадение первого уровня - совпадения между разрозненными и изолированными друг от друга стычками, через которые проходит траектория движения, конституирующего нашу реальность, - может быть удержано в своем автономном статусе лишь при условии, что оно получает поддержку от совпадения второго уровня, совпадения между различными коинсидентальными рядами. Или, иными словами: выявление основного конфликта, выведение моей жизни из стихии патологического и превращение ее в бой, в котором я одновременно являюсь солдатом, генералом и революционным политиком, возможно только при условии принятия во внимания того факта, что настоящая война - это всегда война между двумя войнами, между двумя совпадающими коинсидентальными рядами. И именно такое совпадение второго уровня является зоной осуществления зум-движения, позволяющего превратить империалистическую войну в гражданскую.

16

Это означает, что областью настоящего разворачивания революционной политики является коинсидентальная сексуальность. Поскольку именно секс - это та область, где нам в непосредственной форме дано разворачивание абсолютно разделенных коинсидентальных рядов - которые несмотря на это удерживаются вместе и совпадают.

«Секс от первого лица... требует привычки: рваные вздохи, грубые шлепки, потная вонь от кожи, испещренной норами и оспинами, целый партнер с целым набором прихотей и капризов. Определенная животная притягательность в этом была, не поспоришь. Но в этой... этой местечковой похоти всегда имелась доля вражды, нестыковки асинхронных ритмов. Не было сходимости. Только перестук сталкивающихся тел в борьбе за господство, где каждый пытается навязать другому свой ритм»[24].

В этом описании безусловно есть доля истины: каждый из партнеров полностью изолирован в своем аутичном процессе детерриториализации эрогенных зон, выводящем их из обыкновенной замурованности в замкнутых регионах телесности и включающем в континуум битвы за удовольствие; именно здесь коинсидентальное безразличие к другому достигает своего апогея. Но в то же время - и именно поэтому - именно здесь становится возможным совпадение второго уровня: две замкнутости в удовольствии, две несходимости совпадают и становятся прозрачны друг для друга. Для того, чтобы это произошло, необходимо, чтобы борьба за господство, за достижение тотальности удовольствия (не важно, своего или партнера) сменилась гражданской войной за вскрытие удовольствия изнутри. Необходимо проникнуть в самую сердцевину удовольствия, в самое средоточие нестерпимого, для того чтобы высвободить - на обеих сторонах битвы за удовольствие - силы совпадения, силы удерживания-вместе-разделенного, которые только и дают нестерпимому возможность властвовать.

Пункт закрепощения является также пунктом освобождения: все зависит от направления движения. Секс - это наивысшая форма проявления власти нестерпимого, и именно в этой высшей точке власть нестерпимого может быть сломлена и преодолена. Наша прикрепленность к реальности осуществляется областью генитального, и именно поэтому секс - это область, в которой возможно «переменить хватку».

Любое совокупление - это война между двумя войнами: войной (между партнерами) за удовольствие и гражданской войной, в которой именно настаивание на несводимости, именно полное погружение в свой собственный ряд приводит к тому, что партнеры трансформируются в единый фронт сил совпадения, обращающий свою силу против тени невыносимого, отбрасываемой каждым и отягчающей его. В любом совокуплении ставкой всегда является вопрос о том, какая из чаш весов перевесит, будет ли совпадение побеждено удовольствием и коллапсирует в него («предустановленная гармония» является осадком, возникающим именно в результате такого коллапса), или же, наоборот, удовольствие окажется лишь изнанкой и внешней стороной удерживания-вместе.

17

Оргазмический гипер-жест является тем зум-движением, которое позволяет разомкнуть первозамкнутое, удерживающее ситуацию в ее границах (и выявляемое на стадии дефиниции как «стоящее на кону» основного конфликта) и произвести разрешающую трансформацию ситуации, изменяющую границы возможного, границы того, что можетбыть понято и того, что может быть сделано. Для обоснования этого тезиса необходимо прояснить два аспекта: жестово-схематическую природу сверхдетерминированного «основного конфликта» и жестовую природу оргазма.

