Черны Иван

Рассказы

Иван Черны

Рассказы

Слушай мою команду

Карел перебежал двор и вошел в холодный дом. В шахте лифта пахло горелым луком. Подъемник опять не работал. Карел взбежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки, и остановился у таблички с надписью «Карел Урбан». Нажал пальцем кнопку звонка и нетерпеливо забарабанил пальцами по косяку двери. «Лучше бы все это было уже позади», — подумал он.

В дверях появилась мать. От нее исходил запах свежих булочек. Она попыталась сказать что-то в знак приветствия, но сын ее опередил. Стараясь не смотреть в глаза, сказал:

— Ну, я пойду собираться и поеду…

— Боже мой, как мы тут без тебя?

— Сразу же, как приеду, напишу, мамочка…

— Спасибо, что хоть обещаешь, — всхлипнула она и погладила сына по голове, словно ему десять лет и он принес табель с отличными оценками.

Раньше прикосновение этих нежных рук он воспринял бы с радостью, сейчас же отдернул голову. Это был именно тот момент, которого мать давно боялась. «Как быстро пролетело время», — подумала она, провожая его взглядом.

Вот он миновал переднюю, коридор и направился в свою комнату. Одну из стен целиком занимали книжные шкафы и плакаты, стол был завален журналами. На гвозде висела пара боксерских перчаток, рядом гитара и эспандер. Карел просунул руку в платяной шкаф, взял свитер и натянул его через голову, потом надел новые джинсы и набросил куртку. Посмотрев в зеркало, ладонями пригладил волосы. Он мысленно прощался со своим раем, которого до сих пор не покидал, разве что на короткое время, когда в школьных бригадах участвовал в уборке хмеля. У него здесь было все, что только мог юноша пожелать. Он окинул взором свои сокровища, закрыл дверь и вышел на кухню. Отец сидел за столом и листал газеты. Это было его любимое занятие. Только он отложил в сторону самую большую газету, как услышал всхлип. Мать утирала слезы… Сыну стукнуло уже девятнадцать лет. Мир его выглядел внешне беззаботным. Она немного успокоилась, заполнила его Спортивную сумку необходимым бельем, а сверху положила продукты на дорогу. Сын подсел к столу. Отец, сложив руки на животе, быстро закрутил пальцами. Мать замерла. Сын, торопливо жуя, пытался нарушить воцарившуюся тишину:

— На юридический меня не приняли, на медицинском оказался слишком большой конкурс, на факультет искусств поступить у меня нет никаких шансов, так что ничего не осталось, как пойти в армию.

— Ну и правильно, сынок! — Отец с удовлетворением смерил взглядом его широкие плечи. — Воспринимай это как тренировку…

— Хорошая тренировка, — поперхнулась мать, — когда он вернется, мне уже будет сорок.

Оба знали, что мать может сейчас запричитать и расплакаться. Карелу же хотелось избежать душераздирающих сцен, он от всей души желал, чтобы все это скорее кончилось. Потому поднялся:

— Так я пойду…

— Я отвезу тебя на вокзал, — предложил отец и стал надевать пиджак.

Но Карел отказался. Ему хотелось остаться одному.

— Я бы с удовольствием напоследок прошелся но городу…

— Ну да, конечно…

Сын поклялся, что сразу же, как прибудет на место, напишет. Выслушав в десятый раз от отца наказ о том, как следует себя вести, он закинул через плечо туго набитую спортивную сумку, поцеловал мать в щеку, похлопал по-мужски отца по плечу и вышел из квартиры. На лестнице он почувствовал, как перехватило горло. На какое-то мгновение у него возникло желание вернуться и спрятаться в постели под одеялом от всего, что его ожидало. К действительности его вернули шаги, застучавшие по ступенькам. За спиной Карела знакомый голос произнес:

— На экскурсию, Карлуша? — Дворничиха, бабка с округлой спиной и выступающими лопатками, жила в доме с незапамятных времен. Она видела еще, как родители принесли Карлушу из родильного дома, бесчисленное множество раз присматривала за ним.

— Странствовать, пани Прушова, — улыбнулся Карел.

— И не заметишь, как летит время… — Она подняла ведро, которое минуту назад поставила на ступеньки, и осторожно спустилась на нижний этаж к водопроводному крану.

Карел ее обогнал на лестничной площадке. Какое-то время он еще слышал, как струя воды бьется о дно ведра, но потом вышел на улицу.

Дул теплый ветер. На душе стало немного полегче. Он обернулся и напоследок посмотрел на свои окна. Родители махали руками, пока его фигура не исчезла за деревьями парка.

На мгновение его внимание привлек рекламный щит реконструированного кинотеатра «Славия». Затем он прошел мимо костела. Газон в парке уже разворотили машины с буквой «М». Стволы деревьев были обнесены дощатой оградой, чтобы их не повредили метростроевцы. «Все здесь изменится», — подумал Карел. Еще совсем недавно у каменной стены костела он играл в камешки. Отсюда до школы была всего пара шагов. Сколько раз он перебегал парк на одном дыхании?!

Карел миновал улицу со старыми домами, сбежал по склону у Дворца профсоюзов и остановился у семафора в ожидании зеленого света. Затем перешел пути электрифицированной железной дороги, и людской поток вынес его к вокзалу.

Часы отсчитывали время. Из расписания поездов Карел узнал, что скорый поезд Прага — Черчены — Ческе-Будеёвице отходит через несколько минут. Проверил, на месте ли повестка о призыве на действительную военную службу. Она давала право на бесплатный проезд. Перрон заполнили пассажиры и провожающие. Толпа гудела, как пчелиный улей. Суматоха усилилась, когда подали состав. Лязгнули буфера. Голос в динамике извещал пассажиров и провожающих, что скорый поезд готов к отправлению. Карел вошел в вагон, нашел свободное купе и забрался в угол. После сильного рывка поезд тронулся. Колеса застучали на стыках. Город с миллионным населением остался позади. Замелькали пригородные пейзажи, поля, леса. Родные места неотвратимо удалялись.

«Ну, теперь определенно уже все». Он сглотнул подступивший к горлу комок. Скорый поезд не задерживался на полустанках. Сенограбы сменили Ржичаны. Охватившая сердце грусть немного отступила при виде волн Сазавы, в которой он купался каждые каникулы. Вспомнился случай. Однажды они с отцом плыли вниз по реке от Ратаи до Черчан на пароме, который был только что просмолен. За шесть часов плавания они измазались смолой, как дорожные рабочие. Отмывались бензином, свиным жиром, смола стягивала кожу на руках, как лайковые перчатки.

Его воспоминания прервала молоденькая проводница с компостером в руках. Когда он подал ей повестку о призыве, она удивилась:

— А почему вы не поехали специальным поездом? Он отходит через час после нашего.

— Да уже не мог дождаться…

Купе то заполнялось, то вновь становилось свободным. В Таборе поезд попал под проливной дождь и в Будеевице прибыл чистеньким. Заскрежетали тормоза. Пассажиры стали готовиться к выходу. Карел взял свою сумку и вышел на перрон. Толпа немилосердно швыряла его сумку, пока выбирался на площадь. Июньское солнце слепило глаза. Диктор объявил, что скорый поезд из Праги следует на Линец. В Будеевице Карел был впервые и с любопытством разглядывал улицы. Об этом городе он знал лишь, что здесь есть знаменитый пивоваренный завод и хорошая школа бокса.

— Эй! — Кто-то потянул Карела за рукав. На него смотрел высокий десатник. Гимнастерка плотно облегала его фигуру. О стрелки брюк можно было порезаться, ботинки канадки блестели. Погоны пограничника украшали две металлические косточки, эмблема с головой собаки на петлицах подтверждала его принадлежность к этой службе.

— Призван в элиту? — спросил пограничник.

— Наверное.

Карел вытащил повестку. Десатник глянул в бумагу и махнул рукой в сторону автобуса. «Икарус» стоял у бокового входа в вокзал.

Карел направился к автобусу и рывком открыл дверь. В тишине раздавался только голос водителя. Он был подстрижен «на пять пальцев», завернутые рукава говорили о том, что он служит второй год.

В одной руке у него был кусок хлеба, в другой кусок домашней колбасы. Он махнул Карелу рукой и, жуя, произнес:

— Садись, пока есть места!

Карел кивком поздоровался с сидевшими в автобусе парнями и выбрал свободное место около блондина с редкими волосами. Тот подвинулся к окну и пригласил:

— В доме моего отца места хватит, арестованный…

Карел посмотрел на него, не понимая, что он хочет этим сказать. Тишину снова прервали слова водителя, только что управившегося с колбасой и хлебом: Вот если б сейчас мне — а меня зовут Гойер — Кто-нибудь подбросил шницель… — Новобранцы стали рыться в вещевых мешках, а водитель по-лисьи благодарил:

— Вот спасибо, ребята, вот спасибо…

Перед ним выросла целая куча шницелей. Их запах забил даже запах бензина. Один шницель — наиболее прожаренный — водитель надкусил. Затем стал с аппетитом поглощать кусок за куском. Новобранцы разговорились. Откуда-то сзади раздалось:

— Что ждет нас, Гойер?

— Вначале вам сделают укол, — проговорил, не переставая жевать, Гойер. — Затем остригут…

— Ну а что дальше?

— Пройдете курс молодого бойца, потом в роты.

Десатник подошел к автобусу с новой партией новобранцев. Проверил, все ли прибыли, и, удовлетворенный, кивнул водителю:

— Поехали, Тонда!

Гойер перестал есть, вытер ладони об одежду и завел мотор. Клаксоном поприветствовал девушек на тротуаре. Красавицы не сделали даже попытки улыбнуться молекулам, которые в ближайшее время станут составной частью армии. Гойер тут же изрек, что здесь девушки от них воротят нос, однако в пограничной зоне дело обстоит иначе. Десатник вытащил сигареты и скомандовал:

— Можно курить, парни!

К нему в ответ тут же потянулось несколько рук с пачками сигарет. Сквозь сигаретный дым десатник перехватил чей-то взгляд, упершийся в бронзовую фигурку собаки на зеленом поле петлиц. Этот взгляд принадлежал молодому человеку, который сидел через проход от Карела. Волосы его копнами ниспадали на бороду, на макушке уже начинала пробиваться плешь. Десатник предвосхитил подготовленный вопрос:

— Эту собачку зовут Фула, ребята. Сегодня вам это еще ни о чем не говорит, но скоро вы все узнаете!

— Павел Кочка, — представился любопытный, — или просто Чича…

Автобус тащился улочками старинного города, миновал мост через Влтаву, пропыхтел на подъемах. Проехали здание пивоваренного завода «Будвар». Кто-то продекламировал:

— Там, где пиво варится, хорошо живется!

Водитель ловко сделал поворот. В автобус прорвался гудок поезда. Новобранцы прилипли к окнам. Вид из окна автобуса им ни о чем не говорил. Город как город. Шины шуршали на жестком покрытии дороги. Десатник предупредил:

— Уже подъезжаем, смотрите…

— Уже подъезжаем! — загудели в автобусе.

Автобус пересек железнодорожный переезд. Раскаленный на июньском полуденном солнце асфальт в каштановой аллее казался прохладнее. За массивными стволами деревьев виднелось четырехэтажное здание казармы. Оно было обнесено забором, за которым все сразу увидели возбужденную толпу новобранцев.

— Приехали! — возвестил Гойер.

Карел, не привыкший нигде торопиться, сейчас вдруг по-дружески подтолкнул соседа!

— Ну выходи же…

— Да будет благословен тот, кто пропустит перед собой брата своего, приятель.

— Какой ты добренький, — не смог от удивления ничего другого сказать Карел.

Все вышли из автобуса, «Икарус» снова исчез в облаках пыли и дыма. Карел шагал рядом с Кочкой впереди толпы, которая направлялась к казармам. Ворота были украшены геральдикой пограничных войск и транспарантом с надписью: «Добро пожаловать!» Прошли мимо часового. Каждый показал ему повестку о призыве. Часовой не очень понравился новичкам из-за своей педантичности. К воротам подошла новая группа юношей. Вел ее парень, на которого все сразу обратили внимание. Весил он не менее центнера.

— Посмотрите-ка, вон тот экономил на диете, а деньги все равно проел, — хохотал Кочка.

Карел только вздохнул, услышав эту плоскую шутку, присел у забора. Здесь были ребята из Чехии, Моравии, Силезии и Словакии, настоящая мешанина наречий и жаргонов.

— Не задерживайте, ребята! Следующие… — раздался громкий голос высоченного, метра два ростом, свобод-ника. Тот бегал от группы к группе и командовал: — Эти идут в парикмахерскую, эти…

Кочка и Карел долго наблюдали за работой каменщиков, а затем поднялись и направились к стульям, на которых корчились прибывшие новобранцы. Парикмахеры в военной форме демонстрировали свою профессиональную хватку. Судя по количеству «волосатиков», им предстояло трудиться до самого вечера. Волосы под ногами лежали пушистым мягким ковром. Карел сел к ближайшему парикмахеру. Тот сразу выстриг поперек головы свежую борозду. Карел почувствовал, как начинает зябнуть голова. Кто-то запел:

— Стригли наголо молодого парнишку…

Карел чувствовал, что стрижка подходит к концу. Парикмахер смахнул упавшие за ворот волосы и с гордостью посмотрел на свою работу:

— Подстрижен, как у Матушки в Праге!

— Благодарю, — ответил Карел, поднимаясь со стула.

Он не успел даже взглянуть, где Кочка, как кто-то подал ему полотенце и мыло:

— А сейчас, дружище, двигай мыться!

Просторный зал автопарка превратился в импровизированную умывальную. Здесь было несколько душевых установок. Струи воды смывали с парней дорожную пыль. Карел снял одежду. Сейчас все они были похожи друг на друга. Кто-то решил позабавить парней:

— Ребята, представьте себе, у нас на шахте под душами была ужасная давка. Однажды чувствую: кто-то трет мою ногу. Вначале подумал, что кто-то балует. Отдернул ногу и говорю: «Ты что, спятил?» А он извинился — оказывается, принял мою ногу за свою…

Офицер в белом халате прервал смех новобранцев:

— Не одеваться! Кто помылся, отправляйтесь к врачам.

Наконец-то освободилось место под душем. Карел быстро намылился. Тут он услышал:

— Можно под твой душ?

Около него стоял почти скелет. Грудь — как арматура от бетона, позвоночник скорее похож на пилу, вместо живота — таз. Карел с удивлением узнал Кочку.

— Где же твои кудри, Чича? — спросил он и невольно дотронулся до собственной головы. — Моя лысина светит так же, как твоя?

— С таким светом нельзя заблудиться, — в тон ему ответил Кочка.

— Вовремя ты попал в армию, — усмехнулся Карел, глядя на фигуру Кочки, — тебя хоть откормят здесь немного!

— Что ты понимаешь! Это дань профессии! Я был в свое время «фирменным» парнем. Как я прыгал, в полете делая сальто с трамплина на колонну из трех братьев, которые стояли на плечах друг у друга!

После этих слов Чичи Карел стукнул себя по лбу — как не знать пражских Юнг, Тржиск и знаменитых Кочковиц, первоклассных акробатов-гимнастов! Ему не хватило бы пальцев на обеих руках, чтобы посчитать, сколько раз он толкался в очереди за билетами на Летейской площади.

Ливень воды колотил новобранцев. Гвалт и всплески напоминали буйство деревенских мальчишек у пруда. Атмосферу беспечности прервал приказ:

— Выходить! Смена!

Наспех вытершись, они побежали к врачу. Карел встал в очередь за странной фигурой: ноги у этого человека были кривые, походили на букву «О». Внешний вид юноши говорил о том, что он не переносит никакой боли. Едва увидев в руке доктора шприц, он упал Карелу на руки. Врач покачал головой:

— И таким будет доверена охрана границы!

Один из санитаров схватил ампулу. Резкий запах нашатыря привел парня в сознание. Ему было стыдно.

Рядом послышался голос Кочки:

— Доктор, я здесь, наверное, по ошибке!

— Чего тебе не хватает?

— Мне? Ничего, наоборот, у меня есть кое-что лишнее. Спазмы желудка, ревматизм, порок сердца, ущемление и воспаление слепой кишки!

— Так для тебя же смерть в поле будет освобождением от всего этого. Следующий! Пошевеливайтесь!

Они продолжали смеяться и по дороге на вещевой склад. Там пахло нафталином. Чича утверждал, что он пришлепнул моль. Новобранцы прилипли к барьеру, за которым бегали солдаты. Руководил здесь всем ротмистр, уже в летах, но выглядевший щеголем. В настоящий момент он наблюдал за тем, чтобы каждый получил форму и белье по размеру. Особое внимание он уделял нижнему белью и спортивным трусам. Карел вышел на лестницу с охапкой одежды и изрек:

— Быть красивым — очень важно для молодого солдата, ребята!

— Тебе-то это можно говорить… — смерил его взглядом юноша, который на приеме у врача потерял сознание.

— Что поделаешь, если тебя валит с ног даже обыкновенный укол…

— Со мной никогда такого не случалось раньше.

— Я рад, что сейчас сэкономлю на нарядах, — бормотал Чича.

Несмотря на все усилия ротмистра, рослым парням досталась одежда меньшего размера, новобранцам небольшого роста — наоборот. Прямо на лестнице начался обмен. К а яг да я мелочь приводила новобранцев в изумление. Фуражки, ремни, эмблемы. Спрашивали друг у друга, как сидит форма цвета хаки. В форменной куртке у Кочки, казалось, даже расширились плечи, и он был настолько доволен своим внешним видом, что настроение ему не испортили даже шутки Карела. Толстяк Шимон больше всех выглядел военным человеком. Форма на нем сидела хорошо. Он даже начал надраивать ременную бляху, как старый служака. Не ладилось только с фуражкой. И он обменялся ею с Кочкой. Обмен сопровождался удовлетворенным ревом остальных. Всеобщий восторг прервал энергичный десатник:

— Становись!

Он построил новобранцев в шеренгу и осмотрел. Увидел несколько незастегнутых пуговиц и развязанный Шнурок.

— Каждый из вас в отдельности и ломаного гроша не стоит! Вместе же вы приличный взвод. В колонну по одному, на комиссию…

Майоры и подполковники из комиссии смотрели на новобранцев по-отечески. Они внимательно разглядывали вчерашних школьников, которым предстоит суровая солдатская служба. И они повзрослеют. Офицеры разбирались в этих вещах и знали: так будет. На каждого новобранца было отведено достаточно времени. Они внимательно выслушали ответы по анкете, рядом с фамилиями ставили какие-то цифры. Карел, Кочка и парень, по любому поводу прибегавший к библейским выражениям, получили номер «два». Тому, кто терял сознание при виде иглы шприца, поставили номер «один». «Пастор», как его про себя назвал Карел, был переполнен чувствами, для выражения которых не нашел даже подходящей цитаты из библии, и первым протянул Карелу и Кочке руку:

— Хорошо, что мы получили номер «два»!

Вместе они направились за долговязым свободником к грузовику, стоявшему неподалеку от казармы. Уже находившиеся здесь новобранцы обступили водителя, который с тряпкой в руках обходил автомобиль, протирая запылившиеся фары. Его красила пятнистая маскировочная форма, штык-нож на поясе и патронташ. В кабине машины лежал автомат. Словом, это был настоящий пограничник! Он видел, что молодые на него смотрят, и сказал:

— Нас послали за вами прямо из наряда!

Лицо у пограничника было цвета обжаренной сардельки, что продаются в ларьках на Вацлавской площади в Праге. Грузовик он обходил вразвалку, загребая носками. Водитель потянул носом воздух и сказал с уверенностью:

— Вы привезли с собой солнечную погоду. Здесь это редкость!

Он поднял указатель правого поворота в верхнее положение и сдвинул козырек фуражки на заросший затылок. Фуражка была надета по пограничной моде и наперекор всем законам земного притяжения держалась прочно. Водитель уверенно заявил:

— Здесь если не туман; то моросит дождь, а если не моросит, то льет…

Он уселся на погнутый бампер и запустил руки в карманы. Это был точно рассчитанный жест. Чича вытащил пачку сигарет. Водитель попросил:

— Кто-нибудь даст огоньку?

Перед ним затрепетали огоньки нескольких зажигалок. Между затяжками водитель отвечал на вопросы. Чина с любопытством спросил:

— Куда сейчас?

— В Каплицы… Там учебка…

Карел насторожился. Название этого южно-чешского городка кое о чем ему говорило. Когда учился в средней школе, изучил местность у Каплиц, работая в сельскохозяйственной бригаде. Запомнилась ледяная вода реки Малше, добросердечные люди и глухие леса.

— А что дальше?

— Распределят вас по казармам.

— Затем?

— Направят по взводам. — Он раздавил окурок о бампер грузовика, затем прижал его каблуком ботинка.

Беседу прервал четарж[1] с тремя металлическими косточками на погонах.

— Смирно! — подал он команду.

Новобранцы застыли в положении, которое лишь приблизительно напоминало стойку «смирно». У четаржа при взгляде на новобранцев раздвинулись в усмешке губы, но он сдержался и приказал:

— Солдат Кочка!

— Да? — сделал два шага вперед Чича.

— В армии отвечают «Здесь»! Произошла ошибка при вашем зачислении. Возвращайтесь и поищите группу номер «один»!

Лицо Кочки стало кислым, он взглядом попрощался с Карелом. Кочка не позволил себе протестовать вслух, но, отойдя на несколько метров, отвел душу, сделав сальто. Все, кто видел это, изумились. Остолбенел и четарж:

— Что это?

— Это и есть тот знаменитый Кочка… — пояснил Карел.

— Всем в машину! — приказал четарж.

Заработал, двигатель, грузовик тронулся. Подъехали к дорожному знаку. Карел прочитал на указателе: «Каплице над Малше — 30 километров».

…Дым печных труб медленно таял в вечернем небе. Городок расцвечивался зажженными фонарями. Темнело. Вуалью мглы окутало грузовой автомобиль, который остановился перед длинным низким зданием. В центре между окнами висел транспарант: «Не пройдут!» Новобранцы были еще слишком молоды, чтобы по-настоящему понять смысл этих слов. Мало кто из них знал, что, выполняя эту задачу, отдали жизнь многие военнослужащие корпуса национальной безопасности и пограничных войск. Четарж был всего лишь на пару лет старше, чем они. Сейчас он помогал водителю открывать борта. Новобранцы спрыгивали один за другим. Четарж набрал воздух в легкие и подал команду:

— Становись!

