Алки Зеи

Леопард за стеклом

Часть первая

Скучные воскресенья, Икар, таблица умножения

Нет дня ужаснее, чем зимнее воскресенье. Хотела бы я знать, все ли дети обречены по воскресеньям так умирать от скуки, как мы с моей сестрой Мирто? Особенно во второй половине дня, когда темнеет слишком рано и мы уже не можем придумать, чем бы еще заняться. С утра мы успеваем поиграть, поссориться, помириться, книжки почитать — вот сегодня я читала «Дэвида Копперфильда», а Мирто — «Джека», и вот нам уже нечего, ну совершенно нечего делать.

Папа и мама по воскресеньям играют в карты в гостях у господина Периклиса, он папин начальник в банке. Тетя Деспина, папина сестра, отправляется с визитами по знакомым, а у Стаматины, нашей горничной, выходной. Поэтому после обеда с нами сидит только дедушка. Если погода хорошая, он ведет нас на прогулку, но, чуть стемнеет, мы возвращаемся домой. Тут-то и начинается самая скукотища. Дедушка запирается в кабинете — вместе со своими «древними». Так мы с Мирто называем его книги: все они написаны древними греками. А мы плетемся на застекленную веранду и смотрим на море. Когда на море шторм, волны разбиваются о скалы — и долетающие брызги заливают стекла, так что по ним стекают капли воды, похожие на слезы. Вот тогда-то мы и придумываем самые грустные истории. Например, что папа умер, а мама снова вышла замуж, отчим наш, конечно, ужасен, ну и дальше всё, как в «Дэвиде Копперфильде». Или, например, что наш дедушка — нищий бродяга, а мы, завернувшись в лохмотья, скитаемся вместе с ним по холодным улицам, от дома к дому, и просим хлеба. Какую бы историю мы ни придумали, всегда даем ей название, прямо как настоящим сказкам.

Однако на этот раз мы так извелись от скуки, что, даже когда я предложила Мирто сыграть в «Дедушку-бродягу», она заявила, что трудно придумать более жалкую и никчемную историю. Мы, совсем скиснув, посидели еще немножко, а потом устроились каждая перед своим окошком и решили: по чьему стеклу больше капель дождя скатится, та и выиграла. Но выигрывала все время я, поэтому Мирто и на этот раз сказала, что нет игры глупее.

— Может, сочиним историю про леопарда за стеклом? — предложила я, но пожалела об этом раньше, чем произнесла окончание слова «леопард».

— И как тебе только не стыдно! — взвилась Мирто. — Вот об этом я тебе все время и говорю! Слишком много ты о себе воображаешь, если думаешь, что можешь сочинить про него что-нибудь!

Может, она и права. Потому что самые интересные истории о леопарде, чучело которого заперто в стеклянной витрине у нас в большой гостиной, рассказывает Никос, наш двоюродный брат Никос живет в Афинах и учится в университете на химика. Каждое лето он приезжает на остров и отправляется вместе с нами в деревню.

Тетя Деспина, конечно, может сколько угодно рассказывать, что леопарда убил ее муж, потому что несчастная зверюга приплыла из Турции и чуть не съела всех овец на острове, но эта история годится только для взрослых — ни один нормальный ребенок в нее, конечно, не поверит. Никос же рассказывает другую, чудесную историю про леопарда за стеклом, у нее нет конца, а продолжение следует каждое лето.

Уже совсем стемнело. Даже волн на море было не разглядеть. Только слышалось «пу-у-у-уффф», да по стеклам то и дело скатывались потоки «слез». Улицы опустели, и я представляла, что в такие унылые зимние воскресенья наш остров становится необитаемым, все его жители уезжают куда-то далеко-далеко и остается только застекленная веранда, а на ней — мы вдвоем, словно плывущие посреди бушующего моря.

— И как тебе только не стыдно, — снова пробурчала Мирто.

Ясно было: она это сказала, чтобы мы начали разговаривать, пусть даже ее слова прозвучали так, будто она решила устроить драку. Я и сама думала, как бы придвинуться к ней поближе, потому что стало совсем темно и страшно. И тут мы услышали напев волшебных слов: «ПА ВУ ГА ДЕ КЕ ЗО НИ…»

Это был дедушка: всякий раз, заканчивая работу, он пел на каком-то загадочном языке, который называл византийским. Мирто и я, когда нам хотелось показать другим детям, что мы-то — в отличие от них — важные персоны, «разговаривали» между собой на этом иностранном языке. Одна начинала: «ПА ВУ ГА», — а другая подхватывала: «ДЕ КЕ ЗО НИ». Тогда нас спрашивали: «Да на чем это вы болтаете?» А мы, очень гордые собой, отвечали: «А вы что, не понимаете? На византийском языке».

Дедушка спустился к нам на веранду и позвал нас в столовую. Наколол орехи и поставил перед каждой по целой тарелке с медом в придачу. Когда Мирто попросила добавку, дедушка сказал:

— Мирто, что ты предпочитаешь? Еще орехов или чтобы я рассказал вам новую историю?

— Разумеется, еще орехов, — откликнулась она. — Историю съесть нельзя.

Странный у нас дедушка! Он совсем не похож на дедушек наших друзей. Высокий-превысокий, ходит с тростниковой палочкой вместо трости, и спина у него прямая-прямая — ну ни чуточки не сгорбленная. Все жители острова называют его «мудрец».

Он всего Гомера знает наизусть. Никогда не рассказывает нам сказки про драконов и царей, одни только мифы и предания про богов и героев. Иногда мне кажется, что и сам наш дедушка — древний эллин, вот только никак не решусь сказать это Мирто — наверняка она тут же отмахнется: «Вот еще, чушь какая!»

— Ну и чем вы сейчас собираетесь заняться? — спросил нас дедушка, когда мы разделались с орехами.

Мы ничего не ответили: если бы мы попросили его поиграть, например, с нами в лото, он бы тут же отказался: «Лучше я расскажу вам историю. А в лото вы и со Стаматиной поиграете».

— Ну, тогда послушайте одно предание, — решил за нас дедушка и начал рассказ о Дедале и Икаре.

«Икар на крыльях, которые для него сделал его отец Дедал, начал летать, как птица. Но однажды он поднялся так высоко, почти к самому солнцу, что от жара воск, которым были скреплены его крылья, растопился. Он упал в море и утонул. И море, в которое он упал, назвали Икарийским…»

Наш остров «плавает» в Икарийском море. И каким же маленьким он кажется на глобусе! Крошечной точкой. За ним идут другие острова, потом вся Греция, а за нею — огромное множество стран.

Ах, вот бы можно было прицепить себе крылья и полететь! Наступает, скажем, очередное скучное воскресенье, а ты говоришь: «Слетаю-ка я на секундочку в Японию, Китай и Африку — посмотрю, что там сегодня делают дети? А вдруг они тоже играют в классики и „пять камешков“ или прыгают со скакалкой?»

— Дедушка, а может, когда-нибудь человек научится летать по-настоящему? — спросила я.

— Вот еще, чушь какая! — тут же встряла Мирто.

Но дедушка ее перебил:

— Пройдет пятьдесят-сто лет — и это случится. Вот сегодня у нас январь тысяча девятьсот тридцать шестого года, и, может быть, в январе тысяча девятьсот восемьдесят шестого люди будут летать, как Икар, и смогут долететь до самого Солнца, и крылья у них не расплавятся.

— У-у-у-у-у-у-у, — недовольно протянула Мирто, — а нам что делать? Мы-то к тому времени уже старухами станем и летать вряд ли сможем.

Тут дедушка ее отчитал: сказал, что она эгоистка. Сказал, что, если бы все так думали, в мире не было бы никакого прогресса. Ученые могли бы тоже решить: «Зачем нам работать, совершать открытия, если мы состаримся или умрем до того, как увидим плоды нашей деятельности?»

— Но ученые, госпожа Мирто, — продолжал дедушка, — думают о человечестве вообще, а не только о себе. Может, они уже и покинут этот свет, но в своих именах обретут бессмертие.

— Я бы хотела стать ученым, — задумчиво произнесла Мирто.

— Ну, если бы все ученые… так плохо знали таблицу умножения, как ты, — заметил дедушка, — тогда бы точно в мире не было никакой науки.

Мы и представить себе не могли, что воскресенье закончится так ужасно. Дедушка начал экзаменовать Мирто: сколько будет семью семь и дальше, а она, словно бы нарочно, путала всё, что только можно. Даже настаивала, что семью восемь будет сорок шесть, хотя дедушка уже сказал, что пятьдесят шесть, — ну и он, конечно, разозлился.

— Если ты не выучишь таблицу умножения от начала до конца и обратно, никогда не пойдешь в настоящую школу! — бросил он и отправил нас спать.

Я уже во втором классе, а Мирто — в четвертом. Только мы не ходим в школу, нас учит дедушка. Каждый год мы сдаем экзамены как «обучающиеся на дому» и переходим в следующий «класс». В государственную школу нас отдавать не хотят, потому что там, как говорит дедушка, столько детей в каждом классе, что может полгода пройти, пока тебя вызовут к доске. В нашем квартале есть и частная школа — господина Каранасиса, но нам она не по карману.

Когда мы легли в постель и уже засыпали, Мирто словно очнулась и начала обвинять меня в том, что дедушка отругал ее за таблицу умножения и что потянуло же меня спросить у него, научатся люди летать или нет. А как, скажите, я должна была догадаться, что нужно знать таблицу умножения от и до, чтобы летать, и что из-за этого дедушка рассердится и начнет допрашивать Мирто про семью семь?

Но, может, все дело в том, что воскресенье просто не может закончиться хорошо? Если бы мы ходили в школу, нам бы воскресенье нравилось, потому что в этот день мы бы оставались дома. Но сейчас…

— Ах, когда мы уже пойдем в школу?! — воскликнула я.

Но Мирто с головой завернулась в одеяло и притворилась, что ничего не слышит. Тогда я сказала еще громче:

— ОЧСЧА? ОЧПЕЧА?

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — упрямо проворчала она из-под одеяла.

Это был не византийский, а наш собственный язык, который только мы и понимали. ОЧСЧА означало «очень счастлива». ОЧПЕЧА — «очень печальна». Мы не смогли бы уснуть, не задав этот вопрос друг другу на ночь. Не знаю почему, но по воскресеньям мы почти всегда отвечали: «ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА».

Если бы у меня были крылья, как у Икара, я бы летала по всему миру, из страны в страну, и спрашивала у детей: «ОЧСЧА? ОЧПЕЧА?»

Четверги, леопард, епископ и господин Амстрадам Пикипикирам

Если воскресенья были самыми скучными днями, то четверги — точно самыми интересными. Каждый четверг тетя Деспина устраивала прием. И тогда открывалась большая гостиная, которую всю неделю держали закрытой и никому не разрешалось туда даже нос сунуть. Так что по четвергам мы могли вдоволь наглядеться на леопарда, чучело которого стояло там в стеклянной витрине. Когда мы были маленькими, тетя Деспина нас пугала: «Только испортите мне что-нибудь — я вас к хищнику посажу!» Раньше мы боялись, но теперь просто умоляем ее открыть стеклянную дверь, чтобы потрогать леопарда и поближе поглядеть на его странные глаза — один черный, другой голубой… Но она и слышать об этом не хочет.

Тетя Деспина уверяет нас, что глаза леопарда сделаны из бусин. Что их по ошибке взяли разные, когда набивали чучело. Но на самом деле она просто ничего не знает из той истории, которую нам рассказал Никос.

…В некотором царстве, в некотором государстве жил в лесу леопард, большой дикий кот — как называли его у нас на острове. И были у него глаза разного цвета — черный и голубой. Таким уж он уродился. В один день кот смотрел на мир голубым глазом — черный в это время спал, а в другой открывал черный — голубой же оставался закрытым.

Когда леопард смотрел на мир голубым глазом, был он ручным, словно домашняя кошка, гулял среди людей, помогал им и играл с детьми и животными в лесу. Но стоило ему открыть черный, как тут же он превращался в дикого зверя, уничтожал все, что делали люди, а животные бежали от него и прятались по своим норам, только заслышав его мягкую поступь…

Каждое лето в деревне Никос постоянно рассказывает нам целую кучу историй про леопарда, и не только нам — другим ребятам тоже.

Не успели мы толком проснуться, как я вспомнила, что сегодня четверг, потому что Мирто спросила:

— Ты не помнишь какую-нибудь мою шуточку? Мирто — «предмет гордости тети Деспины». Так ее дразнит Никос. По четвергам, когда приглашенные собираются на прием, тетя Деспина зовет нас в гостиную и заставляет Мирто рассказывать «шуточки» (это мы их так прозвали).

— Так ты поможешь мне хотя бы что-нибудь вспомнить? — снова спросила Мирто.

— Ну, — говорю я, — скажи ей, что, когда тебе было четыре года, ты спросила у епископа, писался ли он в детстве.

— Ты с ума сошла? Он же будет там!

— Ну тогда вспомни, что ты ответила, когда в воскресенье дедушка предложил: еще орехов или историю? Ты сказала: «Конечно, орехов, ведь историю съесть нельзя!»

— И это сойдет за шуточку? — задумалась Мирто.

— Конечно, — я энергично закивала, — я тут слышала, как дедушка рассказывал эту историю тете Деспине, а она ему говорит: «Как остроумно!»

— Ну ладно, — согласилась Мирто. — Но одной не хватит.

— О, придумала! — закричала я. — Помнишь, как папа сломал ногу, а ты его спросила: «Папа, если ты умрешь, где мы будем брать деньги на еду?»

— Отлично, Мелия, вот спасибо, что напомнила, — заявила Мирто с каким-то странным видом. Но с каким?

Ой, я же не сказала, что меня зовут Мелия. Может, это оттого, что я немного стесняюсь своего имени. Дедушка хотел, чтобы меня назвали в честь бабушки Мелиссы. У нас дома есть альбом с фотографиями. На одной из них — младенец с головой, как горшок. И подпись внизу: «Царица Мелисса». И это я!

Дедушка говорит, что в древности была такая царица — Мелисса. Но, кажется, кроме дедушки этого никто не знает. Потому что и взрослые, и дети, стоит мне сказать, что меня зовут Мелисса, тут же спрашивают: «Слаще меда?»

В комнату вошла мама и, увидев, что мы всё еще в ночных рубашках, страшно рассердилась.

— Дедушка вас ждет на урок, а вы тут в ночнушках бегаете! Вы никогда не исправитесь, если не пойдете в школу.

— Можно подумать, это мы не хотим в школу, — буркнула Мирто, когда мы наскоро умывались.

Мы со всех ног побежали к дедушке, который уже ждал нас, а Мирто при этом шепотом повторяла таблицу умножения на семь. И тут она подвернула ногу и кубарем покатилась по лестнице.

— Вот видишь, — кричу я ей, — а дедушка был прав! Стоило тебе выучить таблицу умножения, как ты полетела!

— Вот-е-ще-глу-по-сти! — яростно процедила она. — За собой лучше последи, ты-то вообще ничего не знаешь, даже сколько тычинок у цветка яблони!

— А ты знаешь только потому, что старше меня на два года…

Хорошо, что дедушка меня позвал, иначе бы мы могли подраться.

Вот такая она, Мирто. Стоит ей узнать что-нибудь новое — раздувается от важности, как индюк. С того момента, как она начала изучать растения, никому в доме покоя не стало. Даже к Стаматине пристает: «Знаешь, сколько тычинок у цветка яблони или груши?»

Но бедняжка даже написать свое имя не может.

После занятий мы сидели у себя комнате и с нетерпением ждали, когда Стаматина позовет нас в гостиную. В прошлый четверг я болела, и мы никуда не ходили. Так что уже пятнадцать дней мы не видели леопарда.

Стаматина пообещала, что, когда придет время для генеральной уборки перед поездкой в деревню, она попробует убедить тетю Деспину дать ей ключ от витрины, чтобы стереть там пыль, и тогда позовет нас посмотреть на леопарда поближе. Эх, и чего бы мы только не рассказали ребятам в деревне, если бы смогли его потрогать и проверить уже наконец, из бусин у него глаза или настоящие!

В комнату ворвалась разъяренная Стаматина:

— И чего только она гоняет меня вверх-вниз, если каждый раз он и слышать не хочет о том, чтобы спуститься к гостям?!

Каждый четверг тетя Деспина посылает Стаматину позвать дедушку — чтобы он тоже выходил. И каждый четверг дедушка отказывается.

— Вот и сегодня та же история, — продолжила бушевать Стаматина, — да еще этот козел придет! А ваш дедушка на дух его не переносит.

— Какой козел? — тут же вскинулись мы.

— Да епископ! — рявкнула Стаматина и тут же обожгла нас свирепым взглядом. — Ну давайте, бегом, доложите хозяйке, что я так его назвала!

Мирто вспыхнула:

— Ты же знаешь, что мы не будем на тебя доносить!

— Ну ладно, ладно! — засмеялась Стаматина. — Я так просто сказала.

Затем она распустила косу Мирто и начала заново ее заплетать. У Мирто светлые волосы и зеленые глаза. Она очень красивая. Ну, так все говорят. И она похожа на тетю Деспину в молодости, потому-то и стала ее любимицей. Когда тетя умрет, то оставит ей дом, в котором живем все мы, хотя принадлежит он только тете Деспине. А у меня темные волосы, и похожа я на папу. Но у него ничего нет, что бы он мог мне оставить. Кроме портфеля — кожаного, с тисненой фигуркой оленя на крышке. Мирто говорит, что мы всегда будем вместе. Да и что ей делать одной в таком большом доме?!

— Ты только представь, — говорю я ей, — весь дом — наш, от крыши до подвала! Мы будем открывать витрину с леопардом, когда он будет смотреть голубым глазом, и разрешим ему гулять, где он захочет.

Когда мы спустились в гостиную, там было уже полным-полно народу. Епископ играл с тремя дамами в карты. Тетя Деспина сделала знак, чтобы мы подошли и поцеловали ему руку. Мы чуть подождали, потому что он сдавал карты. После чего, даже не глядя на нас, он протянул руку для поцелуя. Рука была холодной и мягкой, как хлеб.

Затем мы быстренько пробрались к витрине и встали за ней, благо на этот раз никто не вспомнил о Мирто и ее глупостях, гостей сегодня не надо было развлекать: в зале говорили все и одновременно. Даже орали, да так, что на какую-то секунду нам показалось: леопард открыл свой черный глаз и злобно уставился на эту галдящую толпу.

Смотреть на гостей через стекло было занятно. Губернатор, небольшого роста и худой, то становился высоким-превысоким, то превращался в упитанного коротышку.

Он говорил о том, что родина в опасности и что один только король спасти ее не может. Затем он сказал, что придут большевики. Нас, детей, заберут у родителей, а епископа повесят в центре площади.

Супруга губернатора всегда носила белые кожаные перчатки до самых локтей и не снимала их, даже чтобы выпить кофе. Тут она заломила руки и проговорила высоким, певучим голосом:

— Ка-а-а-а-ко-о-о-ой у-у-ужас! Ка-а-а-а-ко-о-о-ой у-у-ужас!

— Посмотри, — шепчу я Мирто, — через стекло отсюда ее руки похожи на ветки.

Мирто извернулась, притискиваясь ко мне поближе, чтобы взглянуть. И тут кто-то заговорил так громко, что витрина заходила ходуном и нам даже показалось, что леопард пошевелился и сдвинулся со своего места. Крикуном оказался господин Амстрадам Пикипикирам. Конечно, его зовут совсем не так, это мы его так окрестили. Он консул Голландии на нашем острове и после каждой своей фразы в разговоре непременно добавляет: «Так вот, как говорится в Амстердаме…», — хоть сам он ни разу в Амстердаме не был.

Может, Амстердам и главный город Голландии, но для нас это просто считалка, которую мы бормочем, когда идем искать, играя в прятки: Ам-стра-дам, пики-пики-рам, пури-пури-рам, Ам-стра-дам.

— Гитлер, Гитлер — вот что нужно Греции! — завопил в этот момент господин Амстрадам Пикипикирам.

И вслед за этим послышался тихий голос мамы:

— Только не Гитлер, господин консул!

Тогда папа кивнул маме, чтобы она замолчала, а тетя Деспина стала громко предлагать всем кофе и пирожные. Мы вышли из-за витрины — посмотреть, не подают ли пирожные на тарелках, украшенных изображениями странных ярких птиц. И тут появился папа — он нас увидел и немедленно выслал в комнату. Однако я успела заметить, что руки его тряслись, как бывает, когда он сильно разозлится.

Но мы отправились не в свою комнату, а прямиком к дедушке.

Дедушка стоял на верхней ступеньке лестницы, которую он держал в кабинете, чтобы доставать до книжных полок под потолком, и листал очередного «древнего».

— Дедушка, они повесят епископа в центре площади! — закричала Мирто. — И когда подует ветер, его ряса будет развеваться.

— Дедушка, — добавила я, — а нас, детей то есть, заберут у вас и, может, даже бросят в яму с известью и…

Дедушка не дал мне закончить фразу, с громким треском захлопнув своего «древнего».

— Что за глупости вы несете?

— Это не мы, а губернатор, — вставила Мирто. — Он еще сказал, все это произойдет, когда придут большевики.

Дедушка явно был в ярости. Мы никогда не видели его таким. Он спустился с лестницы и подошел к нам. А затем сказал очень серьезно:

— Все это чушь, пусть даже так говорит губернатор! Мало им, понимаешь, короля, они чего похуже хотят.

— Чего-чего похуже, дедушка?

Тогда дедушка начал говорить о древних эллинах, у которых когда-то был вождь, и звали его Перикл (ну надо же, прямо как папиного начальника!), у них была демократия, и все люди жили свободно и счастливо. Поэтому та эпоха называется Золотым веком Перикла. И у нас, современных греков, тоже когда-то была демократия, но сейчас правит король. Но хуже всего диктатура… Дедушка говорил бы и дальше, но мы захотели спать и начали так зевать, что он сказал:

— А теперь бегом в кровать и сладких снов!

Пока мы чистили зубы, как и положено перед сном, Мирто предложила помыть и рот с мылом, потому что мы целовали руку епископу. Сказано — сделано, и, крикнув «фу!», мы спросили друг друга: «Ну что, пахну я по-епископски?»

Когда мы улеглись в постель, Мирто повернулась ко мне со словами:

— Пусть дедушка болтает про своего Перикла, а мне нравятся короли. Тетя Деспина сказала, что, если бы не король Константин, Греция все еще была бы в рабстве у турок.

— Да ты что! — рассердилась я. — Дедушка говорит, что если бы не Венизелос!

— Нет, если бы не король, — уперлась Мирто.

— А Никос говорит, что все короли — дураки.

— В сказках!

— Нет, взаправду!

— Ты еще маленькая и ни в чем не разбираешься!

— А ты — жулик, жулик, жулик! — кричу со злостью. — В прошлом году ты была за Венизелоса, вырезала его фотографии из газет и всем подряд твердила, что хочешь, чтобы он был твоим дедушкой.

— И что с того? А теперь я хочу дедушку-короля! — кричит мне Мирто.

— А ты забыла, — продолжила я, — когда мы были маленькими и Венизелос приехал на наш остров, на открытие почты, он пожал руку дедушке, а нас погладил по голове? Помнишь, потом наши волосы пахли мылом «Котикура»… а не по-епископски!

— Вот еще, нашла чем гордиться! — задрала нос Мирто. — Король моется розовой водой и жасминовыми брызгами, а на голове у него — золотая корона.

Тут в нашу комнату вошла Стаматина, чтобы закрыть ставни, и мы ее спросили:

— Стаматина, а ты за кого: за Венизелоса или за короля?

— За мою несчастную судьбинушку, — мрачно ответила она. — Вот вам и разговоры после всех этих приемов. — Она закрыла ставни, хлопнув ими со всей силы, и добавила: — Да кто бы ни пришел, боюсь, меня он не спросит. Ведь я всего лишь неграмотная служанка.

Все это как-то очень запутанно и непонятно, решила я, когда Стаматина вышла.

— ОЧСЧА? ОЧПЕЧА? — донеслось с кровати Мирто.

— ОЧПЕЧА! ОЧПЕЧА! — отозвалась я недовольно и спросила в свою очередь: — ОЧСЧА? ОЧПЕЧА?

— ОЧСЧА! ОЧСЧА! — почти пропела мне в ответ Мирто.

Великие новости

Мы уезжаем в деревню

Башни, амбары и лачуги

Так шли дни, и приближалось время нашего отъезда в деревню. Мы изнемогали от нетерпения, дожидаясь того счастливого момента, когда гостиную откроют для генеральной уборки, а Стаматина позовет нас потрогать леопарда. Уже началась жара, да какая! Море бороздили лодки и катера. Теперь было не до скуки, даже если нам и приходилось проводить все воскресенье на веранде.

Мы смотрели на лодки, как они плавают туда и обратно — одни на веслах, другие с поднятыми парусами, — или на катера, которые обгоняли друг друга, оставляя за собой длинный пенный след. Конечно, в деревне все было совсем по-другому: там мы и сами могли сесть в лодку и плыть, сидя на носу и свесив ноги в воду. Я подсчитала и решила, что до отъезда осталось еще десять дней (мы каждый год уезжаем в одно и то же число), но тут услышала, как мама говорит тете Деспине:

— Может, возьмешь их — и поедете? В этом году лето началось раньше.

От радости я почувствовала себя на седьмом небе и помчалась с новостями к Мирто.

— Вот еще глупости! — фыркнула сестра. — Каждый год мы уезжаем десятого июня.

— Мама сказала, что уже жарко и…

— Глупости, — повторила Мирто.

Однако тут же побежала к тете Деспине — выяснить, правда это или нет.

Она вернулась, задыхаясь от бега и нетерпения.

— А у меня для тебя такие новости, что ты подпрыгнешь! И это не то, что ты думаешь. Мы пойдем в школу! — провизжала Мирто и запрыгала на одной ножке. — В настоящую школу. Папа только что вернулся с работы и сказал это. Господин Периклис поговорил с господином Каранасисом, так что он возьмет нас в школу «со скидкой».

— Что значит «со скидкой»? — насторожилась я, не очень-то поняв, что это такое.

— А то и значит! Мы будем меньше платить, — объяснила Мирто. — Частная школа нам теперь по карману. Хотя тебя все равно не возьмут, ты же не знаешь, сколько тычинок у цветка яблони.

Я поняла, что она это нарочно, но у меня не было настроения ссориться. Мы пошли ко взрослым, которые были в столовой, — все сидели за большим столом. Мы хотели вызнать у них подробности про школу, но никто не стал с нами разговаривать, потому что мама взяла бумагу и карандаш и начала считать: столько-то пойдет на обучение (наверное, «со скидкой»), столько — на форму, столько — на ранцы и еще на целую кучу скучных вещей.

— Пойдем расскажем новости леопарду, — прошептала я Мирто.

Когда мы вошли в гостиную, то сначала ничего не увидели: вишневые бархатные портьеры были задернуты. Но вскоре глаза привыкли к темноте, и тогда… мы обе так испугались, что схватились за руки и застыли на месте, оцепенев от ужаса. ЛЕОПАРД ПОВЕРНУЛСЯ! Он уже не стоял, как раньше, мордой к стене — теперь он смотрел в то окно, которое выходило на море.

Мы молчали, не в силах говорить. На какое-то мгновение я подумала, что мне это показалось, но Мирто крепко сжала мою руку, и я поняла, что ей тоже страшно.

— Ты видела? — еле произнесла я.

— Да, — прошептала она.

Мы опрометью бросились из гостиной и помчались на кухню к Стаматине.

— Ты вытирала пыль в витрине? — закричали мы разом.

— Что вы так кричите? — отозвалась Стаматина. — Если бы и вытирала, так уже сказала бы вам об этом.

Но ваша тетя никак не дает мне ключ. Она хочет сама там убирать.

Но, конечно, мы даже не думали спрашивать тетю Деспину, потому что наверняка бы она сказала:

— Да, это я его повернула.

А вот если бы мы спросили Никоса, он рассказал бы нам новую историю леопарда — например, как он повернулся к окну, чтобы ждать прибытия волшебного корабля, который должен увезти его в дальние страны.

Деревня, в которую мы ездили каждое лето, находилась прямо напротив города, с другой стороны пролива. Ночью оттуда виднелись городские огни, а если на море был штиль, то и слышались отзвуки далеких голосов. Деревня называлась Ламагари, хотя она, конечно, не была обычной деревней. Там жили только те, кто работал в узких, вытянутых строениях — местные называли их «амбарами» и хранили там бочки с вином. А жили они в маленьких приземистых домиках, построенных где из саманного кирпича, а где из камня, и эти домики все называли просто «лачугами».

Там было и несколько каменных двухэтажных домов, с верандами и просторными дворами; их гордо именовали «башнями», пусть в них и было не больше трех комнат, как в нашей. Здесь проводили лето владельцы амбаров. У нас же не имелось ни одной бочки, как ни жалко, — ведь будь так, мы могли бы, как только какая-нибудь бочка совсем обветшает, закатить ее в море и плавать в ней, как в настоящей лодке. Когда-то, много лет назад, у дедушкиного отца были свои амбары, но их продали, чтобы дедушка смог учиться и покупать своих «древних». Потому-то у нас и осталась своя башня в Ламагари.

От города до Ламагари полчаса на лодке. Каждый год мы посылали весточку кир Андонису, лодочнику, и он приплывал за нами на своей «Кристаллии» — лодка называлась в честь его жены, утонувшей в море. Обычно кир Андонис брал с собой дочь Артеми, нашу лучшую подружку в Ламагари.

Мы уехали вместе с тетей Деспиной и дедушкой. Папа и мама должны были теперь приехать только на выходные. Что, прямо скажем, очень кстати. Потому что папа, который родился не на острове, настолько боится моря, что не позволяет нам и шагу сделать без сопровождения взрослых. И он считает нас такими глупыми, что, по его мнению, мы непременно поскользнемся на молу, свалимся в море и, конечно, утонем.

