Александр Берг

НАДЕЖДА-ПРИМ

Когда к полуночи тучи расступились, стало очевидно, что звёзд за ними нет. Редкие фонари да кое-где горящие мусорные баки — вот и всё, что в этот миг освещало двор, Артиллерийскую улицу, а, может быть, и весь город. За насыпью прогрохотал ночной поезд. Пошёл густой снег. Потом, как будто передумав, замер в абсолютной темноте, не долетая до земли, потом совсем исчез. Снег был на вкус солоновато-горьким и скрипел на зубах.

Оббитая железом дверь одного из подъездов вдруг отскочила в сторону, из темноты выпал мужчина, едва удержался на ногах и встал, как вкопанный. За ним, словно вытолкнутый наружу, показался другой. С разгону налетел на спину первого. Оба коротко выругались, взмахнули руками, повернули направо и, шатаясь, пошли к арке, соединяющей двор с улицей. По пути первый остановился у большого, до самых высоких крыш, дерева, и наспех обтёр руки о мокрый шершавый ствол. Второй нетерпеливо потянул его за рукав.

Около входа в арку они разом оглянулись, их передёрнуло и кулаки сжались сами собой. У двери того подъезда, из которого они только что выскочили, стояла странная перекособоченная фигура. На фигуре похоже не было ни шапки, ни пальто, а лицо казалось совсем чёрным.

Человек у подъезда несколько секунд ожесточённо тёр невидимые глаза, взвывая и трясся головой, как собака, сдирающая с морды ненавистный намордник. И вдруг бросился навстречу тем двоим у арки. Бежал он как-то боком, иногда почти на четвереньках, но удивительно быстро.

— Чёрт! — заметался один из них и нырнул в чёрный проём, но тут же выскочил оттуда: свод арки прочертили проблесковые огни, и сразу же, как гром после молнии, где-то на улице взвизгнула тревожная сирена.

Двое, круто развернувшись, побежали по двору, мимо заброшенной хоккейной площадки, туда, где в клубах оранжевого дыма догорали мусорные баки. Тот, кто гнался за ними, едва не настиг их у самых костров, но поскользнулся и, его вытянутая вперёд рука, схватила пустоту.

Грязный снег противно чавкал под ногами. Убегающие не знали двора, и он казался им бесконечным. От страха они забыли, что их двое, а у них за спиной всего один крошечный человечек, без пальто и шапки, в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами.

Но это… чёрное лицо! И то, что человек, неотступно преследующий их, никак не мог их преследовать, потому что… потому что пятнадцать минут назад был уже мёртв! И они знали это точно! И точнее них мог знать это только Господь или… он сам. Если бы, конечно, был жив! Но он был мёртв! Мёртв! Мёртв! Как этот чадящий мусорный бак, как скользкий обломок чьей-то кости, о который он только что споткнулся.

— Туда! — запалено выдохнул убегавший и махнул рукой в дальний конец двора. — Там арка…

Другой хотел сказать, что никакой арки там нет, но скулы свело, и он только в отчаяньи крутанул головой.

Теперь под ногами что-то страшно пищало и цеплялось за штаны, как будто бежали по крысам. Одичавшая кошка рванула в сторону, как из-под колеса. Воздух пропах могильником, хотя и этот двор, и Артиллерийская улица находились в самом центре большого города. В смутное время все города, улицы и дворы пахнут одинаково. В доме напротив вспыхнуло окно: там сейчас, наверняка, пытались вызвать «скорую помощь». «Скорая», вероятнее всего, приедет под утро и вконец заморенный фельдшер, на ходу засыпая, зло глянет на пациента, потом тихо ругаясь, позвонит с его же телефона на подстанцию: труп до приезда, мать вашу!

Они уже бежали из последних сил, но тот, кто гнался за ними, не отставал. Его прерывистое, похожее на стон, дыхание шумело у них в ушах, и от него несло не потом, а свежей кровью.

Не оглядываясь, двое добежали до самого конца двора. Им повезло: арка, действительно, была. И под её потолком даже горела красная лампочка. Они, не сговариваясь, рванули в подворотню и, буквально, налетели на закрытые наглухо чугунные ворота: литые, решётчатые, с острыми шипами наверху. От удара двух тяжёлых тел ворота даже не дрогнули. На стене в тусклом кровавом свете красовалось нацарапанное углем: «смерть предателям великой державы»! и «Горбачёв — иуда!»

Через секунду в арку, шатаясь, вошёл он. С жутким любопытством разглядывали они приближающийся к ним призрак. Только теперь лицо его было не чёрным, а сплошь тёмно-красным. Левый глаз вытек и был размазан по давно небритым щекам. Клочья грязно-белой рубахи облепили дрожащее тело. Он что-то угрожающе мычал и тянул к ним руки. В правой был зажат острый кухонный нож. Он держал его как-то неуклюже, остриём к себе, как будто только что выдернул из своей окровавленной груди.

Двое у ворот переглянулись, и что-то в глазах друг у друга окончательно добило их. Один из ни стал одержимо колотить затылком в ворота.

— Отдай ему всё! Отдай ему всё! — как затравленный урка, истерично завопил он.

Но второй с ним не согласился.

— Сам отдай! — озлобился он, сорвал с головы шапку и насухо вытер ею мокрое лицо. — Ему всё, а нам — хер? Не пааа-родственному!

Бросил шапку на землю, сплюнул и по-медвежьи пошёл прямо навстречу ножу.

Часть 1

Глава 1

Директора базы отдыха «Родничок» послезавтра ждал трудный день: первый летний заезд, открытие сезона, можно сказать, премьера. И, конечно, самым заветным желанием товарища Мокрова на послезавтра была хорошая погода. А синоптики, как раз обещали плохую. С грозой и ливнем на весь день.

И это ещё ничего! Потому что в середине мая синоптики наобещали необыкновенно жаркие выходные, как в пустыне, впервые за последние сто лет. Клялись, что прогноз чуть ли не от Господа Бога! Ну все и рванули на самые далёкие леса и озёра, потому что вблизи уже давно ни купаться, ни ловить, ни охотиться категорически нельзя. Даже, если разрешено! В воду сбрасывают такое, что страшно подумать: говорят, даже радиоактивные фекалии!

Народ бросился отдыхать ещё в пятницу вечером, а в субботу утром температура резко упала ниже нуля, шибанул мокрый снег с градом, от шквального ледяного ветра у собак вставала дыбом шерсть.

Особенно повезло рыбакам. Арктический шторм сделал невидимыми берега озёр, переворачивал лодки, превращал людей в живые сосульки. Двум рыбакам потом пришлось что-то там ампутировать, а четыре моторки, вообще, пропали без вести.

Мокров давно понял, что прогноз погоды — всегда сюрприз. Как знакомство с детьми молодой жены-девственницы в первую брачную ночь. И какая в действительности будет погода известно разве что в режимном отделе родного предприятия. Ну и в партийных инстанциях, разумеется.

— Товарищ Мокров! — прикрикнул он, как обычно, на самого себя и даже притопнул ногой. — Какого чёрта! Матч состоится при любой погоде! Кто против? Воздержался? Принято единогласно!

С самим собой директор не церемонился. Говорил всегда жёстко, по-партийному. За это сам себя уважал и считал человеком дела. А как же иначе! Когда в стране — бардак, голодные крысы бегут из пекарен и мясокомбинатов, зэки боятся выходить на волю, министры из Москвы приезжают советоваться с народом, а народ с отчаянья уже не пьёт, а на последние гроши записывается на какие-то самоубийственные курсы Шичко, а это не иначе, как перед концом света!

Недавно надумали переизбрать, шутка сказать, самого генерального директора! А он лично назначен Москвой, номенклатура, а завод — оборонный, закрытый, без адреса и названия, просто почтовый ящик с десятизначным номером! Ни цехов, ни отделов — одни секретные объекты.

Его, Мокрова, база отдыха — тоже объект. И отдыхающие сюда приезжают строго по спискам, утверждённым отделом кадров и лично заместителем генерального по режиму.

Котлован под сауну недавно отгрохали, как могильник под атомную электростанцию! База строилась в легендарные тридцатые руками спецпоселенцев вместе с заводом. И кто его знает, что под ней! Не завод ли двойник на случай ядерной войны?

А что? — кругом лес, озеро Кисегач, рядом таинственный Ильменский заповедник — тоже, поди оборонного значения. Мокров там как-то был, случайно: целые поляны большущих белых грибов и ягод, егеря говорят, для зверей. А зверей-то и нет… Ни одного! Нигде!

Но это всё Мокрова не касается. И котлован под сауной тоже. А вот сауна — касается, и строилась она под его неусыпным присмотром по приказу самого генерального директора, а может, и министерства среднего машиностроения. Всё, так сказать, для трудящихся. Конечно, всех трудящихся там не перепаришь, их даже по открытой информации тридцать тысяч. Так что, только отдельных представителей, то есть, самых преданных и достойных.

Но сауна у Мокрова — ого-го! Мировая сауна! Сахара! Может быть, лучшая в области, а может, и во всей Финляндии! Поэтому если, не дай бог, послезавтра дождь или снег, трудящихся — в недостроенный кинотеатр, а их представителей во главе с генеральным директором, само собой разумеется — в сауну. Парок там — чистейший, после него ничего не страшно: ни дождь, ни грязь, ни радиация, ни эта, прости Господи, Горбостройка!

Но это всё — прошлогодний снег. Мокров посмотрел в стоящее напротив стола большое зеркало и скорчил смешную рожу. Собственное отражение в зеркале не рассмешило, скорее, напугало. Таким он себя ещё, кажется, не видел. На голове определённо стало больше седых волос! Или нет, волос, вообще-то, стало меньше, и все они — седые! Куда же это годится: лысый и седой! Это же гораздо хуже, чем просто лысый!

— Тогда пускай выпадают все! — обиженно буркнул директор. — Все, как один! Седых не жалко!

А всё из-за этих кур! Вечером у него, понимаешь, званый ужин. Приглашена вся родня. А это без малого человек тридцать. Разумеется, без детей и совсем дряхлых стариков. Такая большая родня! Как в Средней Азии! Предстоит, можно сказать, генеральная репетиция послезавтрашней премьеры. А курей для «цыплят табака» нет! И где их взять, если каждую курицу на птицефабрике отпускают по именному указу самого председателя облисполкома. Теперь всё — только по именному указу! В стране — опять военный коммунизм, революция пожирает своих детей! Это как-то можно понять… но при чём тут куры!

Мокров вышел на каменное крыльцо дирекции. Тяжёлые, высоченные сосны подпирали территорию базы с трёх сторон, загораживая небо. С четвёртой стороны — тёмно-зелёное озеро Кисегач. Зимой его можно вдоль и поперек перейти на лыжах, а летом — вплавь не переплыть. Вода и в самый адский зной прогревается только у берега, а дальше — смертный холод до самого дна. Даже с борта лодки или катамарана смотреть на воду страшновато — притягивает, как омут.

Когда шёл к озеру, под ногами скрипели шишки и жёлтая прошлогодняя хвоя. Белка стремительно пробежала по сосне почти до самой верхушки, уронив на голову ядрёную шишку. Ему показалось, что специально. Шишка, как осколок снаряда, просвистела у самого виска. Мокров погрозил белке пальцем.

— Дура хвостатая! Чтоб тебя!

Белка обиделась, заносчиво вильнула хвостом и перепрыгнула на другое дерево.

На берегу озера товарищ директор разулся и пошёл по песку босиком. Песок был жёсткий и холодный, какой-то лунный.

Одно время Мокров считал себя верным учеником загадочного русского знахаря Порфирия Иванова. Для этого регулярно посещал клуб его имени и по ночам читал «Детку». Утром, как завещал учитель, выливал на голову ведро ледяной воды, и, приподнявшись на цыпочки и воздев руки к небу, пытался вдохнуть в себя космические потоки.

Наконец, тело и душа изнемогли в борьбе с самими собой. Как-то раз, набрав поутру полное ведро студёной воды, он долго мучительно исследовал его дно, испытывая нарастающий ужас и сердечную дрожь, потом с отвращением плюнул в ведро и вылил воду прямо на вытоптанную цветочную клумбу.

Но по-прежнему ходил босиком по мокрому песку лесного пляжа, изредка с надеждой поглядывая в небо. А знакомых убеждал, что, мол, Учитель сам запрещал чинить насилие над собой и советовал прекращать любое дело при первом же появлении внутренней дрожи.

У директора же базы отдыха внутренняя дрожь почему-то возникала всегда до начала всякого дела. При одном взгляде на ведро ледяной воды или февральскую прорубь. Дальше шло сплошное насилие.

Стоя у воды, Мокров долго разглядывал противоположный берег, но думал совсем не о нём. Ему пришла в голову поистине космическая мысль: а не накрыть ли сегодня столы прямо на пляже?! Тогда и без «цыплят табака» будет вполне романтично.

Но он тут же содрогнулся от другой, не менее грандиозной мысли, что подвыпившие гости, чего доброго, перетопят друг друга в озере! При плохой закуске и этого самого… полусухового закона люди не то, чтобы разучились культурно пить, но совсем озверели.

По собственным голым следам Мокров вернулся назад, обулся и потопал завтракать к своему домику, стоявшему на самом краю базы, буквально рядом с новой сауной. На пороге его уже поджидала жена с его, Мокрова, дорогой тёщей, и такой же старой, здоровенной бельгийской овчаркой Соней. Соня когда-то была очень злой и даже время от времени покусывала хозяев. Но это было так давно!

Мокров издалека привычно помахал всем им рукой. Жена что-то крикнула собаке, показывая в сторону хозяина, но Соня только безразлично перевела мутные глаза с жены на мужа и безлобно оскалила стёртые клыки.

Подойдя к родным, Мокров кисло оглядел с ног до головы тёщу, но тут же чересчур радушно развёл руками и произнёс свою любимую, на все случаи жизни, фразу:

— Они жили долго и счастливо, и умерли в один день!

Глава 2

Надежда Викторовна Коробейникова с раннего утра была недовольна и жизнью, и собой. Едва открыв глаза, она с ужасом тут же закрыла их. Господи, что это такое — проспать выгул собаки, опаздать на работу и никак не вспомнить, какой сегодня день! А вдруг это — климакс? В сорок-то три года! И она уже — не женщина! И не человек! А что же?

Чтобы хоть как-то прийти в себя, Надежда Викторовна натянула на руку шерстяную перчатку и стала безжалостно растирать согнутые в коленях ноги. Ноги за ночь оттекли безбожно! Надежда Викторовна тёрла изо всех сил, не обращая внимания на боль, но когда кровь, наконец, прилила к ногам и устремилась в голову, ей стало совсем плохо.

Она внезапно вспомнила, что собака сдохла ещё три месяца назад, на работу идти не нужно, потому что нужно — в суд: выбивать зарплату за последние полгода. С некоторых пор все предприятия города выдавали зарплату только по решению суда. Но самое печальное — оказалось, что сегодня — суббота, а в субботу, как известно, суд закрыт.

— Ну вот и всё! — злорадно подытожила Надежда Викторовна, щелчком сбив с груди присосавшегося к ней комара. — Скажите пожалуйста! И куда же прикажете идти, когда идти абсолютно некуда!

Со злости Коробейникова снова плотно сомкнула веки, и ещё не прожитый день тут же промелькнул перед глазами, как вся прожитая жизнь за секунду до смерти.

— Скажите пожалуйста! — изумлённо прошептала Надежда Викторовна, как будто видела всё это в первый раз. — Всегда — одно и то же! Не жизнь, а какая-то каша-размазня!

Она с детства любила манную кашу с селёдкой и помидоры с сахаром, а кофе и горькую клюкву, наоборот, без сахара. Чтоб было всё не как у людей! Как у людей было скучно и противно.

Но в последние годы пришлось жить, как все, потому что не стало ни манки, ни селёдки, ни помидоров, ни сахара. А кофе и клюква и раньше-то приобретались только по великому случаю где-нибудь в Москве или Ленинграде, в длиннющих очередях, медленных и торжественных, как очередь в Мавзолей. А ещё в закрытых номерных городах, «номерах». Там — всё без очередей, но только для избранных.

Кое-что, правда, ещё и сейчас можно было купить на Центральном колхозом рынке, прямо под окнами её дома. Но это если суд прикажет директору ЧТЗ выдать ей зарплату за последние полгода и не товарами собственного производства, унитазами или там гробами, а в рублях.

Но только ей одной! Потому что если зарплату выдадут сразу всем, через минуту рынок станет стерильно чист, как пустые прилавки никому не нужных теперь магазинов! А магазины пусты — хоть не запирай на ночь!

Надежда Викторовна попыталась представить себе, что было бы, если бы по решению суда вся страна вдруг получила зарплату за полгода. И не смогла!

От обиды за народ она той же шерстяной перчаткой докрасна растёрла лицо и шею, но вынуждена была признать, что экономика её несчастной родины всех никак не выдержит, и ради её спасения она даже готова не пойти в суд и получить зарплату строго в порядке очерёдности и по мере возможности!

Встав с кровати, Коробейникова первым делом выглянула в окно. Колхозный рынок был не по-субботнему тих и немноголюден. Лишь два фургона стояло у раскрытых настежь ворот и редкие покупатели робко бродили вдоль полупустых торговых рядов. В крытый павильон почти никто не заходил.

— Мерзость запустения! — не без удовольствия изрекла Надежда Викторовна, с отвращением уставясь в дальний угол рынка, где какой-то торговец кавказской национальности ожесточенно размахивал руками.

Правой рукой за уши была прихвачена ободраная тушка то ли кролика, то ли зайца, которой он тыкал прямо в лицо ошарашеного клиента. Тот испугано отбивался, но торговец не отставал, и даже под конец выскочил к нему из-за прилавка.

При взгляде на всё это безобразие Надежде Викторовне припомнилась вычитанная где-то картина средневекового рынка. С первыми же лучами солнца, и даже ещё затемно, к рынку начинали стягиваться веренницы арб, телег, дровень, ослов, верблюдов и просто ручных тележек, гружёных кто оскаленными свиными или говяжими тушами, кто бочками различных солений, браги, подсолнечного и оливкового масла, кто целыми штабелями переложеной грязным льдом свежей рыбы, кто просто вязанками хвороста, связками сушёных грибов и фруктов.

Всё это, конечно, слегка припахивало, проще говоря, страшно воняло и выглядело порой совсем неаппетитно, зато к своему открытию во мраке средневековья рынок был до отказа забит всякой съедобной и несъедобной всячиной, где на рубь было, что выпить и закусить, а за головами не видно пустого места.

От всех этих грез Коробейникова сперва по-кошачьи прижмурилась и облизнулась, а затем вконец расстроилась. Как однако странно: даже во мраке средневековья были, оказывается свои маленькие прелести! По-крайней мере, голод был голодом, вонь — вонью, и все знали, что вооон в той кузнице куют мечи, в этой — орала, а в эту позорную бочку собирают со всего города, уж простите, говно!

А что теперь? Вот она работает в лаборатории на всемирно известном танковом заводе, который здесь почему-то искренне называют тракторным, хотя уже пару лет все сто тысяч его трудящихся не делают ни того, ни другого, а вовсю занимаются бартером китайских пуховиков и югославских обоев, она же каждый божий день торчит в своей лаборатории в ожидании какого-то Страшного суда, который заставит дирекцию продать последний станок, чтобы расплатиться с нею теперь уже неизвестно за что, хотя все сто тысяч трудящихся ЧТЗ знают, что теми рублями, что ей дадут можно смело набить подушки и толкнуть китайцам в обмен на их дерьмовые пуховики.

Надежда Викторовна поставила на газовую конфорку чайник со свистком. В инструкции к чайнику говорилось, что свисток должен высвистывать любимые мелодии советских композиторов. На самом деле он ревел, как ревун портового буксира в тумане. Да и то, только один раз, когда она забыла чайник на плите. Целый час пока вода медленно испарялась, а чайник потихоньку плавился, свисток молчал, а потом взревел и замолк навсегда.

В Советском Союзе ведь что главное? Главное — не быть самим собой. Поэтому чайники ревут, попугаи матерятся, армия убирает урожай, а гражданка Коробейникова…

Оставив чайник докипать, Надежда Викторовна прошла в залу и включила телевизор. И сразу же во весь экран, выползая из какого-то чудесного ларца, торжественно завздымались — все выше и выше — три огромные буквы М. МММ! В зловещей тищине, без всяких лишних слов — этакий гигантский частокол из трех остроконечных букв, как будто у одного входа сразу к трем станциям метро!

— Скккажжжите пожжалуйста! — от неожиданности икнула Коробейникова.

И в это время на кухне, как от ожога, взревел только что поставленный на огонь чайник.

Глава 3

А в час ночи с пятницы на субботу в железную дверь квартиры на третьем этаже дома по улице Сталеваров позвонили. Первым вскочил со своей подстилки почти невидимый в темноте черный ротвейлер. До хруста прогнувшись и утробно рыча, сверкнул глазами в сторону дивана, где спали хозяева.

Хозяйка, крупная, молодая, приятной полноты, с круглым, по-детски наивным, лицом, испуганно приподнялась на локте в постели, но мужа будить не стала, а прямо в измятой ночной сорочке подошла к двери и заглянула в глазок. Ротвейлер был уже у нее под рукой и, дрожа от еле сдерживаемой ярости, ждал команду к атаке. Но рука хозяйки, сперва напряжённая, быстро расслабилась и безмятежно похлопала его по налитой шее. То, что увиделось в глазке не вызвало тревоги: за дверью были свои.

Смешно сказать, чтобы хозяйка очень уж обрадовалась столь поздним гостям, но раз пришли, значит, случилось то, что не может ждать до утра. Тем более, что утром они мужем снова уезжают в Турцию за товаром, и доллары, занятые у друзей и в банке ещё с вечера упрятаны в потаёные места.

Конечно, кое-что найдут на таможне. Так положено. Бедные русские таможенники только тем и живут, что понемножку грабят бедных русских же челноков. Лучше бы грабили депутатов Верховного Совета! Но те за своё добро держатся крепко! И за своё и за чужое, «народное», как за свое! Недавно смотрела по телевизору: депутат Сумин, между прочим председатель её облсовета, так вцепился в казёный микрофон, что спикер Хасбулатов вынужден был лично его одёрнуть:

— Товарищ Сумин! Да оставьте вы микрофон в покое! Что вы в него так вцепились, как… во что-то! Ну что вы хотите такого сказать, чего мы ещё здесь не слышали? Да отключите ему, наконец, микрофон! Отключили? Прекрасно! Теперь пусть говорит!

Однако, какая хватка! Прямо ротвейлер, сука!

А эти, что за дверью, родственнички, тоже с нею в доле. Может решили добавить? Или, упаси Бог, отнять! За пять-то минут до отъезда! Но это же все равно, что спрыгнув с пятого этажа, вдруг передумать!

«Может притвориться спящей, — подумала хозяйка, — или как будто нас уже нет?» А что: позвонят-позвонят и смоются! Но вместо того, чтобы уйти в комнату, по привычке окликнула:

— Эй, кто там? Че надо?

— Да свои, Олька! Ты че, ослепла! Протри окуляр! Есть дело!

— А че так поздно? Я уже сплю!

А с кем? — пошутили за дверью. — Ну ладно, открой! А то уйдём, хуже будет!

— Дураки! — забеспокоилась Ольга. — Че орете! Соседей разбудите! Я счас!

И слегка пнув ротвейлера ногой в бок, скомандовала:

— Рекс, на место! Отбой воздушной тревоги!

Потом, уже в спальне, накинула на плечи импортный велюровый халат и наклонившись к мужу, нежно прикусила ему мочку уха:

— Подъем! Да вставай же! — горячо зашептала она.

— Отстань! — спросонья отмахнулся супруг. — Чё там? Менты, что ли?

— Да родственнички! Приперлись, как татары! Может, за своими деньгами! Так ты, слышь, не отдавай! Скажи, что уже всё далеко упаковано! Всё — в деле!

Через минуту хозяева уже встречали незваных гостей: двоюродного брата с женой и общего друга всех Астаховых Ивана. Как всегда в таких случаях неизвестно каким чертом на столе тут же возникла бутылка «Московской», а хозяйка, не долго думая, притащила с кухни всё, что приготовила на утро: две жестяные банки «Завтрак туриста», тарелку с квашеными огурцами, полбуханки черного хлеба и с десяток сваренных вкрутую яиц.

Иван, кажется, обрадовался огурцам больше, чем водке:

— Ого, огурчики! — и схватил с тарелки сразу два мятых-перемятых. — И какой русский не любит… солёненького! А рассольчик? Вылили? Как вылили?! А чем же мы утром опохмеляться будем?

— Мы че, алкаши? — гневно пожала плечами хозяйка. — Нам с Вовкой в десять — на самолёт! — и уже по-деловому объяснила: — Рассол скис. Еле огурцы отходила! Счас всё мгновенно скисает и тухнет. Химия!

— Ну да! — воздвигся над столом двоюродный брат, детина лет тридцати с загривком циркового борца. — Коммунизьм, бля, есть советская власть плюс… эта, бля…электри…фикция, коллектявизация и химизация усей страны! Ура товарищи!

— Поэтому страна и киснет со страшной силой, — охотно добавил муж Ольги и чокнулся с двоюродным братом, — как эти, бля, огурцы!

— Боже мой! — искренне вздохнула жена двоюродного брата, немножко похожая на обеспеченную девушку времен нэпа. — Как, однако, терпелив русский народ! Просто жуть берет! С таким народом советская власть — бессмертна! С четырех часов занимают очередь за молоком, пишут на руках химическим карандашом номера, как в концлагере. Через два часа им говорят, мол, молока не будет, приходите, мол, завтра! И знаете, че они, идиоты, спрашивают у продавца? Будут ли завтра действительны сегодняшние номера!

— А винный бунт на Комсомольском? Забыли?

— Так то ж— винный!

— Ну че, родственнички! — зевнула хозяйка. — За советскую власть пить уже поздно! За Михал Сергеича рано! Тогда — колитесь, зачем пришли! А то я засну прямо на стуле и мордой — в эти огурцы!

И тут в комнату важно вошёл ротвейлер. По-видимому ему мешали спать «враждебные голоса». Он пробурчал что-то нечленнораздельное и резко отряхнулся. Затем подошёл к жене двоюродного брата и нехорошо оглядел ее с ног до головы. Жена ему явно не нравилась и он не скрывал это.

— Оль! — женщина нервно захихикала и поправила причёску. — Тебе не кажется, что у него ко мне какой-то нездоровый интерес? А почему он до сих пор не спит?

При этих словах Рекс грозно рыкнул и боднул её лобастой башкой.

— Рекс, фу! — закричала Ольга. — А ты не дрожи! Собаки этого не любят. Вы его разбудили, к тому же он ненавидит запах водки. Особенно от женщин.

— Я тоже! — расхохотался Иван. — Че ее нюхать! Заглотил и все дела!

Ротвейлер оглядел тяжеленым взглядом гостей и уже зло зарычал. Всем стало как-то не по себе.

— Рекс! На место! — прикрикнула Ольга. — Он нервничает. Я лучше отведу его в комнату.

— И запри за ним дверь! — посоветовал муж. — Так ему будет спокойней.

— Да-да-да! — хором поддержали его гости, переглянувшись. — Вот именно, запри! Нам нервные не нужны! Мы сами психи!

Когда Ольга вернулась, все доедали «Завтрак туриста».

— Заперла, — успокоила их Ольга. — Странный он какой-то сегодня. Как будто че-то чует…

— Чепуха! — скривилась жена двоюродного брата, подводя помадой губы. — Че может чувствовать бесчувственное животное!

— Ну не скажи! — перебил ее Иван. — Например, запах крови! Как всякий дикий зверь!

— Рекс вовсе не дикий! — возмутилась Ольга. — Вовка скажи! Он с детства не ест сырого мяса.

— А по нему и не скажешь! — ухмыльнулся Иван. — Настоящий африканский людоед! Попомните мое слово: он вас когда-нибудь порвет, как Кинг Берберовых. Слыхали?

— А то! — насупился муж Ольги. — Не лохи! Ну че у вас там? Только короче! Или всю ночь будем собаку обсуждать?

— Да не, — заерзал на стуле двоюродный брат, — собаку больше не будем. За глаза — нехорошо. А вы, господа, смотрели последние новости?

— Сёдни нет, а че?

— Че, че! Вы куда валюту засунули?

— Как всегда, а че?

— Тогда, считайте, ее у вас уже нет!

Глава 4

Тут хозяевам показалось, что потолок в зале густо покрылся зелёной плесенью, а теней на стенах стало больше, чем сидящих за столом. Да за такие новости послу раньше отрывали голову и заставляли самому нести ее на корм свиньям! Да чё ж это такое! Это ж все равно, как если бы во время взлёта стюардесса объявила по радио:

— Граждане пассажиры, наш самолет благополучно набрал заданую высоту. Командир и экипаж прощаются с вами!

— Не свисти! — муж Ольги врезал ребром ладони по краю стола. — У нас, как на дне это самой… Мариинской впадины! Так глубоко они не шмонают!

— Не шмонали, — сурово поправил его двоюродный брат. — А с завтрашнего дня будут! То есть — до трусов! А может, и глубже! Усёк?

— И баб?!

— Баб в первую очередь. На этом, говорят, особо Раиса Максимовна настаивала. Указ Президента: валюту искать невзирая на лица и половую пренадлежность. Казна пуста, а капиталы утекают за границу!

— Вместе с мозгами! — подсказал Иван.

— Не бреши! Про мозги там ни хрена не сказано. Мозги — говно. Их в России хоть жопой жуй!

Двоюродный брат едва помещался на стуле и всё время норовил по-американски закинуть ноги на стол. Но они соскальзывали, и это его немного злило.

— А вот им! — истерически рассмеялась Ольга. — Не успеют! Я специально десять пар штанов натяну — самолёт ждать не будет!

— Не будет, — вмешалась в разговор жена двоюродного брата, — самолёт улетит строго по расписанию. Но без вас.

— Господи! — взмолилась Ольга. — И чё ж теперь делать?

— Чё делать, чё делать! — издевательски прохрюкал двоюродный брат. — А согласно Конституции СССР! Сколько там у нас баксов на душу дозволено? Во!

— Да че ж на это в Турции купишь-то? Хрен да маленько! А мы еще и в банке взяли, а там счетчик, как в такси! И у вас…

— Вот именно — и у нас, — закивали головами гости, явно напрягшиеся при слове «банк». — У всех! Брать — дело нехитрое!

— Не горюй! — двоюродный брат поднял вверх указательный, похожий на огромный свежий в зеленых пупырышках огурец, палец. — Для того и пришли в поночь-заполночь. А ещё впускать не хотела! В следующий раз… — он не договорил, слил в свою рюмку остатки водки из других рюмок и задумался. — Значит так, есть идейка! Дельце-то — общее, поэтому даю установку на добро: все бабки, какие есть, счас отдайте ей!

Указательный, похожий на свежий огурец, палец уткнулся в грудь его жены.

— Тоесть? — близоруко прищурилась Ольга. — Какого хера? Она что ли полетит?

— Она повезет их в аэропорт.

— Неее пооонял! — по глупому затянул Ольгин муж. — А мы?

— А вы пройдёте там контроль без бабок.

— И в Турцию — тоже без бабок? Ты слышал, Вовка? Ай да, родственнички! Чего удумали! Идейка! Ах ты хрен моржовый!

— Дура! — презрительно матюкнулся двоюродный брат. — Контроль пройдете без баксов, а на той стороне ты, сеструха, сразу бухайся на пол, в обморок там или истерику, а ты Вовка ори, что у неё сахарный диабет или астма, а все лекарства вы забыли у провожающих, то есть у ней. А без них — «скорую» позвать не успеете! Тебя Вовка выпустят обратно, а моя вместе с лекарством незаметно сунет тебе за пазуху баксы! Ну как идейка?

— А если снова проверют?

— Ни в жисть!

— А если!

— С какого рожна? Уже ж проверяли!

— А так… из подлости!

— Ну если из подлости, тогда… — в раздумьи покачал головой двоюродный брат, — тогда точно — п-ц! На все случаи никакие презервативы… Тогда — Белый лебедь и десять лет без права переписки!

Глава 5

— Так, бриллиантовые! — Ольга, как привокзальная цыганка азартно тряхнула грудями и звонко хлопнула в ладоши. — Будем искать консенсус! Пейте, веселитесь, а мы с Вовкой на минуту вас покинем. Нам с товарищами надо посоветоваться! Вовка, за мной!

Через минуту с кухни послышались знакомые голоса, топот ног и звяканье посуды. Хозяева в крайнем возбуждении метались из угла в угол и шептались, как на сцене театра, чтоб было слышно до последнего ряда. Время от времени они шипели друг на друга, призывая орать потише.

В зале Иван с тоской в который раз оглядывал пустые тарелки и рюмки, и от скуки гонял по столу хлебные шарики. Супруги же явно прислушивались к доносившимся с кухни голосам, хмурясь и покусывая губы.

— Я им не верю! — неслось с кухни.

— Я тоже! Но они все же — родня, и потом…

— Родня? Чья родня? Че такое родня!

— Не ори! Да, он — мой кузен!

— Кузен — не брат!

— А кто же?

— Половинка! Четвертушка! Осьмушка! Вот кто!

— Все равно — родственник!

— А как… брат на брата! Знаааем!

— Когда это было!

— А хоть когда! Все повторяется, позолоченая! Всеее повторяется!

— Но они ж нам тоже дали!

— Ага! Рубь с полтиной! А требуют все!

— И че ты предлагаешь? Не давать?

— Тссс! Прикуси язык! Там все слышно! Я сам с ними поговорю. Ты не лезь! Не бабье это дело! Ишь, приперлись, как… Кто ходит в гости по ночам, тот поступает мудро! Ворюги!

— Ну хорошо, хорошо! Как скажешь! Только ты уж с ними того… без рук! Чтоб все по-родственному! И то правда, бабки им дай! А у самих глаза так и бегают!

Когда хозяева вернулись в залу, они не заметили, что гости уже давно в курсе всего. В природе вещей ничего не изменилось, и только глаза встретивших их были какие-то другие.

— Ну чё? — как ни в чем ни бывало, окликнул их двоюродный брат, ему удалось, наконец, закинуть одну ногу на стол, и он чувствовал себя победителем. — Нашли косенус? Чё, не нашли? А в мусорном ведре искали?

Вовка подтолкнул жену к стулу, поискал что-то глазами на столе, кажется, не нашёл, закурил сигарету, и уже решительно сел прямо напротив двоюродного брата. Как можно добродушней улыбнулся и сказал:

— Значит так, ребята! Спасибочки вам, конечно, за заботу, но мы уж как-нибудь своими силами. Сами, сами! Групповуха в таком деле… отягчающее обстоятельство. Вы чё! Это ж уже целый шпионский заговор против законной власти! Мы че с Олькой — пиночеты? А так, если чего… ну не знали, не досмотрели, не дочитали! Незнание, конечно, не освобождает… но снисхождение какое-никакое, думаю, будет. Первая, мол, ходка за рубеж и все такое! Олька, та под городскую дурочку закосит, а мне и косить не нужно: дебил до рождения. Словом, два бизнесмена-мудачка и — никакой политики! На этом экстренное собрание объявляю закрытым! Кто — куда, а я — на койку! На улицу мы вас, конечно, не погоним: родня всё же! Если хотите, Олька вам тут и постелит. Хоккей?

Мизинцем правой руки двоюродный брат аккуратно прочистил ухо и начал медленно вставать со стула. Глядя на него, сорвались и другие.

— Хм… ну чё ж, — не менее добродушно, чем ольгин муж, сказал он, наконец поднявшись во весь свой немеряный рост, — как говорится, было бы предложено. А предложено было! Вам, конечно, видней из подвала, чем нам с колокольни! Но мы не в обиде! Верно, ребятки? Какая там обида на двух… дебильных бизнесменов! А спать я привык дома. Такая, понимаешь, дурная привычка с рождения. Ну бывай!

Он резко шагнул навстречу олькиному мужу и протянул ему руку на прощанье. Но вместо того, чтобы пожать, Вовка судорожно обхватил ее двумя руками за кисть и замер, как будто в порыве невыразимой благодарности. Рот его разъехался в широчайшей улыбке. В следующее мгновение он буквально повис на могучей шее гостя.

— Ты че?! — изумилась Ольга. — Отпусти его немедля! А то заревную!

— Ну вот! — восторженно отозвался Иван. — Начали за упокой, а кончили за здравье! Как в лучших домах… Любовь да и только! Эй, хлопцы, вы че это в натуре! При живых-то женах!

Двоюродный брат резко отдернул протянутую руку, и сразу же, тяжело охнув, Вовка свалился к его ногам.

— Ну вы, мужики, даете! — зажевывая слова, пробормотал Иван. — То обниматься, а то…

Теперь все пристально вглядывались в лежащее на полу тело, из-под которого во все стороны растекалась какая-то невообразимая лужа. Никто не смотрел на стоящего над ним двоюродного брата. Никто ничего не понимал или старался не понимать. Но все чувствовали, что вот-вот все поймут, что это неизбежно, и тогда… От этого становилось даже не страшно, а как-то жутко, как в черную ночь над ледяной прорубью.

— Вооов! — тихо-тихо позвала мужа Ольга, и словно забыв, что на дворе июнь добавила, — ты че, пол же холодный…

Иван, присев на корточки, попытался перевернуть Вовку на спину, но он не переворачивался. Тяжелое тело, словно прилипло к полу и выскальзывало из рук. Наконец, ему это удалось.

Лицо Вовки всем показалось совершенно равнодушным. В широко открытых глазах застыло нескрываемое безразличие к тому, что с ним случилось.

Сам не зная зачем, Иван приподнял безжизненную голову, но и вид мокрой от еще теплой крови белой рубахи, судя по всему, не произвел на Вовку никакого впечатления. Разве что губы слегка скривились в презрительной усмешке.

Ольга, закрыв ладонью рот, медленно опутилась на колени прямо в невообразимую лужу рядом с телом мужа. Долго, как слепая, ощупывала лицо, а затем сильно рванула рубаху на его груди.

Иван схватил за руку жену двоюродного брата и потянул ее к входу, но тот с криком «Куда! На место!» отбросил их к стене. Только теперь все увидели в его руке красное лезвие ножа. Женщина забилась в жестокой истерике, а Иван, показывая пальцем на остывающий труп, забубнил одно и тоже:

— Вот так! Вот так! Раз и навсегда! Бывает… раз и навсегда! А че?

Двоюродный брат густо сплюнул себе под ноги и почти с удовольствием выкрикнул:

— Сссуки! Им, понимаешь, все, а нам — шиш! Обломитесь! Не пааародственному!

Потом подошёл к Ольге, легко подхватил ее подмышки и, подтащив к креслу, со всего размаху впечатал в него.

— Ну, че, сестренка, видала, видала! А?! Где баксы? Говори! Ну, говори же, падла! Я те не таможня! Я не до трусов… Я тя на изнанку выверну!

Ольга, по-детски морща вдруг отсыревшее лицо, молчала. Она слизывала слезы с губ, и очумело таращилась на своего ужасного родственника.

Неожиданно он успокоился. Загадочно улыбнулся и двумя клещевидными пальцами повернул ее голову к себе лицом.

— Не плач, девчонка! — приблатнено пропел он. — Больше больно не будет! Я знаю, где бабки! В спальне! Верно? Иван, сходи!

— Ты че! — решительность дружка вернула Ивану природную наглость. — Сдурел! Там же этот… черный людоед! Забыл? Я че, кимикадзе косоглазая, в натуре! Я, бля, истинно русский… Пусть сходит сама. Ее он не съест.

— Давай-давай! — кузен пнул ногой сползшую с кресла на пол сестру. — Принесешь бабки, мы уйдем. Навсегда! Гадом буду — уйдем! Ментам утром скажешь, что был налет. Конкурирующая фирма там или рэкет! О нас ни слова! Иначе я тя, как Павлика Морозова родной дедушка! По-родственному! Раз и навсегда!

Ольга инстинктивно мазнула ладонью по лицу. Лицо пошло красными пятнами. Точно в таких же пятнах была ее кофточка и юбка, а ладони и колени багровели, словно обожженные.

Подталкиваемая кузеном, она подошла к двери в спальню. За все это время Ольга не сказала ни слова, ни о чем не просила, не кричала и даже не плакала. Только часто-часто моргала, как обиженный насмерть ребенок.

За дверью спальни послышалось тяжелое, прерывистое дыхание разбуженного зверя. Ротвейлер почувствовал приближение людей и, скорее всего, уже вскочил со своей нагретой лежанки и встал в стойку. Что-то в удушливом хрипе второй раз ра ночь взбудораженной собаки заставило всех напрячься. Двоюродный брат положил левую руку на ручку двери, а правой крепко ухватил Ольгу за локоть.

— Ты че, охренел! — заорал ему на ухо Иван. — Я же пошуткувал! Она же вся в крови, он ее порвет с порога! Ленка, скажи хоть ты ему!

— Коль! — только и успела сказать Лена, — не надо! Ну не надо же!..

— Не порвет, — поначалу не очень уверенно огрызнулся двоюродный брат, — он че, дикий? Из джунглей? Он, бля, домашняя скотина, ручная!

И вдруг в ярости зарычал:

— Тогда полезай сам! Ну! Я все понял! Они бабки под его подстилку подсунули. Чтоб до самого отъезда! У, суки! Эта их тварь пока жива никому не отдаст! Только ей! Пашла!

И приоткрыв дверь, пропихнул, словно задубевшую, Ольгу в теплую, влажную, слегка попахивающую псиной черноту. И сразу же наглухо захлопнул дверь и придавил ее массивным плечом.

В спальне наступила кромешная тишина. Похоже человек и собака в темноте приглядывались и принюхивались друг к другу, впервые не узнавая один другого.

— Все хоккей! — сквозь стиснутые от напряжения зубы продавил двоюродный брат. — Счас они там разберутся. Собака, бля, друг или… кто?

И вдруг в спальне все затряслось, как в ознобе, наполнилось нарастающим бешеным ревом, грохотом и хрустом сшибаемой мебели и другими страшными и непонятными звуками сквозь которые едва пробивались отчаянные вопли обезумевшей женщины.