Они выстроились перед входом в учебный центр. Несколько солдат второго года службы с усмешкой поглядывали из окон казармы, где размещалась рота обеспечения. Они потешались над неуклюжестью новобранцев, которые колонной по три двинулись к казарме.

Карел вошел в казарму среди последних. Ему досталась комната прямо у входа, где стоял столик дневального. На стуле, покачиваясь, сидел десатник. Каждый его наклон сопровождался скрипом расшатанной спинки стула. Все здесь, в том числе и он, пропахло жидким мылом. Десатник был словно обрызган веснушками. На его груди звенели патроны на шнуре — символ дежурного по роте. Он оценил спокойное поведение Карела:

— Умеешь выбирать место, дружище. Отсюда ты быстрее других выскочишь наружу.

— Это так важно?

— Сам оценишь.

Карел повернулся и без стука вошел в отведенную ему комнату. На мгновение он остановился на пороге, оглядел дощатый пол, зарешеченное окно с видом на улицу городка. Всюду был стерильный порядок, характерный запах моющих средств, мастики для полов и хлорки. Надраенные сосновые полы блестели. Большую часть помещения занимали четыре пары двухъярусных коек. И без того узкие проходы сужались металлическими шкафами. В единственно свободном месте, у печки, стояла группа новичков. Они удивленно разглядывали снаряжение, висевшее на кроватях, противогазы, фляги и котелки.

— Что же мы стоим?

Вопрос вернул их к действительности. Вдруг вспомнили, что еще, собственно, не знакомы друг с другом. Оказалось, что Земан родом из Остравы. У Тонды Раймунда был звонкий голос. Парень, ставший инициатором знакомства, с ухмылкой сказал:

— Меня зовут Крейчи[2], ребята…

— Дамский или мужской? — не упустил случая поддеть его Карел.

Шимон был самый упитанный из всех. Это был тот самый парень, который обменялся с Чичей фуражками в Будеёвицах. Сейчас он с чисто женским интересом допытывался:

— Ну, как мне это идет, панове?

— Парень что надо, как оселок. Осталось только поплевать… — впервые заговорил цыган, который стоял, небрежно опершись о стену помещения. Казалось, что он хотел дать возможность всем выговориться, а сейчас решил наверстать упущенное.

— Меня зовут Бела…

Фамилия его была Варга. Он из Бенешова, недалеко от Праги, куда вместе с родителями переехал из Прешова после войны. От цыгана в нем остались только волосы да цвет кожи, во всем же остальном чувствовалось воспитание горожанина. Он привлекал внимание своей непосредственностью. Юноша с именем римского прокуратора древней Иудеи, Пилат, уже прилагал усилия к тому, чтобы вернуть Шимона на путь праведный таким сравнением:

— Тело — вещь бренная, а дух — это то, что все переживет!

Шимон смеялся, прикудахтывая, как курица. Варга по-дружески похлопал Карела по плечу, признался:

— Всю жизнь боялся армии, а оказывается, это не так страшно!

— Время работает на нас, ребята! — поднял руку Карел. — Завтра уже останется семьсот тридцать дней…

Он занял верхнюю койку у окна, которое выходило на улицу и было защищено старой решеткой. Ее спицы были изогнуты, так как множество таких же молодых, как они, солдат просовывали в решетку головы, пытаясь увидеть кусочек гражданской жизни. Карел решил тоже попробовать, да только сильно ободрал уши. Увидел лишь машины у автопарка. Дежурный у входных ворот погрозил кулаком. Карел понял, что этот жест адресован ему, и хотел было отскочить от окна, но совсем забыл о решетке. Голова застряла между железными прутьями. Он чувствовал, как горят уши, и жалобно позвал:

— Ребята!

— Холера тебя возьми, — первым подскочил Земан, — ты что здесь дурака валяешь?

Подоспевшие новобранцы дружно надавили на решетку, и Карел вытащил голову. Вытер ссадину носовым платком. А Крейчи уже декламировал:

— Уже и кровь свою пролил…

— Оставь меня в покое!

Карел уже думал о том, что он ответит на возможные вопросы начальства. Шимон советовал сказать, что ссадина от того, что фуражка мала. Пилат заметил, что у греха всегда поначалу веселое лицо. Едва они успокоились, как вошел свободник. Грудь его украшали знаки отличника-пограничника и стрелка третьего класса. Он остановился посреди комнаты, смерил новобранцев цепким взглядом и скомандовал:

— Смир-на-а!..

Они застыли в ожидании. Карел думал о том, что выходка эта дорого ему обошлась. К тому же онемела нога. Это он почувствовал еще в машине по дороге сюда. Сейчас он незаметно разминал ногу. Свободник взорвался:

— Я сказал: «Смирно!» Это ко всем относится!

Голос его нервно подрагивал.

— Вольно!

Свободник сказал, что зовут его Антонин Славик и что он командир их отделения. Сейчас они подготовят к отправке свою гражданскую одежду, а затем — спать. Утром подъем в шесть! В заключение свободник дал несколько советов по обращению со снаряжением и ушел. Тут же в комнату вошел дневальный с рулоном упаковочной бумаги. Он вручил каждому сопроводительные бланки и продиктовал адрес части. Напомнив о сохранении военной тайны, он в порядке назидания рассказал об одном солдате, который служил в ракетных войсках. Тот, отправляя письмо, нарисовал на конверте теннисную ракетку и несколько цифр. Об этом случае еще и сейчас говорят.

Упаковочной бумаги хватило всем. Карел управился со своими вещами и сел за письмо. Он бегло описал первые впечатления, пообещал вскоре написать еще, сто тысяч раз поцеловал маменьку, передал привет отцу. Заклеив конверт, обнаружил, что у него нет марки. Земан его выручил:

— В ходу марка за шестьдесят геллеров. Специально для тебя хранил.

— Мой дед был филателистом… — заговорил нараспев Раймунд. Он был из Моравии и растягивал гласные, как оперный певец. — За одну такую марку он однажды заплатил хорошие деньжата…

— Видимо, он отправлял свое письмо очень далеко! — съязвил Варга. Он со всем уже управился, уложил вещи в шкаф и собрался в умывальную. Вскоре он вернулся. Тело его покрылось гусиной кожей, он стучал зубами.

— Течет только холодная…

— Вода ледяная здоровье сберегает, — продекламировал Крейчи.

Он оглянулся кругом, словно ожидая аплодисментов, потом напустился на Карела за то, что тот якобы странно на него смотрит.

— Да вот все смотрю и не пойму, где это у тебя находится поэтическая жилка…

— Во мне дремлет гений!

— Так не ори же, чтоб его не разбудить… — заключил фиолетовый от холода Варга. — Знаешь, какой был бы шум, если б он узнал, в какой голове живет?

Крейчи обхватил голову руками и подыграл шутке:

— И ты мне это говоришь в лицо?

— А как он должен говорить? Ты же поэт, — смеялся Карел.

Так и осталось за Крейчи это прозвище. Веселье прервал дневальный. Раздалась команда «Отбой!». Разговоры оборвались на полуслове. Молодые солдаты свернулись под одеялами. Дневальный щелкнул выключателем. Темноту в помещении разбавлял отсвет уличных фонарей. Сон долго не приходил, хотя все добросовестно старались уснуть. Слишком много было впечатлений. Вдали послышался гудок поезда. Карел услышал, как лязгнули буфера вагонов. Бела прошептал в темноту:

— Осторожно со снами, ребята! Что приснится этой ночью, то и исполнится!

На башне костела часы пробили одиннадцать раз, затем настала полночь, а Карел все еще не мог уснуть. Простыня, казалось, была усыпана какими-то крошками. Лежа лицом к стене, Карел вспоминал дом, родных и друзей, которых оставил в Праге. Хорошо бы попасть туда сейчас! Вдруг он услышал чье-то сопение, приглушенное одеялом. Оно доносилось снизу. Возможно, там втайне подкармливается Шимон? Карел свесил ноги и спрыгнул. Он нагнулся и осторожно потянул за краешек одеяла. Шимон всхлипывал, по щекам у него катились слезы. Карел с жалостью прошептал:

— Да не реви же! Ведь ты в армии. Ты что, никогда не бывал в отъезде?

— Бывал. Но не на два года…

— Время летит незаметно, — вспомнил он и повторил слова дворничихи Прушовой.

— Меня и это не устраивает, Карел.

— Тут ничего не поделаешь, Венцо!

Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Тяжело было сдерживаться. Быстро подтянулся и лег на свою койку, натянул одеяло и попытался отогнать тоску сном.

Карел уснул, не думая о том, что первые, самые тяжелые, двадцать четыре солдатских часа уже позади…

Рассвет предвещал хороший день. Солнце золотило крыши домов. Водитель грузовика был прав, когда предсказывал солнечную погоду. Легкий ветерок принес в раскрытое окно свежий воздух. Карела разбудила веселая компания мусорщиков. Они с грохотом катили мусорные баки к машинам. С таким же грохотом они возвращали баки на место к воротам жилых домов, совершенно не обращая внимания на спящий городок. Мусорщики весело переговаривались.

Карел прикрыл окно, чтобы доносившиеся звуки не мешали остальным, и взглянул на часы. Половина шестого. Сменив пижаму на майку, он направился в умывальную и механически приступил к зарядке. Так он начинал каждый день уже в течение нескольких лет, что помогало ему поддерживать себя в хорошей форме. Для каждого мускула у него было специальное упражнение. Начал он, как всегда, с тридцати отжиманий. Закончив, встал под душ. Почистил зубы, вытер стриженую голову льняным полотенцем, затем возвратился в комнату. Резкий свисток дневального означал подъем, а его голос поторапливал:

— Выходить на зарядку! Кого поймаю в казарме через две минуты, получит наряд на работы!

В казарме началась толчея. Только теперь Карел оценил преимущества комнаты, находящейся у выхода. Он спешил за Варгой. На пятки ему наступал Земан.

Новобранцы строились во дворе по отделениям и взводам. Руководил зарядкой четарж, который их вчера привез. Он стоял, обнаженный до пояса, и требовал того же от всех. За простыми упражнениями последовали силовые. Вацлав Шимон сразу почувствовал, что ему трудновато. Он бессильно свалился на утрамбованную землю и хватал воздух открытым ртом.

— Что случилось? — спросил четарж.

— Не могу… — приподнялся солдат, но тотчас рухнул на землю. — У меня опущение желудка…

— Тогда записывайтесь после завтрака на наряды на работу. Если достанется туалет, там вы точно подниметесь! — с усмешкой произнес четарж.

Все затряслись от смеха. Улыбнулся и проходивший мимо офицер. Капитан Полашка любил юмор, поэтому он всегда предпочитал шутку чтению моралей. Теперь же, разглядывая стоящих в строю новобранцев, он сказал:

— Четарж, знаете, как будет по-японски «зарядка»?

— Нет, товарищ капитан.

— Сама яма[3] — засмеялся он вместе с солдатами.

Капитан пошел дальше по своим делам, а рота закончила зарядку. Затем занялись умыванием и уборкой комнат. Карел махал шваброй. Варга присоединился к нему, мурлыча мелодии из «Цыганского барона». Раймунд вытирал пыль. Шимон и Крейчи мыли общественный инвентарь. Славик взглянул на результаты их работы и удовлетворенно прищелкнул языком:

— Как командир отделения, объявляю вам благодарность. Через пять минут построение!

Сложив инвентарь, взятый для уборки, солдаты выбежали во двор, где строились отделения. Три взвода новобранцев стояли по ранжиру. Карел стоял позади Фалтина. Слегка наступив ему на пятку, он тихо шепнул:

— Ну так что тебе сегодня снилось?

— Знаешь, я даже не припомню, — ответил тот сдержанно.

— Представьте себе, — вклинился в разговор Земан, — мне ночью приснилось, что я разделился на двух Земанов и у того, второго, из головы вылезали дождевые черви…

Четаржи не жалели голосовых связок. Выравнять шеренги новобранцев удалось с большим трудом. Помогло то, что на утрамбованной земле была разметка для строевой подготовки. Эта разметка напоминала Карелу об автомобильной стоянке на Староместской площади. Ветер поднял столб пыли и затряс крышу. На минуту стих, чтобы снова набрать силу. От ворот шел командир учебного центра. Все взоры были обращены на офицера. Карел часто гордился тем, что может многое сказать о человеке с первого взгляда. В этот момент он пытался определить, что собой представляет офицер. Вон те морщинки у него, видимо, от смеха. Кожа продублена солнцем и ветром. Темп и легкость походки не соответствовали его возрасту.

— Ба! Да это же тот юморист! Замечательно, — обрадовался Фалтин.

Капитан Виктор Полашка вышел строевым шагом на середину строя, по-уставному повернулся и дал команду «Вольно!». Потом, скрестив руки за спиной, он пошел вдоль шеренги. Солдаты с любопытством следили за ним. Он был полон сил и энергии. Все, что он знал в военном деле, готов был передать новобранцам, которых за прошедшие годы воспитал немало. Из его роты выходили наиболее подготовленные пограничники, и за это его не раз отмечало командование. Командир остановился и обратился к новобранцам:

— Солдаты! Вы здесь находитесь для того, чтобы стать хорошими часовыми границы. Рабочий класс доверил вам оружие и спокойствие Родины. Это большая честь, и мы должны быть достойны ее! Нас ожидает суровый ратный труд на полигонах и в учебных классах. Все зависит от нас с вами, от того, как мы справимся с поставленной задачей.

Свою короткую речь командир закончил пожеланием успехов, потом справился, нет ли вопросов, и дал команду идти на завтрак. Взводы перестроились — первый взвод шагал сейчас третьим. Карел никак не мог подобрать ногу. Он помогал сам себе, считая про себя. Его мучения кончились только у столовой.

После завтрака отправились на занятия. К концу дня новобранцы не чувствовали от усталости ни рук, ни ног. Едва добрались до спального помещения, как тут же упали на койки. После строевой подготовки и кросса болели все мускулы. У Карела беспрестанно звучали в ушах слова Славика: «Стоим в положении „смирно“! Смотрите на меня! Пятки вместе. Носки образуют угол в сорок пять градусов. Подбородок приподнят, спина — как линейка. Итак, я говорю „Смирно!“, миленькие! Нале-во!.. Левая пятка является осью. Оттолкнемся носком правой ноги и плавно повернемся, усвоили?»

Фалтина беспокоили невеселые мысли, и он иронизировал вслух:

— Оттолкнемся носком, как веслом…

Вацлав Шимон принес из умывальной ведро с ледяной водой и с удовольствием опустил туда измученные ноги. Он блаженно вздыхал и фуражкой вытирал разбрызганные на полу капли воды. Товарищи наблюдали, как он наслаждается.

Свободник Славик застал их врасплох. Карел лежал на койке в расстегнутой гимнастерке. Крейчи и Фалтин со страстью болельщиков боксерского турнира играли в шахматы. Первый из них в азарте стучал по спинке койки, а второй истошным голосом призывал себе на помощь всех чемпионов мира от Алехина до Карпова. Несколько солдат бурно обсуждали итоги первого дня воинской службы. Славику стало не по себе. Он упер руки в бока и громко произнес:

— Как вы думаете, ребята, где вы находитесь? Шимон моет ножки в спальном помещении. Вам не кажется, что вы на курорте в Марианских лазнях? Но я вас уверяю, что вы находитесь в Каплице, да к тому же в армии! А вы, — тут он снова повернулся к Шимону, — через пять минут явитесь к дежурному!

Грохот двери был похож на последний раскат грома во время грозы. Карел был так ошарашен, что слушал Славика по-прежнему лежа на койке. Пилат в своем стиле прокомментировал:

— Не тот пастух, кто приманивает овец музыкой, а тот, кто погоняет их собаками и стрижет.

Шимон тоже не удержался от остроты:

— Я похож на трамвай! Все на мне ездят…

— Будут наряды на работу, мы тебе поможем, — предложил Земан.

От работ его спас свисток дежурного — отбой. Волнение улеглось, хотя все понимали, что свободник вне себя и просто так дело не оставит. Усталые, они скоро уснули. Раймунд громко захрапел. Из угла отозвался Варга, который часто повторял во сне: «Еду с горы… Еду с горы…»

— Так тормози же, — дружески шикнул на него Карел.

Но тут снова вошел Славик — он проверял, все ли солдаты отделения на месте. Окинул взглядом койки, тихо закрыл за собой дверь.

В коридоре его остановил капитан Полашка. Жестом руки дал свободнику понять, что докладывать не надо, и предложил сигарету. Полутемный коридор освещал только фонарь у столика дневального. Говорили шепотом:

— Сегодня их развезло!

— Как всегда! Через пару недель их не уложишь и в десять!

Молодые солдаты слишком устали, чтобы ночи хватило на отдых. Утром они не услышали сигнала подъема. Карел проснулся от холода. Его одеяло держал дневальный, с укоризной смотревший на него.

— Вас побудка не касается?

Солдаты разминали натруженные мышцы, нехотя плелись во двор на зарядку. Не подстегнул их даже окрик Славика. Карел хорошо знал, что чувство усталости, боль в мышцах можно снять только движением. Он ополоснулся ледяной водой и выбежал во двор в числе первых. Сегодня зарядкой руководил сам капитан Полашка. Ему не доставляло труда отжиматься и приседать. Раздетый до пояса, он командовал:

— Начали комплекс на двадцать счетов! — И тут же стал считать.

Два раза получилось у всех, после третьего послышался ропот. Карел чувствовал, как наливаются икры. Варга рядом с ним шептал, что у него деревенеют руки. Земан не чувствовал ног. Шимон не выдержал и упал на колени. Карел подстегивал его:

— Ты же парень, не баба…

Раймунд обливался потом. Пилат без умолку твердил, что каждый является творцом своей судьбы, и сожалел, что не пошел в лазарет. Они сипели, как астматики, подымающиеся по лестнице.

— Кто это может выдержать!

— Мама родная, если бы ты видела меня сейчас…

— Дайте мне книгу жалоб и предложений!

Капитан окинул их понимающим взглядом. Он угадывал, кто чего стоит. Наконец он закончил упражнение и скомандовал: «Встать!» Без малейшей одышки он объяснил:

— Через неделю вы будете тосковать по приседаниям, юноши!

— Ну и орел! — оценил капитана Карел. С тех пор командир стал для новобранцев символом мужчины. Они всегда были рады видеть его, и он приходил ежедневно. Новобранцы ждали, когда будет перерыв в строевых занятиях, чтобы послушать его воспоминания. Едва капитан усаживался среди солдат, как к нему сразу тянулись руки с сигаретами и зажигалками. Рассказ свой он начинал всегда одинаково: «Когда я еще служил на…» Он был призван на границу как член Революционной гвардии в 1945 году. Был среди первых военнослужащих Корпуса национальной безопасности — живая хроника границы. Историй о тех временах он помнил множество, а рассказ всегда заканчивал песней: «На старой Могельне, на государственной границе…»

Ребята выучили гимн пограничников очень быстро. Он им помогал забыть усталость. Солдаты полюбили эти минуты вместе, рассказы капитана, которые вселяли в них спокойствие и уверенность. Всех их объединяла сила коллектива, и они начинали ее осознавать все полнее. Только теперь новобранцы поняли смысл слов, которыми десатник приветствовал их недавно на главном вокзале в Будеёвицах: «Призываетесь в элиту?»

Регулярные занятия сделали свое дело. Отделения превращались в слаженные воинские коллективы, новобранцы утрачивали гражданские привычки. Они уже поняли, что в армии командуют громко потому, чтобы слышали все. Наряды на уборку — это не наказание, а необходимость содержать в чистоте жилое помещение. Легко переносились самые напряженные занятия. Оставалось достаточно времени и на юмор. Однажды перед обедом Карел обратил внимание на то, что Пилат иногда не все слышит, и предложил:

— Ребята, вы заметили, что Пилат порою бывает рассеянным?

— Ну и что?

— Мы могли бы сыграть с ним забавную шутку. Попробуем как-нибудь строевые команды выполнять наоборот…

— Хорошая шутка никогда не бывает лишней, — согласились все.

— Но надо, чтоб в это дело был посвящен и командир, — побеспокоился угрюмый Раймунд.

Славику, вчерашнему солдату, предложение Карела понравилось. Утром, когда он подал команду «Шагом марш!», у него подрагивали от смеха уголки рта. До места занятий было две сотни метров. Канадки подымали облака пыли, голова колонны достигла учебного плаца.

Рота разделилась на взводы, а те в свою очередь — на отделения. Славик еще какое-то мгновение слушал топот ботинок, затем дал команду:

— Нале-во!

Все, кроме Пилата, повернули направо. Пилат оказался к ним спиной. Послышался окрик Славика:

— Что с вами, юноша?

Пилат оцепенел и не по-военному извинился:

— Мне послышалось, что была команда «Налево!»…

— Тут шутки неуместны!

Покраснев, Пилат присоединился к отделению. Последовала команда «Направо!». Пилат опять обнаружил, что шагает один. Вид у него растерянный. Славик предпочел отвернуться. Земан начал упрекать Пилата:

— Черт побери! Ты что, издеваешься над нами?! Ты же не заводной солдатик.

— Ребята… Я, кажется, перестаю слышать, — говорил Пилат, сжимая пальцы в кулаки и вытирая пот, выступивший от напряжения. — Я перестаю слышать, — повторял он в отчаянии и хватался руками за уши. — В детстве у меня было воспаление среднего уха.

— Что же ты не сказал об этом, когда тебя призывали в армию? — строго спросил его Славик.

— Я хотел служить на границе!

— Может, ты устал, дружище?

— Ребята, однако вас-то я хорошо слышу.

— Наверное, это бывает только временами!

— До сегодняшнего дня и я не знал об ушах, а теперь у меня все время что-то звенит.

— Ну, наверное, уже достаточно, — давясь от смеха, произнес Славик.

Барабанный бой ладоней по спине Пилата дал ему понять, что его разыграли, и он заорал так, что при попутном ветре его могли услышать даже на берегах Дуная. К нему возвратилась церковная риторика:

— Боже, боже, и ты на такое хулиганство спокойно взираешь!