Человек обладает доступом к абсолютному в силу того факта, что он является совпадением совпадений, удерживанием-вместе двух способов удерживания-вместе: практического и логического. Мы всегда имеем дело с тем или иным конкретным удерживанием-вместе - удерживанием-вместе концептуальных содержаний или удерживанием-вместе габитусов. Но сам факт их совпадения, то есть того, что наш опыт (то есть данность субстанции для нас) является результатом одновременного разворачивания двух гетерогенных рядов, позволяет нам, удерживая их вместе (а не погружаясь в каждый из них), сделать объектом своего знания то, как осуществляется удерживание - те «порядок и связь», которые разворачиваются и в связывании разделенных идей, и в связывании разделенных дел, конкретная идентичность которых может быть дана только в этом одновременном разворачивании. Областью, в которой осуществляется этот «третий вид знания», знания не об идеях и не о действиях, но о форме их разворачивания, является область «схематического». Схематическое же здесь следует понимать в его изначальном смысле «выверенного движения борца» или «приема»[25]. Собственно, уже в кантовском схематизме воображения схема означает некоторое правило и умение: умение набросать фигуру человека или собаки, не идентичное ни получающемуся в результате образу, ни концептуальному изложению в общих понятиях того, как это следует сделать, - то есть некоторую последовательность жестов связывания, лежащих в основе как понятийных, так и чувственных единств. Метафизические и теологические причины разного рода приводят к тому, что у Канта (как и у Спинозы) область практического оказывается идентифицированной с «протяженностью» или «чувственным». Однако куда существеннее само открытие Кантом области «схематического» (Хайдеггер справедливо указывает на него как на средоточие кантовского прорыва). Эта область кинестетически-жестового, область «вот еще немного туда, а потом чуть ближе и сразу резко назад» и является зоной разворачивания нашего знания о субстанциальном - и зоной освобождения субстанции. Мера реальности наших слов и наших действий, мера их веса и эффективности, мера их способности к авто-трансценденции, к выходу за пределы усваивания и осваивания невозможного определяются степенью их близости к этой жестово-пластической основе, их просвеченностью и зараженностью ею.

18

Именно кинестетический жест, последовательность сближений и отдалений, поворотов и петель и является «уравнением ситуации» - ее «идеей», тем, что определяет ее границы. Не первопереживание, но первожест определяет происходящее - с человеком, с культурой, с галактиками и атомами. Основой концептуальных и основой практических континуумов (это верно также и относительно каких угодно других модусов) является именно попытка приблизиться к конвульсивной последовательности, настаивающей на своем воспроизведении и навязывающей себя, развернуть ее в насколько возможно более полном виде. И именно этот первожест является тем первозамыкаемым, которое становится видимо благодаря наводке и фокусировке, осуществляемой детерриториализирующим выявлением основного конфликта ситуации: именно эта кинестически-пластическая конвульсивная последовательность и есть стоящее на кону, то яблоко раздора, которое стремятся себе присвоить противостоящие стороны - и которое служит водоразделом между ними. Нестерпимое конституировано как кинестетически-жестовое.

Детальная разработка специфики этой области схематического, кодификации приемов, анализ генезиса сред, пространственности и темпоральности, базирующихся на этой кодификации, является одной из задач будущих наук о коинсидентальным. Для метода же важно обосновать возможность самого того поля знания, где наука о революции окажется соединена с сексуально-кинестетическим программированием, основывающемся на четверичном коде смыкание/размыкание - внедрение/изъятие. В этом аспекте существенно прежде всего то, что если узел замыкания ситуации обладает жестово-кинестетической природой, то именно к этому жестовому и должен быть применен разрешающий принцип материалистической диалектики. Повышение степени резкости возможно только при условии осуществления сдвига первожеста по отношению к самому себе, введения его в состояние вибрации, соскальзывания с самого себя, сбрасывания самого себя. Только так может быть выявлено, что на месте одного находятся два.

19

Обнаружение первосомкнутого ситуации не является точкой начала для интерпретационной процедуры; попытка приложения к основному конфликту вопроса «что это значит» была бы лишь очередным возвращением инстанции «указывающего» и «обращающегося», стоящей за удерживанием-вместе-разделенного, мучительной сложностью интеллигента, пытающегося понять «исключительную обстановку» революции. Вопрос «как это работает?» и «с чем это соединяется», предлагаемый Делезом и Гваттари в начале «Тысячи Плато», уже более точен - но и его тоже недостаточно. Необходимо вернуться к ленинскому «мы их нажали»: основной вопрос относительно первозамкнутого - это вопрос о том, как его разомкнуть, как сдвинуть, как ослабить узел, с помощью какого приема «взять быка за рога», где и как нужно «нажать еще» - чтобы «скинуть совсем», чтобы заставить сдвинуться тектонические пласты панцирей, удерживающих ситуацию в ее окостенении и затвердевании.