— Рекс! Стоять! Фу, фу! Ааааа! Дверь! Откройте же дверь! О боже! Люююди!!!

С утра во всех очередях только и говорили об убийстве на улице Сталеваров. Убийц задержали прямо на месте преступления. Соседи, поднятые среди ночи диким шумом за стеной, долго медлили с вызовом милиции, не желая ввязываться в чужие разборки, но звериный рев собаки и крики, разрываемой на части соседки, заставили их поторопиться.

В очередях одни сочувствовали «невинно убиенным», другие, многие, злорадствовали по поводу смерти «проклятых мешочников», и только один дед, насупив седые вразлет брови, расстерянно шамкал направо и налево:

— Это ж че деется-то? Брат на сестру — до крови! Так это ж че, снова гражданская война, что ли? Как тогда? А? Товарищи? А че ж брехали, что Советской власти п-ц? А? Жива стерва!

Глава 6

Столы Мокровы таки поставили на берегу. Уж очень хотелось удивить съехавшуюся со всей области родню. А че! Новая эра, Перестройка, брожение в умах, в смысле Гласности и Демократии, одним словом, кутерма, смутное время! И при всё при этом, прикажете открывать новый курортный сезон под крышей заурядной советской столовки? Так нет же! Только на берегу прославленного озера Кисегач, у самой воды, перед лицом, так сказать, дикой природы!

В смутное время в самый раз жить не по правилам, то есть, отчебучить чего-нибудь такое несусветное: по-русски запить без выходных, после этого, как Минин и Пожарский, взять штурмом Москву, устроить шикарный банкет на берегу лесного озера или, чего доброго, поймать золотую рыбку на ужин!

Насчет Москвы, конечно, перебор. С его-то, Мокрова, фамилией! А золотую рыбку — отчего же! Можно даже не одну, а на всю компанию, после шашлычков пойдет изумительно!

Гости съезжались весь день, и к вечеру, когда солнце наколовшись на верхушки елей и сосен, растеклось во весь горизонт, а вода в озере из золотистой и тягучей, как свежий мармелад, стала темно-синей и колючей, все столы, составленные по-старинному покоем на берегу озера Кисегач были густо облеплены родными, родичами, друзьями, друзьями друзей и просто малознакомыми, но, судя по всему, уважающими Мокровых людьми.

Пока гости рассаживались по своим местам, шум на пляже стоял такой, что чайки стали поспешно, как во время шторма, набирать высоту, а из какой-то далекой чащи раздался испуганый звериный рев, очень похожий на рев разбуженного в берлоге медведя, которого тут отродясь не было.

Сам же хозяин торжества, самодовольно оглядывал с таким трудом накрытые столы и полное собрание дорогих и не очень дорогих сердцу людей, и никак не мог понять, почему в смутное время кругом так много голодных, обиженных и попросту несчастных.

А ещё он думал, что все-таки здорово в эпоху неизвестно чего иметь такую по-цыганки огромную и удачливую родню! Этакую чертову прорву! Что вот, кажется, у этих… евреев есть такой вроде бы дурацкий обычай приносить на могилу усопшего камешки, и у кого в результате куча камней окажется больше, тот… ну словом, самый-самый уважаемый еврейский покойник в мире!

Мысленно товарищ Мокров даже начал считать «своих» по головам, но скоро сбился со счета, и с гордостью прикинул, что если даже каждый из них принесет на его, Мокрова, могилку по камешку, куча малой не покажется!

А если принесут по рублю? — мелькнуло в разгоряченном мозгу, и от этого ярчайшего проблеска мысли директор «Родничка» даже присвистнул, хотя что же тогда могло произойти так и не сообразил.

А если не по рублю? Почему именно по рублю?! От возникшей перспективы у Мокрова натурально перехватило дух, но как всякий уважающий себя директор, он умел не позволять себе расслабляться на людях.

Народ уже потихоньку сходил с ума. Кому интересна теплая водка под остывшие шашлыки! Но когда все с детства приучены, без команды ничего не начинать: ни пить, не есть, ни стрелять, ни защищать родину! А команды все нет и нет, и командир, товарищ Мокров, чтоб он был так здоров! — с загадочной улыбкой уже полчаса смотрит поверх голов куда-то в самый дальний угол озера, как будто разглядел там конец жизни каждого из присутствующих!

— Просим, просим! — заскандировали самые нетерпеливые. — Даем слово!

И лишь тогда товариш Мокров легонько постучал общепитовской вилкой по уже откупореной бутылке водки, прислушался к ее малиновому звону и произнес знакомые всем с детства слова с ударением на «я»:

— Я пригласил вас, господа!

Гости с удовольствием уставились на, в сущности, маленького, смешного человечка, в белой, зеркально отглаженной рубашке, со старомодными запонками на рукавах и крошечным пятнышком неизвестного происхождения (возможно, дырка от ордена!) на груди.

Так вот, и маленького и смешного, но почти полновластного хозяина этих мест, и, при всем при том, их родственника и где-то самого лучшего друга!

А товарищ Мокров поправил съехавшие на кончик носа в крупной стариковской оправе очки и поднял рюмку водки для первого тоста.

— Друзья мои! То есть, родные и близкие… так сказать!

Мокров слегка запутался и смущенно откашлявшись в кулак, в расстерянности пригубил водку. К сожалению, гости поняли его буквально, и тоже пригубили. Кое-кто тут же пригубил и вторую, и, не закусывая, потянулся за третьей. Но Мокров железной рукой восстановил порядок.

— Товарищи! — строго окрикнул их директор базы отдыха, и всем стало ясно, что приглашены они сюда не только затем, чтобы, но и… — Товарищи! В это трудное и, как верно сказал Михал Сергеич, в некотором роде, судьбоносное время, когда все закрываются, мы… открываемся! У всех, понимаешь, кризис неплатежей, а у нас — новый сезон. Че был наш «Родничок» в годы застоя?

Гости тоскливо отставили в сторону полные рюмки и покорно приготовились дослушать застольный спич. А Мокров как будто обрел дар речи.

— Это был самый закрытый объект нашего суперзакрытого предприятия! Ну кто мог ко мне позвонить вот так просто-запросто? Секретарша генерального, да парткома, да профкома!

Мокров прислушался к собственным словам. Нет, кажется, ни чего лишнего, все в духе Гласности и Демократии, так сказать, все в самый раз!

— А теперь мы открыты для всех трудящихся без разбору, как… — мысль снова ускользнула от него, — как Челябинск-40! Во!

Последнее сравнение ему так понравилось, что он решил на нем и кончить. Вытер носовым платком густо вспотевший лоб и во второй раз поднял рюмку с водкой. Но вдруг от самых дальних столов, почти от самой воды, до него долетел чей-то голос, полный вопиющей обиды и непонимания:

— Макарыч! А пить-то за че? За «сороковку»?!

— Ах ты, черт! — Мокров от возбуждения аж привстал на цыпочки. — Действительно! Тост-то совсем похерил!

Уже повеселевшие гости снова испуганно встрепенулись.

— Значит так! Короче говоря, желаю, чтобы все вы перебывали у меня в «Родничке», так сказать, на законном основании. То есть, безо всякого там блата и телефонного права! За наличный расчет, так сказать! За трудовые ассигнации-с!

— Ага! — заволновались гости.

— Фиг тебе! Мы че их на станке печатаем?

— Мы че те, Якубовичи!

— Тогда уж лучше — по блату!

— Ты, Макарыч, сперва скажи, где у тя это долбаное Поле чудес! А уж мы его вдоль и поперек перекопаем-перероем!

— Ага! Каждую госточку земли перетрем-перемоем, а золотишко найдем!

— Найдем-найдем!

— Так это ж, братцы, уже второй тост! — не растерялся Мокров. — Одной, понимаешь, рюмкой — все дела не решишь! Поэтому, желаю, чтоб у всех было все и сразу!

С той же загадочной улыбкой, с которой он только что смотрел вдаль, Мокров окинул уже изрядно разгулявшуюся за его счет компанию, и, как всегда жестко, по-большевистки, повторил:

— Сразу и все!

Глава 7

Было уже далеко за полночь, когда за столами на медленно остывающем после дневного зноя пляже остались только Мокров и самые близкие его родичи. Остальные — кто пошёл спать в отведенные ему до утра аппартаменты в самом престижном центральном четырехэтажном корпусе, кто в поисках счастья побрел наугад по запутаным лесным тропинкам, уводящим неизвестно куда, то ли к Ильменскому заповеднику, то ли к необозначенному на карте безымянному болоту.

Кому-то до смерти захотелось искупаться в ночном Кисигаче, но уже раздевшись и подойдя к краю воды, он вдруг ощущал жуткую оторопь от черной засасывающей бездны, едва слышно плещущейся у самых ног — страшного сгустка влаги, леса и космического пространства.

В зависимости от количества съеденного, а в особенности выпитого, все гости чувствовали себя, кто грешниками, кто святыми, а кто и просто навсегда потерянными во мраке смутного времени. Хотелось искренне любить, жалеть и ублажать только самого себя.

Как кому-то искупаться в Кисигаче, Мокрову до смерти захотелось спать. Но, кажется, кум, а может, и не кум, кто теперь мог за то поручиться, так вот, кажется, кум завел прелюбопытный разговор о недавнем убийстве депутата Верховного Совета СССР, директора Сосновской птицефабрики Лежнева, и Мокров решил немного пообождать.

Со стороны железнодорожной станции то и дело слышался нарастающий грохот приближающегося состава. Грохот был глухой, порождал смутные желания, и больше походил на непрерывные раскаты далекого грома. Хотя… может быть, и вправду, приближалась гроза, а станция была нелюдима и поезда давно позабыли туда дорогу. А может не было ни железнодорожной станции, ни грозы, а громыхало и ухало в воспленных мозгах собравшихся по случаю людей.

Как бы то ни было, но, кажется, кум, запалив древнюю, глиняную, с длиннющим изогнутым чубуком трубку, вдруг проскрипел:

— Ну вот, плакали наши курочки! Нет Лежнева — нет курей!

— Вот именно, — сокрушенно вздохнул Мокров, — а мне так хотелось побаловать вас, так сказать, цыплятками-табака! Теперь не дождетесь! И чем, скажите, будет заниматься наш предисполкома товарищ Сумин, если птицефабрика закроется? Ведь куры сегодня — это ж валюта!

И прищурившись в сторону кума, спросил:

— Послушай-ка, дарагой, так говорят, это ты первый нашел его на пороге его же дома? А он был того… еще живой?

— Да нет! Мертвее не бывает! Вы че, видели живых с дыркой во лбу?

Кум низко наклонил голову и прошептал, как страшную тайну:

— А на груди — листовка пришпилина!

— Какая листовка? — подались вперед родичи.

— Обыкновенная, с выборов! Помните, «Голосуйте за Лежнева! Лежнев — это куры!»

От последних слов все ощутили себя брошенными на самую середину озера, в кромешную тьму.

— Кто бы мог подумать! Убить депутата Верховного Совета СССР! И за че? За каких-то курей!

— А вы хотели бы, чтоб за бабки? — молодецки хохотнул почти невидимый за столом старичок, которого Мокров знал, как своего троюродного дядю. — Это ж на Диком Западе — режут за бабки! Потому что — звериный оскал этого самого… капитализьма! А у нас че? Социализьм с человеческим лицом! Значит, бьют за курей, и еще черт зна за че, по бартеру! То есть, по-людски!

Дед довольно облизнулся и уж совсем гнусно хихикнул:

— У кого че есть, за то и убьют! Ясно?

Никто не понял, шутит он или сошел с ума. Теперь все было непонятно. Поди вспомни, зачем они тут собрались! Домового ли хоронят, ведьму ль замуж… Точь-в точь как на поминках, когда после третьей уже зубоскалят над покойником, а после четвертой кое-кто по ошибке даже пытается утешить вдову. Нет, пожалуй, здесь было все наоборот: собрались повеселиться и вдруг захотелось напугать друг друга до смерти!

— Чушь! — возмутился Мокров, тщетно пытаясь разглядеть в темноте троюродного дядю. — За баксы тоже могут, так сказать… Еще как могут! Лежнев, Лежнев! А про Астаховых-челноков не слыхали? Всю семью — под корень! Вместе с собакой!

— С какой собакой! — оживились гости. — Собака сама того… их же и задрала! Людоед!

— Ну да! Конечно! И хозяев и воров! С голодухи!

— Так у нее же, стервы, под ковриком те баксы и хранились! Была команда: стоять насмерть! Вот она и стояла! Вся комната, брешут, от крови почернела, как после пожара!

— А баксы?

— Че баксы? Баксы менты с пожарниками поделили. Не с собакой же! За работу! Государство им по полгода не платит. Они теперь, как все — на хозрасчете! А самое-то страшное слыхали?

Зашаркали сдвигаемые к центру стулья. Слушать самое страшное в одиночку никто не хотел. И правильно! От того, что услышали, стало, действительно, жутко.

— Убивали-то хозяев свои!

— Как свои?

— А так! Сплошь — кровная родня! Мать ее без разбору!

— Не может быть!

— Че не может-то! Еще хорошо, что детей в доме не было. Родители их перед Турцией в пионерлагерь спихнули. Повезло!

— Поооовезло! Это точно! С утра — одни на всем божьем свете!

— Да детей-то эти ироды, поди, и не тронули бы! Они че ж, не русские че ли?!

— Почему это — не русские! — Мокров снял очки и, закусив дужку, долго вглядывался в смутные силуэты окружавших его лиц. — Как че, так сразу — не русские! А русские че, не люди? — неожиданно с обидой закричал он. — У них че, все не как у людей?

— А челноки, между прочим, запихивают баксы в трусы своих детей! — бесцеремонно перебил его кто-то. — Так таможенники их не трогают!

— Таможжженники! — уже почти со злобой перебил перебившего его Мокров, и, подумав, неизвестно к чему добавил: — У, христопродавцы! Креста на них нет!

Потом, нацепив на нос очки, уже уверенно подвел черту под разговором:

— Не, мальцов они не тронули бы! Это точно! Родственники все же! А вы бы тронули? А?!! Ну вот! Я же говорю!

Глава 8

С детства Надежда Викторовна твердо знала, что обещанное всему народу светлое будущее лично ей никак не светит. Она постоянно разочаровывалась в себе, и даже ее многообещающее имя казалось ей сплошным издевательством.

— Скажите пожалуйста, — глядя в зеркало спрашивала она себя, — каково жить с таким именем, когда надеяться абсолютно не на что?

Зеркало было еще от прабабушки, старорежимное, в тяжелой чуть ли не чугунной раме, с трещиной по диагонали, к тому же всегда немножко грязновато, отчего отражение в нем приобретало зловещую двойственность. Но Коробейниковой, как ни странно, зеркало нравилось именно этим. Оно в точности отражало вечную раздвоенность ее, в общем-то, непростой души и фатальную безнадегу.

А то, что душа ее раздвоена, как язык гремучей змеи, Надежда Викторовна поняла ещё в глубокой юности, когда подолгу смотрела на несущиеся мимо нее по шоссе машины. При этом ей мучительно хотелось знать, что будет, если нажать на газ и тормоз одновременно.

Появление на телеэкране загадочных, нечеловечески огромных букв «МММ» под сатанинский рев перегретого чайника рассекло душу Коробейниковой на две неравные части: куда все же пойти, если идти абсолютно некуда?

И хотя ей безумно хотелось напиться чаю с ванильными сухариками и вместе с Аланом Чумаком зарядить очередную банку с пахнущей хлоркой водой, Надежда Викторовна не сделала ни того ни другого. В последний момент она вспомнила, что только вчера вечером в угловом гастрономе именно на ней кончились ее любимые ванильные сухарики, за которыми она простояла в очереди полтора часа и готова была стоять до утра. А кроме сухариков и замороженых пельменей по талонам брать там было нечего.

Воспоминания, связанные с Чумаком, оказались ещё трагичнее. Дело в том, что ее бабушка по совету вечно пьяной соседки поначалу лечила себя серебряной водой, а затем накупила на рынке то ли овечьей, то ли коровьей вонючей пахты. От серебряной воды ее колит только усиливался, а после прокисшей пахты она попала в больницу с циррозом печени, от чего на восемьдесят пятом году жизни благополучно скончалась с посмертным диагнозом рак желудка. О циррозе же ещё бабке по секрету сообщила знакомая медсестра. Почему врачи решили похоронить ее с другим диагнозом, можно было только догадываться. Вполне возможно, что план по смертности из-за цирроза больница уже выполнила. Как бы то ни было, с Чумаком тоже не срослось.

Хотя дождь не предвиделся, Коробейникова прихватила с собой старенький зонтик, и так, с дамской сумочкой через плечо и зонтиком под мышкой проскочила сперва мимо открытых настежь ворот колхозного рынка, а затем каким-то несусветным, заставленным металлическими гаражами и переполненными мусорными баками, переулком — прямиком на проспект Ленина. Напротив, во всю ширь единственной в городе высотки развернулся новый рекламный щит: «Страховая компания АСКО — первая и последняя цель вашей жизни!»

— Ишь ты — первая и последняя! — испуганно, как от наваждения, отмахнулась Надежда Викторовна. — А зарплата?

Она презрительно прищурилась, но было уже поздно: приторный яд рекламы проник в ее сердце и мозг и пропитал их насквозь.

— А че, — болезненно скривилась Коробейникова, — конечно, первая и последняя! Причем тут зарплата?!

Осталось придумать, что бы такое застраховать. Но как не вглядывалась Надежда Викторовна в свою немудрящую жизнь, ничего достойного страхования она не обнаружила. Разве что — саму жизнь! Как сделал это, один бедняга в каком-то иностранном романе. Но чтобы это сделать, нужно было, как минимум сперва получить зарплату! А кто ж ей ее даст, если весь ее ордена Ленина танковый завод уже третий год трудится за интерес, а недавно Горбачеву доложили, что от золотого запаса страны не осталось даже золотой пыли!

В растерянности Коробейникова остановилась и жалобно посмотрела на небо в ожидании благой вести, но небо было по-прежнему безоблачно, и значит, зонтик подмышкой был по-прежнему не нужен.

— Скажите пожалуйста! — отчаянно тряхнула головой сбитая с толку женщина и со злости нажала на кнопку зонтика, который тут же с оглушительным треском раскрылся. — Да что же это такое! Ведь если мне нечего застраховать в этой проклятой АСКО, значит и жить совешенно незачем! Но это же…

От непереносимой обиды Надежда Викторовна бросилась в подземный переход, но на третьей же ступеньке зацепила раскрытым зонтиком проходящего мимо пешехода, выпустила из рук зонт и все быстрей и быстрей, едва касаясь скользких мраморных ступенек, понеслась вниз.

Еще на середине лестницы она уже отчетливо представила себе, как в последний момент, зацепившись ногой за ногу, рухнет на шершавый заплеваный кафельный пол, проедет по нему пару метров, разрывая в клочья колени, руки, лицо и… что? И все! Цель достигнута: первая и, скорее всего, последняя! И даже без всякой страховки. Больше спешить будет некуда, и незачем завтра идти в суд за зарплатой. Дальше все за нее будут делать другие! И какая-нибудь бабка, которую Надежда Викторовна увидела особенно ясно, склонившись над ней прошамкает беззубым ртом:

— Эх, как тебя Господь-то… приземлил! Безнадегу-то!

Глава 9

Очевидно Надежда Викторовна была хреновой провидицей, потому что пересчитав все мраморные ступеньки сверху донизу, она не пропахала холодный кафельный пол, а уткнулась носом во что-то упругое и теплое.

Еще не успев поверить в чудесное спасение, она услышала над собой голос, подобный камнепаду в горах:

— Че ж это ты, жэнщина, с утра на головы людям падаишь, а? Паастарожней нада! Чужие лестницы круты, да?!

И такой голос и слова после всего, что случилось, не могли принадлежать простому смертному, и, от природы скромная безбожница, Надежда Викторовна от ужаса начала медленно оседать вниз. Но тут же почувствовала, что даже упасть в обморок ей вряд ли удастся: чьи-то страшные руки крепко удерживали ее на весу. Едва касаясь кончиками носков пола, Коробейникова полностью отдалась во власть Всевышнего.

Потом ее слегка встряхнули, взлохматили, и, наверное, дали бы пинка под зад — и все это безусловно пошло бы ей на пользу — но в последний момент она окончательно пришла в себя и увидела, что стоит у столика с лотерейными билетами, а руки, облапившие ее, принадлежат продавцу этих билетов — то есть лицу явно кавказкой национальности, с шестигранным, как огромная гайка, золотым перстнем-печаткой, как будто навинченным на толстенный, похожий на болт, палец. Такой же толщины золотая цепь болталась на загорелой, масляной шее.

Зубы «лица» тоже были сплошь золотые и сверкали, словно надраеный морской колокол. «Лицо» добродушно скалило свои драгоценные зубы, каждый их которых был раз в десять дороже ее месячной зарплаты, и очень может быть, из бесследно исчезнувшего золотого запаса страны.

— Ну че, дэушка-красавица, — ласково потрепал ее по щеке золотой самородок, — раз уж на меня упала, купи билэтик на счастье!

Надежда Викторовна огляделась по сторонам. Подземный переход был так плотно забит людьми, что они казались неподвижными. Недавно появившиеся кооперативные киоски, с массивными металлическими решетками и крохотными окошечками вместо прилавка несмотря на импортные наклейки и прочую разноцветную мишуру смотелись мрачно, по-тюремному устрашающе.

Случалось, что по ночам в окошко вместо денежки влезал холодный ствол пистолета или обреза. А киоски особо непокорных кооперативщиков неизвестные в масках и без обливали бензином и поджигали, иногда прямо на глазах изумленой публики. Но кооперативщики не сдавались и всем смертям назло круглосуточно торговали самым лучшим заменителем традиционного продовольствия — сникерсом и подозрительного цвета и вкуса «фирменной» водкой и джином. А бывало, что навстречу стволу рэкетира из окошка точно такой же ствол открывал огонь без предупреждения.

Рядом с лотерейными билетами не очень молодой поэт продавал «самиздат» — крошечный сборник стихов под интригующим названием «Время есть!». Все, что касалось еды, людей интересовало сугубо, сборник шел хорошо.

Почти прижатый к стене паренек, пытался на одной ноге танцевать брейк. На стене углем, масляной краской, мелом и чем-то очень похожим на кровь были запечатлены мысли и чувства граждан перестроечной эпохи. От «Коммуняков к ответу!» до «Бей жидов — спасай…» — дальше неразборчиво.

Следы чьих-то голых ног по стенке перебирались на потолок, пересекали переход и исчезали как призраки.

— Скажите пожжалуйста! — нервно улыбнулась Коробейникова, потихоньку высвобождаясь из дружеских объятий. — Купить у вас лотерейку? Но я никогда не покупаю лотерейных билетов!

— Пачаму? — искренне удивился продавец. — Может, ты чем бална? Или вэра не позваляет? Вэра, Надэжда, Либовь,! Да? А как же ты тогда узнаешь, счастливая ты дурочка, или так? Слушай, на рупь седня не выпьишь и не закусишь, а вдруг ты выиграшь автамабиль, а? Представляшь, за рупь — автамаобиль!

— А если я проиграю! — возмутилась Надежда Викторовна.

Ее все больше бесила эта печатка, цепь, а главное, эти величиной с ноготь золотые зубы! Какая наглость в такое тяжелое для всей страны время иметь полный рот таких зубов!

— Нэ проиграшь! — мгновенно развеселилось «лицо». — Это — бэзпроиграшная лотерея! Два в одной! Слыхала? Праигрывашь ты — выигрыват гасударство! Ты — патрыотка или не патрыотка, в конце концов?!

— Я? — почему-то снова испугалась Надежда Викторовна и глубоко задумалась.

Вопрос был из того совсем недалекого, но уже немного позабытого прошлого, когда он заставлял вибрировать душу каждого советского человека, выворачивал ее наизнанку, а затем выплевывал, как погасший окурок…

— Я — патриот! Конечно, патриот! А кто же!

И совсем уж потеряв самообладание, истерично крикнула?

— А вы?

Толстый лотерейщик пропустил мимо ушей последний вопль Надежды Викторовны и обрадовано затряс головой.

— Маладэц! Настоящий русски женщина! Джыгит! А если патрыот, купи савсэм малюсенький лотерейный билетик! Страна, панимашь, гибнет! Савсэм загибается! Памаги стране! Слушай, ты за мужем, нэт? Тогда бери и за мужа! А то абидится, понимашь! Ты, мол, патрыот, а он че? Ишак, да?!

— С чего это вы взяли! Конечно, не замужем! На одну-то зарплату!

Продавец, не слушая ее, взял со столика толстую пачку лотерейных билетов и протянул Коробейниковой.

— На, тяни! И за мужа тоже! Ничаво! Мэнше пить будет! Верно? И за дытей! Дэти тоже люди! Да?!

— Нет, нет! Я не играю в азартные игры с гасударством! — замахала руками Надежда Викторовна, повторяя известную каждому советскому человеку поговорку.

— Зачэм с государством! — горячо зашептал толстяк, тыча ей в лицо пачку билетов. — Кто тэбе такое сказал? Твоя папа, мама, может муж соседки? Вай-вай! Со мной сыграй, дарагая! Я эти билеты у гасударства все купил! Они мои! Со мной можна, да?!

Совсем затурканая Надежда Викторовна вытянула из пачки два новеньких, свернутых вчетверо и пробитых скрепкой хрустящих билетика. Не разворачивая, сунула их в сумочку.

Получив от неё десятку, продавец также привычно засунул ее в карман брюк, недоуменно окинул взглядом терпеливо ждущую сдачу русскую бабу и вежливо спросил:

— Че-то не так, красавица? Иль панравился табе? тада пашли в ресторан, да? Я угощаю! Цыпленки там табака хочешь или уральский пельмень? Тебе с лосятиной или с медвежатиной? Че хочешь гавари, не стисняйсь! Ты ж уже свой гражданский долг выполнила, да? А может павтарить жалаешь? Пажжалуйста!

Коробейникова уже повернулась к нему спиной, когда он своей медвежьей лапой ухватил ее за подол юбки.

— Ишак! Забыл спрасить, как тебя, дэушка, завут!

— Надежда! — машинально отмахнулась Надежда Викторовна и тут же встревожилась. — А вам зачем?

— Ну так, для порядку! На-де-жда! — смакуя каждый звук русского имени, пропел продавец. — Прима, прима!

— Почему это — прима? — остолбенела Надежда Викторовна, почувствовав в этом слове какой-то скрытый намек.

— Я гаварю, прима, мол, вэщь, как залатой ключик! На-де-жда — при-ма! Так слаще, лучшэ! Как в кино!

Решив, что несчастная русская его не понимает, он схватил со столика картонку и крупно написал на ней химическим карандашом: Надежда-прима!

И сунул картонку в руки Надежды Викторовны.

— На бери! От меня! Бэсплатно! На память!

Глава 10

Сказать, что Надежда Викторовна пришла домой, все равно что проливной, с жесточайшей грозой дождь, назвать выпадением осадков, а сметающий все на своем пути огонь термитных снарядов — залпом «катюш»!

Надежда Викторовна ворвалась в свою жалкую, однокомнатную, квартирку, как тунгуский метеорит в сибирскую тайгу, как монголы в непожелавший до штурма сдаться город! Чуть не вышибла не сразу открывшуюся дверь, с порога зашвырнула на шкаф проштрафившийся зонтик, споткнулась обо все, что попалось ей под ноги, и, в довершении всего, шарахнулась от зеркала, испугавшись собственного отображения.

Короче, после глупейшей прогулки по городу она была перевозбуждена, как самка бабуина после прогулки по зоопарку! На кухне Надежда Викторовна выпила залпом два стакана воды из под крана, не замечая противный привкус хлорки.

— Да че же это такое! — заголосила она, прихлопнув со злости гревшуюся на подоконнике муху. — Так вот что значит, идти туда — не знаю куда!

Сунув руку в карман юбки, она вытащила оттуда два купленных на последние деньги лотерейных билетика и ту мерзкую картонку, которую впопыхах всучило ей чудовище неизвестно какой национальности. Она разложила все это богатство перед собой на столе, и долго изучала как будто пытаясь понять, какая от всего этого может быть ей корысть. По всему выходило, что корысти было не больше, чем в разбитом корыте из «Сказки о рыбаке и рыбке».

— А если там машина, а если там машина! — с удовольствием перекривила она своего незваного спасителя. — Дураку понятно, что все машины он давно выиграл сам! Вот возьму и выброшу в окошко, не распечатывая!

Но бабье любопытство все же взяло вверх. Надежда Викторовна осторожно срезала пробитый скрепкой уголок лотерейного билета и развернула его. На синем поле краснели большие жирные буквы. От волнения у Коробейниковой рябило в глазах, все двоилось и растекалось. А вдруг там и вправду?!. А вдруг! Могло же этому черту хоть раз в жизни не повезти, и он прозевал именно этот выигрышный билет! Так пусть ему так везет, как ей не везет! То есть — на всю катушку, когда приходится выбирать между хлебом и молоком, а каждый мужчина похож на старые поломаные грабли!

Она плотно зажмурила глаза и снова резко открыла их. То, что она увидела, действительно было очень похоже на выигрыш, но какой! «Поздравляем! Вы выиграли лотерейный билет!»

Первым порывом Надежды Викторовны было, бросив все, побежать за выигрышем. Но тут ей представились ужасные ступеньки подземного перехода, а, главное, толстеная пачка лотерейных билетов в руке торговца и его явно изуверская насмешка: чужие лестницы круты! Да если она явится к нему за выигрышем, он в отместку заставит ее купить у него ещё с десяток взамен выигранного. И хотя денег на игру у Коробейниковой больше не было, она благоразумно решила, что безопасней спуститься в преисподнюю, чем в этот подземный переход!

Уже ни на что не рассчитывая, она вскрыла второй билетик. Теперь у нее не рябило в глазах, и настроение было, как перед самоубийством: желеобразное. Содержание второго билета ее озадачило. Как будто вся многомерность бытия отразилось в нем! «Поздравляем! Вы выиграли пятьдесят копеек! Добавьте к ним еще пятьдесят, купите новый билет и оставайтесь с нами!»

— Скажите пожалуйста! — костенеющими губами произнесла Надежда Викторовна. — Оставайтесь с нами! Это как же? Навсегда?!

В лицо Коробейниковой натурально дохнула вечность.

Глава 11

Немного успокоившись, Надежда Викторовна перешла из кухни в залу. Там она, прежде всего, включила телевизор и стала забавляться со своей любимой игрушкой — ванькой-встанькой. На крохотном, как бы журнальном, столике она пыталась завалить навзничь забавного — из двух разновеликих шаров — человечка, но он тут же с музыкальным звоном снова вставал по стойке смирно.

Иногда Коробейникова подолгу удерживала ваньку-встаньку в лежачем положении, и ей казалось, что она слышит, как внутри него перекатываются свинцовые шарики, накапливается мощная пружинящая сила, как он пытается вырваться из-под держащей его руки.

Смеясь, она пинала его из стороны в сторону и он весело смеялся в ответ. И даже касаясь то лбом, то затылком столешницы, вставал, вставал, вставал. Это неизменно приводило Надежду Викторовну в настоящий детский восторг, и даже вызывало, порой, недетскую зависть. Себя-то она считала падучей, ломкой, легкосгибаемой, сминаемой, и, что самое обидное, не подающейся восстановлению.

Наигравшись с ванькой-встанькой, Надежда Викторовна присмотрелась к телевизору. Шел дневной повтор бессмертного мексиканского сериала «Богатые тоже плачут». Смотреть его нужно было всей семьей, тогда то, что не досмотрели родители, могли досмотреть их дети, а может быть, и дети детей. Словом, одной человеческой жизни для этого было явно мало, о чем говорила и частая смена актеров, играющих главных героев.

Неутомимый Луис Альберто в сотый раз решительно сбегал по лестнице в холл, наспех обнимал возлюбленную и грозился открыть ей какую-то страшную тайну, после чего их и без того тяжелая, хотя и обеспеченная всем необходимым, жизнь станет просто невыносимой!

В развороченной Перестройкой Советской стране, кажется, последний бомж, с первой же серии догадался, о какой страшной тайне, собственно, идет речь. И каждый раз, когда главный герой трагически шептал на ухо красавице-мексиканки: «Я должен тебе сообщить страшную тайну…», Надежда Викторовна вместе с миллионами советских людей, ломая руки, в отчаяньи кричала: «Да скажи ж ей уже, черт тебя подери!» Но каждый раз холеного Луиса Альберта что-то отвлекало, и его возлюбленная оставалась в мучительном неведении до следующей серии.

Что ни день на работе взволнованные лаборантши заключали пари: скажет Луис Альберто вечером свою страшную тайну или снова все отложится до утра. А вдруг оно не наступит? И что тогда?

На это, как правило, уходила первая половина рабочего дня. Послеобеденное же время целиком проходило в увлекательном обсуждении собственных тайн, увы, совсем небогатых людей. Но в отличии от роскошных мексиканцев и прочих латиноамериканцев советские люди вовсе не плакали, а с тоской ждали конца бесконечного рабочего дня, чтобы потом с нескрываемой радостью и воодушевлением потопать домой.

Через полчаса просмотра Надежда Викторовна пришла к неожиданному для нее выводу, что когда богатые плачут, бедным тоже не до смеха. И чужая беда вовсе не в радость. Это было так необычно, так не по-советски, и как с ужасом заметила Надежда Викторовна — так не по-русски!

В детстве она как-то наблюдала пожар в деревне и погорельцев, сидящих на двух чудом уцелевших деревянных чемоданах. Единственным утешением несчастных было то, что дом богатого соседа пожар тоже не обошел стороной.

— От нас-то на них и перекинулося — так полыхнуло! — задыхаясь от избытка чувств, рассказывали они обступившим их односельчанам. — Конешно, там-то добра поболе нашего! — и с каким-то безумным восторгом добавляли: — Было!

Ну почему точно так же, как ванильные сухарики, именно на ней кончилась искра божья, и Господь, поморщившись, процедил:

— Нда, приходи завтра, красавица, а лучше не приходи совсем!

И оставил ее посреди этого сурового мира одну-одинешеньку, с нарисованным на ладони чернильным карандашом лагерным порядковым номером и с одной-единственной мыслью в пустой голове: а будет ли этот номер действителен завтра или придется снова занимать очередь в пять утра?

Вот был бы у нее командирский голос и чеканная гвардейская походка, а во лбу огромная красноармейская звезда! Словом, юбка — во, нога — во, и итить твою мать, рубит шаг — знай наших! Коробейникова даже с надеждой коснулась лба пальцем, но никакой звезды не обнаружила.

— Скажите пожалуйста, — как всегда в таких случаях жалобно воскликнула она, — и что прикажете делать, если на лбу большими буквами с рождения «б…!» написано?

На самом деле Надежда Викторовна считалась женщиной порядочной. Но иногда так хотелось обидеть себя, распустеху, до слез, до крови! А что может быть обидней для порядочной женщины, чем это неудобопроизносимое слово?

Она с тоской оглядела свою унылую залу, где даже не каждая вещь имела хоть какое-то название, и вспомнила слова такого же безымянного лотерейщика:

— Со мной сыграй, дорогая! Со мной можна, да?!

При этом Надежда Викторовна начала медленно вставать с дивана, неожиданно звонко прищелкнула пальцами, и каким-то чужим яростным и куражистым голосом завопила:

— Ишь ты! А че! И сыграю! И с тобой, чертом лысым, сыграю! Со всем русским народом! Я такая!

И по-кроличьи, пришмыгнув носом, уже совсем залихватски добавила:

— Если по-человечески — отчего ж?! Сссыграем! Чертям тошно станет!

Почему чертям станет тошно, Надежда Викторовна не уточнила. В последний момент у нее, как от наркоза, закружилась голова, внутри все раскисло и растеклось и она грузно осела на диван. Тут же снова попыталась вскочить на ноги, но ваньки-встаньки из нее не получилось.

Однако сама идея сыграть в со всем белым светом пока еще неизвестно во что, все еще отчетливо стояла перед глазами в виде трех исполинских, черных букв М.

Глава 12

Когда рано утром, в день первого заезда, директор «Родничка» вышел на крыльцо своего служебного домика, погода обещала быть райской. В небе сквозь безукоризненную синеву трогательно бледнела похожая на тончайшую лимонную дольку луна. Но солнце уже слепило вовсю. С невидимого отсюда Кисегача изредка долетали бестыдные крики чаек. А воздух пах распареным березовым веником, подогретой сосновой смолой и еще черт знает чем страшно возбуждающим!

Мокров попробовал встать на цыпочки и вытянуть руки вверх, чтобы поймать утренние космические потоки. Руки и ноги сразу же затекли от напряжения и стали угрожающе дрожать. Это что-то смутно напоминало, и директор базы решил, что космические потоки уже пронзили его тело и, как молния, ушли глубоко в землю.

Дальше по Иванову нужно было обратиться к небу с какими-то неземными словами и вылить себе на голову ведро ледяной воды. Но поутру в голове было пусто, а с ледяной водой товарищ Мокров покончил раз и навсегда. Поэтому, приняв исходное положение, он зачем-то поплевал на ладони, и немного подумав, вытер их о шершавую лысину.

Совершив эти процедуры Мокров тревожно посмотрел на часы. До прибытия поезда с первыми гостями оставалось часа два. Потом регистрация, расселение, обед… Все строго по плану, утвержденному в парткоме и профкоме. Никакой отсебятины. Как в режимном отделе. Как на атомной электростанции. Как… при этом Мокров выпрямился и подозрительно посмотрел по сторонам… как в Министерстве среднего машиностроения!

Трудящихся нужно обустроить быстро и, по возможности, без проблем. А с пролетариатом без проблем получалось редко. Потому что путевки в профкоме они брали, не глядя, а качать права, как правило, начинали на месте.

Мокров этого категорически не любил. Когда тебе что-то дают даром, бери и беги! Как можно дальше от того места, где дают. Правда, и у него не всегда это получалось.

Недавно срочно вызвали в партком. Думал, за нагоняем. Оказалось за внеочередной премией. Но когда бессменная секретарша Нелли Алексеевна подсунула ему под руку длинный список с фамилиями и какими-то несусветными суммами напротив, он поначалу расстерялся и сдуру спросил:

— Это — че!

— Это — премия, — голосом самого секретаря парткома сухо подсказала ему Нелли Алексеевна. — Распишитесь в получении.

— Премия? — почему-то искренне удивился он. — А за че?

— Как это — за че? — Нелли Алексеевна не менее удивленно возрилась на Мокрова. — Там, — она строго указала на дверь кабинета шефа, — знают, за че! Но если считаете, что лично вам не за что…

— Нет-нет, — поспешно заверил ее Мокров, — я так не считаю! Что вы!

Схватил ручку и от волнения расписался так крупно, что сразу — аж за три фамилии. И только когда расписывался, заметил, что сумма его премии совсем пустяковая, а по сравнению с другими — просто смешная. И что самое обидное, против фамилии Нелли Алексеевны — сумма раза в два больше!

Он уже открыл было рот, чтобы спросить, «почему?», но Нелли Алексеевна опередила его:

— Это — за внедрение новой техники! — торжественным полушопотом сообщила она, как будто посвящая Мокрова в величайшую тайну, после чего его осталось только расстрелять. — Всем, кто заслужил. Согласно вкладу, разумеется!

И тут же, нахмурившись, деловито добавила:

— Но если считаете, что не заслужили…

— Что вы, что вы! — пятясь к двери задом, испуганно промямлил директор «Родничка». — Наверное, заслужил… раз дали. Может это… за сауну?

— За сссауну!? — презрительно усмехнулась секретарша парткома. — А всем остальным — за новый станок 1К62Д! Панятно?!

Трудящиеся прикатили согласно расписанию. Все обошлось без особых приключений: немного потоптали газоны и клумбы, некоторые экстремалы отчаянно старались проникнуть в свой номер через балконы, другие до одури затискали прибившуюся к базе бесхозную лошаденку, многие забыли дома паспорта и на регистрации вели себя, как ночью в вытрезвителе, кое-кто пытался протащить с собой в номер необозначенных в путевках родственников и подруг.

Был и детский визг на лужайке, и, как мрачно шутил Мокров, стоны и вопли умирающих мертвецов.

Примерно треть прибывших была уже изрядно разогрета и требовала вместо регистрации сразу же устроить праздничный обед, так как из-за спешки подумать о приличной закуске было некогда.

С высоты своего крыльца товарищ Мокров глядел на все это запланированное безобразие, как Христос на разгулявшееся человеческое стадо, то есть с земным состраданием и неземным презрением.

Слава Богу, на этот раз, кажется, все обошлось без мордобоя и смертоубийства, без соляных, медных и винных бунтов. И даже без октябрьского переворота. В отличие от заводских чиновников, относившихся к подобным мероприятиям весьма легкомысленно, товарищ Мокров хорошо знал, что в смутное время в России и день заезда-отъезда — прекрасный повод для народных катаклизмов.

И чтобы этого избежать, стихию нужно раздробить, развести в разные стороны, словом, попросту упразднить: ветер отделить от волн, волны от подводных вулканов, а вулканы от неистового нутряного огня в центре Земли.

Короче, как только людишки будут растолканы по своим номерам, их сумки заброшены под кровати, дети отделены от родителей, а родители друг от друга — стихия иссякнет сама собой.

Но один пролетарий его все же достал. Собственно, был он даже не совсем пролетарий, а, скорее, инженер из отдела научной организации труда и зарплаты, с косматой, как у Маркса, бородой и в круглых «еврейских» очках. Этот тип вообще приехал сюда с огромным курчавым ризеншнауцером, причем, безо всякого поводка и ошейника.

— Собака ручная, — раздраженно басил он, — не травленая.

И в десятый раз, огладив свою бесподобную бороду мясистой рукой, угрюмо уточнял:

— Очень любит детей.

— На обед? — хотел спросить его Мокров, но раздумал.

Чтобы не связываться со столь важным в любое время отделом, он предложил бородатому идиоту место в лесном домике, правда, без права выгула животного на территории базы и пляжа. Но тот сходу потребовал поселить его в центральном корпусе согласно выданной путевке.

— А пес? — недоуменно в десятый раз интересовался Мокров. — Пса-то куда?

— А пес со мной, — невозмутимо отвечал инженер, — на место жены.