Оставшиеся полчаса занятий проходили без инцидентов. Взводы возвращались в расположение части. Солнце висело прямо над головой. Ртутный столбик поднимался. Парило перед грозой. Солдаты уселись во дворе и подшучивали над Пилатом. Некоторые занимались чисткой обуви. Карел стоял, как аист, на одной ноге и чистил ботинок о другую штанину. Так он дома обычно делал, возвратись с танцев. Ему вспомнилась Руженка, которую все называли Розой. Это было не просто сокращение ее имени, а оценка красоты. Образ красавицы исчез, когда донесся запах гуляша. Шимон, как истинный гурман, не выдержал:

— Вот это будет угощение, панове!

— Я бы не сказал, — предупредил свободник Славик. — Будьте готовы ко всему!

Но он оказался не прав. Солдатам обед понравился, и они попросили добавки. Гуляш напомнил тот, который готовила дома мать. Ребята уплетали, запивая свежим молоком. Крейчи налил себе полный котелок. Карел тут же сострил:

— Говоришь, пограничник, а у самого еще молоко по губам течет!

— Мне мамаша говорила, чтобы я здесь попил молочка, — вытирал усы Поэт.

Взвод шагал к месту занятия в палатке за казармой. Линялый ее брезент помнил еще времена первой республики. Занятие проводил сержант с рукой на перевязи. Карел скучал, как и все остальные. Он сидел рядом с Шимоном и развлекался тем, что наблюдал, как толстяка разбирает сон. Вот двойной подбородок заколыхался в ритме дыхания. Громкий храп прозвучал как ввук бензопилы. Сержант отложил конспект, подошел к Шимону и положил здоровую руку ему на плечо:

— Встать! Как фамилия?

— Моя?

— Ваша!

— Шимон!..

— Повторите!

— Рядовой Вацлав Шимон, — поправился солдат.

— Так, теперь я вспомнил. — Сержант усмехнулся. — Вы тот солдат, который жаловался на опущение желудка и всякое прочее? Получите взыскание. И не надейтесь, что я забуду. Я не Славик, сквозь пальцы на ваши безобразия взирать не собираюсь.

Закончив лекцию, сержант отдал распоряжение всем молодым солдатам выучить наизусть текст военной присяги. Он сказал, что принятие присяги — большой торжественный праздник, на который можно пригласить родных и близких.

— В общем, пока от вас требуется одно — выучить текст. А вас, — обратился он к Шимону, — я проверю отдельно.

После ужина было личное время. Уже стемнело, и солдаты оставались в казарме. Некоторые писали письма. Карел еще не мог собраться с мыслями, чтобы написать домой, сам же испытывал радость от каждой весточки. В тот момент, когда он наконец решился и потянулся за бумагой для письма, в комнату вошел дневальный с книгой под мышкой:

— Строиться у коек!

Они подравнялись и ждали, что будет. Дневальный строго произнес:

— Кто из вас умеет рисовать?

После минутного колебания поднял руку Крейчи.

— А есть ли среди вас активный спортсмен? Футбол… баскетбол, настольный теннис?

Вызвались сразу трое: молчаливый Раймунд, Земан, Карел.

— А у кого есть аттестат зрелости?

Руку поднял Варга. Солдаты удивленно заморгали: цыгана с аттестатом зрелости они видели впервые. Дневальный с довольным видом повторил все записанные фамилии, закрыл книгу и коротко сообщил:

— Кржиж — главный коридор, Земан — умывальная, Урбан — комната политико-воспитательной работы, а Шимон, как ему было обещано, — туалет. Поможет ему Раймунд…

Со щетками, метлами и тряпками они напоминали работников бюро «Домашние услуги». Когда они плелись по коридору, Крейчи сочинял стихи:

— Эй, ребята, скажите, кто нам поможет на свете?

Шимон начал обмахивать щеткой фаянсовый унитаз, брезгливо отворачивая лицо. Раймунд носил ему воду и с жаром выплескивал ее в раковины.

Вскоре фаянсовое оборудование сияло, облицовочные плитки из Ракони словно только что сошли с конвейера. Дневальный разрешил наряду закончить работу.

Довольные, парни бегом понеслись по коридору. Карел заметил, что Шимон выглядит бодрее, чем раньше. Он уже не задыхался так, как в первые дни службы. «Нарядчиков» громко приветствовали, как вернувшихся с задания. Прогремел голос дневального:

— Отбой!

Стриженые головы исчезли под одеялами. За окном пропищал стриж. Высоко в небе плыл диск луны. Кто-то в углу громко вздохнул. Земан отозвался из глубины комнаты:

— Ребята, вам действительно становится легче, когда вы вздыхаете?

— Моим утешением является бог, — припомнил Пилат.

— Моим — дева, естественно, молодая.

Слова Варги вызвали прилив воспоминаний. Фотография его девушки переходила из рук в руки. Солдаты начали признаваться в своих увлечениях. Все, кроме Шпиона, которому было не до разговоров. Фалтин спросил прямо:

— У тебя не было времени клюнуть на какую-нибудь пышечку?

— Оставьте меня в покое. — Шимон перевернулся на другой бок.

Карел не относился к людям, которые предпочитают курить под вывеской «Курить запрещается». Никогда не купался в запрещенных местах. Никогда не вступал в конфликты с законом. Потому вызов к капитану Полашке он воспринял с определенным волнением. Славик предупредил Карела:

— Не забудь отрапортовать и обрати внимание на пуговицы!

— О… о чем, собственно, идет речь? — запнулся Карел.

— Это ты сам узнаешь. Иди!

Карел как положено повернулся и, подойдя к канцелярии командира роты, нервным движением проверил, застегнуты ли пуговицы. Постучался и вошел. Капитан выслушал рапорт и сказал:

— Садитесь.

Карел уселся на стуле напротив своего командира, перед которым были разложены какие-то бумаги. На папке значилось: «Личное дело». Офицер молча полистал документы, затем отодвинул их на край стола. От волнения у Карела перехватило дыхание. Капитан повернулся в кресле и заговорил:

— Зачем, значит, я вас вызвал… Приближается день принятия присяги, нам здесь придется поработать. Стенгазеты старые, лозунги в коридорах надо обновить. Вот тут передо мной характеристика из гимназии. Классный руководитель не может нахвалиться вами, вы выпускали стенгазету. Я бы мог дать вам кого-нибудь в помощь, и приступайте к работе.

Карел сказал, что готов выполнить задание, получил разрешение выйти. В коридоре он встретил свободника Славика. Тот ждал дня присяги больше, чем молодые солдаты, так как был уверен, что получит повышение. Знаки различия десатника у него уже были заготовлены и лежали в чемодане. Сейчас он надеялся, что хорошее оформление помещения к празднику под его руководством это дело ускорит. Славик пообещал:

— Я предоставлю в твое распоряжение все, что тебе потребуется, но все должно быть сделано на славу!

Они направились к складу. Карел перерыл там все и наконец заявил:

— Мне необходимо кое-что купить в городе!

— В городе? — Славик щелкнул по козырьку фуражки заученным жестом. — Это будет посложнее!

Фуражка у него сползла. Он возвратил ее в прежнее положение. Надо было решить проблему увольнения.

— Вот что, езжай, как будто за продуктами, — показал он на поджидавший газик.

Офицер продслужбы не возражал. Карел сказал, что все необходимое он купит за свои деньги, и влез под брезент. Машина обогнула строй солдат и двинулась к воротам. Шлагбаум предупредительно поднялся, и машина затряслась по булыжной мостовой городка. До центра было менее пяти минут езды. Здесь они совершили «солдатский» круг, то есть проехали по внешней окружности площади. Ни один из водителей-пограничников не упускал случая это сделать — таков был обычай. Поговаривали, что впервые вокруг Каплицкой площади сделали круг почета в начале пятидесятых годов автомобили пограничников с задержанными агентами. В открытых окнах пекарни, откуда доносился запах сдобных булочек, прохлаждались девушки. Водитель остановил машину и громко посигналил — девушки, как по команде, замахали руками. Под прозрачными халатиками у них обозначились груди. Шофер воскликнул:

— Счастье, что стоим, иначе потерпел бы аварию!

Офицер продслужбы рассказал о солдате, который после каждого увольнения приносил в качестве «трофеев» предметы женского туалета. В гарнизоне иначе как Дон Жуаном его не называли. А оказалось, что он покупал все эти вещи в магазине.

Карел зашел в «Канцтовары» и вскоре вернулся к машине, нагруженный свертками ватмана, картона, цветной бумаги.

— Ты не перепутал газик с автофургоном для перевозки мебели? — улыбнувшись, справился водитель.

— Ты что такое говоришь?

— А то, что не дам из-за каких-то стенгазет портить мне рессоры…

Карел с покупками втиснулся под брезент. Тени от домов на противоположной стороне тянулись через всю улицу. Ветер крутил обрывки газет. В течение каких-то двух минут все вокруг потемнело. Водитель включил фары. Тишину разорвали раскаты грома. Где-то сбоку полыхнула молния. Жалобно скрипели кроны деревьев. Полил сильный дождь. Машину заливало потоками воды. Офицер привстал на сиденье и сказал:

— Пусть его пережидают на здоровье ребята, которые сейчас сидят в «скворечниках».

Шофер понимающе кивнул. Карел к разговору особенно не прислушивался, так как думал только о стенгазете. Он еще не был уверен, что справится с заданием. Если же найдет товарища, который умеет рисовать, то все будет хорошо. Дождь беспрестанно молотил по брезенту. Печальная ива, что росла у дороги, еще больше согнулась. Газик бороздил лужи, как моторная лодка на озере. Карел перебежал только от машины до казармы, но промок до нитки.

— Панове, кто может нарисовать солдата?! — крикнул он прямо от дверей. — Только чтобы похоже было…

Крейчи владел карандашом лучше, чем стихом, и не упустил случая продемонстрировать свое искусство. Нарисованная им фигура была очень похожа на Шимона. Все отделение собралось вокруг художника. Посыпались советы. Карел был доволен.

Дождь, кажется, утихал. Солдаты засыпали, веря, что он скоро прекратится. Капли дождя, однако, без устали стучали по крыше до утра.

Когда они проснулись, день был сырой.

— Эй, — позвал Шимон Фалтина, — подай мне носки. Они там стоят в углу!

Шутка приподняла настроение. Доставил удовольствие и завтрак. Подавали чай и запеченную ветчину с хлебом. По пути к окошку раздачи пищи Крейчи заговорил с Карелом:

— Ты знаешь, а стенгазета нам удалась! А что это с тобой вчера было? За целый вечер не открыл рта, — удивился Крейчи.

— Да нет. Просто, когда ты читал свои стихи, я без конца зевал!

Он засмеялся. Ему стыдно было признаться, как затосковал он по дому. Не хотелось об этом говорить. Карел обрадовался, что разговор прервал вошедший дневальный:

— Заканчивайте! Строиться…

Командиры отделений объявили о занятиях на полосе препятствий. Отделения зашагали к месту сбора.

— Черт побери, — выругался Раймунд. — У меня промокают канадки.

Крейчи к месту вспомнил поговорку:

— «Тяжело в учении — легко в бою!»

К счастью, разрешили перекурить. Взгляд Карела блуждал по казарменному двору и остановился на небольшой группе шоферов грузовиков. Показалось, что одного из водителей он знает. Свистнул, и парень удивленно повернулся, а затем подошел к нему:

— Приветик!

— Как живешь, старый вояка? — спросил у Кочки Карел.

— Как в армии! Сошлись на том, что я могу крутить баранку. Так вот, делаю карьеру в этом направлении.

Карел представил Чичу товарищам. Его интересовало все, что у них делается. В это время мимо ворот проехал городской автобус, и Чича не без гордости спросил:

— Вы видели, как она мне улыбнулась?

— Ну и что, когда я тебя увидел впервые в мундире, тоже хохотал! — заметил Карел.

Карел уже не чувствовал, как чавкает вода у него в ботинках. Да и остальные почти не замечали, что одежда прилипла к телу. Солдаты топтались на раскисшем грунте, постукивали ботинками по колесам грузовика, то и дело раздавался смех. Послышался приказ трогаться. Чича взялся за ручку кабины и попрощался:

— Ну, увидимся еще!

— Будь здоров!

Машины тронулись. Впереди ехал командирский газик. Добрались до учебного поля. Солдаты выпрыгивали из-под тента, и ноги сразу увязали в грунте. Мысли о том, что им предстоит преодолевать ловушки «обезьянней тропы», их не радовали…

Чем ближе день принятия военной присяги, тем все больше возрастали нагрузки. Длинные марши и часы напряженных занятий превращали юношей в выносливых мужчин. Боевая учеба здесь была намного суровее, чем в остальных родах войск, и они по-мальчишески гордились этим. Ими владело чувство гордости за принадлежность к «элите».

Трудности воинской жизни и строгий режим особенно отразились на Шимоне. Он похудел и очень удивился, когда при медосмотре стрелка на весах застряла на отметке девяносто килограммов. Малыш Варга вроде бы подрос. Вместе с ним и Крейчи Карел выпустил серию стенных газет на актуальные темы жизни роты, нарисовал несколько транспарантов с боевыми приказами. Наградой за это была благодарность в приказе. Объявил ее сам капитан Полашка. Получившие поощрение солдаты, как полагается в таких случаях, ответили:

— Служим своей социалистической Родине!

— Рота, слушай мою команду!..

Новобранцы уже умели стоять неподвижно. Погода улучшилась. Солнце припекало макушки. Земан чуть склонил голову, чтобы стряхнуть капельки пота со лба, Славик стрельнул в его сторону глазами.

Капитан Полашка раскрыл журнал и объявил распорядок дня, потом приказал солдатам подойти поближе. С довольным видом капитан смотрел, как рота обступила его. Серьезным тоном командир произнес:

— Ребята, завтра приедут ваши родные. Мы должны показать себя как следует. Еще хочу сказать вам, что только после принятия присяги начнется настоящая воинская служба. До сих пор вас еще нельзя было назвать солдатами…

Праздничный день начался, как и обычно, с подъема. В комнату заглянул принаряженный Славик. Приложив руку к козырьку, выслушал рапорт. Его китель украшали знаки воинской доблести. Голос его звучал торжественно:

— Зарядка отменяется. Построение — в парадной форме.

Солдаты уже давно не были похожи на тех парней, что прибыли сюда в первый день. Они быстро надели кители, поправляли друг другу галстуки. В парадной форме ребята чувствовали себя приподнято. Торжественность момента отразилась и на их поведении. Стройными рядами пришли в столовую. Повар выдал порции необычных размеров. Меню было праздничным.

— Совсем недурно начинается день, — сказал кто-то.

— Недурно, но я предвижу, что сегодня мы получим увольнения! — шагал к столу с необычайной резвостью Раймунд.

Карел почуял что-то недоброе и напомнил ему:

— Не ты ли говорил, что дома у тебя есть та, единственная?

— Ну конечно. Но знаешь, как она далеко…

Шимон горделиво хвастал перед остальными:

— Взгляните, как все на мне болтается!

— Мне тоже надо немного сузить. — Карел засовывал пальцы за воротник рубашки.

— Итак, ребята, заканчивайте!

После завтрака рота построилась перед казармами.

Свободники добивались от взводов образцового равнения. Славик, к большой радости солдат, сказал, что текст присяги им будут читать, и напомнил, чтобы они четче держали шаг. Командиры взводов отдали рапорты командиру роты. Капитан Полашка прошел вдоль строя, посматривая на молодых солдат. Кители туго обтягивали грудь, фуражки надеты ровно. Командир проходил шеренгу за шеренгой, иногда делая отдельные замечания. Остановился перед Карелом. Тот, глядя командиру прямо в глаза, отрапортовал, как положено по уставу:

— Рядовой Карел Урбан, товарищ капитан!

— Еще раз благодарю за стенгазеты…

— Так это мы с ребятами…

Командир закончил осмотр и вернулся к центру ротного построения.

— Поздравляю вас с праздником, пограничники! — громко сказал он и, взглянув на часы, подал команду: — Рота, повзводно!..

Часовой у ворот поднял шлагбаум и отдал честь проходящему строю.

Бетонированную дорожку, ведущую к казармам, сменила мостовая. Тротуары города начинали заполняться любопытными. Улыбающиеся девушки еще никогда не казались им такими красивыми, как сейчас. По две, по три под руку они шли параллельно марширующим пограничникам, пока не затерялись в толпе ожидающих начала праздничной церемонии. Плац был чисто вымыт. Белые полосы разметки указывали места размещения взводов. Трибуна горела пурпурным сукном, была украшена хвоей и эмблемой части. Флаги развевались на ветру. Возле трибуны играл марш оркестр части.

Взводу Карела предстояло идти во главе ротной колонны, и он занял место на правом фланге. Капитан дал команду «Вольно!» и остался стоять на отметке, обозначенной для командиров рот. Солдаты наблюдали, как подходят остальные взводы, чувствовали, что наступает самый ответственный момент. Трибуну заполняли офицеры. Появился командир батальона — подполковник с уже седеющей шевелюрой. Прозвучала команда «Смирно!», и дежурный по части отдал рапорт. Подполковник и дежурный обошли строй и вернулись к трибуне. По сигналу дежурного по части оркестр заиграл Государственный гимн. И вот зазвучали слова присяги:

— Я, воин Чехословацкой Социалистической Республики…

Карел почувствовал, что его охватило неизведанное до сих пор чувство. Остальные молодые солдаты испытывали нечто подобное. Каждый повторял про себя клятву верности и преданности народу, Родине. Прогремело:

— Клянусь!

Подполковник подошел к микрофону, откашлялся и обратился к застывшим в строю воинам:

— Пограничники! Вы, продолжатели славных традиций пограничных частей, сегодня принесли присягу на верность своему народу, народу, который вас воспитал и который на вас возлагает большие надежды. Оправдайте их! Помните, что мы — бойцы первого эшелона, должны всегда действовать, как наши предшественники, многие из которых отдали свою жизнь в боях с врагом. Почтим их память минутой молчания…

Потом раздалась команда:

— К торжественному маршу, повзводно… шагом марш!

Барабанщик поднял палочки… Солнце отражалось в меди духовых инструментов. Загремел марш. Роты двинулись по плацу в четком строю. Солдаты молодцевато печатали шаг. Вот колонна миновала собравшихся на праздник родственников и просто любопытных прохожих. У ворот казармы колонна остановилась. Капитан поблагодарил солдат за отличное прохождение торжественным маршем, а потом добавил:

— По приказу командира батальона свободнику Антонину Славику присвоено звание «десатник»!

Солдаты встретили это сообщение громкими возгласами, криками «Ура!». Капитан не обратил внимания на такое нарушение порядка и даже сам с улыбкой подсказал:

— Может быть, качнуть его, ребята?

Славик попытался удрать, но его остановили, подняли на руки, а потом стали подбрасывать. Капитан, словно рефери на ринге, громко отсчитывал:

— Семь… восемь… девять…

Славик поднялся и, держась за поясницу, пригрозил:

— Ну, вы у меня получите, ребята. А товарищ капитан разрешил увольнения всей роте до самого отбоя, вот!

— Ура командиру! — отважился Фалтин.

Глаза капитана светились радостью. Он пожелал хорошего отдыха и ушел. Солдаты смотрели вслед, пока его зеленая фуражка не исчезла за деревьями. Голос Земана был полон уважения:

— Жаль, что его не будет с нами на границе…

— После обучения в одну часть попадет не больше трех человек, — сказал, полируя косточки на погонах, новоиспеченный десатник.

— Но это была бы ужасная ошибка — разогнать нас, когда мы уже так привыкли друг к другу… Не так ли, Приор?

Пилат давно привык откликаться на все имена, которые имели отношение к церкви. Теперь он только махнул рукой.

Все улыбнулись, но радости не было. Они вдруг осознали, что скоро наступит время расставания. Карел подошел к товарищам, обнял за плечи. Стоя рядом с ними, он вдруг почувствовал себя увереннее, сильнее. А это очень важно для солдата…

Когда солдату грустно…

Валюсь на казарменную койку и блаженно наслаждаюсь отдыхом, как жаждущий глотком воды из родника. Контрольный осмотр вспаханной следовой полосы сегодня вконец измотал меня. После пятнадцатикилометровой прогулки руки и ноги словно чужие. К тому же перед заступлением в наряд я пообедал слишком плотно, отчего идти было тяжело. С трудом переводя дух, я пыхтел, как тот несчастный, что в одном из греческих мифов бесконечно катил камень в гору. Да и моя собака Фула выглядела не лучшим образом — в последнее время все чаще стала садиться, чтобы отдохнуть. Только теперь можно было позволить себе расслабиться. Фула — в будке, я — в казарме. Только я отключился от всего окружающего, как распахнулись двери:

— Вилда!

На пороге переминался с ноги на ногу ротный кинолог Пепино Сладек. Он на несколько лет старше нас и по возрасту, и по службе. Он — сверхсрочник. После окончания действительной службы так и не смог расстаться со своей служебной собакой. Сейчас их у него целый десяток. Забот хватает, но для себя он все-таки всегда выберет минутку. Угрожая мне пробковой ракеткой (он чемпион роты по настольному теннису), Пепино предложил:

— Сыграем партию в пинг-понг?

Голова у него как обкатанный речной валун — ни одного волоска, который мог бы преградить путь капле пота, катившейся по лбу к носу. Ему нет дела до моей усталости.

— Вставай!

— Я же только что пришел из наряда!

— Сыграем на пачку вафель и бутылку лимонада, — заманивает он.

Пепино знает личный состав отделения, как себя самого, знает, чем меня можно увлечь. Без сладкого я бы пропал.

— Две пачки вафель и лимонад! — взвинчивает ставку Сладек.

Так хвастать — это слишком. Я перемахнул через спинку кровати.

— А деньги у тебя есть? Ведь до получки далеко, — справляюсь я.

— Запомни, что я еще никогда ради пинг-понга не шарил по карманам, — парировал Пепино.

— Так чем будешь ты играть?

— Для тебя достаточно деревянной дощечки.

— Разделаю тебя с форой мячей в пятнадцать, — отвечаю я.

Я подровнял клин подголовника, заправил края простыни, затем расстелил одеяло и разгладил его, чтобы не было морщинок. Не постель, а тряпичное аэродромное поле! Под ногами что-то хрустнуло. Что это? Оказывается, я наступил на ошейник, который столько искал!

— Ну и кавардак тут у вас, — заметил с упреком кинолог.