А вот тете Деспине вполне достаточно, если мы не натащим песка в дом и будем мыть ноги перед сном, а что касается моря… «Вам только на пользу пойдет поджарить шкурку в соли». Да и дедушка требует от нас только одно: вспомнить вечером очередную древнюю пословицу, которую он рассказал нам утром за завтраком.

Так что мы были уже совершенно готовы к переезду в Ламагари, когда накануне папа позвал нас, чтобы еще раз озвучить свои десять «НЕ» — «десять заповедей», как мы с Мирто их называем. Каждый год он повторяет одно и то же — мы уже наизусть их выучили.

Десять заповедей (папы):

1. Не заплывать на глубину.

2. Не ходить босиком.

3. Не сидеть в море часами.

4. Не лазать по деревьям.

5. Не есть неспелый виноград.

6. Не есть немытый виноград.

7. Не садиться в лодку без взрослых.

8. Не карабкаться на скалы.

9. Не уходить дальше слышимости голоса тети Деспины.

10. Не ссориться.

Мы выслушивали заповеди одну за другой и кивали: «Да, папа!»

Но стоило нам добраться до Ламагари, как мы забывали все до последней буквы. Ну как выполнить все эти «НЕ», которые требует папа? Тогда зачем нам вообще ехать в деревню? Так что «десять заповедей» действовали только в выходные, которые мы из-за этого прозвали «днями отчаяния». Когда остальные ребята собираются идти к дальним скалам за крабами или морскими блюдечками, нам только и остается, что сказать: «Мы не можем. У нас „дни отчаяния“».

Мы сидели на застекленной веранде и ждали, когда за нами приедет кир Андонис. В море была целая флотилия лодок, но «Кристаллию» мы узнали сразу.

— Плывет, плывет! — завизжали мы и высунулись из окна, чтобы разглядеть, приехала ли с отцом Артеми.

Вскоре рядом с кир Андонисом мы различили красное пятно, болтавшееся туда-сюда. А потом послышался далекий голос, словно из подводного царства:

— Мирто-о-о-о-о! Ме-е-е-е-елия!

— Артеми-и-и-и-и! — закричали мы в обе глотки. Теперь-то было отлично видно и нашу подружку, и ее красную юбку, и то, как она машет нам обеими руками.

Стоило нам прыгнуть в лодку, как мы тут же бросились друг другу в объятия.

— А ну, тихо, вы мне мой дом потопите!

Так кир Андонис называет свою лодку — «мой дом». Может, потому, что летом он в ней спит.

Артеми на год старше меня и на год младше Мирто. Так что она у нас обеих в подружках. Она никогда не ходила в школу, и кир Андонис тоже неграмотный и не может ее учить. Зато Артеми знает целую кучу полезных вещей: как зовут всех рыб, каждую, даже самых крошечных! Какая хитрость требуется, чтобы поймать ту или другую. В каких камнях водятся морские блюдечки и куда заплывают креветки. Она сама рыбачит, даже осьминогов сама ловит. И если бы кир Андонис разрешил, то Артеми справилась бы даже с парусной лодкой.

— Ну, как там леопард? — прошептала Артеми.

И мы тут же ей всё выложили: что он повернулся мордой к морю!

На молу уже собралась и поджидала нас вся наша компания: Нолис, Одиссеас и малышка Авги. Они дружно завопили и, как только мы ступили на сушу, вытащили свистки, сделанные из стеблей тростника, и начали свистеть. Тетя Деспина, дедушка и кир Андонис, нагруженные вещами, выдвинулись вперед, а мы — за ними.

В башне нас уже ждала Стаматина, которая приехала на день раньше, чтобы привести дом в порядок. Мы сразу же сбросили сандалии. Мирто даже подцепила одну сандалию ногой и подкинула в воздух так, что она завалилась на полку.

— К черту «десять заповедей» папы! — крикнула она.

Мы побежали в дедушкин виноградник (его так называли, потому что дедушка сам там все рыхлил и поливал), где нас уже ждали друзья. Бежать было трудно: в первые дни, пока ступни не затвердеют, камешки и колючки ранят ноги. Но мы не хотели носить обувь, чтобы во всем быть похожими на детей из лачуг, и пусть они дразнят нас: «Эй, дурочка Мирто! Эй, дурочка Мелия!» И, когда мы встречали кого-нибудь постороннего на улице и у нас что-нибудь спрашивали, мы тут же переходили на деревенский язык — пусть думают, что и мы дети из лачуг.

Ребята поджидали нас, удобно устроившись на большом миндальном дереве. В дедушкином винограднике не было даже намека на виноград, ни одной кисточки. Весь он был усажен помидорами. А в центре рос гигантский миндаль. Никос сочинил сказку и про этот виноградник. Что когда-то тут было полно виноградных лоз, на которых рос черный-пречерный виноград. Миндальное же дерево расстраивалось, что вокруг него все такое черное и мрачное. Тогда однажды ночью, желая порадовать миндаль, леопард, который в тот момент смотрел на мир голубым глазом, пришел, выкопал весь виноград и посадил на его месте красные яркие помидоры.

Мы тоже залезли на дерево, и тут все принялись расспрашивать нас о леопарде — Артеми уже успела сказать, что он повернулся в своей витрине, чтобы видеть море.

— Ну, а потом? — спросил Нолис.

— Что потом? — не поняли мы.

— Ах, посмотреть хоть бы однажды на этого леопарда, — вздохнул Нолис. — Пусть даже через стекло.

После этого мы о леопарде не разговаривали. Ведь кто еще, кроме Никоса, мог придумать новые истории? А Никос должен был приехать в Ламагари всего через несколько дней.

И тут мы устроили веселье и прыжки, так что ветви миндального дерева качались, как люлька. Если бы кто нас увидел, тут же понял бы, что никакие мы с Мирто не дети из лачуг. Остальные уже почти почернели от загара. Руки и ноги других ребят словно присыпали пудрой из морской соли. Черные волосы Артеми выгорели на солнце почти добела — черными они оставались только у корней.

Но ничего: еще несколько дней, и мы тоже станем такими же «закопченными горшками», как папа нас называет, и будем разговаривать, точь-в-точь как в Ламагари. Примерно так: «иде» вместо «где», «тада» вместо «тогда», «усе» вместо «все», «вышня» вместо «вишня»…

— Идет, идет! — вдруг закричал Нолис, и мы все повернулись.

Это была Пипица. Она, как и мы, из города и живет в одной из башен. Пипица! Есть ли на свете другое такое смешное имя? Мы все терпеть ее не могли. Ее отцу принадлежали почти все винные амбары, так что Пипица надувалась как индюк, когда произносила это слово — «амбары». Она моя ровесница, но даже плавать не умеет. Мы ее прозвали — Пипица — большие неприятности, потому что куда бы мы ни пошли, мамаша Пипицы тут же вешала эти неприятности нам на шею. Видно ее всегда издалека: идет, переваливаясь с боку на бок, как утка. И толстая, как бочка, а голос у нее высокий и плаксивый.

— Почему вы не пришли ко мне с визитом? — едва приблизившись, предъявила она нам с Мирто претензии.

— Почему вы не пришли ко мне с визитом? — передразнил ее Одиссеас голосом точь-в-точь как у Пипицы.

— Ну и пожалуйста, — взвилась она. — Смейтесь надо мной, сколько хотите, — я не возьму вас в бочку.

В бочку!

Мы все в ту же секунду спрыгнули с дерева. С прошлого года Нолис умолял ее попросить у отца старую бочку из-под вина. Это Нолис рассказал нам, что бочка может плыть, как настоящая лодка. Потому-то мы и жалели, что дедушкин отец продал свои амбары. Ни одной бочечки нам для игр не оставил!

— Слушай, а ты не врешь? — рассердился Нолис.

— Чтоб мне поцеловать моих маму и папу мертвыми в гробу, волей или неволей! — говорит Пипица и складывает руки крестом на груди.

Вот за это мы ее и не любим! Нет чтобы, как все ребята, сказать: «Слово чести», — непременно надо: «Чтоб мне поцеловать мою маму мертвой в гробу», «Чтоб меня по кусочкам в торбу собрали» и прочие такие глупости.

Мы начали ее расспрашивать, что да как, какая это бочка, насколько она большая, где она и когда мы сможем ее получить… Пипица смотрела на нас, ничего не говоря, чтоб мы помучились, а потом, грызя ногти на руке, сказала:

— Она у нас в амбаре. Папа сказал, мы хоть сейчас можем ее забрать, если хотим.

Но, стоило нам броситься за бочкой, Пипица нас остановила:

— А вы опять будете надо мной издеваться? Если так, то мы никуда не пойдем!

— Не-е-е-ет. Ну-не-е-е-ет-же! — дружно закричали мы.

— Поклянитесь!

— Клянемся!

— Нет-нет, — запротестовала она. — Скажите так: «Чтоб тебе увидеть нас с высунутыми языками и кишками наружу!»

— Нет уж, глупости свои оставь себе, мы такое говорить не будем, — совсем разозлился Нолис. — И не надо нам твоей несчастной бочки.

— И не рассчитывай, что мы будем играть с тобой. Чтоб ты вообще не подходила со своими требованиями, — пригрозила Мирто.

— И мы тебе на спину медузу бросим! — крикнул Одиссеас.

— Послушайте, не отпускайте ее! — возразила Артеми.

— Ну ладно! — сдалась, захныкав, Пипица. — Скажите только: «Слово чести!»

Мы сказали, но она таки заставила нас произнести это по три раза каждого.

Нолис был прав! Бочка плыла, как самая настоящая лодка. Мы договорились придумать ей подходящее имя и, когда приедет Никос, устроить крестины.

Но в итоге мы все только перессорились! Из-за того, что в бочку едва помещалось три человека, а Нолис и Мирто развалились и даже не думали подвинуться.

Мне удалось только один раз залезть. Потом надоело ждать, пока подойдет моя очередь. И я нырнула в воду… Первый заплыв в этом году. Как же это прекрасно — плавать! Ныряешь с открытыми глазами глубоко-глубоко и видишь в глубине водоросли, которые покачиваются, словно руки, только очень странные, маленьких ярких рыбок и даже морских коньков, плывущих стоя и похожих на часовых на карауле. И как прекрасна эта легкость во всем теле, будто ты летишь! Даже не знаю, есть ли где на земле море прекраснее, чем у нас в Ламагари. То его затеняют сосны, которые спускаются почти к самому пляжу, и тогда оно становится зеленым-зеленым, как виноградный лист, а то вдруг оно небесно-голубое. На дне — мелкий песочек и кое-где разноцветные камешки; в воде они становятся такими яркими, что кажется, будто их недавно разрисовали красками. И подумать только — ведь есть люди, которые рождаются и умирают, так и не увидев моря! Они никогда в жизни не были в Ламагари! Ца-а-ап! Я поймала большого краба, который собирался спрятаться в камнях. Я вынырнула из воды, чтобы показать его остальным, но все собрались вокруг огромной дохлой рыбы, выброшенной на песок. Я отправила своего краба обратно в море (а жаль, у него еще на спине было такое красивое, кофейного цвета пятнышко) и побежала к рыбе.

— Это дельфин, — сказала Артеми.

Нолис утверждал, что никакой это не дельфин, так что мы отправили Мирто за дедушкой.

— Конечно, это дельфин, — подтвердил он, только взглянув. — Затем спросил нас: — А вы знаете историю про дельфина и Ариона?

Никто не знал. Тогда дедушка отвел нас чуть подальше, туда, где нависающие скалы и сосны отбрасывали густую тень на песок, и рассказал про Ариона. Арион был певцом (в древние времена, разумеется, потому что дедушка знает истории только о «древних») и плыл как-то раз на корабле. Моряки решили обокрасть его и вышвырнуть в море. Тогда Арион попросил разрешить ему спеть, прежде чем его бросят в воду.

Взял он свою кифару, спел и прыгнул в море. Однако к нему подплыл дельфин, который был настолько очарован его песней, что взял Ариона к себе на спину и вез до тех пор, пока не показалась суша. Там он певца и оставил. И этой сушей был наш остров.

— Итак, хорошо бы, чтобы вы это запомнили: первым жителем нашего острова был Арион.

Но на каком именно пляже оставил дельфин Ариона, не знал даже наш дедушка. А вдруг это произошло в Ламагари?!

— А я знаю, что дельфинам нравится музыка, — сказала Артеми. — Как-то вдалеке шел катер, и было слышно, как там играют на гитаре и поют. А за ним целая стая дельфинов плыла.

Нолис сел верхом на мертвого дельфина и начал петь. У него такой красивый голос, что точно очаровал бы дельфина, будь он жив. Никос пообещал Нолису, что, если все будет не так черным-черно, как пока кажется, он возьмет его с собой в Афины и устроит в школу и в консерваторию.

Не знаю, что с этими взрослыми такое, всё твердят и твердят: «Дела как сажа бела». Каждый вечер, когда папа возвращается с работы, дедушка спрашивает его:

— Какие новости?

— Темна вода во облацех, — отвечает папа.

— Не могу поверить, что дело идет к диктатуре, а ты? — снова спрашивает его дедушка.

— Все хуже и хуже становится, я же вам говорю, — отвечает папа.

— Король этого не допустит, — встревает в беседу тетя Деспина.

Тогда взрослые начинают ругаться почище нас, споривших, кто первым полезет в бочку. Когда мы спросили дедушку, что такое «темные дела», он сказал нам: это значит, демократии приходит конец. Не «золотому веку» Перикла, но нашей, сегодняшней. А потом произнес древнее изречение, но такое древнее, что мы ни слова не поняли.

Так что, когда наша кошка родила двух котят — одного темно-темно-серого, а другого белого, — мы с Мирто назвали их Темный и Демократия. Дедушка очень смеялся, когда мы ему рассказали, а тетя Деспина разозлилась:

— Это мы виноваты, что болтаем лишнее при детях! Взрослые нас только еще больше запутали (впрочем, как всегда). Мы поняли только одно: если дела будут не как сажа бела, то Никос возьмет Нолиса с собой. И если Нолис вообще ждал кого-то в этом году, то это нашего двоюродного брата.

Когда нам надоело играть с дельфином, мы снова пошли к бочке, а потом на камни и снова на песок. И чего только мы не делали в этот первый день в Ламагари! Словно нам уже скоро уезжать, и нужно все успеть. Мы собирали крабов, ракушки и даже набрали целую корзину морских ежей. Мы разбивали их панцири снизу, как нас учила Артеми, и высасывали икру, не задевая колючки.

К вечеру мы еле на ногах держались от усталости, и, когда тетя Деспина сказала: «А ну, вперед, мыть ноги», мы хотели только одного — стать детьми из лачуг, которые ложатся спать с немытыми ногами.

Пока мы с Мирто мылись, мы немного взбодрились, и не успели улечься, как тут же сцепились друг с другом, и всё из-за того, какое имя дать нашей бочке. Я очень хотела, чтобы ее назвали «Дэвид Копперфильд»…

— Глупости! — бушевала Мирто. — Правильно я говорю, что ты еще ребенок. Вы только послушайте, она бочку «Дэвидом Копперфильдом» будет звать!

— Но что в этом такого? — продолжала настаивать я. — Это так красиво! Мы напишем на бочке красной краской, и все будут ее видеть издалека и говорить: «Смотрите! „Дэвид Копперфильд“ идет!»

— Даже не заикайся об этом! — предупредила меня Мирто. — Станешь посмешищем.

Тогда мы, видно, начали кричать слишком громко, потому что дедушка поднялся наверх — посмотреть, что происходит.

— Древние говорили: «Духом своим владей и гнев укроти», — сказал он. — Что означает «сдержи свой гнев». Если одна злится, другая, прежде чем ответить, пусть сосчитает до десяти, и злость пройдет.

Дедушка вышел, но Мирто опять взялась за свое:

— И как ты только додумалась до таких глупостей?! «Раз… два… три…» — начала я считать про себя.

— Даже маленькая Авги будет над тобой смеяться, — гнула свое Мирто, не дождавшись моего ответа.

— Конечно, что тебе сказать! Даже не отвечай!

«Семь… восемь… девять…»

Мирто кинула в меня подушку, и ее угол попал мне в глаз.

И дедушка еще говорит: «Сдержи свой гнев, досчитай до десяти!» Я вскочила и ущипнула ее, она дала мне пинка, и мы снова улеглись в свои кровати, упрямо повторяя: «ОЧПЕЧА! ОЧПЕЧА!»

Наступила тишина. Я бы очень хотела знать, заснула Мирто или нет. Но тут послышался ее шепот:

— ОЧСЧА! «Арион» — вот как мы назовем бочку!

— ОЧСЧА… — пробормотала я и тут же заснула.

Дни отчаяния

Стаматина

Никос приезжает

Три печальные истории

Дни проходили так быстро, что мы и заметить их не успевали. Только суббота и воскресенье, казалось, длились целую вечность — по вечности на каждый из этих дней. Может, потому, что это были «дни нашего отчаяния». И мало нам было других огорчений, так еще по воскресеньям по полдня приходилось проводить с Пипицей — большие неприятности у нее дома, где мы вынуждены были торчать на веранде возле взрослых, играя в пять шариков. А что еще можно было делать рядом с родителями, которые проводили время за картами или обсуждали свои взрослые и крайне нудные вопросы?

На этот раз, когда мы встали после дневного отдыха — да-да, мы еще и днем спали, когда папа приезжал в Ламагари, — то увидели на стуле возле нас огромные банты из органзы: стоит их надеть, и вы тут же превратитесь в огромную подарочную коробку с шоколадом. Так вот, как только мы это увидели, то тут же вспомнили, что сегодня воскресенье и что наши «дни отчаяния» продолжаются безо всякой надежды на спасение. Мы отправились к Пипице и, сидя на веранде, умирали от скуки, выслушивая ее подробнейший рассказ о том, сколько пришито воланов к юбке, которую ей заказали ко дню рождения. Нолис и другие ребята играли в войну, специально пробегая туда-сюда мимо веранды. В какой-то момент они затеяли прятки и поставили Нолиса водить. А он, вместо того чтобы сказать: «Пять пузырей бумаги белей — мама, папа, бум! Аберум!» — мы всегда так говорили, когда водили, — поменял слова и начал считать, посматривая на веранду и проверяя, хорошо ли мы его видим и слышим:

Пять бантов —

к взлету в воздух готов!

Мама, папа, бум!

Аберум!

— Ну, я ему завтра задам! — злобно прошипела Мирто и, сдернув с головы банты, засунула их в карман.

Мама, кажется, что-то заметила, потому что, сжалившись над нами, предложила прогуляться всем вместе к морю.

— Только не ходите далеко, — тут же встрял папа, — уже стемнело. Как бы вам не поскользнуться на камнях…

Хорошо, что Пипица не потащилась с нами: ее отец, который тоже приезжал только на выходные, сообщил, что… ему еще хочется побыть с ней.

Мы пошли к молу, но из ребят там уже никого не было. И куда только они все делись, хотела бы я знать? Может, уплыли на лодке кир Андониса? А мы? Пригвожденные, как больные, к веранде, да еще в компании Пипицы — большие неприятности! Мы кипели от злости и даже набросились на маму:

— Что вы нас как кукол вырядили на эту веранду!

— Зачем только нужны такие воскресенья!

— Мы вам уже не младенцы!

Мама ничего не отвечала. Сидела и смотрела на море. Она очень маленькая, просто капелька, так что мы даже не воспринимали ее как маму.

Вот мама Пипицы — это да! Толстая-претолстая, с двойным подбородком. А наша — худая, небольшого росточка, еще немного — и мы с Мирто станем выше нее.

— Да что это за мама, — говорит Мирто, — если она носит обувь тридцать четвертого размера!

А у Мирто — уже тридцать пятый.

Мы бы тоже хотели маму толстую, чтобы она носила корсет на китовом усе и со шнуровкой, которая доходит до самых чашек… Мы как-то видели маму Пипицы в таком корсете, он еще был розовый.

Кто бы нас с мамой ни увидел вместе, все принимают ее за нашу старшую сестру. Еще немного, и мы сами в это поверим. Я думаю, она хотела бы быть нашей сестрой, бегать с нами по скалам за крабами, а не сидеть часами на веранде Пипицы. Мне жалко ее, бедняжку, потому что для нее каждый день — «день отчаяния». И мне кажется, что и взрослые не очень-то берут маму в расчет, потому что, если мы просим у нее разрешения на что-нибудь, ее «да» никогда не бывает достаточно. Мы должны спросить еще кого-нибудь… кого-нибудь взрослого. Дедушку, папу или тетю Деспину.

— Смотрите, — говорит мама и показывает куда-то вдаль, на море, — видите, собака плывет?

Это была овчарка Пипицы.

— Вот так, и даже лучше, плавал леопард, — тем временем продолжила она.

Мы уставились на нее.

— Я видела его однажды, до того, как его убили, — рассказывала мама. — Мне было столько же, сколько сейчас Мелии. Его преследовали, а он бросился в море.

— А потом, мама?

— А потом он скрылся из виду. Говорили, что он снова переплыл море и, добравшись до противоположного берега, вернулся в Турцию, туда, откуда пришел.

Мама рядом с нами столько лет, и только теперь она сообщает нам, что видела леопарда живым!

— Тетя Деспина говорит, что он приходил на наш остров, чтобы пожирать овец.

— Мало ему было целой Турции? — гневно вопросила Мирто.

И тогда мама показала куда-то далеко, в сторону горизонта, указывая на едва различимую вдали землю.

— Там, — сказала мама, — у самого моря, в Турции, был когда-то греческий город с красивым названием Смирна. Когда началась война, турки сожгли его, камня на камне не оставили, и те места превратились в пустыню. Огонь дошел до лесов и гор. Может, тогда леопард и сбежал и, напуганный, бросился в море и доплыл до нашего острова? Разве люди поступали по-другому? Они садились в лодки и на корабли и тоже плыли к нашему острову в поисках спасения. Порт тогда был переполнен людьми, которым некуда было пойти, так что они с утра до ночи и с ночи до утра бродили по улицам.

— Мама, а ты все это видела?

— Ну конечно, — ответила она. — Я помню все так, будто бы это было вчера, и особенно тот день, когда к нам в дверь постучала Стаматина.

— Стаматина?! — воскликнули мы с Мирто в один голос.

— Нет, ну надо же, мама у нас уже столько лет, а нам ни словечка не сказала ни о леопарде, ни о Стаматине! — бушевала Мирто, пиная свою простыню, как футбольный мяч.

Мы уже давно были в постели, но спать и не думали. Мы услышали сегодня столько странного и любопытного, что готовы были признать это воскресенье исключением из «дней отчаяния».

— А я еще вчера так грубо с ней разговаривала, со Стаматиной, — чуть не плакала Мирто.

— А я ей вообще крикнула: «Уф, отстань от меня!», когда она сказала, чтобы я надела кофточку, потому что ветрено, — виновато пробормотала и я.

Но откуда нам было знать, если нас считали такими маленькими, что никто и не подумал рассказать, что у Стаматины была своя семья и что обе ее дочери, такие же, как мы, пропали в сгоревшем городе? Откуда нам было знать, что только она одна спаслась и добралась до нашего острова, что, как и наш леопард, бродила по улицам днем и ночью, а как-то вечером постучалась в наш дом? Дедушка открыл дверь и впустил ее. Больше она нас не покидала.

Когда Стаматина пришла закрыть на ночь ставни — от сквозняка, — мы повисли у нее на шее и давай ее целовать.

— Хочешь, я подарю тебе дом, который мне оставит тетя Деспина после своей смерти? — кричала Мирто.

— А я отдам тебе портфель моего папы, тот кожаный с оленем. Папа оставит его мне, когда умрет.

— Христос и Богородица! Да что это с вами на ночь глядя случилось, что вы тут о покойниках да о завещаниях заговорили? — И Стаматина перекрестилась.

ОЧСЧА? ОЧПЕЧА? Правда была в том, что мы и сами не знали, что чувствовали, — счастливы мы или печальны. Так мы и уснули, ничего друг другу не ответив.

Сегодня мы ждали Никоса. Наконец-то! Июнь близился к концу. Паром только-только зашел в городскую гавань. Мы его издалека увидели и даже разглядели белые буквы на его трубе: «Фридон». Так он назывался.

С минуты на минуту должна была показаться «Кристаллия». Кир Андонис отправился в город, чтобы встретить Никоса и привезти его в Ламагари. Несмотря на все наши мольбы, он так и не согласился взять нас с собой. Даже когда мы поклялись, что не будем ссориться из-за того, кому идти первой, а мирно потянем жребий.

— Ну и ладно, не бери меня! — крикнула отцу Артеми, едва только «Кристаллия» тронулась с места. — Я тебе больше готовить не буду и ни одной рубашки не постираю и не заштопаю!

— Ну и ладно, — засмеялся кир Андонис. — А я женюсь в городе и привезу тебе мачеху в дом.

— Давай, вези! А я пойду, пойду… и прямо сейчас спрыгну со скалы и утону! — завизжала Артеми.

«Кристаллия» резко развернулась и снова подошла к пристани. Артеми прыгнула в лодку.

— Шантажистка! — процедил Нолис.

Кир Андонис, не говоря ни слова и насупив брови, посмотрел на нас так, что больше никто не решился попроситься в лодку.

Не знаю почему, но так уж сложилось, что у каждого ребенка из лачуг была за плечами хоть одна грустная история. Куда хуже тех, что случились с Дэвидом Копперфильдом. Я бы очень хотела, когда вырасту, стать писателем и все их записать. Правда, Мирто где-то прочитала, что писателями не становятся, а рождаются.

Я смотрела на исчезающую вдали «Кристаллию» и думала: «Как жаль! Если бы я родилась писателем, я бы написала три очень печальные истории».

Первая очень печальная история

АРТЕМИ

Очень часто, когда солнце клонится к закату, Артеми говорит Мирто и мне: «Пойдем на скалу моей мамы».

Это высокая обрывистая скала, на вершине которой растет дикий гранат. Внизу, у подножия, простирается море, воды которого, когда мы смотрим на него сверху, кажутся глубокими и темными. Именно с этой скалы в прошлом году, зимой, мама Артеми бросилась в море. И утонула. Она была больна, и кир Андонис хотел продать свою лодку, чтобы было на что отвезти ее в больницу. Но она этого совсем не хотела, потому что «лодка — это наш хлеб», так она говорила.

«…И упала она со скалы, чтобы был кусок хлеба у ее драгоценной дочери…» — я бы так написала. Ну, может, убрала бы «драгоценная» и оставила бы просто «ее дочь» и «Артеми».

Когда мы сегодня дошли до скалы, Артеми встала на самом краешке и начала плакать да убиваться:

— Ах, мамочка моя, зачем ты это сделала!

Мы с сестрой так перепугались, что от ужаса вцепились в гранат.

В лачуге Артеми даже кровати нет. Когда кир Андонис ночует не в лодке, он ложится на пол на кучу тряпья. Только на одной стене в золоченой раме висит фотография тети Деспины — там она совсем молодая, в бальном платье. У нас эта фотография валялась в чулане: все считали, что тетя Деспина не очень хорошо на ней получилась. Никос даже дразнил ее пугалом огородным. Как-то Стаматина, наводя порядок в чулане, вытащила эту фотографию во двор. Артеми тысячами «пожалуйста» умолила отдать снимок ей.

— Теперь и у нас есть обстановка, — щебетала она, пока тащила «картину» к себе в шалаш.

Артеми носит все прошлогодние платья Мирто, которые ей уже малы или совсем износились. Когда Мирто надевает какое-нибудь платье, которое особенно нравится Артеми, она говорит:

— Глупышка Мирто, не сиди на солнце, а то выцветут на моем платье все цветочки.

«Кристаллии» всё не было. Кажется, Никос сначала пошел в городской дом — повидать наших маму и папу. Ребята, чтобы скоротать время, стали пускать «блинчики». У Нолиса камень целых двенадцать блинчиков «испек»… Я тоже попробовала бросить камешек, но у меня получилось только три. Мне никогда не удавалось превзойти Нолиса и Мирто, у которых ни разу меньше десяти не выходило.

Я пошла к краю пристани и села там, обдумывая:

Вторую очень печальную историю

(с хорошим концом)

НОЛИС

Говорят, что, если заплыть далеко-далеко, в глубокие воды, и нырнуть в самую толщу моря, туда, где растут губки, можно попасть под удар загадочной силы, называют которую «течение». И может случиться так, что после этого ты никогда больше не будешь ходить.

Отец Нолиса в таких глубоких и дальних морских водах собирал губки. А теперь ходит с клюкой. Весь день он сидит на стуле на улице, руки безвольно повисли, а взгляд устремлен вдаль, на море.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил. Я вообще его боюсь и как-то во сне даже увидела, что вместо рук у него две чудовищные губки. Мама Нолиса работает в амбарах отца Пипицы. Моет бочки. Как только заканчивает с бочками, ее зовет мама Пипицы убраться у них в доме, во дворе и на верандах. Не знаю почему, но это, так говорит Никос, называется «эксплуатацией».

Я верю, что Никос отвезет Нолиса в Афины. И Нолис станет знаменитым музыкантом, его папа вылечится, а мама больше не будет мыть бочки, а станет носить белые перчатки, как жена губернатора, и эта очень грустная история закончится хорошо.

Третья очень печальная история

(самая печальная из всех)

ОДИССЕАС И АВГИ

Интересно, какая все-таки тюрьма? Темная комната — совсем крохотная — и маленькое оконце с решеткой? Ни света не видишь, ни солнца. Потому что окошко сделали так высоко, что до него не достанешь, чтобы выглянуть наружу. Одиссеас, когда вернулся из города, куда он ездил в тюрьму на свидание с отцом, нарисовал нам на песке окошко с решеткой… Отец Одиссеаса ловил рыбу с динамитом, и его посадили в тюрьму, потому что это запрещено. Но без динамита много рыбы не поймаешь и на кусок хлеба не заработаешь. Одиссеас говорит, что все рыбаки так делают. Кому есть чем заплатить полицейскому — того не ловят.

А мама их бросила и уехала в город. Иногда — очень редко — она приезжает и привозит Авги какую-нибудь крошечную куколку. А Одиссеас в это время прячется, потому что видеть ее не хочет.