«А для него был путь во мраке, который вел никуда, и только никуда, и опять никуда, и еще, и еще, и снова никуда, локти вдавлены в землю, и опять никуда, и беспредельно, безвыходно, вечно никуда, и уже больше нет сил, и снова никуда, и нестерпимо, и еще, и еще, и еще, и снова никуда, и вдруг в неожиданном, в жгучем, в последнем весь мрак разлетелся и время застыло, и только они двое существовали в неподвижном остановившемся времени, и земля под ними качнулась и поплыла...

– Земля плыла, - сказала Мария, не глядя на женщину. - Правда. Но этого не расскажешь.

- Так, - сказала Пилар, и ее голос прозвучал тепло и ласково, и в нем не было принуждения. Но Роберт Джордан заметил мелкие капли пота, проступившие у нее на лбу и над верхней губой. - Вот оно что. Вот оно, значит, как было.

- Это правда, - сказала Мария и закусила губу.

- Конечно, это правда, - ласково сказала Пилар. - Только не говори об этом людям, потому что они никогда не поверят тебе... Когда я была молодая, у меня так плыла земля, что даже страшно было, вдруг она вся уйдет из-под меня. Каждую ночь это бывало.

- Лжешь ты, - сказала Мария.

- Да, - сказала Пилар. - Лгу. Это бывает только три раза в жизни. Она у тебя в самом деле плыла?

- Да, - сказала девушка. - Это правда.

- А У тебя, Ingles? - Пилар посмотрела на Роберта Джордана. - Только не лги!

- Да, - сказал он. - Это правда.

- Ладно, - сказал Пилар. - Ладно. Это хорошо.

- Что это ты такое говорила про три раза? - спросила Мария. - Что это такое значит?

- Три раза, - сказала Пилар. - Один у тебя уже был.

- Только три раза?

- А у многих людей ни разу, - сказала ей Пилар. - Ты точно помнишь, что она плыла?

- Удержаться трудно было, - сказала Мария.

- Значит, верно, плыла, - сказала Пилар. - Ну, раз так, вставай и идем в лагерь.

- Что это за вздор про три раза? - спросил Роберт Джордан у женщины, когда они шли через сосновый лес»[26].

Заставить двигаться землю под ногами - это основа всякой революции, и в этом отношении всякая революция - коперниканская. Коинсидентальная сексуальность осуществляет подобный сдвиг, размыкая монолитность первосомкнутого жеста основного конфликта, и в этом отношении всякая революция - это резолюция. Что же касается трех раз - это действительно вздор: целью коинсидентального метода является превращение всякого сексуального акта в зону осуществления революционизирующего размыкания и перекодировки.

20

«Логика, с помощью которой при правильном преодолении сопротивления слой за слоем открывался и ликвидировался механизм отпора, сказала мне, что стратификация существует реально, объективно и независимо от меня. Я сравнил слои характера с геологическими слоистыми отложениями, также представляющими собой застывшую историю. Конфликт, разыгравшийся на определенном году жизни, всегда оставляет след. Этот след обнаруживается в затвердении характера. Оно срабатывает автоматически и трудно поддается устранению. Больной не ощущает это как нечто инородное, а часто воспринимает как окостенение или потерю живости. Каждый такой слой структуры характера есть часть истории жизни, сохранивший актуальность и действенность в иной форме.

Практика показала, что благодаря внутреннему ослаблению этой структуры старый конфликт вновь более или менее легко оживляется. Если застывшие слои конфликта были особенно многочисленны и автоматизированны, если они образовывали компактное целое, которое было трудно пробить, то оно ощущалось как «панцирь», окружавший живой организм. Он мог лежать «на поверхности» или «глубоко», быть «губчато-мягким» или «твердым, как доска». В любом случае его функцией была защита от неприятного. Из-за этою организм утрачивал способность ощущать удовольствие. Тяжелые переживания конфликта образовывали скрытое содержание «заключения в панцирь»[27].