Прикидывается, будто бы игра его уже перестала интересовать, словно матч уже закончен. В комнате действительно невероятный беспорядок. Такого в мотострелковом или каком-нибудь техническом отделении не могли бы себе позволить. Всюду валялись ошейники, поводки, простеганные учебные рукава; в книжном шкафу навалом лежали книги «Служебное собаководство», «Дрессировка собак для службы безопасности и воинских частей», «Энциклопедия пород» и другие.

— Вечером чтоб тут все сверкало, рядовой Дворжак! — ворчит Пепино, словно я один сотворил весь этот беспорядок.

— Есть! — отвечаю серьезно, затем торжественно сообщаю: — Посмотри, что я нашел…

С удовольствием выкладываю на тумбочку ошейник. На нем звездочка, которую Фула заслужила еще при моем предшественнике за десятое по счету задержание нарушителя. До сегодняшнего дня еще рассказывают о том, как она гнала по горам и долам того мужика. Нарушитель дался нелегко — он раздробил собаке кончик хвостового хряща. Сросся хвост плохо, изогнулся вправо, немного напоминая хоккейную клюшку.

— Давай, надо успеть до ужина! — поторопил кинолог.

— Пошли… — Я пропускаю Пепино вперед.

Перепрыгивая через три ступеньки, мы промчались по лестнице мимо дневального. Им был Матей Мелихар. Он из нашего отделения, тоже проводник служебной собаки. Временами у него возникает тик — дергается веко. Однажды, рассказывают, во время задержания и конвоирования нарушителя он так сбил последнего с толку, что тот вырвался от сопровождавшего, пытаясь удрать. Потом он утверждал, что Матей, подмигивая, дал ему знак бежать. В другой раз его побили в ресторане за то, что он подмигивал девушкам чужих ребят. Сейчас он собирался сдавать дежурство и пересчитывал магазины. Один у него оказывался все время лишним. Матей, Матей! Видать, у него с арифметикой нелады.

В комнате политико-воспитательной работы, где стоял стол, пахло табачным дымом. Пепино чертыхался. Он был закоренелый враг курения. Сейчас он быстро открыл все окна настежь. Глубоко вдохнув в легкие шумавский ветер, он потянулся за однокроновой монетой, в это время я закрепил сетку. Я выбрал орла. Монетка звякнула об пол, упала в щель между паркетинами, и прошло некоторое время, пока мы ее оттуда вытащили. Итак, начнем снова… Я шагнул к самодельному теннисному столу. Хорошая работа наших мастеров, которые из прессованной плиты изготовили теннисный стол и точно по правилам разметили его.

— Не говорил ли кто-то о деревянной дощечке? — напомнил я товарищу.

Я видел много раз, как он отбивает теннисный мяч, но сейчас не верил своим глазам. Он поднял стул за ножки и фанерным сиденьем спокойно отразил мою подачу, заработав очко.

— Принимай! — подзуживал он.

— Это все из-за сигаретного дыма! — оправдываюсь я.

Разделывал Сладек меня мастерски. Кто не видел, тот не поверит. Это виртуоз. Он мог бы выступать в варьете. Лупит стулом лучше, чем я ракеткой, подает спинкой, а принимает сиденьем. Я не успеваю поднимать пропущенные мячи. От полнейшего разгрома меня спасает дневальный. Матей наконец досчитал свои магазины и сейчас выкрикивал: «Приготовиться к ужину!»

— Во время построения будет проверка столовых приборов, — сказал Матей, поворачиваясь к нам спиной. Обидчивый, как и его дворняга. Моя овчарка не могла терпеть его собаку. Мне долго приходилось кормить ее на расстоянии, укрываясь за толстым стволом дуба, в то время как Альма была привязана на цепи с другой стороны.

Топот со стороны кухни возымел действие на Пепино. Он поставил стул на место и предложил:

— Доиграем после ужина!

— Только начал разыгрываться, — симулировал я разочарование.

Мы направились к столовой. На лестнице уже была давка. Стали в хвост очереди. Ирка Возаб разыгрывал из себя пирата. Ложку он засунул за голенище, как корсар нож, не хватало только повязки на глазу. Пепино наклонился к нему:

— Иржик, как думаешь, ковбойки уважают ковбоев?

Прежде чем Ирка успел ответить, его уже вытащил из очереди дневальный и послал за столовым прибором. В наказание все должны ждать. Это эффективное воспитательное средство. На голову провинившегося обрушивается ругань. Я тоже присоединяюсь:

— Ты бы мог испортить даже прекрасную шумавскую погоду…

Мы организованно вошли в столовую. Оформлена она была как ресторан в солидном отеле. Облицовку из лиственницы дополняла керамика веселых цветов. Не хватало только девушек во всем их великолепии и метрдотеля. Его функции исполнял Франта Фурст, которого я знал еще до призыва на военную службу, когда мы наведывались в кафе, где он тогда работал. Он прогуливается по столовой, словно она ему принадлежит. Нам дали на ужин гуляш из косули. Это оплата натурой местного лесничества за тонны сена, которые из года в год мы заготавливаем. Раздатчик разносит еду в строго установленном порядке — сержантам, солдатам второго года службы, первогодкам. Предпочтение отдается ребятам, которые спешат на дежурство. Повар Ирка Водичка стучит половником о стенки котла и предлагает:

— Кому-нибудь добавки, ребята?

— Не возражаю.

Вылавливаю ложкой кусочки мяса. В соус крошу кусочки солдатского хлеба. Его один раз в неделю привозят из Каплиц. Сегодня ему ровно семь дней. С тех пор как однажды я оставил зубную коронку в таком каравае, стараюсь отламывать кусочки хлеба, откусить уже не отваживаюсь. Еще хуже обстоят дела с Пепино. У него пародонтоз. Он даже смотреть не может на солдатский хлеб. Ему снится кофе и вафли «татранки», которые я ему почти проиграл. Доедая, он говорит требовательно:

— Кончай и пошли, продолжим игру!

В это время мигает «четверка» на сигнальном табло — сигнал тревоги. На ступеньках слышится цокот подков ботинок, появляется откормленный Матей Мелихар. У него подергивается веко, голос прерывается от возбуждения:

— Тревога с выездом. На Сенике задержание. Требуются трое добровольцев для конвоя и проводник служебной собаки.

Гильзы на кончиках шнуров дневального постукивают. Мы с Пепино переглянулись и одновременно отодвинули тарелки. Летим в сушилку. Он уже участвовал в нескольких задержаниях и утверждает, что все они одинаковы. Второпях не могу надеть канадки — завязался узлом шнурок. Я выбрасываю его в шкаф и просовываю ноги в голенища. Въехал в них быстро, как по ледовой дорожке. В «оперативку» вбегаем одновременно. Сладек докладывает:

— Кинолог роты и три стрелка готовы к выполнению боевой задачи по охране государственной границы!

Оперативный офицер проверяет оружие, дает команду. Поворачиваемся кругом. Стрелки летят к газику, а я — за Фулой. Она уже год как узнает меня по шагам, дыханию, голосу, и нам порой не хватает друг друга. Собака прыгает на дверцу, вольер весь трясется. Видимо, что-то чувствует. Едва надел на нее поводок, как подъехал газик. Водит его Цирил по прозвищу Цирилфалди, умеющий ездить быстро. Мы еще не успели как следует усесться, а машина уже тронулась. Во всей роте никто так не водит машину, как Цирил. На гражданке он работал таксистом. Сто тысяч километров проехал без аварий. За полтора года службы он добавил к своему водительскому багажу еще тридцать тысяч километров. А это кое-что значит. Командир роты уже представил его к награде и премии как лучшего водителя части. Цирил сейчас демонстрировал нам, как и где надо ехать. Стрелка спидометра застыла на отметке «восемьдесят». Но для Пепино и этого мало, и он поторапливает:

— Поднажми!

— Я бы не стал, поручик, — говорит Цирил, глядя на дорогу, — здесь одни ямы!

Газик ревет, карабкаясь на крутой холм. Туман становится еще гуще. Стеклоочистители трут стекла, как в ливень. Фары высвечивают табличку с надписью: «Пограничная полоса». Холод и сырость забираются под одежду. Стрелок Ирка Возаб жалуется:

— Гачава паршивая! Здесь всегда так… И чего я не остался сидеть в тепле!

Мы давно не принимаем такие его слова всерьез. Знаем, что он любит службу, любит военную форму. Добросовестно выполняет свои обязанности.

Двигатель вибрирует, машина то взбирается на бугор, то проваливается вниз. Я немного смыслю в водительском деле. И мне ясно, что, случись сейчас авария, — не соберешь костей. Цирил будто прилип носом к стеклу.

— Черт побери! Не вижу ничего…

До цели еще добрых полчаса. Полчаса трудной горной дороги. Фула прижалась ко мне и греет мои ноги. В благодарность за тепло я глажу собаку. Между пальцами остаются клочки шерсти — начинает линять. Некоторое время никто не произносит ни слова. Я спрашиваю сидящего рядом стрелка:

— Томаштяк, а что ты об этом нарушителе думаешь?

Его зовут Бедржих Лос, но еще в учебном центре никто его иначе как Томаштяк не называл.

— Скорее всего, это сборщик лесных ягод.

— Да ну! Темно, как в мешке, а он вышел прогуляться за малиной! — возражает Ирка Возаб.

— Как бы это не был опять тот сборщик оленьих рогов! Помните, ребята?

Всеобщий хохот на минуту заглушил рев двигателя. Мы предались воспоминаниям. Некоторое время назад была операция по задержанию нарушителя, у которого на груди было оружие. Он пробирался по лесу и, когда его окликнули, пустился наутек. Преследование осложнялось тем, что нарушитель хорошо знал местность. А вскоре выяснилось, что это был старый Гамр из Белы — он искал в запретной полосе рога и побежал, испугавшись наказания. На груди его было не оружие, а отличные двенадцатипантовые оленьи рога.

— Кем бы он ни был, но я ему не завидую! Оторвать нас от ужина… — Пепино почесывал ладонью голый череп.

Быстрый переход с подъема на спуск на мгновение давал ощущение невесомости. В желудке щекотало, как в детстве на качелях. Фула зарычала и прижалась но мне. Нас так подбросило, что мы больно стукнулись о скамейки. Томаштяк запричитал, что отбил копчик. Затем был небольшой равнинный участок дороги, после которого за деревьями показался крутой поворот. Цирил сбавил скорость и крикнул:

— Поберегись!

Я знаю, на что он способен, поэтому правой рукой взялся за тент, а левой — за ошейник Фулы. Цирил переключил на третью скорость и выехал на противоположную сторону дороги, срезая поворот. Машина при этом рванула влево на двух колесах, затем шлепнулась на все четыре. Мы дружно проклинаем водителя. Это маслобойка, а не автомобиль! Фула уже почувствовала, что скоро мы будем на месте. Всякий раз она удивляла меня этой своей способностью. Верный тому признак — изменение ритма ее дыхания; бока вдруг высоко и ритмично вздымались, словно сердце ускоряло обороты. Фула напоминала в такой момент молодую волчицу. Но я и кинолог знали, что теперь Фула не та. Прикус у нее уже не был таким сильным, как у молодых собак, время подточило клыки — старость давала о себе знать. Я запустил руку в шерсть у нее на загривке, потрепал ласково за ушами. Она лизнула мою ладонь. Я подготавливаю ее к работе обычным вопросом:

— Будешь лаять на того мерзавца?

Фула хорошо знает, чего от нее хотят, и понимающе глядит на меня.

Напоследок нас еще раз тряхнуло, и тут же сквозь туман показались загон для лошадей и сушилка для сена. Ориентир и ловушка одновременно. Сколько всяких негодяев попалось на удочку! Обычно они идут ночью, а день пережидают в укрытии. А что может быть лучше, чем этот сеновал? Тепло, сухо, пахнет сеном. Цирил направляет газик прямо туда. Дальний свет фар высвечивает фигуры людей. Двое нарушителей, подняв руки, стоят у сушилки. Верзила Винтор перед ними с оружием наготове. До армии он играл в баскетбол за «Славию». С мячом я его не видел, но знаю, что он отлично бросает камень, метает гранату и работает штыком. На задержанных он смотрит, естественно, сверху — Виктор на две головы выше любого из нас.

— Итак, за работу…

Мы выпрыгиваем из газика и разбегаемся веером, как нас учили. Наша тревожная группа действует слаженно. Фула так рвется вперед, что приходится держать поводок двумя руками. Она тащит меня за собой, висящий на плече автомат бьет по спине. Кажется, что, увидев оскаленную пасть Фулы, задержанные вдруг стали ниже ростом. И это меня не удивляет. Не будь она моей собакой, я сам бы обходил ее стороной. Виктор с облегчением вздохнул:

— Ну, с меня уже хватит, хорошо, что вы здесь. Мы отлично понимаем его. Он все проделал на «отлично». Задержание и связь с ротой осуществлены без задержки. Такой работой среди нас могли похвастать немногие. Обычно без неполадок не обходится.

Виктор передал задержанных Сладеку. Как старшему тревожной группы, он напомнил:

— Обыщите их! Сам я не смог этого сделать.

— Сделаем! — ответил тот.

Нарушитель, который был поменьше ростом, пожаловался, что у него заболела поднятая рука. Не ожидая разрешения, он опустил ее. Фула тотчас рванулась к нему. Не знай я ее уже полтора года, не сумел бы ее удержать. Она следила за задержанными и знала, что без разрешения они не смеют двигаться. Я оттащил ее за поводок назад. Пепино коснулся автоматом спины нарушителя и скомандовал:

— Не двигаться! Руки вверх!

Мужчина завыл и вскинул руки над головой. Его вид был забавен. Локоны свисали по спине. Он был в рваных джинсах и майке с надписью «Stop police brutality»[4], куртка с вышивкой «Ranger texas» была обвязана вокруг пояса. Фула не переставала скалить на него зубы.

— Фу! Спокойно! — гасил я ее пыл.

Я почесал ей за ухом и стал наблюдать за Иркой Возабом. Тот проводил обыск. Легкий толчок носка канадки по щиколоткам нарушителя означал, что тот должен расставить ноги. Затем заставил мужчину наклониться, опираясь руками о стену сеновала. Четко отработанным движением пробежал всеми десятью пальцами по туловищу задержанного от плеч до колен.

— В порядке, — заявил он.

Оружия у задержанных не оказалось. Их дорожные сумки мы решили осмотреть на заставе. Бедржих надел на нарушителей наручники и простодушно предупредил:

— Не пытайтесь особенно освободить руки. Дело в том, что тогда наручники будут стягивать руки еще больше.

Мы помахали руками верзиле Виктору, он отправлялся дальше в обход границы.

Пепино по рации доложил на заставу об окончании операции. Возаб пустил по кругу сигареты. Сладек на этот раз не возражал. У него было хорошее настроение. Возаб махнул автоматом и приказал нарушителям:

— Залезай! Вас пропускаем вперед, — уточнил он.

Мы вскочили следом за ними. Фула устроилась у моих ног и не спускала глаз с незнакомцев. Она подметала хвостом пол — радовалась вместе с нами. Машина развернулась почти на сто восемьдесят градусов. Обратная дорога уже не казалась нам такой плохой, как прежде. Зато наши «гости» сидели, как на иголках, особенно тот, что меньше ростом. Он то и дело спрашивал:

— Скоро доедем? -

— Успеешь, — щурил глаза Пепино.

И вот часовой поднимает пестрый шлагбаум. Перед расположением заставы царит оживление. Приветствуют нас даже повара. Ирка Водичка в белом халате похож на продавца. Протолкавшись через толпу, он сообщает нам:

— Забежали бы на кухню! Я припас для вас кусок охотничьей колбаски, ребята!

— Не забудем! — пообещал я.

Мы с Фулой помчались к вольерам. В другое время я бы задержался у нее, сейчас же я спешил. Сделал только самое необходимое: очистил ее шерсть от иголок и колючек, налил свежей воды. В кармане нашел последнюю карамельку — она их обожает. Собака проводила меня взглядом. Вернулся я вовремя и успел помочь отвести задержанных в штаб. Солдат Ведя стерег более молодого нарушителя в коридоре, а старшего ведем в кабинет. У Пепино, видно, не выходят из головы вафли с лимонадом. И он говорит:

— Как только сдашь его, пойдем и продолжим…

Мы вошли в кабинет. Сладек остался в коридоре. Командир нас уже ждал. Он осмотрел задержанного со всех сторон. Я и Возаб проверили вещевые сумки. Ничего особенного не обнаружилось: консервы, карта области, кухонный нож. По приказу командира я снял наручники с нарушителя.

— Снимите эти тряпки!

— Полностью? — вздрогнул задержанный.

— Совсем.

— Догола? — Он делал вид, что не понял.

— Да. Мы видим, что нарушитель начал нервничать: трясущимися пальцами расстегивает пуговицы и застежку-«молнию». Он снял джинсы. Под ними были еще одни. Их на нем оказалось больше, чем одежек на луковице. Задержанный снимал их одни за другими, худея на главах. Мы с Возабом шутливо толкаем друг друга локтями. Командир тоже забыл о строгом тоне и шутит:

— Так это стриптиз, панове! Такого не увидишь даже в кабаре!

— Зачем столько синих спецовок? — удивляемся мы.

— Это не спецовки, — говорит нарушитель с обидой, отодвигая ворох одежды в сторону. — Это джинсы!

Он стоит перед нами голый, стыдливо скрестив перед собой руки. По тому, как грязны были задержанные, можно было подумать, что они шли пешком от самой Праги. Командир, отступив от него на пару шагов, покачал головой:

— Даже не знаю, мыло дать ему или лучше скребок для чистки лошадей…

Майор шагнул к окну, открыл форточку.

— Приведите его снова, когда отмоется! А это тряпье заберите с собой, поручаю вам сжечь его.

Нарушитель было склонился над ворохом барахла, но мы его поторопили. Вместе отвели задержанного в душ. Возаб достал мочалку и душистое мыло «Сирень». Парень, отмываясь, начинал походить на нормального человека. Когда смыл грязь, я рассмотрел татуировку на коже, какой еще в жизни не видел. На шее надпись: «Для палача». На груди нежится русалка со всеми ее прелестями. И это еще не все. Ему явно льстит наше внимание. Он подмигивает нам, чтоб мы прочли то, что написано на веках.

— «Не будить!» Ну что скажете, здорово? — помогает он нам разобрать текст.

— Как ты дошел до этого?

— В заключении! Потом в лагере.

Говорит он с паузами. Речь его пестрит выражениями типа «толковый парень», «свинья» и т. д. Он рассказывает, что вместо службы в армии он с большей радостью пошел в кутузку. Там, говорят, не так уж плохо — питание, сон, хорошая компания, никаких забот…

— Сколько же тебе лет?

— Тридцать два.

— Этого вполне достаточно, чтоб ума набраться.

На вид ему можно дать больше. Я думаю, что такой экземпляр нельзя забыть!

— Куда вы направлялись? — Возаб разбирается в английском языке и носком ботинка подымает лежащую на земле майку.

— В свободный мир, — важным тоном произносит мужчина.

— В этой-то майке? Вот бы там вам обрадовались…

Нарушитель на какое-то время сбит с толку. Он переступает с ноги на ногу, раздумывая над тем, что ответить. Затем заявил, что там все равно лучше, чем здесь, где он уже сыт всем по горло. С этой «диктатурой» он уже покончил и, как только попадет «туда», пришлет нам открытку.

— Как только буду свободный… свободный, как Америка! — вошел он в экстаз.

— Ты, очевидно, упустил маленькую деталь, — пояснил Ирка Возаб. — Раньше чем через пяток лет ни в какую туристическую поездку ты не попадешь. Сначала предстанешь перед прокурором. Да, за что ты, собственно, сидел?

— За разное. То в одном, то в другом месте грабил дачи.

Безнадежный случай. Здесь бы даже сам Макаренко не помог. Мы бросаем нарушителю махровую простыню, казенную рубашку и спортивные брюки. Его вещи отправляем в топку. Назад идем мимо кухни. Рвущемуся в «свободный мир» удалось глянуть в сторону котлов. Он жадно вдохнул аромат гуляша, который готовил повар Водичка для ночных дозоров. Он жалобным тоном сообщает:

— Уже два дня, как во рту ничего не было.

— Как так? — Возаб напомнил ему про запас консервов в вещевых мешках.

— Забыли консервный нож, что ли? — шутим мы.

— Мы не ели из-за расстройства желудка, боялись осложнений.

— А для чего у вас кинжал? — спрашивает Ирка Возаб.

— Ну разве это непонятно? Пригодится. Хочу в «свободный мир» и все равно когда-нибудь попаду туда!

Похоже, что его намерения были серьезными. Смех у нас прошел. Возаб презрительно сплюнул и перекинул автомат через плечо. Мы передали задержанного командиру. Встретил Пепино, чтобы снять неприятный осадок, заговорил с ним:

— Ну что, потерял уже желание выиграть две пачки вафель и лимонад?

Он ответил не сразу. Я видел по его глазам, что-он думает о чем угодно, только не о пинг-понге. Его даже не прельщал выигрыш. Он махнул рукой:

— Ты прав. Так оно и есть. После встречи с этими мерзавцами пропало всякое желание…

По привычке он обругал курильщиков и куда-то ушел. Возаб тоже исчез. Я зашел на кухню, чтоб напомнить повару о его обещании насчет колбасы. За спиной послышалась команда дежурного:

— Приготовиться к вечерней поверке!

Молодые солдаты со старанием мыли тряпками полы. Я шел на цыпочках, чтоб не слишком наследить. Закрыв за собой дверь кухни, весело приветствовал Водичку.

— Входи, герой, — ответил он, орудуя ножом, как рубщик тростника мачете. Точно и быстро делит колбасу на порции. За год службы он уже набил руку. Сейчас Водичка готовил завтрак. Я знал, что повар с легкостью дает обещания, но не любит их выполнять. Поэтому начинаю издалека:

— Ты знаешь, мне известен водитель, который спас жизнь целой роте!

— Как это ему удалось? — удивился Водичка.

— Переехал повара газиком! — Первым засмеялся.

— Шпильки свои оставьте для кого-нибудь другого. — Он намекает на то, что на будущей неделе уезжает в Прагу. Говорят, будет служить в Дежурном полку. Только подъемных он получит две тысячи двести пятьдесят крон. Поскольку у него есть и аттестат зрелости, то его ждет скорое повышение по службе. Здесь он свободник, там будет соответственно стражмистр. Он уже, наверное, видит себя в новой форме.