— Она же нас бросила, — сквозь зубы цедит он.

Как видим, что Одиссеас бежит по берегу и прячется под какой-нибудь старой перевернутой лодкой, сразу понимаем: в Ламагари приехала его мама.

А потом слышим, как она ходит, ищет его и кричит:

— Одиссе-е-е-а-а-а-а-ас! Где ты, золотце? Вы его не видели? — Это она уже нас спрашивает.

Но мы никогда не отвечаем.

Одиссеас и Авги живут вместе со своей бабушкой — ей, наверное, лет сто уже будет. Она стирает белье в море и, когда его выбивает большущим вальком, бормочет себе под нос:

— Сынок мой, сынок мой… Вот дурак, вот дурак…

— Вон она! Появилась! — вдруг завопил Нолис.

«Кристаллия» была едва видна. Мы начали размахивать руками и визжать изо всех сил. «Ни-и-и-и-ко-о-о-ос! Ни-и-и-ко-о-о-о-ос!» Еще немного — и чуть ли не из середины моря послышался крик:

— Э-э-э-э-э-эй! Э-э-э-э-э-эй!

Лодка подошла ближе, и мы увидели Артеми в нахлобученной на голову соломенной шляпке; к ленте, обвивавшей шляпу, были пришиты искусственные вишни. Артеми еще в прошлом году заказала ее Никосу, когда поехала вместе с кир Андонисом в город и увидела там девочку в такой шляпке.

— Вот увидишь, какой серьезной я стану, — убеждала она своего отца. — Мне бы только надеть эту шляпку.

И в самом деле, теперь, когда шляпка была на ней, Артеми сидела, застыв с прямой спиной, уставившись в одну точку, прямо как супруга губернатора.

Не успел Никос спрыгнуть на мол, как мы на нем повисли, запутались в ногах и чемоданах, болтали, кричали и задавали вопросы — все одновременно. А он осмотрел нас одного за другим — насколько мы выросли с прошлого года.

Тетя Деспина не разрешила нам ввалиться в дом всей толпой.

— Па-па-па-па-па! — закричала она, увидев нас на пороге. — И куда это мы собрались с такими ногами?! Стаматина только что все полы перемыла.

Тогда мы решили двинуться на наши «камешки», чтобы там его подождать. Никос сказал, что долго не задержится и отправится вслед за нами. Но, выходя, мы увидели, что он смотрит на Нолиса и хмурит брови. У Никоса брови густые-густые, и, если он расстроен или сердится, они сходятся на переносице. Он хмурится, и, кажется, они ему все лицо закрывают. Будто тучи сгустились перед самым ливнем. В такие моменты мы говорим: «Никос натучился».

— Нолис пусть останется здесь и поможет мне разобраться с вещами, тогда выйдет быстрее, — сказал Никос.

Возле дальней пристани высилась скала с маленькой пещерой внутри. Там и были наши «камешки». Один, самый большой, — настоящий трон, а вокруг — много маленьких; море обточило их так, что они превратились в удобные кресла. Обычно Никос сидел на троне, а мы вокруг него, причем у каждого — свое место. Какая бы жара ни стояла снаружи, внутри пещеры всегда было свежо. Мы сидели и болтали ногами в воде.

— Зачем это Нолис понадобился Никосу? — спросила Артеми.

— Может, поговорить о переезде в Афины, — предположила Мирто.

Я ничего не сказала, но была уверена, что точно не из-за переезда, потому что Никос никогда не хмурился, если у него хорошие новости.

— А может, это ваш леопард сдох, — встряла Пипица.

— Дрянь ты, вот ты кто! — рявкнула Мирто.

— А я скажу твоей тете, что ты назвала меня дрянью!

— Да хоть епископу.

— А я скажу, что ты сказала «да хоть епископу».

— Ябеда-корябеда! — бросила ей маленькая Авги, которая вообще редко говорила.

— А я скажу папе, чтобы он забрал бочку обра-а-а-атно! — заныла Пипица.

Если бы в этот момент в пещеру не вошел Никос, дело точно кончилось бы дракой. Пипица бы схватилась с Мирто, Мирто бы победила, и Пипица убежала бы домой. Но ненадолго. Она бы вернулась, но уже со своей мамашей. Правда, ее мать никогда не орала на Мирто и на меня, пусть даже это мы обидели Пипицу. Она всегда ругала детей из лачуг, даже Авги. И сколько бы мы с Мирто ни кричали, что это мы виноваты, а не бедняки, мама Пипицы никогда нас не слушала. И поэтому хорошо, что Одиссеас показал ей язык, когда она уже отвернулась. А то она устроила бы такое!..

Никос сел на трон. Я внимательно смотрела на Нолиса, и мне показалось, что глаза у него покраснели, как будто бы он плакал.

— Ну, так ты придумал что-нибудь про леопарда? — воскликнула Мирто.

Никос рассмеялся:

— Ты посмотри на свои ноги! По два метра каждая, а ты всё сказки просишь. В этом году я буду рассказывать вам только настоящие истории, больше никаких сказок. Но сейчас мы пойдем купаться.

Как же весело купаться вместе с Никосом! Он начал учить нас плавать по-настоящему, стилем со странным названием «кроль». Говорит, мы уже выросли и больше не можем плавать по-собачьи.

Наконец мы растянулись на песке, и Нолис спросил:

— И какие истории ты будешь рассказывать нам в этом году, Никос?

Никос молчал, только смотрел вдаль, на море, словно бы что-то обдумывая. Снова сдвинул брови — «натучился» — и наконец произнес:

— Я бы рассказал вам настоящие истории про дальние страны, истории про мудрецов и про таких людей, как мы, истории о вещах, которые вам даже в голову не приходили. Но я не могу. Может, в следующем году… Может, позже…

— Ну расскажи, расскажи нам! Почему ты не можешь? — взмолились мы все вместе, сгорая от нетерпения.

— Нет, — Никос был тверд. — Я расскажу вам о другом.

Мы смотрели на него не отрываясь — вдруг да поймем, что же он хотел нам рассказать. А Никос набрал полную пригоршню песка, просеял его сквозь пальцы, так что он сыпался тоненькой струйкой. Пока в его ладони не остался маленький кусочек стекла от разбитой бутылки, обточенный и отполированный морем. Он был похож на камешек. Никос смотрел на него, подбрасывая на ладони, и вдруг лицо его осветилось, «тучи разошлись», и он весело воскликнул:

— Хотите, я расскажу вам, как получается такое стеклышко? Или… — Он снял с головы Нолиса колпак, который тот смастерил себе из газеты, — расскажу, из чего делают бумагу?

— Как-как? Как это «из чего делают бумагу»? — растерялся Одиссеас.

— Всё делают из чего-то, — улыбнулся Никос. — Ну так вот, я расскажу вам, как леопард сделал бумагу.

Как-то раз, когда леопард смотрел на мир голубым глазом, а черный спал крепким сном, стал он бродить по городам да улочкам и собирать всякий мусор. Он заглядывал в сады, обдирал кору со стволов деревьев и складывал ее в большие мешки. Потом принес свои мешки с мусором к длинному зданию с трубами и оставил их у самого крыльца. Вывеска на фасаде длинного здания сообщала огромными буквами, что здесь находится «Бумажная мастерская».

— А что это значит? — воскликнули мы.

— Это значит, что в мастерской, как сказал бы дедушка, изготавливают бумажное полотно. То есть делают бумагу.

Тогда вышел на крыльцо какой-то человек, забрал мешки, занес внутрь, высыпал всё их содержимое в большой чан и поставил вариться: и тряпки, и кору, и еще целую кучу самого разного мусора, который собрал леопард. И получилась у него густая кашица. Этот человек размазывал ее на ленте, проходящей между несколькими цилиндрами, которые спрессовывали и утрамбовывали нашу кашицу до тех пор, пока она не превращалась… в лист бумаги.

— Но как это? Что же это получается — бумагу делают из тряпья и мусора? — поразился Одиссеас.

— Да, — ответил Никос.

— И мои дырявые трусы могут стать тетрадкой?

— Конечно могут, — рассмеялся Никос.

— Вот скучища-то, — зевнула Пипица.

А нам всем понравилось. Теперь, когда попадется нам в руки какая-нибудь книжка, будем знать, что, может, в ней есть кусочек и от дырявых трусов Одиссеаса.

Днем за столом мы узнали, что Никос не сможет взять с собой Нолиса в Афины, потому что «дела как сажа бела».

— А при чем здесь «дела»? — спросила я.

И тут Никос выдал одну великую ложь:

— Дело в том, что… что я, возможно, уеду в путешествие.

Мы сразу поняли, что это вранье, потому что, прежде чем он успел ответить, тетя Деспина метнула в него один из своих «стальных», как мы их с Мирто называем, взглядов, так что ему пришлось закашляться, чтобы не сказать лишнего. А потом еще слова тети Деспины:

— Не сносить тебе головы…

— Главное, чтобы ваш король был в порядке и диктатура, которую он нам тащит, — тут же отозвался Никос.

— Ш-ш-ш-ш… — зашипела на него тетя Деспина. — Не при детях.

Дедушка снова высказался на тему «золотого века», демократии и Перикла, а когда Никос еще раз завел речь о диктатуре, тетя Деспина вскочила из-за стола и закрыла окно.

— А вдруг кто мимо пройдет! — закричала она вне себя от гнева.

— А эти всё носом клюют над своей тарелкой! — голос Стаматины пробудил нас ото сна.

— А почему Никосу не сносить головы? — спросила я Мирто, когда мы рухнули в кровати.

Но она уже уснула.

Странные события

Котята меняют имя

Предатель среди нас

«Странные события» — так мы с Мирто их назвали. Из-за них это лето было так не похоже на предыдущие. Раньше Никос даже носа из Ламагари не высовывал и в город не ездил. А теперь исчезал на долгие часы, а когда мы спрашивали, где он был и что делал, отвечал: «Я был в городе, у своей невесты».

— Что носы повесили? — встревала тогда Стаматина, будто ругая нас, но мы-то знали, что она это так, понарошку. — Все ему с вами нянчиться, что ли? Пора уже и остепениться человеку, жену подыскать.

— А как зовут твою невесту? Почему не привезешь ее в Ламагари и не познакомишь с нами? — пристаем мы к брату.

И тогда он начинает рассказывать нам сказки.

Якобы каждый раз, когда он собирается привезти ее в Ламагари, леопард открывает свой черный глаз и не дает им ни шагу сделать. Однажды, когда мы уж совсем на него насели, требуя назвать ее имя, он ответил — тихо-тихо, почти напевая: «Де-мо-кра-ти-я».

«Как наш котенок», — обрадовалась я. Откуда мне было знать, что очень скоро имя котенку придется сменить?

В выходные папа приехал такой нервный, что все у него были виноватые. Вечером, когда мы сидели за столом, я встала и вышла, чтобы забрать с улицы Темного и Демократию, потому что Стаматина сказала, что начинает моросить. Темного я нашла сразу же, а вот Демократию… Ну нет ее нигде. Тогда я начала кричать на всю улицу: «Демокра-а-а-а-а-а-ати-и-и-и-и-и-я-а-а-а!» И так, пока котенок не услышал и не вернулся. Я даже в дом зайти не успела, как папа вдруг вскочил и схватил меня за руку. Я-то думала, он разозлился, что я вышла из-за стола, а он из-за котов разбушевался.

— Или ты его выбросишь, — кричит, — или меняй кличку! У меня нет ни малейшего желания лишиться работы в банке!

Имя котенка пришлось сократить до «Ия», но все это было более чем странно. Папу могут выгнать из банка из-за кота?!

— А ты тоже сменишь имя своей невесте? — спросили мы Никоса.

— Ни за что! — засмеялся он.

Когда Никос не уезжал в город, он всегда играл с нами. Если Никос был в Ламагари, нам скучать не приходилось. Он все время изобретал новые игры. К тому же у нас всегда был леопард для новых историй. Чего только Никос не придумывал про него в этом году! Скучные истории, как сказала бы Пипица, но мы узнали кучу всего. Кроме истории о бумаге, Никос рассказал нам, как выдувают стекло. И еще объяснил, почему бочка, такая тяжелая, плавает в море, а наши сандалии, такие легкие, в воде тонут.

А больше всего мне нравились вечерние истории про леопарда.

Как только хорошенько стемнеет и на небе засветятся звезды, мы с Никосом уходили к какой-нибудь скале повыше, на вершине которой была широкая площадка, и устраивались там. И тогда казалось, будто небо становится ниже и звезды вот-вот нас коснутся. Если небо было совсем черным, Никос говорил, что его закрыла тень леопарда, который перебирается с Большой Медведицы на Малую и с Марса на Венеру. Так что теперь каждый из нас, даже маленькая Авги, умели различать, где какая звезда, как она называется и какая из них ближе к Земле, а какая — к Солнцу.

Однажды леопард, который как раз смотрел на мир своим черным глазом, увидел небесное тело с длинным хвостом — его кометой называют. Она летела по небу и должна была пройти совсем рядом с Землей. Об этом узнали птицы; в страхе они полетели и рассказали людям. Никос был тогда маленьким, но очень хорошо помнит день, когда Земля должна была сгореть. Тетя Деспина тогда варила вишневое варенье и оставила его на огне, выбежав на улицу вместе со всеми соседями. Люди уже собрались на площади, чтобы посмотреть на комету, которая должна была сжечь их всех. Комета пролетела, Земля осталась в целости и сохранности — сгорело только вишневое варенье тети Деспины и кастрюля в придачу. Никос даже сейчас дразнит тетю Деспину и, когда хочет полакомиться вишневым вареньем, говорит: «Угости меня кометой, тетя».

Кто знает, что еще мы услышали бы о леопарде — какие сказки и настоящие истории, — если бы в тот день не случилось то, что случилось…

Возможно, во всем виноват, сам того не желая, Одиссеас, который никогда не ходил в школу и не знал географию.

Мы сидели с Никосом на песке. Солнце только начало клониться к закату. Никос как раз говорил, что нигде больше солнце не садится так красиво, как в Ламагари. Он начал потихоньку напевать какую-то красивую песенку на языке, которого никто из нас не знал.

— А что это за песня? — спросил Нолис, который тут же подхватил мелодию.

— Испанская, — отозвался Никос.

— Что значит «спанская»? — не понял Одиссеас.

— Испанская, дурачок, — поправила его Мирто.

Никос рассердился из-за того, что Мирто назвала Одиссеаса дурачком.

— Было бы куда лучше, госпожа всезнайка, — вспыхнул он, — если бы вместо того, чтобы высмеивать, ты бы учила тех, кто чего-то не знает.

Потом Никос взял палочку и прямо на влажном песке нарисовал целую карту Европы и на ней, в самом левом углу, — Испанию.

Мы-то с Мирто про нее знали, потому что читали «Дон Кихота», историю про Рыцаря Печального Образа, который был испанцем. Вот хорошо бы было, подумала я, чтобы Никос сейчас рассказал ребятам про Дон Кихота и его оруженосца Санчо Пансу и, может, даже присочинил бы… что вместо Росинанта Дон-Кихот гарцевал на леопарде.

— А о чем эта песня? — спросил Нолис.

Никос чуть помедлил, но все-таки ответил:

— Я бы поведал вам историю Дон Кихота Ламанчского, про то, как он странствовал раньше, — тут Никос обозначил на карте область Ла-Манча. — Но сегодня Дон Кихот не смог бы странствовать по городам и деревням Испании, потому что там идет война. Вот это Мадрид, столица Испании, — Никос поставил точку на карте. — Да, война, — продолжал он. — С одной стороны — солдаты со всего мира: англичане, французы, русские, американцы, — и все поют эту песню. С другой стороны — злые люди в синих рубашках.

— А ты был в Испании? — не поняла Артеми.

Он рассмеялся:

— Нет, но туда ходил… леопард, а когда вернулся, то рассказал мне об этом.

— А леопард за кого? — спросил Нолис.

— Когда у него голубой глаз открыт, он с теми, кто поет эту песню, а когда черный не спит — идет к фалангистам.

Босыми ногами мы начали топтать карту точно там, где Никос показал расположение фалангистов в синих рубашках, и топтали, пока карта не исчезла совсем.

Затем Никос пристально посмотрел на нас и произнес:

— Пусть это останется нашим секретом.

Мы дали слово чести, что никогда никому не скажем ни слова. Пипица опять заладила свое: «Да чтоб мне поцеловать в гробу… Да чтоб мне увидеть мертвой в ящике…»

Вечером, когда легли в постель, мы тихонечко затянули песню Никоса. Мы только мелодию и напели, да несколько странных слов, что запомнили оттуда. Но оказалось, мы пели не так уж и тихо, потому что Никос нас услышал и поднялся в комнату, кипя от негодования.

— Да вы совсем с ума сошли! — прикрикнул он на нас. — Разве мы не договорились, что это должно остаться нашим секретом? Хотите, чтобы нас услышали взрослые?

— А что будет, если они услышат?

— Они спросят, кто вас этому научил, ведь это демократическая песня.

— И папу могут выгнать из банка? — спросила я.

— Еще как могут, — засмеялся Никос, но тут же посерьезнел: — Это моя вина, я не должен был забывать, что вы все еще маленькие.

Когда Никос вышел, нам было уже не до сна.

Все это казалось очень любопытным. Почему папу должны выгнать из банка, если мы поем испанскую песню? (Ия пришла и свернулась клубочком у меня в ногах…) Или если мы не сменим имя котенку?

— ОЧСЧА? ОЧПЕЧА? — прошептала Мирто.

— ОЧСЧА! ОЧСЧА! Ну и пусть взрослые так странно себя ведут. ОЧСЧА! ОЧСЧА!

Лето в Ламагари с друзьями и Никосом прекрасно.

— ОЧСЧА! ОЧСЧА! Потому что мы живем в Ламагари, самом прекрасном месте на земле!

Однако на следующий день все стало ОЧПЕЧА.

Неприятности начались в воскресенье утром. Хотя складывалось все как нельзя лучше, ведь мама и папа в Ламагари не приехали, а значит, выходные должны были пройти без «отчаяния». Никос с утра уехал в город. И вовсе не к своей невесте. На этот раз мы знали, куда он отправился. Он поехал с Одиссеасом в тюрьму — навестить его отца. Стаматина с вечера субботы пекла бублики и тиропиты, чтоб они взяли с собой. Тетя Деспина непрерывно брюзжала из-за того, что Стаматина не успела помыть полы на верандах. Мы же пошли в лачугу к Артеми.

— Давайте, дурочки, поможете мне, а то я тут большую стирку затеяла! — предложила Артеми мне и Мирто. — Вам не придется самим стирать, но… вы мне составите компанию, чтобы я не померла со скуки.

Я взяла с собой «Дэвида Копперфильда», чтобы читать Артеми вслух, пока она будет стирать, а Мирто нагрузилась целой корзиной смокв, потому что Артеми их до дрожи любит, а рядом с ними нет ни одного дерева, только камни и песок. Таких смокв во всей Греции не найти, а может, и в целом мире, только в Ламагари. Смоквы — тот же инжир, только не как у всех, а крупнее, и не круглые, а вытянутые. Если собирать их на рассвете, то от утренней свежести они становятся холодными-прехолодными и остаются такими же свежими весь день. Сладкие, как сироп, — не успеешь прокусить кожуру, как тут же тонешь в дивном аромате.

— Скажут мне: «Стань королевой Англии», — говорит Артеми, — не поеду! У них нету наших смокв…

Мы не могли помочь ей со стиркой, только таращились, пытаясь понять, как это ей удается так быстро перестирывать все рубахи, и ведь они становились белыми, как бумага! Я даже не успела открыть «Дэвида Копперфильда». Артеми не умела читать, но знала его наизусть — от корки до корки.

— Сделай милость, Мелия, не читай ты мне все эти грустные истории, а то я брошу мою стирку и сяду реветь.

Потом мы собрали всё белье и пошли разложить его на камнях — сушиться.

— Что это такое? Вы не слышите? — сказала Артеми и повернулась к морю, навострив уши.

Вскоре не расслышать шум стало невозможно — и в море показался катер, яростно рассекающий волны. Когда он приблизился, мы увидели на борту епископа, губернатора и Амстрадама Пикипикирама.

— И ради этого Господь спас нас от Пипицы?! — взвыла Мирто. — У нас что, прием будет?

Катер, вместо того чтобы повернуть к молу, двинулся к нам и прошел возле скал, на которых мы стояли.

— А ну-ка бегите к вашей тете и скажите, что мы хотим ее повидать! — крикнул губернатор.

Катер повернул к молу, а мы с Мирто руки в ноги — и рванули домой, чтобы выложить новости тете Деспине.

— Возвращайтесь скоре-е-е-е-ей! — донесся до нас крик Артеми.

Тетя Деспина оказалась в кухне. В домашнем платье, она вместе со Стаматиной фаршировала помидоры. Стоило нам рассказать ей о гостях, как она с помидором в руке в панике заметалась по кухне. Затем отправила нас за юбкой и красивыми туфлями.

Дедушка, который сидел на веранде, разложив на столике возле себя «древних», тут же вскочил и пошел наверх.

— Любопытно, — заметил он, удаляясь. — И что это они тут забыли с утра пораньше?

— Да уж ничего хорошего от них не жди, это точно, — пробормотала Стаматина.

— Хватит говорить глупости! — прервала ее тетя Деспина. — Наверняка они приехали проверить свои амбары.

По плитке, которой был выложен двор, зашуршали шаги, и тетя Деспина бросилась к двери поприветствовать гостей.

Мы с Мирто умирали от любопытства. В самом деле, что же им здесь понадобилось в выходные? В Ламагари они приезжали очень редко, а уж такого, чтобы они шли с визитами в этакую рань, вообще, считай, не бывало. Да еще и Пикипикирам, у которого никаких амбаров в Ламагари не водилось.

Мы остались в кухне помочь Стаматине с фаршировкой помидоров. Кроме того, мы совершенно точно знали, что гости усядутся на заднем дворе, где прохладнее всего, а из кухни, окно которой выходило прямо туда, было слышно все, что там говорилось, от слова до слова. Поначалу гости болтали о жаре, которая стоит в городе, и как свежо в Ламагари, восхваляли предусмотрительность тети Деспины, высадившей виноградные лозы по кругу: они разрослись и закрывали теперь весь двор лучше всякого тента. К тому времени, как мы с сестрой начинили по три помидора, заговорил епископ. И заговорил он о леопарде! Сказал: мы знаем всё! Всё о том, что стоит за леопардом!

Затем в разговор вступили губернатор и Амстрадам Пикипикирам, которые выложили все до единой подробности о наших играх — о том, как делают бумагу и стекло. («Нет, вы только послушайте! — грохотал губернатор. — И какая такая надобность деревенщине знать о том, как делают бумагу и стекло?!») Они даже повторили истории о Большой Медведице, и комете, и — наконец — об Испании. О том, что леопард ездит в Испанию и возвращается оттуда с новостями… Но они все знают о том, что это за леопард и…

— Скажите, чтобы он угомонился, госпожа Деспина, потому что иначе — и очень скоро — мы будем вынуждены принять меры.

— Леопард? — прошелестела я в полной растерянности.

— Ах, Никос, глупыш! — проговорила Стаматина.

— Никос?!

Что было, когда визитеры ушли, словами не передать. Тетя Деспина чуть в обморок не упала. Стаматина растирала ей виски одеколоном, когда дедушка спустился вниз, и Стаматина ему все рассказала: что козел (то есть епископ) все валит на чучело леопарда из витрины. Дедушка не очень-то понял, что она имеет в виду, а тетя Деспина простонала:

— Ах, он таки подвел нас под монастырь! Ах, не сносить ему головы! Ах, его бедная-несчастная мать!

Тут взрослые снова начали вести себя очень странно. Но нам с Мирто было ясно как день, откуда епископ, губернатор и Пикипикирам узнали про наши игры.

Мы выкатились из дома и направились в дедушкин виноградник. Мирто застрекотала, как цикада. Это был наш позывной. Вскоре прибежали Нолис, Артеми и крошка Авги. Мы все им рассказали. Нолис посмотрел на нас — на каждого поочередно — и сказал:

— Кто-то из нас — предатель.

Мы переглянулись и ничего не ответили. Только Артеми процедила:

— Я ей всю гриву вырву по волоску.

Конечно, все мы сразу поняли: кто еще кроме Пипицы мог нас предать? Тогда мы договорились закопать ее в горячий песок или засунуть в бочку, прибить крышку гвоздями и пусть себе плавает и плавает, пока не сгинет в море. Но Нолис сказал, что сначала мы должны проверить, точно ли она всё разболтала. Мирто собралась позвать ее с нами якобы собирать крабов. Как только она ушла, Артеми, Авги и я расплакались, хотя и сами не знали отчего.

— Да что вы ревете, плаксы! — рассердился было на нас Нолис, но голос задрожал и у него.

За крабами мы шли молча. Одна только Пипица журчала, не останавливаясь. А вот она попросит, щебетала она, у своего отца еще одну бочку, чтобы нам больше не драться из-за того, кто полезет первым, и тогда мы сможем назвать ее «Дэвидом Копперфильдом», как я хотела… Мы на эту болтовню не реагировали. Когда дошли до залива, Нолис и Мирто схватили Пипицу за руки, а Нолис посмотрел ей в глаза.

— Курица безмозглая, зачем ты донесла?

— Я… что сделала? — с трудом проговорила Пипица, запинаясь от страха.

Похоже, они слишком сильно сжали ей руки, так что она завопила:

— Я папе скажу, что вы делаете!.. Он вас всех в тюрьму отправит…

— Ты доложила про наши игры? — рассвирепела Мирто.

— Я сказала… Я сказала только… Я вообще ничего не говорила, — промямлила Пипица.

Мы все видели, что она врет. Она и была врушкой. И не важно, что она ходила в школу, а у ее отца была целая куча амбаров. Дети из лачуг не были обучены грамоте, иной раз бывало, что и грубое словцо у них вырывалось, — но они никогда, никогда не лгали!

Тогда мы все ужасно разозлились, даже крошка Авги. Мы швырнули Пипицу на землю и давай забрасывать ее песком! Она визжала, но даже пошевелиться не могла, потому что Нолис и Мирто крепко держали ее за руки и за ноги. Артеми, Авги и я пригоршнями швыряли на нее песок, так быстро, как могли, чтобы закопать ее навечно. Песок жег нам руки, солнце напекало макушки, но мы ни о чем не могли думать, кроме как что у Никоса будут большие неприятности со взрослыми, и всё из-за Пипицы, этой ходячей головной боли!

Вдруг из-за наших спин выросла чья-то тень.

— Да что же это вы делаете?!

Это был Никос. Он оттащил Нолиса и Мирто и начал откапывать Пипицу, которую мы уже превратили в небольшую горку. Одна только голова снаружи торчала.

Мы никогда еще не видели Никоса таким злым! Он не сказал ни слова. Вытащил Пипицу, всю в слезах и соплях, из песка, отмыл ее в море, а потом сурово посмотрел на нас.

— Как вам не стыдно! — выговорил он наконец.

— Ты просто ничего не знаешь, Никос, поэтому обвиняешь нас, — начал было Нолис.

— Да всё я знаю, — отрезал Никос.

Пипица снова начала свои гнусности: «Да чтобы мне поцеловать маму мертвой в гробу, я никогда больше так не сделаю!» И давай говорить, хотя никто ее не спрашивал, что ей купили ванную для куклы, и туда взаправду можно воду наливать, и что ей пианино пообещали и кучу игрушек, лишь бы только она рассказала, что нам говорил Никос и в какие такие игры мы с ним играем. Только не надо больше ее закапывать, она никогда ничего больше не скажет, пусть ей даже велосипед посулят.

Однако Никос вовсе не рассердился на Пипицу — предательницу и лгунью, а снова стал нас отчитывать:

— Подумать только, вы хотели похоронить живого человека! Так только фашисты делают!

По пути домой все мы плакали, и на этот раз даже Нолис.

В обед нам не хотелось есть, хотя кроме фаршированных помидоров у нас были улитки, которые мы с Мирто обожаем. Да и у взрослых особого аппетита не было, и все сидели молча. В конце концов тетя Деспина заговорила:

— Когда ты решил ехать?

— Послезавтра, на «Фридоне», — ответил Никос.

Никос уезжает! Мирто пнула меня под столом.

Это был наш условный знак. Мы быстренько разделались с фруктами и поднялись из-за стола.

— Даже не думайте совать свои носы в кухню! — тут же предупредила нас тетя Деспина. — Стаматина ничего не знает и ничего вам не скажет.

Мы замерли, как громом пораженные. Дедушка и Никос расхохотались.

— Ну и нюх у нашей тети Деспины! — проговорил дедушка. — Тут же поняла, куда вы засобирались!

Нас, конечно, немного отпустило после того, как Никос рассмеялся, а то мы весь день ходили как в воду опущенные, ведь он до сих пор ни словечка нам не сказал.

— Да уж, — фыркнул Никос, — леопард вовсю зыркает своим черным глазом, так что придется мне уехать.

— Я тебя умоляю, Никос! — взвыла тетя Деспина. — Чтобы я больше ни звука не слышала об этом чучеле!

Никос покатился со смеху.

— И ты тоже, тетушка, поверила, что твой леопард оживает по ночам?

— Ты неисправим, — вздохнула она, смягчаясь.

Паруса Тезея, диктатура и загадка мельницы со сломанным крылом

Он больше не говорил о Пипице. Ни словечком не обмолвился, как будто ничего и не было. Играл с нами с утра и до позднего вечера и даже решил, что на следующий день, последний этим летом для Никоса в Ламагари, устроит нам поход к старой крепости. Мы должны были отправиться в семь утра. Кир Андонис обещал нам дать свою лодку. Каждое утро, на рассвете, в городском порту причаливал паром. Кир Андонис и на этот раз должен был отправиться в порт, чтобы перевезти пассажиров, а потом уже вернуться в Ламагари. Мысль о походе отчасти примирила нас с Мирто и остальных ребят с отъездом Никоса. А в поход даже дедушка собрался пойти. Иначе тетя Деспина никуда бы нас не пустила.