Вопрос о том, как возникает «заскорузлость и окостенелость», является важнейшим; эту «заскорузлость» и «окостенелость» симптомов (обнаруживаемую не только как «окостенение характера», ведущее к стандартизации реакций, но и непосредственно телесно, в виде «жесткости мышц»), следует не «интерпретировать» (как это делает традиционный фрейдовский психоналаиз), а размыкать и сдвигать; сдвиг этот возможен лишь в непосредственном разворачивании сексуальности, в освобождении «оргастической потенции», отличной от эрективной и эякулятивной, - эти положения Райха сохраняют всю свою значимость. Однако, как справедливо утверждал Альтюссер, «всякая наука стара в момент своего появления». Отягченность биологическо-виталистской идеологией приводит к тому, что «оргастическая потенция» сводится Райхом к «способности без какого-либо торможения предаться потоку биологической энергии, способности к разрядке застоявшегося сексуального возбуждения с помощью непроизвольной телесной конвульсии, вызывающей наслаждение»[28]: конвульсия оказывается лишь «средством», подчиненным диктату имманентного невозможного в виде «энергии» и «удовольствия» (возвращающему те самые категории «психологического» и «переживаний», от которых Райх призывает избавиться). Подлинно материалистическо-диалектическая экономика оргазма должна устранить это подчинение жестового вторичному по отношению к нему «энергетическому». Только таким образом будет возможно также и осуществление той интенции, которую сам Райх пытался осуществить в последние годы своей деятельности: вынесение проблематики «окостенения» и оргастического освобождения за пределы «только человеческого», придание ей общеонтологического масштаба. Затвердевание относится не только к «душевной жизни», оно является свойством самой реальности, в замораживающий панцирь облекаются созвездия и облака, а его сексуализированное размыкание прерывает засухи и является актом галактической войны за адекватность: во всем этом Райх был также абсолютно прав, однако примат идеологии «энергии» придавал попыткам этого выхода за пределы человеческого фантазматически-воображаемый и «шарлатанский» характер - чем и воспользовались блокировавшие их силы американского суда.

21

Основой материалистической диалектики оргазма, необходимой для выявления сути оргастического и ее кристализующего высвобождения из-под власти экономики имманентного невозможного, является прояснение его жестово-кинестетической сущности. Оргазм - это прежде всего жест, завершающий и замыкающий последовательность сближений и отдалений, смыканий и размыканий, проникновений и их разрыва. Все остальные концепции оргазма и сексуальности, основывающиеся на понятиях энергии, удовольствия, разрядки и т. д., остаются все еще слишком абстрактными и имеющими дело со вторичными модусами и последствиями. Они пребывают в сфере психологического и человеческого, упуская из виду первичный характер оргазма как судороги, «конвульсии», как сверх-жеста, освобожденного от какой бы то ни было референтности и телеологии и переподключающего все прочие жесты и основывающиеся на них смыслы. Специфический характер генитального как раз и определяется чем, что гениталии - это органы, способные на осуществление подобного рода сверхжеста, детерриториализирующего и выводящего из подчинения причинам какого бы то ни было рода все остальные жесты (а точнее - создающиеся благодаря такому жесту; это означает принципальную мобильность области генитального, в перспективе делающую возможной генитализацию какого угодно участка тела и какой угодно зоны реальности - подобно тому, как, например, у Александра Горского описывается проект будущей трансформации человеческого тела, вся поверхность которого становится покрытой генитализированными зрачками[29]). Предварительные ласки же играют роль зон подключения, буферных зон, через которые производится подключение всей системы жестов и возникающих вокруг них зон и сред к завершающему сверх-жесту оргазма.

Совокупление удерживает вместе различные динамические констелляции максимального прилегания (тел) и минимального проникновения (гениталий); для любого сексуального акта может быть выведена формула кода, определяющего комбинаторику того специфического вида минимального соприкосновения, которое в нем осуществляется, и определяющее его место в разворачивании субстанции как совпадения. И именно поэтому всякий жест, в рамках ситуации существующий как отрезок, вырванный и изолированный от континуума проникновений и прилеганий, и определяющий этой своей застывшестью фиксированность и замороженность границ ситуационного, в ситуации совокупления может быть подключен к самопроникновению и самоприлеганию субстанциального.