— Меня послала к тебе Фула за тем куском охотничьей колбасы, который ты припас для нас, — напомнил я ему.

— Эта твоя дворняга, говорят, больно зла на нарушителей, — продолжал гнуть свою линию повар, — и все же ни одного еще не задержала!

Я обошел молчанием это бессовестное утверждение, так как Фула была почти так же знаменита, как пес Брек у Кухаржа. Это был король всех ищеек. Сам министр внутренних дел отметил заслуги Брека особым приказом. Брек был после смерти мумифицирован, и теперь его чучело находится в Музее пограничных войск. Собака участвовала в шестидесяти задержаниях. Но надо помнить, какое это было время на границе. Стрельба слышалась чаще, чем звон полуденных колоколов. Сейчас совсем другое дело. Диверсанты предпочитают приезжать в страну на «мерседесах», а не блуждать в темных лесах. Поэтому десять задержаний Фулы — это рекорд, который во всей бригаде никем не превзойден.

Я подошел к повару-скупердяю и притянул его за лацканы белоснежного халата к себе:

— Если б я об этой охотничьей колбасе только и думал, то сюда бы не пришел. Но ты пообещал это в присутствии Фулы. Представь себе, как она на тебя обозлится, если я расскажу ей, что ты ее просто разыгрывал…

Уголки рта у него задергались. Он подошел к кастрюле, взял колечко копченой колбасы, добавил горсть шкварок и смазал горбушку батона топленым салом. Себе я взял горбушку. Шкварки хрустели на зубах, вкусное сало потекло по подбородку.

— Благодарю, — прощаясь, говорю я повару.

— С тебя карта! — Он провожает меня до двери.

— Заходи…

В свободное время солдаты могут заняться своими увлечениями. Я, например, мастерю из фанеры карты республики. Территорию покрываю зеленым фетром. Граница обозначена реально, даже с миниатюрной пограничной вышкой. Ее я делаю из расщепленного бамбука и рисовой соломки. Иногда я украшаю сувенир кусочком кварца или шишкой. Любители в большинстве случаев просят еще сделать и рамочку для фотографии. Это занятие принесло мне уже несколько бутылок лимонада.

Не прошло и десяти минут после вечерней поверки, а солдаты уже спят. Только в сушилке оживление: пограничный наряд вернулся из дозора. Крепкие словечки Франты Фурста слышны, наверное, и в Австрии. Я спешу к своей красавице. На посту стоит Бедя Томаштяк. Он притопывает ногами, руки в карманах, автомат за спиной стволом вниз. Задрав голову, он смотрит на небо. Там мириады звезд. Одна из них светит ярче, чем другие. Постовой шепчет:

— Глянь, Марс!

— Это не Марс, а Венера!

— Боже, ну и глаза! Такая даль, а ты распознаешь их даже по полу.

Я направляюсь к вольеру, а Бедя проверяет печати на замке церквушки. Она давно уже не действует, постройка в ветхом состоянии. С сорок пятого года вдесь склад имущества и боеприпасов. На флюгер колокольни уселась луна.

— П-с-с, — зову я Фулу. Она потянулась, просунула морду в ячейку сетки и тихо проскулила.

— Тебе передает привет повар, — говорю я, разрывая колбасу на маленькие кусочки.

Она степенно берет кусочки губами. Фула могла бы давать уроки хорошего тона. Я не видел ни разу, чтобы она глотала куски целиком, как это делают другие собаки.

В соседнем вольере попрошайничает собака Мария. Она сейчас на попечении Берта Кунца. Это новенький. Он толстяк и не хочет понять, что овчарка всегда должна быть полуголодной, чтобы хорошо работала. Ему все время кажется, что Мария голодает, и он при каждом удобном случав подкармливает ее. Благодаря его заботам Мария стала самой откормленной собакой в соединении. Я заворчал на нее:

— Соблюдай диету, бестия!

Кинолог уже урезал часть положенного ей пайка, но что он мог поделать против проводника служебной собаки.

Фуле не нравится, что я ей уделяю мало внимания, и она начинает поскуливать. Я почесываю ей через сетку шерсть на загривке, успокаиваю:

— Хорошая моя собачка! Хорошая, я тебя никому бы на свете не отдал. Золотая девочка, красавица моя…

Я искренне так думаю, потому что не могу представить, чтобы мы друг с другом когда-нибудь расстались. Я перед ней в долгу. Она вызволила меня из неприятности, которая могла бы закончиться гауптвахтой. Дело было так. Вторую неделю мы находились в режиме усиленной охраны границы. Телефонограммой, а затем письменным приказом был объявлен общегосударственный розыск. Речь шла об опасном рецидивисте, хорошо знавшем местность. Ему удалось бежать из тюрьмы в Яхимове. По пути он напал на заводскую охрану и, убив одного охранника, овладел оружием. Пограничники были в засаде по десять часов, а проводники собак — по двенадцать! Только успевали привести себя в порядок и поесть, добраться до постели и лечь, как вскоре надо было вставать. Полусонные, мы тянулись за автоматами, я нес вахту уже седьмую ночь. Боялся присесть в засаде, чтобы не уснуть. Но попробуй простоять пять часов на одном месте без движения! Через два часа я все же сел, Фула устроилась у меня в ногах, и мы согревали друг друга. У нее было больше выдержки. А я заснул крепко.

Фула караулила за нас обоих. Почувствовав что-то, она потянула меня за волосы, стала кусать за ухо. Это пришел с проверкой командир роты капитан Мраз. Я вовремя успел встать. Не будь Фулы, эта история кончилась бы гауптвахтой.

Я высыпал собаке остатки колбасной кожуры и распрощался:

— Выспись хорошо.

По привычке я обернулся. Мне вслед глядели ее глаза. Они светились. До казармы ходьбы немного, и я вновь обдумываю план на завтра.

Завтра у нас свободный день — увольнение. В кармане — три сотни крон. Где их спустить, если до ближайшей деревни целых десять километров? Кроме того, надо вычесать шерсть у Фулы — она меняет свою шубу на зимнюю. Остается ротная библиотека.

Утром я немного повалялся в постели, как и подобает обладателю увольнительной. Если бы не кузнец Майер, живший по ту сторону ручья, я бы спал и дольше. Он пел так громко, что эхо разносилось по лесу. Каждую ноту он сопровождал ударом кувалды. Его протяжная песня звучала фальшиво. Этот баварец жил возле самой границы. Я познакомился с ним, когда однажды его корова забрела на нашу контрольно-следовую полосу. Мы ему вернули пропажу, он на ломаном чешском языке начал рассказывать, как во времена первой республики ездил из Австрии в Каплице за влашским салатом. У австрийцев до сих пор такого не готовят.

— Вилда, — показался в дверях лысый череп кинолога, — у тебя выходной, так ты немного убери здесь. Я еще приду, нам надо поговорить.

— Зачем такая официальность?

— Так, значит, через час! — Он захлопнул дверь.

Я протираю глаза. Не кажется ли мне все это? Вчера мы провели достаточно часов вместе, а сейчас, видите ли, он должен поговорить со мной! Я забежал в ванную, включил горячий душ. Затем принялся за уборку. Подмел полы, расставил книжки на полке, сложил вместе всякие ремешки, поводки и ошейники для собак, смазал их маслом так, что они заблестели. Мне попалась на глаза книга «Часовые Родины», и я заинтересовался одним старым репортажем. Я не видел его раньше и сейчас зачитался.

В комнате стало уютней. Пепино может быть доволен. Я побежал на завтрак, а из головы все не выходили его слова. Прикинул — вроде ничего не натворил. Перед командиром отделения проводников служебных собак я мог предстать с чистой совестью.

В столовой царило оживление. Дежурил солдат по фамилии Козел. Свою рыжую бородку он не сбрил даже в учебном центре, хотя это ему стоило массы неприятностей. Сейчас ребята грозились выщипать ему бороденку. Дело в том, что он привез свежий хлеб и отказывался его выдавать, уверяя, что он должен день полежать. В противном случае, по его словам, могут возникнуть желудочные расстройства. Ребята усматривали в его упрямстве злой умысел. Меня же расстроило другое известие. Дежурный как раз выкрикнул:

— Звонили из батальона, что сломался автобус. Библиотека не приедет!

Дежурный также добавил, что второй нарушитель, которого мы вчера конвоировали, оказался матерым преступником. Его давно разыскивали. Эта новость компенсировала наше разочарование. Виктор заслужил, по меньшей мере, знак Отличного пограничника. Герой сидел в окружении ребят.

— Знак Отличного пограничника обеспечен, — обещал Возаб.

— Отпуск получишь, — загудели ребята.

В столовой меня уже ничего больше не держало, и я решил пойти к Фуле. Она уже издали приветствовала меня радостным лаем. Я остановился у вольера, полез за ключом. Фула насторожилась, приподняла хвост. По привычке я погладил хвост. Пальцы нащупали утолщение. Несколько месяцев я ежедневно массировал его, а теперь лишь изредка поглаживаю. Мордой Фула искала, что я ей принес.

— Ты знаешь, что я тебя не забыл, — протянул собаке карамельку. Осмотрев ее впалые бока с проступающими ребрами — шерсть выпадала целыми клочьями, — я пообещал: — Через минуту будешь как конфетка!

Я вышел в служебное помещение. Над дверью висела круглая керамическая плитка с надписью по-немецки «Граница» и голубыми скрещенными саблями. Во время работ саперы нашли ее под старым пограничным столбом, а оттуда она попала к проводникам собак. Солдаты каждого нового призыва берегли ее на счастье. Недавно на заставе служил парень, который разбирался в стекле, так он утверждал, что плитка из настоящего майсенского фарфора.

Я подошел к полке за гребнем и чесалом. Фула ждала, когда я примусь за нее. Мне показалось, что она не совсем в форме — годы давали о себе знать. Шерсть поседела и стала почти серебристого цвета, шаг утратил былую легкость. Иногда она болезненно скулила: видимо, ныли суставы от долгих часов, проведенных в сырости на Шумаве.

— Ну, подходите. — Я сунул руку в карман за следующей карамелькой.

Собака перекатывала конфету в пасти. Я уже заметил, что она ее не раскусывает, потому что боится причинить себе боль. Фула с наслаждением, как кошка, терлась спиной о гребень.

— Все! Вылитая невеста! — хвалю я ее.

Провел гребнем от ушей и лопаток до хвоста. Не оставил без внимания бока и лапы. Вычесанную шерсть смел в угол и сложил в пакет, чтобы потом сжечь.

Я вспомнил о своем дедушке — стригале. Кто-то ему посоветовал использовать шерсть как удобрение. Тот собрал все, что приготовил уже для заказчиков, и удобрил огород. Через полгода он собирал урожай картофеля, проросшего шерстью разных видов и цветов.

Фула похорошела и выглядела почти как молодая. Шерсть блестела. Фуле всегда нравилось, когда ее вычесывают. Она хотела выйти за мной, но я остановил:

— Оставаться на месте!

Ополоснул миску, вымел из вольера опилки и насыпал новые, сухие, у Фулы было теперь тоже уютно. Сколько раз я высыпался здесь после возвращения с прогулки, когда чувствовал себя совершенно усталым. Она всегда уступала мне часть старой подстилки, мы были товарищами. Я налил собаке свежей воды.

— Теперь пойдем гулять!

Б ответ Фула завиляла хвостом. Вдруг она почуяла приглушенные шаги по песку. Я поднялся. К нам шел кинолог Сладек. Пепино по своему призванию увлеченный собаковод. Он служит на границе уже шестой год. Я замечаю, что у него серьезное выражение лица. Махнув мне рукой, Пепино попросил:

— Верни ее, пожалуйста, в вольер, Вилда!

— Почему? — спрашиваю я. Мне это совсем не нравится.

— Пойдем со мной. — Он загадочен, как старинный вамок в Карпатах.

— Фула, ждать! — командую я. Ничего не поделаешь — начальник есть начальник.

Я защелкнул запор на дверях, и мы направились в служебное помещение. Из собачьей кухни доносился запах мяса. Сели на дубовую скамью, и она, как обычно, заскрипела.

— Там не хватает одного гвоздя, насколько я помню… — Он не знал, с чего начать.

Я подложил в печь угля, проверил горшки на плите. В увольнение я не пошел, почему бы не помочь товарищам? Сегодня готовилась пища для десяти собак. В меню были овсяные хлопья со шкварками. Однако любопытство взяло верх, и я вернулся к скамье.

— Так в чем все-таки дело, Пепик?

— Я не хотел там, перед ней… — заерзал он растерянно.

Видно, ему не по себе от того, что он должен мне сказать. Я испугался, что мне оставшиеся полгода придется дослужить без Фулы — этого бы я не перенес! Я смотрю на Пепино, не отрывая глаз. Он откашлялся и начал:

— Когда ты, Вилда, в последний раз смотрел родословную Фулы?

— Только вчера держал в руках.

— В таком случае ты знаешь, сколько ей лет…

Я начинаю догадываться, куда он клонит, и соответственно отвечаю:

— По метрической записи — десять лет, а по темпераменту — четыре.

— Но для этого тебе потребовалось бы ее подкрасить, вставить новые зубы, а во время бега подталкивать вперед…

Вот и свершилось то, чего я все время боялся. Конечно, Фула уже немолода. Ее постараются заменить новой собакой! Но как-никак у нее есть определенные заслуги, и тренировки она прошла успешно.

— Последние зачеты по общей подготовке она сдала на «отлично»! — отстаивал я собаку.

— Так это было почти год назад…

Мы сидим друг против друга. Пепино так же тяжело, как и мне. Ему жаль собаку, меня и себя за то, что должен решать такую печальную задачу. Он знает, что значит расстаться с собакой, о которой заботился целых двадцать шесть месяцев. Знает, что связывает человека и животное. Часто случается так, что перед увольнением в запас проводники остаются на ночь в собачьем питомнике. Он помнит, как по нескольку дней овчарки отказывались принимать пищу, тоскуя по своим проводникам.

Я не внаю, что мне делать, и с размаху ударяю носком ботинка по скамье.

Через дверь кухни виден весь питомник, крайний вольер принадлежит Фуле. Собака ведет себя так, словно чувствует, что разговор идет о ней. Танцующим шагом она меряет вольер во всю его длину. Уши торчком, пожелтевшие зубы оскалены. Издалека не видно, как опи сточились. Я толкаю Пепино локтем, чтобы он взглянул:

— Ну разве не красавица?

— Немного поношенная, — пытается шутить он.

Сладек знает, что значит для меня эта собака. Мы с Фулой — одно целое. Он сообщает мне лишь то, что должен сказать:

— Наступило время исключить ее из списков… Я не могу себе представить… Не знаю, как можно избежать этого…

— Но она все еще хорошо работает! У нее десять задержаний…

— Уставы и наставления! — не уступает мне Пепино.

— Да оставь ты это!

— Это приказ командира! — Приказ командира для него все. Он считает, что дальнейшие дебаты бессмысленны. — А я к тому же отвечаю за готовность собак к несению службы.

— Подождите до проверки, — пытаюсь я отодвинуть приговор. — Дайте ей шанс…

Всеобщие проверки для собак проводятся обычно раз в год. Через несколько дней предстояло продемонстрировать качество подготовки людей и выучки их собак. Возможно, положение еще изменится, и мы выиграем!

— Переговорю с командиром, однако не обещаю. Если даже и сдаст она испытания, это не меняет положения вещей.

С каждым прошедшим после этого днем моя нервозность возрастала. Время я поделил на дежурства и учебу. Как только выпадала свободная минутка, мы шли с Фулой тренироваться. Я не позволил себе даже случайно упустить что-либо в тренировках. Мы отшлифовывали взятие следа и задержание, конвоирование и четкость действий. Она пристально смотрела на меня своими умными глазами, словно спрашивая о чем-то.

— Ведь все это ради тебя, Фула. Ради нас обоих, — говорил я.

Теорию отработал более трех раз и мог бы кое в чем поспорить с кинологом.

Я ложусь спать позже всех и никак не могу выспаться. Приподнялся на локтях — комната напоминала гостиницу после окончания туристского сезона. Только моя постель была занята, ребята были уже на службе. Ротная проверка состоится завтра. В дверь заглянул Ирка Возаб. Он пробыл на дежурстве двенадцать часов, и у него были круги под глазами. Прикрывая ладонью рот, я захныкал:

— Не можешь дать мне поваляться?

— Я хотел тебя еще в семь часов разбудить… Так завтра идешь туда? — спрашивает он, провожая меня в умывальную комнату.

— Завтра…

— Я поспорил, что Фула выиграет, — сообщил Ирка.

Мы с овчаркой стали предметом внимания общественности. Интересно, кто организовал все это.

— Выигрыш у тебя в кармане, — убеждаю я Ирку да и себя самого.

Фула подтвердила на тренировках свои лучшие качества, однако никто не знает, что может случиться.

Струя холодной воды из душа обожгла тело. Я охнул и выскочил из кабины. Перепутал краники. Исправляю ошибку, пускаю теплую воду. Ирка мне советует, что делать. Я шучу с ним. Втискивается толстяк Берта.

— Говорят, будто твоя собака Мария стала такая толстая, что тебе нужно подталкивать ее на барьеры? — обратился к нему Ирка.

Берта никак не может понять, что, увеличивая порции для собаки, он тем самым убивает ее. Ирку Возаба сменил теперь уже бывший повар Водичка, пришел ко мне в комнату проститься: как-никак от учебки до сегодняшнего дня служили вместе. Глаза его светятся радостью. Он заявляет:

— Надеюсь, в Праге увидимся, если ты оттуда…

— И все-таки ты идешь на оперативную службу или обычным постовым? — любопытствую я.

— Какая разница? — ответил Водичка, шутливо опрокинув меня на койку. Еще неделю назад он бы себе не позволил этого.

Он протянул мне руку, и я пожал ее. Мы обменялись адресами, хотя оба знали, что никогда друг другу не напишем. Я пошарил рукой в тумбочке и достал оттуда свое изделие — карту. Он посмотрел на дату — она как-то не соответствовала дню его отъезда.

— Ты ничего не перепутал? Ведь я закончил службу сегодня…

— А кто сказал, что эта дата относится к тебе? Это ведь для того, чтоб ты не забыл о генеральной проверке Фулы. Помни и перекрести пальцы в кармане, болея за нас.

— Обязательно, Вилда! Скажи и ей это.

Мой сувенир с картой ЧССР действительно оказался удачным. Я заметил, что он доставил Водичке радость. Эго приятно. Водичка бережно завернул сувенир в носовой платок и уложил в вещевую сумку. В дверях он обернулся и поднятыми вверх двумя пальцами показал знак победы. Его пожелание как раз кстати.

Пепино мне на сегодняшний день спланировал вместо дежурства еще одну тренировку. Я признателен ему за это хотя бы потому, что могу еще раз повторить то, что мы с Фулой все время отрабатывали. Я затянул пояс и направился в сушилку. Там Берджих, сняв носки с трубы центрального отопления, пытался натянуть их. После третьей стирки шерсть настолько села, что надеть носки никак не удавалось. Берджих потянул зеленые края носков, раздался треск… Носки пришлось выбросить в урну.

— Ты это сделал умышленно, чтоб меня рассмешить, — сказал я.

— Значит, так обстоит дело, — философствовал он, — ткань садится, а служба тянется!

Намекал он, вероятно, на то, что недавно получил пять нарядов, которые, разумеется, ему придется отработать. Однажды он носился с автоматом по роте, не ведая, что тот заряжен и поставлен на боевой взвод. Несчастный случай предотвратил капитан Мраз, который сразу же обратил на это внимание.

Я натянул канадки, зашнуровал их. Глянул в окно — какая погода? Мог пойти дождь, и на всякий случай я взял плащ-палатку. Сложил ее в чехол и повесил сзади на пояс.

Перед казармой толпились ребята. Прощались с Иркой Водичкой. Цирилфалди должен был доставить его на вокзал в Рыбник. Мы махали вслед, пока газик не исчез за поворотом.

Я прошелся по двору, направился к загону. В кармане было лакомство для овчарки — «последний привет» от Водички. Итак, нас становится меньше. Мы — последний призыв проводников служебных собак, которые служат двадцать шесть месяцев. Следующий за нами призыв будет служить на шестьдесят дней меньше. Начинаем уже считать дни, хотя к Шумаве прикипели сердцем. Лечу к вольерам. Лезу за Фулой в ее конуру, держу ее за уши и шепчу:

— Все прекрасно, золотая девочка! Мы просто со всем справимся!

Она не знает, что сделать от радости: выбегает из будки и вновь вбегает, бьет хвостом о стенки, лижет мне лицо горячим языком и скулит.

— Завтра нас ждет работа, красавица моя, — переворачиваю ее на спину. Она блаженно вытянулась и прикрыла глаза, позволяя чесать себе брюхо. Я шлепнул ее. — Вставай, бесстыдница! Работать…

Я подмел вольер, налил собаке свежей воды. Через крышу конуры набросал нарезанного камыша — ночи становятся прохладнее. Затем взял Фулу за поводок и направился на учебное поле. Оно было свободно. Я был рад этому, так как если б кто-нибудь наблюдал за мной, это мешало бы работе. Перед барьером отстегнул крючок от ошейника. Поводок сложил втрое на ладони. Фула легко преодолела препятствие, как полагается, сделала круг и села у моей ноги. Она знала, что я сейчас надену на нее намордник, и минутку поломалась, затем позволила натянуть его.

— Умница! — похвалил я.

Полосу препятствий она прошла четко — перепрыгнула заборчики, яму с водой и тем же путем возвратилась обратно. И так несколько раз.

— Умница, Фула, умница. — Я похлопал ее по спине и поощрил карамелькой.

Полакомившись, она пошла на лестницу. Лезла по ступенькам, как акробат, затем пробежала по бревну и… спрыгнула!

— Фула! — пригрозил я ей поводком, который был у меня в руке.

Она должна была спуститься по ступенькам, а не спрыгивать.

— Повторить!

Овчарка послушалась. На всякий случай мы повторили этот элемент еще раз. Потом она ходила у ноги, делала повороты в движении и на месте. Больше всего меня беспокоило взятие собакой следа и задержание. Это самое важное упражнение. Каждому проводнику знакома ситуация, когда собака не может взять след с наветренной стороны. Чувствуешь себя беспомощным и начинаешь просить собаку, даже взывать к несуществующему господу богу. Экзаменаторы простят,_ если собака сядет лишь по повторному приказу, а каково, если она не возьмет след? Это позор! К действительности меня вернул рокот мотора, Цирил возвращался с вокзала и затормозил возле нас.