— Чтобы я была спокойна, — заявила она.

— Значит, я состою под наблюдением, — фыркнул Никос. И тут же добавил: — Впрочем, под конвоем дедушки точно лучше, чем полицейских.

Нас-то как раз компания дедушки совершенно не беспокоила. Мы знали, что он возьмет с собой какого-нибудь «древнего», сядет вместе с ним в тени дерева и будет читать весь день напролет. Самое большее, что нам от него достанется, — это рассказ про очередного героя из мифов.

На следующее утро мы были готовы к первому лучу солнца — но вот уже солнце палит вовсю, а кир Андониса и «Кристаллии» нет как нет.

— Может, паром еще не пришел? — спросила я.

— Я слышала его гудок, еще когда темно было, — сказала Артеми.

Наконец лодка показалась. Однако кир Андонис, словно у него не имелось повода торопиться, еле-еле шевелил веслами, да и парус по причине сегодняшней безветренной погоды был спущен.

— Что-то с ним случилось, вот увидите, — забеспокоилась Артеми. — Отец, если пообещал, свое слово держит.

— Да что с ним могло случиться, Артула, дорогуша, — засмеялся Никос. — Видно, выпил на две рюмочки узо больше, чем нужно, да и забыл все на свете.

— И он не поднял паруса, — пошутил дедушка, — а то мы смогли бы увидеть, какого они цвета, белые или черные, и понять, какие новости он везет, хорошие или плохие.

— А почему черные паруса? — хором поинтересовались мы.

— Я вам расскажу одну историю, — отозвался дедушка, — и вы всё поймете.

Мы обрадовались: с историей время пройдет незаметно. Хоть нам и хотелось, чтобы лодка поскорее причалила, дедушка и его мифы заставят позабыть обо всем на свете, даже о приходе «Кристаллии».

— Итак, давным-давно на Крите, — начал дедушка, — жил царь, и называли его Минос.

— О, прямо как бочку в дальней таверне, — удивился Одиссеас.

— В одном из подвалов своего дворца, — продолжал дедушка, — где галереи переходили в залы, а залы в галереи, и не было им конца, так что, кто бы туда ни попал, уже ни за что не мог найти выхода — кстати, назывался он Лабиринт, — так вот, в этом Лабиринте Минос держал гигантского быка, которого звали Минотавром. Царь Минос победил афинян в войне и обязал их приносить ему дань, так что каждые девять лет афиняне должны были присылать на Крит семь девушек и семь юношей, чтобы они стали добычей Минотавра.

— Идет, идет! — в ту же секунду завопил Нолис.

— Минотавр? — испугалась крошка Авги.

— Я перепутал, — признался вскоре Нолис, который решил, что показавшаяся на горизонте лодка и есть «Кристаллия».

— И, прямо как наш Нолис, — продолжил дедушка свою историю, — стоял на скале правитель Афин, Эгей, который хотел первым увидеть, когда на горизонте появится корабль его сына Тезея. Потому что на этот раз с юношами и девушками, обреченными на смерть, отправился и Тезей, решивший убить, наконец, чудовище. Многие до него пытались уничтожить монстра, но все погибали. Корабль, увезший Тезея, ушел под черными парусами в знак того, что все его пассажиры отправляются на верную смерть. Эгей приказал капитану поднять белые паруса, если сын его останется жив, чтобы он издалека смог разглядеть цвет паруса и узнать о судьбе Тезея.

Тезей добрался до Крита, убил Минотавра, однако по пути домой на радостях капитан забыл поменять паруса.

— Разве такое бывает, чтобы человек от радости забыл все на свете? — не поверила я.

— Еще как, — ответил Никос. — От радости можно и умереть.

— От радости? — изумилась Артеми. — Я вот не собираюсь умирать — даже от радости!

И мы с Артеми расхохотались.

— Когда Эгей, — дедушка, бросив взгляд на море, продолжил рассказ, — заметил идущий вдалеке корабль и разглядел черные паруса, он решил, что чудовище погубило Тезея, бросился со скалы в море и утонул. Поэтому это море назвали Эгейским.

Если бы у «Кристаллии» были черные паруса, надо было поднять их. Так сказал дедушка позже, когда мы вернулись домой. В поход мы не пошли, и не потому, что солнце уже палило вовсю. Не успев даже выпрыгнуть на причал, кир Андонис сказал:

— Кир Никос, объявлена диктатура…

В августе в послеполуденные часы цикады всех с ума сводили своей трескотней. Папа каждый раз, когда приезжал в Ламагари, начинал нервничать, что они помешают ему спать днем. А мы, наоборот, даже представить себе не могли Ламагари без цикад. Мы растягивались на потрепанном одеяле где-нибудь под старыми соснами и слушали, как они стрекочут. Я поймала одну, спрятала у себя в ладонях — и она зашлась в бешеном стрекоте.

— У нас теперь диктатура, — прошептала я ей и отпустила, чтобы она рассказала об этом остальным цикадам.

— И что же теперь будет, если у нас диктатура? — спросила Мирто.

— Никос сказал, что отныне все изменится, — отозвалась я.

В нашем доме изменилось практически все — прямо с того момента, как кир Андонис привез эти новости. Прежде всего, нам разрешили идти куда угодно и делать все, что нам в голову взбредет. Мы ели с немытыми руками, нас не заставляли спать днем, и никто даже слова не сказал, увидев, что мы зачем-то тащим старое одеяло из дома. Дедушка — и тот изменился: мы впервые в жизни услышали, что он резко разговаривает — и с кем! С тетей Деспиной!

— Если король установил диктатуру, значит, так и нужно, — заметила тетя Деспина.

— Ты несешь чушь, и лучше бы ты помалкивала, чем болтать о том, в чем ни черта не понимаешь! — взорвался дедушка.

Тетя Деспина еле удержалась от слез и непонятно почему обрушилась на Никоса.

— Ты думаешь, теперь, когда у нас диктатура, нас оставят в покое, чтобы мы могли делать, что хотим? — спросила Мирто.

— Вот и узнаем, — ответила я. — Давай пойдем за ребятами, хоть сейчас полдень и время «передышки», как говорит тетя Деспина.

Не успели мы и шагу сделать, как появился Никос. Он был расстроен, очень расстроен и так хмурился, что казалось, будто у него на лице вместо бровей — одна густая черная линия.

— Девочки, — сказал он, — вы еще слишком малы, чтобы понять, что происходит, но сегодняшний день Греция запомнит навсегда и вечно будет его оплакивать. Какое сегодня число?

— Четвертое августа тысяча девятьсот тридцать шестого года, — отозвалась Мирто.

А потом Никос уехал в город; только теперь нам всем стало не до шуток, и мы его больше не спрашивали, заедет ли он к своей невесте и попрощается ли с ней.

Вечером в Ламагари приехали папа и мама. Папа дал нам… наверное, сотню указаний, запомнить которые было совершенно невозможно. Быть внимательными, ни с кем не болтать. Не произносить слово «демократия» ни при каких условиях. И даже не пытаться повторять взрослые разговоры, и еще целую кучу подобных «НЕ». Иначе он может лишиться своего места в банке — и мы окажемся в какой-нибудь жалкой лачуге и останемся там на всю жизнь.

— Как было бы хорошо, если бы он потерял работу! — мечтали мы с Мирто. — Тогда мы могли бы остаться с ребятами в Ламагари.

Потом, правда, мы вспомнили про школу и решили делать всё, что нам велели, чтобы только папа не остался без работы.

Папа привез газеты. В них были фотографии какого-то толстяка в очках, и папа сказал, что это наш диктатор.

— Вылитая жаба! — пробормотала Стаматина. Папа так на нее посмотрел, что она больше ничего не сказала.

А мама, не знаю уж и почему, все время нас целовала, а из глаз ее текли слезы. Нет, в самом деле, странная вещь эта диктатура.

Никос, кажется, вернулся поздно вечером, когда мы давно спали. Наутро же нам сказали, что он уже уехал. Мы набросились на Стаматину, почему она нас не разбудила. Судя по всему, он уехал на рассвете, так что даже Артеми не заметила, как поднялся кир Андонис, который отвез Никоса на паром.

— Нет, послушай, он даже не простился!

— Ты злая, злая! — крикнули мы Стаматине. — Почему ты нас не разбудила?!

Даже тетя Деспина ее выбранила:

— И ты позволила ему уехать затемно, как вору, не дав ни с кем попрощаться?!

Стаматина пыталась оправдаться, что Никос сам просил никого не беспокоить.

— Не надо было ему уезжать сейчас, — проговорил дедушка. — Они могут сообщить в Афины, и стоит ему сойти с парома…

Дедушка не договорил до конца, потому что тетя Деспина прямо-таки пригвоздила его взглядом. Мы ужасно хотели узнать, что же случится, стоит Никосу сойти с парома, и требовали продолжения:

— Ну скажи нам, дедушка! Скажи, пожалуйста!

— Идите играть, и нечего совать свой нос туда, куда не следует! — отрезала тетя Деспина, и мы поняли, что продолжения беседы не предвидится.

Не знаю почему, но всякий раз, когда взрослые не хотят, чтобы мы что-нибудь узнали, они требуют, чтобы мы шли играть.

Мы отправились на поиски Артеми. Она сидела на маленьком стульчике во дворе своего домика спиной к кир Андонису, который стоял перед нею навытяжку.

— Ну чем я тебе сегодня не угодил? — говорил он ей умоляюще. — Ну, Кир Никос сказал так сделать.

Артеми, заметив нас, вскочила со своего стульчика и бросилась навстречу.

— Я куплю тебе красного ситца, когда буду в городе! — пытался ее умаслить отец.

— Не хочу! — отозвалась она упрямо. — Я с тобой вообще не разговариваю, слова тебе больше не скажу. — И она повернулась к нам: — Пойдемте, девочки.

— Артула, я рыбку пожарю. Возвращайся, золотце, скорее, пообедаем! — крикнул ей кир Андонис, когда мы уже порядочно отошли.

— Я ни кусочка больше не съем, никогда в жизни! — завопила она так, чтобы он услышал.

На самом деле Артеми очень любит своего отца, пусть даже разговаривает с ним иногда так резко. Ах, вот бы и мы могли хоть разочек сказать тете Деспине или папе: «Ни за что на свете не буду с тобой разговаривать…»

Втроем мы отправились на пляж, вот только не было у нас никакого настроения. Даже Пипицу — большие неприятности закапывать бы не стали, пусть бы нам и позволили. Но мы злились на Никоса за то, что он не разрешил нам закопать ее вчера, да еще и дулись, что он уехал на рассвете, ни с кем не попрощавшись. Правильно тетя Деспина говорит: прямо как вор сбежал.

Вскоре мы увидели Нолиса: он мчался к нам со всей скоростью, на какую был способен, и так запыхался, что сначала даже не мог заговорить толком.

— Я вас обыскался, — проговорил он наконец. — Стаматина за вами послала.

— Да что она от нас не отвяжется! — возмутилась Мирто. — Мало того, что не разбудила нас утром, так вот еще…

— Нет, Мелия, — повернулся Нолис ко мне. — Вы должны пойти. Она сказала, чтобы вы и нас с Артеми взяли.

— А что, ей трудно было сказать нам это с утра? — продолжала кипятиться Мирто.

— Да ладно, пойдем уже, — фыркнула Артеми. — А то мы так заняты, можно подумать!

Стаматина нашлась в кухне. Увидев нас, она кивнула, чтобы мы не шумели.

— У вашей тети голова болит, так что она у себя в комнате заперлась. И сказала: «И чтоб ни звука у меня!»

— Ты это хотела нам сказать? — холодно поинтересовалась Мирто.

Стаматина не ответила, только сунула руку в карман фартука, вытащила сложенную вчетверо бумажку, подала Мирто и велела прочесть.

Мирто прочла вслух:

«Вечером поищите за камешком, прямо позади трона. Найдете мидии, откройте их. Леопард».

Мне показалось, что у меня сейчас сердце выпрыгнет из груди, и я перепугалась.

— Я нашла это в одной из кастрюль, — сказала Стаматина, увидев, что мы переглядываемся, как деревенские дурачки. — Открываю крышку, чтобы за готовку взяться, смотрю, а она тут как тут, лежит на самом дне.

Мы все, конечно, знали, что истории про леопарда — выдумки. Но когда Никос рассказывал их, нет-нет да и мелькала мысль: «А вдруг все это правда?» И вот, пожалуйста, теперь еще и письмо от самого леопарда — в кастрюле Стаматины.

— Ну и что вы теперь будете делать? — спросила Стаматина и, странное дело, хитро-хитро на нас смотрит. — Пойдете?

— Побежим. Правда, ребята? — тут же отозвался Нолис.

Бедный Нолис. Он, наверное, больше всех нас горюет из-за того, что Никос уехал. И не только из-за того, что тот не взял его с собой в Афины, но и потому, что каждый раз, когда Никос приезжает на остров, он частенько вечерами навещает отца Нолиса и сидит с ним рядом, причем отец Нолиса никогда ни с кем не разговаривает, а вот с Никосом болтает часами и смотрит уже не только на море. Никос даже не раз брал с собой гитару — играл, а Нолис с отцом пели.

В такие минуты я не боюсь отца Нолиса. Он смеется и становится совсем другим человеком. Настолько, что мне кажется, будто сейчас он отбросит костыли и побежит бегом.

— Встречаемся в четыре, — сказал Нолис и взглянул на большие часы у себя на запястье.

Часы Никоса! Он подарил их Нолису перед отъездом!

— Ну так что, вы идете? — снова поинтересовалась Стаматина и, не дожидаясь ответа, забросала нас указаниями: идите вчетвером, малышню с собой не берите. Одиссеаса и Авги, значит. О Пипице, само собой разумеется, даже речи быть не может!

— Смотрите, чтобы вас не приметил кто из взрослых. Никому ни звука о леопарде и его письме. Слышали, что губернатор сказал? Узнаем о леопарде, и тогда…

— Никто ничего не узнает, — отрезал Нолис.

— Поклянитесь.

— Слово чести, — хором сказали мы.

Подумать только: мы пойдем к скалам и увидим леопарда, живого, и он ждет нас, поглядывая вокруг голубым глазом. А если черным?..

До вечера было еще далеко. Артеми потащила нас с Мирто в сторону, чтобы пошептаться:

— Слушайте, девчонки! Можно мне у вас пообедать сегодня? А то я ж папаше сказала, что в жизни больше есть не буду, а у меня совсем брюхо подвело!

— Я спрошу у Стаматины, — прошептала Мирто, — раз тетя Деспина больна.

— Тогда спроси и про Нолиса, — сказала я потихоньку.

Стаматину долго уговаривать не пришлось.

— У нас полпротивня горошка с картошкой осталось со вчерашнего дня. Ни у кого нет аппетита. Дедушка уехал в город. Госпожа больна. Я вам накрою здесь, в кухне, чтобы вы не беспокоили ее своей болтовней.

Мы набросились на нее и давай целовать:

— Ты такая хорошая-прехорошая, Стаматина!

— Ну прямо! — довольно промурлыкала она. — Можно подумать, от своих щедрот вас кормлю.

Как было бы здорово каждый день так обедать вместе с Нолисом и Артеми! Артеми такая смешная. Уселась обедать в своей шляпе с вишнями и давай изображать знатную госпожу. А слопала столько, что не счесть. Она жеманно протягивала свою тарелку Стаматине, чтобы та положила добавки.

— Дайте мне, пожалуйста, еще немножко мяса, в нашем доме так любят бедных барашков, что, считай, мы и не едим их никогда.

— Ах, Артула, — смеялась Стаматина. — Тебе точно надо бы артисткой стать!

Потом Артеми изобразила тетю Деспину, как та нас ругает, маму Пипицы и саму Пипицу с ее жеманством и манерничаньем. У Стаматины от смеха даже слезы потекли.

Поев, мы помогли Стаматине помыть посуду — все, кроме Артеми, сидевшей в кресле с самым надутым видом, на который она только была способна.

— Я дома каждый день мою да убираю, — сообщила она нам. — А сегодня я — дорогой гость.

Если бы не грусть из-за отъезда Никоса, это был бы самый прекрасный день лета. Странная все-таки вещь — грусть. Ты из-за чего-то огорчаешься сильно-сильно, так, что кажется, будто никогда в жизни уже не развеселишься. Вот я утром проснулась, не увидела Никоса и решила, что буду несчастнее всех, ну до конца лета точно. А потом, когда нашлось письмо да Артеми начала дурачиться, — грусти как не бывало, одно только волнение осталось: что же мы увидим в наших скалах?

А в скалах, прямо за троном, мы нашли корзину с крышкой. Открыли и увидели виноград, хлеб и еще много всего съестного.

— Да что это значит? — растерялись мы.

— Давайте найдем мидии, как сказано в письме, — заметил Нолис.

Мы хорошенько поискали и в одной из ямок, образовавшихся в скале-троне, нашли три огромные мидии. Две были с моллюсками внутри и еще живые: едва мы их открыли, они зашевелились. А внутри третьей оказалась сложенная вчетверо бумажка, на которой было написано: «Возьмите корзинку и идите к Мельнице со сломанным крылом. Если кто встретится по дороге, скажите, что идете на пикник. Но лучше, чтобы вас никто не увидел».

С нами в жизни такого не бывало — настоящая сказка! Ну вот, не так уж все и плохо с диктатурой, а Никос говорил, что будет ужасно. Со вчерашнего утра в Греции диктатура, а вот у нас, у ребят, происходят странные и ужасно интересные события!

— А вот представьте себе, — говорит тут Артеми, — мельница превратилась в волшебный замок и ждет Артеми… на царство!

— Ну-ка помоги поднять корзину, — прервал ее мечтания Нолис. — Вот станешь царицей, тогда мы все шмякнемся на колени и будем тебе поклоняться.

Мы молча тащили корзину, думая, кажется, об одном: что нас ждет на Мельнице со сломанным крылом?

Мы, конечно, не верили в привидения. Хотя Пипица и клялась всем на свете, включая «чтоб меня на кусочки порубили и в торбу бросили», будто бы она, отправившись с отцом на прогулку, увидела вдали на мельницах призрак: он был в огромной белой шляпе, а в руке — ветка с серебряными цветами. Наверное, и другие вспомнили об этом, поэтому, когда мы поднялись на небольшую горку и дошли до вершины, стоило нам различить стоящие у ее подножия мельницы, мы застыли в оцепенении, словно у нас ноги к земле приросли.

Нагруженный корзиной Нолис первым начал спускаться по склону. Гора была не такой уж высокой, но ее задний склон оказался очень крутым, сплошь скалы да камни, так что мы все покрылись ссадинами и царапинами, пока спускались к мельницам.

Леопард вряд ли мог найти место хуже, чтобы отправить нас на прогулку. Мельниц было две, они стояли в небольшой лощине, заросшей густым кустарником и покрытой болотными лужицами. Комары тучами летали над лощиной и искусали нам все руки-ноги. Возле мельниц лежали груды ржавого железа и старых башмаков. Стены зияли выщербленными камнями. У одной из мельниц вовсе не было крыльев, у другой осталась только половина крыла, больше похожая на куда-то там указующий перст.

Мы подошли к Мельнице со сломанным крылом, но никак не могли решиться открыть дверь и войти.

— Она не заперта, — заметила Мирто и легонько подтолкнула ее ногой.

Дверь застонала, отворяясь, — этот звук был похож на вой шакалов, который иными ночами далеко разносится по окрестностям.

— Я боюсь, — призналась Артеми.

Не будь мне стыдно, я бы сказала то же самое.

— Смотрите, — выдохнул Нолис. — Лестница.

Мы заглянули в проем двери и увидели винтовую лестницу.

— Поднимемся? — робко предложил Нолис.

— Лично я никуда не пойду, — заявила Артеми.

Нолис распахнул дверь, и она пронзительно завизжала. Внезапно послышалась тихая песенка…

НИКОС!

Мы услышали его шаги: Никос спускался по лестнице.

Он остановился на нижней ступеньке и улыбнулся.

— Ну и что вы застыли? Добро пожаловать в мою «башню»!

Мы переглянулись. Так все это было просто игрой? И взрослые сговорились, чтобы мы приняли в этом участие и все казалось правдой? Даже епископ, губернатор и Пикипикирам? Только для того, чтобы игра выглядела настоящей?

Если бы мы не видели в газетах фотографию… (забыла, как его зовут, диктатора) «жабы», как зовет его Стаматина, мы бы подумали, что и диктатура — просто шутка взрослых, что ничего такого на самом деле не было, потому как вместо того, чтобы ухудшаться, у нас жизнь становилась только веселее и увлекательнее.

— Никос, так это все игра? Скажи!

Никос нахмурил брови, и снова на его лице появилась темная линия. Мы поняли, что все очень серьезно и совсем не игра.

— Пошли наверх, — скомандовал Никос.

Лесенка вела в крошечную комнатку, в которой едва помещался матрас. Мы уселись на этом матрасе, и тогда Никос рассказал нам все. Он не уплыл на «Фридоне», потому что в городе узнал от друзей, что губернатор телеграфировал в Афины, чтобы его арестовали, едва он сойдет с парома. Вот что, наверное, хотел сказать дедушка, когда тетя Деспина его прервала.

Теперь Никос скрывается, чтобы все думали, что он уехал, иначе его арестуют здесь.

Никос должен был провести на мельнице еще несколько дней, а потом он собирался отправиться в город, чтобы и там прятаться до тех пор, пока не сможет тайно покинуть остров.

— Все зависит от вас, — завершил свой рассказ Никос.

Мы должны были приносить ему еду в корзине, которую Стаматина каждую ночь будет оставлять в пещере. Так и она, плутовка, все знала! А если вдруг в Ламагари появятся полицейские, то ходить на мельницу не надо, а надо подняться на горку и потрещать цикадами.

Мы были вне себя от восторга! А Никос еще говорит, что это не игра! Да самая настоящая игра! У нас секреты от взрослых! Только мы будем знать, где прячется Никос! Будем с ним тайно встречаться и слова об этом никому не скажем (пусть даже с нас кожу живьем сдерут, как любит говорить Артеми)! И, в конце концов, мы поможем Никосу, все зависит от нас!

Сумерки сгущались, так что мы едва видели друг друга.

— Тебе здесь не страшно одному? — спросила Артеми.

— А про леопарда ты забыла? — улыбнулся Никос. — Едва только спускается ночь, как он приходит ко мне и составляет компанию.

— Можно я останусь с тобой сегодня? — попросил Нолис.

— Не пойдет, Нолис. Я бы и рад еще с кем-нибудь поболтать, но тогда леопард не придет или придет, а разговаривать не будет.

Хорошо, что у нас ввели диктатуру и мы можем делать что хотим, иначе тетя Деспина точно раскричалась бы, где это мы шляемся так поздно. По дороге домой нам пришлось пройти мимо дома Пипицы.

— Эй, где это вы были? Я искала вас целый день! — крикнула она со своей веранды.

Мы ее не заметили и, когда она вдруг подала голос, растерялись и не знали, что ответить. Но, к счастью, она не повторила вопрос, а начала хвалиться:

— А мой папочка станет консулом Германии на нашем острове. Потому что он учился в Германии. Мама говорит, что мы будем давать приемы в консульстве. А мне сошьют кружевное платье цвета морской волны…

— Завтра нам все расскажешь, — перебила ее Мирто. — Нас уже домой зовут.

— Эй, вы так и не сказали, где вы были! — крикнула Пипица нам вдогонку.

Но мы уже далеко ушли.

Добравшись до дома, мы услышали знакомое «ПА ВУ ГА ДЕ КЕ ЗО НИ». Дедушка вернулся из города. Мы бегом помчались к Стаматине, но он перехватил нас на веранде, чтобы рассказать легенду о царе Мидасе, у которого были ослиные уши. «И держи это в секрете от всего мира», — сказал Мидас своему цирюльнику, когда тот снял с него шапочку, чтобы постричь царя, и увидел ослиные уши. Но цирюльник, который был страшным болтуном, чуть не лопнул от того, что не мог никому это рассказать. Тогда он вырыл в земле ямку и прокричал в нее: «У царя Мидаса ослиные уши!» В этой ямке вырос тростник, и, когда дул ветер, он шевелил своими листочками и шуршал: «У царя Мидаса ослиные уши!» Так об этом узнал весь мир.

— Вот видишь, дедушка тоже знает, — сказала Мирто, когда мы легли в постель.

— О Никосе? — удивилась я.

— Да, поэтому он нам и рассказал эту легенду о царе Мидасе.

Странный у нас дедушка! Мы и без царя Мидаса ни слова не скажем о нашем секрете!

Стаматина зашла в комнату закрыть ставни.

— Дождем пахнет.

— Почему они арестовали бы его, как только он сошел с парома? — спросила я шепотом.

— А ну-ка помолчи! — шикнула Стаматина и присела на мою кровать.

И Мирто тут же оказалась рядом.

— Нет, правда, почему? — пытала Стаматину и она.

— Потому что диктатура, и Никосу это не нравится, вот почему! А вы очень хорошо сделаете, если перестанете приставать со всякими «почему» да «отчего».

— Тогда почему не арестуют и дедушку, ведь и ему не нравится диктатура? — не унималась Мирто.

— Никос — другое дело.

— Какое другое? — воскликнули мы с Мирто в один голос.

— Сказала «другое» — и точка, — притворно рассердилась Стаматина.

— Ну что, спим сегодня вдвоем? — предложила Мирто, как только Стаматина вышла.

И устроилась поудобнее в моей кровати.

Я отодвинулась, чтобы ей было где лежать.

— ОЧСЧА, ОЧПЕЧА? — Мирто спросила первой.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — отозвалась я.

— Почему ОЧПЕЧА, Мелия?

— Потому что все очень запуталось.

— Тогда и я ОЧПЕЧА, — решила Мирто.

Если бы сказка про Пиноккио была правдой, то нос Артеми должен был вырасти метра на три — от такого-то вранья. Но, должно быть, существуют ложь во благо и ложь во зло, и от благой нос расти не должен.

Прошло уже три дня с тех пор, как Никос спрятался на Мельнице со сломанным крылом. А нам предстояли «дни отчаяния», и какого! Мало того, что мы не могли пойти к Никосу, так еще и папа совсем с ума сошел!..

Эта, говорит, история с леопардом, путешествующим между Испанией и Самосом, добром не кончится. Так ему сказал Амстрадам Пикипикирам. Он даже тете Деспине передал просьбу, что неплохо было бы вспороть леопарду брюхо, а то вдруг что-то спрятано в соломе, которой он набит от лап до кончиков ушей.

Нет, вы только послушайте: вспороть брюхо леопарду!

— Боюсь, — заявил папа, — что они направят жалобу в Афины, и Никос просто так не отделается.

Он как будто знал!..

А потом с визитом пришли Пипица и ее родители. Нам было очень трудно разговаривать с Большими неприятностями после ее предательства, пусть Никос и утверждает, что она не виновата.

В какой-то момент, когда мы уже совершенно одурели от рассуждений о ее драгоценном папочке, консульстве и каком-то Гитлере, мой взгляд зацепился за Артеми, которая промчалась прямо под нашей верандой. Мирто почти вывалилась за балюстраду, чтобы ее окрикнуть, но Артеми была уже далеко. Однако вскоре — нате вам, пожалуйста, — она вернулась. И снова убежала. И так несколько раз.

— Что это с ней? — прошептала мне Мирто на ухо.

— Вот увидишь, она хочет нам что-то сказать, точно тебе говорю.

Мы просто умирали от любопытства. Да только как нам избавиться от Больших неприятностей: Пипица вцепилась в нас, как мидия, — так Мирто про нее говорит.

Когда Пипица и ее родители наконец убрались, было уже слишком поздно, да и Артеми куда-то делась. Мы направились во двор помыть ноги под колонкой, и тут перед нами возникла Артеми собственной персоной.

— Я уж замучилась вас ждать, — говорит. — И я лопну, если не расскажу вам об этом.

Не успели мы даже рта раскрыть, чтобы поинтересоваться, о чем, собственно, речь, Артеми уже выпалила: она ездила в город с кир Андонисом. Его вызывали в полицейский участок дать показания, отвез ли он Никоса на паром.

— А отец им: «Да, отвез, конечно», — продолжала Артеми. — Но он таким ледяным тоном это сказал, что я испугалась, что они ему не поверят. Уж как мне это в голову пришло, и сама не знаю, меня и не спрашивал никто, а я давай им заливать, что и я была в лодке и что Никос, едва паром отошел от пристани, вышел на палубу и махал нам рукой. Тогда я ему кричу: «Э-э-э-э-э, кир Никос! Ты забыл свои очки!» А он отвечает: «Не страшно, я тебе их дарю».

— Какие еще очки он забыл? — растерялись мы.

— Ну, в лодке. Отец его покатал в лодке, чтобы, если кто увидит, думали, будто они к парому плывут. И он забыл свои очки от солнца. Я их сегодня надела, когда в город поехала. Ой, каким же странным становится мир! А еще можешь смотреть на кого хочешь — он и не заметит. Думаете, Никос мне их подарит?

— А что еще у тебя спрашивали? — не выдержали мы.

— «Что господин Никос рассказывал вам о хищнике?» — вдруг набросился на меня какой-то офицер в эполетах. А я, что твоя дурочка деревенская: «А что такое хищник?» — «Животное, как леопард, которого госпожа Деспина держит у себя в стеклянной витрине». А я ему: «Первый раз слышу, что животных под стекло сажают».

Этот золотопогонный как покатится со смеху, а потом посерьезнел и говорит: «Он вам рассказывал про Испанию?» А я все как блаженная: «А кто эта госпожа?» Он снова хохотать и опять за вопросы: «Ты любишь нашего короля и нового правителя?» Я опять за свое: «Ах, была бы я королевой!» И тут другой полицейский говорит: «Да она чокнутая». Он тихо сказал, но у меня-то ушки на макушке. «Ты мне всю правду сказала?» — говорит мне золотопогонник. Я грудь колесом: «Да, господин полковник!»

— Мирто-о-о-о-о! Мелия-а-а-а-а! Да сколько можно ноги мыть? — это уже папин крик.