— А жену — куда?

— А жена осталась дома. У нее проблемы. Вы меня понимаете?

У Мокрова позеленело в глазах. Он вдавил пальцы в виски, гадливо оглядел собачника и зловеще спросил:

— А собаки долго живут?

— Да нет, — пытаясь поймать подвох, прищурился инженер, — не очень. Смотря по хозяевам.

— Понятно, — кивнул головой директор «Родничка». — Как говорится, они жили… недолго и умерли в один день.

— Кто это — они? — напрягся собачник. — На чё вы намекаете?

— А вы на че? — уже расслабившись, отвернулся от него Мокров. И обращаясь к администратору, уже твердо приказал:

— На лесоповал. Обоих.

Глава 13

Но вовсе не этих, наглых и горластых, с нетерпением ждал товарищ Мокров, стоя на крылечке своего служебного домика. Эти понаехали и уехали, и можно сказать, не для них все тут понастроено. Че им, необразованным, все эти красоты природы! Да кто из них отличит елку от сосны, а финскую сауну от, прости Господи, сраной русской парилки? Кстати, пролетариат до сих пор думает, что в финской сауне пар сухой! Чурки с русскими фамилиями!

Ну как можно всерьез давать ордена за миллионный лемех! А им дают! И они еще верят, что это — взаправду! Баб делают героями социалистического труда! А они уже и рожать не могут, или рожают какие-то чугунные болванки. Наделяют их человеческими именами и пытаются кормить грудью! А их нужно сразу же с рождения на переплавку.

Сейчас партия решила жить по Интернационалу: тому, кто вчера был ничем, таки позволено стать… нет, не всем, конечно, пока — чем-то. И что самое странное, они в это тоже поверили! Шутка ли, сами избирают себе подобных в Верховный Совет СССР! И этим чугунным болванам по телевизору задают вопросы, как кандидатам в депутаты, как вполне приличным людям, как посвященным! А они даже по бумажке прочитать не могут то, что им, дуракам, умными людьми написано!

А еще смеются над покойным Леонидом Ильичом! Тот под конец сам себя уже плохо понимал, но по бумажке читал исправно, и даже по шести часов кряду, на съезде, то есть, как заведенный.

А вчера показывали одного урода, между прочим, от их объединения: молодой, и тридцати нет, совсем, можно сказать, пацан, но — потомственный рабочий, а значит, и потомственный алкоголик, а туда же — выдвинут трудовым коллективом, по предложению парткома, конечно, кандидатом в депутаты.

А против него какой-то самовыдвиженец, проходимец, можно сказать, тоже, в общем-то, сморчок, но уже врач, к тому же из тех, по которым давным-давно Израиль плачет! Так он, стервец, говорит и говорит, безо всякой бумажки, а как по-писанному, и на любой вопрос у него по два ответа и оба правильные, а их гегемон только тяжело сопит, как корова перед утренней дойкой, и согласно головой кивает.

Ведущий спрашивает, как положено, что он как кандидат может возразить, а он: да я, как Саша, да я, как Саша! То есть, как тот еврейчик-врач, а по сути, космополит, в общем-то, безродный! Но при этом он — сам по себе! А этот, парткомом выдвинутый, как бы при нем: я, как Саша! Тоже мне молодой Володя Ульянов… от станка!

Мокров с досады кликнул свою собаку, и не дождавшись, сошел с крыльца. Пора идти к парадному входу встречать тех, для кого все это здесь понастроено. И не только здесь! И во времена Горбостройки тоже!

У входа Мокров не прождал и десяти минут. Не успел он про себя посетовать, что вот, мол, позабыли черти подновить вывеску, как со стороны станции одна за другой, как ошпаренные, выскочили шикарная «вольво», две черные «волги» и голубой микроавтобус.

Губы Мокрова сами собой разъехались в радостной улыбке, а руки раскрыли дружеские объятия. Двери машин, как по команде, разом распахнулись, и он сделал шаг навстречу «вольво», на ходу внимательно вглядываясь в лица: не дай Бог проглядеть того, кому нужно первому пожать руку!

К великому разочарованию шефа «Родничка» генерального директора Самарина Михаила Тимофеевича в машине не оказалось. Вместо него из «вольво», как черт из табакерки, выскочил молодой референт, он же начальник бюро по контролю за исполнением приказов генерального, товарищ Сапожников с подругой. В подруге Мокров тут же узнал личную секретаршу Михаила Тимофеевича белокурую Машеньку.

Среди тех, на кого стоило обратить внимание, был заместитель по режиму, главный архитектор и, конечно, эта парткомовская стерва Нелли Алексеевна.

Про себя Мокров с тревогой отметил странное отсутствие первых лиц. Сезон сезоном, но открытие новой сауны — чем не знамение Перестройки и событие общезаводского масштаба! Значит, чем-то не угодил! Или, что еще хуже, его база стала объектом второстепенного значения! А что же тогда первостепенного? Станок 1К62Д для развивающихся стран?! Им его всучивают в нагрузку к снарядам и противоминным тралам, как карту области к газете «Аргументы и факты». А зачем развивающимся странам станок 1К62Д, собранный из лучших запчастей к никому не нужному станку 1К62? Но с дефицитом, под водочку, говорят, идет хорошо.

Почетных же гостей, как родителей, увы, не выбирают. И значит, референта директора товарища Сапожникова нужно встречать, как самого товарища Самарина, а Нелли Алексеевну… тут Мокров глубоко втянул в себя воздух, чтобы не подумать чего лишнего, и уж тем более, не сболтнуть. В конце концов, премирует партком, а выдает премию Нелли Алексеевна. И даже лично секретарю парткома, который сам же эту премию и распределяет — ему тоже, так сказать, недрожащей рукой. Так Нелли Алексеевна всегда всем и представляется — секретарь парткома! Поди тут разберись, кто есть кто!

— Здравие желаю! — почему-то по-военному отчеканил Мокров, и тут же совсем по-купечески зачастил: — Как же-с, как же-с, заждались! Заждались! Куда прикажете сперва вести? Обед стынет, банька тоже тово… стынет! Но не извольте беспокоиться: все подогреем, все обновим!

Прибывшие окружили Мокрова. Все сказаное — им очень понравилось. Еще бы — и баня, и обед! По всему чувствовалось, что вопрос, куда идти сперва, они решили оставить на усмотрение первого лица. А первым лицом сегодня в отсутствиии генерального директора вне сомнения был его референт.

Сапожников безо всякого интереса оглядел директора «Родничка», хотя и видел его впервые, руки не протянул и с легким раздражением произнес:

— Мы, кажется, приехали сюда не отдыхать, а работать. Верно, товарищи?

Никто не посмел возражать. Только главный архитектор полупрезрительно скривил губы. Он был — номенклатура Москвы, и подчинялся директору по касательной.

— Мне поручено генеральным лично встретиться с трудящимися и выяснить их мнение относительно огранизации отдыха во вверенном вам культурном заведении. Кстати, где они сейчас?

— В столовой, — разочаровано прошептал Мокров, видя такое полное пренебрежение референта к его гостеприимству, — обедают.

— Значит, так! — скомандовал Сапожников. — Начнем с обеда, товарищи!

Товарищи оживленно переглянулись.

— Дело — прежде всего! Не так ли? Хлебнем, так сказать, из общего котла! Снимем пробу! А баня там или, скажем, пляж… никуда от нас не денутся!

На том и порешили.

Машины покатились к гаражу, а Мокров в окружении почетных гостей двинулся к столовскому комплексу, первый этаж которого занимал большущий зал общепита, а на втором притаился укромный банкетный зальчик, отделанный мореным дубом, с зеркальными окнами, камином и просторной террасой, над которой зависли мохнатые кроны елейЁ и белки прыгали прямо над головой.

Делегация прошествовала через фойе в обеденный зал, где шумно и весело разгоряченные жарой и общением трудящиеся доедали первый в этом курортном сезоне комплексный обед.

Сразу же выяснилось, что свободных мест для вновь прибывших нет. Никто не ожидал, что демократичность представителей администрации предприятия зайдет так далеко, и они пожелают хлебать щи из общего котла.

Товарищ Сапожников несколько раз демонстративно прошелся по переполненному залу, ядовито поглядывая на Мокрова. Остальные сотрудники Белого дома, как полушутя, полувсерьез называли административно-инженерный корпус, замерли у входа в ожидании неприятной развязки.

Под пристальным взглядом референта Мокров явно занервничал и допустил непростительную для руководителя времен Демократизации и Гласности ошибку. Вместо того, чтобы ненавязчиво увлечь дорогих гостей в давно приготовленный для них банкетный заповедник на втором этаже, он приказал администратору столовой принести недостающие стулья, и приставить их к стоящим в глубине обеденного зала столам.

Сидевшие за столами трудящиеся с удивлением наблюдали столь наглое уплотнение, ничего не понимая и давясь плохо прожеванными кусками.

Но то, что случилось потом, было хуже всего. Вконец растерявшийся директор «Родничка» вежливо попросил обедающих за тремя ближайшими к входу столами освободить их и пересесть на принесенные стулья.

Народ был до глубины души поражен. Никто не хотел пересаживаться и уплотняться. За что боролись?! За пять лет косноязычных горбачевских реформ люди как-то незаметно для самих себя отвыкли от подобной бесцеремонности власти. Голодная свобода кружила слабые головы, как дурной самогон.

Навстречу Мокрову со своего стула начал медленно подниматься детина с обожженным лицом. Когда он встал во весь свой циклопический рост, Мокров пропал из виду.

— Какого хера! — утробно прорычал он. — Я, например, знатный сталевар Мочегонов! Не слыхал? Орден Ленина имею! И меня такого лишать законного места?! А по какому праву?! Ты, например, падла, кто?

— Да директор он, директор же! — зашикали на него со всех сторон.

— Ага! Директор! А какой директор? Чего директор? Я, например, нашего директора, как себя знаю! Он мне лично орден к груди привинчивал! Так он, падла, с меня ростом! И рука у него, как у меня — лопата! А этот — че такое?

И уже совершенно звероподобно рыкнул:

— Ну-ка, бля, покаж руку!

Зал замер, как будто у края пропасти. Референт Сапожников замер посреди зала. А вся его свита отчетливо попятилась к выходу. Пока Мокров, спрятав руки за спину, затравленно озирался по сторонам, Нелли Алексеевна бесстрашно приблизилась к разбушевавшемуся работяге и звонко хлопнула ладошкой по краю стола.

— Из какого цеха? — голосом лишенным всяческих чувств закричала она.

— Кто? Я? — не понял ее гигант. — Мы из первого, из мартеновского… а че?

Не давая ему опомниться, Нелли Алексеевна как бы случайно наступила каблуком на носок огромной сандалии.

— Коммунист, беспартийный? Отвечать!

— Ой! — от боли и удивления детина потерял дар речи, а когда обрел, только и сказал заикаясь: — Я…я…я… сталевар, Моче… а ты кто такая?

— Я — секретарь парткома! — как о само собой разумеющемся гордо заявила Нелли Алексеевна, упершись немалой грудью в литой живот сталевара, от чего тот в первый миг просто сомлел, но тут же снова стал самим собой.

— Секретарь? — теперь он смотрел на женщину одним глазом, прищурив другой, как оценивающе смотрел он каждый раз в окошко печи на закипающую плавку. — А не врешь, курва? Секретарь парткома у нас, кажись, мужик!

— А я… — Нелли Алексеевна сделала внушительную паузу и тянула ее так долго, что глаза сталевара от напряжения стали слезиться, — я — технический секретарь!

И, уже отворачиваясь от вконец затурканого дядьки, добавила, как припечатала:

— Какая разница!

Последние слова народу пришлись по душе. В них было что-то донельзя перестроечное, революционное, смутное. Кто-то истерично хихикнул, кто-то хлопнул в ладоши.

Глава 14

Случилось то, чего больше всего опасался Мокров: погода испортилась. Причем, как-то сразу и бесповоротно. Бог знает откуда нагнало таких ядреных, ни на что не похожих, туч, что, когда разобиженные гости все же добрались до террасы банкетного зала, небо над ними было тяжелым и влажным, как старая, промокшая насквозь палатка.

Настроение у всех после встречи с рабочим классом было подавленным. Товарищ Сапожников о чем-то сосредоточено думал, и не искал общения. И только Нелли Алексеевна поначалу выглядела советским солдатом-победителем. Белку, нагло спрыгнувшую на перила террасы, сгоряча щелкнула по носу, но промахнулась, сломала ноготь, и после этого стала, как все.

Мокров всеми силами пытался показать, что владеет ситуацией. Взгляд его снова стал по-большевистски тверд, а слова многообещающи. После третьей разгонной он даже рискнул подсесть к референту, задумчиво жующему бутерброд с красной искрой поверх тонкого слоя масла, и, со всеми предосторожностями, пошутил:

— Не слыхали? Редактора нашей многотиражки бюро парткома назначило председателем комиссии по борьбе с пьянством и алкоголизмом. А он, как известно — алкоголик с рождения. Комиссия, говорит, по борьбе с трезвостью под моим руководством оправдает доверие парткома, товарищи! Между прочим, он первый на работе стал заедать водку чесноком! Не пробовали? Очень помогает!

Сапожников шутки не оценил. Но чтобы не ссориться с хозяйчиком этих мест, вяло покивал головой и кисло улыбнулся. Если бы Мокров знал доверенное лицо директора получше, то после этого он надолго бы оставил его в покое: тот явно находился в состоянии высочайшего раздражения. Но Мокров принял покачивание головы и улыбку за приглашение к разговору, возможно даже к откровенному. Он почти вплотную подъехал на стуле к референту и, задыхаясь от волнения, спросил о самом главном:

— А че сам-то… Михал Тимофеич… не с вами? Занят?

— Занят, — сразу напрягся Сапожников, встал со стула и с бокалом в руке вышел на террасу.

И тут Мокров допустил вторую за последний час стратегическую ошибку. Мгновенно решив, что не гоже оставлять высокопоставленного гостя без присмотра и что его долг, как хозяина, все время быть рядом, он, тоже с бокалом в руке, поспешил вослед референту.

Дождь уже был на полпути к земле, когда Сапожников, не дойдя до края террасы, вдруг круто повернулся к шедшему по пятам директору базы отдыха и строго, по-деловому, как начальник ЖЭКа жильца подведомственного ему дома, спросил:

— Вы, собственно, ко мне, товарищ? По какому делу?

— Я? — растерялся товарищ Мокров. — Я, собственно, не по делу… я так. Впрочем… хотел спросить, когда прикажете баньку-то… сразу после обеда или… — Мокров почувствовал, что слюна во рту стала нестерпимо горькой, — или все же Михал Тимофеича подождем? Вдруг подъедет?

— Какую баньку?! — как от укуса, дернулся Сапожников.

Ливень уже шумел где-то в верхушках сосен.

— Ну, сауну же, — услужливо уточнил Мокров. — Финскую то есть, новую… Михал Тимофеич вчера лично интересовались. Просили без него не…

— Сссауну?! — от негодования Сапожников аж привстал на носки. — Да вы — провокатор, милейший! Какую сссауну! Вы что не видели, как они все на нас смотрели? Между прочим, из-за вас! Какккого черта вы взялись их рассаживать-пересаживать?! В такое-то… сссудьбоносное время!

Первый шквал дождя хлестнул Мокрова по лицу, и он отшатнулся от него, как от удара.

— Но вы же сами захотели… обедать в общем зале! Так сказать, поближе к массам! — в отчаяньи зашептал он. — Куда же я должен был вас усадить? На пол?!

Указательный палец Сапожникова жестко уперся в грудь директора базы отдыха, от чего тому стало нехорошо.

— Вы что же, милейший, так до сих пор ничегошеньки не поняли? Да сейчас гораздо лучше сесть на пол, чем занять чье-то пригретое место! Особенно, — Сапожников вдруг резко оглянудся по сторонам и тоже перешел на шопот, — особенно, в общем зале, с массами!

Мокров было открыл рот, чтобы сказать, что тот сталевар — просто хам и не выражает точку зрения трудящихся масс, но референт зло отмахнулся от него.

— А теперь вы предлагаете нам идти в эту вашу долбаную сауну сквозь строй этих… этих… представителей народа! Сколько их тут?

— Триста шестьдесят пять, — не раздумывая, шопотом выкрикнул Мокров.

— А на сколько человек рассчитана ваша сауна?

— Максимум на… — так же бойко начал директор «Родничка», но от страшного прозренья вдруг осекся.

— Вот именно, милейший! Максимум! Значит так! Устройте там народную баню. Этакую огромную массовую помойку! Если надо — в три смены! Круглосуточно!

— Круглосуточно? — ошарашенно переспросил Мокров.

— Вот именно! — отрубил референт. — Круглосуточно! Как в мартеновском цехе! Но чтобы к концу заезда все наши… тттруженники перемылись в финской сауне. Все до единого! И тот сталевар в первую очередь! Чтобы никто не мог сказать, что у нас финская сауна — только для привилегированных. Так что — воды, березовых веников и пару не жалеть!

— Но если Михал Тимофеич все же приедет?! — чуть не плача пролепетал Мокров.

— Не приедет, — глядя прямо в густую завесу дождя, уже совсем спокойно, даже равнодушно, сказал Сапожников. — Генеральный срочно вызван в Москву.

И уже совсем тихо, как будто самому себе, угрюмо добавил:

— Половина оборонных заказов аннулирована, предприятие на грани закрытия. Ссссауна!

— Кккак это?… — не веря своим ушам, отозвался Мокров.

Сапожников посмотрел на него без всякого смысла. Он уже понял, что сболтнул лишнее, но внутри накипело и рвалось наружу.

— А так! — подошел к краю террасы и подставил руки под проливной дождь. — Конверсия, мать ее! Страна, сволочь, разоружается! Догола! И все оборонные предприятия — под нож! А мы — кто же?

— Так это же… секретная информация! — пораженный такой нечеловеческой откровенностью, сомлел Мокров.

— Да ладно вам! Секретная! Секретная, когда страна вооружается! А вот че нам всем завтра делать, действительно… бааальшой секрет!

Референт отошел от края террасы и, как показалось Мокрову, не без злорадства сказал:

— А погодка-то подвела, милейший! Не подготовили вы погодку к открытию! А? Но… не извольте беспокоиться: скорее всего, этот сезон для вас последний. Если завтра нас всех нахрен не закроют, будем выпускать кухонный гарнитур «Малютка» и мельхиоровый сервиз «Надежда». На станках для снарядов, разумеется! Так сказать, масло вместо пушек! А это — не оборонные заказы. Этот гарнитурный сервиз еще продать нужно! А кому он сейчас нужен этот… Васька! Так что, все лишнее — за борт! И ваш «Родничок» — в первую голову! Как абсолютно бесперспективный объект. Вы даже не представляете себе, какие грядут метаморфозы!

Сапожников ритмично закивал головой и грустно улыбнулся.

— Сегодня по просьбе генерального лично проведал в больнице его заместителя по кадрам. Умирает товарищ Трубицын от неизвестной болезни. И как умирает! В вонючей общей палате на двадцать человек, в окружении каких-то дегенератов, я имею в виду и врачей, без должного ухода и лекарств. Словом, как все! И упаси Бог, даже заикнуться об отдельной палате! Я смотрю, а у него ноги на кровати не умещаются, торчат в проходе, как на полке в плацкартном вагоне. И каждый подлец, проходя, норовит их задеть. Приятно же задеть ноги заместителя генерального директора по кадрам! А? Как вы считаете? Ведь приятно?

При этих словах Мокров отчетливо вспомнил двухметрового заместителя генерального директора по кадрам товарища Трубицына, перед которым трепетали все тридцать тысяч трудящихся номерного предприятия, тоскливо скривился, но возражать не стал.

А Сапожников мимо него шагнул к раскрытой двери в банкетный зал. Уже в проходе обернулся, подмигнул Мокрову и решительно махнул рукой:

— А! Что это вы там, милейший, намекали про баньку? Настоящая финская, говорите? А не обновить ли нам ее? Как сюзеренам, по праву первой брачной ночи! Как вы думаете, народ нас поймет? Я думаю, должен, просто обязан! У него, судя по всему, еще все впереди! А у нас с вами… Короче, когда еще удастся помыться в настоящей финской сауне… за казенный счет!

Глава 15

В понедельник утром Коробейникова пришла занять очередь в здании суда и приготовилась бороться за свои права на зарплату. В последние годы у тружеников славного орденоносного города зарплата все больше напоминала свет давно потухшей звезды. Мало кто в июне мог с уверенностью сказать, за что и сколько он должен был получить в феврале. Но если свет угасшей звезды все же доходит до Земли без проблем, то за свои кровные денежки еще нужно было пролить немало крови.

А чтобы начать бороться, требовалось с раннего утра занять очередь и терпеливо ждать, когда тебя вызовут в приемную судьи за широкой, оббитой коричневым дермантином дверью. Там секретарша — девушка неопределенных лет и примет — могла принять у тебя заявление, а могла и не принять. А судья, если до нее все-таки доходило, сообщала свое решение с видом патологоанатома, расположившегося завтракать прямо на свеженаформалиненном трупе.

Когда Надежда Викторовна, полная самых гадких предчувствий, подошла к дикому скоплению народа у оббитой дермантином двери, и точно также, как в очереди за порошковым молоком спросила, кто крайний, ей долго никто не отвечал. Она даже не на шутку занервничала. Ведь это же совершенно противоестественно, когда очередь есть, а крайних нет!

Но вдруг стоящая рядом не очень молодая парочка, глядя поверх ее головы и как-то в сторону, завозмущалась:

— Во народ! Как нерусские! Кто крайний, кто крайний! Какой-такой в очереди край? Она че — пропасть?!

— А как же тогда спрашивать? — робко поинтересовалась Надежда Викторовна.

— Видать из Таджикистана! — зашушукались в толпе. — Политическая беженка! Деревня! Понаехали тут! И сразу в очередь! Как будто Рассея резиновая!

— Не крайняя, а последняя, гражданка! — строго поправил Коробейникову суровый старик с палкой под мышкой. — Это раньше мы все были крайние, а теперь — последние! Усекла?

— Усекла! — благодарно улыбнулась Надежда Викторовна. — И кто же последний?

— А тут хрен поймешь! — почесал за ухом суровый старик. — Я сам уже полчаса спрашиваю, никто не отвечает. Так что, держись, девка, за мной. Теперь ты будешь, слава Богу, последней!

Все были немножко злы, и Надежде Викторовне показалось, что она знает, почему. Собственно говоря, она должна была быть злой по той же самой причине. Но настроение, как всегда, было, скорее, игривое, чем злое. Она попыталась разозлиться, чтобы стать, как все. Но ничего не получилось. Наоборот. Настроение разыгралось вовсю, как аппетит перед самым сном, и это ее напугало. Когда кругом все немножко злы, хорошее настроение — не к добру.

Итак, стоя последней в бескрайней очереди за зарплатой, Надежда Викторовна услышала немало интересного. Оказывается, в кинотеатре Родина уже вторую неделю шли таинственные ночные киносеансы американского супероткровенного фильма «Калигула». Шутка сказать, с одиннадцати вечера до четырех утра за баснословные, конечно, бабки каждый советский человек мог оторваться по полной, то есть, как никогда прежде, то есть, пить в буфете «Наполеон», курить «Мальборо», слушать тяжелый рок и до посинения смотреть безумно интересную запрещенку, то есть фильм, где герои раздеваются догола и даже… ниже пояса!

Народ дурел от восторга, наперебой пересказывая целые сцены, от которых у Коробейниковой от стыда горели уши и щеки, а сердце бухало по всему телу и глаза закрывались от нахлынувшей истомы.

Еще рассказывали, что в парке имени Пушкина разместился чешский Диснейленд. И даже с американским горками! Правда, по мнению очевидцев чехи явно схалтурили и привезли в Россию позавчерашний снег, какие-то допотопные развалюхи. Но зато цены были, как в Америке, и эти наполняло сердце гордостью: ну вот и на нашей растеряевой улице теперь праздник!

Всем ужасно нравилось «Поле чудес», где угадывая по букве никому не известное слово, счастливчики выигрывали импортные миксеры, кофеварки, пылесосы, а если уж совсем повезет, то есть, до смертного ужаса, и ключи от машины! Главное, не пожадничать, и вовремя подарить что-нибудь совсем уж ненужное усатому Якубовичу и вместе с ним с чувством и без запинки пропеть: рекламная пауза!

Но сильнее всего собравшихся занимали три огромные буквы «м», с утра до вечера мелькавшие на экранах телевизоров. О них было известно не больше, чем об итальянской комморе или «вич-инфекции». Все изнывали от любопытства, слухи рождали новые слухи, причем, в истинно китайских размерах, и ощущение непреходящей тревоги. Ибо для советского человека не было ничего страшнее неопределенности и недосказанности. А тут какой-то чудовищный намек, а на что — не понятно! Люди пытались мыслить по аналогии. Получалась сплошная жуть.

— И думать тут нечего, — горячился представитель целого трудового коллектива с закрытого предприятия с невинным названием «Полимер», — это то же самое, что в Америке три «к»!

— А че такое три «к»? — в предвкушении чего-то ужасного вздыхала толпа.

— Куклусклан! — ледяным голосом отрубил представитель трудового коллектива. — ККК — МММ! Как говорится, по образу и подобию! Не слыхали? Еще услышите!

Толпа морщилась, сморкалась, не хотела верить.

— Да ты че! — напирал парень с огромным флюсом на небритой щеке. — Откуда у нас ихний куклусклан? Он же негров сжигал на крестах. А мы интернационалисты и атеисты! У нас ни крестов, ни негров… слава богу! А какой же куклусклан без черножопых?

Суровый старик, поправивший Коробейникову насчет очереди, и с тех пор не отходивший от нее ни на шаг, дернул Надежду Викторовну за руку.

— Не слушай их! Слушай меня! МММ — зашифрованное «число зверя»!

— Неее, — заикнулся какой-то молодой интеллигентного вида очкарик, — «чччисло зверя» — 666!

— Ты че тут — самый умный? — окрысился старик. — То по-арабски 666, а по-русски — МММ! Верно, девка?

— Скажите пожалуйста! — испуганно отмахнулась от него Надежда Викторовна. — Отчего же сразу — по-русски? Мы че — звери?

— Звери — не звери, а че-то звериное в нас есть! Счас присудит судья кому-то за февраль зарплату, а кому-то на жопу заплату, так того, кому зарплату — разорвем на части. И последние окажутся первыми! Во как!

И когда народ вконец запутался и дошел до полной околесицы, молодушка с ребенком на руках вдруг внесла ясность:

— Психи! Че ребенка-то пугаете! Вчера в газете писали, что МММ — инвестиционный фонд!

После ее слов народ целую минуту натурально безмолвствовал, то есть, пытался думать при полном отсутствии каких бы то ни было мыслей. Через минуту некто неопознанный, проявив недюжиную для опорного края державы эрудицию, тихо спросил:

— А это че за чудище… обло, озорно, стозевно и лаяй? Хуже, к примеру, куклусклана или как?

Стремясь вспомнить, что же в газете писалось про МММ, молодушка порозовела от напряжения, чуть было не уронила на пол ребенка, но справилась с собой и понесла совсем уж невообразимую, с точки зрения народа, чушь:

— Там пишут, что если в него вложишь маленько, так оно это маленько куда-то инвестирует, и потом ты получишь…

— Хрен! — подсказал парень, стоящий напротив. — Хрен, что получишь! Да?

Люди вокруг понимающе заулыбались: действительно, че можно получить с маленько, куда его не вкладывай! Но молодушка, презрительно поглядев на дурного парня, четко отрезала:

— А вот и не хрен! Тыщу процентов годовых сулят! Как одну копеечку! Вот че!

Глава 16

Надежда Викторовна вошла в кабинет судьи предпоследней, а могла и не войти вовсе. На этот раз ей, что называется, крупно повезло. Просто через час ожидания, секретарша, окинув скептическим взглядом толпу просителей, как продавец молока или водки, вынесла очереди смертный приговор: судья примет только двадцать человек, остальным прийти через неделю, так как пока суды выбивают зарплату, убийцы по полгода сидят в СИЗО в ожидании суда, а это — бесчеловечно. Но бесчеловечней всего то, что товарищ судья сама второй месяц судит бесплатно, а она, секретарша, и подавно!

Народ десять раз рассчитался-пересчитался, и как в очереди за водкой, здесь тоже каждый раз выходило по-другому, и первый по каким-то загадочным причинам вдруг оказывался последним, а последний первым.

Тогда секретарша железной рукой навела порядок: безо всяких церемоний отсекла от толпы двадцать человек, остальным велела заткнуться и расходиться по рабочим местам, иначе они войдут кабинет судьи, но совсем по иному поводу.

Почти все вышедшие из кабинета судьи, остались недовольны судьбой. Многие пришли сюда уже не в первый раз, и судья смотрела на них уже без всякого сочувствия, как на рецидивистов. Им и самим уже казалось что как-то не совсем прилично надоедать занятым государственным людям, настырно вымаливая свои давным-давно позабытые гроши, которые уже как будто и не твои, а чьи — не известно. К тому же, вокруг столько безработных, которым и в суд обращаться не за чем! А ведь это — обиднее всего!

Так вот, когда гражданка Коробейникова на остатках мужества переступила порог казенного заведения, судья уже безбожно устала объяснять дуракам, что потребовать выплату зарплаты суд, конечно, может, но где же ее взять предприятиям, если все ценное там давно растащено, кстати, не без участия таких же, как они, а на то, что осталось, живет дирекция и охрана, и к этому нужно относиться с пониманием, потому что, если, не приведи Господь, и они помрут с голоду, предъявлять иски о выплате зарплаты будет, вообще, некому.

А чтобы истцам было очевидней до какой крайности доведены их родные заводы и фабрики, каждому указывалось на дело, возбужденное по факту расхищения социалистической собственности в особо крупных размерах, а именно, по вывозу с легендарного ЧТЗ в незвестном направлении заводских железнодорожных путей! Только через неделю вохровцы забили тревогу, но только вчера выяснилось, что с их же легкой руки рельсы и шпалы и были демонтированы и переправлены на соседнее предприятие.

Надежде Викторовне судья не стала все это рассказывать, справедливо полагая, что та не зря простояла два часа в очереди под ее дверью. Она просто взяла со стола ее заявление, повертела в руках, и, не пригласив женщину присесть, сразу опустила:

— От вашего предприятия, гражданка Коробейникова, больше заявлений по зарплате пока не принимаем. Приходите…

— Через неделю? — побледнев, уточнила Надежда Викторована.

— Да нет, — полистав какую-то толстенную, похожую на конторскую, книгу, возразила судья. — У вас перерасход. Так что до конца года, и то…

— Какой перерасход? — Надежда Викторовна всплеснула руками: этого только не доставало! — У меня?

— Не у вас лично! — успокоила ее судья. — У вашего предприятия. Вот… месяц назад выбран весь лимит подачи заявлений на этот год. Мы же не можем круглый год заниматься только вами, есть и другие!

— Так я же еще ни разу не подавала! — радостно воскликнула Коробейникова.

Судья посмотрела на нее с интересом.

— Вы че, мать-героиня? Ах, нет! Тогда может быть, депутат Верховного Совета СССР, или хотя бы городского? Или инвалид войны, дочь полка, летчик-космонавт…эээ… Терешкова? Тоже нет! Тогда какие у вас могут быть к нам претензии? У нас роженицы в декрете сидят без пособия, не успеваем разобраться, пропускаем в порядке живой очереди! Стыдно, гражданка!

— Но я же все время работала! — в отчаяньи Надежда Викторовна без разрешения опустилась на стул. — Работала, работала… и потом… должна же я что-то есть! Как вы думаете?!

— Это — не аргумент! — нахмурилась судья. — Ничего такого вы не должны! И, вообще, у нас в стране, кто не работает, тот не ест, сами знаете, а кто не ест, тот, стало быть, не работает. Насколько мне известно, ваше славное предприятие уже полгода на хозрасчете и ничего не производит. Выходит, ваш завод не работает, а вы работаете! Каким образом? Не смешите меня!

— Но я же каждый день хожу на работу! — не сдавалась Надежда Викторовна.

— А вы не ходите, — по-дружески посоветовала ей судья.

— Как это? — очумела Надежда Викторовна.

— А так! Не ходите и все! Че вам там делать? Тем более, задарма?

— Так меня же уволят за прогулы!

— И правильно сделают! — обрадовалась судья. — Давно пора! И не только вас! Всех! Впрочем, они не имеют права. У нас никто не обязан трудиться бесплатно! Вы — не рабы!

— Так че ж мне делать?

Судья задумалась. Все-таки эта женщина была у нее предпоследней, и это позволяло расслабиться и уделить ей лишнюю минуту.

— Знаете, скоро многое изменится, — по-матерински тепло сказала она. — И боюсь… опять не в лучшую сторону. Скорее всего, ваш завод закроют. К плохому нужно привыкать заранее. Впрочем, заведите себе собаку или кошку! Это отвлекает!

— Собаку? — отупело уставилась на нее Коробейникова. — А чем я, по-вашему, буду ее кормить?

— Тоже верно, — согласилась с нею судья. — Ну тогда придумайте для себя какую-нибудь игру!

— Игру?! — прищурилась Надежда Викторовна и неожиданно расхохоталась прямо в лицо судье. — Конечно игру! Игру! Игру! Игру! Для себя, для вас, для всех!

Глава 17

В смутное время из-за избытка воли и недостатка хлеба народ обычно занимали зрелищами. Точнее, театрализованными уличными представлениями. В разные исторические эпохи зрелища соответствовали духу и темпераменту нации и критичности момента.

В инквизиторской Испании, например, людей забавляли жутковатым зрелищем аутодафе: приговоренного к смерти грешника долго возили по городу верхом на осле обязательно задом наперед, в остроконечном белом бумажном колпаке. Потом его торжественно сжигали на костре, и толпе позволялось посильно участвовать в представлении, подбадривать палача и жертву приветственными криками и даже приобретать на память остатки обугленных поленьев, веревок и пепел казненого.

В революционной Франции обезумевший народ сутками напролет носился по Парижу с чучелами ненавистных роялистов, а в особо удачные дни и с их головами, насаженными на пики.

В послеоктябрьской России театрализованные уличные представления ставились государством с невиданным доселе размахом и энтузиазмом. Чего стоили только антибуржуазная и антирелигиозная чертовщина и многоактовый спектакль «Путешествие тела Ленина из Горок в Москву»!

А в конце горбачевской Перестройки, в отличии от начала, театрализованная жизнь кипела в основном на страницах ставших действительно многотиражными газет и журналов, на Центральном телевидении, ну и конечно в Верховном Совете СССР. О там, порой, мелькали поистине захватывающие сюжеты и персонажи!

Что касается народа, ради которого все это и организовывалось, то за семьдесят лет Советской власти он явно подустал, разочаровался во всем, впал в депрессию, а местами и в летаргический сон. И на улицу выходил разве что поучаствовать в бесконечных винных очередях да изредка в винных же бунтах. Костюмированные утренники с участием Горбачева и других кандидатов в Президенты, а также последние и решительные бои коммунистической партии Зюганова с московским ОМОНом уже мало кого интересовали, и если и вызывали желание, то, скорее, посмотреть по телевизору, чем лично присоединиться.

Однако врожденная тяга ко всему пестрому, бутафорскому, берущему за душу, а то и рвущему ее на части, по-видимому, была неистребима, и когда в городе было объявлено, что единоличный владелец небезызвестной фирмы «Полина» и ресторана «Шолом» с потрясающей истинно русской фамилией Бульман заохотился побаловать горожан настоящим театрализованным зрелищем — может быть, даже карнавалом по-бразильски, а может, и черт знает чем еще пострашнее! — площадь Павших революционеров с утра оказалась забитой до отказа, то есть, так же плотно, как шахты на Золотой горе телами невинно убиенных, и даже монументальный гранитный памятник Ленину был словно оттеснен в сторону, а гостевые трибуны по обе стороны от него густо, как пересоленным смальцем, намазаны живой человеческой массой.

Поговаривали, что фирма «Полина» была названа Бульманом в честь его малолетней дочери, крошечной девочки с длинной, до пояса, толстой, туго заплетенной как-то набок русской косой и черными еврейским глазами. Шутя, народ называл фирму «Полтиной», но особо, без команды, не задирал.

«Полина» выпускала невиданую в этих краях «импортную» мебель. Стоила она неправдоподобно дорого и выставлялась в фойе единственного в городе широкоформатного кинотеатра «Урал» рядом с шикарными гарнитурами из Италии, Германии и Франции. Вся мебель там продавалась только за доллары, и глазеющие на нее в ожидании фильма обладатели миллионов деревянных рублей давно подсчитали в уме «нетрудовые доходы» и Бульмана, и его обожравшихся покупателей.

Но тут — другое! Тут — бесплатное представление! То есть, на халяву, одно на всех, безо всяких «но» и «если»! И раз так, то — да здравствует Бульман!

Ну что ж, Бульман решил осчастливить горожан своей неуемной фантазией, а горожане решили осчастливить Бульмана своим присутствием. И они пошли навстречу друг другу двумя параллельными путями. Но в смутное время идти навстречу даже параллельными путями крайне опасно. И не только в Космосе, где они, как известно, пересекаются.

Разве совсем недавно два поезда Новосибирск-Адлер и Адлер-Новосибирск не шли навстречу друг другу строго параллельными путями? И разве не они на перегоне Аша-Улу-Теляк, встретившись, взлетели на воздух вместе с проходившим параллельно им продуктопроводом, сосновым лесом и счастливым концом Перестройки?!

На двух выходящих к площади улицах сгрудились грузовики с откинутыми бортами, несколько платформ для перевозки бульдозеров с запряженными в них тракторами, какие-то допотопные, времен первой русской революции, автомобили, и прочая доморощенная мото и бронетехника.

На кузовах едва умещались причудливые, некоторые с памятник Ленину, безжалостно разукрашенные фигуры, какие-то космические аппараты и неправдоподобные, словно отловленные на далеких океанских островах, монстры. Все было увито бумажными гирляндами, местами, как могилы, завалено живыми и мертвыми цветами. И люди, стоящие в кузовах машин, живые участники действа, казались неживыми.

Сам Лев Бульман, немногим выше среднего роста, с коротко остриженными почти черными волосами и выпусклыми, блестящими от постоянного внутреннего горения глазами, с мегафоном в руке расхаживал по площади перед толпой в ожидании своего часа. Его час все не наступал, потому что милиции никак не удавалось расчистить подступы к площади.

Советские люди вовсю наслаждались нежданно-негаданно свалившейся на них волей: хотелось переть на рожон, непокорствовать, наплевать на опостылевший за семьдесят лет дурной власти «общественный порядок».

После «винного бунта» милиция явно осторожничала, не желая конфликтовать с народом, ставшим вдруг таким непредсказуемым и взрывоопасным. А народ потихоньку наглел и не скрывал этого. Впервые власти с ним церемонились, просили, а не приказывали, даже чуть-чуть заискивали, и это было так необычно, так будоражило кровь, что от избытка чувств порой просто безудержно хотелось раздеться догола и плясать под заходящим солнцем самым диким образом или встать на четвереньки и по-волчьи выть на еще невидимую луну, сыграть на троих в «русскую рулетку», создать вечный двигатель или, на худой конец, пролить кровь, свою или чужую — все равно!

Насчет вечного двигателя Бульман вполне солидарен с толпой. Ради этого он, один из первый русских капиталистов конца двадцатого века, был готов буквально на все: взять у директора Трубопрокатного завода всего на четыре месяца сто двадцать тысяч рублей — «Жигули» тогда стоили шесть! — на производство без патента и чертежей «оригинальной импортной мебели» — под костюм, под машину, под сад и квартиру, а не хватит в случае провала прийти на завод в одних трусах, стать к станку и работать бесплатно!

И не ради денег: два костюма на себя одновременно не напялишь, на двух машинах не поездишь! Просто позарез, как бабу, захотелось делать классную мебель, да чтобы не хуже, чем «за бугром»!

И че там ноет старая мямля и ретроград академик Абалкин, что результаты Перестройки станут заметны разве что лет через тридцать-сорок, да и то, как говаривал когда-то Столыпин, если без великих потрясений! Чего ради, когда все позволено: хош делай импортную меблю, хош автомобили на гусеничном ходу, а хош и самолеты с прицепом!

И не через три года, так через десять — вторая Финляндия в натуре! И не где-то за Выборгом, а здесь, на Урале! Да нет вопросов!

Но народ, сука, как-то не очень спешит делать машины, асфальтировать улицы или закладывать фундаменты новых домов! Все больше норовит в мутной воде поймать золотую рыбку, и чтобы даже не просить ее ни о чем, а сразу — на горячую сковородку или на органы в Турцию! Но в мутной воде золотая рыбка, как известно, не водится. Это ж и дураку понятно! Так кто же тогда народ?! И это смущает и раздражает Бульмана, и старые перестраховщики Столыпин и Абалкин все меньше кажутся ему такими уж дураками.

И потому Бульман смотрит на толпу, собравшуюся на первый в городе карнавал, одновременно с восторгом и, пока еще легким, презрением. Че ж они, черти, так столпилися-то, как на Ходынке! Того и гляди, потопчут друг друга и — весь карнавал! И ведь каждый сукин сын норовит че-то без спросу потрогать и отколупнуть на память! И никакая милиция им не указ. А как пойдут колонны машин, чего доброго, начнут бросаться под колеса. Да и как им пройти на площадь?! Не по головам же!

Сквер позади памятника Ленину уже не вмещал всех желающих поучаствовать в театрализованном действе. А ведь и Бульман и городские власти по-настоящему опасались малолюдства, и поначалу хотели провести карнавал недалеко от тракторного завода, на скромной Комсомольской площади, вокруг постамента с огромным приваренным к нему танком КВ. Чтобы создать необходимую для таких мероприятий избыточную плотность. Не трудно представить, что сейчас там творилось бы!

Невообразимый энтузиазм масс по такому экзотическому поводу, как карнавал, одновременно радовал и пугал. А ведь совсем недавно на первомайской демонстрации мимо «правительственной» трибуны пришлось прогнать колонны курсантов военных училищ, оперативные комсомольские отряды и все партийные, профсоюзные и комсомольские аппараты области вместе взятые. А рабочий класс, сволочь, проигнорировал мероприятие вчистую! Скорее всего, подобное безобразие произошло по всей территории СССР, потому что, буквально, на следующий день из Москвы пришла секретная директива — впредь до особого распоряжения праздничные демонстрации трудящихся не проводить, заменив их народными гуляниями.