Однако не следует упускать из виду также и то, что основной характеристикой оргастического жеста является заканчивание. Оргазм осуществляет своего рода запечатывание, сводя всю последовательность прилеганий и проникновений к одному результирующему движению; собственно «наслаждение» и является названием для этого неразличающего жеста «кончать». И именно этой функцией заканчивания и запечатывания определяется двойственная природа оргастического как пункта nереворачuванuя.

С одной стороны, в сексе мы всегда имеем дело с вне-семантической, но также и не чисто формальной системой прикосновений и проникновений, сближений и отдалений, раскрытий и закрытий, поднятий и опусканий, нажатий и поглаживаний, затвердеваний и размягчений, которая вся структурирована как ведущая к достижению точки невыносимого (наслаждения) и подчиненная ему; с другой же стороны, удовольствие раскрывается здесь именно как результат всего этого предшествующего ему кодирования, как порождаемое тем, что предположительно порождается им самим. Реальность же в ее стихийном состоянии - это ситуация, в которой очерчивание границ возможного уже завершено, и мы не отдаем себе отчета в том, что это очерчивание производится с помощью кода, минимальным единицами которого является «проникать»/«разрывать касание» и т.д. Секс разворачивает это кодирование в реальном времени - и именно поэтому позволяет осуществить процесс пере-кодировки, переводящий нас из одной ситуации в другую. Высвобождение оргастической потенции - это именно высвобождение удерживания-вместе-разделенного как действующего элемента перекодировки; и оно может быть осуществлено лишь путем противопоставления оргазму-повторению, подчиняющему последовательность кодирующих жестов-прикосновений неразличимому единству предзаданного основного конфликта и утверждающего власть невозможного - зум-оргазма, в котором сексуализированная реальность тела и ситуации в целом как бы соскальзывает с самой себя.

22

На месте одного оргазма находятся два: и по ту сторону войны за наслаждение и господство во всяком сексуальном акте разыгрывается гражданская война между этими двумя оргазмами. Теория генитальности Ференци, сводящая генитальное к «складыванию... прегенитальных, анальных, оральных и агрессивных возбуждений», и противопоставляемая ей Райхом теория автономности генитального, согласно которой генитальное возбуждение «должно быть освобождено и очищено от смешения с прегенитальным, так сказать, окристаллизовано[30]» описывают два полюса этого противостояния. В первом случае речь идет об оргазме-повторении, как бы упаковывающем жесты и прикосновения в конечную точку результата - и воспроизводящем, таким образом, самораспад субстанциального, в котором реальность удерживания-вместе-разделенного оказывается экспроприированной невозможным. В противоположность этому, зум-оргазм, осуществляя разрешающую перекодировку реального, в самом этом процессе пере-кодировки как бы разворачивает процесс распада в обратную сторону. Сверх-жест разрешения «окристаллизовывает» частичные жесты, избавляя их от подчиненности психическому, физиологическому и вообще всякому региональному - и в самом акте перекодировки выявляет зависимость и вторичность всякого невозможного от удерживания-вместе-разделеного.

Для того, чтобы подобного рода перекодировка была осуществлена, разрешающий сдвиг оргастичного должен удерживать в прицеле основной конфликт данной ситуации. Дефиниция превращается в своего рода «предварительные ласки» для резолюции: все частные конфликты ретроактивно сексуализируются, подсоединяясь к разрешаемому в оргастическом зум-движении основному конфликту (который ведь и существует только как их предел), а зоны, в которых эти конфликты разворачиваются, становятся эрогенными. В этом отношении, дефиниция и резолюция диалектически зависимы друг от друга. С одной стороны, само удерживание основного конфликта в качестве первожеста (а только в качестве первожеста он и может быть удержан, поскольку в модусе невыносимого и точки предела он не обладает достаточными ресурсами для того, чтобы сопротивляться попыткам апроприации противостоящих сторон и, в конечном итоге, коллапсированию в изолированность и патологичность частных конфликтов) возможно только в перспективе подключения, осуществляемого в перекодировании. Однако само это перекодирование возможно только при условии подготовленности и выявленности того «первозамыкающего» ситуации, на которое направлено его разрешающее усилие, в процессе детерриториализации конфликтов и выстраивания коинсидентальных рядов. Секс без основного конфликта пуст; а основной конфликт без секса - слеп и не в состоянии увидеть сам себя. Только сочетание дефиниции и резолюции позволяет превратить империалистическую войну в гражданскую, вскрывая невозможное изнутри и освобождая субстанциальное как оргазм оргазма.