— Идем! — заверещали мы так, чтобы он нас наверняка услышал, и пошли обратно с немытыми ногами. Да они и не были грязными: мы весь день проторчали на веранде.

Не успели мы плюхнуться в свои кровати, появилась мама — пожелать нам спокойной ночи.

— Мама… — начала я было, но тут же осеклась.

Ах, была бы моя мама толстой-претолстой, а не такой крошкой, да еще и нога у нее прямо как у Мирто… И сколько же всего нам с Мирто надо было у нее спросить! Может, она бы нам и сказала, что же это за «другое дело» такое имела в виду Стаматина, говоря о Никосе. И хорошо ли поступила Артеми, наврав с три короба, и можно ли врать полицейским, и считается ли враньем, если нас спросят о Никосе, а мы будем болтать что ни попадя, кроме того, что нужно.

— Что ты хотела мне сказать? — спросила мама, наклоняясь, чтобы обнять меня.

— Что лучше: быть ребенком или взрослым?

— Не знаю. Мне нравилось быть ребенком.

— А у тебя были секреты от взрослых?

— Ну конечно.

Вот если бы мама могла стать ребенком прямо сейчас! Она смогла бы играть с нами и знала бы всю правду про Мельницу со сломанным крылом!

Вчетвером трудно было ходить к Никосу. Ведь нас не должны были заметить Пипица и малышня — Одиссеас и Авги. Поэтому мы решили ходить по двое: когда Артеми с Мирто, а когда я с Нолисом. Сегодня идти была наша очередь. Мы были ужасно рады, ведь наконец-то кир Андонис привез из города письмо для Никоса, а то он каждый раз, когда мы приходили, спрашивал:

— Не было ли мне письма?

Мы поднялись на маленькую горку, постояли на вершине и уже собрались спускаться к лощине, когда услышали голоса и увидели чуть подальше от нас полицейских, которые пинками гнали перед собой какого-то человека и били его то по голове, то по спине. Мы в ужасе упали в траву, затаив дыхание и боясь пошевелиться. Нам показалось, что они направляются к Мельнице со сломанным крылом. Человек кричал, а полицейские лупили его еще сильнее. По его лицу потекла кровь, и я закрыла глаза, чтобы не смотреть. Еще никогда в жизни не видела столько крови. Мы выждали какое-то время, пока не убедились, что полицейские идут не к мельнице, и, когда крики затихли вдали, выбрались из убежища. На спуске, очень торопясь, я порезала ногу об острый камень. Хотела заплакать, но мне стыдно было реветь перед Нолисом: он всегда говорил, что все девчонки плаксы. Никос же ужаснулся при виде меня — я-то и не заметила, что столько кровищи натекло. И тут перед моими глазами снова возникла картина, как полицейские избивали человека, и меня затрясло. Никос промыл мне рану спиртом из бутылочки, перевязал ногу чистым носовым платком и взял меня на руки, прямо как младенца. Нолис рассказывал ему про полицейских и про человека, которого они били. Никос слышал голоса и испугался, не случилось ли чего с нами по дороге к нему.

— Вы все еще маленькие дети, крошки, — сказал он, — а я-то и забыл совсем.

— И вовсе мы не маленькие, — вскипел Нолис. — А если девчонкам страшно, я один буду ходить.

— Да нет, Нолис, — перебил его Никос. — Вы дети, и вам в детские игры нужно играть. Но так уж вышло, что мы, взрослые, нуждаемся в вашей помощи.

Я ничего не говорила, потому что увидела, что платок, которым Никос перевязал мне ногу, стал красным — а я так боюсь крови!

— А ты чтобы немедля поехала со Стаматиной в город, — повернулся Никос ко мне. — Тебе должны сделать укол от столбняка. Тут сплошная грязь кругом.

И вправду тут пахло плесенью и гнилью. Внезапно все вокруг показалось мне отвратительным. Крошечная каморка с матрасом на полу — и как только Никос мог здесь жить, — половинка мельничного крыла, закрывавшего почти все мельничное окошко, комары, которые тучами вились вокруг нас и непрерывно зудели. Я расплакалась.

— Отведи меня домой, Никос! — умоляла я. — Я не смогу дойти с Нолисом.

— Что, так болит? — забеспокоился он.

— Да, — ответила я, хотя и сама уже не знала, было мне больно или просто страшно от того, что нужно делать укол от столбняка, а может, это был ужас от увиденного: человек в крови с разбитой головой и полицейские, продолжающие его избивать.

— Отведи меня домой, Никос, пожалуйста… — проговорила я, захлебываясь от рыданий.

— Пошли! — поднялся Никос.

Слезы мгновенно высохли. Никос придерживал меня, помогая спуститься по лесенке.

— А если тебя увидит кто… — начал было Нолис. — Вдруг полицейские всё еще ошиваются где-нибудь поблизости.

— Вы сами сказали, что они повернули к другому краю лощины. А мы пройдем леском, пусть даже это получится дольше. Уже темнеет, так что вряд ли нас кто увидит.

Я хотела бы сказать Никосу, чтобы он остался, но мне было так страшно! Мы двинулись в путь. Никос взял меня на руки, потому что ступать ногой мне стало уже совершенно невозможно.

— Тебе следует есть побольше, — засмеялся он. — Что-то мне кажется, будто у меня в руках ничего и нет. Хорошо, что это ты, а не Мирто, а то я бы надорвался.

Нолис шел рядом, не произнося ни слова. Уже стемнело — и порядочно. Если бы не Никос, я бы, наверное, умерла от страха. Одного только звука, который издавали сухие сосновые иголки под ногами — критц-кратц, — было достаточно, чтобы вызвать страх, а уж ветви деревьев, медленно колышущиеся от ветра, словно руки гигантов, которые вот-вот тебя схватят!.. Как все меняется ночью!

Мы столько раз играли в лесу, знали каждое дерево и каждый куст — теперь же все выглядело чужим и диким. Однако рядом с Никосом страх почти исчезал и становился таким крошечным, словно маленький-маленький орешек, сидящий где-то в глубине сердца — и стягивающий его.

Никос сыпал шутками, рассказывал о леопарде, о своих проделках и шалостях, которыми славился в детстве. На какое-то мгновение мне показалось, что все стало по-прежнему. Что сейчас мы вместе вернемся домой, где нас уже ждет ужин — томатный суп и самые пышные на свете оладьи с сыром, и Никос с дедушкой будут подшучивать над тетей Деспиной, припоминая ей комету и королей…

Когда мы дошли до края леса, и вдалеке уже показалась наша башня, Никос опустил меня на землю и сказал, что передает меня Нолису. И тогда мне снова пришлось вспомнить, что все изменилось. Теперь мне придется выдать горы вранья о том, где мы были да как я поранилась, сначала — тете Деспине, а потом еще столько же — маме и папе…

— Скажи Стаматине, чтобы отвезла тебя в город, не дожидаясь утра, — наказал Никос, прежде чем исчезнуть. — Это опасно.

Он уже почти ушел, но вернулся и поцеловал меня:

— Ничего не бойся, Мелисса, все будет хорошо!

«Когда вырастешь, — как-то сказал мне Никос, — пусть тебя называют Мелисса. В Мелии не будет никакого смысла». Так значит, я уже выросла?

Нолис помог мне идти, но так и не проронил ни звука.

— Как мы объясним, что возвращаемся затемно? — спросила я его. — И где я поранилась?

Ни слова в ответ.

— Нолис, почему ты молчишь?

— Потому что ты трусиха. Потому что, и это вполне возможно, на обратном пути Никос попадется в лапы полицейских, и они его изобьют, как того человека. Или вовсе убьют.

— Мелия-я-а-а! Мелия-я-а-а!

Стаматина, дедушка и тетя Деспина.

— Мы здесь! — крикнул Нолис.

Первыми прибежали Артеми и Мирто. Они успели нас предупредить, что все вне себя от беспокойства и что они сказали взрослым, будто бы нас не видели, потому что Артеми хотела, чтобы Мирто почитала ей книжку, а мы с Нолисом ушли, так как знаем эту книжку наизусть и не в состоянии услышать ни звука из нее хотя бы еще раз. Я заливалась слезами и слова не могла из себя выдавить. Но Нолис рассказал все: что я трусиха и что по моей милости Никос в опасности. Больше он ничего не успел добавить: как раз в эту минуту подошли дедушка, тетя Деспина и Стаматина.

Нолис врать не может, даже ради Никоса. Я плакала. Так что врать снова пришлось Артеми. Якобы мы пошли на дальний залив за моллюсками, я поскользнулась на скале и поранила ногу, а задержались мы так, потому что это далеко, а я не могла наступать на ногу. Взрослые заговорили все разом. Тетя Деспина возопила: «Мы их совсем распустили! Пусть только узнает их отец!» Дедушка: «Дети есть дети, они будут падать и разбивать коленки». Стаматина: «До свадьбы заживет».

Дедушка поднял меня на руки и понес домой.

— Скажи, чтобы они отвезли тебя в город, — прошипел Нолис.

Я же приняла решение: никуда не поеду. Ну и пусть я умру. Зато Нолис не сможет сказать, что я трусиха.

Ногу мне вымыли, а потом намазали йодом — и я даже зубы сцепила, лишь бы не закричать.

— Хорошо, — заметил дедушка, — что Мелия поранилась на скалах, а то пришлось бы делать укол от столбняка.

— А в каком случае делают укол от столбняка? — спросила я.

— Если ты поранилась в грязном месте и грязь попала в рану, это может быть опасно для жизни.

— Значит, если не сделать укол, можно умереть?

— Не бойся, Мелия, — засмеялся дедушка. — Ты же на море порезала ногу, в море есть йод, а лучше йода антисептика еще не придумали.

Значит, я умру! Теперь-то я была в этом уверена. Я ведь знаю, что поранила ногу в страшной грязи! И, возможно, Никос, узнав об этом, скажет: «Мелия была благородной девочкой, она не побоялась умереть». И пусть Нолис узнает… А вдруг с Никосом что-то случилось по дороге? Вдруг его увидели полицейские? Тогда что толку, что я умру? И все это только из-за того, что я трусиха. Друзья разлюбят меня и будут обращаться со мной, как с Пипицей. Нет, лучше уж я умру!

Меня положили в постель, и, когда я сказала Мирто: «ОЧПЕЧА», — тут же представила, что больше некому будет сказать ей: «ОЧПЕЧА, ОЧСЧА», — и так мне стало ее жалко!

Всю ночь у меня был жар… По какой-то лощине шел человек… его избивали полицейские… текла кровь. Это Никос! «Мелисса, Мелисса, это она виновата!» — кричал он… Потом появился леопард — был открыт черный его глаз — и бросился на меня… И я завизжала!

— Мелия, Мелия, что с тобой?

Я открыла глаза и увидела рядом Мирто. Мне казалось, я горю от жара.

— Нет, — прошептала я, — нет, не зови никого! Я буду спать.

Я уснула — и до утра так и не умерла! Да и жар слегка спал. Нога почти не болела, только вот наступать на нее я по-прежнему не могла. Дедушка повесил под соснами гамак. Мирто притащила три толстенные книги.

— Я тоже не пойду на море, — заявила она. — Составлю тебе компанию.

Не успели мы открыть наши книжки, как увидели Нолиса: он на всех парах несся к нашей башне. «Что он задумал?» — вздрогнула я. Вскоре Нолис показался из дома вместе со Стаматиной, и они подошли к нам. Она положила руку мне на лоб и с беспокойством спросила:

— Как ты, моя птичка? — А потом рассердилась: — И как ты только могла! Не сказала, что нужно ехать в город! Ты знаешь, что могла умереть? Ах, черт бы побрал эту поганую диктатуру, из-за нее вы ввязались в историю. И это маленьким детям так жить приходится!

— Мелия могла умереть? — ужаснулась Мирто.

Тут Нолис сказал, что во всем виноват он, ведь это он назвал меня трусихой. Он разжал ладонь и показал нам ракушку — яркую-яркую, розовую, с золотыми и зелеными полосками. Никогда прежде я не видела такой красивой ракушки!

— Она твоя, — и Нолис протянул ее мне.

Как хорошо, что я не умерла! Все со мной носятся, дарят мне подарки! Неплохо иной раз оказаться при смерти, но только не умирать взаправду… И тут я подпрыгнула:

— Как Никос? — спрашиваю у Нолиса.

— С ним все в порядке, — заулыбался тот. — И он надеется, что ты скоро будешь в порядке.

Значит, вчера Нолис вернулся на Мельницу со сломанным крылом — убедиться, что с Никосом ничего не случилось. И не испугался! Совсем один, посреди ночи!

Я больше не ходила в убежище Никоса. Сначала у меня болела нога, а затем он уехал из Ламагари. Уехал «куда-то в город», так нам сказала Стаматина.

А в Ламагари целыми днями болтались полицейские, однажды даже к нам в башню пришли и всё обыскали, даже в банке с солью рылись. Одного из них Стаматина знала. Он был толстый-претолстый, и звали его кир Панделис. Когда двое других, те, что с ним были, вышли, кир Панделис задержался ненадолго в кухне — угоститься чашечкой кофе у Стаматины.

— И не стыдно тебе, дурень, — укоряла она его, — шариться по чужим домам?

— Будто бы мне это нужно, — отозвался он. — Нас заставляют. Завтра сказали за детей взяться, посмотреть, во что играют да куда ходят.

Никос вот-вот должен был уехать.

Наше дело было стоять на стреме, пока в дальней бухте кир Андонис не подберет Никоса на свою лодку. Нужно было помочь ему бежать днем, потому что ночью кир Андониса могла остановить для проверки моторка портовых властей: вдруг он ловит рыбу с динамитом.

Однако, узнав новости, кир Андонис заявил, что хватит тянуть резину, Никос должен завтра же исчезнуть. Артеми придумала, как нам обмануть полицейских: сделаем вид, будто бы мы стараемся никому не попасться на глаза, и пойдем в разрушенную крепость. Она стояла и осыпалась себе в совершенно другой стороне от бухты, где кир Андонис должен был подобрать Никоса.

В поисках места для игр мы не так уж часто наведывались в крепость — она была слишком далеко от моря, да и мы немного побаивались ее: все в один голос твердили, что там водятся привидения.

Выдвинулись в самый полдень, когда солнце палило вовсю, и, убедившись, что кир Панделис и другой полицейский пошли за нами, устремились к крепости. Шестьдесят восемь каменных ступенек — вот какое испытание ждет того, кто захочет забраться в крепость.

— Э-э-э-э-э-эй, ребятки! Куда это вы почесали? — крикнул на полпути кир Панделис.

Мы прихватили с собой корзину, ту самую, в которой носили еду Никосу, и демонстративно втаскивали ее по лестнице, чтобы ее хорошенько разглядели все жители Ламагари.

— Это подношения для привидений крепости-и-и-и-и-и! — прокричал Нолис.

Кир Панделис и другой полицейский переглянулись и, пыхтя и отдуваясь, продолжили подъем по лестнице. От крепости остались голые каменные стены и лестница, выходившая на террасу с башенками и бойницами. В середине лестницы — площадка, рядом с которой в стене — небольшой проем, перекрытый ржавой решеткой. Никто не знал, куда он выходит. Втиснувшись в проем, можно было почувствовать прохладный ветерок, но там было так темно, что собственной руки не разглядеть.

— Там внутри наше привидение, — заявили мы Панделису и показали на зияющую темнотой дыру.

Мирто первой засунула голову в проем.

— Говори заклинания! — приказала Артеми.

И Мирто начала вещать:

— ПАВУ ГА ДЕКЕ ЗО НИ…

— Эй, эй, ты! — крикнул кир Панделису его напарник. — А ну останови ее! Она же подает сигнал тому, кто там прячется, чтобы он сбежал.

— Да вы шутите, господин полицейский, — скорчила гримаску Артеми. — Это заклинания, чтобы привидение смилостивилось. Призрак никогда не покидает Башню!

— А ну пошли обыщем тут все, — подтолкнул кир Панделиса его товарищ.

Похоже, кир Панделис не испытывал ни малейшего желания лезть в эту дыру. Но его напарник уже исчез внутри. Кир Панделис попытался зажечь спичку.

— Зря стараетесь, — заметил Нолис, — ветерок из прохода все равно ее погасит. Призраки не выносят света!

— Пандели-и-ис! Ты идешь? — послышался откуда-то из глубины голос второго полицейского.

— Иду-иду, — вяло отозвался кир Панделис.

Он перекрестился и тоже нырнул внутрь.

А мы быстренько поднялись по лестнице и вывалились на террасу.

Внизу, вдалеке от нас, простиралось море. Маленькая лодочка под ослепительно белым парусом уже уходила вдаль. На «Кристаллии» был и красный парус, но мы с кир Андонисом условились: если все пройдет благополучно, он поднимет белый. И кир Андонис — в отличие от Тезея — ничего не перепутал.

Вскоре снизу послышалось безудержное чихание. Это кир Панделис и второй полицейский выбирались из дыры. Тяжелые солдатские ботинки загрохотали по плитам, которыми был выложен пол во дворе крепости, — грап-грап. Мы пригнулись к одной из бойниц и тайком наблюдали за ними. Кир Панделис вытащил чудовищных размеров красный носовой платок и прочистил нос.

— Не знаю, что там с призраками, их тут нет как нет, а вот простудой Панделис теперь обеспечен! — услышали мы его голос.

За все лето точно не было игры веселее! Впрочем, это было последнее наше развлечение в Ламагари. Время, оставшееся до отъезда в город и начала занятий в школе, прошло ужасно скучно. Без Никоса, без леопарда, даже без секретов! И ничегошеньки интересного не происходило вплоть до того момента, когда мы сели в «Кристаллию», чтобы вернуться в город; ну, если не считать происшествия с вишневой шляпкой Артеми, которую море решило оставить себе. Волны отогнали ее так далеко, что нам туда уже было не доплыть — слишком глубоко. Нам оставалось только смотреть, как она плывет вдали — словно гигантская ядовитая медуза.

С Нолисом и Артеми мы будем видеться всю зиму, ведь дедушка занимался с Нолисом через день, что позволяло тому каждый год сдавать экзамены как «обучающемуся на дому». Наверное, это трудно — ездить туда-обратно и в дождь, и в стужу, но Нолис ничего не боится и, когда вырастет, станет как Никос. Это знаем только я и Нолис. С того момента, как я поранила ногу, мы с Нолисом стали близкими друзьями. Он рассказывает мне все свои секреты. В один из дней и его тоже вызвали в участок и спрашивали про Никоса. Там ему и сказали, что же это за «другое дело», о котором говорила Стаматина, имея в виду Никоса.

— Э, раз Никос повстанец, — так ему сказали полицейские, — то и я буду, когда вырасту, — признался Нолис и заставил меня поклясться, что я никому этого не расскажу, даже Мирто. По правде говоря, я ужасно расстроилась, что не могу поделиться секретом с Мирто. Впервые у меня появились тайны от нее. Весело держать что-то в секрете от взрослых, скрывать то, что знают только ребята. Но узнать о чем-то и дать слово, что не скажешь никому, даже сестре, — это мне совсем не нравится! Когда мы укладывались спать, еще до того как говорили: «ОЧПЕЧА, ОЧСЧА», — я все время боялась, что, сама того не желая, не сдержусь и разболтаю сестре тайну Нолиса.

Поэтому, чтобы хоть как-то облегчить свою жизнь, я поступила, как цирюльник Мидаса. Выкопала ямку в песке и трижды прокричала в нее: «Нолис станет повстанцем». После чего хорошенько ее засыпала мокрым песком и затоптала. Но той ночью я так и не смогла уснуть — от страха. Я все думала: а вдруг вырастет какой-нибудь тростник, и его листочки, качаясь на ветру, будут нашептывать мой секрет.

На следующее утро я, даже не умывшись, бросилась на пляж — и успокоилась: песок был ровным и гладким, как всегда. Тетя Деспина, увидев, что я возвращаюсь, устроила мне хорошенькую трепку:

— И как только тебе не стыдно грязнулей неумытой шляться по улицам!

— В самом деле, ты где была? — спросила чуть позже Мирто.

— Я рассказала секрет ямке в песке и бегала посмотреть, не вырос ли там тростник.

— Тебе уже восемь скоро, а ты все как маленькая.

— Почему это как маленькая? — разозлилась я. — Разве с цирюльником царя Мидаса не так было?

— Да это сказки!

— Нет, не сказки!

Спустя несколько дней, как-то вечером, Мирто спросила меня:

— А что за секрет ты рассказала ямке?

Я притворилась, что уже сплю, но было мне ужасно «ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА» из-за того, что пришлось хранить эту тайну от сестры.

Не только Нолис, но и Артеми иногда заглядывала зимой к нам в город, чтобы тетя Деспина поучила ее шитью. Так она говорила. Хотя не знаю, так ли уж ей нравилось шить; думаю, она просто завидовала Нолису, когда слышала, что он снова к нам собирается. Так что наступающая зима обещала быть не такой уж и скучной. Мы должны были пойти в школу, у нас наверняка появятся новые подружки, мы будем видеть Нолиса и Артеми, а может, даже продолжится загадочная история с Никосом и леопардом.

И все-таки, по мере того как «Кристаллия» удалялась и Ламагари пропадала из виду, сердце мое сжималось и на душе становилось все тоскливее и тоскливее. Я стояла возле мачты и прощалась, бормоча про себя:

— Прощай, прощай, моя прекрасная Ламагари! Самое прекрасное место в мире! Лучшее на земле!

Мирто подошла ко мне. И прежде чем Ламагари вовсе исчезла из виду, мы, сложив ладони воронкой, прокричали что было сил:

— До свидания, Ламагари!

— Ламагари-и-и-и-и! — отозвалось эхо.

Часть вторая

Совы и короли

Рухлядь и невзгоды

Нам всегда нравились первые дни после возвращения из Ламагари в город. Мы снова обживались в своей комнате, встречались с нашими игрушками и леопардом. Он по-прежнему сидел в витрине, и, представьте, стоило ему нас увидеть, голубой его глаз как будто заблестел.

Однако этой осенью дома ни о Никосе, ни о леопарде не говорили.

— Устроил он нам веселенькую жизнь, хватит уже, — ворчала тетя Деспина.

И пойми тут, о ком она говорит — то ли о Никосе, то ли о леопарде.

А Стаматина на следующий день после возвращения получила ключи от витрины, чтобы вымыть в ней стекла, и тут же кликнула нас с Мирто.

Вначале я даже руку к леопарду протянуть боялась — не то что погладить его. Мирто первая потрогала его усы, а потом когти.

— Они настоящие! — промурлыкала она.

Теперь и я рискнула к нему прикоснуться. Когти жесткие и выпущенные. Я погладила леопарда. Его шерсть оказалась гладкой-прегладкой и блестящей. Мирто проверила: у леопарда глаза из бусинок. Я руками не трогала, но нагнулась к нему близко-близко, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Глаза его так странно блестели: один — голубой, другой — черный-пречерный. Пасть леопарда была приоткрыта, и виднелись зубы — острые и страшные.

— Смотри! — вскрикнула Мирто. — У него что-то в зубах!

Она аккуратно протянула руку к пасти леопарда и вытащила клочок белой бумаги.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГОРОД. УСПЕХОВ В УЧЕБЕ. ЛЕОПАРД»

Мы развернулись и уставились на Стаматину, которая метелкой выбивала пыль из кресла. Даже если бы ее распяли на кресте, требуя признаться, что она знает о Никосе, увидим ли мы его и когда, она не вымолвила бы ни слова — упрямо бы поджимала губы, и все.

— Меня вы, пожалуйста, не дергайте, — вот и все, что она сказала. — Разве ваша тетя не говорила, что «обсуждать леопарда и Никоса строго воспрещается»?

Мы больше ни о чем не спрашивали Стаматину, и вовсе не потому, что поверили, будто она и вправду ничего не знает; просто начали готовиться к школе, ведь занятия начинались уже через неделю. Школа, в которую мы должны были ходить, оказалась не так уж и далеко от нашего дома — на набережной. Из классов на втором этаже можно было наблюдать за проплывающими мимо паромами. На балконе школьного здания была табличка, огромными черными буквами оповещающая всех о том, что здесь находится

ЧАСТНАЯ ШКОЛА «ПИФАГОР»

ИОАННИСА КАРАНАСИСА

Мы с мамой и дедушкой отправились записываться. Не знаю отчего, но стоило нам войти в кабинет директора, как сердце мое сжалось. Вдоль стен кабинета высились бесконечные полки, уставленные чучелами птиц, а стены были завешаны фотографиями королей. И в самом деле, Стаматина оказалась права: он похож на лягушку! Ну, наш диктатор. Я смотрела на его гигантскую фотографию, висевшую в самом центре стены; на маленькой полочке под нею стояло чучело совы.

Господин Каранасис, директор, сидел за своим столом и смотрел на нас — сурово и без улыбки. На нем был черный костюм вроде того, что есть у дедушки; только дедушка надевает костюм лишь в исключительных случаях — когда идет на чьи-то похороны. И начал директор с того, что заговорил с мамой о скидке на плату за обучение!

— Видите ли, я не пекусь о личной выгоде. Я хочу собрать в своей школе детей из хороших семей.

Мы с Мирто переглянулись, потому что впервые услышали, что мы, оказывается, из хорошей семьи! Господин Каранасис начал экзаменовать нас по грамматике и арифметике и понял, что мы отвечаем правильно. Он повернулся к дедушке и заметил:

— Благодарю вас, вы прекрасно их подготовили.

Мы думали, что на этом испытания закончатся, но вдруг господин Каранасис указал пальцем на своих настенных королей и велел Мирто назвать каждого по имени. Мирто знала всех. Зимними вечерами, когда становилось совсем холодно, тетя Деспина звала нас к себе в комнату, где всегда тлела большая бронзовая жаровня, и рассказывала нам истории про королей. У нее даже был большой альбом с фотографиями, и она показывала нам их всех — одного за другим. Я умирала от скуки, ведь настоящие, а не сказочные короли совсем не интересны. Я все ждала, когда же наконец раздастся: «ПА ВУ ГА ДЕ КЕ ЗО НИ», — тогда бы всем стало ясно, что дедушка закончил свои исследования и готов перейти к рассказыванию мифов и легенд. Правда, решиться уйти от тети Деспины тоже было непросто, ведь у нее в комнате было так тепло, да и, покончив с королями, она открывала свой шкаф и угощала нас сладкой пастой и апельсиновым вареньем. У дедушки же не только не разжигали огонь, у него еще и окно было нараспашку, и никакого шкафа со сладостями.

Зато у него всегда были в изобилии Адмет и Алкеста, Персей и Андромеда и мифы, мифы, мифы без конца и края! Как только я входила в комнату, он закрывал окно и протягивал мне плед — укутаться потеплее. Сначала я дрожала от холода и могла думать только о жаровне с тлеющими углями и о Мирто, запускающей ложку в банку с вареньем. Но дедушка начинал рассказ, и я уже ничуть не сожалела ни об оставленном мною тепле, ни о покинутых сладостях.

Господин Каранасис, конечно, ничего об этом не знал. Как не знал и о том, что дедушка любил Перикла и демократию и терпеть не мог всяких там королей — ни древних, ни тем более нынешнего, а ведь он даже не грек — нам его из Дании прислали да на шею посадили, как говорит дедушка.

— Благодарю вас, господин, — снова взялся за свое директор, полагая, что это дедушка выучил Мирто королям. Затем он повернулся к Мирто: — Если ты будешь прилежно учиться, мы тебя быстро сделаем звеньевой. Наш правитель основал Национальную организацию греческой молодежи!

По дороге домой дедушка с мамой не проронили ни слова. А мы с Мирто болтали без умолку. Мирто прыгала от радости, что ее сделают звеньевой, и неважно, что она и понятия не имела, кто такие эти звеньевые и чем они занимаются.

— Ты слышал, я буду звеньевой? — спросила она у дедушки.

— Дома поговорим, — отрезал он и молча пошел дальше.

Однако дома мы ни о чем таком не поговорили, то есть нет, поговорили, и о многом, только мы ничего не поняли из этих разговоров. Потому что с тех пор, как объявили диктатуру, папа говорит одно, дедушка — другое, тетя Деспина — третье. Только мама ничего не говорит, но мы-то понимаем, что в глубине души она согласна с дедушкой. Однако мне показалось ужасно смешным то, что взрослые стали так серьезно обсуждать, станет ли Мирто звеньевой. Мы даже не поняли, что это за Национальная организация греческой молодежи такая, о которой дедушка сказал, что стыдно заставлять детей туда вступать.

Вечером, когда мы ушли спать, Мирто сияла от счастья и все время меня дразнила, что мне уже почти восемь лет, а я так и не решила, кем стану, когда вырасту.

— А ты кем станешь? Ты вот тоже не знаешь! — обиделась я.

— Как это не знаю? Я решила стать звеньевой!

— Это не профессия!

— Очень даже профессия и в три раза больше!

Я хотела было сказать ей, что стану писателем, но она бы снова ответила, что писателями рождаются, а не становятся.

— Можно подумать, ты родилась звеньевой, — яростно бросила я.

Мирто уселась на спинку кровати и с достоинством заявила:

— Звеньевой — не писатель, звеньевым может стать любой.

Тут-то, верхом на спинке кровати, ее и застала Стаматина, поднявшаяся к нам в комнату закрыть ставни.

— Сейчас хлынет. Господи, спаси того, кто сейчас в дороге, — пробормотала она себе под нос.

И вдруг я вспомнила про Никоса. Где он сейчас? И от леопарда нет вестей.

— Может, это Никос сейчас в дороге? — спросила я.

— И как тебе только в голову такое пришло, детка? — вздрогнула Стаматина.

— А почему ты сказала: «Господи, спаси того, кто сейчас в дороге»?

— Он не в дороге, — ответила она серьезно. — Но он плывет посреди бури…

После чего снова закрыла рот на замок — и спрашивай, сколько хочешь, что происходит с Никосом!

— ОЧПЕЧА — из-за Никоса, ОЧСЧА, что пойдем в школу, — сказала Мирто, когда мы остались одни.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — ответила я, потому что школа меня больше не радовала.