— Как дела, дружище? — крикнул он, высунувшись из машины.

— Скорее бы все кончилось…

— Завтра ты уже будешь посмеиваться над этим. — Он переживал за нас, как и все ребята нашей роты.

— Цирил! Заглуши-ка на минутку двигатель.

— В чем дело?

— Понимаешь, надо бы попробовать задержание… Учебный рукав здесь, со мной.

— Я по этому делу не мастер, — возразил водитель, — не сердись, Вилда, но я больше соображаю по части двигателей.

Он нагнулся над баранкой, словно Фула собиралась наброситься на него, включил скорость и поехал к казарме. Он испытывал перед собакой страх, как и большинство ребят, хотя и старался скрыть это. Я тоже поначалу боялся собаки. Совершенно непроизвольно коснулся пальцами голени — даже через сукно можно было нащупать тянущиеся от щиколотки до колена шрамы. Я давно уже за это простил Фулу. Такие отметины она оставила мне, когда я ее только принял.

Со стороны казармы доносятся шум и крики.

— Фула, к ноге! — скомандовал я.

На сегодня мы все равно тренировку закончили. Я пристегнул к ошейнику овчарки поводок, снял намордник, и мы побежали к зданию. Фула бежит, как и положено, рядом. Я увидел, что через ворота со стороны контрольно-следовой полосы идет, шатаясь, Кунц с Марией на руках!

— С каких это пор пограничники носят собак на руках, дружище?

— Это все результат твоих чрезмерных порций, — добавил Сладек, а мы все подумали, что собака отказалась идти.

Только теперь мы увидели, что с Кунца льет пот, а собака лежит у него на руках, неестественно скрючившись. Сладек сразу убежал куда-то. Мы бросились помогать Берту, уложили Марию на подстилку. Когда кинолог возвратился, мы уже знали все подробности. Несколько минут назад собаку укусила змея. Корчившаяся от боли сука теперь издыхала. Оплывшее жиром сердце не могло перенести действия яда, который для нормальной собаки в девяноста девяти случаях из ста не имел бы таких тяжелых последствий. Мы думали, чем бы помочь несчастной Марии. Дыхание у собаки перехватывает, ее тошнит. Кунц виновато смотрит на нее. Появляется Сладек с сумкой первой помощи.

— Подержите ее! — приказывает он.

Вскрыв ранку ножом, Сладек выдавливает темную кровь. Затем место укуса дезинфицирует марганцовкой. Операцию заканчивает уколом, который, по его словам, может поднять на ноги даже быка. Берт вытирает носовым платком морду собаки. Та наконец успокаивается, Цирил опять отправляется в дорогу…

Нам было о чем поговорить, пока он не возвратился из ветеринарной лечебницы в Каплице. С Марией все окончилось благополучно, зато проводник собаки получил хороший нагоняй. Кроме того, на него было наложено взыскание — четырнадцать суток ареста. Но поскольку здесь гауптвахты нет, командир по просьбе кинолога заменил наказание — Кунц должен был четырнадцать дней рубить сосновые дрова для котельной. Сосны на горе Пришбрани растут с перекрученными волокнами, словно булки. Кунц хорошо это прочувствует! На гражданке он был дамским парикмахером, так что топор держит, как щипцы для завивки волос. Если понадеяться на него, можно остаться без дров.

От волнения нервничали и проводники и их собаки. Животные раздраженно щелкали клыками. Трудно было поддерживать равнение выстроенных для осмотра. А накануне Альма проводника Матея так сцепилась с Домбравкой, что брызнула кровь. Томаштяк хлестал веревкой обеих сцепившихся в драке собак.

Фула перебирала ногами на месте. Я успокаивал ее и чуть не прослушал команду на старт. Доложил:

— Проводник служебной собаки Дворжак с овчаркой Фулой готов!

Пепино знаком дал мне понять, что болеет за меня. Командир и сопровождавшие его лица заняли места на наблюдательной вышке. У майора на груди мощный полевой бинокль. Условный нарушитель, которого не видел даже я, уже давно вышел. Я не спускал глаз с командира. Жестом он подал мне команду. Я погнал собаку:

— Фула, след! Искать!

Фула вскочила, как молодая. Удивительно, как она не запуталась в ремнях снаряжения. Такой темп мне не понравился. Я пытался ее придержать — где-то здесь должен быть след условного нарушителя. Несмотря на то что собака почти бороздила мордой землю, ничего не помогало. А ведь за полчаса запах нарушителя не мог исчезнуть. Погода к тому же была идеальной — ни сухо, ни сыро. Я повторил команду. Фула время от времени оглядывалась на меня. Было ясно — мы идем вслепую. Я вел ее до изгиба дороги и обратно. Черт возьми, должны же мы напасть на след. Я мобилизовал все свои знания и опыт, приобретенные за полтора года службы, стараясь помочь Фуле. Даю ей передохнуть, и мы снова выходим на эллипс. Я прошу ее:

— Ищи, Фула! Ищи, умоляю тебя…

Взгляд командира через бинокль жег спину. Все мои мысли обращены к Фуле. Поднятой вверх мордой она давала знать, что не может ориентироваться. Мы пробежали через весь луг, а след она так и не взяла. Беспомощно остановившись, Фула уселась на задние лапы, словно смирилась с неудачей…

Мы проиграли на всей контрольной комплексной полосе. Фула не выдержала и оставшуюся часть испытаний. При задержании «нарушителя» она вела себя как миролюбивый домашний пинчер. Только в выполнении команд и бросках на расстояния она набрала очки, однако этого в любом случае было недостаточно. Я не мог поверить тому, что случилось. У меня были перед проверкой некоторые опасения, но проиграть на всей полосе! Мне хотелось забиться куда-нибудь в угол.

В подавленном состоянии я возвращался с Фулой к казарме. Она по-дружески терлась о мои ноги, словом, вела себя так, как будто все понимала.

В загоне я вычесал колючки чертополоха с шерсти и расхныкался:

— Понимаешь ли вообще, что ты наделала?

Собака положила голову набок, словно стыдясь смотреть мне в глаза, и на каждое слово отвечала поскуливанием. Похоже было, мы полностью понимали друг друга. Прервал нас мой приятель Сладек:

— Я сделал все, что мог, Вилда, но вот приказ командира! — Он прищурил глаза, словно их слепило солнце. — Это приказ командира… — повторил он тише.

— Это была случайность, временное недомогание, — сыпал я зыбкими аргументами в защиту собаки. — Но ты ведь ее знаешь, Пепино. Она может все делать не хуже других!

— Взамен этой собаки получим подготовленную ищейку…

— Послушай… — Я мучительно подыскивал слова.

— Ничего не поделаешь, дружище.

— Когда? — спросил я.

— Примерно через месяц. Это уже как решит начальство…

Я простился с Фулой. Пепино положил мне руку на плечо, и мы направились к клубу. Там царило веселое оживление. У пульта стоял Матей Мелихар и собирал выручку. Получилось так, что он один против всей роты поспорил, что Фула не пройдет испытания. И угадал. Сейчас он сгребал выигрыш. От приподнятого настроения лицо его сияло. Ирка Возаб швырнул ему двадцатикроновую бумажку. Кто-то угостил меня прохладительным напитком. Я только поблагодарил в ответ. Лучше возвращусь к Фуле…

Ребята говорили, что я похож на мать, которая должна вот-вот отправить сына в армию. Видимо, я вел себя именно так. Каждую свободную минуту я проводил у Фулы, словно уже завтра ее должны были отнять у меня. Начальство, к моей великой радости, не спешило. Все вроде бы забыли о замене собаки. Фула выполняла теперь менее ответственные задачи: то в карауле, то на учебном поле. Минуту назад мы с Фулой только возвратились с тренировки. Комната выглядела как после побоища. Томаштяк получил посылку, и все сбежались на ее дележ. Каждому досталось по куску и еще по кусочку. Облизывая пальцы, мы вели разговоры о собаках и службе. Я переживал, что после проверки меня ни разу не вызывали по тревоге с собакой, на задание, и все время думал о том, как вернуть Фуле утраченное доверие.

— Вы еще набегаетесь так, что надоест, — говорил мне Возаб, и его слова вселяли надежду.

— Ребята, она просто была не в форме. Вы бы посмотрели на нее сегодня. — Я положил ломтик домашней ветчины на кусочек хлеба.

Мелихар подвинул мне пакетик с красным перцем. Его слова жгли больше, чем размолотые стручки:

— Не будь сентиментальным, Вилда! Фула уже себя показала.

— Но твою дворнягу заткнет за пояс! — ответил я.

Мелихар двинулся на меня. Я схватил его за плечи и усадил на кровать, прямо на промасленную бумагу. Матей действовал мне на нервы, с тех пор как заключил пари на Фулу. Никогда еще мне не хотелось так его стукнуть, как сейчас. Нас утихомирил дежурный. Он заглянул в комнату и крикнул:

— Дворжак! Здесь Дворжак?! Вилда, готовься на дежурство! Наряд на границу…

— Ребята, держите меня!

Все бросились на меня и повалили на пол, затем стали качать. В этот момент я уже любил весь мир и даже балбеса Мелихара, который сейчас широко улыбался.

— Наряд на границу… — повторяю я вслух. Эти слова звучали как музыка. Не могу нарадоваться. Весть облетела всю роту. Командир вновь доверяет Фуле! Он послал нас на осмотр контрольно-следовой полосы!

— Ну, что я говорил, ребята? — гордо поглядываю я по сторонам.

Я захлопнул за собой дверь. В сушилке натянул канадки, застегнул куртку и расправил воротник рубашки. Быстро перебежал двор. Под ногами шелестели листья. Бабье лето уже пролетело. Мне нелегко было сохранить серьезное выражение лица. Я приветствую овчарку, которая просовывает морду в ограду:

— Привет, красавица!

Она по моим глазам прочла, что я несу добрую весть, и завиляла хвостом. Я подготовил ее к наряду и взял за поводок. Когда мы проходили мимо Доски почета, где на фотографиях улыбались отличники-пограничники, я пошутил:

— Еще будут рады поместить мое фото сюда…

Фула тявкнула в знак согласия и игриво куснула меня за ботинок. Перед казармой я привязал ее к держаку и поспешил за заданием. Наконец слышу знакомые слова:

— Вам поручен контрольный осмотр. Туда два часа и два часа обратно!

— Есть! — отвечаю я как положено и спрашиваю: — разрешите идти, товарищ майор?

— Идите.

Выйдя из казармы, я присоединил магазин к автомату и отвязал Фулу. Автомат перекинул в походное положение и прошел через проходную, где на посту стоял Отягел. Ян родом из Бардейова. Мы его называем «камикадзе». Ночью ему снятся настолько буйные сны, что он перекатывается на кровати от края до края. Если не падает на пол, это хорошо. Сейчас у него на лице красуется приличный синяк — следствие падения. Он желает мне счастливого дежурства.

— Благодарю, — ответил я.

Я отпустил собаку, и мы направились по тропинке склона. Она ведет меня вверх между пограничными холмами. Я пристраиваю шаг к размеренному стуку кувалды старого Майера. Мое беспокойство о Фуле уже прошло, и я насвистываю мелодию из фильма «Ровно в полдень». Она не в такт моим шагам, но зато соответствует настроению. У меня такое чувство, что день сегодня прекрасен. Великолепный воздух наполняет легкие. Открывающийся отсюда, сверху, вид согревает сердце.

Фула обследует окрестности, я осматриваю вспаханный участок контрольно-следовой полосы. При этом слежу, насколько естественны проведенные бороной борозды. То здесь, то там видны следы косуль, немало и заячьих следов.

— Нам уже верят, Фула! Это прекрасно… Нас никто теперь не разлучит. Нам нечего больше бояться.

Я смотрю на собаку. Это всем овчаркам овчарка, Она поводит ушами. То и дело останавливается и оборачивается, чтобы убедиться, рядом ли я. Мы оставляем следы в лесной траве, потом хвоя уползает из-под ног. Минуем лощину и поднимаемся на вершину — весь край как на ладони. Леса тянутся к меловым скалам. Я впитываю в себя эту красоту. Знаю точно, что мысленно всю жизнь буду возвращаться сюда.

Я родом из Праги, а полюбил Шумаву вот такую, как она есть: с капризами ее переменчивой погоды, о которых во внутренних областях страны даже представления не имеют.

Фула кружит рядом. Я прибавляю шаг. Мы спускаемся по склону к ручыо, когда-то протекавшему через населенные пункты, которые остались лишь на старых картах.

Неожиданно подул ветер, заколыхались кроны деревьев. Небо затянуло серым покрывалом. Где-то в районе Линца загремело. Я похлопал Фулу по хребту и сказал, радуясь:

— Сегодня нам не испортит настроение даже всемирный потоп, красавица!

Минуты становились часами, шаги — километрами. Фула не пропустила ни метра границы. Мы идем дальше, пока не доходим до зоны соседней заставы. Я взглянул на часы. У нас есть время для отдыха. Предлагаю:

— Отряхнемся!

Дождь так и не начался. Просто Шумава пошутила. Я сел на пень, собака улеглась у моих ног, положив голову на передние лапы. Я взъерошил седоватую шерсть на шее. Бока собаки вздымались от прерывистого дыхания — действительно, работа ее уже изнуряет. Только сейчас я понял, что из-за любви к ней действую вопреки здравому смыслу. Нащупал в кармане куртки колечко колбасы и поделился с Фулой. Она поблагодарила помахиванием хвоста. Я похлопал ее успокаивающе по спине, взглянул на часы и поднялся. Пора идти. Мы возвращались на заставу и опять осматривали контрольно-следовую полосу, Далеко сзади осталось место стыка охраняемых участков. Пятиметровая сторожевая вышка теперь казалась игрушечной и скоро исчезла из виду. Ее заслонила вершина горы, именуемой Прокоп. Если гроза надвигалась с этой стороны, то ничего хорошего не жди — северный ветер будет ломать стволы деревьев, как спички.

Там, где путь пересекала новая контрольная полоса, Фула вдруг повела ноздрями. Она уткнула морду в вытоптанную травку у трухлявого бревна и остановилась. Мышцы у нее напряглись, шерсть вздыбилась вдоль всего хребта. Она позвала меня тихим поскуливанием.

— Что такое?

Я уже несколько раз встречался с подобной ситуацией, и каждый раз у меня выступал пот от волнения. Сердце забилось. Я пристегнул поводок к ошейнику Фулы и осмотрел место, на которое она мне показывала. Клин между старой и новой полосой словно специально был оставлен для нарушений. Трактору не хватило места, чтобы забороновать почву до последнего сантиметра, — остался кусочек, как плацдарм для прыжка. Тщательно осматриваю треугольник непроборонованной глины, на котором не останется отпечатка ботинка нарушителя. Немного поодаль, как раз на расстоянии длинного шага, придавленный ком старой глины! Не надо быть Винетой[5], чтоб узнать след! Я возбужденно приказываю:

— Искать, Фула! Вокруг, собачка…

Первоначальное чувство волнения сменилось облегчением, а затем радостью. Мы обнаружили след нарушителя! Надо задержать его. И я уверен, что все будет в полном порядке.

Ослабив немного поводок, попросил:

— Не подведи, Фула! След! Ищи!

Овчарка веяла след, она вдыхала запах всей мордой, шаг ее переходил в бег. Бежала без колебаний — след был свежим. Я попытался высчитать время. Когда мы шли туда первый рае, следа еще не было. Нарушитель, должно быть, пересек путь менее часа назад. Следы вели через нейтральную полосу в Австрию. Нарушитель выигрывал по времени достаточно, но границу пересечь не успел. На мгновение я остановился, потянулся к футляру с микротелефоном. Фула нервно подергивала поводок — хотела идти дальше. Она осматривала местность вокруг, словно планировала дальнейший путь. Я с трудом настроился на частоту и стал кричать в микрофон:

— Черт возьми, что там у вас? Чем занимаетесь?

Я клял персонал телефонной станции, стучал телефонной трубкой по ладони. Наконец услышал голос дежурного Франты Фурста. Он обрушил на меня поток слов:

— В чем дело? Плохо слышу… Сейчас пять, на вечер муравьиные яйца со зразами. Второе блюдо — рубленый трубопровод. И оставь меня в покое.

— Ты что, с ума сошел?!

Попался бы он мне сейчас под руку.

— Да ты уже десятый, кто спрашивает меня, который час и что будет на ужин…

— Докладываю, обнаружил след, направление — за границу! Один нарушитель… Высота… Конец.

— Передам, — отвечает он поспешно.

Ракетой я дал сигнал «прорыв за границу», «прошу помощи». Теперь о нарушителе знают все пограничные патрули в радиусе пяти километров. Я сложил микротелефон и ракетницу, и мы опять побежали. Овчарка шла уверенно. След, который она обнаружила ранее, держала сейчас, как в свои лучшие времена. Я едва успевал за ней. След поворачивал влево, затем вправо — т нарушитель блуждал! Мы пересекли лес и выскочили на холм. С. трудом перевожу дух, прерывисто дышу, подгоняю собаку:

— Ищи! Ищи!

Я с опаской смотрю на ее свисающий от жажды язык — силы собаки на исходе. У меня самого такое чувство, что вот-вот разорвутся легкие. На мгновение мы остановились. Я почесал Фулу за ушами и попросил:

— Понимаю. Напьешься потом! Оба напьемся воды! След! Искать!

Мы пробираемся сквозь полосу бурелома. Деревья, вывороченные пни тлеют под покрывалом пожирающих их мхов. Сырой запах гниющих корней, специфические запахи девственного леса.

Петля следа подтверждает, что нарушитель заблудился. Солнце едва проникает сквозь зеленый шатер. Из-за стволов деревьев на нас пахнуло теплом луга. Мы выиграли потерянное время. Я уже был уверен, что нарушитель не уйдет. Ракеты он, конечно, видел, и, безусловно, ему ясно, что мы идем по его следу. Перепрыгиваю через корни и сваленные деревья, поддерживаю себя и собаку словами:

— Выдержи, Фула! Мы им докажем! Выдержи!

Она вложила весь остаток сил в победный лай. Нарушитель границы был перед нами. Он продирался между деревьями. Вид у него такой, словно за ним гналась целая свора собак. В руке была палка. У Фулы глаза темнеют и вспыхивают зелеными бликами. Что это значит, может знать только проводник или инструктор службы собак. Так светятся глаза разъяренных хищников. Фула не может переносить вида палки в руке убегающего нарушителя. Это у нее с тех пор, как ей перебили хвост. Я отстегнул поводок. Кричу собаке вдогонку:

— Взять негодяя! Взять!..

С каждым прыжком расстояние между ней и нарушителем сокращается. От лап собаки летят комья глины. Я бегу из последних сил. Снимаю с предохранителя затвор автомата. У меня тридцать патронов. Я готов сделать из того мерзавца решето! Мой бег ускоряет крик нарушителя — это Фула сомкнула челюсти на его руке, сжимавшей палку. Я влетел ногами в мох, насыщенный водой, — здесь начинаются бездонные топи. Еще бы пару метров… По сути дела, мы спасли жизнь нарушителю. Здесь пройти можно только зимой. Эти места окаймляют березовые крестики, которые ведут счет погибшим в болоте. Направив оружие на нарушителя, командую:

— Руки вверх! Фула, к ноге!

Я вынужден был повторить приказ дважды, прежде чем Фула послушалась. Я не спускаю глаз с мужчины, который тяжело подымается с земли. Одна рука у него висит, с нее каплет кровь. Другая поднята над головой. От бега я едва перевожу дыхание. Указываю задержанному, в каком направлении идти, и предупреждаю, чтобы не делал попыток бежать. Возвращаемся опять к границе. Я иду за нарушителем на расстоянии трех шагов — расстоянии, обеспечивающем мне безопасность. Мужчина оборачивается, чтобы посмотреть еще раз на то место, где был задержан. Фула угрожающе рычит и выгибает спину, словно изготовившись для прыжка.

— Не оборачиваться! — немедленно реагирую я.

— Каких-то несколько метров, — клянет парень, — несколько несчастных метров…

Если бы он не заблудился, был бы уже в Австрии. Ничего другого, кроме «несколько несчастных метров», он из себя выдавить не мог. Овчарка шла у моих ног и следила за каждым движением нарушителя. Жаль, что нас не видел командир роты с кинологом Пепино. Я сказал собаке, как уже не раз до этого говорил:

— Тебе нельзя не хвалить, Фула! Просто образцовое задержание!

Со стороны ворот поднятая в ружье к нам бежала тревожная группа. Слева спешил пограничный наряд, который увидел сигнал «прошу помощи». Ребята больше, чем на задержанного, смотрели на Фулу.

— Ты действительно хочешь побить рекорд задержаний, — сказал Матей Мелихар.

— Сам видишь, — радовался я.

Я вышел на связь с заставой и доложил об успешном завершении операции. Патруль, который пришел на помощь, возвращался. Тревожная группа выполнила предписанный осмотр и забрала задержанного на заставу. Цирил высунулся из кабины машины и крикнул:

— Отдышись! Я сейчас за тобой вернусь!

Я помахал товарищам рукой и сел на придорожную траву. Выдернул стебелек чебреца — травка уже не пахла. Я гладил усталую овчарку, а она положила мне голову на колени.

— Тебе бы должны за это медаль дать…

Фула тыкалась мордой мне в ладонь, чтоб я не переставал ее гладить. Я подумал, что к той звездочке на ее ошейнике я прикреплю еще одну.

Газик приехал через полчаса. Ребята толпились перед казармой. Среди них был и новый повар. Он чем-то напоминал Ирку Водичку.

— Забеги на чашку кофе, герой…

Чуть в стороне меня ждали командир с кинологом. Я не верил своим глазам — закоренелый враг курильщиков Пепино нервозно переваливал сигарету из одного уголка рта в другой!

Я поправил форму и подошел, чтобы доложить о возвращении с наряда. Фула шла, как и полагалось, у ноги. Я вдохнул, собираясь доложить, но командир меня опередил:

— Мы гордимся вами, товарищ Дворжак!

— Это Фула, товарищ майор! Это ее заслуга.

— Именно, дружище…

Я почувствовал на своем плече его руку, взглянул на кинолога, который молча дымил. Офицер откашлялся и с трудом договорил:

— Она попрощалась с нами по-настоящему, как и подобает….