23

В написанном во второй половине XVI века трактате «Шаги Авраама» Ицхак Лурия различает три вида «кфuцаm ха дерех» - ускоряющей акселерации, позволяющей «перепрыгнуть за/через путь» и разомкнуть границы ситуации, определяющие, на что мы способны. Женская, или демоническая, акселерация осуществляет ускорение с помощью объекта (например, посоха или облака), который, путем магически-технических nреобразований делается способным ускоренно перемещаться и переносить с собой тех, кто находится на них. Мужская, или ангелическая, акселерация, напротив, предполагает, что перемещающийся остается на месте - а земля сама «совершает прыжок ему навстречу». Если первый тип ускорения соответствует классическому модерну с его паровозами, самолетами и ракетами, то второй скорее может быть соотнесен с возникающим после Второй Мировой войны миром информационных технологий (эта типология, впрочем, усложняется тем, что каждый из этих модусов существует и для другого и представлен в другом: так, например, не исключено, что роль «мужского для женского» выполняли расовые теории, а роль «женского для мужского» - трансформирующие сознание вещества).

Существует, однако, и третий путь: путь божественной акселерации, осуществляемой с помощью оборачивания мужского и женского лицом к лицу. Коинсидентальный метод открывает путь для третьей современности: современности, в которой увеличивающее степень резкости движение от ситуации к ситуации, перемещающее одновременно и двигающегося, и почву под его ногами, совершается путем сексуализированного зум-размыкания.

В фантастических романах Дэвида Зинделла члены ордена мистических пилотов-математиков передвигаются по космосу благодаря доказательству теорем: в мультиплексе, подлинной основе видимой реальности, куда они проникают, соединив свое сознание с компьютерной системой легкого корабля, само доказательство и является передвижением. Коинсидентальный метод создает поле особого рода знания, первичного по отношению к мышлению и к деятельности, с помощью которого мы доказываем теоремы, позволяющие нам передвигаться по реальности, или, скорее, передвигать саму реальность, выходя за пределы данных ситуаций и трансформируя их. Психоанализ и исторический материализм - только первые примеры такого рода «наук о совпадении», позволяющих человеку реализовать свой статус «родового существа» - то есть существа, способного к знанию о вне-ситуационном и выходу за пределы диктуемых ситуациями возможностей понимания и действия. Зум-онтология освобождает эти науки от сдерживающей их развитие фальшивой идеологии Имманентного Невозможного и открывает путь для появления новых наук о коинсидентальном - которые в своей совокупности смогут стать систематизацией тех теорем, которые мы доказываем, занимаясь сексом, и удачное доказательство которых заставляет действительность сдвигаться с места.

24

«Каждая новая женщина - это новая моральная задача», - говорит герой фильма Эрика Ромера «Моя ночь у Мод». И это безусловно верно - за вычетом морали. Каждый новый сексуальный партнер - а он может становиться новым с каждым новым сексуальным актом - это новая задача в области революционной политики и сексуального nрограммирования; свидетельство того, что нам необходимо найти способ заниматься сексом по-новому, выработать новые тактики, предотвращающие коллапс удерживания-вместе-разделенного, реорганизовать то поле боя, которым мы являемся, изменить степень резкости.

Те или иные события в любом случае произойдут - но вовсе не обязательно они произойдут с нами: вот что, пожалуй, является подлинным фатализмом - при этом ни в коей мере не противоречащим свободе выбора. Единственный - но при этом и решающий - наш выбор состоит в том, быть ли теми, с кем события происходят. Это в том числе означает так же, что постфактум выбора никогда не существует: поскольку мы - это совокупность произошедших с нами событий, то те «мы», которыми мы являемся на настоящий момент, никак не могли бы выбирать по-другому (просто потому, что в таком случае это были бы уже не «мы»).

При этом, однако, следует добавить: поскольку события не отделены одно от другого, а представляют собой континуум совпадений, движение перехода от одного к другому, то в некотором смысле с нами происходят все события. Выбор заключается, таким образом, лишь в том, в какой степени мы способны преодолеть первичное вытеснение, отделяющее нас от континуума совпадений и nредставляющее его непрерывность, его «всегда + 1» - как нехватку и невозможное. От этого зависит, насколько большой участок событийной кривой окажется для нас освещенным и вырванным из тьмы смутного и неотчетливого, - то есть насколько протяженными окажемся «мы сами».