Может быть, все дело было в совах и королях.

Первого октября улицы заполнили дети в синей и черной форме. У нас была синяя, с белыми воротничками. Мою учительницу звали госпожа Ирини, а моего соседа по парте — Алексис. Я бы очень хотела поговорить с ним до того, как учительница войдет в класс, но он сидел так, что я чуть не носом утыкалась в его спину. Мне бросилось в глаза, что форма у него старая и поношенная, а ботинки сбиты на носках. Я подумала, что мы вряд ли станем друзьями и что было бы здорово, если бы вместо Алексиса в одну школу со мной ходил Нолис!

Урок уже начался, когда дверь открылась, и в класс вошел господин Каранасис.

— Госпожа Ирини, — обратился он к учительнице, — у вас будет еще одна ученица. Отпрыск одной из лучших семей нашего общества.

Пипица! А господин Каранасис продолжал растекаться тысячью и одной похвалой в ее адрес. Если б он только знал, что Пипица — предательница и лгунья!

Тем временем Пипица изливала мне свои восторги. Она, видите ли, ходила в другую школу, но, узнав, что мы пошли в эту, всё вверх дном перевернула, чтобы и ее сюда отдали. Так, значит, мне еще и всю зиму терпеть Большие неприятности у себя под боком!

На последней перемене ко мне подошел Алексис. Он высокий, просто огромный, худой и очень бледный.

— Как тебя зовут?

— Мелисса.

— А я услышал, что эта толстуха, — кивок в сторону Пипицы, — зовет тебя по-другому.

— Она сказала «Мелия». Это уменьшительное.

— А мне тебя как звать?

— Как хочешь.

— Тогда Мелисса. «Мелия» вообще ничего не значит.

— Так и Никос говорит.

— Это еще кто?

— Да… так, один мальчик из нашего района, — пробормотала я, запинаясь и краснея от вранья.

Потом Алексис задал мне вопрос, которого я совсем не ожидала. Он спросил, платим ли мы за обучение по обычной цене или «со скидкой». Я уж было разозлилась — ему-то какая разница, как мы платим? Но он не дал мне ответить, прошипев в самое ухо:

— А я — «со скидкой», поэтому, если я не исправлю свои оценки по арифметике, меня оставят на второй год.

— Да ты что! А если бы ты учился не «со скидкой», то как бы перешел в другой класс? — удивилась я.

И Алексис рассказал мне об удивительных порядках, царящих в школе господина Каранасиса. Он с первого класса ходит в эту школу, так что успел их изучить. Те дети, которые платят за обучение, как положено, никогда не остаются на второй год, даже если они непроходимые тупицы. А вот тот, кто платит «со скидкой», чуть только у него учеба не заладится, сильно рис-ку-ет. Это Алексис сказал так — «рис-ку-ет», выделяя каждый слог, мне даже стало страшно.

— Мы тоже «со скидкой», — призналась я.

— Кто это вы?

— Я и моя сестра. У меня сестра в пятом классе. Ей-то нечего бояться. Она очень хорошая ученица. Она даже знает, сколько тычинок у цветка яблони.

— Нашла чем хвастаться!

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут прозвенел звонок, и мы пошли в класс.

Не успел урок начаться, как к нам снова пришел господин Каранасис — на этот раз в сопровождении мамы Пипицы. Мамаша начала присаживаться за каждую парту, чтобы понять, где дует из окна, а где нет, откуда лучше видно доску и куда стоит посадить Пипицу. К счастью, не рядом со мной. Не потому что я так уж рада сидеть рядом с Алексисом. Но с Пипицей… нет уж, увольте!

— Они, — прошептал Алексис и кивнул в сторону Пипицы, — платят как положено.

— Обожаю нашу школу! — кричит Мирто как-то днем, когда мы все садимся за стол.

— А я вот совсем ее не люблю, — бурчу я. — Хотя учительница у нас вроде бы ничего.

— Вы хоть бы раз в чем-нибудь согласились! — обрушился на нас отец.

Мирто была в восторге, потому что у них почти не было никаких уроков, зато их, пять-шесть человек из их класса и ребят постарше, постоянно собирал господин Каранасис и рассказывал, что именно нашей школе должна выпасть честь создать одну из первых фаланг Национальной организации молодежи, которую основал наш диктатор.

— Вам сказали, что это обязательно? — холодно поинтересовался дедушка.

— Нет, кто хочет. Но тот, кто пойдет сейчас, станет звеньевым и получит три золотые звезды. Вот как эти.

Мирто раскрыла ладонь, на которой лежали три звездочки, сияющие чистым золотом.

— Где ты это нашла? — спросила мама.

— В лавке мелочей.

Дело в том, что Мирто всегда нравились блестящие вещи. У нее целая коробка, забитая золотыми перьями, и горе тебе, если вдруг нечем станет писать и попросишь у нее одно. Когда нам, случается, дают карманные деньги, Мирто бежит в мелочную лавку и покупает все якобы золотые побрякушки, что найдет.

— Раз это необязательно, — твердо сказал дедушка, — значит, сиди тихо, и пусть другим выпадет честь стать первыми. Надеюсь, и твой отец придерживается того же мнения.

— Может быть, позже, если только это будет обязательно, — согласился папа.

— Тогда все станут звеньевыми, а я нет! — взвыла Мирто.

— Зачем вы пресекаете инициативу ребенка? — вмешалась тетя Деспина.

Но дедушка оборвал ее так же, как и в тот день, когда объявили о введении диктатуры:

— Не мели чепухи, Деспина!

Вечером Мирто положила на подушку три свои золотые звездочки и проговорила, давясь от слез: «ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА…»

Как-то, вернувшись из школы, мы застали у нас дома Нолиса, пришедшего на урок с дедушкой.

— Вот увидишь, сейчас и Артеми появится, — говорю я Мирто.

Мы сразу же сели делать уроки и почти уже закончили, когда появилась Артеми.

— Что, пришла шитью учиться? — поддразнили мы ее.

— Нет! Что же это, господин Нолис будет к вам ходить с визитами, а мне дома в Ламагари сидеть, что ли? — притворно завздыхала она.

Тетя Деспина отправилась по магазинам, так что Стаматина открыла нам большую гостиную, чтобы и Артеми могла взглянуть на леопарда. А она и смотреть не стала. Артеми никак не могла оторвать взгляд от люстры, свисающей с потолка, проводила рукой по бархатной обшивке кресел, а потом чуть с ума не сошла, любуясь своим отражением в большом зеркале с золоченой рамой.

— Здравствуй, моя прекрасная Артеми! — приветствовала она свое отражение и то делала глубокий поклон, то начинала танцевать. — Слушайте, — сказала она нам, — я в первый раз вижу, что я целиковая.

И давай снова кружиться по гостиной и танцевать.

У Стаматины слезы из глаз побежали, пока она на нее смотрела.

— Птичка моя, птичка моя, — все повторяла она. — Ни разу, за всю свою жизнь ни разу в зеркало не посмотрелась!

— Да нет! — утешила ее Артеми. — Рожу-то свою я каждый день вижу. Отец притащил мне карманное зеркальце. Но я и думать не думала, как это здорово — видеть себя целиком. Ну прям кинематограф какой! Я в прошлом году в городе видела, так чуть с ума не сошла, как там фотографии двигались — чисто люди настоящие!

Наконец Артеми обратила внимание и на леопарда.

— Прям живой, — прошептала она.

Вытащить Артеми из гостиной было невозможно: она все твердила, что теперь-то, когда в сказках услышит про королевские дворцы, уж точно будет знать, как они выглядят — точь-в-точь наша гостиная. Тете Деспине ее бы послушать, а то она все время брюзжит, что нам нужно купить новую мебель. Бархат на креслах давно вытерся и истрепался, пружины дивана продавились, а буфет и консоль испещрены дырочками, которые проедают в них жуки-древоточцы уже несколько десятков лет.

Тем временем Нолис закончил урок и торопился уйти, чтобы добраться до Ламагари до того, как стемнеет. В Ламагари можно было попасть не только морем — туда еще вела дорога по суше.

Только совсем разбитая, и идти по ней было трудновато: одни кочки да камни.

— Посиди, и поедем вместе, на лодке, — предложила ему Артеми. — Отец скоро появится.

— А шитье? — говорит ей Стаматина. — Госпожа еще не вернулась. Кстати, почему бы тебе не учиться грамоте вместе с Нолисом? — прибавила она.

— Потому что тогда не хватит мне места ни в наших лачугах, ни во всем Ламагари.

И так она иногда говорит, наша Артеми, что и задумаешься, какая она уже взрослая.

Нолис и Артеми рассказали нам новости из Ламагари. Вот уже пять дней, как там поселились чужаки. Их привезли полицейские, и они сняли крошечную комнатку в домике Нолиса.

— Это сосланные коммунисты, — сказал Нолис и посмотрел на меня пристально, будто бы хотел спросить, храню ли я его тайну.

— Да ладно, они большевики, — встрепенулась Артеми. — Так кир Панделис сказал. Если им показать крест, они тут же замертво упадут.

— Ну вот, что ты несешь! — разозлился Нолис.

Бог его знает почему, но мысли мои тут же полетели к Никосу. Нам даже неизвестно, в городе ли он; Стаматина, может, и знает, что да как, но спроси ее, и она снова припомнит тетю Деспину: «Обсуждать леопарда и Никоса строго воспрещается».

Алексис не появлялся в школе уже три дня, и госпожа Ирини отправила меня к нему домой — узнать, не заболел ли он. Может, он проводит время со своим отцом, думала я. Потому что несколько дней назад Алексис рассказывал, что его отец приехал из Афин. Он там работал, но теперь собирался остаться с ними на острове. Дом Алексиса был в двух переулках от нашего. Как-то я ходила с ним, чтобы взять книжку, но в дом Алексис меня не пустил. Я ждала на улице, на тротуаре, а он, принеся книжку, спросил:

— Хочешь, я покажу тебе моего кота? У меня настоящий персидский.

Я хотела. И уже думала, что сейчас он предложит мне войти в дом, но он снова исчез за дверью, а я осталась на улице. Он тут же вернулся, но без кота.

— Я не нашел его. Покажу в следующий раз.

Поэтому сегодня, постучав в дверь, я слышала, как стучит и мое сердце — сильно-сильно; мне казалось, выйдет сейчас Алексис, бледный-пребледный, посмотрит на меня и спросит: «Что тебе нужно в моем доме?»

Однако открыла его мама. Она как-то приходила за ним в школу, поэтому я ее узнала. На ней было старое платье и застиранный цветастый фартук. Она посмотрела на меня в изумлении, словно спрашивая, что мне здесь нужно.

— Меня послала учительница… госпожа Ирини, — наконец пробормотала я. — Чтобы узнать про Алексиса… вдруг он болеет.

— Проходи и сама увидишь, — с улыбкой ответила она и отошла, пропуская.

Я застыла на месте, не зная, что делать.

— Иди за мной, — сказала мама Алексиса и взяла меня за руку.

Мы спустились по нескольким ступенькам вниз и прошли по длинному коридору, в котором едва хватало места одному человеку. Справа и слева прямо на полу были свалены горы книг, высившиеся почти до потолка. Мама Алексиса открыла дверь, и мы вошли в комнату. И там тоже были книги, повсюду книги: на полу, на чемодане, на каких-то полках, даже между рамами, внутри окна.

И тут я в первый раз увидела отца Алексиса. Он сидел за столом и писал. И хотя на улице вовсю светило солнце, у него была включена лампа. Из окна даже лучика света не просачивалось, словно дом был в полуподвале.

— Димитри, — проговорила мама Алексиса, — это девочка из класса Алексиса, ее прислала учительница спросить…

Он поднял глаза, и тут я внезапно поняла. Он — писатель… ПИСАТЕЛЬ.

— Кем работает твой папа? — спрашивали Алексиса дети в школе.

— Никем, он пишет, — всегда отвечал тот.

Мне и в голову не приходило, что он может быть писателем, но теперь я это видела своими глазами. Он был бледным, таким же, как Алексис, только волосы не длинные, и писал он ручкой, а не пером, как другой писатель, которого я как-то разглядывала на картинке в книжке дедушки. Впервые в жизни передо мной был настоящий писатель, и я застыла в оцепенении. Он молчал, и я, бог его знает почему, испугалась. И еще сказала себе, что никогда, никогда я не смогу стать писателем!

— Кажется, малышка тебя испугалась, — заметила мама Алексиса, улыбаясь.

Тогда улыбнулся и он. Глаза его, словно вдруг кто вдохнул в них жизнь и свет, стали веселыми, и вокруг них сбежались мелкие морщинки.

— Это тебя зовут Мелисса? — спросил он.

— Да, господин, — ответила я смелее и порадовалась, что Алексис рассказывал ему про меня.

На диване, под пледом, что-то зашевелилось. Я даже не заметила, что там свернулся в клубок Алексис, уткнувшийся лицом в подушки.

— Он заболел? — спросила я.

Алексис даже не пошевелился. Мама подошла к нему:

— Ты не поговоришь с Мелиссой?

А отец начал объяснять сыну столько всего, что я даже и понять не могла. Он говорил Алексису, что тот должен быть горд, что у него нет новых ботинок, и что господину Каранасису должно быть стыдно, раз он сказал: «Чтоб я тебя больше в этой рванине не видел». И еще, прибавил отец Алексиса, он уехал из Афин и оставил газету, в которой работая, потому что больше не мог писать то, чего от него требовали; пусть лучше вся его семья будет ходить босой.

Он говорил очень громко. Мама Алексиса поднялась и прикрыла дверь комнаты.

— Тише, Димитри, как бы кто не услышал… — сказала она и заплакала.

Я же повторила себе, что никогда не стать мне писателем… Но вдруг поняла: Алексис не приходит в школу, потому что у него ботинки — «рванина». Тогда я вспомнила про… «страсти» Мирто. Сестра однажды весь дом на уши поставила, требуя, чтобы ей купили какие-то ботинки на шнуровке — точь-в-точь как у мальчиков. Тетя Деспина купила.

— Поклянись, что ни одной живой душе не скажешь! — потребовала Мирто в день, когда надела эти ботинки в первый раз.

Я дала слово.

— Они мне давят на пальцы.

Так что она носит их от случая к случаю, только чтобы мама ее не спрашивала, куда она их дела и почему не носит, если так хотела. И когда Мирто надевает их, то каждый раз вздыхает:

— Ну что ж, пора примерить мои «страсти».

Надо было все это рассказать и спросить еще, какой размер обуви у Алексиса, но тут его отец снова помрачнел и замолчал, мама продолжала плакать, а Алексис лежал без движения, зарывшись в подушки.

— Так тебя зовут Мелисса? — прервал молчание отец Алексиса, и снова его глаза стали веселыми, и вокруг них снова сбежались мелкие морщинки.

Я рассказала, что так меня назвал дедушка, потому что это имя моей бабушки и одной древней царицы.

— А ты любишь королей? — спросил отец Алексиса.

И тут меня словно прорвало, и я выложила все.

Про тетю Деспину и Мирто и про то, что они обожают королей, про меня и дедушку и про то, что нам с ним короли даром не нужны. Я даже про папу рассказала, про то, что он боится потерять место с тех пор, как объявили диктатуру, и про то, как он заставил нас переименовать котенка. Рассказала про Мирто и ее звезды и про то, что Мирто хотят сделать звеньевой, а дедушка сказал: «Раз это необязательно, и пусть другим выпадет честь стать первыми, и не высовывайся». Я рассказала о леопарде, стоящем под стеклом, и об Артеми, считающей нашу гостиную с ее потертыми бархатными креслами сказочным королевским дворцом. «А наш двоюродный брат Никос…» — я собралась было рассказать и про него, но тут запнулась и в растерянности огляделась.

Алексис высунулся из-под своих подушек, сидел, упираясь локтями в диван, и слушал. Его мама уже не плакала, даже улыбалась, а отец хохотал во весь голос.

— А какой у тебя размер обуви, Алексис? — торопливо сменила я тему и рассказала про «страсти» Мирто.

Его отец встал и расцеловал меня в обе щеки, а потом посерьезнел:

— Наверное, это моя вина, Мелисса, не надо было спрашивать тебя о королях, но ты не должна говорить такие вещи незнакомым людям.

— И теперь папа потеряет свое место в банке? — спросила я в ужасе.

— Успокойся, — улыбнулся он. — Ничего страшного не произошло. Мы твои друзья, но старайся не разговаривать с незнакомцами.

— А они не похожи на девчоночьи? — впервые подал голос Алексис.

— Совершенно! — успокоила я его. — Типичные мальчиковые.

— Ну если только ненадолго… если разрешит твоя мама, — проговорила мама Алексиса. — А потом нам, наверное, удастся купить ему новые.

Я же сказала, что мама только счастлива будет, потому что ей совсем не нравилось, что девочка носит такую неподобающую обувь. А что касается Мирто, она только свои золотые перышки и звездочки никому не дает, а со всем остальным расстается не задумываясь.

— Это твоя сестра знает, сколько тычинок у цветка яблони? — засмеялся отец Алексиса.

Да он ему все разболтал, этот Алексис!.. Алексис достал свою «рванину», чтобы пойти со мной и взять «страсти» Мирто и не пропустить школу и завтра.

— Я к тебе в дом не пойду, потому что стесняюсь, я на улице подожду, — заявил он мне.

И всю дорогу до моего дома он говорил:

— Ты только скажи своей сестре — это всего лишь на три дня. А потом мне купят.

А мне кажется, что ему в тысячу раз лучше было бы носить свою «рванину», чем просить чужие ботинки, но господин Каранасис заявил, что Алексис позорит всю школу, пока носит подобную дрянь. Вот этого я совсем понять не могла.

— Как тебе мой папа? Занятный, правда? — спросил меня Алексис, когда мы уже почти подошли к дому.

— Он отличный, — ответила я.

Однако сама думала о том, что не знаю, хочу ли я становиться писателем.

Вечером, когда мы ложились спать, я рассказала Мирто про дом Алексиса:

— Его отец — настоящий писатель. У него на столе полно книг и пыли. А он носит пиджак с дырками на локтях и пишет при свете лампы, хотя на улице день-деньской.

— А я не хочу отца-писателя, — заявила Мирто. — Потому что тогда, может, и нам пришлось бы бегать по соседям и просить ботинки в долг.

Я не ответила — не знала, что сказать, — только вспомнила, что мне очень понравилось, как со мной разговаривал отец Алексиса: словно бы мы друзья.

— ОЧСЧА, ОЧСЧА! — пожелала я спокойной ночи Мирто.

Впервые в жизни я встретила настоящего писателя и поэтому была ОЧСЧА.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — надулась Мирто. — Сегодня мне пришлось сказать господину Каранасису, что я не стану первой фалангисткой… а значит, я не стану звеньевой.

Мелочная лавка киры Ангелики и сбережения

Теперь по четвергам во время приемов тети Деспины мы в гостиную, как раньше, не спускаемся. На этом настояли дедушка и папа.

— Это дети… как бы чего не ляпнули, — заявили они в один голос.

Да и приемы теперь бывают не так часто, как раньше. Раз в месяц, а иногда и реже. Тетя Деспина жалуется, что во всем виноваты… эти. Я думаю, она имеет в виду Никоса и леопарда. Так что теперь мы леопарда видим от случая к случаю, когда Стаматина не забудет нас крикнуть во время уборки. Поэтому я была страшно удивлена, когда однажды она позвала меня тайком и сказала:

— Хочешь увидеть леопарда? У меня ключ от витрины.

И трех дней не прошло с тех пор, как она ее мыла и брала нас в гостиную.

— Подожди, я позову Мирто.

Но Стаматина не разрешила, сказав, что Мирто сейчас наверху у тети Деспины, а ей некогда ждать, пока все туда-сюда будут бегать. Она откроет витрину буквально на секунду, чтобы только можно было заглянуть внутрь.

Стаматина открыла стеклянную дверцу — и я чуть было не закричала: у леопарда в зубах был белый листочек! Как и тогда! Моя рука дрожала, когда я протянула ее к пасти, но не потому, что меня пугали острые зубы, — мне не терпелось прочитать записку.

«СЕГОДНЯ В ТРИ ЧАСА ПОПОЛУДНИ КУПИ ТЕТРАДКИ В МЕЛОЧНОЙ ЛАВКЕ КИРЫ АНГЕЛИКИ. ПРИДЕШЬ ОДНА. ЛЕОПАРД»

— Смотри, — задыхаясь, говорю я Стаматине, — «ОДНА» подчеркнуто дважды.

— Значит, пойдешь одна, — просто сказала она.

— И не говорить даже Мирто?!

— Так написано в бумаге — «ОДНА», — ответила Стаматина, пожав плечами.

Мое сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Когда мы получили первую записку леопарда и отправились на Мельницу со сломанным крылом, все это было больше похоже на игру. К тому же тогда мы были все вместе, да еще и с Нолисом, а рядом с ним ничего не страшно. Значит, подождать Нолиса, когда он придет на урок, чтобы пойти вместе? Но записка требует: «СЕГОДНЯ», «ОДНА».

Мелочная лавка киры Ангелики — через переулок от нашего дома. И чего там только нет! Кроме товаров для школы, там даже птички в золоченых клетках есть и лотерейные шоколадки — если найдешь в такой картинку с редким цветком, можешь выиграть клетку с птичкой. Дедушка говорит, что все наши с Мирто сбережения уходят кире Ангелике. Однако мы не особо удачливы — нам еще ни разу не выпал редкий цветок.

Так что же я теперь найду в лавке киры Ангелики? Может, письмо от Никоса, вложенное в тетрадь, которую я должна купить? Мне совсем не по душе было, что приходится идти одной, без друзей. В этом нет ничего веселого.

Кира Ангелика знала, что мне нравятся птицы, и часто разрешала постучать по прутьям решетки, чтобы птички слетелись легонько пощипать меня за палец. Когда я попросила тетрадки, она улыбнулась и сказала:

— Пойдем, покажу тебе новую птичку.

Она повела меня к крошечной дверке в глубине магазина. Открыла ее и кивнула, чтобы я заходила.

— Мелисса!

Меня кто-то окликнул! Кто-то, кто называл меня Мелиссой, потому что я уже выросла. Мои глаза, ослепшие от яркого солнца, ничего не видели в полутемной каморке. Но прежде чем я успела привыкнуть к темноте, две руки подбросили меня высоко в воздух…

— Ах ты худышка! Не тяжелее пушинки. Когда же ты прибавишь хоть капельку мяса?

Я и слова не могла вымолвить от смущения. Что Никос делает в мелочной лавке киры Ангелики?

— Видишь, я еще не уехал, — сказал он.

Он улыбается так — теперь-то я уже хорошо его вижу, — будто нет ничего естественнее, чем сидеть здесь, в темной комнатушке, в окружении пустых коробок, тетрадей и клеток.

Он начал расспрашивать меня про всех домашних и про Артеми с Нолисом; но больше всего его интересовали те «ссыльные», как их назвал Нолис, которые жили у того в доме.

— Ты умеешь хранить секреты? Только ты и Нолис будете это знать, — и Никос строго посмотрел мне в глаза.

Конечно, умею, но еще один секрет от Мирто — это так тяжело! Мне одного Нолиса с головой хватает! И я не в Ламагари, где я могла в любое время выбежать на пляж, вырыть ямку и прокричать туда свои тайны.

— Что, и Мирто нельзя сказать?

— Никому, — покачал головой Никос, ставший еще более серьезным.

Я дала слово — скрепя сердце. Никос достал из кармана пачку сигарет, аккуратно надорвал пленку, открыл ее, вложил под золотую фольгу сложенную бумажку и снова заклеил пленку.

— Пусть Нолис отдаст это ссыльным, — сказал он и положил пачку мне в карман. — Как только он вернет ее, тут же иди за тетрадками сюда, к кире Ангелике. Я знаю, что это неподходящее занятие для детей, — вздохнул он. — Но мы живем в очень-очень трудные времена.

Расспрашивая меня про школьные новости, он снова стал похож на прежнего Никоса, который пел с нами песни и беззаботно играл в игры детей, которым нет нужды прятаться. Я рассказала ему все: о школе, об Алексисе и его отце…

Никос очень расстроился, когда я сказала, что Мирто хочет стать звеньевой. Он не позволил мне оставаться дольше, чтобы дома меня не потеряли.

— Ты еще долго будешь на острове? — спросила я, уходя.

— Это не от меня зависит, — отозвался Никос и торопливо погладил меня по голове.

Вернувшись домой, я обнаружила, что там дым коромыслом. И только у Мирто сияли глаза. Она все-таки станет звеньевой! Так сказал папа! Он вернулся с работы и рассказал, что его вызвал директор, господин Периклис, и сделал ему замечание за то, что, как ему пожаловался господин Каранасис, он не позволяет Мирто стать одной из первых фалангисток нашего острова. Папа пытался оправдаться, заметив, что Мирто еще слишком мала… вот пойдет в гимназию и… Тогда господин Периклис сказал ему, что Мирто была выбрана господином Каранасисом, и хотя она еще мала, но высокая и одна из самых красивых девочек в школе. Ей хотят сшить форму фалангистки, сфотографировать и разослать ее фотографии во все журналы мира, а те поместят Мирто на обложку.

Господин Периклис добавил, что, может, он и папу повысит в должности, а вот если тот будет упираться и не разрешит Мирто, то он даже не знает… тут возможны последствия для его работы.

— Нам как раз этого и не хватало, — бушевал папа, — увидеть нашего ребенка на обложках фашистских журналов. Какой позор!

— Страшно даже подумать, — вздохнула мама, и глаза ее наполнились слезами.

— Но я лишусь работы, понимаете, — простонал папа. — Господин Периклис ясно дал понять: отказ не останется без последствий. Так или иначе, вскоре это точно будет обязательным, и все дети там окажутся.

— Но мы хотя бы не станем посмешищем, побежав туда первыми, — разозлился дедушка.

Когда в разговор вступила тетя Деспина, которая снова сказала, что мы пожалеем, если будем мешать карьере Мирто, нас отослали в комнату. Однако скандал было слышно и наверху. До того, как у нас ввели диктатуру, никто так резко друг с другом не разговаривал.

— Нет, ты послушай, меня даже в журналах будут печатать! — раздувалась от гордости Мирто, как будто про нее уже печатали статьи. — Мне сошьют форму!

И я не могу сказать ей, что видела Никоса и что ему совсем-совсем не понравилось ее рвение стать звеньевой у фалангистов!

— Мои поздравления, — в комнату вошла Стаматина. — Ты станешь звеньевой, госпожа Мирто, твой отец принял решение. Чтоб у него ноги отнялись, у этой жабы, что нам на шею села! — процедила она сквозь зубы, чуть не искрясь от ярости.

— ОЧСЧА, ОЧСЧА! — пропела Мирто. — ОЧСЧА: я стану звеньевой!

И от избытка чувств она пнула покрывало на своей кровати.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА! — тихонько шептала я, завернувшись в одеяло с головой.

ОЧПЕЧА, потому что у меня секреты от Мирто. ОЧПЕЧА, потому что дома все взрослые переругались. ОЧПЕЧА, потому что Никос прячется в пыльной каморке. ОЧПЕЧА, потому что Алексис уже пять дней ходит в школу в чужой обуви.

30 октября у нас отменили занятия по случаю праздника сбережений. Дедушка был вне себя.

— Мало вам, — бушевал он, — святых, у вас и так что ни день, то праздник, нате, пожалуйста, теперь еще и сбережения в этот сонм добавились!

В школе даже должен был пройти утренник. За неделю до того господин Каранасис нам целую речь прочитал о сбережениях. Я совершенно не помню, что он там говорил, потому что мы с Алексисом как раз играли в «Морской бой», и он потопил мой четырехпалубник. Сберегать означает прятать деньги. Мы все должны были написать сочинение на эту тему, и лучшие из них будут зачитаны перед всеми в день праздника.

Я, конечно, даже не думала, что мое сочинение прочтут. Госпожа Ирини всегда мне ставит «отлично» за сочинения, но на этот раз я не могла выдавить из себя ни строчки. Я смотрела на Алексиса, который снова и снова ставил кляксы на своем листке. Ну что можно сказать о сбережениях? Однако мы даже представить не могли, что получим — и я, и Алексис — по колу. Такие сочинения, оказывается, всегда проверял сам господин Каранасис.

— Да что это на вас нашло, что вы написали такие глупости, — сказала расстроенная госпожа Ирини, возвращая нам тетради. — Почему вы меня не спросили?

«Глупые размышления, бессодержательно» — оставил заметку красным карандашом господин Каранасис в конце моего сочинения. И точно такую же — в сочинении Алексиса.

Алексис написал о своем дяде, очень богатом, который хранил свои деньги в коробках. Он не тратил ни гроша, одевался в старые тряпки, и в конце концов припрятанные деньги съели мыши. Я же написала про девочку, которая, когда ей давали деньги на шоколад, прятала их, а когда выросла, то заболела, и врачи запретили ей есть сладкое. И в итоге за всю свою жизнь она так и не попробовала шоколада.

Мирто получила «отлично», и на празднике ее сочинение зачитали. Оно стало лучшим во всей начальной школе.

— Но ты же ни одной монетки не отложила за всю свою жизнь и всё спускаешь на золотые перышки да звездочки у киры Ангелики. Как ты могла написать, что «человек, откладывающий деньги, приносит пользу и себе, и обществу»?

— Я написала то, что нам сказал господин Каранасис, — отрезала Мирто. — Не то что вы с Алексисом — стали посмешищем для всей школы.

— Знаешь, что сказал мой папа? — заметил Алексис на следующий день. — Если бы он был на месте господина Каранасиса, то поставил бы нам обоим «отлично».

Занятно, что и дедушка то же самое сказал.

— Если бы у нас в доме была хотя бы одна целая чашка, — сообщил мне по секрету Алексис, — мы бы пригласили твоего дедушку на кофе. Мой папа очень хочет с ним познакомиться.

Я его заверила, что мой дедушка вообще не переживает из-за такой ерунды, как целые чашки, что у него самого в кабинете стоит большая чашка с отбитой ручкой, из которой он всегда пьет кофе. Другая, как он говорит, его не устраивает.

— Тогда я поговорю с моей матерью, — серьезно ответил Алексис.

Однако они не успели его пригласить — дедушка и отец Алексиса свели знакомство совсем в другом месте.

Море и небо перестали быть сами по себе. Они слились и нависли над городом, словно серая завеса, у которой нет ни конца ни края. Огромные волны разбивались о волнорез тысячами белоснежных брызг.

— Артеми сегодня не придет, — говорю я Мирто. Мы сидим рядышком на застекленной веранде и смотрим на пенящееся море. — Да и Нолис не придет, — продолжила я, глядя сквозь дождь, заливающий стекла окон.

Я подумала, что Никос напрасно ждет свою пачку из-под сигарет, и у меня против воли вырвалось:

— Жалко.

— Что жалко? — встрепенулась Мирто.

— Что не придут Нолис с Артеми.

— А меня не волну-у-у-е-е-ет, — пропела она. — Я скоро стану фалангисткой. А господин Каранасис сказал, что с этого момента нашими друзьями и братьями будут только другие фалангисты.

— И ты будешь любить этих, как ты там сказала, фалангистов больше, чем меня? — забеспокоилась я.

— Возмо-о-о-о-ожно-о-о-о-о, — пропела еще выше Мирто.

Дождь с силой ударил по крыше, молнии засверкали, опадая и теряясь в волнах, грозно пенящихся и ничем не напоминающих сонную лазурную гладь летнего моря в Ламагари.

— Смотри-ка, — вдруг привстала Мирто. — Кто-то бежит, там, посреди дождя.

Мальчик, завернутый в мешковину, бежал, шлепая по воде, к двери нашего дома. Кто же это мог быть, если не Нолис?! Не дожидаясь звонка в дверь, я ринулась вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Стаматина уже открыла ему и теперь стояла, крестясь. Но что было с Нолисом! Он промок до нитки. С него стекали просто реки воды. Только ботинки оставались сухими, потому что он снял их и всю дорогу прятал под мышкой.

— Лучше бы ты чуток поменьше выучил, — пробормотала Стаматина. — Подхватишь еще пневмонию, на горе своей несчастной матери.

Она отвела Нолиса в кухню и побежала за сухой одеждой, чтоб было в чем переждать, пока его сушится.

— Смотри, — прошептал Нолис, как только Стаматина вышла. — Ни одной капли дождя не попало.

И показывает мне пачку из-под сигарет, которую нам дал Никос.

К Никосу я пошла только на следующий день, хотя Нолис и настаивал, что я должна отнести ему сигареты как можно быстрее. Но дождь все лил, и с такими хлябями на улице я не могла сказать, что пойду за тетрадками. На следующее утро погода улучшилась, как будто на улицу вернулась весна. Я смотрела на море сквозь окно в классе: оно снова было голубым и спокойным, повсюду сновали лодки и кораблики. Мне казалось, что все, должно быть, уже и забыли о вчерашней буре. Но не Алексис. Он клевал носом над партой, и мне уже дважды пришлось толкнуть его локтем, чтобы он не заснул.

— Это из-за вчерашнего потопа, — сказал он мне на переменке. — Мы все глаз не сомкнули ночью. Коридор и переднюю залило водой, так мы ее вычерпывали всю ночь.

И снова я подумала, что не стану писателем, ведь это значит жить в доме, который уходит под землю на целых десять ступенек.

Как только уроки кончились, я помчалась «за тетрадями» в мелочную лавку киры Ангелики. Зашла в каморку — и застыла от ужаса. На стуле сидел какой-то человек с такими густыми усами, словно у него под носом была щетка.

— Большое спасибо, что не узнала, — засмеялся он, и я поняла, что это голос Никоса.

— Зачем тебе эти маскарадные усы? — удивилась я.

— А что, они мне не идут? — отшутился Никос.

Я никак не могла к нему привыкнуть; мне казалось, что я сижу рядом с незнакомцем.

Я отдала ему пачку сигарет, он достал бумажку, прочел, порвал на мелкие клочки и сжег. Когда я рассказала, что Нолис принес пачку прямо в бурю, он расстроился, я видела.

— Хочешь, подарю тебе клетку с канарейкой? — внезапно сменил он тему. — Кира Ангелика говорит, что они тебе нравятся.

— А что я дома скажу?

— Можешь сказать, что выиграла ее в шоколадной лотерее.

— А разве это не ложь? — спрашиваю, а у самой сердце стучит сильно-сильно.

Мне очень хотелось клетку с канарейкой.

Однако вот опять: лотерейные шоколадки мы покупаем вместе с Мирто и вместе их открываем, так что она точно мне скажет, что я сжульничала.

— Это ложь, ты права, — признал Никос, и мне показалось, он огорчился, что не может подарить мне канарейку.

Он не давал мне уйти. Хотел узнать все, что происходит дома и в школе, все до мельчайших подробностей. И он не разозлился, когда я сказала, что Мирто станет фалангисткой 4 ноября, когда в школе будет большой праздник по случаю трехмесячного юбилея установления диктатуры. И как тогда, когда мы хотели закопать Пипицу, он обвинил во всем нас, сейчас Никос всю ответственность возложил на господина Каранасиса, который любой ценой хотел создать первую фалангу острова, в то время как остальные школы за это даже не брались, потому что дети не хотели туда вступать.

— Леопард приходит ко мне и рассказывает новости, — объяснил Никос, глядя на то, как я растерялась, гадая, откуда он всё знает.

Я вернулась домой — и снова с пачкой сигарет в кармане. Мне очень нравилось бродить одной по городу. Улицы есть такие узкие, что, если развести руки в стороны, даже совсем немножко, можно коснуться домов с обеих сторон! Мостовая выложена плиткой, где квадратной, а где прямоугольной. Пипица говорит, что нельзя наступать на полоски, разделяющие плитки, а то выйдешь замуж за арапа, когда вырастешь. Глупости, конечно, но мне нравится идти на цыпочках, перепрыгивая с камня на камень, не наступая на линии и загадывая желания.

— Пусть мы поедем летом в Ламагари с Никосом! — загадала я сегодня и дошла до дома, не наступив ни на одну линию.

Вредные книги, свернутая шея Мирто и околесица из околесиц

Правильно сказал дедушка, что у нас одни праздники. Мы отучились два урока, и на перемене господин Каранасис собрал нас во дворе школы и велел построиться парами.

— Вы не вернетесь в классы, — заявил он, — вместо этого мы пойдем на площадь, где для всех школ проводят один большой урок.

— Может, урок краеведения? — спросила я у Алексиса.

— Точно что-то другое, — ответил он, — ведь собрали и старшие классы, а у них никакого краеведения быть не может.

Дойдя до площади, мы растерялись. Прямо в центре, там, где на колонне гордо восседал мраморный лев, горел огромный костер. Чуть подальше на трибуне стояли губернатор, Амстрадам Пикипикирам, отец Пипицы и епископ в своем облачении. Вокруг костра было полно детей из других школ. Мы ничего не понимали.

Вскоре подошли два человека, которые тащили на плечах огромные мешки. Они продвигались сквозь толпу, расталкивая тех, кто попадался им на пути, и, дойдя до костра, выпотрошили свои мешки прямо на землю. Это были книги!

— Что они делают? — спросил Алексис у какого-то мальчика, стоявшего возле нас.

— Жгут вредные книги, — спокойно ответил тот.

Господин Каранасис забрался на трибуну и начал вещать. Он говорил об ужасных книгах, отравляющих души и превращающих людей в преступников.

— Пойдем поближе, посмотрим, — предложил Алексис.

Мы протиснулись сквозь толпу и подобрались к самому костру. Ребята из старших классов уже прыгали через огонь, как будто сегодня был канун дня святого Иоанна. Странно горят книги. Вначале, как только огонь доходит до страниц, книга открывается, словно ее касается невидимая рука, а потом, когда книга вовсю уже горит, она становится похожей на цветок, закрывающий свои лепестки. Огонь умирает, и тогда через него могут перепрыгнуть даже младшеклассники.

Люди с мешками снова и снова подходили к костру и вытряхивали книги. Пламя становилось все выше, выше, дети визжали, соревнуясь, кто лучше прыгнет. В какую-то секунду, когда высыпался очередной мешок, несколько книг выкатились прямо к нашим ногам. Я хотела было подтолкнуть одну к огню, но остановилась. Где-то я уже видела эту книгу… В черном переплете с золотыми буквами… Я приподняла ногой обложку и — да, теперь я уже была уверена. Это один из дедушкиных «древних». Дедушка все свои книги подписывал фиолетовыми чернилами. Я тут же узнала подпись: широкая, на полстраницы, на форзаце. Дедушка никому не позволил бы даже прикоснуться к своим книгам. Как здесь оказался его «древний», готовый упасть в костер? Я наклонилась и подобрала книгу. Подержала немного в руке…

— Брось ее, бросай, ну же, быстрее, — зашипел Алексис и попытался вырвать книжку у меня из рук, чтобы бросить в костер. — Ты что, не видишь — на тебя смотрят!

Я растерялась. На трибуне господин Каранасис и Пикипикирам о чем-то говорили, показывая на меня. Я обвела площадь взглядом и увидела детей и даже взрослых, которые кричали и прыгали через костер, но большинство стояли, сжав губы и не издавая ни звука. Я смотрела и смотрела сквозь них, веря, что сейчас увижу человека в надвинутой на глаза шляпе и с густыми усами-щеткой!..

Затем, сама уж не зная, как и почему, не помня себя, я повернулась и начала расталкивать тех, кто стоял позади меня, чтобы вырваться из этого круга, а он сжимался и сжимался, выжимая нас с Алексисом в первый ряд, к огню. Алексис последовал за мной. Выйдя из толпы, мы остановились, чтобы перевести дух. Над нашими головами, словно ночные бабочки, порхали кусочки обгорелой бумаги.

— Видела бы ты, как посмотрел господин Каранасис, когда ты наклонилась за книжкой! — сказал Алексис.

Когда огонь потух и книг не осталось, люди стали расходиться. Господин Каранасис сказал, что время занятий вышло, в школу можно не идти, и нас отпустили по домам. Мы пошли с Алексисом. Не могу объяснить почему, но я так и не сказала ему, что книжка, которую я подняла из костра, была «древним» моего дедушки. Когда мы перешли площадь, я увидела, что у стены одного из домов стоит дедушка, а рядом с ним отец Алексиса. Они не разговаривали. Просто стояли спиной друг к другу, застыв в безмолвии. Дедушка палкой отшвыривал клочки бумаги, засыпавшие и мостовую, и тротуар. Мы с Алексисом подбежали к ним.

— Дедушка, твой «древний» сгорел в костре! — закричала я.

— Я знаю, знаю, — покачал он головой.

Отец Алексиса повернулся в смущении:

— Представь меня своему дедушке, Мелисса.

— Дедушка, это отец Алексиса…

Я даже договорить не успела, как они протянули друг другу руки…

— У вас тоже взяли книги? — вполголоса спросил отец Алексиса.

— Сегодня утром пришли с мешками, — горько отозвался дедушка.

— У меня забрали даже рукописи, — продолжил отец Алексиса и посмотрел по сторонам.

Впереди шли мы с Алексисом, а за нами следовали взрослые. Дул ветерок, и прямо посередине улицы кружились, словно танцуя, обгоревшие обрывки книжных страниц.

— Наш остров всегда будет помнить этот позор, — услышала я дедушку.

— Боюсь, это только начало, — донесся голос отца Алексиса.

— Смотри! — Алексис показал на бумагу. — Из них получилась буква «омега».

Платон! «О» через «омегу». Так звали «древнего», сгоревшего на костре.

Когда я еще только учила алфавит, мне очень нравилась эта буква, и я даже завидовала Мирто, что ее имя пишется через «омегу». Научившись читать по слогам, я шла в дедушкину библиотеку: он разрешал мне залезать на лесенку и читать корешки его «древних». Платон… Платон…

— Дедушка, могу я так назвать своего мишку?

— Ну, если он мудр, как Платон… — засмеялся дедушка.

Он, конечно, не был мудр, но слово «Платон» мне ужасно нравилось, и мишка был окрещен.

По возвращении домой дедушка отвел меня в кабинет. На полках виднелись пустоты — следы унесенных книг.

— То, что ты сегодня видела, Мелисса, помни всегда, всю свою жизнь. И, когда я умру, пусть эти пустые места на полках так и останутся пустыми в память тебе о том, что произошло в этот день.

Так сказал мой дедушка, и, боюсь, впервые в своей жизни я увидела, что он сидит сгорбившись, а не как всегда — прямо-прямо, будто палку проглотил.

Мирто на площади не было — ее отправили на примерку формы фалангистки.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — говорит она перед сном. — Ведь я не видела костра.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — отзываюсь я. — Потому что я его видела.

Я закрыла глаза, но сна не было. Передо мной то вставал Никос с усами-щеткой, то «омега» кружилась в центре улицы… И огонь, огонь, огонь… Листья пламени расцветают, поднимаются всё выше и пожирают дедушкину библиотеку, чтобы добраться до мудрости книг.

Со дня большого костра, стоило мне услышать «ПА ВУ ГА ДЕ КЕ ЗО НИ», я знала, что за ними последует и дверной колокольчик. В него позвонит отец Алексиса. Они с дедушкой стали большими друзьями с этого дня.

Каждый раз, когда мы возвращаемся из школы, дедушка меня спрашивает:

— Ну, и что вы делали сегодня?

Мы рассказываем об уроках, которые у нас были, о том, узнали ли мы что-нибудь новое. В последнее время Мирто все время отвечает:

— У меня не было уроков. Меня забрал из класса господин Каранасис на репетиции.

— Многому же ты так выучишься, — качает головой дедушка.

Правду сказать, и в моем собственном классе мало нормальных занятий. Постоянно вызывают кого-то из ребят на репетиции, потому что приближается великий праздник «юбилея диктатуры и нашего благоденствия», как говорит господин Каранасис.

— Вот увидишь, — заметил Алексис, — «нормальные» дети будут читать самые большие стихотворения, а мы, «со скидкой», — какие-нибудь огрызки.

Я не обратила на это особого внимания. Только удивилась, что Пипица, которая по декламации хуже всех в классе, будет читать огромное стихотворение. Она читала его на одном дыхании, без пауз, монотонным и плаксивым голосом. С бедняжки госпожи Ирини семь потов сошло в попытках заставить ее прочувствовать хотя бы одно слово из того, что она читала, но тщетно.

У нас в классе есть девочка, ее зовут Антигона. Когда госпожа Ирини вызывает ее к доске читать стихотворение, весь класс замирает! Антигона — не «нормальная» ученица и не «со скидкой». Она учится «даром». Ее мама — прислуга в доме господина Каранасиса, и он, чтобы не платить ей за услуги, взял Антигону в школу. Мы с Алексисом очень ее жалеем и даже говорим, что куда лучше быть «со скидкой», чем «даром». Ведь что бы ни делали и как бы ни шалили другие дети, расплачивается за это Антигона. Если испачкают туалет или забрызгают стены чернилами, приходит господин Каранасис, вызывает ее с урока и отправляет всё отмывать. За партой она сидит без пары. В классе нас нечетное количество, так что кому-то приходится сидеть одному. Зайдя как-то в класс, господин Каранасис сделал нашей учительнице замечание за то, что она посадила Антигону вместе с дочерью Амстрадама Пикипикирама.

— Пора бы уже, госпожа Ирини, научиться отделять зерна от плевел.

Она покраснела как мак, Антигона — тоже. Потом Антигона встала, собрала свои книжки в ранец, пересела за пустую парту и закусила губу, чтобы не заплакать. Маленькая Пикипикирам ревела в голос. Она хорошая девочка. Хотя коротышка и бледная как смерть. А учится так себе. На переменке она умоляла Антигону:

— Пожалуйста, дай мне посмотреть, как ты сделала задания по правописанию!

Антигона разрешила: и посмотреть свои тетрадки, и даже списать все упражнения. И рисование за нее сделала, так что та «отлично» получила, потому что сама Пикипикирам, бедняжка, ни одной прямой линии провести не может, не то что рисовать.

Каждый вечер перед сном Мирто разучивала монолог, который должна была прочитать на празднике. «Околесица из околесиц» — вот как Алексис назвал монолог Мирто, написанный самим господином Каранасисом.

Накануне праздника, когда мы пошли спать, Мирто решила устроить генеральную репетицию. Она встала в кровати, выпрямилась, вытащила свою подушку, поставила на нее ногу и начала декламировать: «…Я попру тебя ногами, презренное знамя врага, и подставлю грудь мою враждебному мечу! И, если суждено мне, пронзенной, пасть на землю…»

Тут Мирто рухнула на кровать, вцепилась в подушку зубами и продолжила: «.. я буду терзать тебя зубами, пока не исторгну твой последний вздох».

— Что ты делаешь? — закричала я. — Ты же рвешь наволочку!

Я ей помешала, и она в такую ярость пришла, что в один прыжок оказалась у меня на кровати. Тут матрас съехал — и мы, даже пикнуть не успев, свалились на пол. Мирто держалась за спинку кровати и вопила, что свернула шею. В комнату вбежали дедушка, папа, мама, тетя Деспина и Стаматина. Все они кричали и спрашивали, что случилось. Мирто визжала, как свинья резаная, и вопила, что не может повернуть голову. Папа сказал, что нужно ее растереть, мама заметила, что вот этого делать совсем не нужно, а нужно просто наложить мазь, тетя Деспина взяла ее на руки, а Стаматина принялась приводить постели в порядок.

Утром Мирто проснулась с шеей набекрень. Словно ей голову неправильно привинтили, так что смотреть можно было только вправо.

— Как я буду читать свой монолог? — плакала она. — Как я стану фалангисткой?

Мама, Стаматина и тетя Деспина еле-еле ее одели. Мне, конечно, стало ее жалко, бедолагу, но все-таки это выглядело ужасно смешно.

Мы пошли в школу с мамой и тетей Деспиной. Сколько ни просила Мирто дедушку пойти послушать, как она будет читать свой монолог и переодеваться в форму фалангистки, он отказался:

— Этого мне только не хватало.

Мы добрались до школы и вошли в большой зал, где должен был проходить праздник. Там уже сидел Алексис со своей мамой. Алексис все еще носил «страсти» Мирто, а его мама — то же полинявшее синее платье, в котором она была каждый раз, как я ее видела. Праздник начался. Сначала с речью выступил господин Каранасис. Пока он говорил, мы с Алексисом придумали отличную игру. Перед нами сидела мама какого-то мальчика, и на ней было платье, по которому узором шли квадратики. В каждом квадратике — свой рисунок: верблюд, финиковая пальма, обезьянка. Мы по очереди задавали друг другу вопросы, например: «Сколько верблюдов в десяти квадратиках»? Выигрывал тот, кому удавалось назвать правильное число.

Мы и не заметили, когда господин Каранасис закончил вещать.

Он еще кричал: «Да здравствует король!», «Да здравствует губернатор!», «Да здравствует народ!» А дети заорали в ответ: «Да здравствует!» — так громко, что я едва расслышала, как Алексис мне шепчет:

— Три обезьяны в шести квадратах.

Потом учитель гимнастики с силой ударил в барабан. Господин Каранасис встал в центре сцены, построенной по этому случаю, и объявил:

— А теперь я представляю вам первых фалангистов и фалангисток нашего острова, которые, к чести для нас, учатся в этой школе.

Из двери за сценой выбежало шестеро детей: три мальчика и три девочки, одетые в темно-синюю форму, белые галстуки и пилотки. На погонах у кого было по две звездочки, у кого — по три. Они встали в ряд и высоко вскинули руки в приветствии. «Фашисты так делают», — заметил Алексис. Только одна девочка не смотрела, как положено, вперед. Голова у нее была повернута вправо, словно ее плохо прикрутили. И это была Мирто! Мы с Алексисом покатились со смеху — невозможно было удержаться, так комично она выглядела. Вдруг Алексис оборвал смех и толкнул меня локтем в бок:

— Смотри-смотри. Это же Коскорис!

Рядом с Мирто стоял упитанный коротышка с сальными волосами. Это был Коскорис, ученик второго класса гимназии, известный только гадостями, которые он устраивал. Как-то его поймали за курением во время урока. А вообще он воровал у других детей карандаши и ластики и то и дело разбивал кому-нибудь голову. Господин Каранасис много раз повторял: «Еще одно баловство, и я тебя выгоню!» Но никогда его не наказывал. Алексис говорит, это потому, что за обучение Коскориса платят целиком и отец его работает в полиции. Я обернулась посмотреть на маму, сидевшую позади меня. Она опустила голову и совсем не глядела на Мирто. Тетя Деспина сидела, гордо выпрямив спину и просто раздуваясь от важности.

Когда Мирто поднялась на сцену прочесть свой монолог, господин Каранасис объявил:

— А теперь наша юная фалангистка продекламирует монолог «Да сгинут все большевики!» сочинения вашего покорного слуги.

На полу сцены было расстелено красное знамя, которое Мирто должна была попирать ногой, а потом рвать зубами. Его уложили слева от нее, и, когда она гордо поставила на него ногу… ее голова на свернутой шее смотрела вправо, а не влево, как надо было. А когда пришло время героически пасть на землю, Мирто, как я заметила, упиралась руками и ногами в пол, а туловище ее как будто зависло в воздухе.

— Все так натоптали своими ножищами, что я бы испачкала юбку, если бы завалилась, как есть, на пол, — объяснила она потом, когда я поинтересовалась, почему она так странно и нехотя падала.

Когда Мирто окончила чтение «околесицы из околесиц», господин Каранасис взял ее за руку, чтобы вместе поклониться зрителям. Алексис так хохотал, что я начала злиться. Мирто выглядела жалко.

По возвращении домой мама разрыдалась. Она плакала как маленькая. Впервые в своей жизни я видела, что взрослый человек так ревет. Она говорила и говорила: что лучше бы папа потерял работу и мы стали бы, как цыгане, вроде тех, что живут на участке за нашим домом; что даже такая участь лучше, чем быть фалангисткой и стоять рядом с вором Коскорисом. Папа раскричался, что она рассуждает не лучше ребенка. Дедушка поддержал маму, тетя Деспина встала на сторону папы, а Мирто, с ее свернутой шеей, крутилась перед большим зеркалом в гостиной и старалась как можно лучше выполнить фашистское приветствие. Леопард смотрел на нее черным глазом, голубой был преисполнен печали. Я подошла к нему. Посмотрела, нет ли нового белого листочка у него в зубах. Сколько же дней прошло с тех пор, как я видела Никоса в последний раз?

— Если письма от леопарда не будет, и не думай приходить, даже если Нолис принесет сигареты, — наказал он.

Мне хотелось провести весь сегодняшний день в углу гостиной, рядом с леопардом, чтобы забыть об остальном доме, где ругались взрослые… Ну и пусть бы папа потерял работу, думала я. Не так уж это и ужасно — жить, как цыгане на соседнем участке. Вместо дома у нас, как и у них, был бы старый автобус, а на окнах висели бы цветастые ситцевые занавески.

Зимой мы бы переезжали из деревни в деревню, может, и на другие острова перебрались бы, а может, и дальше — на материковую Грецию, там бы отправились в Афины и увидели Акрополь, про который дедушка нам столько рассказывал. А потом бы мы поехали в другие города и страны — и объездили бы весь свет. Может, тогда и Мирто стала бы прежней, такой, какой она была до того, как купила три золотые звездочки в мелочной лавке киры Ангелики. А сейчас от всей нашей прежней жизни остался только один вопрос по вечерам:

— ОЧПЕЧА? ОЧСЧА?

— ОЧСЧА! ОЧСЧА! — неизменно радуется Мирто.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — грустно отзываюсь я.

Убийство Леопарда

Еще одна грустная история и «подвиг» Мирто

Идут такие дожди, что Нолис и Артеми вряд ли выберутся в город. Артеми-то ладно, но Нолис ничего не боится, и, я уверена, если бы было что принести в сигаретной пачке, он бы и этот потоп преодолел. Но почему он ничего не несет и почему Никос не шлет сообщений? Я все время болтаюсь в мелочной лавке киры Ангелики и все жду — вот сейчас она точно скажет: «Хочешь посмотреть на необычную птичку?»

Но она молчит. Молчит и Стаматина, молчит и леопард. И тогда я наконец начала верить, что Никос уехал.

— В самом деле, а где сейчас Никос? — вдруг спрашивает меня Мирто, пока мы таращимся на дождевые потоки, сбегающие по стеклу.

У нас снова скучное воскресенье.

Я посмотрела на нее изумленно: мне казалось, она давно уже поверила в отъезд Никоса.

— В Афинах, а где ты хочешь, чтобы он был?.. — говорю ей.

— Господин Каранасис и лидер нашей ячейки говорят, что он на острове, в городе, — с заговорщицким видом сообщила мне Мирто. — Они даже спросили меня, не носит ли Никос густых усов, похожих на щетку. Я сказала, что никаких усов у него нет и что он давно уехал, еще когда мы в школу пошли; он же не присылал нам никаких новостей с леопардом.

— Ты донесла на леопарда? — я пришла в ужас. Мирто встрепенулась, как петух, готовый к драке.

— Я не донесла, моя госпожа. Наш звеньевой должен знать, что происходит у нас дома, и я обязана рассказывать, что делаешь ты, Стаматина, дедушка…

— Дедушка же тысячу раз нам объяснял: дома сверчок, на людях молчок. Мы не говорим посторонним, что у нас происходит! — закричала я и залилась слезами. — Я все скажу дедушке, маме и папе!

— Ах ты ябеда! — завизжала Мирто.

— Это я ябеда?! А может, все-таки ты? Ведь это ты всем разбалтываешь секреты Никоса, так что его могут поймать.

— Ты, ты, ты, — визжала она, — ты! Это ты все скажешь дедушке! А я рассказываю только моему звеньевому. Потому что я фалангистка…

К вечеру весь дом стоял на ушах.

Дедушку трясло от ярости: «Подумать только, они детей заставляют шпионить за родителями!»

Папа: «Что делать, что делать? Меня выгонят с работы!»

Мама снова плачет и ничего не говорит.

Тетя Деспина: «Не вижу никакой трагедии».

Стаматина: «Ой, беда, навели порчу на нашу девочку!»

Однако, узнав, что Мирто все разболтала про письма от леопарда, Стаматина побледнела. Завернулась в свою шаль и сказала маме:

— Госпожа, ужин готовьте сами, а я должна пойти к своей куме, она заболела.

И опрометью на улицу, хоть там лило как из ведра.

Утром следующего дня, когда папа ушел на работу, а мы собирались в школу, наша дверь загрохотала под чьими-то ударами. Стаматина открыла, и в дом ввалились полицейские. Они показали дедушке какую-то бумажку, а он сказал:

— Ищите сколько хотите, но вы зря теряете время. Мой внук еще летом уехал.

Полицейские не собирались обыскивать весь дом — их интересовала только большая гостиная и ключи от стеклянной витрины. Тетя Деспина собралась было сама войти в гостиную, чтобы открыть дверцу, но они отобрали ключи:

— Мы справимся.

Занятия в школе уже давно начались, но никто даже не вспомнил, что нам пора уходить. Только Мирто вдруг взглянула на часы.

— По-по! Мы опоздали! Пойдем, Мелия, — сказала она и кинулась за своей сумкой.

— Сегодня школы не будет, — отрезал дедушка таким тоном, что было ясно: возражения не принимаются.

— Но меня после уроков будет ждать наш звеньевой, — заныла Мирто.

— Пусть ждет! — рассердился дедушка.

— Так мне сказать, что ты меня не пустил?

— Скажи!

Правильно Стаматина говорит, что на Мирто навели порчу! Так разговаривать с дедушкой?

Полицейские сидели и сидели, словно бы собирались там на всю жизнь остаться. Наконец Стаматина забарабанила в дверь:

— Если вы мне там все вверх дном перевернете, я вам такое устрою! Вы отсюда не выйдете, пока по местам все не расставите!

Полицейские открыли дверь и вышли с перекошенными лицами. Стаматина истерически продолжала дерзить им:

— В часах поищите. Может, там прячется тот, кого вы ищете!

Полицейские ушли. Стаматина открыла гостиную и, схватившись за голову, замерла в дверях.

— Христос и Богородица! Христос и Богородица! — причитала она.

Я подошла к ней и тоже застыла. В центре гостиной прямо на полу валялся леопард — кверху лапами. Брюхо его было вспорото, пол усыпан соломой.

— Они убили его, Стаматина! — вскрикнула я и заплакала.

Я подошла к леопарду и приподняла его голову: на месте голубого глаза зияла дыра! Все пропало! Не принесет он мне больше известий от Никоса. А Никос больше никогда не сможет проводить с нами лето в Ламагари и рассказывать истории про леопарда!

— Он так и так был дохлым. Только мы верили в эти глупые истории о нем.

Это сказала Мирто. Она подошла ближе и нависла надо мной. Я обернулась. Нет, это не моя сестричка! Это какая-то чужая девчонка, я видела ее на празднике в школе, как она стоит рядом с вором Коскорисом и отдает фашистские приветствия.

Теперь по всему городу искали человека с усами как щетка, который, как говорили, был похож на Никоса. Каждый день, возвращаясь с покупками, Стаматина, не успев даже поставить на пол сумки, начинала рассказывать:

— Сегодня его искали в соседнем квартале… Сегодня обыскивали церкви, даже алтари.

Я же каждый раз трепетала от ужаса, боясь услышать, что сегодня полиция обыскивала мелочные лавки или маленькие каморки с клетками. Так проходили дни, и потихоньку все стало успокаиваться, как будто человеком с усами-щеткой перестали интересоваться. Возможно, поверили, что он и вправду уехал из города, — так сказала Стаматина. Дома тоже все улеглось, только в стеклянную витрину в гостиной на место леопарда водрузили лучшие тарелки тети Деспины, на которых были нарисованы загадочные птицы.

— А куда дели леопарда? — спросила я у Стаматины, но она не знала, а тетя Деспина даже слышать о нем не хотела.