Пепино взглядом показал в сторону гаражей. Там стоял газик. К бамперу была привязана молодая овчарка. Я притянул к себе Фулу и прижался к ней. Командир сжал мне плечо. Я чувствовал, что он разделяет мою грусть. Он впервые назвал меня за то время, что мы были знакомы, на «ты». Затем ободряюще произнес:

— Я знаю, что это тяжело, Вилда. Но и мы однажды уйдем на пенсию…

Особое задание

По телевидению заканчивался концерт с участием артистов разных стран. Телепрограмма «Фридрихштадтпаласта», как всегда, была насыщенной и интересной. Собравшиеся в комнате политико-воспитательной работы получили возможность еще раз по достоинству оценить замечательное мастерство артистов балета. Не остались в стороне от передачи и резервисты, хотя по возрасту многие из них были людьми уже не молодыми. Одобрительный гул мужских голосов внезапно прервал дежурный Станда Конаш. Он ушиб ногу на полосе препятствий и сейчас слегка волочил ее. Уперев руки в бока, Конаш крикнул:

— Вечерняя поверка!

Первыми со своих мест поднялись молодые, затем солдаты второго года службы и сержанты. У телевизора осталась группа призванных на сборы резервистов. Конаш сморщил лоб:

— А вы что, не слышали, ребята?

— Да слышали, — откликнулся Гонза Стеглик. Он повертел пожелтевшими от курева пальцами допотопную зажигалку и добавил: — Дай хоть дух перевести, мы ведь уже в возрасте…

— Здесь надо подмести, так вы хоть не мешайте…

Дежурный, как бы извиняясь, пожал плечами — с резервистами всегда проблемы. А эти к тому же были бывшие пограничники, которые отслужили двадцать шесть месяцев на границе. Многие знали, что такое свист пуль, имели награды за воинскую доблесть. Некоторые помнили период усиленной охраны границы во время событий на Кубе и в августе 1968 года. Один из резервистов служил еще в период берлинского кризиса 1948 года. И хотя теперь они участвовали в учениях, во внутренних областях страны, чувствовали себя старыми фронтовиками. У них было на то полное право — солдаты первого эшелона.

Старшим среди резервистов был Карел Помагач. На гражданке он работал горновзрывником. Казалось, что каждый взрыв оставил на его лице морщинку — так их было много. Его называли не иначе как «старик». Он пользовался всеобщим уважением у резервистов и сейчас за всех пообещал дежурному:

— Значит, так — сыграем партийку, а затем по своим местам…

— А если застукает капитан?

— Это уже наше дело, — прогнусавил Ванек. Лицо его было обезображено шрамом на лбу. В 1972 году он служил связистом и, когда устранял разрыв на линии связи, получил тяжелую травму. Ванек еще раз повторил: — Это уже наше дело…

— Ну ладно, — смирился дежурный. Он повернулся на стоптанных каблуках и сказал стоявшему уже у двери молодому солдату с веником и совком: — Вернись через пару минут.

Карел Помагач сунул руку в карман гимнастерки, его тут же окружили солдаты отделения. Он вытащил и потасовал колоду карт, взглядом оценил количество желающих вступить в игру и сдал на шестерых. Послышался звон мелких монет. Гонзе Стеглику сразу повезло — перед ним росла кучка денег. Он закурил «Спарту» и пустил пачку по кругу. Увлеченные игрой, парни забыли поблагодарить его. Вилда Ректорис, как истый джентльмен, протянул руку с оригинальной зажигалкой.

— Прикури, Гонза!

Любопытство взяло верх — играющие оставили игру и смотрели теперь на отполированную пальцами до золотого блеска модную гильзу. Гонза предался воспоминаниям. Он рассказал, что в 1917 году его дед лишился на фронте руки. Гильза, переделанная в зажигалку, и табачный кисет — все, что он получил в качестве компенсации. Затем с этим фронтовым сувениром уже его сын гонял в Словацких горах бандеровцев. Теперь ее получил в наследство внук. Солдат с наслаждением вдохнул очередную порцию никотина и добавил:

— Вот это деду выгравировал на память доктор, который ампутировал ему руку, а вон там дальше дорисовал один кореш, с которым я служил на Шумаве. Недурно, а?

Зажигалка переходила из рук в руки. Цилиндр гильзы от крупнокалиберного пулемета украшала строгая надпись: «Рио фредо Тал — 1917», а на другой стороне не очень умело выгравированная голова собаки и цата: «1968—70». А под ней буквы «ДМБ» (конец службы). Сигарета у Стеглика во время разговора погасла. Ему возвратили его уникальную зажигалку. Он снова зачиркал пальцем по колесику зажигалки. Фитилек задымился. Ванек сморщил лоб, изуродованный шрамом:

— Что-то не в порядке. Может, бензин кончился?

— Конечно…

— Вижу. — Гонза Стеглик затряс зажигалку. Это не помогло.

Карел Помагач пытался отгадать объем этой трофейной штучки:

— Для нее нужна целая канистра бензина.

— А знаешь, это действительно так, старик, — поднялся Гонза. — В шкафчике у меня есть бутылочка бензина.

Место Гонзы занял Леон Прагр. Глаза его горели страстью игрока.

— Играем на пятерку, — сказал он.

При каждом повороте листа бумаги он вскидывал руки. Даже сейчас от него исходил навязчивый запах жареных бобов кофе. Он был пропитан этим запахом, как-и все работники обжарочного цеха «Братрстви» в Высочанах. Еще на гражданке он получил прозвище Кофеек, когда поспорил, что выпьет кастрюлю кофе. Он выиграл. По от большой дозы кофе чуть не получил инфаркт. Зато позже хвастал:

— Вот это был кофеечек!

Эта история пришла за ним и сюда, в глухой уголок Северной Чехии. Любимым занятием Леона было заключать всевозможные пари.

Каждый выкрик игроков подгонял Гонзу Стеглика, который торопился сыграть еще несколько партий. Он бежал, перепрыгивая через две ступеньки, и чуть не сбил капитана Гонса. Офицер возвращался с обхода спальных помещений. Он был уже в годах, воспитал не одно поколение солдат. Участник боев на Дукле. По службе он продвигался медленно, так как не имел высшего военного образования. Его сверстники уже давно были полковниками и генералами. Однако это не отражалось на настроении капитана.

— Уже полночь, — напомнил он, приложив палец к губам и даже не спросив, почему резервист в такой поздний час бегает в полевой форме по казарме, и направился в канцелярию.

Стеглик торопился в раздевалку. Он быстро открыл дверцу своего шкафчика и замер — от воя сирены мурашки побежали по телу. Тревога! Схватив пузырек с бензином, он сунул в карман пачку сигарет и прикрыл дверь шкафа. Прихрамывающий дежурный с дневальными будили разоспавшуюся роту криками и хлопаньем дверей. Сигнал тревоги подбросил с постелей и закоренелых сонь. Солдаты подтягивали ремни, надевали канадки и заправляли гимнастерки.

— Пошел… Пошел… — не переставал подгонять Станда Конаш.

Коридор заполнился топотом ног. Сержанты напоминали солдатам уставные обязанности.

— В ч… ч… чем дело? — запинающимся голосом спросил Карел Помагач.

В банке на столе не осталось ни одной кроны. Как только раздался вой сирены, каждый схватил из кучки свои деньги.

— Как же будет на настоящей войне? — вопрошал Леон, удивляясь хаосу, который творился вокруг.

Отделение резервистов спешило в ружейную комнату — поскольку они играли в карты и не раздевались, то имели некоторое преимущество перед остальными.

— Давай! Давай!

Четарж Карел Помагач еще в казарме построил своих солдат. Вовремя к ним подоспел и Гонза Стеглик. Он коротко оценил обстановку:

— Как на переднем крае.

— Почти, — кивнул патриот пограничной службы Ванек.

— Вы не забыли сигареты? — спросил Леон. — Наверняка нас погонят в поле!

Во двор они выбежали первыми. Стеглик заметил в глазах капитана Гонса удовлетворение. Выстроенные в колонну грузовики дрожали от грохота разогреваемых двигателей. По приказу командира резервисты отправились на склад за вооружением. Гонза Стеглик тащил минометную плиту. Ванек согнулся под тяжестью ствола миномета. Леон чертыхался из-за боеприпасов. Он позвал Ректориса:

— Помоги!

Карел Помагач карабкался в кузов грузовика, который своей маскировочной окраской напоминал картины кубистов. Машина уже была заполнена солдатами. Он вспомнил свою внучку Аленку. Вот бы удивилась она, увидев, что дедушка тут выделывает!

— И мне это надо в моем-то возрасте?! — ругался он.

— Ребята! — Ванек вытер пот со лба рукавом гимнастерки. — Однако мы этим армейским утерли нос! Старые пограничные волки хорошо знают, что такое настоящая боеготовность…

С автоматами и противогазами за спиной, лопатками и подсумками на поясе, в касках, они были похожи один на другого. Карел Помагач доложил, что взвод готов к отъезду. Его солдаты были довольны: они поддержали честь резервиста, были самыми первыми. Каждый хорошо знал свое дело, имел свою конкретную задачу. Они посмеивались над солдатами других взводов, подшучивали, покрикивали, чтоб те поспешали…

С момента сигнала тревоги прошли считанные минуты, а рота уже была готова к действиям. Солдаты думали, что окажутся в теплых казармах, однако напрасно. Командиры взводов после короткого совещания у капитана вернулись в подразделения. У каждого под мышкой был сверток. Капитан Гоне, стоявший у командирского газика, скрестил руки, что означало отъезд.

— Рота, вперед!

Водители выжали сцепления. Из-под шин полетела щебенка. В казармах остался только необходимый резерв, несколько больных и внутренний наряд. У ворот сиротливо стоял Станда Конаш. Он пожелал своим товарищам счастливого пути. Ему хотелось быть вместе с ними. Опыт двух лет службы в армии ему подсказывал, что предстоит выезд на длительный период. Ожиданием и предчувствием этого учения была наполнена жизнь роты в течение многих дней.

— Ты что-то скрываешь от нас, старик? — спросил Ванек. Он был любопытен.

— Сейчас узнаешь, дружище, — ухмыльнулся Конаш. Он вскрыл пакет, на колени ему вывалилась связка синих повязок.

Шел третий день, как рота покинула казармы. Настроение у солдат было боевым. Правда, с того момента, как солдаты покинули грузовики, их воодушевление несколько спало. Не было времени закурить, ели на бегу, спали считанные минуты. Третий день продолжались «боевые действия» между «синими» и «красными». Каждый раз, когда рота получала приказ оборудовать позиции для минометов, пограничники думали, что наконец-то все пойдет по-настоящему.

Они давно уже повторили все, чему научились в классах и на полигоне. При этом взвод резервистов нисколько не отставал от военнослужащих срочной службы. Старые служаки обновили свои знания по обслуживанию минометов, полученные во время прохождения ими действительной военной службы. Лучше всего дела шли у четаржа Помагача. Он с заботливым видом обходил огневую позицию, смотрел установку прицелов, приговаривая:

— Проверяйте как следует, чтобы нам не опозориться!

Окоп ему показался мелким, не нравился и бруствер. Помагач провел ладонью по небритому подбородку. Кончики усов у него были совсем белыми. «Недурно бы побриться», — подумал он. Это его беспокоило сейчас больше, чем мозоли на ладонях, которые они набили лопатами и кирками. Солдаты почти забыли о куреве. Карелу захотелось покурить лишь тогда, когда он увидел, как Стеглик пытается перелить бензин из пузырька в свою памятную зажигалку.

— Эй, Гонза! Потом этим займешься. Иди доделай бруствер. Разве ты не видишь, что он низковат?

Стеглик с трудом поднялся с места. Он уже был сыт по горло бесконечным ковыряньем в земле. Тело ломило. Он подвигал погасшую сигарету из одного уголка рта в другой и пожаловался:

— Я никогда не завидовал твоим «косточкам» четаржа на погонах, однако сейчас завидую.

— Ты что, думаешь, что мои мозоли жгут меньше, чем твои? — вскипел вдруг четарж. — Ты считаешь, что ты один тут копаешь?

— Ну извини… Дайте кто-нибудь огня. Стеглик сменил тему разговора. У него стало тяжело на душе от того, что сказал опрометчивое слово.

Сержанты работали с таким же напряжением, как и солдаты. На такой трудной почве дорога была каждая лишняя пара рук. У пограничников не было даже времени, чтобы поставить палатки и коалы для оружия. В минуты отдыха солдаты просто укрывались брезентовым полотном палаток.

— Подойди сюда. — Ванек показал Стеглику коробок спичек.

— Благодарю, — пустил дым Стеглик.

Вдалеке заговорили орудия «красных». Эхо стрельбы раскатывалось в кронах деревьев. Потом оно переместилось к северу. Послышался рокот мотора — вдали на дороге появился мотоцикл. Солдаты на минуту забыли о боли в теле и сейчас внимательно следили за приближающимся связным. Водитель подъехал к командному пункту, возле которого капитан давал указания командирам взводов. Связной снял шлем и зашарил рукой в кожаной сумке. Оглядевшись, он перешел к делу:

— Минометная? Капитан Гоне?

— Да!

— Это вам…

Он передал пакет и ждал распоряжений. Капитан, ознакомившись с приказом, отпустил связного. Мотоцикл рванул с места, оставив после себя лишь запах бензина. А Кофеек уже высказался:

— Спорим, что сейчас будем свертываться!

Гонза Стеглик поднял глаза к верхушкам деревьев. Ветер гнал по небу тучи. Стоявший рядом Ванек на гражданке работал лесником и прекрасно чувствовал природу. По облакам он читал, как по книге. Втянув воздух носом и подняв руки к небу, Ванек уверенно, как настоящий метеоролог, произнес:.

— Дождь уже висит в воздухе…

— Рассказывай!.. — засомневался Ректорис.

— Нам только этого не хватало, — вторил ему Гонза.

Это бесконечное окапывание и свертывание минометов выводило его из себя. Не успевал он достать свою старую зажигалку, чтобы наполнить ее бензином, как капитан уже давал новую команду. Солдаты надели лямки, прикрепив отдельные части минометов к своим натертым спинам. Подразделения выступили по приказу штаба в новый район. Как раз в это время пошел дождь. Настроение солдат не подняла даже команда:

— Левой… Раз, два… Запевай!

До высоты, к которой они совершали марш-бросок, было пять километров. Шли туда под гул стрельбы и в сплошной ливень. К новому месту дислокации добрались через сто минут. Усталые и промокшие, упали на траву. Полезли за сигаретами. Прагр мечтал вслух:

— Хоть бы удалось выжать белье…

Однако не успели они перевести дух, как последовала команда оборудовать огневую позицию. Сержанты определили место установки минометов. Солдаты опять взялись за лопатки. Окапывались под прикрытием березовой рощи. Ванек сказал:

— Через пару недель здесь будет полно подосиновиков и подберезовиков…

— Мне бы твои заботы! — сплюнул Гонза Стеглик.

Работать пришлось под непрерывным дождем, земля размокла. Солдаты были в грязи с ног до головы. То и дело слышалось:

— Проклятая работа…

— Сейчас бы сидеть у Флэку за кружкой пива…

— Или дома — держаться за юбку своей старухи…

Казалось, после этих слов становилось легче. Правда, подзолистая почва, укрепленная корнями деревьев, поддавалась с трудом. Леон поплевывал на ладонь, где вздулась крупная мозоль. Гонза Стеглик устал больше других. Они с Ванеком вспоминали службу на границе, пятнадцатикилометровые лыжные переходы, которые надо было совершить трижды за ночь, нередко в метель. Но все это по сравнению с тем, что они делали сейчас, напоминало воскресные прогулки по Вацлавской площади. Он спросил Ванека:

— Думаешь, эта трудовая смена когда-нибудь кончится?

— Когда мы им всыпем! — Ванек поднял указательный палец вверх. В отделении они ходили в одной паре. Гонза таскал самую тяжелую часть миномета — опорную плиту, а Петр Ванек — ствол. Оба были рядовыми, но гордостью Ванека был золотой знак Отличного пограничника. Служа действительную службу на границе, он был поваром, тем не менее ему удалось заслужить знак воинской доблести. Однажды он пошел в наряд вместо товарища и задержал давно разыскиваемого преступника.

— Сначала их надо догнать! — махнул рукой Гонза Стеглик в сторону дороги, которая вилась внизу под их лагерем.

Она была забита солдатами с синими повязками на рукавах. Пехотинцы сбивались к обочинам, чтобы дать возможность пройти технике. Специальные боевые машины не вызывали у молодых солдат и солдат второго года службы никакого удивления, зато резервисты не переставали удивляться. Тупомордые «татрочки» и «гробы» — наполовину на гусеничном ходу — уже давно ушли в историю. Пограничники призыва Прагра и Стеглика в период службы на границе уже пользовались новейшей аппаратурой. Помагач так и сыпал различными историями, свидетелем которых он был. Рассказывал о том, как ходил в наряд в накидке солдата африканского корпуса и с замечательным дисковым автоматом «Иваном», выпущенным во время второй мировой войны. Петр Ванек прервал весь этот поток воспоминаний:

— Ну хватит, старики! А то эти зеленые солдатики еще подумают, что мы ходили в атаки с копьями… Слышите, ребята?

Замолкли. С «фронта» ветер принес глухие раскаты. Они были громче, чем до сих пор. Казалось, что бой идет за ближайшим холмом. Прагр утверждал, что чувствует запах пороха. Гонза Стеглик уверял, что слышит грохот стодвадцатимиллиметровых — у них характерный басовый звук. Он хлопнул ладонью по стволу восьмидесятивосьмимиллиметрового миномета, который готовили к бою, и разочарованно сказал:

— Куда мы лезем с такими хлопушками, ребята…

— Продолжать работать! Конец перерыва… Минометы приготовить к стрельбе…

Карел Помагач передал приказ командира дальше. Солдаты налегали на лопаты, зарываясь в землю. Большими березовыми корнями укрепили бруствер новой позиции.

Гонза Стеглик выронил лопатку из израненных рук, разогнулся. Спина у него онемела. Его «вольные упражнения» заметил капитан Гоне. Увидев, что Гонза перестал работать, он подошел к нему:

— Ну что, военная служба перестала нравиться, Стеглик?

Гонза, который стоял сомкнув руки на затылке, чем-то напоминал арестованного. Вопрос застал его врасплох.

— Ну? — повторил офицер.

— Это не военная служба, а настоящая каторга…

Солдаты перестали копать. Каждый хотел услышать, что скажет на это командир. Капитан смотрел на Стег-лика, который пытался выставить напоказ свои мозоли, но говорил для всех:

— Это не каторга, а настоящая воинская служба. Тяжелая работа. Стрельба и сам бой занимают порой меньше времени. И по тому, как воины выполняют эту изнурительную работу, можно судить об их надежности в бою. Продолжайте работу…

Рота вновь взялась за дело. Гонза с силой вонзил лопатку в землю. Хотелось побыстрее избавиться от неприятного осадка после разговора с командиром. Зачем надо было жаловаться? Что он, хуже других? Ведь известно отношение капитана Гонса к службе. Он настоящий фронтовик, воевал в корпусе генерала Людвика Свободы! В те времена, говорят, ему было семнадцать лет. А к концу войны его китель украшала целая коллекция наград. Когда его спрашивали, за что он их получил, капитан говорил: «Вот эта за пройденные мною сотни километров, а эта — за тонны глины, которые я выбросил из окопов. А вот эта за боевые дела…»

На другой день обстановка изменилась: «противник» достиг гор и стал оказывать упорное сопротивление. «Бои» шли всю ночь, а к утру все стало ясно. Армия «синих» начала отступать! Медленно, продолжая вести арьергардные «бои». Дороги были забиты войсками, танками, автомашинами. Водители беспомощно давят на клаксоны. Усталые солдаты нехотя освобождают узкую горную дорогу для прохода техники. Инженерно-саперный взвод разбирал завал, который преградил путь машинам…

Внизу под ними царил хаос. Водитель одного из грузовиков хотел объехать машину с легким орудием на прицепе и выскочил на обочину. Автомобиль свалился набок. Даже до минометной роты донесся треск ломающихся стенок кузова. Ругань водителей и сержантов усугубляла общую неразбериху. Армия «синих» распадалась, четарж Карел Помагач видел это собственными глазами.

— Военное счастье переменчиво, ребята…

— Мы даже не произвели ни одного выстрела, — посетовал Ванек.

Ему никто не ответил. Дождь перешел в град. Крупинки льда колотили по каскам, обтянутым маскировочной сеткой. Через час все вокруг превратилось в болотистую трясину, а ручей — в реку. Артиллерийские орудия застряли в полях, провалившись до осей. Солдаты облепили технику, подталкивая ее. Критическое положение «синих» подтвердила и группа посредников, приехавшая в минометную роту, выполнявшую роль батальонного резерва. Повернуть ход событий могла только она. Наступило время вступать в «бой» минометчикам!

Капитан Гоне объявил построение подразделения сразу же после отъезда представителей штаба. Он еще раз окинул взглядом строй и объявил, что им доверена почетная задача — остановить продвижение «красных» и минометным огнем обеспечить контрнаступление своих войск.

Командир сообщил координаты, после чего сержанты возвратились к отделениям и проверили регулировку и прицелы оружия. Внизу, на дороге, фары автомобилей прошивали ранние сумерки. Следующая колонна двигалась, ориентируясь по инфракрасным приборам ночного видения. О направлении движения можно было судить только по шлейфу выхлопных газов, тянувшемуся по лощине. Над лесом взвилась ракета и, вспыхнув цветком орхидеи, погасла. Ее шипение и свист слились со звуком выстрела. Стеглик с надеждой произнес:

— Ну, наконец пальнем, ребята!

Он оперся спиной о светлевший в темноте ствол березы и сунул руку в карман, намереваясь налить в зажигалку бензин.

— Стеглик! — послышался сзади голос.

— Здесь, — ответил он связному командира.

Иди к старику, — прохрипел простуженным голосом солдат.

Капитан Гоне расположился по-походному. Через кол, который подпирал карликовую березку в том месте, где у нее росла нижняя ветвь, были переброшены полы палатки. Койку ему заменял матрас, набитый еловыми ветками. Офицер сидел на метровом чурбане — такие чурбаны минометчики использовали для укрепления брустверов окопов. Стеглик вскинул правую руку к промокшей пилотке, каску он оставил в походном положении на спине. Как положено, доложил:

— Товарищ капитан, по вашему приказанию прибыл!

Стеглик взглянул на карту, пестревшую стрелами, ждал, когда офицер заговорит. Ему очень хотелось закурить. Капитан, словно прочитав его мысли, выложил с десяток сигарет старой марки — Гонза думал, что их давно не выпускают.

— Кури…

— Благодарю.

Стеглик нагнулся к колыхавшемуся огоньку — у офицера были и спички. Дым стал подниматься к дырке в брезенте. Гоне смахнул крупинки табака с карты и заговорил:

— Несколько минут назад связной принес неприятную весть. В «наших» войсках выведены из строя противотанковые пушки. Об этом необходимо доложить в штаб. Однако КП переместился. Фланговые части «красных» продвигаются вдоль этой долины, но для наращивания удара им нужна поддержка танков. По высотам танкам не пройти, следовательно, они наверняка пойдут мимо наших позиций, которые ослаблены… — Капитан замолчал. Дождь стучал сильнее, ветки деревьев скрипели. Офицер внимательно вглядывался в карту. Стеглик понимал озабоченность командира, однако ему еще не было ясно, зачем он понадобился капитану. Офицер, словно вспомнив о том, что давно не ел, вытащил из вещмешка батон хлеба. Он отрезал ломтик и замахал им перед глазами Стеглика:

— Вот как выглядит наша обстановка! Твоя задача — снова припечь ломоть к батону. Пройдешь через фронт. Доставишь донесение о положении дел. Штаб находится вот здесь… Посмотри, куда пойдешь…

— Есть, товарищ капитан!

Гонза уже понял, почему командир выбрал именно его для такого важного задания — он дает ему шанс доказать на деле, каким должен быть настоящий солдат!

— Но не думай, что это такая уж легкая задача! Возможно, ты скажешь, что это всего-навсего учения, ничего, мол, не произойдет, если попадешь к «красным». Они тебя накормят, а после учений отправят обратно в роту. Однако во время войны ты мог бы получить такую же задачу.

— А если не пройду? — вдруг засомневался солдат.

— Не имеешь права не пройти! Если, конечно, настоящий солдат…

С наступлением сумерек подкрался ночной холод. Небо было затянуто свинцовыми облаками, которые не смог разорвать даже серп луны. Непреодолимый сон охватил воинов роты. Усталые, они не обращали внимания даже на интенсивную пальбу. Не смыкали глаз лишь часовые…

Гонза Стеглик готовился к заданию. Так как полевая кухня и сегодня не успела подтянуться, он получил разрешение взять из НЗ банку консервов. Поел, выпил холодного черного кофе, растворив таблетку в дождевой воде. Проверил автомат, убедился, что он в порядке. В магазине автомата было полно учебных холостых патронов — он сам их снаряжал. Стеглик посмотрел на часы — без пяти минут десять. У него было чувство, будто он вступает в настоящий бой. В кронах деревьев заухал филин, что не прибавило настроения Стеглику. Вдруг налились тяжестью ноги, а горло свело так, что едва не задохнулся. Это состояние ему было знакомо еще со спортивных соревнований — предстартовая горячка. Гонза думал: справится ли?

Потянулся за сигаретой, щелкнул зажигалкой. Запах гари ударил в нос, но фитиль не загорелся. Стеглик вспомнил, что он так и не налил в баллончик бензин. Но сейчас уже было некогда этим заниматься. Леон Прагр дневалил. Спички у него были под рукой:

— Возьми…

— Спасибо, Кофеек…

— И помни, что спички все же есть спички, Гонза!

— Да знаю, ведь я ношу все это только по семейной традиции.

Курили в рукав. Шаги капитана извещали о том, что час наступил. Окурки полетели в грязь. Леон попрощался:

— Ни пуха ни пера!

Прагр двинулся к спящим, а Стеглик стоял ждал командира… тьма беспросветная.

Командир снова повторил детали задания. Затем посветил на депешу, чтобы солдат смог прочесть каждое слово. Донесение было лаконичным, и Гонза сразу запомнил текст. Он переступал с ноги на ногу, нервничая, — быстрее бы уж идти. Для самоуспокоения Гонза убеждал себя, что даже самая плотная линия фронта не может быть без щели. Большая стрелка на циферблате часов прикрыла цифру «10».

— Готов?

— Да, — ответил Стеглик шепотом.

Командир положил ему руку на плечо и приказал:

— Вперед!

Стеглик бесшумно и проворно нырнул в темноту. Напряжение пропало, сразу почувствовал приток свежих сил. Движение в темноте и тумане как-то успокоило его. К этому он привык еще на границе. Он легко сбежал вниз на дорогу, разбитую гусеницами и колесами автомобилей. Сейчас она была пустынна. Где-то рядом шумел разлившийся после дождя ручей. Впереди выросли очертания скал. Они спускались с двух сторон к проселочной дороге, напоминая туннель. Стеглик нырнул в него. «Вперед!» — подгонял он себя. _

Стеглик миновал ущелье. Скалы расступились. Сплошная тьма сменилась сумерками открытого пространства. Кое-где сквозь тучи показались звезды. Впереди послышался подозрительный шум, и Стеглик, не раздумывая, спрыгнул в кювет. Тяжело ступая по густой грязи, он с трудом продвигался вперед. Отдышался только в лесу. Сел на пень, чтобы почистить ботинки. Вдруг ветка переломилась, раздался треск. Ему показалось, что треск был слышен по всему лесу, как и гулкие удары его собственного сердца.

И тут наступила тишина. Выстрелы прекратились. Стеглик вскочил и направился дальше.

Он бежал по компасу, временами продирался через густой подлесок, и тогда молодые веточки стегали по ногам. На мгновение Стеглик остановился, чтобы проверить, в правильном ли направлении идет. Затем снова побежал. Начался подъем. Ботинки то и дело скользи-! ли по влажному дерну. Тяжело дыша, Гонза добрался до вершины и начал спускаться в соседнюю долину. Вдруг какой-то шорох прижал его к земле. Он лежал, затаившись, но шорох не повторился. Что это было? Заяц, ежик или передовой пост «красных»? Стеглик осторожно обошел подозрительное место. Цепкие шарики чертополоха липли к одежде.

— Тьфу ты, — выругался он потихоньку. Рубашка на нем была мокрой от нота, носки и гимнастерка — хоть выжимай!

«Сейчас бы полежать», — подумал Гонза. Во рту пересохло. Хотелось закурить, но это желание он подавил — опасно. Прибавил шагу. Время летело. Местность вокруг скрывалась во мгле.

Когда Гонза свернул к дороге, почувствовал, что натер ногу. Но об этом сейчас некогда было думать. В кронах деревьев зашуршала ночная птица. Из-за туч выплыла луна. Ее мертвенно-бледный свет осветил фигуру, которая махала руками. Патруль! Стеглик быстро изготовился к стрельбе. Он остро ощутил холодок автомата, придававший чувство уверенности. Если это патруль «красных», он должен стрелять.

Гонза лежал на земле, прикрывшись пучками старой травы. Фигура не двигалась. Стеглик подумал, что, если еще ждать, он попадет в штаб не раньше, чем кончатся маневры. Подтянув автомат, пополз к фигуре. Через несколько метров она превратилась… в чахлое деревце, которое от дуновения ветра размахивало ветками.

Гонза в изнеможении прислонился к дереву. Где-то наверху прокричала сова, и ему казалось, что она смеется. Над лесом взвилась ракета, после которой началась перестрелка на фланге — похоже, была обнаружена разведка. Гонза ускорил шаг. Лес здесь был пореже, но стало больше кустарника, через который он с трудом продирался. Временами прислушивался и прикидывал, пройдена ли половина пути. Тут перед ним открылась пасека. Она была слишком большой, чтобы ее обходить. Стеглик, однако, сказал сам себе: «Здесь ловушка, Гонзик!»

Он пригнулся и побежал вперед, стараясь быстрее миновать открытое пространство. Пасеке не было конца. Подкравшись к вывороченному бурей дереву — единственному укрытию посреди голой поляны, он упал между корнями, пахнувшими смолой. Под тяжестью его тела треснула ветка. Стеглик замер. Он знал, что находится на «ничейной» земле. На пасеке царила подозрительная тишина. В траве под деревьями послышался шорох, Гонза прижался к шершавому стволу сваленной ели, осторожно выглянул. В синеватом лунном свете Стеглик увидел, что «красные» идут от опушки леса, к которой он направлялся. Силуэты передвигались от дерева к дереву и вскоре образовали сплошную цепь. Развернувшись веером, они двинулись к пасеке. Значит, они его заметили! Стег-лик напрасно искал брешь в цепи, чтоб ускользнуть. От волнения снова перехватило дыхание…

— Еще не взяли вы меня, еще нет…

Уже были слышны шаги, тихие команды, кто-то глухо смеялся. Стеглик лихорадочно думал. Цепь солдат приближалась. Надо прорваться! Попытаться, пока эта цепь редкая. Прорваться — и положиться на свои быстрые ноги. Оттолкнувшись ладонями от земли, Стеглик побежал по пасеке к разрыву в цепи «красных». Его пытались остановить криками «Стой! Стой!». В цепи догонявших сверкнули огоньки из стволов автоматов…

Стеглик вздрогнул, словно его действительно коснулась смерть, смерть, как на войне, о которой он только слышал или читал. Бежал, пристально всматриваясь в темноту, перескакивал через корни, ветки хлестали его по лицу. Сучки и колючки рвали одежду. «Красные» замыкали цепь. Он оказался в кольце. Стеглик изменил направление бега, пытался петлять, но все было напрасно.

Донесение! Донесение не должно попасть в руки «противника»! Как говорил капитан Гоне? «Коммунисты на фронте всегда проходили!» Теперь он забыл о том, что те, кто преследовал его сейчас, — товарищи, земляки. Мозг Стеглика бешено работал: если не сможет прорваться, необходимо уничтожить донесение! На бегу Гонза стал заталкивать бумагу в рот, отрывал куски, жевал, но все напрасно…

В горле было сухо. Он перекатывал бумагу во рту, пока не свело желудок. Месиво застряло в глотке. Пытался его протолкнуть пальцем, но не смог. Он стал давиться им.

— Стой-й-й!

Гонза обернулся и дал очередь холостыми патронами, потом еще одну, после чего автомат защелкал впустую. Надо было сменить магазин. Он на бегу полез в подсумок за новым магазином, все время пытаясь проглотить пакет.

— Сдавайся! — «Красные» были уверены в своем успехе.

Гонза согнулся, укрывшись за вывороченным деревом. Еще несколько минут здесь он смог бы сражаться. Опять начал жевать донесение, одновременно он держал под огнем цепь «противника». Чтобы знали, что он еще может обороняться… Когда окруженный не ответил на огонь нападавших, они побежали к нему, крича:

— Бросай оружие!

Гонза Стеглик перевернулся на бок и вдруг почувствовал что-то твердое в нагрудном кармане. Зажигалка! Он быстро достал пузырек с бензином, зубами вытащил и поднес к губам. «Красные» приближались. Гонза быстро жевал и глотал бумажное месиво… Бензин жег горло, как горячий чай, и быстро испарялся. Во рту был отвратительный привкус… Стеглик почувствовал, как комок бумаги наконец прошел по гортани.

…Гонза пылал в горячке. В голове были какие-то странные мысли, перед глазами плыли радужные круги. Он безуспешно пытался выстроить логическую связь между событиями: марш, град, ручка саперной лопатки и мозоли, «бой», донесение, головокружение…

Обморочное состояние уже прошло. Рядовой Стеглик сел на койке — она заскрипела, как отслужившая свое тачка. Боль в спине напомнила о дожде и лесной сырости, обожженное горло — о депеше в штаб. Тусклый свет карбидной лампы освещал палатку. Гонзе было видно все помещение. Он пробежал взглядом по койкам и носилкам, увидел аптечку, стеклянный шкафчик — палатка была оборудована, как маленькая больница. На столике у двери лежала его форма. Автомат и пояс с подсумком висели на вешалке.

В углу палатки сидел солдат с белой повязкой на рукаве и разгадывал кроссворд. Он не мог найти слово из восьми букв, означавшее хорошее человеческое качество. Солдат грыз карандаш, шевелил губами и считал на пальцах буквы, даже не обратив внимания, что «пленный» уже поднялся.

У Гонзы навернулись на глаза слезы — не прошел! Он пытался убедить себя, что сделал все возможное, но чувствовал слабость такого оправдания. В ушах словно прозвучали слова капитана Гонса: «По тому, как воины выполняют эту изнурительную работу, можно судить об их надежности в бою!» Лучше б теперь не встречаться. Он вытер слезы ладонью. Боль в животе усилилась. Мучила жажда. Гонза обратился к солдату с повязкой:

— Послушай, дружище! Дай мне попить… Будь добр.

— Только ту смесь, что приготовил для тебя доктор.

Стеглик повернул голову к столику у изголовья кровати. Поблагодарил и взял флакон. Жидкость приятно холодила больное горло. Выпив все до последней капли.

Гонза снова улегся. Он чувствовал слабость и закрыл глаза. Санитар подошел к койке, взял двумя пальцами его запястье, посчитал пульс. Удовлетворенный состоянием пациента, разговорился:

— Во время учений я помогал при лечении всяких травм, но качать бензин из желудка — такого еще не припомню. Ты что, хотел отравиться от обиды, что наши тебя поймали, или просто так, лакомился?

— Обидно стало, — смог лишь ответить Гонза.

— Иди к черту! Ты разве не знаешь, что после бензина температура бешено лезет вверх? Через несколько дней будешь как огурчик, но учения для тебя уже окончены!

— Думаешь?

— Дружище, я на гражданке работаю в Буловце санитаром. Я не думаю, а знаю!

— Я немного отдохну, — закрывая глаза, произнес Стеглик.

— Да, конечно… Постарайся выспаться, пока не пришел посмотреть на тебя наш старик. Его весьма интересует, с какой целью ты здесь бродил.

— Неважно я себя чувствую. — Гонза перевернулся на бок и натянул одеяло на небритый подбородок.

— Эй ты, бензиновый алкоголик, — санитар опять принялся за кроссворд, — не знаешь ли ты случайно положительное человеческое качество из восьми букв?

— Говоришь, восемь букв? — приподнял голову Гонза. Секунду подумал. — А может быть, это «упорство»?

Сосновые половицы палатки скрипели, когда санитар шел к своему столику. Он нагнулся с карандашом над журналом, вписывал буквы и радовался вслух:

— Ну конечно упорство! Как это мне самому не пришло в голову…

Упорство! Это слово снова заставило Стеглика вспомнить о солдатском долге. Сердце бешено колотилось в груди. Между тем санитар отложил карандаш, закрыл журнал и потянулся за накидкой. Взглянув на больного, он решил, что все в порядке, и вышел. Гонза приподнялся на локтях, прислушался. Опять пошел дождь. Капли стучали по брезенту палатки, ветер доносил приглушенные голоса. Стеглик сел, опустил ноги на пол. Потянуло холодом. Подождав, пока пройдет головокружение, он сделал несколько шагов к столу, где лежала его одежда. Судя по всему, Стеглик проспал не более двух часов. Значит, еще не все потеряно. По его расчетам, как раз в это время он должен бы быть в штабе. Звуки выстрелов говорили о том, что «бой» еще продолжается. Солдат с трудом оделся. В голове гудело, но все равно вспомнил: «Автомат!» Стеглик подошел к вешалке, взял оружие. Пояс затянул на две дырки дальше, чем обычно: за сегодняшнюю ночь он потерял не менее трех килограммов. Ноги были словно ватные, но голова работала ясно. Донеслись голоса патрульных, которые рассказывали о «пленном», вылакавшем бутылочку бензина. Он не желал опять попасть им в руки и поступил так же, как вождь племени делаваров, о котором читал в какой-то книжке про индейцев. Стеглик достал из чехла клинковый штык, сделал надрез в задней стенке палатки и вышел наружу. Лекарство, которое он выпил, начинало действовать: колени перестали дрожать, улучшилось настроение. Гонза незаметно растворился в темноте. Солдаты в лагере не обратили на него внимания. Стеглик, выбравшись из «неприятельского» стана, вскоре попал на хлебное поле. Колосья доставали ему почти до пояса. Он освежил лицо обильной росой и подумал: «Надо еще продержаться немного, и тогда отдохну!»

Дождь и ветер хорошо освежали разгоряченное лицо. Приближалось утро, а с ним и время, установленное для выполнения задания. Стрелка компаса подтверждала, что он идет в правильном направлении. Каждый шаг был мучением. Сведенные от холода мышцы работали с трудом. Его бег больше напоминал комичную ходьбу. То и дело он спотыкался, падал и снова подымался. Плюхался в ямы, наполненные водой, продирался через заросли, полз по болоту. Наконец показался долгожданный склон. Гонза Стеглик проковылял между деревьями, и перед ним открылся вид на поля и близкую реку. Река напоминала ленту, которую обронила в лугах девушка. Он так засмотрелся, что забыл обо всем. Неожиданно раздался окрик:

— Стой!

Мучительный страх, что он не добежит до штаба, подстегнул и погнал Гонзу вперед. Широко открыв рот, он глубоко вздохнул, усталым легким стало легче, как будто открылось второе дыхание.

— Сто-о-ой, стрелять буду!

Одиночные выстрелы сменились очередью, а та серией очередей. Гонза угрожающе поднял автомат, который едва держал одеревеневшими пальцами. Кольцо вокруг него снова замкнулось! Он попытался было прорваться, уклонившись от одного из преследователей, но другой солдат вратарским прыжком опрокинул его наземь. Гонза почувствовал на себе груз многих тел, тем не менее он кусался, царапался, брыкался.

— Отпустите меня…

— Ты чей?

Да посветите, черт побери, кто-нибудь!

Кто-то вырвал у Гонзы из рук автомат, другие скрутили руки за спиной. Луч фонарика осветил клубок сцепившихся тел. Гонза рассматривал солдата, который сидел у него на груди. А тот, глядя на Гонзу, разочарованно воскликнул:

— Ребята, да ведь это наш!..

— В штаб мне… — выдохнул облегченно Гонза. — С важным донесением…

Прежде чем совсем рассвело, в небо взвились ракеты — одна, другая, третья! Войска перешли в наступление. Грохотала артиллерия. Гонза немного заснул, но канонада его разбудила. Быстро натянул брюки и рубашку. Форма была уже сухой. Стеглик про себя поблагодарил за это службу наряда и выбежал из палатки. Перед окопом стоял солдат с биноклем в руках.

— Дай взглянуть, дружище…

— Смотри! Это ведь и твой успех…

Гонза Стеглик с нетерпением прильнул к окулярам бинокля. Линия фронта вдруг оказалась на расстоянии вытянутой руки. По дороге в сторону «противника» шли танки, по лугу спешила мотопехота. Гусеницы рвали дерн. Цепи автоматчиков под прикрытием бронированной техники развивали атаку. Беспрерывно грохотали орудия. Гонза не удержался, чтобы не крикнуть:

— Прорвали!

— Прорвали… — отозвалось рядом.

Офицер штаба, которому Стеглик на рассвете передал содержание проглоченной депеши, стоял в наброшенной на плечи плащ-накидке. Плащ нес следы трудного учения — от дырок, прожженных искрами ночных костров, до пятен от ружейного масла. У офицера обозначились круги под глазами, лицо казалось серым от бессонницы, но глаза светились радостью: ход учений изменился. «Синие» идут вперед. Майор протянул Стег-лику руку:

— Ты неплохо поработал…

Гонза пожал протянутую руку и повторил мысленно слова, произнесенные офицером. На душе стало удивительно легко и спокойно. Гонза встал по стойке «смирно» и сказал:

— Хотелось бы вернуться в роту, товарищ майор!

К полудню учения окончились. Победа! «Синие» и «красные» опять стали друзьями. Похоже было на то, что миру, который воцарился, радовалась и сама природа. Солнце разогнало тучи и залило сиянием все вокруг. Теплые лучи его ласково согревали солдат, которые готовились к параду войск, участвовавших в учениях.

Капитан Гоне стоял перед строем минометной роты. Она его не подвела, как и отделение резервистов. Не подкачал и Гонза Стеглик. По правде говоря, он должен быть еще в постели, но не мог остаться в стороне от такого события. Командир прочитал приказ и от имени командира батальона объявил благодарность за отличное выполнение боевых задач солдатам срочной службы и рядовому запаса Стеглику.

— Служим социалистическому Отечеству! — прозвучали голоса.

— Вольно! Разойдись!

Строй рассыпался. Солдаты потянулись к пахучему вереску. Ждали грузовики, которые должны были доставить их к месту парада. К солдатам подсел и капитан Гоне. Они освободили ему место в центре. Вспоминали различные моменты учений. Давно забыли о мозолях, о боли в спине, грязи и холоде.

Гонза Стеглик стал героем дня. Он старался перевести разговор. Обратился к Леону Прагру:

— Ты мне ничего не проспорил, Кофеек?

— А что, я с тобой на что-то спорил, Гонза? — подтолкнул тот товарища локтем в бок. — Я с самого начала знал, что ты покажешь себя!

— Зато я сам не был в этом уверен, — признался Гонза.

Командир нашел в кармане свои любимые сигареты «Лип». Первому протянул сигарету Стеглику. Тот сунул руку в нагрудный карман куртки:

— Чтобы отец с дедушкой не обиделись.

Чиркнул пальцем по колечку зажигалки. Сноп искр сразу погас. Четарж Карел Помагач глянул заговорщически на остальных и заворчал:

— Ну что это за парень такой? Эта зажигалка все еще не заправлена!

— Одним словом, — вздохнул патриот пограничной службы Ванек, — пограничник!

— Минометчик! — отозвались одновременно несколько голосов.

Рядом проехал танк. Когда громыхание затихло, командир убежденно сказал:

— Солдат…

Примечания

1

Сержант (чешск.). Прим. верстальщика.

2

Крейчи — портной (чешск.). — Прим. ред.

3

Игра слов: сама яма — сплошная яма (чешек.). — Прим. ред.

4

«Прекратить жестокость полиции» (англ.). — Прим. ред.

5

Индеец, герой повести Ф. Купера. — Прим. ред.

Content

Черны Иван Рассказы

Иван Черны Рассказы

Слушай мою команду

Когда солдату грустно…

Особое задание

Примечания