Для того, чтобы находиться в неизбежном, следует действовать; без этого мы продолжим nребывать среди нестерпимой множественной необязательности того, чего вполне можно было бы и избежать. Неизбежное случится - но случится ли оно с нами? Случится ли оно сейчас? Подлинным революционным действием является действие, раздвигающее до предела лимиты вмещений ситуации, растягивающее и трансформирующее их так, чтобы они смогли вместить максимально возможную на данный момент степень неизбежного.

Случится ли неизбежное с нами и сейчас? - По сути дела, речь здесь идет о том, случится ли с нами неизбежное более неизбежное чем то, которое с нами случается сейчас; и именно поэтому ответ на этот вопрос значим не только для нас, но и для самого неизбежного, поскольку неизбежное, случившееся с нами и затронувшее нас, обладает большей вместимостью, чем неизбежное, с нами не случившееся. Неизбежности могут обладать различной мощностью; внутри неизбежного всегда может быть достигнута большая nроясненность и большая степень разрешения. Смело расширяйте неизбежное: вот лозунг подлинно массового революционного движения, который должен быть противопоставлен нигилистическому отчаянию.

Что же касается смерти, равно как и прочих форм «ужасающего», - как писал Спиноза, свободный человек думает о них менее всего; мудрость же его основана на знании о коинсидентальном. Поскольку смерть - это всегда только неузнанное совпадение. И если капитализм - это власть нечеловеческого как смерти и как невозможного, то коммунизм - это власть нечеловеческого как совпадения и бессмертия.

Примечания

1

1. Cм.: Регев, Й. Невозможное и совпадение: о революционной ситуации в философии. Пермь: Гиле-Пресс, 2015. (Готовится к изданию.)

2

2. «Это удерживание вместе в разделении одного и другого составляет определенную черту того, что мы называем "тем же самым" и его "тожесамостью". Это удерживание принадлежит к тому "отношению" которое еще предстоит продумать» (Хайдеггер, М. Положение об основании. СПб: Алетейя, 2000, с. 154).

3

З. Делез, Ж. Переговоры. 1972–1990. СПб: Наука, 2004. С. 176.

4

4. См.: Регев, там же.

5

5. «Логос, праксис, имманентное невозможное: границы поля теологического» (26.05.2015). URL: https://www.youtube.com/watch?v=svlWheL_mps.

6

6. Meillassoux, Q. Apres lа finitude. Essai sur la necessite de la contingence, Paris, Seuil, 2006. Р. 6З.

7

7. Попыткой Мейясу рационально и «на новом этапе» обосновать «тезисы веры» можно назвать его неопубликованную работу «Божественное несуществование. Опыт о виртуальном Боге» (1997).

8

1. Ленин, В.И. ПСС, т. 10, с. 218.

9

2. Ср.: Wolfendale, Р. Object-oriented Philosophy: the Noumenon's New Cloths, L., 2014.

10

3. Подробнее о противостоянии Мейясу и Хармана см.: Регев, Й, <<Диалектика перверсии» в Невозможное и совпадение: о революционной ситуации в философии, Пермь, 2015.