В доме о Никосе и леопарде никто не говорил. Раньше все было совсем по-другому, потому что у меня была Мирто, и мы с ней болтали обо всем на свете, а теперь она интересовалась только своей фалангой, которая на деле фалангой так и не стала, потому что фалангистов в школе не прибавилось: как было шесть, так и осталось.

— Скоро вы все станете фалангистами! — стращал нас господин Каранасис. — Это будет обязательно!

В один из дней Алексис не пришел в школу, и я подумала, уж не случилось ли чего со «страстями» Мирто. На днях у него появились круглые дырки на подошве, и Алексис набил ботинки бумагой, чтобы вода не попадала внутрь. Он, конечно, не болен, потому что вчера вечером его отец навещал нашего дедушку и приводил с собой Алексиса. С тех пор как отец Алексиса начал приходить к нам в гости, дедушка просил, чтобы ему в кабинет приносили жаровню. Она была не такой большой, как у тети Деспины, и без красивых бронзовых птиц, однако наполняла комнату чудесным теплом. На углях тихо булькала кастрюлька с водой и листьями эвкалипта, источавшими приятный аромат. Вчера мы зашли со взрослыми, потому что я хотела показать Алексису одну дедушкину книжку с картинками из «Илиады». Книжка была на полке под потолком, так что мы, вскарабкавшись по лестнице и найдя ее, уселись на верхней ступеньке и погрузились в изучение картинок. Я-то эту книжку видела много раз, поэтому бросала только беглый взгляд на разворот и ждала, пока Алексис рассмотрит всё в деталях и перелистает страницу. Я посмотрела вниз — и таким странным показался мне кабинет с этого ракурса! Я видела дедушкину лысину, блестящую в свете лампы, а рядом с ней — черные волосы отца Алексиса. Они беседовали, тихо и спокойно. Дедушка больше спрашивал, а отец Алексиса говорил.

— Посмотри на Гектора — его, мертвого, Ахилл тащит за своей колесницей, — сказал Алексис и показал мне картинку. — Я за Гектора, — подумав, добавил он. — А ты, Мелисса?

— За Ахилла, конечно, он же грек.

— И какая разница? Греки коварно себя повели по отношению к троянцам.

— Значит, ты заодно с врагами Греции?

— С какими врагами заодно Алексис? — его отец запрокинул голову, пытаясь нас разглядеть.

— С троянцами, — ответила я. — И он говорит, что греки были неправы.

Дедушка и отец Алексиса расхохотались.

— Греки были неправы, потому что они пошли войной на чужую землю, — заметил папа Алексиса.

— И что же мы, греки, должны согласиться с врагом? — я здорово удивилась.

Тогда папа Алексиса начал рассуждать об удивительных вещах. Если, говорил он, греки возжелают завоевать чужую землю и пойдут на нее войной, мы должны поддержать это чужое государство и не дать его поработить…

— Немножко сложно, да, Мелия? Ничего страшного: вырастешь — поймешь больше.

Я смотрела на Гектора на картинке, как он прощается со своей женой и сыном, а потом на то, как его, мертвого, привязанного позади, тащит колесница Ахилла…

— Да, это очень сложно, — отозвалась я, и все засмеялись!

Так вот, возвращаясь к Алексису, который, как я уже говорила, не пришел в школу. Как только уроки кончились, я понеслась к нему домой. Странно: входная дверь была нараспашку.

— Алексис, Алексис!

Никто не ответил. Я вошла в дом, заглянула в комнаты — никого. Алексис был в кухне. Перед ним были чашка молока и кусок хлеба, и он ел — очень медленно. Даже не заметил, что я стою в дверях.

— Ты заболел? — не выдержав этой тягостной тишины, спросила я.

Он вздрогнул и поднял голову.

— Уроки уже закончились? — вот и все, что он сказал.

— Да что с тобой, Алексис?

— Они забрали моего папу, Мелия. Полицейские. Пришли посреди ночи и подняли его с кровати. И забрали. В пижаме. Мама ушла узнавать, куда его повели. Она не взяла меня с собой.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как мое сердце тонет в глубокой печали… Кухня Алексиса была сырой и темной, кран сломан; Алексис пил молоко из кружки с отбитой ручкой. Дедушка говорил, что папа Алексиса писал красивые и очень мудрые книги. Тогда почему его арестовали, словно вора, почему полицейские забрали его из собственного дома? Я вспомнила, как в прошлом году, когда арестовали папу Одиссеаса, вслед за ним с криками и плачем бежали его жена, старая мать и дети. Но он ловил рыбу с динамитом, а это запрещено. Папа Алексиса не делал ничего плохого, он даже не работал, просто писал книги.

Нет, ни за что на свете я не стану писателем, пусть даже никогда не появятся на свет те радостные и грустные истории, о которых я думаю! Как это страшно, когда тебя будят среди ночи, поднимают с постели, волокут на улицу прямо так, в пижаме — а пижама в серую и красную полоску и с большими серыми заплатками на коленях и локтях, как у папы Алексиса.

— Что с ним сделают, Мелия? — раздался вдруг голос Алексиса, и я поняла, что он сейчас заплачет.

— Пойдем спросим дедушку.

Алексис не был в школе три дня. Он ходил с мамой в тюрьму и все ждал, что им разрешат свидание с папой. Но его отца отправили в ссылку, на другой, дальний остров, и никому не разрешили с ним пообщаться. На четвертый день Алексис внезапно появился в классе, и, когда госпожа Ирини спросила, не болел ли он, он сказал: «Нет!» — так жестко, что она больше ни о чем его не спрашивала. Урок только начался, и тут в класс вошел господин Каранасис.

— Дети предателей не могут учиться вместе с детьми из хороших семей, — только и сказал он.

Мы не поняли, что он имел в виду. И в этот момент я увидела, как Алексис собирает свои книжки и молча идет к двери.

— Всего хорошего, малыш! — крикнула ему вслед госпожа Ирини, когда он уже выходил из класса.

Господин Каранасис развернулся и наградил ее таким злобным взглядом, что она покраснела. Затем вышел и он, громко хлопнув дверью.

— Почему Алексис ушел? — загалдели мы.

— Я не знаю, — ответила госпожа Ирини, взяла мел и начала писать на доске задание.

— И что теперь будет, дедушка?

— С чем будет, Мелисса?

— Как закончится история?

— Какая история?

— Ну дедушка, папа Алексиса в ссылке, Алексиса выгнали из школы, на Мирто навели порчу, как говорит Стаматина, Никос даже написать нам не может… Чем все закончится?

— Я не знаю, детка, — ответил дедушка, — я правда не знаю.

Впервые я задала своему дедушке вопрос, на который он ответил: «Не знаю». И так это сказал, как будто ему было очень жаль, что он не знает.

Наступило воскресенье, хуже всех прежних вместе взятых. Я хотела пойти к Алексису, но папа меня не пустил. Пусть лучше он к нам приходит, сказал папа. Но Алексис не хотел оставлять свою маму одну, а она никогда не приходит к нам. Я думаю, она просто стесняется ходить в гости в своем синем поношенном платье.

Я сидела на террасе и думала о том, какими прекрасными остались в памяти скучные воскресенья прошлой зимы, когда мы еще были дружной семьей и ничто нас не разделяло, когда мы с Мирто вместе скучали, играли в «дедушку-нищего» и считали капли на стекле. Теперь каждое воскресенье Мирто уходит вместе со своей фалангой. Если случается так, что папа ее не отпускает, она рассказывает об этом своему звеньевому, он — господину Каранасису, тот — начальнику папы, а этот, в свою очередь, вызывает папу и снова говорит о последствиях. Уткнувшись носом в стекло, я все ждала, когда же появится Мирто. Стемнело, на набережной зажглись огни, а ее все нет…

— Ну, не появилась наша красавица? — Стаматина подошла и встала рядом со мной посмотреть на дорогу.

— Она уже сильно задерживается! — я забеспокоилась не на шутку.

Дедушка, когда мы сказали ему об этом, помчался в школу выяснять, что происходит: по воскресеньям господин Каранасис оставлял один кабинет открытым, чтобы фалангисты могли собираться и в выходные.

— Школа закрыта на замок, — еле выговорил дедушка, вернувшись, — там ни души.

Вскоре он снова надел шляпу и пошел искать Мирто по улицам.

— Я говорила, говорила! — в отчаянии заламывала руки Стаматина. — Мы еще наплачемся с этим сбродом в этих чертовых фалангах!

Дедушка вернулся, пришли и папа с мамой, и тетя Деспина из гостей, но Мирто по-прежнему не было. Тут уже заволновались все вместе и загалдели, предлагая каждый свой план действий.

— Давайте пойдем и спросим в доме Коскориса, — предложила я. — Он рядом со школой.

— Кто это? — резко спросил дедушка.

— Мальчик, который ворует ластики и входит в фалангу вместе с Мирто.

— Ты говоришь глупости, Мелия, — отрезала тетя Деспина.

— Надевай пальто и пошли, — приказал дедушка. Я бегом побежала наверх за пальто. И перед дверью в нашу комнату услышала громкие рыдания. На кровати, прямо в одежде, не снимая обуви, уткнувшись лицом в подушку, лежала Мирто!

— Мирто, Миртула, что с тобой? — закричала я и подбежала к ней.

Она не отвечала, только заплакала еще сильнее. У меня руки опустились.

— Мелия, ну что ты там копаешься? Быстрее! — послышался голос дедушки снизу.

Я выбежала на лестницу и, не спускаясь, закричала, чтобы все поднимались. Они бегом бросились в нашу комнату и снова загалдели. Как что-нибудь происходит, взрослые тут же начинают кричать все разом и еще больше всё запутывают.

— Что с тобой, Мирто?

— Почему ты опоздала?

— Как тебе удалось войти в дом, что никто не заметил?

— Где ты была?

— С кем ты была?

— Задняя дверь открыта, — поставила точку Стаматина.

Все замолчали. Почему Мирто вошла в дом через черный ход, словно она вор? И тут заговорил дедушка:

— Принеси ей чего-нибудь горячего попить, Стаматина, и пусть поспит. В конце концов она уже дома, жива-здорова, это главное.

— Хочешь, я посижу с тобой ночью? — спросила мама.

Но Мирто — ни слова, ни движения, а только слезы, слезы, слезы. И на следующий день она не проронила ни звука. Уже не плакала, просто лежала, уставившись в потолок. Я тоже не пошла в школу, потому что почти не спала ночью, так что утром мама уложила меня спать. Открывая глаза, я видела, что Мирто по-прежнему лежит в кровати, не шелохнувшись, а все домашние ходят по комнате на цыпочках. Дедушка отправился в школу: вдруг удастся узнать, что произошло. Он спрашивал господина Каранасиса, спрашивал остальных фалангистов, но они твердили, что все, абсолютно все вчера было в порядке. Только слегка забылись и не заметили, как быстро прошло время.

— Они все лжецы, — дедушка кипел от ярости, когда вернулся. — Они утверждают, что и шагу из школы не сделали, но я-то видел, что все было закрыто.

Мирто спала и спала, часами. Пришел врач и сделал ей укол. К ночи Стаматина всех выгнала из комнаты, заявив, что сама будет сидеть возле Мирто. Она принесла стул, устроилась на нем рядом с кроватью и зажгла крошечную лампу.

— Как ты думаешь, что это с Мирто такое, Стаматина? — спросила я тихо. — Может, ее и вправду околдовали?

— Спи, — отозвалась она, — а завтра, вот увидишь, все само пройдет.

— ОЧПЕЧА, ОЧПЕЧА, — сообщила я сама себе и с головой завернулась в одеяло.

А потом — я даже не поняла, сон это был или явь, — вдруг откуда ни возьмись в нашей комнате появился Никос и сел рядом с Мирто! Я была уверена, что вижу Никоса. Маленькая лампа рассеивала тьму, а на потолок легла его огромная тень. Это Никос, только без своих густых усов. Это никак не могло быть сном! Я слышала его голос, он говорил шепотом, но он говорил.

— А теперь спи, — сказал он Мирто. — Это был дурной сон, просто сон, и он кончился. Ты же видишь, я обещал, что приду, и я пришел к тебе.

Так это сон или нет? Кому обещал Никос? Мирто? Но он же не видел ее с тех пор, как уехал из Ламагари.

Я с трудом пыталась разлепить веки, тяжелые ото сна. Наконец мне это удалось, и я села в кровати… Я уже не спала, а тот, кто сидел рядом с Мирто, был Никосом!

— Никос, — прошептала я.

— Проснулась, малышка?

— Все закончилось, и ты снова будешь жить дома?

— Ничего не закончилось, Мелисса, — послышался грустный голос Никоса. — Завтра я покидаю остров, я пришел попрощаться с вами.

— Скажи ей, что произошло!

Это была Мирто. Она заговорила — слабым-слабым голосом, едва слетавшим с ее губ. Тогда Никос поведал о «подвиге» Мирто.

В воскресенье днем звеньевой ее отряда сказал, что хороший фалангист должен совершить подвиг — во славу или для пользы своей фаланги.

— Сегодня твоя очередь, — указали на Мирто.

— И что я должна сделать? — спросила она.

— Мы скажем тебе, когда стемнеет.

— Но когда стемнеет, я должна идти домой, иначе меня будут ругать.

— Трусиха, — презрительно фыркнул Коскорис, тот самый, который ворует ластики. — Никто тебя не заругает! А ради фаланги ты должна стерпеть любые лишения.

Когда совсем стемнело, фалангисты вышли из школы и, прокравшись по пустым переулкам, оказались на каком-то пустыре. Там не было ни души, только кошки мяукали — так много, что спотыкайся хоть на каждом шагу.

— Конечно, Коскорис мог бы совершить этот подвиг, — шепотом сообщил ей звеньевой, — но он же толстый.

— Что же нужно делать? — снова спросила Мирто, которая никак не могла понять, чего от нее хотят.

— Поклянись честью фаланги, и я скажу тебе.

— Клянусь.

— Тут забор упирается в стену лавки киры Ангелики, — шепотом продолжил звеньевой. — И вчера вечером я расширил кошачью дыру в ней.

Мальчишки откатили от стены два больших камня и велели Мирто примериться, пролезет ли она в проем.

— Но что мне делать в мелочной лавке? — удивилась она. — Там же сейчас все заперто.

— С помощью карманного фонарика, который мы тебе дадим, потому что свет зажигать нельзя, ты поищешь, а когда найдешь, принесешь нам три коробки свистков на белых витых шнурах, десять складных ножей с двойным лезвием и как можно больше этих лотерейных шоколадок.

— Но как я могу их взять? — совсем растерялась Мирто. — Ведь киры Ангелики нет в магазине. Это же воровство.

— Воровство! — разозлился звеньевой. — Принести вещи, в которых нуждается твоя фаланга, — это воровство? А в чем тогда подвиг? Пойти среди бела дня и купить всё за деньги?

— Да ладно, она трусиха, — презрительно бросил Коскорис. — Я вообще не понимаю, на кой они нам сдались, эти трусливые дуры, в нашей фаланге.

Мирто тут же полезла в дыру.

— Ищи спокойно, — крикнул ей звеньевой. — Мы закроем дыру, а потом придем за тобой.

Они вернули камни на место, и Мирто оказалась взаперти в полной темноте. Она зажгла фонарик и замерла.

«Это подвиг, и все же он очень похож на воровство, — размышляла она. — Да еще и с карманным фонариком…»

Шаря по магазину, она нашла выключатель и повернула его. Птицы, жившие в мелочной лавке, проснулись и зашумели в своих клетках.

«Да где же эти свистки с белыми шнурами?» — бормотала Мирто, разглядывая полки…

Конечно, они и ей дадут свисток, чтобы она повесила его себе на шею. И, когда будет обязательным участие в фаланге и все в школе станут фалангистами, она станет звеньевой, на парадах будет идти впереди, постоянно оглядываясь на свою фалангу, и дуть в свисток. Но что подумает кира Ангелика утром, когда увидит, что не хватает стольких вещей? Ну конечно, звеньевой пойдет и скажет ей: «Я приказал моей фалангистке взять эти вещи, потому что она должна была совершить подвиг». А если он ничего объяснять не станет? Так что, выйти и спросить звеньевого и Коскориса? А если ее снова назовут трусихой, когда увидят, что она вылезает из дыры, так ничего и не взяв? И тогда… всё! Она никогда не станет звеньевой!

Легкий шорох, как будто кто-то открывает дверь, заставил обернуться похолодевшую от ужаса Мирто…

Дальше мне не нужно было слушать эту историю, я и так могла догадаться, что произошло. Перед ней появился Никос, который вышел из маленькой дверки, ведущей в крошечную каморку с пустыми клетками!

Представляю, что было с Мирто… Хотя и с Никосом тоже, ведь он застал ее ночью с карманным фонариком в руках, в пустом магазине. И наверняка он объяснил ей, что это, конечно, чистой воды воровство, а никакой не подвиг.

Мирто же сразу ударилась в слезы, и Никос перепугался, как бы с ней не случилось чего. Потом он убедил ее быстро бежать домой, пока не вернулись те двое. Он отпер ей дверь, выпустил на улицу и дал слово, что придет к нам домой, чтобы повидать ее еще раз, и что он сам нам расскажет, что случилось. Только тогда Мирто перестала плакать и ушла.

Когда Никос закончил свой рассказ, он попросил Стаматину спуститься вместе с ним и разбудить дедушку, чтобы он мог и с ним попрощаться.

Затем брат обнял нас обеих и — и это у нашего великана Никоса! — глаза его наполнились слезами.

— Но как же ты уедешь? — спросила я. — Разве тебя не схватят, как только ты сядешь на паром?

— Я поеду верхом на леопарде, — улыбнулся он.

— Ты что, не знаешь, что леопарда убили?

— Его не убили, Мелисса, его только ранили, а теперь с ним все в порядке.

Никос снова поцеловал нас.

— Я напишу вам, — прошептал он взволнованно и вместе со Стаматиной вышел из комнаты.

— Иди в мою кровать, — попросила Мирто. — Я не могу спать одна.

Я залезла к ней под одеяло.

— ОЧСЧА, ОЧПЕЧА?

— Не знаю, Мелия.

— А я — ОЧСЧА, ОЧСЧА! Потому что леопард жив!

Канарейка и Испания

Крабы и звезды

Если бы я родилась писателем

Когда я проснулась следующим утром, мне показалось, что все это я видела во сне. Мирто еще спала. Мы проспали, а нас никто не разбудил! Мы же опоздали в школу! Дверь бесшумно открылась, и в комнату на цыпочках вошла мама.

— Мелия, — сказала она шепотом, чтобы не разбудить Мирто. — Сегодня ты тоже не пойдешь в школу, останься дома, чтобы составить компанию своей сестре.

— Ты знаешь? — спросила я.

— Да, Стаматина нам все рассказала.

— И что теперь будет, мама?

— С чем будет, Мелия?

— Ну… с Мирто, с фалангистами, со школой?

— Не знаю, родная. Мы должны подумать.

Как это странно — видеть Мирто в кровати. Она почти никогда не болеет. А теперь целыми днями лежит, смотрит в потолок и отказывается от еды.

Тетя Деспина открыла свой шкаф и принесла ей целую гору сладостей, но она к ним даже не притронулась. Я сижу рядом, болтаю с ней о всякой чепухе — а в ответ ничего, даже улыбки. Вдруг она вскочила с постели — и надевает тапочки.

— Хочешь чего-нибудь?

— Сказать кое-что дедушке и маме.

— Подожди, я их позову.

— Я сама пойду.

Мы спустились по лестнице и вошли в столовую, где все уже собрались, даже папа! Он не пошел на работу.

— Мирто! — все пришли в ужас, и было от чего — Мирто очень бледная, в пижаме…

Она встала в дверях и дрожащим голосом произнесла:

— В чертову школу я больше не пойду! И пусть даже мне никогда больше не удастся заглянуть в учебник и я останусь неграмотной, чурбаном неотесанным, как говорит дедушка!

Она побледнела еще больше; я даже испугалась, как бы она не упала в обморок. Мама взяла ее на руки, а дедушка произнес:

— Успокойся, Миртула. В эту «чертову», как ты ее называешь, школу ходить больше не надо. Мы возьмем у врачей справки, что ты больна, и ты будешь заниматься дома со мной.

— Тогда и я буду заниматься с тобой, и Алексис! — обрадовалась я.

— Нет, Мелисса, — сказал дедушка очень серьезно. — Тебе придется закончить этот год в школе, чтобы господин Каранасис не устроил твоему папе проблемы на работе. А в следующем году вы втроем — и Алексис тоже — пойдете в государственную школу. Ну и что, что там сто человек в классе. Я буду помогать вам с уроками. И, если они сделают эту мерзость всеобщей повинностью и мы не придумаем, как от нее избавиться, вы пойдете в фаланги, но в душе останетесь нормальными людьми.

Тут дедушка улыбнулся и посмотрел так радостно, как будто ничего не случилось.

— Кстати, в воскресенье обещают отличную погоду! Мы возьмем с собой Алексиса, наймем катер и отправимся на целый день в Ламагари — надо же проверить, как там без нас!

— Стаматина, пожалуйста, дай мне те яйца, от которых я отказалась утром! — вдруг закричала Мирто, и все засмеялись.

С этих ужасных событий прошло пять дней, а Никос уехал навсегда. Я пошла к кире Ангелике купить игрушечные «цельнозолотые» часики, чтобы подарить их Артеми, если мы и вправду выберемся в Ламагари. Интересно, знала ли кира Ангелика про «подвиг» Мирто? Увидев меня, она заулыбалась и поманила пальцем:

— Иди-ка сюда.

— Она твоя, — протянула мне клетку кира Ангелика. — Твоя и Мирто.

Я растерялась и не смела взять ее в руки.

— Ну бери же! — настаивала она. Затем понизила голос почти до шепота: — Это вам Никос оставил подарок.

Я иду по узким, вымощенным плитами переулкам, а в руке у меня — большая зеленая клетка, в которой прыгает желтая канарейка.

— Не бойся, не бойся, — утешаю я ее. — Скоро ты познакомишься со всей нашей семьей и будешь с нами ОЧСЧА, ОЧСЧА. Я придумаю тебе красивое, очень красивое имя. Мы будем говорить с тобой про Никоса, ты же его знаешь, и про леопарда. Смотри, как трудно не наступать на линии, когда держишь клетку. Но я не наступлю. Загадай и ты желание: пусть Никос благополучно доберется до Испании верхом на леопарде.

Стаматина, увидев меня с клеткой в руках, позвала Мирто и велела ждать ее на застекленной террасе, пока она принесет крючок, чтобы повесить клетку. Можно подумать, она знала, что я вернусь домой с канарейкой!

— Ну вот, теперь у нас вместо леопарда канарейка, — грустно сказала Мирто.

— Может, и она будет приносить нам весточки от Никоса?

Однако на этот раз письмо принесла Стаматина. Покопалась у себя в кармане и вытащила конверт.

— Прочитайте и верните мне, я его сожгу.

От Никоса!

«Дорогие мои кузины, — писал он. — Я сел верхом на леопарда и направляюсь в Испанию. Помните, я рассказывал вам, что там сейчас война? Я иду воевать вместе с теми, кто поет песню. Однажды я вернусь, мы снова поедем в нашу Ламагари, лучшее место на земле, и я буду рассказывать вам об удивительных и необычайных приключениях, в которые попадем мы с леопардом. Мы будем сражаться за демократию. Мы победим и привезем ее на наш остров. Тогда никто не сможет испортить наши игры. Тогда и Нолис пойдет в школу и станет музыкантом. Никогда не забывайте ваших друзей из Ламагари. Прощайте, мои дорогие девочки!»

— Может, назовем канарейку Испанией?

— Чушь какая! — фыркнула Мирто. — Совершенно не птичье имя.

В воскресенье и вправду была прекрасная погода! Море шелковое, гладкое. Можно подумать, лето настало. Я так радовалась, что Алексис увидит Ламагари. Подумать только: жить в городе, быть так рядом — и ни разу не выбраться в лучшее место в мире!

Но Алексис вообще никогда не ездил за город летом. Его отец приезжал из Афин, и они всё время сидели дома. С этого года, сказал дедушка, мы будем брать его с собой в Ламагари. А его мама в это время сможет навещать папу на том дальнем острове.

— Но разве это не слишком большая ответственность — чужой мальчик в доме? — испугалась тетя Деспина, услышав, что дедушка пригласил Алексиса.

— Деспина, прекрати молоть чепуху! — прикрикнул на нее дедушка — в третий раз с тех пор, как объявили диктатуру.

Мы словно летели к Ламагари на катере. Еще причалить не успели, а уже подняли крик:

— Но-о-о-о-оли-и-ис! Артеми-и-и-и! Одиссе-е-е-е-а-а-ас! Авги-и-и-и!

Наши друзья сбегались на мол один за другим — кто из сосен, кто из-за камней, кто с пляжа.

— А этот тихоня кто? — фыркнула Артеми, увидев Алексиса, скромно стоящего в стороне.

— Мой лучший друг в городе, — отвечаю.

— Вы всё еще держите постояльцев? — спросил дедушка у Нолиса.

— Их забрали, — огорченно отозвался тот. — И увезли на другой остров.

— А почему ты перестал приходить заниматься? — в шутку побранил его дедушка. — Уже сколько дней стоит отличная погода, а тебя нет как нет…

— Я нашел работу в дальней деревне. У военных… Мою лошадей.

Дедушка потрепал его по голове и пошел искать кир Андониса.

Нолис все тянул меня в сторону — ему не терпелось узнать про Никоса.

— Уехал, — прошептала я. — Мы вам потом расскажем. Чтобы все сразу услышали.

Мы носились по всей Ламагари. И какая же она странная зимой! Башни и амбары стоят закрытыми, а лачуги выглядят еще беднее. И только прибрежная галька, отмытая и оттертая морем и дождями добела, по-прежнему сияет под солнечными лучами. В одном углу пляжа сиротливо притулился позабытый всеми «Арион», бочка Пипицы. С выбитым днищем, покореженными ржавыми обручами, бедный «Арион» заставил нас вспомнить о Больших неприятностях.

— «Чтоб мне поцеловать мою мамочку и папочку в гробу, вольно или невольно». «Пусть меня разрежут на кусочки и побросают в торбу», — передразнила ее Артеми, и мы покатились со смеху.

Мы пошли к нашим камням, и я сказала Нолису:

— Теперь ты садись на трон. Ты самый старший. Нолис сел. Все молчали. Вокруг нас царило такое безмолвие и покой, что слышно было, как тикают часы Никоса на запястье у Нолиса. Мы даже нашли гнездо краба. Подняли несколько камней, а там — гигантский краб-мама с детенышами, и они давай от нас пятиться в ужасе. Мирто что-то держала в руке, потом разжала пальцы — и послышался тихий всплеск. Три золотые звездочки поблескивали в море посреди разноцветных камешков. Артеми кинулась доставать.

— Нет! — крикнула Мирто, и Артеми отпрянула.

В воде снова появилась мама-краб, схватила одну звездочку клешнями и поволокла к себе в гнездо. Маленькие крабики позади нее пытались ухватить оставшиеся.

— Ах, но они же заберут, заберут звездочки, а они такие хорошенькие! — в отчаянии крикнула Артеми. — Такие прекрасные, блестящие звездочки!

— Они мерзкие! — процедила Мирто. — Оставь их, пусть крабы спрячут их глубоко-глубоко, чтобы никогда больше эти звезды не появились на белом свете.

— Может, пойдем на Мельницу со сломанным крылом? — предложил Нолис, и мы помчались.

Толкнули полуоткрытую дверь, она снова, как и тогда, заскрипела, снова показалась винтовая лестница, только больше не слышно было ничьих шагов и никто не выходил нам навстречу. Здесь больше не было Никоса, который бы нам улыбнулся. Мы поднялись в его каморку. Там в углу все еще стоял кувшин.

— Друзья, — вдвоем заговорили мы с Мирто, — Никос уехал в Испанию.

И повторили ребятам его письмо, которое выучили наизусть.

Так Алексис впервые услышал про Никоса и леопарда.

Если бы я родилась писателем, я бы написала совсем другую историю — радостную. Я бы рассказала про Никоса и леопарда. Нет, не про то, как он прятался на Мельнице со сломанным крылом и в каморке с птичьими клетками. И не про то, как леопард лежал израненный в большой гостиной. Я бы написала, как Никос вернулся верхом на леопарде, у которого теперь новые глаза — оба голубые. А может быть, я написала бы про то, что они вернулись по небу, научившись летать. Я бы написала про то, что сначала они навестили нас в Ламагари. А потом стали летать по всему миру, и везде, куда бы они ни заглядывали, все дети становились ОЧСЧА, ОЧСЧА!

— Ну, и где же эта Испания? — спросил Одиссеас, когда мы присели на каком-то камне отдышаться после беготни.

— Там, — и Мирто махнула куда-то вдаль, в сторону моря.

И вдруг, не сговариваясь, мы вскочили на ноги, приложили руки к губам и закричали:

— Привет, Нико-о-о-о-ос! Слышишь нас? Приве-е-ет, Нико-о-о-о-о-ос!

Ветерок подхватил наши голоса и унес их далеко-далеко в море. Алексис кричал вместе с нами, и не важно, что он никогда не встречал Никоса и леопарда…

Content

Алки Зеи
Леопард за стеклом

Часть первая

Скучные воскресенья, Икар, таблица умножения

Четверги, леопард, епископ и господин Амстрадам Пикипикирам

Великие новости Мы уезжаем в деревню Башни, амбары и лачуги

Дни отчаяния Стаматина Никос приезжает Три печальные истории

Странные события Котята меняют имя Предатель среди нас

Паруса Тезея, диктатура и загадка мельницы со сломанным крылом

Часть вторая

Совы и короли Рухлядь и невзгоды

Мелочная лавка киры Ангелики и сбережения

Вредные книги, свернутая шея Мирто и околесица из околесиц

Убийство Леопарда Еще одна грустная история и «подвиг» Мирто

Канарейка и Испания Крабы и звезды Если бы я родилась писателем