И первое же народное гуляние, кажется, удалось на славу! Правда, пришлось с утра разрешить по всему городу свободную продажу винно-водочных изделий. Но зато народ откликнулся на призыв партии, как никогда: припер на площадь в таком количестве и состоянии, что у первых лиц города, глядящих на нее из окон обкома партии, расположенного как раз напротив, временами по спинам пробегала дрожь и во рту становилось кисло, как у министров Временного правительства двадцать пятого октября семнадцатого года от одного взгляда на Дворцовую площадь из окон Зимнего дворца.

Измученный бездействием Бульман стремительно подошел к стоящему у черной «Волги» милицейскому начальнику с большими звездами на погонах и раздраженно спросил:

— Ну че?

— А вот че! — полковник снял фуражку и носовым платком тщательно протер ее изнутри. — Как видите — полная внутренняя непроходимость, завороток кишок! Может отменим, а?

— Да вы че! — возмутился Бульман. — А карнавал?

— А че — карнавал? — пожал плечами полковник. — Перенесем на другой день. Выберем подожливей да попасмурней! — и сухо, по-милицейски пошутил — Карнавал — не хлеб, авось не зачерствеет!

И, посмотрев на часы, уже не шутя, добавил:

— Если через пятнадцать минут не начнете, прикажу…

Бульман, не дослушав его, рванулся к толпе у памятника Ленину и сперва беззлобно, а потом все с нарастающим гневом заорал в мегафон:

— Господа! Немммедленно освободите проход для проезда машин!

Он повторил это трижды и только тогда в передних рядах обратили на него внимание.

— А то, че будет? — кривляясь, отгаркнулись из толпы. — Война?

— Да нихера не будет! — взорвался Бульман. — Уведу машины и — весь карнавал!

— Ну напугал! — загоготала толпа. — Карнавала не будет! Вали, вали!

Навстречу Бульману выскочила какая-то привокзальная оторва и гнусаво запела:

— Мооой мииилый! Лишь бы не было войны!

Облизывая языком и без того заслюнявленные губы, синявка полезла к Бульману с поцелуем. Защищаясь, он не нашел ничего лучшего, как приставить мегафон к ее лицу и полушутя, полувсерьез гаркнуть:

— Хальт! Хэндэ хох!

Оглушенная баба шарахнулась обратно в толпу, по пути опрокинув стоящую за спиной женщину и локтем расквасив кому-то нос. С диким ревом пришибленный завертелся на месте, разбрызгивая по сторонам смешанную со слюной кровь.

Окна окружающих площадь Павших революционеров домов побронзовели от заходящего солнца, на лысый череп Ленину сел сизый голубь…

Бульман недоуменно разглядывал мегафон, силясь понять, каким образом тот вдруг превратился в столь грозное оружие. И как всегда в таких случаях на Руси над головами пронесся страшный вопль «убивааают!». Он мгновенно достиг самых дальних рядов и, как всегда, оттуда к передним покатилось неудержимое и зловещее, как набат, «беееей!»

Толпа ударила сразу по всем направлениям. Сбитый с ног Бульман еще успел увидеть, словно взрывом подброшенные вверх куски карнавальных монстров, красиво летящие по воздуху лохмотья транспоранта с остатками надписи «Даешь социализм с человеческим лицом!», огненный шар над одной из милицейских машин… и тысячи ног, бегущих к нему, по нему и от него. И что самое интересное, среди них он отчетливо различил сапоги того самого полковника, с которым он только что так мило беседовал. Сапоги прицокивали и выстукивали об асфальт что-то похожее на «кар-на-вал — не хлеб, кар-на-вал — не хлеб!..»

Еще Бульману показалось, что Ленин на постаменте стал медленно крениться в его сторону и наконец навис прямо над ним, грозя рухнуть ему на голову.

— Ну это уже… перебор! — в глубине души, кажется, усмехнулся Бульман. — Тожжже мне… Пизззанская башня!

И, кажется, закрыл глаза.

Глава 18

Директору базы отдыха «Родничок» в тот вечер решительно не везло. Словно в ответ на вопрос референта о финской бане, Мокрову доложили, что только что какая-то неопознанная молния, может даже шаровая, угодила в трансформаторную будку, оставив без электричества всю подведомственную ему территорию.

Мокров в отчаянии посмотрел на Сапожникова, промямлил что-то насчет проделок снежного человека, существование которого не исключалось в этих местах, и от огорчения не спросив разрешения и даже не попрощавшись, побежал на аварию.

Тихо выматерившись, Сапожников снова хотел впасть в меланхолию, но Нелли Алексеевна не позволила ему расслабиться. Она решительно встала со стула, так же решительно, по-ленински, взмахнула рукой, и, не глядя ни на кого конкретно, резюмировала:

— Бардак! Подумаешь молния… в трансформаторной будке! Это — не повод, чтобы бросить всех нас на произвол судьбы! На растерзание, так сказать, взбунтовашейся черни! С Мокровым партком еще разберется! И, как с коммунистом, в первую очередь! А сейчас есть предложение… вернуться домой, товарищи! Кто за?

И, не дожидаясь ответа, той же рукой рубанула, как шашкой, по головам:

— Тогда по машинам, товарищи!

Повинуясь железной воле «секретаря парткома», почетные гости беззвучно покинули негостеприимный «Родничок» и отбыли в известном им направлении. Причем, Нелли Алексеевна безо всякого приглашения разместилась на заднем сидении директорской «вольво» за спиной у референта Сапожникова.

Уже на полпути к большому городу она недоуменно передернула плечами:

— Если каждый сталевар захочет управлять государством, то будет то, что сегодня в столовой!

Сидевший рядом с шофером Сапожников рассеянно переспросил:

— Вы что же, милейшая, против Ленина? Ильич ясно писал, что каждая кухарка…

— Я вовсе не против Ленина! — возмутилась Нелли Алексеевна. — Но у него, кажется, кухарка, а у нас с вами — сталевар! Вы че не чувствуете разницы?

— Признаться, не чувствую, — демонстративно зевнул Сапожников. — А вы чувствуете?

— Ну, если вы не отличаете мужчину от женщины… — покровительственно начала «секретарь парткома».

— Ах, вы в том смысле, что сталевар — не женщина, — мучительно выдавил из себя Сапожников, ему категорически не нравилось присутствие парткомовской бабы в директорском «вольво», но может, это тоже в духе этого мерзкого времени! — а кухарка, выходит, не мужчина… Ну, если так, тогда конечно! Но, скорее всего… кухарка выйдет замуж за сталевара, и они разом будут управлять нашей несчастной страной. Такой вариант Ильич как-то не предусмотрел! А к этому как раз все и идет! И куда ваш партком смотрит!

— Партком всегда смотрит туда, — Нелли Алексеевна гордо вскинула голову, — куда смотрит вся партия. Точнее, ЦК КПСС и его Политбюро во главе с Генеральным секретарем товарищем Горбачевым. Это — закон природы. Но, — Нелли Алексеевна воодушевилась донельзя, — в любом случае, Мокров — дурак и Азеф! Это он спровоцировал инцидент в столовой. Не так ли?

— А инцидент с молнией? — насмешливо поддел ее Сапожников.

— Причем тут молния? — нахмурилась Нелли Алексеевна. Никакой мистики она не допускала даже от Мокрова и иронии Сапожникова не заметила.

— Ну как же! — мгновенно отреагировал референт. — А сауна? Он же, подлец, обещал нам сауну. А сауны-то у него, по всей видимости, и нет! Пропил, поди, подлец, народные денежки!

— Так он же уже отрапортовал!

— Отрапортовал! — согласился референт. — Как положено. Как все! Мы тоже недавно отрапортовали про миллионный лемех! На всю, понимаешь, страну! А где он? Тут либо, сами знаете, миллион лемехов, либо тралы для Афгана! Крестьяне все равно не сеют и не пашут. А трал — штука деликатная, военная приемка! И сауна — тоже. Отрапортовал — веди! А куда вести, если там… один фундамент и тот кривой!

Сапожников уже вовсю развивал свою мысль, причем теперь безо всякой иронии, чего Нелли Алексеевна тоже не заметила.

— Вот он и шандарахнул по ней молнией!

— Глупости! Молния… шшшандарахнула… как раз в трансформаторную будку! Вы че не слышали?

— Хм, в будку! — как бы удивился Сапожников. — Так это ему при нас доложили, что в будку! А завтра он лично доложит директору, что по уточненным данным молния попала… и в сауну!

— Как это — и в сауну! — напряглась Нелли Алексеевна. — Так не бывает!

— Не бывает, — кивнул головой Сапожников. — А разве бывает, чтобы какой-то сталевар при всем честном народе наехал на… — тут референт сделал многозначительную паузу, — на секретаря парткома? Но ведь было же!

При последних словах взгляд Нелли Алексеевна заметно потеплел. Она блаженствовала.

Глава 19

А Мокров в это самое время уже битый час тщетно названивал в город, пытаясь вызвать хоть какую-нибудь завалящую аварийку. Но все аварийки, включая и службу его родного предприятия, были либо на вызовах, либо резались в домино из-за отсутствия горючего, либо были поражены каким-то странным недугом, похожим на бледную немочь. В одном месте ему строго конфедициально сообщили, что они тоже сидят впотьмах, но если он пришлет кого-нибудь с канистрой бензина, а еще лучше водки, возможно электрик к утру и отыщется.

Мокров подошел к зеркалу и от обширного внутреннего расстройства плюнул самому себе в лицо. Подумав, стер плевок рукавом, и снова плюнул, но на этот раз не попал.

Слава Богу, на Урале в июне темнеет не раньше одиннадцати часов. И паники среди отдыхающих пока не наблюдалось. Правда, после грозы пришлось отменить закрытый показ видеофильма «Первые уроки любви». Ужин тоже раздали сухим пайком. Сказали, что это подготовка к дальнему турпоходу. Кажется, трудящихся это не очень удивило. Многие уже давно жили на хлебе и воде. А вот по поводу отмены «Первых уроков» было глухое брожение в массах. Этого народ не понял и простить не мог.

Хорошо хоть дождь прошел, и всех поголовно удалось выгнать на спортплощадки и вечерний пляж. Игры на природе трудящихся отвлекали, а вот вечерняя вода Кисегача действовала на людей отрезвляюще, а это, само по себе, было чревато. А тут еще врубили по ретранслятору глупую песенку из старого кинофильма «Человек-амфибия». «Лучше лежать на дне, в холодной туманной мгле, чем мучиться на суровой, несчастной такой земле!» — неслось над обесточенной базой отдыха и взгляд на суровый по вечерам Кисегач вызывал в душах, ослабленных Перестройкой, смятение. Люди со страхом смотрели на иссине-скользкую как лед поверхность озера, и дно его совсем не казалось такой уж приятной альтернативой их беспросветной жизни. И даже мысль о том, где лучше, казалась кощунственной.

Но именно отсутствие выбора как раз и успокаивало и примиряло и с тем и с другим. Если бы Ихтиандр был хоть чуточку советским человеком, он тоже не мучил бы себя дурацкими вопросами, и был бы по-своему счастлив везде: на дне, на земле и даже в в бочке с вонючей водой в городской тюрьме.

А вот директору «Родничка» товарищу Мокрову был не до вечернего Кисегача или сомнительных песенок. Уже через полчаса после того, как он скоропостижно покинул дорогих гостей, он понял, что электричества не будет не только сегодня, но, скорее всего, и завтра. И что самое непоправимое: от гостей, в отличии от черта, не осталось даже облачка серного газа!

И тогда он понял главное: авария случилась вовсе не там, куда сдуру попала шальная молния, а здесь, в банкетном зале, откуда в его отсутствие как-то подло, по-английски, сбежали вершители судьбы целого закрытого предприятия, а, значит, и его, Мокрова, тоже.

— Уволят! — безо всяких сантиментов заявил он жене. — Как пить дать, уволят!

— Как? — замирая от ужаса, спросила она.

— Как тунеядца и прогульщика, без выходного пособия!

— Да за че же?

— За сауну! Обещал попарить и не попарил! Лучше б она, стерва, сгорела! А они обиделись! Подумали, что я нарочно!

— Да че ж нарочно-то?

Последний вопль жены Мокров оставил без ответа. Уже сложившаяся мысль вдруг разбилась вдребезги, наскочив в черепной коробке на что-то твердое, возможно, уже засклероженный кусок мозга.

Мокровы стояли под высоченой сосной. В вышине потемнело. Публика стала потихоньку расходиться по своим обесточенным аппартаментам. Кромешный мрак безумно нравился детям и молодежи. Остальным нравился не очень. Точнее, совсем не нравился. По коридорам, холлам, комнатам и туалетам люди шли на чей-либо голос. Иногда матерный. Кто-то зло пошутил насчет «прожектора Перестройки», кто-то — насчет «лампочки Ильича».

Кто-то предложил, пойти и разобраться с начальством и даже немножко взбунтоваться. Но всеобщая усталость и глубочайшая неопределенность положения мешала сосредоточиться. А бунт, как известно требует крайнего сосредоточения всех сил и средств, и хотя бы какого-нибудь освещения. Так что разборки и бунт отложили до утра. И скоро только Мокров с женой да выбежавшая к ним из мрака овчарка Соня оживляли освещенную косым светом луны, безрадостную территорию базы отдыха «Родничок».

— Они жили долго и счастливо, — попробовал отшутиться Мокров, — и умерли… сама знаешь как!

Но пошутил он таким замогильным голосом, что Соня тоскливо завыла, а жена впервые в их долгой супружеской жизни натурально взбесилась:

— А на какие, собственно, шиши мы будем жить долго и счастливо, если тебя, дурака, выгонят с такой… блатной работы? И с чего ты взял, что я тогда захочу умереть с тобой в один день?

Мокров попытался в темноте заглянуть в лицо жены. Таких слов он от нее не слышал никогда. Ну и ну!

— Ты че, баба, белины объелась? — чуть было не брякнул он, но вид темной чащи, одинокой звезды над верхушками сосен и по-волчьи вспыхнувших глаз добрячки Сони не располагали к задушевной беседе. И уж если от природы молчаливая и во всем с ним согласная супружница посмела вдруг повысить на него голос…

— Вся страна гибнет! — вспомнив разговор с референтом, печально возразил он жене. — В такое время лучше умереть со всеми, чем остаться в живых… на голой земле. Теперь нас всех может спасти только чудо!

— Че, че?! — угрожающе зарычала овчарка Соня.

— Ну вот и иди, старый осел, — безжалостно поддержала ее жена, — и без чуда не возвращайся!

— Или любовь, или… фактор устрашения! — мрачно подытожил Мокров и, сгорбившись, пошел по тропинке вглубь леса.

Глава 20

Надежда Викторовна вышла из здания народного суда, как внезапно оживший покойник ночью из морга. То есть, с чувством глубокого разочарования в душе и, кажется, без копейки в кармане.

Едва выскочив на божий свет, Коробейникова поняла, что если сейчас пойдет домой, то только затем, чтобы сделать с собой что-нибудь нехорошее. Что именно она так и не решила: иногда она на удивление трезво умела смотреть на себя со стороны. А вид собственного и без того, по ее мнению, несуразного тела распластанного на асфальте или подвешенного на крюке от люстры будил в ней жуткое отвращение. Не вызывала восторга и ржавая духовка газовой плиты, а также ванна полная кровавой пены.

К тому же все это требовалось еще как следует организовать, чтобы, упаси Бог, не застрять между третьим и вторым этажами, зацепившись юбкой за водосточную трубу или отравиться пахнувшим тухлыми яйцами пропаном, но, увы, не до смерти.

Словом, крюк мог разогнуться, вода в ванне оказаться, как всегда, недостаточно горячей, а «скорая» на этот раз наоборот — достаточно скорой!

По всему выходило, что идти домой нужно, не торопясь, потому что даже тот, кому обещана вечная жизнь на небесах, не очень-то торопится туда попасть. А если судить по оставшейся в кошельке и дома заначке, жить ей осталось, в лучшем случае, месяц.

— Скажите пожалуйста! — словно заглянув себе самой в глаза, искренне удивилась Надежда Викторовна. — Всего один месяц! Больные раком и то дольше живут!

Подумав о смерти, она ужасно захотела пить. У Детского мира стояли автоматы газированной воды. Автоматы были очень старые, советские, какие-то заплесневелые, местами стертые до дыр. В одном не было стаканов и выбиты все кнопки, в другом стаканы были, но на месте их мытья плавали окурки, а щель для монеты залеплены жвачкой. И только с третьим все было в порядке.

Коробейникова сполоснула тяжелый граненый стакан и наполнила его газированной водой без сиропа. Уже поднеся стакан к губам, побледнела: а ведь из этого стакана до нее, наверняка, пила не одна сотня граждан. И, очень может быть, даже сифилитики и чахоточники. А их в городе — не счесть! Только на ее предприятии целые цехи — «химики». А у них, известное дело, туберкулез и сифилис, как татуировка.

Недавно ученые открыли вообще какую-то неземную хворь, которая по расчетам до 2000 года коснется всех землян поголовно, как всех советских людей одобреная Партией и правительством государственная программа «К 2000 году каждой советской семье — по отдельной квартире!». Правда, утешила себя Надежда Викторовна, передается она не через стакан с газировкой, а через то, о чем просто стыдно сказать вслух.

В этих тревожных раздумьях Надежда Викторовна как-то не заметила, что стакан в ее руке давно пуст. Присмотревшись, она увидала по его краям какие-то красноватые точки. «Определенно следы сифилиса или туберкулеза!»— обречено вздохнула она, ставя стакан на место, и чувствуя, как противно замлели виски и ноги.

Но тут же сообразила, что теперь-то появился шанс лечь в тубдиспансер или венерологию, а там, говорят, лечат не меньше года, и то, если больной перспективный. А раз лечат, то и кормят! Ну хоть не три раза в день, как людей, так два, как собак и кошек. Тогда зарплата ей как бы и ни к чему! А еще в голове промелькнула совсем уж сумасшедшая мысль, что на похороны ее все же могут выдать, и даже без решения суда, и даже не как зарплату, а как бы в виде суды из кассы взаимопомощи. О! Так это же совсем другое дело! Но как же ее тогда возвращать?!

Обессиленная, Надежда Викторовна присела на длиннющую парковую скамью, прямо напротив новомодного «бутика» с каким-то вопиющие нерусским названием «Шанель N5». Поначалу она решила, что речь идет о солдатских шинелях, и никак не могла представить себе, как выглядит шинель пятого размера. Кроме того, на вывеске был нарисован огромный флакон духов, больше похожий на канистру с бензином.

Как и большинство «бутиков» той поры «Шанель N5» помещалась в полуподвальном помещении, и ступеньки, ведущие в царство зарубежной моды, были выщерблены и грязны.

Надежда Викторовна еще ни разу не позволяла себе зайти в такой несоветский и, по слухам, невероятно дорогой магазин. Там продавался «голый импорт», причем, не подержанный, комиссионный, а сплошь новье! Подруги по работе пугали, что даже за вход туда нужно платить. То есть, или плати за вход, или покупай. А цены там такие, что если платье с пояском, то месячной заплаты простого инженера хватит как раз на поясок, и то, если тот без пряжки!

Но сейчас Надежде Викторовне до колик в печени захотелось спуститься по этим грязным, выщербленным ступенькам, открыть тяжелую металлическую дверь и хоть одним глазком заглянуть вовнутрь. А вдруг именно там она увидит то, что в одночасье сделает ее счастливой, богатой и, что особенно нравится мужчинам, такой непредсказуемой, словом, не такой, как все!

От последнего у Коробейниковой зарябило в глазах, и она, позабыв, что сидит посреди людной улицы, возмущенно одернула сама себя:

— Ну это уж совсем чересчур! Как это не такой! А какой? Ну какой же? Скажите пожалуйста?!

И, противореча самой себе, решительно шагнула навстречу своей судьбе и безо всяких колебаний толкнула дверь в «Шанель N5». Сразу же за порогом она остановилась и съежилась от страха, ожидая крутых парней, которые сперва потребуют с нее плату за вход, а затем под дулами пистолетов поведут делать дорогущие покупки.

Но никто к ней не подошел, зато над дверью малиново звякнул колокольчик, и тотчас из глубины магазина в салон вышла высокая и, как показалось Надежде Викторовне, не в меру размалеванная девица. Но и она даже не намекнула на «входные» и не потащила к прилавку. Впрочем, никакого прилавка в магазине и не было. Вещи были разложены на полках, развешены на блестящих металлических перекладинах, а, вероятно, наиболее, ценные выставлены за стеклом витрин.

«Голый импорт» потряс Надежду Викторовну ничем не прикрытой бесстыдной роскошью в невиданном доселе количестве. Глядя на это чуждое советскому человеку буржуазное изобилие даже не верилось, что всего через дорогу в величественном, как здание обкома партии или дворец князя Юсупова, «Детском мире» за пустыми прилавками с утра до вечера, позевывая в кулак, давно деклассированные продавщицы натурально продавали воздух.

— О! Мы безумно рады видеть вас в нашем фирменном салоне! — восторженно улыбнулась ей девица. — Только у нас — настоящий европейский ассортимент и европейский же сервис! Никаких секретов от покупателя! Все перед вами: примеряйте, пробуйте, консультируйтесь и покупайте!

Надежда Викторовна тревожно оглянулась по сторонам, не понимая, кого собственно имеет ввиду продавщица, говоря: мы безумно рады… Кроме нее и Коробейниковой в зале, похоже, никого не было. А Надежда Викторовна еще не была убеждена, что так уж безумно рада видеть себя в этой золоченой мышеловке.

И тут она увидела сидящего у самого входа бритоголового качка в красной нездешнего покроя майке и синих джинсах. На майке ядреными русскими буквами было оттиснуто незнакомое слово. «Секьюрити» — прочитала по слогам Коробейникова сначала справа налево, а потом неизвестно зачем слева направо, и совсем отупела.

Точно такого же молодого детину, в точно такой же туго облегающей бугрообразное туловище майке она недавно видела на площади Павших революционеров. И даже не одного, а много! Все парни были на одно лицо, совершенно одинаково мрачно одетые и какие-то гориллоподобные. Только майки у них были черные с красными черепами на спине с черными пустыми глазницами и ртами, а на груди — заключенный в круг крест. Не христианский и не совсем фашистский, а какой-то неземной.

Время от времени парни — все вдруг — вскидывали вверх кулак правой руки и рычали что-то нечленораздельное прямо в лицо окружавших их со всех сторон милиционеров.

От всего этого Надежда Викторовна тогда ощутила настоящее сотрясение мозга и непонятную жуть во всем теле. Но самое страшное, ей показалось, что то же самое испытывали и стоящие плечом к плечу милиционеры. Конечно, не так отчетливо, как она, но все же! И от этого становилось совсем уж невыносимо!

Пока Надежда Викторовна подозрительно косилась на бритоголового «секьюрити», а тот делал вид, что не видит ее в упор, размалеванная красавица тщетно пыталась обратить на себя внимание единственного покупателя, повторяя один и тот же сакраментальный вопрос всех продавцов: че бы, мадам, хотела посмотреть, и не может ли она ей в этом помочь?

Наконец, Надежда Викторовна прислушалась к ее мольбам и поняла, что обращены они исключительно к ней, и если она сейчас не будет послушна, в дело вмешается бритоголовый.

Коробейникова вся подобралась, нащупала в кармане тощий кошелек, и вдруг почти нагло выдала:

— Да нет! Отчего же! Кажется я уже все посмотрела сама. Ну, разве что, покажите-ка мне… шанель N5!

В последний момент она испугалась, что ей сейчас покажут с десяток шинелей на выбор или предложат купить вывеску с этим названием. Но продавщица только понимающе кивнула и сладко пропела:

— У вас потрясающий вкус, мадам! «Шанель N5» — наше эксклюзивное предложение! Прямые поставки из Франции от кутюр! «Шанель N5» — лучшие духи в мире! И как вы уже, без сомнения заметили, точно также называется и наш фирменный салон!

Такое о себе Коробейникова слышала впервые и была попросту очарована. Не успела она опомниться, как девица сунула ей в руку небольшой коробок, перевязанный алой ленточкой, и, вытащив из кармана пачку неровно нарезанных листков мелованной бумаги, одним росчерком пера поставила на одном из них какую-то совершенно несусветную закорючку, и неотрывно глядя прямо в глаза Надежды Викторовны искусно посунула его под ленточку.

Глянув на листок, Надежда Викторовна слабо охнула, поперхнулась слюной, но видя, что бритоголовый «секьюрити» нетерпеливо заерзал на стуле у входа, механически выгребла из кошелька все до остатка на подставленную тут же пухлую ладошку продавщицы.

Судя по тому, что та, не считая, зажала деньги в кулак, и не стала отбирать покупку, расчет ее устроил, что, само по себе, крайне удивило Коробейникову.

— А открыть-то можно? — краснея от собственной дерзости спросила она.

— Конечно! — размалеваная широким жестом руки пригласила ее не церемониться. — Ведь духи уже ваши, и как предмет личной гигиены возврату не подлежат! Открывайте, душитесь и смело выходите на улицу: успех у мужчин вам обеспечен! А если встречные женщины будут спрашивать, а они непременно спросят — будьте уверены! — где продается такое чудо, уж вы не поскромничайте — назовите адрес нашего салона!

Замирая от возбуждения, как за битфордоф шнур, Надежда Викторовна дернула за алую ленточку. Внутри коробка на оранжевой шелковой подкладке желтел продолговатый флакончик французких духов с пульверизатором.

То ли от того, что она впервые в жизни держала настоящий французкий парфюм, то ли от невосполнимой утраты практически последних средств к существованию, руки Надежды Викторовны предательски дрожали.

На золотой наклейке было крупно выдавлено английскими буквами «Shanel N5» и под этим помельче Paris. Коробейникова благоговейно погладила флакон и осторожно дотронулась до пульверизатора. Ободок вокруг него ей чертовски что-то напоминал, но она никак не могла вспомнить, что именно.

Наконец, решившись, она зажмурилась и нажала на пульверизатор. Из черной точки вырвалось грозное шипение, но ни единой брызги. С дурацкой улыбкой она нажала еще раз, и еще… потом взболтала, как баллончик с хлорофосом, и даже перевернула вверх дном.

Глаза девицы то разбегались в разные стороны, то сходились на переносице, а «секьюрити» возмущенно привстал со стула. Никто не знал, что нужно говорить в подобном случае, и нужно ли вообще что-нибудь говорить.

А Надежда Викторовна, перевернув флакон с духами, увидела на дне точно такую же золотую наклейку. На ней теперь уже русскими буквами, но как-то не совсем по-русски было нацарапано: Шанель N5. Кооператив «Полония». Варшава. Теперь она по очереди читала обе наклейки и, чувствуя, как глупеет прямо на собственных глазах, тупо повторяла:

— Париж-Варшава! Варшава-Париж! Скажите пожалуйста!

И только тогда она вспомнила, на что, собственно, похож ободок пульверизатора. Как две капли воды он был похож на крышку от бутылки с подсолнечным маслом, только тот был металлического цвета, а этот желтого и с дыркой посредине.

Надежда Викторовна вопросительно подняла глаза на длинную, похожую на книжку-раскраску, может быть, хозяйку магазина, но та с достоинством салонной дамы опередила ее:

— Ну да! А че? «Шанель N5», но из Варшавы! Сделано по эсклюзивной лицензии. А вы хотели бы за свои деревянные, как за доллары — прямо из Парижа?!

— Но вы же сами сказали, что они от ку…ку…тютюр! — с трудом выговорила последнее слово Надежда Викторовна.

— От кутюр! — уже совершенно бестрепетно заверила ее салонная красавица. — Но не парижских, а польских. А че! «Шанель» она и Варшаве — «Шанель!»

И уж совсем с чувством оскорбленной невинности звонко выкрикнула:

— Да какая, боже мой, разница!

Глава 21

Как она покинула странноприимный салон, как добралась домой — пешком или на троллейбусе — как не перепутала дверь на лестничной площадке и открыла именно свою, Надежда Викторовна не смогла бы вспомнить даже за пять минут до смерти, когда вспоминается все-все — и то что было, и то, чего никогда не было, и то, чего просто не могло быть.

Но и на следующий день она отчетливо помнила, что потом до вечера просидела на кухне, прижимая к груди коробок с названием «Шанель N5», боясь извлечь на свет флакон с божественными французскими духами от польских кутюрье и пульверизатором от бутылки с подсолнечным маслом.

Короче. Она так сидела-сидела… а вечером, когда тени на кухне сперва стали пугающе отчетливы, как первые глубокие морщины, а потом налились чернотой и расплылись в пространстве, и чайник, который она уже в пятый раз кипятила, так и не выпив ни одного стакана чая, полностью обезголосил… словом, Надежде Викторовне пришло в голову, что с нею давно уже играют в какую-то зловеще-загадочную игру без названия. И, что самое неприятное, она все время проигрывает, а кто в этой игре выигрывает — непонятно. И если она прямо сейчас, не выходя из кухни, не придумает ей подходящего названия, а, главное, не поймет, какое отношение имеет к этой игре и тот чумазый лотерейщик-кавказец, и всенародная судья, и размалеваная девица из салона, и бесчисленное множество совершенно незнакомых людей, от одного вида которых хочется хохотать, выть на луну и плакать одновременно, название придумают другие, и тогда уж ей точно никогда не научиться жить в этой смутной стране без зарплаты, работы, горячо любимого мужика и надежды, что оставшейся жизни все же хватит, чтобы все это заполучить, и при этом не умереть, как один, в борьбе за это!

И уже в абсолютных потемках Коробейникова вскочила со стула, подбежала к окну, одернула занавеску и, распахнув его настежь, выглянула наружу. Но снаружи было также темно, как и внутри, на кухне, во всей квартире, как может быть темно только в переходный период от социализма к беспробудной вечности, то есть от, так называемого, светлого прошлого к, так называемому, темному будущему, а еще потому, что рынок внизу по ночам не освещался в целях экономии электричества, как впрочем по той же самой причине не освещался и весь остальной город, кроме площади Павших революционеров, внутренних дворов многочисленных зон в черте этого же города и крылечек обкома и горкома партии. Весь остальной мир освещали только тусклые окна домов да фары редких в эту пору машин, но ходили упорные слухи, что скоро и электричество тоже будет выдаваться строго по карточкам и наступит полная ГОЭЛРО, то есть полярная ночь, но без северного сияния и круглый год.

Вдруг Надежде Викторовне показалось, что зазвонил телефон. Очень громко и требовательно. Она уже было дернулась в сторону коридора снять трубку, но вовремя вспомнила, что телефона у нее нет. А если бы и был, то нет таких друзей, которые могли бы ей звонить заполночь.

— Игра воображения! — уверено произнесла она, но звонок все еще звенел в ушах.

К тому же произнесенное вслух в который раз за последние два дня слово игра насторожило и озадачило.

Где-то далеко внизу тяжело хлопнула парадная дверь. В последнее время двери кругом ставились железные, иногда и с кодовыми замками. Но замки были местного производства, а потому впускали кого нипопадя, кроме хозяев своего же подъезда. Часто жильцы забывали код и стучали в окна первых этажей, требуя открыть непокорную дверь. В конце концов, благодаря общим усилиям замки ломались, и тяжеленные двери противно хлопали под напором уральского ветра.

За стеной, в подъезде, гулко протопали чьи-то шаги, кто-то, кажется, остановился у ее двери. Надежда Викторовна напряглась: вот сейчас позвонят или постучат, сорвут с петель дверь и ворвутся в квартиру. Потом без слов скинут ее из окна вниз.

— Да за че же?! — лихорадочно прошептала Надежда Викторовна, вцепившись в подоконник.

Ну те, кто скинет, наверняка это хорошо знают, а ей через пару секунд это будет уже как-то и ни к чему. Утром, с открытием рынка, ее найдут на рыночной площади. Затем перероют всю квартиру в поисках денег на похороны. Конечно, ничего не найдут, поскольку все уже ночью найдено другими. Будут долго спорить за чей же счет ее хоронить. Ни до чего не доспорятся. И тогда торговцы мясом потихоньку припрячут бесхозный труп, а ночью расчленят и пустят в продажу, как… Этот вопрос показался Надежде Викторовне совсем не пустяшным. Скорее всего, она пойдет по цене супового набора или костей для собак. Едва подумав об этом, Надежда Викторовна задохнулась от обиды и возмущения, и так резко закрыла окно, что стекла затряслись, как от близкого взрыва, а с потолка посыпалась побелка.

Присев на стул, она долго прислушивалась к тишине в подъезде — то какой-то подозрительной, то противоестественной. Но там больше никто не топал, и убивать и грабить ее не торопился. И это в городе, занявшем третье место в СССР по преступности — сразу после Одессы-мамы и Ростова-папы на Дону! От такого вопиющего пренебрежения к ее персоне Надежда Викторовна чуть не расплакалась.

— Да че ж это я за такая мелкая тварь, — сокрушенно запричитала она, — что даже убийцы и воры не видят меня в упор! Да че ж это у меня за квартира, прости господи, что в ней совсем нечего украсть! Работала, работала, и че ж! — ни себе, ни людям! Избушка на курьих ножках и та… побогаче!

А утром, едва открыв глаза, Корбейникова поняла, что ее игра таки началась! По совету судьи она, о-ля-ля! таки не пошла на работу, а вспомнив толстого лотерейщика, твердо решила не играть таки в азартные игры с государством, а позабавиться с народом, точнее, позабавить народ, а еще точнее, вместе с ним «забить» невиданного доселе «козла», да так, чтобы мяса того паршивого козла хватило на всех, то есть, чтобы каждому за его «маленько» выдать по огромедному куску, а ей, несчастной, хоть шерсти клок с каждого — и то ладно! И пусть надежда умрет последней!

— Прима! — в восторге от предвкушения новой жизни воскликнула Коробейникова. — Прима! Золотой рубль, золотой зуб, вэщь! Надежда-прима!

Нет! Ее надежда — это полная безнадега! Тоже мне, прима! Им всем нужна другая надежда, не такая, как у нее, настоящая, которая не обманет. Например… а че? — вот именно! Надежда-прим! И во весь экран, как МММ!

— Скажите пожалуйста! — глаза Надежды Викторовны лукаво блеснули. — МММ, Надежда-прим! Это же надо — хрен знает че, а как звучит!

Часть 2

Глава 1

Утро 3 октября 1993 года Надежда Викторовна Коробейникова встретила в своем новом офисе в доме напротив бывшего обкома партии. Офис был не так, чтоб велик — обыкновенная трехкомнатная квартира на первом этаже сталинской пятиэтажки, с раздельными санузлом, кладовкой и кухней. Под потолком — огромные антресоли, похожие на багажные полки в поездах дальнего следования. Все пространство, кроме пола, оклеено выцветшей от времени модной клеенкой. При въезде клеенку решено было не сдирать и обои не клеить. По твердому убеждению Надежды Викторовны клеенка располагала народ к доверию.

Зато на входной двери с внешней стороны блестела приятных размеров медная табличка с интригующей надписью: МИА «Надежда-прим» Наш девиз: поможем ближнему и себе сами!

Точно такой же девиз красовался над входом в прихожей, но уже с размахом, то есть во всю стену и до самого потолка. По-христиански сострадательно и по-буржуйски самонадеяно — но суть, кажется, схвачена верно. Смущало одно: помочь ближнему, конечно, по-божески, но зачем же помогать самим, когда на то есть Бог!

И еще не известно, как к подобной помощи отнесется ближний. Ведь взамен ему, наверняка, придется помогать всем, а это, упаси Бог, всегда обременительно и для одного непосильно.

Надежда Викторовна долго ломала голову над этим вселенским парадоксом, и даже поначалу со слезами, но в итоге решила, что чем заковырестей, тем лучше для дела. Ведь вот носил же молодой Маяковский дурацкую желтую кофту и подвешивал рояль под потолком на сцене! А все для того, чтобы публика досидела до конца представления в ожидании обещанной разгадки.

К тому же в последнее время Коробейникова стала чувствовать в душе какое-то смутное религиозное томление. Совсем чуть-чуть. Какое-то едва уловимое предчувствие преждевременного раскаяния за еще несовершенные грехи. И это не оставляло сомнений, что грешить придется. И даже по-крупному! Но как ни странно, предчувствие близкого греха было таким же сладким, как и предчувствие последующего за ним неизбежного раскаяния.

Так вот, на утро была назначена встреча с собкором «Комсомольской правды», которого не весть когда и как образовавшиеся друзья настойчиво рекомендовали на пост советника.

Вчера Надежда Викторовна до позднего вечера изучала его гороскоп. В нем что-то не сходилось, она нервничала, ее раздражала астральная несовместимость натур. Знаки зодиака, как водяные знаки на денежных купюрах, завораживали и пугали.

Не приняв никакого решения, Коробейникова сдуру включила телевизор и обомлела. Оказывается, в далекой Москве уже целый день бушует самый, что ни на есть настоящий октябрьский переворот. Народные депутаты окончательно разругались с Президентом и забаррикадировались в похожем на гигантский аквариум здании Верховного Совета, а мятежный вице-президент, генерал, усатый красавец Руцкой, недрожащей рукой направил «всех боеспособных мужчин» на штурм московской мэрии и телестудии Останкино.

Но на этот раз русский бунт, бессмысленный и беспощадный, больше напоминал тяжелый похмельный синдром. Пока чернорубашечники Баркашова нестройными рядами дефилировали перед парадным входом парламента, спикер Хасбулатов страдал от жестокой истерики и душевной анемии одновременно, народовольцы Анпилова, прижатые к асфальту автоматными очередями спецназовцев «Витязя», безуспешно пытались подняться в психическую атаку на телестудию, Руцкой, матерясь, умолял председателя Конституционного суда Зорькина поднять на защиту российского рейхстага «всю сраную мировую общественность», а Ельцин просил группу «Альфа» хотя бы помаячить у его стен — народ впервые в своей истории натурально безмолвствовал и предпочитал участвовать в эпохальных событиях по месту жительства, то есть, у экранов телевизоров. Такое совершенно нетипичное для русских людей бездействие в разгар большой драки повергло многих в состояние крайней депрессии и раздвоения личности, близкое к белой горячке, но, главное, к полнейшей профнепригодности на следующий день.

И когда поутру из изрядно подкопченного огнем танков аквариума с узелками и подушечками-думочками по одному потянулись насмерть перепуганные, замученные бессонной ночью его защитники, россияне по-черному завидовали им: люди отправлялись отсыпаться в «Матросскую тишину», а они после точно такого же ночного кошмара должны были тащиться на работу.

Надежда Викторовна не завидовала опальным депутатам и не мечтала отоспаться на жестких нарах «Матросской тишины». Сейчас, как никогда, она была твердо убеждена, что ее ангел-хранитель и ангел-хранитель России — одно и то же лицо.

Подумать только, ведь подыми вчера эти засранцы, Руцкой с Макашовым, всех боеспособных мужчин, а Ельцин — обломись с «Альфой», сегодня над зданием бывшего обкома партии, что напротив, снова бы гордо реяло красное знамя с серпом и молотом, а у входа, как всегда в последнее время — после партии там располагался областной совет депутатов трудящихся — замерла бы охрана из какого-нибудь Союза красных казаков или русских коммунно-патриотов Рычкалова! А от этого офиса не осталось бы даже запаха ее духов, кстати, на этот раз настоящих французских, в упаковке, соответствующей мировым стандартам!

Хотя… и думать тут нечего: коммуняки уже давно — отстрелянные патроны, и Надежда Викторовна вместе со всем народом боиться их больше по врожденной привычке.

Буквально перед самым августовским путчем, в конце июля, в поисках первоначального капитала и моральной поддержки забрела она в один очень крутой райком партии, и к величайшему удивлению была тут же принята первым секретарем.

Робко и тогда еще довольно путано Коробейникова выложила перед ним кое-какие тезисы придуманой ею «игры на деньги». После первых же ее слов партийный босс, ухоженный мужчина лет сорока, с чистыми ногтями и грозным комиссарским взглядом, начал медленно вставать с места.

Надежда Викторовна мгновенно ощутила приступ смертной тоски, и уже хотела сказать, что она неудачно пошутила, но не успела. Первый через стол протянул к ней свои железные руки с японскими часами «Ориент» на левом запястье. Надежда Викторовна стремглав вскочила со стула: вот сейчас ее схватят за грудки, замкнут на руках наручники, даже не зачитают, а просто намекнут на смертный приговор, а стенку долго искать не придется! И не обязательно в глухом подвале, как писали в газетах, можно и прямо тут, не выходя из кабинета. Партия задергана Перестройкой, ей сейчас не до условностей!

Ну и дура же она! Прийти за подаянием в логово зверя, да еще в самый разгар течки и охотничьего сезона!

Но первый секретарь необычайно дружелюбно ухватил ее за плечи и усадил обратно на стул.

— Вы… удивительная женщина! — его комиссарские глаза, как после удачного расстрела, восхищенно блеснули. — Правда, правда! Как это вы сказали? Моя игра — синоним удачи? И вы, действительно, готовы в случае успеха оказывать благотворительную помощь инвалидам и малоимущим? Справедливое перераспределение богатств! Да ведь это же заветная мечта всех истинных революционеров! По крайней мере, мне всегда так казалось. К сожалению, история дала нам всего семьдесят лет, чтобы разрушить мир насилия и построить новый, где, кто был ничем… нда…О, семьдесят лет — это целая жизнь! Старый мир мы разрушили — это точно! С кровью, со слезами, с невиданным озверением масс… но до основания! А вот чтобы построить новый, как оказалось, одной человеческой жизни маловато. Нам бы еще лет десять! Как вы считаете? Ну пяток! Но без… Горбачева и этих жиддд… простите, еврейских сантиментов! Представляете, я уже год питаюсь в столовой райкома, по полчаса стою в очереди за комплексным обедом!

Первый многозначительно развел руками, как бы подчеркивая всю трагикомичность ситуации, и уж совсем доверительно подмигнул Коробейниковой:

— Как вы думаете, почему я с вами так откровенен?

Надежда Викторовна мучительно улыбнулась, пытаясь угадать державную мысль и при этом не обидеть ее обладателя. Больше всего на свете она боялась неожиданной и чрезмерной откровенности начальства.

— У меня есть все основания полагать, — первый секретарь теперь уже в упор смотрел на незваную гостью, — я просто уверен, что мы с вами очень скоро встретимся при совсем других обстоятельствах. Поэтому мне бы очень хотелось быть вам сегодня хоть чем-то полезным. Но как раз сегодня это… хм… совершенно невозможно. Более того, моя помощь может вас завтра дискредитировать. Да-да! Не спорьте! Такое подлое время! Партии приказано как бы аннигилироваться. Вы меня понимаете? Кем приказано? Об этом вам лучше не знать. Да и мне тоже. Такие приказы не подписываются. Но мы еще вернемся! Можете не сомневаться! Такая игра! Так сказать, жизнь после смерти! И вот тогда, кто знает, может быть вы будете полезны нам, а мы вам. А пока, так сказать, верхи — не могут, низы — не хотят! Или наоборот! Неважно! Революция-с, так сказать, повторение пройденного. Короче, полная прострация здравого смысла! Обком требует послать агитаторов на заводы подымать трудящихся на защиту советской власти. Райком закрыт: все ушли… Помните? В общем-то, неглупо, но кого прикажете посылать? Они думают у меня под рукой профессиональные революционеры, бывшие политкаторжане, Камо, Дыбенко, на худой конец, ренегат Троцкий! А у меня в райкоме инструктора — сплошь девчонки, бывшие пионерки-комсомолки, но совсем не герои. Я их посылаю туда, а их — прямиком оттуда!

Надежда Викторовна задумчиво положила руку на трубку телефона и загадочно улыбнулась. А как однако он был прав этот последний комиссар первого ранга районного маштаба! Как тонко чувствовал обстановку! В отличии от своего областного начальства, которое всего через месяц вон из того монолитного здания, что напротив, слало в мятежную Москву факс за факсом: народ Урала единодушно поддерживает ГКЧП, в городе сохраняется социалистический порядок и законность, правда… на площади Павших революционеров с утра митингует крошечная группа каких-то хулиганов, но население обходит их стороной.

А в это самое время центральная площадь под окнами обкома партии в десять тысяч голосов орала: «Долой ГКЧП!» и «Ельцин, Ельцин, Ельцин!», а Чебаркульская танковая дивизия отказалась выполнять приказ центра о наведении социалистического порядка и законности. Но первый секретарь обкома партии не хотел верить своим глазам и расстраивать Москву непроверенными слухами…

Коробейникова вспомнила все это и тут же забыла. Прошлое теперь мало интересовало ее. А собственное прошлое — просто раздражало. Оно было безвкусным, как много раз пережеванное мясо.

— А пережеваное мясо волку не впрок! — гордо повторила Надежда Викторовна ставшую совсем недавно любимой поговорку, как всегда при этом, смешно оскалила зубы и решительно сняла трубку.

Глава 2

Претендент на пост советника генерального директора «Надежды — прим» имел на редкость русскую внешность. Наверное, именно такими были лица русских людей до татаро-монгольского нашествия. Волосы цвета свеже-засушеной соломы, исключительно прямой нос, излишне доверчивые, безмятежные голубые глаза, волевая, гранитная челюсть. Среднего роста, крупноголовый, с квадратным торсом он походил одновременно на каждого из трех репинских богатырей, и ни на кого конкретно. Более точному сходству мешало отсутствие бороды, усов, ну и, конечно, соответствующей родословной.

Он первый в городе стал являться на презентации в черном смокинге. Любил дзю-до, охоту, девочек и пошлые анекдоты. Писал по способностям, но деньги хотел получать, как все, по потребностям. Очевидно, родная газета считала это блажью, потому что платила все меньше и меньше, а в последнее время и, вообще, перевела на полный хозрасчет, искренне полагая, что для собкора в эпоху дикого капитализма вполне достаточно и ее солидной марки.

Если бы это было не так, Надежда Викторовна, скорее всего, никогда не услышала бы от своих скороспелых друзей его истинно русской фамилии и, уж точно, не корпела бы над его гороскопом до позднего вечера.

Вообще-то, с некоторых пор она не очень-то нуждалась в советах посторонних людей и охотно советовалась только с собой.

Но иметь в советниках собкора крупнейшей столичной газеты все равно, что русскому человеку на Молдаванке в Одессе, иметь попугая, говорящего на идиш, Это ж — большими буквами во весь экран, да просто — золотая рыбка на посылках!

Собкор опоздал на полчаса и был для такого утра чересчур возбужден и весел. Надежда Викторовна не без основания решила, что это по случаю бессонной ночи и взятии Белого дома. Но собкор тут же внес ясность.

— Хэлло! — по-хозяйски поприветствовал он Коробейникову, как шеф молодую секретаршу, сел в кресло напротив и без спросу потянулся к апельсинам в граненой хрустальной вазе. — Представляете, вчера был в гостях. Такие девочки — первополосный материал! Предлагали заночевать, вокзал все же — горячая точка! Но мне же утром к вам. Неудобно как-то являться… небритым. А у них три бритвы, и все — для ног! Вы, кстати, какими пользуетесь? А то могу порекомендовать! Вообще-то, надо было остаться: один раз откажешься, в другой — не предложат. Но черт дернул отказаться! И черт его знает, почему! Наверное, из ревности! Я и ушел, на ночь глядя. Иду. Темнотища кругом, фонари там, как светофоры — только на перекрестках!

Собкор доел апельсин и взял второй. Коробейникова машинально потянула вазу к себе. Не из жадности, просто, чтобы обратить на себя внимание. И на миг отключилась.

— Иду себе, песни пою, — настиг ее мужественный голос претендента, — готовлю репортаж о событиях в Москве, вдруг там наши чего-то не заметили, а по телевизору же все четко, особенно, когда крупным планом. Вдруг у них там в номере дырка, а я тут как тут! Знаете, я специалист по… забиванию дырок!

Собкор внимательно посмотрел на Коробейникову. Кажется, поняла буквально. А жаль: такая метафора пропала!

— Когда раз на углу, у самого моего дома — трое из ларца. И сразу по делу: давай махаться! А я же дзюдоист, соображаю мгновенно: если больше одного, это уже не спорт. Одного завалю, а остальные меня порвут — не склеишь. А главное, как же я завтра, то есть, сегодня, к вам попаду… небритый? Ну и махнулись: я им слаксы и адидасную куртку, а они мне вельветовые джинсы и телогрейку. Шпана вокзальная! Но когда вынули из слаксов корочку «Комсомолки», столько было вопросов! Не поверите! Я уже как-то к этому попривык, а тут даже гордость взяла за контору: уважает народ газету! Корочку мне вернули. Я уже и заметку в Москву об этом отправил. Вместо репортажа, ну того, из Белого дома.

— Вернули корочку? — неожиданно оживилась Надежда Викторовна. — Скажите пожалуйста! А сколько вы получите за эту… свою заметку? На новые слаксы хватит? А если бы вас убили, вы бы тоже…

— Че? — собкор невозмутимо стащил с вазы очередную апельсинку и как крутое яйцо постучал ею по подлокотнику кресла. — Вы хотите спросить, написал бы я о том, как меня убивали? Конечно! Хотя, думаю, с этим были бы проблемы. Скорее всего, об этом написал бы другой. И я почти знаю, кто именно. У нас в конторе стопроцентная взаимозаменяемость, как в японской фирме. И безотходное производство, как… в концлагере. Помните? — кожа, ногти — все в дело! Не пропадать же добру! В этом смысле, смерть каждого из нас — лишь сюжет для небольшого рассказа, хорошо, если сенсационного. И лучше всего этот рассказ написать самому! А то дружки-приятели потом наврут, наворотят такого — из зависти! Будет стыдно перед будущим читателем! Вот Черчиль, говорят, заранее лично расписал свои похороны, чтобы все было по уму! А как с этим в вашей конторе, то есть, я хотел сказать, в вашей, пирамиде?

— У меня не пирамида, молодой человек! — как можно внушительней произнесла Надежда Викторовна. — У меня — спираль.

— Спираль? — ехидно прищурился «комсомолец». — А че — это очень по-женски! Все ясно: боитесь быть тенью АО МММ, оригинальничаете, интересничаете! А, впрочем, народ любит, когда все — шиворот-навыворот, с намеком, с гнильцой! Я как-то поместил в региональном приложении к «Комсомолке» что-то вроде карикатурки: ну там такая роскошная обнаженная дамочка, и у нее между ног… птички свили гнездо. У нас как раз дырка образовалась, а забить нечем! Ну я и забил! Так на следующий день нас буквально задолбали: общество охраны детства и материнства, женщин и птиц — ах, ой, оеее-ей! А читателям, между прочим, очень понравилось, многие просили повторить! Послушайте, у вас же до сих пор нет эмблемы! Так может заделаем спираль, а?

— «Надежда-прим» — не фирма по распространению противозачаточных средств! — раздраженно отмахнулась Коробейникова. — Спираль — это же фигурально! Давайте, поближе к теме!

— Да, действительно, — тут же согласился собкор, — народ может неправильно понять. Спираль, если не фигурально, должна отталкивать, а нам с вами нужно, наоборот, притягивать!

Надежда Викторовна уже хотела предложить гостю чай, но глянув на русского богатыря, засомневалась: такие крепкие мужики чаем разве что закусывают. Тем более, в Москве, тем более, в «Комсомольской правде»! Чего доброго, встанет из-за стола и опустит на прощанье, как Брежнев Индиру Ганди: мол, спасибо за чай!.. А завтра в «Комсомолке» его заметка! А после нее кто же на Руси будет играть в азартные игры с непьющим человеком! Тем более, на свои кровные!

Тут же забыв про чай, Коробейникова решительно подошла к серванту от «Полины» и вскоре вернулась к журнальному столику с бутылкой «Наполеона» в одной руке и крошечным серебряным подносиком в другой. На подносике — две мельхиоровые коньячные стопки и блюдечко с тончайшими лимонными дольками. По тому, как молодецки блеснули глаза собкора, как он возбужденно привстал ей навстречу, хозяйка «Надежды-прим» поняла, что приняла единственно верное решение.

Первую стопку почетный гость позволил Надежде Викторовне налить себе не до краев, но потом конъяк отобрал и наливал себе сам — по-домашнему, то есть, с верхом и без счета.

— Наполеон! — полупрезрительно, полувосхищено усмехнулась про себя Коробейникова, но коньяк отобрать не спешила. Собкор, кажется, не числился среди местных алкоголиков, и она не без оснований посчитала злоупотребление ее дорогим коньяком признаком доверия, а, может, и уважения.

— Как вы находите мою игру? В смысле перспектив? — небрежно спросила она. За небрежностью однако сквозила крайняя озабоченность.

Собкор зажевал очередную стопку лимонной долькой и блаженно уставился в потолок.

— Надежда-прим, надежда-прим! — напел он. — Классный заголовок! Сами придумали? Поздравляю! И коньячок-блеск! А игра…

Дальше он с удовольствием явно процитировал чужую, где-то подхваченную мысль:

— Схема игры, придуманная вами, требует постоянного притока новых денег, обеспечить который практически не реально. Поскольку идея игры держится на обязательствах людей играть до логического конца… то есть каждый раз платить им в вашу кассу придется все больше и больше, что, понятно, скорее, из области теории, чем практики.

— Короче, — собкор поднял полную стопку, как бы приглашая Надежду Викторовну к тосту, — русских людей дурить можно долго, пример — вы и я, но конец всегда будет один и тот же…

— Да ну! — недовольно воскликнула Надежда Викторовна. — А, позвольте узнать, какой именно?

— Ну… собкор красиво откинул русоволосую голову, — русский бунт — бессмысленный и беспощадный! С людоедством, самоедством, всеобщим диким восторгом, с элементами первобытных фантазий. И не ждите никакого приглашения на казнь, как у всех цивилизованных народов. Не дождетесь! Просто благодарные игроки «разделят общую курицу славы», проще говоря, вас и все, что с вами связано, и каждому выдадут по равному куску! И это — в лучшем случае!

По тому, как побледнело лицо Надежды Викторовны, собкор понял, что на этот раз выпил лишнее. Но было уже поздно. Хозяйка безо всяких церемоний отобрала у него полупустую бутылку «Наполеона».

— Завтра вы увидите мои пункты во всех кафе, магазинах, банках и офисах, на заводах и фабриках, даже в администрациях города! Каждый игрок через сорок дней получит обратно свои деньги плюс сорок процентов обещанных премиальных. И так будет всегда! Ни один человек не уйдет от меня обиженным. Кроме, пожалуй, — Надежда Викторовна с сожалением посмотрела на былинного богатыря, — вас.

И встав с кресла. Торжественно протянула ему руку:

— Извини, товарищ, но ты мне — не пара!

— Но почему? — собкор тоскливо проводил взглядом недопитую бутылку «Наполеона». — Я помогу вам решить все проблемы! Мне показалось, мы с вами обо всем договорились!

— Да ну! — Надежда Викторовна слегка подтолкнула его к выходу. — Я — Водолей, ты — Телец! Договорились? О чем?

Глава 3

Вопреки предсказанию референта генерального директора «Родничок» не закрыли и даже не понизили в звании. Наоборот! Теперь его величали курортно-развлекательным центром и не ограничивали в выборе отдыхающих. Именно теперь в путевке не отказали бы даже вчерашним смертным врагам России — американскому президенту и, страшно сказать, израильскому премьеру!

Да что там! Если бы эти вчера еще столь неуважаемые персоны захотели в складчину снять на месяц весь главный корпус — да никаких проблем! В отличии от местных трудящихся у этих господ наверняка была валюта. А обслуживание двух воспитанных иностранцев с валютой куда приятней, чем трехсот одичавших россиян без валюты!

Как всегда, эпоха великих преобразований в России началась с великих переименований. Школы и ПТУ стали гимназиями и колледжами, институты — университетами, университеты — академиями, академии — международными центрами, международные же центры на деле оказывались филиалами солнцевских и кунцевских группировок. Корпораций было больше, чем заводов, менеджеров больше, чем инженеров.

Так что появление на берегу уральского озера Кисегач курортно-развлекательного центра вместо заводской базы отдыха никого не удивило. Название же «Родничок» сохранили, точно так же, как «Комсомольская правда» сохранила название и ордена — не от привязанности к прошлому или недостатка воображения, разумеется, но не поступаться же, в самом деле, принципами!

Не тронули и директора товарища Мокрова, предоставив ему эксклюзивное право называться, как ему будет угодно. Что он сразу же и сделал, назвав себя генеральным директором. И все было бы ничего — звезды над «Родничком», как по заказу, каждую ночь сулили ему славу лучших крымских и кавказских, а там, чем черт не шутит, и средиземноморских курортов — но… как кричали Мальчишу-кибальчишу замученые гонцы Красной Армии: нам бы только день простоять, да ночь продержаться! Но как?

Проще говоря, американский президент и израильский премьер не покупали путевки в «Родничок» из-за отсутствия информации о нем, а бедным россиянам было не до отдыха: полные прилавки магазинов при полном отсутствии свободных денежных средств доводили многих до полного умопомешательства, черной меланхолии или японского трудоголизма, смертельно опасного для романтической русской души.

И генеральный директор Мокров, как мог, выживал в безвоздушном пространстве. Говорят, что в открытом Космосе, ну там, где совсем нет воздуха, звезды видны особенно четко. Поэтому, всматриваясь в звездное небо над «Родничком», теперь уже господин Мокров и без всякого телескопа ясно видел в каком благословенном году его курорт станет желанным для самых крутых турагенств мира, и в его финской сауне попарится сама английская королева.

Но чем дольше вглядывался Мокров в родственные ему ослепительные звезды, тем мучительней сжималось сердце и морщины на лбу от напряжения врезались глубоко в череп. Потому что и без ясновидца было очевидно, что год этот находится от него подальше, чем указующие на него звезды от Земли. И что, в таком случае, его лихой тост «все и сразу», сказанный им на открытии, теперь уже и не вспомнить какого, сезона, может исполниться, разве что, после, да и то не его Мокрова, смерти.

Вот почему все чаще, наглядевшись на сулящие несбыточное лукавые светила, господин Мокров садился на полюбившийся ему еще в смутное время широкий дубовый пень и делился с овчаркой Соней самыми сокровенными своими мыслями.

А больше делиться было не с кем. Жена давно не верила ни звездам, ни мужу, ни Президенту Ельцину. Теща из последних сил симпатизировала спикеру Верховного Совета России Хасбулатову, но вполне доверяла лишь знакомому колдуну Васильеву, и только старая мудрая Соня, как и положено собаке, беспрекословно повсюду плелась за своим хозяином, и готова была слушать его до конца своих дней, хотя и не совсем понимала, вероятно, по причине позднего времени, предмет разговора.

— Ах, Соня, Соня! — в который раз полушепотом восклицал он. — Ну скажи, только честно, ты когда-нибудь имела дело с таким типичнейшим неудачником, как я? Слепой и тот попадет мне пальцем точно в глаз. Даже не целясь! — всегда особенно удрученно уточнял он. — А если завтра прикажут уволить каждого десятого россиянина, можешь не сомневаться, каждым десятым — буду я! В парткоме мне всегда давали самую маленькую премию. «За сссауну! А всем остальным — за станок! К62Д!»— зло шипел он не своим голосом. — И самое ужасное: стоит только подумать о себе что-то хорошее, как мне тут же становится плохо!

Обычно Соня тяжело вздыхала: а каково, мол, собаке иметь такого недотепу! Тем более, в ее-то годы! Ей очень хотелось завыть от отчаянья, но она боялась разозлить хозяина. А вдруг он решит, что самая большая его неудача, как раз, она, Соня?!

А еще перед сном господин Мокров пристрастился играть в очко. Разумеется, с самим собой. Не с Соней же, в самом деле! А раз за разом проигрывать посторонним — ну нет уж, не дождутся! А так: кто бы не проиграл — выигрывал все равно он! Поэтому рисковал безбожно, и требовал карту даже при 20.

Полупустой курортно-развлекательный центр спал без задних ног, а его генеральный директор резался в карты с самим собой, без колебаний ставя на кон целое состояние, и подымал бокал темного, как его судьба, вина за свою удачу, которая в отличии от всей остальной жизни в тот миг липла к нему, как банный лист, и если бы у него был тогда миллион баксов, спустив все до цента, он тут же вновь становился миллионером. Но у него не было и тыщи деревянных, а нищему выиграть у нищего все равно, что голодному искать сочувствия у сытого, а смертнику — у палача.

Если же и после этого не спалось, Мокров, крадучись, шел на берег Кисегача, пристально смотрел на его невидимую в темноте пучину, на лунную дорожку, уходящую в никуда, и вовсю мечтал о золотой рыбке.

Да-да, о той самой, что сперва, наобещав с три короба, уговорила старого дурня отпустить ее в синее море, затем свела с ума его скупую старуху, а под конец…

Во всей этой сказочной чертовщине не понимал бедный генеральный директор только двух вещей: как могла золотая рыбка, обладавшая поистине божественным даром исполнять любое желание, попасть в сети глупого старого рыбака, которого и обычная-то рыба баловала не часто, и почему пообещав ему откупиться всем, чем только он пожелает, не выполнила его последней просьбы. Конечно, старуха явно хватила лишку, но всем — это всем даже в сказках. Или все же нет? Но разве жизнь подаренная ей стариком не стоила ее свободы?

Мокров полушутя-полувсерьез кликал золотую рыбку. Заранее обещал ей сразу же отпустить в Кисегач при исполнении всего одного желания. А еще он божился, ни в коем случае не привлекать к делу свою старуху, потому что в отличии от дуры-рыбачки, та сразу же потребует сделать ее владычицей всех уральских озер, а рыбку зажарить ей на ужин.

Но как ни старался господин Мокров, сколько ни месил песок на берегу, как ни плевал от раздражения в черную воду, придумать одно-единственное желание не удавалось никак. Каждое желание, а их было великое множество, казалось единственным и неповторимым, одно не могло осуществиться без другого, другое — без третьего и, в конце-концов, Мокров вещим оком, как Нострадамус, с отвращением снова находил себя у крылечка служебного домика заводской базы отдыха, абсолютно безлюдной, снабжаемой по самой что ни на есть остаточной категории, к тому же без озера Кисегач и с разрушенной молнией сауной.

В волю надурачившись, приходил он к печальному выводу, что золотая рыбка, если она и существует в природе, то уж наверняка, где-нибудь в море-океане, а не в заштатном лесном озере, да к тому же она — отменная бестия, стерва и настоящая кидала, совратительница слабых людских душ. Хуже лохнесского чудовища, потому что оно ничего не сулит человеку, кроме стращной смерти, а эта мелкая тварь садит его на иглу немыслимых возможностей, а потом казнит, как наркомана.

Но, говоря себе все это, Мокров еще мучительне впивался взглядом в черный, влажный простор, в отчаянной надежде поймать хотя бы проблеск золотого плавника. Однако после таких его оскорбительных слов не то, что золотая рыбка, дождевой червь и тот зарылся бы поглубже в землю!

Все ясно! Ему не хватает обыкновенной слепой веры в чудо! Одержимой, как вера Колумба в Индию. Безрассудной, как вера африканского дикаря в ночных духов. Ведь чудо является только глубоко верующим в него, верующим, даже если то, что явилось, совсем не похоже на чудо. Да, вообще, ни на что не похоже!

Но где взять такую веру врожденному безбожнику, который даже самому себе верит не больше, чем собственной жене или теще?!

Проснувшись поутру, генеральный директор курортно-развлекательного центра «Родничок», прежде всего, потянул с тумбочки вчерашнюю «Вечерку». Ну что ж, ничего не меняется: американский президент и израильский премьер, как всегда, заняты черт знает чем! Остальным тоже не до его «Родничка»! А ведь еще Маркс, этот великий путаник, писал, Мокров узнал об этом совершенно случайно, но запомнил навсегда: человеческая жизнь в потенциале — отдых. Но кто сегодня прислушивается к Марксу! А зря! Не известно, как насчет политэкономии, а насчет отдыха, Мокров готов поручиться, он был абсолютно прав!

«Надежда-прим». Поможем ближнему и себе сами!» Господин Мокров расстроенно сбросил газету на пол. Ну это уж точно не чудо! Сами, сами! На че же тут надеяться, если сами! «Надежда-прим»! Фигня! Чего он добился сам? Пустой курятник на заброшенном полустанке, жена, как две капли воды похожая на тещу, с которой приятно разве что умереть, и теща, которая переживет их всех, включая овчарку Соню.

Не то, совсем не то! Ну абсолютно не похоже на чудо!

А что, если просто взять и поверить, что это чудо? Верили же Христу, а разве он был похож на сына Бога?

— Товарищ Мокров! — как обычно прикрикнул он на себя. — Какого черта! Матч состоится при любой погоде!

Неожиданно весело захлопал в ладоши, поднял с пола газету, и уже внимательно, без иронии, прочитал заметку о «Надежде-прим».

— Надежда — это здорово! Как раз то, чего у меня нет! Но почему «прим»? Прим… прим… Чушь! Хотя… А че! Вот именно: Надежда-прим!

Глава 4

Уже на следующий день господин Мокров стоял у дома напротив бывшего обкома партии, а со вчерашнего утра и бывшего областного совета депутатов трудящихся. Че там будет теперь, не знал никто. За плотно зашторенными окнами, пустыми, гулкими коридорами неприкаянно блуждал призрак коммунизма. Иногда он останавливался у высоченного окна, отодвигал тяжелую, непроницаемую штору и выглядывал на улицу.

Увидев Мокрова, одиноко стоящего у дома через дорогу, призрак погрозил ему кулаком и скорчил болезненную гримасу. Мокрова передернуло. Он виновато улыбнулся и поспешил войти вовнутрь.

У двери с ядреной медной бляхой «МИА «Надежда-прим». Генеральный директор Коробейникова Н.В.» господин Мокров замер, как студент перед столом с экзаменационными билетами, то есть, абсолютно бездыханно.

А вдруг там его судьба? А вдруг она похожа на того придурка, который только что угрожал ему из окна? Впрочем, кажется, у того было человеческое лицо. Но что может быть страшнее враждебного тебе человеческого лица?

Мокров осторожно прикоснулся к кнопке звонка. Он еще не успел нажать на нее, а звонок уже дребезжал в его голове, выдавливая наружу барабанные перепонки.

От злости на самого себя он притопнул ногой: да какого черта! В конце концов, че такое это «МИА-прим» супротив его «Родничка»?! А с Коробейниковой он, вообще, как шутили до революции, в одних чинах. И сыграет он с ней за милую душу на свои кровные! Не на казенные же, как неврастеник и кретин… Митя Карамазов!

Впрочем, тот был белый офицер, хотя и в отставке. А он, Мокров, большевик, хотя, кажется, тоже… кое-что занял у «Родничка», но — до первого же выигрыша! И у тещи… Теще можно и не отдавать, она ему сама кругом должна! Играть так играть! Чтобы потом о нем, как о покойном Лежневе — на всю страну: Мокров — это!..

Он мечтательно закатил глаза, и вдруг почувствовал, что его палец глубоко вдавил кнопку звонка, и где-то там, за дверью, тот верещит, как мартовская кошка.

Дверь открыли не сразу. Мокров уже подумал, что пришел не ко времени. Может же быть у людей второй завтрак, по-английски, кажется, ланч? А может… от этой мысли хозяин «Родничка» похолодел, как человек, позвонивший в квартиру друга в тридцать седьмом, а может, их всех уже забрали за связи с этим самым… с Белым домом, с макашовым-баркашовым и их чернорубашниками! И в офисе уже засада! Может это как раз на их деньги позавчера громили московскую мэрию и Останкино! А тут он — собственной персоной!

Ну мэрия Мокрову, как лишняя тонна песка бедуину. Но поднять руку на всенародную забаву! Впрочем, тут Мокров позволил себе немного расслабиться, откуда у «Надежды-прим» деньги на путч, если лично он еще не дал ей ни копейки!

И в это самое время дверь в офис открылась, и на пороге возникла особа сорока с лишним лет, легко запоминающейся внешностью. Среди женщин, каждый год присылаемых в его хозяйство бессмертным профкомом, таких было большинство. Врожденный комплекс второсортности еще сквозил в каждом ее движении, и только в глазах уже дрожала крохотная искорка будущего испепеляющего душу пламени. Нечто подобное смогла, наверное, разглядеть в Золушке ее могущественная тетка, а Россия в глазах маленькой принцессы ангальтской.

— Я, собственно, по объявлению, — недолго думая, представился Мокров и переступил порог.

— О! Халло! — несколько натянуто ответила ему особа и протянула руку. — Я — Надежда Коробейникова! А мы давно ждем вас! С самого утра!

— То есть… как? — ошарашено пробормотал Мокров, пораженный ее провидением.

— А так! — нарочито куражисто развела руками Коробейникова. — Все очень просто! Сегодня мы ждем самого первого игрока нашей чудо-игры, и вы, как две капли воды, похожи на него! Так что, прошу!

Не успел генеральный директор «Родничка» опомниться, как очутился в довольно просторном кабинете генерального директора ООО «Надежда-прим», в том самом кресле, в котором только вчера сидел собкор «Комсомольской правды» с истинно русской фамилией. Но на этот раз на журнальном столике вместо вазы с апельсинами развернулся настоящий фуршет. Все говорило о том, что на встречу первого игрока заведение не поскупилось. Правда, к столу приглашать не спешили, но надежда была!

Сама же Надежда Викторовна уже сидела напротив, прищурив левый глаз, как будто прицеливаясь в дорогого гостя. На коленях у нее расположилась увесистая папка в синем кожаном переплете. Длинными ярко отполированными и накрашенными ноготками Коробейникова многозначительно постукивала по ней, и постукивала до тех пор, пока взгляд Мокрова не прилип к папке намертво. Лишь после этого та открылась, и Надежда Викторовна зашелестела цветными глянцевыми страницами вперемежку с такими же разноцветными бланками. Наконец, она вытащила один из них, подмигнула долгожданной находке и, грациозно, как игральную карту, бросив его на край столика, выдохнула:

— Вот!

Косматые брови Мокрова от удивления подскочили вверх, а рука машинально потянулась к бланку.

— Я, собственно, желал бы… — начал было он, но тут в двери показалась девица, очень похожая на секретаршу.

— Надежда Викторовна, звонят из международного центра игровых ассоциаций насчет наших акций! И из профсоюза часового объединения «Полет»: очень хотят быть первыми! Очень!

Надежда Викторовна строго осмотрела свои свеженаманикюренные ноготки.

— Наташа! Ассоциации сообщи, что мы еще не готовы предоставить исчерпывающую информацию. Но перспективы — самые грандиозные! А «Полет» — милости просим! Но… насколько я понимаю, первый игрок у нас уже…

Она вопросительно глянула на Мокрова.

— Мокров! — поспешил подсказать ей генеральный директор, на ходу пытаясь угадать, какие «грандиозные перспективы» сулит ему это первенство.

— О да! Господин Мокров! Вот именно! Разве вы еще, милочка, не зарезервировали для него первую позицию? Конечно, если он этого желает! Так желаете или нет?

Надежда Викторовна как могла обольстительно улыбнулась Мокрову: уж мы-то с вами знаем, что не желать этого просто невозможно!

— Нет, нет, что вы! — заметался Мокров. Он не очень любил такие лобовые вопросы. К тому же он отчаянно силился понять, что ему все это напоминает, а когда понял, обомлел: перед ним гордо восседала Нелли Алексеевна со списком на парткомовскую премию. — То есть, конечно, желаю! Резервируйте! Как же иначе! Помилуйте, для меня это такая честь! Шутка сказать, первый раз в жизни — первый в очереди! Но…

— Скажите пожалуйста! — искренне удивилась Коробейникова, снова, но теперь уже не глядя, зашелестев папкой. — А по гороскопу и не скажешь! По звездам вы — прирожденный лидер! Баловень судьбы! Но в жизни все время идете наперекор ей. Это бывает. Ну что ж, наша игра поможет вам определиться. Помогите же нам помочь вам! Наташа, немедленно выдайте господину Мокрову фирменное удостоверение под номером один! Скажу вам по секрету, — Коробейникова таинственно понизила голос, — в нашей чудо-игре выигрывают все, но миллионерами смогут стать только первые. Самые первые! Вы меня понимаете?

В эту минуту Мокров почувствовал, что у него восторженно заблестели глаза, а грудь выгнулась колесом. О, он все понял! Это было так необычно, так будоражило кровь и будило даже какие-то смутные немного неприличные желания.

Потом на Мокрова как будто обрушилась программа с двадцать пятым кадром. Под бьющий под самые ребра рэп без передышек и перерыва на обед битый час Коробейникова раскручивала перед ним спираль своей чудо-игры. Вся ее речь, как христианская проповедь, состояла из бесконечных строго продуманных повторов, верениц эпитетов в превосходной и уничижительной степени, интригующих намеков, безбожного обезображивания прошлой и возвеличивания будущей жизни, само собой разумеется, исключительно, под знаменем «Надежды-прим».

Перед носом Мокрова, как экзотические бабочки, порхали цветистые графики, гороскопы, договора и листовки. Рэп доколачивал по шляпку вбитые в мозги мысли, и, когда в комнате вдруг наступила гробовая тишина, в душе Мокрова наступила предсмертная ясность и готовность к самопожертвованию.

Глава 5

Коробейникова все еще не приглашала гостя выпить и закусить за успех общего дела. Это был плохой признак: по всему выходило, что, раскрыв перед генеральным директором «Родничка» все карты, генеральный директор «Надежды-прим» так и не сочла его посвященным, готовым, так сказать, к употреблению. За че ж тогда пить! И есть!

Мокров слегка надул губы. Он вовсе не был голоден, но как-то неловко сидеть за шикарно накрытым столом, предназначенным для кого-то другого, когда ты уже с порога решил, что все это для тебя! И, главное, для кого же еще, если по словам самой хозяйки, он — первый и уже, кажется, готов на все.

Он слышал, что в последнее время в дорогих автосалонах вместе с ключами дарят бутылку марочного импортного шампанского. Но только если клиент купил авто экстра-класса! Для всех остальных фирма жертвует дешевые брелки для ключей и прочую мелочь. Значит, его тут пока не считают супер-игроком! И не ему суждено стать миллионером! И Коробейникова с ее дьявольской проницательностью это сразу же просекла. Но как же так: первый и — не миллионер?! Это же супротив всяких правил!

Мокров мало что понял в раскрученной перед ним спирали, но двадцать пятый кадр отложился в его мозгу, как известь на стенках кровеносных сосудов. В сущности всего пара мыслишек да несколько циферок, от которых можно было получить инсульт!

Он — первый и, скорее всего, последний, с кем Коробейникова решила пообщаться лично. Завтра игроков будут великое множество, и знать они о ней будут не больше, чем тайные агенты о своем резиденте. А она о них и того меньше. В дальнейшем ее будут интересовать не люди, а цифры, очень большие цифры, астрономические величины, все и сразу.

И еще — крупно: за каждого приведенного нового игрока Мокров получит из рук в руки сорок процентов от его первоначального взноса, а это — ни мало, ни много — две с половиной тыщи баксов! И еще — но помельче: столько же придется сейчас же внести и ему — безо всяких но и если и прочих международных гарантий.

Но совершенно очевидно, что уже после третьего завербованного его денежки вернутся с лихвой, а дальше!.. Когда Мокров начинал об этом думать, золотые рыбки прыгали в его глазах, как кровавые мальчики в глазах Бориса Годунова.

— У вас много родственников? — услышал он божий глас над собой и чья-то рука легла на его плечо.

— Достаточно, — испугано крутанул он головой, — иногда кажется, даже слишком…

— Вздор! Вам больше не будет так казаться! — загудел голос над головой. — За каждого вы будете благодарить Бога пять раз на день, как правоверный мусульманин. А как с друзьями, знакомыми, приятелями?

Тут только Мокров заметил, что Коробейникова стоит у него за спиной, а ее не по-женски увесистая длань покоится на его плече.

— Видите ли, я — генеральный директор курортно-развлекательного центра «Родничок», — не без гордости заявил он, пытаясь заглянуть Надежде Викторовне в глаза. — Все мои отдыхающие — в известном смысле, мои знакомые, приятели, а при определенных обстоятельствах и друзья. Это — не проблема!

— Даже так! — в полной тишине Коробейникова снова оказалась напротив него, но заглянуть ей в глаза по-прежнему не представлялось возможным, глаза у Надежды Викторовны были непроницаемы. — И они все готовы принести камешек на вашу могилу?

Мокров усмехнулся знакомой мысли. Он больше не искал глаз Коробейниковой. Он и так теперь понимал ее с полуслова.

— Если хорошо попросить, почему нет! Принесут! И не по одному!

— Скажите пожалуйста! — Надежда Викторовна хлопнула ладонями по столу. — А я-то, дура, всегда полагала, что с родственниками и друзьями — одни проблемы!

— Да нет! — Мокров наставительно поднял вверх указательный палец. — Но надо это… умеючи, то есть, осторожно… нельзя, например, отбирать последний кусок, а главное, дразнить.

— Это как же? — весело хихикнула Коробейникова. — Не дергать за косичку, не показывать язык?

— Ну вы же… русская, — тоскливо промямлил Мокров. — Должны знать.

— А я не знаю! — капризно скривила губы Надежда Викторовна. — Не знаю, не знаю! Драааазнить! Нельзя жить хорошо, что ли?…

— Когда другим плохо, — закончил мысль Мокров. — У нас, на Руси то есть, это как-то не принято. Упаси Бог!

— Но ведь хочется же! — сжала кулаки Коробейникова.

— Хочется, — подумав, согласился Мокров. — Еще как!

— Ну вот, за это и выпьем! — расхохоталась Надежда Викторовна, разливая по рюмкам водку.

Глава 6

После начала гайдаровских реформ в городе начались большие перемены. Признано бесперспективным и навсегда закрылось строительство метрополитена. Вместо него под площадью Павших революционеров решено построить подземный супермаркет. Построят или нет — как всегда, не известно, но ярмарки на площади прекратили и огородили ее со всех сторон, как бывшую площадку метро или, точнее сказать, лагерную зону, то есть, наглухо. А это — верный признак серьезности намерений. И теперь только Ленин со своего пьедестала мог свободно наблюдать, че там творится.

Гранитные подножья домов в центре города были признаны опасными для жизни. Оказывается, гранит для них добывался из самого радиоактивного карьера в области. И че теперь с теми подножьями делать — рубить под корень или изменить предельно-допустимые нормы радиоактивности — никто не знает.

А тут еще выяснилось, что и гравий, поступающий на стройки города, тоже того… искрит, как сумасшедший. А этим гравием все новые русские повымащивали себе дорожки к виллам и дачам. А это же — почище рэкета! Как электронная бомба, понимаешь! Полнейшее обезлюживание, при полнейшей же сохранности жилого фонда и материальных ценностей! Стерилизация частной собственности, так сказать!

Ну че еще? Ах да! Народ города — против строительной компании «Монолит»! Мешает, понимаш, строить дома для богатых в своих дворах. Попросту гонит взашей строителей со стройплощадок, потому что из-за тех стройплощадок мусорные баки передвинуты вглубь дворов, поближе к подъездам. Так че ж, одним на лимузинах прямиком в подземные гаражи заезжать, а рабочему люду и прочему пролетариату собственное дерьмо нюхать? Не жалаем! Буржуи, они хочь старые, хоч новые, а как известно давно загнивающий класс, не чище мусорных баков, а туда же — лезут гнить под чужие окна!

Ну и наконец, Лев Бульман после кровавого маскарада перешел с производства мебели на строительство коттеджей. Совсем, как когда-то покойный директор птицефабрики и депутат Верховного Совета СССР Лежнев.

Но тот коттеджи-таки достроил, а тут не заладилось. Банк сдуру прекратил финансирование согласно инструкции из Москвы: если восемь месяцев нет отдачи — объект под снос. А Бульман сдуру размахнулся аж на три года! Так ему сказали: нэ трэба! Курам, конечно, на смех, зато живой! А Лежнев…

Но отчаяннее всех размахнулась госпожа Коробейникова. На месте рекламного щита «Страховая компания АСКО…» во всю ширь все еще единственной в городе высотки запламенела бегущая строка: «Надежда-прим». Поможем себе и ближним сами!» И дальше, сменяя друг друга — имена тех, кто уже себе и другим помог.

О том, что Надежда-прим» — первая и последняя надежда в жизни, Коробейникова умолчала. И вовсе не из скромности. Просто с некоторых пор невзлюбила повторять чужие глупости.

Времена пошли такие, что за одного небитого, впору было десять битых давать. Как в не столь уж далекую революционную эпоху, небитые снова стали наперечет. И если когда-то шутили: не пойман — не вор, то теперь — не заказан — не бог, то есть, не бог знает че, лох, одним словом!

Но Надежда Викторовна оказалась приятным исключением. После удачного старта с Мокровым пункты Международной игровой ассоциации «Надежда-прим» расползлись по всему огромному городу, а Коробейникова была все еще жива и даже не заказана!

А все потому, что заказывать ее было попросту некому. Пока, конечно. Сыграть в «Надежду» поспешили наряду с рядовыми гражданами не только местные милиционеры, прокуроры и прочие чиновники, но и братки всех районов и уровней. Все охотно бросились помогать себе и ближнему в надежде на таинственное русское чудо! А оно, как огромный двухглавый орел, парило над головами, круто взмывая вверх при первой же попытке ухватить его за хвост.

Надежда Викторовна несколько раз меняла правила игры, так как найти больше одного-двух дураков, чтобы за их счет вернуть вложенные в игру деньги и получить навар даже в стране дураков не удавалось никому. Вольно или невольно обманутый Коробейниковой народ продолжал ставить на кон последние гроши, желая любой ценой сорвать заветный куш, но по простоте душевной сам обмануть никого не мог, а родственники и друзья оказывались недоверчивее Фомы неверующего, и охотнее доверяли загадочной хозяйке медной горы, то есть, Коробейниковой, чем друг другу.

И только генеральный директор «Родничка» продолжал играть по старым правилам, неизменным при любой погоде, как название «Комсомольская правда». Потому что родственников и друзей у него оказалось столько, что пернатое, двухголовое русское чудо уже давно высмотрело его среди сотен тысяч других игроков, и зависло над ним, готовое в любой момент камнем упасть на одуревшую от удачи лысую голову.

Да и как было не одуреть, когда «Надежда-прим» открыла в нем поистине редчайшие, непредсказуемые способности. Все, к кому он обращался, превращались в его лучших друзей, друзья в родных, родные… Умри он сейчас, под камушками, принесенными на его могилу, скрылось бы любое надгробие!

Он стал талисманом Коробейниковой, и бегущая через всю необъятную ширь высотки электронная строка каждый день сообщала горожанам, что маленький генеральный директор прости господи какого-то «Родничка» уже выиграл благодаря чудо-игре 80, 90, 100 тысяч рублей, как одну копейку! И теперь в состоянии купить свой «Родничок» со всеми его обитателями за наличный расчет.

У кого-то от одного взгляда на эту строку восторженно, как от гепарина, расширялись зрачки, и он спешил в ближайший пункт «Надежды-прим» «поддержать почин», кто-то от избытка чувств хватался за сердце, а кто-то желтел лицом и до крови прокусывал губы.

Глава 7

Господин Мокров уже второй час распивал чаи у своего зятя Вити. Закусывали рыбным балыком и винегретом. Два часа назад дочка Мокрова Маруся торжественно пообещала сварганить уральские пельмени. Но уже час, как бросив на кухне недокатанное тесто, уселась рядом с мужем и, подперев пухлым кулачком такую же пухлую головку, безуспешно пыталась вникнуть в суть затеянного папой прелюбопытного разговора.

Уже в который раз, выслушав мудреную речь тестя о нашумевшей по всему городу и уже потому загадочной игре «Надежда-прим», Витя, наморщив и без того не очень высокий лоб, спрашивал одно и тоже: а нет ли тут какого-нибудь подвоха?

И в который раз тесть терпеливо вдалбливал ему, что все — проще простого: сдаешь две с половиной тыщи баксов и за каждого приведенного в игру лоха получаешь сорок процентов от его взноса. После трех лохов ты уже при своих, а потом — чистая прибыль до конца игры, то есть до конца твоей жизни, потому что игра — бесконечна.

— Значит, — тупо допрашивал Мокрова зять, — привожу — получаю? И никакого подвоха?

— Приводишь — получаешь, — облизывая пересохшие губы, уже хрипел Мокров, — какой тут подвох? Бабе понятно!

— Баба — дура! — морщился зять. — Ей всегда все понятно! Правда, Машка? А если не привожу? Тогда как?

— Тогда — шиш! — сокрушенно разводил руками Мокров, и в который раз пытался вставить слова короля Лира, мол, из ничего и выйдет ничего! Но зять его опережал:

— Вот! Я ж так и знал, что какой-то подвох тут есть! А вы говорите, баба!

При этом Витек торжествующе смотрел на жену, жена испуганно смотрела на папу, а папа, то есть, генеральный директор «Родничка», сурово оглядывал своих неказистых детей, терзаясь сомнениями по поводу наличия у них двух с половиной тысяч баксов.

Витек между тем настойчиво пододвигал ему тарелку с винегретом и разливал по стаканам что-то очень похожее на трехдневный чай и настойку валерианы одновременно. Был он толст и влажен, как только что вылезший на берег усатый морж, и безразмерная тельняшка плотно, как водолазный костюм, облегала его безразмерное тело.

На флоте Витя никогда не служил, но тельняшку и татуировку на руке в виде перевитого змеями якоря носил с удовольствием. Работал он на стройке, и использовался из-за своих ста сорока килограммов, в основном, на сносе ветхих построек.

Его по-татарски узкие глазки смотрели на мир с нескрываемым подозрением. От жизни он не ждал ничего, кроме подвоха, и всякий раз глядя на жену и тестя, убеждался в своей правоте.

Мокров мучительно закашлялся. Витек заботливо похлопал его по спине, отчего тот стал кашлять еще сильнее.

В голове хозяина «Родничка» блуждали какие-то бледные тени мыслей, и он никак не мог их очеловечить. Зять был первым в родне, кого Мокров наметил залучить в игру. И, похоже, последним.

Остальные родичи были еще упорней, и с деньгами расставались, как с последним днем жизни. Но именно когда ему показалось, что сказать Витьку больше нечего, губы сами собой озвучили единственно убедительную для всякого русского человека фразу. Она родилась даже не в мозгу, а гораздо ниже, и вырвалась наружу, как первое слово, сказанное первобытным человеком.

— Если ты, блин, такой умный, — дрожа от первобытного чувства, выдохнул Мокров, — отчего же ты, блин, такой бедный?!

В следующие пять минут он с тревогой наблюдал за лицом зятя. Оно менялось по мере того, как эта гремучая мысль, словно стакан водки, опрокинутый в пустой желудок, стремительно подымалась оттуда к голове. И когда она наконец заполнила все безжизненное пространство черепа, Витек причмокнул жирными губами, благодушно улыбнулся сам себе, как будто хотел сказать, что хорошо, мол, пошла, с явным любопытством спросил:

— Ну и… почему?

И тут Мокров понял, что как золотую рыбку, поймал его интерес и зацепил что ни на есть за самое живое.

Между мутными стеклами окна билась невесть как залетевшая туда последняя муха. С облупленного шифоньера свисал облезший хвост старого Васьки. На потертом диване — забытый лифчик. Все говорило о недюжинном уме хозяев квартиры. Но Мокров знал, что Витек с Маруськой приторговывают прикоммуниздинными на стройке все еще дефицитными материалами. А поскольку совершенно непонятно на что ушли полученные от их «бизнеса» денежки, значит, они где-то припрятаны. И помочь детям правильно распорядиться первоначальным капиталом его, Мокрова, задача. И потому, когда зять, по-детски причмокнув губами, спросил: — Ну и… почему? — он сначала уверенно рубанул: — а потому что!.. — потом замялся, прикусив губу, в поисках судьбоносного ответа снова неожиданно для себя без всякого колебания заключил:

— Потому что ты не играешь в «Надежду-прим»! Вот почему!

После этих слов супруги ревниво переглянулись.

— Почему это, блин! Сыграем! — на этот раз мгновенно отреагировал Витек, вскочив со стула. — Мы че, лохи! Верно, Маруся! Ну-ка, тащи баксы! Командуйте, блин, куда и че взносить!

Глава 8

А в это самое время Надежда Викторовна Коробейникова носилась по перекрещенным трамвайными рельсами улицам на купленной по дешевке старенькой «Жучке», не выпуская из рук портативную рацию: разбросанные по огромному городу филиалы ассоциации «Надежда-прим» уже напоминали вечный двигатель.

Ходили слухи, что в день через кассу «Надежды» проходило до миллиарда инфляционных рублей. Один доллар стоил пять тысяч, вот и считайте!

Она по-прежнему жила в своей малолитражной двушке напротив Центрального рынка. Только теперь с самого раннего утра у дверей ее квартиры, а чуть позднее и у дверей ее офиса выстраивалась длинная очередь просителей: кому на лечение ребенка с ДЦП, кому — на новое корыто, кому на сборник стихов, а кому, судя по прикиду, и на новый «калаш».

Отказывала Надежда Викторовна редко. Особенно убогим и сирым. Какую-то старушку из развалюшки переселила в благоустроенную квартиру. Воистину, широка русская душа, и чего в ней только не понамешано — и великой доброты, и великой же подлости, и, как сказал когда-то в сердцах Достоевский, еще не известно, чего больше.

Из дневника бывшего собкора «Комсомолки».

«Вы когда-нибудь купались в весеннем лесу? Я купался, но, правда, пьяный. Распухшая в половодье река катила свои воды через березовую рощу, а мы — друзья, товарищи и прихлебатели Надежды Коробейниковой, счастливые летели в хрустальном потоке, хватаясь за гладкие стволы деревьев. Казалось, что жизнь, как эта река, сама вынесет нас к удаче. Во рту было сладко от пахнущей карамельками водки «Кеглевич» (горькое похмелье настанет позже!). Когда я, дрожащий от холода, вылез на берег, экзальтированная дама, сняв с себя трусики, нежно вытерла мне спину. Выезды на природу, так называемые «пенькования», в том смысле, что столами и стульями у нас были пеньки деревьев, требовались Надежде Викторовне, чтобы снять напряжение.»

Да, все было именно так! Выкарабкавшись из студеной весенней воды на берег, пьяненький собкор «Комсомолки» был собственноручно оттерт соскучившейся по широкой мужской спине Надеждой Викторовной. В гороскопе насчет этого не было ни слова. И, тем не менее, тщательно отжав трусики и без колебания вернув их на прежнее место, полновластная хозяйка международной игровой ассоциации не преминула напомнить:

— А все ж Телец Водолею — сам знаешь… Не пара ты мне, товарищ, ох не пара! А жаль!

Но на этот раз собкор только хихикнул в кулак. Он уже хорошо знал, что в «Надежде-прим» только встречают по звездам.

— Позавчера был на охоте, — по-собачьи отряхнулся собкор и, подав руку даме, довел ее до ближайшего пня. — Охота — моя страсть! У меня две страсти — охота и женщина! А женщина на охоте — голубая мечта любого охотника! Диана! Как женщина на корабле! Все хотят, а нельзя. И все делают вид, что и не нужно! Чтобы никому не досталось! Вот вы — любите охоту? На кого именно? Да хоть на белого медведя! У нас тут выбирать не приходится! Зверей меньше, чем… охотников! Какие найдутся, таким и рады. А так… летом — все больше комарье, а зимой, когда комаров нет, так хоть волком вой от скуки!

Собкор прилег рядом с Надеждой Викторовной. Хотел положить голову ей на колени, долго примеривался, но вместо этого закинул ноги на соседний пенек и закурил сигарету.

— Так что без бабы на охоте, как без водки! А где ее взять? Бабы до охоты нынче не охочи! — скаламбурил он. — А потом сами удивляются, чего это все охотники такие снулые, как медведи перед зимней спячкой.

— Белые? — рассеянно поинтересовалась со своего пенька Надежда Викторовна.

— Почему белые? — в свою очередь поинтересовался собкор. — Бурые! Позавчера один такой… отыскался. Форменный идиот! Ну не врубился, что мы пришли охотиться на зайцев! В результате мы погнались за зайцем, а он за нами. Заяц, конечно, убег. А, может, его и не было. Откуда ему здесь взяться! А мишка пристал — не отдерешь! И что самое неприятное, только ко мне! На остальных — ноль внимания! Они, конечно, по кустам и домой! Охотнички! А на меня вызверился, как кулацкий пес на деда Щукаря! Классовое чутье, блин! Как будто я деликатес? А он хоть и косолапый, а бегает быстрее черта! Я в кусты — и он в кусты, я к дереву — и он к нему, я на дерево, а он… нет на дерево не полез, а начал его трясти, голодная же зверюга, че ему объяснишь! Ну думаю, потрясет-потрясет — и смоется. А он, как прапорщик, трясет и трясет! Потом заревел от обиды и… сел под деревом, лапу засосал и по всему приготовился там заночевать.

Собкор интригующе посмотрел на Коробейникову. Друзья, товарищи и прихлебатели Надежды Викторовны уже давно обступили их со всех сторон: интересно же, как глупый медведь будет есть собкора «Комсомольской правды»!

— Так ночь и провели: я на дереве, он под деревом. Лапы растопырил, сидит ждет пока я поспею и сам к нему с ветки упаду. И чувствую, что по всему как раз к завтраку и поспею. На утро я вспомнил, что у меня с собой ружье. Хотел выстрелить, да руки от холода одеревенели. Так я ружье ему на башку и уронил! Так оно от удара о нее и выстрелило. Мишка, конечно, дал деру. А я уже и с ветки слезть не могу. Примерз к проклятой. А отогреть-то и некому! Я же говорил, без бабы на охоте, как без…

Все засмеялись. Но Надежда Викторовна не одобрила общего веселья.

— Ты это, товарищ, к чему? — раздраженно спросила она.

Вопрос шефа застал собкора врасплох. На «пенькованиях» не принято было говорить о чем-то постороннем. А посторонним считалось все, что не имело отношения к «Надежде-прим».

Но собкор «Комсомолки» обладал не только истинно русской внешностью, но и истинно русским характером.

— Я к тому, — по-богатырски рубанул он, — что возможно очень скоро, дорогая Надежда Викторовна, вы будете сидеть точно на таком же дереве! А под ним вас будут поджидать благодарные вкладчики. Чего-чего, а терпения у нашего народа предостаточно! А вот ружья, которое свалилось бы им на голову у вас, Надежда Викторовна, неееет!

Рубанул и откусил себе язык.

Глава 9

Со своим шурином Мокров сумел договориться по телефону. В отличии от зятя тот понял его с полуслова, никакого подвоха не искал, и сразу же, как опытный зэк, попытался уйти в глухую несознанку.

Мокров всегда опасался секретарш, таксистов и официантов. Все они были, по мнению генерального директора «Родничка», как бы себе на уме и каждым своим жестом отчетливо намекали на чаевые.

Шурин Мокрова не был ни таксистом, ни официантом, ни, упаси Бог, секретаршей. Он был фотокором. Но поза и жесты у него были те же, то есть, блядские. И всем своим видом в разговоре с живым существом, а тем более, с родственником, шурин как бы намекал что ему там чего-то сильно не додали. В последний год он занялся исключительно производством фотографий для выставки, расположенной в самом центре города, с интригующим названием «Ню-ню!»

Своих нюшек шурин подбирал по объявлениям в газете «Из рук в руки». Снимал на дому, возил на папиной «копейке» за город, на плинер. Там заставлял принимать самые противоестественные позы, но при этом требовал, чтобы взгляд оставался застенчивым, девственным, как бы удивленным. Словно у молодой козочки.

Нюшки старались, как могли. Позы удавались, но взгляд у всех все равно был, как у официанток, таксистов или секретарш.

Шурина это раздражало. Он склочничал, отказывался платить, грозился оставить натуру одну до утра на плинере.

Однажды его фотографию опубликовали в каком-то шикарном бельгийском альбоме. По этому поводу шурин пил три дня, мог бы и больше, но у нюшек кончились деньги. С тех пор он всем представлялся, как мастер международного класса!

Это была та самая карикатурка, которой собкор «Комсомолки» хвастался перед Надеждой Викторовной. Каким образом шурину удалось заснять столь бесподобный момент, навсегда осталось за кадром. Сам же он называл снимок «моментальным». Но конкуренты божились, что это — самый, что ни на есть, постановочный кадр, если не дешевый эротический коллаж. В доказательство приводили различных нюшек, у которых шурин, причем абсолютно бесплатно, позаимствовал руки, голову, ноги… ну и все, что между!

И только шурин знал главное: он продал собкору «Комсомолки» снимок, права на который принадлежали бельгийскому издательству. Но не будут же проклятые буржуи из-за такой малости объявлять войну России! А по-другому им его ни в жисть не достать!

— Слышь, Лейкин, — так Мокров окрестил своего шурина, — ты когда в последний раз чинил свою «копейку»?

— Да вчера! — расстроено признался родственник. — Цельный день под ней, падлой, пролежал! Или она на мне. Как татары на России!

— Ну и как она, родная? — продолжил туманить мозги Мокров.

— Да никак! — голос в трубке зазвучал трагически. Не чувствуя подвоха, шурин спешил излить свою душу. — Она уже, как неродная! За двадцать лет всю обновили! Сперва батя, потом я. И все равно, как сострил этот… как, блин, его… — шурин надолго замолк, ожидая подсказки, — короче, включишь — не работает. А че?

— Здорово! — искренне хихикнул в трубку Мокров.

— Еще бы! — неожиданно поддержал его шурин. — Иногда просто замечательно. Это ж как поломаный лифт! Застрянешь в нем на полпути с… На улице ты бы к ней и не подошел. А тут! — Мокров услышал сладострастное причмокивание. — Особливо, если отключится свет! Это ж как в подводной лодке на глубине!.. Я недавно, позавчера, то есть, с одной… машина, понимаешь, заглохла посреди степи… так мы в ней до вечера и пробарахтались, как в лифте или в подводной лодке! Весь кислород сожрали! А когда она мне на обочине голосовала, я еще подумал, мол, на такую приятней наехать, чем подобрать. Ты меня понимаешь? А почему здорово?

— Это здорово! — пропустив мимо ушей восторженный бред шурина, многозначительно повторил Мокров. — Здорово, что у тебя такая развалюха! Не слыхал: судьба — индейка, жизнь — копейка, а эта… твоя машина, понимаешь… тоже копейка! Почему здорово? Да потому, что когда машина старая, всегда есть повод… что?

— Не знаю, — честно промямлил озадаченый шурин. — Выпить что ли?

— Купить новую, балда! А потом, само собой, и выпить! Святое дело!

— Да ну! — горячо задышал в трубку шурин, но тут же обреченно вздохнул. — А «копейку» куды?

— На металлолом, на скрапобазу! — пораженный способностью родственника решать проблему не с того конца. — У тебя ЧМЗ под окнами. Или подари обществу старинных автомобилей.

— Не могу! — раздался таинственный шопот, такой таинственный, что Мокрову показалось, что на другом конце провода сидит потусторонняя сила. — На ей проклятье!

— Чье? — еще таинственней зашипел Мокров.

— Она у нас фамильная: от отца к сыну. Батя сказал, если продашь или выбросишь — прокляну!

— Так он же коммунист!

— И коммунист, и бывший ответственный работник аппарата райисполкома, и уже… покойник. И тем не менее, проклянет! Я его хооорошо знаю!

На секунду Мокров растерялся: с покойником шутки плохи. Петра Мифодьевича, папашу Витька, он тоже знал хорошо. Большевистской закалки был человек, воистину матерый человечище, из тех, кто сначала стреляет, и лишь потом спрашивает пароль.

Поговаривали, что будто на Колыме, стоя на вышке с автоматом, бросал Петька на запретку куски хлеба. Старожилы, конечно, туда ни ногой, а новички покупались. До смерти, говорят, не убивал, но руку, тянущуюся за куском, отстреливал напрочь.

Не со зла, конечно, или садисткой натуры. Все по закону: не суйся, куда не следует без команды. Так и собак учат, не брать из чужих рук. Ну вот: Петру Мифодьевичу — развлечение, а зэку — польза: глядишь, и сактируют за ненадобностью до срока.

И кто его, подлеца, знает, чем он там после смерти занимается! Не тем ли самым, что и на Земле-матери. Поди сторожит ворота ада с автоматом на груди. Так он за ту сраную «копейку» не то что родному сыну, а и ему, Мокрову, че-нибудь такое отстрелит, без чего и генеральным директором «Родничка» можно быть разве что понарошку.

— А ты ему не говори! — хитро подмигнул он трубке.

— Кому? — мгновенно напрягся шурин.

— Ну бате своему единокровному, коммуняке, кому же еще!

— Как это? — резонно возразил Витек. — Ведь он же того!..

— Нда!.. — выдавил из себя вконец обессилевший Мокров.

Только сейчас он понял, что шурина явно недооценил.

— Да черт с ней, с «копейкой»! — в отчаяньи крикнул он в трубку, как будто шурин стоял напротив него. — Поставь ее, падлу, на могиле своего легендарного родителя заместо памятника! А себе купи новую! Ты, хрен, старую от новой отличить можешь? Ты только представь себе, каких шикарных нюшек сможешь на ней… снимать! Представил?

Упоминание нюшек в связи с покупкой новой машины, кажется, произвело на Санька некое сильное впечатление.

— Ну, если там на плинер… — мечтательно затянул он, — тогда конечно!

— На плинер, на пленум, да хоть… на кудыкину гору! — обрадовался косенсусу Мокров.

— И каких же, например? — поинтересовался шурин. — Ты сказал, представь себе каких!..

— Фу! — до седьмого пота задумался генеральный директор над поистине академическим вопросом. Одно неверное слово и неофит сорвется с крючка! И вдруг его осенило — Да валютных, е-мое!

— Валютных? — пришмыгнул носом Санек, усиленно соображая, в связи с чем он уже слышал и не раз это обалденое слово, а когда вспомнил, решительно замотал головой. — Неее, валютных не потяну! У меня даже с «копейкой» бабок только на «двушку» и хватит! Думаешь, на «двушку» валютная позарится? Ты эт вобче про че?

— А ты про че? — уже изготовился к прыжку Мокров. — Так и я про то же! На «двушку», блин, не позарится! А на…»вольву»?

— Ха! — заметно повеселел шурин, и, очевидно вспомнив бельгийский каталог со своими снимками, задорно крикнул — На «вольве» я и бельгийскую королеву запросто закадрю! За «вольвой» мои нюшки бегом побегут! Да кто же мне на такую подаст!

— А ты у входа в свой фотосалон попроси! — рискнул пошутить Мокров.

— Нееа! — нисколько не обидевшись заржал родственничек. — На такое только у Василия Блаженного подают. И тут же отбирают на восстановление храма Христа Спасителя!

— А хош… — Мокров взял паузу и тянул ее до тех пор, пока родственник от нетерпения не стал скрести трубку ногтем, — хош скажу, где подадут?

— Как? Совсем задаром? — собрав весь свой скепсис, мгновенно отозвался шурин. — Не может быть!

— Точно! Не может! Не совсем! Совсем задаром подают на Китайском рынке. Но там, сам знаешь на че хватит! А чтоб на «вольво», как у Василия Блаженного, да еще без отдачи! Задаром не задаром, а за две тыщи баксов могу устроить путевку в рай, новое «вольво», и все, что только пожелаешь!

— Ты че, блин, золотая рыбка?

— Я нет, — честно признался Мокров, — но могу сказать, где она водится!

Теперь шурин замолк так надолго, что Мокрову показалось, что навсегда. Он даже забеспокоился, не случился ли с ним завороток души от перенапряжения чувств.

— Алле! — робко позвал он его.

— Говори! — раздался хриплый до неузнаваемости голос. Мокров готов был поклясться, что явственно слышал, как сухой язык облизнул пересохшие губы.

— А две тыщи?

После пяти минут ожидания, трубка снова тяжело прохрипела:

— Найдутся! Говори!

Глава 10

А между тем Надежда Викторовна устроила первую в городе презентацию под лозунгом «Сохранение умов и талантов в России и предотвращение их утечки на Запад». Желающих узнать, как Надежда Викторовна и ее контора намерены сохранить умы и таланты в России собралось предостаточно. По всему чувствовалось, что тема касалась всех собравшихся, и каждый с нетерпением ожидал, что именно ему будет предложено, чтобы именно он чего доброго не покинул несчастное отечество и не утек на Запад.

По поводу места проведения презентации среди советников «Надежды-прим» разгорелся нешуточный спор. Одни предлагали устроить торжество в новом бизнес-центре, другие — во время воскресной ярмарки на Площади Павших революционеров.

Самое сногсшибательное предложение поступило от собкора «Комсомолки» — презентацию провести под землей, на месте запланированной станции заброшенного метрополитена.

Надежда Викторовна решительно похерила все предложения, и как государыня всея Руси торжественно приговорила:

— Презентации быть на Алом поле! В Органном зале! В бывшем соборе… каких-то там апостолов! Да так, чтоб чертям стало тошно! И попам тоже! — подумав, добавила она.

И все согласились, что они не правы, а права она — мать-настоятельница «Надежды-прим», Надежда Викторовна Коробейникова, их Надежда!

— А че, — увлеченно убеждали все друг друга, — помочь себе и ближнему — святое дело! И место там святое! Вау!

— И пусть владыка его освятит перед презентацией, — подсказал собкор «Комсомолки».

— А для чего? — не сразу врубилась Коробейникова. — Чего его святить? Оно же и так святое!

— А для верности! — хихикнул собкор. — Святого много не бывает!

— Владыка? Какой владыка?

— Так наш архиепископ.

— А че у нас и архиепископ имеется? — искренне удивилась Надежда Викторовна.

— А как же! — заверил ее собкор. — Как у всех! Истинно православный пастырь, ловец человеческих душ! Водку пьет за милую душу! А какой скандалист — закачаешься! Одно слово — владыка!

— А зовут как?

— Кажись, Георгий!

— Победоносец, значит, — блеснула эрудицией Коробейникова.

— Почти, — уточнил собкор.

— А скандалит чего? По какому поводу?

— Да по тому же самому! По какому и мы с вами! По поводу собора!

И собкор «Комосомолки» рассказал длинную и, в общем, довольно занудную историю, которая, благодаря его таланту всем показалась преинтереснейшей и стремительной, как охотничий треп на поляне, историю о том, как новая власть делила с архиепископом еще недавно никому не нужный, построенный задолго до революции, трехглавый собор.

— А владыка, — поймав интерес, вошел в штопор собкор, — говорит:

— Вы, господа, как древнерусские князьки: все мое — мое, а твое — мое же!

А мэр ему:

— Так ведь не для себя же, отче, для людей!

А владыка:

— Че ж вы, любезный, людям свое не отдаете, а все норовите чужое?

А мэр:

— Это чье же чужое?

А владыка:

— Да наше же — церковное!

А мэр:

— А я-то думал, что все — божье!

— Все церковное — суть божье, духовное то есть!

— Так и мы ж о духовном, владыка! Не казино, чай, органный зал! Все для души, все для церкви!

Тут владыка ликом почернел и голос возвысил до ора:

— Для какой-такой такой церкви, понимаешь, для иезуитской?

— Для христовой, отче, для христовой!

— Нееет, для сатанинской!

— Нееет, для христовой! Да черт с ней — для любой! Вот! Да какая разница, если орган уже тут! А вы что мне предлагаете…

— Вырвать с корнем!

— Орган — не гармошка, не вынесешь в окошко!

— А владыка, — собкор вскочил на стул, — как завопит:

— Господи! Спаси и помилуй! Второй раз за последние сто лет нехристи у святой церкви одно и то же отбирают! А те и дела нету! Анафема дому сему!

Собкор «Комсомолки» лихо вышел из штопора и, самодовольно отдуваясь, грохнулся на стул.

— Ну и че? — сурово сомкнула брови Надежда Викторовна.

— Как че? — поразился собкор. — Владыка святой собой проклял сдуру! Вот че!

— Ну и че! И на фига нам такой скандалист! У нас презентация, а у него собор! Нет, нам с ним не по пути!

— Нам с ним — да! — закусил губу собкор. — А ему с нами?

— А на черта мы ему?

— А если мы скажем, что с «Надеждой-прим» он свой собор, как спичечный коробок, не моргнув глазом, у города выкупит?

— Ну да! — съезвила Надежда Викторовна. — И полгорода впридачу!

— И с мэром вприкуску!

— А че! — Коробейникова впервые с интересом уставилась на собкора. — Такой свое не упустит! Если надо, не то, что полгорода, самого Господа за уши притянет!

И, боязливо оглянувшись по сторонам, окончательно воодушевилась:

— Ладно, зови! Пущай святит! Но… — Коробейникова величественно выпрямилась, — под твою персональную ответственность. Начнет бузить, ликвидирую, как класс! Обоих!

Глава 11

Как и было задумано, презентация состоялась на Алом поле, то ли в православном соборе, то ли в роскошно реконструированном Органном зале, недалеко от крошечного мавзолея Ленина и памятника легендарному Орленку. Мавзолей был просто игрушечным, и прах вождя заменял гранитный бюстик, установленный в гранитной же нише, над входом в склеп с глухой ржавой дверью.

Со времени сдачи мавзолея в эксплуатацию в склеп, похоже, никто не заходил, и что там внутри, строительный храм или вечная пустота, никто не знал. Это было такой же загадкой, как кобура милиционера в далекие застойные годы: что в ней — пистолет или семечки?

Владыка Георгий на презентацию не явился. И в благословении безбожного дела решительно отказал.

Как ни странно, Надежду Викторовну это нисколько не расстроило. Даже наоборот. Она сочла это добрым знаком. Владыке же послала сказать, что в его благословении, собственно говоря, не нуждается. Но если завтра сам отче будет нуждаться в ее, Коробейниковой, покровительстве и защите, она ему в ней по-христиански, конечно, не откажет.

Итак, большой Органный зал не смог вместить великое множество пожелавших, во что бы то ни стало, попасть на презентацию загадочной международной игровой ассоциации «Надежда-прим». Бдительная охрана из «Союза русских патриотов» Речкалова впускала в зал строго по пригласительным билетам. Мужчинам прозванивали карманы, дамам — сумочки.

Время от времени охранники, как омоновцы на шоссе, перешептывались по мобильникам, после этого их взгляды становились еще жестче, движения решительней, а участники презентации, все больше робея, стояли перед ними, как грешники перед апостолом Петром у ворот рая.

Все мужчины были в белых рубашках и галстуках, женщины тоже одеты торжественно и трогательно. Беспартошная публика в зал не допускалась. Дух избранничества витал под сводами собора. После собрания был обещан фуршет.

Музыка гремела, как на концерте тяжелого рока, заглушая не только все чувства и мысли, но и всякое их подобие. В какой-то момент с разных концов зала раздались душераздирающие крики: «Хэй! Хэй! Хэй!» Через секунду они заглушили музыку, и молчащий орган от ужаса тоскливо ухнул.

Программу вел арийского вида молодой человек, то есть, с белокурыми кудрями до плеч и бессовестными голубыми глазами. Он горячо поздравил собравшихся, сказав, что все они находятся в нужном месте в нужное время, и выразил надежду, что в зале нет «духовных пенсионеров и импотентов».

— Людей, которые добились своего, в мире крайне мало — каких-нибудь 4–5 процентов. Именно мы знаем, как попасть в этот элитный круг! А лучше всех нас вместе взятых это известно основательнице фантастической игры, генеральному директору международной игровой ассоциации «Надежда-прим», Надежде Викторовне Коробейниковой! Встречайте, господа, новую матерь Терезу! Хэй! Хэй! Хэй!

Надежда Викторовна обвела притихший зал взглядом опытного проповедника, потом, слегка запрокинув голову, на секунду закрыла глаза, то ли прислушиваясь к ангельским голосам, то ли к пронесшемуся по залу многоголосому стону: баснословно богатая, вторая Властелина, хэй, хэй, ооооо!

А Надежда Викторовна, напитавшись космических потоков, азартно тряхнула головой и, как божественное откровение, изрекла:

— Формула «деньги-товар-деньги» себя изжила! Я предлагаю новую: «деньги-деньги-деньги»! Вот он — код новой жизни! Вы мечтаете сбежать в Америку? Зачем? Мы откроем для вас Америку тут, в этом зале, на этой улице, в этом городе! Только дураки бегут от своего счастья! Оставайтесь с нами!

Как зеркало она поднесла ладонь к лицу и сквозь пальцы посмотрела в десятки застывших от неимоверного ожидания глаз.

— Все элементарно! Всего за две тыщи пятьсот баксов мы запустим вас на первый виток спирали «Надежды-прим». Потом — все по пословице: не имей сто рублей, а имей сто друзей, имеющих сто рублей, которых вы сумеете убедить сыграть с нами! За каждый привод вы получаете по пятьсот баксов, а дальше…

Надежда Викторовна широко развела руками, словно пытаясь объять необъятное.

— А дальше — вино, фрукты, женщины в мини-бикини на Багамских островах, тайский массаж в альфа-ромео, домашний кинотеатр, даже место депутата Государственной думы рядом с Владимиром Вольфовичем — ваши! Только возлюбите нашу Надежду, как самих себя!

При последних словах мадам Коробейникова лукаво улыбнулась, давая понять, что все ценное в этом мире стоит, увы, не дешево, но в любви ничего невозможного нет.

— Если у вас нет таких денег, — повелительно наступала на толпу Надежда Викторовна, — займите! Вы не так бедны, чтобы не иметь долгов! Вся страна будет нищать, а мы богатеть! Кто не с нами, тот дурак! Или играйте, или затачивайте лемеха на ЗСО по тыще штук в день!

— А можно подумать? — робко выкрикнул кто-то из зала.

— Подумать? О чем? Думать нужно было в утробе матери! Если вы такой умный, отчего вы такой бедный?

— Я хочу посоветоваться с мужем! Он — юрист! — откликнулась стоящая прямо напротив Коробейниковой молодая женщина.

— Ваш муж — юрист? — скорбно переспросила Надежда Викторовна. — Какое горе в семье! Керенский — юрист, Ленин — юрист, Вышинский — тоже юрист! Друзья, кто из вас хотел бы посоветоваться с ними?

— Нет-нет-нет! — закричали с разных сторон. — Никто! Упаси бог! Юристы — проклятье Росии!

— Но чтобы по-настоящему что-то получить, — не сдавался какой-то скептик, — надо привести, по-крайней мере, семь-восемь дур…дру… друзей. А откуда же взять такую прорву?

— Это — не проблема! — по-ленински рубанула рукой Надежда Викторовна. — Уже многие из вас привели гораздо больше! И молчат только из скромности.

— Так покажите хоть одного!

На мгновенье в Органном зале наступила мертвая тишина. Всем показалось, что Коробейникова впервые растерялась. Ее взгляд лихорадочно забегал по головам. Наконец, как будто натолкнувшись на искомое, он затвердел, а губы, наоборот, растеклись в поистине мефистофелевской улыбке.

— Хоть одного? Скажите пожалуйста! Почему же одного? А впрочем, как скажете! О! Как кстати, что вы сейчас с нами! Ну че ж вы там так притаились? Народ хочет вас лицезреть! Господа, вот человек, у которого очень много друзей, и потому уже сегодня очень много денег! Благодаря «Надежде-прим» дружба нынче прибыльна! Не так ли, господин Мокров?

Толпа в Органном зале стала медленно расступаться, как воды Красного моря перед Моисеем. И через образовавшуюся щель пунцовый от смущения и восторга протискивался маленький генеральный директор культурно-оздоровительного центра «Родничок».

Дойдя до Коробейниковой, он круто развернулся лицом к залу и как-то неуклюже по-брежневски помахал ему рукой. И все смотрели на него с таким неописуемым восторгом и обожанием, что можно было не сомневаться, умри он завтра, все до одного принесут на его могилу по камушку, а то и по два.

Надежда Викторовна царственно положила руку на плечо Мокрова и, по-всему, хотела сказать еще кое-что по его поводу. Но, видимо, передумала.

— А теперь, господа, фуршет! По-русски, понимаешь! За нашу и вашу надежду! Скажите пожалуйста!

Глава 12

С раннего утра в городской квартире Мокрова не смолкал телефон. Поздравляли все и помногу раз. Некоторое родственник звонили через каждые полчаса с одним и тем же вопросом:

— Как, я тебя еще не поздравил? Каккое безобразие!

Мокров уже путал голоса и фамилии. И звонки уже лавно слились в один бесконечный протяжный звон. Теперь родственников он отличал от совсем незнакомых людей только по одной довольно странной особенности. Все они начинали разговор по-разному, но кончали одной и той же, так любимой им фразой:

— Ну что ж, живите долго и умрите…

Конец фразы обычно проглатывался и выходило неразборчиво, или звонивший, вероятно, выдохшись от переполнявших его родственных чувств, спешил положить трубку.

Вообще-то, эту фразу Мокров говорил только в кругу семьи, но теперь ему казалось, что круг этот бесконечно расширился, может быть даже жо границ России, а может, и до границ Солнечной системы.

Он поспешно благодарил всех подряд. Победоносно смотрел на жену и тещу, и когда к десяти вечера последний поздравитель пожелал ему дожить до миллиона лет, он от всей души пожелал ему того же.

Но неизвестный друг злобно промямлил в трубку:

— Шутить изволите!

И, кажется, обиделся.

От усталости Мокров только глупо хихикнул. В глазу кольнуло, как будто в него попала соринка или клюнула птичка. Он так искренне желал всем, как можно скорее, повторить его успех, и был бы искренне удивлен, если бы у кого-то друзей оказалось меньше, чем у него.

Весь день Мокрова не оставляла мысль, что ему все время на что-то намекают. Ну совсем, как его шурин. Только не так откровенно. И сейчас, перед самым сном, замерев у двери туалета, который уже двадцать минут, как коммунальной квартире, оккупировала теща, он почти понял на что!

Но, когда в туалете зашумела вода, и он напрягся в ожидании выхода тещи, намек снова стал ни на что не похож. А когда он сам дернул за цепочку на сливном бачке, и, вообще, превратился в свою противоположность.

И потому, ложась в постель по привычке спиной к жене, которая по странному совпадению тоже всегда ложилась спиной к нему, Мокров. Сладко зевнув, заметил:

— Тебе не кажется, дорогая, что вокруг все такие милые, интеллигентные люди! И все так рады за нас!

На что дорогая, уже начиная прихрапывать в полудреме, глухо проворчала:

— Дурачина ты, простофиля! И когда это ты был рад чужим деньгам? А все вокруг значит рады? Держи карман шире! А звонят — не иначе к беде! Спи!

— Ну-ну! — еще больше размяк Мокров. — Отчего же сразу к беде? Надежда Викторовна, то есть мадам Коробейникова, наша благодетельница, меня лично заверила, что на этот раз пряников, слава Богу, хватит на всех!

— Пряников? — кутаясь в одеяло, едуче прошептала жена. — Каких-таких пряников?!

— Ну этих… багдадских! — неуверенно пошутил супруг, и слегка потянул общее одеяло на себя.

— Да уж! — вдруг окончательно пробудилась супружница и потянула на себя так, что Мокров оказался без одеяла. — Шиш! На всех, как всегда не хватит! Но ты — у меня умница! Сорвал-таки куш! Вот что значит забить очередь! А давай на все денежки купим себе че-нибудь этакое!

— Че? — дрожа от холода и самых недобрых предчувствий, пролепетал генеральный директор. — Че купим-то? Место на кладбище?

— А хоть бы и твой «Родничок»!

Мокров попытался в темноте разглядеть лик жены, но она, кажется, укрылась с головой. Ничего не разглядев, он тяжко вздохнул:

— А для че он тебе, например?

— Как для че? — аж задохнулась под одеялом его старуха. — А для форса! Пускай все сдохнут от зависти! Представляешь, спальный корпус — на двоих, сауна — на двоих, Кисегач — тоже на двоих!

— На троих, — кисло уточнил Мокров, вспомнив любимую тещу. — Маму забыла!

— А я ее и мела ввиду! — глаза жены яростно блестнули над краем одеяла.

— Вот те раз! — аж подпрыгнул на кровати Мокров. — А я?!

— А ты, от удовольствия прицокнула жена, — будешь у нас на посылках!

— Шутишь! — истерично захохотал будущий хозяин «Родничка». — Я вам че, золотая рыбка, в натуре?!

— Да уж! — ущипнула его за бок жена. — Че разошелся! Ложишь! — и с какой-то сатанинской ласковостью в голосе добавила, — Ты — мой самый дорогой в мире старичок! Который поймал для меня в Кисегаче золотую рыбку! А че — нет?

— А то! — кивнул головой, вконец разомлев от такой ее ласки, Мокров. — Я такой, то есть, живее всех живых!

— Все мы такие! — подвела итог супружница, и вдруг не каким-то не своим голосом изрекла: — И живые, как мертвые и мертвые как живые!

— Ага! — ни черта не поняв, на всякий случай согласился муж. — И живые как…

Бухнулся головой в подушку и моментально уснул.

Глава 12

Собкор «Комсомолки» с истинно русским лицом с утра порадовал Надежду Викторовну приятным известием: ночью убит президент «Промышленной компании» Фишер. Надежде Викторовне новость не показалась.

— Тебе бы, товарищ, в корпункте похоронного бюро «Ритуал» работать. У тебя прямо звериный нюх на смерть. И когда ты только про это узнал. Ты че у него под дверью ночевал?

Собкор был польщен. А вспомнив, как нежно хозяйка «Надежды-прим» растирала ему спину собственными трусами, еще и растроган.

— Не ночевал, — уже по-домашнему закинув ноги на журнальный столик, расслабился он. — Но некролог Фишеру давно написать предлагал. А он все отказывался. А я все равно написал. Но как же теперь его публиковать без согласия… покойника? А хотите, под вас переделаю? Это не сложно!

— Это еще зачем? Я умирать не собираюсь!

— Так ведь и Фишер тоже… как бы это вам, мадам. поделикатнее объяснить… не собирался. А вот, поди ж ты, собрался… Убит собственным охранником во сне! Так сказать, без покаяния и… некролога. А вы…

— Я не держу охрану! — с утра Надежде Викторовне было не до шуток. — Я не собираюсь содержать собственного убийцу за свой счет!

Легким движением руки она смахнула ноги собкора на пол.

— А кто он был по гороскопу?

— Кто? Телохранитель? Я, полагаю, Стрелец.

— Да Фишер, Фишер, кто был?!

— Фищер? — собкор вытащил сигарету, закусил ее крепкими богатырскими зубами, но тут же вспомнив строжайший запрет курить в присутствии хозяйки, молниеносно, как фокусник сунул ее в рукав пиджака. — Фишер был… честное слово, не знаю! да какая разница, мадам. кем был по гороскопу усопший. Теперь-то он точно, ни стрелец, ни телец, ни в дуду игрец! Одна звездная пыль. В лучшем случае, Туманность Андромеды!

— Скажите пожалуйста! — немного нервно поправила прическу Коробейникова. — А у меня, как раз сегодня намечена встреча с представителями каких-то братков с ЧМЗ. Желают сыграть на кругленькую сумму. Хотят выяснить, какие у них шансы на выигрыш. Причем, только при личной встрече. А как ты, товарищ, полагаешь, это не они ли Фишера по дружбе грохнули? По средствам охранника, разумеется. Они поди тоже хотели что-то узнать при личной встрече, а Фишер отказал.

Собкор посмотрел на шефиню, как охотник, забывший дома ружье, на шикарную лисицу. Он даже слегка прищурил левый глаз, а указательный палец правой руки инстинктивно лег на невидимый спусковой крючок. В этот момент он просто обожал хозяйку «Надежды-прим»! А может быть, и хотел!

Он попытался представить себе ее голой. Как тогда в лесу. Но перед глазами все время мелькала недопитая бутылка «Наполеона», которую Надежда Викторовна теперь из предосторожности хранила в своем сейфе.

— Но вы же не откажете, — почти с мукой в голосе сказал он.

— Кому? — Ну… им, — собкор многозначительно снова закинул ноги на журнальный столик.

— Послушай, товарищ, а ты сам не из них будешь? Там — охранник, тут — советник. Улавливаешь сходство?

— Это исключено! — собкор гордо вскинул свою древнерусскую голову. — «Комсомольская правда» не меняет название и не снимает ордена!

— Так то «Правда»! А насчет тебя… если че узнаю: те, кто тебя ко мне подослал, тебя же и… А некролог напишу сама. Пишу я плохо, с грамматическими ошибками. Так что, извини: вползешь в историю на четвереньках!

— Ну не стоит так забегать вперед, мадам! В конце-концов через четыре миллиарда лет даже наше солнце потухнет и превратится в глупого желтого карлика. С этой точки зрения мы с вами с рождения занимаемся сущим бредом. А ваша «Надежда-прим» — всего лишь роскошный ужин в камере смертника. Ну так скажите об этом своим игрокам, мол ребятки, во всех лотерейных билетах выигрыш один и тот же: бесплатный проезд на тот свет! Да они вас зароют раньше крутых парней. А почему? А не забегай, дура, вперед! Не поминай похмелья перед первой рюмкой! Не мешай расслабляться! И потом… с чего вы взяли, что я… Курица — не птица, советник — не телохранитель. Короче, я не так близок к вашему телу, как вам хотелось бы, мадам!

Редкий в эту пору луч солнца пробил оконное стекло и уперся прямо в лоб Коробейниковой. И на всем его пути заискрилась прилипшая в нему пыль.

— О! — восхитился собкор. — Вы купаетесь в… луче славы! А это — очень опасно!

— Чушь! — прищурилась Коробейникова и попыталась смахнуть луч со лба. — Какой-такой луч! Не вижу!

— А народ, Надежда Викторовна, все видит! И, между прочим, ничего не прощает! Он у нас не злопамятен, но зло помнит. Такая традиция-с! Загадка русской души!

— Скажите пожалуйста! Так че ж мне теперь прикажете делать? Раздать все, что имею и — босиком по Руси?

— Поздно! — искренне обрадовался собкор. — Народ все равно никогда не поверит, что вы раздали все! Хоть догола разденьтесь! Вспорет брюхо и прошмонает насквозь!

— Дурак! — не очень искренне рассмеялась Коробейникова. — «Надежда-прим» — вечна!

— Нууу… — собкор неожиданно для себя все извлек сигарету из рукава и закурил. — Если не забегать вперед… можно сказать, и так.

Глава 14

В эту ночь страна спала спокойно. Очередные слухи о путчах и погромах в очередной раз не подтвердились. Обгоревший Белый дом напоминал черный аквариум, из которого выпустили всю воду.

Впервые покинутый всеми Ильич, устав от бессонницы в своем Мавзолее, ворочался с боку на бок. К утру, в ожидании будто бы неизбежного выноса тела, он снова замрет в полумертвом сне, но вынос опять не состоится. И это покажется ему обиднее всего.

— Залиберальничались, товарищи, заинтеллигентничались! — всю ночь гудит в его безмозглой голове. — Просрали, голубчики, октябрьский переворот, второе пришествие революции! Сталина вынесли нахрен, в Ленина — забыли! А Ленин, между прочим, это — Сталин сегодня!

Ленин и не догадывался, что вопрос о выносе его тела из Мавзолея даже не обсуждался на заседании Государственной думы. Новая власть решительно не знала, что с ним делать, а народ больше волновали ваучеры, с которыми он тоже запутался вконец.

И сегодняшней ночью не один добропорядочный гражданин России видел один и тот же кошмарный сон, что именно на его ваучер выпали самые шикарные дивиденды, а кошмар заключался в том, что уже во сне он никак не мог впомнить, куда он его задевал, и был ли он у него вообще.

И вот в последний момент, когда он наконец все это вспомнил, Указом Президента России впредь ваучеры подлежали реализации только в пунктах приема стеклотары по цене поллитровой бутылки.

И только проснувшись утром в холодном поту, люди с радостью вспоминали, что еще вчера сменяли свои ваучеры на бутылку водки. И такая предусмотрительность явно доказывала превосходство природного здравого смысла над буржуазной предприимчивостью.

А в городе, где жили Мокров и Коробейникова, ночью обещался выпасть первый снег. Обещался, но не выпал. Но дохнуло холодом далекого Таганая, и к полуночи черная листва на тротуарах захрустела, как битое стекло. Еще вечером выскочившие налегке с полными ведрами горожане, не добежав до мусорных баков, матерясь, по пути сбрасывали отходы и — марш-марш домой. Бегущие по их следам попадали ногой в невообразимые кучи, сволочили соседей, и тоже опорожняли — чего уж теперь! — ведра в темноту.

На площади Павших революционеров по все еще единственной в городе высотке сообщала тем, кто не спит, что подземный гастроном под этой же площадью откроется не позднее будущей зимы, и по своему внешнему виду будет напоминать заброшенную три года назад станцию метрополитена.

И дальше — огненно-красным по черному — в гостинице «Малахит» состоится праздничное шоу в честь торгового дома «Логика» с участием неповторимой Булановой. И наконец: в непрекращающейся ни на секунду феерической гонке «Надежда-прим» по-прежнему лидирует генеральный директор культурно-оздоровительно центра «Родничок» господин Мокров, чей выигрыш уже вызывает крупную дрожь даже у спящих горожан, а неспящих приводит к преждевременному инсульту и старению. Потому что в России, стране победившего капитализма, по-прежнему нет ничего нестерпимее, чем чудо, которое нельзя поделить на всех поровну.

А самому счастливому обладателю обыкновенного русского чуда приснился совсем уж не объяснимый никакими экстрасенсами сон. Вместе с женой, тещей, овчаркой Соней и собственными внуками он стоит у своей свежезакопанной могилы. А вместо надгробия — груда мелких, величиной с пляжную гальку, камушков.

И бесконечным потоком идут у той могиле очень знакомые ему, Мокрову, люди. Но вместо того, чтобы согласно обычаю, положить новый камушек, они без разбору прихватывают уже положенные и уносят с собой.

Последние камушки унесли совсем уж близкие люди, а на вопрос Мокрова, почему они делают все не по правилам, один из них, не глядя в глаза, глухо проворчал:

— Ошибочка вышла! Ты че еврей? Ты, мать твою, русский! А русскому человеку на могилку кладут че? Вот именно: могильную плиту! Чтоб раз и навсегда! Так что жжи!

Разорившийся предприниматель Бульман во сне блаженствовал. Ему снился карнавал на площади Павших революционеров — без шума, пыли и лишней публики. Только для своих. Правда, в конце снова подуло чем-то нехорошим. И он поспешил проснуться.

Надежду Викторовну сон порадовал. Ей приснился голый собкор «Комсомолки» в ее мокрых трусах наизнанку. Он был русоволос и булокур, а, может, и голубоглаз, как и положено быть истинно русским людям, не требовал «Наполеона» и не давал глупых советов.

Самым счастливым в эту ночь оказался сам собкор. Ему не снилось ничего.

Часть 3

Глава 1

Из дневника собкора «Комсомольской правды».

«Случилось так, что банк не справился с выдачей наличных денег, с наличкой в стране была напряженка. Прошел слух, что фирма скоро крякнет, и вкладчики бросились забирать свои кровные. В первых рядах были бандиты, милиция и прокуратура. «Что я должна завтра сказать своим вкладчикам по радио?»— спрашивала меня Надежда Викторовна, затягиваясь сигаретой. «А ничего не нужно говорить, — ответил я, — ваше выступление только усилит панику. А что делать? Срочно открыть новую «Надежду» и перевести туда оставшиеся деньги.»

На этот раз Надежда Викторовна не стала жалеть «Наполеон». Недопитая бутылка без лишних слов была отдана на растерзание собкору. Но тот пить не спешил. Несколько раз вслух перечитал содержание наклейки. Причем, каждый раз по-разному. Очень медленно, буквально, по капле, наполнил мельхиоровую стопку, как опытный дегустатор поводил ею перед носом, прицокнул, причмокнул, окинул Коробейникову всепрощающим взглядом, и только после этого резким движением опрокинул коньяк в ненасытную пасть и зажевал тончайшей долькой лимона.

— Да! — светло улыбнулся он. — Коньяк у вас — блеск! — и, поймав ответную улыбку Надежды Викторовны, также весело добавил: — А дела, все равно — дрянь!

— Так ты, полагаешь, товарищ, что Надежд может быть две? — не обращая внимания на откровенное хамство своего советника, спросила Коробейникова.

— Бабушка, а бабушка! — не обращая внимания на ее вопрос, продолжил хамить собкор. — А от чего ты не спросишь, почему я такой большой, а пью коньяк из такой крохотной мензурки и заедаю такой крохотной долькой лимона?

— Да потому, что это не твой коньяк и не твой лимон!

— Мадам! Вы слишком меркантильны! Лучше спросите меня — почему?

— Че почему? Ну и почему?!

— А че мне прикажете, селитру бочками пить и пушечными ядрами закусывать?!

— Скажите пожалуйста! А ведь смешно! — на секунду забыв о своем, искренне изумилась Коробейникова. — Сам придумал или дурак какой подсказал?

— Да где уж нам! Маяковский! И не дурак, вроде… Или дурак? Как вы считаете?

Надежда Викторовна встряхнула бутылку «Наполеона». Она была пуста. Ого! Каков у нее советник! Будь такой у Кутузова, не быть Бонапарту в Москве! Умер был император еще под Смоленском от белой горячки! Под тост «за дружбу народов»!

Но че ж завтра сказать вкладчикам? Вторую Надежду народ не поймет и не осилит. Нет у него денег на вторую! И у нее нет! Все, что было, вложила недавно в «Русскую недвижимость» под четыреста процентов готовых.

А как иначе? Какой хирург в здравом уме сам себя режет? Нет уж, пусть режут другие! А «Русская недвижимость» — всегда в цене! Но теперь плакали ее процентики! Придется срочно аннулировать вклад, чтобы расплатиться хотя бы с главой районной администрации и ментами. А то снимут ее с охраны и отдадут на органы крутым парням с ЧМЗ! Или на растерзание толпы.

Надежда Викторовна болезненно поморщилась. Праведный гнев народа не казался ей теперь таким уж праведным. Народ ее кинет первым. В чем-в чем, а в этом ее Илья Муромец абсолютно прав. Но в остальном совсем лишен революционно романтики! Он не будет защищать ее до последней капли крови. Он даже слаксы свои не стал защищать!

Сравнение со слаксами, снятыми с собкора на вокзале, привело Надежду Викторовну в маленький экстаз. Она живо представила себе гордого собкора, покорно стягивающего с себя импортные штаны перед тремя оборванцами, и при этом думающем о заметке на эту тему в «родную контору».

— А скажи, товарищ, а мог бы ты, к примеру, обтереть слаксами окровавленное тело?

— Смотря чье тело! — встал в боевую стойку собкор.

— Ну, допустим, мое!

— А почему именно слаксами? Вас че это возбуждает? Интересно-интересно!

— А почему окровавленное, тебе не интересно?

— Ну это не трудно догадаться! Красный цвет всегда в моде. И, если хотите, всегда в цене!

— Как «Русская недвижимость»! — ни с того ни с сего ободрилась Коробейникова. — Так говоришь, стоит рискнуть? Дать народу вторую Надежду? Нельзя хранить деньги в стуле, на котором сидишь. Я это сразу сообразила! И теперь, скажите пожалуйста, все при мне! Учись, собкор!

И тут только Надежда Викторовна приметила, что тому не до нее. Вернее, до нее, но как-то странно.

— А че вы там сказали, мадам, про «Русскую недвижимость»? — ошалело заорал он. — В чем, в чем она? Да вчера вечером ею выдан последний выигрыш с процентами! А сегодня по всей стране все избушки — на клюшке! Уже к полудню об этом будут знать даже привокзальные бомжи! А сейчас только я и вы, мадам! Здорово! Эксклюзивная информация! Цените! А знаете, кому вчера «Русская недвижимость» выплатила последние денежки? Вашему покорному слуге! То есть, мне! А почему? А потому что еще позавчера я их заказал! Потому что уже позапозавчера точно знал то, что все узнают только сегодня!

Собкор неистовствовал. А в это время Надежда Викторовна медленно опускалась на стул, как на самое дно Марианской впадины.

— Так ты говоришь, товарищ, что «Русской недвижимости» больше нет? — совершенно излишне переспросила она. — А че ж ты тогда молчал?

— А я вовсе не молчал! — кажется обиделся собкор. — Я с вечера собирался вам об этом рассказать. А пришел сюда и забыл! А вы вот, слава Богу, напомнили!

— Но «Русская недвижимость»… как же так!..

— А вот так! запросто! по-русски: решительно и бесповоротно! Чего и вам желаю! Вчера в цене, а сегодня в… Да радоваться надо: главный ваш конкурент в городе крякнул от… переутомления! Теперь — да здравствует «Надежда-прим-2»! Ура товарищи! А че это вы от счастья так побледнели? Или не рады?

— Скажите пожалуйста! — дрожащими руками Надежда Викторовна спрятала пустую бутылку от «Наполеона» в сейф. — Рада, конечно! За тебя! Сволочь!

Глава 2

К двенадцати часам дня, согласно эксклюзивной информации собкора «Комсомольской правды», народ действительно узнал скорбную весть: все отделения инвестиционного фонда «Русская недвижимость» на всей территории страны закрыты в связи… Впрочем, в связи с чем — неизвестно до сих пор. Собравшиеся у закрытых дверей люди восприняли эту новость, как объявление войны с Германией, то есть, в полнейшем отупении.

Господи! Только совсем недавно до наиболее продвинутой части населения наконец-то дошло, что такое «недвижимость по-русски»! И почему она всегда в цене, в то время, как на Западе постоянно дешевеет и уже продается, как когда-то книги Солженицына, то есть, на вес!

И как когда-то в сорок первом все, затаив дыхание ждали, что по этому поводу скажет вождь, так и теперь в девяносто третьем все с внутренним трепетом ждали заявления генерального директора «Русской недвижимости». Но если тогда перед собравшимися на площадях вместо Сталина все же выступил его покорный слуга Молотов, то теперь — никто.

И народ это разобидело вконец. Потому что с давних времен на Руси говорили: в морду дай, а словом уважь!

К часу дня тупая ненависть к бесследно растворившейся в необъятных просторах России «Русской недвижимости», которую теперь называли не иначе, как «Русская промежность», переросла в жгучую зависть к вкладчикам непотопляемой «Надежды-прим».

Еще через час началось тихое умопомешательство, когда разнеслись слухи, что «Надежда-прим» с завтрашнего дня претерпит, какие-то невероятные метаморфозы, а ее бессменный лидер, генеральный директор «Родничка» господин Мокров станет талисманом великой игры, главным витком ее волшебной спирали и ангелом хранителем.

Впервые его фото замелькало с экранов местного телевидения вместо светлого образа Надежды Викторовны. Герой игры мгновенно затмил ее основательницу. Впрочем, как оказалось, к великому удовольствию последней.

— Нам бы только день простоять, да ночь продержаться! — напевала она, подписывая распоряжение о переводе на имя Мокрова крупной суммы выигрыша.

Молва подхватила ее слова с лету. Правда, на этот раз деньги никуда не ушли. Но какое дело молве до таких мелочей!

К вечеру весь город точно знал, кому на Руси жить хорошо, когда… всем плохо!

Отныне, чтобы не произошло на утро с «Надеждой-прим», ни для кого не было секретом, где искать свои денежки.

До самого утра на всех кухнях обсуждалась неизвестно откуда залетевшая новость: с полудня следующего дня господин Мокров начинает раскручивать новую, невиданную доселе спираль «Надежда-прим-2». Чего-чего, а средств ему от «Надежды-прим» перепало предостаточно.

Договорились до того, что Надежда Викторовна Коробнейникова, вобче, внебрачная жена или дочь Мокрова, и с самого начала использовалась им для раскрутки. А когда спираль игры была лихо закручена — баба побоку и — крупным планом во весь экран Он, то есть, Творец всего сущего!

К утру даже тараканы на кухнях ужу без запинки выговаривали «спираль Мокрова», и в предвкушении обыкновенного русского чуда топорщили усы и плевали на хлорофос.

Завидев по телеку своего родственника, шурин Мокрова Витек натурально возликовал. Ведь это его фото, забацанное когда-то по пьяни, нынче с утра непрерывно мелькало на телеэкранах области, прославляя любимого всеми человека. И это не шло ни в какое сравнение с глупой карикатуркой в иллюстрированном бельгийском каталоге — той самой, с гнездом кукушки на лоне… дикой природы, проще говоря, на голом месте! Да за такую фотку Мокров обязан ему по гроб жизни!

От чудесных предвкушений душа фотокора вздымалась, как священный фаллос, папина «копейка» прямо на глаза превращалась в роскошное «вольво», а самые шикарные столичные «нюшки» боролись за честь бросится под ее колеса.

Сдав «Надежде-прим» две с половиной тыщи баксов, и не обнаружив среди своих знакомых ни одного похожего на него… идиота, Санек так и не получил ни копейки. «Нюшки», кажется, были готовы на все, но что возьмешь с голой бабы!

«Нюшки» божились, что если бы кто-нибудь, да вот хотя бы и он сам, дал им искомую сумму, они без раздумий позволили бы втянуть себя в любую, самую рискованную игру. Но кто же им че даст!

А сам господин Мокров весь этот судьбоносный день вместе с овчаркой Соней как угорелый носился по своему культурно-оздоровительному центру перед очередным заездом на выходные. Телевизор не включал, газет не читал, в черный омут Кисегача не глядел.

Звезды над «Родничком» к вечеру густо замело тучами. И лес за озером темнел как-то не так. И как-то не так дул со станции пропахший мазутом холодный ветер. И как-то не так противно скрипели сосны. Одно слово — заосенняя пора! И ложиться в недогретую супругой постель ох как не хотелось!

— Ну че, Соня! — бодрясь, окликнул он овчарку. — А слабо тебе сейчас искупаться в Кисегаче?

— Че я — бешеная?! — угревшись у его ног, в полудреме подумала Соня. — Купайся сам!

Но из уважения к хозяину промолчала.

Глава 3

Подумала ли Соня вслух или Мокров услышал ее внутренний голос, но ему вдруг безумно захотелось пойти на озеро, и не то, чтобы искупаться — от одной мысли о ледяной в это время года преисподней Кисегача у маленького генерального директора «Родничка» мозги превращались в ледышку, но хотя бы просто постоять на его берегу и, надышавшись космических потоков, почувствовать себя крошечной Деткой Вселенной. Порфирий Иванов, наверное, был бы несказанно удивлен таким отчаянным мыслям своего слабонервного ученика.

Как бы то ни было, но Мокров к величайшему неудовольствию Сони миновал свой служебный домик и свернул на тропинку к Кисегачу. Скучно ворча, Соня поплелась следом.

Мокров шел, не оборачиваясь, но если бы обернулся, не увидел бы позади себя ничего, кроме желтых звериных глаз, похожих на крошечные, в зловещей морозной дымке, луны. Не дойдя десятка метров до пляжа, он вдруг остановился, дождался пока Соня привычно подставит мохнатую голову под его ладонь и глубокомысленно произнес:

— А знаешь, Соня, я ведь, кажется, уже того… миллионер! А ты, значит, собака миллионера! И, значит мы с тобой уже представляем кое для кого определенный интерес! А это того… А ты говоришь…

Соня удивленно повела ушами: и ничего такого она не говорила! Но… хозяину видней!

— Куплю тебе новый ошейник! — неожиданно порадовал ее Мокров. — С позолоченными шипами! И будешь ты жить долго и умрешь со мной в один день!

— Не хило! — облизнулась Соня. — Правда, собаки так долго не живут. Разве что… собаки миллионеров!

Сколько живут миллионеры, Соня не знала. Но догадывалась, что недолго, раз сам хозяин собирается умереть с ней в один день. Ошейник с позолоченными шипами ее не заинтересовал: собачья цыганщина!

Додумывая каждый по-своему свои мысли, они не заметили что идут уже по черному, словно обугленному, глухо хрустящему песку пляжа, а впереди них только тяжелая, беспросветная, как горе, вода.

— Ну вот… мы и на Луне! — ни к месту воодушевился Мокров, и уж совсем не известно какого черта гордо добавил: — Обратной дороги нет!

Далеко-далеко, за кромешной тьмой, призрачно искрился противоположный берег. Так же высоко-высоко над головой призрачно маячила одинокая точка ночного самолета, где-то в чаще угрожающе приближались чьи-то пьяные голоса…

Потоптавшись на месте, Мокров сделал шаг вперед, и почувствовал, как его ноги по колено увязли в ледяной жиже, и такие же ледяные струи, очень похожие на космические потоки, снизу вверх пробили тело насквозь. Он попытался встать на носки и вытянуть руки навстречу луне, но ступни ног свело судорогой, а руки прилипли к телу. Тогда он взвыл по-собачьи, и тут же с берега, совсем по-человечьи откликнулась Соня.

Мокрову показалось, что он стоит не в двух шагах от берега, а посреди Ледовитого океана, чьи оледеневшие воды неумолимо втягивают его вовнутрь и вот-вот сомкнутся над головой.

И он готов был отдать весь свой загадочный выигрыш в легендарной игре «Надежда-прим», честь быть ее талисманом и тому подобную бесподобную чушь за то, чтобы узнать, какого черта он приперся с Соней на Кисегач, один взгляд на который и в июльскую жару пробирал до костей.

За секунду до того, как он, стремглав обернувшись к берегу, побежал восвояси, увидел на Луне страшный лик Учителя Порфирия Иванова — двухметрового старикана с белой, как саван, окладистой бородой до колен, которого нельзя было ни сжечь, ни утопить, ни обернуть в иную веру.

Старик поймал его смятенный взгляд, дружески улыбнулся, и в башку Мокрова, как дурная кровь, ударили его зловещие слова:

— Где мои бабки, падла?

Глава 4

А с утра на всех отделениях Международной игровой ассоциации «Надежда-прим» народ увидел еще более шикарные вывески «Надежда-прим-2». В отличии от «Русской недвижимости» двери отделений закрыты не были, все сотрудники сидели на своих местах, но деньги не принимали и не выдавали.

— Вплоть до особых распоряжений, — загадочно улыбались вкладчикам длинноногие «барби».

— Это когда же? — понимающе интересовались вкладчики.

— После смены руководства! — без запинки сообщали «барби». — Но это, господа, разумеется, строго конфиденциально.

— Это мы понимаем! — согласно кивали головами вкладчики. — Не маленькие! — и лукаво подмигивали: — А че ж это оно меняется руководство-то?

— «Надежда-прим» выходит на новый виток спирали. Требуется человек с новым мышлением, с новым именем, так сказать! Но это, господа, тоже… — строго конфиденциально! — заверяли вкладчики длинноногих «барби».

— Вот именно! Только в условиях строжайшей конфиденциальности каждый получит свое! И это — главное!

— И это — главное! — расходясь, таинственно перешептывались вкладчики. — То есть, чтобы каждый и свое!

Ровно через два часа о» спирали Мокрова» знали все жители полуторамиллионого города. Все, кроме самого генерального директора культурно-оздоровительного центра «Родничок» господина Мокрова. Но как издавна велось на святой Руси — кудесник узнавал о чуде последним.

Глава 5

Уже к вечеру вся огромная, как страна, родня Мокрова, то есть, все близкие, полублизкие, знакомые, полузнакомые, и в последний момент примкнувшие к ним, побросав дела, поздравляли друг друга по телефону с великим событием, как члены победившей на выборах партии.

— Теперь-то уж точно — все и сразу! — взахлеб говорили они друг другу любимые слова своего отмеченного судьбой родственника.

В конце концов, не известно кто не известно кому первый предложил наутро собраться всем вместе по такому случаю, ну как тогда, в далеком и смутном, прямо на берегу озера Кисегач! Теперь, разумеется, за счет собравшихся! Но остальные, выглянув в окно, сочли, что шутки тут неуместны. А вот в ресторане самой дорогой в городе гостиницы «Малахит» и не на утро, а прямо сейчас — отчего же!

Потом бесконечно долго созванивались: кому именно поручить пригласить Мокрова на пир. Выбрали троюродного дядю Мокрова, как самого незаметного и потому не слишком конкурентоспособного.

Но так как в душе каждый хотел поздравить и пригласить ставшего могущественным родственника, звонить ему стали все разом. В результате до Мокрова дозвонился лишь кум. После серии бесполезных звонков, ошалев от постигшей его удачи, он обрушил на голову совершенно обессиленного генерального директора «Родничка» такой вздор, что тот, ничего не поняв, судорожно зевая в трубку, на всякий случай поблагодарил и пообещал через час «быть». И тут же отключил телефон до утра и завалился спать.

Кум же по очереди обзвонил всю родню, сообщив ей благую весть, и призвал незамедлительно съезжаться к «Малахиту» для встречи благодетеля.

— А то Макарыч прибудет, а нас нет! Это как? А?! Итить твою в спираль!

В ожидании Мокрова просидели в «Малахите» до самого закрытия. Никто не решался уйти первым: а то, ты — за порог, а он — на порог, и первый окажется последним! Дураков нет!

За столиками сидели в том же порядке, как тогда на озере. Не специально! Упаси Бог! Но… основной инстинкт там, исторические аналогии, роковое стечение обстоятельств! Поначалу всем было очень весело. Все поздравляли друг друга с большим семейным праздником.

Не известно каким чертом кум-таки добрался до эстрады, с которой всего неделю назад Буланова потрясала провинцию.

— Друзья! — размахивая бокалом с коньяком начал он. — Разрешите тост!

— Разрешаем! — заорали со всех сторон. — Валяй!

Кто-то даже совсем по-казацки гаркнул:

— Любо! Любо!

Кум опрокинул бокал в ненасытную глотку:

— А раз любо — пожалуйста! Пока с нами нет Макарыча, но, упаси Бог, не за глаза! А так как мы его родные и близкие, то есть, все как один, то есть, поголовно, — кум смачно зажевал коньяк шматком нижней губы, как лимоном, — так вот! Мы готовы нести с ним вместе его тяжкий крест, скажем, по очереди, то есть, быть с ним по очереди или все вместе и в радости, и в горе, и в богатстве, и в нищете, так сказать, конечно, фигурально! Тут многие помнят слова нашего дорогого Макарыча: желаю, чтобы все и сразу! Но что позволено Макарычу, то не позволено… Короче! Господа, выпьем за то, чтобы… пусть не сразу, но все! Обязательно все, господа! И, по возможности, всем! Всем нам, то есть, родным и близким! За остальных не ручаюсь! Остальные, так сказать, на его, Макарыча, усмотрение!

Буланова сгорела бы от зависти, услышь она гром аплодисментов в честь заздравной речи кума! И если бы сейчас в банкетный зал вошел генеральный директор «Родничка», а нынче, по не уточненным данным, и генеральный директор новорожденной международной ассоциации «Надежда-прим-2», маленький человек в белой, с закатанными по локоть рукавами, рубашке, то есть, сам господин Мокров, его бы попросту, по-русски не долго думая, короновали на место Ельцина. Потому что он когда-то пообещал все и сразу, а Ельцин, который, тоже по не уточненным данным, совсем не Ельцин, а, прости господи, еврей Ельцер, не все и по обстоятельствам. А, главное, как всегда, не всем!

Но господин Мокров в зал не вошел ни после тоста в его честь, ни, вообще, до конца пира. Он мирно посапывал во сне, уткнувшись носом в сухой затылок своей грозной супруги. И понятия не имел, что судьба его уже свернулась в одну короткую, похожую на гремучую змею, спираль.

Бегущая строка над единственной в городе высоткой в эту ночь сошла с ума и потеряла всякий человеческий смысл. Сталкивались, взрывались и исчезали навсегда, как во время обширного инсульта мысли, вереницы слов «Надежда-прим», «Коробейникова», «поможем ближнему…», имена тех кто уже помог и кому уже помогли.

И в итоге, из всех этих один за другим сгорающих в атмосфере осколков Вселенной, на освобожденном от них пустом пространстве, во всю ширь высотки бесконечно повторяясь, заалело одно единственное, давно известное всем, имя. Оно продолжало свой триумфальный бег до утра, все утро, и весь день. Хотя уже утром даже с миноискателем во всем огромном городе невозможно было найти даже микроскопического следа ни международной игровой ассоциации «Надежда-прим» ни ее многообещающего двойника.

Глава 6

Говорят, чтобы спокойно спать, надо читать только хорошие новости и не читать плохие. А чтобы спокойно жить, не читать никаких. Потому что и то, что приятно на вкус, может иметь дурной привкус, и в немногих знаниях все ж довольно печали, а шальная пуля, порой, смертоносней прицельной.

Короче, генеральный директор «Родничка» никогда не читал дурных новостей. Но к добрым имел-таки пристрастие. Ему нравилось нечто отвлеченное, не пересекающееся с его, Мокрова, жизнью, не трогающее до глубины души, однако и не совсем уж безразличное ей.

Такое отношение к новостям возникло в нем после ознакомления с опросом местной газеты на тему «Фантомные страхи». На вопрос «опасно ли жить в нашем городе?» 79 процентов респондентов мгновенно ответили «да», а на вопрос «сталкивались ли вы лично с опасностью в нашем городе» те же 79– процентов однозначно ответили «нет».

Господин Мокров никогда не участвовал ни в каких опросах, потому и что и сам опрос может породить страх, лично с опасностью не сталкивался, и дурных новостей категорически избегал.

Самым дурным событием в своей жизни он считал прямое попадание молнии в новую сауну в присутствии высоких гостей. Он давным-давно понял, что хорошей новостью можно считать не только успех в собственной жизни, но и неуспех в чужой. И радовать это может не меньше, а при отсутствии позитива в собственной жизни, даже больше.

И потому ближе к полудню, когда по всему городу от всей супер-игры «Надежда-прим» осталась только его хлюпающая, как промозглая жижа в дырявом сапоге, фамилия, он с интересом прочитал в утренней газете свежую заметку «Израильская мафия под флагом Сьерра-Леоне». И душа его возликовала! Он дважды перечитал ее вслух для себя, а потом — жене и овчарке Соне. Теща была городе, или, как она выражалась, в отпуске.

Соне заметка понравилась. Она весело скалилась, согласно кивала головой и дружелюбно облизывалась.

Жена головой не кивала и не облизывалась, а только не очень весело оскалилась:

— Ишь ты! Евреи и наркотики! Невероятная связь!

— Может быть, платоническая? — заискивающе уточнил Мокров. — И что особенно трогательно, солнышко: судно приходилось чинить в каждом порту! Тоже мне торговцы наркотиками из дома престарелых!

Он еще долго ходил из угла в угол и с наслаждением пережевывал понравившиеся ему куски:

«В четверг был снят запрет на публикацию информации о провалившейся попытке израильских наркоторговцев ввезти в Британию морским путем сразу шесть тонн гашиша на сумму около 15 миллионов долларов. Судно с рекордным грузом наркотиков было арестовано в порту Саутгемптона, а двух израильских владельцев груза задержали в соседнем городке. Вместе с ними были арестованы владелец судна — 81-летний израильтянин и еще 10 наркоторговцев, включая четырех пакистанцев и одного серба.

Израильская полиция вместе с британской и бельгийской отслеживала всю операцию с самого начала. Двое ее организаторов — 57-летний Хази Серебро и 67-летний Мордехай Хирш — не так давно освободились из тюрьмы, где отбыли семилетний срок за организацию промышленного производства наркотиков в Нидерландах.

Решив вновь провернуть крупное дело, преступники обратились за помощью к 81-летнему Моше Кадару, знакомому с морским делом. Тот приобрел древнее судно-буксир за 300 тысяч долларов и зарегистрировал его под флагом Сьерра-Леоне.

Согласно первоначальному замыслу преступники собирались плыть за товаром в Пакистан. Однако вскоре после выхода из эйлатского порта они поняли, что старая лохань не дотянет до Пакистана, и решили закупить гашиш в Суете — испанском анклаве на побережье Марроко напротив Гибралтара.

Вернувшись в Эйлат и проведя капитальный ремонт судна, преступники двинулись в путь. Их плаванье растянулось на много месяцев, поскольку буксир все время ломался, и наркоторговцы останавливались на ремонт буквально в каждом порту. Полиция отследила момент погрузки наркотиков на борт и терпеливо ждала, пока груз, наконец, не прибыл а пункт назначения. После того, как поставщики товара встретились с покупателями, тех и других благополучно арестовали.»

За обедом Мокров снова, теперь уже на память, процитировал конец сообщения.

— Как говорится, — прошамкал он полным ртом, — они жили долго и были… арестованы в один день! Но какой размах! Шутка ли, 15 лимонов баксов! Прямо, как у нас с тобой!

И он льстиво посмотрел на молча жующую супругу. Но та вполне справедливо возмутилась:

— Дурачина ты, простофиля! Мы че — наркоторговцы! И в каком-таком сне тебе привиделись 15 лимонов! И самое главное, — ехидно осклабилась она, — мы че — евреи? А?!

— Что да, то да! — подавился куском генеральный директор «Родничка» и надолго задумался.

Глава 7

О том, в какую важную персону он превратился по воле мадам Коробейниковой, Мокров узнал только к вечеру.

Звонок телефона застал его на кухне за приготовлением зеленого чая. К ночи генерального директора всегда мучила дикая изжога. Он относил ее к нервной почве, а супруга — к избытку желчи и бледной немочи. Мокрова это, естественно, обижало. Изжога — дело серьезное, а ей — шуточки.

Как бы то ни было, изжога занимала его до утра, а стакан зеленого чая, выпитый натощак на ночь, безжалостно будил среди ночи, заставлял в кромешной тьме бежать в туалет.

Однажды он спросонья так засмотрелся на загноившийся ноготь на ноге, да так неудачно, что бухнулся на кафельный пол, расшиб лоб, а когда очнулся, долго удивленно ползал по собственным кровавым следам в поисках двери, а ему казалось, что ползет он по потолку, пропитанному как в американских фильмах ужасов чужой черной кровью.

Такие фильмы он не любил, но словно игроман, время от времени смотрел, чувствуя себя при этом, как иранский поэт Рушди, приговоренный исламистами к смерти за какие-то там «Сатанинские стихи».

Но сейчас он не смотрел фильм ужаса, напрочь забыл о несчастном Рушди, и звонок, заставший его на кухне за приготовлением зеленого чая от изжоги, не прозвучал в его душе, как первый звонок безжалостной судьбы, за которым неотвратимо следует погребальный звон.

А звонил зять Мокрова Витек, и голос его вопреки позднему времени звучал восторжено, как голос алкоголика, современника горбачевского сухого закона, выстоявшего несусветную очередь за водкой, и, наконец, возопившему при виде прилавка и продавца: две за три шестьдесят две!!!

— Макарыч! — трубка затряслась в руке Мокрова. — Отец родной! Ты живой?! Куда ты, дьявол, запропал! А мы тебя вчерась ждали-ждали в «Малахите»!!! До последней бутылки! Забыл что ли?! Оно, конечно! Теперя че ж — родня-не родня — все фигня! Ты ж теперя кто? Гусь лапчатый! Этот… как его к херу… спонсор! Можно сказать, Шейлок нашего города! Жид во Христе!! Я читал!! Не веришь? Он кусок человечины за долги брал!! Сказки, конечно!! Но мы тебя, сволочь ты эдакая, все равно любим и уважаем, как это самое… И все готовы, то есть все как один! За бабки — все че угодно! Хош полжопы, хош — полголовы! Режь не жалей! Но и нас не забудь! Осчастливь! Чтоб все, понимаешь, поровну! Па-родственному!

Мокров ошалело задергал плечами. Витек отвлек его от стакана с зеленым чаем: изжога прожигала горло насквозь.

— Ты это, — растерянно прошепелявил он, — че? Белины объелся?! Кто меня ждал и где? Нашли, понимаешь, благодетеля! Я у тебя че… жену пожелал или там осла? Или какую другую скотину?! И зачем мне, к примеру, твое гнилое мясо? Ешь его сам! Родственничек!

— Во как! — огорошено присвистнул Витек. — Своих не узнаешь! «Надежда-прим»-«Надежда-прим»! Ты и есть теперя «Надежда-прим»! Два!! А кто базарил: никакого подвоха?! А я ж говорил, что какой-то подвох тут беспременно есть! И этот подвох — ты! Жену он у меня, вишь, не пожелал! Да бери ее нахрен, свою Маруську, со всеми потрохами! Дура она у тебя наследственная! «Папочка не обманет, да папочка зря не…» А где наши бабки, падла?!

Витек тяжело засопел, переводя дух, и уже совсем другим, приблатненным голосом заныл:

— А они, между прочим, бля, за тобой числятся. И у других тоже. Ты свое, бля, на шару получил: это, бля, над всем городом каленными буквами выжжено! А мы — значит, хер?! А пачаму?

Мокрову показалось, что он снова ползет по кровавому потолку. Если бы у него был сахарный диабет, он, наверняка, впал бы в кому. И это спасло бы ему жизнь. Потому что в коме при определенных усилиях врачей и родных можно жить вечно. Но диабета у него не было. Поэтому, чувствуя медленное омертвение головы и всего тела, он собрал в кулак весь свой старческий сарказм и довольно нагло ответил:

— Ты, парень, кажись ошибся адресом. Все вопросы к «Надежде-прим» и лично к госпоже Коробейниковой. А я не виноват, что у тебя Витек друзей, как кислорода в сортире!

Молчание в трубке длилось так долго, что у Мокрова от напряжения вдруг пропала изжога. И это было страшнее всего. Потому что изжога не проходила даже после двух ложек столовой соды. А тут в миг исчезла бесследно! И во рту стало гадко и постно, как после столовой ложки рыбьего жира.

— Макарыч! — Мокров явственно увидел сальные губы зятя. — Макарыч! Ты это… вот че… Знаешь, как мы тебя все любим?! — голос в трубке стал густым и влажным, как ядовитые испарения над тропическим болотом. — Знаешь как! — лицо генерального директора «Родничка» от зловещего предчувствия сжалось в комок. — До смерти, до смерти, до смерти!!! — заухало в ушах. — Во как! Имей, сука, ввиду!

Глава 7

Весть о том, что «Надежда-прим2» вслед за «Надеждой-прим» благополучно провалилась в бездну, как перегретый ядерный реактор в вырытый загодя могильник, ввергла город в тяжелую затяжную депрессию. А все тяжелые затяжные депрессии на Руси неизбежно кончались тяжелым, затяжным, массовым запоем, смутным временем и, в конце концов, очередным светопреставлением. И уж совсем заколодило от того, что единственный, счастливчик, а по слухам и правопреемник международной игровой ассоциации господин Мокров категорически отказывался вступать в наследство, а, значит, и брать на себя связанные с ним обязательства и долги.

По городу подколодной змеей поползло четверостишие самого начала двадцатых годов, о том, как советский полпред Красин в Раппало, разумеется, от имени Ленина наотрез отказался платить по царским долгам: «Смысл русской пословицы ясен — долг платежом красен! Что ж делать, однако, коль Красин платить не согласен?».

Тогда большевистский императив красного полпреда довел до полной прострации старушку Европу, уже начавшую потихоньку политкорректничать и идти на болезненные уступки. Буржуи, скрепя сердцем, заставили себя забыть о царских долгах. Но советским людям времен гайдаровских реформ все еще была чужда и политкорректность и христианская всевдоуступчивость. И никаких долгов обанкротившимся баловням судьбы они прощать не собирались.

Бандиты, работники правоохранительных органов, городские чиновники и новые русские требовали от Мокрова «все и сразу!». Остальные, а их было большинство, пусть и не сразу, но непременно все!

По началу генеральный директор «Родничка» пробовал отшутиться, удивленно разводил руками и даже клеймил наиболее зарвавшихся игроков самыми позорными кличками. Но с пониманием относилась к нему только любимая овчарка Соня. Мокров легко убеждал ее в том, о чем другие не хотели и слышать.

— Понимаешь, Соня, мы — не они, они — не мы! — кричал в ее лохматое ухо перепуганный крутым поворотом судьбы хозяин, по-видимому имея ввиду исчезнувшее руководство «Надежды-прим». — Ты че-нибудь вобче понимаешь? Я — ниче! Эх, Надежда Викторовна, Надежда Викторовна — козырная дама! А попросту блядь! Извини Соня, но по другому не скажешь! А все просто чокнулись! Представляешь, решили, что я — козырной валет! А я… ты че, спишь, сука?! Ишь пригрелась зверюга! Давай плати! А то скормят нас с тобой… золотым рыбкам! Как челоноков Астаховых! Забыла што ль?

Соня удивленно косила на него красным во тьме глазом. И Мокров с ужасом вспоминал, кому кого скормили в смутные годы на улице Сталеваров. И глаз Сони начинал казаться ему кровожадным, а сама она — потенциальным врагом.

Глава 9

А тем временем, пока удрученный всем происходящим господин Мокров общался с Соней, его «железная леди», Васса Железнова и тому подобное в одном лице, короче, дражайшая супруга, поехала проведать свою дочку Марусю и еенного мужа. Она понятия не имела ни о том, как высоко вознесся в глазах общественного мнения ее супруг, ни о недавнем его разговоре с дорогим зятьком, ни о том, почем на Руси обыкновенное русское чудо.

Поэтому, когда дверь открыл горячо нелюбимый ею зять, она, помощившись, сказала ему:

— Ну здравствуй, зятек! Как твое ничего?

А он, насупясь, только боднул тещу головой, потом, очевидно, решив, что этого все же не достаточно для близкого родственника, неловко потянул с нее шубу и отрывисто, по-прапорщицки, гаркнул в комнату:

— Маруська, мать твою нехай! На выход! Встречай… мать твою!

Витек не то, чтобы не любил свою тещу, но как-то недолюбливал, то есть, из последних сил терпел. Спасало раздельное проживание. К тому же Витьку всегда казалось, что та постоянно прячет в рукаве пузырек с синильной кислотой и, того и гляди, плеснет ему в харю. Поэтому при встрече он всегда спешил повернуться к ней спиной и, по возможности, не слишком дразнить.

Мадам Мокрова мимо зятя по-хозяйски шагнула в комнату. Дочь Маша с радостными воплями, больше похожими на бабий вой по усопшему, бросилась ей на шею.

Маму она не то, чтобы очень любила, но смертельно боялась. Больше маньяка Чикатило или своего стасорокакилограммового мужа. Последнего она боялась не за характер, а за вес. Дело в том, что спали они на старой диван-кровати с широченной щелью посредине. Поэтому Маруся всегда ложилась с краю, а Витек у стены. Ни в какую щель, в отличие от своей не очень-то тушистой женушки он, разумеется, не мог. И все было бы хорошо, но когда он, кряхтя и постанывая, перелезал через свою Маруську, ей казалось, что над ней нависает страшный неопознанный объект: еще мгновенье и он размажет ее тень по дивану.

Самому же Витьку перелазанье через замиравшую от ужаса жену доставляло огромное удовольствие и заменяло секс, как импотенту-садисту вырывание здоровых зубов у отказавшей ему красавицы.

Маруся много раз слезно просила его поменяться местами, но жирный Витек только презрительно косил на нее свои по-татарски узкие глазки, по-видимому, подозревая в каком-то чудовищном подвохе.

Зато зимой она испытывала поистине райское наслаждение, когда свернувшись клубком, грелась у него между ног, положа головку на огромный, как горбообразная плаха, живот.

Глазам Мокровой представилась знакомая до боли картина: Витек в грязной тельняшке «а-ля морская душа», между мутными окнами давно засохшая поздняя муха, на облупленном шифоньере хворый Васька, на потертом диване — доченькин лифчик — прошлогодний подарок мамы Витька.

Пока Маруська второпях собирала незапланированный ужин, Витек решил обработать тещу. Со всеми мерами предосторожности, разумеется. Теща — не Макарыч, может, и в глаз дать, невзирая на разность в комплекции.

Поэтому он сел за стол напротив нее и, как бы в раздумьи, стиснул татуированными кулаками по подбородок вросшую в туловище голову.

Теща долго как бы не обращала на него никакого внимания. Она, собственно говоря, пришла к Маруське. Но в конце-концов задумчивое сопение горячо нелюбимого ею зятька показалось ей неприличным.

— Ты че? — маломальски добрые слова подбирались с трудом. — Че затаился, как…

Воодушевленный внезапно возникшим интересом к его персоне, Витек не заставил себя ждать.

— А че? — посасывая жирные, как у сома, губы, мгновенно откликнулся он. — Я ниче! Я рад!

— То есть? — недоверчиво уставилась на него теща, прекрасно зная, что Витек может быть искренне рад только ее «светлому образу». — Чему это ты, к примеру, так рад?

И попыталась заглянуть в его татаро-монгольские глаза, от чего они окончательно сузились и превратились в два блестящих лезвия бритвы.

— Нууууууу… рад, к примеру, вашему приходу! Вы же теперя, шутка сказать, кто?!!

— Кто — кто? — на секунду замешкалась теща, как танк, подставив зятьку незащищенный броней бок. — Я…

— Вот именно — вы! — глаза Витька стали медленно расширяться от восторга. — Вы — жена генерального директора международной игровой ассоциации «Надежда-прим-2»! Вот кто!!!

Мадам Мокрова отмахнулась от него, как от дохлой мухи.

— Дурачина ты. простофиля! Облом деревенский! Белены объелся или че? Всему городу ведомо, кто генеральный директор «Надежды-прим»! Она же и его жена! — нервно похихикнула теща, обрадовавшись внезапно осенившему ее афоризму.

— Вот! Я же говорил, че какой-то подвох тут есть! — пудовая голова Витька стала медленно клониться к столешнице, пока не уперлась в нее лбом. — А то! Коробейникова — царствие ей небесное — бывший генеральный директор «Надежды-прим». А ваш мужинек — и ему то же самое! — генеральный директор «Надежды-прим-два»! И не бывший, а нынешний! Вы че это… до сих пор не в курсе? Не может быть!

— Я — жена генерального директора культурно-развлекательного центра «Родничок». И ты, дружок, это прекрасно знаешь! А вот кто такой ты, балбес ты этакий!

— Я?!!!!!!!! — наливаясь, как оголодавший лев, первобытным рыком, надвинулся на тещу зять. — Я — ваша жертва!!!

— Маруся! — только и успела крикнуть Мокрова, прежде чем Витек целиком покрыл ее набравшим громоподобную силу рычанием.

— Где мои бабки?! Две тыщи баксов! Где мои бабки?!!

Когда Маруся, напуганная несусветным ревом мужа, вбежала в комнату, ее мамаша уже пришла в себя и, как всегда в таких случаях по врожденной бабьей привычке брякнула первое, что пришло ей на ум.

— А мы вчера, дорогие мои родственнички, приобрели наш «Родничок». Да-да! На весь выигрыш, понимаешь. А че? Имеем право! Так что приезжайте, милки, на отдых: встретим, как самых дорогих гостей! С охереной скидкой! По-родственному, так сказать!

И уже на правах полновластной хозяйки этих и других мест небрежно приказала:

— Маруся! Ужинать!

Витек, как-то мгновенно присмиревший, утвердительно кивнул жене головой: мол, накорми маму.

И совсем уж ласково прочмокал:

— Так значит по-родственному? Ну-ну!

Глава 10

Следующие три дня телефон в квартире Мокровых, и в городе, и в «Родничке», завывал, как ночная милицейская сирена, то есть душераздирающе. Почтовый ящик был плотно забит письмами, открытками, записками на клочках газет, очень похожими на последние записки увозимых на казнь узников сталинских тюрем, и совсем уж неописуемыми предметами — точными копиями дикарских амулетов с острова Ява.

Поначалу Мокровы по привычке опорожняли почтовый ящик, потом перестали к нему подходить. А к вечеру третьего дня он был сожжен, сорван со стены и растоптан.

Вконец обескураженный свалившейся на его голову дурной славой господин Мокров, покорно снимал трубку телефона, молча выслушивал захлебывающиеся от восторга, обиды и ярости знакомые и совершенно чужие голоса, клал ее на место и шел к жене.

— Это какой-то кошмар, солнышко! — говорил он ей голосом снежного человека. — Все сошли с ума! И они хотят, чтобы я тоже сошел с ума! Потому что сумасшедшим тяжело жить с нормальными людьми. И я сойду с ума, будьте уверены! Мне кажется, солнышко, что я уже того… Потому что начинаю понимать этих психов. А это — верный признак того самого… Ты не заметила, наша фамилия все еще горит над площадью?

— Горит! — от удовольствия, как сибирская кошка прищурилась жена.

— Сволочи! — истерично взбрыкнулся Мокров. — Надо потребовать, чтобы погасили!

— Дурачина ты!.. — лицо супруги от негодования пошло пузырями. — Тоже мне, Неизвестный солдат! Вечный огонь ему погаси! Пускай горит! Пусть все знают, что мы, Мокровы, самые богатые люди в городе! С нами Бог!

— Дура! — мучительно скривился генеральный директор. — Как есть, дура! С нами черт! И эта бегущая огненная строка, как… — Мокров умолк что-то вспоминая и опасливо оглядываясь по сторонам, — как надпись на стене у этого… Как приговор! Как клеймо!

— Не смеши! — разухабисто прервала его жена. — Како клеймо? Почаще смотри телек! У них там, за бугром, за километр от виллы стоит столб с вывеской: «Частная собственность. Въезд воспрещен!» И никто не трясется от страха! А чтобы вот так — над всем городом, да как зигзаг молнии! Да забесплатно! Так это ж че ж? Мечта миллионера!!! А ты клеймо, клеймо!

Закусив указательный палец, генеральный директор «Родничка» замер в нерешительности. Слова супруги, а сособливо ее тон, действовали успокоительно. В самом деле, ну и че?! Частная собственность нынче в законе. А эти… родные и близкие, позвонят-позвонят и заткнутся. Еще и камушки принесут на его могилку — все как один!

Последняя мысль Мокрову показалась глупой. Причем тут могилка? Но именно она почему-то снова ввергла его в пучину сомнений и страхов.

— Знаешь че, — чувствуя зарождающуюся в желудке, как будто предсмертную, икоту промямлил он. — Убьют они нас! Давай им все отдадим! Нет денег — нет проблем!

— Че отдадим? — глаза супруги угрожающе пожелтели.

— Ну выигрыш этот отдадим! — уже облегчено затараторил Мокров.

— Как? Весь? — Мокрова посмотрела на мужа с профессиональным интересом психиатра.

— Ну не совсем весь, — хитро подмигнул ей тот, — че-то можно и себе оставить.

— И кому же отдадим?

— Ну этим самым… родственничкам. Пускай подавятся! А то…

— Ни-ког-да! — отчеканила супруга. — Родственничкам? Ни-ког-да!

В напряженном раздумии Мокров придавил одной ногой другую. Стало больно.

— Ну хорошо! Ты права! Пусть не родственничкам! А кому? Нуууу допустим этому… как его… сиротскому приюту! Во! А родственнички обломятся!

— Ты… умник, кому-нибудь эту свою хреновину уже сообчил? — осторожно осведомилась мадам Мокрова. — Или меня первую ею осчастливил?

Голос жены почему-то показался мужу обнадеживающим.

— Да нет, рыбонька! Кому же?! Только тебе! А ты полагаешь… нужно всем? Так я завтра же всех обзвоню, и в газету дадим объявление: мол так и так, из гуманитарных соображений! Ты представь, над площадью Павших революционеров: Мокровы — спонсоры детского дома! Не хило!

— Не хило! — почти добродушно откликнулась супруга. — А как же «Родничок»?

— Какой «Родничок»? недоуменно переспросил генеральный директор «Родничка». — Ах, этот! Так он в лесу, на этом самом… Че ему сдеется! А причем тут «Родничок»?

— Как это причем? — мадам Мокрова по-собачьи облизнулась. — Ты ж теперь кто?

— Кто-кто? — совсем как его женушка у зятя Витька прозаикался Мокров. — Ты че, забыла? Я…

— Вот именно! Генеральный директор международной игровой ассоциации «Надежда-прим-два». Так все говорят!

— Я?!!!!!!!! А кто, кто… кто именно так говорит?

— Ну, например, твой придурковатый зятек! А че?

— Ты была у Витька? Но зачем? И он тебе такое сказал?

— Ага! А ещо он требовал с тебя две с половиной тыщи баксов. За игру!

— А ты?

— А я сказала, что рады бы тебе, дорогой зятек-Витек дать взаймы, и не позорные две штуки, а весь выигрыш, но…

— Че но? — чуть не плача, уставился на жену Мокров. — Че но-то?

— А то… сказала я, что на весь выигрыш мы купили «Родничок», с лесом и Кисегачом! Теперь он наш, и никаких «но»! Нет денег — нет проблем! Так что, Макарыч, не нужно ниче никому отдавать. Все уже отдано!

— Ты че, баба, белины объелась! — только и смог выдавить из себя бедный генеральный директор и обреченно закачал головой.

Глава 11

Из дневника собкора «Комсомольской правды»

«Вчера виделся с мадам Коробейниковой. Презанятная, прости господи, бабешка. Оказывается, она сейчас голее, чем тогда… в весеннем лесу. Ну и где ее «высокорентабельное производство»? Ферма в деревне, кафешка и кулинария в городе… Тоже мне курицы с золотыми яйцами! И как это я тогда так лохонулся! Но когда тебя голая дама собственными трусиками по голой спине… брррр! Лично я себя понимаю! А народ как всегда пускай безмолвствует! Че ему, горемычному, сказать! Тем более, на Руси, тем более, в наших краях!

Но какова однако натура! Тэтчер рядом с нею — Красная шапочка! Подумаешь, Фолклендские острова! У нашей расчетный счет и собственность под арестом, а она дает указание кассирам: всем, всем, всем! Деньги от населения принимать, но не выдавать!

Воистину русский человек — всегда божий человек! Вот и мадам виноватой «по человеческим законам» себя не считает. Единственно в чем, говорит, повинна — в единоборстве с Богом: замыслила сделать доброе людям, повела их к духовным ценностям через деньги!

А с Господом-то и не посоветовалась! А это, прости господи, смертный грех, хуже скотоложства!

Теперь изучает Библию. Ищет себе оправдание. Я говорю ей: вам, мадам, уже самим по силам Священное писание писать! Вы ж — Христос нашего времени и мать его в одном лице. Всех решили осчастливить, даже ценой их гибели.

Не поняла. Сходу сказала глупость. Впрочем, как всегда. Ты, мол, товарищ, еще не дорос до моего замысла. Какое твое созвездие? Самое плевое! Так что, мол, пиши письма в свою контору и славь сильных мира сего!

Кого, к примеру, интересуюсь, славить? Не вас ли лично, Надежда Викторовна?

Посмотрела на меня, как наш главный редактор на собкора, то есть с легким презрением, и вдруг спрашивает: ты, товарищ, когда мишке на голову ружье уронил, о чем подумал?

Сволочь, а не баба! Но кровь полирует! Я теперь над этим вопросом, как проклятый бьюсь! Забыл напрочь! Даже подумал: лучше бы я тогда вместо ружья с ветки упал. А она, стерва, смеется: Водолей Тельцу — сам знаешь! Проехали!

Да! Брешут, что работала мадам без лицензии. Свидетельствую: лично ездила со мной за ней в Москву к самому Починку, дай Бог ему здоровья до конца его карьеры! Он заверил: лицензия не нужна. И то верно: зачем лицензия на отстрел Шариковых и Голубковых!

А игра, она говорит, замечательная! На нее столичный институт патент выдал. И если бы не людская злоба и жадность да провокации со стороны отдельных личностей…

Ну да, думаю, патент! Как до революции проститутке! Чтоб не хворала!

Хотел озвучить, но решил повременить. Пригодится для некролога. А че! Пусть не задает глупых вопросов! Ружье, ружье!!! Тоже мне — козырная дама!

Но… уважаю! «Надежда-прим» — классный заголовок! И кто ей его подарил? Неужели я? А больше и некому!

P.S. А «Надежда-прим-2»-таки заработала! А мадам сомневалась, что Надежд не может быть две! С таким-то народом? Да хоть три!

Глава 12

Ровно в девять вечера, когда низкое небо над городом было сплошь забито прокислеными снежными тучами, перед оббитой железом дверью одного из подъездов по улице Артиллерийской остановилось двое. Один из них был чудовищно толст и в шапке, другой — без шапки и… ничего особенного.

По всему войти в подъезд они не очень-то торопились. Долго топтались перед хлопающей на ветру дверью, докуривая окурки до самого фильтра, так же долго отряхивались, переглядывались, зябко потирали как будто озябшие руки, хотя мороз для этих мест был совсем пустяковый.

Наконец толстяк потянул дверь на себя, но первым не вошел. Точно также на втором этаже не стал звонить в облицованную моренными березовыми плитками, наверняка поверх металла, дверь. Встал за спиной спутника так, чтобы хозяева не могли разглядеть его в глазок. Правда, при его габаритах это было не так и просто, но свет на лестничной клетке бы неяркий, как бы замыленный.

Тот, что оказался у двери, тупо погрыз ногти, чему-то нахмурился, но потом как-то чересчур решительно ткнул пальцем в блестящую кнопку звонка. И тут же оддернул. Звонок получился короткий, резкий, как удар по стеклу.

За дверью откликнулись не сразу. Видно хозяевам не очень-то хотелось верить в реальность нежданного позднего звонка в дверь. Как к заоравшему в ночи младенцу родители не спешат прийти на помощь в течении пяти минут, так и к двери на поздний звонок в третьем по преступности в стране — после Одессы-мамы и Ростова-папы — городе никто не бежал, сломя голову. Может померещилось. Может кто спьяну перепутал квартиру.

И чтобы на этот счет не было никаких иллюзий тот, кто позвонил в первый раз, позвонил и во второй. Только теперь вдавил кнопку от души и держал до тех пор пока по ту сторону двери что-то утробно заурчало, зашепталось, заперемещалось, зашлепало. Кто-то надолго припал к глазку, пытаясь разглядеть незваных гостей в надышанном ими же тумане. Похоже, разглядел, но как старый советский бухгалтер времен Перестройки, просчитавший на калькуляторе, потом пересчитывал все на счетах, так и тот за дверью, подумав, хрипло окликнул:

— Кто там?

Услышав хорошо знакомое имя, за дверью горячо зашептались, еще раз для верности глянули в глазок, и начали отодвигать многочисленные задвижки и открывать замки. Последней глухо звякнула тяжелая цепочка и дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель на гостей уставились шесть настороженных глаз: четыре человеческих и два звериных.

— А че так поздно? — недоверчиво спросил мужской голос.

В ту же секунду стоящий сзади толстяк буквально пропихнул в дверь своего друга и сразу же протиснулся в нее сам.

— Макарыч! — вполне дружелюбно загрохотал он. — Ну ты даешь! Родичей встречаешь, как татар! А между прочим, мы мириться пришли! Не веришь? Во гляди!

И он затряс перед носом Мокрова взбулькнувшей семисоткой.

— Разрежем общую курицу славы и каждому выдадим по равному куску! — проходя в гостиную, продолжал грохотать он.

Оглушенные мокровы безрадостно потянулись вслед за ним. Замыкал шествие фотокор-шурин.

Полусонная Соня в последний раз посмотрела в безвольную спину своего хозяина, но не получив никакой команды, лениво отряхнулась и пошла в соседнюю комнату к своей пригретой лежанке. В конце-концов тут были все свои, давно принюханные, а пьяный дух незваных гостей наводил Соню на самые печальные мысли о несовершенстве человеческой породы.

В столовой за круглым дубовым, с пузатой ножкой столом величественно восседала теща Мокрова, Витек за глаза звал ее «теща-2» и двойняшки от второй дочки Кати, мальчик и девочка, и как писали в старинных романах — две очаровательные крошки.

В действительности, мальчишка был изрядно конопат, а девчонка чересчур курноса и тоже конопата. Крошки только что по-крупному поссорились.

Дело в том, что к вечеру, когда они гостили у дедушки и бабушки, каждому давали по чашке холодной домашней простокваши. С желтой, присыпанной сахаром, жирной корочкой. Простоквашу крошки обожали и ели медленно, строго следя, чтобы не дай бог не съесть первым. А то потом будешь битый час, глотая слюнки, наблюдать за поглощением простокваши более предусмотрительным едоком.

Это был какой то пир плоти, доходящий до садизма, смотреть на который было нестерпимо. Обычно все кончалось дракой со следами простокваши на обоих двойняшках.

При появлении родственничков теща Мокрова сурово сдвинула и без того плотно сросшиеся седые брови и бессмысленно кивнула им головой. Двойняшки же набросились на толстяка Витю, как на гигантских размеров именинный пирог.

Не раздеваясь, Витек уселся за стол прямо напротив «тещи-2». Шурин было прицелился на соседний стул, но в последний момент зять Мокрова выхватил его из под зада дружка. Шурин завис в воздухе, но равновесие удержал и только обиженно крякнул.

— Макарыч! — яростно заорал Витек. — Ты че там застыл, как обелиск! Хозяину первый… стул! Василиса Харлампиевна, как ваше ничего? Не стесняйтесь, пролетарии всех стран объединяйтесь!

И, вскочив со стула, протянул Мокрову и его теще широки, как ласты моржа, лапы.

— А мы с ним постоим, не велики особи! Верно, Санек? — дернул он за рукав фотокора и тут же с грохотом рухнул на стул. — Вот так-то, Макарыч! Шоковая терапия!!

Первым от шоковой терапии оправился, как ни странно, хозяин дома. Он приблизился вплотную к сидящему раскорякой Витьку и почти грубо спросил:

— Короче! Зачем пришли?

— Как?! — азартно хлопнул себя по туго натянутому брюху Витек и лихо подмигнул фотокору. — Разве я еще не сказал? Мириться, грю, пришли! То есть, я-то — мириться, а зачем приперся этот хер — знать не знаю, ведать не ведаю! Вот те крест — не знаю! — и он неправильно перекрестился. — Он мне, блин, всю дорогу талдычил че-то там насчет «вольвы» взамен папиной «копейки». Ты не в курсе? Макарыч! Мой тебе совет: ниче ему не давай! Или всем, или никому!

Мокров безо всякого удовольствия заглянул в глаза шурина. Но ничего там не разглядел. Ничего конкретного, кроме смертной тоски.

— Че я тебе пообещал, Лейкин?

— Как че? — внезапно ощетинился тот. — А «вольву»?!А валютных нюшек… на плинэре?! Я папину «копейку» за гроши загнал! И где моя «вольва»?!

При слове «плинэр» неожиданно возбудилась теща Мокрова.

— Ты че, придурок, — грозно запищала она, — при детях не по-русски ругаешься! Мясник, а не фотограф, мать твою нехай!

Жена Мокрова поначалу очень хотела выволочь наглых гостей за порог, но что-то в раскосых глазах Витька заставило ее повременить с исполнением приговора. Вместо этого, не долго думая, она бросилась на кухню, и скоро оттуда потянуло пережаренной картошкой и котлетами.

— Бум мириться! — повелительно крикнула она, внося все это в гостиную. — Какие там счеты между своими!

— А то! — захлопал в ладоши Витек. — Бум-бум, тещенька! Мир — хижинам, война этим самым…

— Дворцам, — услужливо подсказал Мокров.

— Вот именно! — восторженно прищурился зятек. — Дворцам, бунгалам, родничкам!..

Упоминание родного имени вызвало у генерального директора легкую изжогу. Он было хотел спросить: а почему собственно… но Витек опередил его:

— Выпьем под анекдот! Дохтур говорит больному в реанимации: можете расслабиться, самое худшее для вас уже позади: вы в коме!

Выпили под анекдот, потом под другой… Обрадованные неожиданным примирением Мокровы готовы были пить за все подряд. Они даже забыли отправить спать двойняшек. И теперь те, перевозбужденные, играли в прятки под столом между ног разгоряченных примирением взрослых, стукались лбами, дико визжали и делали вид, что не находят друг друга.

Настенные часы пробили десять. Мокровы торжествующе переглянулись, мол, гляди, как мы их! Жизнь снова стремительно побежала вперед, как сверкающая бегущая строка над площадью Павших революционеров.

«Все-таки здорово, — подумал генеральный директор, — иметь такую большую и верную родню! В любые времена, под любым соусом! Попетушились-помирились, а камушки на могилку принесут — будьте уверены!»

От избытка чувств он благодарно положил руку на неохватное плечо мужа своей Маруськи. И вот тогда тот вдруг начал медленно, как бы нехотя, вставать и рука Мокрова соскользнула с него и провалилась куда-то под стол. А Витек одернул куртку на груди так, что отчетливо зярябила старая тельняшка, и высоко поднял зажатую в косматом кулаке рюмку водки.

— Санек, не хнычь! Будет тебе новая «вольва»! Все будет! Или нет! Все херня! Всем или никому! Как это ты, Макарыч, тоды грандиозно изрек? Чтобы все и сразу?! По этому поводу я предлагаю грандиозный тост! Но только чур — пить до дна! Вмажем, хлопцы, за наш «Родничок»!

— За чей, за чей «Родничок»?! — подмороженный голос Мокрова прозвучал еле слышно.

— За наш, Макарыч! За твой, за мой… за наш! Но если ты против, — почти безразлично пожал плечами Витек, — можешь, падла, не пить!

Глава 13

Мокров, как всегда близоруко, попытался заглянуть в татарские глазки Витька. Удалось это не сразу. Но, когда удалось, он готов был поклясться, что увидел в них две крошечные золотые рыбки. Они прыгали, плескались, широко разевая рты, и, что самое странное, Мокров разглядел у них во рту мелкие и острые, как обойные гвоздочки, золотые зубки.

И вдруг он явственно услышал похожий на божий глас голос Надежды Викторовны Коробейниковой:

— У вас много родственников?

— Достаточно, — кажется так ответил тогда ей он, — иногда кажется, даже слишком…

— Вздор! — зазвенело в ушах. — Вам больше не будет так казаться! За каждого вы будете благодарить Бога, как правоверный мусульманин, по пять раз на день!

— Вздор! — изо всех сил стараясь быть убедительным, сказал он Витьку, — «Родничок» не мой и не твой! Кто тебе об этом набрехал? А выпить можно… за че угодно! Отчего же! За «Родничок» — так за «Родничок»! — и твердо поставил на стол ненадпитую рюмку водки.

— Цак! — как бы обращаясь к фотокору, прицокнул языком Витек и обижено посмотрел на жену Мокрова. — А тещенька сказала, че вы позавчера приобрели «Родничок»! Так и сказала! На весь, понимаешь, выигрыш! И это, мол, только начало! Так, тещенька, так?

Жена Мокрова дьявольски хихикнула и стала лихорадочно собирать со стола посуду. Но гости поняли ее по-своему.

— Че ж это вы, тещенька, — как всегда посасывая жирные, как у моржа, губы усыпляюще промурлыкал Витек, — че ж это вы… гостей на новоселье приглашаете, а хозяина в известность не ставите? Слышь, Санек, приезжайте, грит, милки, к нам на отдых, встретим, понимаешь, как самых дорогих… с ахереной скидкой, то есть, па-родственному! Вот мы с тобой и поперлись через весь город в пургу…

— Ага, — вдруг загорелся фотокор, — по-родственному! Это ж все равно, что позвать всех родных и близких на похороны, а покойника не предупредить, че… а он возьми да и…

Витек глянул на него безо всякого интереса и тот мгновенно потух.

— Значит, тещенька, чет напутала. Быват. Значит, «Родничок» вы не прикупили. Тем лучше! Зачем он нам с его тайгой и озерами! Значит, бабки целехоньки! И где же тоды наши бабки?!

— Почему это ваши? — кураж зятька перекинулся на Мокрова. — Мои!

Теперь уже Витек положил на плечо маленького человечка в белой с закатанными по локоть рукавами свою ластоподобную ручищу и тот почувствовал на себе тяжесть могильной плиты. Он попробовал встать и не смог. А Витек со всхлипом втянул в себя воздух, прожевал его и сплюнул.

— А хоть бы, бля, и твои! Знаешь, как на святой Руси всегда говорили? Так знай: все мое — мое, а все твое — мое же! Во как!

Из-под стола показалась конопатая мордашка девчонки-двойняшки. Пацан по-видимому уснул под столом. Двойняшка щурилась от яркого света люстры и отчаянно терла глаза.

— У меня нет денег! — дернулся Мокров.

— Угу! — Витек вцепился пальцами в его плечо и оно слабо хрустнуло. — Ясненько! И где же они? Пропил? Потерял? Проиграл в катеринку? Где бабки?

— Дурак! — скривился от боли генеральный директор «Родничка». — Пусти! В тюрьме сгною! Какие бабки? Я че у тебя их занял? Все мое — мое! Сам сказал! Хочу — потеряю, хочу проиграю, хочу подарю… детскому дому!

— Ага! Детскому дому!

— Да! Детскому дому!

— Все?

— Все!

— Макарыч! — с какой-то искренней грустью прошептал Витек. — Тогда ты — покойник! Нет, хуже покойника! Уже завтра все, кого ты, сука, втянул в свою гребаную игру, придут к тебе за своим баблом. Они будут рвать тебя на куски. Не видал, как рэкетиры рвут на куски должника? По малюсенькому кусочку. Его рвут, а он орет, что у него нихера нет. И знаешь, че самое страшное? Если у него и взаправду нихера нет! Потому что рано или поздно ему обязательно захочется все отдать, а отдать будет нечего. И вот тогда-то и начнется тихий ужас: ты думаешь кто-то ему поверит? Поверит, что нихера нет, когда все знают, что все было! И его будут рвать до последнего кусочка, до кровавых соплей, а потом эти его сопли размажут по стенке. Это ж такой облом, когда клиент прав!!

Глава 14

Улучшив минуту, Мокров все же высвободился из-под родственной десницы. Заметив маячившую у края стола двойняшку, он хотел было приказать жене отослать детей спать. Мыслимое ли дело, время к полночи, а малыши за столом, точнее, под, да еще при такой вульгарной сцене!

Но вид пьяных родственников был настолько омерзителен, что он тут же напрочь забыл про всякую мелочь и сосредоточился на главном.

— Ты… это… че, Шариков, — бесстрашно ткнув пальцем в занявший все жизненное пространство дурной живот, крикнул Мокров, — чужое делить сюда приперся? Не я тебя породил, не тебе и меня… На-кася, выкуси! Заработай сперва, а потом дели! А ты, Лейкин, перед тем, как ко мне явиться, небось с папой-коммунякой посоветовался, как лучше частную собственность прикомуниздить? Кусочник! Хорош! Проехали!

И смешно вскинув кулак над головой голосом патриарха всея Руси погрозил:

— Не будет вам, черти, на то моего благословения!

И уж потом совсем по-детски, кривляясь:

— Забирайте, сволочи, свои игрушки и выметайтесь с моей песочницы!

От неожиданности голова фотокора крутанулась вокруг своей оси, как при появлении суперэффектной «нюшки».

— Ты это… че?! — бестолково замахал руками он. — Мы ж ничего такого! Просто зашли… проведать. Верно, Витек? Ты же теперь знаменитость! Как фотомодель! Меня все мои молят с тобой познакомить! А они, суки, знаешь какие… привередливые! А я им — ок! Только это дорогого стоит: натура плюс миллион сверху! Бабло, конечно — пополам, а «нюшек» тебе в придачу! А ты!.. Я чет, Витек, не догнал: мы, значит, сюда с добром, а нас… этим самым…ведром?!

— Ша! — по-боцмански прикрикнул на него Витек и двумя пальцами рванул тельняшку на груди. Рвануть по-настоящему, как красные матросы перед расстрелом, мешала куртка и сухопутное воспитание. Тельняшка затрещала по швам, но не подалась. — Дорогой наш Макарыч! Штоб ты сдох… в девяносто лет! Ты не злись, ты рассуди! Такую золотую рыбищу тебе одному из воды вовек не вытащить! Живот надорвешь! А, главное, уже завтра к тебе на помощь сбегутся все, кому тебя не жаль! Звать не будешь, а прибегут! Уж больно блестит, стерва… возбуждающе! А у нас, сам знаешь, одного, то есть, тебя с твоею старухой, прошу прощения, тещенька, только за смертью вперед пропустят. А за всем остальным — только скопом!

Витек обвел присутствующим всевидящим оком. Кажется, все слушали его с неподдельным интересом. Даже старая-престарая и потому особенно напряженная теща Мокрова не выказывала никакого желания идти спать, не перебивала и, вообще, изо всех сил вслушивалась в разговор.

Взор Витька наливался подлинным ликованием, как у Моисея по мере расшифровки божьих заповедей.

— Макарыч! — неуловимым движением руки он ухватил генерального директора и притянул к себе. — Ты даже не представляешь, до чего я тебя!.. Если бы не это, да пропади ты пропадом вместе с твоей золотой килькой! А раз так, то конечно! По этому случаю у меня к тебе есть эксклюзивное предложение! Но принять ты его должен прямо счас, не сходя с этого места. И шоб безо всякого там подвоха! А то я тебя имел… ввиду!

На этот раз генеральный директор не стал вырываться из цепких лап зятя. Он только плеснул себе в стакан из-под чая на глоток водки, но пить не стал, а накрыл его ладонью, как ломтем хлеба с солью стакан водки покойника на его же поминках, и устало вздохнул:

— Ну хер с тобой! Валяй! Только…

— Только покороче, — с лету уловил его мысль Витек. — Ок! Короче так короче! Короче не бывает! Короче только хвост у этой как ее… черепахи! Или член у кастрата! Все! Все! Все! — заспешил он, глянув в помутневшие глаза тестя. — Давай по схеме! Ты поделишься с нами, не поровну, упаси Бог, а мы скажем нашим, да всем подряд, что ты, взаправду, убухал все бабки… ну хош и в детдом! Считай, што мы — твоя крыша. Без нас тебе никто не поверит. А с нами — пускай попробуют! И будешь ты в глазах мировой общественности, как праведник, в белых одеждах, то есть, в натуре, гол, как сокол. Но… нашу долю попрошу наличкой и прям счас!

Неизвестно, что хотел ответить господин Мокров, но все усложнила госпожа Мокрова.

— Ну вот че, родственнички, — звонко завопила она в самое ухо зятька, — покуражились и будя! Макарыч, гони-ка их всех взашей!

Глава 15

Похоже, ярость тещи Витька не обескуражила.

— Взааашей? — сладко зевнул он. — Отчего же нет, тещенька! А вот и шея! Пажжалуста!

Он похлопал себя по жирному загривку, как бы приглашая всех желающих последовать его примеру.

— Ну че ж, родные и близкие! Как говорится, было бы предложено! А предложено было! Санек!

Он низко завис над фотокором и что-то быстро прошептал. Тот не сразу понял, задергался, но потом согласно закивал головой.

— Угу? — как бы уточнил Витек.

— Без проблем! — подтвердил фотокор. — Сделаем!

Через секунду он исчез из гостинной, а еще через секунду глухо чмокнула прикрытая дверь в соседнюю комнату, вяло рыкнула во сне Соня…

— Пошел в сортир, — неизвестно зачем пояснил Витек, хотя его никто ни о чем не спрашивал. — Всю дорогу маялся. Засранец!

Часы на стене пробили одиннадцать раз.

— Ни хера себе! — на этот раз удивленно откликнулся Витек. — Как время бежит!

Наступил коленом на стул. Щелкнул по носу подвернувшуюся конопатую двойняшку и по-хозяйски пригласил:

— Присядем на дорожку! Макарыч! Не дрейфь, все путем! Мы счас исчезаем! Как говорится, подведем итоги и на… дроги.

Мокровы нехотя опустились на краешки одного и тоже стула. Последние слова зятька, кажется, успокоили их. Действительно, какого хера! Его право — предложить, а их — послать его нахер! Да и какая в нем таком корысть, какая там крыша! Так, крышка от консервной банки. Главное, не порезаться о ее края!

Мокров рассеянно глянул на часы, потом на живот зятя и снова на часы. А Витек взял со стола принесенную им же недопитую семисотку, одним глотком осушил ее до дна, на прощанье прошелся вокруг стола, на миг задержался за спиной престарелой тещи Мокрова и уже вполоборота к двери без всякого интереса бросил:

— Значит, не договорились… жаль.

— Шагай, шагай! Бог подаст! — хотел крикнуть ему вдогон генеральный директор, но только раздраженно махнул рукой.

И в ту же секунду, круто развернувшись, Витек опустил уже пустую бутылку на голову задремавшей старухи. Отчетливо хрястнули кости черепа и красные осколки посыпались на стол, пол и уже безжизненные плечи и колени.

Глава 16

С минуту все с каким-то дьявольским любопытством разглядывали зазубренное горлышко в руке Витька. Больше всех, казалось, был удивлен сам Витек. Он болезненно щурился, кривил жирные губы, пожимал плечами и был очень похож на космонавта только что по неосторожности перерезавшего трос, соединявший его с космическим кораблем.

В сознание Витька вернула двойняшка. Она весело дернула толстяка за рукав:

— Дядь Вить! Ты бабушку понарошку убил, да? Дай теперя я тебя понарошку!

Свободной рукой Витек смахнул с лица наваждение и, сунув под нос Мокрову окровавленный осколок, горячо выдохнул:

— Ну че, падла, доигрался?!

Потрясенные Мокровы молча жались друг к другу. Только теща Витька инстинктивно протянула руку к сидящей на корточках внучке.

— Не трожь! — прошипел Витек. — Всем сидеть!

Потом с безжалостностью средневекового палача он оторвал Мокрова от жены и ткнул лицом в мокрый от крови его же, Мокрова, тещи.

— Макарыч! — жутко, со всхлипом, захохотал он. — Смотри, чем твои шутки пахнут!

От всего увиденного жене Мокрова стало по настоящему худо. Вид беспомощной головы мужа прижатой железной рукой к затылку мертвой матери, довел ее до сердечного приступа. Рыхлое тело безжизненно расползлось по стулу, и только крупно дрожащие на груди руки и полные слез глаза говорили о том, что она скорее жива, чем мертва.

Но Витьку было уже не до этих тонкостей. Он, как всегда, во всем видел подвох, а в поведении своей горячо нелюбимой тещи и подавно. И еще. Именно в этот миг, глядя на как будто уходящую в небытие тещу, ему открылся первобытный смысл бытия: жизнь одного, нужного тебе, человека можно спасти только ценой жизни другого, ненужного. Главное, не ошибиться, кто тебе нужнее. Так вот, жизнь тещи была ему сейчас нужна, как никогда, потому что внутренний голос до хрипоты повторял ему, что именно эта баба, а не ее глупый муж, держит за хвост, случайно пойманную им золотую рыбку.

Не долго думая, Витек бросил на тещу онемевшего от ужаса генерального директора «Родничка».

— Тещенька! — ласково прорычал он. — И где бабки? У меня, бля, охиренное предчувствие, что вы знаете, где они! И не вздумайте притворяться умирающей! Знаете, че такое контрольный выстрел? Детектор лжи!

Из коридора не доносилось ни звука. Старая Соня крепко спала. А Санек, тем не менее, намертво припер плечом дверь в ее комнату, пытаясь звериным чутьем уловить происходящее в гостиной. Но там, похоже, ничего не происходило.

Глава 17

— Тещенька! — глаза Витька задумчиво сузились. — Вы мне счас отдадите отнятое у народа бабло. Тихо-тихо, па-родственному. Иначе… вот этой стекляшкой я выколю вашему дражайшему супругу глаз. Станет одноглаз, как циклоп! Хотя… кажется, у того придурка не было жены. Или была? Нет, точно не было! Ну это… не проблема! Вы меня понимаете?

По всему, тещенька все поняла, потому что отчетливо привстала со стула и открыла рот, но молчавший до этого Мокров вдруг извернулся и ладонью припечатал рот жены.

— Не смей, дура! — взахлеб заорал кумир «Надежды-прим». — Ззззятек! Экспроприатор херов! Обломишься! Я человек с подвохом! Все обломитесь!

При слове «подвох» Витек судорожно дернулся, а держащая Мокрова рука напряглась до предела. В следующую секунду дико взвизгнула перепуганная насмерть женщина, а Мокров повис на руке зятя, даваясь каким-то нутряным воем.

— Ну вот, Макарыч, — тупо глядя на залитый чужой кровью собственный кулак, деловито заповторял Витек, — а ты говорил: с подвохом! И никакого подвоха! Все честно! Все честно! Как обещал!

Потревоженный странными криками в гостинницу вбежал фотокор. От увиденного у него позеленело лицо и по-собачьи затряслась голова. Но скотоподобный дружок не позволил ему расслабиться.

— Ко мне! — голосом инструктора-собаковода безжалостно приказал он. — Держи!

И сбросил на руки подбежавшего Фотокор а полуживого Мокрова, как только что забитую тушу. Фотокор тяжко охнул, но тело удержал.

Какое-то время Витек внимательно рассматривал пустой кулак. Осколка в нем уже не было. Толстяк удивленно поджимал губы и странно улыбался. Потом схватил со стола острый кухонный нож. Тусклое лезвие замелькало перед глазами обезумевшей тещи.

— Че ж вы натворили, тещенька! — абсолютно спокойно прочмокал Витек. — Теперь чего уж! Колитесь! Не томите душу!

— В шкафу… под мойкой, — вдруг так же абсолютно спокойно произнесла она. Но взгляд ее был такой же тусклый, как лезвие мелькавшего перед ним ножа. Потом, словно вспомнив самое главное, добавила: — зятек! — и тоже как-то загадочно улыбнулась.

С той же улыбкой Витек ласково погладил ее по голове.

Поначалу хотел пойти на кухню сам, но пораздумав, послал Фотокор а. Тот нестерпимо долго не возвращался с кухни, гремел там чем-то, с пьяну ронял чужую посуду.

Витек не торопил. С любопытством оглядывал гостиную. Подошел к часам. Забавы ради остановил маятник, потом снова качнул, и снова остановил. Крутанул стрелки. Щелчком сбросил со стола пробку от бутылки с водкой. Мимолетно скользнул взглядом по мертвой старухе, аккуратно взял за руку двойняшку, подвел ее к теще и усадил ей на колени. Двоняшка тут же благодарно заснула. А Витек склонился над лежащим на полу Мокровым. Размазанный по небритой щеке глаз его не смутил. Двумя пальцами он подцепил со стола бутылку водки и попытался влить ее в рот тестя. Намертво сцепленные зубы мешали. Водка протекла за воротник.

— Можешь расслабиться, Макарыч! — насмешливо засопел он. — Самое худшее для тебя уже позади: ты в коме!

Хотел что-то сказать теще, даже протянул ей бутылку водки. Но тут в комнату вбежал Фотокор.

— Витек! — почему-то шопотом проорал он. — Вот они, родные! — и потряс перед носом дружка тяжеленным черным кейсом.

При виде заветного кейса в руках родственничков теща начала часто икать, судорожно вздохнула и зрачки ее закатились за верхние веки. Гости не обратили на все это ни малейшего внимания. Они одержимо заталкивали себе за пазухи и в карманы пачки рублей и долларов. Через минуту пустой кейс был заброшен на шкаф и возбужденные, мокрые от пота друзья повернулись у двери.

То, что они увидели, повергло их в состояние близкое к тещиному при виде кейса с фантастическим выигрышем в чужих руках. В дверях, пошатываясь спросонок и щурясь от яркого света, стояла старая хозяйская овчарка Соня. Она подозрительно принюхивалась и скребла лапой лакированный паркет.

— Порвет! — заметался Фотокор. — Гадом буду, порвет!

— Замри! — прошипел в ответ Витек. — Убью!

Соня, брезгливо морщась, прошла мимо них прямо к лежащему на полу хозяину. Уже стоя над ним, глухо зарычала, лизнула родное лицо, видно почуяв вкус крови, ощетинилась, но тут же жалобно, по-щенячьи, заскулила и растянулась рядом, положа тяжелую мохнатую башку на его грудь.

Тогда Витек толкнул одеревеневшего Фотокор а к выходу. Уже у самой вхожной двери замер на месте, быстро прошел на кухню и недрогнувшей рукой отвернул все вентили на газовой плите. Настежь открыл дверцу духовки, прислушался к нарастающему зловещему шипу газа, зачем-то коряво перекрестил газовую плиту, и вслед за Фотокор ом выскочил вон из квартиры.

Глава 18

Не оглядываясь, двое добежали до самого конца двора. Не сговариваясь, рванули в подворотню и, буквально, налетели на закрытые наглухо чугунные ворота. От удара двух тяжёлых тел ворота даже не дрогнули.

Через секунду в арку, шатаясь, вошёл он. С жутким любопытством разглядывали они приближающийся к ним призрак. Левый глаз вытек и был размазан по давно небритым щекам. Клочья грязно-белой рубахи облепили дрожащее тело. Он что-то угрожающе мычал и тянул к ним руки. В правой был зажат острый кухонный нож.

Двое у ворот переглянулись, и что-то в глазах друг у друга окончательно добило их. Один из ни стал одержимо колотить затылком в ворота.

— Отдай ему всё! Отдай ему всё! — как затравленный урка, истерично завопил он.

Но второй с ним не согласился.

— Сам отдай! — озлобился он, сорвал с головы шапку и насухо вытер ею мокрое лицо. — Ему всё, а нам — хер? Не пааа-родственному!

Бросил шапку на землю, сплюнул и по-медвежьи пошёл прямо навстречу ножу.

Из дневника собкора «Комсомольской правды»

«Только к полудню третьего дня случайно забежавшие под арку мальчишки обнаружили тело крошечного человека, без пальто и шапки, в белой рубашке, с закатанными по локоть рукавами и с ножом в груди…

Сразу же сообщил мадам. Отгадайте, говорю, кого! Не морочь, говорит, голову, товарищ! Потом хихикнула: не губернатора ли области? Ну да, говорю, того самого. Господина, говорю, Мокрова. Помните? Даже не задумалась. Не помню, говорит, а че, кто-то из наших? Жаль товарища! А кто он по гороскопу?

Ну прям Ленин в фильме «Коммунист». Хотя тот черт, кажется, все-таки долго вспоминал!

Как же не помнит! А сама потом, как заведенная, целый день под нос бубнила: в третий раз закинул он невод, пришел невод с одною рыбкой, непростою рыбкой, золотою.

Ах, госпожа Коробейникова, Надежда Викторовна — козырная вы дама!

Content

Александр Берг
НАДЕЖДА-ПРИМ

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 12

Глава 14

Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 7

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18