11

5. Именно неспособность (и нежелание, отчасти оправданное) удержать этот статус совпадения как «нерешаемого» приводит к тому, что все совершавшиеся до сих пор попытки концептуализации совпадения коллапсировали в мистическое. Существует целая маргинальная традиция «теории совпадения» - от Фламмариона через Каммерера до Юнга и Кестлера. Однако во всех этих случаях совпадение в конечном итоге рассматривается как проявление некоторого рода до сих пор скрытого от нас закона или единства, а целью теории совпадения оказывается прояснеиве этого закона. Собственно, как уже было сказано, подобное игнорирование способа данности совпадения как балансирования и сопротивления вполне может быть понято: ведь этот статус не является сутью совпадения «для себя», а представляет собой следствие несубстанционального существования совпадаения и «косого взгляда» на него, определяющего его с точки зрения необходимого и случайного. Поэтому теории совпадения, стремящиеся мыслить совпадение как таковое, совпадение в себе, вполне понятным образом стремятся избавиться от этого статуса, рассматривая его как внешний. Однако на деле это избавление (не сопровождающееся прояснением пластическо-динамической структуры чистого удерживания-вместе-разделенного) оказывается мнимым - поскольку колебанию между двумя полюсами, внешними по отношению к совпадению, предпочитается один из них. Именно из-за этого попытки понимания совпадения оказываются затемняющими его суть и отдаляющимися от нее - колебание и нерешаемость по крайней мере косвенно характеризуют совпадение как связь-без-связи и удерживание-вместе-разделенного; а идентификация совпадения с до сих пор неизвестным законом упускает важнейшее. Непрекращающееся маятникообразное движение между необходимсотью и случайностью (как в случае нерешаемости броска костей у Мейясу-Малларме - см.: Meilassoux Q. Le потЬrе еt la sirene Р., 2011) - это оболочка, из которой совпадение должно быть извлечено (прежде всего, как указание на возможность задержаться в той точке эластичного «между», проскакивание которого и является причиной постоянного возобновления движения); однако оно может быть извлечено только из этой оболочки, путем ее расщепления и вскрытия; простое же отбрасывание оболочки без осуществления зтой операции вскрытия приведет лишь к тому, что вместе с ней будет отброшено и находящееся внутри.

12

6. Гегель, Г.-В.-Ф. Наука логики, М., 1998, с. 216.

13

7. Наука логики, с. З8.

14

8. Harman, G. Prince of Networks: Вrипо Latour and Metaphysics, Melbourne, 2009, р.109.

15

10. Negarestani, R. The labor of the inhuman, E-flux, http://www.e-flux.com/journal/the-labor-of-the-inhuman-part-i-human/, www.e-flux.com/journal/the-labor-of-the-inhuman-part-ii-the-inhuman.

16

11. См.: Альтюсеер, Л. Противоречие и сверхдетерминаиия в За Маркса, М, 2006, с. 127-187.

17

12. Там же, с. 147.

18

13. Там же, с. 149.

19

14. Там же, с. 143.

20

15. Там же, с 145.

21

16. Именно стремление к подобного рода изменению масштаба составляет один из основных мотивов статей Ленина в последние годы его жизни. По словам Михаила Лифшица (который указывает на этот мотив также и как на главный импульс к началу его собственной философской деятельности), «... такой путь от абстрактного к конкретному имеет прямое отношение к задаче, которая ставилась Лениным... еще накануне Октябрьской революции... но была отодвинута периодом гражданской войны и временем военного коммунизма. А затем она была снова широко поставлена Лениным во всех речах его и во всех письменных документах эпохи перехода к новой экономической политике... Революционные декларации должны воплотиться в плоть и кровь, в привычку, быт миллионов людей, получить систематическую разработку и охватить всю полноту обычного существования людей, не оставаясь абстрактными обещаниями» (Лифшиц М. О Гегеле, М., 2012, с. 277).

22

17. Делез, Ж. Логика смысла, М., 1995, с. 121-128.

23

18. Пепперштейн П., Ануфриев С. Мuфогенная любовь каст.

24

19. Уоттс П. Ложная слепота.

25

20. О понятии «схемата» как основе для понятия «приема» у Шкловского и о его связи с кинестетическим см.: Сироткина, И. Шестое чувство авангарда, СПб, 2014, с. 16-17.

26

21. Хемингуэй Э. По ком звонит колокол.

27

22. Райх, В. Функция оргазма, СПб, 1997. С. 114-115.

28

23. Там же, с. 84.

29

24. См.: Горский, А. Фаллический зрачок, СПб, 2012.

30

25. Функция оргазма, с. 106.

Content

Регев Йоэль Коинсидентология: краткий трактат о методе

Михаил Куртов. Система и коллапс

Коинсидентология: краткий трактат о методе

О субстанции

A

B Первое агрегатое состояние субстацнии: субстанция в себе. Атрибуты для субстанции.

C Второе агрегатное состояние субстанции: производство невозможного. Атрибуты для себя.

D Третье агрегатное состояние субстанции. Causa sui и модусы.

E Субстанция для модуса и модус для субстанции. Ряды нестерпимого и узлы замыкания.

О МЕТОДЕ

1

2

3

4

5

6 Дефиниция

7

8

9

10

11

12

13

14

15 Резолюция

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания